Марина Серова

Все продается и покупается

Марина Серова. Все продается и покупается. М.:, Эксмо, 2009. ISBN 978-5-699-3306

Частный детектив Татьяна Иванова назначает деловое свидание подруге в баре «Восторг», не предполагая, чем обернется это затеянное от скуки мероприятие. В баре она, с легкой руки Аллы, знакомится с Аркадием Трегубовым, подполковником в отставке и владельцем питомника, где выращиваются сторожевые псы. Тогда же Татьяна завязывает знакомство с друзьями Трегубова - Лариком и Ольгой Борисовыми. По прошествии двух дней Ольга Борисова обращается к Ивановой с просьбой помочь отыскать мужа: после той самой вечеринки, повздорив с женой, Ларик отправился в свои владения - теплицы, находящиеся рядом с питомником Трегубова, - и пропал...

Глава 1

На редкость морозная погода установилась в первых числах декабря. Столбик термометра после теплой дождливой осени неожиданно опустился до минус двадцати. Холод сковал промокшую землю, превратил в каток асфальт тротуаров. Ветер завывал в проводах, стучал обледеневшими ветками деревьев, возил поперек улиц нехорошую колючую поземку – пригоршни мелкого снега вперемешку с пылью.

Снега едва хватало, чтобы присыпать впадинки на вскопанных клумбах в скверах и парках, прикрыть следы человеческих ног и собачьих лап, впечатавшихся в грязь и замерзших с ней до весны.

Холод быстро утомил всех. Не успевшие привыкнуть к нему люди старались меньше бывать на улице и, как всегда, с интересом слушали сводки погоды, ожидая снегопада и потепления.

Снегопад случился вечером пятницы и нагрянул, как стихийное бедствие. Во второй половине дня небо затянуло плотными облаками, ветер стих и с наступившей темнотой пал на город снег. Он валил настолько густо и такими крупными, сухими хлопьями, что мешал дышать и смотреть. И идти по нему было трудно, как по глубокому сыпучему песку.

Двое мальчишек, из тех, которым все нипочем, а уж снегопад-то – просто мелочь какая-то, забава и не более, субботним вечером встретились для того, чтобы совершить поход в окрестности рукотворной резиновой горы и посмотреть, как там: не сдвинуты ли ветром или каким неведомым врагом пласты автопокрышек, не нарушены ли ходы в их толще, с большим старанием проложенные заранее в ожидании зимы и снега. После снегопада они превратятся в пещеры, скрытые от глаз людских, никому не ведомые, кроме их хозяев. Нет, что бы ни говорили родители, а житье на краю города все-таки имеет свои преимущества!

– Антоха, привет!

– Сам привет, я уж знаешь сколько тебя тут дожидаюсь!

И впрямь, Антоха напоминал снеговика, столько снега налипло на его куртке и брюках, натянутых штанинами на валенки. Валялся Антоха от нечего делать, дожидаясь друга, – да разве устоишь перед тем, чтобы не окунуться с головой в пушистые сугробы, не виданные с прошлого года?!

– Фонарь не забыл?

Вовка, стянув рукавицу, достал из-за пазухи круглый, блестящий и длинный фонарик с фарой пошире ладони взрослого человека. Включил его, приставив к подбородку, и оскалился.

– Взя-ал!

Его лицо, освещенное снизу, привиделось маской из фильма-ужастика.

– Из-за него и опоздал. Отец в сарай ходил, да задержался. Искал чего-то. Пошли!

Ребята двинулись по окраинной улице, временами аж по колени увязая в снегу и забавляясь завесой идущего снега, которая в луче фонаря казалась еще плотнее.

– Во сыпет! Может, не пойдем сегодня? – предложил быстро упыхавшийся Вовка. – До теплиц-то еще топать и топать и все по полю.

– Нет, давай как решили. Ты что! Вспомни, как летом на великах за минуту дотуда доезжали.

– Так то летом.

– Не дрейфь! – Антон, развернувшись, хлопнул Вовку по спине, да так, что тот споткнулся и едва не рухнул плашмя на дорогу.

– Сейчас разогреемся, жарко будет! – остановил Антон миролюбивым тоном и жестом готового в отместку броситься на него Вовку. – А как дойдем и залезем в главную галерею, отдохнем и покурим. У меня сигареты с собой!

Это окончательно решило дело и уничтожило все Вовкины сомнения.

– А спички? – спросил он, и то только для того, чтобы оставить за собой последнее слово.

Вместо ответа Антоха хлопнул себя по боку.

Заборы кончились, и мальчишки вышли в поле, к проселочной дороге, вконец разбитой еще с осени колесами грузовиков. Ветерок здесь чувствовался основательней; мело, и глубокая колея, до краев засыпанная снегом, при каждом неосторожном шаге била мерзлыми кочками по подошвам подшитых валенок. Ребята попробовали выключить фонарь и идти без света; тьмы не было, не то что осенью – бело кругом. Но и жутковато. Едва попривыкли глаза, стало казаться, что от города они – хотя вот он, обернись только – за тысячу миль, и дорога, по которой идут, ведет в никуда, и что не найти их теперь, не спасти никому на свете.

Первым проняло Антона.

– А ну ее, Вовк! – махнул он рукой, стараясь придать своему голосу бесшабашность, как у героя вестерна. – Давай, включай свою фару, а то камни под ноги лезут!

– Давай! – согласился тот. – Далеко еще?

Впереди, как из тридевятого, но не доброго царства глухо доносился редкий собачий лай с басовитыми подвываниями. Идти оставалось совсем недалеко.

* * *

Замело Тарасов. Замело за сутки так, что встал транспорт, и старушки в очередной раз стали поговаривать о близящемся конце света и втором пришествии. Хорошо еще, что произошло это под выходные и многие дела можно было отложить на потом, перенести на более благоприятное в погодном отношении время. Только крайняя необходимость могла погнать из дома в такую погоду. Даже псы жались по подворотням, подъездам и другим своим укромным углам.

Безлюдно на улице. Одна я из природного, видно, упрямства пробиралась, увязая в сугробах, по ставшей труднопроходимой улице, пряча лицо за широким воротником.

В самом деле, не менять же планы из-за какого-то снегопада, пусть даже сильного, первого и долгожданного. Даже то обстоятельство, что передвигаться приходится пешком, не смогло заставить меня позвонить Анохиной, извиниться и остаться дома. Хотя, если по правде, на улицу меня выгнало одиночество. Безрадостная перспектива на весь вечер остаться одной в четырех стенах, в той особенной, тоскливой тишине, которую не разрушить никакими теле– и радиоприемниками, не скрасить книгами и игровыми сражениями в личном компьютерном казино.

Стараясь не спешить, я пробиралась вперед под фонарями, любуясь снегопадом. Во всяком неудобстве надо стараться находить что-то если не приятное, то, во всяком случае, красивое, иначе останется только одно – раздражаться попусту.

Снежные хлопья, медленно кружась, плыли в неподвижном воздухе, и их было так много, что, казалось, они вплотную нанизаны на невидимые ниточки, перепутанные между собой, словно людские судьбы.

Если б не Анохина, сидеть бы мне в четырех стенах и любоваться всем этим великолепным безобразием с высоты шестого этажа через замерзшие и залепленные снегом окна.

Алла примчалась вчера днем, накануне снегопада, чудом застав меня дома, и едва не высадила бронированную дверь квартиры.

– Таня, я погибла! – сообщила она, когда я, возмущенная стуком и трезвоном, распахнула перед ней дверь, готовая взорваться хозяйским негодованием.

Впечатление погибшей она, раскрасневшаяся, в расстегнутой куртке и выбившемся из-за воротника шарфе, не производила. Ей больше подошел бы имидж победительницы в штурме автобуса в час пик. Алла взмахнула портфелем, отодвинула меня им в сторону, ввалилась в прихожую и, усевшись на краешек столика под зеркалом, продемонстрировала округлившиеся глаза за слегка запотевшими стеклами очков.

– По-гиб-ла! – повторила она, для убедительности кивая головой на каждом слоге.

Я ухватила ее за рукав и поволокла на кухню – воскрешать горячим чаем и сигаретами.

Алла размотала шарф, бросила его на стол, взяла фаянсовую кружку с чаем, поднесла ее ко рту и поперхнулась. Ее рука дрожала, и я вдруг поверила, что дело, очевидно, действительно нешуточное.

– Только что у меня сперли диктофон! – проговорила она между двумя глотками, поставила чашку и, подняв очки на лоб, сжала виски ладонями. – А в нем интервью с самим мэром. Ой, Танюха, пропала моя головушка!

Пришлось даже прикрикнуть на нее, чтобы добиться более толкового рассказа, и через пять минут я была в курсе случившегося.

После пресс-конференции в мэрии, где Анохина присутствовала как репортер местного телевидения, она, головушка садовая, возвращаясь в редакцию, попутно завернула на рынок, чтобы не тратить на него потом времени. Расплачиваясь за каким-то прилавком, положила мешавшийся в сумочке диктофон рядом с весами и, конечно же, забыла его там. Пропажу Алла обнаружила почти тут же, вернулась, да где там... Продавщица сказала, что после нее здесь крутился бродяга в рваном «петушке», детской, рукава по локоть, болоньевой куртке и со здоровенной грязной сумкой. Алла оббегала все проходы, все ряды за рынком, но бродягу, подходящего под описание, не нашла. И немудрено – в такой-то толчее, как на рынке!

Не теряя времени, Анохина явилась ко мне за помощью или советом, по опыту зная, что круг знакомств частного детектива включает в себя и бродяг тоже.

Быстренько собравшись и вытурив ее, одарив на прощанье советом не волноваться и не ругать себя зря, а принять любой исход как уже имеющуюся данность, я пробежалась по нескольким адресам и навела справки. Ближе к ночи, когда в воздухе зареяли первые снежинки, мне позвонили и обрадовали – диктофон удалось «перехватить» у нового «хозяина», согласившегося расстаться с ним за полтора литра «Анапы» и буханку хлеба. Прибавив к уже уплаченному еще литр дешевого пойла, но только деньгами, я стала полноправной владелицей интервью с городским мэром.

Вопросы журналистов и его ответы я продиктовала Алле по телефону, затратив на это час, не меньше, а сам диктофон договорилась отдать ей нынешним же вечером в баре с дурацким названием «Восторг» за пару коктейлей.

Вот и иду теперь, загребая ногами по глубокому снегу, чтобы сдержать обещание и угоститься честно заработанной «Карменситой». Если бы не подходящая компания Аллы и дяди Славы – седоусого, полного здоровяка, известного мне не одну тысячу лет бармена, то, ей-богу, не стоила бы овчинка выделки.

* * *

«А если платить каждый месяц по стольку лишь за место под небом и за пару кирпичных коробок с отоплением, то, как пить дать, не стоила овчинка выделки», – думал Стихарь, накручивая баранку, и знал, что лукавит перед самим собой, но лукавит по необходимости. Дело было выгодным и выгодным бы оставалось, случись платить даже в два раза больше. Но сам факт платежа, бесспорно, позорный факт, больно бьющий по чувству собственного достоинства, с недавних пор плотно засел у шефа в печенках и беспокоил его, как заноза в одном месте. А Генерал беспокоил Стихаря, а Стихарь – Губастого, все по инстанции.

«С этими платежами Трехгубый на волоске повис, ха!»

Стихарь повернул машину и поддал газку. Она понеслась по-бизоньи, врезаясь в сугробы, наметенные посреди улицы, разбивая их в пыль, разметывая в стороны. Приятно было чувствовать такую силу в руках, покорную и опасную одновременно.

«Шеф меня на его место прочит, – с сожалением, но не без гордости додумал Стихарь мысль, и ей на смену пришла другая: – А мне это надо? – И опять почувствовал, что врет себе, что надо: не век же ему при шефе в „шестерках“ бегать. Но дело пока еще сварено не было, и, если по-умному, не стоило пока губы раскатывать на доходное место. – Мне это не надо, – сделал вывод Стихарь. – Нас и здесь неплохо кормят. Такую тачку оторвал, во-о!»

«Лендровер», даром что городской вариант, могучий, при сравнительно небольших размерах, бык по сравнению с другими, даже с самыми навороченными джипами, радовал сердце и согревал душу. И по комфортабельности не уступал коляскам представительского класса. Этой машине, казалось, любая дорога нипочем.

Стихарь принюхался и вырубил музыку, будто мешала она обонянию. Нет, вроде не почудилось: в салоне, не смешиваясь с запахами дорогих сигарет и кожаной обивки, явно пованивало тухлятиной.

«Ах ты, тля! – Стихарь на ходу обернулся назад, бросил быстрый взгляд в сторону кормовой части – багажника. – Неужто „груз“ оттаивать начал? Не довезу, тл-ля! Когда же он протухнуть успел, на морозе-то?»

– Тл-ля-а! – взревел он на сей раз громче мотора и ударил по газам.

«Лендровер», словно закусив удила, рванулся вперед, не разбирая дороги. От центра далеко, улицы пустынны, даже пешеходов не видно. А на светофоры – плевать! Менты же сейчас все по конторам чаи гоняют, наморозив за день сопли по перекресткам. Да и не угнаться им за «лендом», как называл свою машину Стихарь, на своих «жигулятах» и низко сидящих «Фордах» по сугробам-то!

Ну вот и окраина. Главное – за город выбраться, а там рукой подать.

Машина миновала последние дома – жалкие, частные залепушки, которые залепушками и останутся, как ни обкладывай их кирпичом и ни крой оцинковкой, – свернула на проселок и тяжко ухнула в присыпанную снегом глубокую колею. У Стихаря лязгнули зубы, и он длинно, витиевато выматерился. Машине-то ничего, она и на бок ляжет – поцарапается только, а вот прикушенная щека сразу закровоточила. Тля!

– Ну, Губастый, мать твою трехгубую душу!..

Не договорил Стихарь, осекся, слишком занят был управлением.

* * *

«Восторг» – сквозь снежный занавес вывеска бара моргала разноцветным неоном. Стекла входных дверей неярко светились в ночном полумраке. И полумрак был внутри, только с зеленоватым оттенком, теплый и шумный. Далеко не на всех столиках, рядком выстроившихся вдоль стены, горели шарики светильников – народу, по случаю непогоды, сегодня здесь было немного. И даже у стойки, монументального сооружения из блестящей стали и темного полированного дерева, никого не наблюдалось. Обычно к ней не подобраться. Но тем не менее, как всегда, помаргивал и бубнил телевизор, играла музыка, и две пары, обнявшись, топтались в пространстве между стойкой и столами.

Дядя Слава в ослепительно белой форменной курточке крутил блестящий пенал миксера, чуть ли не подбрасывая его в воздух, и лысина его сияла, как начищенная, в свете небольших прожекторов, освещавших только его хозяйство. Он расплылся в гостеприимной улыбке, дружески закивал, едва я появилась в дверях, и пригласил жестом подойти ближе.

– Что, Танюш, сразу «Кармен» или сочком разомнемся? – спросил вместо приветствия, а когда я оказалась рядом, перегнулся через стойку и негромко доложил: – Тебя здесь спрашивали, имей в виду.

– Кто?

– Женщина в очках. Гладкая и ровная по всей длине, как ручка швабры. Если хочешь, идем, выпущу через служебную дверь.

Я благодарно улыбнулась.

– Отбой, дядя Слава. Мы с ней договорились здесь встретиться.

Он кивнул, прикрыв умные глаза, и спрятал под усами улыбку.

– Она не ушла?

У дяди Славы поднялись брови, и он коротко ткнул пальцем в сторону зала. Там, у двух сдвинутых вместе столиков, гомонила подвыпившая компания. Отвернувшись от освещенной стойки и дав глазам привыкнуть к полумраку, я разглядела между подгулявшими посетителями и Аллу, увлеченную разговором.

Я не против компаний, больших, малых и даже совсем незнакомых. В двадцать семь лет у нормального человека должно быть достаточно ума, чтобы мало-мальски разбираться в людях, не попадать впросак и не нарываться на неприятности. Это так. Но я все-таки предпочитаю наблюдать за людьми со стороны.

* * *

Когда мальчишки оказались у цели, сзади, со стороны города, послышался ослабленный расстоянием звук мощного мотора и негромкий удар, сразу после которого двигатель коротко взвыл, как вскрикнул.

– Ого! Кто-то в столб впендюрился! – воскликнул Антоха. Оба обернулись, но небольшой пологий бугор, с которого они только что спустились, напрочь закрывал от них город.

– Лезем на гору! – скомандовал Вовка. – С верхотуры поглядим, оттуда виднее будет!

Ребята по целине кинулись к овражку, сразу за которым возвышался над непаханым полем настоящий холм из старых автопокрышек, не один год свозимых сюда авторемзаводом, несмотря на жалобы деревенских жителей, на чьей земле была устроена эта свалка, зато к радости окрестных сорванцов, устраивающих здесь настоящие сражения во все времена года.

Скатившись в овраг, Вовка и Антон увязли в сугробе по пояс, а когда все-таки пробились к противоположному склону, оказалось, что взобраться по нему почти невозможно, настолько еще сыпучим был покрывавший его снег. Продвигаться пришлось, разгребая его до земли, по которой скользили подошвы валенок. Вовка, взмокший от усилий, выбрался с первого раза, а Антоха, оступившись на полпути, съехал на животе вниз, громко вопя от досады.

Как ни подмывало Вовку немедленно лететь наверх по черным «колесам», но не бросать же друга из-за какой-то машины, которая, кстати, никуда и не делась, а все еще рычала двигателем, и звук его вроде бы стал ближе.

– Хватит копаться! – крикнул Вовка замешкавшемуся на дне Антону. – Давай быстрее!

– Не ори! – ответил тот неожиданно серьезно и не поторопился на скользкий склон. – Вовка, свети сюда. Я человечью черепушку нашел.

– Чего?

Вовкина прыть куда-то испарилась, он оглянулся по сторонам, и жутко ему стало: осознал вдруг, что одни здесь, посреди зимнего ночного сумрака, а резиновая гора, в недрах которой недавно обустроили они с Антохой тайную галерею с запасными выходами, возвышалась рядом совсем уж зловеще. И еще собачий этот брех с басовым подвывом! Надо же, и не успокаивается никак! Будто и не собака вовсе, а заходится в голодной тоске тощий мохнатый оборотень из американского фильма!

– Глянь, и точно череп! Только напополам расколотый.

Антон поднял что-то над головой и помахал этим в воздухе.

– Иди сюда, Вовк, или боишься?

– Не-а! – куражом преодолев охватившую его жуть, ответил Вовка и, сжав крепче фонарик, сел на снег и съехал вниз, в безветренную тишину, где не слышно было, как взрыкивает двигатель забуксовавшей за бугром машины.

* * *

– Налей мне коньячку, дядя Слава, на палец, не более, – попросила я бармена вполголоса, и он меня услышал, хоть и отошел сейчас к другому концу стойки.

Пробуя коньяк так, чтобы только чувствовать вкус и жжение на языке, я время от времени бросала быстрые взгляды через плечо – следила за людьми у сдвинутых столиков и соображала – подойти к ним или позвать Аллу сюда.

Дядя Слава по старой дружбе принял от меня плащ в обмен на бокал своей фирменной «Карменситы», и я со своей, так сказать, выпивкой направилась к столу.

– О’кей! – услышала я, остановившись за креслом Аллы. – О’кей, девица, я тебе говорю! Ты все время забываешь, кто он такой, иначе не позволила бы себе усомниться.

Слишком громко и не слишком любезно. О чем это они толкуют, черт возьми?

Говоривший сидел напротив, но, то ли в запале, то ли во хмелю пребывая, не обратил на меня ни малейшего внимания.

– Он, Аллочка, лицо ар-рмейской национальности и таким помрет, правду я говорю?

Он перегнулся через стол и шлепнул по руке второго, сидевшего спиной ко мне, рядом с Аллой. Тот согласно дернул головой и промолчал.

– А что помрет он, это я вам гарантирую! – оратор закончил речь и захохотал. Смех его был громким и неприятным. Ничего себе шуточки!

Алла наконец почувствовала за спиной мое присутствие.

– Танюша! – обрадовалась она, поднялась и чмокнула меня в щеку.

– Кто это? – негромко спросило лицо армейской национальности.

– Моя самая таинственная и закадычная подруга!

– Раз так, пусть садится! – воскликнул оратор и широким жестом указал мне на место во главе стола.

Мне с этими людьми уже и теперь не нравилось, но Анохина смотрела на меня так умоляюще, что отвалить сразу я не смогла.

– Почему таинственная? – поинтересовалось лицо, и мне пришлось ответить быстро и самой, чтобы закрыть рот Анохиной:

– Потому что Татьяна.

– Аркадий, – тотчас представился он. Похоже на то, что хмеля в нем было не больше, чем в родниковой воде, хотя рюмка перед ним стояла пустая и в фужере жидкости было лишь на донышке.

– Значит, так, Татьяна, – оратор исправно продолжал исполнять роль лидера. – Я – Ларик, а это – Алла, Аркаша и Ольга, моя жена.

Ольга в зеленом полумраке казалась совсем молоденькой. Это была барышня с большими глазами, по-простецки зачесанными назад волосами и в свитере, похожем на мой как две капли воды. Аркаша был, пожалуй, постарше Ларика и, в противовес ему, казался непробиваемо спокойным.

– Татьяна! – произнес он медленно, будто пробуя на вкус мое имя, и замер с полуулыбкой на лице, не сводя с меня глаз.

– А у нас тут спор! – Алла подвинулась ко мне, но Ларик ее перебил:

– В двух словах, в двух словах! – замахал он по-пьяному руками. – Аркаша берется доказать всем женщинам мира, что можно остаться в ясном уме и твердой памяти, выпив залпом бутылку водки. Скажи, дружище?

Но ответила Ольга:

– Да что вы, ребята, бросьте, хватит чудить, тоже мне, гусары нашлись!

Вот как! Не скандал у них, оказывается, а почти пари, благородное дело. А Ольга-то масла в огонь подливает, да так неприкрыто. Интересно, что бы она пела, отважься на такое ее Ларик?..

Мне не хотелось участвовать в их полупьяном пари, и, сделав знак Алле, я совсем было уже собралась подняться, но она покачала головой и прижала палец к губам.

Ларик сходил к стойке и вернулся с пивной кружкой, опорожнил в нее бутылку водки.

– Огня! – потребовал Аркадий и сам включил шарики-светильнички в середине каждого стола, по своей малости света почти не добавившие.

– Как домой-то добираться будете? – укоризненно поинтересовалась Ольга и ковырнула вилкой куриную ножку, лежащую перед ней на тарелке.

Ларик поставил кружку перед лицом армейской национальности.

– Давай! – тряхнул рукой перед ним.

– Прошу прощения у честной компании за приготовления, которые не всем могут показаться приятными, – пробасил Аркадий.

Он коротко, по-прежнему пристально глянул на меня и придвинул ближе блюдце с нарезанным тонкими кружками лимоном. Достав из нагрудного кармана пиджака платок, тщательно вытер им совершенно сухие ладони и одну за другой выжал дольки, собирая сок в пустую рюмку.

– Алла! – не выдержала я, но она даже не повернулась.

Аркадий передвинулся на самый краешек кресла и, откинувшись назад, опустил затылок на его спинку. Алла подала ему рюмку с лимонным соком, и он, зажмурившись, медленными, уверенными движениями влил его в обе ноздри по очереди, не пролив при этом ни капли. Закрыв лицо платком, посидел так немного и резко выпрямился. В два ручья по щекам из его глаз стекали слезы и капали на белый воротник рубашки. Водку Аркадий пил медленно и спокойно, как воду.

Все! Не желаю я досматривать до конца это представление, и последствия меня не интересуют.

– Подойдешь ко мне, я у стойки, – шепнула я Алле и, освободившись от ее пальцев, вцепившихся в мое запястье, поднялась и отошла на прежнее место, к стойке.

Дядя Слава вопросительно приподнял брови, и я, поморщившись, объяснила ему:

– Чумятся по-своему...

Для него такое – серые будни.

Нет, и здесь достает меня скука! Не удалось от нее сбежать, уйдя из дома. Черт побери!

* * *

Не думал Стихарь, что замерзшая колея попортит ему столько нервов. Она оказалась труднопреодолимой даже для широких колес «Лендровера». Сбиваясь в колдобины, машина едва не садилась на брюхо, и, когда это произошло в первый раз, у Стихаря екнуло сердце, а под носом проступила испарина. Машина-то новая, ах ты!.. Кляня на чем свет стоит погоду, дорогу, собственную торопливость, погнавшую его по короткому пути, он старался править по струночке, но снежные переметы скрывали путь, обманывали, заманивали в ямы. Пришлось даже забуксовать в снежной каше где-то на полпути, а когда он справился и двинулся дальше, почувствовал, как майка липнет к взмокшей спине.

Дошел Стихарь до такой степени раздражения, что, когда сбоку, из темноты в свет фар вынырнули двое мальчишек, таща на палке перед собой какой-то горшок, он едва удержался от того, чтобы вместо тормоза не придавить педаль газа. Не обойдясь обычной матерщиной, Стихарь распахнул широкую дверцу и рванулся вдогонку – надрать бы уши и накостылять по шеям этим щенятам, сдуру сующимся под колеса...

Сварные ворота из листовой стали и массивных уголков оказались открытыми чуть ли не настежь, но это даже понравилось Стихарю, зажгло в нем злорадный азарт.

«Сейчас оторвусь на раззявах!» – с удовольствием подумал он, загоняя машину на просторный двор.

Оторваться было за что. Даже перед Губастым, будь он здесь, можно было сейчас пройтись старшим козырем.

– Эй, Трехгубый! – крикнул Стихарь, входя в помещение бывшего гаражного бокса, холодного и пустого, со старым тряпьем, развешанным на гвоздях, понатыканных в стены.

«...бый!» – отозвалось короткое эхо, и через секунду откуда-то, как из-под земли, раздался еле слышный многоголосый собачий брех.

– У, тля! – для начала обругал Стихарь единственную тусклую лампочку, висевшую под потолком на коротком проводе.

На эти слова, теперь уже не из-под земли, а из-за неплотно прикрытой двери сбоку, раздался надсадный, простуженный кашель и слова, произнесенные хриплым, недовольным голосом:

– Кой бес там матерится, а?

Это «а?» взбесило Стихаря еще больше. Он рванул на себя дверь, не придержал ее, грохнувшуюся от этого о стену, и широким, по-хозяйски неторопливым шагом вошел в комнату, в которой, кроме стола, стеллажа с телевизором, работающим с выключенным звуком, и топчана, застеленного старым кожухом, ничего не было.

– Вставай, Желудь! – процедил сквозь зубы Стихарь и брякнул на стол черную болоньевую сумку, придерживая ее рукой, чтобы то, что было в ней, не выкатилось на пол.

– Женечка! – тот, кто лежал на топчане, и не подумал выполнить приказание, отданное столь категорично. – Сколько раз здесь вас просили оставить свои блатные замашки и называть всех по именам? Мы не на зоне и не в обществе отморозков. Так что будьте любезны к людям обращаться по-человечески, в каком бы настроении вы ни изволили пожаловать.

Тот, которого назвали Желудем, окончив проповедь, спустил босые ноги с топчана, сунул их в валенки, стоящие рядом, и, поправив на себе расстегнутую телогрейку, воззрился на Стихаря до святости невинными глазами. Как ни зол был Женька, а не сдержал улыбки. Оскалиться, правда, постарался по-хищному. Волосы на голове Желудя в силу загадочных причин сползли сверху вниз – с темени и затылка, голых, как бабье колено, на впалые щеки и подбородок, заросшие многодневной густой, рыжей щетиной, начинающейся от самых глаз.

– Молчи, Сергей Иванович. – Стихарь даже нагнулся, чтобы взглянуть в эти белесые глаза попристальней. – Помалкивай, интеллигент херов. Если я скажу об этом, – он ткнул пальцем в направлении стола и сумки на нем, – Генералу, всю вашу чистоплюйскую компанию вместе с Губастым погонят отсюда сраными трусами!

Сергей Иванович, так и не опустив глаза, сморщился, как от кислого. Тогда Стихарь схватил со стола сумку, быстрым движением выхватил из нее и швырнул на колени Желудя человеческий череп.

Сергей Иванович, отбросив в сторону страшный предмет, вскочил, тут же наткнувшись на Стихаря. Женечка схватил его обеими руками за телогрейку, встряхнул так, что у того мотнулась голова, и выдохнул в давно небритое лицо:

– Ты, бывший интеллигентный человек, сейчас пойдешь во двор! Там в багажнике моего «ленда» лежит жратва для ваших собачек. Но, смотри, чтобы такого... – он угрожающе кивнул на череп, откатившийся по полу к стене, и не договорил. Желудь рывком вырвался из его рук и выскочил в открытую дверь.

Стихарь носком башмака катнул мертвую голову прочь из комнаты, подошел к столу, с грохотом подвинул стул, сел и, довольно улыбаясь, налил в грязный стакан остывшего чая из пузатого чайника с самодельной проволочной ручкой.

– Тл-ля! – пропел он коротко. – Теперь и ворота закроет, и собак спустит! – и удовлетворенно мотнул головой.

* * *

Потребовав у дяди Славы свой плащ с чужим диктофоном в кармане, я приготовилась коротать время с очередным бокалом «Карменситы» в обществе пожилого бармена, которому сейчас было временно не до меня, потому что заказали ему целую батарею коктейлей, совсем уж невероятных по количеству компонентов.

«И все же здесь лучше, чем дома, – решила я после короткого раздумья. – Больше шума, от меня не зависящего. Буду сидеть, пока совсем не надоест. А потом уйду. Положу диктофон перед Анохиной и подамся восвояси».

Не пришлось. Анохина сама подошла ко мне, обняла за плечи и громко зашептала в ухо:

– Рекомендую, Татьяна, мужика. Не смотри, что виски седые, сама знаешь, в наше время седеют быстро. Скучать не будешь, гарантирую. Я его немного знаю. Был в «горячих точках».

Я отодвинулась и посмотрела удивленно: не похожа Анохина на бабенку, готовую сбыть с рук, что самой не подошло, выше этого она. Да и меня знает. Знает мое отношение к мужчинам. Пьяна, что ли? Да, кажется, не трезва. Тогда прощаю.

– Держи, сводня!

Я протянула ей диктофон. Она, почти не глянув, затолкала его в нагрудный карман джинсовой куртки.

– Аркашка без ума от тебя! Если захочешь, можешь им...

– Слишком много пьет! – категорически оборвала я ее шепот.

– Так не пьянеет же! – тряхнула она растрепавшимися волосами. – Зря!

Дядя Слава, глядя на нас, улыбался в усы.

– Как ты попала к ним, подруга?

Алла энергично поскребла затылок и отобрала у меня дымящуюся сигарету.

– Я Оленьку давно знаю. Она работала в «Губернских вестях», а я – в «Вестнике». Редакции на одном этаже были. Ну Ларик ее, доложу тебе!.. Ладно, это не наше дело. А Аркадия в первый раз вижу.

– Кто они такие, Аркадий, Ларик?

– У Ларика теплицы, а Аркадий, по-моему, собаками занимается. Разводит для продажи, что ли. Вояка. Рекомендую, Таньк, а?

– Ты уймешься? – глянула я на нее почти неприязненно.

– В отставке, – прозвучало сзади. – Подполковник в отставке.

– Ну я пошла, – не без кокетства сообщила Алла и двинулась к столикам, оборачиваясь на ходу и поблескивая через плечо очками.

– Итак, Аркадий... – начала я, собираясь вежливо отбить у него охоту к общению, но он перебил:

– Татьяна, набиваться в кавалеры я не собираюсь, можете не ершиться.

Славно! Редкая у него манера произносить слова – медленно, но без какой-либо рисовки. Необычная. Голос низкий. Худое моложавое лицо. И ведь действительно не производит он впечатление пьяного. После бутылки-то с хвостиком!

– Просто интересно мне поговорить с частным детективом Татьяной Ивановой.

Меня даже оторопь взяла на какое-то время, но справилась, подумала, что вполне мог узнать он это от Аллы, еще до моего прихода.

– Нет, ваша подруга здесь ни при чем. – Аркадий словно мысли мои прочитал. – Откуда знаю вас? Слухом земля полнится.

«Слухом так слухом», – пожала я плечами.

– Да, болтливостью вы не страдаете.

Мне даже жалко его стало, и именно поэтому я разлепила наконец губы:

– А я вот вас не знаю ни по каким слухам.

Он рассмеялся.

– Был подполковник, теперь – собачник.

Гордо он это произнес, будто похвалился.

– Не смотрите удивленно. Этим делом мне хотелось заниматься с детства. Можно сказать, осуществил свою мечту.

Нет, пьян все-таки. Сейчас начнет изливать душу.

– Псарня, Татьяна, представьте! И не для каких-то неженок с полуметровыми зубами, типа ротвейлеров или доберманов. И не для заносчивых овчарок, с которых вся спесь слетает, когда по-настоящему туго приходится. Овчарка, Таня, когда понимает, что ее жизни настоящая опасность угрожает, бросает хозяина и сматывается без зазрения совести. Да, это так, и не спорьте, пожалуйста.

Спорить? Больно надо! Тем более на тему, интересующую меня меньше всех прочих. Пусть себе заливается!..

– Дворняги. Да, двор-рняги! Нет умнее и преданней собак, а уж про выносливость и неприхотливость, по сравнению с породистыми, и говорить не приходится. Здоровенные, как телята, мохнатые, сильные, свирепые псы! А дрессируются – как прилежные школьники уроки учат. Сколько труда мне стоило подобрать производителей!

– Кто же у вас таких покупает? – спросила я, невольно заинтересовавшись его увлеченностью.

– А я и не продаю их.

Аркадий вдруг словно стушевался, растерял весь свой пыл.

– Ращу, дрессирую и сдаю в аренду для охраны. Или сам по вечерам отвожу на объекты. Туда, где запереть их можно или на цепь посадить. Иначе – разорвут любого чужого.

– Прямо-таки...

– В клочья! – не дал он договорить, и у меня мороз пошел по спине от его жутковатой уверенности. – Ну что, удалось мне вас увлечь?

– Нет, – ответила я откровенно.

– Жаль. Чем же мне вас заинтересовать?

– Своей фамилией. Вы-то мою знаете.

Его глаза засветились радостью.

– Трегубов я, – просто представился Аркадий и улыбнулся, пожалуй, впервые за все время.

Мне понравилась его улыбка. Мужественная, но без рисовки, открытая и искренняя.

«Я рад, что ты поинтересовалась моей фамилией», – вот о чем вне всяких сомнений говорила эта улыбка. И чего я ершусь, не в постель же он меня тащит, в самом деле?!

