Елена Гайворонская

Тет-а тет

Евгения

Максим Петрович, такси подано, – легкомысленным голосом сообщила секретарша Светлана, приоткрыв дубовую дверь.

– Спасибо.

Максим механически собрал документы, запер в сейф. Откинулся в кресле, устало помассировал виски.

Он очень устал. Да и день выдался длинный: ночным самолетом прилетел из Питера, вел сложные переговоры, встречался в Думе с нужными людьми – какой бизнес без родных прикормленных чиновников? Одна у него была радость – цены на нефть опять выросли. После переговоров вернулся в офис. И опять работал, как на конвейере. Да еще эти постоянные звонки, пустые, отрывающие отдела, а не ответить на них – нельзя. Именно эти звонки больше всего выводили его из себя. Только вникнешь в суть проблемы, сосредоточишься, так на тебе – дрррень! Выбросить бы этот мобильник в окно!

Вот опять. Позвонил деловой чел, без которого никуда. Осведомился, поедет ли Максим Петрович в марте в Куршевель. Разумеется, поедет. Как же иначе? С преогромным удовольствием поедет, и еще – им непременно надо пересечься в выходной, Максим будет очень рад, привет семье.

Черт бы подрал этот Куршевель. Максим не мог терпеть простых лыж, а о горных и говорить не стоит… Палки разлетаются в разные стороны, ноги разъезжаются… В прошлый раз Максим сломал три пары лыж и сам чуть не убился. Вот если бы нужно было играть в мяч или хотя бы заниматься плаванием – он бы не отказался. В прошлом Максим был спортсменом, волейболистом. Вырос – на юге России, в Астрахани, а на юге – какой снег? Теперь вот, к сороковнику, пришлось полюбить и лыжи. Что поделать? Мода. Как там сейчас говорят? «Если мода требует – и рога носят». Хотя это, пожалуй, чересчур…

Не забыть бы отдать распоряжения сотрудникам. В их глазах – почтение и страх. Правильно, пусть боятся. Боятся – значит уважают. Шеф приезжает редко, но метко. А теперь квартиру купит и будет в Москву наведываться чаще. Нашим людям только дай послабление – все дело развалят. Только и будут что курить да чаи гонять. Знаем, проходили.

Не успел Максим сесть в такси, как позвонила Ирина, его жена. Опять двадцать пять, сто раз одно и то же! Делом бы занялась, чтобы времени на пустую болтовню не оставалось! А зачем? Что у них – денег нет? Салоны, массажи, магазины, прочая муть… «Милый, как я сегодня выгляжу? Как тебе нравится мое новое платье?» Да как всегда выглядишь, в сороковник на двадцать пять смотреться все равно не будешь, хоть с утра до ночи массируйся. А платьев этих в доме столько, что впору бутик открывать. Куда она их девает? Ест, что ли? Впрочем, какая разница… Ее платья – пусть она что хочет, то с ними и делает.

– Как дети? – устало спросил Максим.

– У Анюты одни тусовки на уме, – пожаловалась супруга. – За книжку не усадишь.

«Вся в маменьку», – подумал он, но вслух сказал:

– Возраст такой.

– Ты бы с ней побеседовал, что ли, – неуверенным голосом попросила Ирина.

– Побеседую, – согласился Максим. – Когда приеду.

– А когда ты приедешь?

– Не знаю, – почувствовал он закипающее раздражение. – Когда дела переделаю. Я же не развлекаться в Москву поехал, правда? Как Васька?

– Шалит…

– Парень должен шалить, – защитил сына Максим.

– Квартиру сегодня поедешь смотреть? – Теперь настала очередь жены задавать вопросы.

– Сейчас еду в агентство, – коротко ответил он. – А там – как получится.

– Максим, я тут подумала, может, нам все-таки лучше купить коттедж?

– Ира, мы это сто раз обсуждали, – раздраженно рявкнул Максим. – Посмотрим, как дела пойдут. Пока я не планирую окончательного переезда в Москву. Только рабочие поездки. Если дела сложатся таким образом, что придется переезжать, тогда будем думать вместе. Все? Пока. Целую.

Как будто Ирина была способна думать… Мыслительный процесс никогда не был ее стихией.

Опять пробки. И холодрыга. Максим поежился. Хорошо, что заказал такси. Сам в час пик, толком не зная дорог, он вообще бы не доехал. Безумный город. Огромный, шумный, грязный. Максим не любил Москву. После чинного аристократичного Питера она казалась ему большим вокзалом. И воздух здесь был мерзкий, хоть не дыши или носи противогаз. Жуткая помесь смога и амбре бесконечных дешевых закусочных – кофе и прогорклое масло. Его бы воля – он бы из Питера ни ногой. А если и переехал бы, то куда-нибудь в сторону Гавайев. Ирина, напротив, насмотрелась дурацких сериалов, начиталась дамских романов: «Ах, Москва, ах, Рублевка!» Во время последней поездки в Куршевель скорешилась с какими-то рублевскими бабами, когда только успела? Те ей в уши насвистели, что, мол, Питер нынче вроде модной дачи, а настоящая жизнь в Москве.

А ведь когда-то столица ему нравилась. Манила мальчика из провинции. Тогда Москва была другой. И он был другим. Раньше все было другим. Как в анекдоте: «Дедуля, когда было лучше жить: сейчас или при Сталине?» – «При Сталине, внучек». – «Почему?!» – «При Сталине бабы моложе были».

Максим закрыл глаза и погрузился в легкую дремоту. Ему грезились биржевые сводки, думские баталии, Ирина в новом платье и сам он на лыжах, почему-то посреди пляжа.

***

– Шеф, приехали!

Максим очнулся, протер глаза. Расплатился с таксистом. Нашел офис агентства торговли недвижимостью. Хорошие знакомые посоветовали обратиться именно сюда. Здесь представлена вся лучшая московская элитка. Похоже. У входа встретил строгий охранник, он же швейцар. На стенах – стильные фотографии крутых домов в самых выгодных ракурсах. Красиво снято, невольно захочешь купить. Симпатичная девушка с белозубой улыбкой.

– Максим Петрович, мы вас ждем.

Куда вы денетесь…

– Пожалуйста, проходите в переговорную. Чай, кофе?

– Кофе, пожалуйста.

– Евгения Владимировна сейчас подойдет.

Евгения Владимировна… Что-то екнуло внутри при звуке этого имени. Бывают же совпадения…

Дама лет сорока. Хороший возраст для деловой женщины. Строгий серый костюм – юбка до середины колена, салатовая блузка с глухим воротом, гладкая прическа, неброский макияж…

– Добрый день. Меня зовут Евгения, я буду вести ваше дело…

Рука сама собой дрогнула. Кофе пролился на столик.

Это все-таки было не совпадение…

Чуть раскосые кошачьи прозрачно-зеленые глаза с мягким янтарным блеском. Веснушки, затертые тональным кремом, упрямые рыжие волосы, никак не желающие слушаться хозяйку. Как она изловчилась закрутить их в тугой узел? Аромат духов – легкий запах сирени – свежий, горьковатый, едва уловимый, будто лето посреди зимы. Девчонка из другой, далекой Москвы, с уютными тихими двориками, тополиным пухом, бабушками на лавочках у подъезда пятиэтажки, тенистыми аллеями старого парка, окольцованного цепью прудов.

Евгения…

***

– Привет, Евгения, – сказал он. – Надо же, где встретились!..

– Макс? – Удивленный взгляд, радостная улыбка. – Боже мой, сколько лет, сколько зим!

Кажется, она не лукавит. Так и не научилась? Неужели она и впрямь рада его видеть? Как воспоминание юности, дальней, светлой, беззаботной, когда все еще впереди и жизнь прекрасна и удивительна. А он? Кажется, он тоже ей рад. Так странно: он почти не вспоминал о Евгении все эти годы, будто ее и не было никогда. Не вспоминал. Но и не забывал ни на миг. Оказывается, так тоже бывает…

***

Отец Максима Протасова был военным летчиком. Мать – врачом-гинекологом. Семья моталась по гарнизонам. Пять лет здесь, пять лет там. Максим привык к кочевой жизни с потертым чемоданом в коридоре, к калейдоскопу городов, домов, квартир, друзей. Однажды отец пришел домой сияющий, как новенький рубль, слегка навеселе, торжественно сообщил, что удалось договориться – следующим пунктом назначения будет Германия. В эпоху железного занавеса это известие вызвало фурор. Мама даже помолодела: прихорашивалась, перебирала наряды, а отец радостно восклицал, что все старье надо оставлять дома – за границей новое купим.

Летный гарнизон, в котором поселилась семья Протасовых, напоминал деревню: все здесь знали друг друга и друг о друге. Несколько скучных блочных пятиэтажек, поликлиника, клуб да школа – вот и все, что видели доблестные советские воины. По периметру гарнизон был огорожен высоким бетонным забором, увенчанным колючей проволокой. За забором простиралось поле, за полем лес, а уже за лесом, через пару километров, находился крохотный немецкий городок, который и на карте было не отыскать. До Берлина можно было раз в неделю добраться специальным автобусом от комендатуры. Так что, собственно говоря, желанную заграницу Максим практически не повидал. Зато он стал играть в волейбол и выучил язык. Их юношеская сборная частенько выезжала на игры со сборными немецких школ и нередко обставляла бюргеров. Макс был одним из лучших игроков, и командование пообещало его отцу по возвращении в Союз дать «путевку в жизнь» способному пацану – направить его через спорткомитет в вуз. Это было актуально – папашин дембель приходился как раз на окончание Максом средней школы. Военная карьера его не привлекала: Максиму смертельно надоело кочевать, хотелось иной, размеренной, стабильной гражданской жизни. Он мечтал закинуть чемодан на антресоли, оборудовать свою комнату нехитрыми тренажерами и знать, что это навсегда. Поразмыслив, Максим замахнулся на иняз. Немецкий у них вела классная руководительница Екатерина Григорьевна – мировая тетка: веселая, добродушная, с короткой стрижкой, стильной оправой очков, спортивной фигурой, затянутой в джинсы, – она и впрямь походила на немку. Екатерина Григорьевна была искренне влюблена в свою работу: постоянно выдумывала викторины, разыгрывала сценки, ставила пьески на немецком – не захочешь – заговоришь. Уезжая, она дала ученикам свой телефон и адрес в Москве: будете проездом – звоните и заходите. Хороший уровень знания языка плюс помощь спорткомитета – это хороший набор для абитуриента – так самонадеянно рассуждал в то время Максим. Из Германии отца дембельнули в Бологое под Питером – тогда еще Ленинградом – на постоянное место жительства, на пенсию. Отец малость побурчал – хотел вернуться в родную Астрахань, к теплу и фруктам. Но мама обрадовалась: в Питере куда больше возможностей для сына.

Питер показался Максу фантастической сказкой наяву. После полуказарменного, огороженного колючей проволокой гарнизонного бытия, в котором все – от домов до улиц – было прямолинейным, незатейливым и неинтересным, он бродил по узким старинным улочкам, каждая из которых будила фантазию, несла в себе сокровенную тайну и очарование минувших веков. С наслаждением вдыхал он сырой, местами отдававший болотом воздух, разглядывал облупившиеся фасады исторических зданий, и картины прошедших эпох, порой жестоких, порой прекрасных, проносились в его воображении. Макс поднимался с первыми лучами солнца, садился на электричку до Питера и возвращался домой только поздно вечером – уставший, обалдевший, опьяневший от переизбытка впечатлений. Казалось, что он никогда не насытится этим городом. Но приближались экзамены. Макс взялся за книги и впервые почувствовал страх. С утра до ночи он долбил немецкий и все же боялся, что в большой Северной столице найдется немало ребят, способных его обставить. В маленьком гарнизоне он был первым учеником, а здесь, среди поражающих воображение дворцов, внезапно ощутил себя серой посредственностью. Тогда маме пришла в голову отличная идея: отправить мальчика на время погостить к одинокой пожилой отцовской родственнице Антонине в Балашиху, а заодно связаться с немкой Екатериной Григорьевной и взять у нее несколько частных уроков. Тетя Тоня искренне обрадовалась Максиму. Вместе с ним в тихую, заставленную старенькой мебелью и дорогими сердцу безделушками квартирку ворвалась брызжущая энергией молодость.

Вечером Макс позвонил немке, та пригласила в гости. Все складывалось как нельзя лучше. Впервые в жизни Максим отправился в Москву.

Он ожидал, что столица поразит и ошарашит его не меньше Питера. Но его ждало разочарование. Москва оказалась огромной, шумной и неуютной. Подземка глотала человеческую толпу, сминала, комкала и равнодушно выплевывала ее на нужной станции. Станции были красивыми – намного краше питерских, но казались холодными залами музея, далекими и равнодушными – с вознесшимися над шумящей толпой потолками, с колоннами и мозаичными картинами над суетливым человеческим потоком. Жарким майским днем закатанный в асфальт город был душен, чадил выхлопами, заставлял обливаться потом и чихать от едкой дорожной пыли. Чахлые тополя не спасали положения, только вяло трепетали иссохшей листвой. Макс брел по указанному адресу и думал, что в Москве нет ничего хорошего, и уже начинал считать дни до возвращения домой.

Дом, в котором жила немка, располагался в тихом зеленом дворике. На лавочках у подъездов сидели бабушки, щурились на солнце жирные коты, не обращая ни малейшего внимания на крутившихся неподалеку не менее толстых голубей, дети возились в песочнице и качались на деревянных качелях. Это была совсем другая Москва – неспешно провинциальная, как маленький гарнизон, изолированная от чужой жизни, – та сердитая и неприветливая столица, гремящая тысячами машин, оставалась где-то за невидимой границей. Макс подивился такой метаморфозе, вошел в подъезд обычной кирпичной пятиэтажки, поднялся на второй этаж, надавил на звонок. За дверью, обитой дешевым дерматином, раздались легкие шаги, тонкий девичий голосок спросил: «Кто там?» Максим ответил, что приехал к Екатерине Григорьевне. Дверь распахнулась. На пороге стояла девчонка в коротеньком цветастом халатике. У нее были длинные волосы цвета осеннего листопада, закрученные в пружинки и в беспорядке спадавшие на узкие плечи. Чуть раскосые, как у кошки, глаза – прозрачно-зеленые, отливали янтарным блеском. Очаровательный чуть вздернутый носик украшала семейка веснушек. На вид ей было лет четырнадцать-пятнадцать.

– Привет, – сказала она, нисколько не удивившись, – проходи. Мама сейчас придет. Она позвонила, сказала, что ее на работе задержали.

Максим попал в узкий коридор, в котором места хватало только ему одному. Скинул кроссовки, бегло окинул взглядом комнату – чистенькую, небогатую, с сервизом «Мадонна» в серванте и ковром с бордовыми розами на полу – непременными символами Германии восьмидесятых. В квартире Протасовых стояли точно такие же сервиз и ковер.

– Там кабинет. – Девчонка кивнула на дверь, ведущую в соседнюю комнату. – Чай будешь? Мама просила занять гостя.

– Нет, спасибо, – неожиданно смутился Максим, хотя был вовсе не из робкого десятка. Он позабыл о том, что у немки есть дочка. Точно, бегала по школе какая-то щекастая пигалица. Имени, конечно, он не помнил и решил, что, наверное, стоит познакомиться. А то как-то невежливо получается.

– Кстати, меня зовут Максим. А тебя? – улыбнувшись, спросил он.

– Кстати, Евгения, – чинно, не в тон ему, произнесла девчонка.

– Прямо так? – рассмеялся Максим.

– Да, именно так, – важно подтвердила малявка.

– А просто Женька не сойдет? – Максим критически посмотрел на хозяйку.

– Нет, не сойдет, – тоном, не терпящим возражения, заявила она и защелкала переключателем программ телевизора, потеряв к гостю всякий интерес. – Одну фигню крутят, – сказала она не то Максиму, не то в окружающий воздух.

Зазвонил телефон. Евгения сняла трубку и принялась болтать с какой-то Машкой, почесывая босой левой ногой правую ногу под коленкой. Ножки у нее очень даже ничего, отметил про себя Максим, длинные, тонкие. Вырастет, оформится, станет аппетитной девочкой.

– Да, я скоро выйду, – сообщала она в трубку. – Как только мама придет. Нет, прямо сейчас не могу. К маме ученик приехал, а она задержалась. Кто симпатичный? Ученик? Какой ученик? Ах, этот… – Она обернулась, смерила Максима оценивающим, с прищуром, взглядом, отчего Максим почувствовал себя неловко и раздраженно заерзал на диване, поморщила веснушчатый носик и ответила: – Обыкновенный, – и тут же принялась обсуждать какую-то противную математичку с дурацкой контрольной.

«Вот мелочь нахальная, – с досадой подумал Максим. – Дернуть бы ее за волосы. Ишь, гриву отрастила… Рыжая-бесстыжая…»

Он размышлял, а рука сама собой потянулась к янтарной пряди, пальцы ухватились за кончик, но тут девчонка обернулась, изумленно вытаращила глаза, видимо дивясь нахальству гостя, и, недолго колеблясь, легонько стукнула телефонной трубкой Максима по лбу. Максим отдернул руку, потер лоб и торжествующе улыбнулся. Все же удалось проучить маленькую задаваку!

– Ах ты! – беззлобно воскликнула Евгения и вдруг залилась звонким и таким заразительным смехом, что Максим захохотал вслед за ней. А трубка продолжала о чем-то громко вопрошать…

Тут раздалась мелодичная трель дверного звонка.

– О, муттер! – крикнула не то в трубку, не то специально для Максима Евгения. – Маш, ща выхожу! Пять минут!

Кинула трубку на рычажки, бросилась отворять дверь, с размаху налетела на стул, чертыхнулась. Ураган, а не девчонка.

Екатерина Григорьевна радостно всплеснула руками:

– Макси-им! Вырос-то как! Возмужал. Женька, ты чаем гостя напоила?

– Он не захотел, – отозвалась откуда-то из недр квартиры Евгения.

– Ну что же ты! – укорила Максима немка. – Правда чаю не хочешь? А кофе? Ладно, давай почаевничаем после занятий. Проходи в кабинет.

Кабинет представлял собой крохотную комнатенку, все стены которой были заставлены стеллажами с книгами, а около окна притулился письменный стол с лампой и стул с вращающимся сиденьем.

– Женька почти все прочла, – поймав взгляд Макса, не без гордости сообщила немка. – Она читать любит. Давай садись.

Максим сел на стул, Екатерина Григорьевна достала табурет. За дверью смерчем, все сметая на пути, пронеслась Евгения. Что-то загрохотало.

– Осторожнее! – крикнула Екатерина Григорьевна. – Мебель переломаешь! А потом все ноги в синяках, – посетовала она уже Максиму. – Вроде не глупая девочка, а ветер в голове.

– Маленькая еще, – тоном авторитетного взрослого дядюшки заявил Максим, чувствуя себя усталым и умудренным опытом в свои семнадцать. – Сколько ей?

– Пятнадцать, в июле шестнадцать исполнится, – улыбнулась немка.

– Ма, я пошла! – зазвенел за дверью жизнерадостный крик. – Меня Машка ждет!

– Куда пойдете? – поинтересовалась Екатерина Григорьевна.

– В парк! Там наши собираются! – сообщила Женька.

– Из класса? – уточнила немка.

– Откуда же еще? – вопросом на вопрос ответила девчонка.

– Покажись! – крикнула Екатерина Григорьевна.

Евгения объявилась на пороге, картинно оперлась о дверной косяк. Белые брючки, зеленая кофточка в оранжевую полоску.

– Губы накрасила? – неодобрительно спросила мать.

– Тебе показалось! – отозвалась Евгения и тут же исчезла.

Входная дверь гулко хлопнула. Екатерина Григорьевна покачала головой и открыла учебник.

***

…Макс стал частым гостем в доме Екатерины Григорьевны. Он быстро привык к столичной сутолоке и пыли, и город стал казаться не таким противным. А после того, как он съездил в Кремль, побродил по Александровскому саду, заблудился среди узеньких центральных улочек, так похожих на питерские, с крохотными, напоминающими боровики пузатыми церквушками, понял, что готов полюбить Москву. Если Питер был для него любовью с первого взгляда, яркой девушкой с обложки, Москва явилась Максиму простой соседской девчонкой, чьи шарм и прелестную неповторимость удалось рассмотреть не сразу, не второпях. После полуторачасовых занятий немецким Екатерина Григорьевна накрывала чай с конфетами, а Макс доставал пирожки, испеченные заботливой тетей Тоней.

Изредка он видел Евгению. Девочка явно не относилась к числу домоседок. Если она находилась в квартире, значит, либо потому, что только что вернулась откуда-то, либо потому, что собиралась куда-то. Она была разной, переменчивой, как ранняя весна. То весело крутилась перед зеркалом, что-то напевая и сооружая из непослушных волос невероятные вавилоны. То задумывалась и бродила сомнамбулой, хмурилась, отвечала невпопад, жаловалась на плохой сон или головную боль. Раз Максим застал ее не в настроении. Евгения ворчала, что кабинет вечно занят и ей негде делать уроки. А на другой день встретила его как родного, продемонстрировала новые кассеты, потащила на кухню пить кофе, болтала без умолку о школе, об однокласснике Валерке, о предстоящем дне рождения подруги Машки. Екатерина Григорьевна не придавала причудам дочери большого значения, ссылалась на переходный возраст и гормональные всплески.

Евгения оказалась для своего возраста на редкость интересной собеседницей. Она много знала, многим интересовалась, обо всем, начиная с творчества Гете и кончая Октябрьской революцией, имела свое мнение, вполне взвешенное и обоснованное, подчас не совпадавшее с мнением Максима, к тому же умела отстаивать свою точку зрения, аргументируя каждое слово. В такие минуты Максим забывал, что спорит с ребенком.

– Ты бы лучше про экзамены думала, – укоряла Евгению мать. – Времени осталось всего ничего, только попробуй наполучать троек! Вместо курорта просидишь все лето на даче с бабушкой!

Евгения досадливо морщилась и делала рукой выразительный жест, словно отгоняла надоедливую муху.

– У меня все под контролем. Хочешь, отвечу любой билет?

Не дожидаясь ответа, она притащила учебники русского языка и геометрии, листок с вопросами и заставила Максима ее экзаменовать. Без запинки доказала теорему о подобии треугольников, рассказала про знаки препинания в сложносочиненных предложениях, начертила схему предложения. После этого обернулась к матери с торжествующим видом и нахально показала язык.

– У тебя хорошая память, – с уважением сказал Максим.

– Да, память у нее отличная, – подтвердила немка. – Еще в детстве с ходу запоминала большие тексты и иностранные слова. А грамматику она просто схватывает на лету.

– Тоже в иняз пойдешь? – спросил Максим девчонку.

– Наверное, – кивнула она. – Впрочем, я еще не решила. Я думаю.

– Ты бы Максиму город показала, что ли, – подсказала Екатерина Григорьевна.

– Что его показывать? Это что, трусики? – удивленно приподняла брови Евгения. – Вот он, иди и смотри.

– Женя, что за пошлые остроты! – негодующе воскликнула немка. – Я бы попросила тебя впредь воздерживаться от подобных шуточек. Как не стыдно, да еще в присутствии мальчика!

Евгения хихикнула. Макс тоже прыснул. Женькина непосредственность и смешливое лукавство его забавляли. В ней не было нарочитого кокетства и выпендрежности, которые, возможно, появятся позже. Она не играла во взрослую, не старалась казаться старше и опытнее, чем обычно грешат девочки-подростки. Она была самой собой – упрямой, своенравной, независимой, энергичной, прямолинейной. Казалось, все ее маленькое существо говорило: «Вот я, такая, какая есть. Принимай или уходи». Иногда, возвращаясь домой в гремящей электричке, Макс ловил себя на том, что под стук колес думает о Евгении. Ничего конкретного. Просто вертятся в голове ее рыжие волосы, кошачьи глаза, угловатые жесты, открытая улыбка…

Как-то в очередной приезд Максима стены комнаты содрогнулись от беспощадного стука. Кто-то молотил молотком так, что все вокруг дребезжало и грозило обрушиться.

– Евгения, перестань! Ты мешаешь заниматься! – крикнула немка. И пожаловалась: – Голова уже трещит!

– А что случилось? – поинтересовался Максим.

– У Женьки в комнате оборвался карниз, – объяснила Екатерина Григорьевна. – Она взялась сама его повесить. Я говорю: надо вызвать плотника, под потолком проходит бетонная балка, ее просто так молотком не возьмешь. А Евгения не слушает. Такая упрямая! – И добавила с неожиданной гордостью: – Вся в отца.

Максим никогда не спрашивал про немкиного супруга: неудобно. Сейчас он вопрошающе посмотрел на учительницу. Та поняла немой вопрос и ответила:

– Я ведь давно вдова. Мой муж, Володя, умер, Царство ему Небесное. Золотой был человек. Сгорел от рака желудка, как свечка. А все, что было после, – не то и не так. Пыталась, да не получилось. Может, это и к лучшему. Я ведь невольно всех с Володей сравнивала… А Евгения очень похожа на отца. Такая же рыженькая…

Губы Екатерины Григорьевны задрожали, и Максим вдруг осознал, что бывает боль, которую невозможно изжить до конца, она всегда с тобой, как воздух, как день или ночь. Можно забыться, но не забыть. Можно продолжать двигаться, петь, смеяться, снова любить, но в самом тайном уголке души хранить частичку померкшего света, который и дает силы жить дальше. Он застыл в молчаливом преклонении перед этим светом памяти, перед самим фактом его существования. Ему захотелось как-то помочь, что-то сделать для этой стойкой маленькой женщины.

– Давайте я попробую, – решительно толкнул он дверь в комнату Евгении, где до той поры не бывал ни разу. Окинул все вокруг быстрым взглядом. Сразу видно: девичья. Обои в мелкий розовый цветочек, на узкой этажерке – мягкие игрушки, рядом с учебниками – маленькое подвесное трюмо с полочкой, заставленной всякими банками-склянками. Узкая кушетка у окна под сбитым велюровым покрывалом с оборками, поверх раскиданы глянцевые журналы, на стенах – портреты тощих манекенщиц в экстравагантных нарядах вперемешку с любительскими фотографиями в картонных рамках: оранжевый закат на море, желтоглазые ромашки, смешливые девчонки, полосатая кошка с глазами как у Евгении.

– Женька снимала, – мимоходом пояснила Екатерина Григорьевна. – Это ее хобби. Фотоаппарат ей хороший в Германии купила.

– Здорово, – искренне похвалил Макс.

Раскрасневшаяся от усердия, с прилипшими ко лбу рыжими прядями, выбившимися из стянутого резинкой конского хвоста, в затертых до дыр джинсах и растянутой футболке Евгения балансировала на подоконнике с молотком в одной руке и длиннющим гвоздем в другой. Несколько покореженных согнутых гвоздей уже валялись на полу. Возле босых пальцев с выкрашенными ярко-розовым лаком ноготками стояла жестяная банка из-под кофе – в ней смиренно ожидали своей участи остальные гвозди.

– Привет, – буркнула через плечо Евгения, приставила гвоздь к изрядно побитой стене и прицелилась молотком.

– Ну-ка, слезь, отдохни, – коротко распорядился Макс.

Евгения попыталась спорить, но он стащил упрямую девчонку с подоконника, за что получил несколько щипков, подзатыльник и две царапины на шее.

– Ох и вредная же ты, – покачал головой Макс, потирая шею. – Дрель в доме есть? А лучше перфоратор.

– Инструменты на антресолях, – сказала Екатерина Григорьевна. – Женя, принеси табуретку.

– Сам возьмет, – надулась Евгения. Уселась на кровати, обхватила руками колени, гневно сверкнула исподлобья потемневшими глазищами.

– Чего злая такая? – удивился Максим. – Помочь же хочу.

– А руки зачем распускать?!

– Ну, ты ребенок! – рассмеялся он. – Как тебя еще было с окна согнать? Всю шею расцарапала. Больно же. Что теперь своей девушке скажу?

– Так тебе и надо, – еще больше разозлилась Евгения. – Вот свою девушку и хватай. В другой раз укушу, понял?

– Понял, – снова хохотнул Макс.

– Ничего смешного!

– Жень, ну как тебе не стыдно? – укорила немка. – Мальчик помочь хочет. Вот стремянка, полезай.

Максим залез на антресоли, чихая от пыли, нашел старую сумку с инструментами, вытащил дрель и подходящее сверло.

– Дюбеля нужны, – сказал он. – Есть поблизости хозяйственный магазин?

– Есть, есть, – засуетилась немка. – Только мне так неудобно…

– Да все нормально! – заверил ее Макс. – Работы-то здесь на десять минут.

– Евгения, сходи с Максимом в «Стройматериалы», – тоном, не терпящим возражений, приказала Екатерина Григорьевна.

– Ладно, – неохотно согласилась Евгения. – Выйди, я переоденусь.

Через минуту Евгения вышла из комнаты в новых джинсах и клетчатой рубашке на мужской манер, оправила волосы, сунула ноги в мокасины, скомандовала:

– Идем.

До магазина шли молча. Евгения явно не желала снисходить да общения.

– Ладно, извини, – сказал Макс, – я не хотел тебя обидеть. Мир? – И протянул открытую ладонь.

– Ладно. – Евгения пожала руку. Ладошка у нее была на удивление крепкой, а пожатие неожиданно сильным для тощей девчонки.

– Мужскую работу мужик должен делать, – вразумил ее Макс, – а то мужа разбалуешь.

– Ты свою девушку учи, – огрызнулась Евгения. – А замуж я пока не собираюсь. Мне еще рано об этом думать.

– Когда-нибудь соберешься, – улыбался Макс. Эта мелкая рыжая бестия его забавляла.

– Тогда позвоню тебе и спрошу совета, – парировала она и поковыряла в носу.

– Ох и язва ты, – покачал головой Максим. – Не хотел бы я быть твоим парнем.

– Даже если бы хотел – ты не в моем вкусе, – фыркнула малявка.

Неожиданно Максим ощутил легкий укол обиды.

– Это почему? – насмешливо поинтересовался он.

– У тебя волосы светлые, – с вызовом ответила Евгения. – А мне брюнеты нравятся. Понял? И вообще – я выйду замуж за миллионера на крутой тачке. Какая машина хорошей считается?

– «Мерседес», – ехидно ответил Максим.

– Вот, значит, на «мерседесе».

– А с чего ты взяла, что он на тебе женится? – продолжил поддразнивать девчонку Максим. – Девушек полным-полно, принцев на всех не хватит.

– Потому что я самая лучшая, – уверенно заявила Евгения. – Вон твои гвозди, выбирай.

– И где же ты собираешься искать своего миллионера? В Америке, что ли? – на обратном пути продолжал допытываться Макс, сам не понимая, зачем провоцирует глупую беседу.

Евгения внимательно на него посмотрела и вдруг звонко расхохоталась.

– Что смешного? – недоумевал Максим.

– Ты что, думаешь, я серьезно? Ха-ха-ха! Думаешь, я дурочка? Я же просто так сказала, ну ты даешь! – Она снова захохотала. Даже прохожие обернулись. – Я вообще замуж не выйду. Очень надо! – на полном серьезе завершила она.

Макс почувствовал себя круглым идиотом. Хотел посмеяться над девчонкой, а оказалось, что она сама смеялась над ним. Ну да, конечно, все парни считают, что девочки мечтают о сказочно богатых принцах на роскошных белых авто. Евгения решила обыграть эту легенду. Остроумно. Надо было найти достойный ответ, чтобы не оставаться в дураках перед малявкой.

– А я-то поверил, – покаянно признался Макс. – Подумал, вот заработаю кучу денег и приеду свататься на белом «мерседесе»… Ты к тому времени подрастешь…

– Ну, если на «мерседесе», тогда ладно, – смилостивилась Евгения, – валяй, буду ждать с нетерпением.

– Даже со светлыми волосами?

– Волосы покрасить не проблема, – снова захохотала Евгения. – А ты ничего, прикольный. Я сперва думала: ботан занудный. Но с тобой можно дружить.

– Вот спасибо. Польщен, – хмыкнул Максим. – Ты тоже ничего. Правда, язва и упрямая, как ослица. Но дружить с тобой тоже можно.

– О'кей, – заключила Евгения. – Значит, мы друзья?

– Друзья, – согласился Макс.

Он повесил карниз, помог прицепить занавески, после чего Евгения снизошла до снисходительного «спасибо». Растроганная немка долго благодарила Максима, зазывала его на ужин, Максим отказался – торопился на электричку. Евгения гордо удалилась в комнату и врубила на всю катушку модных итальяшек, от чего в стену возмущенно застучали соседи.

Макс вышел из подъезда и почему-то обернулся, отыскал среди десятков освещенных окошек одноединственное, неплотно задернутое светлыми шторами. Зачем-то постоял, словно ждал чего-то, потом побежал к остановке. В электричке, как обычно, открыл учебник для повторения, но немецкая грамматика отказывалась лезть в голову. Смотрел в книгу, а думал о Екатерине Григорьевне и ее покойном муже, о боли, которую иногда не лечит время, о сокровенной памяти, которая всегда с тобой. И о вредной рыжей девчонке, предложившей ему свою дружбу.

***

Тем летом Максим поступил в питерский университет. Немецкий сдал на пятерку, даже удостоился похвалы старенького седого дядечки из приемной комиссии.

– Где вы так хорошо выучили язык, молодой человек?

– В Германии, – отрапортовал Максим. – Мой отец служил в военном гарнизоне. У нас была очень хорошая учительница.

– Замечательно, – одобрил экзаменатор. – Сын защитника Родины. Такие кадры нам нужны, не правда ли? – обратился он к полноватой даме в очках. Та согласно закивала.

Поступление Максима в университет отмечали долго и шумно. Мать ворчала, перепрятывала деньги, отложенные на черный день, но отец все равно их находил. С родственниками, друзьями, коллегами, знакомыми, соседями и просто «хорошими людьми» папаша гудел дни и ночи напролет, в итоге даже пришлось вызывать «скорую», но, к счастью, все обошлось. В один из таких дней очумевший от отцовских попоек и нетрезвых гостей Макс объявил, что съездит в Балашиху к тете Тоне, а заодно зайдет к немке – поблагодарить.

Антонина расчувствовалась до слез. Облобызала племянника в обе щеки, накормила наваристым борщом, поставила тесто для пирога с яблоками из собственного сада. Включила доисторическую пластинку на стареньком патефоне – чувственный женский голос пел о вечной любви. Максиму было хорошо. Он утомился от отцовских пьянок, которые в последнее время случались все чаще, – тот не мог найти себя в гражданской пенсионерской жизни; от хмурого ворчания издерганной матери, от частых родительских скандалов с криками и постоянным битьем сервиза «Мадонна». У тети было тихо, спокойно, солнце пряталось в кружевных занавесках, ходики на стене неспешно отсчитывали замедленный ход времени.

– Теть Тонь, – прихлебывая компот, спросил Макс, – а почему ты замуж не вышла?

Тетка опустила глаза, на добром морщинистом лице заиграла печальная виноватая улыбка. Натруженные жилистые пальцы принялись разглаживать и без того безупречную вышитую скатерть.

– Не сложилось, милый. С нелюбимыми не хотелось жить, а любви не дождалась. Вот такие пироги с яблоками, – тихо объяснила она.

– Прости, теть Тонь. – Максим обнял тетушку за вздрогнувшие плечи. – Я не хотел тебя расстраивать.

– Да все хорошо, Максюша, – засуетилась тетка, – дело прошлое! Наоборот, я рада, что кого-то еще интересую. – И рассмеялась сердечным журчащим смехом. – Совсем большой стал, – она потрепала племянника по вихрам, – вот и вопросы задаешь взрослые. Наверно, у тебя уже и девушка есть?

– Нет пока, – беспечно отозвался Макс. – Не до того было.

– И правильно, главное, в институт поступил, – одобрила тетка. – А девчонок у тебя еще будет – фью, – присвистнув, она очертила пальцем круг над головой, – выше крыши. Ты мальчик видный… Будут девки на тебя вешаться гроздьями, главное, головы не теряй.

– Не буду, – со смехом пообещал Макс.

Похвалы тетки были приятны. Особенно на фоне бесконечного материного ворчания: «Вымахал здоровый, бестолковый… не сутулься… топаешь, как слон… постригись уже, а то на дурня похож…»

Сам Максим весьма критично относился к собственной внешности. Но многие одноклассницы считали его очень симпатичным. Правда, другие фыркали – мол, ничего особенного. Но и те и другие сходились во мнении, что фигура у Макса – что надо, – результат длительных спортивных тренировок. В общем, Максим пришел к заключению, что он не червонец, чтобы всем нравиться. В конце концов, мужчина должен быть немного красивее обезьяны. Если происходит наоборот, тогда все печально.

Вот и нахальная Евгения заявила, что ей нравятся брюнеты. Глупая девчонка. Как будто цвет волос имеет решающее значение… Сама-то рыжая-конопатая. Впрочем, почему его должно волновать мнение какой-то мелюзги? Но раз уж вспомнил…

Максим набрал номер немки. Трубку на том конце сняла Евгения. Максим представился, сообщил, что поступил в университет, сказал, что хочет поблагодарить Екатерину Григорьевну.

– Bay! – завопила Женька так, что в ухе зазвенело. – Молоток! Муттер за тебя кулаки держала! И я тоже! Когда заедешь?

– Могу сегодня, – сказал он. Откуда-то накатило непонятное волнение. Никак от экзаменов не отойдет, что ли?

– Валяй, – дала добро Женька. – Я щас муттер на службу позвоню. Чао!

Усмехнувшись, Макс повесил трубку. Ну и жаргон. Странно представить, что пару лет назад он сам так разговаривал. Максим порылся в вещах, обнаружил, что одна рубаха ему узковата, другую надевал раз сто, на третьей, классной, откуда ни возьмись обнаружилось пятно… Макс поскреб его ногтем, но пятно не оттиралось.

– Поедешь к учительнице? – появилась в дверях тетка.

– Да, куплю шампанское, торт. Все-таки если бы не она…

– Правильно, – одобрила тетка его действия. – А что ты там трешь?

– Вот. – Макс огорченно продемонстрировал пятно. – Сам не знаю, где посадил. Мать за этой рубахой два часа в очереди в Пассаже стояла… Надеть хотел…

– Дай сюда, – скомандовала тетка.

Она удалилась в ванную, поколдовала там несколько минут и вынесла рубаху, на которой от пятна осталось только мокрое место, причем в прямом смысле этого слова…

– Сейчас я утюжком посушу, – успокоила тетка. – И можешь надевать.

– Спасибо, теть Тонь, ты настоящая волшебница, – чмокнул он тетку в рыхлую щечку.

– Деньги-то у тебя есть? – поинтересовалась она.

– Есть! – радостно отозвался Максим, поливаясь одеколоном. Тетка Антонина стояла в дверях, скрестив руки на полной груди, ласково наблюдала за племянником.

– У этой учительницы, кажется, дочка? – неожиданно спросила она.

Максим почему-то дернулся и обрызгал одеколоном зеркало.

– Евгения? – подумав, спросил он. – Она еще мелкая. Ей всего пятнадцать.

– Девочки рано взрослеют, – заметила тетка. – Быстрее, чем мальчишки. Те еще в войнушку играют, а у этих уже любовь…

– Женька не из таких, – возразил Макс.

– Симпатичная? – продолжала расспрашивать его тетка.

Макс на секунду замешкался.

– Да, ничего. Рыжая. – Он подавил нежданный вздох.

– Рыжие – самые опасные, – зачем-то сказала тетя Тоня. – Ну, в добрый час. – Она потянулась, чтобы снова поцеловать Максима, и удовлетворенно констатировала: – Как ты вырос…

***

В коммерческом магазине Максим купил торт из воздушного безе, украшенный шоколадом, шампанское и сок для Евгении. Рядом с метро ему попался на глаза цветочный ларек. Немке будет приятно.

– Какого цвета? – равнодушно спросила продавщица.

– Давайте вон те, с ободками, – растерялся Макс. Он никогда не покупал цветов, обычно этим занималась мать. Приносила пушистый веник и говорила: подаришь Марьивановне или однокласснице Любке на день рождения… Он уже пожалел, что ввязался в цветочную авантюру, особенно когда услышал, сколько стоят цветы, но было поздно. Дорогу от метро до немкиного дома Максим проделал пешком, чтобы букет не смяли в транспорте.

– Ой! – всплеснула ладошами Екатерина Григорьевна. – Какие шикарные розы! Евгения, погляди, какое чудо! Неси скорее вазу!

– Ничего, – передернула плечами в широком вырезе блузона вреднющая девчонка. – Но я больше сирень люблю. Bay, какой тортик!

– Женька! – сурово шикнула Екатерина Григорьевна.

Максим едва сдержался, чтобы не отшлепать негодницу дорогущим букетом.

– А шампусик для нас обеих? – с невинным видом поинтересовалась Евгения.

– Тебе сок, – строго сказала немка. – Доставай жаркое из духовки…

– Дискриминация, – запротестовала девчонка. – Придется пить тайком в дурной компании, где-нибудь в сыром подвале.

Екатерина Григорьевна, похоже, восприняла угрозы дочери всерьез, потому что разрешила налить ей чуть-чуть – очертила ногтем на бокале незримую линию.

– За твои успехи, мальчик, – сказала она. – Пусть это будет хорошим началом твоего пути.

– Ура три раза! – подытожила Евгения. – Закусывайте, господа.

Максим сидел за кухонным столом, покрытым цветастой клеенкой, пил шампанское, парировал колкости вредной девчонки, и внезапно его посетило ощущение беспричинного полного счастья. Счастье было настолько ярким, всеобъемлющим, что казалось осязаемым, как стол, как бокал, как рыжие кудри Евгении. Ему хотелось просто сидеть, смотреть, говорить, наслаждаться каждым мгновением… Вот, оказывается, что такое счастье – абсолютное растворение в нынешнем моменте, – время останавливается, и нет ни воспоминаний, ни размышлений о будущем – ничего, кроме «здесь и сейчас». Наверное, это было действие шампанского…

– Хочешь, я тебя сфоткаю для моего вернисажа? – тряхнув кудрями, спросила Евгения.

– Не знаю, – промямлил Максим. – Я плохо получаюсь на фотографиях.

– А у меня получишься хорошо, – уверила девчонка. – Только нужен какой-нибудь вид. Здесь не пойдет. Пошли в парк!

– Конечно, сходите! – поддержала дочь Екатерина Григорьевна. – Погода хорошая, воздухом подышите. Максим, ты еще не видел наши «Сокольники»?

Максим сознался, что «Сокольники» не видел.

– Много не потерял, – фыркнула Евгения.

– Ну как же так! – укорила ее немка. – Чудесный парк. Один из самых старых в Москве. Женька знает его как свои пять пальцев.

Да-да, я выросла в парке, прямо под кустиком, как хиппи, – воздела глаза к потолку Евгения. – Сейчас мама достанет семейный альбом и начнет показывать фотки, где я катаюсь на каруселях и сижу на горшке. Надо бежать…

– А мне интересно посмотреть на твой горшок, – съязвил Макс, радуясь случаю подколоть языкастую малявку. Но та уже толкала Максима к дверям.

***

В парк зашли с лесного входа, оставив в стороне карусели, цветники и фонтаны.

– Центр для пенсионеров и мамаш с колясками, – хмыкнула Евгения. – Правда, продают вкусное мороженое, иногда мы с ребятами там тусуемся. Но настоящий кайф – в лесу. Есть у меня заветное место. Я тебе покажу.

Скоро и впрямь начался настоящий лес – осока по пояс, вековые сосны, березы с причудливыми изгибами стволов, перекличка птиц, запах молодых трав, хвои, грибная сырость тенистых аллей.

Евгения увлекла Максима с асфальтовой дорожки в глубь парка, на узкую тропинку, петлявшую между зарослей крапивы.

– Другого пути нет? – подняв руки, чтобы не обжечься о злую траву, полюбопытствовал Макс.

– Так короче. – Евгения тоже подняла руки и выписывала в воздухе плавные круговые движения на манер индийской танцовщицы. Звенели браслеты на тонких запястьях, тугие затянутые денимом бедра девчонки ритмично двигались в такт неведомой музыке, слышимой ею одной. Максим с трудом отвел взгляд в сторону, ему вдруг стало неловко, словно он подсматривал в замочную скважину. Капельки пота проступили на лбу, он отер их платком и почувствовал жгучую боль – крапива ужалила запястье.

– Черт! – в сердцах выругался Максим, сердясь на крапиву, на девчонку и на себя самого.

– Мы друзья? – неожиданно спросила Евгения.

– Конечно, – кивнул он.

– Я хочу с тобой посоветоваться, – объявила она. – Только дай слово, что не расскажешь маме!

– Не скажу! – отозвался Максим. – А в чем дело?

– Придет время – скажу, – таинственно заявила девчонка. – Скоро, уже скоро… Уже добрались! – Евгения обернулась. – Вуаля. – И замерла статуей, картинно разбросав руки.

Деревья расступились. Впереди простиралась аллея. На ней в художественном беспорядке росли сиреневые кусты, увенчанные тяжелыми гроздьями цветов. Белых, синих, лиловых… В воздухе стоял густой тягучий горьковатый запах, как в парфюмерном отделе универмага. От него кружилась голова.

– Нравится? – спросила Евгения. – Правда, здорово?

– Я думал, сирень давно отцвела, – признался Макс.

– Это поздние сорта, – пояснила Евгения. – Место называется сиреневый сад. Здесь я тебя и сфоткаю. Ну-ка, встань туда, расслабься… Стоп! Не делай официального лица, я же тебя не на стенд «Их разыскивает милиция» снимаю.

Макс фыркнул.

– Уже лучше, – сказала Евгения. – Но надо добиться полной естественности, иначе фотка не получится. Смотри на меня…

И она стала паясничать, пританцовывать, показывать язык, строить уморительные рожицы. Потом вдруг схватила фотоаппарат, нацелилась объективом – щелк!

– Зер гут, – удовлетворенно произнесла Евгения. – Снимок отдам при встрече. А теперь познакомься с моим Любимым садом. Разреши представить, это моя любимая, махровая сирень.

Она подтащила Макса к огромному раскидистому кусту, нагнула ветку, сорвала лиловую гроздь, прикрыв глаза, блаженно вдохнула аромат и прошептала:

– Ах… Хорошо! На, понюхай! – и поднесла к лицу Максима.

Он втянул терпкий с горчинкой запах, чувствуя, как пьянеет от безумного аромата.

– Обожаю сирень, – полузакрыв глаза, томно прошептала Евгения. – Мои духи похожи на нее, как ты думаешь?

Она приблизилась, чуть склонила голову, подставила висок с пульсирующей голубой прожилкой. Максим как зачарованный вдохнул запах янтарных кудрей, зарылся в них лицом, чувствуя, как земля начинает медленно вращаться под ногами. Ему показалось, что они оба сейчас потеряют равновесие и упадут, одной рукой он судорожно взялся за сиреневый ствол, другой подхватил Евгению за тонкую талию и замер, не в силах пошевелиться, чувствуя, как внутри разгорается медленное пламя.

– Я хотела тебя спросить… – прошептала Евгения. – Только не смейся, ладно? Ты умеешь целоваться?

– Что? – севшим голосом переспросил Максим.

– Ну ты когда-нибудь целовал девушку?

– Зачем это тебе? – Его пальцы медленно перебирали ее кудри, одновременно мягкие, как пух, и жесткие, как проволока. Как такие два свойства могли существовать вместе?

– Я встречаюсь с одним парнем из нашей школы, – простодушно объяснила Евгения. – Кажется, я ему нравлюсь, и он мне тоже. Я думаю, вдруг он захочет меня поцеловать, а я не умею целоваться? Покажи мне…

– Что?! – снова переспросил Максим, чувствуя жар и холод одновременно.

– О господи! – всплеснула руками Евгения. – Ну, ты можешь меня поцеловать по-взрослому? Что тебе, трудно, что ли? Мы ведь друзья!

Друзья… Он вдруг возненавидел это слово. Кто только придумал, что можно дружить с маленькими глупыми девчонками? Хотел оттолкнуть ее, гордо отвернуться, объяснить, что есть вещи, которым нельзя научить, как в школе. Что не может, не станет, не хочет… Хотел… Не смог…

Максим обнял Евгению, привлек к себе, ощутил всем существом упругое тепло ее стройного тела. Она закрыла глаза, запрокинула голову, волосы рассыпались дождем. Ее губы – полные, мягкие, полуоткрытые – были совсем близко. Он видел на них каждую черточку, каждую припухлость, – он понял, что никогда и ничего не желал в жизни так страстно, как этого безрассудного поцелуя…

Евгения оттолкнула его, рывком разорвала огненное кольцо сплетенных рук, сделала шаг назад. На ее личике появилась брезгливая гримаса.

– Тьфу, гадость какая, – сказала она, тщательно вытирая губы тыльной стороной запястья, – тьфу. Как это может нравиться, не понимаю? По-моему, книги сильно преувеличивают. Ладно, пошли, а то мне еще к Машке надо забежать.

Евгения сломала ветку сирени и пошла как ни в чем не бывало, не оборачиваясь, что-то напевая под нос, дирижируя цветком, нимало не догадываясь о гибельной силе своего раннего расцвета.

Макс брел позади как зомби, оглушенный, опустошенный. В голове стоял непонятный гул, ноги были ватными. Он изнемогал от навалившейся тяжести внезапного откровения: эта девочка-подросток взволновала его так, как волнует мужчину взрослая женщина.

– Неужели тебе это нравится? – вслух размышляла Евгения.

– Ты еще маленькая, – глухо сказал Максим. – Придет время, тебе тоже это понравится.

– Многим девчонкам в классе это нравится, – помахивая веткой, говорила Евгения. – Может, это потому, что ты не мой парень, а просто друг? Может, с Павликом все будет иначе? Надо попробовать.

Ему вдруг отчаянно захотелось развернуть девчонку за плечи, заглянуть в ее кошачьи глаза и ударить наотмашь по губам. По безумно сладким губам, с которых срывались гадкие слова. А потом снова прильнуть к ним и целовать, пока хватит воздуха, весь остаток дня, весь вечер, всю ночь, всю вечность…

…Максим ехал в полупустой электричке, тупо смотрел в окно и видел лицо Евгении. В вагоне одуряющее пахло сиренью. Он пытался думать о другом: об институте, о предстоящем отдыхе, но мысли упорно возвращались к девчонке, неожиданно повзрослевшей этим вечером. Как он мог так долго обманываться? Врать себе и всем, что относится к Евгении как к сестренке, маленькой дочке его учительницы. Что приезжает исключительно на занятия, а вовсе не с целью увидеть ее лишний раз… А ей всего пятнадцать… Проклятие!

Максим чувствовал себя извращенцем, педофилом, растлителем малолетних и просто гадом в одном флаконе. Он говорил себе, что больше не поедет к немке и не увидит Евгению до тех пор, пока ей не исполнится хотя бы семнадцать. Что встретит взрослую девушку, с которой будет не только целоваться, но и заниматься сексом до умопомрачения, до полного забвения всего, что случилось сегодня…

Колеса мрачно и монотонно отстукивали начало нового пути…

***

Летом всех первокурсников отправили в стройотряд. Началась веселая, разгульная студенческая жизнь вдали от строгих родительских глаз. Вечерами после работы деревенский самогон в жестяной кружке, хмельные танцы до упаду, девушки на любой вкус.

Там Максим встретил Риту. Она была полной противоположностью Евгении – знойная брюнетка с роскошными формами, настоящая женщина-вамп. По Рите сходило с ума полкурса, а она, бог знает почему, выбрала Макса, хоть он к тому и не особо стремился. Быть может, именно поэтому и выбрала. Рита была старше его на пару лет. Говаривали, что она чертовски умна – у нее был один из самых высоких проходных баллов на потоке. Еще говорили, что она дочка какого-то крутого чина, полжизни прожила в загранке, шпарила на трех языках. Но в стройотряде эти качества не были главными. Яркая, эпатажная, в откровенных нарядах – юбки-супермини, брючки – а-ля вторая кожа, крохотные топики, шикарный купальник, – Рита всегда была в центре внимания, она любила крепко выразиться, обожала грубый солдатский юмор, пила залпом самогон, зажевывала хлебной коркой и почти не пьянела – только в цыганских глазах прибавлялось страстного блеска. Однажды на ночном «диско» Рита сама пригласила Макса на медляк, а потом и в свою постель, в которой они исполнили фигуры высшего пилотажа. Рита любила секс, знала, как получить удовольствие, и умела его доставить. До нее у Максима было немного интимного опыта: разбитная одноклассница да пара девчонок в спортивном лагере. Рита стала его наставницей в мире наслаждений. После стройотряда предложила махнуть в Польшу – оказалась, что она давно и успешно фарцует. Максим согласился. Лето прошло в сексуально-торговом угаре.