– Вы не любите знакомиться в барах? – спросил он, на этот раз с сожалением.

– Я вообще не люблю случайных знакомств и разговоров на эту тему тоже не люблю, так что лучше и не начинать.

– Готов поддержать любую другую, только предложите!

Ну, он уже становится навязчивым. Пора переходить на несколько иной уровень вежливости.

– А где вы научились так пить?

– В армии, – пожал он плечами.

Мимо! Не вышло.

– По какой причине Ларик относится к вам пренебрежительно?

– Разве?

На этот раз улыбка получилась на удивление злой.

– Наверное, потому, что я нахожусь в некой зависимости от него. Уточнить хотите?

Застарелое раздражение, вызванное моим вопросом, обозначило себя казенно-армейскими нотками, прорезавшимися в его голосе.

– Это ваша личная трагедия, – отказалась я уточнять и поднялась. – Я ухожу, Аркадий Трегубов. И не вздумайте меня провожать. Не надо портить о себе впечатление.

– Ладно, – согласился он огорченно и безропотно. – Не буду.

Глядя на его опустившиеся вниз уголки губ и слегка склоненную голову, я вдруг почувствовала, что он нравится мне. Господи, со скуки, что ли?

– До встречи, Аркадий.

– Правда, до встречи?

Глаза его стали наливаться хмельной мутью. От огорчения, наверное, ну не от грусти же!

– Думаю, да, – обнадежила я его и даже предположить не могла, насколько оказалась права.

– И я надеюсь. Буду надеяться! – проговорил он, протягивая для прощального пожатия руку, которую я не сочла уместным заметить. Дамам это простительно.

Глава 2

Двое с половиной суток миновало с того субботнего вечера. Снег местами убрали, а в большинстве прикатали колесами, и жизнь в городе вошла в обычную колею.

Если я и вспомнила Аркадия, то раз или два, не более. Во всяком случае, по ночам он мне не снился. Да и некогда было грезить-то. С воскресного полудня и почти до вечера понедельника не давали мне скучать местные бандиты. Нет, не отморозки какие-то, не пустопорожняя шпана, балующаяся холодным и огнестрельным оружием ради доказательства собственной лихости. Нанесли мне визит люди солидные, не раз зону топтавшие, хорошо известные в своих кругах, а мне – по кое-каким прошлым своим делам. Они пришли к Ведьме, ко мне то есть, с просьбой вполне корректной, с моей точки зрения, – за полторы тысячи посидеть в своей машине неподалеку от одного из центральных скверов и пронаблюдать за передачей небольшого кейса с деньгами одним человеком другому. Их личности были показаны мне на фотографиях, и моя задача сводилась лишь к фиксированию факта передачи кейса из рук в руки.

Вся процедура, включая ожидание на месте, не заняла и тридцати минут, а на сороковой, доложив о результатах по сотовому телефону и получив в добавление к деньгам, уже хрустевшим в моем кармане, благодарность и обычное в таких случаях обещание помощи в трудных жизненных ситуациях, я снова оказалась не у дел.

Бывают такие периоды в жизни частного детектива, когда и не сообразишь сразу, что это – отпуск с отгулами или временная безработица? Впрочем, не у дел после этого звонка я оставалась не то что недолго, а буквально считанные минуты. Едва успела тронуть с места машину, как в «бардачке» заныл молчащий до этой минуты сотовичок, и период безделья прервался голосом Анохиной, пропевшей мне в ухо:

– Таню-ушенька! Привет, привет, радость моя! Извини, никак не могла выбрать время тебе позвонить. Ты не в претензии за тот вечер в «Восторге»? Ну как же, я тебя пригласила, а сама оказалась в компании! Поверь, это произошло случайно.

Я накручивала руль, придерживая сотовик у самого уха, и не заботилась об ответах. Знала по опыту – Алле достаточно моего редкого хмыканья, чтобы быть уверенной в том, что ее слушают, и продолжать болтать в свое удовольствие. На сей раз ее щебетание закончилось неожиданно:

– А ведь я тебе по делу названиваю. Ларик пропал.

«Пропал Ларик», – отметила я про себя, трогая машину с перекрестка и увертываясь от старой «Шкоды», притирающей меня к бордюру. В самом деле, куда-то пропал какой-то Ларик.

– Ты что молчишь? – удивилась Анохина, и это было уже не совсем обычно – требовалось отвечать.

– Да, да, поняла, – заторопилась я, чтобы не обидеть ее невниманием. – Слушаю, излагай дальше.

– Нет, ты не поняла! – настаивала она. – Ларик Борисов, товарищ Аркадия, муж Ольги, ну?.. Бар «Восторг», суббота, вспомнила?

– Алла, я все помню. Пропал Ларик, что дальше?

– В тот самый вечер, в субботу пропал. Сразу после бара. И до сих пор не объявился.

– В милицию заявили?

– Уже вчера по телеканалу показывали его фотографию и приметы, но пока все глухо. – Алла вздохнула и добавила: – Не знаю, что дальше будет.

Я начала раздражаться.

– Что-то не пойму, ты-то здесь при чем? Печальный случай, город большой, люди нередко пропадают. Да и времени пока прошло мало, всего-то два дня. Подожди, еще объявится. Муж с женой поскандалил и загулял с горя. Вот пусть она и беспокоится.

Я даже запыхалась от своей короткой, но произнесенной на едином дыхании речи.

– Она как раз и просит тебя о встрече. Я звоню по Ольгиной просьбе.

Наконец-то они всплыли в моей памяти все, включая лицо армейской национальности. Но, о господи, оказывается, насколько проще разговаривать с мужчинами! Те сразу начинают с главного и замолкают, изложив суть дела.

– Дальше! – подхлестнула я замолчавшую Анохину.

– А что дальше-то?

– Зачем я ей понадобилась? – прорычала я в трубку. – Она хочет, чтобы я занялась розысками ее мужа?

– Конечно! – возмущению Аллы не было предела. – Зачем же еще? Понимаешь, позвонить сама она не решилась, побоялась, что откажешь, а мы с ней знакомы...

– Ольга знает, сколько стоят в России услуги частного детектива? – перебила я ее пустопорожние объяснения, мешавшие мне к тому же управлять машиной. – Борисовы не произвели на меня впечатление людей, купающихся в роскоши.

– На меня тоже, – согласилась Алла. – Тем не менее было сказано, что в деньгах недостатка не будет. Ты встретишься с ней?

– Когда и где?

– Прямо сейчас. Она дома сидит и горюет, бедняжка.

Потратив время, чтобы вместе с адресом Борисовых выколотить из Анохиной объяснения, как туда добраться кратчайшим путем, я с облегчением нажала кнопку отбоя и свернула на ближайшем перекрестке, потому что путь мой теперь лежал совсем в другую сторону.

Борисовы проживали в заурядной пятиэтажной хрущевке, правда, в трехкомнатной и добротно отремонтированной квартире. Ольга встретила меня на ступеньках возле подъезда. То ли ждала после звонка Анохиной, то ли совпало так удачно. Лицо ее было все в черных тенях, как у вдовы после похорон любимого мужа. Она узнала меня сразу, хоть и видела всего раз в полумраке бара, поспешила навстречу с улыбкой мученицы.

– Татьяна! – произнесла она вместо приветствия и так горестно, что мне вдруг захотелось помочь ей в ее беде, если таковая имеет место быть на самом деле.

Да, от нее явно исходил запах беды, и настолько ощутимый, что я, поддавшись первому впечатлению, чуть не принялась излагать ей свои соболезнования.

– Татьяна! – повторила она, и ее глаза налились слезами.

– Подождите, Ольга! Всего два дня прошло, это не срок. Отчаиваться рано, поверьте моему опыту...

Говорить она начала, не дослушав, на половине моей фразы, тихой, плачущей скороговоркой:

– Вы не знаете обстоятельств, поэтому и пытаетесь меня успокаивать. Все гораздо хуже и серьезней. Я объясню...

– Объясните, – согласилась я. – Но не на морозе же.

Ольга спохватилась и пригласила меня подняться в квартиру.

Металлическая дверь с кодовым замком затрудняла доступ посторонним в подъезд, ничем не отличавшийся от тысяч таких же других – в меру грязных, холодных, с облезлой краской на исписанных молодежью стенах и вечным запахом жарехи на постном масле. В квартире же было почти пусто, только самое необходимое, однако на удивление уютно. Это свидетельствовало о хорошем вкусе хозяев в отношении жилищного дизайна. В одном чувство меры им изменило напрочь – повсюду были ковры. Разных размеров и расцветок, везде, кроме прихожей, в которой в виде исключения брошен был под ноги старенький, потертый палас.

Я испытующе поглядела на хозяйку дома, когда она предложила проходить, не разуваясь, однако я скинула сапожки и пошла за ней по ковровому ворсу разной длины и упругости.

Кофе Ольга принесла сразу, приготовила его, наверное, заранее. Сунулась было за бутербродами, но я остановила ее хлопоты и предложила перейти без промедления к делу. А для разгона позволила себе вопрос, праздный на первый взгляд, но неплохо работающий в качестве затравки к главной теме разговора:

– Скажите, Ольга, Ларик... Это сокращенно. А как полностью звучит его имя? Илларион?

– Да, – она грустно улыбнулась. – Этим «Илларионом» он и достал меня при нашем знакомстве. Господи, какие были времена!

Я испугалась ее не к месту теперь воспоминаний и прикинула, как буду отвлекать ее от темы, если она увлечется ею, но Ольга оказалась человеком благоразумным и искушение это преодолела.

– Тогда, в баре, наверное, вскоре после вашего ухода, Ларику позвонил кто-то по мобильному. Муж ждал этого звонка весь вечер и не расставался с телефоном, держал его под рукой, в кармане. Я все боялась, чтобы он не раздавил его о край стола.

Ольга поставила передо мной пепельницу и закурила.

– Разговор получился коротким, но бурным. Звонивший так орал, что даже мне – а я сидела от мужа не близко, вы видели, – был слышен его голос. Ларик и слова в ответ не смог вставить. После этого звонка он загрустил и сидел как воды в рот набрал. А ведь веселый был, ухаживал...

Ну, положим, веселым он не был, это я тоже заметила. И насчет «ухаживал» – тоже под сомнением. Не джентльмен. Аркадия водкой поил, это правда, но и то – на спор... Интересно, почему Ольга начала с телефонного разговора? Продумала все заранее, превратив его в звено всей цепи событий?

– А позже, в машине уже, ему позвонили еще раз. Нет, на этот раз на него не орали. Зато Ларик все время оправдывался, говорил, что выпил лишнего.

Это меня заинтересовало сразу и настолько, что пришлось перебить Ольгу вопросом:

– Кто же это мог звонить, как вы думаете?

Вместо ответа она только плечами пожала – не знаю, мол, – и мне показалось, что сейчас она не искренна. Странно!

– После этого звонка Ларик совсем пал духом. Даже ремнем безопасности пристегнулся, такого с ним никогда прежде не случалось. Он даже не давал мне советов по вождению машины, как обычно. Невероятно! А приехав домой, мы с ним поругались. Из-за ничего, так, слово за слово, ну, вы знаете, как это бывает. И он стал собираться в теплицы, к Наташе. Ларик часто, как мы с ним повздорим, к Наташе уезжал, к сестре. Она там же, при теплицах и живет. С дочкой. Я его уговаривала, куда, мол, ты по такой погоде, давай отвезу. Конечно, он отказался, а я обиженную из себя корчила, позволила ему уйти, дура!

Ольга, едва удерживаясь от слез, закрыла глаза ладонью и сильно сжала пальцами виски, покачав низко опущенной головой.

– И больше я его не видела, – проговорила она прерывающимся голосом.

Ольга шумно вздохнула, подняла голову и потянулась к тлеющей в пепельнице сигарете.

– В теплицы я удосужилась позвонить лишь на следующий день, в воскресенье, уже ближе к вечеру. Была сердита на мужа. Наташа удивилась и сказала, что там не было Ларика, не приезжал он. Вот так!

Ольга достала заткнутый за рукав халата носовой платок и промокнула глаза, а я задумалась, со скрипом, правда, пока начиная соображать, «въезжать» в ситуацию.

– Значит, в теплицы можно даже позвонить, – отметила я как бы про себя, но вслух.

– Да, там есть телефон. Параллельный, правда, – подтвердила Ольга.

– А милиции про эти телефонные разговоры известно?

– Что вы! – Ольга даже рукой махнула. – Пришел лейтенантик, быстро списал данные с паспорта, задал пару вопросов про ссору и хлопнул дверью. А я тогда в панике была, просто не сообразила...

– Не связали звонки с возможным исчезновением мужа?

– Н-нет... Не то что... Да какое там!.. – она отвернулась. – А отчего же он еще в баре так переменился-то? Мне кажется, с ним «разобрались». Вот теперь, кажется, все.

– Почему сразу этого не сказали? – я смотрела на Ольгу укоризненно. – Какие у вас основания для такого предположения? Не на пустом же месте оно возникло? – я почти прикрикнула, видя ее сомнения.

– Да боюсь я, неужели не понятно? За себя боюсь, вот такая я стерва! А основания мизерные. Только то, что звонки, подобные этим, были и раньше. И производили на Ларика примерно такое же воздействие. Тут будто нарыв зрел и вот так прорвался.

Ну наконец-то! Высказалась! Излила все, что грузом на душе лежало. И больше по делу от нее ничего толкового не добиться, это уж мне известно! Что ж, перейдем к обстановке.

– Теплицы, куда ушел Илларион, кому принадлежат?

– Нам. Ему. Теперь мне, по его завещанию.

Да, похоронила она его, кажется, основательно!

– В двух словах, пожалуйста, расскажите, что собой представляют эти теплицы.

– Ну, их несколько – под грибами и овощами, и оранжерея, где Наташа цветы разводит. Зимой довольно доходно. А в теплое время года живем в основном на то, что удалось отложить за год. Нет, в долги не залезаем и кредитов не берем. Проживаем прошлогоднюю прибыль.

Я окинула взглядом комнату и подумала, что прибыль их скорее всего ничего сверхъестественного не представляет. Вполне могла бы быть и больше, прибыль-то.

– Татьяна, вы попытаетесь нам... – Ольга смущенно кашлянула, – ...мне помочь?

Надо было отвечать прямо, а не ходить вокруг да около, тем более что я сама не люблю, когда этим занимаются мои собеседники. Но разыгрывать уверенность, когда ее нет, означает врать, а это еще хуже.

Я попросила у Ольги еще чашку кофе, покрепче, а пока она им занималась, обдумывала свои позиции. Поэтому, когда она вернулась с чашкой и все-таки с бутербродами, мои ясные глаза излучали твердую уверенность, какая свойственна хирургу, уверяющему пациента в благоприятном исходе операции.

– Давайте договоримся так, Оля, – сейчас я олицетворяла само спокойствие. – Проверить вашу версию с телефонными звонками я постараюсь, посмотрим, что из этого получится.

– Что из этого может получиться?!

– Определится перспектива в розыске Иллариона, ни больше ни меньше. Тогда поговорим и об окончательной стоимости моих услуг. Проверка обойдется вам скорее всего тысяч в восемьдесят. Таковы мои условия.

С моими условиями Ольга согласилась без колебаний и слегка озадачила меня равнодушием к названной сумме. Сама же говорила, что доходы их не беспредельны. Но это были ее заботы, и акцентировать свое внимание на этом факте я не стала. А напрасно, как выяснилось впоследствии.

По моей просьбе она позвонила в тепличное хозяйство и поговорила с Наташей – объяснила ей, кто такая Татьяна Иванова, зачем приедет и как нужно ее воспринимать и принимать.

Итак, договоренность с Ольгой Борисовой была достигнута, и новое мое дело началось. И Ольге заметно полегчало. Не одна она теперь была. Не один на один со своим горем. Ольга словно воспрянула духом, и наступила очередь бутербродов, не отведав которых оказалось невозможным откланяться. Впрочем, я и не отказывалась. Тонкие поджаренные ломтики хлеба, оставляющего впечатление только что испеченного, и нежнейший семговый балычок, прикрытый петрушкой и молодым укропом. В декабре такая роскошь могла появиться на столе только у хозяев парников.

Да, я возьму с нее деньги. Уже беру, и немало. А если положение Ларика удастся выяснить окончательно, возьму не в пример больше. Это моя работа. За работу надо получать деньги. Тем более что спрос на нее довольно высок, да и качество я гарантирую.

Ольга была основательно зациклена на своих проблемах, продолжая и за едой говорить о том же; и мне стоило немалых усилий, чтобы переключить ее на какие-то пустяковые темы. Не составило большого труда установить, что квартирный дизайн – ее конек, и остаток встречи мы провели в интересной болтовне о мебели и коврах, цветах, багетках, занавесках, светильниках и еще о других интересных и милых женскому сердцу вещах. К концу трапезы мы были на «ты» и чувствовали друг к другу настоящую симпатию.

– Ты не забудешь обо мне, Танечка? – остановила она меня уже в дверях. – Позвонишь? А как связаться с тобой?

– Позвоню обязательно! – пообещала я и протянула ей свою визитку с номерами домашнего и сотового телефонов. – И заеду как-нибудь, если не увлекусь чересчур. На чашку кофе. Приглашаешь?

– С бутербродами. Ой, Татьяна, а какой рецепт пирога у меня есть!

Но обсуждение кулинарных изысков пришлось отложить до нашей следующей встречи.

Вернувшись в машину, я почувствовала хорошо знакомый азарт и желание действовать, как всегда перед делом, начинать которое приходится не на пустом месте. Эти два телефонных звонка чего-то да стоили. По крайней мере у Ольги насчет них сложилось вполне определенное мнение.

Проведя пять минут в раздумьях, я наметила два пути, действовать по которым можно было начинать без промедления. А который из них наиболее вероятный, а значит, и предпочтительный, должно показать ближайшее время и, конечно, мои гадальные кости.

Да, представьте себе, гадальные кости! Их советам я следовала в самых сложных ситуациях, когда речь шла, без преувеличения, о жизни и смерти, и все неизменно заканчивалось наилучшим образом.

Замшевый мешочек с ними сопровождал меня повсюду, и испросить у костей совета не составляло никаких проблем.

Три двенадцатигранника вскоре оказались на моей ладони и явили цифры: 8+16+28.

В древней, почти забытой сейчас науке нумерологии имеются тысячи расшифровок цифровых сочетаний, подобных этому. Когда-то, тренируя память, я заучила многие из них наизусть. Это позволяет пользоваться гадальными костями в полевых условиях без необходимости возить с собой пухлый справочный том.

«Враждовать с другом глупо, а дружить с врагом еще и опасно. Будьте внимательны к окружающим вас людям», – без труда вспомнила я значение выпавших цифр.

Вот как! Судя по результатам гадания, начало нового расследования не сулит мне спокойствия. А если вспомнить, что я намереваюсь обратиться за информацией к бандитам, которым оказала не далее как сегодня небольшую услугу, то невольно задумаешься. Есть же поговорка: «Предупрежденный – вооружен». За точность перевода с латыни не ручаюсь, но смысл передан верно. Забыть такое предупреждение человеку осмотрительному, согласитесь, невозможно.

С такими мыслями я взялась за сотовичок и медленно, вся в сомнениях, правильно ли поступаю, набрала номер некоего Цибиза, человека достаточно известного в деловых и всяких прочих кругах.

– Вас очень внимательно слушают, – ответил мне хорошо поставленный баритон.

– Здесь Ведьма, – отрекомендовалась я. – Мне нужно поговорить с Сергеем.

– Минуту, – благожелательно попросили меня подождать.

Минута растянулась на две, пять... У меня устала рука, прижимающая телефон к уху. Когда звонишь людям подобного сорта, всегда есть место сомнению в правильности действий, а тут еще гадание... Знаю-то я Сергея давно, но значение это имеет чисто номинальное.

– Отзовитесь! – прозвучал в трубке знакомый голос.

– Да, Сергей, это я.

– Рад тебя слышать, Татьяна, рад. Чем обязан? Дело какое?

Когда это я без дела на глаза к нему вылезала?

– Помоги мне, Сергей, – попросила я попросту, бесхитростно.

– По телефону что-нибудь говорить можно? – спросил он после короткой паузы.

– Ну, если только в двух словах. Ты поймешь. Речь идет о продаже, как вы говорите, «безопасности» одному предпринимателю. Насколько я могу судить, сделка не состоялась, и покупатель «выехал». Мне нужны продавцы.

– Хватит, хватит! – он поспешил остановить меня, но я и так уже все сказала. – Вот действительно Ведьма! – слышно было, как он усмехнулся после продолжительного вздоха. – Это уже в который раз, Татьяна? Ты просишь меня прищемить людей, занимающихся законным бизнесом.

– Нет, Сергей, – поспешила я объяснить свою просьбу. – На этот раз никого прищемить не надо. Мне интересен сам отъехавший. То есть его теперешний адрес. И не более того.

– Точно?

Сергей требовал слова. А оно по неписаному, но жесткому закону ограничивало мои действия и интересы надежнее любых как угодно скрупулезно оформленных обязательств. А за нарушение такого ограничения требовалось отвечать, невзирая на любые смягчающие обстоятельства.

– Только это, Сергей, – заверила я без промедлений.

Он задумался, озадаченно пыхтя время от времени. Курил, должно быть, выдыхая дым в решеточку микрофона.

– Ну конечно, Татьяна! – ответил он наконец, и тон его был теперь совсем другим. – Чего только я для тебя не сделаю! Подъехать сможешь? – И Цибиз опять замолчал в ожидании ответа.

– К кому, когда и куда?

– В «Тройку». В ресторан. Вечерком сегодня. Там будет сидеть Радик Абдулатипов, который тебя и выслушает. Прямо у швейцара и спросишь, мол, где Радик меня дожидается? Не за что! – ответил Сергей на мою благодарность. – И вот что еще. Когда тебе помогут, перезвони мне. Не забудешь?

Попробовала бы я забыть! В таком случае в будущем обращаться к нему за помощью не имело бы смысла.

Ну как не сотрудничать с ними? Как отказываться от просьб-поручений типа сегодняшнего? Излишняя щепетильность в наше время мешает жить. Но, кстати говоря, эта публика так же соблюдает известные этические границы, и не было случая, чтобы они попытались перемазать меня своей грязью.

* * *

Череп, найденный мальчишками в заснеженном овраге у подножия резиновой горы и отобранный у них Женечкой Стихарем, очень не понравился Аркадию Трегубову. Вида он, правда, сразу не подал, проявив выдержку, но от Сергея Ивановича Желудева, которого Стихарь, не мудрствуя лукаво, называл просто Желудем, не укрылась прикушенная губа и быстрый, брошенный искоса взгляд начальника. Аркадий долго стоял над ведром, куда, порядка ради, Сергей Иванович закатил череп еще до его приезда. Удалить с концами до приезда хозяина не решился – Женечка мог рассказать Губастому о находке, и тогда не миновать грозы. А так, может, и пронесет господский гнев мимо. Не он же, Желудев, виноват в этом безобразии. Во всяком случае, не он один.

– Обрадовали! – подал наконец голос Аркадий, наклонился, взял эту гадость в руки и повернул обратной стороной, той, в которой зияла здоровенная дыра, ободранная по краям чем-то достаточно тупым и твердым. Чем – знали они оба.

Не говоря ни слова, Аркадий прошел в комнату и положил череп на стол. Из-за отсутствия нижней челюсти и пролома в затылке он устойчиво держался на ровной поверхности. Череп лежал лицевой стороной кверху, пялясь темными глазницами в бетонные плиты низкого потолка. Сергей Иванович не только не возмутился, но даже оробел, настолько преобразилась комната сразу, как только появилось в ней этакое украшение. Повеяло какой-то средневековой чертовщиной и детскими ночными кошмарами. Захотелось бежать из этой тишины или говорить без умолку. Желудь выбрал второе.

– Летний, Аркадий Дмитрич, никак не позже. Сами видите, изнутри очиститься успел, как выскоблен.

Аркадий покивал быстро и коротко, сел на стул и уставился на Желудя, так и застывшего на пороге. В телевизоре, приткнувшемся на стеллаже, какие-то разнаряженные в пух и прах девицы задирали выше головы голые ноги. У Сергея Ивановича заныла поясница и зачесались ладони.

– Летний, – со вздохом повторил Аркадий. – Это надо же, летний! Так сколько же мне еще таких сюрпризов ждать, когда снег сойдет? Или повеситься до весны?

У него покраснели щеки и вздулась жила на лбу, а у Желудя вдруг мелко, погано задрожали колени.

– Отвеча-ать!

Аркадий вскинул над головой кулак, но не грохнул им по столу, сдержался, сцепив зубы, плавно опустил, положил рядом с черепом. Впервые видел Сергей Иванович своего руководителя в таком состоянии.

– А чего отвечать? – в высшей степени неожиданно даже для самого себя с дерзким напором ответил Сергей Иванович, и все бы получилось отлично, если б не истеричный взвизг, вырвавшийся у хозяина в конце фразы.

– А того! – Аркадий отвернулся и сплюнул прямо на пол, чего до сего момента не позволял себе никогда, ни при каких обстоятельствах. – Я вас, бичи местные, за это, – ткнул пальцем в костяной лоб, – я вас самих псам скормлю! Если еще раз... еще раз... – Он вдруг вскочил, будто подброшенный нечистой силой, схватил пятерней череп и с диким ревом жахнул его о цементный пол с такой силой, что тот разбился на куски, разлетевшиеся по комнате в разные стороны.

Встряхнув головой, Аркадий шагнул к прижавшемуся спиной и затылком к стене Сергею Ивановичу, но не тронул, прошел мимо, в гараж. Какие круглые глаза у него только что были!

– Убрать! – подал он команду уже оттуда.

Громко хлопнула дверь, ведущая во двор. Больше сдерживаться было не перед кем, и Желудь, давая себе волю, тонко завыл, сползая спиной по стене; потом сел, как свалился, обессиленный, на пол.

Во дворе взвыл мотор «уазика», с рычащим звуком заскребли по снежной корке шипованные колеса. Аркадий Дмитриевич, слава тебе, господи, уезжал отсюда и от греха подальше.

* * *

Наталья оказалась молодой, по-крестьянски крепкой женщиной с румяными щеками и серьезными до настороженности глазами. Открыв дверь, она не сразу впустила меня, а, внимательно рассмотрев, спросила неожиданно тонким голоском:

– Вы к кому? Вы что-то хотели?

– Я Татьяна Иванова. Вам Ольга звонила, просила меня принять и не удивляться моим вопросам, помните?

Но и после такого представления она какое-то время напряженно изучала мое лицо, будто сличая его по памяти с каким-то еще.

По длинному темному коридору она провела меня в большую комнату, перегороженную поперек сдвоенными шкафчиками, какие обычно ставят в заводских бытовках, и показала на стул возле высокого, самодельного стола. Я села. Она устроилась напротив и только тогда соизволила заговорить.

– Я-то думала, что Оля с вами приедет. Никогда ее подруги без нее не заявлялись.

По-моему, ничего она не поняла из сказанного Ольгой обо мне по телефону.

– Я, Наташа, взялась за розыски вашего брата, и ни цветы, ни петрушка мне не нужны.

– Лариона? – в ее глазах засветилось наконец-то понимание. – Да, пропал Ларион. Вы следователь?

Я кратко объяснила ей свой статус, но он ее как-то не заинтересовал. Ну, пусть будет так. Следователь так следователь, я не возражала.

– Ольга говорила, что вы тут живете постоянно.

– Ну не здесь же! – она сделала рукой широкий жест, имея в виду бытовку. – У меня приличная квартирка рядом с оранжереей. Ларик постарался. Куда же его, черта, занесло на этот раз? Вот, действительно, нашли бы вы его, и сказать бы ему пару ласковых, чтобы пил поменьше и от дружков своих любезных подальше шарахался. А то нахамит им, а потом неделями нос здесь показать боится.

Она растягивала слова, словно пела их своим тонким голоском, а я краем глаза следила за ее руками. Суетливыми были ее руки. Они то поправляли темную, туго повязанную косынку; то быстрым движением пробегали сверху вниз по пуговицам ушитого по фигуре синего рабочего халата; то ложились на колени, чтобы через секунду опять подняться к лицу. Волновалась Наташа, не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы это заметить.

Я передернула плечами, как от озноба, и попросила:

– Не сочтите за бесцеремонность, соорудите чайку, пожалуйста. Горяченького. Что-то пробрало меня, пока сюда добиралась. – «Кофе вряд ли здесь водится», – подумалось мне.

– Ой, да конечно! – обрадовалась она. – Да что это я! И чайник вскипел недавно. Сейчас я его еще немного...

Она встала и, перегнувшись через стол, раздвинула шторы на небольшом окне, впустив в комнату предвечернее солнце. Янтарным цветом засияли морозные узоры на его стеклах.

Быстро собрав на стол, Наталья водрузила на него зеленый эмалированный чайник.

– Вам покрепче или как? – осведомилась она, берясь за большую алюминиевую кружку с заваркой. – Чай готовить меня еще в Казахстане научили. Попробуете – оцените. Даже из нашего, никуда не годного порошка можно такую прелесть сделать!

Отвратительным оказался ее чай по-казахски, хоть был и не из порошка приготовленным, а из приличного, крупнолистового сбора. Однако такого варенья я действительно нигде до сих пор не пробовала и удивилась нежному, ни на что не похожему вкусу.

– Из чего это? – спросила я ее, бесцеремонно запуская ложечку в банку, в красное, прозрачное, с полурасплывшимися дольками желе.

– Из помидоров! – ответила Наташа гордо. – Нравится?

– Очень. Ничего, что я вот так, ложками?

– Господи, да сколько угодно! А то вы сами не знаете, как приятно, когда другим нравится твоя стряпня!

Лед между нами тронулся и сошел окончательно, когда я записала для себя рецепт варенья из помидоров, продиктованный Натальей по памяти аж в трех вариантах: без прибамбасов, с апельсиновыми корками и с добавлением протертой на мелкой терке моркови. Сделала я это без тени лицемерия – варенье действительно было великолепным.

– Наташ, что ты там про взамоотношения Лариона с друзьями говорила? – спросила я, подливая в кружку ее чайной бурды.

– Сболтнула, не подумав, – попыталась женщина уйти от ответа, но это ей не удалось. Я мягко, но с приличным нажимом потребовала от нее ответа.

– Совсем рядом с нами, вон там, – она показала в сторону двери, – псарня. Нет, какая же милицейская, если у нее хозяин есть? Ларик с ее хозяином, а в последнее время особенно, как на ножах живут. Какие-то деньги делят, что ли. Ой, да не знаю я толком! Никогда не интересовалась чужими делами, просто слышала, как они по телефону переругивались, да раз или два Аркашка этот сам сюда приезжал.

– Аркадий? – перебила я ее. – Трегубов?

– Не знаю, не знаю, сколько он там «губов», а только каждый раз их разговоры лаем заканчивались.

– Наташ, я прошу тебя, припомни все, что сможешь! Как выглядел этот Аркашка, о чем они разговаривали, кто ссориться начинал? Это важно!

– В глаза-то, так чтобы рассмотреть, я его видела всего-то однажды. Недавно совсем, уже холода стояли. Мужчина как мужчина. В пальто, правда, не в куртке, но сейчас многие так ходят. Особенно кто побогаче или казаться таким хочет. Длинное пальто, до пят почти, с во-от такими плечами и широкими рукавами. Темное. И еще, без шапки он был и нараспашку, несмотря на холод. Шарф на шее. Длинный, до колен, с бахромой на концах.

Она задумалась, припоминая.

– А ведь не старый он, но какой-то... – подумав еще, определила, нашла она нужное слово: – Бывалый. Ларион по сравнению с ним мальчишка. Говорили они здесь, за стенкой, потому и слышала, особенно как орать начали. Ларик орал, а тот лишь бурчал и крикнул только в самом конце. Не получишь, мол, в этом месяце нисколько и не надрывайся, никто тебя не боится. И в будущем, мол, посмотрим на твое поведение, платить ли! Ларион тогда аж взвился! На визг перешел, ей-богу. Аркашка же смеялся, басом так, громко.

Наталья усмехнулась пренебрежительно и заела все ложечкой помидорного варенья, как жизнь подсластила.

– О чем же они так круто поговорили? За что Аркадию платить-то надо было?

– Не знаю, Танюш, и не спрашивай. Что знала – все досконально выложила, не сомневайся.

– А по телефону Ларик часто неприятные разговоры вел? С руганью, криком?

– Случалось, – она пожала плечами. – Не помню точно. Давно. И с тем же Аркашкой. А то, бывало, и на него орали, а он молчал или вякал что-нибудь непонятное. Особенно когда с самим хозяином разговаривал или с его прихвостнем. А когда и ничего, тихо договаривались.

– Разве не Илларион здесь хозяин? – спросила я осторожно.

– В теплицах-то? Он. Он здесь царь, не сомневайся. Но ведь и над царем бог есть, правда?

Неужели эта простушка, Наташенька, знает больше Ольги об этой иерархии? Или у той язык лучше за зубами держится?

– Наташ, а о боге этом ты что-нибудь знаешь? О прихвостне его?

– И в глаза не видывала, сколько живу здесь. Писание о нем еще не написано, – она рассмеялась. – Зовут его Виктором. То ли Степановичем, то ли Сергеевичем. Ты, Тань, не подумай, что я подслушивала Ларика. За стенкой его комнатка, ну вроде кабинета, а перегородка-то фанерная. А здесь, кроме меня, днем редко кто бывает. Вот Ларион и не стеснялся... Чайку налить еще?

Нет, не могла я больше даже дипломатии ради глотать это пойло!

– Ну, не хочешь чая, ешь тогда варенье, не стесняйся. Наварила я его как на Маланьину свадьбу, нам с Надюшкой ни за что не съесть столько. Я тебе еще и с собой дам.

Не слушая возражений, Наташа достала из шкафчика литровую банку, закрытую полиэтиленовой крышкой, полную густой, темно-красной массы, обтерла тряпочкой и поставила передо мной.

– Ничего, на машине везти, не в кармане нести. Да и потом, своя ноша не тянет.

Деликатес. И предложен от души. Я положила на банку руку.

– Ты знаешь что? – вдруг спохватилась она на прощанье. – А не с того ли случая Аркашка Ларику платить стал, когда Марию его собаки покусали?

Я вновь навострила уши и временно оставила банку в покое.