В стране давно уже начались перемены. Железный занавес открылся, наиболее предприимчивые граждане, в том числе и студенты питерского универа, не преминули этим воспользоваться. Враз изменились приоритеты. Прежние лозунги «Будь как все», «Деньги – зло, богатство – в духовности» трансформировались в «Будь круче других», «Если ты умный, почему бедный?», а фразу «Не в деньгах счастье» успешно дополнили антитезой «а в их количестве»… «С милым рай в шалаше, если милый на «порше», – говаривали длинноногие красотки, еще вчера утверждавшие, что любовь за деньги не купишь. Максим старался не упускать ни одной возможности дополнительного заработка, тем более что в семье начались финансовые проблемы. Отец все больше пил, мать болела. А жизнь с новыми возможностями и соблазнами: выраставшими как грибы после дождя ночными клубами, кабаками, бутиками, зарубежными поездками, всем, что раньше было недоступно, – вдруг свалилась как снег на голову, манила, притягивала, заставляла искать новые способы получения доходов. И Макс крутился, как мог, обзаводился нужными знакомыми и связями. К весне ему подфартило: сумел устроиться на подработку гидом в крупную турфирму по приему иностранцев в Питере. Вот когда пригодилась ему влюбленность в город, в самые неприметные его мостки и закоулки. Макс рассказывал то, чего не знали другие гиды, и его экскурсии пользовались огромным спросом. Он умел увлечь, заразить своей страстью к Питеру, и иностранные туристы часами бродили за ним очарованными странниками.

Иногда он вспоминал Евгению: мелькала в толпе девчушка с солнечной шевелюрой, или бродяга ветер доносил из парфюмерной лавки слабый сиреневый аромат… Тогда что-то колыхалось внутри, рождая тонкую светлую печаль от мимолетности и невозможности происходящего…

Отношения с Ритой продолжались. Макс переехал в ее квартиру на Невском, отделанную по последнему писку моды, – со вспененными обоями, подвесными потолками, многоярусной подсветкой, гидромассажной ванной, кожаной мебелью в гостиной. Но и там они виделись не так уж часто – оба вели сумасшедшую жизнь. Рита была настоящей светской львицей. До Максима нередко доходили слухи, что он у нее далеко не единственный, но выяснять подробности ему было недосуг, да и не хотелось. Он и сам не был ангелом: не упускал возможности провести время с симпатичной девушкой. С Ритой кроме бурного секса их связывали деловые отношения. Они не закатывали друг другу сцен, не устраивали допросов, но легко могли помочь, если вдруг возникали денежные или какие-нибудь другие проблемы.

Матери Максима Рита не нравилась. Она называла ее шлюшкой и ворчала, что ни одна приличная девушка не станет жить с парнем до свадьбы. Но когда сын сообщил, что жениться пока не собирается, смирилась. Против природы не попрешь. Здоровому парню секс необходим. Лучше так, чем в подворотнях. Отец же, обозрев Ритины пропорции, украдкой оттопырил большой палец и сказал, что у Максима хороший вкус.

Так пролетел год. Летом Рита пригласила Максима во Францию. Оказалось, что у нее есть родня в Париже. Максим согласился. К тому времени он уже неплохо зарабатывал и мог себе позволить романтическое путешествие на двоих. Франция поразила его воображение, Париж очаровал. Рита отлично водила машину. Они взяли в прокате небольшой «пежо» и исколесили полстраны. Купались в лазурных водах, занимались любовью под шорох волн. Проезжали по городам и весям незнакомой стильной страны, делали новенькой «мыльницей» фото на память. Максим невольно вспомнил Евгению. Вот бы ей все это увидеть, что бы она сказала… Сколько времени прошло… Какой она стала?.. Выросла?.. Изменилась?.. Наверняка похорошела… Наверное, у нее уже есть поклонник… На Новый год он отправил немке открытку, в которой передавал привет Евгении, но ответа не получил…

Ночью, в номере небольшой уютной гостиницы, где в распахнутом окне под шум прибоя полоскался белый парус занавески, на скомканных после страстных баталий простынях Рита ласково провела коготками по груди Макса и проворковала:

– По-моему, мы идеальная пара…

– Точно, – умиротворенно согласился Макс и смежил веки, чтобы провалиться в сладкий сон.

– Почему бы нам не пожениться? – предложила она. – Мы могли бы вместе переехать в Париж навсегда.

Сон как рукой сняло.

– Да, конечно, почему бы нет? – промямлил Макс. – Надо подумать… Давай поговорим об этом завтра, о'кей?

– Хорошо, – холодно отозвалась Рита и отвернулась к стене.

А Макс долго не мог уснуть. Лежал с открытыми глазами и думал: возможно, Париж стоит мессы, но как быть с утраченной свободой?

***

Когда Максим вернулся, ему сообщили о болезни тетки.

– Что с ней? – всполошился он.

– В больницу попала с давлением, но вроде обошлось – уже выписали. Съездил бы к ней, что ли? – сказала мать. – Все-таки не чужая. Может, надо в аптеку сбегать, воды подать. А то от папаши твоего толку никакого. А меня с работы не отпустят.

– Конечно, съезжу, о чем речь? – с готовностью отозвался Максим. – Только возьму книги, заодно летнее задание там сделаю.

– Уж сделай, – ехидно подколола его мать, – а то больше негде.

Максим пропустил ее колкость мимо ушей. Он понимал, что мать не может привыкнуть к тому, что ее мальчик вырос и живет теперь своей жизнью, совершенно не похожей на жизнь родителей и на их представления о правильности и разумности бытия. Вот и духи, которые Максим привез из Франции, бережно убрала в сервант. Макс недоумевал: вещью надо пользоваться, а не выставлять ее напоказ. К чему эти немецкие сервизы за стеклом, если из них никто не ест, эти ковры на стенах, если им место на полу. На стены надо вешать картины! Мама начинала спорить, горячиться, рассуждать о рачительности и бережливости, о великих трудах, с которыми все наживалось. Максим не соглашался. Он считал, что приобретения должны служить хозяевам, доставлять им удовольствие, иначе они не имеют смысла. Уже после он понял, что удовольствие все получают от разного, он – от использования, родители – от обладания, и перестал вступать в дебаты.

Перед поездкой решил навести порядок на письменном столе, заваленном лохматыми бумагами без срока давности, старыми журналами, газетными статьями и прочей дребеденью. В кучку мусора полетели пожелтевшие листки, школьные тетрадки, прошлогодние шпаргалки, использованные блокноты и черновики – удивительно, сколько хлама производит человек за довольно короткий отрезок времени! Обрывки записей, устаревшие брошюры, конверт с московским штемпелем, подписанный острым полудетским почерком…

Рука замерла в воздухе, мелко заплясала, запрыгали перед глазами буквы, выведенные синими чернилами шариковой ручки. Конверт не был вскрыт. Максим попытался аккуратно его расклеить, но бумага не послушалась его. Ножниц рядом не оказалось, он неровно разорвал верх, вытащил листок в линейку из школьной тетрадки.

«Привет, Макс! Спасибо за новогоднее поздравление. Мама просила ответить. Она передает привет. У нас все о'кей, как у тебя? Учиться трудно? На фотке ты классно получился, старше, чем на самом деле. При встрече отдам. Будешь в Москве – заходи. Пока. Евгения».

– Мама! – не своим голосом заорал Максим. – Ма-ам! Когда пришло это письмо?

– О господи! – прибежала с кухни мать, приложила ладонь к груди. – Ты чего орешь как ненормальный? Думала, что случилось… Письмо, какое письмо?.. Ах, это… Да, кажется, еще зимой… Я тебе на стол его положила… Дома чаще надо бывать…

– Ты бы хоть сказала, – тихо укорил Максим.

– Ну, забыла, извини, – объяснила мать. – Там что-то срочное было? От кого? Мне показалось, от девочки какой-то… Одноклассница, что ли? Ты ж теперь с этой своей Ритой…

– Ладно, проехали, – отмахнулся Максим, – позвони тете Тоне, предупреди, что поеду на «Стреле», утром буду.

***

Рита наблюдала за сборами с показным безразличием, потягивая привезенное бордо из хрустального бокала.

– Это что, бегство? – не выдержав, съязвила она.

– Прекрати, – поморщился Максим, – какое еще бегство? Тетка старая заболела, вернусь – все обсудим.

Рита молча забрала бокал и початую бутылку и, гордо выпрямившись, удалилась на кухню. Зафыркала кофеварка.

***

– Ну что ты примчался, Максюша, у меня ж все хорошо. Вот, дура старая, вас всех напугала, – причитала тетя Тоня. – Я ж и пирожков испечь не успела, ты уж прости…

– Теть Тонь, ну какие пирожки? – укорил тетку Максим. – Ты давай лежи… Как ты себя чувствуешь?

– На том свете належусь, – упрямилась тетка. – В больнице все бока отлежала. Чувствую себя нормально. Вот таблетки от давления пью.

– А я тебе из Франции подарок привез. Гляди. – Макс развернул длинный шелковый халат цвета ясного неба, вышитый по подолу и рукавам мелким узором.

– Ой, ми-илый, – всплеснула руками тетка и, всхлипнув, расцеловала Максима в обе щеки, – красота-то какая… Батюшки, я даже не думала, что такую красоту простые смертные могут носить… Максюша, я тебя прошу, когда помру, ты меня в эту красоту одень…

– Тьфу! – отстранился от нее Максим. – Типун те на язык, теть Тонь! Чё несешь-то? Я те помру! Еще на моей свадьбе спляшешь! А халат чтобы носила. Потом новый привезу.

– А скоро свадьба-то? – встрепенулась тетка. – Это на той девушке, с которой ты по Парижам ездил, женишься? Мама твоя говорила, ты у нее живешь, что, девушка шибко богатая?

– Теть Тонь, я ничего еще не решил. – Максим нервно заходил по комнате.

– Если сомневаешься, не женись, – убежденно сказала тетка. – Значит, не судьба. Будешь маяться, никакие Парижи будут не в радость. Потом свою единственную встретишь, а поздно. Жена, дети… Без любви-то трудно жить, Максюша…

– И с ней тоже нелегко, – мрачно усмехнулся Максим. – Ты вон любовь всю жизнь прождала…

– И хорошо, что прождала! – с жаром воскликнула Антонина. – Мне стихотворение одно в молодости запомнилось. Я хоть и без образования, не шибко начитанная была, а это где-то услышала и запомнила:

Она прикрыла глаза и с чувством прочла:

Ты лучше голодай, чем что попало есть,

И лучше будь один, чем вместе с кем попало[1]

– А любовь… – Теткина улыбка стала грустной, беспомощной. – Была и у меня любовь… Да вот только опоздала. Я-то дождалась, он не дождался. Женатым был мой Степан, детишек трое… Не сложилось у нас…

С колотящимся сердцем Максим набрал знакомый номер. Трубку сняла Евгения. Ее голос слегка изменился, из звенящего стал более низким, глубоким.

– Bay! Привет! Куда пропал?! – отреагировала она, как будто расстались неделю назад. – Как поживаешь? Хорошо? У нас тоже все о'кей! Ты в Москве? Ну да, я хотела сказать, в Балашихе. Все время забываю. А у меня завтра вечеринка! Приходи, я тебя приглашаю. К трем часам. Муттер до вечера на дачу свалит. Мы будем одни гудеть, мне же уже шестнадцать исполнилось, прикинь!

– Совсем взрослая, – слегка ошалев от словесного потока и обилия информации, вставил Максим. – Замуж пора выдавать.

– Хи-хи! – донеслось из трубки. – Я жду белый «мерс», забыл? Он у тебя уже есть? Нет? Тогда отдыхай. До завтра, чао-какао!

Максим повесил трубку на рычажки и отер взмокший лоб.

– Всего шестнадцать… Черт возьми, как медленно летит время…

***

О том, что в доме сегодня вечеринка, можно было догадаться еще на улице. На балконе курили три подростка. Из открытого окна на всю ивановскую орал модный немецкий дуэт.

Дверь открыла Евгения. Светлое летящее платье – юбка до колен с воздушными оборками, цветок в волосах. Губы тронуты перламутровым блеском. Еще не взрослая, уже не дитя. За год повзрослела, вытянулась. Щеки утратили детскую округлость, обрели форму. Угловатая неуклюжесть сменилась вкрадчивой грацией, движения стали плавными, походка легкой, бесшумной, как у кошки перед прыжком. Даже улыбка сделалась другой – вдумчивой, сквозящей, и прозрачно-зеленые с янтарным отблеском глаза из-под пушистых ресниц смотрели затаенно, с секретинкой.

– Bay! – воскликнула Евгения, принимая букет. – Спасибки! А что это? Bay! Французские? Из самого Парижа?

– По-моему, они пахнут сиренью, – сказал Максим и почему-то оробел.

Вот ей, девчонке другого поколения, не пришлось объяснять, что делать с флакончиком Диора. Моментально распечатала наманикюренными ноготками, блаженно повела носиком, вылила на волосы почти половину, прошептала, смежив ресницы:

– Кайф!

Чмокнула Макса в щеку, унеслась ставить цветы. Он машинально провел пальцами по щеке, чтобы стереть следы помады, не удержался, попробовал на вкус – сладковатая, отдаленно напоминающая персик… Тотчас отдернул руку, словно сделал нечто ужасающе непристойное.

В комнате стоял сигаретный чад. Вдоль стен валялись пустые бутылки из-под советского шампанского. Вокруг стола и на диване сидели парочками тинейджеры. Кто пил, кто жевал, прыщавый паренек что-то нашептывал на ухо девчонке в очках, та периодически разражалась взрывами визгливого хохота. Посреди комнаты двое, склеившись друг с дружкой, танцевали и целовались взасос. Евгения тыкала пальцем в присутствующих, называла имена. Максим рассеянно кивал, мысленно спрашивая себя, что забыл на тусовке малолеток.

– А это Маша, моя лучшая подруга. – Евгения подвела Максима к полноватой ярко накрашенной акселератке-брюнетке в блузке с невероятным вырезом, демонстрировавшим всем желающим и нежелающим вполне сформировавшуюся грудь, и в юбчонке, оголявшей толстые ляжки в черных сетчатых колготках. Та жеманно протянула ладонь и глупо захихикала.

– Очень приятно, – буркнул Максим.

– Ты танцуешь? – заглянув ему в глаза, спросила Маша. – Хорошая музыка. Потанцуем?

– Обязательно, – отстранился от нее Максим. – Только чуть попозже, ладно?

– Я вас оставлю, – лукаво улыбнулась Евгения, вперила в подружку многозначительный взгляд и куда-то испарилась.

Маша стала рассказывать, что видела фотку Максима в Женькином «вернисаже», что он классно получился и что Женька давно обещала их познакомить.

– А где же фотография? – полюбопытствовал Максим.

– Как, ты не видел?! Идем. – Знойная Маша повела Макса в комнату Евгении, предусмотрительно постучала. – Можно? Женечка, я на минутку. Только покажу Максу фотку. Я думала, он видел.

Евгения сидела на кровати, сбросив туфли, рядом с патлатым доходягой в драных джинсах, в расстегнутой до пупа рубахе, в цепях с крестами и прочей дребеденью на поросшей черным курчавым волосом груди. Он бренчал на гитаре, что-то шептал ей на ухо. Евгения улыбнулась, вскинула глаза на Макса.

– Это Павлик, мой парень, – объявила она. – А это Макс, мой старый друг.

– Ага, очень старый, – недобро усмехнулся Максим.

Среди множества снимков Максим нашел себя в окружении сиреневых цветов. Пошловатый фон. Смотрел не отрываясь и не узнавал. Естественно, парень на снимке был похож на Макса Протасова: небрежно зачесанные назад светлые волосы, длинный нос, прищуренные серые глаза, тонкие губы, сложившиеся в улыбку. Но взгляд… Макс никогда не думал, что может так смотреть. В том взгляде был свет задумчивой нежности, свет, льющийся изнутри, так смотрят счастливые родители на своих детей, так смотрят влюбленные на предмет своего обожания.

– Я хотела отдать при встрече, но ты же исчез, – укоризненно сказала Евгения. – Забываешь старых друзей. Пожалуй, сделаю еще один. На память.

– У Жеки талант фоторепортера, – заблеял патлатый. – Может делать потрясный компромат! Па-парацци! – Он похлопал Евгению по колену, сделав мимолетное движение вверх по ноге навстречу светлым оборкам юбки.

Евгения стряхнула его ладонь, но парень тотчас водрузил ее обратно.

Максим сам не ожидал от себя такой вспышки ярости. В один прыжок он оказался возле парочки, сгреб ухажера за ворот. Брякнули под пальцами цепи, мотнулись нечесаные патлы.

– Эй, ты, обезьяна, убери лапы!

– Да ты чё, сдурел? Отпусти! – захрипел доходяга.

– Макс, ты с ума сошел! – выкрикнула Евгения. – Прекрати немедленно! Ты его задушишь!

Максим расцепил пальцы, парень кулем свалился на пол и забормотал какие-то ругательства.

– Пойдем поговорим! – скомандовал Евгении Максим.

Та недобро зыркнула на него, но, как ни странно, молча подчинилась.

В гостиной погасили цвет. Со всех сторон доносились причмокиванья, шепот, приглушенные смешки.

– На улицу! – Максим схватил Евгению за руку.

Она безропотно шла за ним.

Порыв прохладного ветра остудил пылающее лицо. Внутри пожар рос, ширился, грозился вырваться на свободу в любой момент.

– Ты что себе позволяешь? – крикнул Максим, тыча пальцем одной руки в лицо Евгении, а другой продолжая крепко сжимать ее запястье. – Мать тебе поверила, уехала, а ты тут притон развела! Девочка созрела?!

– Ничего такого не было! – пытаясь высвободиться, жалобно пробормотала девушка. – Мы только целовались – и все! Не говори маме!

– Целовались! – снова взбесился Максим. – Научилась, значит! Ну и как, с этим козлом тебе целоваться не противно?

– Он не козел! – выкрикнула Евгения. – Не смей оскорблять моего парня!

– Твой парень?! Эта обезьяна – твой парень?! – захохотал Макс. – Да ты глаза разуй, он же дебил!

– Он музыкант, между прочим! – оправдывалась она. – И вообще, я не собираюсь перед тобой отчитываться! Ты мне не отец и не брат!

– Я твой друг! Старший товарищ! И не позволю, чтобы ты наделала глупостей, о которых потом пожалеешь! – гордо заявил Макс. – Ты не понимаешь, что этим мальчишкам надо только одно – попользоваться тобой! А потом болтать об этом по всей школе!

Евгения озадаченно хлопала длинными пушистыми ресницами. Прежде она ни разу не видела его таким, а поэтому не знала, как реагировать. Что, если Максим прав и сердится не напрасно? Все же он старше, опытнее, а главное – он мужчина и знает, о чем говорит.

– Макс… – Евгения приблизила к нему лицо с расширившимися зрачками потемневших глаз, перешла на полушепот: – А ты уже спал с девушкой?

– Что?! – переспросил он, не в силах отвести взгляда от шевелящихся пухлых губ. Моментально вспомнил их тепло и сладкую нежность. Тут же понял, что никогда их не забывал. Ни на минуту…

– Макс… – Евгения ждала, торопила его с ответом.

А что он мог сказать? Признаться, что старался забыть ее с другой? И что ему это не удалось? Ведь Евгении только шестнадцать, всего шестнадцать… Медленно тянется время…

Он поймал другую руку Евгении, прижал обе руки к своей груди, словно старался передать ей такты биения своего сердца, угадать, что скрыто в глубине огромных зрачков и там, внутри ее милой кудрявой головки.

– Макс, – зашептала она, взволнованно блестя глазами, – можешь мне рассказать, я уже не ребенок, хочешь, докажу?

Ее губы. Сочные, не по-детски чувственные. Он снова наступил, этот миг. Сладкая дрожь, мурашки, скольжение языка, как порхание бабочки, медленное нарастающее вращение улицы, планеты, Вселенной вокруг их оси…

– Видишь, я научилась, – полузакрыв глаза, прошептала она, – и мне это нравится…

– Давай сбежим отсюда? – задыхаясь, предложил Максим.

– Куда? – Ее глаза изумленно округлились.

– Куда-нибудь. Ты и я.

– Но у меня гости, – растерянно проговорила Евгения.

– Пусть веселятся, – махнул он рукой. – Они ничего не заметят.

– Там мой парень… – неуверенно напомнила Евгения.

– К черту парня, – яростно выдохнул Макс, разминая ее тонкие теплые пальцы. – Пошли его к чертям собачьим!

Евгения вдруг рассердилась, отстранилась от него, закричала:

– Да что ты все командуешь?

«Потому что я люблю тебя, дурочка! С ума по тебе схожу!» – хотел тоже заорать в ответ Макс.

Но не заорал. Горло сдавило железными тисками.

– Это моя жизнь, ясно? – продолжала распаляться Евгения. – Я буду делать то, что хочу!

– Он тебя оттрахает и бросит, – свистящим злым полушепотом выпалил Макс. – Ты уже достаточно взрослая, чтобы не залететь? Испортишь себе жизнь, не успев ее начать!

– Ты… – Евгения лихорадочно хватала ртом воздух, дрожа от негодования, рыжие волосы метались по бледным щекам. – Ты… судишь по себе! Ты просто озабоченный сексом придурок! Убирайся!

Она резко развернулась на невысоких каблучках, побежала к подъезду. Уже на пороге обернулась, посмотрела на него секунду, будто силилась что-то угадать, словно ждала чего-то…

Он хотел ее догнать, схватить в охапку, зацеловать, затискать и больше не отпускать никогда-никогда…

Но не мог. Она была ребенком. Большим наивным ребенком шестнадцати лет.

Он стоял, как памятник, и смотрел, как Евгения спешит делать глупости.

***

После расставания с Ритой домой Максим возвращаться не стал. Снял комнату в Питере. Свободного времени катастрофически не хватало. Учеба – работа – учеба. Ушел в этот ритм с головой. Учил языки – английский, французский. По ночам зубрил новые слова и грамматику. Девушки периодически появлялись в его жизни, но ненадолго. Что-то не склеивалось. Миловидная блондинка Катюша оказалась жуткой неряхой, всюду забывала прокладки, разбрасывала грязные чулки, а в кофе неизменно плавали ее светлые волосы. Коллега-гид Светлана в постели была ни рыба ни мясо, пока ее заведешь, у самого все опустится. Утонченная интеллектуалка Таня на поверку оказалась жуткой истеричкой с придурочной мамашей в придачу. Максим не сильно огорчался: научился легко сходиться и без труда расставаться. Разочаровавшиеся романтики часто становятся циниками и, что парадоксально, именно тогда начинают пользоваться большой популярностью у противоположного пола. Друзья говорили, что Макс с первых же встреч продумывает пути отступления и специально выискивает недостатки у своих пассий. Максим не соглашался. Просто у него что-то не складывалось.

В ноябре мать передала ему письмо от Евгении:

«Макс, привет! Извини, что тебе нагрубила. Я не хотела ссориться. Мир? Ты был прав насчет того Павлика. Он оказался козлом. Я его отшила. Мама сказала, что я должна радоваться, что у меня есть такой друг, как ты. У меня много поклонников, но по-настоящему мне никто не нравится. Им всем хочется одного, а я пока к этому не готова. Сперва поступлю в институт. Я уже записалась на подготовительные курсы в Мориса Тореза. Хочу, как ты, поработать гидом, поехать потом за границу, посмотреть мир. Это потрясающе интересно! Как твои дела? Учишься хорошо? Кстати, ты понравился Машке. Больше новостей нет. Пока. Евгения».

Максим перечитывал письмо с грустной усмешкой. Как только он выбрасывал Евгению из своей жизни, она невероятным образом возвращалась в нее, вот только их стремления и желания не совпадали. Девочка росла без отца, и ей явно не хватало советов взрослого опытного мужчины, эдакого независимого наставника, старшего брата. А тут подвернулся Макс. Сам виноват. Создал себе имидж большого всезнающего дяди, эксперта по подростковым проблемам. Дудки, с него хватит. Он тоже вырос. Глупости отрочества остались позади. Да и любовь ли это? А вдруг то, что он принял за любовь, не более чем заурядное сексуальное влечение, помноженное на пикантность недоступности – синдром запретного плода? Случись между ними роман, не повторится ли то, что уже было десятки раз с другими: месяц безудержной страсти, а потом разочарование? Нет, с другими девушками так отчаянно тревожно не колотилось в груди сердце, не тряслись колени, не перехватывало дух… Но все же… Почему все так сложно? Он не подонок, он не станет обижать эту милую девочку и ее мать – добрую романтичную учительницу, верящую в вечную любовь, чем-то похожую на тетю Тоню, такую же славную, бесхитростную и немного наивную.

Он повторил все это себе не один раз. Ответил менторским тоном старшего брата, что вовсе не обиделся на ее ребяческую выходку. Что одобряет ее стремление к учебе и воздержанию. Что он учится хорошо, много работает. И что Маша еще слишком маленькая, пускай подрастет. Огромный привет Екатерине Григорьевне…

Макс ходил гордый от осознания собственной мудрости. А под Новый год мотанул с друзьями в Москву. И нашел предлог заскочить в знакомый дом, к Екатерине Григорьевне, чисто по делу, дескать, не вытанцовывается у него контрольная. А неугомонная Евгения потащила его играть в снежки, и потом он согревал дыханием ее озябшие ладошки, слушал про грандиозные планы покорения мира и мальчика из соседнего подъезда… Снежинки садились на рыжие кудряшки и делали Евгению похожей на Снегурочку. И где-то за распахнутым окном тонко, надрывно пела скрипка, наматывая душу на смычок.

***

Еще один год пролетел. Летом удалось отправиться от универа на стажировку в Берлин. Там он пахал как проклятый, зато заработал деньги и хорошую репутацию у обеих сторон. Вернувшись, узнал, что Евгения поступила в институт. Позвонил поздравить и не узнал ее голос. Низкий, чувственный, с мелодичными чарующими нотками, при одних звуках которых воображение подбрасывало самые бесстыжие картинки. Прежнее детское «вау!» и прочие выкрутасы остались в школьных стенах. Ему даже показалось, что он разговаривает совсем с другой девушкой. Сдержанное приветствие. Благодарность за поздравление. Приглашение зайти, если окажется неподалеку. Неужели этот год так многое изменил?

Максим плюнул на все свои зароки и теории и бросился в Москву.

С первого же взгляда понял: то, чего он страстно желал столько времени, произошло: она повзрослела. Посерьезнела, стала строже, сдержанней в словах и жестах. Детская непосредственность сменилась девичьей настороженностью. Даже свои непокорные кудри она умудрилась приструнить и собрать в густой меднозолотистый узел. Евгения стала чаще опускать ресницы, Максу с трудом удавалось встретиться взглядом с темными точечками в прозрачно-зеленом обрамлении. И улыбка у нее стала сквозящая, неизъяснимая.

А вот Екатерина Григорьевна не менялась. Все та же короткая стрижка, очки в тонкой металлической оправе, подтянутая фигурка в джинсах, задорный смех.

– Время над вами не властно, – искренне восхитился Макс.

Немка всплеснула руками, расчувствовалась и расцеловала его, как родного.

Максим сказал, что хочет пригласить женщин в ресторан отпраздновать успех.

– В ресторан? – переспросила Евгения. – Bay!

– Идите вдвоем, – вдруг решила Екатерина Григорьевна. – Нет-нет, не уговаривайте, у меня уйма дел.

– Как хочешь, – пожала плечами Евгения и убежала одеваться.

Пока Евгения возилась и бурчала из своей комнаты, что ей нечего надеть, Екатерина Григорьевна поманила Максима пальчиком на кухню и спросила в лоб:

– Скажи мне честно, тебе нравится Женька?

Максим почувствовал, что краснеет, а это с ним случалось нечасто.

– Нравится. Очень, – признался он.

– Я так и думала, – как-то невесело улыбнулась немка. – Она-то считает, что ты относишься к ней как к младшей сестренке. Такая наивная… С виду взрослая, а в душе сущее дитя. Видит Бог, я от всего сердца желаю ей такого парня, как ты. Только вы оба пека так молоды…

– О чем вы шепчетесь?

Евгения появилась на пороге в текучем платье цвета морской волны, выгодно подчеркивающем ее точеную сформировавшуюся фигурку, – высокая грудь, осиная талия, литые бедра, тонкие щиколотки. На ногах туфельки с золотистыми пряжками. В ушах – длинные серьги под изумруд, на шее – такая же подвеска. Максим застыл с открытым ртом. Он повидал девушек, как-никак и по Европе гастролировал, и иностранные группы водил. И француженок – признанных законодательниц стиля, и богатеньких немок, и эффектных итальянок, да и наших новоявленных девочек-моделек, не уступавших западным красоткам, тоже навидался. Ни одна из них не могла сравниться с Евгенией. Когда она успела стать такой чертовски, такой нереально красивой? Или она казалась ему такой?

– Нравится? – Довольная произведенным эффектом, Евгения покрутилась на пороге. – Это мой выпускной наряд.

– Ой, с этим одеянием так неудобно получилось, – вздохнула Екатерина Григорьевна. – Шли по Тверской мимо каких-то бутиков, глазели на витрины. Ничего не собирались покупать – цены-то безумные. Просто зашли поротозейничать. А продавщица пристала: девушка, примерьте, из новой коллекции – как раз на вас… Кто же откажется? Женька покрутилась, повертелась и пошла снимать… И вдруг мужчина симпатичный вышел, весь из себя фирмовый. Костюм, галстук. «Девушка, – говорит, – вы просто обязаны это купить. Это сшито для вас». Евгения ему объясняет, мол, нам это не по карману. «К выпускному, – спрашивает мужчина, – ищете платье?» – «Да», – отвечаем. Он и сделал нам просто сумасшедшую скидку. Оказался владельцем магазина.

– Эх ты, Евгения, – вдруг это и был твой принц? – с улыбкой попенял Макс. – Небось и белый «мерседес» в гараже.

Евгения опустила ресницы и улыбнулась, едва заметно покраснев, словно вспомнила о чем-то приятном и волнующем.

– Староват он для принца, – высказалась Екатерина Григорьевна.

– А по-моему, ему было не больше тридцати, – засмеялась девушка. – Не так уж и много.

– Нет, мало! – рассердилась немка. – Школу не успела закончить, мужикам глазки строишь!

– Ничего я не строю! – обиделась Евгения.

– Ты с такими вещами не шути, – строго сказал Максим. – Не маленькая уже. Богатые дяди просто так дорогие подарки не делают.

– Ради бога, Макс, не надо нотаций, – досадливо отмахнулась Евгения. – Во-первых, это не подарок. Мы заплатили, а то, что он нам скидку дал, так, значит, шмотье тех денег не стоило. Бизнесмен себе в убыток торговать не станет. Покупают они за бугром за копейки, а здесь продают в десять раз дороже, это ж ежу понятно. Во-вторых, я не дурочка и все прекрасно понимаю. А в-третьих, нельзя в каждом видеть маньяка. Ты вот тоже ведешь меня в ресторан.

– Я – это другое дело, – пробормотал Макс.

Евгения вскинула голову и посмотрела ему прямо в глаза – дерзко, весело и немного вызывающе.

– Ну, понятно. Любимый ученик, друг и наставник. Ладно, пошли.

Макс немного растерялся от этого неожиданного выпада. Он пока не знал, как себя вести с новой Евгенией. Парадокс: столько ожидать ее повзросления, а когда момент истины настал, не понимать, что с этим делать.

Максим плохо знал московские рестораны и выбрал наугад пафосное «Седьмое небо» с его заоблачными залами и ценами. О последнем он не беспокоился. Дела шли в гору, он стал задумываться о собственном туристическом бизнесе.

Поймав извозчика на кремовой «Волге», пошутил:

– Пока не «мерс». Но все же.

Евгения тонко улыбнулась, не проронила в ответ ни слова.

За окном в легкой туманной дымке медленно вращалась Москва. Евгения попробовала отыскать свой дом, но тщетно: пятиэтажка терялась за частоколом башен, за зеленой шапкой леса.

– Красивый вид, – промолвила она. – Из нашего окна видны только железные гаражи да пара кривых тополей, от которых пух летит по всей квартире.

– А из моего окна видна Нева, – сообщил Максим. – Немножко.

– Здорово, – согласилась Евгения.

Они помолчали.

Гламурный паренек в розовой рубахе пел:

Зачарована, околдована,

С ветром в поле когда-то повенчана,

Вся ты словно в оковы закована,

Драгоценная ты моя женщина…

Официант, величественный, как конферансье, разлил шампанское и гордо удалился.

– Просто удивительно, – рассмеялся Макс, – что из себя мнят наши халдеи. Английский лорд как минимум. За бугром такого не встретишь.

Евгения улыбнулась и сказала, что в скором времени и в России произойдут перемены.

– За тебя, – поднял бокал Макс. – За начало твоей взрослой жизни.

– Спасибо, – кивнула она.

Их бокалы на мгновение соединились. Евгения сделала несколько глотков, поставила бокал и стала завороженно наблюдать, как пузырьки, недовольно шипя, пытаются выскочить из хрустальной ловушки.

Максим бережно накрыл ее руку своей.

– Евгения, Женька… – голос срывался от волнения. Тысячу раз проигрывал он в воображении эту сцену, но теперь все равно с трудом подбирал нужные слова. – Я давно хотел сказать… Думаю, ты и сама догадываешься, как я к тебе отношусь… Ты мне очень нравишься. И теперь, когда ты стала взрослой, мы могли бы начать встречаться, если ты, конечно, не против…

Евгения густо покраснела, на лице у нее проявилось выражение крайней растерянности и замешательства. Она беспомощно захлопала ресницами, ее прозрачно-зеленый взгляд заскользил по сторонам, по плывущему за стеклом городу в туманной дымке. Максим почувствовал, что его прошибает холодный пот. Нет, не этого он ждал – удивление, смущение, радостное волнение, – разве не так реагируют девушки на признание? Или ее напугала поспешность превращения старшего товарища в пылкого поклонника? Ведь в глубине души она еще была девчонкой, не успевшей свыкнуться с мыслью о том, что детство закончилось. Наверное, ей нужно было время…

– Можешь не отвечать прямо сейчас. – Максим вымученно улыбнулся. – Давай наслаждаться ужином.

Оба молча, безо всякого аппетита, ковыряли салаты. Евгения по-прежнему старательно отводила глаза, избегая его выжидающего взгляда.

– Макс, – наконец заговорила она, – все это так неожиданно. У меня, конечно, бывали насчет тебя всякие мысли… Но мы так редко виделись… Я была ребенком, многого не понимала. Возможно, я говорила и делала что-то не то, и ты мог истолковать это превратно… Да и сейчас мы так далеки друг от друга, ты в Питере, я в Москве, как нам встречаться?

– Я скоро закончу универ и могу переехать в Москву, – сказал Максим. – Хотя Питер мне намного роднее, там у меня работа, связи, я зарабатываю неплохие деньги, а смогу зарабатывать еще больше. Ты ни в чем не будешь нуждаться, если станешь моей женой, Евгения…

Впервые в жизни он произнес слова, которые, как ему в последнее время казалось, он уже никогда не соберется произнести. Как ни странно, он почувствовал облегчение, словно пудовый камень свалился с души.

– Ты хочешь, чтобы я стала твоей женой? – изумленно переспросила Евгения. – Это что, предложение? Ты меня любишь?

– Люблю, всегда любил, – с жаром подтвердил Максим.

Евгения опустила глаза и снова залилась краской. Мохнатые ресницы мелко подрагивали, как лепестки сирени. Максим снова не видел ее глаз. Официант косился на их столик с плохо скрываемым любопытством. Наверное, он решил, что Максим предлагает девушке нечто непристойное.

– Макс, пока я не готова к серьезным отношениям. Мне надо учиться… – Евгения нервно скомкала салфетку.

– Я понимаю, тебе нужно время. Ведь ты еще очень молода, – кивнул Макс. – Я готов ждать сколько потребуется… Только скажи, есть ли мне смысл ждать? Нравлюсь ли я тебе хоть немного не как друг, а как мужчина?

– Ну да… – прошептала она не слишком уверенно. – Нравишься… Но я не уверена, любовь ли это…

– Это не страшно, – вымолвил Максим, – уверен, что ты меня тоже полюбишь. Никто не станет любить тебя сильнее, чем я.

Вечером Макс проводил Евгению до квартиры и впервые поцеловал ее ничего не опасаясь – со всей нежностью и страстью любящего мужчины, старающегося разбудить в девушке ответные чувства. Она попыталась от него отстраниться, пробормотала что-то про соседей.

– Увидимся завтра? – спросил Максим. Он не мог разомкнуть кольцо горячих рук, изнемогал от страсти и от страха испугать девушку своей горячностью.

– Не знаю. – Она осторожно высвободилась из его объятий. – Я обещала встретиться с Машкой. Позвони завтра. И… ступай.

– Я должен передать тебя из рук в руки, – возразил Максим.

– Не волнуйся. Я скажу маме, что ты довел меня до самой двери. Иди же…

Ему было неприятно, что Евгения настолько явно пытается его спровадить. И все же Максим решил, что, наверное, ей необходимо побыть одной, привести в порядок мысли и чувства.

– Я позвоню завтра, – предупредил он и, пошатываясь от переизбытка эмоций, стал спускаться по лестнице.

***

Для него началось время, полное надежд, томительных ожиданий, волнений и тревог. Он никогда не думал, что может так сходить с ума. Максим прощался с Евгенией и тут же начинал считать часы до следующей встречи. Он думал о девушке постоянно: открывая глаза утром и закрывая их вечером. Это стало наваждением. Когда он вернулся в Питер, звонил ей по несколько раз на дню, оплачивал длинные телефонные счета, срывался на выходные и праздники в Москву, теряя уйму выгодных заказов и выслушивая выговоры недовольного начальства. Ему никак не удавалось пробудить в ней ответную страсть. Они ходили в кино, в театры, посещали выставки. Оттягивались в ночных клубах. Евгении все было интересно, от живописи до политики, она заражала его неуемной энергией, юным задором, жаждой познания окружающего взрослого мира. Но как только доходило до самой сладкой, интимной стороны отношений, девушка впадала в ступор. Максим никак не мог уговорить ее заняться любовью. Евгения упорно твердила, что не хочет, не может, не готова, – и доводила Максима до белого каления. Разумеется, в Питере он снова стал встречаться с другими женщинами, оправдываясь перед собой тем, что здоровый парень не может обойтись без регулярного секса, и обещая себе прекратить все это, как только Евгения перестанет упорствовать.

Родители выбор Максима восприняли неоднозначно. Мать схватилась за голову: в своем ли уме сын? Девчонке только исполнится восемнадцать, вчера школу закончила – какая из нее жена? Да и Максиму рано о семье думать – двадцать лет, куда спешить? Гуляй, наслаждайся жизнью, ярмо на шею всегда успеется повесить.

Отец был, как обычно, навеселе – и попросил фото. Посмотрел, удовлетворенно икнул: красивая, женись.

– Дурак! – в сердцах вскричала мать. – Последние мозги пропил! У нее ни образования, ни жилья, ни мозгов пока нет! Да и по дому сделать небось ничего не умеет, ни сготовить, ни постирать! А я-то думаю: что он к Тоньке зачастил? А она, зараза, небось все знала и молчала!

– Говорила Тонька, что ему девчонка какая-то нравится! – припомнил отец. – А ты слушала? Ты ж кроме работы и своих болячек ничего знать не хочешь! Придешь – и спать!

– А ты жрешь с моей работы, сам-то сколько приносишь! А болячки все от тебя, алкаш чертов!

– Я не алкаш! – хватил кулаком по столу отец. – Хватит орать! А то щас как дам!

– Попробуй дай! – привычно подбоченилась мать. – Да я тебя в ментовку сдам, нет, лучше я тебе сама башку вот этой сковородой разобью!

Максим тихо выбрался из квартиры и закрыл за собой дверь. Последнее время подобные разборки для родителей стали нормой. Он пробовал вмешиваться, но от его речей становилось только хуже. Ничего, поорут – и остынут. Ну отвесит мать отцу пару затрещин – и успокоится. Отец же никогда мать пальцем не тронул, только всю жизнь грозился.

Тем временем в жизни Макса произошло еще одно значительное событие.

Однажды Максима пригласили провести экскурсию для каких-то суперкрутых американцев. Деньги посулили немалые, в несколько раз превышающие обычную ставку. Американцев было трое, одеты – весьма просто: джинсы, майки, бейсболки, кеды. Они совсем не выглядели миллионерами. Разве что видеокамеры, навороченные по последнему слову техники, да место проживания – отель «Англетер» выдавали в экскурсантах людей с достатком. Максим постарался, отработал на совесть, туристы вернулись в отель уставшими, но безумно довольными и пригласили гида отужинать с ними в ресторане. Максим согласился. Почему не посидеть на халяву в дорогущем кабаке? Когда еще такая возможность подвернется?

На ужин американцы явились при полном параде: шелковые сорочки, галстуки с логотипами известных дизайнеров, мягкие штиблеты, дорогой парфюм. Максим даже оробел: в простой рубашке и пропылившихся за день брюках он выглядел совсем не комильфо в такой компании. Но американцы не обратили на это внимания или просто сделали вид, что все о'кей. С ними пожаловал такой же холеный русский средних лет с весьма невыразительным лицом, как он пояснил – деловой партнер. Американцы расселись как дома, заказали водки, черной икры и других изысков русской кухни. Ребятами они оказались простыми, компанейскими, пили, ржали, травили разные байки, потом речь зашла о делах, и двое из них принялись спорить по поводу нефти. Максим не сильно вдавался в подробности. Жевал, разглядывал интерьер и симпатичных модных дамочек за соседним столиком. Русский в полемику не вступал, перекинулся с американцами парой слов насчет компьютеров, мол, за ними будущее. Американцы согласно закивали. Потом гости решили потанцевать, пригласили дамочек из-за соседнего столика, как выяснилось, итальянок. Русский поинтересовался, сколько языков знает Максим. Он ответил, что помимо немецкого владеет английским и французским и хочет выучить итальянский. Русский одобрительно покивал и предложил выйти покурить. Максим недоуменно пожал плечами, но поднялся. Они вышли в холл. Там незнакомец вытащил «Мальборо», угостил Максима, протянул ему свою визитку и сказал, чтобы тот явился завтра к нему с паспортом по указанному адресу, там ему будет сделано очень заманчивое и выгодное предложение. А сейчас приказал не возвращаться за столик с американцами, а отправляться домой. Максим несколько опешил от такой наглости, но спорить не стал. Кто его знает, что за чел? Видно, не простой. Такой может в два счета доставить неприятности.

Уже дома рассмотрел визитку. Буров Сергей Сергеевич. Майор. Управление государственной безопасности…

Максим так и сел на кровать.

***

Назавтра Максим явился по указанному адресу. Милиционер на входе связался с кем-то по телефону, назвал номер кабинета.

Вчерашний русский сидел за письменным столом под портретом президента. Выглядел он попроще, чем накануне, – одет был в обычную светлую рубашку с галстуком. На спинке кресла висел серый пиджак. Сергей Сергеевич вперил в Максима острый взгляд и вдруг сдержанно улыбнулся, жестом пригласил сесть. Но глаза его оставались холодными, цепкими, немигающими, как у змеи. Максим примостился на кончик стула, по спине у него забегали мурашки.

– Да ты не бойся, не съем, – ободрил его Сергей Сергеевич, – немного понадкусываю.

Максим кисло улыбнулся.

Сергей Сергеевич сказал, что навел справки о Максиме, о его семье, связях, характере и роде деятельности. Потом Сергей Сергеевич перешел к делу. Предложил Максиму ради общего блага и интересов страны сотрудничать с управлением в его лице. Заниматься Максим будет прежней работой – водить экскурсии. Но иногда Сергей Сергеевич будет ему звонить и приглашать сопровождать иностранцев, интересующих управление. Оплата по тройному тарифу. Сергей Сергеевич добавил, что такое предложение – большая честь и это сотрудничество откроет для Максима широкие перспективы в будущем.

– Со временем я хотел бы открыть свой бизнес, – несмело сказал Максим. – Но не палатку и не прокат видеокассет. Что-то более серьезное.

– Нет ничего невозможного, – широко улыбнулся Сергей Сергеевич, и взгляд его немного оттаял. – Главное – добросовестное отношение к делу. Ведь ты из семьи военных, и должен как никто другой понимать важность момента. Настали нелегкие времена. Страна ослаблена, на поверхность повылезла разная мразь, все стремятся урвать кусок пожирнее. Нас, честных работников правоохранительных органов, всеми силами пытаются дискредитировать в глазах общественности. Но мы выстоим и себя в обиду не дадим. Ну что, по рукам?

– Максим прекрасно понимал, что за красивыми и правильными словами о судьбах Родины скрыто предложение банального стукачества, всеми осуждаемого и презираемого, особенно в последнее время, когда служба госбезопасности стала ассоциироваться с репрессиями и ГУЛАГом. Отец первый ему в лицо плюнет, если узнает, что он сотрудничает с органами. Если бы он был высокоморальным романтиком и идеалистом, он брезгливо отверг бы предложенное и вышел бы с гордо поднятой головой. Но Максим был фруктом из другого огорода – нового поколения циничных прагматиков. В управлении работали неглупые люди, они прекрасно знали, кто чего стоит и кого за сколько можно купить. По рукам, – ответил Максим и пожал руку Сергею Сергеевичу.

Но, – поднял указательный палец Сергей Сергеевич, – надеюсь, тебя не нужно предупреждать о конфиденциальности? О нашем разговоре никому ни слова, ни маме, ни папе, ни девушке. Мы – бойцы невидимого фронта, до поры до времени должны оставаться в тени. Штирлица смотрел?

– Понимаю, не маленький, – откликнулся Максим.

***

С того дня дела его пошли в гору. Если появлялись проблемы в институте, они чудесным образом улаживались сами собой. Максим приобрел отличную, почти новую «девятку» по смешной цене. Появились деньги. Макс и прежде не особенно нуждался, но теперь он смог откладывать. Он решил, что летом непременно повезет Евгению на какой-нибудь шикарный курорт, и уж там, под жарким южным солнцем, все их недоразумения разрешатся сами собой. Тем более что в июне ей исполнится восемнадцать. А ему двадцать один. И он молод, хорош собой, а, бог даст, совсем скоро будет и богат… Жизнь прекрасна! Мир вокруг сиял радужными красками, каждый день Максим просыпался в превосходном настроении, полный сил и стремлений.

И вдруг – словно гром прогремел среди ясного неба. Или случилось стихийное бедствие похлеще – смерч, землетрясение, цунами…

Позвонила Евгения, тихим, но твердым голосом сообщила, что полюбила другого и выходит замуж.

– Что?! – Максим вскочил, ударился лбом о дверной косяк, но даже не почувствовал боли.

– Замуж?! Это что, шутка?! За кого?! – не веря себе, закричал он.

Макс слушал сбивчивые объяснения, но ничего не понимал. Его разум не хотел верить в чудовищную ирреальность произносимых слов. Евгения не могла с ним так поступить. Это была глупая шутка. Максим бросился в аэропорт.

***

– Антон Щербинин, бизнесмен, миллионер, – объяснила Екатерина Григорьевна Максиму, пока он сидел на диване, тупо разглядывая пятно на паркете и дожидаясь Евгению. – Тот, у кого платье покупали… Я ж не знала, что Женька тайком ему телефон дала… Она же для него как вещь: купит, позабавится и бросит… Ничего слушать не хочет, дурочка! Он владелец нескольких бутиков, ресторана и чего-то еще… Родители – из бывших партийцев. Разведен. Ребенок от первого брака растет на стороне. Он же старше Женьки на двенадцать лет… – Екатерина Григорьевна явно была в ужасе. – Охмурил девчонку дорогими подарками, цветами, ресторанами. Белый «мерседес» к подъезду… Сколько я убеждала, просила – ничего она не слушала. «Я люблю его, – затвердила как попугай. – И он меня любит». А тут пришла и объявила, что Антон сделал ей предложение и она согласилась.

– И вы молчали?! – Максим поднял голову и заглянул немке в виноватые глаза. – Как же так? А как же я?

Прости меня… – Екатерина Григорьевна всхлипнула, достала платок, вытерла покрасневшие глаза. – Я не ожидала, что все так серьезно. Сердце у меня болит о ней, дурочке… Молодая, глупая, жизни не знает… Грешным делом и про тебя думала: к чему все это? Зачем? Рано… А вот оно как вышло… Приезжал он сюда. Видный мужчина, красивый, ухоженный, одет дорого, манеры как у наследного принца… Говорит: ни о чем не беспокойтесь. Я вашу дочь люблю и уважаю, хочу жениться, институт она закончит… Ни в чем нуждаться не будет… И вы тоже… Я говорю, мне ничего не надо, лишь бы Женька была счастлива… Спросила: а как же ваши первая жена и ребенок? Он поморщился и говорит: «Это была ошибка молодости…» – Екатерина Григорьевна тихо заплакала. Евгения вернулась около полуночи. Увидев Максима, испуганно попятилась, покаянно опустила голову, повторила то, что он уже слышал:

– Прости меня. Я люблю другого. Я виновата, надо было раньше все тебе рассказать… Зря ты приехал…

– Зря?! Пойдем поговорим! – Он схватил ее за руку выше локтя, сжал так, что Евгения ойкнула, потащил в коридор.

– Мне больно! – крикнула Евгения.

– А мне не больно?! – взревел Максим. – Как ты могла! Он же покупает тебя как вещь, как безделушку! Натешится и бросит!

– Даже если так, это мой выбор, – отрезала Евгения. – Я так хочу.

– А как же я?!

– Я никогда не говорила, что люблю тебя! – выпалила она, глядя на Максима в упор потемневшими гневными глазами. – Я была честна с тобой с самого начала! Да, ты мне немного нравился, мне было лестно, что взрослый парень обратил на меня внимание! Я и правда надеялась тебя полюбить, но у меня не получилось! Ты мне дорог, но только как друг, как старший брат! Когда ты меня целуешь, у меня такое чувство, будто мы совершаем инцест!

Не помня себя он замахнулся, чтобы ударить Евгению по лицу. Она чуть повернула голову, подставляя щеку, проговорила с горечью:

– Ну, бей, если тебе от этого станет легче. Его рука упала и повисла плетью.

– Прости, – выдохнул он, избегая ее взгляда.

– Послушай, Макс, – она коснулась его запястья, – мне жаль, что так вышло… Ты еще встретишь свою девушку, будешь счастлив, а обо мне забудешь…

– Не надо! – оттолкнув ее руку, процедил Максим сквозь зубы. – Не трогай меня. Я не нуждаюсь ни в твоей жалости, ни в твоих советах! Рад, что ты дождалась своего принца. Будь счастлива. Прощай.

***

Максим долго бродил по улицам, не помня ни их названий, ни их направлений. Сначала ему хотелось ломать и крушить все вокруг, он опрокинул урну, откуда посыпались окурки и мусор. Ему стало противно. Потом забрел в ночной бар, накачался водкой, закусывал какой-то дрянью. Наверное, вид у него был неважный, потому что ханурик в мятом пиджаке с засаленными локтями, сидевший в углу, подрулил к нему и стал говорить, что все образуется. Максим налил ему рюмку в знак поддержки. Когда бутылка расслоилась и поехала вбок, подошел бармен и посоветовал проветриться. Максим вышел, сделал пару шагов. Его вырвало. Идти не было сил. Он сел прямо на землю и не знал, сколько прошло времени, когда кто-то затряс его за плечо и стал настойчиво спрашивать документы. Разлепил глаза, увидел патруль и стоящий неподалеку уазик. Нашел в кармане паспорт, студенческий и билет на «Стрелу». Милиционер спросил, что Максим делает в Москве.

– Путешествую, – угрюмо ответил Максим.

– Хорош студент, – брезгливо поморщился милиционер. – Куда тебя девать такого? Родня-то есть в Москве?

– Бывшая невеста, – поморщился Макс. – Только вряд ли она будет рада сейчас меня видеть. Она замуж собирается за нового русского принца на белом «мерседесе».

– Понятно. – Страж порядка почесал за ухом.

– Отвезите меня в аэропорт, пожалуйста, – попросил Максим. – Я вам заплачу.

– Мы что, такси, что ли? – почему-то оскорбился второй патрульный.

– Да ладно, Вась, видишь, у человека несчастье, – обернулся тот, который проверял документы. – Невеста к другому ушла. Подбросим его. А вообще, парень, песню знаешь: «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло».