– До того случая его кобели часто к нам сюда наведывались, но как-то все благополучно сходило, хоть и цепные они у него, злющие, чисто звери. А это прошлой зимой случилось. Затемно уже было. Мария из оранжереи вышла, домой собралась, тут на нее и насел один из них. С ног сбил, шубку в клочья разметал и саму в двух местах сумел достать. В больнице ведь Маша лежала после этого, на операции. Аркашка тогда и лечение оплатил, и Лариону дал, чтобы шума не поднимали, и ей деньги отвез. Только Маша после страха такого к нам возвращаться больше не захотела. А жаль, работница была золотая. И с землей работать любила, растения знала. Тогда, Таня, я в первый раз и узнала, что Аркашка Лариону платит.

– Это был единственный раз, когда собаки здесь кого-то покусали? – спросила я на всякий случай, потому что получать деньги регулярно в течение по крайней мере года за одно происшествие такого рода невозможно.

– Что покусали – да. А так бывает, что их псы здесь околачиваются. За Надюшку свою я постоянно опасаюсь. Да что там за Надюшку, сама ужасно боюсь, правда! Ты бы их видела, от таких зверюг палкой не отмахнешься! И злющие, как волки. Держат их впроголодь, что ли? По округе шляться отпускают.

Разговорилась Наталья, не остановить. Сменив тему, принялась рассказывать про здешних работниц, об их взаимоотношениях с четырехлетней Надюшкой, росшей, как цветочек, в оранжерее Иллариона...

Все это было интересно, но не по теме и уже съедало мое время. Поэтому, улучив момент, я поспешила откланяться и сделала это так, что радушная хозяйка не обиделась на меня.

С банкой варенья в руках и с последней информацией, дополнившей рассказ Ольги, я вышла на улицу и уже у самой машины задала провожавшей меня Наталье последний вопрос:

– Наташ, прости за бестактность, но вот Ольга почему-то уверена, что Ларион погиб. Ты, я вижу, относишься к делу более оптимистично. Почему?

Она как-то замялась, и тогда я спросила прямо, без обиняков:

– Погиб Ларион, как ты думаешь?

– Кто его знает, – вздохнула она. – Все может быть. Оля говорила, что в самый снегопад он сюда поехал, да пьяный. Может, и замело где. Сюда еще вон с той стороны попасть можно, через поле, по проселку. Так даже короче. Его бы, Ларика, там с собаками поискать, пока снег не слежался... Ой, Тань, а может, и у бабы какой запьянствовал. Хотя, конечно, раньше с ним такого не случалось. Погоди, объявится сам, – закончила она со здравым оптимизмом.

Такой вариант тоже был не маловероятен, и расстались мы с Наташей на этой вполне жизнерадостной, поднимающей настроение ноте.

Информации к размышлению теперь у меня было сколько угодно, и крутиться было можно, даже если вариант с бандитами не оправдает надежд. Ум, интуиция и гадальные кости, была я уверена, приведут меня к цели.

Вот так, с банкой помидорного варенья и бодрыми мыслями я гнала машину по хорошо утоптанной трассе к шоссе, ведущему в город. До города уже было отсюда рукой подать. Ехала и не ждала для себя ничего плохого, по крайней мере до встречи с Радиком Абдулатиповым.

Но тут с примыкающей дороги из-за деревьев выскочил вдруг «уазик» и на бешеной скорости повернул, едва не задев мою машину. Я ударила по тормозам, отчего машина пошла юзом, а когда остановилась, развернувшись почти поперек дороги, выключила зажигание и едва перевела дух. Все произошло настолько молниеносно, что испугалась я только в последнее мгновение. Склонила голову на рулевую баранку, боднула ее и подумала вслух:

– Вот черт, еще бы чуть-чуть!..

Снаружи под чьими-то шагами заскрипел снег и раздался знакомый голос:

– Эй, на палубе, все живы?

В окошко моей дверцы заглядывало красное от мороза лицо Аркадия Трегубова.

Глава 3

– Он скотина!

Алексашка повернулся к Желудеву всем своим грузным телом и поискал в его глазах сочувствия, но те выражали только угрюмое ожесточение. Тогда Пырьев решил попросить поддержки:

– Ну и скотина же он, Серега, да? Нельзя же так с людьми обращаться!

– Можно! – убежденно кивнул Желудь. – А с такими, как мы, даже нужно.

– Почему?

– Потому что гадим не в кустах, а посреди дороги, на виду у всех проходимцев.

– То есть дураки потому что? – уточнил Алексашка.

– А то хер?.. – в знак согласия позволил себе Сергей Иванович непечатное выражение.

Не в его манере было так выражаться, но для подкрепления смысла сказанного, как известно, лучше мата ничего еще не придумано.

– Дураки непроходимые, если допускаем такое. Это, Алексаша, означает искать неприятностей на свои головы.

– Ты как-то странно выражаешься, – удивился Пырьев, привыкший к иному словосочетанию того же смысла. Хотя какая разница. Что ж теперь делать?

Желудев решил, что пауза должна прийтись кстати, и промолчал, скребя ногтями щетину на подбородке.

«Что делать? – думал он, криво ухмыляясь одной стороной лица. – Хорошо, если Трегубов просто предупредит нас, здешних, и оставит все как есть, без последствий. Ведь даже и выгнать-то никого нельзя: все слишком много знают. И хоть все являются участниками, вернее, соучастниками, а значит, ответственны во всем одинаково, где гарантии, что не проговорится кто, ну хотя бы тот же Алексашка, по пьяной, скажем, лавочке? Тогда всему и всем придет конец. А у меня надежда появилась со здешних доходов комнатку купить. Досадно, ей-богу!»

И тут другая часть его ума подсказала иной исход, ничуть не менее вероятный, чем первый. Вспомнил Сергей Иванович слова Трегубова, выплюнутые им в гневном запале:

«Я вас, бичи местные, за это самих псам скормлю!»

«И скормит! – расценил сказанное Сергей Иванович со всей определенностью. – Это для него выход, и еще какой! Стихарь и выполнит, у того вообще сердца нет».

– Ты чего оскалился-то? – спросил Алексашка.

– Что?

– Вот и я про то же. Спрашиваю, что делать будем?

– Молиться! – ответил Желудь, поднимаясь с места.

У Пырьева отвисла челюсть от такого ответа.

Голодные псы в подвале теперь выли уже слаженным хором. Время кормежки наступило и уже прошло, а они с Алексашкой все еще здесь валандались, переливая из пустого в порожнее, занимаясь поисками ответов на страшные вопросы.

– Алексашенька! – ласково произнес Сергей Иванович, возвышаясь над оставшимся сидеть на топчане сослуживцем. – Помнишь, мы с тобой договаривались, что я живу здесь и освобождаю тебя от ночных дежурств, а ты за это ведаешь кормежкой и закапываешь остатки? Где ты их закапываешь?

– В лесочке, Сергей Иванович! – ответил тот с готовностью. – В лесочке! Вот тебе святой крест, все так и делал!

– Откуда в таком случае появился череп со следами зубов на затылке? А? Алексаша! – Желудь угрожающе надвинулся на него. – Не надо мне ничего объяснять. И вообще говорить ничего не надо. Давай молиться, чтобы пронесло беду мимо, и делать дело. Припомни-ка хорошенько, не валяются ли в округе где-нибудь еще такие сюрпризы, и, пока не поздно, пока их не нашли какие-нибудь мальчишки...

– Клянусь, Сергей Иванович! – Пырьев тряхнул отвисшими щеками и седой шевелюрой и, выпятив жирную грудь, широко, истово перекрестился.

– Ладно! – махнул рукой Желудь и отвернулся. – Пора кормить наших подопечных. Слышишь, как заливаются?

– Пойду! – Алексашка с готовностью встал и засобирался.

– Чем сегодня кормить-то будешь? Мясом? – проверил вопросом Желудь Алексашкину память.

– Жратвой! – ответил тот, разведя руками, мол, как можно!..

– Какой?

– Свежей, Сергей Иванович. Ну что ты, в самом деле!

– Много осталось?

– Верх, – Пырьев провел рукой по животу.

– Ну давай, – с усталым вздохом согласился Сергей Иванович.

Алексашка с проворностью виноватого метнулся к выходу.

– Постой! – окликнул его Сергей Иванович. – Пойдем вместе. Поскольку из доверия ты у меня вышел, я все проверю сам.

Приятно было говорить Алексашке такое в глаза и не слышать в ответ его обычной отповеди.

Они прошли к лестнице и спустились вниз, в подвал. Собаки через стену почуяли приближение долгожданных кормильцев и подняли такой скулеж, что хоть уши затыкай.

В помещении холодильника, куда попали сослуживцы через неприступную дверь с блестящим никелированным штурвалом, стоял уличный холод. Три говяжьих туши, подвешенные на крюках к стальной штанге, проходящей под низким заиндевевшим потолком, блестели, покрытые мелкими кристаллами инея.

– В этой? – ткнул пальцем Сергей Иванович по направлению одной из них.

– Вон в той, – поправил его Пырьев, но Желудь уже заглянул в разверстое ножом мясника коровье чрево. – В этой старый! – подсказал ему Алексашка.

Сергей Иванович и сам это понял, потому что разглядел-таки в свете тусклой лампочки, закрытой вместо плафона пол-литровой банкой, часть лба с волосами и глаза, совсем белые под тонким слоем лежащей на них изморози. У свежего ни глаз, ни волос на лбу не было.

* * *

– Татьяна! – в растерянности проговорил Аркадий, и облачко пара из его рта обдало стекло окошка.

Я открыла дверцу и вылезла из машины. Он помог – поддержал под руку.

– Простите меня, я чуть не протаранил вашу «девятку» своим бульдозером. Напугались?

– Конечно, напугалась. Настолько, что, будь мы знакомы ближе, не задумываясь влепила бы вам сейчас пощечину!

– И я принял бы ее как должное. Заслужил.

Он достал сигареты. Я была настолько ошеломлена происшедшим, что приняла от него одну и даже прикурила от его зажигалки.

– Пойдемте в «уазик», – предложил он, – на морозе курить вредно. А там у меня печка – полярный вариант. Не можем же мы разъехаться вот так, не перекинувшись и парой слов... Нет, мы никому не помешаем, – заверил он в ответ на мой жест в сторону машины. – Здесь, кроме своих, никто не ездит.

Да, перепугана я была действительно сильно, потому что без возражений позволила увлечь себя в машину. Но где-то на периферии сознания скользнула-таки мысль о том, что надо бы нам с ним поговорить, есть о чем, и следом за ней – вторая, обернувшись поговоркой: на ловца, мол, и зверь бежит. Правда, выбежал он, этот зверь, чересчур уж резво.

В «уазике» с печкой в полярном варианте оказалось ничуть не теплее, чем в моей «девятке» при закрытых дверях и окнах, а в креслах, похожих на табуретки со спинками, сидеть было совсем неудобно.

– Пустая спешка – страшное дело! – никак не мог успокоиться Аркадий, напугавшись, видно, не меньше меня.

– Эта задержка никак не нарушит ваши планы?

– Нисколько! Спешка-то была пустая. А может, судьба заставляла давить на газ для того, чтобы вас здесь встретить!

Ну, это уже не в меру галантно даже для лица армейской национальности. Требуется контраст для уравновешивания.

– Вы знаете, что пропал Илларион Борисов?

– Знаю, – на лице Аркадия не дрогнул ни один мускул, оно оставалось невозмутимым. – Борисов Илларион – надо бы сказать для соблюдения казенного стиля. – Прозвучало это не очень любезно, и он поспешил извиниться, легко пожал мою руку, накрыв ее своей, с виду не совсем чистой лапой. Оказалось, что мне это не неприятно. – Вы рассчитываете его отыскать?

– Вот так вопрос! – состроив изумленную мину и забыв про его руку, я повернулась к нему. – Вы считаете, что найти его нельзя? Или полагаете, что мне найти его невозможно? И почему думаете, что я этим занимаюсь?

– Едете вы из тепличного хозяйства, здесь дорога одна. Пропал его хозяин, а вы – Татьяна Иванова. Ответил я на третий вопрос? А на второй с первым... Сами рассудите, Ларик более чем на двое суток выпадает из поля зрения родных и знакомых. Это или свидетельство трагедии, или он выехал куда-то из города.

Это «выехал» резануло мне слух. На жаргоне «выехать» окончательно или, как еще говорят, «с концами», означало умереть.

– Но чтобы бросить все и уехать внезапно, – продолжал Аркадий, – надо иметь причину, побудившую бежать от людей или обстоятельств. Обстоятельства, насколько мне известно, были у него нормальные, ему никто ничем не угрожал. Значит?..

Я не ответила, молча ждала продолжения. Ход мыслей Аркадия казался ясным и логичным, я бы сказала, продуманным. Свое мнение по данной теме у него было выработано, и, скорее всего, заранее.

– Значит, надо полагать, несчастный случай, – подвел он без промедления итог. – А что на этот счет думает Татьяна Иванова?

– Татьяна Иванова не исключает такого исхода, – ответила я важно и ему в тон.

– Но не считает его наиболее вероятным?

Что это ты взялся меня интервьюировать?

– Она не считает его единственно возможным.

– Резонно, – согласился Аркадий и высказал почти то же, что я слышала от Натальи: – Ларика бы с собаками поискать.

– В чем же дело? – воскликнула я и даже руками всплеснула. – Вам и карты в руки!

– Между сторожевым псом и разыскником, Татьяна, большая разница. Мои не приучены вести поиск. Они попросту не поймут, чего от них требуется. Да и знать надо, где искать, хотя бы приблизительно, а то, пожалуй, проищешь!

Он улыбнулся, вроде не совсем к месту, и улыбка преобразила его лицо, на короткое время вернув на какие-то пятнадцать лет назад. Хорошая у человека улыбка, жаль только, что улыбается редко. Сколько, интересно, ему лет?

Я вдруг с удивлением поняла, что Аркадий, кажется, начинает мне нравиться не только как собеседник, и тут же оправдала себя за эту вину полностью. А что? Умен, сдержан, вежлив. Уже неплохо. И порядочностью его пока не было поводов огорчаться. Правда, всего второй раз встречаемся...

– Скажите, Аркадий, а для чего лить в ноздри лимонный сок? – спросила я неожиданно для самой себя, а для него и подавно. Он так и замер с приоткрытым ртом, но опомнился быстро, опять улыбнулся.

– Отвлекает. После сока состояние носоглотки мучительное, и водка льется через нее как вода. Спорили же! А проглотить пол-литра воды – проблема небольшая. Ведь не поддаваться хмелю, пока с ног валить не начнет, это всего лишь умение держать себя в руках, не расслабляться. А для того, чтобы глотать напитки крепче водки, вместо лимона можно применить чеснок. Но такое без последствий не остается.

Вот так все просто.

– Еще есть вопросы? – поинтересовался он официальным тоном, заметив, что к теме употребления алкогольных напитков интерес мой иссяк полностью.

– Стыдно, Аркадий! Перемените тон, вы не на допросе.

– К вам, Татьяна, я и на допрос пошел бы с радостью.

Ну, тут уж ты, приятель, лицемеришь! И лицемеришь по-казенному, штампованно. Воистину нет Ивана без изъяна... Что ж, у каждого свои недостатки.

– Вопросы? – проговорила я вальяжно в противовес его казенщине. – Пожалуйста, если напрашиваетесь.

Он весь превратился во внимание, а когда выслушал, куда только подевалась его улыбка.

– За что вы платили Ларику деньги? Что за рэкет такой? – спросила я и запоздало уже пожалела об этом. Не стоило быть настолько прямолинейной во вторую-то всего лишь встречу.

– Вот вы куда!.. – удивленный, он даже не договорил, замолчав на полуслове. – И сразу получается, что я в грязи по самый воротник. Ларик – вымогатель, я – объект, сам рэкетир бесследно исчезает. – Он прикусил губу и тряхнул головой. – Ну что ж, согласен, и такая версия имеет право на существование. Да, я платил Ларику. В последнее время совсем не регулярно, но платил. Но только не рэкет это, что вы, в самом деле! Я задушился бы, наверное, но не потерпел вымогательства никогда и ни от кого. А с Лариком мы к тому же старые знакомые. Нет, Татьяна, здесь вы промахнулись. Дело в том, что моя псарня размещена в гараже, который Ларик арендует у деревенских вместе с теплицами, с территорией... Когда я разворачивался и был еще немощным в отношении финансов, он мне таким образом помог выжить. А теперь я плачу ему как за субаренду, вот и весь криминал. – Аркадий помолчал и заметно разволновался: – Надеюсь, вы не получаете гонораров в налоговой полиции? – Улыбка теперь у него получилась какая-то кривоватая и совсем не обаятельная.

– Успокойтесь. Меня не интересуют регистрационные документы вашей фирмы.

Аркадий призадумался на короткое время, глядя на дорогу сквозь плоское лобовое стекло «уазика». В его лице, повернутом ко мне в профиль, несомненно, было что-то хищное. Короткий прямой нос с подвижными ноздрями, губы, довольно пухлые для такого небольшого рта, хорошо развитые челюстные мышцы и выдающийся вперед подбородок создавали вместе впечатление настораживающее, но я бы не сказала, что отталкивающее. Одно было ясно: шутить при первой встрече с таким человеком мало кому захочется.

– Татьяна! А не кажется ли вам, что мы могли бы поговорить на более приятные темы?

Это прозвучало настолько неожиданно, что я не сразу поняла, куда он клонит, а разобравшись, не смогла удержаться от улыбки. Он, обрадованный, продолжал уже более уверенно:

– Ну, что это такое, машина, запах бензина, заснеженная дорога! Романтика, согласен, но... Как у вас с планами на сегодняшний вечер?

Аркадий пошел в лобовую атаку без всякой дипломатии, и я отступила столь же бесхитростно.

– Согласна! – ответила я, перешагнув еще через один вопрос, который обязательно последовал бы за уже заданным. – Только время и место назову сама, хорошо? Ресторан «Тройка». Девять часов вечера.

Я открыла дверцу «уазика» и вылезла на дорогу, цепляясь плащом за какие-то крючки и выступы внутри машины. Аркадий с другой стороны выпрыгнул тоже.

– Вы удивительная женщина! – одарил он меня комплиментом, открывая дверцу «девятки».

Конечно, расхожая мужская лесть, но слушать приятно. И ему приятно, что я приняла ее без отповеди. Итак, нам обоим приятно. Что дальше? И как? Сейчас продиктую я ему ближайший ответ на этот вопрос. Пусть принимает.

– Аркадий, – обернулась я к нему перед тем, как сесть в свою машину, – хочу предупредить сразу, чтобы вы потом не настаивали и не обижались. – Он погрустнел, а мне стало от этого весело. Быстро же он представил логичный, с его точки зрения, финал наметившегося приключения. – В ресторане не пытайтесь за меня платить, хорошо? Этого я никогда никому не позволяю.

– Хорошо! – улыбнулся он в третий раз за время встречи и взял меня за руки. Не тут-то было, господин торопыга!

– До вечера! – попрощалась я и оказалась за рулем раньше, чем он успел что-либо ответить.

* * *

– Виктор Сергеевич, вас хочет видеть Кутузов.

Слегка измененный аппаратурой интеркома голос секретаря прозвучал мягко, но с четко выделенными шипящими согласными, именно так, как нравилось хозяину кабинета.

Виктор Сергеевич положил ручку на стол, внимательно перечитал последнюю фразу на исчерканном вдоль и поперек листе бумаги и только после этого нажал на кнопку переговорника.

– А Суворов с Барклаем тоже с ним? – пошутил он устало.

– Нет, Кутузов пожаловал к вам один, – доложил секретарь после короткой, с готовностью выданной усмешки. – Евгений Кутузов, так он отрекомендовался.

Виктор Сергеевич переключил интерком в режим постоянной связи, решительно скомкал исписанный бумажный лист и бросил его в корзину.

– Жаль, – отозвался он, откидываясь на высокую, удобную спинку кресла. – Его сиятельство не сообщил, с каким вопросом пожаловал?

– Он попытался, но я, извините, плохо его понял. У него не все благополучно с фразеологией.

– Процитируйте основные моменты, – потребовал Виктор Сергеевич и повертел на безымянном пальце кольцо вороненой стали, инкрустированное золотом – приз кадисского казино за проявленное во время игры рыцарство, полученный им во время прошлогоднего круиза по Средиземноморью.

– Что-то о костяных недоедках, каким-то образом связанных с неким Трегубовым. Простите, но это все, что мне удалось запомнить.

– Где сейчас полководец? У вас в приемной?

– Нет. Он пожелал дожидаться в коридоре.

Виктор Сергеевич надолго задумался, пощипывая кончики седых тонких усов. Его светлые глаза стали похожи на льдинки, четче обозначилась морщина между бровями и выдался вперед острый подбородок.

– О-о, кретины! – прошептал Виктор Сергеевич одними губами и, повернув голову в сторону микрофона, проговорил с прежней насмешкой: – Проводите полководца... – Он представил себе, как привстал сейчас секретарь, готовый мчаться и гнать в шею необычного посетителя, и закончил: —...Ко мне, пожалуйста.

Стихарь вошел в кабинет Генерала на цыпочках, прикрыл дверь, медленно повернулся лицом к хозяину и замер, неловко держа перед собою большие руки.

Виктор Сергеевич быстро оглядел его с головы до ног – темные, неподвластные расческе лохмы, сытое, одутловатое лицо, джинсовая куртка на меху, теплые спортивные штаны с тройными белыми лампасами по бокам, высокие сапоги. Не потрудился Кутузов одеться соответственно месту, куда пришел. Не догадался, что ли? Или не подозревает, что его одежды где-то могут показаться неподходящими?

– Проходите, полководец! – пригласил Виктор Сергеевич и кивком указал на ровный ряд стульев у стола для совещаний. – Обеспечьте мне пять или десять минут покоя, – проговорил он в сторону микрофона и, не дожидаясь подтверждения секретаря, отключил интерком.

– Итак, ты явился в мой кабинет...

Эта простая, произнесенная будничным тоном констатация факта заставила присевшего было на краешек стула Стихаря встать.

– Я не хотел, правда, но по мобильному вы не отвечали, городского номера у меня нет. А дело такое, что...

– Садись, садись, – перебил его Виктор Сергеевич и, дождавшись исполнения, заговорил сам: – Итак, как ты выразился, костяные недоедки? Остроумно. Неожиданно остроумно. Что же это за недоедки такие обнаружились, как я понял, в хозяйстве Трегубова?

От глаз-льдинок и скривившихся губ Генерала Стихаря обдало жаром. Вместо ответа на вопрос языком, ставшим вдруг непослушным, он неожиданно выдал собственное мнение, совсем не интересующее хозяина кабинета:

– Я знал, что рано или поздно мы на этом проколемся.

– Мы? – брови Виктора Сергеевича дрогнули. – Нет. Ты заблуждаешься, полководец. Они – да. В первую очередь – они. Во вторую – вы. Но уж никак не мы.

Стихарь осторожно потянул носом и проклял свою потливость: тяжелый запах пошел из-под куртки. Ему только и оставалось, что потеть и соглашаться. И помалкивать. Не такой уж он дебил, как считает хозяин. Помнит Стихарь услышанное от кого-то умное высказывание, что чем больше молчишь, тем умнее кажешься. Он и сам употреблял его не раз, когда к месту было.

– Кем и когда обнаружены останки? – негромко спросил Генерал.

– Череп, – округло повел перед собой руками Женечка.

– Я не спрашивал – что обнаружено!

Единственный раз проступило раздражение сквозь ледяное спокойствие Виктора Сергеевича.

– Мальчишки нашли, местные, в овражке. – Стихарь деликатно откашлялся, прочистил захрипевшее горло. – А тут я подоспел. Ехал к Губаст... к Трегубову проверить, как там и что... Вы ведь так распорядились. Отобрал, конечно. Хорошо так отобрал, вежливо. Даже объяснил, что он мне нужен – домой, для крутости.

– Заплатил?

Женечка задумался, будто припоминая, и, причмокнув, пожалел:

– Не догадался.

– А я тебе четыре раза в месяц платить догадываюсь? Когда это случилось?

– В субботу, – Женечка опустил глаза. – Поздно в субботу. Снег валил.

– Почему не сообщил сразу? – Глаза Виктора Сергеевича из ледяных превратились в мертвые. – Два дня прошло. За это, малопочтенный, тебя сгноить мало.

Он развернул кресло, поднялся с него и шагнул к окну. Встал так, чтобы кретин на стуле не мог видеть его лица.

– А ты знаешь, как гноят?

– Знаю, – буркнул Стихарь.

– Нет, этого ты знать не можешь. В силу своей мордобойно-прижигательной ориентации не можешь.

Стихарь встал, решив продемонстрировать вежливое возмущение, и заговорил быстро, но по-прежнему виновато:

– Я не один раз звонил вам. Не получалось. Домой к вам приходил...

– Что, не застал меня там? Не застал и ушел?! Ты, Кутузов, у порога должен был лежать, дожидаясь. Как пес.

Виктор Сергеевич медленно подошел к Женечке, встал в метре от него, заложив руки за спину.

– Мне не нужен человек Евгений Кутузов. Как человек, Евгений Кутузов никакой ценности для меня не представляет. Мне нужен пес. Верный пес. Ты способен понять это?

– Так разве ж я не верный? – пролепетал Женечка. – Вы же кормите меня четыре раза в месяц. Неужели мне не понятно, что нельзя кусать того, кто кормит?

– А почему нельзя? – Виктор Сергеевич даже улыбнулся ему, хотя и с неприкрытой брезгливостью.

– Потому что таких перестают кормить и прогоняют.

– Нет. Сначала бьют. А случается, и убивают.

Виктор Сергеевич направился к креслу и предостерег на ходу:

– Трегубова смотри не торопи с поездкой ко мне. Вообще ничего не говори ему на этот счет. Пусть сам явится. Он не просто пес. Он пес умный. Ты все хорошо запомнил?

Стихарь кивнул и, зная порядки, зашагал к двери, а взявшись уже за ручку, вспомнил, обернулся к хозяину:

– Там сосед Трегубова, который с него деньги за аренду брал, пропал в тот же вечер, что я...

– Хорошо, спасибо, – оборвал его Генерал. – Иди.

* * *

Итак, довольно неожиданно выпало мне на этот вечер посещение ресторана. Это не самое знаменитое и не самое заметное заведение размещалось в подвале старого дома на пересечении двух улиц городского центра и было больше похоже на качественную забегаловку, чем на ресторан в высоком понимании этого слова. Приземистые, небольшие залы и аляповатый декор портили впечатление. Да и тесновато было. Но в любую летнюю жару воздух там оставался в меру прохладным и свежим, несмотря на все старания курящей публики. И готовили в «Тройке» качественно. Я и не знала, что это малозаметное заведение облюбовано бандитами в качестве места для деловых встреч за рюмкой водки.

Своим сборам я уделила особое внимание. Требовалось иметь вид простой, строгий и изысканный одновременно. Такой, при котором не всякий осмелится присвистнуть или отпустить вослед соленую шутку. Эти, как их там, Радик Абдулатипов сотоварищи могут оказаться вполне приличными в манерах людьми, ведущими себя достойно, даже пребывая под алкогольными парами. Но не исключено и то, что хотя бы некоторые из них не способны сдерживать зоновскую придурь, прущую наружу после возлияний, особенно когда рядом появляется молодая привлекательная женщина.

Разумеется, за мной авторитет Цибиза, отработанная в спортзалах способность одним ударом сворачивать набок челюсти квадратной конфигурации и репутация Ведьмы, честно заработанная в сотрудничестве и столкновениях с людьми из городской криминальной среды. Но все это, даже вместе взятое, не исключает возможности возникновения неожиданного конфликта. А конфликтов мне не надо. Не люблю я их и поэтому сборам уделила особое внимание. Для того чтобы, даже приветливо улыбаясь, выглядеть чуточку Ведьмой. Но только чуточку, чтобы не произвести отталкивающего впечатления на Аркадия. Непростая задача, и я с ней справилась, хоть потратила на это немало времени. Как говорится, дело того стоило.

Стоило, несомненно, особенно накануне такого мероприятия, еще раз обратиться за рекомендацией к гадальным костям. Прошлый их совет, относительно вражды с другом и дружбы с врагом, прочно сидел в памяти, но хотелось чего-то более конкретного и применительного к моменту.

Мысль о гадании пришла в голову уже в прихожей, когда я совсем оделась и готова была выйти за дверь. Не разуваться же! Можно считать себя пребывающей в полевых условиях и, вместо того чтобы лезть в книжный шкаф за томом расшифровок, в очередной раз напрячь память.

Я встряхнула над ладонью развязанный замшевый мешочек и... Вот она, судьба, в своих знаках! Два из трех граненых шарика невесть каким образом полетели мимо и с мягким звуком раскатились по линолеуму в разные стороны. Признак не из благоприятных. А где два, там и третий! Третий упал тяжелым камешком и всего лишь раз перевернулся.

Вдобавок к потолочному светильнику я включила бра возле зеркала, завернув полы плаща, встала на колени и вгляделась в цифры. Ма-амоньки!

8+16+26! Да уж, вот они, знаки судьбы! Прошлый раз было 8+16+28. Почти то же самое второй раз подряд. Невероятно! И расшифровки схожи. Только на сей раз более категорично:

«Бывают случаи, когда осмотрительность изменяет даже умному. Лучше проявить недоверчивость к другу, чем поверить врагу».

– Да, Танечка, вокруг тебя варится какая-то каша, а тебе пока некогда подумать о ее рецепте, – сказала я своему отражению в зеркале. В ответ оно скорчило кислую гримасу и потребовало обещаний. Пришлось послушаться.

– Обещаю паинькой провести сегодняшний вечер, а возвратившись, не ложиться, пока не обдумаю все, что удалось собрать по делу за день, – дала я слово отражению, но оно не удовлетворилось, беззвучно шевельнуло в ответ губами.

Не мастерица я читать по губам произносимое, но сейчас показалось, что зазеркальная Татьяна назвала имя: Аркадий, по-моему.

Вечер, по зимним меркам, уже наступил, можно и отправляться. А до прихода Аркадия в ресторан еще около полутора часов. Есть возможность уладить дела до его появления.

От моего дома до ресторана недалеко. Вышагивая по улицам, уклоняясь от спешащих пешеходов, ожидая зеленого света на перекрестках, я думала о том, что предстоящее, случайно назначенное свидание хорошо скрасит мне общение с Радиком Абдулатиповым.

Была я в «Тройке» раза два, не больше, но, если память не изменяет, а это почти невозможно, ничего здесь не переменилось со времени моего последнего посещения. Разве что швейцар. Его я не помню. Осанистый, подтянутый дед в черном смокинге с блестящим шелковым воротником поднялся навстречу, едва я вошла в вестибюль.

– Добро пожаловать. Ваше пальто, пожалуйста.

Отдав ему пальто, я поинтересовалась, как и было велено:

– Скажите, где ждет меня Радик Абдулатипов?

Как он на меня посмотрел, надо же! Презрение вперемежку с жалостью! И ты, мол, из тех же, и ты туда же! Но только взглядом и обозначил свое отношение ко мне и к тому, о чем я спросила.

– Проходите, пожалуйста, располагайтесь, – предложил он, однако, гостеприимно и протянул руку в сторону зала. – К вам подойдут.

Надеюсь, что подойдут скоро, потому что до появления Аркадия остается уже куда меньше часа. Не устояла я перед соблазном, прогулялась по вечерним улицам.

Стоило мне усесться за свободный стол в уютном уголке, откуда хорошо просматривался весь зал, и сразу же подошла ко мне официантка. Я посмотрела на нее с надеждой, которой не суждено было осуществиться – она не обмолвилась ни словом об ожидающих меня здесь людях.

– Что будете кушать? – дежурно-приветливо осведомилась она, улыбаясь чересчур ярко накрашенными губами. – Могу предложить...

– Секундочку! – прервала я ее. – Предложите чуть позже, когда появится мой представитель сильного пола. А пока кофе. Желательно покрепче. Желательно с коньячком.

– Кофе двойной с коньяком – повторила она для памяти и упорхнула в проход между столиками, бросив напоследок дежурное: – Секундочку!

Ошиблась я, подумав с насмешкой насчет дежурной «секундочки», – кофе появился передо мной действительно быстро. Принесен он был, правда, не прежней яркогубой, а молодым пареньком, ловко балансировавшим на ходу маленьким подносом.

– Ваш кофе, – объявил он, ставя передо мной чашку с дымящимся, черным, как смола, и очень ароматным напитком.

– Вы позволите? – раздалось сзади, когда официант не успел еще и разогнуться.

Молодой человек приятной наружности, ничего более этого про него сказать невозможно, не дожидаясь позволения, сел рядом.

– Вы Татьяна Иванова, если я правильно расслышал имя. Мне его Цибиз назвал по телефону. Все правильно?

По лицу и речи он был на все сто славянином.

– А вы Радик Абдулатипов? – спросила я с сомнением, и он, подтверждая, наклонил голову.

Да, меняются времена. На смену задрипанным адидасовским униформам, которые еще в недавние времена «крутые» таскали «и в пир, и в мир, и в добрые люди», да стрижкам наголо пришли дорогие строгие костюмы, светлые рубашки и галстуки, завязанные итальянскими узлами. И это в группировке Цибиза, пользующейся репутацией уголовно-зоновской! Быстро же времена меняются! Поэтому, если хочешь хотя бы удержаться на своем месте, приходится соответствовать изменениям.

– Я Радик Абдулатипов. Хочу помочь вам, насколько смогу.

Произнося слова, он как-то странно приподнимал верхнюю губу, отчего речь его приобретала особую выразительность. Когда это произошло в первый раз, я заметила в ровном ряде зубов желтый блеск старомодных протезов. Фиксы. И не меняет их на пластмассу.

– Приступим к делу? – предложила я.

– Сейчас.

Он вгляделся в глубину зала и сделал рукой подзывающий жест, на который от самых дверей направился к нам косолапой раскачивающейся походкой тощий, как жердь, мужик в болтающихся вокруг ног брюках и сером пуховом свитере. На ходу он медленно пережевывал что-то такое же вечное, как жевательная резинка из телевизионной рекламы, и тени на впалых щеках делали его лицо похожим на череп, небрежно обтянутый темной кожей.

– С вашего позволения, – повернулся ко мне Радик и распорядился: – Садись, Вадим.

– Это Вадим, – пояснил мне Радик на тот случай, если я не расслышала имя с первого раза. – Теперь приступим.

По мне – было бы сказано, и я начала:

– Илларион Борисов. Для родных и близких – Ларик. Владелец тепличного хозяйства в Кировском районе, на самом выезде из города. С субботнего вечера считается пропавшим.

– Борисов. Ларик, – медленно повторил Абдулатипов. – Пропал с субботы. А? – Он глянул на Вадима, но тот, двинув вбок челюстью, только пожал плечами.

– В Кировском районе, – повторила я.

– Ехать надо, – тихим хриплым голосом подсказал Вадим.

– Постой.

Радик вытащил из кармана коробочку сотовика, выдвинул короткую антенну и нажал несколько кнопок.

– Кто? – спросил после минуты ожидания и, получив удовлетворивший его ответ, заговорил быстро и невыразительно, и только теперь прорезались в его речи национальные интонации. – Давай, спроси там у своих... Ларик Борисов. Теплицы у него на выезде из Кировского, запомнил, да? В субботу пропал. Ага. Да! – Он весело рассмеялся. – И мне позвони, хорошо? Смотри, я ждать буду. Ну давай, давай! Что? Нет, Вадима я тебе не дам. Вадим занят, – он лукаво глянул на скривившееся в улыбке лицо товарища. – Занят, говорю, Вадим. Дело делает. Давай!

Он нажал кнопку отбоя и, сложив аппарат, убрал его в карман.

– Ждать придется, – Радик повернулся ко мне. – Если не получится, поедем. У вас есть время?

– Буду ждать, – ответила я.

– Вам нужна компания?

От их компании я отказалась, в двух словах объяснив, что ко мне сюда скоро придут и не дадут умереть со скуки.

– Ну, тогда отдыхайте! – радушно позволил Радик. – Мы подойдем сразу, как только что-нибудь выяснится. Хорошо?

– Хорошо, – согласилась я и осталась в одиночестве, с чашкой безнадежно остывшего кофе на столе.

Вот так все на этот раз было непросто. А времени, кстати, уже девять, и Аркадия все нет.

Стоило мне по этому поводу позволить чувству досады овладеть собой, как вот он, собственной персоной, в дверях появился.

Я невольно улыбнулась его виду – насупленно-самоуверенному и настороженному одновременно. Отыскав меня взглядом, Аркадий расцвел улыбкой, а подойдя, удивил комплиментом:

– Татьяна, вы сейчас словно снежная королева в субтропиках!

Неужели настолько заметно, что я чувствую себя здесь не в своей тарелке? Как под бдительным присмотром. Радик с Вадимом, вон они, у двери, за столиком, загруженным снедью, как самосвал мусором. Посматривают в нашу сторону мельком, но с интересом.

– Хорошее вы место выбрали, спокойное. – Аркадий продолжал улыбаться. – И не слишком людное.

– Это место мне назначили. Здесь я рассчитываю получить информацию по обстоятельствам исчезновения Ларика.

– Вот как? – он удивился и, как мне показалось, слегка огорчился. – А я думал, что у нас с вами здесь свидание.

– Одно другому не мешает.

– Верно, – быстро одумался он и обижаться не стал. – Чтобы не совать нос куда не надо, вопросов не задаю, кроме единственного: как мне себя вести, чтобы не помешать делу?

– А вы можете быть сдержанным и нелюбопытным?

– Запросто! – воскликнул Аркадий, довольный тем, что задачу я перед ним поставила не чрезмерную.

– Будьте!

В подкрепление сказанного я дотронулась до его руки, и он, не теряя удобного момента, завладел моей и проговорил, подавшись вперед:

– В отношении вас я тоже согласен быть нелюбопытным и сдержанным!..

– Чрезмерная мужская сдержанность обидна женщинам, но и развязность нам не по сердцу.

– Вам такое не грозит, обещаю!

– Что будете кушать? – вмешалась в наш разговор все та же официантка, дождавшаяся прибытия моего представителя сильного пола.

Радик с Вадимом рассматривали нас во все глаза. Что, интересно, их так заинтриговало?

– Кушать? Не-ет! – запротестовал Аркадий. – Мы будем есть! Это не одно и то же.

Вскоре перед нами появился салат из свежей зелени, великолепно приготовленное мясо и овощи в светлом соусе. Бутылка вина и ваза краснобоких яблок довершили убранство стола, придав ему вид праздничного натюрморта. Стало даже немного жалко разрушать такую красоту.

Аркадий налил вина и поднял бокал со словами:

– Рад нашему знакомству, Татьяна!

Я была с ним солидарна и поддержала действиями – все оказалось очень вкусным.

– Мартини, елки-палки! – Аркадий посмотрел на свет свой бокал и отхлебнул из него. – Мартини идет у нас за престижную выпивку, чуть ли не на одном уровне с настоящей «Метаксой», и мало кто знает, что это всего лишь готовый коктейль в литровой таре. Неплохой коктейль, надо сказать.

Знаете, Татьяна, не так давно я был в Питере, гостил у друга, так он с гордостью потчевал меня настоящим сидром двадцатилетней выдержки. Подал он его как уникальную вещь. И невдомек было бедолаге, вашему покорному слуге, что сидр – это просто слабенькое яблочное вино, причем не подлежащее длительному хранению.

Знакома я и с мартини, и с сидром, и с настоящей «Метаксой», но не настолько хорошо, чтобы щеголять эрудицией. Вообще, надо признаться, в отношении еды и выпивки мои интересы чисто потребительского свойства. К гурманам я себя не причисляю. Так Аркадию и объявила, не демонстрируя, однако, отсутствующую заинтересованность.

Отчасти еще и потому, что Радик за своим столиком пересел к нам спиной и приложил к уху сотовик. Некоторое время он слушал, кивая, потом, прикрыв телефон ладонью, коротко что-то обсудил с Вадимом и вновь занялся переговорами. Вадим же привстал и бросил на нас взгляд, который мне на этот раз совсем не понравился. Заинтересованным и оценивающим получился у него этот взгляд. Так покупатель в мясном отделе не сводит глаз с приглянувшегося куска говядины. Кивая в ответ на болтовню Аркадия, я насторожилась – за столом бандитов явно что-то происходило.

Аркадий, проследив за моим взглядом, осекся чуть ли не на полуслове, и лицо его словно окаменело.

Для того чтобы встревожиться, не хватило времени. Радик положил сотовик на стол, пристроив его между тарелками, и, повернувшись, поманил меня рукой.

– Это те самые люди, благодаря которым вы собираетесь получить информацию о Ларике? – спросил Аркадий, и мне вдруг захотелось попросить его не волноваться так. – Ничего путного они вам все равно не скажут.

Ну это, приятель, выходит за рамки твоей компетенции! Откуда они тебе известны? Этот вопрос, пожалуй, будет поинтереснее, чем история происхождения сидра.

– Татьяна, давайте я переговорю с ними сам.

Пришлось вежливо, но решительно напомнить ему о сдержанности. На большее я не располагала временем, потому что Вадим окончательно поднялся и, раскачиваясь, направился в нашу сторону.

– Надо полагать, вы знаете, что делаете.

Так напутствовал меня Аркадий, оставаясь в одиночестве. Но ненадолго – как я ему пообещала.

Вадим прокосолапил мимо, не удостоив и взглядом, а Радик уже приготовил для меня стул.

– Садитесь, Татьяна, – хлопнул он по нему ладонью, а увидев, как я оглядываюсь, поспешил успокоить: – Ничего вашему другу не грозит, никаких неприятностей. Пусть потолкуют, уверяю, им есть что обсудить.

Вот тебе раз! А Аркадий говорил, что скорее задушится, чем окажется под башмаком рэкетиров.

– Да ничего, Татьяна, ну!.. – Радик рассмеялся. – Вадим захотел поговорить с ним об одном их общем знакомом, которому мы сделали одолжение, а благодарности так и не дождались. Нет, не о Ларике Борисове, – уточнил он и привлек произнесенным именем мое внимание. – Да, прояснилось дело. Попал как-то Ларик в наше поле зрения. Но это было давно. Так что не имеем к нему никакого отношения. Чисты и праведны, как минарет! Не верите?

Свежо преданьице, как говорится, да верится с трудом...

– Подробности, Радик, ваших дел с Борисовым узнать можно? Или, – я кивнула на его сотовичок, – на это нужна санкция Цибиза?

– Зачем Цибиза? – удивился он. – Разве не он попросил меня вам помочь? Если что – Цибиз отвечать будет. Да ладно! – воскликнул он, тут же опровергая свои слова. – Мы что, Ведьмы не знаем? И дело прошлое, давнее, и кончилось ничем. Но ты сначала скажи, вот этого, который здесь с тобой, давно его знаешь?

Ну наконец-то! Знакомый разговор начинается! Ты – мне, я – тебе... И на «ты» как-то незаметно съехали. А то я уж начала было думать, что эти люди поменяли не только внешний имидж.

– В субботу впервые, а сегодня второй раз увидела, – ответила я как на духу.

– Поня-атно, – у Радика приподнялась верхняя губа, приоткрыв на мгновение в оскале желтые фиксы. – Хорошая «крыша» у этих ребят. У этого... как его звать? – Он замолчал, посмотрел на меня выжидающе, но ничего не дождался, я ему не ответила. – И у того, о ком ты хлопочешь... Мы с твоим Лариком договориться пытались еще год назад. Может, чуть больше. Времена-то какие были тогда, помнишь? Ну и не вышло ничего. Ах, черт, ничего не получилось, Татьяна! Не я этим занимался, другой, но знаю точно – пришлось бросить. Вступились за Ларика большие люди. Кто? Не могу сказать, не знаю. Сказано было только, чтобы отстать от него, в покое оставить. Отступились! – Радик с досадой и удивлением хлопнул себя по колену. – С тех пор и Ларик, и Трехгубый живут спокойно. Перестали мы ими интересоваться. – Он дотронулся до сотовика. – Совершенно все точно. Меня в те времена в городе не было, но сказал мне сейчас знающий человек, будь уверена.

– Нет, Радик, в твоих словах я не сомневаюсь, – успокоила я его. – Спасибо тебе.

– Мне-то за что? – заскромничал он. – Цибиз просил, его и благодари.

– Обязательно, – пообещала я, вставая. – Не помешаю им? – спросила я, кивнув на мирно беседующих Аркадия и Вадима.

– Нет, нет! – заверил Радик, протестующе взмахнув рукой. – Иди, не опасайся.

Опасаться? Странные речевые обороты встречаются у людей азиатских национальностей.

Из того, что мне удалось расслышать, подойдя ближе, понять можно было только одно: между Аркадием и устроившимся на моем месте за столом уголовником миром и не пахло. Расслышать, правда, удалось немного.

– Короче! – прихлопнул ладонью по столу Вадим, набрал в грудь воздуху и злобно прошипел: – Ты, Трехгубый, не у дел, ладно, пользуйся положением, но скажи этому своему Стихарю, что, если он не поспешит расплатиться, как обещал, получит паяльник в задницу. Или ты за него!

Вадим, завидев меня, порывисто поднялся, сверху вниз глянул на сидевшего с опущенной головой Аркадия, сунул руки в карманы чересчур свободных для него штанов и, сердито сопя, проследовал мимо, к своему коллеге.

Народу в зале заметно прибавилось, стало шумно и людно. Несмотря на оставшийся до закрытия час, люди шли парами и компаниями, занимали свободные места за столиками, подзывали официантов, заказывали и поглощали еду. Не веселиться сюда шли, а плотно и хорошо поужинать. И за наш столик яркогубая девица попыталась подсадить сотрапезников. Я согласилась, но Аркадий ублажил ее хорошей купюрой, и остаток времени мы провели в относительном одиночестве.

Аркадий залпом опрокинул бокал мартини, пытаясь стряхнуть с себя уныние, в которое впал после неприятного разговора, оживился, вплотную занялся выпивкой, остывшим мясом и байками, которые заинтересовали меня намного больше истории происхождения сидра, а чуть позже стали забавлять и даже рассмешили. Мог он, лицо армейской национальности, управиться по желанию со своим настроением. Мог и развлечь разговорами симпатичную ему женщину.

Бандиты быстро испарились из памяти, и стало хорошо настолько, что, выйдя на снежок и воздух, мы чуть ли не в обнимку отправились по пустеющим улицам в сторону моего дома и говорили без умолку о всякой беззаботной всячине, даже дурачились, хохоча и швыряясь снегом. А чуть позже, у моего подъезда, стали прощаться, без обид и чуть ли не чопорно.

– Не следует гнать лошадей? – спросил Аркадий, проницательно уловив мое нежелание видеть его сегодня в своей постели.

– Не сегодня, Аркаша, ладно? – попросила я. – Ты не обидишься?

– Нет так нет, – пожал он плечами. – Перенесем на будущее? Буду надеяться, что на ближайшее...

В ответ и в подтверждение я поцеловала его, а он ответил так искусно и энергично, что я чуть было не изменила своего решения, с трудом удержалась, чтобы не пришпорить нашу «пару гнедых», едва не взяла его за руку для того, чтобы втащить на свой этаж и не потребовать повторения в более подходящих не только для поцелуев условиях. А когда он, погладив меня замерзшими пальцами по щеке, махнул на прощанье рукой и пошел, не оглядываясь, к углу дома, ругнула себя за свою строгую последовательность и неспособность легко отказываться от заранее намеченных планов.

Глава 4

Как бы там ни было, на свое отражение я взглянула честными глазами, едва зажгла свет в прихожей. И Татьяна из зазеркалья ответила мне взглядом, полным одобрения. Как-никак устояла я перед соблазном, вернулась одна и в полной готовности сдержать свое, данное себе обещание – пораскинуть мозгами и привести в порядок все собранные за день факты, оценить их, каждому найти свое место и увязать друг с другом, насколько это возможно. Короче говоря, всласть проанализировать сложившуюся ситуацию. Анализ же, как обычно, должен был обозначить предстоящие цели и высветить план действий хотя бы на ближайшее время.

Убрав плащ в шкаф, я прошлепала на кухню, поставила чайник и глянула через окно на улицу. Отсветы фонарей бело-желтыми искрами застревали в морозных узорах по краям стекол и при каждом моем движении переливались в них тусклой радугой. Из открытой форточки тянуло бодрящим сквознячком и слабо, как из невообразимой дали, доносился грохот трамвая, проезжающего перекресток за квартал отсюда.

Где-то там, за окном, был сейчас Аркадий, шел под фонарями по ночному городу и шум трамвая, наверное, слышал тоже.

Меня остро охватило вдруг чувство одиночества, и я еще раз отругала себя за неуступчивость. Что в результате – никому в эту минуту нет до меня дела. Даже Трегубов уже успел, наверное, переключиться мыслями на другое, на того же Вадима, например, и прокручивает в голове его слова, заставившие его, взрослого мужика, умолкнуть перед бандитом, как мальчишку, пережевывая каждое по нескольку раз.

Из лирической задумчивости меня вывело звяканье крышки закипевшего чайника, и только сейчас я зажгла на кухне свет, включила телевизор и занялась кофе.

Время позднее. Хотя кому как. Некоторым и одиннадцать – глубокая ночь, когда закрываются глаза, а голову тянет упереть в грудь подбородком. Мне же, раз уж одна осталась, необходимо урвать у ночи еще пару часов полноценного бодрствования и потратить их с пользой. Для того и кофе, который я заварила со всеми своими маленькими хитростями и тут же отправила в духовку – упревать на давно выверенном методом проб и ошибок медленном подогреве. А пока принимаю душ, смывая с себя разом все несостоявшиеся грехи, мой кофе вполне успеет дойти до кондиции: будет крепок, вкусен, соответствующего цвета и аромата.

Но нет, оказывается, наваждение продолжалось! Вместо того чтобы избавляться от греховных помыслов, поливая себя колючими водяными струями, я и здесь вспомнила Аркадия, да так зримо, что воображение с готовностью отозвалось – нарисовало до того подробную картину совместного омовения, что пришлось перекрывать один из кранов и преодолевать дыхательный спазм от потока ледяной воды. Мучительно, но отрезвляюще на все сто! Перед такой процедурой не только мартини, но и более крепкая одурь не устоит.

Восстановив нарушенное равновесие чуть ли не кипятком, я прикрутила воду, насухо вытерлась жестким, как скребница, полотенцем, облачилась в тяжелый, ковровой махры халат и, с трудом переступая, толкаясь в полы лодыжками, вплыла в кухню молодой и бодрой царицей Савской.

Кофе доспел и оказался восхитительным, сигареты – сухими, по телевизору энергичные люди весело хлестали друг друга по мордам, словом, все способствовало активному и продуктивному процессу мышления на заданные темы. А начинать следует с Ольги Борисовой, моей заказчицы и клиентки. Как это она спросила меня при расставании? «Ты не забудешь обо мне, Танечка?» Да, именно так. Не беспокойся, я помню о тебе, Оленька, помню не только каждое твое слово, но и все гримасы на твоем горестном лице. Помню даже звук твоих шагов по коврам, когда ты отправлялась на кухню и возвращалась оттуда. Как же мне тебя забыть, если первая зацепка в этом деле всплыла благодаря тебе?! Ты говорила, что твой Илларион оправдывался перед кем-то по телефону за свою нетрезвость. Не перед тобой, нет, ты в тот момент рядом с ним сидела. Кто же ему, интересно, мораль читал? Ты, Оленька, утверждаешь, что над Лариком начальства нет и быть не может. Теплицы являются вашими, и только вашими сверху донизу и от начала до конца. Ты даже наследуешь их в случае смерти мужа.

Я встала, убрала звук в телевизоре и налила еще чашечку кофе, а остаток вернула в духовку – на подогрев.

Перед кем возникает необходимость оправдываться взрослому и во всех отношениях самостоятельному мужчине за свою нетрезвость? Перед женой? Любовницей? Дорогим начальством?.. На большую фантазию моя голова не способна. Звонила не женщина, ты, Ольга, почувствовала бы это наверняка. А оправдывался-то Ларик уже при втором звонке – при первом наорали на него самого так (ты слышала!), что он и рта раскрыть не смог. Или не смел? Звонили бандиты? Требовали свое, кровное? Нет. Нет у меня оснований не верить Радику Абдулатипову и его словам о том, что Борисов с Трегубовым обзавелись настолько надежной «крышей», что честным мафиози там делать нечего. Да и не смешно ли: бандиты стыдят человека за перебор спиртного! Значит, все-таки начальство? С какого боку оно к Борисову пристало? Или Ольга соврала, сказав, что теплицы – только их с Лариком собственность? Как же тогда быть с наследованием? Тоже ложь? А какой в этом смысл?

Все! Тупик! На эти вопросы пока нет ответа. Вот разве еще один момент. Оба раза звонили Ларику. Не он, а ему звонили. Испортили настроение человеку – начисто! После первого звонка, когда на него бессовестно наорали, Ларик уже был морально подавлен и соответственно вел себя – Ольга подчеркнула это особенно. Илларион звонка, кстати, ждал, держал телефон в кармане. Только какого из них ждал, первого, с криком, или второго? Второй разговор его буквально добил. Расстроенный, Ларик тут же разругался с женой, ушел из дома и сгинул в снегопаде. Но как бы разобижен он ни был, все-таки объявил жене, что направляется в свое хозяйство. Но там не появился. Такая вот картина...

Ой, кажется мне сейчас, что Ольга не выложила все как есть до конца. Что-то скрывала. Мужа по телефону ввели в морально-судорожное состояние, а жена не знает и не поинтересовалась даже, кто ему звонил? Тем более что подобные звонки были и раньше и примерно с тем же эффектом. Скрыла? Но так поступить человеку, заинтересованному в розыске более кого бы то ни было, нанимающего для этого частного детектива... Странно, странно, ей-богу!

Таких странностей я не люблю, поэтому стараюсь выяснить их при каждой появляющейся по ходу дела возможности.

А почему, собственно, в сознании Ольги связались звонки с фактом исчезновения Иллариона? Просто последовательность событий?.. Так. Дай теперь, господи, памяти.

Я отставила в сторону опустевшую чашку, немного расслабилась, закурила, выпустила в потолок синюю струйку дыма и опять сосредоточилась.

Да, все так. Еще у подъезда, увидев, насколько тяжело Ольга переносит исчезновение мужа, я попыталась ее успокоить, сказала, что прошло всего два дня, что это еще не срок для серьезного беспокойства. Она ответила, не задумываясь, что я не знакома со всеми обстоятельствами и что все гораздо серьезней, чем можно представить себе на первый взгляд. А «всеми обстоятельствами» оказались всего-навсего лишь те же самые, черт бы их побрал, телефонные звонки. Да, как это я упустила из виду, что она, уже в квартире, заявила, будто, по ее мнению, с Лариком «разобрались» и что теперь она боится за себя. На мой вопрос об основаниях такого предположения ответила, что звонки, подобные этим, были и раньше и производили на мужа аналогичное впечатление.

«Тут как нарыв зрел. И вот так прорвался». Это ее доподлинные слова. А бандиты, значит, не имеют никакого отношения к делу. Интересная, однако, картина вырисовывается!

– Убеждена Ольга в смерти мужа и не имеет на этот счет ни надежд, ни сомнений! – пробормотала я вслух, и предположение о том, что она мне рассказала не все, что знала, превратилось в абсолютную уверенность. Я даже ладонью по столу хлопнула, как бы ставя на этом выводе точку.

Что дальше? А дальше сумма, восемьдесят тысяч, которую я запросила только за предварительное расследование. Ольга приняла ее с легкостью, сразу меня насторожившей. С равнодушием приняла, и его нельзя объяснить стрессом, в котором она пребывает. Может, у них в подвале кубышка с деньгами зарыта? Или открыл ей кредит некий добрый миллиардер, считающий какую-то сотню тысяч мелочью, недостойной внимания?

Я почувствовала, что отупею, если срочно не возьму тайм-аут, заработавшая без удержу фантазия может завести меня в такие дебри, откуда просто не выбраться.

Кофейку, кофейку и еще раз кофейку для поднятия умственного тонуса! Чашечка маленькая, чуть больше наперстка, пустеет быстро. Для того такая крохотная, чтобы успеть употребить напиток до того, как он начнет остывать. Настоящий кофе не только надо уметь заваривать, но и пить – тоже.

Из духовки пахнуло теплом и густым кофейным ароматом. Я с удовольствием вдохнула его и почувствовала, что совсем немного остается до того момента, чтобы вот так, не вставая с корточек, впасть в состояние, выражаемое одним коротким и емким словом «кайф!». Если и есть у меня слабости, то любовь к хорошему, по-настоящему приготовленному кофе – одна из них.

По телевизору началась ночная программа, и очередная, изможденная диетами певчая трясогузка самозабвенно трясла костями, изображая крайнюю степень исполнительского экстаза. Тайм-аут.

Час ночи. Время глухое. И как же странно прозвучал в это мгновение телефонный звонок. Или ошиблись номером, или кому-то я понадобилась так неотложно, что решили будить, пренебрегая всякими приличиями. В любом случае, подождут, пока кофе не допью.

– Татьяна? – прозвучал в трубке осторожный голос.

– Извинений не принимаю! – рявкнула я в ответ, изображая раздражение разбуженного человека.

– Каких извинений? – по-прежнему осторожно удивились на том конце провода, и я решила стать еще более грубой.

– Кто меня беспокоит?

– Радик.

– Кто? – не поверила я своим ушам.

– Радик Абдулатипов. Ты проснулась, Ведьма?

– Вспомнила, – ответила я. Пусть довольствуется хоть этим.

– Если хочешь, скажу, от кого узнал номер твоего телефона.

– Не хочу, – ответила я. Пусть не думает, что я настолько наивна, чтобы задаваться подобными вопросами.

– Я чего звоню, – перешел он к делу, – ты моей помощью довольна?

– Да, я благодарна тебе, Радик. – Пришлось немного покривить душой, не ему я была благодарна за информацию, до осмысления которой пока еще не добралась, а Цибизу. По его распоряжению ты, Радик, облагодетельствовал меня, а теперь хвост веером распускаешь. И что же тебе, интересно, надо в уплату за услугу?

– Если благодарна, сделай добро мне и своему другу, Трегубову, а? Передай ему мое предложение. Ему же жить легче станет.

Он выдержал паузу, дожидаясь моей реакции, но я использовала эту паузу только для того, чтобы обругать его про себя как можно язвительней. Поэтому молчание не затянулось:

– Я мог бы прямо к нему человека послать, ты ведь понимаешь, но подумал, что через тебя получится быстрее.

Поняла я его, конечно, что уж тут непонятного? Видел Радик, как приятно мы с Аркадием проводили вечер, и предположил естественное – что вынырнула я к телефону из-под одеяла и из-под бочка, как они его называют, Трехгубого. И далек, и близок был Радик к истине одновременно. Но ошибается он в одном – я, хоть и женщина, но все-таки Ведьма, и не кинусь сломя голову выполнять просьбу какого-то бандита. Этого не случилось бы даже в том случае, если бы Аркадий сейчас и в самом деле лежал в моей постели.

– Ну, что молчишь? – спросил Радик с шутливым куражом.

– Думаю, – ответила я. – Не простая твоя просьба. А Цибиз о ней знает?

– А зачем ему знать? Разве мы не способны договориться с тобой сами? Подумай.

Ценное предложение. Отказаться, подумав, – совсем не то же самое, что отказаться сразу. Я поймала его на слове.

– Ладно. Позвони через полчаса.

Он удивился, согласился и положил трубку.

Цибиз. Если бы предложение исходило от него! А идти на сотрудничество неизвестно с кем – почти равносильно потере престижа. С другой стороны, отсылать Радика за санкцией к Цибизу тоже несерьезно. Сергей если и не скажет, то подумает о моей неспособности самостоятельно решать мелкие дела. Я дорожу отношением ко мне Цибиза. Он – единственный авторитет, к которому я могу обратиться за помощью без всяких опасений, что в будущем это, весьма возможно, выйдет мне боком. Как же поступить?

Проклиная всех Радиков, вместе взятых, а Абдулатиповых особенно, я пошла за гадальными костями. С кем же еще посоветоваться по такому деликатному вопросу, как не с ними?

Вытряхнув из мешочка, я опустила кости в карман халата и направилась в комнату. Книга расшифровок под рукой, на журнальном столике пусто. Все готово. Итак...

1+14+32.

Как здорово, что такое сочетание выпало дома, потому что его значение я в упор не помню. Книга!

«Не пренебрегайте просьбами других, если это не грозит чьему-либо благополучию. Просьбы зависят от интересов, интересы – от ситуации, в которой находится просивший вас. И не ждите благодарности, вы и так в выгоде, узнав больше о нем и его окружении».

Черт побери, на самом деле я именно так и подумала, а воображала только от высокомерия. Разве не является бандитское предложение бесплатной информацией о Трегубове? Разве смогу я получить ее каким-либо другим путем? А Ларик входит или входил в окружение Аркадия.

Я пожалела, что вынуждена ждать и не могу позвонить Абдулатипову сама. Впрочем, ждать пришлось совсем недолго. Радик, должно быть, сам томился от нетерпения, потому что телефон зазвонил намного раньше назначенного мной срока.

– Послушай, Татьяна, ты меня за мальчишку не держи, ладно?

Ого! Почему это шипящие звуки в его речи вдруг стали так заметны? При приглушенном-то, будто придавленном, голосе?

– И Цибизом не похваляйся. Я тебе ничем не грожу. Ничем, да? Нет резона мне тебе грозить. Но только обидела ты меня. За что ты меня обидела, Татьяна? Еще раз звонить заставила, а? Могла бы отказаться, сказать сразу «нет», и то было бы лучше. Ну, говори!

Ох уж эти люди азиатской национальности! Их самолюбие как-то по-другому устроено. Шерсть из них драть можно, как и из всех прочих, но обязательно приглаживая. Не согласилась с Радиком сразу, и, подумать только, кто – женщина! Надо же!

– Я тебе не отказываю, – проговорила я бархатным голосом и сдержала смешок, едва не вырвавшийся от невольной двусмысленности сказанного. – Мне надо было подумать, смогу ли я обратиться к Трегубову так, чтобы не выглядеть при этом твоим человеком.

– Это тебе важно? – удивился он.

– Очень! – подтвердила я. Пусть обижается еще больше. – Говори, что передать, сделаю. Трегубова, кстати, здесь, со мной нет.

– Слушай. Мы ему помогали кое в чем, особенно в последнее время, а он не спешит расплачиваться. Я понимаю, трудности у всех бывают. Может, у других помощь нашел. Да пожалуйста! Но надо заплатить по старым долгам. Или как-то услужить. Мы предложили один вариант – не захотел. Отказался. Теперь еще предложить хотим: пусть назовет своего покровителя, и будем в расчете.

– Через меня?

Я спросила и почувствовала, как прищуриваются мои глаза. Поняла интуитивно и сразу – очень важную информацию затребовали бандиты. Важную и для меня тоже.

– Давай через тебя, мне все равно. Тебе мы верим.

– Это хорошо, что веришь. Значит, скажешь, как до тебя дозвониться в случае надобности.

– Ах, Ведьма, Ведьма! – вздохнул Вадим наверняка с улыбкой и назвал номер телефона, который тут же гвоздем засел в моей памяти. И положил трубку.

Вот так! Много раз я замечала – стоит как следует внедриться в ситуацию, прочувствовать по-настоящему ход развития событий в очередном «деле», как новые обстоятельства начинают складываться будто сами собой. Тогда и правильность собственных действий несложно оценить, исходя из благоприятности обстоятельств. Сейчас они складываются таким образом, что вполне можно позволить похвалить саму себя.

В самом деле, Наташа между двумя ложками помидорного варенья утверждала, что Илларион имел хозяина. Сам Ларик оправдывался перед кем-то по телефону. Ольга уверена, что с мужем «разобрались». Бандиты утверждают, что у Борисова и Трегубова одна общая, могучая «крыша» и предлагают Аркадию назвать покровителя. Ничуть не странно, что я сейчас со всей энергией готова присоединиться к их просьбе.

Вот такое положение дел на сегодняшний вечер. Есть факты. Есть домыслы. Есть предположения. Нет одного – ясности в вопросе, куда бы это мог подеваться Илларион Борисов. Но ничего! Начало уже есть – стало быть, и конец будет. И есть план действий на утро: ехать на псарню, отыскивать Аркадия и хитро с ним побеседовать. А потом заехать еще раз к Наташе, благо она там рядом, уточнить... ну, скажем, рецепт приготовления варенья из помидоров.

Я устроилась в кресле поудобнее, поворотом регулятора приглушила чересчур яркий для этого времени свет торшера и закрыла глаза.

В зарубках для памяти остались два момента: скорее всего не зарегистрированная, как положено, псарня Аркадия и связь его с мафией через какого-то Стихаря, о котором в ресторане упомянул тощий Вадим, а я расслышала.

О-о, каким насыщенным выдался для меня минувший день, особенно вторая его половина! Сколько новых людей! Кто из них друг, кто враг? Пока не ясно. Опасно пытаться дружить с врагом. Лучше не доверять другу, чем положиться на врага – примерно так советовали мне кости. Вспоминать, как звучит это точнее, уже лень. Что-то глаза закрываются и подбородок уже падает на грудь... Что-то сейчас поделывает Аркадий?..

* * *

– Ты, сучонок, как меня называешь? Трехгубым? – Аркадий сгреб за грудки задохнувшегося от волнения Женечку и тряхнул его не сильно, но так, что у того голова мотнулась. – Или Губастым? – Аркадий тряхнул еще раз. – Ах, и так, и этак, вот оно что! Руки! – взревел он не своим голосом, когда Стихарь попробовал наложить пальцы на его запястья.

– Чего ты на меня наезжаешь-то? – прогундел возмущенно и жалобно. – Я еще ничего тебе не сделал.

– Что? – задохнулся Аркадий от показного, но страшного для Стихаря бешенства, притянул его к себе и сузившимися, отчего-то ставшими слегка раскосыми глазами глянул так, что у Женечки пропала всякая охота не то что оправдываться, но и вообще говорить.

– А коли сделаешь ты мне что-то, вообще убью к бесу!

Трегубов, отпуская, толкнул Женечку, и тот плечами и затылком впечатался в дверцу «Лендровера» с такой силой, что та захлопнулась за его спиной с громким, металлическим лязгом.

– Куда? – стальной хваткой Аркадий вцепился в рукав куртки Стихаря, собравшегося было улепетнуть подобру-поздорову. – Рано, приятель, я пока только профилактику провел, а разговора еще не начал. Сейчас буду тебя спрашивать, а ты будешь отвечать, кратко и честно. И учти, зол я на тебя, как на врага народа. Пошли!

– Куда? – воспротивился Женечка, со страху дернув рукой, высвобождая ее из пальцев Аркадия. У того опять глаза угрожающе сузились.

– Дура! Не на улице же такие разговоры вести, – ответил он хоть и тихо, но по-прежнему грозно. – Идем. Не видишь? Вон, уже менты на подходе.

Они пошли не торопясь, рука об руку, стараясь своим видом не вызвать лишних подозрений у милицейского патруля, который двигался навстречу по тротуару, ставшему узким от накиданного дворниками снежного сугроба. Чтобы разминуться, посторонились и те, и эти. Стихарю пришлось пережить несколько неприятных мгновений, когда каждый из служивых, проходя мимо, окинул его от природы подозрительную для них фигуру пристальным взглядом.

– Куда идем-то? – буркнул настороженно Стихарь, выдержав испытание с честью.

– Ко мне в машину, – ответил Аркадий, тычком в бок заставляя его повернуть за угол.

«Уазик» оказался совсем рядом – стоял на обочине, под фонарем, уткнувшись радиатором в огромную, островерхую снежную кучу.

Захлопнув за Женечкой дверцу, Аркадий обошел машину и влез на свое место, быстро посмотрев в оба конца безлюдной в это позднее время улочки. Оказавшись внутри, запустил двигатель, включил печку и полез в карман за сигаретами. Закурил и Стихарь. А закурив, приободрился, открыл дверцу и густо сплюнул на голубоватый от фонарного света снег.

– Ну и чего ты раздухарился, Трегубов? В чем я перед тобой виноват, а? По всем претензиям обращайся к Генералу, я его указания выполняю, а не твои. А что кликуху из твоей фамилии сделал, так подходит она для нее, разве нет? Не нравится – извини, не буду больше тебя так называть, обещаю.

Аркадий, казалось, не слушал его, молча курил, глубоко затягиваясь дымом.

– О чем разговор-то? – не выдержал Женечка его молчания.

– О тебе, с-сучонок! – проговорил негромко Аркадий, и голос его в тишине убогого «уазовского» салона прозвучал настолько зловеще, что пальцы Стихаря, сжимавшие сигарету, мелко задрожали.

Аркадий все так же молча докурил сигарету, выбросил ее за окно и повернулся к Стихарю всем телом.

– А ну, говори, отморозок, каким это образом я оказался должен уголовникам столько денег?