***

Питер встретил Макса мелким противным дождем. Все здесь было серо: и земля, и небо, и воздух. Впервые город Петра не радовал Максима – давил, раздражал гнетущим унынием, чавкающей хлябью под ногами, облупившимися фасадами, грязной водой в гранитных каналах, могильным запахом сырости, которым город пропитался насквозь.

Максим впал в мутное оцепенение. Ничто его не радовало и не хотелось ничего и никого. Он никуда не выходил из дому, целыми днями лежал, глядел в потолок, толком не ел, не спал, выкуривал сигарету за сигаретой, мысли крутились вокруг предательства Евгении. Макс старался гнать их прочь – не получалось. В голове прокручивалось одно и то же: его маленькая смешная девчонка будет принадлежать другому. Пить, есть, гулять по парку, ходить в кино, путешествовать, заниматься любовью, рожать детей – с другим. А с ним, Максимом, никогда. Максим собрал все ее фотографии – их было не так и много. Долго, с каким-то садистским наслаждением жег в пепельнице. Надо было трахнуть ее хоть раз – может, было бы не так обидно… Забвение приносил только алкоголь. Ненадолго, но все же. Максим поднимался с кровати неумытый, непричесанный, небритый – и брел в ларек за очередной порцией жидкого успокоительного. Звонил телефон. Максим сначала хватал трубку в надежде, что услышит Евгению, которая скажет, что все, что мучит последнее время Максима, – неправда… Но потом понял, что этого не произойдет… Звонили с работы – сказал, что болен. Звонили родители – сказал, что с ним все в порядке, чтобы не волновалась. Трезвонили друзья, знакомые девушки, чужие люди – ошибались номером. Максим перестал подходить к телефону. И на какое-то время телефон затих, видно, устал. А потом зазвонил снова. Его беспокоил Сергей Сергеевич. Максим и ему сказал, что болен. Сергей Сергеевич поинтересовался, чем именно. Максим сказал: гриппом.

А потом позвонили в дверь. Максим удивился, но пошел открывать. На пороге стояли Сергей Сергеевич и еще один человек: невысокий, коренастый, в очках с толстыми стеклами, с саквояжиком в руке.

– Это доктор Кудрявцев Борис Анатольевич, – представил гостя Сергей Сергеевич. – Но на грипп что-то не похоже.

– Мне плохо. – Максим обвел посетителей мутным взглядом.

– Вижу, – сказал Сергей Сергеевич, отметил вереницу пустых бутылок вдоль стены, скорчил гримасу омерзения. – Фу, вонь у тебя, как в бомжатнике. Борис Анатольевич, открой, пожалуйста, окно.

В распахнутую фрамугу вместе с дождевой прохладой ворвался уличный шум, лай собак, вой сирен, детский визг.

– Так в чем дело? – поинтересовался Сергей Сергеевич.

– Это личное, – сказал Максим.

– Личное – одна из форм общественного, – строго возразил Сергей Сергеевич. И добавил отрывисто, по-военному: – Быстро выкладывай, что произошло, некогда с тобой возиться. Тоже мне, красна девица…

Как ни странно, приказной тон возымел действие. Максим подобрался, ему стало неловко за свой неряшливый вид, за жуткий перегар, за недельной давности щетину. Он коротко сказал, что его предала любимая девушка и что ему в связи с этим хреново.

– Уфф, – облегченно вздохнул Сергей Сергеевич, – а я-то думал, что кто-то умер. Ну и что – ты теперь собираешься поставить на себе крест, спиться, опуститься, превратиться в маргинала? Посмотри на себя. – Он с силой, которую трудно было от неuо ожидать, подволок Максима к зеркалу. В голосе скрежетнуло железо. – Внимательно смотри. Не противно? Ты мужик или кто? Позволишь сломать свою молодую жизнь из-за глупой девицы? Чтобы однажды, встретив тебя на улице, она брезгливо отшатнулась и сказала: «Слава богу, что я не связалась с этим парнем». Или ты возьмешь себя в руки и докажешь всем и ей, что она совершила самую большую ошибку в своей жизни, когда так поступила? Да она локти будет кусать, сама прибежит, в ногах валяться станет, а ты подумаешь, простить ее или послать ко всем чертям! Я прав, Борис Анатольевич? – обратился гость за поддержкой.

– Абсолютно прав, Сергей Сергеич, – кивнул гость. – Баб вокруг до хрена.

Максим угрюмо молчал. Но, удивительное дело, боль стала отступать. Отчаяние сменилось мрачной ожесточенностью. Эти люди были правы. Евгения еще пожалеет, что так поступила с ним. Максим еще покажет, на что он способен. Выбьется в люди, станет богатым и могущественным. Однажды они встретятся, но ему будет все равно.

Тем временем Борис Анатольевич открыл саквояжик, вытащил оттуда запаянную ампулу и шприц.

– Что это? – насторожился Максим.

– Не бойся, не яд, – фамильярно похлопал его по спине Сергей Сергеевич. – Легкое успокоительное. Один укольчик, и ты в полном порядке. Пора мыться, бриться и приниматься за дело. Время не ждет. Цигель-цигель, ай люлю. Закатывай рукав.

– А это обязательно? – Максим тоскливо покосился на шприц с длинной острой иглой.

– Вот только не говори, что боишься уколов, герой-любовник, – рассмеялся Сергей Сергеевич.

После инъекции Максим почувствовал странную опустошающую легкость вместе с полнейшим пофигизмом – потрясающая анестезия для больной души. Ни радости, ни горечи – безразличие и тупость. Объяви кто-нибудь в тот момент по радио ковровую бомбардировку – он и ухом бы не повел. Вместе с тем голова его сохранила поразительную ясность мыслей, а тело – четкость движений – никакой сонливости и заторможенности…

–. Классное средство, – сказал Максим. – Я бы приобрел парочку ампул.

Но Борис Анатольевич решительно захлопнул саквояж и погрозил узловатым пальцем:

– Нет, этого никак нельзя. Дальше сам справишься.

Пока они занимались медицинскими делами, Сергей Сергеевич обследовал содержимое пепельницы, вытащил из нее уцелевший кусочек фотографии – улыбающееся личико в обрамлении растрепанных ветром янтарных кудрей, повертел, приблизил к глазам.

– Она?

Максим сумрачно кивнул.

– Ничего особенного, – кинул беглый взгляд знатока и вынес вердикт врач. – Обычная девица. У нас медсестры знаешь какие девки – о-го-го, закачаешься. Любой стресс стопудово снимают получше любых инъекций. Приходи, познакомлю.

– Это верно, – блеснул глазом Сергей Сергеевич, – девки у вас гарные. Как на подбор.

– Спасибо, – усмехнулся Максим, – я уж сам как-нибудь.

***

В Питере длилось золотое бабье лето. Бросало под ноги шуршащие красно-желтые листья, обманчиво завлекало ласковым, как поцелуй изменницы, солнцем, тешило запоздалым увядающим очарованием. Максим старался не поддаваться обманчивой прелести: закрутит, поманит ложной надеждой, заморочит янтарным дурманом… А потом огорошит ледяным пришествием зимы.

…Макс шел домой после трудной пятницы. Утром – четыре пары в универе, потом – работа. Все как всегда. Обыденно до отвращения.

На бульваре миловались парочки. Максим старательно отводил глаза. Прежде чужая влюбленность возбуждала в нем сладостное томление, предвкушение собственного наслаждения. Теперь все изменилось. Вид счастливых любовников вызывал раздражение, граничащее с глухой злобой. Максим слушал оды, которые приятели пели своим подругам, и цинично усмехался: день прозрения был недалек. День превращения прекрасной принцессы в омерзительную жабу… Приятели с ним не спорили, только многозначительно переглядывались за его спиной. Он отлично понимал смысл их сочувствующих взглядов, и от этого ему становилось еще противнее. Жалость, даже дружеская, была унизительна. Постепенно Максим отдалился от друзей, замкнулся в себе и стал поддерживать с окружающими сугубо деловые отношения. Вскоре он понял, что новый уровень общения устраивает его гораздо больше. Он больше никому не обязан был изливать душу, выслушивать советы, объяснять, помогать, сопереживать. Оказалось, что в одиночестве есть своя сила. Рассчитывая на себя, ты никому ничем не обязан. А с делового партнера коллегам спросить и потребовать проще, чем с друга-приятеля, с которым вчера откровенничал за кружечкой пивка. Максим отрешился от мыслей о Евгении и направил энергию в деловую сферу. Он преуспел. Только пустота в душе разрасталась с каждым днем, принимала угрожающие размеры. И заполнить ее не удавалось ни модными вечеринками, ни бурным сексом. Помогали пешие прогулки по Питеру, по любимым, полным векового очарования переулкам и мостикам, где, казалось, время остановило ход и затертые биллионами подошв ступени, добродушные окаменелые львы с потрепанными мордами, облупившиеся от груза столетий стены говорили, вздыхая: «И сие пройдет».

Он видел столько страстей и разочарований, столько разрушенных иллюзий и возрождений из пепла, что этого хватило бы на сотни жизней. Город утешал и обнадеживал, был лучшим безмолвным другом, который никому не выдаст чужих слез и секретов.

– Извините, вы не подскажете, как пройти… – Приятный женский голос с волнующими грудными нотками вывел Максима из раздумий.

Он поднял голову от шуршащих под ногами листьев и на мгновение замер, ощутив, как что-то екнуло в груди и на миг ему стало трудно дышать.

Перед ним стояла девушка в джинсовой курточке, короткой светлой юбочке и высоких сапожках из денима, кокетливо обнимающих загорелые стройные ноги. Ветер трепал янтарные локоны, видимо перепутав их с рыжей листвой. Девушка забавно морщила курносый веснушчатый носик и улыбалась светло и солнечно… Она была неуловимо похожа на Евгению, только повыше ростом, пополнее в груди, а волосы вились не пружинными спиральками, а крупными волнами, да и глаза были не раскосые, цвета спелой зелени, а спокойные серо-голубые, как утренние воды Невы.

Неожиданно Максим понял, что не хочет терять эту девушку из виду. Тем более что улица, о которой она спрашивала, находилась недалеко от его дома.

– Я могу вас проводить, – сказал он, не отводя завороженного взгляда от рыжих волос, – нам по пути.

– Это было бы здорово! – мило улыбнулась девушка, и на щеках у нее заиграли трогательные ямочки.

Девушку звали Ирина. По пути она рассказала, что приехала в Питер из маленького провинциального городка поступать на юридический, но провалилась. Вернуться домой с поражением ей не позволила гордость. Ирина устроилась на работу и теперь готовится повторить попытку поступить в вуз следующим летом.

– Ты кем работаешь? – поинтересовался Максим, желая поддержать разговор.

– Я танцую в варьете, в ночном клубе, – чуть потупившись, призналась Ирина. – Ничего непристойного – только танец. У нас приличное заведение, может, знаешь…

Разумеется, Максим знал новый пафосный клуб, в который давно собирался зайти.

– Теперь непременно приду, – пообещал он. – Кстати, а вот и твоя улица.

– Девчонки сказали, что здесь открылся классный магазин нижнего белья, – озабоченно сказала Ирина. – Но я что-то не вижу.

Они прошли всю улицу до конца, но ничего похожего на магазин не обнаружили.

– Как же так? – Ирина огорченно вздохнула. – Наверное, я неправильно записала адрес. Вечно со мной такое случается. То номера домов перепутаю, то даты… Однажды забыла поздравить лучшую подругу с днем рождения – почему-то мне пришло в голову, что день рождения у нее через месяц. Она обиделась… Представляешь? – Ирина снова улыбнулась и поиграла милыми ямочками.

– Не беда, – ободрил ее Максим. – Творческим натурам свойственна рассеянность. Ведь танец – это настоящее творчество.

– Ты прав, – кивнула она. – Спасибо за поддержку. И за то, что потратил на меня столько времени.

– Мне это доставило удовольствие, – заверил Максим. – Кстати, я живу неподалеку. Может, выпьем по чашечке кофе? Или, если ты боишься идти домой к незнакомцу, мы можем посидеть в кафе на углу.

– Для начала я бы выбрала кафе, – сказала Ирина. – А дальше посмотрим. – Ее улыбка вместе с долгим взглядом была чарующей и многообещающей.

В тот вечер Ирина все-таки зашла к Максу и осталась на ночь, а потом на все оставшиеся ночи.

Конечно, она не была Евгенией. Но стала лучшей из всех возможных замен. В Ирине не было неуемной энергии, юного упрямства, прямолинейности, жажды познаний и перемен. Но имелась бездна спокойного обаяния, умения сглаживать острые углы и находить компромиссы. Ирина не обладала острым умом Евгении, но располагала талантами иного рода – мягкостью, уступчивостью, умением выслушать, где надо – смолчать, подчиниться. Евгения была непокоренной скалой, Ирина – тихой гаванью для утомленного путника. К тому же она потрясающе готовила. Максим, привыкший перекусывать в кафе и изголодавшийся по домашнему уюту, с удовольствием допустил Ирину до кухни, которую она тотчас вымыла до зеркального блеска, а вскоре и вся холостяцкая берлога Макса пришла в божеский вид.

Ирина была хороша в постели. Здесь она могла бы поспорить с Ритой, равной которой в этом деле у Максима не было. Ирина с энтузиазмом откликалась на разные игры и эксперименты, ей это нравилось. Максим имел довольно богатый опыт и чувствовал, когда женщина испытывала наслаждение от интимных изысков, а когда соглашалась на них только ради того, чтобы потешить партнера, и выбор делал не в пользу последних. К чему разводить театр, если можно просто наслаждаться? С Ириной они проводили безумные ночи, после них Максим выходил на работу опустошенный, расслабленный. Какие уж тут мысли о другой? Впрочем, раз, в состоянии легкого подпития, во время любовных утех он случайно назвал Ирину Евгенией, но она ничего не сказала, и Максим решил, что не расслышала.

Родители Ирину одобрили. Отец оценил яркую внешность девушки и сказал, что сын всегда отличался хорошим вкусом. Мать сначала покривилась, узнав, что Ирина – приезжая, но после того как девушка с энтузиазмом взялась помогать закручивать соленья, записала рецепт ватрушек с творогом и рассказала, что сама сшила элегантное платье, в котором пришла в гости, сдалась и заявила, что лучшие жены получаются из хозяйственных провинциалок. Максим не стал объяснять, кем работает Ирина – родители были людьми другого поколения и моментально записали бы девушку в проститутки. Сказал, что пока Ира – официантка. Мать одобрительно кивнула, мол, с простыми-то лучше. А то эти университетские вертихвостки строят из себя бог весть что. А сами ни яичницу поджарить не умеют, ни пуговицу пришить. С родителями Ирины, робкими тружениками дышащего на ладан предприятия, совершенно непохожими на бойких нахрапистых приезжих ловцов удачи, отец и мать Максима тоже быстро нашли общий язык за разговорами о том, как хорошо было раньше и как трудно теперь.

Если бы Максиму еще недавно кто-нибудь сказал, что он женится на танцовщице из ночного клуба, он рассмеялся бы предсказателю в лицо и усомнился бы в его умственных способностях. Но жизнь во все вносит свои коррективы, тем более что, когда их отношения перешли в серьезное русло, Ира без особого сожаления ушла со сцены и заняла освободившееся место официантки. В институт она так и не поступила, да и не особенно туда стремилась. Пару лет они прожили в гражданском браке, потом, когда Ира забеременела, узаконили отношения. После родов жена немного поправилась, расцвела и засияла спокойным внутренним светом. Ирина стала прекрасной матерью. Она не чаяла души в маленькой Анютке, перерыла гору литературы о воспитании здорового ребенка, могла часами говорить о дочери, в перерывах между прогулками, кормлениями и играми вязала смешные чепчики, шила платьица. К тому времени Максим окончил университет, встал на ноги, открыл туристическое агентство, потом другое и вскоре стал туроператором. Приобрел шикарную квартиру для семьи и дом на Васильевском острове. Но этого стало мало. Максим чувствовал, что может большее, и благодаря коммерческим способностям и высоким связям стал быстро осваивать иные роды деятельности. Ресторанный бизнес, автомобильный бизнес, игорный бизнес, – казалось, не было сферы, которая бы ему не покорилась. Разумеется, все происходило не без помощи «невидимого фронта», обеспечивавшего безопасность не только страны, но и бизнеса. Дома Максим бывал все реже, но Ирина не роптала. Она прекрасно понимала, что большие деньги легко не достаются, и потому никогда не упрекала супруга – встречала его приветливой улыбкой и вкусным ужином, правда, приготовленным нанятой поварихой.

Ирина по всем статьям была идеальной женой делового человека. Мягкой, покладистой, домашней… и скучной. Этот недостаток, вначале незаметный, с годами становился все весомее. Любые длительные отношения становятся рутинными и требуют периодических встрясок, допингов, новизны, иначе самый удачный брак превращается в скучную обузу и тоскливое болото. Кто-то, чтобы встряхнуться, устраивает второй медовый месяц на модном курорте, кто-то находит общие увлечения, начиная с безобидного разведения аквариумных рыбок и кончая самыми экстремальными, вроде спелеологии или альпинизма. Иные супруги развиваются порознь, каждый в своей области, а встречаясь по вечерам после работы, делятся волнующими событиями дня, подпитывая друг друга новой энергией. Но для Ирины вся жизнь сосредоточилась на семье, доме, новых светских удовольствиях, доступных людям с немалым достатком. Все ее разговоры и интересы вращались вокруг ребенка и новых подруг – жен бизнесменов и чиновников правительственного аппарата. В театрах Ира откровенно зевала, выставки не любила, из всех возможных развлечений предпочитала тусовки, рестораны и ночные клубы. Максим к вечеру валился с ног. Путешествуя по дальним странам, Ира никогда не ходила на экскурсии, она валялась на пляже, посещала магазины и танцевала до упаду под одобрительные возгласы местных мачо. Если они отдыхали с дочкой, проводила все время в обществе таких же мамаш и бабушек, как она, обсуждая пансионы, школы, модных врачей и способы похудения. Вскоре Максим стал любыми способами избегать совместного отдыха. Разумеется, он любил дочку, носил в портмоне ее фото, баловал ее дорогими подарками, в свободное время водил на прогулки. Но он был мужчиной, жестким деловым человеком, и ему требовалось нечто большее, чем тихие домашние радости.

Периодически у него случались романы. Максим не испытывал угрызений совести: хороший левак укрепляет брак. Мужчина по натуре полигамен. Против инстинкта не попрешь. В общем, оправдывал себя стандартными мужскими теориями, древними как сам мир и адюльтер. Вместе с тем он строго придерживался правила: семья – важнее всего, жена – главная женщина, поскольку она мать его ребенка, хозяйка в доме, надежный тыл и вообще очень его устраивает, поэтому менять он не собирался ничего и никогда. Он был честен, предупреждал об этом своих пассий, чтобы в дальнейшем избежать разборок типа: «обещал – разводись». Некоторые любовницы пытались предъявлять ему претензии, но таких он быстро ставил на место, прекращал отношения с ними, на истерики не реагировал, а если ему пытались угрожать визитом к супруге, доходчиво объяснял, что этого делать не стоит, потому что последствия для дамы, для ее любимых родителей, детей и родственников могут быть самыми печальными. С сильным не борись, с богатым не судись. Максим старался не думать о том, догадывается ли супруга о его похождениях и грешит ли она сама чем-то подобным. Никто не безупречен. Меньше знаешь – крепче спишь. Однажды до него дошли слухи об инструкторе по фитнесу, с которым Ирина общалась больше, чем положено. На другой день парень потерял свое рабочее место.

Впрочем, однажды Максим увлекся всерьез, он сам не понял, как это случилось. Оксана, его новая пассия, была москвичкой, деловой женщиной, настоящей бизнес-леди, эффектной, жесткой, напористой, энергичной. Знала три языка, прекрасно разбиралась в живописи и антиквариате плюс ко всему была блестящим экономистом. Они встретились на зимнем курорте. Максим никак не мог освоить чертовы горные лыжи, а Оксана каталась великолепно и взяла над ним шефство. Максим давно забыл, как может быть приятно общаться с сильной и умной женщиной не по делам бизнеса, а просто так, ради удовольствия. Оксана была разведена. «Мужчины боятся успешных женщин, – посетовала она с улыбкой, – предпочитают жить с домашними кошечками». Тогда Максим почему-то вспомнил Евгению. Казалось, что он давно позабыл о ней и обо всем, что было связано с той неудачей юности. Он полностью перековал себя, возродился из пепла, стал другим: жестким, сильным, удачливым, а прежний глупый романтик давно растворился в небытии. Но тогда, сидя перед камином в гостиничном номере, слушая, как потрескивает электрическое пламя, глядя, как за окном мерно покачиваются верхушки сосен, он вспомнил свою давнюю безответную любовь, свои неутоленные желания, свои несбывшиеся мечты, и ему вдруг стало грустно, как много лет назад. Оксана, словно прочитав его мысли, ни о чем не спрашивая, погладила Максима по голове как ребенка и тихо ласково произнесла:

– И это пройдет…

И Максиму вдруг отчаянно захотелось спрятать лицо в ее теплые мягкие ладони, снова стать мальчишкой – наивным и романтичным, поведать ей свои страхи, сомнения, разочарования, все то, что тяжким грузом копилось внутри – чтобы потом легко и счастливо забыться на ее груди… Но было слишком поздно. Прошлое потерялось безвозвратно, настоящее давило стопудовой гирей, а в будущее Максим давно не заглядывал – не было у него к нему интереса.

Некоторое время они встречались после возвращения. Курсировали между Питером и Москвой. История повторялась. Спираль делала новый виток. Иногда Максиму казалось, что Ирина обо всем догадывается. Жена ни о чем не спрашивала, не устраивала сцен, только взгляд ее стал настороженным, печальным. Максим старался не думать, когда и чем все это закончится. Каждая из женщин была дорога ему по-своему, ни одной он не хотел причинять боль, ни с одной не желал расставаться. Потому малодушно решил все предоставить судьбе. И судьба заняла сторону законной супруги. Ирина забеременела. Через положенный срок родился Васька. А Оксана ушла от него навсегда. Сказала, что устала, что не хочет делить своего мужчину с другой женщиной, но и забирать отца у детей тоже не желает. Сказала спокойно, непреклонно, как обычно, – и Максим понял, что спорить, уговаривать, просить бесполезно. Он мог сделать выбор, но не решился, и тогда женщина все решила за них двоих.

***

…Все вернулось на круги своя. Максим старался не думать о том, что потерял что-то большее, чем очередное увлечение. Он ушел с головой в бизнес. Наверное, так страус прячет голову в песок. В отношения с Ириной закрался холодок – с каждым годом он становился все ощутимее. Скоро их союз стал напоминать старый дом, требующий капитального ремонта, на который оба не решались, только продолжали закрашивать трещины на фасаде и создавать видимость крепкой постройки. По привычке, ради детей, равно обожавших мать и отца. Иногда Максим вспоминал пророческие слова незабвенной тетки Антонины: не стоило торопить судьбу…

А потом в стране произошли очередные перемены, питерские кадры стали набирать вес и потихоньку перебираться из Северной столицы в Москву. Пришел час и для Максима. Он не хотел ехать в Москву, но понимал, что это неизбежно. Иначе его место под холодным российским солнцем займут другие, молодые, упрямые, идущие следом, постоянно дышащие в затылок.

Тогда-то Максим и приехал в очередной раз в угарную неприветливую ледяную зимнюю Москву. С делами он мало-мальски разобрался, настала очередь недвижимости. К чему выбрасывать деньги за аренду квартиры, когда есть смысл вложить сумму в покупку, ведь известно, что на нынешнем этапе сумасшедшего роста московского «квадрата» приобретение столичной недвижимости – не только решение жилищной проблемы, но и отличное капиталовложение.

А потом все произошло как в голливудском кино. Офис агентства. Встреча, которой он ждал почти два десятка лет. Ждал все эти годы, шагая вперед и вверх, теряя друзей, наживая врагов, забывая о смысле и цели этого упрямого движения. Оказалось, что он просто шел навстречу судьбе.

Невероятный рок. И нет уже мальчишеского дрожания в коленках. И обиды сошли как прошлогодний снег. Риелтор – никогда бы не подумал. Владелица какого-нибудь салона красоты, модной арт-галереи или турфирмы, фотохудожница – вот популярные увлечения рублевских жен. За все эти годы Максим ни разу не поинтересовался, где Евгения, с кем, чем занимается. Хотя, пошевели он пальцем, и досье на любого человека через несколько минут лежало бы у него на столе. Максим гордо и старательно вычеркивал прошлое из настоящего. Он добился своего: почти не вспоминал о Евгении все эти годы, будто ее и не было никогда. Но и не забывал ни на миг. Оказывается, так тоже бывает…

– Надо же, – качая головой, удивленно улыбалась Евгения, – мне сказали, что придет крутой мен, господин Протасов, но я как-то не увязала этого с тобой…

– А это я, – улыбнулся Максим. – Картина Репина «Не ждали». А тебя каким ветром занесло в недвижимость?

– Ветром перемен. – Евгения заправила за ухо выбившуюся дерзкую рыжую прядь и рассмеялась. – Самым лучшим из всех возможных ветров. Помогаю всем желающим изменить свою жизнь путем перемены квартиры.

Ты всегда любила перемены, – вырвалось у Максима, и он досадливо прикусил язык. Не хотелось вспоминать о ее пристрастиях. К тому же сейчас это не имело абсолютно никакого значения.

– Верно, – согласилась Евгения. – Ну что, приступим? Что будем выбирать?

– Трешку, – сказал Максим. – Где-нибудь в хорошем месте, недалеко от центра, чтобы не торчать в пробках. Посоветуй, ты Москву лучше меня знаешь.

– Посмотрим район «золотой мили»? – Она надела очки в тонкой оправе и сразу сделалась строгой, деловой – не подступись.

– Это где? Остоженка? – поинтересовался он.

– Да, – кивнула Евгения, – и прилегающие к ней районы… Там сейчас есть несколько отличных предложений. Ты выбрал удачное время: пройдет еще пара лет, и приличных участков под застройку не останется. Придется искать элитную вторичку, а это всегда дороже и не так интересно… Та-ак… Вот, смотри. – Евгения развернула монитор, на экране запрыгали виртуальные дома.

Максим глядел в монитор, но взгляд его помимо воли перескакивал на рыжеволосую женщину за столом. Тонкие ухоженные пальцы с аккуратным неброским маникюром. Кажется, Ирина называет такой французским. Пальцы, лишенные колец. Даже обручального нет. Ирка любит цацки. Вешает их на себя килограммами. Одних колец напялит по три на руку – можно снимать для рекламы ювелирки. Ну, офисно-деловой стиль – понятно. Но почему нет обручального кольца? Впрочем, ему какое дело?

– Что-то понравилось? – спросила Евгения.

– Да, – рассеянно, наугад сказал Максим, – последний вариант интересный. И другие тоже. Надо все посмотреть.

– Конечно, – сдержанно-любезно, как ВИП-клиенту, улыбнулась Евгения, – обязательно посмотрим. Когда начнем?

– Прямо сейчас, – решил Максим. – У меня мало времени.

– Конечно, – снова согласилась Евгения, выключила компьютер, достала из стенного шкафа короткую золотистую шубку. – Воля клиента – закон. Поехали.

***

На офисной парковке Евгению ожидал маленький джипчик – удачный вариант для зимнего мегаполиса с его гололедицей, нечищеными обочинами и отсутствием нормальных парковочных мест. Евгения лихо, не хуже таксиста, маневрировала в тесных переулках и пробках, а выехав на шоссе, быстро заскользила из полосы в полосу, не обращая внимания на возмущенные гудки «подрезанных» ею участников всеобщего движения.

– Лихо, – сказал Максим.

– Я привыкла работать с занятыми людьми, которым нужно торопиться, – отозвалась Евгения. – Москва – город больших скоростей.

– Верно, – невольно поежился Максим. – Питер поспокойнее будет.

Он подумал, что ему придется нанять хорошего водителя.

Они замолчали. Тишину нарушал только монотонный уличный гул. Когда двое молчат, тишина кажется оглушительной. Максим не смотрел на Евгению, но все же видел ее: длинные тонкие пальцы без колец нетерпеливо барабанили по кожаной баранке руля – Евгения пережидала красный свет. Упрямый завиток за ухом, искрящаяся капелька серьги на маленькой мочке, небольшие усталые тени под глазами, уголки аккуратно подкрашенных губ… Нет, Ирина совсем на нее не похожа. Отчего тогда он уловил какое-то сходство? Янтарный блеск волос? Наверное, он просто увидел то, что очень хотел увидеть…

– Знаешь, – медленно, выбирая слова, проговорил Максим, – когда-то я наговорил тебе много неприятного… Это было глупо и недостойно… Я понимаю, что прошло очень много времени, но все же хочу извиниться…

Сказал – и неожиданно почувствовал облегчение, словно снял огромный груз с души. Может, все годы он шел к этой встрече именно ради таких слов? И теперь, когда произнес их, все станет иначе – лучше, чище, светлее, – ведь нет ничего тяжелее затаенных обид.

– Пустяки, – отозвалась Евгения, – я давно все забыла.

Но по тому, как смягчилось ее сосредоточенное лицо, дрогнули уголки сжатых губ, он понял: теперь все правильно.

– Как поживает Екатерина Григорьевна? – спросил он.

– Спасибо, хорошо, – кивнула она.

– Передавай ей привет.

– Обязательно передам, – улыбнулась Евгения. – Она будет рада услышать, что у тебя все хорошо.

Машина подрулила к светлому дому с большими окнами, спрятавшемуся за чугунной оградой. К подъезду вела вымощенная красноватыми плитками дорожка, ее подсвечивали фонари. Из-под снега выглядывали пушистые зеленые макушки туй. Максим вспомнил, что видел этот дом на фото в агентстве. Огромный мраморный холл, ковровые дорожки на лестнице, лифт с зеркалами. Пока поднимались в квартиру, Евгения рассказывала о преимуществах дома: дом был клубный, в нем селилась однородная публика, – сплошь высокопоставленные чиновники и акулы большего бизнеса. Видеонаблюдение велось по периметру, имелась вооруженная охрана и паркинг – из расчета трех мест на квартиру, к тому же в доме были собственная служба эксплуатации, система компьютерного контроля «умный дом», сауна, тренажерный зал…

– А вот и сами апартаменты. – Евгения распахнула дверь. – Последний этаж – никто не станет топать над головой. Прекрасный вид из окон…

Максим подошел к окну, открыл раму. В квартиру, нейтрализуя запах невыветрившейся краски, ворвался морозный воздух. Вид и впрямь был хорош. Вдаль и вширь простиралась Москва, какой ее рисуют в туристических проспектах – степенная, древняя, респектабельная, припорошенная чистым свежим снежком. Вдалеке просвечивали сквозь морозную мглу золотые купола храма Христа Спасителя. Вполне можно было остановиться на этой квартире и не тратить драгоценное время на просмотры.

– Мне нравится, – сказал Максим. – Но интересно посмотреть и другие варианты.

– Эту придержать? – по-деловому невозмутимо отозвалась Евгения.

– Если можно.

– Чего не сделаешь ради старой дружбы? – улыбнулась Евгения и, вытащив из сумки ноутбук, примостившись на подоконнике, защелкала клавишами.

– Сейчас смотрим другие или завтра?

– Давай завтра, – вздохнул он.

– Как скажешь.

– Не будет наглостью, если я приглашу тебя куда-нибудь выпить за нашу интересную встречу? – спросил Максим.

Евгения оторвала глаза от ноутбука, внимательно посмотрела на Максима, будто пыталась понять, что у него на уме. Он обезоруживающе улыбнулся. За годы ведения российского бизнеса Максим научился идеально владеть лицом. Даже если бы он замышлял преступление, к нему не подкопался бы и детектор лжи. На самом деле Макс не собирался предпринимать ничего особенного. Пока ему хотелось просто поужинать в ресторане с Евгенией, встретиться со своей безбашенной юностью, уяснить, осталось ли прошлое в прошлом, и что он чувствует в настоящем.

– Если ты, конечно, не против, – поспешно добавил он. – Надеюсь, в этом нет ничего неподобающего?

– Я не против, – сказала Евгения. – Только не в этих пафосных крутых кабаках а-ля Рублевка лайф… сыта ими по горло. К тому же меня там каждая собака знает, расспросами замучают.

– Выбирай сама, – предложил Максим. – Я плохо знаю московские заведения.

– Недалеко от моего дома есть неплохая кафешка, – предложила Евгения. – Французская кухня. К тому же я смогу оставить машину и спокойно отправиться домой. Честно говоря, к концу дня я здорово выматываюсь. Только тогда тебе придется вызывать такси.

– Не проблема, – кивнул Максим. – Мне нравятся такси. В Москве безумное движение, совершенно нет желания самому садиться за руль.

Они вышли из дома. Стемнело. Внутренний двор освещался чередой фонарей. Подсвечивался и фасад здания.

– Кажется, я видел снимок этого дома в агентстве, – сказал Максим. – Красиво смотрится.

– Это я снимала, – не без гордости произнесла Евгения.

– Ты? – обрадовался Максим. – А я как раз хотел спросить, что происходит с твоим увлечением фотографией. Не забросила?

– Как видишь, нет. Ну, малыш, вперед! – Это обращение предназначалось автомобилю.

Джипчик, как собачонка, отозвался довольным урчанием.

– Где ты теперь живешь? – поинтересовался Максим.

– Все там же. Старые добрые Сокольники. Только дом новый, – улыбнулась Евгения.

– Хороший район, – отозвался Максим.

– Да, неплохой. И от мамы недалеко. Моя дочь Вика по будням живет у бабушки. Я много работаю.

– Сколько ей?

– Тринадцать. А у тебя есть дети?

– Двое. Анюте пятнадцать, а Ваське шесть.

Максим говорил, и ему самому не верилось.

Сколько раз рисовал он эту встречу, сколько было страстей… Все улеглось. Они едут в машине, беседуют как старые добрые друзья, хвастают детьми… Непостижимо… Или он все-таки лукавит перед собой? И где-то, в самых потаенных тайниках сознания, ощущает смутное волнение, тот особенный трепет, который испытывают мужчины возле желанной и недосягаемой женщины? Чувство, загнанное глубоко внутрь, задавленное попранной гордостью, усилием воли, грузом пройденных лет, оковами долга и гнетущим ощущением бессмысленности самого его существования ?

– Трешка не маловата для семьи? – спросила Евгения.

– Это для меня одного, – сообщил он. – Я пока не решил, перебираться ли нам в Москву окончательно. В Питере у нас отличный дом, Анюта учится в хорошей школе. Если возникнет необходимость, подберу что-нибудь еще. Мне бывает необходимо побыть одному, обдумать дела, расслабиться, подумать о своем. Без семьи. Наверное, со стороны это звучит не очень привлекательно?

– Как раз это я хорошо понимаю, – почему-то вздохнула Евгения.

Телефонный звонок бесцеремонно вклинился в их разговор. Звонил один из неплохо оплачиваемых «засланных казачков», жаловался, что нужные поправки к закону никак не найдут понимания у ряда думских товарищей. Максим уже сделал немалые усилия и затраты в этом направлении и больше не желал слышать никаких бестолковых отговорок. Поэтому он отвечал жестко, резко, безапелляционно. Отчитал депутата, как провинившегося школьника, в двух словах дал нужные указания и отключился. Поймал удивленный взгляд Евгении.

– Круто, – резюмировала она.

– Работать не хотят, лодыри. Только деньги хотят получать, – недовольно высказался Максим.

– Чем ты теперь занимаешься, если не секрет? – поинтересовалась она.

– Всем понемногу. Нефтью. Туризмом. Безопасностью.

– В общем, владелец заводов, газет и пароходов, – подытожила Евгения. – Скажи, сложно иметь большой бизнес?

– Не слишком, – хмыкнул Максим. – Только скорее, это он тебя имеет. Главное, держать руку на пульсе и быть в нужное время в нужном месте, даже если это поганый Куршевель. А чем занимается твой муж?

– Думаю, примерно тем же. – Она улыбнулась, но как-то вымученно. – Заводами, газетами, пароходами… Антон не любит обсуждать со мной свои дела.

– Понятно, – отозвался Максим. Он подумал, что тоже не обсуждает дела с Ириной. Да если бы и хотел, вряд ли у жены хватило бы мозгов вникнуть в сложную суть хитросплетений и интриг.

– А твоя жена работает? – поинтересовалась Евгения.

– Нет, занимается домом и детьми. Она сама это выбрала, – пояснил Максим. – Я не настаивал. А ты тогда закончила институт?

– Угу, даже два, – засмеялась Евгения. – Вторым был финансовый.

– И работаешь риелтором? – удивился он.

– Макс… Это мое агентство, – мягко сказала Евгения.

– Извини, – смущенно рассмеялся Максим. – Я не знал. Ты молодец!

– Ты правда так считаешь?

– Конечно.

– Многим мужчинам не нравятся деловые женщины, – с долей сожаления произнесла Евгения.

– Ну, это тем, кому они отказали во взаимности, – галантно пошутил Максим.

Евгения довольно рассмеялась.

– А почему именно недвижимость? Прибыльный бизнес?

– Не в этом дело. – Евгения поморщила нос. – Просто однажды мы с мужем вздумали обменять квартиру. Я тогда с ума сходила от безделья и взялась искать вариант. И вдруг меня захватило. Это непростая, но безумно интересная работа. Как кроссворд: составляешь цепочку вариантов и, когда все сходится, получаешь ни с чем не сравнимое удовлетворение! Почти как от секса. Это ощущение собственной значимости, необходимости – люди, пришедшие в агентство, хотят изменить свою жизнь, и я помогаю им в этом. Это круговорот событий, жизнь, кипящая вокруг, чистый адреналин. Иногда я приползаю домой к ночи, чтобы уехать рано утром, бывает, работаю по выходным, но мне это безумно нравится.

Она говорила, и ее глаза горели. Максим даже почувствовал, что немного завидует Евгении. Служба давно не вызывала у него ярких положительных эмоций, не захватывала, не радовала. А что его радовало? Пожалуй, уже ничего.

– А твой муж как к этому относится? – поинтересовался он.

Евгения помрачнела, усмехнулась:

– Если честно, то отрицательно. Ну, вот мы и приехали…

***

В маленьком уютном ресторанчике царил полумрак. На столах мерцали разноцветные фигурные свечи. Французский шансонье чувственно, с надрывом, пел о неразделенной любви. За соседним столиком весело щебетали студентки. Здесь предлагали французские блинчики и подавали вино – не элитное, но весьма приличного среднего уровня. Улыбчивые девушки-официантки были на редкость милы и расторопны. Да и в самой атмосфере заведения чувствовалось что-то нездешнее, романтическо-демократическое, напомнившее Максиму его ощущения от первого посещения Парижа. Тогда он мечтал вернуться в Париж с Евгенией. А теперь – сидит в холодной завьюженной Москве, пьет недорогое бордо и вспоминает юность. Трогательно и немного печально.

– За встречу, – поднял бокал Максим. – И за тебя. За твою неувядающую красоту, Евгения.

Неожиданно она смутилась, ее губы дрогнули. Она хотела что-то сказать, но промолчала, только медленно сделала глоток.

– Ты совсем не изменилась, – сказал ей Максим. – Нет, вру, ты еще похорошела за это время.

– Сколько комплиментов… – улыбнулась она. – Это французская кухня на тебя так действует?

Возможно, она была права. Даже на расстоянии тысяч миль Париж распространял на эту кафешку магическую силу вечного города Любви. Или то была игра света, теней, молодого вина, заставляющего ленивую кровь быстрее бежать по жилам…

– А вот ты изменился, Максим, – задумчиво произнесла Евгения.

– Надеюсь, не к худшему? – усмехнулся он. Она с тонкой улыбкой покачала головой:

– Ты, как бы это сказать… возмужал…

– Пора уже. Скоро сорок, – вздохнул он. – Сколько же мы с тобой не виделись…

– Давай не будем о возрасте, – страдальчески сморщилась Евгения и залпом допила свой бокал.

– Тебе нечего бояться. – Максим налил по новой. – Вечер воспоминаний объявляю открытым… Вспоминаем до тех пор, пока есть вино в бутылке.

– А если оно закончится? – засмеялась Евгения.

– Мы закажем еще.

– Хочешь меня напоить? – погрозила она пальчиком.

Вовсе нет. Тебя дома ждет любимый муж, а меня – холодные стены снятой на время квартиры. А впереди у нас – только этот чудный вечер. Так зачем мне тебя поить? Лучше будем чуточку хмельными, как в студенчестве. Покаемся друг другу в мелких грешках, пожалуемся на несбывшиеся мечты, на неосуществленные планы, похвастаемся достижениями, поделимся планами на будущее… Начинай.

– Почему я? – Евгения провела рукой по волосам, словно хотела убедиться в их безупречности.

– Ты – женщина, – улыбнулся Максим. – Пропускаю тебя вперед.

Евгения задумчиво провела пальчиком по краю бокала.

– Давай еще выпьем, – предложила она.

– Давай. За что?

– Не знаю.

– Тогда за здоровье.

– Прекрасный тост, – копируя интонацию героини трогательного старого фильма, вздохнула Евгения. – За здоровье всех присутствующих и отсутствующих…

– Твой муж ничего не скажет? – спохватился Максим. – Ну, он не будет спрашивать, где ты была и все такое… Дома у тебя не будет из-за меня неприятностей?

– Видишь ли… – Евгения покусала нижнюю губу, точно раздумывала, говорить Максиму обо всем или не стоит. – Мы с мужем разошлись.

Рука Максима дрогнула. Вино пролилось на скатерть и растеклось красной кляксой.

– К концу дня руки не держат, – смущенно пошутил он.

– Это точно, – понимающе кивнула Евгения.

– Значит, ты разведена? – не поверил своим ушам Максим.

– Официально нет… – Она рассеянно огляделась по сторонам. – Но мы не живем вместе. Уже довольно давно.

– Извини, – почему-то сказал Максим. – Мне жаль…

Он не лгал. Было время, когда он позлорадствовал бы, но не теперь. Боль прошла, обиды улеглись, остался только привкус легкой горечи, как осадок старого вина на дне бокала. Он искренне желал ей стать счастливой, и ему было жаль, что этого не получилось. Но было и другое чувство – забытое, задавленное, изничтоженное, похороненное и вновь пробившееся хрупким ростком сквозь толщу накатанного асфальта, теплое, осязаемое, живое…

– Все нормально, – натянуто улыбнулась Евгения. – Сейчас все позади. Я в полном порядке. И, честно говоря, уже ничего не хочу менять. – Она покачала головой и безотчетным жестом снова поправила ладонью пушистые волосы.

– Что же случилось? – осторожно поинтересовался Максим.

– Он мне изменил. Завел роман на стороне, – объяснила она. – Я собралась и ушла. Сначала он просил прощения, умолял вернуться, потом заявил, что я сама виновата, что была плохой женой, что сама не знала, чего хотела… – Она невесело усмехнулась. – В чем-то он оказался прав.

– Изменил тебе? – переспросил Максим, сделав ударение на последнем слове. Он не понимал, как можно изменить ЕЙ? Это просто не укладывалось у него в голове. – Он сошел с ума?

Евгения опустила глаза, а потом вскинула голову и неожиданно спросила, глядя ему прямо в зрачки:

– Макс, а ты изменял жене? Только честно…

Максим невольно отвел глаза и криво усмехнулся.

– Черт возьми! – воскликнула Евгения. – Объясни же мне, почему?! Почему вы спите с другими и делаете вид, что ничего не происходит? Врете, скрываете, изворачиваетесь… Почему не сказать прямо, что все кончено, что есть другая, с которой лучше?..

Ну, знаешь… Женщины тоже изменяют мужьям, – промямлил он. – А причины бывают разные. Скука, неудовлетворенность, поиск новых ощущений, удачная ситуация, внезапная страсть… Человек дорожит своими отношениями с женой, детьми, но ему чего-то недостает, он не может получить это в браке и заполняет брешь романом с другой женщиной… Но и первую женщину он терять не хочет. – Максим потер виски. – Черт возьми, я не психолог, мне трудно говорить на такие темы. Это посложнее, чем большой бизнес.

– А по-моему, все просто, – гневно блестя глазами, возразила Евгения. – Любишь – или нет. Если ушли любовь, доверие, уважение – к черту такой брак. Мне тоже не все нравилось в наших отношениях, но я искала выход, а не любовника. И дети тут ни при чем. Жить под одной крышей и тихо ненавидеть друг друга – это хороший пример? Дети все чувствуют. Антон может видеться с дочерью так часто, как пожелает. – Евгения достала из сумочки дамские сигареты. Максим вытащил зажигалку.

– Куришь?

– Когда никто не видит, – призналась она. – Я имею в виду маму и Вику.

– Составлю компанию. – Максим вытащил свои.

– Прости, что заболталась, – затянувшись, сказала Евгения. – Обычно я держу свои проблемы при себе. Это все вино. – Она снова печально улыбнулась.

– Тебе так идет улыбка… – произнес Максим. – Черт возьми, я не представляю, как можно тебе изменить.

– Когда женился, наверное, тоже не представлял, как изменишь ей, – скептически отозвалась Евгения.

– Хочешь, я покажу тебе свою семью? – Максим полез во внутренний карман пиджака, вытащил портмоне, достал фотографию Ирины и детей.

– Красивые дети, – отозвалась Евгения. – Дочка похожа на тебя. А сын…

– На жену, – кивнул Максим. – Такой же рыжий, с веснушками.

Евгения подняла на Максима долгий внимательный взгляд, затем смущенно потупилась, бледные щеки порозовели. Пальцы левой руки комкали салфетку.

– Ты разбила мне сердце, – горько усмехнувшись, выговорил Максим. – По сути, мне было все равно, кто станет моей женой. Ирина была чертовски похожа на тебя… Но я надеялся, что ты счастлива… Мне жаль, что все так получилось.

– Прости, – еле слышно проговорила Евгения. – Я была виновата перед тобой.

– Нет. Никто ни в чем не виноват, – вздохнул он. – Ты полюбила другого, в чем же твоя вина?

Девушка-официантка робко приблизилась к столику и осведомилась, нравится ли им блюдо.

– Вы ничего не едите, – заметила она.

– Не волнуйтесь, все замечательно, – заверил ее Максим. – Принесите горячее. И еще бутылку вина.

Евгения затушила сигарету, бросила терзать салфетку и посмотрела в окно. Через дорогу строили новый дом. Гастарбайтеры в грязных синих куртках, напоминавших робы, ежились и приплясывали на тротуаре.

– Смена закончилась, – объяснила Евгения. – Ждут автобуса. Наши проблемы показались бы этим людям смешными.

– Не думаю, – покачал головой Максим. – Эти проблемы не зависят от толщины кошелька.

– Мой муж Антон неплохой человек, – вдруг сказала Евгения. – Он действительно меня любил, но у нас оказались несколько разные представления о семейном счастье. Антон считает, что жена должна сидеть дома, растить кучу детей, заботиться о муже, а свободное время посвящать походам по магазинам и салонам красоты. А мне этого мало. Я честно старалась внушить себе, что смысл жизни в доме и детях, но у меня не получилось. Я чувствовала себя растением, красивым и бесполезным. Понимаешь?

– Понимаю, – абсолютно искренне ответил Максим.

Он действительно ее понимал. Он слишком хорошо ее знал – рыжую бестию, дерзкую девчонку, полную огня, неуемной кипучей энергии, жажды познаний, страсти к переменам. Посадить ее без движения, без перспективы, в особняке, даже самом шикарном, – равносильно изощренной пытке. Ей был нужен не принц на белом «мерседесе», а обычный парень, который не пытался бы ее переделать.

Зеленая веточка сердце веселит.

Золотая клеточка умереть велит…

Когда Максим сказал об этом, ее глаза повлажнели и расширились, а губы дрогнули, приоткрылись, как лепестки пробудившегося цветка.

– Ты единственный, кто меня понял, – произнесла она с тихой горечью. – Остальные считают меня сумасбродкой… Ты всегда понимал меня лучше, чем я сама себя понимала.

– Просто я любил тебя, – усмехнувшись, сказал Максим. – Мне было все равно, чем ты захочешь заняться и сколько родишь детей, лишь бы ты была рядом.

– Ради бога, перестань, а то я сейчас зареву, – жалобно попросила Евгения.

– Реви, – разрешил Максим. – Я дам тебе платок.

– Нет, – потрясла головой Евгения, – давай уж поедим, а то перед официанткой неудобно. Здесь вкусно готовят.

– И выпьем, – с задумчивой улыбкой добавил Максим. – За взаимопонимание.

***

На улице стоял трескучий мороз. Редкие прохожие перемещались трусцой, нахлобучив шапки на глаза, кутая носы в воротники и шарфы. Бродячие собаки жались к канализационным люкам. Максим не ощущал холода. Евгения скользила на каблучках по утоптанному снегу, придерживая его за локоть, смеялась над рассказанной забавной историей. Максим смотрел, как сонные снежинки медленно тают на рыжих волосах, слышал биение собственного сердца, звучащее в такт ее легким шагам, и вновь ощущал себя безумно влюбленным мальчишкой, пылким романтиком, у которого все впереди.

– Вот мой дом, – сказала Евгения и показала на выплывшую из сумрака монолитную кирпичную башню с округленными углами и небольшими синими балконами на французский манер. – С него все и началось. Я имею в виду мой бизнес. Седьмой этаж, счастливый. Извини, зайти не приглашаю – у меня бардак.

– В другой раз, – согласился Максим. – У тебя волосы заиндевели. Можно?

Он высвободил руку из перчатки и осторожно коснулся рукой непокорных завитков, одновременно мягких, как шелковая нить, и жестких, как проволока. Медлил, перебирая упрямые локоны. Тонкие пальцы Евгении легли на его запястье, дрогнули, задержались, обжигая своим трепетным теплом, пушистые ресницы на секунду сомкнулись, скрыв укоризненный взгляд, а когда разомкнулись вновь, Максим не понял, что таилось на дне черных, как зимнее небо, расширившихся зрачков.

– До завтра, – произнесла Евгения почему-то полушепотом.

– Да завтра, – эхом повторил Максим.

Евгения сделала шаг назад, затем повернулась на каблучках и быстро, опережая стужу, нырнула в подъезд. Максим дождался, когда закроется дверь, отгораживая Евгению от него и от остального мира, и уже тогда ощутил, как ночной холод прокрался под кашемировое пальто и вовсю шурует по спине, в рукавах, поднимается к голове, сползает в дорогущие импортные дизайнерские ботинки, абсолютно бесполезные в двадцатиградусный российский мороз.

Весь следующий день прошел как в тумане. Максим отвечал на звонки, вел переговоры, обедал в Думе, принимал решения. Мысли постоянно возвращались ко вчерашнему вечеру. Максим даже поймал себя на том, что пристально разглядывает свою руку, словно старается вновь почувствовать вчерашнее прикосновение янтарных завитков и теплых трепетных пальцев.

…Ночь была беспокойной. Он метался на смятых простынях, вставал, курил, пил кофе, снова ложился, включал телевизор и забылся под утро на каком-то тягомотном фильме.

Звонила Ирина. Ответил ей ровным спокойным тоном – привык врать. А она, наверное, привыкла верить или делать вид, что верит. Ради детей, ради собственного благополучия… Почему жена не может просто взять и уйти, как это сделала Евгения? Их чувства давно перегорели и остыли, превратились даже не в головешки – в холодную золу. Он же не подонок, его семья ни в чем бы не нуждалась, жизнь не стала бы менее сытой и комфортной, чем теперь… Дети? Он бы никогда про них не забыл. Что еще держит ее возле вечно занятого, безразличного мужа? Статус? Неуверенность в себе? Привычка? Любовь? Последнее – вряд ли. Это слово давно не имело никакого отношения к их союзу. Они оба считали, что выросли из него, позабыли его на антресолях далекой юности вместе с пыльными учебниками, дребезжащей гитарой, наивными мечтами о светлом будущем…

…Макс кое-как покончил с делами. Не мог дождаться такси. Такси ехало медленно, ползло, как черепаха? – проклятые пробки… Он прибыл в агентство в начале шестого, как договаривались. Его встретила изящная, как японская статуэтка, брюнетка с короткой стрижкой, вежливо улыбнулась:

– Евгения Владимировна просила, чтобы я занялась вашим делом. – Она словно окатила его ледяной водой.

– А что с ней?

– К сожалению, ей пришлось срочно отъехать по одному важному делу.

Стандартная отговорка. Ее пускают в ход, чтобы отменить нежелательную встречу.