Женечка понял наконец, откуда ветер дует, и снова приободрился.

– Фу ты, господи, а я-то подумал, что ты меня щемишь за то, что раньше тебя Генералу про череп сказал, вперед вылез.

Стихарь улыбнулся с явным облегчением.

– С тобой Вадим, что ли, говорил?

– Ты сейчас со мной говоришь! – оборвал его Аркадий. – И говори, говори, миляга, пока я окончательно не взбесился.

– Чего ж тут беситься? – пожал плечами Стихарь. – Пожалуйста. Как повесил на меня Генерал обязанность снабжать жратвой твоих собачек, я на пупе извертелся, но добывал всегда, сколько ты заказывал. Разве не так? Та-ак! А как это мне удавалось? Ты знаешь – через морги. И цена установлена была твердая. До последнего времени. Теперь они цену взвинтили. Смеются: безродные, говорят, с холодами помирать меньше стали. Я – к Сергеичу, так, мол, и так, платить больше надо, иначе псы пусть на одной говядине живут. Ты послушай, Трегубов, ведь он мне не поверил, Генерал наш! Так и сказал, что совесть я потерял и карман мой чересчур стал бездонным. Отказал, короче. Да еще и пригрозил: я, говорит, тебя самого псам прикажу скормить. Каково мне такое было слушать? Что?

– А то! – Аркадий отвернулся к окну. – И я бы скормил!

– Да ладно! – воскликнул Женечка возмущенно и примирительно одновременно. – Кормилец! Вот и пришлось мне клинья вбивать. А что делать? Обязанность снабжать тебя, чистоплюя, Генерал с меня не снял. Вышел я по связям на Вадима, он и помог. Ребята в морге сразу заткнулись, про прибавку свою забыли. И такие ласковые стали, ты себе не представляешь!

– Так что ж ты, пень-голова, ведь вместо одних другим теперь платить надо! А в сумме все равно получается больше прежнего. И намного! Вот и рассуди, ты – дурак или как?

– Не-ет! – запротестовал Стихарь. – Вот тут ты не прав! Про то, что долг деньгами отдавать, разговора вообще не шло. Я сразу у Вадима спросил, когда договаривался с ним, как расплачиваться будем? И знаешь, что он ответил? Услуга за услугу, говорит, сочтемся. Не все ли, мол, равно Трегубову, кто жратву эту самую на псарню привозит, Стихарь или наш человек. Еще раз поможем вам, на сей раз с доставкой.

Аркадий перебил Женечку, громко и грязно сквозь зубы помянув его мать, и спросил с досадой:

– Неужели ты не понял, о чем эта сволочь речь вела?

– Чего ж тут непонятного? – осклабился было Стихарь, но, наткнувшись на колючий взгляд Аркадия, согнал с лица улыбку. – А в самом деле, какая тебе разница? Собаки сыты. И если твои скоты, что за псами ухаживают, больше такого прокола не допустят, как с черепом, то все будет взвешено и отмерено, как в аптеке... А ты, Трегубов, послал Вадима куда подальше. Обидел его! Вот они с деньгами и насели. И справедливо. Я бы на их месте поступил точно так же.

– Как в аптеке, говоришь? – Аркадий, прикусив зубами ноготь на большом пальце, задумался на какое-то мгновение, а затем открыл дверцу и, не торопясь, полез из машины.

Стихарь тоже вылез. Достал еще сигарету и успел ее прикурить, пока Трегубов обходил «уазик» сзади.

– Курить будешь? – он протянул пачку подошедшему Аркадию.

– Нет. Это уж слишком... – отказался тот и неожиданно сильной зуботычиной опрокинул Женечку на снежную кучу.

Тот снизу вверх посмотрел на него широко открытыми глазами и потрогал разбитые губы кончиками пальцев. Аркадий стоял над ним, расставив ноги и заложив руки за спину. Широкие плечи и разошедшиеся в стороны полы длинного, расстегнутого пальто делали его фигуру совсем квадратной.

– Ну, все! – запальчиво выдохнул Стихарь и предпринял попытку подняться. – Сейчас я тебя урою!

Аркадий, отступив на шаг, ударил его в грудь толстой подошвой, повернулся и невозмутимо направился, обойдя машину, к своему месту. Женечка задохнулся от боли и обиды, скорчившись на склоне снежной кучи, тихо скуля, сполз по нему вниз, под передние колеса трегубовского «УАЗа». Взревев двигателем, машина дала задний ход, развернулась и, пробуксовав колесами по наезженной до обледенелости поверхности дороги, покатила прочь.

Женечка приложил к лицу снежный ком и невнятно пробормотал:

– Ну, теперь держись, Трегубый!

Глава 5

До псарни Аркадия добраться оказалось не так просто, как я думала, выезжая утром со двора своего дома. Единственный, но надежный ориентир – теплицы Борисовых, рядом с которыми, как мне известно, находилась псарня, были все на виду. К ним, в объезд и мимо, вели несколько дорог, и я колесила по ним не менее получаса, пока не разозлилась и не пришла к выводу прекратить искать хозяйство Трегубова самостоятельно. А когда уже окончательно решила сначала попить чайку с Натальей, коль скоро в планах на сегодняшний день беседа с ней все равно намечена, а заодно узнать у нее и путь, внимание мое привлек неприметный проселок, уходящий куда-то вбок и скрывающийся за занесенными снегом вагонами, стоящими в тупике заброшенной железнодорожной ветки. Судя по их состоянию, не одно столетие.

Решив свернуть наудачу и попетлять еще, но уже в последний раз, я по хорошо накатанному снежному мосту переехала через рельсы. Потом с опасением пробралась по краю какого-то котлована, дно которого заросло камышом трехметровой высоты настолько густо, что напоминало амазонскую сельву в миниатюре, попавшую в ледниковый период, преодолела узкий пролом в кирпичном ограждении, за которым оказалась свалка ржавого металлолома, и внезапно выехала в поле, на простор и вольный воздух. Проселку отсюда осталось метров сто, не больше. Он шел вдоль все того же кирпичного ограждения, упираясь в широкие, решетчатые ворота в сплошной бетонной стене, за которой виднелось одинокое строение, с виду напоминавшее гараж транспортного цеха солидного предприятия.

Не доезжая ворот, я остановила машину, как можно плотнее прижав ее к обочине, вспомнив опасную резвость трегубовского «уазика».

Пасмурное с утра небо здесь казалось еще более безрадостным. За ночь мороз смягчился, подул ровный, сильный ветер, и снег под ногами перестал скрипеть. У тех, кто, несмотря на занятость повседневными хлопотами и суетой обращал внимание еще и на погоду, возникало предположение о приближающейся оттепели.

Ни вывески рядом с воротами, ни собачьего лая, ни самих собак и вообще ничего такого, по чему можно было бы определить, что я у цели своих поисков, во всей округе не было и намека, но на сей раз сомнений у меня не возникло. А когда выбралась из машины и вдохнула полной грудью не по-городскому чистого, но какого-то тяжелого воздуха, то вместе с ним будто утвердилась в уверенности, что здесь живут псы. Дворняги, как рассказывал в баре Аркадий, здоровенные, как телята, мохнатые, сильные, свирепые псы. Когда интуиция прорывается в сознание с такими вот настойчивыми подсказками, ей нельзя не верить.

За воротами оказался небольшой двор, снег на котором был убран настолько тщательно, что местами проглядывал асфальт. Двор был густо посыпан песком, и неприглядная смесь белого, черного и грязно-желтого производила унылое впечатление. Но зато дверь и пара гаражных ворот в стене здания из белого кирпича радовали глаз свежей краской, и даже плафон на единственном фонаре оказался целым. Возможно, впечатления не были бы столь противоречивыми, окажись во дворе знакомый мне «уазик» Трегубова.

Другого пути не было, и я, толкнув легко подавшуюся створку ворот, вошла во двор, направляясь к двери, на ходу обдумывая, как отрекомендоваться, если Аркадия здесь не окажется. И вовремя, как оказалось, пришла мне в голову благая мысль, потому что, едва я приблизилась к двери, она открылась и меня встретило существо, очень похожее и на бомжа, и на разнорабочего строительных профессий, которому не менее полугода не платили зарплату. Небольшого роста, хлипкого телосложения, с лысым теменем, но с заросшими густой, рыжей щетиной щеками. Мужичок был в кургузой телогрейке без пуговиц, в штанах с громадными пузырями на коленях, от которых, казалось, он передвигается вполуприсяди, и в громадных валенках, подшитых чем-то, напоминающим обрезки автопокрышек.

– Вы к кому, позвольте узнать?

В обращении его сквозила смесь почтения и неподдельного любопытства.

– Мне нужен Трегубов, – ответила я, останавливаясь от него метрах в трех.

Ветерок подул на меня, и я почувствовала такой запах псины, что захотелось предложить поменяться с ним местами. Да, теперь уж точно: я на псарне. Этакий аромат не может исходить от человеческого, пусть даже долгое время не мытого, тела.

– Он еще не приезжал, но обещал быть непременно. Вчера обещал. Что-нибудь еще?

Он смотрел на меня пристально такими горящими мужичьими голодными глазами, что захотелось отвернуться, узнать все поскорее и удалиться от этой мохнорылой образины.

– Когда он обещал быть? И как обещал, когда уезжал?

– Нет, сегодня, по телефону. А когда... Да с утра, наверное.

Хорошенькое дело! Время уже идет к обеду, а мое время съело рысканье по дорогам.

– А вы кто? – осведомился он до противности вкрадчиво.

– Я Татьяна Иванова. Передайте Аркадию мою визитку. Как появится, пусть позвонит на мой сотовый, если домашний не ответит.

– Как вы сказали, Иванова? – Мохнорылый торопливо шагнул в дверь, обернулся и пригласил: – Входите! Входите, входите! – настаивал он, видя мою нерешительность. – Для вас хозяин записку оставил.

Неожиданность этого сообщения заставила меня забыть об отвращении, в которое успела перерасти неприязнь к мохнорылому, и я шагнула следом.

В типичном гараже, где я очутилась, ничто не напоминало, что на дворе день. Здесь было почти темно, просторно и пусто – до гулкости. Но, насколько я смогла рассмотреть, чисто. Какое-то тряпье развешано по стенам. Каблучки моих сапог звонко цокали по мозаичным полам, рождая короткое эхо.

– Сюда, пожалуйста! – пригласил меня мужичок, скрываясь с глаз.

Комната оказалась под стать мохнорылому – тусклая, с мебелью грубой, ручной работы и телевизором, пристроенным на каких-то ящиках. Скверного качества изображение на экране сопровождалось тихим, гугнивым звуком.

– Сейчас! – суетился мохнорылый. – Вы присядьте. Да куда ж я ее...

Он торопливо ворошил мятые газеты, которыми был застелен стол, рылся в карманах, перетряхивал вытертые овчины на топчане и изредка, как виноватая собачонка, поглядывал на меня.

– Вот! – в его руке появился наконец клочок бумаги, и он со вздохом облегчения протянул его мне. – Это от Аркадия.

Более чем удивленная, я развернула листок, вырванный из ученической тетради, и увидела десяток кривых строчек, написанных торопливым, энергичным почерком.

«Татьяна! Я попал в неприятную историю, выпутаться из которой будет непросто. К сожалению, не удосужился узнать номер твоего телефона, поэтому в надежде на чудо, на то, что заскочишь сюда, передаю тебе через Сергея Ивановича записку. Не знаю, получится ли, но буду очень стараться заскочить к тебе этим вечером. К тому времени многое в моем положении уже прояснится. Возможно, мне понадобится твоя помощь, и в качестве сыщика тоже. Если ты мне в ней не откажешь, обязан буду по гроб жизни, без преувеличения. Оставь Сергею Ивановичу номер своего телефона. Он хоть и бичующий элемент, но человек обязательный и передаст мне номер, как только я позвоню или заеду. Надеюсь, что заехать еще удастся. И очень надеюсь, что твои поиски привели тебя на псарню и записка попала по назначению. Аркадий».

Я глянула на Сергея Ивановича, представленного мне таким необычным образом, и удивилась тому, как он изменился, пока я читала записку. Он сидел на топчане, сгорбившись, опустив голову, засунув ладони под бедра. Куда пропал голодный блеск в его глазах! Поглядывал на меня он теперь украдкой, с интересом и опасением. Все понятно. Записка наверняка изучена им вдоль и поперек.

Я молча протянула ему визитку. Он затолкал ее за пазуху и тут же проверил, попала ли она в предназначавшееся ей место.

– Вы читали? – тряхнула я листком.

– Что вы, как можно! – запротестовал было Сергей Иванович, но тут же сник и признался: – Конечно. Она же не запечатана.

Я пробежала глазами последнюю фразу: «Очень надеюсь, что твои поиски привели тебя на псарню».

Каков намек? А? Спасибо! Очень жаль, Аркадий, но на псарню привели меня не поиски Иллариона, а взятое на душу обязательство исполнить бандитское поручение. Этой фразой ты уже помогаешь мне, и помогаешь существенно. Интересно, как понял ее этот Сергей Иванович? И с должным ли вывертом понял он слово «сыщик»?

– И какого мнения вы, Сергей Иванович, по существу вопроса?

Я нарочно выразилась стилем милицейского протокола, чтобы посмотреть на реакцию «бичующего элемента».

– А что?

Его свято-простецкий вид не оставлял надежд на диалог, если продолжу в том же духе. Надо проще, но с напором...

– Записка писалась при вас?

– Да.

– Когда? В какое время это было?

– Вчера, поздно...

– Кто еще при этом присутствовал?

– Никого.

– В каком состоянии был Трегубов?

– Злой был, как всегда.

– Что говорил?

– Только то, что передать, мол, надо Татьяне Ивановой, когда она приедет, и узнать ее телефон.

– Еще?

– И ни слова об этом Стихарю.

– Стоп!

Поток вопросов ошеломил его, но отвечал Сергей Иванович связно, хоть и со страхом. Чего он боится? А может быть, кого?

– Почему Стихарю нельзя знать об этом?

Я даже присела рядом с ним на топчан, не побрезговав, хотя исходивший от него запах псины в комнате чувствовался намного сильнее, чем на воздухе. Он подвинулся и встал бы, не придержи я его за рукав телогрейки.

– Потому что Женечка обязательно доложит обо всем Генералу.

«Стоп! – скомандовала я уже себе самой. – Не вожделенная ли это „крыша“ засветилась генеральскими звездами?»

– Вы, Сергей Иванович, как к Трегубову относитесь? Только откровенно!

– Зачем вам? – мягко и с прежней робостью возмутился он. – Записку я передал, вашу визитку или номер телефона с нее передам тоже. А больше я ни при чем. Своя рубашка, знаете ли, ближе к телу.

Он тряхнул за полы телогрейку, встал, зашаркал валенками к телевизору и выдернул шнур из розетки.

– Трегубов просит в записке о помощи, вы же читали. Я хочу ему помочь, но не все знаю об обстоятельствах дела.

– А я тем более.

– Ой ли? – Я посмотрела так, что он поежился. – Тогда давайте о людях.

– Ну-у! – сразу как-то поскучнел он.

– Только о тех, кто вам известен, – поспешила я с разъяснением, чтобы не услышать отказа. – Начнем со Стихаря. Стихарь не является работником псарни. Так?

Возражений не последовало.

– Значит, он не подчиненный Аркадия Трегубова?

– Подчиненный? Вы что! – возмутился бич, но я не дала ему высказаться.

– Стихарь, Женечка, как вы его назвали, он человек Генерала?

– Ну разумеется!

– Как и Аркадий?

– Несомненно! Позвольте, а какое это имеет отношение?..

– А Илларион Борисов – ваш сосед? – продолжала я. Бич от неожиданности дернул головой, как от пощечины. – Из той же генеральской компании? Он тоже человек Генерала?

– Вот этого я не знаю. Какое мне дело до какого-то Борисова? И до Генерала тоже.

Кожа рыжих бледная от природы, и Сергей Иванович не являлся в этом отношении исключением. Но теперь его лицо приняло трупный, синюшный оттенок, потому что побледнело так, что больше некуда. Сверх всякой меры побледнел Сергей Иванович, всхлипнул на вдохе и оперся о стол обеими руками. Это называется перепугаться до дурноты.

Общеизвестно, что даже небольшая, трусливая собачонка, загнанная побоями в угол, с отчаянья способна пустить в ход зубы. Что мне здесь, мордобой, что ли, устраивать? Я не против такого метода получения информации и, грешным делом, прибегала к нему не раз, но сейчас время для этого еще не приспело. Потому что даже страх этого человека мне пока не понятен.

Бич отгородился от меня столом и смотрел широко открытыми глазами. А когда я встала и шагнула к нему, то открыл непроизвольно и рот. То ли это был нервный тик, то ли подступившие рыдания, но у него мелко задрожала губа. Я протянула ему сигарету и посоветовала:

– Успокойтесь.

– А чего мне?.. – проговорил он скороговоркой, криво улыбнулся и дернул плечом. – Это не мое дело, не мое, нет!

– Успокойтесь, – повторила я и улыбнулась устало и многозначительно. – Еще два вопроса, и все. Больше мучить вас не буду. Как найти Стихаря?

Ноги его ослабли, и на стул он не сел, а плюхнулся. Я чиркнула и поднесла ему зажигалку. Бич жадно затянулся и выпустил дым по поверхности стола в мою сторону. В его лысине отражалась лампочка.

– Я маленький человек, откуда мне знать адреса людей, раскатывающих на иномарках? – Его язык даже страх не берет, надо же! – Он приезжает сюда, когда ему надо.

– Номер здешнего телефона. Подскажите!

Он назвал, а я записала цифры на листочке Аркадия, убрала его во внутренний карман плаща и тут же проверила – не положила ли мимо. Все было в порядке.

– И ни слова Стихарю, запомните? Ни о записке, ни о визитке, ни о моем посещении он знать не должен.

– Ла-адно! – тихим голосом протянул бич и едва заметно, криво усмехнулся, так и не подняв головы.

Не понравилась мне его улыбка.

Стихарь и Генерал – еще два персонажа появились на сцене в разыгрывающейся передо мной комедии. И оба – благодаря Сергею Ивановичу. И с обоими мне предстоит познакомиться ближе. Устроит ли мне это Аркадий?

Задавшись таким вопросом и выйдя из комнаты в помещение гаража, я свернула не туда, куда надо, и в полутьме очутившись перед дверью, совсем не той, через которую сюда попала, толкнула ее и вышла на улицу. Хоть и ослепла я на несколько секунд от ударившего в глаза дневного света, но поняла сразу, что сунулась, куда меня не приглашали. Короткий, нечеловеческий всхрап и раздавшийся вслед за ним низкий, грозный рык заставили меня вовсю раскрыть глаза и срочно прозреть.

Еще один двор размерами куда меньше нужного мне. И снег на нем не вычищен, а вытоптан до блеска, до ледяной, неровной корки, местами бурой от въевшейся в нее крови. Сбоку еще виднелась какая-то пристройка, но я заметила ее только мельком. Не было у меня времени осматриваться, потому что приковала мое внимание растерзанная туша с вывороченными из темно-красного мяса ребрами и иззубренными огрызками мослов на месте ног. И не столько туша. Мохнатый, черный зверь стоял над ней враскоряку и пристально смотрел на меня холодными глазами. Его громадная, похожая на медвежью морда вся была вымазана бурой, тускло блестевшей слизью.

Вот это пес! Собака Баскервилей!

Голова зверя медленно двинулась вниз и одновременно поднялась на загривке шерсть, сделавшая его горбатым. Прижались уши, раздвинулась пасть, и в грозном оскале заблестели белоснежные клыки, размером не меньше моего мизинца. Короткий, ужасный рык отозвался дрожью во всем моем теле, а последовавший за ним шумный выдох бросил меня в жар.

Только сейчас я заметила еще одного пса, лежащего сбоку от туши и смотревшего на меня, по сравнению с первым, крайне миролюбиво. Размерами он был не меньше.

Агрессор подобрал задние лапы, изготовился и со всхрапом, уже слышанным мною вначале, единым прыжком перемахнул через тушу в моем направлении.

Последнее, что я заметила, – разверстая пасть, полная самых невероятных из всех, какие мне доводилось видеть до сих пор, зубов и горящие лютой ненавистью глаза, и все это в метре от своего лица!

Дверь я захлопнула со звуком выстрела, аж гул пошел по гаражу; и в то же мгновение с той стороны врезалось в нее тяжелое тело собаки. Всего один раз гаркнул пес басом, в момент удара.

– Тебе что, жить надоело?

Крик Сергея Ивановича дошел до меня, как сквозь ватное одеяло, а когда он схватил мои руки, мертвой хваткой державшиеся за дверную ручку, я вскинулась, будто ударили меня, не больно, но неожиданно.

Бич с лязгом задвинул не замеченный мною засов и повернулся ко мне.

– Не ошибайтесь так больше! – посоветовал он, с трудом переводя дыхание.

Сергей Иванович проводил меня до настоящего выхода, и на этот раз загородная атмосфера показалась мне легкой, как воздух горного курорта. За решетчатыми, приоткрытыми воротами стояла и дожидалась меня моя «девятка»; еще одна дорога шла через заснеженное поле к видневшимся вдалеке домишкам, а на бетонной стене, возле ворот, хвостом к нам, сидела галка и вертела долгоносой головой. Когда она взлетела с тонким, металлическим вскриком, я пришла в себя и обнаружила, что стою, вцепившись в руку бича, и что у меня противно, мелко дрожат колени.

– Да, и собачки у вас! – качнула я головой. – Рассказывал мне Аркадий, но их надо видеть!

– Собаки серьезные, – сочувственно согласился Сергей Иванович. – Опасные собаки. Особенно для посторонних.

– И много их?

Я наконец утвердилась на ногах и шагнула от него в сторону.

– Что-то не рассмотрела я, кого они сожрали?

У бича дернулась щека, он улыбнулся и проблеял:

– Говядиной кормим. Выводим по парам, чтобы не грызлись, и пусть жрут себе сколько влезет.

О, господи, зачем мне это?!

* * *

Вдоль кирпичной стены, мимо котлована, через кладбище ржавого металла и снежный железнодорожный переезд, весь путь от псарни до тепличного хозяйства Борисовых я не могла унять дрожи в руках – вот как перепугалась. Не покидало меня ощущение, что чудом удалось избежать большой, быть может, даже смертельной опасности. Прав был Аркадий, зверей растят на его псарне. Хищных, опасных зверей. Даже вору, забравшемуся на объект, охраняемый такими зверюгами, не пожелаешь попасться на глаза, круглые от бешенства и жажды крови, а уж тем более на сторожевые зубы размером с палец взрослого человека.

На мой стук в знакомую со вчерашнего дня дверь долго никто не отзывался. Наконец с той стороны послышались неторопливые шаги, щелкнул замок, и я увидела приветливое старушечье личико, обращенное ко мне из темноты коридора.

– Входи, милая! – пригласили меня совсем не мятежным голосом.

– Наташа здесь, бабушка?

– Тебе которую? Я тоже Наташа.

– Мне Борисову, – уточнила я, улыбаясь ее радушию.

– Да ты заходи, промерзла небось вся, вон бледная какая! – настаивала старушка, и пришлось шагнуть с улицы в темный, теплый коридор. – Хочешь, я тебя чайком попою?

– Спасибо, с удовольствием, но попозже. Мне бы Наташу повидать.

– Ах ты, боже мой, ну ни у кого времени нет! – огорчилась она добродушно. – В оранжерее Наташа должна быть. Собиралась туда, к дочке. Надюшке обедать время, вот она и подалась. А то, может, чайку?

– Сначала Наташу.

Извиняясь за отказ, я положила ладонь на ее худенькое, острое плечо, и она объяснила мне, как пройти к оранжерее. Идти-то было всего ничего.

– Скажи ей, что баба Наташа велела выбросить дурь из головы и не расстраиваться по пустякам, – напутствовала она, когда я перешагнула порог в обратную сторону. – Да заходи сама-то на обратном пути, почаевничаем. А то мне одной скучновато.

– Спасибо, бабушка! – махнула я рукой на прощанье.

В оранжерею стучаться не пришлось. Низкое, длинное здание с островерхой стеклянной крышей вообще не имело замка в дверях просторного тамбура.

Я представляла себе, что такое оранжерея, но все равно была поражена контрастом, очутившись через десяток шагов в мире яркого солнечного света и сочной зелени. Изнутри зал – по-иному и назвать это помещение было просто невозможно – казался длиннее самого здания, как оно выглядело снаружи, и намного шире. Пасмурное небо над стеклянным потолком полностью затмевалось светом люминесцентных и галогеновых светильников, создававших иллюзию солнечного сияния. Зеленые заросли в длинных ящиках, стоящих на высоких столах-подставках, были покрыты ковром цветов – гвоздик и астр, по крайней мере вблизи от того места, где я стояла. Дальше виднелось что-то более пестрое и экзотичное, но непонятной отсюда породы. Один недостаток – душновато здесь было и тепло сверх меры.

– Наталья! – бросила я призыв в узкий, длинный проход между столами.

– Мама! – немедленно отозвался звонкий, детский голосок. – Мама, к нам тетя пришла!

И предо мною явился бескрылый ангел.

Девочка с доверчивой улыбкой на пухлом, румяном лице шла ко мне по проходу между столами, и ее голова была окружена нимбом светлых, растрепанных волос.

«Лет пять, не более», – определила я ее возраст.

– А зачем тебе мама? – Она остановилась в двух шагах, заложила за спину руки, отчего под простецким, цветастым платьицем выпятился вперед ее животик, и уставилась на меня озорными глазами, чуть склонив голову набок.

– Хочу поздороваться, – ответила я. – Мы с ней сегодня еще не здоровались.

Ответ ей понравился. Она улыбнулась и, неожиданно подмигнув, пообещала:

– Сейчас я ее найду! – Повернулась и побежала от меня, крича на ходу: – Мама! Иди с тетей здороваться!

– Кто там, Надюшка? – донесся из зеленых недр голос Натальи, и вслед за этими словами она сама появилась из-за кустов чайных роз. Разогнувшись с натугой, вытерла тыльной стороной ладони вспотевший лоб.

– Татьяна! – узнала издалека. – Ой, как кстати! Я сейчас. Ты только не уходи.

Она повозилась еще немного со своими делами, то скрываясь за зеленью, то появляясь вновь, и, закончив срочное, протиснувшись боком между стеллажом и стеной, направилась ко мне по проходу, похожему на тропическую аллею.

– Ма-ам! – донесся откуда-то голосок Надюшки. – Ну когда пойдем?

– Сейчас, милая, потерпи еще немного, сейчас я с тетей поговорю. Это недолго.

– Я пока Барби расчешу, ладно? Она после купания на кикимору похожа стала!

– Что стряслось, Наташа? – спросила я ее, как только она оказалась рядом.

– Ольга звонила. Тобой интересовалась. Спрашивала, не приезжала ли ты сюда.

Голосок ее то ли от волнения, то ли с усталости был сегодня еще тоньше вчерашнего. Наталья вытерла тряпочкой руки, перепачканные землей, и предложила мне сесть на деревянную, крашенную в коричневый цвет лавку, стоявшую у стены. Я попросила провести меня вдоль цветочных рядов – хотелось полюбоваться зрелищем, действительно экзотическим для зимнего времени. Наталья нехотя согласилась – уже устала.

– Ольга звонила, – повторила она свое сообщение. – Сказала, что никак не может с тобой связаться.

Она прищипнула какой-то росток, поправила лист, осторожно подержала между пальцами венчик цветка, а когда повернулась ко мне, я увидела в ее глазах слезы.

– Ольга хочет, чтобы ты перестала искать Лариона. Сказала, что искать его больше не надо!

Наташа достала из кармана носовой платок и, держа его кончиками пальцев, чтобы не испачкать вымазанными землей руками, прижала к глазам.

– Не надо больше Ларика разыскивать! – повторила она, всхлипывая.

– Что такое? Нашли его? Где? Кто? – тормошила я ее, добиваясь ответа.

Наконец она сумела взять себя в руки, порывисто вздохнула и вымолвила:

– Нет. Не знаю. Сказала только, что искать, мол, его нужды больше нет. Ты позвони ей, она просила.

– Непременно. Сразу, как только дойду до машины, – пообещала я, пожалев, что не удосужилась сунуть сотовичок в карман. Следовало бы его включить сразу после отъезда от псарни и не расставаться с ним, ожидая звонка Аркадия. Что ж, на старуху и ту бывает проруха. Меня вообще недавно чуть было не сожрали заживо.

– А мне позвонишь? – спросила Наташа, опять заливаясь слезами. – А то от нее не дождешься. Ведь Ларион брат мне!

Пообещала я ей и позвонить, и заехать – рассказать все в подробностях сразу, как только подробности эти станут мне самой известны, и поспешила к выходу из цветочного рая с белокурым ангелом, играющим среди зеленых зарослей, и беззвучно плачущей у розовых кустов крестьянкой.

* * *

Ольга отозвалась сразу, будто сидела у телефона и ждала моего звонка. Возможно, так оно и было. Как мне ни хотелось спросить ее напрямик о причинах, заставивших отказаться от розысков мужа, я предпочла сделать вид, что даже не подозреваю об этом. Проще простого – в теплицах я не была, Наталью не видела, звоню по какому-то пустяковому поводу, выдумать который с ходу тоже было несложно. Лучше слушать рассказ, чем ответы на вопросы, не правда ли?

Удивительно, но Ольга не торопилась удивить меня своей новостью. Она без особого энтузиазма поддерживала мою болтовню и даже рассмеялась легкой шутке, в которую я преобразила одну из ее неосторожных фраз. Не решалась – так я поняла ее молчание о главном. Наконец она приступила к делу.

– Тань, ты можешь считать меня легкомысленной, можешь вообще за дуру держать, как угодно, я не обижусь. Заслужила, знаю. – Она замялась, и я молчала, терпеливо ждала продолжения. – Словом, я вынуждена... я хочу прекратить поиски Ларика.

– Вынуждена? – повторила я неосторожно вырвавшееся у нее слово. – Чем? А может быть, кем? Кто, Ольга, тебя вынудил захотеть прекратить поиски?

– Никто! – открестилась она сразу от всего на свете. – Я прикинула свои возможности и пришла к выводу, что у меня просто не хватит денег.

Аргумент на первый взгляд веский. Помнится, я удивлялась тому, с какой легкостью она приняла мои условия. Но, решив воспользоваться услугами специалиста, неважно из какой области, люди прежде всего взвешивают свои финансовые возможности, а уж потом делают заявку на услуги.

– Интересная новость! – оценила я ее сообщение. – Вчера, по-видимому, ты была другого мнениях о своих возможностях. Что могло произойти такого, что они вдруг изменились? Ольга! – не дала я ей возможности ответить. – Если это не телефонный разговор, я сейчас приеду к тебе, и ты мне все объяснишь. Похоже, у меня появились веские основания для продолжения расследования.

– Нет, Татьяна, – запротестовала она, – здесь все гораздо сложнее. Или проще. Не знаю, как правильнее выразиться.

– Отлично. Я еду. Прямо сейчас. И ты в конце концов расскажешь мне все и о возможностях, и о вашем с Лариком хозяине, которым эти возможности определяются. Расскажешь ведь?

– Да, – с трудом выдавила она из себя ответ и продолжила с ожесточением, меня удивившим: – Расскажу! И ты убедишься, что лучше перестать... Для меня же и лучше.

– Что для тебя лучше, мы вместе решим. Как решим, так и сделаем.

– Танечка, приезжай! – попросила она, и я ответила:

– Иди на кухню, готовь кофе и бутерброды, прояви гостеприимство. Я голодна, как волчица. Да, и из пепельницы мусор не забудь вытряхнуть!

Это должно было занять ее на некоторое время. Нелегко вот так взять и отказаться от розысков мужа, даже если он был не прочь поругаться и заложить за воротник.

* * *

В спортзал Аркадия пропустили не сразу. Пришлось набрать номер сотового Щипачева и, передав старшему из охраны трубку, дать ему выслушать мнение Виктора Сергеевича об умственных способностях охранника, высказанное отменно вежливым тоном, от которого, однако, у простого смертного начинали бегать по спине мурашки и краснели уши. Умел Генерал, что и говорить, несколькими словами довести человека до нужного состояния.

Генерал. Этим почетным прозвищем Виктор Сергеевич Щипачев был обязан ему, Аркадию, «лицу армейской национальности», как в шутку и всерьез называл его покойный Илларион. Прозвище пришлось по душе даже такому недоумку, как Женечка Стихарев, и пошло в народ. Слышал Аркадий со стороны, пользоваться им начали люди даже из ближнего окружения Генерала.

В зале для игры в сквош Виктор Сергеевич оказался один, и это было кстати. Сюрпризы, с которыми явился сюда Трегубов, не терпели посторонних ушей.

– Долго собирался! – крикнул ему разгоряченный игрой Виктор Сергеевич, отбивая ракеткой мяч, отскочивший от стенки, и при повторном отскоке послал его в Аркадия. – Тут о тебе столько наговорено!

Жесткий теннисный мяч попал Аркадию в грудь, он подхватил его рукой и с силой послал в стену.

– Кем наговорено? Вашим опричником? – спросил, потирая ушибленное место.

– Моим, моим! – добродушно согласился Генерал, присаживаясь на лавку и вытирая полотенцем вспотевшие лоб и шею. – Садись! – хлопнул ракеткой по скамье рядом с собой. – И начинай каяться. Есть в чем.

– Есть!

Аркадий сел, где было велено, сцепил пальцы и сжал зубы.

– Два года назад, когда я нашел тебя на бирже труда для отставников, в Доме офицеров, ты имел похожий вид, – негромко проговорил Щипачев. – Но одет тогда был попроще и выглядел, как это выразиться, несколько бледнее, что ли?

Аркадий коротко глянул на него – не в обычае Генерала козырять своими благодеяниями.

– Ты, помню, ухватился за идею создания псарни обеими руками, а меня заинтересовала твоя идея о необычном собачьем рационе. Как ты тогда выразился, хорошая сторожевая это та, для которой человек является дичью?

– Это не мои слова. Это Сакаэда Содзюн сказал, японец, почти два века назад, – уточнил Аркадий.

Щипачев поморщился, встопорщил тонкие седые усы.

– И что по-настоящему хороший пес должен знать и любить вкус дичи. Это тоже Сакаэда?

– У вас прекрасная память.

– Не жалуюсь. Да сними ты наконец пальто! Глядеть на тебя жарко!

И Аркадию было не холодно от злого дружелюбия хозяина. Поэтому пальто он снял без возражений и положил рядом.

– Сакаэда Содзюн был прав. Таких псов, как у меня, больше нигде не найти.

– С собаками у тебя все благополучно и даже более того.

Виктор Сергеевич привстал, вытянул из-под лавки оранжевую сумку, покопавшись в ней, добыл синюю, тонкую сигарету. Аркадий щелкнул зажигалкой, поднес огонек к лицу хозяина. Тот пыхнул прозрачным дымком, отстранился.

– Собаки настолько хороши, что, если бы не их специфика, пожалуй, я не удержался бы и похвалился ими перед друзьями. Удивительно, как таких результатов могли добиться настолько никчемные людишки. Сколько их у тебя, тех, что за собаками смотрят?

– Двое. Я третий.

– Всего-то? – обрадовался хозяин. – Я-то думал, по крайней мере, человек пять-семь. Это упрощает дело. Но ты, Аркадий, как ты с твоим опытом и способностями не справился всего-навсего с двумя, – он сделал паузу, давя в зародыше возникающее раздражение, – кретинами? Я не буду устраивать тебе здесь разноса. Ты из тех, кто в них не нуждается. Скажи только, что думаешь предпринять? Или уже предпринял?

– Конечно, предпринял.

Аркадий взял с лавки ракетку Генерала и повертел ее в руках.

– Эти двое теперь всерьез уверены, что после еще одного, пусть даже малейшего, проступка я скормлю их собакам.

– Вот как? Не круто ли?

– В смысле, не побегут ли со страху в милицию? Нет! Скорее повесятся. Слишком они в дерьме вымазаны.

Виктор Сергеевич поморщился от такой грубости, но простил – сказано было исчерпывающе.

– А сам-то ты понимаешь, что, если случится еще один прокол, подобный этому, с черепом, на псарне придется поставить крест и избавляться от людей всерьез?

– Будет жаль! – Аркадий вздохнул. – Дело хорошее, прибыльное. Но прокол, похоже, уже состоялся.

– Что? – Генерал внимательно посмотрел на Трегубова. – Есть еще сюрпризы?

– Для того чтобы за трупы из моргов платить дешевле, Стихарев связался с уголовниками. Теперь они требуют за свои услуги утилизации мертвецов собственного производства. Мы рассекречены.

Виктор Сергеевич поднял голову, осмотрев потолок, потом опустил ее так, что подбородок коснулся груди, и только после этого глянул на Аркадия.

– Ты не справился с двумя, – улыбнулся он одними губами, – а я с одним дураком. Давай быстро, как на сдаче норматива в армии: родственники, близкие или дальние, у твоих идиотов есть?

– Нет. Подбирал таких, как было велено. И оба далеко не молоды. Один из них вообще чуть ли не бомж. С образованием, правда.

– У Стихарева тоже одни дружки-собутыльнички.

Виктор Сергеевич бросил сигарету под лавку, сцепил пальцы и хрустнул ими.

– Слышал звук? – спросил негромко.

– Да, я все понял, – ответил Аркадий. – Только кажется мне, по степени вредности Стихарь куда как превзошел моих. Уголовники народ несговорчивый, привыкли добиваться своего, и запугать их трудно.

– Ну, это уж мое дело, – вздохнул Генерал.

Виктор Сергеевич упер лоб в ладонь, закрыл глаза и задумался ненадолго. Аркадий затаил дыхание, понимая, что сейчас решается и его судьба тоже, и, не шевелясь, смотрел в пол перед собой.

– А как, ты полагаешь, следует поступить? – со свойственной ему манерой, не высказывая соображений, спросил Генерал. Аркадий ответил по-военному четко:

– Сменить клиентов, перебазировать псарню и зарегистрировать ее на ваше имя.

– Сменить, перебазировать, – оценивал предложения Щипачев. – Конечно. На мое имя? Нет, Аркадий, это невозможно. Я на виду. Регистрировать на этот раз будем. Но на подставное лицо. Не на тебя. Возможность новых проколов подобного рода не исключена, а я слишком дорожу тобой. Вот такие наши планы.

– А как насчет людей? – потемнев лицом, спросил Аркадий.

– Твои остаются на твое усмотрение. А со своим... со своим я решу сам. И если решу, то ты сделаешь. А?

– Вы спрашиваете? – поднял голову Аркадий.

– Нет! Приказываю! – рассмеялся Щипачев, и у Трегубова полегчало на сердце от того, что не усомнился хозяин в его готовности исполнить приказ, не стал добиваться ответа на вопрос, пожалел только, но с облегчением:

– Ч-черт, суеты-то сколько!

– Все суета сует, – ответил Щипачев библейской цитатой. – И во всей суете этой, – подчеркнул он особо, – виноваты мы, и только мы с тобой. У тебя все?

– Нет еще! – покачал головой Аркадий. – Илларион Борисов...

– Владелец тепличного хозяйства, на территории которого ты расположился, пропал недавно, – перебил его Щипачев. – Теплицы тоже мои. Но зарегистрированы были на Борисова. Теперь управлять ими будет его жена. Не заботься об этом. Плати ей за аренду или не плати, ругайся, как с Борисовым, хоть женись. Меня это не ин-те-ре-су-ет! – устало отчеканил хозяин.

– Дело в том, что Ольга наняла детектива для розысков мужа.

– Да, на мои деньги. Надо помогать людям, знаешь ли.

– Детектив один из первых в Тарасове. Татьяна Иванова. – Аркадий в упор посмотрел на Виктора Сергеевича. – Боюсь, как бы она не вышла в своих розысках на моих собачек.

– Что-о?!

Не часто, нет, пожалуй, даже впервые за всю историю их отношений Аркадий увидел, что Виктору Сергеевичу изменила выдержка. Впрочем, для того, чтобы справиться с собой, ему потребовалось лишь кашлянуть в сторону, вытереть тонкими пальцами под тоненькой щеточкой усов тонкие губы и, глядя в сторону, помолчать какое-то время. Затем он подвинулся ближе и заговорил с прежней невозмутимостью:

– В отношении этой Ивановой мы поступим так...

Глава 6

Что касается еды, Ольга оказалась на высоте. Вместо бутербродов, которые она подала к кофе прошлый раз, приготовленных, как она выразилась, на скорую руку, на стол было поставлено мясо, тонкие ломтики которого были обжарены в масле до хрустящей корочки, но не пересушенные и сочные, на удивление, с горошком. И, конечно же, со свежей зеленью, красиво разложенной по краям блюда, довершившей украшение. Маринованные огурчики, запеченная в духовке и отдельно от всего поданная картошка и соус из белого вина с маслинами. Шампиньоны, сметана, масло, обжаренный до золотистого цвета хлеб. Приготовить такое и столько всего за время, потребовавшееся мне на дорогу сюда, – это надо иметь особый дар и любить возиться на кухне. Неплохо угощались в этом доме.

Так я ей и сказала, попросив не считать мои слова комплиментом.

– Да что ты, Танюша! – отмахнулась Ольга и пропела старую песню: все, мол, на скорую руку. – Приготовить не проблема. Было бы когда, из чего и... – она запнулась, – для кого. Садись.

От вина я отказалась – машина у меня внизу, а она налила себе из высокой, темной бутылки половину широкого бокала янтарной жидкости с медовым запахом, перебившим на какое-то время все прочие ароматы, от которых аппетит у меня, в общем-то не успевшей еще проголодаться по-настоящему, заявил о себе самым определенным образом. Так мы с ней и приступили к делу. Ольга – с бокалом вина в руке, вяло ковыряя вилкой в тарелке, и я – не чинясь, отбросив условности, расправляясь со снедью и за себя, и за хозяйку. Ела и похваливала, это в данный момент было самое главное, тем более что Ольга с каждым проглоченным мною куском улыбалась все шире. А дела, они не уйдут, они с нами. Пусть подождут немного.

– Спасибо, хозяюшка! – Я отвалилась от стола, откинулась на спинку стула и перевела дух. – Все! Больше ни кусочка не проглочу, и не пугай меня переменой блюд!

Она поставила передо мною кофе и извинилась, что не предлагает перейти в гостиную. А я ответила на это, что у себя дома посетителей, кроме особо избранных, вообще дальше кухни не допускаю, и никто еще не обижался, хотя потчую гостей исключительно бутербродами. И не такими, как ела вчера здесь, а самыми что ни на есть простецкими, но полубатонных размеров.

– Что поделаешь, мои кулинарные способности на порядок ниже твоих.

Остатки и грязная посуда отправились по назначению. Кофейник, чашки, сигареты, пепельница и мой сотовичок – вот все, что находилось сейчас перед нами на столе.

– Рассказывать мне или ты поспрашиваешь? – спросила Ольга, отводя глаза.

– Подожди, хозяюшка. После такой трапезы да сразу о делах? Не хочется. Знаешь что, давай погадаем!

– Что? – Она от неожиданности даже приоткрыла рот и положила сигареты, не взяв из пачки ни одной. – Как это?

Я сходила в прихожую, к плащу, и вернулась на кухню, торжественно неся на ладони заветный замшевый мешочек. Развязывая его, вкратце объяснила суть дела и с удовольствием подметила в глазах хозяйки загоревшиеся огоньки.

Не хотелось перед ней катать кости в ладони. Вытряхнула я их на стол, осторожно и с должным почтением любопытства.

Мы едва не столкнулись лбами, так обе заторопились рассмотреть выпавшее сочетание, и рассмеялись над этим, как школьницы.

– Тридцать четыре, шесть... Что это значит?

Заинтересовалась Ольга моим хобби. Надо сдержаться, не накинуться на нее с разъяснением тонкостей.

Я глянула: 6+20+34. Соврать не смогу, а если не припомню расшифровку, будет обидно и неловко перед зрителями. Хотя...

– Активность, настойчивость и осмотрительность, каждая в разумной, по обстоятельствам, пропорции, – это три кита, на которых покоится архипелаг успеха, – почти торжественно продекламировала я значение сочетания.

Зрители воздержались от аплодисментов. Конечно, не в ее состоянии духа реагировать на такое. Это, скорее, выпало для меня. Ну конечно, бросала-то я.

Я собрала граненые шарики в ее ладонь.

– Давай!

4+18+25 выпало у нее. Как кстати!

«В любой беде или неудаче надо найти в себе силы противостоять злу, и тогда темная полоса в вашей жизни неизбежно закончится выходом на новый уровень жизненных достижений».

У Ольги глаза сделались по кулаку, едва она услышала эти слова, а потом в них появилось недоверие. Я не стала разубеждать ее в своей добросовестности, пусть будущее покажет. Недалекое, надеюсь, будущее.

– Ладно, Татьяна, поживем – увидим, – она будто мысли мои прочитала. – Давай теперь разговаривать на тему зла.

– Давай откроем тему именем настоящего хозяина...

– Щипачев! – перебила она меня, поморщившись. – Виктор Сергеевич Щипачев его имя. И кличку его тебе скажу – Генерал. Вот так. Теплицы – его полная собственность, хоть и зарегистрированы от имени и на имя Борисова. Большая часть доходов с них – тоже его, Щипачева.

То-то я смотрю, при таком размахе дела живут здесь не чересчур шикарно.

– К чему такие сложности? – спросила я и пожалела, потому что сама уже сообразила, что к чему, но перебивать не стала. Пусть расскажет!

– Щипачев, я не знаю, кто он по должности, но то, что сидит высоко, очень высоко, это определенно. То ли банкир, то ли финансист. Нет, Тань, давай не гадать, не знаю и предполагать не берусь. Видишь ли, все время я была довольно далека от деловой стороны. Иногда только помогала Ларику, когда он зашивался, и то чисто по производству. Так вот, со слов Ларика – неудобно было этому господину демонстрировать свои доходы, а больше всего не хотелось обозначать пути вложения капиталов. Вот и появилось тепличное хозяйство Борисова.

– А еще? – не утерпела я.

– Может, и еще что было. Даже скорее всего. Проскальзывало, вырывалось нечто вроде намеков у Ларика, но мы с ним рассуждали всегда так, что, мол, не наше это дело. И это правильно, Тань.

– Правильно, – согласилась я, и в этот момент нашу беседу, увлекшую обеих с самого начала, прервало пение сотовика. Досадно, но все правильно. Для этого он и положен на стол, чтобы не позволить пропустить мне такого момента.

– Татьяна, какая жалость, что я тебя не застал!

Опять я направилась в прихожую, и Ольга непонимающе смотрела мне вслед.

– Что стряслось, Аркадий? Твоя записка меня разволновала. Особенно две последние фразы.

Он помолчал, должно быть припоминая эти фразы, а мне почему-то пришла на память вчерашняя расшифровка о доверии к врагу. Это было, конечно, ни к селу ни к городу, а спросить себя, копаясь в карманах плаща, о причинах ее неожиданного проявления в памяти, мне не дал Аркадий:

– Вот так, Таня, случается. Живешь, словно катишься по укатанной колее, и хорошо вроде все, просто неплохо и вдруг – бац! Тогда выруливать надо, если не хочешь перевернуться.

Вообще-то разговоры, честно признаюсь, в таком ключе мне не по душе. Слишком много слов и мало полезной информации. Но его я простила, как своего хорошего знакомого. Простила и сказала об этом прямо. Он немногословно поблагодарил и пообещал исправиться, а я тем временем нашла его записку и перечитала те самые два последних предложения.

«Надеюсь, что заехать еще удастся», – сказано в ней с тревогой и сомнением. Неужели все так плохо? И еще: «Надеюсь, что твои поиски привели тебя на псарню». А вот это уже просто интересно!

– Мне бы с тобою не по телефону поговорить, – попросил он несвойственным ему жалостливым тоном.

– Можно и не по телефону.

Я вернулась на кухню, молча положила записку перед Ольгой и села на свое место, продолжая разговор с Аркадием:

– Ты мне только скажи, твои неприятности как-то связаны с Генералом?

– С кем? – он почти заорал от удивления, как только услышал от меня кличку своего хозяина.

– Ты не ответил, – не обратила я внимания на его эмоции.

– Нет, дело не в Генерале, – вернулся Аркадий к прежнему жалостливому тону. – Он и ты – две мои надежды на то, что выкарабкаюсь из передряги. Так ты сможешь со мной встретиться?

– Насколько это срочно, если отвлечься от того, что собственная болячка самая больная?

– Если так, то пожара пока нет.

– Но факел горит? Ладно, Аркадий, жди меня во дворе моего дома, – смилостивилась я. – Да, там, где мы вчера расстались. Часа через два жди и в течение получаса.

Он согласился и, как мне показалось, остался доволен.

Ольга равнодушно двинула записку ко мне по столу, едва только я нажала на кнопку отбоя, усмехнулась невесело:

– Трегубов, выходит, тоже из генеральских? И ты знала?

– Догадывалась.

Она налила мне кофейку, и мы закурили.

– Почему ты вчера скрыла от меня, что Ларик в машине, уже после бара, по телефону разговаривал со Щипачевым? Это когда пришлось ему оправдываться в том, что пьян?

– У тебя еще много таких вопросов? – спросила она устало. Я же, наоборот, чувствовала себя приподнято. Как же может быть иначе, когда ситуация начинает проясняться чуть ли не сама собой?

– Есть еще, но ответь пока на этот.

– Не надо, Тань, – запротестовала она вяло. – Давай заканчивать. Те восемьдесят тысяч, о которых говорили вчера, я тебе сейчас отдам, и на этом все.

Я призадумалась. Резон в ее словах был, это несомненно. Но какой-то чужой, ей не принадлежавший. Расчетливый был резон! В самом деле, не буду же я работать бесплатно, только из добрых побуждений, из симпатии и жалости к, возможно, вдове Ольге.

Я внимательно посмотрела на нее, и она почувствовала мой взгляд, поежилась, не поднимая глаз.

Ясно, как божий день, не сама она приняла решение о прекращении розысков Иллариона. Денег на них у нее и не было. Возможностей то есть. И по телефону она не отрицала, что эти возможности определяются хозяином.

– Что произошло, Оля, что изменилось со вчерашнего дня? Почему вчера Виктор Сергеевич Щипачев был готов оплатить поиски Иллариона, а сегодня отказался?

Вместо ответа она повернулась к окну.

– Почему не сам он заказал мне эту работу, а предпочел действовать через тебя? И почему ты с таким трудом переносишь даже упоминание его имени? Ольга! – Я встала, подошла и присела перед ней на корточки, стараясь заглянуть в глаза. – Почему? – Помолчала и продолжила медленно, отделяя слово от слова: – Почему у тебя возникло ощущение, что с Лариком «разобрались»? И почему теперь ты опасаешься за себя?

– Татьяна, кофе стынет.

– Он уже остыл. Выкладывай, Ольга, отвечай на вопросы и не сомневайся. Мне и не таким негодяям приходилось рога обламывать. Что же касается денег... Так негодяи, как правило, и оплачивали этот облом из своего кармана.

Сказавший А скажет Б. Изречение древнее и верное. Проверенное изречение.

Я без церемоний выплеснула остывший кофе в раковину, налила горячего и приготовилась слушать. Ольга заговорила. И начала с самого, по ее мнению, на данный момент животрепещущего – об условиях своего дальнейшего существования. Вернее, о средствах, способных его обеспечить. Отнеслась я к этому с полным пониманием, сочувственно. Жизнь продолжается. И жить надо всем, кто имеет на это право.

* * *

– Жить каждый имеет право, – тихо и опасливо, оттого что приходится противоречить, проговорил Стихарь.

– Ты полагаешь? – Виктор Сергеевич, против ожиданий, остался по-прежнему невозмутимым. – Н-да. Ну, ладно. Не каждый в наше время придерживается подобных убеждений.

Не было у Женечки никаких убеждений, а про право на жизнь он упомянул после разноса, устроенного ему Виктором Сергеевичем за неловкую попытку воспользоваться помощью уголовщины для добывания собачьего корма из городских моргов по старой цене. И ляпнул такое в оправдание выставленных бандитами требований. Как-то не так все получилось, не к месту вроде и не совсем ловко. Женечка и сам это почувствовал и по реакции хозяина понял. Позабавила Виктора Сергеевича неуклюжая стихаревская фраза.

– Пусть так, – Щипачев даже улыбку изобразил, только что-то нехорошо стало на душе Стихаря от такой гримасы. – К сожалению, не каждый имеет право на хорошую жизнь. Хорошую жизнь нужно зарабатывать, Евгений, а зарабатывать надо уметь, надо иметь для этого способности, как минимум. Согласен?

Еще бы не согласен Стихарь с хозяином-то! Он готов был согласиться со всем, лишь бы эта философия не закончилась выводом, что Женечке отныне хорошая жизнь больше не светит ни из какого окна его «Лендровера».

– Я вот к чему напрягаю таким образом твои извилины, Евгений...

Щипачев вышел из кабинки душа, поскользнулся на кафельном полу, придержался за стену и чертыхнулся вполголоса. Стихарь дернулся было его поддержать, но опоздал и едва не растянулся сам.

– Гротеск! – пробормотал Виктор Сергеевич, покосившись на фигуру опричника, превшего в своем зимнем, кожано-спортивном одеянии при этакой-то жаре.

Женечка смотрел на хозяина, на его сухое, по-молодому мускулистое тело и прикидывал – как сильно можно получить по морде от такого мужика.

– После случая с черепом, – Щипачев протянул руку за полотенцем, а получив его, перебросил через плечо и встал, уперев руки в бока, – ты понимаешь... меня обеспокоили люди Трегубова. Помнится, я одно время подумывал заменить его тобой. Так и поступим. На время! – возвысил он голос, видя, какое огорчение проступило на лице Женечки. – Поживешь недельку на псарне, наведешь там порядок. А первые двое-трое суток вообще оттуда выезжать не смей. Трегубов тебе мешать не будет. Но смотри, Стихарев-Кутузов, если будешь чрезмерно груб с людьми, я, сообразуясь, свои выводы сделаю.

– Понял, – пробубнил Стихарь с облегчением оттого, что его ссылка оказалась временной. – Когда приступать?

– Сейчас! – пожал плечами Виктор Сергеевич и, накрыв полотенцем мокрый ежик волос, принялся вытираться. – Будешь звонить мне утром и вечером.

Стихарь расслышал его уже за дверью, поэтому вернулся, сунул в душевую потное лицо и повторил:

– Понял!

* * *

– Эх, Желудь, Желудь, друг ты мой любезный, куда ж нам теперь деваться?

Алексашка попытался по-приятельски обнять сослуживца, но тот не допустил такой вольности – задергал плечами, сбросил руку Пырьева со своих плеч.

– Нет, деваться нам некуда! И что сказано, то и делать придется.

– Я, Алексаша, далек от мягкотелой щепетильности, – не в первый раз принялся за объяснение своей позиции Сергей Иванович. – Но меня возмущает безапелляционность и сам тон, каким Аркадий разговаривает с нами. Тебе вообще-то знакомо такое качество – свободолюбие? Во мне оно развито, и я хотел бы, чтобы с этим считались все Трегубовы, вместе взятые.

– Да что-о ты? – отшатнулся от него Пырьев. – Ну и иди со своим свободолюбием, мыкайся по подвалам да чердакам. Побрейся только сначала, а то от тебя все бродячие коты шарахаться будут. Побреешься, и будет хорошо.

– Не в том дело, хорошо или плохо, – возразил Желудев. – Я ушел бы, давно бы ушел, можешь не сомневаться, если б возможно было. Боюсь! Представляешь, я, Сергей Иванович Желудев, боюсь каких-то Стихаревых и Трегубовых! Стихаревых! – повторил он с нетрезвым смешком и потряс рукой перед лицом.

– Вот она, твоя неволя! – довольно воскликнул Алексашка, усмехнулся, колыхнув животом, обтянутым линялой фланелевой рубашкой, и откинул со лба прядь седых волос. – Воля, неволя – все это ваша интеллигентская блажь и больше ничего. По мне, вот она, воля! – Он взял со стола ополовиненную бутылку водки и встряхнул ее. – Когда есть что поесть и выпить в охотку, то и воля. Да чтоб еще тепло было и было чем зад прикрыть. А все остальное – так, чушь собачья.

Сергей Иванович смотрел на Алексашку с жалостью, как на ребенка, пытающегося рассуждать о высоких материях, вздохнул и кивнул на бутылку:

– Наливай, дружище, давай допивать поллитровку, нечего воду в ступе толочь. Все равно не поймешь ты меня.

– Где уж нам! – дружелюбно проворчал Алексашка, разливая водку. – Еще употребим? После этого?

– Нет, надо остановиться.

Желудев взял стакан, поднес к носу и с удовольствием передернулся.

– Остановиться надо, а то ведь там еще две нас дожидаются. Надо дело сделать. Если не справимся, разгулявшись, на этот раз нас уж не простят, сам понимаешь.

– Как скажешь, – проявил покорность Пырьев. – Старшой у нас ты.

Собутыльники чокнулись и дружно опрокинули стаканы. Закусили хлебом и кильками в томатном соусе, цепляя их пальцами из консервной банки.

– Раздобрился Аркадий! – усмехнулся Алексашка. – Расщедрился. Полтора литра выставил за свой счет. Как он сказал? Чтобы нам потом кошмарами не маяться?

– Чтобы стресс сбросить, – поправил его Желудь. – Какой там стресс! Я этого Стихаря своими руками придушил бы, настолько он мне ненавистен!

– Да уж! – согласился Пырьев. – Сволотень первостатейная. А тут всего-то и надо – дверь собачкам открыть.

– Надо еще суметь его во внутреннем дворе запереть.

– Запре-е-ем! – Алексашка ткнул Сергея Ивановича в плечо. – Мы? Не сомневайся!

– Да, надо суметь, – согласился тот. – Сейчас я чайничек подогрею. Заварим?

– Чифирку, родимый! – хлопнул в ладоши Пырьев. – Давай! Вот тебе и свобода! Чего еще надо?

* * *

Долго у Ольги я не задержалась, но час, оговоренный до встречи с Аркадием, подходил к концу, оставались считанные минуты. Уже на исходе были и следующие полчаса, данные мной ему на ожидание. Тем не менее машину я вела не спеша, выгадывая время для обдумывания того, что услышала только что. Очень хотелось все разложить по полочкам до встречи с Трегубовым. Ничего, подождет. По его словам, я ему нужна больше, чем он мне.

Хозяин Борисовых и Трегубова, Виктор Сергеевич Щипачев – его имя мне теперь известно, – с Ольгой вел себя действительно по-хозяйски, но в худшем понимании этого слова. Когда обратилась она к нему за помощью, Щипачев не отказал, нет, и карман раскрыл, пообещал оплатить все расходы. То есть повел себя вполне достойно и понятно. Но непременным условием при этом поставил даже имени его не упоминать ни в милиции, ни при Татьяне Ивановой, при мне то есть. Странность в этом усмотреть можно, но нужно ли? Потому что и понять его можно тоже.

Теплицы Борисовых – не его дело во всем, что не касается доходов. Как, кстати говоря, и псарня Аркадия. Именно поэтому Ольга отказалась назвать человека, перед которым Ларик, чуть не плача, оправдывался по телефону. И первого абонента она мне назвала тоже. Некто Стихарь, о котором я уже слышала от мохнорылого. Причиной же звонков было временное, но очередное падение доходов от тепличного хозяйства, и это зимой, во время, когда зеленая продукция идет на «ура», а за отопление и электричество платить приходится больше.

Оказывается, довольно небрежно относился Ларик к своим обязанностям, за что и получал фитили время от времени. Правда, в последнее время ему стали грозить крупными неприятностями и Стихарем. Поэтому Ольга и связала исчезновение мужа с возможностью разборки. Поэтому и ожесточилась. И ей, ожесточившейся, хозяин не отказал в помощи, здраво рассудив, что в противном случае его имя благодаря Ольге вполне может стать известным налоговой полиции. А зачем даже такому воротиле, как Виктор Сергеевич, незапланированные хлопоты?

Но вот нынешним утром Генерал самолично звонит Ольге и сообщает о принятом им решении – прекратить финансирование поисков. А взамен предлагает – ни много ни мало – без промедления возглавить тепличное хозяйство. Ольга глотает язык от неожиданности, а он советует ей вести себя послушно, чтобы не остаться без средств к существованию. Могуче! Ольга колебалась до последней минуты – рассказывать ли мне обо всем, что ей известно. Но все, даже результат гадания, несмотря на то что отнеслась она к нему с недоверием, а особенно испытываемая ею обида, подталкивало ее на откровенность. Что и проявилось в нашем разговоре.

Так что же изменилось со вчерашнего дня? Что заставило Генерала принять совершенно противоположное по смыслу решение? Ни Ольга, ни я этого не знали. Но интуиция мне подсказывала, что вопль Аркадия о помощи и перемена в настроении Виктора Сергеевича как-то связаны одно с другим. Очень даже может быть.

Я свернула в проезд между своим и соседним домами, и солнце, опустившееся уже до крыш сараев, ослепило меня. Однако! Я и не заметила, что от облаков, закрывавших небо с самого рассвета, и следа не осталось. Прояснилось! Не сбыться теперь надеждам вожделевших оттепели!

Знакомый мне «уазик» оказался на утоптанной ребятней площадке, неподалеку от сараев и стоявших в ряд с ними гаражей. Я свою «девятку» никогда там не ставлю – ночью место темное и далекое от окон. Угнать не угонят, а колес лишиться можно. Каждый же раз загонять машину в гараж лень. И утром настроение портится от мысли, что день начнется с отпирания застывших замков.

Аркадий у машины был не один. В собеседниках у него оказался здоровенный малый в униформе отморозка позапрошлого года, и увлечены были они друг другом до такой степени, что не замечали меня, пока не подошла к ним почти вплотную. Разговаривали тихо, но без тени обычного людского дружелюбия, характерного даже для незнакомых друг с другом людей.

«Псарня» и «Стихарь» – два слова удалось уловить мне, и они заставили меня прислушаться. Поздно. Заметив меня, Аркадий хлопнул отморозка по плечу, вроде как в шутку взял рукой за грудки и, повернув к себе спиной, послал толчком куда подальше. Тот, оглядываясь и недовольно что-то ворча себе под нос, по-моему, не вполне цензурное, пошел вперевалку к стоявшему невдалеке мощному малиновому джипу. А я-то грешным делом подумала, что и в моем дворе «достали» Трегубова люди Радика Абдулатипова.

– Наконец-то дождался! – улыбнулся мне Аркадий.

– Кто это? – показала я на верзилу, уже усаживающегося в свой грузовик.

– Сыщик есть сыщик! – Аркадий разулыбался еще шире. – Заметь, каждую нашу встречу ты начинаешь с вопросов.

Что-то не похож собаковод на человека, доведенного неприятностями до отчаяния.

– Это, Татьяна, Стихарь. Евгений Стихарев-Кутузов. Представитель вышестоящей организации.

– Начальство? – поинтересовалась я.

– До сегодняшнего дня – почти.

– А что изменилось сегодня? – задала я ему так измучивший меня вопрос.

– А сегодня он для меня стал грязью. Был князь, стал грязь!

Аркадий рассмеялся, довольный рифмой, а я протянула ему его записку. Он сразу посерьезнел, и я отнеслась к такой перемене с недоверием. Чересчур резко он ее произвел, будто роль вспомнил.

– Спасибо, что приехала. – Он пожал мне руку, и я даже сквозь перчатку почувствовала, какая горячая у него ладонь.

Стихарев-Кутузов отчаливал осторожно. Заложил плавный поворот и провел тихо урчащую машину рядом с нами. А когда проехал, я увидела его внимательные глаза в зеркале заднего вида.

– Кто тебе рассказал о Генерале? Ольга Борисова?

Мы встали друг к другу лицом, и я остановила его руку, потянувшуюся было к моему плечу: не время для вольностей.

– Ну не ты же. И не Стихарь. Его, как ты понял, я увидела сегодня в первый раз.

– Ты сегодня, как колючая проволока, – порадовал он меня комплиментом. – Такая же жесткая и цепкая.

– Постараюсь соответствовать сравнению. Давай пройдемся, посмотри, Аркадий, как погода к вечеру разгулялась!

– Мне нельзя выпускать из поля зрения машину. Деньги там.

Деньги – дело святое. Ну что ж, прогуляемся возле машины.

– У меня, Татьяна, похоже, всерьез намечается война с уголовниками. Начало военных действий, – он усмехнулся, и улыбка показалась мне грустной, – определилось вчерашним разговором в «Тройке». А виновник всему этот самый Стихарев-Кутузов. Видишь ли, Генерал... ты знаешь, что его имя и фамилия Щипачев Виктор Сергеевич? А, и тоже от Ольги? О, женщины! – Он всепрощающе вздохнул и продолжил: – Генерал до последнего времени надежно оберегал нас с Лариком... Да, с Борисовым. Теплицы ведь тоже щипачевская собственность.

Короче, благодаря Виктору Сергеевичу уголовники так и не смогли сесть нам на шею, хоть и всерьез пытались. А тут эта дубина, Стихарь, сам в петлю к ним сунулся и меня за собой потащил. Купил у них несколько раз корм для моих собак, да помногу! Позарился на дешевизну. Видишь ли, мне вполне хватает забот по подбору производителей, дрессировке и поисков объектов для охраны. Стихарю Генерал поручил снабжать нас мясом. Да и вообще, Женечка над нами вроде хозяйского куратора. Доснабжался, недоумок!

А теперь, смешно сказать, пока ума не приложу, как выпутаться из создавшегося положения! Бандюги прописали мне долг и запустили счетчик. Там, Таня, уже такая сумма, что мне не расплатиться. Соглашаться на ежемесячные отчисления, именно их мне предложил Вадим в ресторане, означает поддаться рэкету, но это еще полбеды. Псарня – предприятие доходное, но не настолько, чтобы после выплаты хозяйской и бандитской долей оставалось что-либо еще. Ни работникам, ни мне, ни даже на корм для псов денег не остается. Вот такие дела.

Я смотрела на волевое лицо Аркадия, мужественную фигуру в черном, длинном пальто с рукавами реглан и не верила ни единому его слову. Нет, слишком сильно сказано. Какую-то долю правды, конечно, чтобы убедить меня, он высказал, но плохо продумал свои позиции.

– И с такой «крышей», как Щипачев, ты боишься рэкета? – спросила я насмешливо. – Ты – Трегубов. А с бандитами договаривался Стихарев, и они справедливо считают, что вся ответственность лежит на Стихаре. Или он дорог тебе как брат? Или ходит в родственниках у Генерала? С какой стати ты собираешься принять на себя тяжесть его грехов?

– То-то и оно! – Аркадий понуро склонил непокрытую голову. – Я уже узнал о переговорах Стихаря с уголовниками, но не воспротивился давлению. Не скрою, и меня поначалу привлекла дешевизна предлагаемого ими корма, и Щипачев об этом знает. Теперь же, в наказание за глупость, он лишил меня своей поддержки, велел выпутываться самому. А самому мне не выпутаться, Татьяна. Я все обдумал на трезвую голову. И вот, – он повернулся ко мне, – написал записку и попросил помощи у тебя.

Он сказал это трезво и холодно. Трезво, холодно, и я смотрела на него, повторяя про себя одну-единственную фразу: «Враждовать с другом глупо, а дружить с врагом еще и опасно, но бывают случаи, когда осмотрительность изменяет даже умному». Почему Аркадий пытается меня обмануть? Какая-то фальшь все время сквозит в его словах, в тоне. И в глаза смотреть избегает. Бывает, что не трудно проницательному человеку определить, пусть даже бездоказательно, когда другой лжет. Я почти убеждена в этом, но виду пока не подаю. А вдруг все-таки ошибаюсь? Но и на предложение Абдулатипова, способное одним махом решить эти проблемы, высказать все, что думаю, не тороплюсь. Приберегаю напоследок.

– Аркадий, при всем уважении к тебе я не могу стать твоей заступницей.

Он хотел сказать что-то еще, но я не позволила: не люблю, когда меня перебивают, и продолжала:

– Не могу вступиться за тебя потому, что хоть и знакома кое с кем из, так сказать, руководства одного из отделений местной уголовной общины, но возможности силового давления на кого-либо из их среды не имею. И это святая правда, можешь мне поверить.

Трегубова, против ожиданий, не огорчил мой отказ – по лицу было видно, хотя прозвучал он достаточно категорично.

– Есть один ход, Татьяна! – сообщил Аркадий вдруг почти радостно, словно его только что осенило. – Сядем в машину.

– Ну ее к черту! – воспротивилась я. – Не люблю этих джип-даунов российского производства. Говори здесь!