– Прошу прощения, – сухо произнес Максим.

Он вышел из офиса, набрал мобильный Евгении, услышал прорвавшийся сквозь шум города голос.

– Что-то случилось? – спросил тихо и безнадежно.

– У меня срочный выезд.

– Хорошо, встретимся завтра.

– Завтра я тоже не смогу.

– Послушай, в чем дело?! – не сдержался он. – Я не хочу другого маклера, изволь довести работу до конца.

– Макс, так будет лучше для всех… – вздохнула она.

– Не надо решать за меня, что для меня лучше! – вспылил Максим.

– Я не могу говорить, сложно рулить. Извини.

Телефон загудел короткими гудками. Максим сдавил трубку в руке и, чертыхнувшись, хряснул ее изо всех сил о стену офиса. Проходившая мимо дамочка в мехах перепуганно шарахнулась в сторону.

– Устаревшая модель, – коротко пояснил Максим.

***

Квадратный консьерж в подъезде Евгении казался суровым и непреклонным, но шершавая зеленая бумажка с изображением хмурого американца волшебным образом смягчила его нрав. Он согласился не звонить в квартиру Евгении, чтобы устроить ей сюрприз, – позволил себе предположить, что Максим не вор и не киллер и в букете огненных роз и махровой сирени не прячется оружие. Максим заверил консьержа, что, когда он вознамерится кого-нибудь убить, тот узнает об этом первым. Консьерж радостно захрюкал и сообщил номер квартиры, а также то, что Евгения Владимировна приехала совсем недавно, минут пятнадцать назад, одна, что она дама приятная во всех отношениях – всегда с ним здоровается, и дочка у нее очень милая…

Максим вежливо прервал излияния словоохотливого консьержа и шагнул в лифт.

Евгения открыла не сразу. На ней был длинный махровый халат, в руках – полотенце, которым она на ходу вытирала мокрые волосы. Без макияжа она выглядела трогательно домашней и родной.

– Ой, – смутилась она, – а почему ты снизу не позвонил? Я только что из душа, заходи скорей, а то холодно… Боже, – воскликнула она, взяв букет, – где ты умудрился достать сирень посреди зимы?!

– На свете нет ничего невозможного. – Макс широко улыбнулся. – Прости, что сорвался по телефону.

– Все нормально, – сказала Евгения, пряча лицо в букет. – Ужинать будешь?

– Нет, спасибо.

– Кофе, чай?

Максим отрицательно покачал головой.

– Я сейчас! – крикнула откуда-то Евгения.

Он огляделся. Квартира была светлой, просторной, и обставлена она была с той степенью изящной простоты, в которой угадывается шик. Максим невольно вспомнил свою питерскую квартиру – Ирина обожала кич. Много позолоты, тяжелые гардины, массивная мебель, нелепые статуи. В глубине души Максим считал модного дизайнера, приглашенного Ириной за сумасшедшие деньги, козлом и вымогателем, а созданный им интерьер – верхом безвкусицы. Но Ира была в восторге, замечания мужа считала придирками, и Максим предпочел не вмешиваться. Пусть будут статуи, черт с ними. Лишь бы на башку не свалились.

Играла музыка, какая-то радиоволна. Что-то из ретро – трогательное, мелодичное, напевное, нынче не модное, – как привет из студенческих лет с посиделками у костра под гитару.

На одной из стен в углу – небольшой фотовернисаж. Закат на море. Узенькие улочки, аккуратные беленькие домики, утопающие в цветах, – все светлое, теплое, нездешнее. Девчушка с темными кудряшками и чуть раскосыми кошачьими глазами – карими с янтарным блеском. Целая галерея снимков как фотобиография малышки. Вот совсем кроха, плюшевый мишка больше ее. На следующих – старше, взрослее. С большой собакой, на велосипеде, в бальном платьице с оборками. А вот она в обнимку с мужчиной – темноволосым, широкоплечим, с волевым подбородком и бархатным взглядом карих глаз – именно в таких влюбляются семнадцатилетние девчонки.

– Вика с отцом, – подошла сзади Евгения. – Вначале хотела убрать этот снимок, но из-за дочки оставила. Антон хороший отец, Вику он очень любит, часто берет к себе на выходные. У него есть сын от первого брака, но там бывшая жена встала в позу, не разрешает им видеться. Думаю, что это неправильно. Если отец не алкоголик, не преступник, не сумасшедший, зачем запрещать? Дети не должны расплачиваться за ошибки родителей.

– Ты права, – согласился Максим, – ты мудрая женщина, Евгения. Это большая редкость в наше сумасшедшее время. Кстати, насчет квартиры… Не надо больше просмотров. Я покупаю ту, которую мы смотрели. Она мне сразу понравилась.

– Хорошо. Тогда зачем…

Он не дал ей договорить.

– Просто я хотел как можно больше времени провести с тобой, – объяснил Максим и спросил сам: – Почему ты меня избегаешь? Что случилось?

Евгения отвернулась к окну. Пальцы нервно теребили пояс халата.

– Вчера мы выпили и наговорили друг другу много лишнего…

Мы всего лишь разговаривали, – перебил ее Максим. – В этом не было ничего предосудительного. Я рад, что встретил тебя, и не хочу снова тебя потерять… Я ничего не прошу и не требую, давай просто останемся друзьями…

– Извини, – затрясла головой Евгения, – но я больше не верю в такую дружбу. Особенно с богатыми и могущественными мужчинами.

– А я верю, – глухо сказал Максим. – Мне уже не двадцать, я вырос из юношеского эгоизма, научился проигрывать. Я не был ангелом, я столько дерьма наворотил за эти годы, что его хватит на десятерых. Но только с тобой я могу быть самим собой, не притворяться, не играть, не лицемерить. Я чертовски устал бояться быть слабым, смешным, некомпетентным… Я хочу хоть изредка общаться с единственным искренним человеком, которому наплевать на мой статус. Я не стану притворяться, что ты мне безразлична. Ты для меня самая лучшая, красивая, желанная женщина, ты всегда такой была и такой останешься. Но я не сделаю ничего против твоей воли… Женька… – вдруг позвал он, как тысячу лет назад.

Евгения вскинула голову. Ее глаза стали огромными, на пол-лица, и туманными. Впалые щеки окрасились нежным румянцем. Она хотела что-то сказать, но не сказала – замерла вполоборота, лишь пальцы по-прежнему теребили мягкую ткань.

Неведомый певец запел печально, проникновенно:

Зачарована, околдована,

С ветром в поле когда-то повенчана,

Вся ты словно в оковы закована,

Драгоценная ты моя женщина…

– Наша песня, – грустно улыбнулся Максим. – Потанцуем?

– Я же в халате, – смутилась Евгения.

– Ерунда. Давай.

Одной рукой он обхватил ее талию, другой поймал теплую ладошку. Влажные волосы пахли сиренью, словно в летнем парке после дождя. Максим закрыл глаза, прислонился щекой к ее виску, сквозь преграду одежды почувствовал тепло ее тела, такого желанного и недосягаемого.

Я склонюсь пред твоими коленями,

Обниму их с неистовой силою…

Можно ворочать миллионами, торговать нефтью, лоббировать интересы в Думе, ставить раком влиятельных господ, но так и не добиться главного – любимой женщины. Когда-то он хотел заполучить целый мир, чтобы бросить его к ее ногам. Но ей не нужен был его мир. Она построила свой собственный, в который ему нет доступа. Что ж, и это пройдет. Переживет, не впервой. Но почему же так ноет в груди?

Отчего же ты плачешь, красавица?

Или мне это просто чудится?

Она чуть отстранилась. На щеке обозначилась влажная бороздка. Потемневшие глаза лучились мягким потаенным светом, дрогнули пальцы, вся ее фигурка отозвалась легким трепетом. Припухлые губы беззвучно шевельнулись, приоткрывшись.

– Я люблю тебя, – прошептал Максим, жадно прижавшись к ним пересохшими горячими губами, и вдруг ощутил ответное прикосновение, встречное движение дрогнувшего тела, гибкого, упругого и одновременно податливого. Он еще не решился поверить в реальность происходящего – крепко сжал женщину в объятиях, боясь, что она опять выскользнет от него, оттолкнет, исчезнет, растворится, как мираж в ночи. Под толстым махровым халатом Евгения была обнаженной, беззащитной, и именно эта незащищенность вызвала в нем целую бурю эмоций от сумасшедшей страсти до невыносимой, выворачивающей душу нежности, которой он сам от себя не ожидал. С восторженным упоением прикасался он к горячей шелковой округлости груди, опустившись на колени, осыпал поцелуями теплый живот, бархатистые бедра.

– Не здесь… – шепнула она, задрожав, – пойдем в спальню…

Он подхватил ее на руки, безошибочно определил, куда идти, и там, упав на широкую кровать, дал волю чувствам и фантазиям, копившимся столько лет. Как он мог думать, что забыл ее? Как возможно ее позабыть? Как вообще смел он этого желать? Эти плечи, и руки, и колени, и губы, шепчущие его имя, это учащенное дыхание, сладостный стон, тихий вскрик, еще и еще… Восторг. Опустошение. Блаженство. Полное, неземное. Вот оно какое, счастье, на вкус, на звук, на ощупь… Не спутаешь, не сравнишь ни с чем. Все, что было прежде, – суррогат.

– Я люблю тебя, Женька, – прошептал Максим, ласково поглаживая ее чудные волосы. – Я тебя обожаю.

Она промолчала. Пусть не отвечает. Пусть не любит так, как он, – его любви хватит на двоих. Только пусть это повторится.

– Макс, – проговорила она, – не обижайся, но я прошу тебя сейчас уйти… Мне надо выспаться. Завтра суббота, мне надо ехать к маме за Викой.

– Но мы еще… увидимся? – с надеждой спросил он.

– Не знаю… – Евгения тяжело вздохнула. – Вообще-то я не собиралась крутить с тобой роман…

– Я тоже, – вздохнул он. – Но ведь нам было хорошо, правда?

– Правда, – тихо согласилась она. Максим поднялся, нашел одежду. Попросил:

– Дай посмотреть на тебя.

– Перестань. – Она вдруг засмущалась, отмахнулась. – Мне давно не семнадцать. Что там смотреть?

– Глупая. – Он отстранился, восторженно оглядел ее ладную, по-девичьи стройную фигурку в раме незашторенного окна. Хотел запомнить ее всю – каждый ее изгиб, каждую ее округлость и впадинку. – Ты самое прекрасное, что было и есть в моей жизни.

– Макс… – прошептала она со смущенной улыбкой и покачала головой.

– Обожаю твои волосы. – Он растрепал ее рыжую шевелюру. – Они такие сексуальные!

– А я их терпеть не могу, – призналась Евгения. – Торчат в разные стороны, что ни делай. Кошмар какой-то.

– Ты просто ничего не понимаешь, – убежденно проговорил Максим. – Рыжая бестия! – И снова потрепал пружинистые пряди.

– Да ну тебя! – беззлобно отмахнулась Евгения. Накинула халат, вышла за Максимом в коридор.

– Когда мы снова встретимся? – спросил Максим.

– Не знаю… Все так неожиданно… – Евгения снова вздохнула, отвела глаза.

– Евгения, посмотри на меня, – попросил Максим.

– У тебя семья. Дети… Совсем недавно я проклинала женщину, которая спала с моим мужем. А теперь сама занимаюсь тем же – сплю с женатым человеком, – вздохнула она. – Это мерзко.

– Последнее время я жил по инерции, – произнес Максим. – Вставал утром с постели, ел, пил, зарабатывал деньги. Много денег. Столько мне и не надо. Говорил, что делаю это ради семьи, детей… Но на самом деле в моей жизни не было смысла. Я его не чувствовал. Я ощущал пустоту. Наверное, это звучит кощунственно по отношению к моей семье, но это так. Любовь к детям и любовь к женщине – не одно и то же. А теперь этот смысл у меня появился. Мне тепло от одной мысли, что ты здесь, недалеко, что я могу говорить с тобой, видеть тебя, чувствовать… Я не хочу тебя терять. Я готов принять твои условия. Когда мы будем встречаться, где: у тебя, у меня. Я могу снять другую квартиру, купить ее, подарить тебе. Все, что хочешь, только не бросай меня, Женька.

– Ты вправду так меня любишь… – Она задумалась и ласково погладила его по щеке. – Чем я заслужила такое?

– Тем, что ты – это ты. – Максим поцеловал ее ладонь. – Мой брак давно превратился в формальность. Я разведусь. Выходи за меня.

– Нет, – испуганно округлила глаза Евгения. – Не надо… Я больше не выйду замуж. Честно. Вика обожает отца, переживает наш разрыв. Ей будет тяжело привыкать к чужому дяде. К тому же я почувствовала вкус свободы и не хочу назад в клетку. Я знаю, как это бывает: зачем тебе работать, давай родим ребенка, никакая няня не заменит мать, сиди дома… Я все это уже проходила…

– Я не собираюсь мучить твою дочку или сажать тебя под замок, – улыбнулся Максим. – Я не стану противиться свиданиям малышки с отцом. У меня у самого дети, как я могу делать такое? Не хочешь замуж – не надо. Давай просто встречаться. Вдруг ты потом передумаешь? Хочешь работать – отлично. Можешь рассчитывать на меня – на мои средства и связи. Скажи, что я могу для тебя сделать?

– Нет, – помотала Евгения головой, – я не хочу тебя использовать. Мне ничего не нужно. Если я буду с тобой, то только ради тебя и себя. А теперь ступай.

– Спокойной ночи. – Он бережно поцеловал женщину в губы. – Да, пожалуй, мне пора. Или еще немного – и я не смогу уйти…

– Макс… – Сдержанный смущенный смешок. Сияние прозрачно-зеленых глаз. – Давай, пока… Увидимся…

***

Все изменилось. То есть на первый взгляд все осталось прежним. Дела, бизнес, переговоры, встречи, тусовки… Но внутри у него все перевернулось. Мир вокруг перевернулся. Он уже забыл, каково это – чувствовать себя счастливым каждый миг, каждую минуту, – в голове звучат неведомые скрипки, сердце трепыхается в груди, словно за пазухой притаилась маленькая птичка.

– Ты что-то часто улыбаться стал, Максим Петрович, – настороженно поинтересовался однажды один из партнеров. – Замыслил сделку века?

Максим удивленно пожал плечами: мол, ничего не замыслил, просто настроение хорошее.

– Что-то знаешь, но скрываешь? – не отставал дотошный знакомый. – Не про арабов?

– При чем тут арабы? – Тут уже Максим искренне удивился.

– Ну, я подумал… Может, про грядущий нефтяной кризис что-то новое услышал… «Хамас»-то дурит…

– Будьте спокойны, про арабов расскажу вам первому, – заверил знакомого Максим.

– А-а… – неопределенно протянул собеседник. – В Куршевель-то поедете?

– А как же…

Настроение у него резко ухудшилось. Вот люди – умеют все испортить!

Общаясь по телефону с детьми, Максим ощущал угрызения совести – больше потому, что Москва держала его теперь гораздо сильнее, чем Питер. Воспользовавшись тем, что выходные Евгения посвящала дочери, Максим смотался к семье. Обрадовался, накупил детям подарков, повел их в развлекательный центр. Поговорил с дочерью о важности образования. Та слушала, рассеянно кивала, но Максим видел, что ее мысли витают где-то далеко. Ей пятнадцать, подумал Максим. Хорошенькая. Фигуристая блондинка. Точеное личико, серые глаза с поволокой. Капризные, бантиком, губки. Возможно, она уже вскружила голову какому-нибудь бедолаге. Евгении, когда они познакомились, тоже было пятнадцать… Еще пара лет, и папочка не будет нужен Анюте. Впрочем, он и сейчас ей не очень-то нужен. Так, денег взять, прочитать очередную нудную нотацию. Дети растут, родители стареют. Рядом с Евгенией Максим полностью забывал о времени, словно и не было последних восемнадцати лет… Как сложно устроена жизнь… Почему никогда нельзя получить все одновременно? Ах, тетка Антонина, ты была права: не стоило торопить судьбу… Но кто мог угадать – на столько лет вперед?

За время его отсутствия Ирина подстриглась и покрасила волосы светлыми перьями. Спросила, нравится ли Максиму ее новый имидж. Он заверил жену, что все очень хорошо. У Ирины как раз случились месячные. Она объявила об этом страдальческим тоном: голова болит, секс отменяется. Максим изобразил сожаление на лице, но в глубине души обрадовался. Впервые за эти годы он смотрел на Ирину глазами постороннего наблюдателя. По-прежнему находил ее эффектной, привлекательной, но влечения к ней не чувствовал. Словно никогда не было их бурных ночей. Безжалостная насмешка судьбы: всю жизнь стремился забыть Евгению и полюбить Ирину, а получилось все с точностью до наоборот. Смотрел и изумлялся, насколько чужими они с женой стали друг другу, даже говорить после разлуки толком было не о чем. Конечно, кроме детей. Половину жизни прожили вместе, а как будто все произошло в каком-то другом измерении.

На прощание Ирина сказала, что приедет в Москву обставлять квартиру. Максим, зная вкус жены, сморщился, как от зубной боли, и доходчиво объяснил: квартира, по сути, выполняет функцию его кабинета. Розовые кружевные занавески, аляповатые обои и золотые дверные ручки там не нужны. Ирина надулась и поинтересовалась его планами на будущее: собирается ли Максим перебираться в Москву? Если да, стоит подумать о жилье для семьи. Он ведь не может вечно курсировать между Москвой и Питером. Максим пообещал просчитать все варианты и решить вопрос к лету. Ирина скривилась: почему так долго? Максим отрезал, что подобные вещи в один день не решаются. Что вообще она понимает в делах? Сидит дома, вот и пусть дальше сидит и ни во что не вмешивается. Ирина помрачнела, сердито поджала губы, но спорить не стала.

Всю обратную дорогу Максим думал: стоит ли сохранять видимость их союза с женой перед детьми, если чувства ушли безвозвратно? Понимают ли Анютка и Васька, что родители давно чужие друг другу, как соседи в коммунальной квартире? Каким примером для них послужит это равнодушное сожительство? Да, они с Ириной не скандалят, не устраивают разборок в итальянском стиле. Но и не держатся за руки, не придумывают смешные ласковые прозвища… Рано или поздно дети вырастут и уйдут строить собственную жизнь, делать свои ошибки. И что останется ему, Максиму? Терзающие душу воспоминания и бесконечное сожаление о том, что счастье было так возможно?

Он думал и не находил ответа. Все было слишком сложно, гораздо сложнее, чем большой бизнес.

***

– Не волнуйтесь. Все будет хорошо. – Максим проводил до двери своего кабинета невысокого человечка в дорогом сером костюме с напряженным лицом такого же цвета, испещренным паутиной морщин, ободряюще похлопал посетителя по плечу.

– Обещаете? – с надеждой переспросил посетитель, и морщины его стали потихоньку распрямляться, а лицо приобрело нормальный оттенок.

– Даю слово, – серьезно подтвердил Максим.

– Спасибо вам, Максим Петрович. – Серый человечек схватил Максима за руку и долго ее тряс.

– Пока не за что. – Максим приподнял уголки губ в сдержанной улыбке. – С вами свяжутся в ближайшее время. До свидания.

– До свидания! – воскликнул посетитель, открывая задом массивную дверь. – Спасибо. До свидания, – повторил он уже по ту сторону порога и бережно затворил за собой дверь.

Максим выждал некоторое время, затем приоткрыл дверь, выглянул в коридор, убедился, что приемная пуста, набрал знакомый номер. Голос на том конце провода с металлическими нотками ответил кратко, по-военному:

– Слушаю.

– Сергей Сергеевич? Добрый вечер. Максим Протасов вас беспокоит.

– А… – Голос потеплел. – Здравствуй, Максим, как дела?

– Хорошо. А ваши?

– Благодарю. Тоже неплохо. Что ты хотел, Максим? – перешел к делу Сергей Сергеевич.

– Человечек один просит обеспечить безопасность бизнеса, – коротко сообщил Максим. – Проблемы у него возникли.

– Серьезный человечек? – осведомился собеседник.

– Вполне.

– А что за бизнес?

– Бензин. – Максим немного помолчал. – Он вам сам все подробно расскажет.

– Хорошо, с ним свяжутся, – согласился собеседник. – Диктуйте данные.

Максим зачитал вслух все, что было написано на визитке просителя. Затем, помедлив, добавил:

– Сергей Сергеевич, у меня к вам еще одна просьба личного характера. Мне нужно досье на одного человека.

– Что именно ты хочешь знать? – профессионально насторожился чекист.

– Все, – коротко сказал Максим. – Записываете? Щербинин Антон Валерьевич, 1961 года рождения.

– Какие-то проблемы с ним? – уточнил Сергей Сергеевич.

– Нет, все нормально. Это личное. – Максим не хотел распространяться. – До свидания, Сергей Сергеевич. Был очень рад вас услышать.

– Всех благ, – ответил собеседник и отключился.

Какое-то время Максим сидел, облокотившись о стол, смотрел в окно, собирался с мыслями. Яркое морозное солнце отражалось от окна здания напротив, но не могло пробиться сквозь тонированное стекло кабинета. Правильно ли он поступает? Врага надо знать в лицо. Соперника – тем более. Информация никогда не бывает лишней. А дальше – видно будет.

***

В свою новую квартиру на Остоженке Максим запустил дизайнера, в двух словах объяснив, что хочет делового минимализма без дурацких наворотов. Евгения на Остоженку ехать наотрез отказалась – дом, в который будут приезжать жена и дети, не место для свиданий. Для встреч Максим снял отличную двушку недалеко от центра, куда Евгении было удобно добираться и от дома и с работы. Одна комната – спальня, другая – кабинет. Ожидая друг друга, оба частенько коротали время за компьютером. Однажды Максим целый час ждал, пока Евгения, развернув ноутбук, утрясала какие-то дела, и попросту заснул. Очнулся от прикосновения ее теплых губ.

– Наконец-то! – прошептал он. – Иди сюда.

– Спасибо тебе, – улыбнулась Евгения.

– За что? – удивился он.

– За то, что принимаешь меня такой, какая есть, со всеми моими заморочками и тараканами, – ответила она.

– Все правильно. Мужики уходят, бизнес остается, – поддразнил ее Максим. – А ну, быстро раздевайся – и в койку!

– Раскомандовался… – В ее голосе послышалась тихая нежность. Или только послышалась? Пальцы медленно расстегивали блузку.

– Дай помогу, – сказал Максим и нечаянно оторвал пуговицу.

– Что ты наделал? – пожурила Евгения. – Это же блузка от Сен-Лорана!

– Ну и брось ее в помойку, – надул губы Максим. – Нечего какому-то Сен-Лорану моей любимой девушке кофточки дарить!

Евгения покатилась со смеху.

– Ты правда не в курсе, кто такой Ив Сен-Лоран? Или ты шутишь!

– Могу сказать совершенно точно: нефтью он не торгует, – остался нарочито серьезным Максим.

– Да ну тебя, ей-богу! – отмахнулась она. – Ты прикалываешься! Перестань меня смешить, а то я не смогу сосредоточиться на другом…

– Я тебя сейчас сосредоточу, – пообещал Максим, – красавица, закрой глазки и протяни ручку…

– Что ты придумал? – Она засмеялась, зажмурилась.

Максим достал перстень из белого золота с большим прозрачным изумрудом.

– Можешь открыть глаза!

– С ума сошел? – воскликнула Евгения. – Я не могу этого принять!

– Еще как можешь, – отрезал Максим.

Она попыталась снять перстень, он – не позволял. Победила грубая мужская сила.

– Ты мне палец оторвешь! – жалобно воскликнула она. – Думаешь, я не догадываюсь, сколько это стоит?

– А я понятия не имею, сколько, – невозмутимо парировал Максим. – Я платил карточкой.

– И куда я это буду носить, на работу?

– На наши встречи, – тут же предложил он. – Можешь надевать только это – и ничего больше. Посмотри. – Он полюбовался рукой Евгении, украшенной мерцающим камнем. – Его цвет подходит к твоим глазам. А если будешь плохо себя вести, – добавил он, строго сдвинув брови, – принесу еще серьги и такую же штуку на шею, и заставлю тебя все это надеть.

– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин, – изобразила покорность Евгения.

– Так бы сразу, – довольно улыбнулся Максим. – Иди сюда, женщина!

…Утомленные, разгоряченные, они долго лежали, обнявшись. Евгения потянулась к сумочке, достала сигарету, закурила.

– А мне? – спросил Максим.

– Это дамские.

– Мои в пиджаке, достань, если не трудно, – попросил он.

– Вообще-то надо бросать, – сказала Евгения. – Я стараюсь.

– А когда начала?

– Когда застала любимого мужа на работе с секретаршей в весьма недвусмысленной позе. – Она криво усмехнулась. – Не судите, да не судимы будете… Чем сейчас я лучше ее?

– Тем, что я тебя люблю, а ее просто трахают, – сказал Максим. – Поедем куда-нибудь поедим?

– Проголодался? – озаботилась Евгения. – Может, закажем пиццу? Видишь, хозяйка из меня никудышная. Я умею только заниматься любовью и торговать недвижимостью.

– И фотографировать, – добавил Максим.

– Немного, – согласилась она.

– Ты отлично снимаешь, – возразил он. – Давай сделаем тебе персональную выставку.

– Брось! – отмахнулась Евгения. – Я же дилетант.

– Ты дилетант? – искренне удивился он. – Посмотри, что сейчас выставляют! Я считаю, что ты безумно талантлива во всем.

– Спасибо, милый. – Ее лицо озарилось мягким мечтательным светом.

– Скажи «любимый», – попросил Максим. – Притворись хотя бы раз…

Думаешь, я притворяюсь? – Евгения загасила сигарету, провела пальчиком по его губам. – Вовсе нет. Мне очень хорошо с тобой. Даже слишком… Знаешь, в выходные я встретилась с Антоном – мы вместе гуляли с Викой. Он в очередной раз предлагал все простить и забыть. Даже предложил помощь в расширении моего бизнеса. Он давно так не разговаривал со мной. Уважительно, как с равной. Не как с чокнутой бабой, которая бесится с жиру и сама не знает, чего хочет.

– И что ты? – Максим вдруг почувствовал, что замерз, набросил на плечи рубашку.

– Еще месяц назад я бы хорошенько подумала, – улыбнулась Евгения. – Но теперь все иначе. Я поняла, как это чудесно – когда тебя любят по-настоящему. Все равно что сравнивать настоящий кофе с растворимым… – Она взъерошила волосы, и те рассыпались по плечам рыжей копной. – Я ответила, что у меня есть другой мужчина. Антон сначала разозлился, сказал, что это дурацкая месть. Потом вдруг засмеялся, объявил, что мы теперь квиты. И его предложение остается в силе. – Евгения усмехнулась. – Так что мне есть над чем поразмыслить.

– Ты по-прежнему его любишь? – спросил Максим.

Евгения помотала головой:

– Нет. Когда-то любила безумно, потом все как-то поутихло, успокоилось… Любовная лодка разбилась о быт… Классический случай. Нет, я больше не люблю его. Но могу спокойно разговаривать с ним, дышать одним воздухом. И слава богу, ведь у нас дочь. Я и так иногда чувствую себя не матерью, а ехидной – разлучила ребенка с отцом, подкинула бабушке, вижу только по выходным… Антон постоянно повторял, что я равнодушная мать. Вот и сейчас я здесь с тобой, а, наверное, должна бы быть с ней…

Неправда, – уверенно возразил Максим. – Ты чудесная мать. Я видел множество женщин, для которых ребенок только повод для того, чтобы не работать. На самом деле дети оказываются брошенными на нянек, а мамаши целыми днями торчат в клубах, магазинах и салонах. У тебя вырастет замечательная дочь. Красивая, умная, самостоятельная, как ты. Она будет твердо стоять на ногах и не захочет зависеть от прихотей богатого мужа. Я хотел бы, чтобы моя Анютка стала именно такой.

– Дай бог… – вдумчиво проговорила Евгения, глядя в окно.

– Надеюсь, когда-нибудь ты меня с ней познакомишь, – осторожно сказал Максим.

Евгения вскинула на него прозрачно-зеленые глаза.

– Ты бы правда этого хотел?

– Конечно, – улыбнулся он.

Евгения вздохнула:

– У нее непростой характер. Упрямая, несговорчивая.

– Вся в маму, – засмеялся Максим.

– Точно, – подтвердила Евгения и мягко улыбнулась. Но потом вновь стала сосредоточенной. – Знаешь, – промолвила она, – я никогда никому не рассказывала, даже мужу… Однажды, мне тогда было десять лет, у мамы появился ухажер. Дядя Слава. Он поселился с нами. Мне он ужасно не понравился. Он был такой… приторный. С медоточивой улыбкой… а зубы редкие, желтые, гнилые… всегда со мной сюсюкал, гладил по голове… А потом стал гладить по коленкам, стараясь забраться выше. Я рассказала об этом маме. К счастью, она мне поверила – и тут же вышвырнула дядю Славу. Я очень старалась все это забыть. Казалось, мне это удалось… Пока я не ушла от Антона. Другие мужчины пытались за мной ухаживать, но я смотрела на них – и видела омерзительное лицо дяди Славы, снова чувствовала его потные ладони на своей коже… Я вдруг испугалась за Вику, испугалась, что какой-нибудь урод попытается проделать то же с моей девочкой… И когда я думала об этом, я уже не могла ни с кем сблизиться, я просто впадала в ступор… Ты первый, с кем я забыла обо всем… Когда ты провожал меня в первый вечер и около подъезда провел рукой по моим волосам, я вдруг поняла, что хочу чувствовать твои прикосновения… Я тогда едва сдержалась, чтобы не пригласить тебя к себе.

– Радость моя, – растроганно прошептал Максим и обнял Женю. – Неужели ты не видишь: мы созданы друг для друга. Наша встреча – судьба, не надо ей противиться…

– Мне с тобой очень хорошо, Макс… – вздохнула Евгения. – Я рада, что ты есть. Можешь мне не верить, но я вспоминала тебя. – Она медленно провела ноготками по его заросшей курчавыми волосами груди. – Но я боюсь привязаться к тебе. Боюсь, что потом получится так же, как с Антоном.

– Иди сюда. – Максим привлек Евгению к себе на грудь, медленно перебирал пружинистые рыжие кудри. – Я никогда не причиню тебе боли. Неужели ты еще этого не поняла? Разве я когда-нибудь делал тебе плохое? Это ты меня бросила, помнишь?

Она поймала его руку, потерлась о нее щекой и губами.

– Я была маленькой и глупой, – "сказала тихо и просто.

– Но теперь ты большая и умная, – вздохнул Максим. – Скажи, почему мы не вместе? У нас так хорошо все получается.

Она горько усмехнулась:

– Потому что этого, к сожалению, недостаточно. Ты сам это знаешь.

Знал-то он, конечно, знал. И про девочку Анютку знал, и про мальчика Ваську. И про супругу свою Ирину. И еще про одну девочку – Вику. И даже про призрак блудного мужа Антона Щербинина. Но он не знал главного. Он не знал про взрослую умную женщину по имени Евгения. Про то, любит ли она его теперь. Или все, что с ними происходит, – старая дружба с хорошим новым сексом? И достаточно ли этого для начала совсем другой жизни? Кажется, она и сама этого не знала.

– Нам нужно время, – сказал он. – Нам просто нужно время. Поедем куда-нибудь, сожрем огромный ужин.

Она рассмеялась, сказала: «Сейчас». Скрылась за дверью ванной комнаты. Максим подумал, что нужно забить холодильник полуфабрикатами. Об остальном думать ему не хотелось.

***

Максим созвонился с Генриеттой. Когда-то их связывал дружеский секс безо всяких обязательств. Секс закончился, а дружба сохранилась. Генриетта принадлежала к редкой категории женщин, умевших сохранять прекрасные отношения со своими многочисленными бывшими любовниками. Генриетта была вдовой, поговаривали, что ее покойный супруг считался одним из крупнейших криминальных авторитетов и держал в страхе половину города. Его застрелили на пороге собственного казино. В наследство Генриетте осталось целое состояние, которым она сумела выгодно распорядиться. Бизнес приносил Генриетте доход, а галерею она держала для души и считала своим детищем, – сама она была искусствоведом. Генриетта обожала модную богему, одевалась в стильный винтаж, красила волосы в пепельный блонд, щедро пользовалась косметикой и слыла покровительницей творческой молодежи: питала к ней особую слабость, но и общением с сильными мира сего не гнушалась. Злые языки утверждали, что когда-то Генриетта именовалась Галиной и тусовалась в столичной богеме еще в давнишние шестидесятые, что гладкое лицо и шикарный бюст – не дары природы, а дары известного пластического хирурга. У Генриетты было потрясающее чутье как на талант, так и на прибыль, и потому в ее галерее акварели малоизвестных, но многообещающих художников мирно соседствовали с аляповатыми работами рублевских жен, спасающихся творчеством от сезонной депрессии. Если первых Генриетта выставляла бесплатно, из любви к искусству и молодости, то со вторых взимала плату по полной программе. Генриетта умела быть одновременно щедрой и прижимистой, великодушной и стервозной, скрытной и откровенной. Творческое начало в ней чудесным образом соседствовало с коммерческой жилкой. Одним словом, она была истинной дочерью Евы – без возраста, прошлого и проблем. Именно к ней и обратился Максим с просьбой организовать выставку работ Евгении.

– Максим, дорогой, сколько лет, сколько зим! – прогудел хрипловатый басок Генриетты. – Нехорошо забывать старых друзей!

– К сожалению, я не частый гость в столице, – посетовал Максим. – Но возможно, скоро все переменится.

– Все перемены к лучшему, – убежденно пробасила Генриетта. – Только дураки боятся менять свою жизнь, я всегда это говорила.

– И, как всегда, ты была права, – согласился Максим.

– Как всегда, – подтвердила Генриетта.

– Хочу попросить тебя об огромном одолжении. – Максим взял быка за рога. – Нужно организовать персональную фотовыставку. С презентацией, прессой, фуршетом, – короче, все по высшему разряду. Я в этом деле профан, а на тебя, дорогая, полагаюсь всецело. Размер моей благодарности безграничен.

– Боже мой, – удивленно проговорила Генриетта, – ты увлекся фотографией?

– Нет, это не для меня, – неопределенно поморщился он. – Это сюрприз, подарок. Для одной моей… знакомой.

– Макси-им… – протянула Генриетта, – я всегда знала, что ты романтик. Даже когда ты сам утверждал обратное. – И довольно хохотнула. – Да ты просто молодец. Кого сейчас удивишь бриллиантами, шубами, автомобилями? А поддержать в женщине творческое начало, разглядеть талант – это не для средних умов. Это дорогого стоит. Она хорошенькая, твоя протеже?

– Почти как ты, – с улыбкой произнес Максим.

– Негодник! – По довольному голосу Максим понял, что лесть удалась. – Ты все еще женат на Ирише?

– Да, это так, – кивнул он. – Все непросто.

– Проказник! – шутливо пробасила Генриетта. – Я все для тебя сделаю. По минимальному тарифу. Только ты должен будешь все мне рассказать! Обожаю сплетни! Кто она? Где нашел? Модель? Актриса? Ей восемнадцать-двадцать? Бюст четвертого номера и ноги от ушей?

– Она риелтор, – улыбнулся Максим. – И ей, как и мне, давно за двадцать.

– Боже, тогда это серьезно… – подытожила Генриетта.

– Совершенно верно, – подтвердил Максим. – Дорогая, в конце месяца я улетаю в Куршевель на пару недель. Сможешь организовать выставку к моему возвращению? И потом… Я знаю, ты одна из немногих женщин, которые умеют хранить чужие секреты… – Максим просительно посмотрел на Генриетту.

– Не волнуйся, я не стану писать на афише о большой любви Максима Протасова, – полушутя-полусерьезно ответила она. – Хотя это был бы великолепный пиар!

***

Генриетта перезвонила Максиму через пару дней.

– Макс, твоя девочка – чудо! – прогудела она в трубку. – С нее самой впору писать картины. У тебя отличный вкус, ловелас! И такая искренняя! Представляешь, она сказала, что не уверена в своих талантах и боится стать посмешищем! Ты когда-нибудь слышал нечто подобное в нашем кругу? Лично я – нет. И знаешь, ее работы действительно хороши. Отличный незамыленный взгляд. И еще – в них есть душа.

– Спасибо, Генриетта, – произнес Максим. – Я твой должник.

– С тебя сумасшедшая ночь! – хрипло рассмеялась Генриетта. – Проказник! Держи эту девочку, Макс, не отпускай, у нее есть то, чего недостает сегодня большинству – крылья. Не обижайся, но твоя Ириша рядом с ней просто смазливая мещаночка…

«А то я сам не знаю», – невесело подумал Максим, а вслух произнес:

– Ты всегда понимала меня как никто.

– Потому что я не только красивая, но еще и умная, – пробасила Генриетта. – До встречи, дорогой!

***

…В зале ресторана царил интимный полумрак. Изысканная кухня, вышколенные официанты, респектабельные посетители.

– Не стоило сюда приходить, – окинув зал беглым взглядом, поежилась Евгения.

– Почему?

– А сам не понимаешь? – удивилась она. – Есть все шансы повстречать здесь заклятых друзей.

– У тебя мания преследования, – недовольно возразил Максим. – В Москве восемнадцать миллионов человек.

– Но далеко не все ходят в этот ресторан, – парировала Евгения.

– Хватит скрываться, – сказал Максим. – Я чувствую себя Штирлицем. Но иногда мне хочется нормально поужинать. Мне нравится их кухня.

– Мне-то что! – пожала плечами Евгения. – Я за твою репутацию беспокоюсь. Это ты – почтенный отец семейства, а я – свободная женщина.

– Насколько я понял, формально и ты замужем, – напомнил ей Максим.

– Формально, – подчеркнула Евгения.

– И я – формально, – пожал плечами Максим. – К тому же Питер – далеко.

В черном платье с глубоким декольте Евгения была бесподобна. На безымянном пальце левой руки мерцал знакомый изумруд. Максим любовался ею: покатыми плечами, тронутыми легкой бронзой искусственного загара, янтарными локонами, подколотыми на висках и небрежно откинутыми за спину, чувственным ртом, обещавшим бездну удовольствий. Тем, как она держит бокал, поправляет волосы, закуривает сигарету… Каждый ее жест для Максима был исполнен утонченного эротизма. Он хотел появляться с ней на людях, держать ее за руку, представлять знакомым и не бояться ни любопытных взглядов, ни сплетен, ни пересудов. Максим знал, что рано или поздно ему станет мало тайных свиданий, захочется полного обладания – двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Но он не думал, что этот момент настанет так скоро. Рядом с Евгенией он забывал самого себя, что было говорить об Ирине и детях? Питер был для него далек, как туманность Андромеды. Весь окружающий мир стал для него туманностью – кроме крошечного его уголка, созданного для них двоих. Как он жил без нее все эти годы? Да и жил ли вообще?

– Мама передавала тебе привет, – сказала Евгения.

– Спасибо, – мгновенно откликнулся Максим, – ей от меня – тоже привет. Что ты ей сказала о нас?

– Правду, – улыбнулась Евгения. – Что встретила тебя случайно и помогла тебе выбрать квартиру.

– И все?

– Нет. – Она покачала головой, посмотрела на него испытующе. – Я сказала, что встречаюсь с тобой. Не волнуйся, она никому не расскажет. У мамы другой круг общения.

– Я не волнуюсь, – удивленно поднял брови Максим. – И что она говорит?

– Какая разница, что говорит моя мама? – Евгения заскользила пальчиком по меню. – Я возьму лобстеров…

– Екатерина Григорьевна нас не одобряет, – заключил Максим. – Потому что я женат, верно?

– Мне не нужно ее одобрение, – с досадой обронила Евгения. – Я уже большая девочка. Для мамы все либо черное, либо белое. Она не признает полутонов. Считает, что я разрушаю твою семью, отнимаю отца у детей… – Она подавила невольный вздох.

– Ты ничего не разрушаешь, – сказал Максим. – Все было порушено задолго до нашей с тобой встречи. Осталось вымести обломки. Что до детей… – Он сказал об этом как о чем-то давно решенном. – Если я разведусь с Ириной, это не значит, что я позабуду детей. Вы с мужем тоже не живете вместе, но он не перестал быть отцом для вашей девочки. Я не был заботливым родителем. Всегда больше думал о делах, чем о семье. Неловко признаваться, но это правда. Надеюсь, что дети поймут меня и простят. Если не завтра, то тогда, когда вырастут…

– Не надо, Макс, – просительно произнесла Евгения. – Не торопись.

– Надо, детка, – упрямо кивнул он. – Я знаю, как тебе тяжело жить во лжи. Мне уже и самому тошно. Ты всегда была такой чистой… Прости, это я виноват.

– Перестань ради бога. – Евгения тряхнула головой, точно отгоняя ненужные мысли. – Мы пришли ужинать или каяться?

– Женька. – Максим положил свою руку поверх руки Евгении. – Ты должна сказать, что хочешь быть со мной. Просто скажи это. И все будет хорошо.

– Не дави на меня, Макс, – жалобно попросила Евгения. – Мне нелегко, но я хочу во всем разобраться сама. Пожалуйста. – Она переплела свои пальцы с его пальцами, улыбнулась светло и чуточку печально.

– Bay! – взвизгнул кто-то над головой. Максим вздрогнул, поднял голову. Евгения отдернула руку.

Надушенная блондинка в розовом с подкачанными губками и высоким бюстом восторженно всплескивала ладошками и вопила на весь зал:

– Женечка! А я все думаю, ты это или не ты?! Куда же ты пропала, дорогая? Боже, какой перстень! Я ослеплена!

Евгения изобразила на лице ответную радость, поднялась, расцеловалась с дамочкой в обе щеки.

– Не вставайте, пожалуйста, – упредила Максима блондинка и воззрилась на Евгению с нескрываемым любопытством в широко распахнутых глазах.

– Максим, мой старый знакомый, – с интонацией школьной учительницы, называющей нового ученика, пришедшего в класс, представила Евгения. – Лада, моя мм… подруга, – нашлась она после некоторой заминки.

– Ой, кажется, я вас где-то видела! – радостно сообщила блондинка. – Вы не из Питера?

– Совершенно точно, – с натянутой улыбкой подтвердил Максим.

– Bay! Вспомнила! – заголосила блондинка так, что сидящие в зале вздрогнули и затаили дыхание. – Конечно! Максим Протасов! А я все смотрю: лицо знакомое! А я супруга банкира Эдуарда Загорского, не помните? – Максим сделал вид, что все время только и думал что о госпоже Загорской. – Мы встречались у наших питерских друзей Мирошкиных на прошлое Рождество! Боже мой, это была шикарная тусовка! Эдик до сих пор вспоминает, как его уронили в бассейн! Вы с Женечкой непременно должны заглянуть к нам гости!

– Мы с Максом просто старые друзья, – обезоруживающе улыбнулась Евгения. – Сто лет не виделись. Я помогла ему купить квартиру на Остоженке.

На кукольное личико набежала легкая тень разочарования. Кажется, госпожа Загорская уверовала в честность Евгении, повелась на ее рассказ о простой старой дружбе и жалела, что сплетни не получится.

– Обожаю Остоженку! – протараторила она. – Надо будет привезти к тебе Эллочку Мирошкину. Они собираются перебираться в Москву. Кстати, придешь в следующий понедельник к Софочке Либерман? Намечается классная вечеринка! Скажу по секрету, она пригласила Венецианский балет!

О секрете услышал весь зал. Евгения пообещала, что постарается прийти, после чего женщины снова расцеловались, и мадам Загорская, покачивая бедрами а-ля Мерилин Монро, проследовала за свой столик.

– Ну вот, тебя запеленговали, – мрачно констатировала Евгения. – Штирлиц никогда еще не был так близок к провалу. Ты доволен?

Максим коротко рассмеялся.

– А ты научилась убедительно лгать, Женечка, – сообщил он.

– Чего не сделаешь ради старого друга, – язвительно парировала Евгения.

***

Ирина нагрянула неожиданно, как июльский снег на голову. Позвонила из питерского аэропорта и сообщила, что вылетает и просит ее встретить. Максим швырнул трубку на стол, яростно завращал глазами. Что-то заподозрила? Следовало ожидать. В последнее время Максим совсем потерял голову и перестал соблюдать элементарную осторожность. Наверное, подспудно он малодушно желал, чтобы Ирина сама обо всем узнала, и тем самым освобождал себя от трудных признаний. Даже если чувства угасли, невыносимо тяжело говорить женщине, с которой прожил почти половину жизни, матери твоих детей, что больше ты ее не любишь, не хочешь, не знаешь… Наверняка начнется истерика. Слезы, крики, обвинения, угрозы… Брр! Максим передернулся. Ненавидел он такие сцены. Всегда предпочитал лгать, изворачиваться, выкручиваться, только бы избежать женских разборок. Наслушался знакомых. У одного – бывшая жена резала вены. У другого – плеснула в лицо уксус. Третьего бывшая подружка и вовсе заказала киллеру. Повезло – знакомые менты подсуетились. Если бы не дети, все было бы гораздо проще. Хлопнул дверью – и свободен. А ради сына и дочери он должен постараться сохранить с Ириной нормальные отношения. Расстаться красиво – это миф или все же возможно? Удастся ли?

Максим набрал номер Евгении. Сообщил про приезд жены. Та отреагировала сдержанно, с прохладцей. Максим сказал, что может все бросить и прикатить к ней. Евгения ответила, что не стоит, – у нее полно дел, а вечером она собиралась к маме и Вике, поэтому сама хотела отменить свидание.

– Я люблю тебя. – Максим надеялся услышать ответное признание в любви или хотя бы намек на него. Но Евгения сухо попрощалась с ним, в трубке раздались частые гудки. Максим хотел было швырнуть трубку в угол, будто этот кусок черного пластика являлся источником его проблем, но передумал, глубоко вдохнул, выдохнул – и аккуратно поставил телефон на базу. Черт! Он стиснул кулаки так, что ногти больно впились в ладони. Он готов был на все, что угодно, за одно-единственное слово – «люблю», – прозвучавшее из ее уст. Но, видно, не судьба.

Максим открыл шкаф, пересмотрел пиджаки и сорочки на предмет обнаружения чужих волос, следов губной помады и прочих улик, изобличающих адюльтер, вызвал нанятого им водителя Вадима – крепкого востроглазого парня – и поехал на недавно купленном БМВ встречать Ирину.

Ирина обожала лилии. Максима раздражал их резкий и сладкий запах. Он бросил букет на заднее сиденье, закрыл глаза и попытался отрешиться от всего. Нехитрый аутотренинг, как обычно, помог восстановить силы и душевное равновесие, обрести уверенность и покой. В последнее время это давалось ему все труднее. Никак не получалось – вернуть ясность голове, успокоить сумятицу мыслей. Магнитола, что ли, сбивала или противный запах лилий на заднем сиденье? Только он собрался попросить Вадима выключить музыку, как диджей задушевным голосом объявил, что по заявке Марьиванны звучит ее любимая песня…

Зачарована, околдована,

ветром в поле когда-то повенчана…

Из приемника полетели знакомые слова Заболоцкого. Максим сидел и слушал, чувствуя, как внутри все сжимается, переворачивается, перехватывает горло, как при ангине.

– Холодно? – озаботился Вадим и прибавил температуру на климатическом контроле. – Так лучше?

– Да, спасибо, – глухо отозвался Максим.

Вся ты словно в оковы закована,

Драгоценная ты моя женщина…

– Жуткие морозы, – посетовал Вадим. – Давно не припомню такой зимы.

– Да, – сказал Максим, – я тоже.

***

Ирина переступила порог, критично оглядела прихожую, скинула сапоги, прошлась по комнатам.

– Нормально, – оценила она. – Для одного вполне сгодится. Только обстановка какая-то нежилая. Вот сюда бы шторки повесить, темно-зеленые или бордовые с золотом…

– Не надо, – сказал Максим. – Мне нравятся жалюзи. Так пыли меньше.

– Нам с детьми нужен нормальный дом, – категорично объявила Ирина. – Свежий воздух, простор…

– У вас все это есть, – напомнил ей Максим.

– В Питере. Но не в Москве, – уточнила она.

– Ира, я устал повторять, что не собираюсь переезжать, – повысил голос Максим. – По крайней мере, сейчас…

Ирина подошла ближе, посмотрела на него в упор, прямо в зрачки, словно сканировала взглядом его мысли, отчеканила:

– Детям нужен отец.

– Хватит! – вспылил Максим. – Довольно шантажировать меня детьми. Я тут не развлекаюсь, между прочим.

– Да, да, конечно, – Ирина прошлась по комнате, – ты не развлекаешься, много работаешь, зарабатываешь деньги для семьи. Сто раз я это слышала. По-моему, денег у нас достаточно. А вот внимания, элементарного человеческого общения – явно дефицит. Что плохого, если мы купим дом в Подмосковье, станем сюда приезжать? Недвижимость дорожает, заодно и деньги вложим.

– Ты стала разбираться в недвижимости? – съязвил Максим.

– У меня масса скрытых талантов, – парировала Ирина. – Зря ты держишь меня за дурочку. Кстати, мне девочки посоветовали хорошее агентство, думаю наведаться туда завтра, поговорить, посмотреть, что предлагают. Просто посмотреть и поговорить, – подчеркнула она. – Ты, надеюсь, не против?

– Нет, делай, что считаешь нужным, – сухо ответил Максим. – Я очень высокого мнения о твоем IQ.

Он почувствовал крайнюю усталость. По дороге из аэропорта Ирина рассказывала о детях, об их успехах, он слушал, но теперь, когда эта тема оказалась исчерпанной, ему жутко захотелось закрыть за женой дверь. Вместо этого он спросил, хочет ли Ирина поужинать. Ирина открыла холодильник, скривилась, сказала, что супруг совсем отвык от нормальной домашней пищи, спросила, почему он не пригласил кухарку. Максим ответил, что питается в ресторанах, а в редкие минуты, когда оказывается дома, в состоянии сделать себе бутерброд или сварить пельмени.

– Магазинные пельмени – отрава, – заявила Ирина. – Завтра же приглашу хорошего повара. И кого-нибудь прибраться, а то пылища – ужас.

– Не надо повара. Сходим в ресторан, – примирительно сказал Максим. – А убираться тетенька приходит. Вроде чисто.

Ирина нагнулась, провела пальцем под кроватью и с торжествующим видом продемонстрировала мужу ужасную пылищу.

– Ладно, милый, я завтра сама со всем этим безобразием разберусь, – ласково промурлыкала она. – А сейчас… я так по тебе соскучилась… – Она приблизила губы для поцелуя.

Максим обнял жену, закрыл глаза, представил себе Евгению – и поцеловал… Он почувствовал себя скверно. Будто изменял Евгении с Ириной против своей воли.

– Что-то не так, милый? – спросила Ирина.

– Нет, ничего, – поспешно ответил Максим. – Просто был тяжелый день.

– Я сделаю тебе расслабляющий массаж. По тайской методике, – предложила она.

– Отлично, – изобразил радостное предвкушение Максим.

– Мы можем принять ванну вместе, – продолжала настаивать на своем Ирина.

– Ванна маленькая, – скучным голосом отозвался Максим. – Вдвоем там будет тесно. Ты иди, а я после.

– Еще одна причина, из-за которой нам нужен просторный дом, – подняла указательный палец жена.

– Дорогая, ты сейчас принимаешь какие-нибудь противозачаточные препараты? – спохватился Максим.

– А-что? – моментально насторожилась Ирина.

– Ничего… Просто хочу знать, стоит ли мне… ну, ты понимаешь…

– Боишься, что я могу забеременеть? – Серые глаза жены стали колючими.

Максим понял, что боится. Он боялся повторения того, что произошло с Оксаной. Тогда он часто задавал себе вопрос, случайно ли Ирина «залетела» или это был тщательно спланированный ход. Тогда, увлекшись Оксаной, он, как и теперь с Евгенией, утратил всякую бдительность. Появлялся с подругой в обществе, сорил деньгами. Наверняка светские сплетницы вроде блондинки Лады донесли Ирине об увлечении супруга. Остальное, как говорится, было делом техники. Сейчас он еще надеялся помириться с Евгенией. Если же Ирина забеременеет, Евгения не простит его никогда.

Ирина напряженно ждала ответа. Максим медлил, выдерживал паузу.

– А почему бы нам не родить еще ребенка? – заговорила Ирина. – Дети – это счастье.

– Не думаю, что это удачная мысль, – потер лоб Максим. – Нам уже по сорок, я очень много работаю. Ты только что сама пеняла на то, что я мало времени провожу с детьми. Двоих нам вполне достаточно. Кстати, когда ты собираешься возвращаться домой, к детям?

– Не успела приехать, а ты меня уже выпроваживаешь? – криво усмехнулась Ирина. – Не беспокойся, дети под надежным присмотром.

– Я это знаю, – подавил он вздох. – Но бабушки и няни – это одно, а родная мать – это другое.

– Не надо меня учить, что делать с детьми, – вскипела Ирина. – Я и так посвящаю им все свое время.

– Ага, – усмехнулся Максим, – в перерывах между шопингом, салонами и тусовками со стриптизерами и инструкторами.

На миг Ирина переменилась в лице, цепкий взгляд Максима моментально это подметил. Неспроста. Вероятно, он попал в точку. Впрочем, чему удивляться? Обычное дело – Максим знает не понаслышке, что многие тетки этим грешат. Сам не святой. Мужья с секретаршами, певичками с модельками, жены с садовниками, инструкторами и массажистами. Секс, ничего более. Глупо верить, что Ирина – моложавая, здоровая, красивая неуработанная баба – станет месяцами дожидаться, пока супруг удостоит ее визитом. Противно, конечно, но вполне объяснимо.

– Когда ты едешь в Куршевель? – ловко сменила тему жена.

– В следующий вторник.

– Я с тобой, – ошарашила его Ирина. – Обожаю горные лыжи. К тому же это прекрасная возможность побыть вдвоем. Устроим маленькое романтическое путешествие. – Она улыбнулась лучезарно, обезоруживающе.

– Вообще-то я еду по делам, – напомнил Максим, сдержав раздражение.

– Знаю, знаю, – махнула рукой Ирина, – деловые разговоры, нужные люди, связи… Мне это ни к чему. Я собираюсь приятно провести время и не стану тебе мешать. Будем встречаться только ночью. – Многозначительная улыбка. – Ты ведь знаешь, как я люблю лыжи, и не откажешь мне в этом удовольствии?

Что тут ответить? В отличие от него Ирина быстро постигла горнолыжную науку и действительно каталась хорошо и с радостью.

– Молчание – знак согласия, – радостно пропела Ирина. – Завтра же пробегусь по магазинам, прикуплю новый прикид, а то в старом меня все видели.

– Можно подумать, что кто-то помнит твой комбинезон, – проворчал Максим, но Ирина не обратила на еuо слова ни малейшего внимания.

– Дорогой, я в ванну. Жди меня! – предупредила она и скрылась за дверью. Из ванной донеслось пение.

Максим подошел к окну, открыл форточку, достал сигареты. Закурил. Сквозь пургу в черном небе горели золотые купола роскошного светского храма, шикарного и фальшивого, с крохотной толикой настоящего, не напускного, глубоко погребенного под толстым слоем дорогой мишуры. Внизу клокотал суровый замороженный город, не верящий ни слезам, ни улыбкам, ни словам. Все правильно: сколько он видел неискренних слез, лицемерных улыбок, сколько слышал красивых никчемных слов?

– Дорогой! – крикнула из ванной Ирина. – Подай, пожалуйста, полотенце!

Максим яростно ткнул окурок в пепельницу и захлопнул форточку.

***

Максим уехал рано, пока Ирина спала, сладко раскинувшись на кровати. Белье цвета слоновой кости выгодно подчеркивало искусственную бронзу загорелой кожи, холеной, гладкой, дотягиваемой до совершенства ежедневными пилингами, маслами, обертываниями, массажами и прочими ухищрениями. Заслышав шаги мужа, Ирина приоткрыла один глаз, что-то пробормотала, сладко причмокнула и отвернулась к стене, оттопырив попку. Красивая, сексуальная. Максим это знал и поражался тому, что, глядя на жену, больше не чувствует ничего, кроме равнодушной усталости. Все женщины одинаковы. Две руки, две ноги, грудь, попа, симпатичная мордашка – в век декоративной косметики и пластической хирургии красота дается несложно. Почему же при одном взгляде на Евгению его бросает в дрожь, а сердце колотится, как в юности перед экзаменом. И почему после хорошего секса с Ириной ему хочется поскорее выскользнуть из дому и не возвращаться?

Днем он играл со знакомым министром в теннис, во времена популярности этого спорта Максим освоил его намного лучше лыж. Ирина позвонила несколько раз, доложила, что купила шикарный горнолыжный комбез, пригласила отличную горничную, нашла классного повара и посмотрела первый дом на Рублевке. На пятом звонке у него заныл зуб, и Максим раздраженно сказал жене, чтобы подождала с разговорами до вечера. Ирина поинтересовалась, когда он вернется. Максим ответил, что не знает, – как получится. Ирина мурлыкающим голосом пропела, что ночью было великолепно. Максим согласился, что все было чудесно, потрогал языком ноющий зуб и болезненно скривился. На соседнем корте теннисный мяч гулко долбился об пол.

И тут телефон заиграл ту единственную мелодию, которую Максим хотел слышать – настроенную на прием звонков от Евгении. Под благовидным предлогом он выскочил из зала.

– Макс, – голос Евгении звучал странно, – нам надо встретиться.

– Конечно! – горячо прошептал он в трубку. – Когда?

– Сегодня вечером сможешь?

– Конечно, – повторил он, бережно, как величайшую ценность, прижимая трубку к щеке.

– Максим Петрович, мы вечером собираемся в баньку, компанию составить не желаете? – осведомился партнер по теннису.

– Простите, – покаянно развел руками Максим, – я бы с преогромным удовольствием. Но… жена из Питера приехала, с января не виделись, сами понимаете… В следующий раз я полностью ваш..

– Ах, молодость! – шаловливо погрозил пальцем министр. – Я вам завидую по-стариковски. Разве можно оставлять женщину одну так надолго?

– Ох уж, завидуете! – многозначительно улыбнулся Максим. – Не скромничайте.

Партнер по теннису, несмотря на свой преклонный возраст, слыл большим дамским угодником. Недавно в энный раз он женился на двадцатилетней банковской служащей, которая тотчас возомнила себя телезвездой и выбила себе пошловатое ток-шоу на одном из дециметровых каналов.

Из квартиры Максим услышал, как открылся лифт и у дверей раздался легкий стук каблучков Евгении – он различил бы звук ее шагов среди миллиона других! Евгения вошла – раскрасневшаяся от стужи, уставшая, слегка осунувшаяся, под глазами – темные круги. Губы, зашпаклеванные толстым слоем помады, напряженно сжаты. Максим хотел ее поцеловать, но Евгения отстранилась, уперлась ладонями ему в грудь. Резко стянула перчатки, швырнула на гардеробный столик.

– Что-то случилось? – почуяв неладное, осведомился Максим.

– Сегодня я познакомилась с твоей женой, – сообщила Евгения. – Ирина очень милая женщина.

– Что?! – переспросил Максим. – То есть как?

– Она приехала в агентство. Просила помочь подобрать коттедж. Я отправила с ней сотрудницу в Жуковку. Там есть один неплохой вариант. – Евгения выжидающе посмотрела на него.

– Я ничего не знаю об этом, – потрясенно произнес Максим. – Я ей ничего не говорил. Она вчера обмолвилась, что какая-то подружка посоветовала ей хорошее агентство, что хочет прицениться к загородной недвижимости. Но я не собираюсь ничего покупать. Я понятия не имел, что речь идет о твоем агентстве.

Думаешь, она ничего не знает? – скривила губы Евгения. – И не догадывается? Я не слишком верю в такие совпадения. Но дело даже не в том… – Она закусила задрожавшую нижнюю губу, и в какой-то момент Максиму показалось, что Евгения вот-вот заплачет, – она разговаривала со мной как с подружкой. Словно знает меня сто лет. Делилась планами, сказала, что собирается переехать из Питера с детьми, поближе к мужу. Рассказывала, какой у нее замечательный супруг – ласковый, нежный, любящий, отличный отец, говорила, как он обожает детей… Даже поведала, как муж соскучился по ней после долгой разлуки, какую чудесную ночь они провели вчера… – Евгения прерывисто вздохнула, ее голос сорвался на шепот. – Я так больше не могу, Макс. Нам надо расстаться, – вдруг отчаянно заявила она.

– Нет! – крикнул он и схватил Евгению за плечи. – Прошу тебя! Это все неправда! Наверное, она что-то узнала и специально все подстроила, наболтала тебе всего, чтобы нас рассорить! Хочешь, я прямо сейчас позвоню ей и потребую развода?

– Нет, – ровным холодным тоном проговорила Евгения. – Не хочу. Ирина твоя жена, и она права. Я ненавижу ложь. Я устала от нее. Ты ничем не лучше Антона. Он говорил мне, что любит меня, а сам спал с другими, и им говорил то же самое. Почему я должна тебе верить? Сейчас ты хочешь, чтобы мы были вместе, а потом заведешь себе новую любовницу и станешь рассказывать ей то же, что теперь мне.

– Почему ты мне не веришь? – крикнул Максим. – Я никогда тебе не врал! Черт побери, может, это я не должен тебе верить?! Ты не хочешь, чтобы я жил с женой, и не хочешь, чтобы я разводился! Ты ни разу не сказала мне, что любишь меня, даже в шутку, даже в порыве страсти! Я-то знаю, чего я хочу, а ты?! Может, ты решила вернуться к мужу, снова бросить меня ради него, как уже сделала однажды?! Посмотри на меня! – Он встряхнул женщину за плечи, постарался поймать ее ускользающий потемневший взгляд. – Скажи это, посмотри мне в глаза! Скажи, что не любишь меня, что я тебе больше не нужен, ну, давай! Я уже большой мальчик, я переживу!

Губы Евгении запрыгали. Она и в самом деле посмотрела на него – посмотрела глазами, полными слез.

– Господи, Макс, зачем ты опять свалился на мою голову? – тоскливо прошептала она. – Вот, возьми. – Она быстро сунула руку в карман и вложила в его ладонь перстень с изумрудом. – Прощай.

Евгения выскочила за порог и, не дождавшись лифта, бросилась вниз по лестнице. Максим кинулся следом, но столкнулся с соседкой, которая держала на руках лохматую собачонку. Соседка ойкнула, собачка звонко тявкнула.

– Женька! – отчаянно выкрикнул Максим в лестничный проем. – Женька, вернись! Не надо!

Внизу хлопнула дверь.

Максим осел на верхнюю ступеньку, закрыл лицо ладонями. Он не помнил, сколько так сидел, в голове его с разрывающей болью повторялась одна-единственная мысль: Евгения ушла. Больше она не вернется. Он уже терял ее однажды, маленькую, смешную, пушистую девчонку, и вот теперь потерял снова, так и не успев толком обрести… Кто в этом виноват? Он с его дурацкой нерешительностью? Она? Ирина? Антон Щербинин? Значит, он должен снова смириться? Найти в себе силы жить дальше, словно ничего и не было? Нет, дудки, он больше не намерен проигрывать. Он сделает все, чтобы ее вернуть.

Максим поднялся, зашел в квартиру. Звонила Ирина – он не взял трубку. Зараза. Не хотел ее ни видеть, ни слышать. Хотя в глубине души сознавал: во всем он виноват сам. Если Ирина отстаивает свою собственную территорию всеми доступными средствами – как ее можно винить? В любви как на войне. Это он вел себя как трус, как малодушный юнец. Что посеял, то и пожал. Но, черт побери, как Ирина узнала про Евгению? Как будто Питер расположен на соседней улице. Неужели в двух многомиллионных городах затеряться труднее, чем в поселке в три двора? Или встреча двух женщин – обычное совпадение? Встретил же он Евгению случайно в этом самом агентстве. Маловероятно, но возможно. Так или иначе, но он должен разрубить этот узел. Он объяснится с Ириной и вернет Евгению. Или не вернет…

А что, если Евгения сама передумает и вернется? Ведь им было так хорошо вдвоем. Остынет, поразмыслит – простит… Максим прилег на кровать, чересчур большую для одного, и стал ждать…

Утро разбудило его бьющим в окно солнечным светом. Евгения не вернулась. Она не отвечала на его звонки и эсэмэски. Максим отправился в агентство. Секретарша сказала, что Евгения Владимировна ездит по объектам, но по каким именно – она не знает. Максим приехал в офис. Закрылся в кабинете, наказал ни с кем его не соединять, отвечать, что его нет на месте и не пускать к нему никого, вплоть до папы римского. Пробил поиск, стал дожидаться результатов. Поступило первое сообщение. Номер мобильного Евгении оказался изменен. Наивная уловка! Максим набрал новый номер. Ответил ему ее усталый и бесконечно родной голос:

– Как ты узнал?

– Это было несложно, – усмехнулся он.

– Макс, пожалуйста, очень тебя прошу, оставь меня в покое, – с жаром заговорила Евгения. – Если ты будешь мне звонить, я вообще выброшу телефон. И не приезжай, я не открою дверь. А если ты будешь меня преследовать, клянусь, я вернусь к Антону!

– Детка, не надо так! – взмолился он. – Я не могу без тебя! Я собираюсь объясниться с Ириной и попросить развод. Я тоже устал жить во лжи. Прости меня, пожалуйста. Дай мне еще один шанс…

…В ответ он услышал только гудки…

***

«Проклятие!» – хватил он кулаком по столу. Угодил по ручке. Его любимый «паркер» отлетел в сторону, ударился о стену. А что, если Евгения и впрямь вернется к мужу? И все ее рассуждения о независимости и свободе останутся пустыми фразами? Разве прежде он не встречался с тем, что женщина говорит одно, думает другое, а делает третье? Нет, Евгения не такая. Она прямолинейна и откровенна – редкое качество в нынешнее фальшивое время. Ложь и все ее производные Евгении ненавистны, она ждала от него другого – но не дождалась и ушла. Если бы Евгения была другой, все было бы гораздо проще. Но если бы она была другой, возможно, Максим так ее не любил бы.

***

Неожиданно прорезалась Генриетта.

– Дорогой, что приключилось? – с изумлением спросила она. – Сегодня позвонила твоя девочка и велела все отменить.

– Мы немного повздорили, – признался Максим. – Но не надо ничего отменять, прошу тебя.

– А я и не собираюсь, – пробасила Генриетта. – Она сказала, что ей ничего от тебя не надо. А я ответила, что глупо отказываться от собственной выгоды. Мужчин необходимо использовать, для того мы, женщины, и нужны. Согласен, дорогой?

– Абсолютно, – усмехнулся Максим. – А Евгения согласна?

– Боюсь, что нет, – умудренно рассмеялась Генриетта. – Но я все же смогла ее убедить.

– Как, если не секрет? – поинтересовался он.

– Я сказала, что верну тебе все деньги, вложенные в выставку, и организую ее по своей доброй воле. Я хочу, чтобы вернисаж состоялся и, хвала Всевышнему и моему покойному супругу, могу себе позволить такой маленький каприз.

– Ты удивительная женщина, Генриетта, – дрогнувшим голосом вымолвил Максим. – Я все оплачу, прошу, позволь мне это сделать.

– Похоже, она здорово зацепила тебя, дорогой? – Голос Генриетты посерьезнел.

– Не то слово, – признался Максим.

– Тогда плати. Но Евгения ничего не должна знать, – поставила условие Генриетта. – Иначе она будет считать меня лгуньей, а я этого не хочу.

– Конечно, – мгновенно согласился он. – И еще. Пусть будет много роз и сирени.

– Макс, дорогой, я, конечно, ведьма, как и любая женщина, но я не волшебница, – взмолилась искусствоведша. – Где в марте можно достать сирень?

– Я дам координаты одной конторы, – пообещал Максим. – Там все сделают. Я бы сам этим занялся, но я должен ехать в дурацкий Куршевель.

– Поезжай куда хочешь, главное, чтобы ты вернулся к последней субботе на открытие, – заявила беспечная Генриетта.

– Но я прилетаю в понедельник! – воскликнул Максим.

– Евгения попросила в субботу, – отчеканила владелица галереи. – А чего хочет женщина, того хочет Бог. Ты вернешься к субботе – или можешь забыть мой номер.

– Не уверен, что Женька будет рада меня видеть… – вздохнул Максим, чертя ручкой на листке бумаги замысловатые загогулины. – Кажется, она меня бросила, Генриетта. Она меня не любит и никогда не любила…

– Глупости! – решительно заявила Генриетта. – Конечно она тебя любит, болван!

– Она это сказала? – Максим от неожиданности выронил ручку.

– Разве для всего нужны слова? – фыркнула Генриетта. – Что такое слово? Пустой звук, не более. В прошлый раз, когда мы говорили о тебе, у нее глаза сияли, девочка просто светилась изнутри. А сегодня у нее был такой голос, словно кто-то умер. Не знаю, что у вас произошло, но, думаю, ты ее чем-то здорово обидел. Я даю тебе шанс все поправить. Будь в субботу в пять вечера в галерее. И запомни – может, это пригодится тебе в будущем: ни одной женщине, не нравится быть номером два. Ты все понял? Давай!

– И тебе счастливо, дорогая, – сказал Максим.

– Прошу прощения, Максим Петрович, – робко проговорила по внутренней связи секретарь Светлана, – не хотела вас отвлекать, но вы просили напомнить, что сегодня к двенадцати должны быть в Думе.

Верно. Он и забыл.

– Спасибо, Света. – Он перевернул листочки на столе. – Что-то еще?

– Звонила Ирина Станиславовна. Шесть раз. Вы просили ни с кем вас не соединять.

– Все правильно, – сказал Максим. – Вадим приехал?

– Он с утра на месте.

– Хорошо. Пусть подает машину.

Оставалась пара свободных минут. Плюнув, он набрал номер Ирины.

– Я тебе обзвонилась! – возмущенно зазвенел в трубке ее голос.

– У меня были дела, – сухо сказал Максим.

– Но ты мог бы предупредить! Я беспокоилась!

– У меня нет времени на оправдания, – грубо оборвал он ее. – Что-то срочное? Если нет – увидимся дома.

– Я не знаю, когда приеду, – капризно объявила жена. – Я ждала тебя вчера весь вечер, накрыла стол, поставила свечи… А сегодня я пошла позавтракать в кафе, встретила знакомую, и она пригласила меня на вечеринку. Так что, возможно, я буду поздно. Не скучай!..

– Постараюсь, – хмыкнул он. – Главное, чтобы ты вовремя появилась у регистрационной стойки. Если, конечно, ты не передумала лететь.

– Не беспокойся, милый. Я не передумала. Целую!

Максим поднялся, схватил пиджак и бросился к выходу.

Любовь любовью, но есть дела, которые невозможно отставить. И слава богу, что они есть, иначе можно было бы сойти с ума.

Домой Максим попал только к полуночи. Квартира блестела стерильной операционной чистотой, какую обычно Ирина требовала от горничной. Холодильник был битком забит провизией – от фруктов и салатов в прозрачных лоточках до аппетитных бифштексов с хрустящей масляной корочкой.

Максим что-то пожевал, не различая вкуса. Внезапно им овладела невероятная усталость – у него не осталось сил ни двигаться, ни переживать, ни думать. Кое-как Максим собрал чемодан, упал в кровать и провалился в тяжелый сон. Он не слышал, как пришла Ирина, не почувствовал, как она потрогала его за плечо, легла рядом.

Утром зазвонил будильник. Максим поднялся, растолкал жену. Та с трудом разлепила припухшие веки. Ирина выглядела разбитой: под глазами синева, волосы всклокочены. Она пила кофе, страдальчески морщась, массировала виски. Видно, вечеринка удалась.

– Ну и как Венецианский балет? – осведомился Максим.

Ирина поперхнулась.

– Знаешь, Макс, – произнесла она, откашлявшись, – иногда ты меня пугаешь тем, что все про всех знаешь.

– Работа такая, – отрезал Максим.

Ирина повернула голову и, застонав, сдавила ладонями виски.

– Сколько же ты выпила? – ухмыльнулся Максим.

– Тебе-то что? – огрызнулась жена. – Если я сдохну, ты только рад будешь.

– Депрессивное состояние, вызванное похмельным синдромом, – диагностировал Максим и пошел в душ.

Ирина что-то пробурчала в ответ. Налепила на лицо жуткую зеленую маску. Сделалась похожей на ожившего мертвеца. Она и двигалась как зомби – натыкалась на мебель, бранилась под нос, кидала в чемодан все, что попадалось под руку. Пришла горничная. Ирина на нее набросилась, с ходу за что-то отчитала. Максим понял, что объясняться с женой, когда она находится в таком состоянии, невозможно, ушел в комнату, врубил телевизор и стал коротать время до приезда Вадима.

Ко времени подачи машины Ирина успела привести себя в божеский вид – напялить на себя какой-то пестрый эксклюзив и поверх него голубую норку. Она посвежела и повеселела. Не успев сесть в самолет, заказала дринк. Максим оглядел салон первого класса, решил, что вряд ли Ирина станет закатывать сцены в присутствии посторонних, и, собравшись с духом, произнес:

– Ира, я должен тебе кое-что сказать.

– Нашел время. У меня уши заложило, – капризно объявила Ирина. – Впереди две недели, успеем наговориться. – И, осушив свой дринк, откинувшись в кресле, закрыла глаза.

Ну не зараза?

***

После московского ледяного смога мягкий альпийский воздух казался неестественно чистым. Казалось, что повсюду разлился тонкий смолистый аромат морозной хвои и чего-то еще – неуловимого, невесомого, как первый иней, покалывавшего ноздри, кружащего голову. Их взорам открылся великолепный пейзаж. Неровные пики заснеженных гор, снег, искрящийся всеми цветами радуги на невероятно ярком ослепляющем солнце, пушистые сосны, прокалывающие макушками бездонное синее небо. От этой нетронутой, первозданной красоты захватывало дух. Максим подумал, что непременно влюбился бы в Альпы, если бы не надо было покорять их на лыжах.

А Ирину возбуждала мысль о предстоящем катании. Она обозревала горы горящими от возбуждения глазами, как норовистая лошадка, притопывала мыском ботинка, поправляла шапочку, ловила заинтересованные мужские взгляды и бросала ответные из-под полуопущенных ресниц, мастерски разыгрывая кокетливое смущение. Максим равнодушно наблюдал за этой игрой и размышлял, когда лучше возобновить разговор, отложенный в самолете. Порой ему казалось, что Ирина не догадывается, о чем пойдет речь, а иной раз он думал, что она – великолепная актриса, исполняющая роль наивной недалекой супруги. Максим попеременно склонялся то к одному, то к другому варианту и не знал, какой из них для него предпочтительнее.

– Ира, нам надо поговорить, – снова сказал Максим, когда они оказались в роскошном двухкомнатном люксе.

– Это важно? – приподняла брови жена.

– Да.

– Тогда отложим на потом, – спокойно обронила она. – Не будем портить отдых проблемами. Впереди масса времени. Не хочешь прокатиться прямо сейчас?

– Нет, я хочу передохнуть с дороги, – отозвался Максим.

– А я проедусь. Обожаю горы! Такая красотища! Надо будет в следующий раз взять с собой детей, как ты считаешь?

– Посмотрим, – отозвался Максим, почувствовав острый приступ раздражения от того, что Ирина всякий раз ловко сводила беседу к детям. Сколько можно спекулировать ими? Миллионы родителей расходятся – и ничего. Он уже и так давным-давно стал «воскресным папой» – видит сына и дочь только по выходным и праздникам, в перерывах между делами и командировками. Максим вдруг понял, что хочет расставить точки над «i» уже не ради Евгении, а ради самого себя. Он тоже смертельно устал всем врать: жене, детям, любовницам, знакомым, самому себе.

Он хочет стать свободным, вырваться из удобной комфортной золотой клетки, в которую по дурости запер себя сам.

Максим лег на широкий диван, включил телевизор. Ирина еще некоторое время копалась в спальне, рассовывала вещи по шкафам, потом крикнула, что уходит, хлопнула дверью.

Максим набрал номер Евгении.

– Ну, детка, пожалуйста, ответь!

Ровные размеренные гудки вызывали в нем волну глухого бешенства, желание расколотить проклятый кусок пластмассы ко всем чертям. Злость искала выхода. Сон улетучился. Максим снова чертыхнулся, оделся – и отправился за лыжами.

Он был не настолько самонадеян, чтобы лезть на черную трассу. Но и катание с новичками, среди которых преобладали подростки, больно било по самолюбию. Максим проехал по краю склона, удаляясь в сторону, пока не заметил заманчивую относительно ровную ложбинку, не слишком петлявшую между сосен. «Пожалуй, это то, что нужно», – решил он, встал на край спуска, примерился и, оттолкнувшись палками, заскользил вниз, с каждой секундой набирая скорость. По бокам, как при ускоренной перемотке видеофильма, замелькали деревья. В лицо бил ветер с противной колючей снежной пылью. В какой-то миг Максим понял, что не может управлять лыжами, – несется неведомо куда, не разбирая дороги, словно машина с отказавшими тормозами, прямо на корявые мачты сосен, он уже увидел перед собой шершавые наросты на коричневом стволе, выскочившем на пути. Дьявол! В последний момент Максим неуклюже присел, рванулся влево, почувствовал, что теряет равновесие и кубарем летит вниз. Заметались, чередуясь, как в детском калейдоскопе, синее небо, белая земля, темно-зеленые пики деревьев. Снег оказался жестким, как асфальт, с одной только разницей: он был холодным и набивался в рот, в уши, за шиворот. Когда сумасшедшее движение остановилось, Максим еще какое-то время лежал неподвижно, глядел в безмятежное небо на проплывавшие над ним ватные комья облаков. Затем ощутил холод, приподнялся на локте, сплюнул, выгреб из-за ворота подтаявший снег. Попытался встать, но тотчас, охнув, осел – щиколотка отозвалась резкой острой болью. Проклятие! Только перелома ему не хватало! Кое-как Максим дотянулся до лыж – одна сломалась, он отстегнул ее, с отвращением отбросил в сторону. Обломок воткнулся в сугроб. Максим достал мобильник и трехэтажно выругался: дорогой аппарат из-за падения безнадежно завис. Некоторое время Максим реанимировал трубку, вынимал и вставлял симку, пока не убедился в полной бесполезности собственных усилий. Тогда он вышвырнул бесполезное устройство в снег и стал подниматься в гору, стиснув зубы и морщась от боли.

– Ну и где хваленая система безопасности курорта? – бормотал он под нос. – Где чертовы инструктора? Дойду – убью!

Вдруг он увидел лыжника. Тот спускался красиво, как в олимпийской трансляции, плавно огибал деревья, то исчезал из поля зрения, то снова выныривал на поверхность, потом поравнялся с Максимом и, наконец, сделав лихой разворот, притормозил.

– Проблемы? – спросил лыжник, блеснул оранжевыми стеклами солнцезащитных очков и белозубой улыбкой, и Максим невольно позавидовал изящной легкости, с которой тот управлялся с широкими кусками пластика, именуемыми горными лыжами.

– Да, – отозвался Максим. – Ногу не то вывихнул, не то сломал… Дерьмо… И телефон сдох…

– Сейчас я позвоню, – сказал лыжник. Вытащил трубку, связался с экстренной помощью. Затем подал Максиму руку. – Давайте, я помогу встать. Замерзнете.

Максим ухватился за протянутую руку, встал, снова сморщился от резкой боли в ноге.

– Идти можете? – участливо спросил лыжник. – Я поддержу. Чего их ждать-то, бестолковых?

– Тоже верно, – буркнул Максим. – Попробую.

Незнакомец отстегнул лыжи, подставил Максиму плечо и представился:

– Будем знакомы. Антон Щербинин.

– Максим Протасов, – машинально отозвался Максим и в следующий момент замер, пристально вглядываясь в лицо лыжника.

Тот, в свою очередь, переместил очки на макушку и уставился на Максима.

– Будем знакомы, – наконец обрел дар речи Максим, отодвигаясь от соперника. Больная нога напомнила о себе острым уколом, но Максим был готов стоять до последнего, он не желал пасовать перед этим человеком: темноволосым, широкоплечим, с волевым подбородком, с бархатным взглядом карих глаз – красавчиком, в каких влюбляются семнадцатилетние девчонки. Даже в свои без малого пятьдесят он был импозантен и весьма хорош собой.

– Так вот ты, значит, какой, Максим Протасов… – фамильярно перешел на «ты» Антон.

– Какой же? – с вызовом поинтересовался Максим.

Собеседник фыркнул в ответ.

– Я вообще-то видел твое старое фото, – поведал он сопернику. – У Женьки в архиве. Но вряд ли бы тебя узнал.

– Вырос? – ехидно поинтересовался Максим.

– Да уж, вырос, – хмыкнул Антон. – Дорос до самого Куршевеля.

– Старался, – скромно поведал Максим. – Я тоже твой снимок видел. С дочкой. Очень она на тебя похожа. Красивая девочка.

– Спасибо, – с сарказмом выговорил Антон.

Максим промолчал.

– Ты здесь один или с ней? – с наигранным равнодушием поинтересовался Антон Щербинин.

– Если ты говоришь о Евгении, то она не со мной, – сказал Максим и в глубине души возликовал. Раз бывший муж задал такой вопрос, значит, он тоже приехал без Евгении. Максим невольно улыбнулся. Было хоть что-то положительное в их встрече.

Антон Щербинин, наоборот, насупился. Он не мог понять внезапной радости соперника.

– Какого черта ты сунулся на сложный участок? – раздраженно спросил он. – Раз кататься не умеешь…

– По дурости, – скромно ответил Максим, умолчав о том, что толком не разбирался в тонкостях трасс.

– Ладно, пошли наверх, – бросил ему Антон. – Опирайся.

– Спасибо, обойдусь, – буркнул Максим.

– Гордый, значит? – зло прищурился Антон. – А спать с чужой женой тебе гордость, значит, позволяет?

– Вообще-то Евгения ушла от тебя задолго до моего приезда, – напомнил Антону Максим. – Не надо было трахать секретарш.

– Не твое собачье дело, кого я трахаю! – вдруг рявкнул Антон. – Чья бы корова мычала! Ты своей жене про любовницу рассказать не забыл?

– Пойди спроси, – хмыкнул Максим. – Она где-то здесь. Вечером в ресторане я вас познакомлю.

– Ну ты и сволочь… – презрительно скривился Антон. – Закопать тебя здесь, что ли? Нет человека – нет проблемы.

– А ты попробуй, – невольно поежившись, предложил Максим.

– И попробую. Щас как дам! – вдруг замахнулся Антон.

– Ну дай! – с вызовом подался вперед Максим. – А потом получишь в ответ. Сам ты сволочь! Ты и мне и ей жизнь испортил, кретин!

Пошел ты! – выдохнул Антон, опуская руку. – Пачкаться неохота… Женька мне рассказывала о вашем детском романе. Как трогательно! Тоже мне, Гумберт – любитель нимфеток. Ты-то, может, любил, а она никогда тебя не любила, и сейчас ты ей на фиг не нужен. Просто хотела мне досадить, а тут ты подвернулся. Понял? Так что уматывай назад в свой Питер.

Максим стиснул зубы, на шее у него вздулись и заходили вены. С каким удовольствием съездил бы он этому типу по самонадеянной физиономии, если бы не ноющая боль в проклятой ноге!

– Я сам знаю, где и когда мне быть, – ледяным голосом произнес Максим. – Будешь еще мне указывать! Пусть Евгения сама решит, кто ей нужен, а кто нет. Я-то умею достойно проигрывать, а ты?

– А я вообще никогда не проигрываю, – вздернул свой красивый подбородок Антон. – Всегда остаюсь в выигрыше. А если ты думаешь, что я буду спокойно стоять и смотреть, как ты имеешь мою жену, ты очень ошибаешься. Я тебе устрою небо в алмазах, питерский мальчик.

Максим холодно улыбнулся. Угрожать ему – это действительно смешно!

– Не советую бросаться такими словами, – спокойно сказал Максим. – Ты даже не представляешь себе, с кем имеешь дело. Я могу стереть тебя в порошок вместе с твоими бутиками, рестораном, автосалоном, сервисом и далее по списку. Однажды у тебя возникли проблемы на таможне? Они могут снова появиться, только разрешить их не удастся. Или в подсобке ресторана обнаружат подпольное производство наркотиков. Или в автосервисе – склад взрывчатых веществ, указывающий на связь с террористической организацией. Вся твоя деятельность может представлять угрозу национальной безопасности. Подумай над этим, победитель. Крепко подумай. Я тебя не пугаю, я предупреждаю. Пока я не собираюсь мараться, помимо тебя дерьма хватает. Но не вздумай мне угрожать. Я этого не выношу.

От цепкого взгляда Максима не укрылось, как внезапно и быстро изменился его соперник: побледнел, нервно дернулась щека, появился настороженный опасливый блеск в черных глазах. Впрочем, Антон старался сохранить лицо, и это ему хорошо удавалось.

– Чертов кагэбист, – презрительно выговорил он. – Только и умеешь, что гнобить людей. Надо было заказать тебя самого восемнадцать лет назад, когда ты был паршивым нищим студентишкой.

– Ха, – сказал Максим, – такие, как ты, детки коммунистической номенклатуры, чистоплюи-мажорчики, могут заказать только проститутку на ночь. А вот я мог бы сотню раз закатать тебя в асфальт. Только не хотел. Думал, что ты сделаешь Женьку счастливой. Но ошибался. Такие как ты – самодовольные эгоисты, могут осчастливить только самих себя. Ты ее недостоин.

– А ты достоин? – окрысился на Максима Антон. – Да мне плевать на твое мнение! Тоже мне рыцарь в сверкающих доспехах! Если бы не дочь, я бы уже давно сам с Женькой развелся. С ней же невозможно нормально жить! Кошка дикая! Все ей чего-то мало, вечно она всем недовольна! Я все ей дал, она ни в чем не нуждалась. Дом? Пожалуйста! Машину? Ради бога! Деньги? Куры не клюют. Другие бабы ноги бы мне целовали. Я всегда хотел большую семью, много детей. Троих, четверых… И чтобы в доме было шумно, весело, чтобы пироги пеклись по выходным. Не ресторанные – домашние пироги, как мама пекла. А она: больше рожать не хочу, дети раздражают, устала, скучно… Хочу учиться, хочу работать, подавай ей свой бизнес. Дом не нужен, семья не нужна, ребенок не нужен, только болтаться где-то с утра до ночи и в будни и по выходным. И все. Видишь ли, я ее не понимаю! Себя ей, видишь ли, надо реализовать! Женщина должна реализовывать себя в материнстве и в браке! Так природой заложено!

– При чем тут природа? – возмутился Максим. – Люди вообще-то не кролики! Взгляды у тебя какие-то домостроевские. Как будто ты явился с дикого Востока. Может, еще паранджу на жену наденешь? У тебя же у самого дочка растет! Да ты видел баб, которые ничего, кроме дома, детей и магазинов с кабаками, не знают? А пока ты работаешь, развлекаются с массажистами да с итальянскими стриптизерами? Моя Ирка такая! От нее чокнешься за полчаса! Не успела приехать, уже весь дом вверх дном перевернула, прислугу на уши поставила. Придешь вечером никакой, устал как собака, ноги бы до койки доволочь, а она: «Пошли в клуб! Поехали на тусовку!» Кроме пилингов своих и шмоток, ничего не знает! То в Милан за Дольче и Габбана, то в Париж еще за каким-то хреном! Да лучше б она с утра до ночи пахала, как я, а по выходным мы бы вместе с детьми гуляли!

Максим замолчал – спохватился, что наговорил лишнего. Надо же было такому случиться – разоткровенничался перед соперником! Видно, при падении здорово головой ударился. Антон насупился, видимо, его посетили те же мысли.

– Ну, у каждого свои взгляды и представления о жизни… – примирительно проговорил он.

– Вот именно, – согласился Максим. И, не утерпев, поинтересовался: – Тебе Евгения сама все рассказала?

– Земля слухами полнится, – хмыкнул Антон. – Когда я Женьку в лоб спросил, она не ответила ни да ни нет. Но я по ее лицу понял, что попал в точку.

С горы к ним бежали парни в оранжевых комбинезонах с аптечным чемоданчиком и носилками.

– Не прошло и года, – проворчал Максим. – Безобразие.

– И не говори. Коньки отбросишь, пока их хваленую медицину дождешься, – согласился Антон. – Такие деньги дерут, а толку чуть.

Перелома, к счастью, не оказалось, но шину на ногу все же наложили, да еще вкололи обезболивающее и успокоительное. Увидев мужа, прихрамывающего на одну ногу и опирающегося на презентованную местными медиками складную трость, Ирина всплеснула руками и заохала.

– Успокойся, – поморщился Максим. – Это всего лишь вывих.

– На минуту тебя нельзя одного оставить! – причитала Ирина. – Мог бы шею свернуть!

– Не дождешься, – угрюмо буркнул Максим и зевнул – успокоительное начинало действовать. – Я полежу. Что-то меня в сон клонит.

– Ладно, – с готовностью отозвалась Ирина. – А я погуляю, схожу в ресторан… Ты не против?

– Не против, – с облегчением буркнул Максим. – Мне надо отлежаться. Вечером «большие пиджаки» прилетят, завтра будет гудеж.

«Большими пиджаками» Максим называл высоких правительственных чиновников.

Ирина чмокнула мужа в щеку и удалилась из спальни. Из гостиной донеслось ее негромкое пение. На секунду она вернулась, повертелась в дверном проеме, демонстрируя мужу свой наряд: серебристые брючки в облипочку, ярко-розовые туфли на высоких каблуках, такого же цвета блузон с глубоким декольте, позволявший полюбоваться Ирининым третьим номером.

– Как тебе?

– Великолепно, – приоткрыв один глаз, отозвался Максим. – Тебе очень идет розовый.

***

…Сны были сумбурными. Максим кубарем летел в страшную пропасть, тщетно пытался ухватиться за что-нибудь. Вдруг оказалось, что это вовсе и не пропасть, а коридор со множеством дверей, а сам он уже не падает, а бежит по этому коридору, торопясь найти и отворить одну-единственную дверь, за которой должен быть выход на солнечный свет. Но за всеми дверями были глухие пустые комнаты – серые и без окон. Максим понимал, что времени для того, чтобы выйти, у него остается совсем мало, что скоро случится нечто ужасное. Он кричал, звал на помощь, но последняя дверь не поддавалась. Максим ударил ее ногой, потом ударил еще сильнее, и ногу пронзила резкая боль.

Он вскрикнул и проснулся. Во сне неудачно повернул больную ногу.

Посмотрел на часы, присвистнул: пролетело целых два часа. А ему показалось, что он только глаза сомкнул. Он поднялся, умылся холодной водой. Ирины в комнате не было. В огромном роскошном тихом люксе одиночество чувствовалось особенно остро. Даже стильный электрокамин не вызывал умиротворения. Смотреть на трескучее пламя хорошо вдвоем, лежа в обнимку на смятых, влажных от страсти простынях… Лучше уж доковылять до ресторана, и раз уж нельзя напиться вдрызг, то хотя бы пожрать.

***

В ресторане было немноголюдно. Играла русская попса. Немногочисленные американцы за столиками ничего не имели против и даже дирижировали ладошками в такт. «Еще немного, – подумалось Максиму, – и в Куршевеле останутся одни наши. Турция – всероссийская здравница для среднего класса. Куршевель – курорт для российского элитного зимнего отдыха. Забавно». Он улыбнулся своим мыслям. Расторопный официант тотчас подал меню. Максим попросил пива, огляделся и едва не выронил меню: за стойкой бара Антон Щербинин пил коньяк и обихаживал Ирину. Та потягивала коктейль, играла глазками, водила плечиками и обольстительно улыбалась. Парочка была настолько поглощена друг другом, что не сразу обратила внимание на нового посетителя. Потом Ирина поймала взгляд Максима, обернулась и, немного смутившись, послала мужу воздушный поцелуй. Максим неопределенно махнул рукой в ответ и стал изучать меню. Антон Щербинин перебросился с Ириной парой слов, удивленно округлил глаза, потом подошел к столику Максима, помялся в нерешительности.

– Как нога?

– Побаливает, – сухо ответил Максим.

– Перелом?

– Вывих. – Максим жестом предложил Антону присесть, чтобы тот не стоял у него над душой.

Антон не отказался.

– Я не знал, что Ирина – твоя жена, – сказал он извиняющимся тоном. – Смотрю, такая роскошная женщина скучает…

– Все нормально, – прервал его объяснения Максим.

– Честно говоря, не понимаю, что тебе еще надо? – Антон мельком оглянулся на Ирину, которая уже болтала с какой-то дамочкой. От Максима не укрылся возбужденный блеск его черных глаз. – Она потрясающая! Красивая, умная, веселая… Слушай, – заговорщицки понизил он голос, – а ты вправду можешь разруливать ситуации на таможне?

– Допустим, – осторожно сказал Максим.

– В последнее время у меня действительно возникают проблемы, – поделился своими трудностями Антон. – Кажется, мне кто-то гадит. Но кто – не могу понять. Не обижайся, но мне кажется, это кто-то из ваших, питерских. По крайней мере, проблемы начались с вашей экспансией в Москву.

– Во всяком случае, не я, поверь на слово, – хмыкнул Максим. – Может, кто из наших. Кушать-то всем хочется. Помочь могу. Приезжай ко мне в офис, обсудим. – Максим протянул Антону визитку. – А сейчас я вроде как на отдыхе.

– Привет, мальчики, – раздалось над ухом мурлыканье Ирины. Она присела рядом, поставила локти на стол, чарующе улыбнулась. Максим снова заметил, как смотрит на нее Антон. – Не помешаю? О чем беседуете?

– Я только что сказал вашему мужу, что у него очень красивая жена. – Антон устремил на Ирину выразительный взгляд.

– К сожалению, мой муж – единственный, кто этого не замечает, – притворно потупившись, вздохнула Ирина.

Максим едва сдержал усмешку. Он слишком хорошо изучил все уловки жены. Кокетство для нее было так же естественно, как еда или секс.

– Почему же? – возразил Максим. – Я всегда считал тебя очень красивой. Дорогая, можно тебя на пару слов?

– Конечно, милый.

– Вы еще вернетесь? – осведомился Антон.

– Обязательно, – заверила его Ирина и сопроводила свои слова многозначительным взглядом.

– Эй, – окликнул их Антон, – я же говорил, что всегда остаюсь в выигрыше! – И довольно подмигнул Максиму.

– Сукин ты сын, – выговорил Максим, неожиданно обнаружив, что не может рассердиться на этого нахала.

– От такого слышу, – невозмутимо отозвался Антон и подал знак официанту.

***

В номере люкс было тихо и прохладно. Как только Ирина закрыла за собой дверь, выражение веселого оживления тотчас исчезло с ее лица, оно стало каким-то окаменелым, уставшим, состарившимся.

– У тебя есть сигареты? – спросила жена.

Максим удивился. Прежде он не замечал за Ириной пристрастия к табаку, но сейчас был неподходящий момент для разговора о вредных привычках.

– Крепкие. – Он протянул пачку.

– Пойдет, – коротко сказала Ирина.

Она сделала несколько жадных затяжек, нервно прошла по комнате от одной стены к другой. Максим глухо кашлянул, подбирая слова, но Ирина его опередила.

– Ну же, скажи, наконец, что хочешь со мной развестись, и покончим с этой игрой в кошки-мышки, – произнесла она с неестественным спокойствием. – О детях не волнуйся. Можешь видеться с ними, когда захочешь. Я не собираюсь настраивать их против тебя. Ты хороший отец, по крайней мере, стараешься им быть. А я старалась, как могла, быть тебе хорошей женой. Кажется, у меня не очень получилось. Думаю, что я заслуживаю большего, чем привычка и жалость. Мне надоело строить из себя наивную дурочку и закрывать глаза на твои интрижки. Но еще больше я устала быть дурной копией твоей большой любви по имени Евгения.

– Прости, – произнес Максим. – Ты была хорошей женой. Мне жаль, что все так получилось, но это выше моих сил.

– Радует, что и у тебя есть слабости, – нервно усмехнулась Ирина. – Сердцу не прикажешь, верно? Думаешь, я не знаю про твой неудачный роман двадцатилетней давности? Всегда знала. И угораздило же тебя зайти именно в это агентство… Видно, против судьбы не попрешь.

– Откуда ты знаешь про то, что у нас раньше было с Евгенией?.. – встрепенулся Максим. – Я тебе ничего не рассказывал.

– Ты не рассказывал – другие поведали, – многозначительно промолвила Ирина. – Я все про тебя знала, Макс. И встреча наша тогда на Невском была не случайной… Помнишь первую встречу в сентябре, двадцать лет назад?

– Я тебя не понимаю… – растерянно заморгал глазами Максим.

Я работала на Сергея Сергеевича, – объявила Ирина. – Выполняла разные поручения. Встретиться с кем-нибудь, оказаться в нужное время в нужном месте. Ну, сам понимаешь, чего не выведает мужчина, легко разузнает красивая женщина… – Ирина сделала паузу, снова нервно затянулась. – Однажды мне сказали, что надо увлечь одного нужного парня, что я – его типаж, рассказали в двух словах о тебе, показали фото. Ты был хорошим агентом, они не хотели тебя терять, но боялись, что ты наделаешь глупостей – запьешь, подсядешь на таблетки или еще что-нибудь вытворишь… Ты мне понравился и на фотографии, и при встрече. А потом как-то случилось, что я и вправду на тебя запала, влюбилась, как девчонка. Я знала, что ты не забыл ту девушку, Евгению, но видела, что и ко мне ты не равнодушен. Я подумала: время лечит любые раны, у нас получится… Ирина ткнула окурком в пепельницу и улыбнулась одними губами. В ней уже не было ничего от привычной глупенькой сорокалетней Барби. Перед Максимом стояла женщина с грустными глазами, утомленная горьким опытом утраченных надежд и разочарований.

– Вот так, дорогой. Ты думал, что я ничего про тебя не знаю, а мне достаточно было только пожелать, чтобы узнать каждый твой шаг. Только я этого не делала и старалась не замечать твоих измен, потому что мне было слишком больно. Да и сама я не была святой. Но я любила тебя и, как говорил классик, была рада обманываться ради детей и ради себя. Но всему есть предел…

Максим ошеломленно разглядывал Ирину, ему казалось, что он видел ее впервые. Отчасти так оно и было. Женщина, с которой он прожил почти половину жизни, мать его детей, изученная им вдоль и поперек, как зачитанная книга, оказалась вдруг самой что ни на есть таинственной незнакомкой.

– Ну и дела… – криво усмехнулся он, когда снова обрел дар речи. – Выходит, я женился на девушке по вызову? Впрочем, как я могу тебя осуждать… Я и сам начинал как местный стукачок… И часто ты выполняла поручения, когда мы были женаты?

– Бывало, – задумчиво кивнула Ирина. – Пока ты не стал заметной фигурой и я соответственно тоже. А в нашем деле было важно не светиться, сам знаешь.

– На меня ты тоже стучала? – полюбопытствовал он.

– Я не настолько аморальна, – оскорбилась жена. – Да и они не настолько глупы, чтобы требовать от меня такое.

Максим открыл бар, достал коньяк, предложил Ирине выпить. Жена не отказалась. Они молча выпили по рюмке, сумбур в голове Максима стал немного проясняться, раскладываться по полочкам.

– Знаешь, Ира, – медленно выговорил он, – я хочу сказать, что у нас действительно все получилось. И я очень тебе благодарен за то, что ты тогда вернула меня к жизни. За наших детей, за годы, прожитые вместе… Самые лучшие отношения порой выдыхаются со временем, страсть проходит, любовь угасает. Ты подарила мне немало светлых прекрасных мгновений. Видит Бог, я никогда не хотел причинять тебе боль. Прости, что не был тебе хорошим мужем. Конечно, ты заслуживаешь счастья. Про деньги можешь не беспокоиться – ты и дети не будете ни в чем нуждаться. Если хочешь, я куплю вам дом в Подмосковье, так я смогу видеть детей чаще.

– Ты старался, я знаю, – печально проговорила Ирина. – Идеальных мужчин не бывает. И безгрешных тоже. Как, впрочем, и женщин.

– Сейчас я понял, что не бывает женщин без тайн. – Максим провел ладонью по лицу, словно стирал паутину прошлого, и покачал головой, все еще изумляясь.

– Пойду посижу еще в ресторане? – видимо, по привычке спросила Ирина, хотя теперь ей было ни к чему согласие Максима.

– Конечно, – кивнул Максим и, не удержавшись, добавил: – Кажется, ты нашла себе компанию.

Губы Ирины сложились в мечтательную полуулыбку, напряженные морщинки на лбу слегка разгладились. В глазах мелькнуло некоторое оживление.

– Любой женщине приятно внимание, – призналась она. – Особенно если это внимание интересного мужчины. Знаешь, я могу понять, почему твоя девушка влюбилась в Антона. В нем есть харизма. Представляю, каким он был в молодости.

Максим промолчал. Ему не хватало только обсуждения достоинств бывшего мужа Евгении с Ириной!

– Ну, прощай! – Ирина задержалась на пороге, послала Максиму воздушный поцелуй, улыбнулась и вмиг из усталой расстроенной женщины преобразилась в жизнерадостную обольстительную красотку. – Чао, дорогой, – проворковала она и исчезла за дверью.

Максим с удивленной улыбкой покачал головой. Как он недооценивал Ирину! Можно познать все на свете – политику, финансы, власть, но женщину постичь невозможно!

***

Максим снял трубку телефонного аппарата, стоявшего тут же на тумбочке, без особой надежды набрал номер. Вдруг услышал тихое «алло», от которого трепыхнулось и защемило в груди.

– Здравствуй, любимая, – сказал Максим. – Пожалуйста, не клади трубку.

Евгения не ответила. Но трубку не бросила.

– Я ужасно скучаю по тебе. Просто места себе не нахожу. Мы с Ириной решили расстаться. Полюбовно.

Прерывистый вздох, похожий на всхлип. Или ему послышалось это сквозь расстояние?

– Скажи что-нибудь, – попросил Максим.

– У меня открытие выставки в субботу, – дрожащим голосом проговорила Евгения. – Ты не успеешь…

– Успею! Я обязательно буду! – радостно пообещал он. – Я так скучаю по тебе, Женька…

– До свидания, – быстро сказала Евгения, и связь прервалась…

Максим еще некоторое время бережно вертел в руках трубку, точно она хранила теплое дыхание женщины на том конце провода.

***

Пока Максима не было, в Москву пришла весна. Лютые морозы уступили место легкой влажной прохладце. По-весеннему припекало солнце, орали как оглашенные перезимовавшие воробьи, ободранные коты вылезли из подвалов и колодцев, ласково жмурились, подставляя теплым лучам полосатые бока. Даже шины шаркали как-то иначе о прогретый мокрый асфальт, весело чиркали металлическими шипами, оставляя неровный, как застежка-«молния», след. Только водителя Вадима наступление весны не порадовало: на капот его личной «десятки» упала сосулька и протаранила нежную российскую жестянку, о чем шофер расстроенно поведал боссу. Максим пребывал в отличном весеннем настроении и хотел, чтобы было радостно всем вокруг. Поэтому он без разговоров отсчитал Вадиму сумму, с лихвой окупавшую ремонт. Смущенный Вадим долго отнекивался, и Максиму пришлось на него прикрикнуть: «Бери, пока дают!» и засунуть деньги водителю в карман, после чего тот принялся подпевать Шакире, так безбожно фальшивя, что Максим готов был заплатить еще столько же, лишь бы Вадим замолчал.

Ленинградка, как всегда, представляла собой гигантскую пробку. Пробка была хронической, всеобъемлющей – и грозилась перерасти в стихийное бедствие. Максим обеспокоенно поглядывал на часы, жалел, что не обзавелся мигалкой и сиреной. В какой-то момент ему все надоело, он попросил Вадима тормознуть около сине-белой машины ГИБДД, объяснил скучающим стражам дорожного порядка, что очень торопится, подкрепил слова несколькими еврокупюрами. Через пару секунд гаишный эскорт понесся по резервной полосе, мигая и завывая, а позади него спешил к новой жизни БМВ Максима.

– Лихо! – восторгался Вадим. – Мне нравится так ездить.

– Ищи работу в ГИБДД, – пошутил Максим.

– Э, нет, – испугался Вадим. – Я лучше в пробочках постою.