Он отчего-то огорчился и не скрывал этого – скривил губы и приподнял брови, отчего лицо его приняло слегка капризное выражение. Нет, не соответствует его поведение мужественному образу, сложившемуся поначалу у меня. Таким Аркадия я не могу себе представить, особенно принимающим со мной душ.

Трегубов заложил руки за спину и привалился спиной к борту своего мастодонта. У него что, вошло в привычку таким вот образом стирать грязь с машины? Не то... Волнуется он, вот что! И пытается скрыть волнение. Отсюда и неестественность его поведения.

– Да, колючая ты сегодня. – Глядя себе под ноги, он покачал головой. – Со вчерашней Татьяной не сравнить, нет. Почему? Что произошло, Таня?

Я оставила без ответа его вопрос, молча ждала, что он еще скажет.

– Это как-нибудь связано с розысками Борисова?

Я только неопределенно плечами пожала, этак вот, мол, ни в чем не уверена, все может быть, и да, и нет.

– А я как раз хочу говорить с тобой о прекращении розысков.

Ого! Ну и повороты у него! Надо быстро дать блиц-оценку, пока он молча дожидается моей реакции: если Ольга, предлагая мне то же самое, поставлена в безвыходное положение безденежьем и угрозой лишиться мужниного наследства, то этот выступает эмиссаром Генерала, не иначе, и говорит теперь от его имени.

– Аркаш, ты предлагаешь мне отказаться от дела?

– Тань, а разве ты не знаешь, что твоя дальнейшая работа не будет оплачена?

– Наслышана.

– И что же?

– Будь я мужчиной, назвала бы такой ход ударом ниже пояса. Уже сутки, как я работаю и, надо сказать, продвинулась кое в чем основательно. До цели еще далеко, но ведь прошли всего сутки...

– У Ольги есть деньги для того, чтобы оплатить эти сутки, и да будет тебе известно, что для суточных это очень неплохая сумма.

Вот теперь он не играет. Или не переигрывает. Деловой вид, деловой тон; деловой разговор пошел, серьезный. И Аркадию стало не до ужимок.

– У меня рука не поднялась взять деньги у вдовы, – ответила я, слегка сгущая краски и лукавя. Увлекшись кофе и разговором, мы с ней начисто забыли о причитающихся мне суточных, а потом я торопилась.

– Не беда, Татьяна. Ларик с некоторого времени перестал устраивать Виктора Сергеевича в качестве владельца тепличного хозяйства. Думаю, в подробности вдаваться излишне. Поэтому его исчезновение оставило Генерала равнодушным. Вдове он отказать не мог, пообещал помочь – профинансировать розыски. Но позже, по здравом размышлении, решил, что и это не целесообразно.

– Его превосходительство легко принимает и легко отменяет решения, – прошипела я с ядовитой усмешкой. – Он поступил как хозяин своего слова: сначала дал, а поразмыслив, взял обратно.

– Нет, ты не поняла, – проговорил Аркадий с досадой. – Щипачев не исключает, что сыск может как-то засветить его имя. Но даже это, в принципе, для человека его масштаба серьезной опасности не представляет, однако лишние хлопоты возникнуть могут. А оно ему надо?

Аркадий виновато улыбнулся. К месту! Мне бы при таком раскладе стало очень неудобно за своего патрона. А мне стало неудобно за Трегубова. Вернее, за свое доброе к нему отношение. И на себя досада взяла – как я могла так обмануться?

– Я женщина, Аркадий, – проговорила я негромко.

– Это не требует доказательств, – мотнул он головой. – Но я был бы счастлив, получи их от тебя.

– Как во всякой женщине, во мне силен дух противоречия. Отказ Генерала от финансирования расследования я воспринимаю как попытку силовым образом остановить мои действия. А если не выйдет? Я ведь могу продолжить розыски и на общественных началах.

– Просчитано и учтено. – Аркадий махнул рукой, и это задело меня, будто отмахнулся он, как от мухи назойливой. – Генерал не был бы самим собой, не предусмотри он и такой поворот событий. Он поставил в прямую зависимость твое согласие и свою помощь мне по налаживанию, вернее, по разрыву отношений с уголовниками. А ты наверняка думаешь, чего я так по-холопьи стараюсь, уговариваю тебя соблюсти интересы моего хозяина?

Дело предстало в ином свете. Я почувствовала, как наливается свинцовой тяжестью затылок, и приготовилась задать провокационный вопрос, но он опередил меня:

– Сколько, Татьяна, стоит твое расследование? Я спрашиваю о всей сумме, а не о восьмидесяти тысячах.

– Не меньше двухсот, – ответила я, не задумываясь.

– И без учета восьмидесяти, разумеется. Я от имени хозяина предлагаю принять их сполна и прекратить расследование, считать его завершенным. Деньги в машине, пожалуйста. Их только что Стихарь привез.

От удивления, наверное, тяжесть в затылке сменилась ощущением пустоты, и подумалось, что от таких перепадов к вечеру голова может разболеться всерьез. А она мне еще понадобится.

– Не отказывайся, Таня, я тебя умоляю!

Ой, бесполезно сейчас спрашивать, почему мои поиски Иллариона должны были привести меня на псарню, как написал генеральский холоп в записке.

– Давай! – потребовала я свое и протянула руку за деньгами.

– Вот это дело! – обрадовался Аркадий, резво нырнул в машину и вскоре вложил в мою руку небольшой сверток, перетянутый резиновым колечком.

Не говоря ни слова, я повернулась и направилась к своему подъезду, но он нагнал меня.

– Я твой должник, – заявил проникновенно, и мне захотелось глянуть, не пустил ли он из глаз слезу на свое лицо армейской национальности. – Ты спасаешь меня от таких неприятностей! Располагай мною по своему усмотрению.

– Ты пес, Аркадий! – сказала я ему неприкрытую правду.

– Пусть! – согласился он быстро, без колебаний.

– Ты пес своего Генерала, – изо всех сил старалась я задеть его побольнее. – Ты пес его превосходительства!

Все! Достала я до его самолюбия! Аркадий остановился, не пошел дальше. Упаси меня бог обернуться и посмотреть на него напоследок!

Глава 7

Только поднявшись в квартиру и заперев за собой дверь, сбросив уличную обувь, верхнюю одежду и усевшись в любимое кресло рядом с трюмо, развернутым с таким расчетом, чтобы видеть себя с трех «точек зрения» сразу, я осознала всю глубину своей растерянности и раздраженности, огорчившись этому факту. Но и обрадовалась одновременно, потому что было бы несравненно хуже вот так сидеть и пребывать в ожесточении не от уязвленного самомнения, с которым можно справиться довольно просто, осознав собственную сиюминутную ущербность, а от угрызений совести за досадный промах, за то, что приняла человека не за того, кем он оказался на самом деле.

Черт возьми, а ведь я с ним едва в постель не легла! Определенно, вчерашним вечером мой ангел-хранитель, витавший в тот момент где-то рядом, уберег меня от этого соблазна.

Я вспомнила свои фантазии под душем, и мне стало настолько стыдно, что сама собою открылась дверца бара и почти без моего участия хрустальная стопочка наполнилась солнечной жидкостью из хрустального же графинчика. Прекрасное снадобье, после которого можно прощать и не грызть себя за промахи, черт бы их взял!

Для закрепления эффекта тут же, не отходя от закромов, я нацедила вторую порцию и вместе с ней вернулась в кресло.

Как печально все заканчивается, надо же! Такое щемящее душу чувство вполне может возникнуть у стреляного воробья, воробьихи, пардон, которую ловко провели на мякине. Дали возможность порадоваться предвкушению очередной добычи и заслуженных лавров, а потом бесцеремонно, когда она расчирикалась от воодушевления, выгнали из форточки на мороз.

Что остается Татьяне Ивановой? Состроив хорошую мину при плохой игре, пить коньяк в компании своего собственного растроившегося и расстроенного, как и она сама, изображения? Ан нет! Дудки-с, господа псы его превосходительства! Илларион Борисов так и не найден, а деньги за его поиски уплачены. Татьяне Ивановой остается отработать их с присущей честностью и добросовестностью. Ой, любопытно мне, предусмотрел ли Виктор Сергеевич такой вариант развития событий? Учел ли он так называемый личный фактор? Едва ли.

Я глотнула коньячку, наблюдая, как отражения дружно составляют мне компанию – пьют и салютуют стопками. Солидарничают!

Рассчитал Генерал все до мелочей: не заставить уважающего себя специалиста работать бесплатно. А продолжать действовать, когда работа уже оплачена и тем более после того, как просят прекратить суетиться, способен только лишенный здравого смысла или страдающий ненормальной для нашего времени добросовестностью индивидуум. В какой-то мере я являюсь и тем, и другим. Но есть еще для меня в этом деле и личный фактор. От него, конечно, на сердце кошки скребут и голова раскалывается. Ну как я могла обмануться в Аркадии? Принять его за достойного и симпатичного человека, не рассмотреть его песью натуру? Ах ты, досада какая! Кроме того, не на службе же я у Генерала, чтобы покорной быть и стараться сохранить незапятнанным его доброе имя! Да и в одной ли репутации тут дело? Вопрос, не имеющий ответа. А если положиться на чутье, интуицию?

Стоп, стоп, как это не в одной репутации? Не в генеральской репутации и не в его капиталах, они взаимосвязаны. Если отбросить все объяснения Аркадия и, чтобы не быть ущербно-доверчивой, поискать другие мотивы, по которым Щипачев не желает продолжения поисков Иллариона...

Я прислушалась к себе, стараясь обдумать мелькнувшее сомнение, но внутри, по телу и голове разливались медленные волны тепла и покоя. Коньяк начал свою благостную работу – умиротворял меня, как и следовало ожидать.

Господи, о чем это я? В предприятия, подобные теплицам и псарне, Щипачевым вложены крупные деньги. И они работают, делают деньги еще более крупные. Ну не достаточно ли этого, чтобы, затратив необходимый минимум – каких-то двести тысяч, – убедить посторонних не совать нос в эту деликатную область?

– Вот тебе, Татьяна, здравая точка зрения, – обратилась я к отражениям. – И она незыблема, как железобетон!

Отражения в знак солидарности отсалютовали мне стопками.

Я поспешила расслабиться. Напрасно! Такое впечатление, что в результате упустила что-то интересное, важное, и не восстановить теперь это ни с помощью умственных усилий, ни скрупулезно копаясь в памяти.

– Какая досада!

Отражения не приняли во внимание укоризны и допили остатки, лихо запрокинув над губами посуду кверху донышками. Вот и славно!

С пустой стопкой в руке я поплелась по сгустившимся в квартире сумеркам на кухню кофейку сварганить и согреть любимым напитком мятущуюся душу. Завернув по пути в прихожую, прихватила с собой сверток, полученный от Аркадия, чтобы ознакомиться наконец с его содержимым. Кофе стоило заварить, а сверток – распаковать... И делов-то!

Пока кофе остывал, я сорвала резинку и развернула бумагу. Его превосходительство мог бы расщедриться и на «зеленые»!

В свертке оказалось ровно двести пятьдесят тысяч отечественными в купюрах среднего достоинства. Вот, значит, в какую сумму Виктор Сергеевич оценил мою покладистость. За работу я запросила меньше.

С удовольствием прихлебывая крепкий кофе, я острее ощутила свою раздвоенность. Теперь меня грызло сомнение, что же делать: переключиться на приятные хлопоты по распределению и пристраиванию денег или, вопреки всему, продолжать поиски Иллариона, в которых, надо признаться, я пока не шибко-то продвинулась. Особенно если взглянуть со стороны. Препоганое состояние!

Нацежу-ка я еще чашечку моего любимого напитка и, под него, брошу кости, спрошу совета у них.

7+14+27. Что-то не хочется напрягать память.

Лениво полистав книгу, я нашла расшифровку. Смысл не сразу дошел до меня. А когда это произошло, я осталась равнодушной, потому что толкование сомнений не развеяло.

«Сдаваясь на милость врагу, стремятся оговорить условия капитуляции, облегчающие участь побежденных. Но никогда после сдачи своих позиций побежденный не оказывается в выигрыше. Почетных капитуляций не бывает».

– И что из этого следует? – спросила я себя, позевывая. – Гордо швырнуть деньги под стол, поехать к Щипачеву и потребовать объяснений, шантажируя его мафией? Или действительно «сдать» его бандитам, ко всем чертям? – Я зевнула шире прежнего. – Раз от разу глупее! – равнодушно подвела я итог, поднялась и, прихватив с собою чашку, заковыляла в комнату, к креслу и пледу.

Коньяк и расстройство подкосили меня.

Спала я недолго, не более полутора часов, но проснулась свежая, собранная и целеустремленная. Сон как будто выветрил, уничтожил сомнения, и на все вопросы родился один-единственный простой и ясный ответ: надо установить, что произошло с Илларионом Борисовым. А для того, чтобы испытывать к этому делу добрый азарт, следует принять как факт вполне достоверную версию, что Щипачев стремится прекратить расследование не столько или не только по причине опасения за сохранность тайны вложения капиталов, но и оттого, что знает больше моего об исчезновении Иллариона и обстоятельства исчезновения ему явно не на руку.

Капитуляция?.. Как говаривал один мой вовсе не почтенный знакомый: «Хера, господа хорошие! Хера! Суетитесь хоть до посинения!»

Я потянулась, расслабившись, и почувствовала, как пробежала по телу бодрая энергетическая волна. Откинув плед и выскочив из враз надоевшего кресла, я закружилась по комнате в сложном танце, выполняя одно из формальных упражнений кунг-фу. Причудливая смесь плавных и до неуловимости быстрых движений боевого стиля «Цай», школы змеи, вначале хорошо согрели, а потом и утомили меня. Приняв позу отдыха, я успокоила дыхание и, сосредоточившись на себе, отметила, что теперь я наконец-то в норме: освободившись от ненужных эмоций, отступивших на второй план, как и от обременительных симпатий, неприязни и жалости к кому бы то ни было, я готова схватиться с любым противником, в любом бою, вплоть до рукопашной.

«Вот это дело!» – как сказал недавно один мой знакомый, залезая в машину за денежным свертком.

«Не так уж я безоружна, чтобы безропотно капитулировать, и не напрасны опасения его превосходительства! – рассуждала я, плеща себе в лицо холодной водой. – Мои противники отказались мне платить и неосторожно намекнули на то, что розыски могут привести на псарню. Дело! А как мохнорылый-то испугался! Аж посинел с лица, стоило мне назвать фамилию Борисова. Дело? Дело в квадрате!»

Я вытерлась, разглядывая в зеркале раскрасневшееся от холодной воды лицо с горящими от вдохновения глазами.

А как быстро Генерал меняет курс? Отказ от оплаты – и тут же сполна всю сумму. Объяснение единственное, верное и простое, как таблица Пифагора: отказ – для Ольги, чтобы перестала дергаться и утешалась наследством, а деньги – для меня, чтобы лишить азарта к делу. Но, заплатив, они допустили еще один промах: заявили, что от моих действий зависит репутация, а значит, и благополучие Щипачева. И еще Трегубов обмолвился, что, мол, с некоторых пор Ларик не устраивал Щипачева в качестве владельца тепличного хозяйства и якобы поэтому его исчезновение оставило Генерала равнодушным.

Сказано туманно, но что здесь к чему – разобраться можно, потому что все это звенья одной цепи. И это так!

Холодильник, как всегда у меня, набит всякой всячиной, но возиться сейчас со стряпней меня не заставить и под угрозой лишения лицензии частного детектива. Батон, взрезанный наискосок посередине, ветчина, масло, сыр, майонез – и все слоями до размера широко разинутого рта. Два таких сандвича, хорошо разогретых в духовке, один – для мясного бульона, второй с чаем – и можно долго чувствовать себя независимой от гастрономических проблем. А помидорное варенье внесет свежие впечатления в хорошо знакомый вкусовой букет.

«Аркаша, пес! Зачем тебе понадобилось врать, расписывая свои дела с бандитами? – мысленно обратилась я к своему несостоявшемуся любовнику, откусывая первый, самый ароматный и аппетитный кусок горячей, сочной бутербродной этажерки. – Как неосторожно! Нехорошо врать, а врать, не имея для этого никаких способностей, нехорошо вдвойне».

Дела с бандитами у Трегубова есть, и, судя по его настроению после короткого разговора с Вадимом, дела неприятные. Связаны они с псарней, это несомненно, и скорее всего со Стихарем. А если это так, то отморозок должен быть осведомлен о них в той или иной степени. Развязать же язык отморозку проще, чем чистопородному «лицу армейской национальности», пусть даже бывшему. Зачем мне это? А пригодится!

На десерт я отправила в рот несколько ложек варенья из помидоров и в очередной раз порадовалась необычному, изысканному вкусу деликатеса. Прополоскав рот остатками чая, я сгрузила в раковину грязную посуду и закурила.

– Вот и все, что у меня есть на сегодняшний вечер, – сообщила я со вздохом отсутствующей аудитории. – Не так уж и мало, если взяться за дело с умом и настойчивостью.

Ментоловый дымок приятно холодил нёбо. Тишина в доме стояла такая, что он казался покинутым жильцами.

Нет, не все! Я узнала истинное имя Генерала, а оно очень интересует мафию. Радик выложил открытым текстом, что Трегубов должен ей кучу денег и она готова простить долг за выдачу имени его хозяина.

Виктор Сергеевич Щипачев. Банкир или финансист. Генерал и не подозревает, что его имя стало моей валютой, а размер суммы я постараюсь увеличить, добавив к имени хотя бы минимум сведений о нем самом.

Все! Время для колебаний и размышлений закончилось. Неведомое стало простым и доступным, как это случается, когда факты выстраиваются в ровную цепочку и заканчиваются замком выводов, а родившийся план накачивается энергией желания действовать.

Я просидела за кухонным столом, докурив до конца сигарету, использовав выпавшие мне на сегодняшний вечер спокойные минуты, и потратила остаток их на созерцание репродукции картины Айвазовского, висящей на стене между холодильником и сервантом. Разбивающийся о рифы парусник. Белопенные, опалового оттенка огромные волны кренят и захлестывают его, ветер треплет грязные обрывки парусов, срывает в пучину людей, цепляющихся за такелажные канаты, и швыряет их в море, на верную гибель. И вся эта катастрофа залита яркими до неестественности лучами солнца, пробивающимися сквозь просветы в тяжелых, низких, свинцового цвета тучах.

Грех печатать такие вещи с календариками под ними, да еще снабжая по краям рамки веселенькими завитушками.

Раздавив в пепельнице окурок, я поднялась, и в этот момент в прихожей проурчал звонок, как бы подчеркнув своевременность моих действий. Некстати, подумалось мне, сейчас гости, кем бы они ни были, не до них.

По пути к двери я успела настроиться против любых визитеров настолько решительно, что Алла Анохина, возникшая на пороге, чуть ли не отшатнулась, удивленная моим насупленным видом. Не тратя времени на приглашения, я почти что за шиворот втащила ее в прихожую, и только здесь она обрела дар речи.

– Танюш, я не вовремя? – пролепетала Анохина, глядя на меня через свои линзы, как мышь на кобру.

И тут меня осенило. Бог послал под руку не кого-нибудь, а тележурналистку, и во время, пусть хоть и неурочное, но никак не позднее.

Она поняла мой остановившийся на ней взгляд по-своему – быстро глянула на рукава своей дубленки, тронула шапку и спросила почти испуганно:

– Что-нибудь не в порядке?

– В порядке все! – гаркнула я и потащила ее на кухню, запретив разуваться. Усадила на табуретку, сходила за телефоном, подключила и, только придвинув аппарат к ней поближе, улыбнулась по-приятельски.

– А с тобой все в порядке?

Алла выглядела несколько бледнее обычного и держалась непривычно прямо. Остолбенело держалась, как я определила для себя ее состояние.

– Все отлично! – проговорила я медленно, присаживаясь напротив нее по другую сторону стола.

Только теперь она сделала выдох и расслабилась.

– Фу-у! Тебе никто не говорил о том, что ты способна испугать человека одним своим видом? Позволь задать вопрос с журналистских, так сказать, позиций. Способность производить ошеломляющее впечатление на окружающих тебе всегда была присуща или это благоприобретенное по роду занятий качество? Если я угадала, то как это качество помогает в профессиональной деятельности? А может быть, ты переняла дикий взгляд и движения пумы, готовящейся к броску на жертву, у какого-нибудь сенсея? Или у профессионального убийцы? Подожди, я диктофончик сейчас...

Она с показной суетливостью принялась копаться в карманах, а я смотрела на нее с прежней улыбкой, но постаралась сделать ее как можно более доброй.

Ишь, как у нее язычок заработал! Действительно, напугала я ее невзначай!

– Перестань, – попросила я чуть ли не со смехом, настолько потешной показалась мне неожиданно возникшая ситуация. – Утихомирься. Диктофона при себе у тебя нет, я же вижу. Просто обрадовалась тебе.

– Ну-у, подруга! – покачала она головой. – Если бы все так радовались, то пришлось бы выходить из дома, втянув голову в плечи.

– Хочешь мне помочь? – перешла я к делу, опасаясь нового словесного потока.

– Вот так сразу, да? Ты спросила бы хоть, что меня к тебе привело! А то получается, как в сказке про Ивана-дурака: задаешь службу не накормивши, не напоивши и в баньке не попаривши. Так не годится! Нет, я, конечно, не отказываюсь, пойми меня правильно, но аванс тебе после такого приема давать не собираюсь. Сначала ответишь на мой вопрос, а потом о помощи поговорим. Идет?

– Хочешь чаю? – предложила я от души. – У меня такое варенье есть!

– Нет, спасибо. К богу твое варенье! – неожиданно возмутилась она. – Скажи, неужели ты и вправду бросила в беде Борисовых? Неужели отказалась искать Ларика, потому что у Ольги не хватает денег? Ты, Татьяна?..

– А что, не веришь?

– Не могу, просто не могу поверить!

– И правильно делаешь.

– Я так и знала! – воскликнула она и с облегчением откинулась на отсутствующую у табуретки спинку.

Проделано это было так энергично, что только ноги мелькнули над краем стола.

Ну нельзя же быть настолько эмоциональной! Сдерживаться надо, даже находясь в обществе друзей и близких!

– Не сильно ушиблась? – спросила я участливо, но сквозь смех, помогая ей подняться.

– А, пустяки! – пробормотала Анохина, потирая локоть. – Дубленка помогла, смягчила... – И, глядя на меня, тоже залилась смехом. – О-ой, цирк уехал, клоуны остались! – скороговоркой оценила она произошедшее, нагибаясь за слетевшей при падении шапкой.

Я усадила ее на свое место – спиной к стенке, напротив тонущего между сервантом и холодильником корабля, и повернула телефон к ней «лицом».

– Так, значит, расследование продолжается? – уточнила она на всякий случай.

– Почему расследование? Поиски, – поправила я, не желая делиться с ней какими бы то ни было подробностями. Для нее же было все едино.

– Это тонкости, – отмела она с ходу не заинтересовавшую ее поправку. – Что, и Ольге можно сообщить? Она, бедняжка, совсем вся в растрепанных чувствах после твоего ухода. Говорит, что бог ни делает – все к лучшему. А сама платочек от глаз не отнимает. Глядишь, так скоро и молиться на дому начнет.

– Сообщай, – разрешила я. – Только подавай это под большим секретом.

– Да с кем ей делиться-то? – возмутилась она и тут же начала умиляться: – Я всегда была уверена в твоем бескорыстии, правда! Даже когда ты с воротил чешую сколупывала...

– Ошибаешься, – опять не дала я ей разговориться. Дифирамбы – вещь увлекательная, а у Анохиной натура восторженная. – Ошибаешься, Алла, насчет бескорыстия. Поиски уже оплачены. Деньги за них я получила, так что о том, чтобы свернуть дело, теперь и речи идти не может.

– Как оплачены? – пролепетала она. – Кем?

Ну не отвечать же ей, в самом деле, что меньше знаешь – лучше спишь!

– Никем, – отрезала я вполне дружелюбно, но твердо. – Хватит об этом.

Она, по опыту зная, что такой мой ответ равнозначен точке в конце предложения, поджала губы, прищурилась и понимающе закивала.

– Так, так! Чем я могу помочь? Выкладывай.

– А если это никак не связано с делом Борисовых? – испытала я ее на разочарование.

– Все равно выкладывай! – потребовала она уже по-настоящему серьезно.

Я показала на телефон:

– Подумай, кому из своих ты можешь позвонить, чтобы пошуровали в ваших компьютерах, проверили, нет ли какой информации по Виктору Сергеевичу Щипачеву.

– Кто такой?

– Предположительно один из местных воротил финансовой или банковской сферы.

– О-о’кей! – пропела она, впадая в задумчивое состояние.

Но в задумчивости Алла пребывала недолго. Решительно взяв трубку, она потыкала пальцем в кнопки набора и, не представляясь, эдак запанибрата, потребовала у ответившего позвать некоего Мишакова. Продиктовав по буквам этому самому Мишакову фамилию Генерала, Анохина благословила его номером моего телефона и дала отбой.

– Если есть у нас такой в компьютере, а у нас все крупные тарасовские воротилы есть, сама знаешь, Иван его сейчас из-под земли откопает, – заверила она меня, помахивая трубкой. – Будем ждать?

– И чай пить.

– Лучше кофе! – запротестовала она. – А варенье можно и так, между делом, с батончиком.

– С батончиком! – умилилась я и открыла холодильник. – Прошу. А кофе я беру на себя.

– На сколько персон? – живо поинтересовалась Алла, без церемоний запуская руки в продуктовые недра.

– Ни в коем случае! Я уже бутербродничала перед твоим приходом.

– Так вот почему ты была такая злющая!

* * *

Ух, и злющая же я буду на самом деле, если ни Вадима, ни Абдулатипова не окажется на месте! Телефонный номер, данный мне Радиком, при каждом наборе упрямо выдавал короткие гудки, а выходить на Цибиза с таким пустяком мне не хотелось. Тоже генерал в своем роде, Цибиз-то.

Припарковав машину неподалеку от нужного перекрестка, я заперла ее и быстрым, деловым шагом направилась к ресторану, повторяя как заклинание, способное принести успех, когда-то показавшуюся мне туманной формулировку:

«Активность, настойчивость и осмотрительность, каждая в разумной, по обстоятельствам, пропорции, – это три кита, на которых покоится архипелаг успеха».

Напыщенно, но точно. И весьма применительно к текущему моменту.

Помнится, кости предостерегали меня от дружбы с врагом, и я терялась в догадках – кто он, мой враг? Оказалось, бандиты на сегодняшний день если и не в друзьях моих ходят, то уж, во всяком случае, и не во врагах.

Пока я прохлаждалась дома, бутербродничая и болтая с Анохиной, на город с ясного неба нападал снежок. Рыхлый и легкий, как пух, он тонким слоем лежал на жестяных подоконниках старых домов, возле бордюров, в местах, недоступных ногам и колесам, и под светом фонарей будто сам светился, мягко лучась изнутри каждой снежинки. Такие моменты пропускать нельзя во всяком настроении и при любой озабоченности, если не хочешь замкнуться чисто на проблемах и жить только ими.

Перед тем как войти в «Тройку», я остановилась, умерила нетерпение и, зачерпнув полные пригоршни этой снежной пушистости, поднесла ладони к лицу. Лишенная обычной снежной плотности, на моих перчатках лежала просто горка снежинок, способных взлететь в воздух при малейшем его движении. Но было безветренно.

– Эй, госпожа из подворотни, ты прям как ведьма, погоду заколдовываешь, что ли?

Я обернулась. Невысокий мужичок в смятой армейской шапке, стоптанных башмаках с загнувшимися кверху носами и куртке, на которую нипочем не уляжется никакой из уважающих себя домашних псов, остановившись поблизости, смотрел на меня с доброй и глуповатой улыбкой.

– Как ты угадал? – и я улыбнулась ему. – Я и есть Ведьма. Только не из твоей подворотни.

– Гордая! – не переставая улыбаться, причмокнул он с сожалением. – Величайший – малейшим, а малейший – величайшим наречется в Царствии небесном. Не слыхала, что ль?

Вот удивил он меня! Не ожидала...

– На какой паперти ты об этом узнал? – от неожиданности не удержалась я от пустого вопроса.

– На счастливой.

Каков вопрос – таков ответ, как говорится.

– Держи, милый, пригоршню счастья!

Он, не спуская с меня глаз, машинально подставил руки, и я наградила его свежим снегом. Бродяга опомнился, когда я уже спускалась по лестнице в ресторанный подвал, перегнулся через перила и проговорил сверху негромко, но так, что слышно было каждое слово:

– Что ж ты счастье-то свое транжиришь? Или многовато его у тебя?

– Пош-шел ты! – прошипела я, открывая дверь и не сдержав раздражения от его назойливости.

Тот же, что и вчера, швейцар, принимая от меня плащ, глянул вопросительно, но не дождался от меня ни звука. Не о ком мне было сегодня у него спрашивать. Сама разберусь, здесь ли те, кто мне нужен.

С собой в зал я взяла сумочку с сотовиком и деньгами. Войдя, прежде всего обратила внимание на столик у входа, за которым пировали вчера бандиты. Он был занят парой престарелых джентльменов, чинно и сосредоточенно разрывающих на мизерные кусочки бифштексы вилками и ножами. Ни Радика, ни Вадима здесь не было. Не нашла я их и во втором зале, и в третьем – тоже. Что теперь? Уходить, сделав вид, что попала сюда по досадному недоразумению?

Опустившись на стул возле свободного столика, я достала сотовик и еще раз, наудачу, набрала номер Абдулатипова. Слушая в очередной раз короткие гудки, сжала зубы, чтобы надежнее удержать за ними язык, с которого вдруг запросились наружу выражения, вообще не имеющие права на существование.

Искоса наблюдая за официантом, возникшим в дверях, я надавила кнопку отбоя и припомнила телефон Цибиза.

Официант, пробиравшийся между столиками, кивнул головой кому-то за моей спиной и повернул вспять, а я услышала знакомый со вчерашнего вечера голос:

– Что-то, я смотрю, опера сюда зачастили. А такое было спокойное место!

Не удивительно, что я его не узнала, осматривая зал. Сегодняшний Вадим отличался от вчерашнего, как Золушка от принцессы, в которую ее превратило волшебство феи. Вместо пушистого свитера и широких штанов Вадим был одет в великолепный темный костюм, удачно скрадывающий его худобу. Синяя рубаха, итальянский галстук ручной работы и сияющие носочки темно-коричневых штиблет, видневшиеся из-под образцово отутюженных брюк, превратили вчерашнего уголовника в преуспевающего бизнесмена. И даже лицо его как-то неуловимо изменилось. Теперь оно наводило на мысль о благородном аскетизме стоящего передо мной человека.

– Вадим! – Я поднялась. – Мне нужен Радик.

– Убери хохотальник, – он показал на сотовик. – Пойдем, Ведьма.

Его стол оказался в центре зала, и, похоже, занимал он его без компании, хотя накрыто было на двоих.

– Сегодня я за него, – сообщил он угрюмо, наливая в рюмки водку. – Стол на двоих, и посуда пустовать не должна. Русский обычай, – объяснил после моего отказа составить ему компанию в трапезе.

– Ты не годишься. Мне нужен Радик.

– Да ну?! – удивился он насмешливо и собирался продолжить в том же духе, но осекся, наткнувшись на мой взгляд.

– Мне нужен Радик, – повторила я и, предотвращая возможный конфликт, пояснила: – О деле не ты просил меня, а он. Так что извини, но ты не годишься.

– Знаю я все его дела.

– Это не меняет дела. Вадим! – я протянула ему сотовик. – Если есть возможность, позвони ему, скажи, что просьбу Ведьма выполнила, но товар при ней, а Трегубов так в стороне и остался.

– Какой товар? – удивился он, но сотовик принял.

Не дождавшись ответа, Вадим потыкал пальцем в клавиатуру и вернул телефон мне. А когда я поднесла его к уху, в нем уже слышался голос Абдулатипова. Он понял меня с полуслова и обрадовался, это было ясно, но был немногословен.

– Говори, я записываю, – потребовал, как свое, кровное.

– Нет, сначала давай обговорим условия.

– Ого! Ну, дава-ай! – пропел он на азиатский манер. – Что ты хочешь?

Вадим лихо тяпнул рюмку водки, бросил в рот кусочек хлеба и отвернулся, демонстрируя полное отсутствие интереса.

– Наследницей Ларика Борисова является Ольга...

Я запнулась. Язык не повернулся назвать ее вдовой.

– Да, Ольга! – согласился Радик.

– В обмен на мою информацию я хочу, чтобы ей жилось спокойно, без взносов в вашу фирму, независимо от того, останется над ней теперешняя «крыша» или ее не будет.

– А сможет она... – Радик смолк и, подумав, продолжил: – По силам ли ей будет не выпустить из рук хозяйство мужа?

Я едва удержалась, чтобы не поблагодарить его за намек.

– Думаю, да. Опять же если ваша фирма не станет возражать.

– Ладно, – согласился Абдулатипов, и важности в его голосе хватило бы на несколько Радиков. – Я обещаю. Фирма не будет возражать против ее кандидатуры и не будет требовать с нее взносов, что бы ни случилось с... Как его звать, Татьяна, напомни?

– Виктор Сергеевич Щипачев.

Купила я Ольге безбедное и, надеюсь, достаточно спокойное существование, заплатив за него бандитам именем, положением, адресом и даже номерами телефонов и машины Генерала. Выложила все, что выдоил для Аллы Иван Мишаков из телередакционных компьютеров. Покончив с этим, убрала сотовик в сумку, закрыла ее, взяла со стола красивое яблоко и с хрустом откусила от него здоровенный кусок. Вадим поднял вновь наполненную рюмку и, благодушно кивнув, тяпнул ее вослед первой.

Глава 8

«Квартирка», в которой жила Наталья Борисова с Надюшкой и о которой она упомянула при первой нашей встрече, оказалась совсем маленьким, в два оконца, кирпичным домиком с круглой башенкой над островерхой крышей. Это строение рядом с оранжереей я заметила еще днем, но как-то не подумала тогда о его назначении. Сейчас же без колебаний остановила машину возле него, заглушила мотор, погасила фары, хлопнула дверцей и, взбежав по ступенькам на высокое крыльцо, негромко стукнула костяшками пальцев в обитую лакированными рейками дверь. Рядом, в темном окне, шевельнулась занавеска.

Хозяйка меня узнала – открыла сразу, не задав традиционного вопроса: «Кто там?»

Прикрыв за собою дверь, я оказалась в теплом, кромешном мраке прихожей.

– Сейчас, Татьяна, свет включу, – прозвучал в темноте полушепот Натальи, и прихожая осветилась слабенькой лампочкой, почти полностью скрытой под оранжевым стеклянным колпачком.