Максим попросил остановиться неподалеку от галереи. Отпустил Вадима и эскорт, пошел пешком. Подтаявший снег похрустывал под подошвами, словно корочка гигантского пирога, весело капало с крыш. С колотящимся сердцем Максим толкнул стеклянную дверь, еще в гардеробе почувствовал горьковатый запах свежей сирени, смешанный с терпким розовым ароматом. Из зала доносились разговоры, смех, звон бокалов около фуршетных столиков. Никем не замеченный Максим подошел ближе и с порога увидел Евгению. В летящем лиловом платье она улыбалась гостям, позировала для гламурной прессы, принимала поздравления и комплименты. Какой-то франт поцеловал ей ручку, явно пытаясь завязать знакомство. Евгения с улыбкой отрицательно качнула головой. Какая-то дама в костюме и очках протянула Евгении визитку и принялась живо что-то втолковывать. Вместе они пошли вдоль стен, о чем-то беседуя.

– Вот ты где, негодник! – подхватила его под локоть подкравшаяся Генриетта. Она смотрелась неподражаемо – в кокетливой шляпке с вуалеткой и крашеном боа а-ля мексиканский тушкан, небрежно накинутом на оголенные плечи. Ее спутником был субтильный небритый молодой человек с волосами до плеч в оранжевом пиджаке и рваных джинсах. – Мой Пьер, – представила его Генриетта, – безумно талантливый художник. Я знала, что ты выберешься, – сказала Генриетта Максиму. – А твоя девочка нарасхват. Знаешь, кто эта дама? Корреспондент одного очень модного журнала. Пишет про молодых и успешных женщин. Хочет поместить интервью с твоей красавицей в разделе светской хроники. Не боишься, что она станет звездой?

– Не пугай меня, Генриетта. Я и так напуган, – улыбнулся Максим.

Генриетта рассмеялась своим гортанным хрипловатым смехом.

– А ты в молодости был красавчик, – сказала она. – Жаль, что я не знала тебя двадцать лет назад. Впрочем, я тогда была совсем ребенком.

– Ты и сейчас дитя, – подыграл ей Максим.

– Шалун, – хохотнула Генриетта, хлопнула Максима по ягодицам и причмокнула губами, ярко обведенными кроваво-красной помадой.

Тотчас рядом нарисовался безумно талантливый художник Пьер и стрельнул в Максима уничижительным взглядом оскорбленного дарования.

– Не ревнуй, Отелло, – сказала художнику Генриетта, – Макс безнадежно стар для меня.

– Абсолютно точно, – подтвердил Максим. – Спасибо тебе за все, дорогая. – Он поцеловал Генриетту в надушенное запястье.

– Не за что, мой друг, – пробасила та в ответ. – А теперь ступай, пока не закончилось шампанское.

***

Дама в очках наконец оставила Евгению, и та, остановившись посреди зала, обвела всех каким-то рассеянным бродящим взглядом, словно силилась кого-то отыскать в разряженной пестрой толпе. На мгновение Максиму действительно стало страшно. Что, если он снова получит отказ? Она была так хороша в этом лиловом платье на фоне выставки фотографий, сделанных ее рукой, – гордая, успешная, независимая – дикая кошка, которую никому так и не удалось приручить, да и нужно ли? На свете достаточно сытых домашних мурочек, не видящих дальше собственной подушки и миски. Если хочет, пусть гуляет сама по себе, лишь бы в одном с ним, Максимом, направлении…

Максим сунул руку в карман, нащупал перстень с большим камнем цвета ее глаз, сделал шаг навстречу, другой, третий. Евгения заметила его, застыла, правая рука ее безотчетно скользнула по волосам, словно проверяла, все ли в порядке, щеки окрасились ярким румянцем, глаза распахнулись и заблестели. Она тоже сделала шаг, другой, третий. Они встретились в центре зала под снимками заката на море.

– Прекрасный вернисаж, – вымолвил он хриплым от волнения голосом. – Ты молодец.

– Спасибо, – ответила Евгения также взволнованно. – Я рада, что ты приехал.

– Пожалуйста, дай руку, – попросил Максим.

Он поцеловал ее тонкие вздрагивающие пальцы, надел на безымянный кольцо.

– Я люблю тебя, Евгения. Ты единственная женщина в моей жизни. Я не стану тебя торопить. Я готов ждать сколько угодно. И может быть, когда-нибудь ты захочешь выйти за меня… Прошу, дай мне шанс, Евгения…

Евгения закусила нижнюю губу, часто заморгала. Огромные потемневшие блестящие глаза наполнились влагой, и вдруг лицо ее просияло, озарилось изнутри мягким светом. Она порывисто обняла его и горячо прошептала на ухо:

– Я люблю тебя…

– Боже мой, детка, – выдохнул Максим, еще не решаясь поверить в услышанное, – повтори, прошу тебя…

Евгения повторила беззвучно, одними губами, касаясь его губ, но этого было достаточно. Зал с толпой народа, фуршетные столы, потолок и стены исчезли, растворились – не было больше никого, кроме целуюшихся мужчины и женщины, да еще царившего вокруг терпкого цветочного аромата, властно заявлявшего о наступлении весны. И где-то высоко и тонко пели невидимые скрипки.

***

В незашторенное окно заглядывала круглая, как блюдце, луна. Примятые подушки и скомканные простыни пахли сиренью. Не было ни меланхолии прошлого, ни мыслей о будущем – был только этот миг настоящего – миг абсолютного полного счастья.

– Можно я останусь? – расслабленно спросил Максим.

– А ты не будешь храпеть? – шутливо поинтересовалась Евгения.

– Буду, и очень громко, – пообещал он.

– Тогда оставайся, – тихо засмеялась Евгения. – Только завтра я должна поехать к маме за Викой. – И, потупившись, она добавила с несвойственной ей робостью: – Если хочешь, можем поехать вместе. Если ты, конечно, хочешь…

Максим приподнялся на локте, заглянул в блестящие глаза женщины:

– Конечно хочу. Я очень хочу познакомиться с твоей дочкой. Я понимаю, что никогда не сравнюсь для нее с отцом, но сделаю все, чтобы мы подружились. А когда ты будешь готова, я познакомлю тебя со своими детьми. И мы все вместе отправимся на пикник.

– Это было бы здорово, – улыбнулась Евгения и, посерьезнев, призналась: – Но мне немного страшно. Все произошло так быстро…

– Мы и так потеряли уйму времени, – возразил Максим. – Ты же всегда любила перемены. Рискни еще раз, поверь мне, прошу тебя. Выбери в своей базе данных самый красивый дом, в котором мы будем жить долго и счастливо.

Я не люблю загородные дома, – мгновенно ответила Евгения. – В этих поселках из коттеджей все шпионят друг за другом, а в окно видно только клумбу и забор. И на работу в пробках тяжело добираться…

– Тогда выбери нам квартиру, – предложил Максим. – Большую, светлую, с самым красивым видом из окон.

– Мне нравятся последние этажи высоток, – мечтательно произнесла Евгения. – Там над головой только небо, а на крыше можно устроить террасу под стеклянным куполом и по вечерам пить кофе и любоваться закатом.

– И заниматься любовью, – дополнил ее Максим.

– Ну тебя! – засмеялась Евгения. – Нет чтобы подумать о чем-нибудь духовном, вечном…

– Что может быть более вечным? – удивился Максим, целуя женщину в ложбинку на шее. – Будем пить кофе и вечно заниматься любовью.

– А потом состаримся, – с улыбкой в голосе продолжила Евгения. – Забросим дела, будем гулять в парке, возиться с внуками, сидеть на лавочке, кормить голубей.

– Точно, – согласился Максим. – Но пока мы молоды и полны сил, – его губы скользнули по атласной округлости ее груди, – давай займемся чем-то более приятным и полезным. Голуби подождут…

Рассказы

ОБМАНЫ

Солнечные лучи били прямо в иллюминатор. Самолет чуть накренился, мягко качнулся, описав над морем плавную дугу, коснулся берега, переходящего во взлетно-посадочную полосу, побежал по раскаленному асфальту. Варе показалось, что в салон ворвались соленый морской ветер и ароматы неведомых цветов и трав. В салоне зааплодировали. Пассажиры потягивались, радостно и возбужденно переглядывались, и на их лицах явно проглядывало предвкушение отдыха – одной-двух вожделенных недель, ради которых они терпели весь холодный, тяжелый, неописуемо скучный год.

– Дамы и господа, мы совершили посадку в аэропорту Ираклиона, температура воздуха за бортом плюс двадцать пять градусов…

– О! – в едином восторженном порыве выдохнули сорок два человека, будто всю дорогу они боялись услышать что-то иное…

Был конец сентября. Бархатный сезон. В Москве вовсю колотила дождями промозглая осень. А здесь, на солнечном Крите, – плюс двадцать пять, море, горы, лохматые пальмы, оливковые рощи – вожделенный праздник долгожданного отпуска…

Таможенные процедуры остались позади. Варя поискала глазами зеркало, но не нашла, а вместо него поймала долгий заинтересованный взгляд белобрысого парня, по виду немца, – в потертых джинсах и с фотокамерой через плечо. Немец улыбнулся, Варя улыбнулась в ответ – и покатила чемодан к выходу. Несмотря на длинную рабочую неделю, бессонную ночь, ранний подъем, долгую дорогу и отсутствие макияжа, она выглядела замечательно, куда моложе своих тридцати. Варвара была натуральной блондинкой – а анекдоты про глупеньких блонд, как известно, придумывают отвергнутые ими мужчины. Рост у нее был средний, на каблучках – даже выше, фигурка – стройная: фитнес два раза в неделю плюс бассейн. Назад небрежно откинуты головокружительного объема волосы – хитрость дорогого мелирования, создающего небольшой оптический обман. Заманчивую картинку довершал со вкусом подобранный прикид.

Дело было не только в стильных облегающих Капри и полупрозрачной летящей тунике, в босоножках, расшитых бабочками, и сумочке в тон им через плечо, – модными дизайнерскими вещицами на заграничном курорте никого не удивишь. Дело было в том, что на Варе они смотрелись именно так, как это задумывалось в идеале прославленными кутюрье. Каждая деталь на своем месте: ни убавить, ни прибавить, словно все шилось по меркам, снятым с Варвары, – и вот это настоящая редкость!

Микроавтобус мчал в отель. Сперва он ехал по широкому шоссе, затем свернул на дорогу, ведущую вдоль моря. Варя смотрела за окно на каменистые горы, вплотную подходящие к кромке воды, узкую полоску дороги, петляющую вдоль каменных глыб, то теряющуюся за резким поворотом, то выныривающую вновь, на крохотные церквушки с белыми стенами, красными крышами и непременным черным колоколом с длинной цепью. Неожиданно Варю оглушил резкий гудок – отчаянно рявкнул клаксон, микроавтобус вильнул, почти прижался к скале, и мимо них на безумной скорости пронесся автомобиль. Варя невольно вжалась в кресло. Уловив Варин испуг, черноусый водитель улыбнулся и небрежно обронил:

– Крейзи.

«Да, надо быть сумасшедшим, чтобы носиться по такому серпантину, да еще идти на обгон», – подумала Варвара и решила, что брать машину напрокат здесь страшновато. Наверное, лучше и не стоит.

Автобус куда-то повернул. По обеим сторонам потянулись кряжистые оливковые деревья, пахнуло свежей зеленью. Оливковые сады сменили аккуратные двухэтажные дома с белеными стенами и призывными витринами магазинчиков и кафешек. Автобус поехал медленнее, нырнул под гору, проехал вдоль стен, увитых плющом и красными цветами, – и оказался перед воротами.

– Ваш отель, – коротко сказал водитель.

В его голосе Варя уловила почтение. Отель и правда был великолепен, как подобает настоящему пятизвезднику, – череда утопающих в зелени и цветах белоснежных бунгало.

В огромном светлом номере на столике стоял букет цветов. Варя вдохнула живой пряный аромат, радостно улыбнулась. Она вышла на балкон. В лицо дохнуло соленой свежестью. Совсем близко, в двадцати шагах, волны набегали на берег. Даже не верилось, что несколько часов назад она пряталась под зонтом от промозглого осеннего ливня. Варя быстро распаковала чемоданы, надела купальник и побежала на пляж. Она то бросалась в воду и плавала до изнеможения, то падала на шезлонг и нежилась под ласковым предзакатным солнцем. Ей казалось, что она никогда не насытится теплой водой и теплым светом. Только когда серая тень доползла до кромки воды, у которой стоял Варин шезлонг, она с неохотой накинула парео. Пляж почти опустел. Немцы сбежали первыми, за ними потянулись говорливые итальянцы, увлекая за собой множество своих шумных и непоседливых детей. Последними ловцами солнца оказались русские. Их было немного, несколько семей: вальяжные мужчины с брюшками, жены с накрашенными губами, накладными ногтями и несколько стервозными лицами, рядом с ними – дети, взирающие по сторонам со скучающим видом, будто говорящие: подумаешь, и не такое видали… Расходились степенно, вразвалку, наказывая друг другу занять за ужином в ресторане столик с видом на море.

Варя тоже вернулась в номер. Приняла душ, высушила волосы, с удовлетворением отметила, что кожа уже приняла оттенок легкой бронзы. Надела длинное платье цвета утренней зари, босоножки с тоненькими ремешками, обнимавшие ногу на манер греческих сандалий. Отправилась в ресторан. Она тоже заняла столик с видом на море, сделала заказ и стала любоваться закатом, жалея, что не захватила с собой фотоаппарат. Запечатлеть было что. Солнце превратилось в ярко-розовый шар, он медленно катился в потемневшее море, а гребешки волн под ним озарялись серебристым сиянием. С другой стороны уже вышла луна, ее четкий овал подсвечивал противоположный край неба мягким бархатисто-синим светом. Это было так неправдоподобно красиво, что у Вари перехватило дыхание. Ей вдруг отчаянно захотелось разделить с кем-нибудь свои впечатления от изумительного рождения ночи – но никого подходящего рядом не было. Русские мирно выпивали за соседним столиком и даже не глядели на потрясающий закат. Не хватать же официанта за рукав с диким возгласом: «Посмотрите, какая красота!» Варя вздохнула: что ж, это один из минусов одинокого отдыха: впечатлениями делиться приходится с самой собой…

– Правда ошеломляющий закат? – сказал за ее спиной мужской голос на чистейшем русском языке.

Варя вздрогнула от неожиданности и чуть не пролила из бокала шампанское, которое заказала себе в честь приезда. Это было слишком неправдоподобно: захотела перекинуться парой фраз, и вот он здесь, симпатичный сероглазый шатен около тридцати лет, как раз ее возраста… Надо было зажмуриться, чтобы прогнать наваждение…

Но жмуриться Варя не стала. В конце концов, говорят, что чудеса редко, но случаются, так почему не здесь и не с ней? Где еще случиться чуду, если не под таким фантастическим небом, не при таком волшебном закате, не под такой романтический шелест волн? Пусть будет чудо, даже если оно продлится не больше пяти минут. Варя улыбнулась и ответила:

– Потрясающий закат. В жизни не видела ничего красивее.

– Я тоже, – сказал мужчина и посмотрел Варе прямо в глаза.

***

Чудесного незнакомца звали просто и по-домашнему – Сашей.

– Красивое имя, – сказал Александр, когда Варя представилась ему в ответ. – Вам очень идет.

– Спасибо, – польщенно потупилась Варя.

Мама тоже твердила: красивое имя. А когда-то Варе ее имя жутко не нравилось. Варвара Краса длинная коса – дремучесть какая-то. Она даже поменять его грозилась, но не решилась: слишком сложно было объяснять учителям, одноклассникам и знакомым, что она уже не Варя, а, например, Вера. «А почему?» – «Захотела взять другое имя». – «Ну, ты даешь!» или еще лучше: «Делать нечего?», или вовсе: «Дура». Поразмыслив, она осталась Варей. А когда вернулась мода на старые имена, и вовсе оказалась в выигрыше. Кругом Тани и Лены, а скажешь Варвара – на тебе невольно задержат взгляд. Что там за такая Варвара краса до попы коса? Хотя косы до попы у нее, конечно, не было.

– А я вас еще на пляже заметил. И сразу подумал, что вы, наверное, из России. Наши девушки – самые красивые, – сообщил новый знакомый.

– Согласна, – рассмеялась Варя. – А наши мужчины самые галантные.

– Возможно, кто-нибудь с вами поспорил бы, но я полностью согласен, – рассмеялся Саша.

Они пили шампанское, болтали, быстро перешли на «ты».

Саша приехал недавно, тоже из Москвы, на две недели, а поскольку Варя взяла путевку на десять дней, оказалось, что уезжают они в один день, только Варин рейс утром, а Сашин вечером.

– Чем ты занимаешься, если не секрет? – спросил у Варвары Саша.

– Небольшим женским бизнесом, – улыбнулась она. – У меня магазин модной одежды. А ты?

– Небольшим мужским бизнесом, – загадочно проговорил Саша.

«Надеюсь, что он не альфонс», – подумала Варя, но вслух произнесла первое, что пришло в голову:

– Автосервис?

– В точку! – обрадовался Саша. – Варя, ты часом не ясновидящая?

– Может, я ведьма, – рассмеялась Варвара.

– Нет, – с улыбкой покачал головой Саша, – ты не из их числа. Я столько ведьм перевидал! Кстати, я взял машину напрокат, собирался завтра поездить по острову. Не хочешь составить компанию?

– С удовольствием, – откликнулась Варя. – Признаюсь, я и сама хотела взять машину, даже путеводитель и карту купила, но сегодня проехала на автобусе по серпантину и немного испугалась.

– Главное, чтобы ты не боялась меня, – сказал Саша. – За остальное не волнуйся. Я отличный водитель.

– Главное, скромный, – усмехнувшись, заметила Варя.

– Я не хвастаюсь, я констатирую факт, – пояснил Саша.

И у Вари вдруг заколотилось сердце, возникло ощущение, что серебристые гребешки игривых волн пробрались внутрь нее, и теперь резвятся, то щекоча, то захлестывая теплой ласковой пеной.

– Даю слово, что я не маньяк, – клятвенно произнес Саша, прислонив правую ладонь к груди.

– Я тебе верю, – многозначительно сказала Варя. – Я маньяков за версту чую.

– Я сразу понял, что у нас много общего. – Саша доверительно посмотрел ей в глаза…

***

…Полетели чудесные дни. На маленьком джипчике-«сузуки» Варя и Саша кружили по серпантину, забирались в горы, катались по маленьким удивительно живописным городкам с чистенькими узкими улочками, бродили по развалинам древних цивилизаций, Варя с благоговением касалась ладонью остатков каменных стен, за четыре сотни веков повидавших немало влюбленных парочек. В рыбацких тавернах за нависавшими над водой столиками вкушали свежепоиманных морских гадов и легкое домашнее вино, благо местные законы сделали для водителей послабление в виде допустимой нормы в пару бокалов. Отыскивали уединенные пляжи, спрятанные между скал и кряжистых стволов причудливо изогнутых сосен, – вдали от любопытных глаз на них можно было купаться нагишом и заниматься любовью прямо на берегу под мерный шум набегающих волн. Когда день сменялся ночью, танцевали до упаду в местных барах, и остывающий песок приятно холодил разгоряченные босые ступни.

Саша и впрямь оказался прекрасным водителем. А Варя, сидя рядом с ним с путеводителем в руках, исполняла роль штурмана. Вместе они забирались в труднодоступные горные деревушки, пробирались по краю отвесных скал, Варя замирала от смешанного чувства страха и восхищения, глядя в головокружительные пропасти. На пыльной улочке Ираклиона, недалеко от знаменитого музея, Саша помог пожилой немецкой паре запустить их старенький заглохший «опель». Благодарные немцы попытались заплатить, но Саша денег не взял, и симпатичные старички долго трясли его руку. Иногда за руль садилась Варя, рядом с Сашей она чувствовала себя спокойно и уверенно. Но больше ей нравилось бездумно наблюдать за дорогой с пассажирского места – давно позабытое удовольствие.

Их роман, как и любой курортный роман, развивался стремительно и бурно. Варя не думала о будущем, наслаждаясь каждым мгновением сегодня. А когда ее неожиданно посещала мысль об отъезде и подкатывала меланхолия, тотчас гнала ее прочь.

– Ты удивительная, – сказал однажды Саша, перебирая влажные после купания Варины волосы, – такая милая, нежная… Ты совсем не похожа на деловых женщин.

– Ты видел их так много? – отшутилась Варя.

– Достаточно, – кивнул он. – Агрессивные, самоуверенные, и амбиций через край.

– Может, это просто маска? – вздохнула Варя. – В глубине души все мы нежные и ранимые. Вот только мало кому интересно заглядывать в глубину души.

– Наверное, ты права, – сказал Саша, – просто мне не везло до сих пор. – И поцеловал Варю в губы.

– Ты был женат? – решилась нарушить запретную для курорта тему Варвара.

– Официально – нет, – вздохнул он. – Не успел. Мы жили вместе, но потом ей предложили хорошую работу в Англии. Она не захотела упускать такой шанс, уехала и не вернулась. Но, – он улыбнулся, – если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло. Это было давно. А ты была замужем?

Да, – нехотя призналась Варя, – только ничего хорошего из этого не получилось. Он оказался настоящим психом: стал следить за мной, ревновал к каждому столбу, устраивал жуткие скандалы, мог даже ударить… Вначале я думала, что это от большой любви, но потом устала и подала на развод. Это тоже было давно.

– Пойдем купаться. – Саша пружинисто поднялся, протянул Варе руку, и она снова невольно залюбовалась его крепким загорелым телом. Не анаболический качок, но и не хлюпик – все в норме, именно такие мужчины ей всегда нравились.

Они долго качались на волнах, занимались любовью, а потом просто лежали на горячем песке и смотрели, как по синему небу плывут облака.

– Пушистые, как твои волосы, – сказал Саша. – Одуванчик. – И снова потрепал Варину макушку. Она коснулась губами его руки и вдруг почувствовала предательски подкравшуюся щемящую грусть. Отъезд приближался – неумолимый, как солнечный закат.

– Мы же увидимся в Москве, – словно прочитав ее мысли, сказал Саша.

– Конечно, – ответила Варя и печально улыбнулась.

***

Ночь перед отъездом они провели в Барином бунгало и через раскрытое окно слушали шум прибоя. Было ветрено, море гудело и ворчало, точно сердилось на то, что его покидают.

– Я тебе обязательно позвоню, – пообещал Саша.

– Я тоже тебе позвоню, – отозвалась Варвара.

– Какой он, твой магазин? – неожиданно спросил Саша.

– Он небольшой, но очень уютный, – ответила Варя. – Расположен на первом этаже старого сталинского дома с лепниной на фасаде. У него огромные окна-витрины, а в них стоят манекены. Я сама меняю на них наряды… А твой автосервис на что похож?

– О, ничего особенного, – махнул рукой Саша. – Несколько гаражей, подъемник, магазинчик запчастей, мойка…

– Теперь я знаю, где ремонтировать свою машину, – блаженно потянулась Варя.

– Будет как новая, – заверил ее Саша. – Даже лучше.

***

Саша поехал в аэропорт вместе с Варей, хотя его рейс был значительно позже. Варя улыбалась, но на душе у нее было тоскливо. Ее не оставляло противное ощущение недосказанности, преследовавшее их в последние дни. В какой-то момент она собралась с духом и раскрыла рот, чтобы сказать Саше все как есть, но тут объявили регистрацию. Саша поцеловал ее, поднял чемодан и увлек в очередь.

Варя заняла свое кресло в самолете, отвернулась к окну и расплакалась. Стюардесса посмотрела на нее сочувственно. Наверное, она уже привыкла к женским слезам, венчающим окончание курортных романов, и думала, что Варя – очередная дурочка, поддавшаяся шарму пляжного мачо. Она спросила, не желает ли Варя чего-нибудь выпить. Варя попросила белого вина. Конечно, оно было дешевым, бутылочным, не пахло молодым виноградом и солнечным ветром, как то, которое они пили с Сашей в таверне на берегу. Но все же вино было критским, а значит, хранило в себе частичку лета и тепла, так необходимых унылой промозглой московской осенью.

***

Утром, в понедельник, Варя ехала на работу. Старенький жигуленок давно ожидал ремонта. Лил дождь, Варя кое-как добежала до метро, втиснулась в переполненный вагон, потом штурмовала троллейбус, радуясь, что до магазина – всего две остановки.

Магазин элитного секонд-хенда, говоря попросту, комиссионка дизайнерских вещей, располагался на цокольном этаже сталинского дома. Сюда стекались бывшие в употреблении шмотки из прошлых коллекций, надетые пару раз или изрядно поношенные, с громкими именами на лейблах. Сдавали вещи в основном дамочки, помешанные на шопинге и пребывавшие в состоянии непрерывной охоты за редкими вещицами – достаточно обеспеченные для того, чтобы позволить себе купить обновку, но не настолько богатые или щедрые для того, чтобы раздарить надоевшее «б/у».

Магазин открывался в десять. Варя приехала пораньше. Поздоровалась с охранником Серегой, вручила ему бутылку метаксы. Распаковала фирменный пакет химчистки, вытащила капри от Дольче и Габбана, полупрозрачную тунику, платье цвета утренней зари… С ним расставаться было особенно жалко. Быстро разместила вещи на вешалки. Поправила манекены в огромных витринах-окнах. Надела униформу продавца.

Ровно в десять примчалась напарница Ксения.

– Привет! – затараторила она с порога, закрывая мокрый зонт. – Уф, собачья погода! Зато и покупателей не будет, передохнем малость. Шмотки привезла?

– Конечно, – улыбнувшись, кивнула Варя.

– Слава богу, шефиня ревизию не проводила. А то получили бы мы по самое «не балуйся», – резонно заметила Ксения.

– Я хочу оставить себе это платье, – немного подумав, сказала Варя, – сколько оно стоит?

– Дорогое, – поглядела в журнал прихода Ксения, – триста баксов.

– Да, недешево, – вздохнула Варя. – Пожалуй, не стану.

– Кстати, тут твой бывший заходил, – разворачивая конфетку, сообщила Ксения. – Как всегда, подшофе. Спрашивал, где ты, а потом денег в долг У меня стал просить. Я не дала, конечно. Он стал выступать. Серега его и вытолкал.

– Правильно, что не дала, – обрадовалась Варвара. – Назад бы не получила. Господи, когда он сюда дорогу забудет?

Ксения включила радио. Неожиданно заиграла сиртаки.

– Ксюша, это тебе, – дрогнувшим голосом сказала Варя, протягивая напарнице керамическую вазочку с декоративными трещинками.

– Ой, какая прелесть! Спасибо! – завизжала Ксения. Керамика была ее слабостью. – Ну, давай рассказывай, как отдохнула?

– Отлично, – мрачно сказала Варя. – Лучше не бывает.

– Роман закрутила? – продолжала выпытывать у подруги Ксения. – Давай признавайся.

– Так, познакомилась с одним парнем, – уклончиво ответила Варя.

– Иностранец?

– Наш, москвич.

– Да ну?! – воскликнула напарница. – И кто он? Небось богатенький Буратино?! Отель-то дорогущий.

– Не бедный, – согласилась поскучневшая Варвара. – У него свой бизнес. Автосервис где-то на Юго-Западе.

– Класс! – восхитилась Ксения. – Не зря, значит, в долги влезла! Сколько тебе придется кредит за этот отдых выплачивать?

– Полгода, – нехотя буркнула Варя.

– Ну ничего, он тебе поможет, – быстро прикинула в уме практичная Ксения.

– Вряд ли мы встретимся, – печально призналась Варя.

– Почему? – Напарница с удивлением посмотрела на нее. – Вы что, телефонами не обменялись?

Обменялись. Только, понимаешь, – чуть не плача, сообщала Варя, – я же не думала ни о чем, просто хотела испытать, что такое настоящий роскошный отдых… Ну, хоть неделю хотела побыть на месте этих богатых дамочек… Ну и наплела, что я вся такая крутая, что у меня свой магазин… А теперь что я скажу? Он подумает, что я обычная охотница за чужими деньгами или просто дура… Вот если бы он был никаким не бизнесменом, а самым обычным парнем… Нет, лучше я не стану в ним встречаться. Пусть наш роман останется прекрасным воспоминанием…

Варя не выдержала и расплакалась.

– Бедная моя! Да ты влюбилась! – всплеснула руками Ксения.

– Угу, – всхлипнула Варя.

– Расскажи ему, – посоветовала напарница. – Если любит, поймет.

– А если не любит? Если это банальный курортный роман? – испуганно спросила Варвара.

Звякнули колокольчики у входа.

– Ну, кого черт несет в такую погоду? – проворчала Ксения. – Блин, опять студентки, перемеряют полмагазина и ни хрена не купят. Шли бы на рынок, в самом деле…

Напарница удалилась в торговый зал, а Варя осталась один на один со своими печальными размышлениями.

Она думала, что не была ни дурой, ни охотницей за чужими деньгами, а была всего лишь неудачницей. Лузером, как говорят современные тинейджеры. Закончила престижную Плешку – и пошла поработать продавцом. Временно, чтобы набраться опыта. Но оказалось, что нет ничего более постоянного, чем временное… Замужество ей тоже не далось. Первый красавчик курса оказался в результате пьяницей и дебоширом. Иногда Варя мечтала, что накопит денег и откроет свой маленький магазинчик, но знала, что в реальности вряд ли решится на это. Любой частный бизнес связан с риском, а Варя никогда не обладала склонностью к риску и к авантюрам. По крайней мере, до этого лета…

…Одна из их клиенток вернулась с Крита и так живо расписывала прелести острова и роскошь отеля, что у Вари в голове что-то щелкнуло и замкнуло, как замыкает оголившиеся провода под дождем. Только потом эти провода, скорее всего, неправильно соединили…

Прошло время. Саша не позвонил. Варя уверила себя, что это наказание за ее ложь. Сама она тоже не звонила, хотя Ксения горячо убеждала ее это сделать. Отпуск многое в ней изменил. Дело было даже не в романе без продолжения. Варя чувствовала, что стала тверже, уверенней в себе. Она все чаще задумывалась о том, как можно начать бизнес, просчитывала разные варианты, составила бизнес-план. Конечно, требовался начальный капитал, которого у Вари не было, зато у нее была однокомнатная квартира в неплохом районе, при желании ее можно было поменять на меньшую, за городом, а разницу вложить в дело. Ей не хватало смелости. Иногда Варя думала о том, что, если бы рядом с ней был человек, который в нее поверил бы, у нее бы все получилось. Она гнала эти мысли прочь, потому что за ними всегда возникал образ Саши.

Ксения тоже почувствовала перемены в подруге, но относила их к сезонной депрессии, а в качестве решения всех проблем предлагала Варе пойти в какой-нибудь клуб на тусовку, найти парня и весело провести с ним время. Но Варе надоели танцы и загулы. Она выплачивала кредит и откладывала деньги на собственный магазинчик. Пару раз знакомилась с мужчинами, но все было не то.

– Лучшее лекарство от хандры – здоровый секс, – убеждала напарницу Ксения. – А любовь и разные сюси-пуси годятся для семнадцатилетних девочек и романисток.

– Для секса должно быть влечение, – оправдывалась Варя. – Я не хочу себя насиловать.

Бедняжка, – всплескивала ладошками Ксения. – Ты никак не переболеешь своим курортником. Он же обыкновенный кобель, наверняка у него жена и куча детей.

Однажды позвонила постоянная клиентка – дамочка с Рублевки, бывшая моделька, а сейчас скучающая жена банкира. Сказала, что пришлет нового водителя с норковой шубкой.

– Господи, опять у Таньки новый шофер, – вздохнула Ксения. – Никто долго эту кикимору не выдерживает. Как ее только муж терпит?

– Любит, наверное, – безразлично отозвалась Варя.

– Ха, любит! – презрительно фыркнула Ксения. – Да Пашка, бывший водила, когда приезжал в прошлый раз, рассказывал, как она своего банкира с горничной застукала. Визгу было! После этого она Пашку и уволила как нежелательного свидетеля.

Варя смотрела в окно. Уже выпал снег. Он лежал то тут, то там стылыми грязными кучками. Пришли посетители, две девушки, желавшие приобщиться к высокой моде прошлого сезона. Варя надела дежурную улыбку и побрела с ними вдоль вешалок, механически отвечая на вопросы. При входе звенели колокольчики, намекая на визит возможного покупателя.

– Я хочу примерить это. – Девушка указала на платье цвета утренней зари.

– Конечно, – ровным голосом сказала Варя. – Это, несомненно, ваш цвет.

Неожиданно знакомый мужской голос заставил ее вздрогнуть и замереть. Девушка еще что-то спрашивала, но Варя уже не слышала что. Она стояла как окаменелая и слушала, как в комнате для персонала Ксения кокетничает с посетителем.

– Значит, вы новый водитель Татьяны Владимировны? – говорила Ксения. – У нее отличный вкус.

– Девушка, мне бы побыстрее надо… – откликнулся голос, который преследовал Варю во сне. Она и сейчас двинулась на него, словно на звуки волшебной сказочной флейты.

– Меня Ксения зовут, между прочим. А вас? – гнула свою линию напарница.

– Александр, – сообщил знакомый голос.

– Вы всегда такой серьезный? – завлекала посетителя Ксения. – Куда вы так торопитесь, если не секрет?

– Мне надо хозяина встретить в аэропорту, – сообщил Александр. – Так что, если можно, возьмите это поскорее…

Ксения возилась с норковой шубкой. Саша в потертых джинсах и простенькой кожаной куртке переминался с ноги на ногу и скользил рассеянным взглядом по стенам. Ксюшино кокетство не произвело на него ровным счетом никакого впечатления, он явно торопился уйти. И вдруг он увидел Варю и застыл с неловкой улыбкой на губах. Варя даже не поняла, сколько времени они молча смотрели друг на друга. Потом она сказала:

– Привет.

– Привет, – отозвался Саша.

– Я здесь работаю, – зардевшись, сообщила Варя. – Продавцом. Вот.

Она не знала, что еще может ему сказать.

– Я тоже… Вот, – развел руками Саша и улыбнулся виновато и жалобно, словно просил прощения.

Неожиданно Варе стало смешно – неизвестно почему. Она прыснула, за ней Саша, и через секунду они оба хохотали, как расшалившиеся школьники, а еще через секунду Варя прятала лицо на его груди.

***

Вечером после работы они сидели в маленьком кафе и не могли наговориться.

– Прости меня, – сказала Варя, – я все наврала про бизнес… Сама не знаю зачем. Нет, знаю, мне хотелось пожить другой жизнью, хоть немного… Я такая глупая, я чуть все не испортила.

– Это я дурак, – возразил Саша. – Когда ты сказала, что у тебя свой магазин, я подумал, что ты и разговаривать со мной не станешь, если я скажу, что я всего лишь водитель у новых русских… Знаешь, как я в нашем отеле оказался? Мой босс, классный мужик, собирался ехать отдыхать с подружкой, но потом они поссорились, и он дал мне денег и велел отдохнуть вместо него. А сейчас он подался в Штаты, у него там бизнес, а я временно работаю у Татьяны… – Саша помолчал. – Я ведь тысячу раз хотел тебе позвонить, но всякий раз думал, что ты крутая бизнес-леди, а что я смогу тебе предложить?

– Какое счастье, что я не бизнес-леди, – рассмеялась Варя.

– В самом деле – счастье, – серьезно подтвердил Саша. – Но знаешь, вообще-то я хочу открыть свое дело. Я столько думал об этом… У меня есть кое-какие идеи. Ты мне веришь?

– Верю, – сказала Варя, и ее глаза влажно засияли.

***

…Медовый месяц Варя и Саша провели на Крите. Правда, отель был попроще, но теперь это не имело никакого значения…

РАССВЕТ

– Ну что ты виляешь? – недовольно спросил у жены Борис.

– Я не виляю, – таким же недовольным тоном отозвалась Света. – Я прижимаюсь к обочине. Не видишь, дорога сужается, впереди опасный поворот?

– А так мы слетим в пропасть, – не унимался Борис. – Погуди. За скалой дороги не видно. Вдруг там встречный автомобиль?

Света недовольно поджала губы и надавила на клаксон. Выруливший из-за поворота маленький «корса» с немецкими номерами от неожиданности сиганул вбок и едва не врезался в мрачный коричневый остов скалы, покрытой редкой щетиной колючих горных растений. Водитель «корсы», мужчина в пестрой рубахе, возмущенно взмахнул рукой и что-то проговорил, он, видимо, ругался. Его спутница, светловолосая женщина, обернулась к сидящим на заднем сиденье кудрявым девочкам, испуганно округлившим глазенки.

– Видишь, мы испугали людей, – укорила мужа Света.

– Таковы правила: если впереди крутой поворот, надо сигналить, – отозвался Борис. – Осторожно! – вдруг вскричал он.

Навстречу, басовито загудев, пронесся автобус.

– Что ты орешь?! – вскипела Света. – Хочешь, чтобы я от неожиданности потеряла управление?

– Дорога не терпит слабонервных, – фыркнул Борис.

– Ну и садись сам за руль! – выпалила Света. – Надоел ты мне со своими нотациями!

Прокатный «хёндай» остановился у обочины.

Борис не заставил себя долго упрашивать. Моментально он уселся в водительское кресло, покрутил магнитолу с тягучими греческими напевами, довольно улыбнулся и выжал газ.

– Не гони, – сказала Света. – Сколько раз тебе повторять. Тоже мне, лихач.

– Все нормально, – отмахнулся от нее муж.

– Нет, не нормально, – повысила голос Света. – Я не хочу попадать в автокатастрофу. Вон сколько памятников вдоль трассы наставили умникам вроде тебя!

– Не ори, – огрызнулся Борис. – Ты меня отвлекаешь от дороги.

– Кажется, я вообще тебе мешаю, – выпалила Света.

Борис не ответил. Он крутил баранку, явно наслаждаясь ездой и только что одержанной победой над женой. Света прикусила губу, нахмурилась. За окном проплывали головокружительные горные пейзажи. Крохотные ослепительно-белые церквушки с красными крышами на фоне ярко-синего неба, примостившиеся в самых невероятных местах над обрывами коричневых гор. Внизу, далеко-далеко, бирюзовое море билось кружевными гребнями волн о каменные глыбы дикого берега. Их автомобиль затерялся где-то между небом и землей, на горном серпантине, длинном, узком, извилистом, как сама человеческая жизнь.

Света снова подумала, что не стоило им ехать в Грецию в наивной надежде собрать и слепить обломки давно развалившихся отношений. Склеенный сосуд все равно остается разбитым.

Они поженились не сразу, не впопыхах, не в бурном бесшабашном студенчестве, когда все кажется простым и понятным, а потом вдруг усложняется и запутывается. Их отношения не были незрелыми и скоропалительными, да и сами Борис и Светлана были уже взрослыми, самостоятельными, достаточно успешными людьми с высшими образованиями, востребованными профессиями и приличными зарплатами. Их любовь не осложнил квартирный вопрос: у каждого было жилье. Они не были сказочно богатыми, но крепко стояли на ногах и, в дополнение к ногам, на четырех колесах, и являли собой тот самый высокий уровень среднего класса, к которому стремится образованная молодежь. Познакомились они на австрийском зимнем курорте, а потом долго встречались в Москве. У них нашлись общие интересы – от горных лыж до средневековых нецке. Борису и Светлане было хорошо вместе и на вечеринках и в постели. Они были красивой парой. Борис – высокий плечистый шатен с мужественным подбородком, чувственными губами и жгучим взглядом. Света – тоненькая, хрупкая блондинка, доходившая любимому до плеча, с пушистой стрижкой, солнечной улыбкой и ясными серо-голубыми глазами. Когда они стали жить вдвоем, им показалось, что так было всегда. Утром они садились в машины и разъезжались по офисам, вечером – ужинали в кафешках, по выходным – бродили по выставкам, катали шары в боулинге или отрывались в шумной компании общих друзей, которые не уставали твердить, что Борис и Света созданы друг для друга и непременно должны пожениться. Скоро они и сами это поняли. На день рождения Борис увез любимую в Венецию, где на мосту Вздохов – месте встреч влюбленных – сделал ей предложение. Света радостно согласилась.

Им казалось, что они две половинки, которые наконец обрели друг друга, и ничто в целом мире не сможет разрушить их счастливого союза. В свадебное путешествие они поехали на Крит, там, в роскошном бунгало на диком берегу ласкового моря, они предавались бурным любовным утехам, а в перерывах, разгоряченные и утомленные, мечтали, как у них родятся дети: мальчик и девочка.

Шло время. Угар медового месяца прошел. Жар поостыл. В отношениях стали появляться едва заметные трещинки. Постепенно их становилось больше, они ширились, увеличивались в размерах, и однажды стало ясно: еще немного, и хрупкий сосуд любви расколется, раздробится на сотни осколков, которые нельзя ни склеить, ни собрать.

***

На работе у каждого начались запарки. Оба приходили поздно вечером, уставшие, вымотанные, раздраженные. Молча варили магазинные пельмени и падали в кровать. Как-то в выходной, заглянув в пустой холодильник, Борис объявил, что ему осточертел общепит и что Света в конце-то концов могла бы что-нибудь и приготовить. Света недовольно нахмурилась: она собиралась в тренажерку. Они начали препираться: Света заявила, что вкалывает и зарабатывает не меньше мужа и, коли ему приспичило, может сам варить себе обед. Борис заявил, что стоять у плиты – дело женское, и какой на фиг смысл в женитьбе, если приходиться ходить по столовкам? А если Свете работа в напряг, пусть увольняется, рожает ребенка и сидит дома. Света собиралась обзавестись детьми, но гораздо позже, а уж тем более не теперь, когда ей вот-вот должны были предложить повышение. Она фыркнула и назвала мужа домостроевцем и эгоистом. Борис ответил, что супруга – полная неумеха и к тому же сама – настоящая эгоистка. Света с испорченным настроением отправилась в магазин, закупила быстрорастворимые супы в пакетиках, за пять минут сварганила «Галину Бланку» – любовь с первой ложки» – и хлопнула дверью.

Она поехала в тренажерку, как и собиралась, но занятия не доставили ей никакого удовольствия, а домой впервые за многие месяцы, прожитые с Борисом, возвращаться не хотелось. Света в одиночестве посидела в кафе, побродила по магазинам, но даже удачно приобретенные за умеренную сумму классные джинсы, сидевшие на ней как влитые, не развеяли меланхолии. В конце концов Светлана, успокоившись, решила помириться с мужем и даже поджарить яичницу. Но дом встретил ее холодной тишиной. Борис вернулся за полночь. Света посмотрела на него с презрительным молчанием. Она не стала устраивать унизительный допрос – приняла ванну и легла спать, демонстративно повернувшись к стене передом, а к мужу задом. Борис принял такую же позу. Все воскресенье они не разговаривали. После обеда Света уехала навестить маму, а когда вернулась, снова обнаружила пустую квартиру. Впервые она тихо заплакала. На ночь Света приняла снотворное. Сквозь сон она услышала, как вернулся муж. Он тихо разделся и лег рядом.

Утром в понедельник супруги разъехались каждый на свою работу.

К следующим выходным они все же помирились, дали друг другу обещание не ругаться и даже вместе сварили суп. Но скоро снова повздорили из-за сущего пустяка. Потом стычки стали регулярными, затяжными. Они спорили по малейшему поводу: и кому выносить мусор, и какую купить мебель. Споры перерастали в баталии. Теперь в выходные Борис с друзьями пил пиво в баре, а Света после тренажерки шла с подругами в кафе обсуждать мужской эгоцентризм.

У них было много общего, даже слишком много. Единственное, чего им недоставало, – умения уступить друг другу.

Брак неумолимо рушился. Света даже спросила совета у матери, но та была женщиной другого века, другого поколения, других традиций, и ее рекомендации – уступать, готовить, убирать, рожать, – с точки зрения Светланы, были полным анахронизмом.

– Почему я должна тратить свой выходной на какую-то уборку? – кипятилась Света перед подругами. – У меня два высших образования, зарплата в две штуки и должность начальника отдела! Зачем париться у плиты, если можно нормально поесть в ресторане?! А вчера он заявил, что не потерпит никакой няни и что с ребенком должна сидеть мать! Для того я училась и делала карьеру, чтобы напялить на себя халат и тапки?! А вчера я попросила его посмотреть, что стучит в машине, так он сказал, чтобы я сама разбиралась, раз я такая эмансипированная. Полки повесить – неделю плотника ждали, хоть работы на полчаса. Говорит: с какой стати я должен в выходной корячиться, если можно заплатить – и все сделают? В итоге пришел какой-то козел, прицепил все кое-как, а после его ухода полки рухнули. Я говорю: что ты за мужик, если гвоздь не можешь забить? А он в ответ: такой же, какая ты женщина. Ну не хамство?!

Подруги сочувственно кивали.

Борис с друзьями в то же время обсуждал женскую стервозность…

Вскоре разведка донесла Свете, что к ее благоверному клеится долговязая губастая секретарша, а Борис улыбается ей теплее, чем положено по рангу. Света считала ниже своего достоинства устраивать ревнивые разборки. Она всплакнула в гордом одиночестве, ничего не сказала мужу, но в отместку на дружеской клубной вечеринке долго танцевала с парнем из-за соседнего столика и даже позволила чмокнуть себя в щечку. Борис вспылил, грубо затолкал жену в такси, и остаток ночи молодые супруги посвятили грандиозной разборке в итальянском стиле.

К годовщине удачно заключенного брака Борис и Света поняли, что им надо либо разбежаться в разные стороны, либо дать друг другу последний шанс и попытаться что-то изменить в своих отношениях и, что было самым сложным, в самих себе. Ведь несмотря ни на что они продолжали любить друг друга, и в дни перемирий им по-прежнему казалось, что они – две половинки, созданные друг для друга, а склоки и распри – нелепое недоразумение. Каждый раз они давали друг другу слово, что это больше не повторится… Последний раз супруги продержались неделю.

Однажды субботним августовским утром Борис и Света решили отправиться в путешествие на Крит, где провели год назад страстный медовый месяц. Им казалось, что жаркое солнце, горячий песок, мерный шум прибоя, под который так сладко любится, помогут похоронить обиды и недоразумения и раздуют угасающий огонек былой страсти до пожара пятой категории.

В первые дни отдыха Свете казалось, что так и получается. На обоих напало блаженное полудремотное состояние, когда не то что поругаться – лишний раз рот открыть лень. Измотанные напряженной работой и домашними скандалами, они двое суток отсыпались, нежились на пляже, дремали на лежаках. Борис плавал за буйки. Света качалась на волнах на надувном матрасике. К ним возвращались силы, а вместе с силами – желания, не созвучные с желаниями другой половины. Ослепленные страстью, раньше они этого не замечали. Год спустя выяснилось, что Борис на отдыхе предпочитает тупо валяться на пляже или у бассейна, тянуть пиво и разглядывать проходящих девушек в бикини. Света обожала зажигательные танцы до упаду под восхищенные взоры загорелых мачо. Ей хотелось покататься по острову, посмотреть достопримечательности, прикоснуться к неизведанному, потрогать ладонями остатки рухнувших миров и древних цивилизаций. Борис если и желал куда-либо поехать, то скорее по соседним тавернам – в поисках самых сочных оливок, нежнейшей дорады и бело-желтого овечьего сыра, который тает во рту, смешиваясь с молодым вином, пьющимся как сок, но потом не позволяющим подняться из-за стола и оставляющим ясную голову при хмельных ногах.

Света решительно заявила, что растительный отдых не для нее. Она достала из сумки путеводитель, наметила интересные маршруты и сказала Борису, что если тот хочет – то может и дальше лежать и растить живот. Она же намерена взять напрокат машину и отправиться в путешествие по острову. Борис скорчил кислую мину, но потом вспомнил, как упоительно заниматься любовью на клочке пустынного берега, укрывшись за скалой от любопытных глаз, и отправился вместе с женой в Rent a car.

Но и здесь их подстерегали новые испытания. И Борис и Света были хорошими водителями с довольно большим стажем, самолюбивыми и независимыми, и ни один не желал уступить другому место за рулем. Оба долго препирались у дверей прокатной конторы, пока загорелый владелец со смехом не предложил бросить жребий. Они так и сделали. Право на руль выпало Свете. Но Борис сделал все, чтобы свести удовольствие, получаемое ею от вождения, к минимуму. Рядом с более опытным и уверенным Борисом с его нагловатым стилем поведения на дороге осторожная Света ощущала себя неумелым «чайником». Наконец ей надоело выслушивать бесконечные придирки и комментарии мужа. Вспомнив мудрость: «уступит тот, кто умнее», она отдала руль супругу. Но осознание собственной мудрости не добавило ей радости. И потому, когда, проезжая мимо безлюдных пляжей, Борис многозначительно улыбнулся и предложил затормозить, Света сухо ответила, что у нее нет настроения. Борис обиженно хмыкнул и заявил, что ему надоело уговаривать собственную жену и в следующий раз он отправится в отпуск один.

– Зачем же один? – уязвленно фыркнула Света. – Попроси свою дылду-секретутку – она с удовольствием составит тебе компанию.

– Спасибо, что подсказала, – парировал Борис. – Так я и сделаю.

Свету больше не радовали ни захватывающие дух скалистые горы, вздыбившие хребты прямо в облака, ни море, вытекающее из неба. Ни средневековые монастыри с дивными фресками и стенами, увитыми душистыми цветами и изумрудным виноградом, взращенным на голых камнях. Ни удивительные в своей первозданной целостности постройки минойской эпохи – простые дома из грубого серого камня, в которые можно зайти, посидеть на шлифованной каменной скамье, сфотографироваться с огромным глиняным сосудом. Время остановило в них свой бег, кажется, стоит чуть-чуть подождать, и вернется хозяин, разложит незамысловатый ужин – сыр, оливки, вино, – и будто не бывало четырех тысячелетий. Но сейчас раскаленные солнцем каменные остатки ушедшей цивилизации вызывали не благоговение, а уныние, наводя на мысль о недолговечности всего сущего. Света раздраженно думала о том, что жизнь коротка, а отпуск еще короче, и глупо тратить то и другое на реанимацию чувств, на бесконечные споры и раздоры с давно ставшим чужим человеком. Что по возвращении в Москву им следует развестись.

Неожиданно Борис остановился возле покосившегося столба с указателем и принялся с интересом разглядывать карту.

– Помнишь, парень из Rent говорил, что южный берег красивее северного – там самые лучшие пляжи, но именно север отдан на откуп туристам, а сами местные отдыхают на юге?

– Ну и что? – равнодушно спросила Света.

– А то, что мы сейчас находимся в самом узком месте между северным и южным берегом, – поднял указательный палец Борис, радуясь так, словно он открыл Америку. – Эта дорога ведет в Иерапетру, самый южный город Крита. Всего четырнадцать километров – и мы на другом побережье!

– Что там смотреть? – пожала плечами Света. – Подумаешь, пляжи…

– При чем тут пляжи? – возмутился Борис. – Это же шанс увидеть что-то новое, интересное. Разве не для этого люди путешествуют? Ты сама твердила, что хочешь все посмотреть.

– Вечереет, – возразила осторожная Света. – Я не хочу оказаться в горах в темноте. По этому сумасшедшему серпантину и днем ездить опасно.

– Мы поедем по обычной автомобильной трассе, – начал уговаривать ее Борис. – Что ты как старушка, в самом деле? Где твой дух авантюризма? А вдруг там в самом деле красоты неимоверные?

Борис, когда хотел, мог быть очень убедительным и затмевал своим красноречием самого Владимира Вольфовича. Именно такого Бориса, с горящими от предвкушения волнующих приключений глазами, когда-то и полюбила спокойная, рассудительная Света. Как часто, взирая на лежащего на диване перед телевизором супруга, она печально размышляла над метаморфозой: когда же на смену неуемной энергии мужа пришла эта стариковская дремотная расслабленность? Задавала себе вопрос и не находила ответа. А теперь вдруг поняла: Борис оставался прежним. Просто он сильно уставал, «вымерзал» во время суровой московской зимы. А теперь передохнул, отоспался, отогрелся под греческим солнцем. Что-то екнуло, жарко трепыхнулось внутри, и вопреки доводам разума, упреждавшего от необдуманного поступка, Света согласно кивнула:

– Ну хорошо. Только поедем по нормальной дороге. И ненадолго, чтобы вернуться в отель засветло.

– Вернемся, не переживай! – радостно воскликнул Борис и развернул автомобиль в сторону юга.

***

Дорога и впрямь была вполне нормальной: ровной, асфальтированной, размеченной, с указателями и светоотражающими маячками. По обе стороны громоздились скалистые горы, подпоясанные сеткой со знаками в виде падающих камней. Света невольно поежилась и спросила Бориса, как он думает: дорогу прорубили в скалах или пустили по естественной ложбине? Борис пожал плечами и ответил, что, наверное, все-таки вначале было ущелье, иначе бы здесь встречались тоннели.

– Я бы не смогла быть альпинистом, – призналась Света. – Эти горы вселяют в меня ужас, какой-то первобытный страх. В них чувствуешь себя песчинкой, мелким камушком вроде тех, которые падают за сетку.

– Иногда и большие камни падают, – заметил Борис, кивнув на приличных размеров красно-коричневые валуны, валявшиеся у обочины.

– Брр, – сказала Света. – Умный в гору не пойдет.

– Там наверху тоже люди живут. – Борис указал на притулившиеся в самых невероятных, казалось бы, местах домишки, вписанные в скалы и казавшиеся снизу картонными макетами, на ставшие уже привычными округлые купола церквушек.

– Удивительно, они строят часовни в таких труднодоступных местах, в которых, их особо некому посещать, – проронила Света. – Разве что одному-двум случайно забредшим странникам.

– Думаю, в этом и кроется суть истинной веры, – весело отозвался Борис. – Делать что-либо не напоказ и не для массовки. Чем сотни тысяч человек, живущие внизу, важнее какого-нибудь одинокого странника или старого крестьянина, которому нелегко спуститься в долину на службу?

– Ничем, – согласилась Света.

Тем временем горы отступили, потянулись знакомые пейзажи оливковых рощ, пропыленных пальм да еще и парников между ними.

– Никакой невероятной красоты, – фыркнула Света, – сплошные колхозы.

– Погоди, доберемся до моря, – успокоил ее Борис.

Показалась Иерапетра – большой грязноватый город с обшарпанными панельными домами, железными гаражами и промышленными постройками.

– Напоминает Бирюлево, – разочарованно резюмировала Света, – если тут и можно отдохнуть, то только от туристов.

«Хёндай» вырулил на шоссе, идущее вдоль берега – ровного и голого, как ладонь. Пляжи здесь и впрямь в отличие северных были песчаными. Но выглядели они не так романтично, как северные берега, изрезанные скалистыми бухточками, которые так сладко и уютно таились от любопытных глаз. Да и песок был крупный, сероватый, далекий от того бархатистого, белоснежного, который показывают в красивом ролике «Баунти».

– Наверно, надо ехать дальше, – решил Борис.

– Надо ехать обратно, – возразила Света. – Мы же не будем кататься всю ночь по берегу в поисках невесть чего. Да и солнце начинает садиться. Давай разворачиваться.

Борис остановил машину у обочины, вытащил карту, долго ее изучал, затем позвал жену.

– Видишь, – водил он пальцем по черным линиям, – эта дорога выведет нас на север, нет смысла возвращаться назад и терять время. Мы поедем сюда и выскочим на наше шоссе ближе к отелю.

– Та дорога была прямой и короткой, – засомневалась Света. – А эта извилистая. Сколько времени нам понадобится, чтобы выбраться на трассу?

– Немного дольше, – согласился с ней Борис. – Зато мы сэкономим время на возвращение к короткой дороге, а потом, когда мы окажемся на трассе, нам придется снова проехать то же расстояние, которое мы сейчас проделали, а это километров двадцать туда и столько же обратно. Согласись, это неразумно.

– А эта дорога горная? – опасливо спросила Света.

– Если даже и серпантин, то совсем невысокий, – заверил ее Борис. – Смотри, какая жирная линия. Значит, дорога главная. Вряд ли станут так ярко обозначать горную тропу. Гляди, вот эти дороги побочные, – он указал на тоненькие волоски линий, – по ним мы не поедем. Мы доберемся до местечка под названием Каламафка, – он чиркнул ногтем по синей точке на карте, – а оттуда прямиком выберемся на главную дорогу.

– Хорошо, пусть так, – поспешно кивнула Света, – только поедем быстрее, а то скоро начнет темнеть.

День близился к закату. Ярко-розовый шар уже завис между морем и горами и словно раздумывал, куда ему катиться дальше.

Автомобиль тронулся. За окном поплыли привычные скалистые пейзажи с кряжистыми стволами горбатых сосен. Постепенно дорога сужалась, горы подступали все ближе, а бетонное ограждение, обозначавшее край дороги, то и дело разрывалось: в прогале высились церквушки и кресты, плиты с выбитыми датами и именами – память о тех, чья жизнь оборвалась в гигантском зеве разверзшейся в паре метров от колес пропасти. Света почувствовала, как у нее в ступнях зародился неприятный холодок, как он пополз выше, добрался до коленей, разлился в паху, поднялся к животу. Света всегда боялась высоты, второй этаж казался ей пределом, а на балкон родительского десятого она старалась не выходить. Теперь ее трясло при одной мысли о близости ужасающей бездны. Солнце неумолимо клонилось к закату. Розовый шар уползал за скалы, уступая дорогу туману непроходимых сумерек.

– Еще долго? – спросила она дрожащим голосом.

– Почти приехали, – успокоил ее муж.

– Эти надгробные плиты действуют мне на нервы, – с дрожью в голосе сказала Света.

– Мне тоже, – признался Борис.

– И зачем их ставят? – шмыгнула носиком жена.

– Наверное, в назидание другим, – предположил Борис. – Чтобы были осторожнее. Вешают же у нас венки на местах аварий. Жутковатая местная традиция.

Постепенно горы расступились. В открывшейся долине их взору предстала деревушка из нескольких простеньких домиков по обе стороны узенькой улочки, крохотной церкви на возвышенности и подобия трактира на углу. За старыми колченогими столами, вынесенными прямо на дорогу, на табуретах, стульях и просто на деревянных ящиках сидели крестьяне в темных рубахах – с загрубелыми лицами, испещренными морщинами и изъеденными палящим зноем. Они курили папиросы, неспешно беседовали и потягивали из глиняных кружек какой-то напиток. При виде «хёндая» они удивленно переглянулись – впрочем, без особых эмоций – и вернулись к разговору.

Дороги шли в обе стороны. Но указатели напрочь отсутствовали.

– Каламафка? – высунувшись из окна, спросил Борис.

Крестьяне кивнули.

Борис попытался узнать, какая из дорог ведет на север. Крестьяне не понимали по-английски. Зачем им – коротающим век в глухой горной деревушке Средиземноморья, никуда не спешащим, не выезжающим, не суетящимся – чужой непонятный язык?

Борис тихо выругался сквозь зубы.

– Агиос Николаос? – продолжал допытываться он.

– О, Айос Николаос, – махнул рукой в сторону крестьянин и вернулся к трапезе.

Борис поехал в указанном направлении. Деревня осталась позади. Дорога немного попетляла, и снова показалась немая развилка.

– Чертовы греки! – в сердцах воскликнул Борис. – Не могли понавесить табличек! Чем украшать трассы памятниками, лучше бы указатели ставили! Тогда бы и аварий меньше было!

Борис и Света уткнулись в карту.

– Направо, – сказал Борис.

– А может, налево? – усомнилась Света.

– Нет, направо, – не слишком уверенно продолжал упорствовать Борис.

– Почему мы не вернулись на нормальную дорогу? – закричала Света. – Почему ты вечно ищешь приключения на свою задницу?! Теперь мы заблудимся в горах и слетим в пропасть! И никто даже не сможет найти наши тела, чтобы похоронить по-человечески! – Она заплакала навзрыд.

– Замолчи! – крикнул жене Борис. – Прекрати истерику! Ты меня достала, ясно? Будешь орать – точно сорвемся в пропасть!

Света закусила платок, трясясь от беззвучного плача. Ночь, которую Света ожидала с ужасом, обрушилась на них, укутав весь мир ватным одеялом непроглядного мрака. Ночь в горах совсем не такая, как в городе или на равнине: она полностью лишает зрения, не оставляя ни единого намека на видимость, тусклый отблеск или зыбкое мерцание. Борис включил фары. Их бледный свет отвоевывал у тьмы каждую пядь. Машина шла по невидимой горной дороге между небом и землей. Изредка из мрака выныривали безмолвные памятники, как посланцы с того света, – укор ушедших оставшимся. Света сжалась в дрожащий комок, закрыла глаза и, хотя и была убежденной материалисткой, пыталась припомнить хотя бы одну молитву.

– Господи, прошу тебя, не дай нам погибнуть! – всхлипывая, твердила она про себя. – Пожалуйста, нам еще надо так много успеть… Мы не будем больше ссориться, честное слово!

***

Машина остановилась. – Приехали, – коротко сказал Борис. Света открыла глаза, глянула в окно и увидела сквозь расступавшуюся мглу очертания светлых стен.

Это была одна из горных часовенок, которыми славен Крит. Крохотная, отвоевавшая у горы небольшой клочок земли над пропастью, заботливо обнесенная дощатым бортиком с предупреждениями о крутом склоне и с площадкой, на которую Борис подогнал автомобиль.

– Пересидим тут. Темень, – коротко сказал он. – Ночь пройдет быстро. Скоро восход.

– А вдруг тут бродят дикие звери или какая-нибудь шпана? – испугалась Света.

– Нет тут никаких зверей, – отозвался Борис. – Но, если хочешь, оставайся в машине.

– А ты куда?

– Выйду, осмотрюсь.

– Я с тобой. – Света вцепилась в руку мужа.

Они обошли часовенку. Дверь была заперта, но маленькое окошко приоткрыто. Изнутри пахнуло ладаном. Борис заглянул в окошко, нащупал свечу и спички. Чиркнул. Неясное пламя выхватило из мрака его лицо, заострившееся от усталости и бесконечно родное. Борис посветил в окошко.

– Там внутри икона, – сказал он, – наверное, святого Николая, покровителя путешественников. Смотри.

И впрямь Света разглядела чей-то лик – большие строгие глаза, взирающие из темноты.

– Помнишь, ты спрашивала, зачем нужны эти часовенки? – улыбнулся он. – Вот и ответ. Теперь мы под защитой.

По тому, как он это произнес, трудно было понять, шутит Борис или говорит серьезно.

– Удивительно, что никто не ломает дверь, не лезет внутрь, ничего не ворует и не крушит, – призналась Света.

– Значит, шпаны здесь точно нет, – сделал вывод Борис. – А дикие звери боятся огня.

– Здесь правда могут быть звери? – вновь перепугалась Света.

– Разве что суслики, – успокоил жену Борис. – И те спят.

– У меня в сумке есть вода и бутерброды, – вспомнила Света. – Хочешь поесть?

– Не откажусь, – признался он.

Они устроились на заднем сиденье. Света давно не ужинала с таким аппетитом.

– Природа, ужин при свечах – романтика! – заметил Борис, пытаясь развеселить и ободрить Свету.

– Я очень испугалась, – призналась она. – Чуть в обморок не упала.

– Бедная моя, – растроганно произнес Борис, обнял жену, привлек ее к себе на грудь и погладил по голове, как ребенка. – Прости. Это все из-за моей дурацкой самонадеянности.

«Да уж», – хотела сказать Света, но вместо этого произнесла:

– Ты тоже прости меня.

– Все хорошо, малышка, – прошептал Борис, перебирая ее волосы, как когда-то в медовый месяц.

Света вдруг заплакала, но не от страха. Это были совсем другие слезы. Они приносили облегчение подобно прохладному ливню в выжженной пустыне. Они смывали горечь, отчаяние, глупые обиды, отголоски мелочных споров, бессмысленные недомолвки, пустую злобу. Света плакала, а Борис успокаивал ее, целовал мокрые щеки и пересохшие губы. После они долго говорили о себе, друг о друге, о своих мыслях, чувствах, страхах, стремлениях, разочарованиях, мечтах. Обо всем, о чем хотели и не решались говорить. Потом они задремали, обессиленные. Проваливаясь в сон, Света подумала, что не было в ее жизни ночи счастливее этой.

***

Света проснулась от того, что солнечный луч щекотал ее нос. Она разлепила глаза, чихнула, осторожно, чтобы не разбудить мужа, выскользнула из-под обнимавшей ее руки, открыла дверцу, выпрыгнула из машины, вдохнула полной грудью горьковатый запах колючих трав и утренней свежести. С наслаждением потянулась, огляделась вокруг – и едва не вскрикнула от охватившего ее восторга перед дикой первозданной мощью и красотой открывшегося пейзажа, от дремотного величия гор, опоясанных змейками троп, от мрачных ущелий, от моря, шумящего где-то далеко внизу, за голубоватой дымкой тумана.

Солнце медленно взбиралось в гору. За ночь оно сменило наряд и из розового стало бледно-желтым. Солнце поднималось выше, а небо набирало сочные краски от сероватого до наивно-голубого и нежно-бирюзового, пока, наконец, не заискрилось чистым ультрамарином. Это было настоящее чудо рождения нового дня, и Света вдруг почувствовала, что сердце горячо колотится в груди. Неожиданно всю ее переполнило ощущение невероятного счастья, хотелось смеяться, петь, кричать во все горло, соревнуясь с гулким эхом, ее останавливало только то, что ей было жалко будить спящего мужа.

За спиной послышался звук, напоминающий звон колокольчика. Изумленная Света решила, что это слуховая галлюцинация, но оглянулась и потом радостно рассмеялась. Из-за поворота на дорогу выбежало несколько серо-белых коз, колокольчики на их шеях и издавали мелодичный звон. За козами шел пастушок, подросток лет пятнадцати, в растоптанных сандалиях, пропыленных бермудах, с холщовой торбой за спиной и длинной палкой-посохом в руке. Он что-то громко напевал и периодически покрикивал на непослушных подопечных. Увидев автомобиль и Свету, он изумленно поднял брови, что-то громко сказал, но Света развела руками в знак непонимания. Пастушок звонко рассмеялся.

– Агиос Николаос? – спросила у него Света.

О, Айос Николаос! – воскликнул пастушок, как и вчерашние крестьяне, и весело показал жестами, что надо вернуться обратно и сделать круг в другом направлении.

На голоса вылез из машины пробудившийся Борис. Света объяснила, что накануне на развилке они выбрали не ту дорогу.

– Сегодня выберем нужную, – заверил ее Борис и нежно поцеловал в щеку. – Доброе утро, красавица.

– Доброе утро, милый, – прошептала Света и потерлась о колючую щеку мужа.

***

Они вернулись к развилке, но поняли, что здорово проголодались, и решили доехать до деревушки с забавным названием Каламафка. Таверна была пуста – крестьяне трудились на своих отвоеванных у скал наделах. Но хозяин, коренастый крепкий старичок в клетчатой рубахе, узнал путников, разулыбался, что-то затараторил, усадил их за самый крепкий столик, застелил чистую скатерть, принес ароматный хлеб с чесноком, огромную миску настоящего греческого салата, не идущего ни в какое сравнение с тем, который подавали в пятизвезднике – со свежайшим жирным сыром, сладкими помидорами и оливками размером со сливу. Подогрел нежнейшую баранину. Сбоку присоседилась толстая полосатая кошка. Она жадно взирала на мясо, плотоядно облизывалась и мурчала так звонко, что невозможно было ей отказать. Умяв изрядную порцию баранины, кошка в знак признательности потерлась о ноги Бориса, позволила почесать себя за ушком и, устроившись на солнышке, со знанием дела принялась намывать новых гостей. Хозяин притащил кувшинчик с вином. Борис жестами объяснил, что пить не может, и указал на машину. Хозяин согласно кивнул, в мгновение ока перелил вино в пластиковую бутыль, завернул крышку и тоже жестами объяснил, что денег не возьмет – подарок.

– Мне нравится эта Каламафка, – рассмеялась Света. – Надо будет приезжать сюда ужинать. Где можно бесплатно заночевать, мы уже знаем.

Днем дорога была веселее. Вскоре они выбрались к северному побережью.

– Как тебе вон та бухточка? – многозначительно поинтересовался Борис. – Свернем?

– Почему бы и нет? – игриво улыбнулась Света.

Укрывшись за скалой от любопытных глаз, они сбросили одежду, искупались, а после расположились на теплом песке под длинными корнями вывороченной сосны.

– Вот чего мне не хватало для полноценного отдыха, – признался Борис, обнимая жену.

Обжигающая волна острого желания накрыла Свету с головой. Они любили друг друга под одобрительный шепот моря, и Свете казалось, что не было ни трудного года, ни шумной Москвы, – вообще ничего, кроме той ночи и рассвета, в который они заново узнали друг друга и самих себя.

СЛУЖЕБНЫЙ РОМАН ЗИМНЕГО ПЕРИОДА

У Сони Романовой случился роман. Самый настоящий – служебный. Случился в самое неромантичное время – зимой, в страшный холод и гололед, когда все свободные мысли текли в направлении крепкого кофе и теплого одеяла, объятия которого темным утром покидать было сложнее, чем объятия самого желанного мужчины. Роман случился не с красавчиком Валерой из отдела продаж, а с самым неподходящим кандидатом – заботаненным очкариком-компьютерщиком Стасом, которого прежде Соня замечала только тогда, когда ее комп начинал вытворять невероятные вещи.

– Стае, посмотри, пожалуйста, что там… – просила она.

– Угу, щас. – Обычно это были единственные слова, произнесенные им в течение дня.

Соня вовсе не была легкомысленной особой, напротив, она имела репутацию серьезной деловой девушки и старательно следовала правилу «не спи там, где работаешь».

Но обстоятельства, или, как любят говорить романтичные барышни, Судьба, распорядились иначе.

Вначале обстоятельства сложились очень нехорошо.

Утром в трескучий мороз Соня вышла из дому и, ежась от холода, попыталась завести свою маленькую красную «микру». Но не тут-то было. Обыкновенно безотказная «японша» закапризничала и заводиться наотрез отказалась. Соня живо вообразила себе лицо суровой шефини, для которой автомобильные капризы – не повод для опоздания, и изо всей мочи ринулась за автобусом, но поскользнулась на высоких тонких каблучках и упала, неловко подвернув правую руку.

На работе, куда она добралась-таки в компании веселого черноусого «бомбилы», настойчиво выспрашивавшего телефон «та-акой красавиц», она обнаружила, что рука распухла от кисти и каждое шевеление пальцем отдает ноющей болью. Шефиня покачала головой и отправила Соню к врачу. Рентген показал перелом. Соне дали таблетку «Нурофена», руку перебинтовали и подвесили к шее как сумку почтальона.

Работа стала походить на изощренную пытку. Соня неуклюже тыкала пальцами левой руки по клавиатуре, одновременно пытаясь перебирать бумаги и общаться по телефону. Коллеги громко ей сочувствовали, но помогать не спешили: справлялись с собственным авралом. Одно неверное движение – и документы разлетелись по полу. Не выпуская трубки, Соня полезла их поднимать и столкнулась лбом со Стасом: Стае решил ей помочь. Они смущенно улыбнулись друг другу, Стае быстро собрал бумаги, сложил их аккуратной стопочкой перед Соней и ретировался в компьютерные дебри. Соня едва успела пролепетать «спасибо».

В растрепанных чувствах она даже не стала отчитывать по телефону нерадивых дилеров, хотя утром собиралась им вставить. Но сейчас ее боевой настрой выдохся, и Соня ограничилась только парой корректных замечаний, после чего повесила трубку и горестно вздохнула.

За обедом в столовой Соня взяла поднос, поставила на него тарелку и стакан сока и, подражая искусным официанткам, постаралась удержать все на левой ладони. Не тут-то было: кто-то нечаянно задел ее локтем, поднос накренился – и неминуемо оказался бы на полу, если бы в последний момент его не подхватили чьи-то ловкие руки.

– Спасибо, – благодарно выдохнула Соня, вскинула голову на спасителя и захлопала глазами от удивления, потому что галантным рыцарем оказался компьютерщик.

Тот поставил поднос на столик и уже хотел молча удалиться, но Соня, сама от себя этого не ожидавшая, предложила:

– Может быть, пообедаем вместе?

Обычно она предпочитала компанию девчонок из рекламного отдела, которые уже заняли свои места и теперь наблюдали за происходящим с полуоткрытыми от предвкушения интриги ротиками.

Стае посмотрел на Соню, словно увидел ее впервые, – внимательно и оценивающе, и та вдруг почувствовала, что кровь приливает к ее щекам, и даже успела немного рассердиться за это на себя и на нетипично галантного Стаса. Она уже приготовилась к вежливому отказу, но тот кивнул и опустился на стул напротив.

Соня не знала, о чем говорить. Она никогда не интересовалась компьютерными наворотами, а Стаса, похоже, не забавляло ничто другое. Но и молчать было как-то невежливо, поэтому Соня кратко поведала обстоятельства происшедшего. Стае слушал, сочувственно кивал, и Соня неожиданно почувствовала, что это молчание сейчас ей больше по душе, чем перемусоливание темы: «Все мужики гады, и что им еще надо?!» Прежде она считала Стаса самцом бледной моли в очках, а теперь с удивлением обнаружила, что он очень даже ничего. И светлые брови его не портили, даже придавали лицу некий шарм, и оправа была к лицу. Без очков, возможно, Стае смотрелся бы простовато. Но это же – без очков! Выслушав Соню, Стае сказал, что однажды, когда он учился в школе, тоже сломал руку и помнит, как было больно и тяжело. И пожелал ей скорейшего выздоровления.

На выходе к ней подоспели девочки и затараторили, что хотели помочь Соне, но не успели. Соня подумала, что задницы за стол они прислонить успели, но вслух, естественно, ничего не произнесла – чтобы не портить отношения.

Девочки из рекламного отдела сказали, что Стае вообще-то парень неплохой, но зануда, как все гении, особенно компьютерные, и что виртуальная реальность занимает его больше, чем обыкновенная, да и секс, судя по всему, он предпочитает в вирте. Соня не возражала, до сих пор она была того же мнения о Стасе и не была готова поменять свое мнение за полдня. Она лишь заметила, что для мужчины иногда лучше молчать, чем говорить.

Вторая половина дня прошла в тех же муках, с той разницей, что Соня немного научилась управляться одной рукой и несколько раз невольно поглядывала в сторону Стаса. Голова ее помимо воли сама к нему поворачивалась. Но он, казалось, этого не замечал.

В конце рабочего дня Стае оказался рядом с Соней в гардеробе, помог надеть дубленку, застегнул ее поверх забинтованной руки и предложил подвезти. От такой нежданной заботы Соня потеряла дар речи и глупо закивала.

Как у настоящего компьютерного гения, «примера» Стаса по наворотам запросто могла поспорить если не с космическим кораблем, то с небольшим самолетом. Все здесь мигало, пиликало и светилось разными цветами. Откинувшись в мягком кресле, Соня отрешенно смотрела то на установленный тут же экран, то за окно, вполуха слушала джаз и ловила себя на том, что давно не испытывала такого наслаждения от поездки. Обыкновенно дорога после работы – с вечными пробками и такими же усталыми, измотанными водителями, норовящими то проскочить, то подрезать, – изматывала ее не меньше трудового дня. А тут – ни нервов, ни раздражения: сиди, расслабляйся.

– Может, сходим куда-нибудь в выходные? – спросил Стае. – В кино, например.

– Хорошо, – радостно согласилась Соня. И немного подосадовала на себя за быстрое и радостное согласие. Подумаешь, сослуживец в кино пригласил! Еще вчера она бы вряд ли приняла это приглашение. Но то было вчера…

Стае притормозил около подъезда, вышел, помог Соне открыть дверь в подъезд, осведомился, справится ли она дальше.

– Может, заехать за тобой утром? Мне практически по пути, – весело сказал он.

– Не надо, – неуверенно ответила Соня. – Я поймаю машину.

– Так недолго разориться, – улыбнулся Стае. – Я заеду.

Соне не хотелось показаться невежливой. Она предложила ему зайти на чашку кофе, но Стае поблагодарил и отказался, причем весьма тактично, так что у Сони не осталось неприятного осадка, будто ею пренебрегли.

Остаток вечера она думала о Стасе: как она прежде могла не замечать его? Рядом с нею, рука об руку, работал такой замечательный парень! Она едва не разревелась от переизбытка эмоций. А ночью Соне снились удивительно радостные, летящие сны.

Утром Стае, как и обещал, ждал у подъезда. По дороге они обсудили кое-что по работе, а затем разговор сам собой перекинулся на другие области. Оказалось, что Стае совсем не зациклен на компьютерах, что он ироничен, остроумен, любит джаз, ходит в «Марк Аврелий», а отпуск проводит в южных морях: там хороший дайвинг. Соня прикусила губу: она давно собиралась в тренажерку, но все как-то ленилась.

На работе они погрузились каждый в свои проблемы. Но иногда переглядывались и невольно улыбались друг другу, чем и вызвали живейший интерес у местных кумушек. А Валера из отдела продаж, проходя мимо, отпустил пару язвительных замечаний.

В субботу они пошли на модный «Дневной дозор». Потом посидели в кафе. Соня не удержалась и спросила Стаса, как получилось, что тот не интересовался ни одной из девушек их конторы, хотя выбор был – на любой вкус. Стае поднял брови и скептически усмехнулся.

– Дорогая Сонечка, – он накрыл ее ладонь своей, – наши эмансипированные девушки настолько увлеклись стремлением доказать всему миру свою крутость, силу и независимость от мужчин, что тем самым они отбивают в этих мужчинах всякое желание за ними поухаживать.

– Тебе не нравятся деловые самодостаточные женщины? – вскинулась Соня.

– Мне нравятся женственные женщины, – улыбнувшись, сказал Стае. – Я с удовольствием открою перед девушкой дверь, пропуская ее вперед, но не люблю, когда она работает локтями, чтобы проскочить первой. Ну а что до моей бывшей подруги, если ты это хотела узнать… Была, не сложилось, разбежались… Тихо, мирно, без драк и битья посуды. Все.

«Точно как у меня, – невольно подумала Соня, – тихо-мирно разбежались… Не так уж у нас мало общего».

Вначале она хотела поспорить на тему женской самостоятельности, но не стала. В конце концов они взрослые люди, у каждого свое мнение, свои взгляды на жизнь и ее смысл, свои цели и способы их достижения. Зачем портить чудесный день и предстоящий вечер банальным, ни к чему не ведущим спором?

В тот вечер Стае зашел на чашку кофе и остался у нее до утра. Оказалось, что он знал толк не только в компьютерах, секс с ним был вполне реальным, а не виртуальным, и Соне давно не было так хорошо.

Сотрудники быстро привыкли к их отношениям и перестали шушукаться, а суровая шефиня тепло улыбалась, глядя, как Стае застегивает Сонину дубленку и перехватывает ее кейс. А Соня, которой медведь на ухо наступил, стала немного разбираться в джазе. Так продолжалось месяц. Наконец Соне сняли гипс.

Морозы закончились, закапало с крыш и карнизов. Соня раскопала и отогрела провинившуюся машинку и вырулила со двора. Сначала ей было немного непривычно сидеть за рулем, но уже через пять минут Соня лихо подрезала сонного «чайника», проскочила на желтый перед носом огромного джипа, продемонстрировала оттопыренный средний палец нахальному водителю маршрутки. Около офиса с парковкой, как всегда, были проблемы. Недолго думая Соня въехала на тротуар, отмахнулась от возмутившейся этим фактом старушенции, интенсивно работая локтями, проскочила через вертушку ровно за минуту до девяти и облегченно вздохнула.

На столе высилась кипа документов. Коллеги, узнав о Сонином выздоровлении, обрадованно загрузили ее по полной. У нее выдалась только минутка для того, чтобы кивнуть Стасу. До обеда Соня, прислонив трубку к плечу, самозабвенно ругалась с обнаглевшими дилерами, перебирала документы, делала пометки, яростно постукивая по столу карандашом.

На обед она опоздала. Когда пришла в столовую, Стаса там уже не было. Соня наспех перекусывала с девчонками из рекламного отдела, слушала новости из серии «все мужчины гады» и ловила многозначительные взгляды Валеры из отдела продаж.

После обеда в ее комп влетела какая-то гадость и на Сониных глазах принялась уничтожать куски делового письма.

– Ста-ас! – завопила на весь офис Соня. – Посмотри! Да где ты, блин!

– Не ори, – сказал Стае, и Соня услышала в его голосе плохо скрываемое раздражение.

Потом Стаса вызвали к руководству, потом куда-то еще. Столкнулись они уже на выходе.

– Ты сегодня за рулем? – сдержанно спросил Стае.

Соня кивнула. Она ждала, что Стае хотя бы чмокнет ее на прощание в щечку, как делал это последние пару недель, но он только обронил:

– Ну ладно, пока.

Несколько следующих дней прошли в ураганном вихре аврала. Соня постоянно что-то выясняла, с кем-то спорила, на кого-то давила. Со Стасом они больше не переглядывались и практически не общались. В четверг Соня спросила о планах на выходные и услышала, что Стае уезжает за город праздновать день рождения друга. Соня ждала, что он предложит поехать вместе, но Стае не предложил. Сказал, что у них собирается чисто мужская компания. На следующий день Соня была подчеркнуто мила с Валерой из отдела продаж, смеялась анекдотам, которые он рассказывал, и пару раз выскочила на перекур, чем заслужила резкое неодобрение шефини.

В дверях столкнулась со Стасом. Сказала подчеркнуто небрежно:

– Кажется, между нами все?

– Кажется, ты снова становишься стервой, – сказал в ответ Стае.

– А ты занудой, – вспыхнула Соня.

В выходные она решила встретиться с Валерой из отдела продаж. Он повел Соню в кафе, сильно напоминавшее закусочную советских времен. К вечеру Соню тошнило от нерафинированного масла, которым щедро сдабривали салаты, и пошловатых анекдотов. Потом Валера настойчиво пытался зайти к Соне на чашку кофе, но Соня отказала. Валера сильно обиделся и предположил, что Стасу она, наверное, не отказывала. Соня ушла, не попрощавшись. Дома ей стало ужасно грустно – ну почему все так нехорошо, ведь не крокодил же она, а очень даже милая, симпатичная девушка, и личико и фигурка – все у нее в порядке… Остаток вечера Соня ревела в подушку, в тысячный раз повторяя себе, что все мужики гады и что им еще надо!.. Звонил телефон. Соня не брала трубку.

А в понедельник Стае на работу не пришел. Соня была рассеянна, на звонки отвечала невпопад, не ругалась с дилерами, а вместо этого даже посочувствовала их проблемам, ко всему прочему она допустила глупую ошибку в составлении документа. В столовой Соня вяло ковыряла салат и вполуха слушала очередную историю неудачного романа. Девчонки из рекламы предположили, что у нее начинается грипп. После обеда кто-то сообщил, что Стае, катаясь в выходной на лыжах, сломал ногу и теперь валяется дома в гипсе. До конца рабочего дня Соня сидела как на иголках и ушла ровно в шесть, хотя имела обыкновение задерживаться на час-другой.

Соня зашла в супермаркет, набрала два пакета продуктов и поехала к Стасу. По дороге думала, что, наверное, стоит сперва позвонить, вдруг Стае не один. У светофора взялась за телефон, но свет переключился очень быстро, и Соня отбросила трубку на соседнее сиденье.

Она вышла из лифта и вдруг ощутила легкую дрожь в коленях – как перед вступительным экзаменом. Стае открыл не сразу. Из-за двери было слышно, как гулко постукивают костыли. Он увидел Соню и неожиданно рассмеялся, кивнув на загипсованную ногу:

– Твоя болезнь оказалась заразной!

– Как тебя угораздило? – спросила Соня, выкладывая апельсины на кухонный стол.

– По глупости, – досадливо сморщился Стае. – Мой друг развелся с женой, вот и собрал мальчишник. У него дом недалеко от горнолыжного спуска в Сорочанах. Ну, приняли, как водится. На подвиги потянуло. Решили на лыжах покататься. Покатались…

– Ничего, до свадьбы заживет, – улыбнулась Соня и погладила Стаса по щеке.

– Я тебе вчера весь вечер звонил, – поймал Стае ее руку. – Но тебя не было.

– Если бы я знала, что это ты, я взяла бы трубку, – призналась Соня.

– А ты думала – водопроводчик? – поинтересовался Стае.

– Точно, – улыбнулась Соня, и ей стало легко и радостно. – Нужна сиделка? Правда, немного стервозная, но зато умеет варить бульон.

– Если выдержит занудство пациента, – улыбнулся Стае. – Кстати, какие у тебя планы на летний отпуск?

МАНЬЯК

В детский сад, где Наталья Павловна работала воспитателем, однажды зимой пришел милиционер. Дети выразили бурный восторг по поводу гостя. Они еще пребывали в том нежном возрасте, когда знакомство с милицией вызывает только радость. Милиционер дал ребятишкам примерить фуражку и потрогать кобуру, а Наталью Павловну пригласил выйти на минутку в холл, в котором уже собрались остальные работницы детсада – чисто женский коллектив, не считая сторожа Сергеича, военного пенсионера, дремавшего у себя в каптерке. В холле милиционер вытащил из портфеля и продемонстрировал всем отпечатанный на бумаге размера «А4» фоторобот угрюмого мужчины лет тридцати с широкими скулами, сросшимися у переносицы бровями и маленькими недобрыми глазками, и сказал:

– У нас в районе появился маньяк. Он нападает по вечерам на женщин в темных дворах, подворотнях и разных закоулках. Поэтому по возможности вы должны избегать таких мест.

– Ха, – сказала бойкая на язык повариха Тамара, – сейчас в четыре часа темнеет, а улицы ни фига не освещаются. И живем мы не на Тверской и не на Рублевке, а как раз в этих самых глухих дворах. Как прикажете с работы возвращаться?

Милиционер замялся и предложил два варианта: либо пусть кто-нибудь их встретит, либо им придется обходить дворы по широкой освещенной улице и уже в последний момент нырять во двор. Еще милиционер велел, если кто-нибудь увидит человека, похожего на этот фоторобот, незамедлительно звонить «02» или лично ему, участковому Васину Андрею Петровичу. И положил на тумбочку свою визитку.

– Я лучше вам позвоню, – произнесла с кокетливой улыбкой Тамара, и на ее пухлых щечках призывно заиграли ямочки, – а то меня встречать некому. А я и не знала, что у нас такой молодой и красивый участковый.

Остальные работницы тоже одобрительно рассмеялись.

Участковый, который и впрямь был не старым и довольно симпатичным, засмущался и даже покраснел.

– А вы не женаты? – продолжала гнуть свою линию Тамара.

– Я вам фоторобот оставлю, – уклонился от ответа участковый, – повесьте его где-нибудь при входе. Пусть родители детишек тоже на него внимание обратят.

– Непременно повесим на самом видном месте, – заверила заведующая, а Тамара притащила из кухни несколько сырников, наспех завернутых в салфетку, и принялась совать их участковому, приговаривая:

– Возьмите, а то я наготовила много, а детей пришло мало. Распростудились. Работа у вас тяжелая, небось и перекусить толком негде.

Милиционер неловко отказывался, но от поварихи отделаться было не проще, чем от маньяка. Тамара была настоящим мастером своего дела, готовить она умела и любила, но еще больше обожала кормить всех вокруг.

– Берите, – с улыбкой сказала заведующая, – иначе она не отстанет. Потом спасибо скажете. Тамара – знатная повариха.

– Может, чаю хотите? – предложила Тамара.

Но участковый, несколько обалдевший от такого напора, замотал головой, запихнул в пухлый портфель кулечек с сырниками, скороговоркой пробормотал слова благодарности и пулей вылетел во двор.

– Ну, Тома, ты своим темпераментом напугала человека, – сказала, улыбнувшись, заведующая.

– Больно мужики пошли пугливые, – негодующе фыркнула Тамара. – А еще милиционер… – И, подперев пухлыми кулачками пышные бедра, гордо удалилась на кухню.

Наталья Павловна вернулась в группу как раз вовремя – дети стали играть в догонялки и едва не опрокинули аквариум. Маша и Света чуть не подрались из-за куклы Барби. А непоседа Стасик взобрался на стульчик и распевал во все горло:

Эй, девушка-красавица, ты мне очень нравишься!

У меня есть три жены, а четвертой будешь ты!

– Ой, да кому ты нужен? – обронила похожая на ангела белокурая кудряшка Оленька и добавила словцо, крепкое даже для взрослых ушей.

– Что я слышу? – воскликнула Наталья Павловна. – Оля, ты знаешь, что это очень плохое слово и воспитанные девочки его не должны произносить?

– Так моя мама говорит, – невозмутимо пояснила Оленька. – Когда папа начинает кричать, что ему все осточертело и он найдет себе другую жену.

Наталья Павловна присела перед девочкой на корточки и стала объяснять, что иногда взрослые в гневе говорят не то, что хотят, а даже наоборот – то, за что им потом становится стыдно. Что иногда слово бывает очень грозным оружием и больно ранит. И если наговорить слишком много обидных слов, это все равно что побить, только будет болеть не снаружи, а внутри: в голове, в груди, в сердце. Еще она объяснила, что есть слова, которые не должны произноситься никогда. Потому что они несут в себе такую страшную, злую силу, от которых взрослые умные люди могут заболеть.

– Даже умереть могут? – вдумчиво спросила посерьезневшая Оленька.

– Умереть, конечно, не могут, – ответила Наталья Павловна. – Но вот поссориться на всю жизнь два человека из-за таких неосторожно сказанных слов могут вполне. Ты же не хочешь ни с кем серьезно поссориться?

Оленька замотала головой. Наталья Павловна погладила ее по кудрявой макушке и велела одеваться на прогулку. Она поймала себя на том, что сама разволновалась, даже губы предательски задрожали, хоть уже и время прошло… Ей казалось, что все плохое осталось позади, но иногда какая-нибудь мелочь неумолимо прокручивала кассету воспоминаний назад, выхватывая из прошлого те эпизоды, которые Наталья Павловна больше всего старалась забыть. И становилось грустно. Сейчас, говоря маленькой девочке о ранящих словах, Наталья Павловна вспомнила Артема – бывшего любимого мужчину, бывшего мужа, отца Никиты, наверное, тоже бывшего, судя по тому ледяному безразличию, которое он демонстрировал к малышу.

– Ты деградировала среди памперсов и детских соплей. С тобой не о чем поговорить, – говорил он ей раздраженно.

– Давай купим билеты в театр, пойдем на выставку или куда-нибудь еще, – предлагала ему Наталья.

– Когда мне ходить?! Я, между прочим, работаю! – снова сердился на нее муж.

Однажды Наталья напомнила мужу, что она по профессии педагог, а не бизнес-леди, и всегда хотела работать по специальности, что Артем прекрасно знал, но бывший любимый разозлился на нее еще больше. Он сказал, что Наталья могла бы найти приличную работу в частной школе или пойти в богатый дом гувернанткой – и зарабатывать хорошие деньги, а не торчать в этом убогом муниципальном саду за три копейки.

Наталья пыталась объяснить, что работает в детском саду ради сына: тот еще маленький и очень скучает по маме, но супруг пришел в ярость. Он кричал, что она полная дура, растит маменькиного сыночка, а не нормального мужика, что она хочет испортить жизнь сыну, как испортила ее ему, Артему…

Даже то, что она в свои двадцать пять – Наталья Павловна, а он – такой умный, деловой и незаменимый – все еще Артем, его тоже бесило. Хотя как ему было объяснить, что для трехлетних карапузов и их родителей она была бы Натальей Павловной даже в восемнадцать лет? Профессия обязывает.

Сначала Наталья тихо плакала в подушку, стараясь разобраться, в чем она виновата и что с ней не так, потом поняла, что раздражает мужа уже одним фактом своего существования, и этого не поменяешь. С мучительным осознанием ситуации пришло горькое, но спасительное решение о расставании. Артем только того и ждал. Он быстренько собрал вещички, выдал напоследок тираду о том, что Наталья не оценила его благородства, – ведь он мог бы послать ее, беременную, к чертям, а он, как честный человек, женился, дал ребенку свою фамилию, а теперь вот должен платить алименты. Но пусть Наталья не рассчитывает, что будет жировать на его денежки – официальный доход Артема две тысячи рублей. Думала, дорогуша, вечно сидеть на его шее – не выйдет…

Наталья Павловна невольно закрыла ладонями уши и замотала головой, словно боялась снова услышать эти страшные слова. Она постаралась вернуть мысли в позитивное русло – так советовала ей подруга, выучившаяся на психолога. У нее есть сын Никита – милый, славный, добрый мальчик, характером вовсе не похожий на отца, хоть и такой же светловолосый, и бровки морщит порой, как Артем. Хорошо, пусть похож, но похож на того Артема, которого знала Наталья в первые годы их любви. Тогда Артем называл ее любимой и самой красивой в мире, умолял родить ему сына, а потом дочку. Это потом он стал супер-пупер менеджером в супер-пупер фирме и встретил там другую супер-пупер женщину…

– Мама, я оделся, можно на улицу? – подбежал к ней сын.

Наталья Павловна его обняла, поцеловала пухлую щечку.

– Можно, солнышко. – И уже громко, бодрым голосом, объявила: – Дети, все идем гулять!

Дети, как разноцветные горошины, выкатились в детсадовский дворик.

– Натальпална, а чё там за дядьку повесили у двери? – дергал ее за рукав неугомонный Стасик.

– Это нехороший человек, – ответила Наталья Павловна. – Очень опасный хулиган. Если вы его увидите – срочно скажите взрослым, чтобы звонили в милицию.

– Я слышал по телевизору, – встрял Толик, – это маньяк. Он на женщин в нашем районе нападает. Из-за него мама боится ходить по вечерам. Даже за мной вместе с дедушкой приходит.

– Я знаю, кто такие маньяки, – заявил Стасик. – Это вампиры. Злющие, они нападают, кусают за шею и пьют кровь.

Тут он оскалил зубы, скорчил свирепую рожицу, громко зашипел, растопырил пальцы – и в таком устрашающем виде пошел в сторону девочек, которые завизжали пронзительно и восторженно и принялись разбегаться кто куда.

– Дети, это плохая игра! Давайте поиграем во что-нибудь другое! – тщетно взывала к ним Наталья Павловна.

– Оставь, – махнула рукой Ольга Васильевна, воспитательница старшей группы, – детки любят страшилки. Не хуже взрослых. Пусть себе бесятся. Их-то мамаши разберут и на машинах увезут, а нам с тобой дворами топать. Жаль, что в разных сторонах живем, а то бы вместе пошли. Мой муж сегодня на сутках, так что одной возвращаться. Вот лучше бы не знали, так и не думали бы. А сейчас… брр.

Наталья вздохнула.

В коридоре ее изловила повариха Тамара, сунула в руки алюминиевую кастрюлю с винегретом:

– Гляди, сколько осталось. Совсем заелись детки. На, забирай домой, не выбрасывать же. А ты сегодня допоздна, дома небось и поужинать нечем.

– Забежим в магазин по дороге, – отнекивалась Наталья, но спорить с поварихой было бесполезно.

– Бери, говорю! – прикрикнула она. – Вон, худющая какая, на просвет смотреть можно. Еще ребенка голодом уморишь!

Наталья не стала объяснять, что у них с сыном такая конституция – сколько ни ешь, не в коня корм. Ей не хотелось спорить с Тамарой, как не хотелось после работы по морозу тащиться в магазин, да и, если совсем честно, денег лишних у нее не было – с зарплаты воспитательницы плюс нянечки не разгуляешься, так что винегрет к ужину был не лишним.

– Мне и положить-то некуда, – развела руками Наталья.

– В кастрюле и неси, а кастрюлю завтра вернешь, – решила повариха.

– Спасибо, – согласилась Наталья.

***

Ближе к вечеру, когда начало смеркаться, за ребятишками потянулись мамочки. Каждая смотрела на фоторобот, охала и рассказывала Наталье Павловне, как страшно идти домой одной, так страшно, что стоит поймать такси, вызвать мужа с доберманом, нанять охранника или объединиться в большую компанию и провожать друг друга до рассвета.

Вначале Наталья рассеянно слушала вполуха и машинально кивала. Но после пятнадцатого излияния, когда совсем стемнело и обнаружилось, что узкую улочку, по которой Наталье Павловне с Никиткой возвращаться домой, освещает один-единственный тусклый фонарь да еще свет из вечерних окон, неожиданно почувствовала тревожный холодок в груди.

«Глупости, – мысленно поругала себя за трусость Наталья Павловна, – наслушалась бабьей болтовни. Стыдно, ей-богу. Кому ты нужна – нападать? В старой дубленке, с авоськой и ребенком в придачу».

– Наталья, пригляди за моими, я сбегаю в ларек, – сказала Ольга Васильевна. – Мандарины привезли недорого. Тебе взять?

Напротив ворот детского сада поставили разъездной ларек с фруктами и овощами. Этим пользовались работницы: удобная возможность отовариться, практически не отходя от рабочего места, и по разумной цене.

– Ага, возьми полкило. Побалую ребенка, – кивнула Наталья и, собрав в кружок своих и ольгивасильевных дошколят, затеяла хоровод.

В семь забрали последнюю девочку. Наталья подошла к Никитке, сосредоточенно раскрашивающему большую машину в книжке-раскраске, потрепала вихрастую макушку:

– Котенок, пошли домой.

Она собрала сумку. Поставила в авоську алюминиевую кастрюльку с винегретом. Сверху – кулек с мандаринами. Помогла Никитке завязать шнурки. Постучала сторожу Сергеичу, чтобы тот закрыл за ними калитку.

– Осторожнее, – напутствовал добрый сторож, – вокруг лучше обойдите, по освещенной улице. А то здесь темнотища, мало ли что.

– Вокруг в два раза дальше, а я с ног валюсь, – сказала Наталья Павловна. – Хватит пугать-то.

– Как знаешь, – ответствовал Сергеич и загремел замков за спиной у Натальи.

Было тихо и безлюдно. Казалось, что город вымер. Редкие тусклые фонари освещали острые углы домов, голые стволы деревьев и сгорбленные автомобили. Деревья колыхались, скрипели на ветру и отбрасывали длинные корявые тени, которые как жирные змеи бесшумно скользили по земле. Наталья невольно прибавила шагу. Никитка семенил рядом, крепко уцепившись за мамину руку.

Вдруг откуда-то вынырнул мужчина и пошел в том же направлении, что и Наталья с Никиткой, держась позади них, метрах в пятидесяти.

– Скоро будем дома, – сказала Наталья и свернула в темный проходной двор, освещаемый лишь луной да светлячками окон. Впереди маячила родная пятиэтажка.

– Как темно, – проговорил Никита, еще крепче цепляясь за мамину руку.

Мужчина, следовавший позади них, свернул в этот же двор и снова оказался у них за спиной.

Наталья все прибавляла и прибавляла шаг, но Никитка шел не слишком быстро, и Наталья спиной ощущала, как расстояние между ними и незнакомцем медленно, но верно сокращается.

– Мама, какой-то дядька идет за нами, – полушепотом проговорил сын.

Страх малыша придал Наталье мужества. Она почувствовала себя увереннее и сильнее.

– Дяде просто нужно в ту же сторону, что и нам, – сказала Наталья.

– А вдруг он – маньяк? – дрожащим голоском спросил Никита. – Мам, давай пойдем быстрее!

– Никакой это не маньяк, просто прохожий, – возразила Наталья, переходя на трусцу. – Вон наш подъезд. Сейчас придем домой и будем ужинать.

– А что на ужин?

– Котлеты и винегрет…

Бац! Натальина правая нога неожиданно поехала вперед, а за ней левая. Наталья поняла, что падает. Желая удержать сына, она вскинула вверх правую руку, в которой сжимала его ладошку, и грохнулась на раскатанную ледяную дорожку. Брякнула оземь кастрюля, мандарины выпрыгнули из порвавшегося кулька и раскатились как бильярдные шары от меткого удара кием.

Мужчина, шедший позади, в два прыжка оказался рядом, склонился над Натальей, подхватил ее под локоть и потянул вверх.

– Помогите! – завопил во всю глотку Никита. – Маньяк!

От неожиданности мужчина отпрянул в сторону, а Наталья, лишившись опоры, снова грохнулась, но уже на коленки.

– Я не маньяк! – испуганно возразил мужчина. – Я только помочь вам хотел. Вот… – Он присел на корточки и принялся подбирать мандарины и класть в пакет Натальи.

– Извините, – пробормотала Наталья, тоже собирая мандарины, ее щеки пылали от стыда, только в темноте этого не было видно.

Когда мандарины были собраны, оба поднялись и стояли друг против друга, смущенно улыбаясь. В неясной свете лампочки, горящей над подъездом, Наталья разглядела его лицо – доброе, открытое, немного усталое, совсем не похожее на фоторобот.

– Спасибо, – отряхиваясь, пробормотала Наталья. Хорошо, что в темноте симпатичный незнакомец не мог разглядеть ее конфузливого румянца.

– Не за что, – сказал мужчина. – Мы почти соседи. Я недавно переехал в тот дом. – Он махнул рукой в сторону отгороженной забором новой монолитной башни, против которой в свое время выступали жильцы окрестных домов. – Часто вижу вас с мальчиком.

– А мы вас не видели, – заметил еще не оправившийся от испуга подозрительный Никита.

– Наверно, это потому, что я обычно передвигаюсь на машине, – сказал мужчина, – а вчера на меня наехали. Не сильно, но пришлось отогнать машину в автосервис. Кстати, меня зовут Владимир, дядя Вова, значит, – пояснил он Никите.

– Наталья, – представилась оправившаяся от смущения Наталья.

– Павловна, – поправил сын. – А меня зовут Никита.

– Давайте я вам по-соседски сумки донесу, – предложил Владимир и улыбнулся Никите. – Не возражаешь? Папа не будет ругаться?

– Не будет, – сказал Никита. – Он к другой тете ушел.

– Никита! – воскликнула Наталья Павловна. – Спасибо, не надо. – Это уже адресовалось новому знакомому.

– Мне не трудно, – заверил тот и быстро понес сумки вверх по лестнице на четвертый этаж.

– Вы любите винегрет? – спросил у двери квартиры Никита.

– Люблю, – улыбнулся Владимир.

– Тогда пойдемте к нам на ужин.

– Дядя, наверное, домой торопится, – одернула сына Наталья. – Его тоже дети ждут.

– Не ждут. – Улыбка Владимира потускнела. – Моя дочка Катюша с мамой тоже к другому дяде уехали. Теперь они за городом живут, в коттедже. Мы только по выходным иногда видимся.

– А сколько лет вашей дочке? – оживился Никитка.

– Наверное, как и тебе, пять. Угадал?

– Мне через месяц шесть будет, – гордо поведал Никита.

– Ой, что же мы за дверью стоим? – заторопилась Наталья и зазвенела ключами, отпирая. – От этого маньяка у меня сегодня просто мозги набекрень.

– В нашем садике портрет повесили, – объяснил Никита. – Такой страшный дядька!

– Как я? – засмеялся Владимир.

– Нет, вы не страшный, – сообщил Никита. – Я испугался, потому что со спины вас не рассмотрел. А теперь вижу, что вы хороший. Когда дочка к вам приедет, приходите к нам поиграть, я ей свои машинки и книжки покажу. А еще мы можем покататься с горки во дворе, только если светло…

– Непременно покатаемся. – Владимир погладил мальчика по вихрастой макушке. – Катюша будет очень рада такому другу.

– Ты дядю совсем заболтал, – сказала Наталья. – Беги руки мыть.

– Пойдем вместе мыть руки, – предложил ребенку Владимир. – У меня тоже руки грязные.

Никита согласно кивнул и по-хозяйски направился в сторону ванной. А Наталья метнулась к зеркалу: быстро поправила густые, темные, с легким медным отливом волосы и с удивлением обнаружила, что не то от прогулки по морозу, не то от недавнего волнения бледность последних месяцев отступила и дала место легкому здоровому румянцу, потухшие глаза заблестели, а поблекшие губы налились розовым соком. Но может быть, причиной происшедшего было учащенно бьющееся сердце…

***

Однажды утром весь детский сад засудачил о том, что Наталья и Никитка приехали на сверкающей иномарке. И хотя единственный в коллективе мужчина – сторож Сергеич, по определению – знаток и эксперт автомобилей – объявил, что машина не новая и не такая уж дорогая, главным событием дня стала иномарка. Вернее, даже не иномарка, а то, что глаза Натальи Павловны, доселе наполненные черной тоской, засияли мягким медным светом, а на губы вернулась робкая счастливая улыбка.

…Потом пришел участковый милиционер, собственноручно снял фоторобот, объявил, что маньяк пойман и бояться больше не нужно.

Наталья, забежавшая в обед на кухню за компотом, застала участкового за столом в компании Тамары. Та называла его Андрюшей и подкладывала ему в тарелку котлеты с картофельным пюре. А тот ласково повторял, что Томочка – знатная повариха.

МЛАДШИЙ БРАТ

Насте не повезло с младшим братом. Когда она была маленькой, она мечтала иметь братика или сестричку, чтобы вместе с ними играть в салочки и прятки, а не бродить вдвоем с бабушкой по унылому парку, загребая мысками ботинок жухлую листву. Но мама и папа были слишком заняты работой и говорили, что одного ребенка им более чем достаточно, что квартира маленькая – не повернуться, да и денег не хватает. Позже, в шестом классе, когда хулиган Петька повадился таскать Настю за пышный и кудрявый конский хвост, Настя завидовала Маринке – обладательнице длинной толстой русой косы. Коса была предметом вожделения многих мальчишек, у них аж руки чесались, но ни один не решался воплотить свою мечту в реальность и дернуть Маринку за ее роскошные волосы, потому что тремя классами старше учился Маринкин старший брат – широкоплечий боксер. В "результате забиякам во главе с Петькой пришлось довольствоваться кудрявым Настиным хвостом, пока она, ошалев от бурного мальчишеского внимания, не подстриглась коротко. Надо сказать, что спустя несколько лет Петька вырос, поумнел, завязал с хулиганством, записался на подготовительные курсы в юридический институт и стал приглашать Настю в кино. Вот тут-то она и отыгралась за свои былые мучения, отправившись на премьеру голливудского блокбастера не с Петькой, а с Серегой из параллельного класса. В то время Настя жалела, что не имеет сестры – младшей, старшей или просто близняшки, с которой можно было бы посекретничать о мальчишках, поделиться сокровенными девичьими мечтами, поменяться платьями и туфельками, разнообразя скудный гардероб.

Настино желание исполнилось, правда, с опозданием и совсем не так, как ей мечталось. Ей было пятнадцать, когда мама и папа радостно и немного смущенно сообщили, что в скором времени у Насти появится братик или сестричка.

К тому времени папа уже имел приносящий стабильный доход бизнес, семья переехала в большую квартиру, и мама решила оставить работу, чтобы заниматься детьми. У Насти новость не вызвала большого энтузиазма. В пятнадцать ее гораздо больше интересовали современная попса и парень из соседнего подъезда. Она пробурчала, что очень рада, вовсе не испытывая радости, и отправилась в гости к подружке Наташке. Наташка закатила глаза и принялась сочувствовать: ее старшая сестра Таня уже вышла замуж и родила дочку Машеньку.

– Слава богу, что Танька с мужем живут отдельно, – делилась Наташка своими переживаниями. – Эта Машенька вечно орет. То у нее живот болит, то зубки режутся, то еще что-то. А по-моему, Танька ее просто избаловала. Как сюда приедут, мне сразу коляску в зубы – погуляй с племянницей! – будто я нянька. Я бы лучше на роликах кататься пошла! А откажусь – предки сразу в крик, мол, Танька со мной гуляла, когда я маленькой была. Можно подумать, что я ее об этом просила! Ну, мне-то еще ничего, Танька редко приезжает, в основном к ней мама ездит. А тебя предки припашут по полной. Щас начнется: погуляй, посиди, прибери… С ума они, что ли, сошли на старости лет, чего раньше не рожали?

Беседа с Наташкой не прибавила оптимизма. Настя мрачно наблюдала, как помолодевшие счастливые папа и мама покупают сумасшедшее количество крохотных одежек, яркие погремушки, книжки с картинками. Она совсем расстроилась, когда удобный кабинет решили переделать в детскую.

– А книги куда девать? – хмуро спросила Настя.

– В гостиную переставим, – бодро ответил папа.

– И компьютер?

– И компьютер. А что ты такая кислая? Радоваться должна – у тебя будет братик или сестренка.

– А что мне радоваться? – удивилась Настя. – Мне и так хорошо. Ваш ребенок, вы и радуйтесь.

– Настюша, ты не права, – обняв Настю, мягко произнесла мама. – Всегда хорошо иметь родного человека, который сможет прийти на помощь в трудную минуту. Когда вы оба будете взрослыми, вы станете помогать друг дружке.

– Ага, – хмыкнула Настя, – дядя Коля тебе много помогает?

Дядя Коля был маминым братом. Жена, забрав сына, ушла от него из-за его пагубного пристрастия к бутылке. Дядя Коля частенько наведывался к сестре, просил денег в долг до получки и почти всегда забывал их вернуть.

– Настя, как тебе не стыдно?! – воскликнул папа. – Ты что себе позволяешь?!

– Не надейтесь, я не стану возиться с вашим ребенком! Я вам не нянька! – крикнула Настя и захлопнула дверь в свою комнату.

Она слышала, как папа успокаивал маму, говорил, что это типичный подростковый эгоизм и со временем все образуется. А Настя украдкой вытирала сердитые слезы и злилась на родителей, на себя, на будущего ребенка и на весь мир.

Худшие прогнозы Наташки оправдались. Маленький Степка кричал по ночам, и Настя была вынуждена временно переселиться к бабушке и дедушке, чтобы не приходить в школу сонной, с головной болью. Все только и делали, что крутились вокруг маленького орущего комка, разговаривали только о нем: как посмотрел, как чихнул, как улыбнулся… Настю это сердило и раздражало. Бабушка говорила, что Степка скоро подрастет и всем станет легче. Вскоре брат в самом деле начал нормально спать ночами, Настя вернулась домой, но легче ей от этого не стало. Степка стал ходить, и от него пришлось прятать косметику и диски, иначе все немедленно оказывалось в проворных маленьких ручонках, ломалось, бросалось и пробовалось на зуб. Иногда Настю отправляли гулять со Степкой, и вместо веселой тусовки с друзьями ей приходилось торчать на детской площадке, слушать вопли чужой малышни и нудные разговоры мамаш про кашки и памперсы. Настя тоскливо недоумевала, как молодые женщины в здравом уме способны добровольно обрекать себя на подобную тоску. Степка рос непослушным и избалованным ребенком, по крайней мере, так казалось Насте. Наташка утверждала, что таковы все поздние дети. В детском саду, в который Степку отдали перед школой, воспитатели считали его умным, способным, непоседливым и шкодливым. Не проходило и дня, чтобы воспитатели не жаловались на очередные Степкины проделки: то он стул мелом вымажет, то в компот соль подсыплет, то свяжет шнурки нескольких пар детских уличных ботинок в огромный узел… Настя по дороге домой ругала брата, тот оправдывался: мол, он только хотел пошутить. Дома мама проводила с сыном воспитательные беседы и иногда даже шлепала его. Но этого хватало только на несколько дней.

Время шло. Настя закончила школу, поступила в институт – учиться на дизайнера. Подростковый нигилизм остался в прошлом. Но отношения брата и сестры так и остались не безоблачными. Настя по-прежнему считала братишку избалованным, упрямым проказником. А шустрый малорослый веснушчатый Степка воспринимал старшую сестру как объект для своих проделок. Он без зазрения совести таскал у Насти красивые ручки и карандаши, рисовал дорогой губной помадой рожицы на зеркале, а однажды уволок записную книжку и вместе с таким же пакостником-дружком радостно звонил по указанным номерам: хрюкал, мяукал, болтал разные глупости. А на отдыхе в Турции, когда к Насте на дискотеке подошел знакомиться симпатичный аниматор, Степка принялся дергать сестру за рукав и канючить:

– Ну, ма-ам! Можно мне пойти на игровые автоматы, ма-ам!

Пока Настя, утратившая от нахальной выходки братишки дар речи, возмущенно ловила ртом воздух, красавчик аниматор изменился в лице, вежливо извинился и испарился.

Настя от души выдрала братца за уши, а когда остыла, поинтересовалась, зачем негодник портит ей жизнь и когда это прекратится. Степка потер красные уши и мрачно объявил:

– Потому что мне не понравился этот дядька. Он всех теток за попы щиплет, а они ржут как дуры.

Тетками семилетний Степка считал всех девушек старше пятнадцати.

Постепенно Настины друзья привыкли к проделкам веселого мальчишки и перестали им удивляться, а наиболее удачные истории стали в их компании предметом общего веселья. И сама Настя научилась относиться к Степке со взрослой снисходительностью: маленький, глупый, что поделаешь?

– Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось, – с улыбкой говорила она, повествуя об очередной каверзе братца.

Училась Настя легко, с удовольствием. Уже на старших курсах сделала несколько удачных проектов. Ее работа не осталась незамеченной, и к окончанию института Насте предложили место дизайнера по интерьеру в хорошей фирме. В ее обязанности входили составление проекта и авторский надзор за исполнением ремонтных и отделочных работ. Клиенты и строгий шеф приходили в изумление, глядя, как хрупкая пышноволосая девушка лихо управляется со строительной бригадой угрюмых мужиков. Настя только улыбалась в ответ: она прошла серьезную школу младшего брата. Довольные родители сделали дочери отличный подарок – ключи от небольшой «однушки» в доме неподалеку.

– Наконец ты сможешь отдохнуть от Степки, – сказала мама и улыбнулась чуточку печально. Она чувствовала себя виноватой в том, что дружба между детьми так и не завязалась.

Настя обняла и расцеловала по очереди маму, папу и брата, который в ответ сразу щелкнул сестру по носу.

Новую квартиру Настя оборудовала по своему вкусу. Теперь у нее был свой маленький уголок, в котором Настя могла вести себя как вздумается и жить, как ей захочется: нежиться по выходным в постели без опасения, что Степка окатит ее из водяного пистолета. Грызть чипсы, валяясь на диване перед телевизором. Изредка выкуривать сигаретку перед сном. Собирать веселые компании. Танцевать голышом, петь во весь голос – словом, делать то, что ей всегда хотелось, но у нее не было возможности вести себя так из-за опасения быть неправильно понятой и пропесоченной родителями. Но главное, она была свободна от младшего братца, от его выходок и проказ. Настя устроила грандиозную вечеринку на новоселье. Она наслаждалась свободой и независимостью. Но шло время, и порой, возвращаясь с работы, Настя ловила себя на том, что тишина, которой встречает ее пустая квартира, угнетает, а одинокие вечера перед телевизором навевают тоску. Вчерашние студенческие друзья и подружки посолиднели, обзавелись семьями, сменили шумные тусовки на спокойный дачный отдых. У Насти тоже периодически случались романы, но все они как-то вяло обрывались, возможно, потому, что Настя сама не особенно жаждала продолжения.

А потом в ее жизни появился Ярослав.

Он был бизнесменом, Настя командовала ремонтом его «трешки» в новостройке бизнес-класса. Настя боялась признаться себе, что Ярослав понравился ей сразу, с первых минут знакомства. Да он и не мог не понравиться. Высокий немного худощавый блондин с римским профилем, холодными серыми глазами, ярким чувственным ртом и обезоруживающей белозубой улыбкой. Казалось, Ярослав был рожден для того, чтобы побеждать во всем, от финансовых операций до робких девичьих сердец. По окончании работ Ярослав пригласил Настю отпраздновать новоселье в отличный ресторан и там сказал, что Настя покорила его с первой встречи. Он всю жизнь мечтал о такой девушке – деловой, умной, энергичной и потрясающе красивой. Настя слушала, а сердце бешено колотилось, и щеки горели. Она знала, что мила и привлекательна, но еще никто не называл ее потрясающе красивой. Вечер в ресторане плавно перетек в сумасшедшую ночь в новой квартире Ярослава. Это было не похоже на Настю – прежде она никогда не соглашалась на близость при первом свидании. Но Ярослав был так обходителен, настойчив, убедителен, что отказать ему у нее не было ни сил, ни желания. Обычно серьезная и сдержанная Настя забывала обо всем на свете при звуках его голоса, усыпляющих рассудок, обволакивающих сознание жаркой пеленой страсти.

Их роман был бурным, стремительным, порой Насте казалось, что она попала в эпицентр урагана и ее уносит куда-то в манящие неведомые дали помимо ее воли. В такие минуты она боялась, что приземляться придется неожиданно и вовсе не там, где бы ей хотелось. Но Ярослав умело развеивал ее страхи. Говорил, что влюбился в нее с первого взгляда, заваливал цветами и милыми безделушками, строил планы на совместный летний отдых – где-нибудь на райском острове посреди океана. У Насти словно выросли крылья, она не ходила – парила над землей. Мир заиграл яркими цветами с явным преобладанием розового. Иногда случались неприятные моменты. Таких было немного, и Настя старалась не придавать им значения, чтобы не омрачать захлестнувшего ее счастья. Но все же попадались ей и маленькие ложки дегтя, способные испортить вкус самого сладкого меда.

Однажды в модном ночном клубе к ним подошла симпатичная девушка и обозвала Ярослава подонком и бабником, а Насте сказала, чтобы та не верила этому человеку. Ярослав коротко рассмеялся девушке в лицо, назвал ее чокнутой и велел проваливать. На вопрос Насти, кто это, ответил, что когда-то девушка прицепилась к нему в другом клубе, они встретились пару раз, и Ярослав понял, что не желает продолжения. А когда он сказал об этом девушке, та закатила истерику и стала его обзывать и оскорблять. В общем, выяснилось, что девушка – настоящая психопатка и наркоманка и лучше держаться от нее подальше. У Насти по спине пробежал холодок, она предложила уйти из клуба и постаралась поскорее забыть об инциденте. Правда, ее неприятно поразило пренебрежение, сквозившее в словах Ярослава, и резкий тон, с которым он разговаривал с девушкой, – прежде Настя никогда не видела его таким высокомерным. Но, поразмыслив, она решила, что Ярослав просто растерялся и маскировал свою беззащитность грубостью.

Второй досадный момент был связан со Степкой. Как-то у брата «полетел» компьютер, и он прибежал к Насте сделать доклад к уроку истории. Заодно прихватил с собой новую игру, которую решил опробовать. Неожиданно позвонил Ярослав и сказал, что соскучился и хочет провести с Настей вечер. Настя пригласила его к себе и, повесив трубку, сказала брату, чтобы тот поскорее расправлялся с делами и собирался домой – поиграть он сможет в другой раз. Но не тут-то было. Степка заявил, что хочет посмотреть на Настиного ухажера и потому до прихода Ярослава не двинется с места.

Ярослав пришел с красивым букетом, как всегда одетый с иголочки, пахнущий дорогим парфюмом. Степка смерил его оценивающим взглядом, пробурчал приветствие и уткнулся в комп. Настя зазвала Ярослава на кухню и предложила поужинать. Ярослав сказал, что поужинал в ресторане с деловыми партнерами и хотел бы заняться чем-то более приятным, посадил Настю на колени, поцеловал.

– Сейчас брат уйдет, – пересаживаясь на стул, смущенно сказала Настя.

– Когда он уйдет? – нетерпеливо спросил Ярослав.

Настя принялась говорить что-то про сломанный компьютер, но на кухне появился Степка и потребовал чаю.

– Дома выпьешь, – неожиданно вмешался Ярослав.

– А ты кто такой, чтобы здесь командовать? – удивился Степка. – Вообще-то это не твой дом.

– Ты как со взрослыми разговариваешь? – вспылил Ярослав. – Родители плохо воспитали?

– Ой, плохо, дяденька! – гримасничая, дурашливо заныл Степка. – Сделайте одолжение, перевоспитайте!

– Степан, немедленно ступай домой! – прикрикнула на брата Настя. – Или я тебя сейчас ремнем перевоспитаю!

– Ага, попробуй! – с вызовом бросил Степка, но домой засобирался. Обуваясь, он нарочито громко спросил: – Где ты откопала этого судака сушеного? Надушился, как гей.

Ярослав с кухни возмущенным голосом пообещал встать и дать Степке пинка.

– Ноги коротки! – крикнул в ответ Степка.

Настя сделала страшные глаза и поднесла к носу брата кулак. Кулака Степка нисколько не испугался. Он сконструировал из пальцев непристойную комбинацию, ткнул в сторону кухни и, насвистывая, ушел.

Возмущенный Ярослав разразился гневной тирадой. Назвал Степку наглым избалованным невоспитанным сопляком и сказал, что его нужно драть как Сидорову козу. Настя молча слушала и чувствовала себя виноватой, словно Степка был ее сыном и лично она избаловала его и плохо воспитала. Через пару минут Ярослав забыл о существовании Степки и игриво велел Насте отправляться в душ. Взбивая пену шоколадного геля, Настя вдруг почувствовала неожиданную обиду за брата. Конечно, Степка не подарок, но ведь он просто ребенок, одиннадцатилетний мальчик, который не сказал и не сделал ничего особенного, просто попросил чаю, а Ярослав на него набросился. Да, Настя рассказывала Ярославу про Степкины проделки, но ведь взрослые на то и взрослые, чтобы быть умнее детей. Настины друзья всегда относись к Степкиным выходкам с юмором, и она никак не ожидала злости и раздражения от Ярослава, хотя бы потому, что Степка был ее родным братом. Обыкновенно люди бывают снисходительны к родственникам своих любимых. И хотя Ярослав вновь превратился в прежнего обольстительного, заботливого и умелого любовника, что-то не давало Насте расслабиться и насладиться сполна. Остался какой-то оттенок неприятной горечи, как послевкусие от испорченного вина.

Неприятность заключалась еще и в том, что Степка в красках все описал родителям, и те заняли его сторону.

– Нехорошо, что этот парень уже вовсю командует в твоем доме и ругает твоего брата. Я бы задумался, стоит ли продолжать отношения с таким человеком, – укоризненно сказал папа.

А мама добавила:

– А как он собирается воспитывать своих детей? Пороть?

Настя сказала, что они с Ярославом еще не разговаривали на такие темы и пока вообще не строили планов на будущее.

– Тем более! – хором воскликнули родители.

А Степка мрачно добавил:

– Я ж говорю: никто, а выступает! Судак сушеный.

Настя сорвалась, назвала брата наглым бесцеремонным мальчишкой, крикнула, что все поздние дети – избалованные эгоисты, что родители всегда только холили и лелеяли Степку, потакали его капризам, а на нее, Настю, всем было наплевать. Выкрикнув все это, она выскочила из родительской квартиры, громко хлопнула дверью и, выйдя на улицу, горько расплакалась.

***

Настя и Ярослав встречались четыре месяца. Потом встречи стали реже. Ярослав объяснял это своей занятостью. Настя пугалась, что все заканчивается, но Ярослав возвращался, как всегда неотразимый и обольстительный, Настя таяла в его объятиях и снова видела радугу на ярком летнем небе.

– Тебе нужно поговорить с ним серьезно, – затягиваясь сигареткой, говорила Наташка – эксперт по отношениям. Она успела побывать замужем, родить дочку, развестись – и теперь пребывала в поиске очередного кандидата в супруги. – Тебе хорошо – детей нет. Кому охота брать ответственность за чужого ребенка? Хоть Катька с бабушкой живет, а все равно. Чужие дети мужиков отпугивают. Все своих растить хотят, а если не заладится, он – свободный мужчина, жених, а ты остаешься с довеском на руках. Несправедливо!

– Наташ, ну что ты такое говоришь?! – восклицала Настя. – Твоя Катюша просто прелесть. Кто тебя полюбит, и дочку примет. Встретишь ты свое счастье, обязательно встретишь. Еще общего ребеночка родите.

Ну уж дудки! – объявила Наташка. – Я больше рожать не собираюсь, с меня хватит. От детей одни проблемы. Ты давай, действуй. Поговори с ним серьезно. Сколько можно трахаться и разбегаться? Не студенты уже. Или вместе жить начинайте, или на фиг шли, что время зря на него тратить? Годы-то идут. Он тебе даже ценного ничего, кроме цветочков, не дарил. Тоже мне, бизнесмен…

– Мы вместе в отпуск поедем, – слабо защищалась Настя. – На Мальдивы. И почему это ничего не дарил? Он мне белье потрясающее из Парижа привез.

– Ну-ну, – хмыкнула Наташка. – Съезди на Мальдивы, потом расскажешь. А белье, дорогая, он не для тебя, а для себя привез.

– То есть как – для себя? – не поняла Настя.

– А так, – фыркнула Наташка. – Он же на тебя в этом белье смотрит, потом его стаскивает… и получает удовольствие. Может, у тебя до того трусы кошмарные были, а?

– Ничего не кошмарные! – обиделась Настя. – Я белье в «Золотой стрекозе» покупаю.

– Не сердись, подруга, я же пошутила! – хохотнула Наташка. – Как брательник твой поживает? Все шкодит? Голову ему еще никто не оторвал?

Настя только рукой махнула.

– А вообще, знаешь, дети людей чувствуют, – задумчиво произнесла Наташка. – Помню, познакомилась с одним… С виду приличный, интеллигентный. Говорил, в институте преподает. А Катька моя, как увидит его, – в рев. Маленькая совсем была, говорить толком не умела, он как руки к ней протянет поиграть – орет как резаная. Ну и чё ты думаешь? Утром раз просыпаюсь, а кавалера след простыл. Деньги спер, кольцо и фотоаппарат. Сволочь.

***

После разговора с подругой Настя собралась с духом и спросила Ярослава, как ей планировать отпуск. Ярослав нахмурил брови, задумчиво поглядел в окно и сказал, что должен слетать в очередную командировку.

– Вернусь, и все решим, договорились? – Он посмотрел на часы.

– Может, останешься у меня до утра? – предложила Настя. – Я приготовлю потрясающий завтрак.

– Это очень заманчиво, малышка, но, к сожалению, я обещал заехать к моему лучшему другу, Стасу, – проникновенно проговорил Ярослав. – Его бросила любимая, и он сильно переживает, бедняга. Грозился покончить с собой. Я очень за него беспокоюсь. Извини меня, ладно? Впереди у нас целая жизнь!

– Конечно, – расчувствовалась Настя. И подумала: как она могла сердиться на Ярослава из-за Степки? Младший брат святого из себя выведет. А Ярослав такой ранимый, чувствительный!

– Когда ты улетаешь? – спросила она.

– Завтра вечером, – отозвался Ярослав. – На несколько дней. Я позвоню тебе сразу, как только вернусь.

Он поцеловал Настю, поблагодарил за дивный вечер и ушел.

Настя стояла у окна, смотрела, как отъезжает его сверкающий дорогой джип, потом тихо вздохнула, легла в постель и стала мечтать об отпуске вдвоем с Ярославом: как они будут стоять на балконе, любоваться морем, как потом отправятся в спальню, будут любить друг друга, а потом решат больше не расставаться никогда… Убаюканная сладкими грезами, Настя заснула с блаженной улыбкой на губах.

***

Выходные выдались жаркими, июнь наконец вступил в законные права, и Настя решила выбраться с родителями и братом на дачу – позагорать, искупаться на Истре. На водохранилище было многолюдно. Они заняли местечко с краю, раскинули покрывало. Степка моментально нашел компанию ровесников и унесся играть в футбол. Настя немного поплавала и легла загорать, подставив спину солнцу. Она разомлела и задремала от ласкового тепла и вдруг ощутила прикосновение чего-то холодного, мокрого, склизкого. Настя с визгом подскочила и стряхнула со спины большую лягушку, которая немедленно упрыгала в кусты. Степка покатывался со смеху.

– Ах ты! – Настя схватила полотенце и бросилась вдогонку за братом, кинувшимся от нее наутек.

Степка бегал быстро и петлял, как заяц. Настя скоро выдохлась и, не нагнав брата, погрозила ему издали скрученным в морковку полотенцем:

– Ну, погоди у меня!

Степка показал Насте язык и вновь умчался к приятелям, а Настя вернулась к родителям.

– Бедный лягушонок, у него, наверно, шок, – улыбнулся папа.

Настя рассмеялась, представив, как комично все смотрелось со стороны. В такой чудесный летний день невозможно было долго сердиться.

Появился Степка. Встал на некотором расстоянии от сестры. Настя притворно нахмурилась, погрозила:

– Я скажу тебе что-то важное, если пообещаешь не драться, – дипломатично заявил Степка.

– И что такого важного ты можешь мне сказать? – удивилась Настя.

– Обещаешь не драться? – повторил свой вопрос Степан.

– Говори, а там посмотрим, – решила Настя.

– Знаешь, где сейчас твой судак? – спросил Степка, насмешливо глядя на сестру.

– Во-первых, его зовут Ярослав, – повысила голос Настя. – А во-вторых, он в командировке.

– Ха! – тотчас же выдал Степка. – В командировке! Вон он, на том конце пляжа с полуголыми бабами пиво пьет!

– Брось свои дурацкие шутки! – рассердилась Настя. – Это не смешно.

– А это не шутки, – сказал Степка, – иди сама посмотри.

Настя почувствовала, как легкий холодок пробежал у нее по спине. Слишком убедительно говорил младший брат.

– Пошли. Но если соврал, ты получишь тумаков, – предупредила она.

– Ладно, – отозвался Степка и трусцой устремился по берегу.

С колотящимся сердцем Настя шла за ним и думала: «Господи, хоть бы все это оказалось очередным Степкиным розыгрышем!»

– Вон, убедись, – притормозил брат, раздвигая кусты.

На секунду у Насти все поплыло перед глазами. Степка не соврал: за кустами стоял сверкающий джип Ярослава. Из него неслась музыка. На брошенном на землю покрывале резались в карты Ярослав, бритоголовый плечистый парень в солнечных очках, купальных шортах и массивной «голде» на голом торсе и две девушки.

– Гляди, Стае, продуешь – придется расставаться с трусами! – со смехом крикнул Ярослав, поглаживая одну из девушек по бедру.

– Ни хрена! – басом отозвался Стае, мало похожий на самоубийцу. – У меня еще очки из одежды – их сниму! – чем и вызвал дружный смех веселой компании.

Степка громко свистнул. Ярослав поднял голову. Встретился с Настей глазами. На миг его лицо стало растерянным, виноватым, но в следующее мгновение он вызывающе прищурился, его красивые губы сложились в презрительную ухмылку. Настя поняла, что сейчас она услышит в свой адрес то же, что и та девушка из ночного клуба.

Настя повернулась и на подламывающихся ногах пошла прочь – не разбирая дороги, царапая колени о колючий кустарник.

– Давай им морды набьем? – возмущенно предложил бегущий рядом Степка.

– Нет, лучше просто уедем отсюда, – до крови кусая губы, отозвалась Настя.

– Ладно, сейчас я с пацанами попрощаюсь, – сказал Степка и ломанулся через кусты в сторону.

***

На заднем сиденье автомобиля Настя отрешенно глядела в окно.

– Настя, не переживай, – Степка погладил ее по руке, – ты себе в сто раз лучше найдешь, чем этот судак. Вон ты какая красивая!

Настя всхлипнула, обняла брата, поцеловала его в вихрастую макушку и улыбнулась сквозь слезы. Затрезвонил телефон. Высветился номер Ярослава. Настя не отвечала – не хотела слышать лживых объяснений. Телефон звонил не переставая.

– Отключи, – коротко посоветовал папа.

– Лучше объяснись с ним, скажи, что все кончено, – предложила мама.

Настя взяла трубку и вдруг услышала поток оскорблений и ругательств. Разъяренный «любимый» почему-то грозился оторвать голову этому сопливому придурку, ее братцу! Настя опешила. Она ожидала чего угодно, но только не площадной брани, сперва она утратила дар речи, но потом неожиданно почувствовала, что боль исчезает, а обида перерождается в злость.

– Сам ты придурок! – заорала Настя. – Врун и подонок! Не смей больше мне звонить, а то сильно пожалеешь, понял?! Судак сушеный!

Кипя от возмущения, она выключила телефон. Как можно было быть такой слепой дурой – обожать, преклоняться, выполнять все желания и прихоти и не замечать очевидного, понятного даже одиннадцатилетнему ребенку, – того, что Ярослав – обыкновенный самовлюбленный сноб, эгоист и хам, для которого нет ничего святого, кроме собственных амбиций.

– Ха, – злорадно проговорил Степка, потирая ладоши, – вот бы поглядеть, как он на сосну лазил?

– На какую еще сосну? – не поняла Настя.

– Ну… – замялся Степка, – пока вы собирались, а те уроды с девками пошли купаться, мы это… с пацанами взяли джинсы судака да забросили их на сосну. Высоко-высоко… Пацан один залез, он альпинизмом занимается. Мы еще думали: найдут – не найдут… Нашли, значит…

***

Лучшее средство от личных неурядиц – работа. Настя погрузилась в нее с головой, благо лето – время ремонтов и горячая пора для дизайнеров. Наташка звала ее на отдых в Турцию, но Настя отказалась: у нее было полно заказов. Как-то в августе пожаловал Степка, притащил ролики.

– Мне они малы, мама новые купила, а тебе, наверное, в самый раз будут, – предположил брат.

– Зачем мне ролики? – удивилась Настя – Я и кататься-то на них не умею.

– Хочешь научу? Пошли! – предложил брат.

– У меня работы много, – попыталась отговориться Настя, но Степка прицепился как клещ.

– Попробуй, тебе понравится. Это почти как на фигурках. Ты же любишь зимой кататься на коньках!

И Настя неожиданно для себя вдруг решила: а почему – нет? Опять же – для икроножных мышц хорошо.

Настя погрузила ролики и брата в свою новенькую «десятку» – не иномарка, но все впереди – и поехала в «Сокольники», где на кругу тусовались роллеры-любители. Играла музыка, пахло цветами и кофе, шипели струи фонтана, бабушки на лавочках кормили толстых голубей, дети рисовали разноцветными мелками на разогретом солнцем асфальте. Этот приятный, знакомый с детства пейзаж успокаивал, прогонял меланхолию, настраивал на мажорный лад. Степка помог облачиться в защиту, натянуть коньки. Сам от наколенников-налокотников давно отказался, и Насте оставалось дивиться легкости, с которой младший брат выписывал замысловатые пируэты. Она чувствовала себя натуральной коровой на льду, вернее, на асфальте. Степка поддерживал сестру под локоть, Настя балансировала на деревянных ногах, хватаясь за все окрестные деревья и столбы.

– Ты ноги-то в коленках согни! – со знанием дела покрикивал Степка. – И на мысок не ставь, это ж не фигурки! Тормози пяткой!

Настя последовала совету и едва не грохнулась пятой точкой об асфальт. Но спустя полчаса у нее что-то начало получаться, и катание оказалось весьма захватывающим занятием. Разогнавшись, Настя летела по свежему асфальту, щурясь от яркого солнца и вскрикивая от избытка адреналина. Шкодник Степка волчком вертелся вокруг, поминутно пытался то развернуть Настю в противоположную сторону, то закрутить ее, то направить на клумбу. Настя отзывалась на его проделки веселым визгом и смехом. Неожиданно в ней проснулся азарт, а следом Настя ощутила прилив безотчетной радости. Впервые за последние два месяца ей стало наплевать на вероломного Ярослава, пришло головокружительное ощущение свободы и независимости. Скоро ноги, не привыкшие к подобной нагрузке, отозвались предательским нытьем. Настя добралась до столиков летнего кафе, кое-как притормозив, уселась на скамейку, облегченно вздохнула, дала брату деньги и попросила купить воды. Степка отчалил, а Настя сидела, вытянув гудящие ноги, и обмахивалась платком.

– Я вам не помешаю? – услыхала она приятный баритон.

Бородатый мужик с взъерошенными темными волосами, в потертых джинсах и такой же видавшей виды футболке, с большим пластиковым стаканом пива в руке попросил разрешения присесть за столик. Деревянный столик был длинным, рассчитанным на несколько посетителей, а свободных мест действительно не оказалось, поэтому Настя сухо кивнула, подумала про себя, что тоже не отказалась бы сейчас от пива. Но во-первых, она была за рулем, во-вторых, не приветствовала распитие спиртного, даже слабоалкогольного, при детях. Тут подоспел Степка с бутылкой минералки для Насти, пакетиком чипсов и «спрайтом» – для себя, любимого.

– Будешь еще кататься? – спросил он.

– На сегодня достаточно, – с улыбкой помотала головой Настя. – Устала.

– Ха, слабачка, – сказал Степка.

Бородатый сосед по столику вдруг произнес с улыбкой:

– Хорошо, когда мама молодая. Весело!

Настя невесело усмехнулась. Дожила, ее уже принимают за Степкину маму!

– Ага, классно! – заявил Степка и показал Насте язык.

– Сколько тебе, десять? – обратился бородач к брату.

– Одиннадцать, – обиделся Степка.

Он был невысоким, смотрелся моложе своего возраста и по этому поводу переживал – Насте бы его проблемы! Теперь уже она показала брату язык. В ответ Степка ущипнул ее за бок. Настя ойкнула, попыталась ответить тем же, но брат ловко увернулся.

Бородач с улыбкой наблюдал за их пикировкой и неожиданно поинтересовался:

– А папа ваш где?

Настя почему-то вспомнила Ярослава, сразу подобралась и насупилась. Подумала: что пристал? Пусть себе сидит и пьет свое пиво… Зыркнула глазами на незнакомца. На вид – за тридцать. Или около того. Из-за «мочалки» не поймешь – Насте никогда не нравились бороды. И одет черт-те как, будто только что с дачной электрички…

Ее мысли прервал каверзный братец: он с удовольствием подхватил веселую игру и заявил с невозмутимым лицом:

– А папа нас бросил. Вернее, его никогда не было.

Настя поперхнулась водой и закашлялась. Добрый брат постучал по спине.

– Извините, – смутился бородач. – Я как-то не подумал…

– Ты что?! – кинулась Настя на брата.

– Нам нечего стыдиться, – философски изрек Степка. – Правда? – обратился он к бородачу.

– Абсолютно, – серьезно подтвердил тот. – Придет время, и он очень сильно пожалеет, что вас обидел. А мальчик очень похож на вас, – сказал он Насте. – У вас очень красивые глаза.

– Спасибо, – сказала Настя и просверлила брата взглядом очень красивых и очень гневных глаз. – Нам пора.

– У-у-у… Я еще чипсы не доел, – отозвался Степка, всем своим видом демонстрируя нежелание отправляться домой. Он прекрасно понимал, что его там ждет справедливое возмездие.

– А, вот ты где?! – зычно гаркнул рядом с ними голос какого-то подростка.

Настя вздрогнула. К столику подъехал на роликах долговязый мальчуган Степкиного возраста в пятнистых, под камуфляж, шортах, прилипшей к телу потной футболке и бейсболке с лихо заломленным набок козырьком. Он плюхнулся на лавку рядом с бородачом.

– Что ж ты так вопишь? – укорил его бородатый. – Уши закладывает.

Подросток пропустил замечание мимо ушей.

– Пивко тянешь? – радостно заключил он. – А мне?

– По губе! – весело отозвался бородач. – Пей свою колу.

– Я маме скажу, что ты подаешь племяннику дурной пример, – объявил пацан, шваркнул на стол объемный рюкзак, вытащил бутылку колы, залпом отпил из горлышка, смачно вытер рот тыльной стороной ладони и обратился к Степке:

– Здорово!

– Привет, – ответил брат.

– Будешь еще кататься?

– Ну, – кивнул Степка. На его языке это означало: «да».

– Димон. – Парнишка протянул руку.

– Степан. – Брат пожал руку в ответ.

– Пошли?

– Пошли.

Мальчишки укатили. А Настя осталась сидеть с открытым ртом. Как все быстро происходит у детей! Познакомились – и вперед! А ведь и сама она когда-то без труда заводила подруг. И куда потом делась эта приятная легкость общения?

– Племянник, – пояснил бородатый. – Моя старшая сестра – его мама, сейчас в больнице на обследовании, вот я и развлекаюсь.

– Представляю, как вам нелегко, – искренне посочувствовала незнакомцу Настя.

Нет, все нормально! – улыбнулся бородач. – Когда-то Зоя, сестра, меня пасла, теперь вот я долги отдаю. Димка замечательный парень. С ним весело. Не то что со мной бывало. – Он покачал головой, усмехаясь своим мыслям. – Боже, какой же я был противный! Зоя старше меня на десять лет, как я ее изводил! Даже вспомнить совестно. Я был самой настоящей шпаной. Зоя была отличницей, спортсменкой, красавицей… Как в том старом фильме. Родители вечно ставили мне ее в пример. А я по глупости считал, что мама с папой просто любят Зойку больше, чем меня. Мне ужасно хотелось, чтобы она со мной дружила, а сестра вечно говорила, что я маленький, прогоняла из своей комнаты, и я от обиды делал ей разные гадости. Таскал вещи, прятал косметику, один раз порезал юбку – ох мне и досталось тогда от мамы! И поделом… Зато теперь я искупаю грехи…

Он снова улыбнулся, и Настя неожиданно подумала, что у собеседника приятная улыбка – открытая и какая-то немного детская. И взгляд бархатно-карих, с прищуром глаз – теплый и живой, не то что у Ярослава. Подумала – и тотчас погнала эту мысль прочь. Какое ей дело до глаз случайного соседа по столику в летнем кафе?

– Простите, я не представился, – сказал он, – меня зовут Игорь, а вас?

– Настя. – Она помимо воли улыбнулась.

– Надо бы мне тоже купить ролики, – сказал он. – Может, я снова вас встречу?

– Зачем? – Настя снова вспомнила коварного Ярослава, и настроение у нее упало. Настя потемнела лицом, губы сжались в тонкую злую нить. Она не станет больше верить мужчинам, тратить на них свое драгоценное время, не позволит причинять боль. Не будь она со Степкой, она просто встала бы и ушла.

– Вы мне понравились, – с обезоруживающей прямотой ответил Игорь.

– Прямо так? – зло усмехнулась Настя. – А ребенок не мешает? Впрочем, наоборот, несчастную брошенную мать-одиночку развести на секс проще пареной репы, не так ли? Она будет рада до безумия, что нашелся смелый мужчина и обратил на нее внимание, когда вокруг столько свеженьких молоденьких красивых девочек, не обремененных ни проблемами, ни печальным опытом, так?

Его взгляд посерьезнел.

– Я понимаю, однажды вас очень обидели, – сказал Игорь. – Но это не значит, что все мужчины сволочи. Поверьте, я вас очень хорошо понимаю. Зоя, моя сестра, тоже развелась с мужем. Тот ушел к молоденькой любовнице. Я видел, как сестре было больно, но потом она встретила отличного парня, тот Димку принял как родного, а теперь они ждут дочку.

Собственно, Зоя сейчас лежит на сохранении. Леня, ее муж, к ней каждый день с работы бегает. Ну а я вот Димона пасу. Благо сейчас у меня время есть – только что из командировки вернулся. А мальчик у вас чудесный. И вы тоже. Когда я увидел, как он учит вас кататься, у меня что-то внутри дрогнуло… Я подумал, что вот так всю жизнь сидел бы и смотрел… Считаете, так не бывает?

Игорь смотрел на Настю каким-то просветленным взволнованным взглядом. Настя смутилась, покраснела, скороговоркой пробормотала извинения. Она хотела признаться Игорю, что Степка никакой ей не сын, но подумала, что будет выглядеть глупо.

– Чем вы занимаетесь? – спросила нового знакомого, чтобы сгладить неловкость.

– Я геолог. Занимаюсь нефтеразведкой. Только что прибыл с севера, в такой глухомани побывал, я вам доложу… Вот, до сих пор в образе. Даже не побрился. – Он с улыбкой развел руками, демонстрируя этот самый образ, произведший на Настю особое впечатление. – А вы, если не секрет?

– Я дизайнер, – сказала Настя.

– Наверное, интересная работа? – уважительно проговорил Игорь. – Я сколько раз пытался взяться за ремонт своей берлоги, но как начинаю думать – что, куда, как, – обнаруживаю, что это выше моих понятий.

Дальше разговор потек как-то сам собой. Настя поймала себя на том, что ей весело и интересно с новым знакомым. Игорь рассказывал забавные случаи из геологической практики, и Настя смеялась от души. Она чувствовала себя естественно и свободно, словно знала этого человека сто лет. В какой-то момент она подумала, что ей хотелось бы сидеть вот так долго-предолго, не глядя на часы, наплевав на ожидающий дома недоделанный заказ. И что настоящее счастье заключается не только в романтических ужинах при свечах, шикарных курортах и бурных ночах, а еще в таких вот простых уютных минутах, когда мужчина и женщина сидят и болтают за столиком в летнем кафе, а где-то носятся их неугомонные дети… Эта мысль была столь неожиданна, что Настя вздрогнула, испугалась и погнала ее прочь. Она видит Игоря первый раз в жизни, возможно – и последний. Должно быть, всему виной биологические часы, неумолимо отсчитывавшие уходящие годы, да нереализованный материнский инстинкт, дремлющий в каждой женщине. Вот и лезет в голову всякая чепуха.

– Простите, – Настя посмотрела на часы, – но нам действительно пора.

– Вы не дадите мне ваш номер телефона? – попросил Игорь.

Настя покусала губы. Возможно, он умный, добрый, милый, но абсолютно не в ее вкусе. Да и не время сейчас для нового романа – пока до конца не переболела старым. Слишком свежи раны, болезненны любые прикосновения.

– Давайте доверимся случаю, – предложила Настя. – Если встретимся еще раз случайно, значит – судьба. А если нет – значит, нет.

– Вы фаталистка? – удивился Игорь, немного погрустнев. – Я всегда предпочитал вершить свою судьбу сам.

***

– Ну ты и дура, подруга! – Наташка затушила сигарету, поставила локти на стол и, подперев руками щеки, воззрилась на Настю. – Нет, ты мне скажи: много ты" мужиков встречала, которых не останавливало наличие сына-подростка, да еще такого засранца, как твой Степка?

– Вообще-то Степка не мой сын, – напомнила Настя подруге. – И не такой уж он засранец.

– Тем более! – Наташка хлопнула ладонью по столу. – Ты должна была дать ему телефон!

– Наташ, он совсем не в моем вкусе, – вздохнула Настя. – Мне никогда не нравились бородатые взъерошенные мужики, одетые как бедные студенты.

– Ага, зато нравились холеные самовлюбленные подонки в костюмчиках от Версаче, – напомнила ей Наташка.

– Наташ, ты мне хочешь больно сделать, да? – жалобно спросила Настя.

– Нет, я тебе хочу мозги на место поставить, – возразила Наташка. – Ты на своего ненаглядного Ярослава смотрела снизу вверх, как на божество. А в нем божественного только и было, что шмотки да машина. А одень его в курточку с Черкизона да посади в «шестерку» – что будет с твоим Ярославом? Мимо пройдешь – не взглянешь. Присмотреться надо к человеку, прежде чем глобальные выводы делать. Дать ему шанс.

– Боюсь я, – призналась Настя. – Уже всего боюсь.

Ей не хотелось признаваться подруге, что она сама частенько вспоминала про тот летний день в кафе. Даже ходила пару раз в парк с братом, но Игоря больше не встречала. Значит, не судьба.

– А я не боюсь? – вскинулась Наташка. – Думаешь, забыла, как муженек мне по пьяни челюсть разворотил? Знаешь, какая боль была? Ну и что теперь, в монастырь идти или в лесби записываться? Слушай, подруга, а это мысль, может, нам с тобой того, а?

Наташка заливисто расхохоталась. Настя вслед за ней. Наташка всегда смеялась на редкость заразительно.

– Ты сама-то как? – спросила Настя.

Лучше всех, – сказала Наташка и посерьезнела. – Я тебе не говорила, в Интернет анкету закинула. Куча писем пришла. Правда, большая часть – от озабоченных придурков. Но и нормальные тоже были. Одно мне письмо понравилось. За душу тронуло, знаешь, как бывает, что-то екает внутри: вот оно, мое… Переписывались по аське, потом я ему телефон дала, однажды полночи проговорили. – Наташка тяжело вздохнула. – Филиппу тридцать пять, вдовец… Двое детей, старший сын Степке ровесник. Младшей девочке пять, на год моложе моей Катьки. Жена три года назад погибла в аварии. Так о ней тепло рассказывал… А я сижу, слушаю, и у самой слезы текут. Думаю, а вот обо мне некому будет так вспоминать… А он вдруг говорит: «Прости, я тебя расстроил, Наташенька…» Я ка-ак зареву… Он меня успокаивать начал. А потом вдруг говорит: «Можно я к тебе сейчас приеду?» А я говорю: «Приезжай». Он взял и приехал… Знаешь, у меня такой ночи в жизни не было. Он сказал, что после смерти жены у него тоже… Встречаться стали. В общем, не представляю, что из всего этого выйдет. У него двое детей, да у меня Катька… Сложно все…

– Все будет хорошо, – убежденно сказала Настя. – Пройдет время, все встанет по местам. Ты же славная, дети к тебе привыкнут. И ты их полюбишь.

– Ха, – с улыбкой промолвила Наташка, – если его старший похож на Степана, я лучше сразу зарежусь.

***

Настя возилась с проектом отделки пентхауса: переделывала его в третий раз. Заказчики – семейная пара под сорок – никак не могли прийти к согласию, и всякий раз то у одного, то у другого супруга возникали новые идеи. Иной раз Насте отчаянно хотелось забросить проект, тем более что клиенты были ужасными снобами, и работа с ними не являлась большим удовольствием. Но шеф отдал заказ именно Насте, да и платили заказчики за свои заморочки дорого и исправно, а потому приходилось терпеть.

Зазвонил домофон. Звонил Степка. Наверное, он снова доломал свой компьютер и явился мучить Настин.

За спиной брата болтался рюкзак с роликами.

– Поехали кататься, – заявил он с порога.

– Не могу, – строго сказала Настя. – Я работаю. Маму позови.

– Ну, Настя-а, – заныл брат. – Мама не идет, у нее голова болит.

– У меня тоже болит.

– Вот, покатаешься на свежем воздухе, и пройдет, – решительно объявил брат. – И сразу работаться лучше будет.

Настя препиралась со Степкой добрых десять минут, пока не поняла, что брат не отстанет, и проще согласиться, чем тратить ценное время на бесполезные споры. В самом деле, покатается часок, проветрит мозги, может, новые идеи возникнут.

– Ты зануда, – выговаривала она брату, напяливая первое, что попалось под руку: старенькие джинсы и линялую майку. – Я скажу папе, чтобы он отправил тебя с бабушкой на дачу.

– Чё ты одеваешься, как бомжиха! – пропустив Настины угрозы мимо ушей, воскликнул брат. – С тобой идти стыдно!

– Ах, стыдно?! – рассердилась Настя. – Тогда я сейчас вообще дома останусь. Понял?

– Ты хоть губы накрась, – вздохнул Степка. – А то бледная как смерть и под глазами синяки.

– Мы на бал идем или куда? – огрызнулась Настя. – Шагай, стилист.

– Как знаешь, – передернул худыми плечами Степка. – Давай понесу твои ролики.

– Сама понесу, – сказала Настя. – А то еще переломишься. Тоже джентльмен нашелся…

***

Они вызвали лифт, спустились вниз. Настя направилась к своей простенькой «десятке», а Степка завернул в сторону.

– Ты куда? – недовольно окликнула брата Настя и осеклась.

Из стоявшей неподалеку новенькой серой «примеры» вышел молодой человек, очень похожий на Игоря, только гладко выбритый, в стильной хлопковой рубашке и светлых джинсах. Он с улыбкой помахал оробевшей Насте рукой и попытался пригладить густые каштановые волосы.

Настя моментально вспомнила про то, что на ней старые штаны, дурацкая майка и что выглядит она бледной немочью. Ей ужасно захотелось броситься наутек, спрятаться или переодеться, но было поздно. Настя, вымучив жалкую улыбку, пошла к блестящей иномарке. Не к самой крутой, но и не к самой дешевой.

– Видите, мы снова встретились, – радостно произнес Игорь, забирая у Насти рюкзак с коньками и закидывая его в багажник, – значит, это судьба. Не поверите, но я купил себе ролики. Чего не сделаешь ради прекрасной дамы!

– Знаете, – опомнилась Настя, – вы не подождете меня пять минут, я, кажется, забыла выключить утюг!

– Конечно забыла, – высунулся из окна Степка, – а я ведь тебе говорил: все проверь как следует, когда на улицу выходишь. – И расплылся в ехидной улыбке.

– Постойте, – сказал Игорь, – это вам, в коллекцию. – И вытащил из машины длиннющий, как сарделька, кактус с редкими колючками, на макушке которого красовалась кисть ярко-красных цветов.

– В коллекцию? – растерянно переспросила Настя.

– Мне Степан помог выбрать, – пояснил довольный Игорь. – Я спросил, какие вы цветы любите. А он сказал, что у вас уникальная коллекция кактусов. А на обычные цветы аллергия.

– Если у меня на что и есть аллергия, так только на моего младшего брата! – выпалила возмущенная Настя.

Мальчишки на заднем сиденье отозвались громким хохотом.

– Опять разыграли? – рассмеялся Игорь. – Ладно, я этот кактус себе возьму. На память.

– Ну уж дудки, – возразила Настя и решительно забрала горшок с метровой зеленой сосиской и с огненной кисточкой на конце. – Это мой подарок. Не отдам.

– Я вам помогу. – Игорь распахнул дверь подъезда, вызвал лифт. Настя застенчиво разглядывала из-за кактуса нового знакомого. Его кожа на подбородке, прежде скрытая под щетиной, была светлее, чем на лбу и щеках, и это смотрелось трогательно и немного забавно. А в устремленном на Настю взгляде было столько тепла, что Насте стало жарко.

– Давайте я подержу подарок, – предложил Игорь.

– Своя ноша не тянет, – с улыбкой отказалась Настя. – Как вы нас нашли?

– Кто ищет – найдет, – загадочно произнес Игорь. – Степан объяснил, что вам не нравятся бородатые мужчины.

Настя сконфузилась еще сильнее и пробормотала, что по Степке ремень плачет.

– У вас замечательный брат, – возразил Игорь, – и очень вас любит.

– Любит? – рассмеялась Настя. – Вот уж не думаю!

– Уж поверьте мне, как младшему брату со стажем, – произнес Игорь.

Они с трудом загрузились в узкий лифт, соприкасаясь локтями и отчего-то смущаясь, доехали до Настиного восьмого, перед квартирой Настя все же рассталась с колючим подарком, чтобы отпереть дверь.

– Проходите, поставьте цветочек на подоконник, выпейте кофе, а я сейчас! – скороговоркой выпалила она, включив кофеварку, а сама скрылась в спальне, переоделась в цветастые бермуды и соблазнительный изумрудный топик под цвет глаз, навела марафет, распустила волосы, перевела дыхание. Из зеркала на нее смотрела симпатичная немного взволнованная девушка с румяными щеками и блестящими распахнутыми глазами. Такой она вышла на кухню, застенчиво улыбнулась. Игорь поднялся навстречу, взял ее за руку и вдруг, сделавшись серьезным, произнес:

– Во всех ты, душечка, нарядах хороша…

Настя хотела что-то сказать, но не смогла – у нее перехватило дыхание. Она смотрела за шевелением его мягких губ и внезапно поняла, что хочет ощутить их вкус. Игорь тоже это понял, он обнял Настю за плечи и поцеловал нежно, бережно. Настя закрыла глаза и почувствовала, как пол уплывает у нее из-под ног.

– Эй, вы там, Ромео и Джульетта!!! – донесся из коридора оглушительный Степкин рев. – Долго вас еще ждать!!!

…Настя поняла, что забыла запереть дверь…

***

– Знаешь, Настюха, я, наверное, замуж выйду. – Наташкины глаза горели так, что освещали комнату. – Вроде все хорошо у нас с Филиппом складывается.

– Я и смотрю, ты куда-то пропала, – попеняла подруге Настя.

У Филиппа дом за городом, – объяснила Наташка. – Я пока там жила с Катюхой и его детьми. Я же бухгалтер, работу на дом беру, а когда надо – приезжаю. Вначале трудно приходилось, но потом ничего. Катька моя с его дочкой Соней стали лучшими подружками, правда, иногда спорят из-за кукол, но мы им стараемся одинаковые покупать. А Пашка, старший, пару раз мне всякие бяки учинил, но по сравнению с твоим Степкой он младенец. Я так и сказала, мол, познакомлю тебя с братом подруги, тот тебя научит, как надо мачех изводить. Так что приезжайте к нам все вместе на Новый год, дом большой, отапливается, всем места хватит. Лес, воздух… красота… – Наташка потянулась, блаженно зажмурилась.

– Приедем, – сказала Настя. – Только нас четверо. Мы со Степкой и Игорь с Димоном. Поместимся? Вернее, пятеро… – Настя опустила ресницы, положила ладонь на округлившийся живот и счастливо зарделась.

– У нас еще банька теплая есть, – сказала Наташка. – Разместимся. В тесноте – не в обиде. Главное, чтобы компания хорошая получилась. Кого ждете-то? Не знаете еще?

– Знаем. – Настя ласково погладила живот. – УЗИ делали – девочка. Уже имя придумали – Любочка, Любовь…

– Девочка – это хорошо, – одобрила Наташка. – С девочками хлопот меньше.

– Игорь говорит, что потом обязательно нужен мальчик, – радостно улыбнулась Настя. – Ведь это так здорово – иметь младшего брата…

Примечания

1

Омар Хайям.

Content

Елена Гайворонская
Тет-а тет

Евгения

Рассказы

ОБМАНЫ

РАССВЕТ

СЛУЖЕБНЫЙ РОМАН ЗИМНЕГО ПЕРИОДА

МАНЬЯК

МЛАДШИЙ БРАТ

Примечания