– Надюшка спит? – спросила я так же тихо.

– Еле угомонилась, непоседушка, – улыбнулась Наталья. – Проходи вот сюда.

– Нет, я на минуту.

Пришлось расстегнуться, чтобы не взопреть в этакой жаре. Сама хозяйка была в легком сатиновом халате, накинутом поверх ночной рубашки, и тапочках на босу ногу. Волосы, стянутые днем тугим узлом на затылке, сейчас были рассыпаны по плечам, и я подивилась их редкостной густоте.

– Как пройти отсюда на псарню?

– Так ты же на машине! – удивилась она.

– Машина останется здесь.

Наталья помолчала, непонимающе хлопая глазами, и, не задавая вопросов, обстоятельно объяснила мне весь путь со всеми приметами. Оказалось, это совсем рядом.

– Смотри, Тань, вечером там что-то шумно было. Собаки грызлись, что ли?.. Не нарваться бы тебе на них, в темноте-то. Не приведи господи!

Она мелко, троекратно перекрестилась и посоветовала дождаться утра, не соваться к черту в пекло. Я ее выслушала и, вспомнив увиденные мною глаза и клыки, признала опасения ее обоснованными, но от намеченного не отказалась, спросила только, как лучше идти, чтобы риск оказаться на этих глазах и клыках был сведен к минимуму.

– Да никак! – забывшись, воскликнула в голос Наталья. – Эти мохнатые бесы в той стороне могут появиться везде. Мой тебе совет – дождись утра. Ну, чего тебя несет по темноте, что за нужда такая?

Чего несет? Нетерпение, должно быть. Какое-то особое чувство, берущее начало в той же интуиции. Подстегивает оно, торопит, не дает покоя, и создается впечатление, что если не подчиниться этому побуждению, то и опоздать можно. Вроде как оказаться у разбитого корыта. Знакомо это чувство всем, но мало кто пытался разобраться в его происхождении. Действуют, подчиняясь ему, и все тут.

– Не знаешь, сколько обычно человек на псарне ночь коротают? Кто-то же должен там быть и ночью?

– Кто-нибудь да есть, это обязательно, а сколько, не скажу точно. С час назад, когда псы грызлись, вроде в два голоса орали на них. Да знаешь, как орали?

Нахмурившись, Наталья приложила к щеке ладонь и покачала головой.

– Спасибо, Наташенька, пойду я. Попытаю счастья.

Я взялась за дверную ручку, но Наталья остановила меня:

– Ой, Тань, я теперь за тебя тревожиться буду. Ты хоть зайди на обратном пути, а то не усну ведь.

– Извини за беспокойство, – улыбнулась я ей благодарно.

Оказавшись на улице, я призадумалась над Натальиным предупреждением. Ночь, темнота, безлюдье. Обстановка, менее всего способствующая беспечности. Тем более что с генеральским зверьем я уже познакомилась, хоть и не представляю пока до конца силы их хищности, если можно так выразиться. Нет, о том, чтобы повернуть оглобли и убраться восвояси, перенести допрос мохнорылого и кто там еще сейчас с ним за компанию на более удобное время, не может идти и речи. Нетерпение не позволит. Остается надеяться на удачу. Не все же свое счастье и везение я отдала оборванцу у ресторана вместе с пригоршней свежего снега?..

Есть у меня обычай, который можно считать порождением собственного горького опыта: везде и всюду возить с собой комплект универсальной одежды, одинаково подходящей как для прогулки по супермаркетам, так и для ведения мелкомасштабных боевых действий на пересеченной местности.

Я неплохо выгляжу в кожаном плаще, ботфортах на высоких каблуках и песцовой шапке на городских улицах, но в здешних условиях этот наряд показался мне не то что неприемлемым, а скорее неуместным, не подходящим к сценарию. Переодеться было недолго. Свободные джинсы, заправленные в короткие легкие сапожки с плоской подошвой, простенькая вязаная шапочка и пуховик, плотно утягивающийся по талии, дали мне почувствовать себя бабочкой, для которой порхание на десятиградусном морозе вещь обычная и даже доставляющая удовольствие.

Я улыбнулась, представив, как удивилась бы Наталья, увидев меня сейчас, настолько изменившуюся внешне всего за несколько минут.

К псарне я вышла быстро, хоть двигалась осторожно и неторопливо. Шла по узкой тропинке в снегу, с боков от которой было густо наслежено собачьими лапами, вслушивалась в тишину и смотрела вокруг широко распахнутыми глазами.

Как кстати распогодилось под вечер! Полная луна хорошо освещала мне путь и давала возможность надеяться, что нападение четвероногого монстра не окажется внезапным. Именно монстра, иных, судя по огромным отпечаткам лап на снегу, здесь и не водится.

Тропинка привела меня к задней стене длинного и низкого строения с плоской крышей и пошла вдоль него. Немного не доходя до угла, за который она поворачивала, я остановилась и прислушалась. Не так уж тихо было вокруг, как казалось, когда снег поскрипывал под ногами. Ночь жила тысячью звуков, как пишут в дешевых романах, и изо всей этой тысячи яснее всего выделялись отдаленный шум автотранспорта со стороны недалекого города, невнятное бормотание радиоприемника, доносившееся невесть откуда, и голоса явно с пьяными интонациями то ли спорящих, то ли восторгающихся друг другом людей. Из всей этой сложной мешанины голоса больше всего заинтересовали меня, потому что доносились они с другой стороны здания; возможно, со двора за решетчатыми воротами.

Еще раз напомнив себе самой, что отсутствие собачьих звуков вовсе не гарантирует безопасности, я обогнула псарню и, почти крадучись, направилась к воротам в бетонном ее ограждении. Отсюда разговор слышался яснее.

– Напоминаю тебе, Алексаша, в последний раз. Избавляться от костей твоя пер-регр-р-р... прер-р-рогатива. Будь любезен к утру сделать все как полагается! Чтобы никаких мешков с поганью в гараже не осталось!

Узнаю. Это явно мохнорылый. И пьян не чересчур, если с «прерогативой» справился.

– Но ты мне поможешь, Сергей Иванович! Имей совесть, в конце концов!

Увещевал Сергея Ивановича толстый, престарелый тип, прохлаждавшийся на морозе в одной рубашке и штанах, застегнутых под большим, отвисшим брюхом. Алексаша обнимал мохнорылого за плечи и едва не прижимался щекой к его лицу. На ногах оба стояли нетвердо, покачиваясь и поддерживая друг друга. Собак, к великому моему облегчению, видно не было.

– Э, нет! – Сергей Иванович повел вытянутым вверх указательным пальцем перед носом Алексаши. – Каждому свое!

– Бессердечный ты человек! – проговорил тот с чувством и отшатнулся от мохнорылого.

Потеряв опору друг в друге, оба колыхнулись в разные стороны и, переступив ногами в поисках равновесия, разошлись вовсе, причем Сергей Иванович уперся руками в стену, а Алексаша оказался лицом к воротам. Увидев меня, медленно идущую по двору, он попытался выпрямиться, шагнул назад и, ухнув ночным филином, кратко и тихо матюкнулся.

– А? – не понял его мохнорылый.

– Баба!

– Кто? – возмутился мохнорылый.

– Она!

Алексаша указал на меня рукой и едва не свалился, так его шатнуло.

Наша встреча состоялась под единственным на весь двор фонарем. Я была уже возле них, когда Сергею Ивановичу после многих усилий удалось наконец повернуться. Его выпученные глаза были подобны разноцветным стекляшкам, и я усомнилась в том, что он способен узнать кого-нибудь, кроме своего собутыльника. Но я ошиблась.

– Эта... – челюсть его отвисла от запоздалого удивления. – Она... Она баба опасная! – И он защищающимся движением вскинул вверх руку.

Алексаша пребывал в более беспечном настроении.

– Иди ты! – проговорил он умильно и обратился ко мне тоном опытного ловеласа: – Вы к нам? Какая радость! Мы вас милостиво просим!

Он даже на ногах стал тверже держаться. Удачно выполнил полуоборот и с изящным поклоном гостеприимным жестом указал мне на дверь в воротах.

– Пошли, милостивцы!

Я открыла для них дверь и придержала ее, пока псари перебирались через высокий порог. Следом за ними вошла сама.

Мохнорылый обернулся и сказал что-то шепотом настолько секретно-тихим, что его никто не расслышал.

– А? – откликнулся толстый так, что по пустому гаражу гул пошел.

– Мешок!

– Где? – не понял Алексаша.

– Мешок убери с глаз долой! – не выдержав, взвизгнул Сергей Иванович.

– А-а!

Алексаша иноходью заспешил в комнату и через секунду появился в ее дверях, легко держа в руке обычный картофельный мешок, наполовину заполненный чем-то, распирающим грубую ткань изнутри острыми углами, и с бестолковостью несмышленыша спросил у Сергея Ивановича: – Куда это?

– К черту! – послышался ответ.

– Понял! – отрапортовал Алексаша, широко шагнул, зацепился ногой за порог комнаты, взмахнул мешком и рухнул плашмя на цементный пол. Падение было ужасным! Мешок отлетел под наши с мохнорылым ноги, и содержимое его вывалилось наружу.

– Сейчас!

Сергей Иванович, не обращая внимания на оставшегося неподвижным Алексашу, довольно расторопно опустился на четвереньки и, ухватив кусок позвоночника с торчащими из него в стороны огрызками ребер, неверным движением попытался запихнуть весь этот ужас обратно. Но красно-белая кость зацепилась за мешковину. Я почувствовала, как у меня под шапочкой зашевелились волосы. Чуть поодаль – но вот она, совсем рядом – лежала на сером полу костяная, сложно изогнутая пластина. И ни за что не определить бы мне с первого взгляда, что это такое и к чему относится, если бы не глаз, дико выпученный от отсутствия век и мертво смотревший прямо на меня.

Мохнорылый справился с позвоночником, схватил фрагмент черепа, забросил его в мешок и пополз в сторону, подбирая с пола разлетевшуюся в стороны прочую костяную мелочь.

Я постаралась быстро взять себя в руки, испытывая странное ощущение, будто желудок при этом движении оттянулся, как резиновый, книзу, придавив собою внутренности, а потом, будто отпустило его, подпрыгнул к самому горлу и застрял в не предназначенном ему месте жестким, пульсирующим комом.

До двери я не дошла. Не успела. Возле нее согнулась в три погибели и, подчинившись желудочному бунту, извергла из себя все свои бутерброды, приготовленные с такой любовью. На какое-то время это меня отвлекло от только что пережитого кошмара, поэтому, когда удалось выпрямиться, опираясь рукой о деревянную обшивку ворот, от страха я уже отошла, а до злости еще не добралась.

– Вот оно что! – пробормотала хрипло себе под нос, еще не до конца понимая, что тут творится на самом деле.

Предельно ясно одно: кости в мешке – человеческие останки, оказавшиеся не по зубам здешним чудовищам.

Окружающая меня серость, тусклый свет, уродливые, пьяные подонки и останки сожранного собаками человека... Преддверье ада, по-иному и не скажешь.

Я обернулась – мохнорылый осклабился в жалкой, заискивающей улыбке, стоя на коленях над наполненным вновь мешком. Как ни было плохо мне в этот момент, но на его необыкновенную, синюшную бледность не обратить внимание я не могла. Второй лежал по-прежнему задом кверху там, где свалился, но уже пытался шевелиться, скреб по полу руками и колыхался всей своей жирной тушей.

– Туда! – прохрипела я и указала Сергею... как его, Ивановичу на дверь в комнату.

– Что? – совсем трезво, быстро спросил он и расплылся губами еще шире.

– Иди туда! – повторила я, чувствуя, как с просыпающейся злобой быстро возвращаются силы.

– Ага, прям сейчас! – При всей бледности его хватило на издевку. – Что вы такое говорите?

Он нелегко поднялся и, прихватив мешок, с неожиданной резвостью бросился мимо меня к двери в воротах. Я остановила его боковым ударом ноги в грудину. Мохнорылый всхрапнул, застонал и попятился, прижав обе руки к ушибленному месту. Но не упал, а, пошатнувшись, уже бездумно шагнул вперед. Может, причиной тому был мешок, оставшийся валяться возле двери? Сдержав себя, чтобы не лишить его сознания, я ладонью жестко двинула его в лоб. На сей раз на ногах он не удержался, хлопнулся на задницу и завалился на бок, но тут же перевернулся, поджав под себя колени. С карачек я подняла его за шиворот и швырнула в сторону комнаты.

– Туда, я сказала!

Достав руками косяк, он с трудом переступил через тело приятеля и скрылся с глаз. В комнате грохнул опрокинутый стул и заскрипел топчан от плюхнувшегося на него тела.

Нагнувшись над вяло шевелящимся толстяком, я добавила ему покоя – ребром ладони, несильно, расчетливо стукнула его по основанию черепа. Тело Алексаши слабо дернулось и обмякло.

Сергей Иванович, прислонившись к стенке, сжался на топчане, напоминая бесформенный ком старого тряпья. И только блестящая, обращенная вперед лысина и резиновые подметки валенок давали возможность понять, где у этого фофана верх, а где низ, когда пребывает он в расправленном состоянии. От звука моих шагов он вздрогнул и сжался еще плотнее.

– Смотреть на меня! – гаркнула я, останавливаясь в двух шагах от топчана.

– Вы не смеете! – пискнуло в ответ.

Лысина дернулась, откинулась назад, и на меня глянули водянистого цвета глазки.

– Смею!

Пятерней я ухватила его за щетинистый подбородок, сдавила и вздернула кверху.

– Скот!

Не то чтобы попытаться освободиться, он даже не шевельнулся. Только смотрел на меня, не отрываясь, часто помаргивая лишенными ресниц веками. Ничего, даже страха не увидела я на его скомканном моими пальцами лице. К псовой вони, исходившей от него и в прошлый раз, теперь примешивался новый, тошнотворный запах грязного сортира.

Не в силах больше противиться омерзению, я плюнула в эту поганую харю и поспешно отошла в сторону. И не остановилась бы так скоро, если б не стол, заваленный объедками и ломаными кусками хлеба. Я громыхнула по нему. Сдвинулась убогая посуда, опрокинулись бутылки, покатился стакан.

– Водка! – воскликнул Сергей Иванович.

Расправился, однако, ублюдок! Водки ему жалко стало! Я взяла за горлышко лежащую на боку, выбулькивающую из себя прозрачную жидкость бутылку и шагнула к нему.

– Водочки захотел?

– Чего тебе надо? – ожил он окончательно.

Я вылила на его плешь добрую половину остатков пойла. Он, как умылся, стер ладонями с лица вонючую жидкость.

– Откуда ты взялась на мою голову? – прогундел плаксиво мохнорылый и спустил ноги на пол.

Я отошла, чтобы не поддаться порыву, не шарахнуть наполовину пустой посудой по его макушке.

– Так вы, твари, псов человечиной кормите?

Эти слова я выдавила из себя, как тугой комок, и сразу стало легче дышать. Ярость, переполнявшая меня, пошла на убыль, и в глазах посветлело.

– Нет! Нет! – заторопился он. – Они привозят нам трупы!

– Кто? Трегубов?

– Нет, – он скривился, как от подступивших рыданий, – Стихарь.

Я подняла стул и поставила его на середину комнаты, села напротив топчана. Мохнорылый, обняв себя за тщедушные плечи, весь колотился в мелкой, нервной трясучке.

– Трегубов скоро приехать должен, – сообщил он как себе во спасение прыгающими губами.

Это меня еще более успокоило. И мобилизовало. Ох, непросто все на белом свете! Непросто!..

– Ты помнишь, кто я?

– Да, – кивнул он, – следователь. Знаете, мы ни в чем не виноваты. Мы только выполняли распоряжения. Ну, должны же вы понять, в наше время так непросто найти хорошую работу. А если еще и с документами проблемы...

Он привстал, загоревшись желанием объяснить мне все до последней мелочи тут же.

– Сиде-еть! – прорычала я, тоже привставая.

– Конечно, конечно! – пролепетал он и сгорбатился, с опаской посматривая на бутылку в моих побелевших от напряжения пальцах.

«Нет, это не дело! – осудила я свое поведение. – Если так будет продолжаться, то я убью его за первое же неосторожное слово. Надо брать себя в руки».

Неожиданно для него, а для себя еще более, я поднесла стеклянное горлышко ко рту и сделала большой глоток жидкости без запаха и вкуса. Только слезы, выступившие на глазах, свидетельствовали, что пью я не воду. Глотнув еще, стерла со стекла губную помаду, перевела дух и поставила водку на пол, перед собой, на расстоянии вытянутой руки. Медленно достала сигареты, закурила и сразу почувствовала себя лучше.

– Пей! – разрешила Сергею Ивановичу, показав на бутылку носком сапога.

– Спасибо!

Он сполз с топчана, с опаской поглядывая на меня, взял водку и вернулся на место. После принятой порции полегчало и ему.

– А сигареточку? – осторожно попросил с заискивающей улыбкой.

Я щелчком бросила ему под ноги окурок.

– Выкладывай дальше! – мой голос остановил его руку, потянувшуюся было вниз. – Что произошло здесь с Илларионом Борисовым?

Он непонимающе воззрился на меня.

– С вашим соседом, хозяином тепличного хозяйства?

Брови мохнорылого сдвинулись от напряжения, с каким он пытался вникнуть в смысл моих слов.

– Ну? В субботу вечером! – крикнула я, подаваясь вперед.

– Можно? – он пальцем показал на бутылку.

– Говори! – потребовала я, чувствуя, что еще немного – и сорвусь, искалечу его к черту! Ненадолго же хватило моей выдержки.

– С Борисовым мы совсем ни при чем. С ним как получилось? С ним случайно все вышло, – зачастил он, и я поняла, что вот она, правда, и сейчас я ее узнаю. – Илларион появился здесь поздно. Весь в снегу, замерзший. Пешком добирался. И нетрезвый. Да что там, пьяный был крепко. И с собой принес, здесь выпил. Можно, а? – Он опять бутылкой встряхнул, но я не позволила, приказала продолжать. – Илларион сказал, что шел со стороны поселка, по полевой дороге, вот тут, вы знаете, ну и завернул на огонек, чтобы согреться. Он полбутылки мне оставил и вышел. И, как ты сегодня, перепутал двери. Я же говорю, нетрезвый был. Попал в тот двор, к собакам. А когда я подоспел, уже поздно было. Вы знаете, к собакам в такой момент подходить нельзя – разорвут.

Сергей Иванович без спросу забулькал из горлышка, шумно выдохнул и вытер ладонью рот. Я смотрела на него не мигая.

– Дальше!

– Все! – развел он руками. – Погиб Борисов ни за понюшку табаку. И что, скажите на милость, я мог поделать? Стукнуть в вашу контору на свою голову? Так Иллариона этим не воскресить. Его по частям собирать пришлось после собак. Да вы сами видели.

Сергей Иванович махнул рукой в сторону двери.

– Так там, в мешке?.. – вырвалось у меня.

– Все, что от него осталось, – подтвердил он, покивав горестно. – Не сомневайтесь!

Вот и все. Закончились поиски Борисова Ларика, упокой господь его душу. И испуг мохнорылого в нашу с ним первую встречу, и загадочный смысл фразы в записке Трегубова получили свое объяснение. Илларион мертв. Ольга вдова, дело я закончила, деньги отработала сполна, а лавры без колебаний оставлю милиции. Конечно, будет еще экспертиза, идентификация останков, заключение. А Генералу придется потратиться, чтобы спустить дело на тормозах. Если мафия не вставит в его колеса хорошие палки, чего я им от души желаю.

Сергей Иванович одним махом допил остатки, бережно положил бутылку на топчан и попросил неожиданно сиплым голосом:

– Сигаретку!

– Сейчас.

Я резко подалась вперед, дернула его на себя, нагнула и тем же приемом, расчетливым ударом в основание черепа угомонила на время, надеюсь, вполне достаточное для беглого осмотра местных достопримечательностей. Нельзя же уходить, не удовлетворив любопытства!

Плясать когда-то начинали от печки. Оставшись, так сказать, в одиночестве, действовать я принялась со звонка в милицию. Там долго не хотели понимать, какая псарня, где и зачем надо нестись сюда сломя голову. И даже объяснения на чисто русском языке, со всеми его выразительными особенностями о том, что в минувшую субботу здесь произошло убийство и останки пропавшего без вести Иллариона Борисова до сих пор находятся здесь, правда, в разобранном виде, не смогли поколебать спокойствия охранников правопорядка. В ответ меня заверили, что вышлют группу, как только появится возможность. А пока-де свободных машин нет, все в разгоне. Ну и на том спасибо.

Перешагнув через толстого и вновь оказавшись в гараже, я покосилась на мешок, прошла до входа во внутренний двор, места каннибальских пиршеств «друзей человека», и, осторожно приоткрыв дверь, выглянула наружу. Дворик был пуст, чист и темен, если не считать за освещение луну, висевшую прямо над ним в морозной, звездной вышине. Прикрыв дверь, я совершила небольшую экскурсию по помещению, закончившуюся у лестницы, ведущей вниз, в подвал, под землю. Она была мне нужна и интересна.

Узкий коридор с несколькими крепкими дверями, запертыми на большие, висячие замки, заканчивался низкой металлической створкой с закругленными углами и никелированным колесом – штурвалом в средней ее части. Повернуть его я смогла, лишь как следует напрягшись. Он поддался с громким скрежетом. Створка приоткрылась, и откуда-то из-за стены глухо раздался дружный многоголосый лай потревоженных псов. Так и пахнуло морозом из темной, разверзшейся передо мной щели.

Перешагнув порог, я, посветив зажигалкой, нашла выключатель, повернула его и осмотрелась. Все здесь было покрыто слоем искрящегося инея. Стены, потолок, говяжьи туши, подвешенные к нему на крюках из толстой проволоки, и жестоко истерзанное человеческое тело, валявшееся на полу лицом кверху. Хотя какое там лицо... Не было лица, так, какие-то черные ошметки. Еще один. Который по счету?

Отвращение – и ничего больше не испытала я при виде этого зрелища, подивившись своему бесчувствию. Кое-какая одежда на трупе еще сохранилась, и я вспомнила, что этого человека я видела несколько часов назад живым и здоровым во дворе своего дома, за рулем джипа малинового цвета. Стихарь! Так его называл Трегубов. Еще одного пса недосчитается завтрашним утром его превосходительство.

То ли отдаленный, отличный ото всех, на которые способны четвероногие псы звук, то ли его тень, то ли взвинченные до предела нервы заставили меня вдруг прислушаться. Мохнорылый и толстяк – не в счет, они успокоены надежно. Ментовская торопливость мне давно известна и только что подтверждена дежурным по горотделу. Кто? Кто? Кто!.. Трегубов! «Трегубов скоро приедет», – сообщил мне мохнорылый, Сергей Иванович. Ах, как неудобно шарить по углам в отсутствие хозяина! Надо идти извиняться.

Не потрудившись закрыть тяжелую створку – дверь холодильника, – я прошлепала мягкими подошвами по коридору и поднялась наверх.

– Ужрались, с-суки! – услышала я раздраженный голос Аркадия.

Да уж, этих кобелями не назовешь!

Не успела я сделать несколько шагов по коридору, как навстречу мне из этой сволочной комнатенки выскочил, как перегревшийся в парной энтузиаст банного отдыха, Аркадий. Цвет его лица соответствовал пришедшему на ум сравнению.

Реакция Аркадия оказалась идеально быстрой. Он даже не удивился, будто знал, что встретит меня здесь и именно в этот момент.

– Татьяна! – обратился, словно и не расставались мы после приятной беседы в моем дворе. – Ну, можно ли представить, чтобы двое здоровенных мужиков так окривели с трех бутылок водки?

– Да, тебе они не чета! – ответила я. – Может, это оттого, что пили без лимонного сока в ноздрях?

– Таким и чеснок не поможет, – возразил он. – Шваль!

Я не могла не согласиться с ним.

– Ты снизу пришла? – спросил, бросая в рот сигарету. – Из холодильника? – твердой рукой поднес к ней зажигалку, жадно затянулся и выдохнул дым. – Стихарь там?

– Все, что от него осталось, – там.

Он удовлетворенно кивнул и позвал со спокойной хрипотцой в голосе:

– Пойдем!

Я, ухмыльнувшись, последовала за ним, на расстоянии, достаточном для того, чтобы быть застрахованной от удара, наносимого с разворота.

Хозяин приглашает, как же! Гостям надо проявлять вежливость. Черт бы побрал эти правила хорошего тона и мою к ним привычку! Если б не они, не случилось бы такого дикого выверта в развитии событий, какие случились.

Аркадий первым вышел в этот внутренний, мать его, дворик. Да и я осматривала его незадолго до этого и не нашла там ничего опасного. И его слова, произнесенные тут же, вовсе усыпили мою бдительность, даже заинтересовали возможным продолжением.

– Вот здесь все и произошло, – сказал он, оборачиваясь ко мне на ходу. Я вышла за ним под лунный свет, но остановилась поодаль.

Аркадий молча курил, и только теперь в его движениях засквозила нервозность. Но это меня не насторожило, потому что засмотрелась я, дура, как красиво его волосы блестят в свете луны и как пошевеливает их слабый ночной ветерок.

– Здесь все и произошло, – повторил он, возвращаясь к двери. – И произойдет, – неожиданно добавил он непонятное и захлопнул дверь перед самым моим носом.

Лязгнул засов, послышался звук быстрых, удаляющихся шагов. Я почувствовала себя мухой в банке, в которую сию минуту должны набросать пауков. Как изящно он меня провел!

Быстро осмотревшись, я поняла, что шансов у меня практически нет. Высокие, гладкие, бетонные плиты без единого просвета окружают двор с трех сторон. До их верха не дотянуться и не допрыгнуть, а крыльев у меня нет. С четвертой стороны – кирпичная стенка псарни с двумя дверями в неглубоких нишах. Через одну я сюда попала. Через вторую сейчас сюда попадут псы. Мохнатые, здоровенные звери. Ой, Танечка, впору взвыть на луну от безысходности и растущей внутри смертной тоски. Если поддамся ей, ослабну, и наступит паника. Смерть.

– Спокойно! – произнесла я сквозь стиснутые до скрипа зубы.

«Спокойно!» – скомандовала вибрирующим от напряжения нервам и медленно пошла вдоль стенки псарни, осматривая каждую пядь, примечая любую неровность кладки. Но до самого угла, до стыка бетонного ограждения со стеной, ничего похожего на опору мне не попалось. Не во что было даже вцепиться пальцами, чтобы оторвать свое, ставшее вдруг необычайно драгоценным тело от здешней проклятой земли. Угол-стык тоже не обрадовал ничем подходящим. Всматриваясь в него, я услышала звук, заставивший сердце сжаться в маленький, плотный комочек. Громкое сопение и тихий, грозный рык. Звуки раздавались за ближней ко мне дверью, и стало ясно, что именно отсюда появятся мои убийцы. И появятся они совсем скоро.

Я побежала вдоль стены, в другой ее конец. Оставалось только молиться. Я и взмолилась, когда увидела, что во втором углу, между бетоном и кирпичами, просвечивает узкая щель с торчащими в ней арматурными прутьями. Нет, ногу туда не вставить, а вот руку, пожалуй, просунуть можно и не зацепиться, а использовать ладонь как крюк.

Я попробовала, попыталась подтянуться, помогая ногами, упираясь ими в бетон – больно! Проволока и кирпичи так жестко давят на кисти, нагруженные весом тела! Одно неосторожное движение ими – нога сорвется, и перелом обеспечен. Но оторваться от земли мне все же удалось. Я глянула вверх – вторая удача – крыша в этом месте оказалась намного ниже и ближе. Что-то вроде тамбура для входной двери.

Освободив руку, чтобы перехватиться, я застонала – нагрузка, доставшаяся при этом второй руке, оказалась почти нестерпимой.

Этот номер я проделала еще раз, продвинувшись на метр, и прикинула, на сколько хватит моего терпения, и тут услышала, как щелкнул замок, и дверь, эта самая, дальняя от меня, распахнулась, грохнувшись об угол, и не лай, а единое, утробное, басовое «а-а-а!» раздалось внизу и сзади.

Во двор выскочили псы. Одурманенные свободой и жаждой свежей крови, они в несколько прыжков пересекли двор и заметались вдоль бетонной стены, всхрапывая и ахая в плотоядном азарте.

Крыша оказалась неожиданно близко. Секунды потребовались псам, чтобы обнаружить меня.

Позже, не раз вспоминая этот момент, я так и не смогла понять, каким образом за столь короткое время я оказалась не только лежащей грудью на кромке крыши, но и изловчилась закинуть на нее одно колено.

Упираясь другой ногой в угол, я рывком продвинулась еще выше и завизжала от боли в пятке, сжатой тисками собачьих челюстей. С лихорадочной энергией, скребя ногтями по кровельному металлу, я рванулась вверх и освободилась – перевалилась на бок, очутилась на крыше, по уши в снегу. Исчез сапог с ноги – да черт с ним! Рев внизу перешел в обиженный, задыхающийся, с подвываниями лай: псы горевали об упущенной добыче.

Не веря еще в спасение, я огляделась. Коротенький козырек над дверью, вот что это было такое, и над ним – небольшое окно без рамы и стекла, в которое смотрит на меня горящими глазами рожа «лица армейской национальности». Сообразил, бес, что если во дворе меня не оказалось, то надо искать здесь, больше негде.

– Какая ты молодчина! – восхитился Аркадий. – До тебя такого еще никто не проделывал!

Смысл его слов дошел до меня не сразу.

– Ничего, сейчас я тебе помогу!

Он полез в окно, головой вперед, погрузив ладони в снег, а когда вылез до половины, громко, по-мальчишески свистнул псам, и в ответ снизу раздался их дикий вопль-лай!

Забыв о боли в пятке и кистях рук, думая только о том, чтобы не съехать вниз, я вскочила на ноги и, вцепившись в верхнюю кромку оконного проема, обрушила колено на затылок Трегубова. Если бы не снег, смягчивший удар лба о крышу, победа моя была бы полной. Сейчас же его еще хватило на матерщину. Но ослаб Аркадий заметно и поглупел сразу, потому что попыток добраться до меня не оставил. Я помогла ему – выволокла из окна и перевалила через край, отмахнувшись от рук, столкнула вниз. Он крикнул всего раз, жалобно и тонко. Крик оборвался, а собачий вопль сменился рычанием. Аминь!

Хныча от боли, страха, отвращения и вообще от всего перенесенного, я неуклюже пролезла в окно и спустилась вниз. Не задерживаясь нигде и ни на что больше не обращая внимания, пересекла гаражный зал и вышла на улицу. И как раз вовремя. По проселку, к псарне, двигались машины. Прихрамывая, я едва успела добежать до угла, как свет фар упал на ворота. Машины остановились, и я поняла, что к милиции подъехавшие не имеют никакого отношения: не раскатывают менты на иномарках по служебным надобностям. Аллах с ними со всеми!

Больная нога в шерстяном носке начинала мерзнуть, и я поторопилась исчезнуть отсюда как можно скорее. По той же тропинке, окруженной собачьими следами, я возвращалась к тепличному хозяйству Ольги Борисовой, к своей «девятке» с салоном, пахнущим французскими духами, к домику Натальи, которая обещала не спать до моего возвращения. Я отошла уже на приличное расстояние, когда со стороны псарни раздался отчаянный визг, загремели выстрелы, прервавшиеся воплем, ясно донесшимся до меня в морозном воздухе:

– Ты, дубина! Одного живьем надо взять, понял?

Интонации чем-то напомнили мне голос Вадима.

В избушке Натальи не светилось ни одно окно. Я не стала стучаться к ней, а сразу занялась машиной, успевшей остыть окончательно. Она послушно завелась, затарахтела, прогревая свое металлическое нутро. Решив не переодеваться, сгрузив плащ, ботфорты и песцовую шапку на заднее сиденье, я расстегнула куртку, закурила и, откинувшись на подголовник, расслабилась, глядя в темноту через лобовое стекло. Что будет потом, если уже сейчас все только что происшедшее кажется мне таким нереальным?

Эпилог

Прошло несколько дней с той ночи, и ее события до сего часа действительно кажутся мне нереальными настолько, что вспоминаю я их как кошмар, приснившийся после чересчур плотного ужина. О боли в пятке я забыла на следующее утро, джинсы и куртку бросила в корзину с грязной одеждой, а оставшийся непарным сапог выкинула в мусоропровод.

Вот случай-то! Даже отчитаться о результатах работы не перед кем! Ольге, а она вступает сейчас в права наследования и взваливает в связи с этим на свои плечи кучу самых разнообразных забот, о которых имеет пока весьма приблизительное представление, вручили в милиции официальные бумаги о смерти мужа. Останки для захоронения не выдали, как она ни просила. Таким образом, от Ларика на белом свете не осталось ничего вещественного, даже могилы. Ольга горюет, конечно, но уже меньше прежнего: ведь у нее сейчас появилось так много забот. Впрочем, есть у нее хорошая помощница – Наталья во многом взяла на себя хлопоты по практической, так сказать, работе. И при этом сама пашет на земле, как ломовая лошадь.

Об участи мохнорылого и Аркаши мне ничего не известно. Однако убеждена я, что ей не позавидуешь.

Анохину видела вчера вечером. И не только видела, но и накормила ее своими фирменными бутербродами. Интересную весть принесла с собой Алла Анохина. Вернее, новость – о безвременной кончине Виктора Сергеевича Щипачева, ни больше ни меньше, вот так! Как это случилось? Удивительно, если употребимо здесь данное слово. Генерал погиб в своей машине при очень странных обстоятельствах. Каким-то образом, уже сев в нее и даже запустив двигатель, не закрыл одну из дверок – это в мороз-то! – и в эту самую дверку влетел к нему в салон здоровенный кобелище, настоящий зверь, мохнатый и свирепый от голода.

Когда Алла мне это рассказывала, выслушивая, как полагается, мои ахи и охи, я вспомнила, да так ясно, будто опять услышала голос Вадима, яростно орущего:

«Ты, дубина! Одного живьем надо взять, понял?»

Не скажу, что участь Генерала вызвала во мне бурю эмоций. Его, по крайней мере, похоронили и даже напечатали некролог в одной из тарасовских газет. Можно сказать, его превосходительство отправился вослед за своими псами. Туда ему и дорога, сердешному.

Content

Марина Серова

Все продается и покупается Марина Серова. Все продается и покупается. М.:, Эксмо, 2009. ISBN 978-5-699-3306

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог