Элизабет Джордж

ПРЕСЛЕДОВАНИЕ ПРАВЕДНОГО ГРЕШНИКА

Посвящается незабвенной памяти моего отца Роберта Эдвина Джорджа, в благодарность за катание на роликовых коньках по Тодд-стрит, путешествия в Диснейленд, Большой Бассейн, Йосемитский парк, Биг Сур, плавания на надувном матрасе по Биг-Чико крик, шекспировскую викторину, книги серии «Ворон и лисица» и за привитую мне любовь к нашему родному языку.

Неблагодарность с сердцем из кремня,

Когда вселишься ты в дитя родное,

Морских чудовищ ты тогда страшней!

У. Шекспир. Король Лир. Акт 1, сцена 4.

Перевод Б. Пастернака

Июнь Уэст-Энд

Пролог

Душевное состояние Дэвида Кинг-Райдера можно было бы описать как печать, граничащую со смертельной тоской. Его переполняли уныние и отчаяние, совершенно не вязавшиеся с его нынешним положением.

Перед ним на сцене театра «Азенкур» Горацио повторил пророческие слова Гамлета: «Да, Божий промысел за нас порой решает», а Фортинбрас воскликнул: «О смерть надменная!» Троих из четырех поверженных персонажей унесли со сцены, и остался только Гамлет, лежащий на руках Горацио. На сцену один за другим вышли человек тридцать хористов: из левой кулисы появились норвежские солдаты, из правой — датские придворные, и обе группы соединились в глубине сцены, на переднем плане которой оставался Горацио. Под нарастающие звуки музыки хор подхватил слова главных героев, а из-за кулис донесся артиллерийский залп, против чего сам Кинг-Райдер изначально возражал, желая избежать ненужных сравнений с «1812».[1] И тогда, сидя в своей ложе. Дэвид увидел, что весь партер поднялся на ноги. Его примеру последовал бельэтаж, затем балкон. Заглушая музыку, пение и стрельбу, зрители разразились аплодисментами.

Именно об этом мечтал он уже более десяти лет — о полной реабилитации своего выдающегося таланта. Хвала Господу, эта мечта наконец воплотилась в реальность, окружающую его сейчас со всех сторон, снизу и сверху. Три года неимоверных умственных усилий и изматывающего физического труда нашли свое завершение в нескончаемых овациях, которые стерли воспоминания о двух его предыдущих провалах в Уэст-Энде.

Что касается тех двух мюзиклов-феерий, их судьба была предрешена характером аплодисментов и тем, что за ними последовало. В обоих случаях, вежливо и вяло похлопав исполнителям, зрители поспешно покидали театр, а члены труппы отправлялись на вечеринку по случаю премьеры, больше напоминавшую поминки. Лондонские театральные обозрения лишь подтверждали то, что передавалось из уст в уста уже в первый вечер. Две весьма дорогостоящие постановки пошли на дно, словно бронированные линкоры. А Дэвиду Кинг-Райдеру выпало сомнительное удовольствие читать бесконечные аналитические статьи о причинах его творческого застоя. «Жизнь без Чандлера» — такого рода заголовки он нашел в обзорах нескольких театральных критиков, выражавших что-то похожее на сочувствие. Но все остальные — те самые типы, что за утренним «Уитабиксом»[2] оттачивали злобные метафоры и месяцами терпеливо дожидались удобного случая, чтобы вставить их в свою статейку, содержащую скорее ядовитый сарказм, чем полезную информацию, — все остальные были безжалостны. Его награждали самыми разнообразными характеристиками, начиная с «эстетствующего шарлатана» и кончая «утлым суденышком, покачивающимся на волнах былой славы», причем источником этой славы был, естественно, Майкл Чандлер, и никто другой.

Дэвид Кинг-Райдер сомневался, чтобы чей-то еще музыкальный тандем подвергался столь же пристальному вниманию, как его сотрудничество с Чандлером. Создавалось впечатление, что все прочие союзы композиторов и либреттистов — от Гилберта и Салливана до Раиса и Ллойда Уэббера — расцветали и увядали, достигали известности и подвергались суровой критике, возносились к вершинам славы и скатывались к провалу, спотыкались и добивались успеха, не испытывая при этом необходимости отбиваться от своры воющих шакалов, которые так и норовили ухватить Дэвида за пятки.

Романтическая история его соавторства с Майклом Чандлером, естественно, вызывала особый интерес. Когда один из членов команды, выпустившей дюжину успешнейших постановок в театрах Уэст-Энда, погибает самым нелепым образом, то из его кончины обязательно создают некую легенду. А Майкл погиб как раз таким образом: потерялся во Флориде, в подводной пещере, уже предъявившей свои права на три сотни ныряльщиков, которые беспечно нарушали правила, погружаясь поодиночке, по ночам, в состоянии опьянения и оставляя на водной глади лишь стоящую на якоре яхту, чтобы обозначить место погружения. О Майкле Чандлере горевали жена, любовница, четверо детей, шесть собак и соавтор, с которым Майкл грезил о славе, удаче и театральном успехе со студенческой поры в Оксфорде, где и подружились эти сыновья членов законодательного совета компании «Остин ровер».

В общем, внимание, проявленное средствами массовой информации к душевному и творческому восстановлению Дэвида Кинг-Райдера после безвременной кончины Майкла, было вполне обоснованно. И хотя критики разгромили поставленную им пять лет спустя рок-оперу, они действовали в бархатных перчатках, вероятно полагая, что человек, потерявший одним махом давнишнего соавтора и старого друга, имеет право по крайней мере на одну ошибку в поисках собственного вдохновения. Однако после второго провала те же самые критики не проявили былого милосердия.

Впрочем, те времена давно закончились. Они уже стали прошлым.

Джинни, сидевшая рядом с ним в ложе, воскликнула:

— Дэвид! У нас получилось! У нас все получилось!

Она, несомненно, поняла, что и сама только что достигла вершин славы наравне с ведущими солистами театра, потому что, послав к черту все обвинения в семейственности, Дэвид доверил режиссуру этой постановки собственной жене.

Сын Дэвида, Мэтью, как администратор отцовской компании лучше других понимавший, до какой степени им нужен был успех, сжал руку Дэвида и хрипловато произнес:

— Черт побери! Ты молодчина, папа.

Дэвид хотел порадоваться этому признанию, ведь оно означало, что Мэтью решительно отказался от сомнений, которые испытывал, узнав о намерении отца превратить величайшую трагедию Шекспира в свой музыкальный триумф. «Ты уверен, что хочешь сделать это?» — спросил сын на начальном этапе работы, оставив невысказанным следующий вопрос: «Неужели ты хочешь подготовить свое окончательное падение?»

И теперь Дэвид убедился, что падение действительно было окончательным, хотя об этом никто, кроме него, не догадывался. Но разве у него был какой-то иной выбор, кроме попытки восстановить свое творческое имя?

Да, ему удалось осуществить грандиозный план. Толпы зрителей и вышедшие к рампе исполнители бурно рукоплескали ему, и даже критики, сидевшие на своих постоянных местах («Чтобы удобнее было подкладывать под них взрывчатку», — язвительно заметил Мэтью), вскочили на ноги и присоединили голоса к тем похвалам, которых Дэвид уже почти не чаял услышать после смерти Майкла Чандлера.

В последующие часы славословия продолжались. На открытии вечеринки в фешенебельной лондонской гостинице «Дорчестер», где большой зал приемов был оформлен в виде эльсинорского замка, Дэвид с женой завершали цепочку виновников торжества, включавшую занятых в премьере актеров. Сюда прикатила вся лондонская элита. Звезды театра и кино, захлебываясь от восторга, превозносили своих коллег, хотя втайне скрежетали зубами от зависти. Знаменитости из разных слоев общества, лицезревшие «Гамлета» в постановке компании «Кинг-Райдер продакшн», щедро сдабривали свои высказывания хвалебными сравнениями начиная от «великолепно» или «просто сказочно, дорогой» до «абсолютной магии, побуждающей к полному растворению в искусстве». Аристократического вида девицы в обтягивающих и сильно декольтированных нарядах, блиставшие в лучах собственной славы либо в лучах славы своих знаменитых предков, томно заявляли, что «наконец-то нашелся человек, которому удалось сделать Шекспира забавным». Представители королевской семьи — заметной статьи расходов национального воображения и экономики — высказали наилучшие пожелания всем участникам успешной премьеры. Каждому было лестно похлопать по плечу Гамлета и его драматическую когорту, каждый был счастлив поздравить Вирджинию Эллиот, мастерски поставившую рок-оперу ее супруга, но еще больше все стремились побеседовать с той самой знаменитостью, которую уже более десяти лет неустанно поносили и чернили.

Поэтому триумф ощущался особенно остро, и Дэвиду Кинг-Райдеру хотелось прочувствовать его во всей полноте. Он изголодался по тем переживаниям, которые поддержали бы его веру в то, что жизнь далеко не закончилась, а только открывается для него в новой радужной перспективе. Однако все это время он ощущал себя будто в ловушке. И слова «Все кончено» набатом отдавались в его ушах.

Если бы он смог рассказать Джинни, что ему пришлось пережить с того момента, как упал занавес, то она сказала бы, что его подавленность, нервозность и отчаяние совершенно естественны. «Нормальная реакция на стресс, связанный с премьерой», — заявила бы она, зевая. Потом прошлась бы по их спальне, бросила серьги на туалетный столик и, небрежно закинув туфли в стенной шкаф, напомнила бы Дэвиду, что в любом случае у нее гораздо больше причин для переживаний. Ее режиссерская работа завершена. Правда, в постановке есть еще мелкие погрешности («Надо бы, конечно, уговорить осветителя продумать более выигрышное освещение заключительной сцены»), но в общем и целом придется оставить все как есть и приниматься за постановку другой пьесы. А ему завтрашнее утро принесет поток телефонных поздравлений с просьбами об интервью и предложениями прокатиться с новым опусом по всему миру. И следовательно, он сможет заняться новой постановкой «Гамлета» или начать работать над новым произведением. У нее же такого выбора нет.

Если бы он признался, что у него нет никакого желания браться за что-то новое, го она сказала бы: «Конечно, ты вымотался. Это естественно, Дэвид. Как же можно сразу переключаться на что-то новое? Тебе необходимо отдохнуть и восстановить силы. Нужно время, чтобы источник вновь наполнился».

Под «источником» подразумевалось творческое вдохновение, и если бы Дэвид напомнил своей жене, что ей вроде бы никогда не требовалось пополнять собственные ресурсы, то она возразила бы, что режиссура в корне отличается от процесса сочинения произведения. Режиссер постоянно работает над свежим материалом и общается с актерской братией, от которой можно сойти с ума, пока вдолбишь ей, что и как нужно делать. А у композитора есть только музыкальный кабинет, рояль, полное уединение и собственное воображение,

И необходимость отвечать на запросы публики, угрюмо подумал Дэвид. Такова извечная цена успеха.

При первой же возможности они с Джинни незаметно покинули «Дорчестер». Сначала, когда он подал ей знак, что намерен улизнуть из зала, Джинни выразила недовольство, так же как и Мэтью, который, будучи бессменным отцовским менеджером, заявил, что будет нехорошо, если Дэвид Кинг-Райдер покинет торжество до окончания праздничного застолья. Но Дэвид сказал, что вымотался и находится на последнем издыхании, а Мэтью и Вирджиния признали правильность поставленного им диагноза. В конце концов, последний месяц он плохо спал, весь пожелтел и осунулся, а его поведение во время премьеры — нервные метания по их ложе — явно показывало, что его личные ресурсы окончательно истощились.

Из Лондона они выехали в молчании. Дэвид, зажав в одной руке стакан с водкой, сидел, упершись лбом в развилку между большим и указательным пальцами другой, но Джинни все же попыталась несколько раз втянуть его в разговор. Она полагала, что в качестве награды за годы упорной работы они могут позволить себе роскошный отпуск. И подходящими местами, по ее мнению, могли стать Родос, Капри и Крит.

Наигранная веселость в ее голосе подсказала Дэвиду, что жена всерьез начинает беспокоиться из-за того, что он никак не реагирует на ее предложения. А учитывая их семейную историю — прежде чем стать его пятой женой, она была его двенадцатой любовницей, — Джинни имела все основания подозревать, что его состояние не имеет ничего общего с премьерной нервотрепкой, упадком сил после победы или тревогами по поводу реакции критиков на его музыку. Последние несколько месяцев оказались очень тяжелыми в плане их интимных отношений, и она отлично помнила, как ему удалось исцелиться от импотенции в случае с предыдущей женой, ведь исцеление ему принесла именно связь с Джинни. Поэтому когда она наконец сказала: «Милый, так порой бывает. Во всем виноваты нервы, не более того. С сегодняшнего дня дела пойдут на лад», ему тоже захотелось как-то успокоить ее. Но он не нашел нужных слов.

Дэвид все еще пытался отыскать их, когда лимузин въехал в аллею серебристых кленов, служивших отличительным признаком лесистой местности, в которой они проживали. Здесь, в часе езды от Лондона, землю покрывали густые леса, а тропинки, протоптанные поколениями лесных обитателей и фермеров, скрывались в низких зарослях папоротника.

Проехав между двумя приметными дубами, машина свернула на подъездную дорогу к дому. Через двадцать ярдов темнели распахнутые железные ворота. Дорога вилась под тополями, ольхами и буками, окаймлявшими ровную гладь пруда, поблескивающего отраженным звездным светом. Полого поднимающаяся аллея проходила мимо ряда молчаливых коттеджей и внезапно обрывалась на вершине аллювиального холма перед входом в особняк Кинг-Райдера.

Их домоправительница уже приготовила ужин, выставив на стол набор любимых блюд Дэвида.

— Мистер Мэтью позвонил, — пояснила Порция своим тихим, исполненным достоинства голосом. Сбежав из Судана пятнадцатилетней девушкой, она уже лет десять служила у Вирджинии, неизменно храня меланхоличный образ скорбящей черной мадонны. — Я сердечно поздравляю вас обоих, — добавила она.

Дэвид поблагодарил ее. Они стояли в столовой, и вся их троица отражалась в стеклах окон, протянувшихся от пола до самого потолка. Дэвид залюбовался украшающим центр стола канделябром с затейливым узором, где розы белели на фоне переплетенных ивовых ветвей. Он потрогал один из изящных серебряных завитков. Как обычно, подставил ноготь большого пальца под каплю стекающего воска. И, чувствуя подступивший к горлу комок, понял, что не в состоянии проглотить ни крошки.

Поэтому он сказал жене, что ему необходимо немного побыть в одиночестве, чтобы снять накопившееся за вечер напряжение. Он обещал присоединиться к ней позже. Ему лишь нужно немного расслабиться.

Принято считать, что творческие личности снимают излишнее волнение в процессе творчества. И Дэвид, пройдя в свой музыкальный кабинет, включил свет, налил очередную порцию водки и поставил стакан прямо на крышку рояля.

Сделав это, он подумал, что Майкл никогда не позволил бы себе подобного поступка. Майкл относился к таким вещам с трепетной осторожностью, ценя достоинства музыкальных инструментов и оказывая всяческое уважение их формам, размерам и возможностям. Он проявлял подобную осторожность почти во всех сферах жизни. И лишь в ту единственную безумную ночь во Флориде он позволил себе проявить беспечность.

Дэвид сел за рояль. Пальцы сами собой начали исполнять его любимую арию. Это была мелодия из его самой благополучной неудачи — «Милосердие», и Дэвид мурлыкал что-то, наигрывая музыку и тщетно пытаясь вспомнить слова арии, в которой когда-то был ключ к его будущему.

Играя, он блуждал рассеянным взглядом по стенам кабинета, являвшим свидетельства его успехов. На полках пылились заслуженные награды. За стеклами рамочек поблескивали различные аттестаты и сертификаты. Афиши и программки напоминали о постановках, которые по сей день шли по всему миру. А пара десятков вставленных в серебряные рамки фотографий подтверждала достижения его жизненного пути.

Среди них была и фотография Майкла. И когда взгляд Дэвида упал на лицо старого друга, его пальцы вдруг по собственному почину заиграли новую мелодию — арию из «Гамлета», которой, несомненно, суждено стать модным шлягером. Арию, чье название — «Какие сны в том смертном сне приснятся» — взято из самого знаменитого монолога принца.

Проиграв лишь половину этой музыкальной темы, Дэвид остановился. На него вдруг навалилась такая невероятная усталость, что руки упали с клавиш, а глаза закрылись сами собой. Но он по-прежнему мысленно видел лицо Майкла.

— Тебе не следовало умирать, — сказал он соавтору. — Я думал, что успех все изменит, но он лишь обостряет перспективу провала.

Он взял свой стакан и вышел из кабинета. Залпом выпив водку, он сунул стакан в стенную нишу рядом с травертиновой вазой и даже не заметил, что небрежно поставленный на край сосуд упал и покатился по застланному ковром полу.

Со второго этажа огромного дома до него донеслось журчание льющейся воды. В ароматной расслабляющей ванне растворятся все треволнения, пережитые Джинни за этот премьерный вечер и последние месяцы напряженной работы. Хотелось бы ему обрести такой же покой. И по гораздо более основательным, как ему представлялось, причинам.

В последний раз он позволил себе оживить в памяти славные моменты нынешнего триумфа: дрогнул, начиная опускаться, занавес, и одобрительный гул вскочившей с кресел публики прорезали хриплые крики «Браво!».

Такое бурное признание должно было порадовать Дэвида. Но не порадовало. Не могло порадовать. Его уши были глухи ко всему остальному, кроме постоянно звучавшего в них совсем другого голоса:

«На углу Питершем-мьюз и Элвастон-плейс. В десять часов».

«Но откуда… Откуда они у вас?»

«О, вы сами это поймете».

Даже сейчас, когда он вспоминал хор восхвалений и воодушевленную стрекотню публики, все ее хвалебные песни, которые должны были стать его воздухом, его светом, нектаром и амброзией, в ушах Дэвида по-прежнему звучали те последние четыре слова: «Вы сами это поймете».

И время настало.

Поднявшись по лестнице, он вошел в спальню. В глубине, за закрытой дверью ванной комнаты, отмокала в благоухающей воде его жена. Она что-то напевала с деланной беспечностью, и это подсказало ему. как сильно на самом деле она тревожится из-за его нервозного состояния и душевного настроя.

Вирджиния Эллиот была хорошей женщиной, подумал Дэвид. Самой лучшей из его жен. И он хотел бы оставаться с ней до конца своих дней. Он просто не знал, каким коротким окажется отпущенный ему срок.

Три быстрых движения хорошо справились с делом.

Он достал пистолет из ящика прикроватной тумбочки. Поднял его. И нажал на курок.

Сентябрь Дербишир

Глава 1

Джулиан Бриттон прекрасно осознавал, что его жизнь до сих пор мало чего стоила. Он разводил собак, управлял развалинами фамильного поместья и каждый божий день пытался отвратить своего отца от пристрастия к бутылке. Вот, пожалуй, и все. Ни на одном из этих поприщ он не преуспел, кроме разве что выливания джина в канализацию, и в свои двадцать семь лет чувствовал себя полным неудачником. Но сегодня вечером он не мог позволить себе проиграть. Он знал, что обязан одержать победу.

Подготовку к ней он начал с того, что подверг свой внешний вид безжалостному критическому осмотру перед большим зеркалом на подвижной раме, стоявшим в его спальне. Поправив воротник рубашки, Джулиан смахнул с плеча пушинку и пристально взглянул на свое отражение, постаравшись придать лицу желаемое выражение. Он решил, что должен выглядеть очень серьезным и озабоченным, поскольку для серьезной озабоченности имелись причины. А вот страданий своих выражать нельзя. И конечно, нельзя показывать, что он внутренне издерган и потрясен тем, что его мир начал вдруг разваливаться на куски.

Две бессонные ночи и два бесконечных дня предоставили Джулиану уйму времени для обдумывания и повторения замечаний, которые он хотел сделать, когда настанет назначенный час. В сущности, основную часть тех двух дней и ночей, что последовали за невероятным заявлением Николь Мейден, он провел в мысленных дискуссиях с самим собой. Теперь, после сорока восьми часов нескончаемых диалогов, звучавших лишь в его собственной голове, Джулиану не терпелось разобраться со всем этим делом, хотя он и не был полностью уверен, что его слова обретут желаемую убедительную весомость.

Отвернувшись от зеркала, он взял с орехового комода ключи от машины. Тонкий слой пыли, обычно покрывавший поверхность комода, бесследно исчез. И Джулиан понял, что его кузину опять обуяла неукротимая страсть к уборке, служившая верным признаком того, что она потерпела очередное поражение в решительной борьбе за трезвость с ее дядюшкой.

Именно с таким намерением восемью месяцами раньше Саманта прибыла в Дербишир. Словно ангел милосердия, она появилась на пороге Бротон-мэнора с миссией воссоединения семьи, распавшейся более тридцати лет назад. В этом направлении, однако, ей не удалось добиться большого прогресса, и Джулиану было любопытно, долго ли еще она намерена терпеть неослабевающую тягу его отца

к выпивке.

— Джули, мы обязаны спасти его от пьянства, — опять повторила Саманта сегодняшним утром. — Разве ты не видишь, что его состояние стало критическим?

В отличие от нее Николь, знавшая, его отца восемь лет, а не какие-то восемь месяцев, давно заняла позицию «живи сам и давай жить другим». Она не раз говорила: «Знаешь, Джулс, если твой батюшка предпочитает тупо спиваться, тут уж ничего не поделаешь. И у Саманты тоже ничего не выйдет». Однако Николь не понимала, какие чувства вызывает у человека вид отца, неотвратимо погружающегося в пьяное забытье, насыщенное иллюзорными романтическими воспоминаниями. Ведь она выросла в семье, где внешний уклад жизни соответствовал ее внутреннему содержанию. Любовь ее родителей никогда не давала трещины, и ей не пришлось страдать от двойной измены родителей — эта участь выпала на долю Джулиана: накануне его двенадцатого дня рождения хиппующая мать сбежала «учиться» с неким завернутым в покрывало гуру, а отцовская преданность бутылке сильно превосходила ту привязанность, какую он способен был проявить к трем своим отпрыскам. В сущности, если бы Николь хоть раз дала себе труд проанализировать различие в их воспитании, она смогла бы понять, что все ее кошмарные решения… Тут Джулиан решительно отмахнулся от собственных мыслей. Нельзя сейчас двигаться в этом направлении. Он не может позволить себе думать об этом. Он не должен отклоняться от решения первостепенной задачи.

— Послушай, приятель… — Джулиан схватил с комода бумажник и сунул его в карман. — Ты достаточно хорош для любой девушки. Она просто жутко перепугалась. Свернула на плохую дорожку. Только и всего. Помни об этом. И помни, что всем известно, какие прекрасные отношения сложились между вами.

Он верил, что его мысли соответствуют реальному положению дел. Жизни Николь Мейден и Джулиана Бриттона уже много лет были тесно связаны. Все, кто давно их знал, понимали, что они созданы друг для друга. И только Николь, похоже, не согласилась с этим.

Два дня назад, после того как она призналась, что решила окончательно поселиться в Лондоне и будет наезжать сюда, к родителям, лишь с кратковременными визитами, Джулиан смущенно сказал ей:

— Я знаю, что мы не помолвлены. Но мы всегда отлично понимали друг друга. И я не стал бы спать с тобой, если бы у меня не было серьезных намерений… Ну же, Ник! Черт побери, ты ведь меня понимаешь.

Это было не совсем то предложение руки и сердца, какое он хотел ей сделать, да и Николь не приняла всерьез его слова. Она сказала напрямик:

— Джулс, ты мне ужасно нравишься. Ты потрясающий парень и настоящий друг. Таких замечательных отношений у меня не было ни с одним мужчиной.

— Значит, ты понимаешь…

— Но я не люблю тебя, — продолжила она. — Секс не равнозначен любви. Так бывает только в кино или романах.

Ее слова поначалу совершенно ошеломили его, лишив дара речи. В голове возникла странная пустота, словно кто-то стер с классной доски все правила, прежде чем он успел записать их в тетрадь. Поскольку он молчал, Николь снова заговорила.

Она заверила его, что если он захочет, то они сохранят прежние дружеские отношения. Естественно, иногда она будет наезжать к родителям в Скалистый край,[3] и тогда у нее всегда найдется время для общения с Джулианом, причем, подчеркнула она, ей это будет очень приятно. Если он захочет, они даже могут по-прежнему заниматься сексом. Исключительно ради удовольствия. Но жениться? Для этого у них слишком разные характеры.

— Я знаю, как отчаянно тебе хочется восстановить Бротон-мэнор, — сказала Николь. — Это твоя мечта, и ты обязательно осуществишь ее. Но я мечтаю совсем о другой жизни и не собираюсь обманывать ни тебя, ни себя. Такое притворство принесло бы один вред.

Наконец Джулиан вновь обрел способность соображать и с горечью заметил:

— Во всем виноваты чертовы деньги. У меня их слишком мало, по крайней мере, недостаточно для поддержания твоего шикарного стиля жизни.

— Джулиан, ты не прав. Не совсем прав. — Она отвернулась от него и глубоко вздохнула. — Позволь мне объяснить…

Ему показалось, что ее объяснение длилось целый час, хотя, скорее всего, она говорила не больше десяти минут. Когда между ними все было сказано и Николь вышла из «ровера» и растворилась в темноте, скрывавшей островерхие очертания Мейден-холла, Джулиан в полном ошеломлении поехал домой, охваченный горем и растерянностью. В голове у него царил настоящий хаос. «Нет, — думал он, — это невозможно… она не то хотела сказать… нет-нет, все не так». Наутро после первой бессонной ночи, обуреваемый страданиями, он понял, что необходимо действовать быстро и решительно. Ответив на его звонок, Николь охотно согласилась встретиться с ним. Ведь она же сама сказала, что всегда будет рада повидать его.

Перед выходом из комнаты Джулиан бросил последний взгляд в зеркало и постарался укрепить свою решимость заключительным утверждением: «Главное, что нам всегда было хорошо вдвоем. Держи это в памяти».

Он тихо прошел по тускло освещенному коридору верхнего этажа родового особняка, заглянув по пути в небольшую комнату, которую его отец использовал в качестве кабинета. Неизменно усугубляющиеся финансовые проблемы заставили их семью покинуть большие комнаты нижнего этажа, которые постепенно стали непригодными для жилья, потому что пришлось продать находившуюся в них старинную мебель, картины и прочие objets d'art,[4] чтобы как-то свести концы с концами. Теперь Бриттоны обитали исключительно на верхнем этаже. Комнат гам вполне хватало, но в них царили теснота и полумрак.

Джереми Бриттон сумерничал в кабинете. Была уже половина одиннадцатого, и он, как обычно, пребывал в пьяном забытьи. Голова его опустилась на грудь, а в бессильно повисшей руке тлела забытая сигарета. Пройдя по комнате, Джулиан вынул из пальцев отца догорающий окурок. Джереми даже не шевельнулся.

Взглянув на него, Джулиан тихо выругался: алкоголизм уже вырвал с корнем все надежды на пробуждение отцовского интеллекта, силы духа или фамильной гордости. Однажды отец попросту сожжет свое родовое гнездо, и бывали минуты — сейчас как раз наступила одна из них, — когда Джулиан подумывал, что всепоглощающий пожар мог бы стать наилучшим выходом. Он погасил сигарету Джереми, вытащил из кармана его рубашки пачку «Данхилла» и унес ее из кабинета вместе с отцовской зажигалкой и прихваченной со стола бутылкой джина.

Выбрасывая бутылку, сигареты и зажигалку в мусорный бак на заднем дворе, он услышал знакомый голос.

— Ну что, Джули, он опять напился?

Джулиан вздрогнул и огляделся вокруг, однако темнота не позволила ему определить местонахождение неожиданной собеседницы. Но вот ее фигура отделилась от низкой каменной ограды, отделявшей задний двор особняка от заросшего и неухоженного главного сада. Обзору мешала и бурно разросшаяся глициния, уже сбросившая часть листвы в преддверии осени. Девушка отряхнула запылившиеся сзади шорты практичного защитного цвета и медленно направилась навстречу Джулиану.

— Мне уже начинает казаться, что он хочет себя угробить, — произнесла Саманта в свойственной ей грубоватой манере. — Я только пока никак не пойму, по какой причине.

— Он не нуждается в причинах, — отрывисто сказал Джулиан. — Он нуждается только в средствах.

— Я стараюсь удержать его от пьянства, но он все равно умудряется доставать где-то выпивку. — Саманта взглянула на темный особняк, возвышавшийся перед ними незыблемой твердыней в живописном окружении, — Я действительно стараюсь, Джулиан. Мне понятно, как это важно. — Она опять перевела взгляд на кузена и присмотрелась к его одежде. — Какой ты нарядный. А я и не подумала переодеться. Считаешь, мне тоже надо?

Джулиан непонимающе посмотрел на нее и пригладил рубашку на груди, словно пытаясь отыскать что-то, чего там и быть не могло.

— Ты, наверное, забыл? — догадалась Саманта.

Ее вообще отличала отменная сообразительность и интуиция.

Джулиан молча ждал пояснений.

— Затмение, — напомнила она.

— Затмение? — Он задумался, потом хлопнул себя ладонью по лбу. — Господи! Затмение! Сэм, вот черт. У меня начисто вылетело из головы. А что, оно будет сегодня? И ты хотела пойти посмотреть его?

Она кивнула в сторону того места, откуда появилась.

— Ну да, я даже припасла для нас кой-какое угощение. Сыр и фрукты, немного хлеба с колбасой. Вино. Мне подумалось, что нам захочется подкрепиться, если придется ждать его дольше, чем ты рассчитывал.

— Ждать? О более, Саманта…

Он не знал, как лучше выкрутиться из неловкого положения, Непонятно, с чего она взяла, что он собирался наблюдать затмение вместе с ней. Непонятно, с чего она взяла, что он вообще собирался наблюдать это затмение.

— Разве я перепутала числа?

В ее голосе прозвучало разочарование. Она уже поняла, что ничего не перепутала и что если ей хочется увидеть затмение с пустоши Айем-мур, то придется тащиться туда одной.

Его упоминание о лунном затмении было всего лишь небрежным замечанием. По крайней мере, Джулиан рассчитывал, что его слова будут восприняты именно так. Он упомянул о затмении, чтобы поддержать разговор: «С Айем-мур его будет отлично видно. Кажется, оно начнется около половины двенадцатого. А ты увлекаешься астрономией, Сэм?»

Саманта, очевидно, восприняла его слова как своего рода приглашение, и такая самонадеянность кузины вызвала у Джулиана вспышку раздражения. Но он всячески постарался скрыть это, памятуя о том, как много она помогала ему. Последние восемь месяцев кузина часто наезжала в Бротон-мэнор из Винчестера, задавшись целью помирить свою мать с ее братом — отцом Джулиана. Визиты Саманты становились все более продолжительными, поскольку с каждым разом она находила для себя все больше дел в поместье, как в восстановлении самого особняка, так и в организации проведения турниров, церковных празднеств и исторических инсценировок, которые Джулиан разрешал проводить на землях поместья ради получения дополнительных доходов для семьи Бриттонов. Ее помощь оказалась настоящим подарком судьбы, так как остальные родственники Джулиана давно сбежали из родового гнезда, а Джереми, унаследовав его на двадцать шестом году жизни, способствовал лишь его разорению, приглашая к себе приятелей-хиппи, и в результате довел поместье до ужасного состояния.

Однако, несмотря на всю признательность Саманте за помощь, Джулиан не хотел, чтобы кузина так выкладывалась. Он чувствовал себя виноватым, видя, какой громадный объем работы она тащит на себе исключительно по доброте душевной, и тщетно пытался изыскать для нее хоть какое-то вознаграждение. У него не было лишних денег, не говоря уже о том, что Саманта в них не нуждалась и не приняла бы, даже если бы ей предложили, зато он щедро делился с кузиной заботами о собачьей своре, а также своими познаниями о Дербишире и увлеченностью его красотами и достопримечательностями. Желая, чтобы она чувствовала себя желанной гостьей в Бротон-мэноре как можно дольше, Джулиан предлагал ей то единственное, что имелось в его распоряжении: редкие прогулки со сворой гончих и разговоры обо всем. И в результате она неверно восприняла его рассказ о затмении.

— Я вовсе не собирался… — Он пнул носком ботинка край гравиевой дорожки, где под стрелкой пушистого одуванчика зеленели зубчатые листья. — Извини, Сэм, у меня сегодня важное дело в Мейден-холле.

— О…

Забавно, подумал Джулиан, что один и тот же звук может передать всю гамму чувств — от осуждения до восторга.

— Как глупо с моей стороны, — пробормотала Саманта. — Не понимаю, почему я вообразила, что тебе хотелось… Ладно, забудь…

— Я с удовольствием составил бы тебе компанию. — Он надеялся, что его слова прозвучали искренне. — Если бы заранее не договорился об этой встрече… Так уж вышло, ты понимаешь.

— О да, — сказала она. — Нельзя разочаровывать твою Николь, Джулиан.

Одарив его на прощание умеренно ироничной усмешкой, она нырнула под нижнюю ветвь глицинии и подхватила корзинку для пикника.

— Может, в другой раз? — предложил Джулиан.

— Как скажешь.

Не взглянув на него, она прошла мимо, проскользнула в калитку и скрылась во внутреннем дворе Бротон-мэнора.

Чувства Джулиана выразились в порывистом вздохе. Он не понимал, что заставляет его медлить.

— Извини, — тихо сказал он уже после ухода Саманты. — Но это важно. Если бы ты знала, насколько это важно, то поняла бы меня.

Джулиан быстро поехал в сторону ущелья Пэдли, но сначала свернул на северо-запад к Бэйкуэллу, где пронесся по средневековому мосту, соединившему берега реки Уай. Он использовал время пути для повторения своей убедительной речи, и когда достиг подъема к Мейден-холлу, то почувствовал уверенность, что еще до конца этого вечера его усилия принесут желаемые плоды.

Мейден-холл расположился на склоне лесистого холма, на полпути к вершине. Здешние земли поросли дубами, а подъем, ведущий к Холлу, скрывался под пологом каштанов и лип. Джулиан лихо промчался по подъездной дороге, ловко преодолевая извилистые повороты благодаря многолетней практике, и его автомобиль с пыхтением остановился на посыпанной гравием гостевой автостоянке рядом со спортивным «мерседесом».

Пройдя мимо главного входа, Джулиан вошел в дом через заднюю дверь, со стороны кухни, где Энди Мейден следил, как его шеф-повар поджигает поднос с крем-брюле. Этого кулинара, некоего Кристиана Луи Феррера, Энди лет пять назад привез на корабле из Франции для упрочения надежной и даже впечатляющей славы ресторанного обслуживания Мейден-холла. В данный момент, однако, вооруженный странной огнедышащей кухонной горелкой Феррер выглядел скорее как поджигатель, чем как un grand artiste de la cuisine.[5] На лице у Энди было написано, что он разделяет ход мыслей Джулиана.

Лишь когда Кристиан Луи благополучно превратил обсыпанную сахаром поверхность десерта в превосходную изысканную глазировку, сказав «Et la voila, Andee»[6] с той снисходительной улыбкой, какой награждают Фому неверующего, вновь убедившегося в необоснованности своих сомнений, Энди оторвался от созерцания огненной кулинарной магии и увидел наблюдающего за ними Джулиана.

— Всегда побаивался открытого огня на кухне, — признался он со смущенной улыбкой. — Привет, Джулиан. Какие новости привез ты из Бротона и его окрестностей?

Такой вопрос уже давно стал его традиционным приветствием. И Джулиан тоже ответил как обычно:

— У благочестивой паствы все в порядке. А что до остального человечества… о том и говорить не стоит.

Приглаживая седеющие усы, Энди с дружелюбным видом смотрел на молодого человека, а Кристиан Луи тем временем ловко поставил поднос с крем-брюле в служебный люк для передачи в столовую.

— Maintenant. on en a fini pour ce soir,[7] — проворчал шеф-повар и начал снимать белый передник, испачканный в процессе приготовления вечернего деликатеса.

После ухода француза в маленькую раздевалку Энди усмехнулся и, шутливо округлив глаза, воскликнул:

— Vive la France![8] — а затем спросил у Джулиана: — Выпьешь с нами кофейку? В столовой засиделась небольшая компания, но все остальные уже развлекаются в гостиной, переваривая ужин.

— Все клиенты решили заночевать у вас? — Спросил Джулиан.

В Мейден-холле, старинном викторианском особняке, который в былые времена использовался одной из ветвей династии Саксен-Кобургов в качестве охотничьего домика, имелось десять спальных комнат. Каждая из них получила новую оригинальную отделку, выбранную женой Энди, когда Мейдены лет десять назад сбежали сюда из Лондона; восемь номеров сдавались любознательным путешественникам, стремившимся найти уединенный отель, исполненный домашнего уюта.

— Да, все номера разобраны, — ответил Энди. — Благодаря хорошей погоде у нас получилось рекордное лето. Итак, чего тебе хочется? Кофе? Бренди? Как, кстати, поживает батюшка?

Джулиан мысленно поморщился, уловив связующую нить между двумя последними вопросами Энди. Вполне вероятно, что все обитатели этого треклятого графства любезно снабжали его отца спиртными напитками.

— Мне ничего не нужно, — сказал он. — Я пришел к Николь.

— К Николь? Но ее нет дома, Джулиан.

— Как нет? Она ведь еще не уехала из Дербишира? Судя по ее словам…

— Нет-нет. — Продолжая говорить, Энди начал убирать столовые ножи в деревянную подставку, с легким стуком вставляя их в прорези. — Просто отправилась в поход. Разве она не говорила тебе? Уехала вчера днем.

— Но я же разговаривал с ней… — Джулиан помедлил, припоминая события вчерашнего дня, — вчера рано утром. Вряд ли она забыла об этом так быстро.

Энди пожал плечами.

— Однако, похоже, забыла. Ты же знаешь, женщин. А что, вы хотели отправиться в поход вдвоем?

Джулиан уклонился от ответа.

— Она уехала одна?

— Как всегда, — хмыкнул Энди. — Ты же знаешь Николь.

Знать-то он знал, да только хорошо ли?

— И куда ее понесло? Она хоть захватила с собой палатку и прочее походное снаряжение?

Энди отвлекся от уборки ножей. Очевидно, что-то встревожило его в голосе Джулиана.

— Она не поехала бы без снаряжения. Ей известно, как переменчива наша погода. Во всяком случае, я сам помог ей уложить все в машину. Да в чем, собственно, дело? Вы что, поссорились?

На последний вопрос Джулиан мог дать правдивый ответ. Они не ссорились, по крайней мере не в том смысле, какой Энди вкладывал в понятие ссоры.

— Энди, она уже должна была вернуться. Мы собирались в Шеффилд. Ей хотелось посмотреть там один фильм…

— Так поздно?

— Специальный сеанс.

Чувствуя, как предательски вспыхнуло лицо, Джулиан начал рассказывать о традиции показа «Шоу ужасов Роки Хоррора».[9] Но во времена работы в Особом отделе, о которых Энди обычно отзывался как о «другой жизни», он уже сталкивался с этим фильмом и потому отмахнулся от объяснений. Он нахмурился, задумчиво поглаживая усы.

— А ты уверен насчет сегодняшнего номера? У нее не могло создаться впечатления, что вы договорились на завтра?

— Я-то хотел увидеться с ней еще вчера, — ответил Джулиан. — Но Николь пригласила меня именно на сегодня. Я отлично помню, как она сказала, что вернется во второй половине дня. Это точно.

Энди опустил руку. Его глаза посерьезнели. Он посмотрел в темнеющее над раковиной окно, возле которого стоял Джулиан. В стекле отражались лишь их фигуры. Но по выражению лица Энди Джулиан понял, что тот думает об опасностях, которые таит в себе заоконная темнота. Обширные вересковые пустоши с пасущимися на них овцами; заброшенные карьеры, снова ставшие частью дикой природы; известняковые скалы, сменяющиеся каменистыми осыпями. Ловушки доисторических пещер и медных рудников с обваливающимися туннелями и шахтами, каменные осыпи, где не раз ломали ноги беспечные туристы, и гребни крупнозернистого песчаника, с которых мог свалиться любой скалолаз и пролежать потом несколько дней или даже недель на дне ущелья, безнадежно ожидая помощи. Этот курортный район простирался от Манчестера до Шеффилда и от Стокон-Трента до Дерби, и горноспасателей частенько вызывали на помощь туристам, сломавшим руку или ногу, а то и того хуже. Если дочь Энди Мейдена заблудилась или получила какую-то травму где-то в тех краях, то двое встревоженных мужчин, стоявших сейчас на кухне, при всем старании не сумеют найти ее без посторонней помощи.

Энди сказал:

— Давай-ка свяжемся с полицией, Джулиан.

В первый момент Джулиану тоже захотелось связаться с полицией. Но, поразмыслив, он ужаснулся при мысли о неминуемых последствиях, которые влечет за собой вызов полицейских. Однако в этот краткий миг его замешательства Энди начал действовать. Он решительно направился к стойке регистрации, где стоял телефон.

Джулиан поспешил за ним. Он заметил, что Энди при крыл ладонью телефонную трубку, словно хотел, чтобы его разговор не привлек внимания случайных людей. В приемной по-прежнему находились только они с Джулианом, а остальные гости отеля попивали кофе и бренди в гостиной, находящейся в другом конце коридора.

Именно оттуда и появилась Нэн Мейден в тот момент, когда в полицейском участке наконец взяли трубку. Она вынесла из гостиной поднос с опустевшим кофейником и парой чашек с блюдцами.

— Да ведь это Джулиан! Привет. Какая приятная неожиданность…

Но слова замерли у нее на устах, едва лишь она заметила, как подозрительно ведут себя эти двое: ее муж сгорбился над телефоном подобно анонимному информатору, а Джулиан топтался возле него с видом соучастника.

— Что происходит?

Джулиану показалось, что ответ на ее вопрос отпечатался на его лбу словом «виновен». Когда Нэн настойчиво спросила: «Да что же случилось?» он промолчал, надеясь, что Энди возьмет инициативу в свои руки. Но отец Николь, не обращая внимания на жену, продолжал тихо говорить по телефону:

— Двадцать пять.

Произнесенное им число, видимо, сказало Нэн то, что Джулиан не посмел облечь в слова и от чего Энди пытался уклониться.

— Николь! — ахнула она.

Торопливо подойдя к ним. Нэн поставила поднос на стол и при этом случайно смахнула на пол плетеную корзинку с рекламными проспектами отеля. Но никто не бросился поднимать их.

— Неужели с Николь что-то случилось?

Ответ Энди прозвучал спокойно.

— Джулиан и Ник договорились встретиться сегодня вечером, о чем она, очевидно, просто забыла, — пояснил он жене, закрывая левой рукой микрофон трубки. — Мы пытаемся выяснить, куда она поехала. — Он солгал ей с безыскусной хитростью торговца, привыкшего рекламировать лежалые товары. — Я подумал, что она могла заехать к Уиллу Апману по пути домой, чтобы подготовить почву для очередной работы на будущее лето. С гостями все в порядке, милая?

Проницательный взгляд серых глаз Нэн переметнулся с мужа на Джулиана.

— Энди, ты меня не обманываешь?

— Нэнси… Говори правду.

Он тянул паузу. На другом конце провода кто-то заговорил, и Энди взглянул на часы.

— К сожалению, мы в этом не уверены… Нет. Спасибо. Прекрасно. Благодарю за помощь.

Он положил трубку и, взяв поставленный женой поднос, направился в кухню. Нэн и Джулиан последовали за ним.

Кристиан Луи, сменивший поварской наряд на джинсы, кроссовки и трикотажную спортивную фуфайку с эмблемой Оксфордского университета и обрезанными рукавами, прошел мимо них к выходу. Он взялся за руль стоявшего у стены велосипеда, помедлил, оценивая степень напряжения среди собравшихся на кухне людей, сказал: Bonsoir, a demain,[10] — и энергично нажал на педали.

В кухонном окне промелькнул рассеянный желтый луч велосипедной фары.

— Энди, я хочу знать правду.

Нэнси остановилась перед мужем. Она едва дотягивала ему до плеча. Но благодаря крепкой и мускулистой фигуре эта маленькая женщина выглядела лет на двадцать моложе своих шестидесяти.

— Правда тебе уже известна, — спокойно произнес Энди. — Джулиан и Николь договорились сегодня встретиться. А Ник забыла. Джулиан решил, что она над ним подшутила, и попросил меня узнать, куда она поехала. Я про сто помогал ему прояснить ситуацию.

— Но ты разговаривал по телефону вовсе не с Уиллом Апманом, — недоверчиво сказала Нэн. — С чего бы Николь взбрело в голову навещать Уилла Апмана в… — Она посмотрела на кухонные часы, современный стильный хронометр, висевший над стеллажом с обеденными тарелками. Часы показывали двадцать минут двенадцатого, и все они понимали, что вряд ли в столь позднее время уместно наносить визит собственному нанимателю, каковым и являлся адвокат Уилл Апман, в конторе которого Николь проработала последние три месяца. — Она же хотела отдохнуть на природе. Только не говорите мне, что вы считаете, будто она решила отложить отдых ради того, чтобы поболтать с Уиллом Апманом. И почему она вообще не смогла вернуться к назначенному с Джулианом свиданию? На Николь это не похоже. — Нэн прищурила глаза. — Или вы поссорились? — проницательно спросила она.

Теперь затруднительное положение Джулиана усугубляли две причины: необходимость отвечать на этот вопрос второй раз и понимание того, что Николь не сообщила родителям о своем намерении навсегда уехать из Дербишира. Вряд ли она собиралась договариваться о новой летней работе, если планировала жить и работать в Лондоне.

— Честно говоря, мы с ней разговаривали о женитьбе, — решился сказать Джулиан. — Мы обсуждали наше будущее.

Глаза Нэн расширились. Встревоженное выражение ее лица сменилось чем-то похожим на облегчение.

— О женитьбе? Николь приняла твое предложение? Когда же? Я имею в виду, когда это произошло? Она ведь даже не обмолвилась об этом. Ну надо же, какая замечательная новость. Просто великолепно. Боже мои, Джулиан, у меня голова идет кругом. Ты уже сообщил своему батюшке?

Джулиану не хотелось продолжать нагло лгать. Но он не мог позволить себе сказать полную правду и предпочел избрать половинчатое решение.

— Честно говоря, этот вопрос у нас пока на этапе обсуждения. И кстати, именно об этом мы и собирались поговорить сегодня.

Энди Мейден странно взглянул на Джулиана, словно знал, что разговор о женитьбе между ним и Николь столь же невероятен, сколь обсуждение проблем разведения овец. Он сказал:

— Постой-ка. Мне казалось, вы собирались в Шеффилд.

— Так и есть. Но мы хотели поговорить обо всем по дороге.

— Ну, этого Николь не могла бы забыть, — заявила Нэн. — Невероятно, чтобы женщина забыла о встрече, назначенной для обсуждения свадьбы. — Она повернулась к мужу. — Уж тебе-то это отлично известно, Энди.

Она замолчала, видимо задержавшись на последней мысли, и это дало Джулиану возможность вспомнить, что Энди так и не ответил на вопрос жены о только что сделанном телефонном звонке. Но туг Нэн сама обо всем догадалась.

— О господи, ты звонил в полицию! Вы предполагаете, что с ней что-то случилось, и вам не хотелось, чтобы я догадалась об этом, да?

Энди и Джулиан промолчали. Такого ответа ей вполне хватило.

— А что я должна была бы думать но прибытии полиции? — запальчиво спросила Нэн. — Или мне полагалось как ни в чем не бывало подавать гостям кофеек?

— Я знал, что ты будешь волноваться, — сказал ее муж. — Но для волнения нет совершенно никаких причин.

— В такой темнотище Николь запросто могла съехать в кювет, повредить себе что-то или попасть еще в какую-нибудь беду, а вы — вы оба — даже не подумали, что нужно сообщить мне об этом, чтобы я не волновалась?

— Да ты уже и так растревожилась. Поэтому мне и не хотелось беспокоить тебя понапрасну. Ведь все это, скорее всего, пустые страхи. Вероятно, ничего особенного не случилось. Мы с Джулианом оба пришли к такому выводу. Через час-другой все окончательно выяснится, Нэнси.

Она попыталась заправить за ухо прядь волос. Однако ее новомодная стрижка, которую она называла «шапочкой» (на макушке волосы были длиннее, а по бокам гораздо короче), не позволяла произвести эту операцию. — Мы должны отправиться на ее поиски, — решительно заявила Нэн. — Кто-то из нас немедленно должен начать искать ее.

— Много ли от этого будет проку? — возразил Джулиан. — Ведь мы не знаем даже, куда она поехала.

— Но нам известны ее любимые места. Кипарисовая ложбина. Пещера Тора. Пиврилский замок.

Нэн упомянула еще полдюжины других названий, невольно подтвердив правоту последних слов Джулиана: любимые места Николь были разбросаны по всему этому живописному горному району. На севере Скалистый край простирался до Хоумферта, а на юге — до Эшбурна и низин Тиссингтона. Для поисков Николь потребовались бы усилия целой команды.

Энди вытащил из буфета бутылку и три стакана и плеснул в каждый стакан но глотку бренди. Раздав стаканы, он сказал:

— Давайте выпьем немного, чтобы успокоиться.

Нэн обхватила стакан руками, но не выпила.

— С ней что-то случилось.

— Мы ничего не знаем. Потому и обратились в полицию.

Полиция в лице пожилого констебля Прайса прибыла меньше чем через полчаса. Констебль задал всем троим вполне уместные вопросы. Когда уехала Николь? С каким снаряжением? Поехал ли кто-то вместе с ней? В каком она пребывала настроении? Подавленном? Печальном? Встревоженном? Что говорила о своих планах? Оговаривала ли время возвращения? Кто последний разговаривал с ней? Встречалась ли она с кем-то перед отъездом? Не получала ли писем? Телефонных звонков? Не произошло ли недавно какого-то события, побудившего ее к бегству?

Джулиан поддержал Нэн и Энди в их старании внушить констеблю Прайсу всю серьезность того, что Николь не вернулась вовремя в Мейден-холл. Но Прайс, очевидно, решил придерживаться какой-то своей версии событий и с редкостной, выматывающей душу медлительностью и доскональностью продолжал выспрашивать самые незначительные подробности. Он занудно и долго заносил в блокнот подробное описание внешности Николь. Дотошно интересовался тем, чем она занималась в последние две недели, и окончательно застрял на том факте, что утром до отъезда в поход она три раза разговаривала но телефону с какими-то подозрительными личностями, не захотевшими представиться снявшей трубку Нэнси.

— Так значит, вы говорите, один мужчина и две женщины? — в четвертый раз уточнил Прайс.

— Да я не знаю, не знаю! И какое это имеет значение? — раздраженно воскликнула Нэн. — Возможно, оба раза звонила одна и та же женщина. Какая разница? Какое отношение это имеет к поискам Николь?

— И только один мужчина? — еще раз спросил констебль Прайс.

— Отец небесный, сколько же раз мне еще придется…

— Да, один мужчина, — спокойно подтвердил Энди. Нэн сердито поджала губы и, яростно сверля взглядом голову Прайса, повторила:

— Да, и один мужчина.

— Это вы звонили? — обратился констебль к Джулиану.

— Голос Джулиана я знаю, — ответила Нэн. — Звонил не он.

— А вы хорошо знали эту молодую леди, мистер Бриттон?

— Они собирались пожениться, — опять вмешалась Нэн.

— Мы еще не обручились, — быстро поправил ее Джулиан и мысленно чертыхнулся, почувствовав, что предательское волнение, поднявшись по шее, окрасило маковым цветом его щеки.

— Вы слегка поссорились? — проницательно спросил Прайс. — Может, у вас был какой-то соперник?

«Черт возьми, — мрачно подумал Джулиан. — Почему все спрашивают о какой-то ссоре?» Они с Николь не сказали друг другу ни единого грубого слова. В сущности, просто не успели.

Он в очередной раз отверг предположение о ссоре и сказал, что ему ничего неизвестно о каком-то сопернике. Абсолютно ничего, для убедительности добавил он.

— Они назначили встречу на сегодня, чтобы обсудить свадебные планы, — заметила Нэп.

— Вот как…

— Скажите честно, знаете ли вы хоть одну женщину, которая по забывчивости пропустила такое обсуждение?

— Итак, вы уверены, что она намеревалась вернуться сегодня к вечеру? — спросил констебль Прайс, задумчиво пробегая взглядом по сделанным в блокноте записям. — Судя по ее дорожным вещам, она запланировала более длительный поход,

— Да я и не волновался особо, пока Джулиан не заехал за ней, чтобы отправиться в Шеффилд, — признался Энди.

— Ах так? — Констебль окинул Джулиана незаслуженно подозрительным взглядом. Потом он резко закрыл свой блокнот. Висевшая у него на плече рация разразилась невразумительным треском. Он потянулся к ней и уменьшил громкость звука. Сунув блокнот в карман. Прайс сказал: — Все понятно. Она ведь и раньше пускалась в бега, и я полагаю, что это очередной такой случай. Надо будет подождать, пока…

— О чем вы говорите? — прервала его Нэн. — Мы сообщаем вам не о сбежавшем подростке. Ради всего святого, ей уже двадцать пять лет. Она стала взрослой и ответственной женщиной. У нее есть хорошая работа, жених, семья. Она и не думала никуда сбегать. Она пропала.

— На данный момент вы, вероятно, правы, — согласился констебль. — Но, учитывая, что она пропадала и прежде — а наш архив подтверждает это, мадам, — трудно сказать, не предприняла ли она очередную попытку бегства. И лишь точно выяснив причину ее отсутствия, мы сможем послать на поиски наших людей.

— Последний раз она сбегала в семнадцать лет, — возразила Нэн. — Мы тогда только что переехали сюда из Лондона. Она скучала здесь в одиночестве. Мы занимались приведением в порядок этого особняка и не могли уделять ее достаточно внимания. Она еще плохо знала эти края и поэтому…

Энди мягко обнял жену за плечи.

— Нэнси…

— Ну не можем же мы сидеть сложа руки!

— В данном случае у нас нет выбора, — непреклонно заявил констебль. — Существует установленный порядок ведения подобных дел. Я принял ваше заявление, и если она не объявится до завтрашнего вечера, то мы вновь займемся этой проблемой.

Нэн развернулась к мужу.

— Сделай же что-нибудь! Позвони сам в штаб горноспасателей.

Джулиан перебил ее:

— Нэн, спасатели не смогут сейчас начать поиски, ведь они далее не представляют, где…

Он махнул рукой в сторону окон, надеясь, что жест будет выразительнее дальнейших слов. Он сам был членом спасательной команды и не раз участвовал и поисках заблудившихся туристов. Но спасатели обычно имели хотя бы общее представление о том, в каком месте пропали люди. А поскольку ни Джулиан, ни родители Ни коль не могли даже примерно указать, куда отправилась Николь, то оставалось только дожидаться утра, когда полиция сможет запросить поисковый вертолет у военных.

Учитывая отсутствие информации и поздний час (встреча с констеблем затянулась до полуночи), единственное, что можно было бы сейчас предпринять, — это сделать предварительный звонок в штаб ближайшей спасательной станции и попросить дежурного собрать к утру команду добровольцев. Но очевидно, им не удалось убедить констебля в серьезности положения. А горноспасатели реагируют только на вызовы полиции. Полиция же, в лице констебля Прайса, реагировать пока вовсе не собиралась.

Разговор с констеблем оказался пустой тратой времени. По выражению лица Энди Джулиан понял, что тот пришел к такому же заключению. Энди сказал:

— Спасибо, что заехали к нам, констебль, — и, предупреждая протесты Нэнси, быстро добавил: — Мы позвоним вам завтра вечером, если Николь так и не появится.

— Энди!

Он обнял жену и привлек к себе. Констебль, сопровождаемый напряженным молчанием, вышел из кухни, сел в свою патрульную машину, включил зажигание и мигнул передними фарами. Тогда Энди заговорил, обращаясь не к жене, а к Джулиану:

— Она любила устраивать ночевки в Белогорье, Джулиан. В приемной есть карты. Будь добр, принеси их сюда. Давайте вместе прикинем варианты ее маршрутов.

Глава 2

В начале восьмого утра Джулиан опять появился в Мейден-холле. Он облазал вдоль и поперек все окрестности, начиная от леса Консалл и кончая горами Олпорт. С фонарем и громкоговорителем в руках он обследовал все возможные места стоянок. С трудом продрался по усыпанной листьями лесной тропе от Уэттонмилла и забрался на крутые скалы к пещере Тора. Обшарил берега реки Манифолд, осветил лучом света округу деревушки Топ-Клауд. Прошел на юг по берегу реки Дав до средневекового поместья в Норбери. От деревни Олтон направился по дороге на Стаффордшир. Проехал по всем известным ему проселочным дорогам, которые предпочитала Николь. Время от времени Джулиан останавливался и выкрикивал в громкоговоритель ее имя. За восемь часов поисков, намеренно обозначая свое появление в каждом месте, он перебудил всех овец, фермеров и туристов. Сознавая в глубине души, что у него нет ни малейшего шанса найти ее, он, по крайней мере, хоть что-то делал, а не сидел дома в мучительном ожидании звонка. К концу своих поисков он почувствовал тревожную опустошенность. Выматывающее ночное бдение наградило Джулиана воспаленными глазами, исцарапанными ногами и одеревеневшей спиной. А еще он очень проголодался. Если бы предложили, наверное, съел бы целую баранью ногу. Это казалось ему странным, ведь вчера вечером, взвинченный до предела предстоящим разговором, он совсем не хотел есть и едва притронулся к ужину. Саманта даже слегка рассердилась, видя, как он вяло ковыряет вилкой изысканно приготовленный ею палтус в миндальном соусе. Отсутствие аппетита у кузена она восприняла как личную обиду еще и потому, что Джули не хотел есть из-за предстоявшего вечером свидания известно с кем, а поскольку пищевые пристрастия его отца лежали в иной области, то Саманта поджала губы и молча убрала со стола.

Джулиан подумал, что сейчас с удовольствием подзаправился бы одним из ее традиционно обильных завтраков. Но в данной ситуации… В общем, теперь казалось неуместным думать о еде, не говоря уже о том, чтобы попросить о ней, хотя постояльцы Мейден-холла в течение получаса с жадностью уплетали весь предложенный им на завтрак ассортимент, начиная с кукурузных хлопьев и кончая копченой рыбой.

Однако даже в данных обстоятельствах ему не пришлось беспокоиться о благопристойности. Войдя в кухню Мейден-холла, он увидел, что перед Нэн Мейден стоит нетронутая тарелка омлета с грибами и сосисками. Заметив Джулиана, она тут же предложила ему подкрепиться:

— Они хотят, чтобы я поела, но мне кусок в горло не лезет. Пожалуйста, спаси меня. Я думаю, что тебе-то как раз необходимо подкрепиться.

«Они», а именно первая смена кухонного персонала — две кухарки, нанятые по соседству в Гриндлфорде, — готовили завтраки по утрам, когда кулинарные изыски Кристиана Луи казались ненужными и даже излишними.

Нэн собрала на поднос кофейные принадлежности: кофейник, кружки, молочник и сахарницу.

— Бери омлет с собой, Джулиан, — предложила она, приглашая его последовать за ней в столовую.

Занятым оказался только один столик. Нэн приветливо кивнула паре, расположившейся в выходящем в сад эркере, вежливо поинтересовалась, хорошо ли им спалось и каковы их планы на день, а потом присоединилась к Джулиану, который предпочел устроиться за столиком в конце зала, возле кухонной двери.

Нэн никогда не пользовалась косметикой, но сегодня утром ей не помешали бы кое-какие женские ухищрения. Ее запавшие глаза были обведены синеватыми кругами. Лицо выглядело бы мертвенно-бледным, если бы солнце слегка не расцветило его веснушками за время редких прогулок на горном велосипеде. От губ, уже давно утративших яркий оттенок юности, протянулись к носу легкие усталые складки. Ночью она, вероятно, не сомкнула глаз.

Однако она переоделась, видимо понимая, что владелице Мейден-холла едва ли пристало встречать утром обитателей пансиона в наряде, который был на ней за ужином прошлым вечером. Поэтому платье для коктейлей сменили узкие брючки со штрипками и строгая английская блузка.

Нэн налила две чашки кофе и взглянула на Джулиана, с аппетитом уплетавшего грибной омлет.

— Расскажи мне о ваших свадебных планах, — попросила она. — Я больше не могу терзаться мыслями о всяких несчастьях.

Ее глаза невольно затуманились слезами, но женщина сдержала их. Оценив ее самообладание, Джулиан также постарался взять себя в руки.

— А где Энди?

— Еще не вернулся. — Она так крепко сжала руками кофейную кружку, что ее пальцы, как обычно с обкусанными до мяса ногтями, совсем побелели. — Джулиан, пожалуйста, поделись со мной вашими планами. Прошу тебя, расскажи мне все.

— Да все будет в порядке, — сказал Джулиан. Меньше всего ему сейчас хотелось сочинять некую традиционную историю о том, как они с Николь влюбились друг в друга и, осознав всю силу этой любви, решили соединить свои жизни. Сейчас он даже думать об этом не мог. — Она бывалый турист и легко справится с любыми неожиданностями.

— Я все понимаю. Но не могу больше думать о том, почему она не вернулась домой. Поэтому расскажи мне о вашей помолвке. Как ты сделал ей предложение? Что она ответила? Какую свадьбу вы хотите устроить? И когда?

Джулиан внутренне содрогнулся, видя, какое неверное направление приняли мысли Нэнси. В любом случае ее вопросы выводили на темы, о которых ему не хотелось думать. Они вынуждали его размышлять о несбыточных надеждах либо продвигаться по пути обмана.

Он предпочел поговорить о том, что точно известно им обоим.

— Николь ведь бродила по здешним тропам с тех пор, как вы переехали сюда из Лондона. Даже если она получила какую-то травму, то прекрасно знает, что нужно делать до прибытия подмоги. — Он подцепил вилкой кусок грибного омлета. — Удачно, что мы с ней договорились о встрече. Иначе нам и в голову бы не пришло начинать искать ее.

Нэн отвернулась в сторону, но в ее глазах по-прежнему блестели слезы. Она опустила голову.

— Будем надеяться на лучшее, — продолжал Джулиан. — У нее есть все необходимое. И она не из тех людей, кто поддается панике в случае опасности. Мы все знаем об этом.

— А вдруг она упала или заблудилась в одной из пещер? Джулиан, такое ведь бывает. Ты и сам знаешь. Даже с самыми опытными туристами порой случаются несчастья.

— Нет никаких причин думать о несчастных случаях. Я облазал с южной стороны все окрестности Белогорья. Конечно, за одну ночь не проверишь весь Скалистый край. Нам даже неизвестно, куда ей взбрело в голову направиться. Может, она поехала в сторону Черногорья.

Он не стал упоминать о том, с какими кошмарными сложностями сталкивались поисковые команды, когда кто-то пропадал в ущельях Черногорья. Было бы немилосердно выводить Нэнси из состояния ее и без того хрупкого спокойствия. К тому же она сама представляла себе, что такое Черногорье, и не нуждалась в напоминании о том, что в отличие от Белогорья с его сетью удобных и доступных дорог склоны черного северного массива можно одолеть только на лошадях, пешком или с помощью вертолета. Для нахождения заблудившихся или получивших там травмы туристов, как правило, требовалось привлекать ищеек.

— Значит, она все-таки согласилась выйти за тебя замуж, — задумчиво уточнила Нэн, словно забыв на мгновение о Джулиане и убеждая в чем-то саму себя. — Она же согласилась выйти за тебя замуж, правда, Джулиан?

Бедняжка, видимо, так жаждала погрузиться в мир иллюзий, что Джулиану вдруг очень захотелось оказать ей эту услугу.

— Мы пока не достигли полного взаимопонимания, и я не стал бы с полной уверенностью говорить о дне свадьбе. Вчера вечером мы собирались окончательно решить этот вопрос.

Подняв кружку двумя руками, Нэн сделала глоток кофе.

— А она… обрадовалась твоему предложению? Я спрашиваю только потому, что у нее вроде бы созрели… В общем, мне показалось, что у нее созрели какие-то странные планы, хотя я не уверена…

Джулиан аккуратно воткнул вилку в гриб.

— Планы?

Мне так показалось… Да, вроде бы. Он внимательно посмотрел на Нэп. Она также взглянула на него. Он первым отвел глаза, но решительно сказал:

— Насколько мне известно, Нэн, Николь ничего особенного не планировала.

Дверь из кухни слегка приоткрылась. В щель заглянула одна из гриндлфордских кухарок.

— Миссис Мейден, мистер Бриттон, — произнесла она почти шепотом и призывно мотнула головой в сторону кухни.

Ее движение явно подразумевало: «Вам нужно срочно зайти сюда».

Там стоял Энди, опираясь руками на один кухонных столов, опустив голову и вперив взгляд в столешницу. Услышав голос жены, он обернулся к ней. Его печальное лицо, оттененное встопорщившимися усами и бородой, вытянулось от усталости, седые волосы тоже разлохматились как будто от сильного ветра, хотя утро выдалось тихим. Он посмотрел на жену и быстро отвел глаза. Джулиан приготовился услышать самое худшее.

— Ее машина стоит в районе Колдер-мур, — сообщил им Энди.

Нэн прижала к груди сжатые в кулаки руки и воскликнула:

— Благодарю тебя, Господи!

Энди по-прежнему не смотрел на нее. Выражение его лица показывало, что радость жены несколько преждевременна. Он понимал то, что понял и Джулиан и о чем могла бы догадаться сама Нэн, если бы прикинула возможные последствия того, что «сааб» Николь обнаружен именно в этом месте. Район Колдер-мур включал в себя обширные земли. Эти пустоши начинались от шоссе, тянувшегося от Блэкуэлла до Брога, и простирались на запад бесконечной чередой поросших вереском и утесником лугов и холмов. Там встречались гроты, многочисленные каменные пирамиды, руины римских крепостей и могильники, восходящие к эпохе палеолита и железного века, а также скалистые выходы крупнозернистого песчаника и известняковые пещеры и ущелья, жертвами которых уже не раз становились беспечные туристы, искатели острых ощущений. Джулиан догадался, что Энди думал как раз об этом, вперив взгляд в кухонный стол после завершения своих ночных поисков Николь. Но Энди думал не только об этом. На самом деле он узнал кое-что еще. И это стало особенно заметно после того, как он, напряженно выпрямившись, начал постукивать костяшками пальцев одной руки по ладони другой. Джулиан не выдержал.

— Энди, ради бога, расскажи нам все.

Взгляд Энди застыл на жене.

— Машина не просто стояла на обочине дороги, как вы могли подумать.

— Тогда где же…

— Она скрывалась за придорожной стеной возле Спарроупита.

— Но это же нормально, — нервно сказала Нэн. — Если она пошла дальше пешком, намереваясь поставить на ночь палатку, то, естественно, ей не хотелось бросать «сааб» прямо на дороге. Кому-то ведь могло взбрести в голову ограбить или угнать ее машину.

— Верно, — ответил Энди. — Но машина стояла там не одна. — Он искоса взглянул на Джулиана, словно хотел за что-то извиниться. — Рядом стоял мотоцикл.

— Может, кто-то еще выехал прогуляться, — предположил Джулиан.

— В такое время? — Энди с сомнением покачал головой. — Он был мокрым от ночной росы. Так же как и ее машина. Значит, их поставили там одновременно.

— То есть Николь отправилась на ночевку не одна? — воскликнула Нэн. — Она встретилась там с кем-то?

— Или кто-то проследил за ней, — тихо добавил Джулиан.

— Я звоню в полицию, — сказал Энди. — Теперь им понадобится помощь спасателей.

После смерти кого-то из своих подопечных Фиби Нейл обычно искала утешения в пеших прогулках. Как правило, она отправлялась бродить одна. Одиночество ее не страшило — она давно привыкла к нему за свою долгую жизнь. Сочетание одиночества и единения с природой давало ей определенное умиротворение. В лесах и лугах никакие рукотворные творения не мешали ей общаться с Великим Создателем. И поэтому именно там она могла легче связать конечность жизни с божественным произволением, осознавая, что тело человека всего лишь сосуд, выданный ему на время земных испытаний, предшествующих вхождению его души в мир духа для следующей фазы развития.

Впрочем, в нынешний четверг обстоятельства сложились несколько иначе. Да, вчера вечером действительно умер ее пациент. И Фиби Нейл, как обычно, отправилась на природу в поисках утешения. Но на сей раз она была не одна. Компанию ей составил игривый пес с сомнительной родословной, осиротевший питомец того молодого человека, чья жизнь в этом мире только что безвременно оборвалась.

Она сама посоветовала Стивену Файбруку обзавестись собакой для компании на этот последний год его жизни. И когда стало ясно, что кончина Стивена стремительно приближается, она подумала, что облегчит ему тяжесть ухода, если успокоит его относительно судьбы собаки.

— Стиви, когда придет время, я с радостью позабочусь о Бенбау, — сказала она ему однажды утром, обмывая исхудавшее тело больного и втирая целительную мазь в сморщенные конечности. — Не беспокойся за него. Ладно?

«Теперь ты можешь спокойно встретить смерть», — подразумевали ее слова. Она давно не произносила в присутствии Стивена Файбрука слово «смерть», но лишь потому, что с тех пор, как окончательно определился его роковой диагноз, это слово неизменно сопровождало его несчастную жизнь. Жизнь, состоявшую из бесконечных лечебных процедур и приемов многочисленных лекарств, из усилий дожить до открытия новых средств исцеления, хотя при всем этом он отлично видел, как неуклонно снижается вес его тела, как выпадают волосы, а расцветившие кожу кровоподтеки постепенно превращаются в незаживающие язвы. Стивен не нуждался в формальном знакомстве с той мрачной гостьей, что уже поселилась в его доме.

Вчера днем Бенбау понял, что его хозяин умирает. И час за часом пес тихо лежал рядом с ним, поднимая голову, только когда умирающий шевелился. Его морда покоилась на руке хозяина, пока он не покинул этот мир. На самом деле Бенбау узнал о кончине Стивена даже раньше Фиби. Пес встал, заскулил, взвыл разок и умолк. Он отошел от кровати и тихо свернулся в своей корзине, откуда его потом и забрала Фиби.

Сейчас пес стоял на задних лапах и оживленно помахивал пушистым хвостом. Запарковав машину на стоянке возле каменной стены, Фиби погладила его по голове. Он радостно тявкнул. Фиби улыбнулась.

— Да-да, приятель. Прогулка смоет наши печали подобно очищающему дождю.

Она вылезла из машины. Бенбау последовал за ней, быстро выпрыгнув из «воксхолла», и тут же принялся обнюхивать все вокруг, опустив нос к песчаной почве, точно хотел собрать им всю пыль, как пылесосом. Он притащил Фиби к низкой дорожной стене и, старательно обследуя ее, дошел в итоге до перелаза, за которым начинались вересковые пустоши. Легко перепрыгнув через него, Бенбау остановился и энергично встряхнулся всем телом. Он навострил уши и настороженно поднял голову. Издав заливистый лай, он попытался сообщить Фиби, что ему хотелось бы пробежаться самостоятельно, а не тащиться вместе с ней на поводке.

— Пока нельзя, дружок, — сказала ему Фиби. — Сначала давай осмотримся и выясним, кто тут гуляет, кроме нас.

Свойственные ее натуре осторожность и заботливость делали ее прекрасной сиделкой, когда требовался уход за прикованными к постели людьми, доживающими последние дни, особенно за теми, кто нуждался в особом внимании и опеке. Однако если речь шла о детях или о том, чтобы завести собаку, Фиби интуитивно ощущала, что из-за ее врожденного стремления опекать всех и каждого животное может вырасти боязливым, а ребенок — непослушным. Потому-то у нее не было детей, хотя жизнь предоставляла ей такие возможности, и до сих пор ей не приходилось держать собак.

— Я надеюсь, что так для тебя лучше, Бенбау, — сказала она дворняге.

Пес поднял косматую голову и, взглянув на нее из-под падающей на глаза буроватой челки, вновь потянул поводок вперед, к долине, поросшей вереском, который лиловой шалью укрывал спину земли.

Если бы в этих местах были только вересковые пустоши, то Фиби, не задумываясь, сразу же спустила бы Бенбау с поводка, предоставив ему полную свободу. Но этот нескончаемый с виду лиловый ковер вводил в заблуждение лишь непосвященных. На пути то и дело попадались старые известняковые каменоломни, куда запросто могла свалиться неосторожная собака, а пещеры и шахты свинцовых рудников манили любое животное точно песня сирен, и Фиби, не желая выуживать оттуда убежавшего пса, понимала, что только поводок спасет его от этого искушения. Но она собиралась дать Бенбау свободно побегать в одной из многочисленных березовых рощиц, что разнообразили пейзаж пустошей, вздымая пушистые кроны на фоне неба, и потому, крепко держа поводок, она решительно направилась на северо-запад, где в основном и находились эти лесистые островки.

Утро выдалось прекрасное, хотя пока они не встретили других любителей ранних прогулок. Солнце едва-едва поднялось над восточным небосклоном, и тень Фиби вытянулась перед ней так далеко, словно хотела догнать кобальтовую высь, украшенную стайкой белоснежных, похожих на спящих лебедей облачков. Легкого ветерка как раз хватило на то, чтобы прижать к бокам ее водонепроницаемую куртку да разметать с глаз растрепанную челку Бенбау. Порывы ветра не доносили никаких ощутимых запахов. А единственный неблагозвучный шум производили блеющие овцы да каркающие где-то вдали вороны.

Бенбау упорно что-то вынюхивал, старательно обследуя носом тропу и обрамлявшие ее вересковые склоны. Он был хорошим спутником, как обнаружила Фиби на третий день прогулок, начавшихся после того, как Стивен уже не мог встать с постели. И поскольку пес никуда особенно не рвался и его не приходилось то и дело окорачивать или звать за собой, то их прогулка дала ей возможность помолиться.

Фиби молилась не о душе Стивена Файбрука. Она понимала, что он упокоился с миром и вовсе не нуждается во вмешательстве — даже божественном — в этот неизбежный процесс. Ее молитва затрагивала области более тонких материй. Ей хотелось понять, почему ниспослана на землю некая кара, убивающая лучших, умнейших и зачастую именно тех, кто мог принести много пользы окружающим людям. Она постоянно сталкивалась со смертью молодых, ни в чем не повинных людей, со смертью детей, чей грех состоял лишь в том, что они родились от пораженных болезнями матерей, и со смертью самих этих обреченных матерей, и давно пыталась понять, какое умозаключение надлежит сделать из всех этих несчастий.

Если Бенбау отклонялся на какую-то боковую тропу, то она охотно следовала за ним. Таким образом они углубились в холмы, неспешно гуляя по разветвляющимся тропам. Фиби не боялась заблудиться. Она знала, что они начали прогулку к юго-востоку от известняковой скалы, прозванной Троном Агриколы.[11]

Там находились развалины древней римской крепости и открытый ветрам наблюдательный пункт, очень похожий на огромный стул, установленный на краю этих пустошей. Он сильно возвышался над долинами пастбищ, деревень и заброшенных мельниц, и вряд ли кому-то удалось бы заблудиться, видя его перед глазами.

Они гуляли уже около часа, когда Бенбау вдруг насторожил уши и его поведение резко изменилось. Перестав оживленно вертеться, он застыл в напряженной позе на вытянутых задних лапах. Замер даже его вертлявый пушистый хвост. Пес начал тихо поскуливать.

Фиби глянула вперед: они как раз подходили к той самой березовой роще, где она хотела позволить собаке порезвиться на воле.

— Батюшки, — пробормотала она. — Неужели ты такой сообразительный. Бенни?

Ее очень удивила и даже тронула способность этой дворняги читать ее мысли. Она ведь мысленно пообещала себе, что спустит его с поводка, как только они войдут в эту рощу. И вот роща перед ними. Бенбау догадался о ее намерениях, и ему не терпелось получить свободу.

— Грешно было бы осуждать тебя, — сказала Фиби и присела рядом с псом, чтобы отстегнуть поводок.

Она обмотала плетеный кожаный ремешок вокруг руки и с кряхтением выпрямилась, а пес стрелой унесся в сторону деревьев.

Фиби спокойно последовала за ним, с улыбкой поглядывая, как мелькает в траве его упругое маленькое тело. Во время бега его конечности напоминали пружины, и он отталкивался от земли сразу четырьмя лапами, словно собирался взлететь. Обежав большой столбообразный камень из грубо обтесанного известняка, высившийся на краю рощи, он исчез в березняке.

От этого столба тропинка вела к Девяти Сестрам — неолитической земляной насыпи, окруженной девятью стоящими каменными глыбами разной высоты. Установленные здесь за три с половиной тысячи лет до Рождества Христова, эти мегалиты ограничивали место проведения языческих обрядов древних людей. В доисторические времена этот каменный круг стоял посреди леса на специально расчищенной от дубовых и ольховых деревьев поляне. Но сейчас он скрывался из виду за густым березняком — современным вторжением в поросшую низким кустарником местность.

Фиби остановилась и окинула взглядом окрестности. Солнце, поднявшееся с восточной стороны неба, свободной от клубившихся на западе облаков, беспрепятственно изливало свои лучи в проемы между деревьями. Их белую, как крылья чаек, кору украшали поперечные прожилки кофейного оттенка. Кружевная легкая зелень крон трепетала под утренним ветром, а сами березы словно защищали древний каменный круг от посторонних взглядов случайных туристов. Косые лучи солнца озаряли стоящий перед рощей сторожевой столб. Светотени так причудливо легли на его природные выступы и трещины, что издали казалось, будто на камне высечено лицо сурового хранителя невообразимо древних таинств.

Разглядывая этот камень, Фиби вдруг почувствовала безотчетный холодок внутреннего страха. Несмотря на гулявший по холмам ветер, здесь стояла полная тишина. Ее не прерывали ни собачий лай, ни блеяние случайно забредшей в рощу овцы, ни гомон гуляющих по тропам туристов. Какая-то странная, мертвая тишина, подумала Фиби. Внезапно ей показалось, что за ней кто-то следит, и она оглянулась, охваченная тревогой.

Фиби считала себя реалисткой, а не мечтательницей и фантазеркой, ожидающей встреч с привидениями или вампирами на темной дорожке. Тем не менее ей вдруг стало так страшно, что захотелось побыстрее покинуть это место, и она позвала собаку. Но отклика так и не дождалась.

— Бенбау! — крикнула она громче. — Ко мне, дружок! Скорее!

Ничего. Тишина даже углубилась. Затихли малейшие движения воздуха. И Фиби почувствовала, как зашевелились волосы у нее на затылке.

Непонятно почему, ей совершенно не хотелось входить в эту рощу. Раньше она не раз прогуливалась мимо Девяти Сестер. Однажды, в один из теплых весенних дней, даже устроила на священной поляне пикник. Но сегодня утром в этом месте было что-то особенное…

Раздался заливистый лай Бенбау, и вдруг черной тучей в небо поднялось множество ворон. На мгновение они совершенно закрыли солнечный свет. Отбрасываемая ими тень взлетела над Фиби, точно огромный кулак. Женщина вздрогнула, отчетливо ощутив это как какое-то ужасное знамение, подобное тому, что явил Господь Каину перед уходом из Эдема в восточные земли.

Совладав со страхом, она вошла в рощу. Бенбау больше не подавал голоса и не откликался на ее призывы. Встревожившись, Фиби быстро зашагала по затененной березами тропе, оставив позади известнякового стража.

Деревья в роще росли довольно густо, но туристы, много лет постоянно навещавшие это место, успели проложить хорошо утоптанную дорожку. Местами травянистый покров был вытоптан до голой земли. Но по сторонам от нее среди густого верескового подшерстка зеленели пятна черничных кустиков и лиловели запоздалые цветы диких орхидей, насыщая воздух своеобразным кошачьим запахом. Именно там, среди деревьев, Фиби пыталась отыскать умчавшегося к древним камням Бенбау. Царившая вокруг тишина казалась безмолвным, но на редкость выразительным пророчеством.

Подойдя ближе к мегалитам, Фиби наконец снова услышала собаку. Тихое повизгивание перемежалось жалобным воем и даже рычанием. Похоже, пса что-то испугало. Забеспокоившись, что Бенбау столкнулся с каким-нибудь недобрым к собаке туристом, Фиби поспешила на этот звук и, выйдя из-за деревьев, вступила в круг.

У основания одного из стоячих камней она сразу увидела ярко-синий холмик. На этот самый холмик как раз и лаял Бенбау, отступив от него на безопасное расстояние. Шерсть на собачьем загривке поднялась, а уши прижались к голове.

— Что там такое? — спросила Фиби, перекрикивая его лай. — Что ты нашел, дружок?

Она вытерла вспотевшие от волнения ладони, окинула взглядом поляну и получила ясный ответ на свой вопрос. Пес обнаружил какую-то совершенно разоренную стоянку. Середину ограниченного камнями круга устилали белые перья, повсюду в беспорядке валялись вещи, брошенные какими-то пустоголовыми туристами, начиная с палатки и котелка и кончая открытым рюкзаком, все содержимое которого было раскидано по земле.

Осторожно обходя оставшиеся на поляне вещи, Фиби подошла к собаке. Ей хотелось взять Бенбау на поводок и поскорее убраться из этого места.

— Бенбау, иди ко мне, — сказала она.

Но он лишь завизжал с новой силой. Ей еще не приходилось слышать от него такого визгливого лая. Она поняла, что его почему-то сильно беспокоит синий холмик, источник тех самых белых перьев, что усыпали поляну, как крылышки убитых бабочек.

Холмик этот при ближайшем рассмотрении оказался спальным мешком. Перья высыпались из разреза в нейлоновом чехле, откуда вылетела очередная порция пушистой начинки, когда Фиби коснулась его носком ботинка. На самом деле почти все содержимое мешка уже валялось на поляне. Остатки его напоминали порванный парус. Л полностью расстегнутый мешок покрывал нечто такое, что ужасно испугало песика.

У Фиби задрожали колени, но она заставила себя подойти и приподнять край мешка. Бенбау попятился, предоставляя ей возможность ясно и быстро оценить тот кошмар, что скрывался под тканью спального мешка.

Кровавый кошмар. Фиби еще не приходилось видеть столько крови. Кровь уже успела потерять ярко-красный оттенок — очевидно, со времени трагедии прошло много часов. Но Фиби не нужно было приглядываться к цвету, чтобы понять увиденное.

— О господи…

У нее закружилась голова.

Фиби не раз видела смерть в самых разных обличьях, но ни одно из них не было настолько ужасным. У ее ног в позе эмбриона лежал молодой мужчина, одетый с головы до ног во все черное, и до такой же черноты обуглилась одна сторона его лица. Черными были и его волосы, собранные на затылке в «конский хвост». Черная козлиная бородка. Почерневшие ногти на пальцах. На одном пальце темнело черное кольцо из оникса, а мочку уха украшала черная серьга. Это траурное однообразие кроме синего покрова оживлял лишь кровавый пурпур, и он был повсюду: кровь пропитала землю и одежду, вытекая из ран на его груди.

Фиби уронила край спального мешка и отошла от трупа. Ее бросало то в жар, то в холод. Она испугалась, что может потерять сознание, и быстро отругала себя за недостаток мужества. Слабо позвав собаку, она не услышала собственного голоса, заглушаемого громким лаем. Ей стало ясно, что Бенбау все это время продолжал безостановочно лаять. Но восприятие четырех органов ее чувств было приглушено шоком, до предела обострившим ее пятое чувство — зрение.

Она сгребла собаку в охапку и заковыляла прочь от этого ужаса.

_________

Ко времени прибытия полиции день изменился до неузнаваемости. Капризы местной погоды превратили утро, рожденное лучезарным и синеоким, в серую облачную зрелость дня. Туман, обволакивающий далекую вершину Киндер-Скаута, расползался с северо-запада по всем вересковым холмам и долинам. Когда бакстонские полицейские начали обследовать место преступления, на их спины уже навалилась призрачная мгла, словно древние духи, спустившись с небес, решили оплакать место, оскверненное ужасным преступлением.

Перед тем как присоединиться к следственной группе, детектив-инспектор Питер Ханкен переговорил с женщиной, обнаружившей тело. Она сидела на заднем сиденье полицейской патрульной машины, держа на коленях странного пса. Ханкен, в общем-то, очень дружелюбно относился к собакам: у него самого жила дома парочка ирландских сеттеров, которые составляли предмет его особой гордости и радости наряду с тремя его детьми. Но эта жалкая, всклокоченная и грязная дворняга с рыжими слезящимися глазами выглядела как вероятный кандидат на собачью живодерню. И несло от нее, как от забытого на солнце ведра с кухонными отбросами.

Отсутствие самого солнца, кстати, еще больше испортило настроение Ханкена. Уныние обступало его со всех сторон, и не только в виде предгрозового неба и седеющих волос сидящей в машине женщины, но и в виде мрачной перспективы загубленных выходных, учитывая, что радужной лодке семейных планов явно суждено разбиться о профессиональные рифы расследования этого убийства.

Опираясь на капот машины, он взглянул на Патрицию Стюарт — дежурного полицейского констебля с миловидным округлым личиком и не менее округлыми аппетитными формами, давно служившими объектом мечтаний полудюжины молодых констеблей.

— Имя? — коротко бросил он.

Стюарт предоставила всю информацию в своей обычной профессиональной манере:

— Фиби Нейл. Патронажная сестра. Из Шеффилда.

— Какого черта ее принесло сюда?

— Вчера вечером умер ее подопечный. Она сильно расстроилась. И привела его собаку сюда на прогулку. По ее мнению, прогулки приносят успокоение душе.

На своем полицейском веку Ханкен видел множество смертей. И, судя по его опыту, никакие средства не могли принести душевного успокоения. Он хлопнул ладонью по крыше машины и открыл дверцу.

— Ладно, надо приниматься за работу, — вздохнув, сказал он сотруднице и залез в машину.

Пес напрягся в руках женщины, удерживающих его на коленях. Она быстро утихомирила его и сказала:

— Он дружелюбный. Если бы вы позволили ему обнюхать вашу руку… — и, когда Ханкен последовал ее совету, добавила: — Ну вот. теперь все в порядке.

Инспектор подробно расспросил ее обо всем, стараясь не обращать внимания на исходящее от пса амбре. Убедившись в том, что женщина не видела здесь ни одной живой души, кроме стаи ворон, улетевших подобно алчным мародерам, он спросил:

— Вы ничего там не трогали? — и прищурился, увидев, как зарделось ее лицо.

— Я знаю, как следует вести себя в подобных случаях. Мы все смотрим полицейские истории по телевизору. Но вы понимаете, кто же знал, что под этим покрывалом окажется тело… хотя это было вовсе не покрывало. Тело закрыли растерзанным спальным мешком. И повсюду валялось столько мусора, что я подумала о…

— Какого мусора? — нетерпеливо прервал ее Ханкен.

— Ну, бумажки всякие. Туристские пожитки. И куча белых перьев. Все вещи были разнесены в клочья и разбросаны по поляне.

Женщина выдавила жалкую улыбку, явно стараясь угодить строгому полицейскому.

— Так вы совсем ничего не трогали? — уточнил Ханкен.

Ну конечно она ничего не трогала. За исключением спального мешка. Но под ним ведь скрывалось тело. И как она только что сказала…

Верно, верно, верно, подумал Ханкен. Она казалась реальным воплощением добропорядочной тетушки Эдны.[12] Очевидно, ей впервые довелось столкнуться с таким возбуждающим зрелищем, и она стремилась продлить свои переживания.

— И когда я увидела это… его… — Почувствовав, что Ханкен не склонен доверять показаниям слезливых женщин, она поморгала глазами, словно боялась, что с них скатится непрошеная слеза. — Видите ли, я верю в Бога, в высшую цель, стоящую за всем происходящим. Но когда кто-то умирает подобным образом, то это испытывает мою веру. О, какое суровое испытание!

Она низко опустила голову, и пес, извернувшись, лизнул ее в нос.

Ханкен поинтересовался, не нужна ли ей помощь и согласна ли она, чтобы кто-то из полицейских отвез ее домой. Он предупредил ее, что позже у них, вероятно, появятся к ней новые вопросы. Она не должна покидать страну, а если соберется уехать из Шеффилда, то должна будет сообщить полиции, где ее можно найти в случае надобности. Он не думал, что у него появится необходимость еще раз допрашивать ее, но некоторые служебные обязанности выполнялись им чисто механически.

Место преступления находилось довольно далеко от шоссейных дорог, и добраться туда можно было только пешком, на горном велосипеде либо на вертолете. Рассмотрев эти возможности, Ханкен позвонил кое-кому из своих должников в штабе горноспасателей и сумел заполучить на время вертолет ВВС, который только что закончил поиск парочки туристов, заблудившихся в Черногорье. Вертолет уже ждал его, и инспектор немедленно направился к Девяти Сестрам.

Туман был не густым, хотя и чертовски влажным, и при подлете к роще Ханкен разглядел даже вспышки полицейского фотоаппарата, фиксирующего детали места преступления. К юго-востоку от каменного круга за деревьями собралась небольшая группа людей. Судебный патологоанатом и судебный биолог, полицейские в форменной одежде, эксперты-криминалисты, экипированные наборами инструментов, — все они дожидались окончания работы фотографа. И кроме того, все дожидались прибытия Ханкена.

Инспектор попросил пилота перед приземлением зависнуть ненадолго над рощицей. С двухсот пятидесяти футов над землей — достаточное расстояние, чтобы не испортить улики, — он разглядел что-то вроде палаточного лагеря на поляне, ограниченной древними камнями. Купол маленькой синей палатки возвышался на фоне обращенного к северу мегалита, а в центре гигантским глазным зрачком чернел костровой круг. На земле поблескивало серебристое запасное покрывало, рядом с ним желтел яркий квадрат надувного сиденья. Вокруг черного рюкзака с красной отделкой валялись какие-то вещи и упавшая на бок походная горелка. С высоты место преступления выглядело не так уж плохо. Но расстояние приглушает детали, создавая обманчивое впечатление, будто не произошло ничего страшного.

Вертолет посадил его на землю в пятидесяти ярдах к юго-востоку от каменного круга. Пригнувшись, Ханкен пробежал под его лопастями и присоединился к своей наземной команде, как раз когда полицейский фотограф вышел из-за деревьев со словами:

— Жуткое дело.

— Понятно, — сказал Ханкен. — Подождите пока здесь, — велел он следственной бригаде и, хлопнув ладонью по известняковому стражу при входе в рощу, один отправился по тропе, вьющейся между деревьями, листва которых тут же начала сбрасывать ему на спину сгустившиеся водяные капли тумана.

Непосредственно перед Девятью Сестрами Ханкен остановился и обвел пристальным взглядом место преступления. Вблизи стало понятно, что палатка рассчитана на одного человека, как, впрочем, и все пожитки, разбросанные по поляне: один спальник, один рюкзак, одно запасное покрывало, одно надувное сиденье. Добавились и не замеченные им с воздуха детали. Раскрытый планшет с наполовину разорванными картами. Возле опустошенного рюкзака валялась смятая плащ-палатка. На обугленных поленьях кострища темнел маленький туристский ботинок, а рядом на траве лежал второй, почти разорванный. Все было облеплено множеством намокших белых перьев.

Войдя наконец в круг, Ханкен занялся обычным предварительным осмотром места преступления: останавливаясь над каждым достойным внимания предметом, он пытался дать логические объяснения его виду и местонахождению. Он знал, что большинство детективов сразу направляются к жертве. Но по его мнению, вид трупа — явления смерти, вызванной человеческой жестокостью, производил настолько травматическое воздействие, что убивал не только чувства, но и разум, лишая человека способности увидеть реальную картину происшедшего. Поэтому Ханкен спокойно переходил от одной вещи к другой, рассматривая их, но ничего не трогая. Точно так же он предварительно осмотрел палатку, рюкзак, сиденье, планшет и все остальные вещи — от носков до мыла, — разбросанные на поляне. Дольше всего он размышлял над фланелевой рубашкой и ботинками. Вволю наглядевшись на все эти предметы, он направился к телу.

За всю свою практику он редко видел таких ужасных мертвецов. Убитым оказался молодой парень лет девятнадцати или двадцати, не больше. Тощий, почти как скелет, с тонкими запястьями, изящными ушными раковинами и восковой бледностью смерти. Хотя одна сторона его лица сильно обгорела, Ханкен отметил нос правильной формы и красиво очерченный рот, да и общий вид у парня был каким-то женственным, от чего он, похоже, пытался избавиться, отрастив жиденькую черную бороденку. Он буквально истек кровью из-за многочисленных ран, скрываемых лишь легкой черной футболкой — и никакой куртки или свитера поблизости. Черные джинсы изрядно посерели в самых изношенных местах: по швам, на коленях и на заднице. А вот размер обуви у него был на редкость большим, и добротные массивные ботинки, судя по виду, произвела фирма «Док Мартене».

Под этими ботинками, наполовину скрытыми сейчас спальным мешком, который осторожно откинул фотограф, чтобы зафиксировать на пленку положение чела, лежало несколько листков бумаги, испачканных кровью и подмоченных влагой осаждающегося тумана. Присев на корточки, Ханкен внимательно изучил их, разделяя кончиком вытащенного из кармана карандаша. Эти листки, как он заметил, напоминали традиционные анонимные письма: кривоватые ряды букв и целых слов, тщательно отобранных и вырезанных из газет и журналов. Тематически они были одинаковы: в них содержались угрозы смерти, хотя предполагаемые ее обстоятельства варьировались.

Ханкен перевел взгляд с этих писем на скорчившегося на земле парня. Он размышлял, можно ли сделать вывод, что их адресат встретил свой конец в соответствии с упомянутыми в анонимках угрозами. Такое заключение могло бы показаться приемлемым, если бы интерьер окруженной мегалитами поляны не поведал совершенно иную историю.

Широкими шагами Ханкен проследовал обратно по тропе между березами.

— Приступайте к осмотру окрестностей, — отрывисто приказан он следственной группе. — Мы ищем второе тело.

Глава 3

Барбара Хейверс, сотрудник Нью-Скотленд-Ярда, поднялась на лифте на тринадцатый этаж высотного дома. Там находилась обширная библиотека лондонской полиции, и она знала, что в этом зале, среди множества справочников и пухлых папок следственных отчетов, никто ее не потревожит. А в данный момент она особенно нуждалась в таком спокойном месте. Ей требовалось побыть в одиночестве, чтобы прийти в себя.

Помимо того что эта библиотека вмещала бессчетное множество томов, которых и сосчитать-то было невозможно, не то что прочитать, из ее окон открывалась великолепная панорама Лондона. На востоке за неоготическими башнями и шпилями зданий Вестминстера виднелись более современные постройки южного берега Темзы. На север простирался лондонский деловой центр, над которым доминировал на фоне неба купол собора Святого Павла. А как раз сегодня ослепительные лучи жаркого летнего солнца сменились наконец более приглушенным и тонким осенним сиянием, придающим особую четкость и красоту всему, чего касается этот матовый свет.

Стоя у библиотечных окон на тринадцатом этаже, Барбара подумала, что если ей удастся сосредоточиться на опознавании всех раскинувшихся внизу зданий, то, возможно, она успокоится и забудет унижение, через которое только что прошла.

После трех месяцев вынужденного отпуска в этот знаменательный четверг в половине восьмого утра в ее доме раздался долгожданный телефонный звонок. Ей передали тонко замаскированный под просьбу приказ. Не соблаговолит ли сержант уголовной полиции Барбара Хейверс подойти к десяти часам утра в кабинет старшего суперинтенданта сэра Дэвида Хильера? Голос звучал безупречно вежливо и невероятно осторожно, даже намеком не выдав осведомленности его владельца о том, чем вызвано такое приглашение.

Барбара, однако, почти не сомневалась в назначении этой встречи. Последние двенадцать недель она провела в вынужденном отпуске в связи с поступившей на нее жалобой, и поскольку прокуратура отклонила выдвинутые против нее обвинения, то ее делом начал заниматься отдел внутренних расследований столичной полиции. Были вызваны очевидцы ее противозаконного поведения. Эти очевидцы предоставили подписанные показания. В качестве места и орудия должностного преступления доскональному изучению и оценке подверглись большой катер с мощным мотором, полицейский карабин и полуавтоматический пистолет «глок». И печальная участь Барбары, по идее, уже давно должна была так или иначе решиться.

Поэтому телефонный звонок, прервавший ее и без того беспокойный сон, не застал ее врасплох. В конце концов, она уже с начала лета знала, что два аспекта ее неправомерного служебного поведения стали объектом расследования. Перед лицом обвинений в агрессивных действиях и попытке убийства в сочетании с дисциплинарным обвинением, включающим оскорбление вышестоящего по званию и неподчинение его приказу, любой полицейский, имеющий хоть каплю здравого смысла, в ожидании неминуемого краха уже начал бы приводить в порядок свои дела и подыскивать новое место работы. Но Барбара служила в полиции почти полтора десятилетия, эта служба стала смыслом ее жизни, и Барбара не представляла, как будет жить без нее. Находясь в своем вынужденном отпуске, она успокаивала себя тем, что каждый очередной день, прошедший без объявления об увольнении, увеличивает вероятность того, что она выберется из трясины этого расследования целой и невредимой. Но это, конечно, был не тот случай, и более реалистичный офицер мог бы догадаться, что ждет его в кабинете старшего суперинтенданта.

Барбара тщательно оделась, предпочтя своим обычным свободным брюкам юбку и жакет. В вопросах одежды она оставалась безнадежным профаном, поэтому выбранная ею цветовая гамма совершенно ей не шла, а ожерелье из искусственного жемчуга было нелепым штрихом, который лишь подчеркивал полноту шеи. Но по крайней мере, она не поленилась начистить туфли. Правда, вылезая из своей старушки «мини» в подземном гараже Ярда, Барбара зацепилась ногой за шероховатый кран металлической двери, и в результате на колготках поползла предательская петля.

Впрочем, идеальные колготки, приличное украшение и более подходящий цвет костюма вряд ли смогли бы отменить неизбежное. Едва войдя в шикарный кабинет старшего суперинтенданта Хильера, подтверждающий всеми своими четырьмя окнами, каких олимпийских вершин достиг его обитатель, Барбара сразу увидела вывешенный на стене приказ.

И все-таки она не ожидала, что это наказание обернется таким унижением. Разумеется, старший суперинтендант Хильер всегда был ревностным служакой, но до сих пор Барбаре не приходилось испытывать на себе его карающую длань. Он, по-видимому, решил, что строгого разноса недостаточно для выражения неудовольствия ее возмутительным поведением. Недостаточно было и гневных обличений типа «подрыв репутации всей столичной полиции», «дискредитация беспорочной службы тысяч достойных офицеров», «постыдное клеймо неподчинения, неслыханное за всю историю существования полиции», занесенных в личное дело Барбары, дабы ее будущие начальники знали, с кем им придется иметь дело. В дополнение ко всему этому старший суперинтендант Хильер счел необходимым лично прокомментировать деятельность, которая привела к отстранению Барбары от работы. И, понимая, что без свидетелей он может отчитать сержанта Хейверс, не стесняясь в выражениях, Хильер включил в свою речь рискованные выпады и инсинуации такого рода, какие иной подчиненный офицер — в менее угрожающем положении — мог бы расценить как выход за рамки, отделяющие профессиональное от личного. Но Хильер был отнюдь не дурак. Он прекрасно осознавал, что поскольку наказание не подразумевает увольнения, то Барбара будет вести себя благоразумно и безропотно скушает все его пилюли.

Естественно, ей было очень неприятно слышать из его уст такие выражения, как «тупоголовая дрянь» или «мешок с дерьмом», И она не могла притворяться, что ее не задели прозвучавшие в отвратительном монологе Хильера унизительные оценки ее внешности, сексуальных предпочтений и возможностей как женщины.

Да, она была ошеломлена. И теперь, стоя у окна библиотеки и обозревая здания, высившиеся между Нью-Скотленд-Ярдом и Вестминстером, Барбара изо всех сил старалась унять дрожь в руках и коленях. От пережитого потрясения ее подташнивало, и она судорожно хватала ртом воздух, точно утопающий.

Ее могла бы успокоить сигарета, но, войдя в благословенную безопасность библиотеки, она оказалась в одном из многочисленных запретных для курения помещений Нью-Скотленд-Ярда. В другое время Барбара наплевала бы на все запреты и выкурила сигаретку, но сейчас она не могла себе этого позволить.

«Еще одно нарушение приказа, и с вами будет покончено!» — выкрикнул в заключение Хильер. и его цветущая физиономия приобрела кирпично-малиновый оттенок, точно совпавший с цветом галстука, дополняющего его ультрамодный, сшитый на заказ костюм.

Почему с ней уже не покончено — это оставалось загадкой для Барбары, учитывая, насколько враждебно настроен к ней Хильер. Слушая его пламенную речь, она готовилась к неизбежному увольнению, однако ее ожидания не оправдались. Ее отругали, смешали с дерьмом и очернили. Но заключительный выстрел словесной пальбы Хильера не убил ее наповал. Было ясно как божий день, что самому-то Хильеру очень хотелось не только всячески оскорбить ее, но и уволить. И то, что он не смог этого сделать, подсказало ей, что на ее сторону встал какой-то влиятельный человек.

Барбаре хотелось быть благодарной. На самом деле она понимала, что даже обязана быть благодарной. Но в тот момент единственным владевшим ею чувством было колоссальное ощущение предательства, порожденное тем, что старшие офицеры, дисциплинарный суд и расследующий жалобы отдел не сумели понять ее правоту. Собрав все факты, думала она, любой здравомыслящий человек мог бы понять, что для спасения жизни ей не оставалось ничего другого, кроме как воспользоваться подвернувшимся под руку оружием. Тем не менее вышестоящие органы усмотрели в ее действиях совсем иные мотивы. За исключением того человека, который встал на ее защиту. И она практически не сомневалась насчет того, кто этот человек.

Когда у Барбары начались неприятности, ее давний напарник, детектив-инспектор Томас Линли, проводил свой медовый месяц на острове Корфу. Вернувшись домой с молодой женой после десятидневного отдыха, он обнаружил, что Барбара отстранена от дел и начато расследование ее недостойного поведения. Пребывая в естественном недоумении, он в тот же вечер примчался к ней через весь город, чтобы услышать объяснения от самой Барбары. Хотя их предварительный разговор прошел не так гладко, как ей хотелось бы, в глубине души Барбара понимала, что инспектор Линли не останется безучастным и не позволит свершиться несправедливости, если у него будет хоть малейшая возможность предотвратить ее.

Вероятно, он торчит сейчас в своем кабинете, ожидая известий о ее встрече с Хильером. И, придя в себя после этой самой встречи, она сразу же зайдет повидать его.

Кто-то вошел в тихий зал библиотеки. Женский голос сказал:

— Да говорю же тебе, Боб, что он родился в Глазго. Я отлично помню это дело, потому что долго разбиралась с ним, а потом мы составляли отчеты о текущих событиях.

Боб ответил:

— Полнейшая чушь. Он родился в Эдинбурге.

— Нет, в Глазго. — настаивала женщина. — И я предоставлю тебе доказательства.

Предоставление доказательств подразумевало поиск библиотечных материалов. А это значило, что уединение Барбары закончилось.

Покинув библиотеку, она медленно пошла вниз по лестнице, выигрывая дополнительное время, чтобы успокоиться и обдумать слова благодарности инспектору Линли за его помощь. Она не представляла, как ему это удалось. Они с Хильером враждовали почти постоянно, поэтому он должен был обратиться за поддержкой к тому, кто стоял выше Хильера. А подобные действия, насколько она знала, могли дорого обойтись его профессиональной гордости. Такой человек, как Линли, не привык выступать в роли просителя. II необходимость смиренно просить о чем-то у начальства, откровенно завидовавшего его аристократическому происхождению, могла стать для него мучительным испытанием.

Перейдя по коридору в крыло Виктории, Барбара нашла инспектора Линли в кабинете. Он разговаривал по телефону, развернувшись на стуле спиной к двери. Его голос звучал довольно игриво:

— Дорогая, если уж тетушка Августа объявила, что считает нужным навестить нас, то я не представляю, как нам удастся избежать ее визита. Это все равно что противостоять тайфуну… Гм, да. Но мы должны постараться удержать ее от перестановки мебели, если еще и матушка надумает приехать вместе с ней. — Он помолчал, слушая ответную реплику, потом рассмеялся каким-то словам, произнесенным в трубку его женой, и добавил: — Понятно. Все хорошо. Мы заблаговременно объявим, что гардеробные закрыты для посещения… Спасибо, Хелен… Да. У нее же добрые намерения.

Он положил трубку, повернул стул к столу и тут заметил в дверях Барбару.

— Хейверс, — произнес он удивленно. — Привет. Что это вы здесь делаете сегодня утром?

— Я разговаривала с Хильером, — сказала она, входя в кабинет.

— И?…

— Выговор с занесением в личное дело и четверть часа монолога, который я предпочла бы поскорее забыть. Вспомните о склонности Хильера доводить любое дело до абсурда, и вы будете иметь отличное представление о том, какую он разыграл сцену. Наш Дейв — отъявленный скандалист.

— Сочувствую, — сказал Линли. — И это все? Нравоучительный монолог и выговор в личное дело?

— Нет, не все. Меня понизили до констебля с функциями детектива.

— А-а… — Линли положил руку на магнитный держатель для скрепок, стоящий перед ним на столе. Нервно поглаживая пальцами закругленные концы скрепок, он, очевидно, собирался с мыслями. — Могло быть хуже, — произнес он. — Гораздо хуже, Барбара. Все могло закончиться увольнением.

— Конечно. Да-да. Я понимаю. — Барбара постаралась придать своему голосу оттенок искренности. — Что ж, Хильеру удалось поразвлечься. Можно не сомневаться, он еще повторит отдельные перлы своей речуги за обедом с нашими начальниками. Где-то посреди его монолога мне захотелось попросить его заткнуться, но я придержала язык. Вы могли бы гордиться мной.

Линли откатился на стуле от стола и, подойдя к окну, уставился на маячившее за ним высотное здание. Барбара заметила, что на его скулах напряглись желваки. Она уже собиралась разразиться потоком благодарностей — нехарактерная для Линли сдержанность наводила на мысль о той огромной цене, которую он заплатил, выступив в ее поддержку, — но тут он заговорил сам и сразу затронул больную тему.

— Барбара, вы хоть понимаете, какие усилия пришлось предпринять, чтобы предотвратить ваше увольнение? Сколько было встреч, телефонных звонков, соглашений и компромиссов?

— Наверное, много. Именно поэтому я и хотела сказать…

— И все ради того, чтобы предотвратить наказание, вполне заслуженное вами, по мнению половины сотрудников Скотленд-Ярда.

Барбара неловко переступила с ноги на ногу.

— Сэр, я понимаю, как вам трудно было вступиться за меня. Я знаю, что без вашего заступничества меня бы просто вышвырнули на улицу. И я заглянула к вам лишь для того, чтобы сказать, как я благодарна вам за то, что вы правильно поняли мои действия. Еще хочу сказать, что вы ничуть не пожалеете, что вступились за меня. Я не дам вам повода. Впрочем, как и никому другому. В дальнейшем я буду вести себя благопристойно.

— По-моему, вы заблуждаетесь, — сказал Линли, вновь поворачиваясь к ней.

Барбара непонимающе заморгала.

— Я… Почему?

— Я не выступал в вашу защиту, Барбара.

К его чести, сделав такое признание, он не отвел от нее глаз. Вспоминая позже их разговор, Барбара неохотно позавидовала его мужеству. Карие глаза Линли, такие добрые и такие необычные, если принять во внимание его белокурые волосы, прямо и открыто смотрели на нее.

Барбара нахмурилась, пытаясь осмыслить его слова.

— Но вы… вы же знаете все факты. Я рассказала вам, как все произошло. И вы прочли отчет. Я подумала… Вы же сами только что упомянули о встречах и звонках…

— Они не имеют ко мне отношения. По совести говоря, я не могу позволить вам думать, что гут есть моя заслуга.

Выходит, она ошиблась. Слишком поспешила с выводами. Зря она думала, что он встанет на ее сторону только потому, что они давно работают вместе. Она сказала:

— Значит, вы на их стороне?

— Кого вы имеете в виду?

— Половину сотрудников Ярда, считающих, что меня наказали за дело. Я спрашиваю только потому, что хочу выяснить, каковы теперь будут наши отношения. Если, конечно, мы еще собираемся работать вместе. — От волнения она начала захлебываться словами и, взяв себя в руки, произнесла более спокойно: — Так как же, сэр? Вы на их стороне? На стороне той половины?

Вернувшись к столу, Линли опустился на стул. Он внимательно посмотрел на Барбару, и она с легкостью прочла на его лице выражение некоторого сожаления. Непонятно только, к чему оно относилось. И это непонимание испугало ее. Ведь он был ее напарником. Или уже нет? Она повторила:

— Так как же, сэр?

— Даже не знаю, на чьей я стороне.

Барбаре показалось, что из нее вдруг выкачали весь воздух и ее съежившаяся телесная оболочка рухнула на пол кабинета.

Линли, должно быть, почувствовал ее настроение, поскольку добавил более сердечным тоном:

— Я всесторонне изучил вашу ситуацию. Целое лето, Барбара, я обдумывал это дело.

— Это не входит в ваши обязанности, — вяло произнесла она. — Ваше дело расследовать убийства, а не заниматься… моими проблемами.

— Я знаю. Но мне хотелось понять. И я до сих пор хочу понять. Мне думалось, что если я сам разберусь во всем, то сумею взглянуть на ситуацию вашими глазами.

— Но вам так и не удалось. — Барбара постаралась не выдать своего отчаяния. — Вы не поняли, что на карту была поставлена жизнь. Не поняли, что я не могла позволить утопить восьмилетнего ребенка.

— Дело не в этом, — сказал ей Линли. — Все это я понимал и понимаю сейчас. А не могу я уразуметь того, как вы посмели превысить свои полномочия и нарушить приказ ради…

— И не я одна, — перебила его Барбара. — Она и ее подчиненные тоже превысили свои полномочия. В обязанности полиции Эссекса не входит патрулирование вод Северного моря. А именно там все и произошло. И вам это известно. Именно в море.

— Конечно известно. Я все знаю. Поверьте мне, я все отлично знаю. Знаю, что вы преследовали подозреваемого, а этот подозреваемый сбросил ребенка с лодки. Знаю, какой приказ был отдан вам после этого и как вы отреагировали, услышав его.

— Я не могла просто бросить ей спасательный пояс, инспектор. Он бы не долетел до нее, и она утонула бы.

— Барбара, пожалуйста, выслушайте меня. Вы не имели ни прав, ни обязанностей принимать решения или делать выводы. Порядок подчиненности в нашем ведомстве очень важен. Оспаривая приказы, мы можем дойти до полного хаоса. Но хуже всего, что вы угрожали старшему офицеру оружием…

— Наверное, теперь вы боитесь, что следующим будет ваш черед, — с горечью произнесла она.

Линли не ответил на ее слова. Они словно повисли в воздухе между ними, и Барбара тут же захотела взять их обратно, понимая, насколько несправедливо ее предположение.

— Я сожалею… — хрипло сказала она. чувствуя, что эта хрипота в голосе была худшим предательством, чем все, что она когда-либо делала.

— Знаю, — откликнулся он. — Знаю, что вы сожалеете. И мне тоже жаль.

— Детектив-инспектор Линли?

Этот тихий призыв раздался со стороны двери. Линли и Барбара обернулись на голос. На пороге кабинета стояла секретарша их суперинтенданта, Доротея Харриман. Элегантная во всем, от прекрасно уложенных светло-медовых волос до строгого костюма в тонкую светлую полоску, она могла бы стать законодательницей моды. И, как обычно в присутствии Доротеи, Барбара тут же почувствовала себя кошмарным пугалом.

— В чем дело, Ди? — спросил Линли вошедшую молодую женщину.

— Суперинтендант Уэбберли просил вас зайти, как только вы освободитесь, — ответила Харриман. — Ему позвонили из управления. Что-то случилось.

Бросив взгляд на Барбару, она кивнула ей и удалилась.

Барбара замерла в ожидании. Ее сердце вдруг мучительно забилось. Приглашение к Уэбберли не могло прийти в более неподходящее время.

«Что-то случилось» — так Харриман условно обозначала то, что наклевывается новое дело. И в прошлом после таких вызовов к Уэбберли инспектор зачастую приглашал сержанта Хейверс участвовать вместе с ним в расследовании порученного дела.

Барбара ничего не сказала. Она просто выжидающе смотрела на Линли, отлично понимая, что в следующие несколько мгновений определится его точка зрения на их дальнейшее сотрудничество.

Из застеленного линолеумом коридора доносились отзвуки голосов. В комнатах отдела звенели телефоны. Начались утренние совещания. За дверью кабинета жизнь шла своим чередом, но здесь, в его стенах, Барбаре казалось, что они с Линли перенеслись в какое-то другое измерение, в котором определится все ее будущее, а не только профессиональные связи.

Наконец он встал из-за стола.

— Я должен узнать, что понадобилось Уэбберли.

Барбара отметила, что он употребил личное местоимение единственного числа, ясно обозначая свои намерения. Но все-таки она спросила:

— Буду ли я… — и внезапно обнаружила, что не может закончить вопрос, так как не готова услышать ответ. Поэтому она спросила по-другому: — Сэр, а чем бы вы посоветовали заняться мне?

Он размышлял об этом, отвернувшись от нее и устремив пристальный взгляд на висевшую у двери фотографию, на которой был запечатлен смеющийся парень с крикетной битой в руке и большой дыркой на испачканных травой брюках. Барбара знала, почему Линли держит эту фотографию у себя в кабинете: она служила ежедневным напоминанием об этом человеке и о том, что стало с ним по вине Линли после пьяной вечеринки, закончившейся автокатастрофой. Большинство людей предпочло бы выкинуть из головы неприятные воспоминания. Но инспектор Томас Линли волею судьбы не относился к большинству.

— Я думаю, что вам, Барбара, пока лучше всего залечь на дно. Пусть пыль осядет. Люди должны выпустить пар. А потом они все забудут.

«Но вы не сможете забыть?» — мысленно спросила она, а вслух лишь уныло сказала:

— Да, сэр.

— Я понимаю, что это трудно для вас, — сказал он, и его голос стал таким сердечным, что ей захотелось зареветь. — Однако в данный момент я не готов дать вам другой ответ. Мне и самому хотелось бы найти его.

И вновь она смогла выдавить из себя всего несколько слов:

— Да, сэр. Я понимаю, сэр.

__________

— Понизили до детектива-констебля, сказал Линли, войдя к суперинтенданту Малькольму Уэбберли. — И это только благодаря вам, сэр?

Уэбберли, удобно устроившись за письменным столом, дымил сигарой. К счастью, он плотно закрывал дверь кабинета, оберегая остальных офицеров, секретарей и служащих от дыма, производимого этой вредоносной трубочкой свернутых табачных листьев. Однако такая мера не защищала входящих к нему посетителей, вынужденных дышать едким дымом. Линли старался не делать глубоких вдохов. Привычно пошевелив губами и языком, Уэбберли переместил сигару в другой уголок рта. Это перемещение послужило своеобразным ответом на вопрос инспектора.

— Не хотите объяснить мне почему? — спросил Линли. — Прежде вы никогда не заступались за офицеров, уж мне ли этого не знать! Но почему-то решили выступить адвокатом в данном случае, хотя он явно не стоил вашего особого внимания. И какую цену вы заплатили за ее спасение?

— У нас у всех есть должники, — отозвался суперинтендант. — Я обратился к некоторым из них. Да, Хейверс совершила проступок, но сердцем она приняла верное решение.

Линли нахмурился. С тех самых пор как он узнал о позорном проступке Барбары, он все время пытался настроиться на такое же заключение, но оказался не способным на подобный подвиг. Всякий раз как он старался мысленно оправдать ее, в памяти всплывали факты ее виновности. Причем большинство этих фактов он собрал лично, съездив в Эссекс и переговорив с главной участницей событий. Представляя картину во всей ее полноте, он не понимал, как — а тем более почему — Уэбберли мог оправдывать решение Барбары Хейверс взять на прицел старшего офицера Эмили Барлоу. Если не принимать во внимание его дружеские отношения с Хейверс и даже если забыть об основных принципах субординации, все равно Линли не мог не задавать себе вопрос: до какой же степени анархии они могут докатиться, не наказав должным образом сотрудника полиции, совершившего такой вопиющий проступок?

— Но стрелять в офицера… И вообще хвататься за оружие, когда у нее не было на это полномочий…

Уэбберли вздохнул.

— Подобные вещи, Томми, не бывают чисто белыми или чисто черными. Хотелось бы, чтобы все было предельно ясно, но это невозможно. Попавший в эту историю ребенок…

— Барлоу приказала бросить ей спасательный пояс.

— Верно. Но умела ли девочка плавать? И кроме того… — Продолжая говорить, Уэбберли вытащил сигару изо рта и задумчиво уставился на ее кончик. — Эта девочка — чей-то единственный ребенок. Очевидно, Хейверс это знала.

А Линли знал, как много это обстоятельство значит для самого суперинтенданта Уэбберли, для которого его единственная дочь Миранда была смыслом жизни.

— Теперь Барбара Хейверс — ваша должница, — заметил Линли.

— Надеюсь, она с лихвой отплатит мне.

Уэбберли кивнул на желтый блокнот, лежащий перед ним на столе. Взглянув на открытый лист блокнота, Линли увидел написанные черным фломастером строчки и узнал неразборчивый почерк суперинтенданта.

— Ты помнишь Эндрю Мейдена? — спросил Уэбберли.

Услышав этот вопрос, вернее, имя, Линли сел на стул, стоящий возле стола.

— Энди? Конечно. Как же можно забыть его.

— Я так и думал.

— Да уж, ведь это я провалил одну из операций Особого отдела. Это был настоящий кошмар.

Особый отдел включал в себя оперативно-следственную группу, самый тайный и закрытый коллектив офицеров столичной полиции. Он отвечал за ведение переговоров с заложниками, защиту свидетелей, организацию информантов и проведение особо секретных операций. Линли однажды довелось поработать в рамках такой операции. Но в свои двадцать шесть лет он не обладал ни хладнокровием, ни профессиональными навыками, ни способностью сыграть нужную роль, забыв о собственной личности.

— Месяцы подготовки пошли псу под хвост, — вспомнил он. — Я думал, что Энди распнет меня.

Однако Энди Мейден так не поступил. Он не был сторонником крутых мер. Этот офицер Особого отдела умел сводить к минимуму потери, и именно так он и сделал, никого не обвиняя в провале, но приостановив ход дела. Он мгновенно отозвал своих людей, занятых в тайной операции, и, проведя несколько месяцев в ожидании очередного удобного случая для их внедрения, сам подключился к ним и устроил все так, чтобы вопиющий faux pas[13] какого-нибудь новичка типа Линли не разрушил плоды их трудов.

Энди Мейден получил прозвище Домино благодаря своему умению играть любые роли, от наемного убийцы до американского спонсора Ирландской республиканской армии. Его основной сферой деятельности стали в конечном итоге операции по борьбе с наркотиками, но, прежде чем прийти к этому, он внес свой вклад также и в дела, связанные с наемными убийствами и организованной преступностью.

— Время от времени я захаживал к нему на четвертый этаж, — сообщил Линли Уэбберли. — Но потерял его след, когда он уволился из столичной полиции. Когда же это было? Лет десять назад?

— Чуть больше девяти.

Уэбберли рассказал, что Мейден рано вышел в отставку и переехал с семьей в Дербишир. Он приобрел в Скалистом крае старый охотничий дом и вложил все свои накопления и энергию в его восстановление. Теперь там действует загородный отель, так называемый Мейден-холл. Отличное местечко для туристов, отпускников, горных велосипедистов и вообще для любителей вечерних прогулок и кулинарных изысков.

Уэбберли заглянул в свой желтый блокнот.

— Энди Мейден вернул на путь истинный больше оболтусов, чем кто-либо за всю историю существования Особого отдела, Томми.

— Вы меня не удивили, сэр.

— Понятно. В общем, он просит нашей помощи, и мы должны помочь ему.

— А что случилось?

— Убили его дочь. Ей было двадцать пять лет, и какой-то мерзавец прикончил ее в дикой местности под названием Колдер-мур.

— О господи, какой кошмар! Печально слышать о таких вендах.

— Там обнаружили и второй труп — какого-то парня, — и никто не знает, откуда, черт побери, он там взялся. При нем не нашли никаких документов. Николь, дочь Мейдена, отправилась туда в поход, она захватила с собой па латку и все, что нужно на случай дождя, тумана, солнца, — в общем, была готова к любым капризам погоды. А вот у найденного на лагерной стоянке парня не оказалось вовсе никаких вещей.

— Известно, как они умерли?

— Ни слова об этом. — И когда Линли удивленно поднял брови, Уэбберли добавил: — Такие уж приёмчики сложились в нашем Особом отделе. Ты можешь припомнить хотя бы один раз, когда эти шельмецы охотно и быстро предоставляли информацию?

Линли не удалось припомнить, и Уэбберли продолжил:

— Я знаю только, что это дело ведет отдел уголовного розыска Бакстона. Но Энди просит дополнительной помощи, и мы предоставим ее. В частности, он просил прислать тебя.

— Меня?

— Вот именно. Возможно, ты и потерял его след за эти годы, но он, похоже, постоянно следил за твоими успеха ми. — Пыхнув сигарой, Уэбберли зажат ее в уголке рта и опять заглянул в свои записи. — Патологоанатом из Министерства внутренних дел уже отправился туда с официальным ученым визитом, захватив скальпель и диктофон. Теперь он иногда берется и за вскрытия. Тебе предстоит действовать на участке одного парня, Питера Ханкена. Ему известно, что Энди работал у нас, но это все, что он знает. — Уэбберли вынул сигару изо рта и, заканчивая разговор, глядел на нее, а не на Линли. — Томми, я не стану кривить душой. Дело может оказаться весьма сложным. Учитывая, что Мейден попросил прислать конкретно тебя… — Уэбберли сделал паузу. — В общем, не зевай по сторонам и действуй с оглядкой.

Линли кивнул. Ситуация была из ряда вон выходящей. Он не помнил случая, чтобы родственнику жертвы преступления разрешали выбрать детектива для расследования. И то, что Энди Мейдену позволили сделать это, говорило о таких сферах влияния, которые с легкостью могли вмешаться в любое расследование, значительно осложнив работу Линли.

Справиться с таким делом в одиночку было невозможно, и Линли знал, что Уэбберли не ждет от него этого. Но он догадывался, кого суперинтендант собирается назначить ему в напарники, чтобы дать этому человеку еще один шанс. Линли заговорил, намереваясь расстроить эти планы. Барбара Хейверс была еще не готова. Да и он сам тоже, если уж на то пошло.

— Посоветуйте, кого из сотрудников я могу взять в помощники, — сказал он Уэбберли. — Поскольку Энди служил раньше в Особом отделе, нам нужен человек, мастерски владеющий разными уловками.

Суперинтендант пристально посмотрел на него. Прошло пятнадцать долгих секунд, прежде чем он нарушил молчание:

— Кому, как не тебе, лучше знать, Томми, с кем ты сработаешься.

— Спасибо, сэр, — сказал Линли.

Барбара Хейверс зашла в столовую на пятом этаже, взяла порцию овощного супа и, устроившись за столом, попыталась утолить голод, почти физически ощущая у себя на спине рекламный щит с надписью «Пария». Она сидела в гордом одиночестве. Любой кивок со стороны сотрудников казался ей сейчас молчаливым выражением презрения. И хотя она пыталась поддерживать ущемленное самолюбие внутренним монологом, убеждая себя, что никто, вероятно, пока даже не знает о ее понижении в звании, позорном наказании и разладе с напарником, но во всех происходящих вокруг разговорах, особенно приправленных легкомысленным смехом, ей слышались язвительные шуточки на ее счет.

Съесть суп она так и не смогла и решила покинуть пределы Ярда. Поскольку некоторые рассматривали ее поведение как форму заразной болезни, Барбара решила, что «уход домой вследствие недомогания» будет считаться вполне приемлемым объяснением, и, расписавшись в журнале, направилась к своей старушке «мини». Одна половина ее существа расценивала ее действия как смесь паранойи и глупости. Другая половина бесконечно прокручивала ее последний разговор с Линли и обдумывала во всех подробностях, что она скажет после того, как узнает о результатах его встречи с Уэбберли.

В таком раздвоенном умонастроении Барбара вдруг осознала, что едет по Миллбанк, то есть совершенно в другую сторону от собственного дома. Она проехала Гроувенор-роуд и Баттерсиискую гидроэлектростанцию на автопилоте, продолжая мысленно разносить в пух и прах поведение инспектора Линли. Барбара с горечью думала о том, как легко он отказался от нее и какой идиоткой она была все это время, считая, что он на ее стороне.

Очевидно, ему было недостаточно того, что она понижена в звании, обругана и оскорблена человеком, к которому они оба давно питали отвращение. Похоже, Линли и сам искал возможность как-то наказать ее. По мнению Барбары, он был трижды не прав, примкнув к обвинительной стороне. И она срочно нуждалась в союзнике, который согласился бы с ее точкой зрения.

Мчась по набережным Темзы в неплотном дневном потоке транспорта, она отлично представляла, где можно найти такого союзника. Он жил в Челси, и до его дома ей оставалось проехать чуть больше мили.

Саймон Сент-Джеймс был старинным другом Линли, его однокашником по Итону. К его услугам в качестве опытного судебно-медицинского эксперта регулярно прибегали адвокаты и прокуроры для выяснения тех или иных обстоятельств преступлений, больше полагаясь на научные доказательства, чем на показания очевидцев. В отличие от Линли Сент-Джеймс был человеком благоразумным и рассудительным. Он обладал способностью оценивать ситуацию объективно, непредубежденно и бесстрастно, отбрасывая в сторону личные чувства при разборе любого дела. Вот с кем Барбаре нужно было поговорить. Уж он-то сумеет растолковать, чем вызвана такая позиция Линли.

Поглощенная беспокойной мыслительной деятельностью, Барбара не учла того, что Сент-Джеймс может быть не один в своем доме, расположенном в Челси, на Чейни-роу. Однако тот факт, что его жена тоже находилась дома — работала в темной комнате наверху, рядом с его лабораторией, — не делал ситуацию и вполовину такой деликатной, как присутствие постоянной ассистентки Сент-Джеймса. И, поднимаясь по лестнице за Джозефом Коттером, тестем, домоправителем, поваром и главным доверенным лицом хозяина, Барбара не знала, что эта ассистентка как раз торчит в лаборатории.

Коттер сказал:

— Все трое еще трудятся, но пора бы им уже прерваться на ланч, и леди Хелен больше всех порадуется этому. Она не любит нарушать режим питания. И замужество не изменило ее привычек.

Барбара нерешительно остановилась на лестничной клетке второго этажа.

— Хелен тоже здесь?

— О да, — подтвердил Коттер и с улыбкой добавил: — Приятно осознавать, что некоторые вещи остаются неизменными.

— Проклятье, — пробурчала Барбара себе под нос.

Все дело было в том, что Хелен, графиня Ашертон, имевшая и собственный титул, была также женой Томаса Линли, который являлся второй половиной уравнения Ашертонов — законным графом Ашертоном со всеми полагающимися ему регалиями (хотя он не придавал этому особого значения). Барбара совсем не ожидала, что Сент-Джеймс и Дебора встретят ее, пребывающую в боевом запале, в компании с женой того, кто спровоцировал этот боевой запал. Она поняла, что ей лучше уйти.

Но не успела она придумать причину для поспешного отступления, как на площадке верхнего этажа появилась Хелен и, остановившись на пороге лаборатории, со смехом сказала через плечо:

— Ладно уж, так и быть. Я принесу новый рулон. Но если бы ты нашел время ознакомиться с техникой нынешнего десятилетия и заменил этот агрегат на нечто более современное, то нам вообще не понадобилась бы бумага для факса. Иногда бывает полезно вспоминать об окружающей реальности, Саймон.

Она начала спускаться по лестнице и тут же заметила стоявшую ниже этажом Барбару. Лицо Хелен осветилось улыбкой. Это было очаровательное лицо, не красивое в традиционном смысле, но спокойное и лучезарное, обрамленное ниспадающими каштановыми волосами.

— Господи, какая приятная неожиданность! Саймон, Дебора, у нас гостья, и теперь-то уж вам точно придется спуститься к ланчу. Как дела, Барбара? Почему вы так давно не заглядывали к нам?

Встреча стала неизбежной. Барбара кивком поблагодарила Коттера, который громогласно объявил, в основном для обитателей лаборатории:

— Тогда я поставлю на стол еще один прибор, — и начал спускаться обратно.

Поднявшись по лестнице, Барбара пожала протянутую Хелен руку. Рукопожатие сменилось обменом легкими поцелуями в щеку, и сердечная теплота приветствия сказала Барбаре, что Линли еще не успел сообщить жене о том, что случилось сегодня в Скотленд-Ярде.

— Потрясающая своевременность! — воскликнула Хелен. — Благодаря вашему приходу мне не придется сейчас таскаться по Кингс-роуд в поисках бумаги для факса. Я умираю от голода, но вы же знаете Саймона. Зачем прерывать работу ради такой мелочи, как еда, если можно поишачить пару лишних часов? Саймон, оторвись от микроскопа, будь любезен. Здесь есть кое-кто поинтереснее, чем соскобы с ногтей.

Барбара прошла за Хелен в лабораторию, где Сент-Джеймс скрупулезно оценивал улики, составлял отчеты и документы, а также собирал материалы для лекций в Королевском научном колледже, куда его недавно зачислили штатным лектором. Сегодня же он выступал в роли эксперта, поскольку, сгорбившись на стуле за одним из рабочих столов, выуживал из распечатанного конверта подлежащие экспертизе улики. Вышеупомянутые соскобы с ногтей, подумала Барбара.

Сент-Джеймс был не слишком привлекательным мужчиной. Тот смеющийся игрок в крикет, запечатленный на фотографии, давно превратился в инвалида с ногой, скованной протезом, затрудняющим его движения. Несомненным украшением его внешности служили волосы — он всегда носил их слишком длинными, испытывая глубочайшее равнодушие к веяниям моды, — и глаза, то серые, то голубые в зависимости от одежды, которая, впрочем, не поддавалась описанию. Когда Барбара вошла в лабораторию, Сент-Джеймс оторвался от микроскопа. Улыбка смягчила угловатые черты его лица.

— Привет, Барбара.

Он поднялся со стула и направился к Барбаре, крикнув по пути жене, что их навестила Хейверс. В дальнем конце лаборатории тут же распахнулась дверь. Жена Сент-Джеймса, одетая в обрезанные голубые джинсы и оливковую футболку, появилась на фоне ряда увеличенных фотографий, которые сушились на веревке, протянутой по всей длине темной комнаты, и роняли на застеленный резиновым покрытием пол водяные капли.

Барбара отметила, что Дебора выглядит прекрасно. Вернувшись к занятиям любимым искусством после угрюмого оплакивания череды выкидышей, омрачивших ее брачную жизнь, она, очевидно, находилась в полном согласии с собой. Приятно, что хоть кого-то жизнь вновь начала радовать.

Барбара сказала:

— Всем привет. Я случайно оказалась в вашем районе и… — Взглянув на запястье, она обнаружила, что в утренней спешке, собираясь в Ярд на встречу с Хильером, забыла надеть часы. Она опустила руку. — Честно говоря, я не думала о времени. Не знала, что уже время ланча. Извините.

— Но мы как раз собирались сделать перерыв, чтобы перекусить, — успокоил ее Сент-Джеймс — Вы можете составить нам компанию.

Хелен рассмеялась.

— «Как раз собирались»? Какая вопиющая казуистика! Последние полтора часа я умоляла о глотке сока, но так и не дождалась понимания.

Дебора рассеянно посмотрела на нее.

— А что, разве уже пора, Хелен?

— Ты такая же ненормальная, как Саймон, — сухо ответила Хелен.

— Так вы составите нам компанию? — уточнил Саймон, обращаясь к Барбаре.

— Я только что перекусила, — сказала она. — В Ярде.

Все ее слушатели поняли важность последней фразы. Барбара заметила это по сдержанной настороженности, отразившейся на их лицах.

— Значит, неизвестность закончилась, — констатировала Дебора, переливая химические реактивы из ванночек в большие пластиковые бутыли, вытащенные с полки под фотоувеличителем. — Вот почему вы заглянули к нам. Что случилось? Нет, пока ничего не объясняйте. Что-то мне подсказывает, что это лучше сделать за бокалом вина. Спускайтесь-ка все вниз. А я приберу тут немного и минут через десять присоединюсь к вам.

«Вниз» означало в кабинет Саймона, и именно туда он сопроводил Барбару и Хелен, хотя Барбара предпочла бы, чтобы прибраться в лаборатории осталась Хелен, а не Дебора. Она уже подумывала отвергнуть предположение о том, что ее визит как-то связан с делами в Ярде, но поняла, что голос наверняка выдаст ее. Сейчас ему решительно не хватало бодрости.

Возле окна, выходящего на Чейни-роу, стоял старинный сервировочный столик на колесиках. Пока Сент-Джеймс наливал им всем херес, Барбара успела рассмотреть большую часть той стены, где Дебора обычно устраивала постоянно обновляющиеся выставки своих фоторабот. К тому, что она сделала за последние девять месяцев, прибавилась новая серия снимков — максимально увеличенные полароидные портреты, сделанные в таких местах, как «Ковент-Гарден», «Линкольнз-инн», церковь Святого Ботульфа и рынок «Спитлфилдз».

Барбара взяла предложенный ей херес и, чтобы оттянуть время, кивнула на фотографии.

— Дебора собирается выставлять их?

— В декабре.

Сент-Джеймс передал рюмку Хелен. Она сбросила туфли и села в одно из стоящих возле камина кожаных кресел, поджав под себя стройные ножки. Барбара заметила, что Хелен не сводит с нее пристального взгляда. Она читала людские лица, как книги.

— Итак, что произошло? — спросил Сент-Джеймс, когда Барбара отошла к окну и уставилась на узкую улочку.

Вид из окна вряд ли заслуживал ее внимания: одинокое дерево, запаркованные машины да ряд домов, два из которых скрывались за строительными лесами. Барбаре вдруг стало жаль, что она не выбрала деятельность такого рода. Учитывая большой спрос на строительные услуги, начиная от реконструкции и реставрации зданий и кончая мытьем окон и сооружением лесов, ей была бы обеспечена постоянная работа, спокойная, безопасная и исключительно прибыльная.

— Барбара! — повторил Сент-Джеймс — Так вы узнали что-нибудь в Ярде нынче утром?

Она отвернулась от окна.

— Выговор с занесением в личное дело и понижение в звании.

Сент-Джеймс нахмурился.

— Значит, вы возвращаетесь в патрульные?

Это уже случалось с ней однажды, в какой-то другой жизни. Барбара сказала:

— Не совсем так, — и приступила к объяснениям, опуская отвратительные подробности монолога Хильера и вообще не упоминая о Линли.

Хелен сделала это за нее.

— А Томми уже знает? Вы виделись с ним, Барбара?

«Вот мы и дошли до сути», — мрачно подумала Барбара.

— В общем… Да, инспектор в курсе. Легкая вертикальная складка пролегла между бровей Хелен. Она поставила рюмку на столик рядом с креслом.

— Мне почему-то кажется, что произошло что-то плохое.

Барбару удивил ее собственный отклик на мягкое сочувствие в голосе Хелен. К горлу подступил комок. Именно так она могла бы отреагировать сегодня утром в кабинете Линли, когда, вернувшись от Уэбберли, он объявил, что уезжает на задание. Могла бы, если бы не была так потрясена, что потеряла дар речи. Ее ошеломило вовсе не то, что Линли получил какое-то задание, а то, кого он выбрал себе в напарники, обойдя ее вниманием. «Барбара, так будет лучше всего», — сказал он, доставая hj стола документы. А она, проглотив все возможные возражения, пристально смотрела на него, осознавая, что до сих пор, видимо, абсолютно не понимала этого человека.

— Похоже, его не удовлетворили результаты служебного расследования, — заключила Барбара свой рассказ. — Всего лишь понижение в звании. По-моему, он считает, что я слишком легко отделалась.

— Мне очень жаль, — сказала Хелен. — Должно быть, у вас сейчас такое чувство, будто вы потеряли лучшего друга.

Искренность ее сожаления обожгла слезами глаза Барбары. Меньше всего она ожидала найти сочувствие у Хелен. Это так тронуло ее, что она помимо воли продолжила сбивчивые пояснения:

— Просто его выбор пал… то есть он предпочел заменить меня на… — Она захлебнулась словами, и ее вновь захлестнула мучительная обида. — Такое ощущение, словно мне дали пощечину.

Разумеется, Линли всего лишь выбрал себе в напарники одного из свободных на данный момент полицейских. А то, что сам его выбор способен уязвить Барбару, его абсолютно не волновало.

Констебль Уинстон Нката хорошо зарекомендовал себя в расследовании двух лондонских преступлений, над которыми он работал вместе с Барбарой и Линли. И инспектор действовал вполне обоснованно, предоставляя Нкате возможность продемонстрировать свои таланты на специальном выездном задании, которыми прежде он занимался в паре с Барбарой. Но Линли не мог не замечать того, что в деловом отношении Барбара считала Нкату соперником, постоянно наступающим ей на пятки. Этот парень, бывший на восемь лет младше ее и на двенадцать лет младше самого инспектора, проявлял гораздо больше честолюбия, нежели Барбара и Линли, вместе взятые. Он был словно взведенная пружина, предугадывал любые распоряжения, прежде чем они были отданы, и исполнял их, можно сказать, одной левой. Барбара давно подозревала, что Нката выслуживается перед Линли, стараясь превзойти ее во всех отношениях, чтобы стать вместо нее напарником инспектора,

И Линли понимал это. Наверняка ведь понимал. Поэтому то, что он выбрал Нкату, казалось проявлением намеренной жестокости.

— А что, Томми сильно разошелся? — спросил Сент-Джеймс.

Но действиями Линли руководил не гнев, и при всех своих несчастьях Барбара не стала бы обвинять его в этом.

Тут к ним присоединилась Дебора, спросив: «Что случилось?» — и запечатлев нежный поцелуй на щеке мужа, когда подошла к нему, чтобы плеснуть себе немного хереса.

Историю повторили для нее. Барбара рассказывала, Сент-Джеймс добавлял подробности, а Хелен слушала в задумчивом молчании. Как и Линли, все здесь были в курсе того, что сержант Хейверс ослушалась приказа и угрожала оружием старшему по званию офицеру. В отличие от Линли, однако, они сумели взглянуть на эту ситуацию глазами самой Барбары и расценили ее поступок как неизбежный, прискорбный, но полностью оправданный и единственно возможный для женщины, которая действовала в экстремальных обстоятельствах.

Сент-Джеймс даже позволил себе сказать:

— Не расстраивайтесь, Барбара. Безусловно, Томми к вечеру одумается и поймет, что вы поступили правильно. Хотя чертовски скверно, что вам пришлось пройти через это.

Женщины тихо поддержали его.

Все это могло бы утешить Барбару. В конце концов, ради их сочувствия она и приехала сюда. Но оказалось, что их понимание еще больше усилило ее боль и обострило то ощущение предательства, которое в первую очередь и привело ее в Челси. Она сказала:

— По-видимому, все сводится к следующему: инспектору нужен такой напарник, на которого он может полностью положиться в работе.

И несмотря на последовавшие возражения от жены и друзей Линли, Барбара знала, что в данный момент она никоим образом не тянет на верного и покладистого напарника.

Глава 4

Разговаривая по телефону, Джулиан Бриттон точно представлял себе, чем там занимается его кузина, прижимая к уху телефонную трубку. Фоном ее реплик служило дробное постукивание, и этот стук поведал ему, что Саманта находится в старой, скудно освещенной кухне Бротон-мэнора, где рубит какие-то овощи, выращенные ею в дальней части одного из садов.

— Я не говорила, что не хочу выручить тебя, Джулиан. — Сопровождающий замечание Саманты перестук зазвучал вдруг с большей частотой и силой. — Я просто поинтересовалось, что случилось.

Ему не хотелось отвечать. Не хотелось рассказывать ей о том, что произошло, ведь Саманта никогда не скрывала своей антипатии к Николь Мейден.

Да и что он мог рассказать? Почти ничего. К тому времени как полицейские Бакстона попросили подкрепления, связавшись с Главным полицейским управлением Рипли, и получили оттуда две патрульные машины для обследования местности, в которой были обнаружены «сааб» Николь и старенький мотоцикл марки «Триумф», а объединенные силы Рипли и Бакстона пришли к очевидному выводу о необходимости подключить к поискам группу горноспасателей, — к этому времени одна пожилая дама, гулявшая поутру с собачкой, доковыляла до деревни Пик-Форест, постучалась в дверь и поведала историю о трупе, па который она натолкнулась на поляне среди Девяти Сестер. Полиция поехала прямо туда, а спасатели остались дожидаться их распоряжений в условленном месте. Но когда распоряжение поступило, оно звучало весьма зловеще: помощь спасателей уже не потребуется.

Джулиан знал все это, поскольку, будучи членом спасательной команды, прибыл к месту условленной встречи сразу, как только узнал об утреннем телефонном звонке, раздавшемся в Бротон-мэнор в его отсутствие и принятом Самантой. Он как раз стоял среди своих товарищей по команде и проверял походное снаряжение согласно зачитываемому их шефом потрепанному перечню, когда зазвонил мобильник и проверку снаряжения сначала прервали, а потом и вовсе отменили. Командир спасателей передал всем полученную информацию о старушке с собачкой, их утренней прогулке и трупе, обнаруженном в Девяти Сестрах.

Джулиан спешно вернулся в Мейден-холл, надеясь опередить полицию и первым сообщить Энди и Нэн новости. Ему хотелось успокоить их тем, что найден лишь неизвестный труп. Ничто не указывало на то, что это Николь.

Но когда он добрался туда, возле охотничьего домика уже стояла патрульная машина. Вбежав в дверь, он увидел, что Энди и Нэн сидят в углу гостиной, у стены, на которой ромбовидные стекла большого эркерного окна нарисовали радужные узоры. Вместе с Мейденами сидел констебль в форме. Лица обоих Мейденов были покрыты смертельной бледностью. Нэн привалилась к плечу Энди и вцепилась пальцами в рукав его клетчатой фланелевой рубашки. Энди неотрывно смотрел на кофейный с голик, отделявший их от констебля.

При появлении Джулиана все трое обернулись в его сторону. Констебль сказал:

— Извините, сэр. Будьте любезны, дайте мистеру и миссис Мейден несколько минут…

Джулиан понял, что констебль принял его за одного из постояльцев Мейден-холла. Нэн внесла ясность, представив его как жениха своей дочери.

— Они недавно обручились, — сказала она и махнула ему рукой. — Иди сюда, Джулиан.

Он опустился рядом с ней на диван. И теперь они втроем сидели как одна семья, которой они не успели стать и уже никогда не станут.

Констебль только что начал рассказывать тревожные новости. На вересковой пустоши нашли труп женщины, и есть вероятность, что это пропавшая дочь Мейденов. Констебль выразил сожаление по поводу того, что одному из них придется сопровождать его в Бакстон для опознания. — Давайте я поеду, — порывисто сказал Джулиан.

Казалось немыслимым подвергать такому жестокому испытанию кого-то из родителей Николь. Но еще более немыслимым ему казалось то, что тело Николь может опознать кто-то, кроме него самого — человека, любившего ее всем сердцем и пытавшегося изменить ее жизнь.

Констебль с сожалением сказал, что процедура требует присутствия родственника. Джулиан предложил Энди поехать вместе, но тот отказался. Кто-то должен остаться с Нэн, сказал он и добавил, повернувшись к жене: Я позвоню из Бакстона, если… если…

И он сдержал обещание. Правда, до его звонка прошло несколько часов, потому что тело еще надо было перевезти в больницу для оформления свидетельства о смерти. Но когда ему показали труп молодой женщины, он позвонил.

Вопреки ожиданиям Джулиана Нэн не потеряла сознания. Она только сказала: «О нет!» — сунула трубку Джулиану и выбежала из дома.

Джулиан перебросился с Энди парой слов, чтобы услышать от него то, что уже и так было понятно, а потом последовал за матерью Николь. Он нашел ее за Мейден-холлом, со стороны кухни. Нэн стояла на коленях возле грядок с пряной зеленью, выращиваемой Кристианом Луи. Набирая полные пригоршни влажной земли, она насыпала ее вокруг себя, словно хотела похоронить себя заживо.

— Нет, нет, нет, — твердила она, но глаза ее оставались сухими.

Джулиан попытался поднять ее на ноги, но Нэн вырвалась из его рук. Он и не подозревал, насколько сильна эта маленькая хрупкая женщина, и ему пришлось позвать на помощь. Из кухни прибежали две гриндлфордские кухарки. Всем вместе им удалось довести Нэн до дома и поднять по служебной лестнице. С их помощью Джулиан убедил ее выпить пару глотков бренди. И вот тогда она дала волю слезам.

— Я должна… — зарыдала она. — Мне нужно что-то сделать!

Последнее слово превратилось в ужасный вопль.

Джулиан понял, что здесь он бессилен. Нэн нуждалась во врачебной помощи. Он пошел к телефону, чтобы вызвать врача. Конечно, можно было бы поручить вызов гриндлфордской парочке, но решение позвонить доктору позволило ему выйти из спальни Нэн и Энди, которая вдруг показалась ему настолько тесной и душной, что он едва не задохнулся.

Поэтому он спустился на первый этаж и, завладев телефоном, вызвал доктора. А потом наконец позвонил в Бротон-мэнор и поговорил с кузиной.

Уместные или нет, но ее вопросы были вполне логичны. Прошлой ночью он так и не появился лома, о чем кузине, несомненно, стало известно благодаря тому необычному факту, что он не пришел завтракать. А сейчас день уже перевалил за середину. Джулиан попросил Саманту выполнить одну из его обязанностей. И естественно, ей захотелось узнать, чем вызвано такое странное и таинственное поведение.

Но ему не хотелось ничего объяснять. Сейчас он был просто не в состоянии сообщать ей о смерти Николь. Поэтому он сказал:

— Сэм, в Мейден-холле сложились чрезвычайные обстоятельства. Я должен помочь здесь. Так ты позаботишься о щенках?

— А какие именно обстоятельства?

— Сэм… Перестань. Неужели ты не можешь оказать мне маленькую услугу?

Его премированная гончая недавно ощенилась, и ей, так же как и ее потомству, требовался особый уход. На псарне надо было поддерживать постоянную температуру. Щенков нужно было взвешивать, а процесс их кормления записывать в журнал.

Сэм знала все эти обычные процедуры. Она частенько наблюдала за тем, как Джулиан работает на псарне, и даже иногда помогала ему. То есть он не просил ее сделать что-либо в принципе невыполнимое или даже хотя бы необычное и незнакомое. Однако стало ясно, что она не согласится оказать ему услугу, если он не объяснит, почему ему понадобилось обратиться к ней с просьбой.

Джулиан вынужден был сказать:

— Николь пропала. Ее родители в ужасном состоянии. Я должен поддержать их.

— Что значит «пропала»?

Тройной перестук ножа четко отделил слова друг от друга. Саманта, вероятно, трудилась за той деревянной доской, что покрывала разделочный стол, стоявший под единственным окошком в верхней части кухонной стены. Посередине эта толстая дубовая доска заметно истончилась благодаря стараниям многих поколений ножей, рубивших на ней овощи.

— Исчезла. Во вторник отправилась в поход и не вернулась вчера вечером, как обещала.

— Скорее всего, загуляла с кем-то, — объявила Саманта в своей обычной грубоватой манере. — Лето еще не закончилось. По холмам по-прежнему шляется множество туристов. И вообще, как она могла пропасть? Разве вы с ней не собирались встретиться?

— В том-то и дело, — сказал Джулиан. — Мы назначили встречу, а когда я зашел за ней, то ее не оказалось дома.

— Ну, это вполне в ее духе, — заметила Саманта.

После этих слов ему вдруг захотелось, чтобы кузина сейчас очутилась перед ним и он смог бы залепить ей пощечину по веснушчатой физиономии.

Должно быть, Саманта почувствовала, что он готов взорваться от ярости.

— Ладно, извини. Я позабочусь о них. Позабочусь. Какая собака?

— Пока щенки появились только у одной. У Касси.

— Все понятно. — Очередной перестук. — А что передать твоему отцу?

— Нет никакой необходимости что-то передавать ему. Меньше всего Джулиану хотелось направлять мысли

Джереми Бриттона в эту сторону.

— Насколько я понимаю, ты не вернешься к ланчу? — Вопрос, заданный весьма выразительным тоном, прозвучал почти как обвинение, в нем смешались чувства раздражения, разочарования и обиды. — Твой батюшка обязательно поинтересуется причиной твоего отсутствия, Джули.

— Скажи ему, что меня вызвали спасатели.

— Посреди ночи? Спасение заблудших в горах душ едва ли объясняет, почему тебя не было за утренним столом.

— Если его мучило похмелье — а ты сама знаешь, что это стало обычным делом, — то вряд ли он обратил внимание на мое отсутствие за завтраком. Если же к обеду он уже будет в состоянии замечать что-либо, то скажи ему, что горноспасатели вызвали меня сразу после завтрака.

— Интересно, как им это удалось, если тебя не было дома, когда они звонили?

— Господи, Саманта. Может, прекратишь занудствовать? Мне плевать, что ты скажешь ему: Только позаботься о собаках, хорошо?

Дробный перестук прекратился. Изменился и голос Саманты. Резкость уступила место приглушенному раскаянию и обиде.

— Я беспокоюсь только о том, чтобы у членов нашей семьи было все в порядке.

— Я знаю. Извини. Ты молодчина, просто не представляю, что бы мы без тебя делали. Один я точно не смог бы справиться со всем нашим хозяйством.

— Всегда рада помочь, чем могу.

«Ну так и помоги, не устраивая допросов с пристрастием», — подумал он, но сказал лишь:

— Собачий дневник лежит в верхнем ящике письменного стола. Того стола, что в кабинете, а не в библиотеке. Библиотечный стол уже давно продан на аукционе, — напомнила она.

На сей раз он получил скрытый намек: финансовое положение семьи Бриттонов весьма плачевно, так неужели Джулиан действительно хочет рискнуть будущим своего поместья, тратя силы и время на что угодно, кроме восстановления Бротон-мэнора?

— Да. Конечно. Как я мог забыть? — сказал Джулиан. — Будь поосторожнее с Касси. Она будет огрызаться, защищая своих малышей.

— Надеюсь, она уже успела достаточно хорошо узнать меня.

«А можно ли вообще хорошо узнать кого-то?» — спросил себя Джулиан, вешая трубку.

Вскоре приехал доктор. Он хотел дать Нэн Мейден снотворное, но она отказалась, ведь это означало бы, что первые, самые ужасные часы осознания утраты Энди проведет в одиночестве. Поэтому врач просто выписал ей рецепт, и одна из гриндлфордских кухарок тут же отправилась в ближайшую аптеку Хатерсейджа. Джулиан и вторая кухарка остались присматривать за делами Мейден-холла.

Присмотр этот в лучшем случае напоминал попытку склеить скотчем разбившуюся жизнь. Помимо желающих пообедать постояльцев в отель заглядывали и случайные туристы, узревшие на горной дороге рекламный щит ресторана и добросовестно вскарабкавшиеся по извилистой тропе в надежде получить приличную пищу. Официантки не имели никакого опыта в кулинарном деле, а горничным надо было убирать комнаты. Поэтому именно Джулиану пришлось помогать кухарке заниматься всем тем, чем обычно занимались Нэн и Энди: сэндвичами, супом, копченой лососиной, паштетом, салатами, десертом из свежих фруктов и так далее и тому подобное. Джулиану хватило пяти минут, чтобы понять, что ему это не по силам, но лишь когда он уронил блюдо с копченым лососем, у него возникла идея призвать на помощь Кристиана Луи, вместо того чтобы пытаться изображать капитана на этом терпящем бедствие корабле.

С прибытием Кристиана Луи кухня наполнилась потоком малопонятной французской скороговорки. Шеф-повар бесцеремонно выдворил всех из своего кулинарного царства.

Через четверть часа вернулся Энди Мейден. Его бледность заметно усилилась.

— Как Нэн? — спросил он Джулиана.

— Наверху, — ответил Джулиан. Он попытался прочесть ответ на лице Энди, но ему это не удалось, и он спросил: — Уже известны какие-то подробности?

Вместо ответа Энди направился к лестнице и начал тяжело подниматься по ступенькам. Джулиан последовал за ним.

Но отец Николь решительно прошел мимо супружеской спальни и скрылся в маленькой мансарде, которую он приспособил под свой кабинет, похожий на берлогу. Там он сел за старинный секретер красного дерева с многочисленными верхними ящичками и полочками. Опущенная им крышка секретера превратилась в рабочую поверхность. Из среднего отделения Энди вытащил какой-то свернутый лист бумаги, и в этот момент в комнату вошла Нэн.

Никому не удалось уговорить ее вымыться или переодеться, поэтому руки ее так и остались грязными, а на брюках виднелись темные земляные пятна. Ее волосы были взъерошены, словно она пыталась рвать их на себе.

— Что? — сказала она. — Расскажи мне, Энди. Что случилось?

Развернув свиток, Энди разгладил его на поверхности стола. Верхний край он прижал Библией, а нижний удерживал левой рукой.

— Энди! — вновь повторила Нэн. — Расскажи мне. Ну скажи же что-нибудь!

Энди достал стирательную резинку, бесформенную и потемневшую от сотен подчисток, и склонился над свитком. И только тут Джулиану удалось рассмотреть, что изображено на бумаге.

Там ветвилось генеалогическое древо. Наверху, над датой «1722 год», были напечатаны имена «Мейден» и «Ллевелин». От них шли ветви с именами «Эндрю», «Джозефина», «Марк» и «Филипп». К каждому из них прибавлялись имена супругов, а ниже — их отпрысков. Ветвь Эндрю и Нэнси Мейден продолжалась одной-единственной линией, хотя было оставлено местечко для мужа Николь, а отходящие вниз три маленьких отростка свидетельствовали о надеждах Энди на увеличение числа его потомков. Он прочистил горло. Казалось, он просто изучает разложенную перед ним генеалогию. Но возможно, он собирался с духом. И в следующее мгновение он решительно стер три ответвления, с излишним оптимизмом запасенные для будущего поколения. А после этого вооружился чертежным пером, обмакнул его в чернильницу и начал что-то писать под именем дочери. Нарисовал две аккуратные круглые скобки. Написал букву «у», поставил точку и вывел дату текущего года.

Нэн заплакала.

Джулиану вдруг стало нечем дышать.

— Проломлен череп, — наконец лаконично сказал Энди.

Инспектор Питер Ханкен, мягко выражаясь, не испытал никакого восторга, когда начальник полиции Бакстона сообщил ему, что Нью-Скотленд-Ярд послал к ним оперативную группу для оказания помощи в расследовании смертельных случаев на Колдер-мур. Как уроженец этого горного района, он испытывал врожденное недоверие ко всем чужакам, залетавшим сюда как с южных краев Пеннинских гор, так и из северных холмистых оленьих заповедников. А как старший сын уиксвортского горняка, он обладал антипатией к людям, чья общественная значимость напоминала ему, что он и сам мог бы достичь в жизни больших успехов. Таким образом, двух полицейских из Скотленд-Ярда он поджидал с чувством двойной враждебности.

Одним из них оказался детектив-инспектор Линли, загорелый и ладный молодой мужчина с такими светлыми волосами, словно их только-только обесцветили отбеливателем. Его отличала хорошо развитая, как у гребца, мускулатура и изысканное произношение воспитанника привилегированной школы. Одевался он явно в самых дорогих магазинах, и от него так и несло специфическим душком потомственного аристократа. Ханкен подивился, какого черта его занесло в полицию.

Вторым из приехавших был чернокожий детектив-констебль Уинстон Нката. Не уступая своему начальнику в росте, он обладал скорее изрядной гибкостью, чем мускульной силой. Лицо констебля пересекал длинный шрам, навеявший Ханкену воспоминание о мужских обрядах инициации, производимых с африканскими юнцами. Фактически, если забыть о его произношении, вобравшем в себя акценты обитателей южной части Лондона, где жили уроженцы Африки и Карибских островов, он был похож на туземного воина. А его самоуверенный вид свидетельствовал о том, что он вполне успешно прошел испытание огнем.

Независимо от его личных чувств, Ханкен не слишком обрадовался сообщению, что этой парочке будет оказана всяческая поддержка со стороны других специалистов Скотленд-Ярда. Если в Лондоне сомневались в его компетентности или компетентности его подчиненных, то он предпочел бы, чтобы ему прямо так и сказали. И не важно, что участие в расследовании двух дополнительных полицейских давало ему возможность высвободить время и собрать детские качели для Беллы, которой на следующей неделе исполнялось четыре года. В конце концов, он не просил своего шефа о помощи, и его не на шутку разозлило навязанное содействие.

Инспектор Линли в первые же тридцать секунд знакомства сумел оценить степень недовольства местного детектива, благодаря чему несколько вырос в его глазах. Ханкен даже простил ему принадлежность к высшему обществу. Линли сказал:

— Энди Мейден попросил нас о помощи, инспектор Ханкен. По этой причине мы и приехали. Ваш начальник, вероятно, сообщил вам, что отец убитой девушки работал в столичной полиции?

Начальник полиции, разумеется, сообщил это, но хотелось бы понять, как связывалась чья-то былая служба в лондонской полиции со способностью Ханкена без посторонней помощи разобраться в преступлении.

— Да, я в курсе, — сказал Ханкен. — Вы курите?

И он предложил столичным гостям пачку «Мальборо». Оба решительно отказались, причем чернокожий выглядел так, будто ему предложили стрихнин.

— Моим ребятам не особенно понравится, что Лондон будет стоять у них над душой.

— Надеюсь, они быстро привыкнут, — сказал Линли.

— Очень маловероятно.

Ханкен прикурил сигарету. Глубоко затянувшись, он наблюдал за приезжими офицерами сквозь выпущенное облачко дыма.

— Они будут выполнять ваши указания.

— Да. Как я и сказал.

Линли и его подчиненный переглянулись. Похоже, они понимали, что им придется действовать в лайковых перчатках. Однако они пока не знали, что ни лайковые, ни шелковые перчатки, ни даже латные рукавицы не изменят того, какой прием им будет оказан в полицейском участке Ханкена.

Линли вновь заговорил:

— Энди Мейден работал в нашем Особом отделе. Ваш шеф сообщил вам об этом?

Вот это новость! Легкая враждебность Ханкена к лондонским полицейским тут же переместилась на его начальника, который, по-видимому, намеренно утаил от него столь интересную информацию.

— Похоже, вы этого не знали, — заметил Линли и сухо добавил Нкате: — Местная политика, как я полагаю.

Детектив-констебль кивнул, всем своим видом выразив отвращение, и скрестил руки на груди. Хотя Ханкен, встретив чужаков в своем кабинете, предложил им обоим стулья, чернокожий полицейский предпочел остаться на ногах. Он топтался у окна, из которого открывался унылый вид на Силверлендс-стрит и футбольное поле. Этот местный стадион был окружен колючей проволокой. Невозможно было вообразить менее приятную перспективу.

Линли сказал Ханкену:

— Извините… Мне непонятно, зачем понадобилось скрывать информацию от офицера, ведущего следствие. Это какие-то игры властей. Когда-то со мной довольно часто поигрывали подобным образом.

Он предоставил коллеге все недостающие сведения. Энди Мейден работал тайным агентом: наркотики, организованная преступность и заказные убийства. За свою тридцатилетнюю и на редкость успешную службу он заслужил должное уважение.

— Поэтому Ярд чувствует себя в долгу перед ним, — закончил Линли. — И нас прислали сюда для исполнения этого долга. Мы предпочли бы работать вместе с вами, но если вас это не устраивает, то мы с Уинстоном будем стараться держаться от вас как можно дальше. Это ваше расследование и ваш участок. Мы отлично понимаем, что нас считают здесь чужаками.

Все это было высказано очень дружелюбно, и Ханкен почувствовал, что лед в его отношении к заезжему инспектору начал слегка подтаивать. Ему не особенно хотелось привечать эту парочку, но в здешних краях редко случались преступления, отягощенные двумя трупами, один из которых даже еще не опознан. Поэтому Ханкен понял, что только идиот стал бы отказываться от помощи двух опытных специалистов в расследовании сложного дела, тем более что упомянутые специалисты абсолютно ясно показали, что понимают, кто здесь будет раздавать приказы и поручения. Кроме того, его порадовала и заинтересовала новость о связи Энди Мейдена с Особым отделом. Он решил, что хорошенько обдумает ее на досуге.

Ханкен потушил сигарету в безупречно чистой пепельнице и сразу привычным жестом опустошил ее и тщательно протер салфеткой.

— Ладно, пойдемте со мной, — сказал он и провел лондонцев в комнату следственного отдела, где две сидевшие возле компьютера женщины в форме полицейских занимались исключительно досужей болтовней, а третий констебль записывал что-то на чайном столе, на котором Ханкен утром оставил аккуратно написанные задания.

Этот последний полицейский кивнул и вышел из комнаты, когда его шеф подошел к чайному столу вместе с офицерами Скотленд-Ярда. Чуть дальше на стене висела большая схема места преступления, а рядом были прикреплены две фотографии дочери Мейдена, живой и мертвой, несколько снимков второго трупа, до сих пор неопознанного, и ряд снимков с места убийства.

Пока Ханкен представлял лондонских коллег своим сотрудникам, Линли быстро нацепил очки для чтения.

— Что, компьютер по-прежнему не работает? — спросил Ханкен у одной из констеблей.

— Ясное дело, — лаконично ответила она.

— Вот дьявольское изобретение, — проворчал Ханкен.

Он обратил особое внимание лондонцев на схему местности возле Девяти Сестер. Показал место обнаружения трупа парня и очертил вторую зону к северо-востоку от каменного круга.

— Тут мы обнаружили девушку, — указал он. — В ста пятидесяти семи ярдах от березовой рощицы, где стоят эти каменные глыбы. Ей проломили голову обломком известняка.

— А что с парнем? — спросил Линли.

— Множественные ножевые ранения. Никакого оружия не обнаружено. Поиски отпечатков пальцев оказались безуспешными. Мои ребята продолжают прочесывать окрестности.

— Они что, устроились на той поляне на ночную стоянку?

— Не они, — уточнил Ханкен. — По словам родителей, девушка отправилась в Колдер-мур одна, что подтверждают улики, найденные на месте преступления. Внутри каменного круга, судя по всему, были разбросаны только ее вещи.

И он показал на снимки, подтверждающие его слова.

По мнению Ханкена, парню там не принадлежало ничего, кроме прикрывающей его наготу одежды. Так что, откуда бы он ни появился, он вряд ли собирался ночевать возле ее палатки под открытым небом.

— И при нем не обнаружили никаких документов? — спросил Линли. — Мой шеф упомянул, что никто из местных жителей не смог его опознать.

— Мы проверяем по базе данных номера мотоцикла марки «Триумф», который обнаружили за дорогой возле Спарроупита, рядом с машиной девушки. — Ханкен показал это место на подробной карте картографического управления, развернутой на письменном столе у стены, смежной с той, где стоял чайный стол. — Мы следим за мотоциклом с тех самых пор, как обнаружили тела, но никто пока не пришел забрать его. Скорее всего, он принадлежал тому парню. Как только наши компьютеры заработают…

— Говорят, что с минуты на минуту, — отозвалась с другого конца комнаты одна из его сотрудниц.

— Хорошо бы, — усмехнулся Ханкен. — Тогда мы наконец получим регистрационные данные.

— Но мотоцикл может быть и краденым, — пробормотал Нката.

— Тогда он тем более будет числиться в нашей базе. Ханкен выудил из пачки очередную сигарету и закурил. Одна из женщин простонала:

— Имей совесть, Пит. Мы же торчим тут целый день. Но Ханкен предпочел не услышать ее мольбу.

— Какая у вас сложилась версия на данный момент? — спросил Линли, закончив тщательный осмотр имевшихся фотографий.

Приподняв карту, инспектор вытащил из-под нее большой светло-желтый конверт. Внутри лежали копии анонимных посланий, найденных у ног убитого парня. Отложив одну копию в сторону, он сказал:

— Вот, взгляните еще на это, — и вручил конверт Линли.

Нката присоединился к своему начальнику, когда тот начал просматривать эти листы.

Каждое из восьми посланий было составлено из больших букв и слов, вырезанных из газет и журналов и наклеенных скотчем на листы белой бумаги. Содержание посланий не отличалось разнообразием. Первые гласили: «ТЕБЕ ПРЕДСТОИТ УМЕРЕТЬ СКОРЕЕ, ЧЕМ ТЫ ДУМАЕШЬ». Далее тема развивалась: «ПРИЯТНО ЛИ ОСОЗНАВАТЬ, ЧТО ТВОИ ДНИ СОЧТЕНЫ?» И в заключение было дано предупреждение: «ОСТЕРЕГАЙСЯ ВСЕГО, НО КАК ТОЛЬКО ТЫ ЗАЗЕВАЕШЬСЯ, Я УБЬЮ ТЕБЯ. ТЕБЕ НЕКУДА БЕЖАТЬ, ОТ МЕНЯ НИГДЕ НЕ СКРОЕШЬСЯ».

Прочтя каждое из восьми посланий, Линли поднял голову и снял очки.

— Их обнаружили возле каждого из убитых?

— Нет, только внутри каменного круга. Около парня, но не у него самого.

— Эти угрозы могли быть адресованы кому угодно. Возможно, они не имеют никакого отношения к нашему делу.

Ханкен кивнул.

— Сначала я тоже так подумал. Однако их вытащили из большого конверта, также валявшегося на месте преступления. И на нем печатными буквами было написано карандашом: «Никки». Листки испачкались в крови. Кстати, вот откуда эти темные разводы: в этих местах наша копировальная машина зарегистрировала засохшую кровь.

— Есть отпечатки пальцев?

Ханкен пожал плечами.

— Лаборатория проводит экспертизу.

Линли кивнул и вновь обратился к письмам.

— Угроз в них хватает. Но адресованы ли они девушке? И если да, то почему?

— Ответив на этот вопрос, мы найдем мотив убийства.

— Вы полагаете, что парень как-то замешан в этом деле?

— Я думаю, что какой-то глупый молокосос просто оказался в неудачном месте в неудачное время. Он усложнил дело, но не более того.

Линли вложил письма в конверт и отдал его Ханкену со словами:

— Усложнил дело? В каком смысле?

— Из-за него преступнику понадобилось подкрепление. — Ханкен целый день оценивал место преступления, разглядывая фотографии и ища улики, и в результате составил приблизительный план развития событий. Он изложил свою версию: — Мы имеем дело с убийцей, хорошо знавшим наши края и выбранный девушкой маршрут. Но, прибыв к месту ее стоянки, он столкнулся с неожиданным препятствием: у девушки появился попутчик. А у него заготовлено только одно оружие…

— Исчезнувший нож, — вставил Нката.

— Точно. Поэтому у него было два варианта: либо как-то развести девушку и парня и прикончить их поодиночке…

— Либо позвать на подмогу подельника, — закончил Линли. — Такова ваша версия?

Ханкен подтвердил, что да. Возможно, второй убийца дожидался в машине. Возможно, преступник — или преступница — дошел вместе с подельником до Девяти Сестер. В любом случае, когда стало ясно, что на один-единственный нож, предназначенный для грязной работы, имеются две способные к сопротивлению жертвы, к делу подключился второй убийца. И в качестве второго оружия был выбран обломок известняка.

Линли еще раз взглянул на план места преступления.

— Но почему вы сочли, что основной жертвой была девушка, а не парень?

— Вот из-за этого.

Ханкен отдал ему последний листок бумаги, который он сначала отделил от остальных анонимных писем, дожидаясь возникновения такого вопроса. Это тоже была фотокопия. И она содержала очередную угрозу, правда написанную от руки. По листку змеилась строчка: «ЭТА СУЧКА ПОИМЕЛА СВОЁ», причем предпоследнее слово было подчеркнуто три раза.

— Эту записку нашли вместе с остальными? — спросил Линли.

— Нет, ее обнаружили в одежде убитой, — сказал Ханкен. — Она лежала в одном из карманов, аккуратно сложенная.

— Но зачем было оставлять анонимки с угрозами после совершения убийства? И зачем оставили эту записку?

— Наверное, чтобы предупредить еще кого-то. Такова обычно цель подобных посланий.

— Я допускаю такое в отношении записки, найденной в кармане. Но мне непонятно назначение этих вырезанных и наклеенных анонимок. Зачем понадобилось кому-то оставлять их там?

— Давайте представим, как могли разворачиваться события на месте преступления. Все вещи там разорваны и разбросаны. Кроме того, дело происходило в темноте. — Умолкнув на минутку, Ханкен потушил сигарету. — Возможно, среди всего этого бардака убийцы даже не заметили этих посланий. Совершили досадную оплошность.

В другом конце комнаты вдруг ожил компьютер.

— Ну наконец-то, — со вздохом сказала одна из сотрудниц и, быстро введя данные, замерла в ожидании ответа.

Ее соседка также активно занялась обработкой рабочих материалов и отчетов, представленных следственной группой.

Ханкен продолжил:

— Представим себе психологическое состояние убийцы, то есть главного убийцы. Он отслеживает путь нашей девушки до самого каменного круга, готовясь выполнить задуманное, и вдруг обнаруживает, что она не одна. Ему приходится идти за помощником, что слегка путает его планы. Девушке удается сбежать, и задача усложняется еще больше. Потом парень оказывает активное сопротивление, и место стоянки подвергается жуткому разорению. Все, что его волнует — то есть убийцу, а не нашего парня, — это устранение двух жертв. Поскольку дело движется не очень гладко, он меньше всего беспокоится о том, захватила ли с собой дочь Мейдена эти анонимки.

— Зачем она вообще взяла их в поход? — Как и его начальник, Нката вновь занялся изучением снимков с места преступления. — Хотела показать парню?

— Не найдено никаких свидетельств того, что она вообще знала этого парня, — сказал Ханкен. — Мы показали отцу девушки тело парня, но он не узнал его. Сказал, что никогда не видел его прежде, хотя ему знакомы ее друзья.

— А не могло быть так, что этот парень и убил ее? — спросил Линли. — А потом случайно сам подвергся нападению?

— Нет, если только наш патологоанатом не ошибся, определяя время смерти. Они оба умерли в пределах одного часа. Велика ли вероятность того, что два совершенно не связанных между собой убийства произошли во вторник в одном и том же месте и в один и тот же сентябрьский вечер?

— Однако на первый взгляд кажется, что именно так и случилось, — возразил Линли.

Продолжая выяснять обстоятельства дела, он спросил, далеко ли от Девяти Сестер находился автомобиль Николь Мейден, взяты ли отпечатки покрышек с того места и какие следы обуви обнаружены внутри каменного круга. Он также обратил внимание на почерневшее лицо парня и поинтересовался, что думает Ханкен по поводу этих ожогов.

Ханкен с ходу отвечал на все вопросы, используя карту и отчеты, уже сделанные по этому делу его сотрудниками. Из другого конца комнаты констебль Пегги Хаммер, чье лицо всегда напоминало Ханкену покрытую веснушками лопату, сказала:

— Пит, мы получили сведения. Вот он, есть в базе. Она вывела на принтер данные с экрана монитора.

— «Триумф»? — уточнил Ханкен. — Точно. Держите. Она передала ему распечатку.

Ханкен прочел имя и адрес владельца мотоцикла и внезапно понял, что подключение к делу лондонских сыщиков оборачивается неожиданной удачей. Поскольку компьютер выдал лондонский адрес, Ханкен сэкономит своих людей и время, если Линли или Нката разберутся с той ветвью следствия, что ведет в Лондон. В нынешние времена урезанного бюджета приходилось потуже затягивать пояса, а отправка сотрудника в командировку относилась к числу тех мероприятий, которые требовали утверждения затрат в длинной цепи инстанций, заканчивающейся практически в палате лордов. У Ханкена вечно не хватало времени на такую ерунду («Ради бога, только никаких чертовых бухгалтеров!»). А благодаря лондонским сыщикам бюрократической белибердой можно будет не заниматься.

— Мотоцикл зарегистрирован на имя Теренса Коула, — сообщил он.

Согласно имевшейся в Суонси адресной базе данных, собственник упомянутого мотоцикла, Теренс Коул, проживал в Шоредиче, береговом районе Лондона, на Чарт-стрит. И если один из детективов Скотленд-Ярда согласился бы разобраться с уходящей туда ниточкой, то Ханкен послал бы его обратно в Лондон, чтобы выяснить, нет ли у того, кто живет по этому адресу, сведений о неопознанном трупе, найденном в Девяти Сестрах. Линли взглянул на Нкату.

— Вам придется немедленно отправляться обратно, констебль, — сказал он. — А я останусь здесь. Мне нужно переговорить с Энди Мейденом.

Нката явно удивился.

— Неужели вам самому не хочется съездить в Лондон? На вашем месте я бы еще приплатил мне кругленькую сумму, чтобы я остался здесь.

Ханкен непонимающе поглядывал на приезжих. Он заметил, что Линли слегка порозовел. Это его удивило. До сих пор этот мужчина выглядел совершенно невозмутимым.

— Я думаю, Хелен вполне обойдется без меня пару дней, — сказал Линли.

— Новобрачных обычно не подвергают таким испытаниям, — возразил Нката и объяснил Ханкену: — Наш шеф женился всего три месяца назад. Практически у него только недавно закончился медовый месяц.

— Ну довольно, Уинстон, — сказал Линли.

— Так вы недавно женились! — Ханкен одобрительно кивнул. — Что ж, примите поздравления со столь радостным событием.

— Боюсь, это спорный вопрос, — туманно ответил Линли.

Он не ответил бы так сутки назад. Тогда он еще блаженствовал. Хотя начало семейной жизни проходило с многочисленными шероховатостями, которые им с Хелен приходилось сглаживать, приспосабливаясь к привычкам друг друга, они умудрялись как-то избегать острых моментов и улаживали все разногласия в ходе дискуссий, обсуждений и компромиссов. Так было до последней ситуации с Хейверс.

После их возвращения из свадебного путешествия Хелен хранила разумную сдержанность в отношении профессиональной деятельности Линли и лишь позволила себе заметить: «Томми, этому должно быть какое-то объяснение», — когда он вернулся домой после первого и единственного визита к Барбаре Хейверс и рассказал о фактах, вызвавших ее временное отстранение от должности. С тех пор Хелен ничего с ним не обсуждала и хотя сама разговаривала по телефону с Хейверс и другими заинтересованными лицами, но неизменно показывала, что ее преданность мужу остается вне сомнения. По крайней мере, так представлял себе Линли.

Вернувшись сегодня днем из лаборатории Сент-Джеймса, жена вывела его из этого заблуждения. Хелен вошла в комнату, когда он укладывал вещи перед поездкой в Дербишир и, запихнув в чемодан пару рубашек, искал старую непромокаемую куртку и туристские ботинки для походов по лесным тропам. Отступив от привычных для нее обходных путей приближения к деликатной теме, Хелен с ходу взяла быка за рога.

— Томми, почему ты предпочел взять с собой в командировку не Барбару Хейверс, а Уинстона Нкату?

Он сказал:

— Ага. Насколько я понимаю, ты поговорила с Барбарой, — на что Хелен ответила:

— Да, и она практически встала на твою защиту, хотя сердце у бедняжки совершенно разбито.

— Ты хочешь, чтобы мне тоже пришлось защищаться? — мягко спросил он. — Барбаре лучше тихо пересидеть какое-то время в Ярде. А поездка со мной в Дербишир не позволила бы ей сделать этого. И в отсутствие Барбары я, естественно, выбрал Уинстона.

— Но, Томми, она преклоняется перед тобой. Ой, только не смотри на меня так. Ты понимаешь, что я имею в виду. В ее глазах ты не можешь сделать ничего дурного.

Линли уложил последнюю рубашку, сунул между носками бритвенный прибор, закрыл чемодан и бросил на него куртку.

— Значит, ты теперь выступаешь как ее посредник? — небрежно уточнил он, поворачиваясь к жене.

— Будь добр, Томми, оставь свой снисходительный тон. Я терпеть его не могу.

Он вздохнул. Ему не хотелось спорить с Хелен, и у него промелькнула мысль о компромиссах, связанных с мирной семейной жизнью. Мы встречаемся с женщиной, сказал он себе, мы желаем ее, мы добиваемся ее и получаем ее. Но размышлял ли хоть один мужчина, охваченный жаром страсти и намеренный сделать матримониальное предложение, сможет ли он впоследствии ужиться с объектом своей страсти? Линли сомневался в этом.

— Хелен, — начал он, — учитывая выдвинутое против Барбары обвинение, просто чудо, что она вообще не потеряла работу. Уэбберли стеной встал на ее защиту, и бог знает что ему пришлось пообещать или на что согласиться ради того, чтобы ее оставили в Отделе уголовного розыска. В данный момент ей следует тихо благодарить свою счастливую судьбу за то, что ее не уволили. А вот чего ей не следует делать, так это лелеять обиду на меня и искать сочувствующих сторонников. И уж точно ей не следует настраивать против меня мою же собственную жену.

— Ничего подобного она не делала!

— Неужели?

— Она зашла повидать Саймона, а не меня. Она даже не знала, что я окажусь там. Увидев меня, она хотела развернуться и броситься наутек. Что наверняка и сделала бы, если бы я не помешала. Ей необходимо было с кем-то поговорить. Она чувствовала себя отвратительно и нуждалась в дружеском понимании, с каким ты обычно относился к ней. И мне очень хотелось бы узнать, почему ты перестал быть ее другом.

— Хелен, дружба тут ни при чем. О какой дружбе можно говорить, когда речь идет о невыполнении законных приказов? Барбара не выполнила приказ. И что еще хуже, нарушив его, едва не совершила убийство.

— Но ты ведь знаешь, что там случилось. Как же ты не понимаешь…

— Зато я очень хорошо понимаю пользу субординации.

— Она спасла жизнь человека!

— Не по чину ей было решать, грозит ли опасность чьей-то жизни.

Подойдя к нему, жена обхватила руками столбик в изножье их кровати.

— Мне непонятно, — сказала она. — Как ты можешь быть таким неумолимо суровым? Она была бы первым человеком, который простил бы тебе все, что угодно.

— В данных обстоятельствах я не стал бы рассчитывать на ее прощение. И ей не следовало рассчитывать на меня.

— Тебе ведь тоже приходилось обходить законы. Ты сам рассказывал мне.

— Ну, Хелен, не думаешь же ты, что можно закрыть глаза на попытку убийства? Это преступное дело. За которое, кстати, большинство людей отправляются в тюрьму.

— И по которому в данном случае ты решил выступить судьей, присяжными и палачом. Да, я понимаю.

— Неужели? — Линли начал злиться, и, конечно, ему следовало придержать язык. Странно, подумал он, что Хелен, как никто другой, умеет вывести его из себя. — Тогда пойми, пожалуйста, и еще кое-что. Дела Барбары Хейверс тебя абсолютно не касаются. Ее поведение в Эссексе, последующее расследование и любые пилюли, назначенные ей в результате анализа этого поведения, совершенно тебя не касаются. Если тебе не хватает в жизни проблем и ты ищешь выхода своей энергии, встав на путь поборницы справедливости, то подумай лучше о том, чтобы присоединиться ко мне. Честно говоря, я был бы признателен, если бы дома меня ждала поддержка, а не порицание.

Хелен заводилась так же быстро, как он, и так же умела выразить свое возмущение.

— Я не отношусь к такому типу женщин. И к такому типу жен. Если ты хотел жениться на подобострастной и льстивой…

— Это тавтология, — сказал он.

И вот этим кратким утверждением закончился их спор.

— Ты свинья! — выпалила Хелен и удалилась.

Закончив сборы, Линли пошел искать ее, чтобы проститься, но так и не нашел. Он мысленно помянул недобрым словом ее, себя и Барбару Хейверс за то, что она оказалась причиной его ссоры с Хелен. Но дорога в Дербишир дала ему время остыть и подумать, как часто он наносил противникам удар ниже пояса. И ему пришлось признать, что именно такой удар осложнил его отношения с Хелен.

Сейчас, стоя на тротуаре перед полицейским участком Бакстона вместе с Уинстоном Нкатой, Линли осознал, что у него есть шанс загладить вину перед женой. Нката наверняка рассчитывал, что инспектор назначит ему в помощь второго сотрудника для разъездов по Лондону, и оба они понимали, каким должен быть логичный выбор. Однако Линли вдруг обнаружил, что тянет время, обсуждая со своим подчиненным условия передачи ему «бентли» во временное пользование. Он пояснил Нкате, что они не вправе просить у полиции Бакстона дополнительную машину для поездки констебля до самого Лондона, и единственной имеющейся альтернативой, кроме «бентли», было возвращение в Лондон из Манчестера самолетом или поездом. Но, добравшись до аэропорта, надо еще удачно попасть на ближайший рейс, а ожидание и поездка на поезде чреваты многочисленными пересадками с одной линии на другую в бог знает скольких городках между Бакстоном и Лондоном, поэтому автомобиль, безусловно, достигнет цели быстрее.

Линли надеялся, что Нката более ловкий и аккуратный водитель, чем Барбара Хейверс, которая, последний раз пользуясь его машиной, благополучно врезалась в старый верстовой столб и покорежила переднюю подвеску. Он сообщил молодому коллеге, что ему следует вести «бентли» с такой осторожностью, словно у него в багажнике лежит взрывчатка. Нката усмехнулся.

— Неужели вы думаете, что я не знаю, как бережно надо обращаться с таким раритетным автомобилем?

— Я лишь предпочел бы, чтобы он вышел из общения с вами целым и невредимым.

Линли отключил защитную сигнализацию и передал напарнику брелок с ключами.

Нката кивнул головой в сторону полицейского участка.

— Думаете, он будет играть на нашей стороне? Или мы будем играть по его правилам?

— Рано загадывать. Он, конечно, не обрадовался нашему появлению, но на его месте я испытывал бы те же чувства. Надо будет действовать осторожно.

Линли глянул на часы. Стрелки подошли к пяти вечера. Вскрытие начали около полудня. Было бы удачно, если бы заключение о смерти уже подготовили и патологоанатом смог поделиться с ними предварительными выводами.

— Что вы думаете о его версии? — спросил Нката.

Он выудил из кармана куртки два леденца «Опал фрутс», к которым питал слабость. Внимательно изучив фантики, он выбрал один из фруктовых ароматов и предложил другую конфету Линли.

— Как Ханкен понимает это дело? — Линли развернул леденец. — По крайней мере, он охотно делится своими соображениями. Это хороший знак. Похоже, он умеет перестраиваться. Это тоже хорошо.

— Однако он какой-то нервный, — сказал Нката. — Такое впечатление, что его что-то разъедает.

— У всех у нас есть личные заботы, Уинни. И наша задача — не позволять им мешать работе.

Подхватив мысль Линли, Нката ловко ввернул решающий вопрос:

— Вы хотите, чтобы в городе я работал с кем-то на пару?

Линли опять уклонился.

— Вы можете попросить о помощи, если сочтете, что она потребуется.

— Мне самому выбрать напарника или у вас есть предложения по этому поводу?

Линли задумчиво посмотрел на констебля. Нката говорил таким небрежным тоном, что было трудно заподозрить его в чем-то более существенном, чем желание получить указания. И его желание было совершенно обоснованным, учитывая то, что Нката вполне мог вскоре вернуться в Дербишир, прихватив с собой кого-то для опознания второго тела. В таком случае кто-то в Лондоне должен был заняться прошлым Теренса Коула.

Вот он, удобный момент. Перед Линли открылась возможность принять решение, которое одобрит Хелен. Но он не воспользовался ею. Вместо этого он сказал:

— Не знаю, кто там сейчас свободен. Оставляю выбор за вами.

За время своих продолжительных визитов в Бротон-мзнор Саманта Мак-Каллин быстро усвоила, что ее дядя не отличается особой разборчивостью в вопросах выпивки. Он поглощал любой алкоголь, способный быстро лишить его связи с действительностью. Вроде бы больше всего он любил бомбейский джин, но в крайнем случае, когда ближайшие винные магазины были закрыты, не брезговал и другими крепкими напитками.

Насколько Саманта знала, ее дядюшка с завидным постоянством пил с ранней юности, с единственным кратковременным отклонением от выпивки к наркотикам на третьем десятке жизни. Согласно семейной легенде, когда-то Джереми Бриттон считался сияющей звездой рода Бриттонов. Но ранняя женитьба на подружке-хиппи с «богатым прошлым» (этот устаревший эвфемизм употребила, рассказывая о ней, мать Саманты) вызвала осуждение его отца. Тем не менее по законам первородства Джереми после смерти отца унаследовал Бротон-мэнор со всем его содержимым, и когда его сестра, мать Саманты, осознала, что она понапрасну всю жизнь вела себя как пай-девочка, пока Джереми развлекался с приятелями, глотая галлюциногены, это посеяло в ее душе семена разногласий с братом. Эти разногласия только углублялись в течение тех долгих лет, когда Джереми и его жена, стремительно произведя на свет трех детей, продолжали вести в Бротон-мэноре бесшабашную жизнь с выпивкой и наркотиками, а единственная сестра Джереми, Софи, живущая в Винчестере, нанимала частных сыщиков, периодически присылавших ей отчеты о распутной жизни ее братца, и читала эти отчеты, стеная, рыдая и скрежеща зубами.

«Кто-то же наконец должен вразумить его, прежде чем он разрушит всю нашу семейную историю! — восклицала она. — Учитывая его образ жизни, никому из наших наследников ничего не достанется».

Не то чтобы Софи Бриттон Мак-Каллин нуждалась в деньгах своего брата Джереми, которые он все равно уже давно промотал. По правде сказать, после преждевременной смерти трудоголика-мужа, обеспечившего ее постоянно растущим доходом, она просто купалась в деньгах.

Когда отец Саманты еще отличался крепким здоровьем и с утра до ночи пахал на ниве семейного предприятия, что могло бы свалить с ног иного смертного, Саманта не обращала внимания на материнские монологи, меняющиеся как по тону, так и по содержанию, однако вскоре Дугласу Мак-Каллину суждено было умереть ел рака простаты. Столкнувшись с жестокой реальностью человеческой смертности, его жена воспылала верой в важность семейных связей.

«Мне необходимо помириться с братом, — рыдала она в траурном облачении на поминках мужа с моим единственным кровным родственником. С моим братом. О, как же мне не хватает его!»

Судя по всему, Софи забыла, что у нее самой есть двое детей, не говоря уже об отпрысках брата, которые тоже сгодились бы в кровные родственники. Но она ухватилась за идею сближения с Джереми как за единственное утешение в постигшем ее горе.

И выражение ее горя вскоре достигло такого размаха, что казалось, будто Софи вознамерилась превзойти безутешную скорбь королевы Виктории по ее супругу принцу Альберту. Наконец Саманта поняла, что без ее решительных действий в Винчестере никогда не воцарится мир. Поэтому она отправилась в Дербишир за своим дядюшкой, уразумев из бессвязного телефонного разговора с ним, что он не сможет добраться на юг без посторонней помощи. Но по прибытии, увидев воочию его состояние, она убедилась, что, если он появится перед сестрой в таком виде, это только быстрее сведет в могилу саму Софи.

Кроме того, Саманта вдруг обнаружила, что ей хочется отдохнуть от общения с матушкой. Трагическая смерть мужа снабдила Софи большим запасом энергии, чем когда-либо прежде, и она пользовалась этим с удовольствием, о котором Саманта, слишком измученная материнскими стонами и жалобами, давно позабыла.

Саманта, конечно, любила отца и тоже оплакивала его. Но ей давно стало ясно, что главной любовью Дугласа Мак-Каллина было фамильное кондитерское предприятие, а не собственная семья, и его смерть воспринималась скорее как очередная сверхурочная работа, чем как окончательный уход. Он отдавал работе всю свою жизнь. Причем отдавал с преданностью человека, которому повезло в двадцать лет встретиться с единственной истинной любовью своей жизни.

А вот главной любовью Джереми стало спиртное. И в тот конкретный день его утро началось с сухого хереса. За ланчем он опустошил бутылку под названием «Кровь Юпитера», в которой Саманта, судя по цвету, распознала красное вино. После полудня Джереми продолжил возлияния, то и дело подзаправляясь джином с тоником. Саманта сочла поразительным, что он все еще держится на ногах.

Обычно он проводил дни в небольшой гостиной, где, задернув шторы и включив старенький восьмимиллиметровый проектор, пускался в бесконечные ностальгические блуждания по дорогам своей памяти. За те месяцы, что Саманта прожила в Бротон-мэноре, он как минимум трижды просмотрел всю любительскую фильмотеку семейной истории Бриттонов. И порядок просмотра оставался неизменным: сначала самый давний фильм, снятый одним из Бриттонов в 1924 году, и далее все в хронологическом порядке до того самого времени, когда Бриттоны окончательно потеряли интерес к запечатлению семейных деяний на пленке. Поэтому живописные сцены лисьей охоты, рыболовных вылазок, пикников и свадебных церемоний закончились практически в тот год, когда Джулиану исполнилось пятнадцать лет. По прикидкам Саманты, это как раз совпало со временем, когда Джереми Бриттон, свалившись с лошади, повредил три позвонка и начал добросовестно накачивать себя болеутоляющими средствами и горячительными напитками.

«Он угробит себя смесью пилюль с выпивкой, если мы не присмотрим за ним, — сказал ей Джулиан вскоре после ее приезда. — Сэм, ты поможешь мне? Если бы ты пожила у нас подольше, то я смог бы больше сил отдавать поместью. Возможно, даже начал бы претворять в жизнь давние планы… если, конечно, ты поможешь мне».

И после нескольких дней знакомства с кузеном Джулианом Саманта поняла, что готова на все. чтобы помочь ему. На все, что угодно.

Джереми Бриттон, очевидно, тоже понял это. Потому что в тот день, услышав, как она вернулась к вечеру из сада и протопала по двору, стряхивая с подоги в налипшую землю, он, как ни удивительно, прервал свое затворничество и явился на кухню, где она занималась подготовкой ужина,

— А-а, вот и ты, мой цветочек.

Он стоял, накренившись вперед, в той отрицающей законы гравитации позе, которая, похоже, стала второй натурой всех пьяниц. В руке у Джереми поблескивал неизменный стакан — от очередной порции джина с тоником остались лишь два кубика льда, прикрытые ломтиком лимона. К ужину он, как обычно, принарядился — ни дать ни взять настоящий сельский помещик. Несмотря на теплый летний вечер, он был облачен в твидовую куртку, галстук и толстые шерстяные панталоны, отысканные, вероятно, в гардеробе одного из предков. Быть может, он и выглядел чудаковатым, но тем не менее вполне соответствовал образу слегка подвыпившего и процветающего землевладельца.

Джереми расположился возле старинного стола с дубовой столешницей, где Саманта любила готовить. Погоняв льдинки по дну стакана, он выпил добытую из растаявших кубиков жидкость и с довольным видом поставил опустевший стакан рядом с большим кухонным ножом, который она взяла со стойки. Пару раз переведя взгляд с ножа на племянницу, он растянул губы в вялой, по-пьяному радостной улыбке.

— Где наш мальчик? — осведомился он любезным тоном, хотя у него получилось скорее «де наш малшик». Его серые глаза настолько выцвели, что радужные оболочки почти не проявлялись, а белки давно пожелтели, причем такой же оттенок постепенно приобретал и цвет его кожи. — Непонятно, с чего это сегодня Джули увиливает от работы. Кстати, по-моему, он даже не ночевал дома, наш милый Джули, и я не помню, чтобы его кружка стояла за завтраком.

За исключением кашеообразного «кружка стьяла за завтркм», Джереми высказался на редкость внятно и умолк, ожидая ответа на свое выступление.

Саманта принялась выкладывать из корзины собранные овощи. Положив возле раковины салат-латук, огурцы, пару зеленых перцев и головку цветной капусты, она начала мыть их под струей воды. Салату она уделила особое внимание, осматривая его, как заботливая мать младенца. Ведь ничто так не раздражает, как песок, оставшийся в салатных листьях.

— Что ж, — вздохнув, произнес Джереми, — полагаю, мы оба знаем, что происходит с Джули, верно, Сэм? «Врно, Шэм?» — Этот щенок видит не дальше собственного носа. Даже и не знаю, что нам с ним делать.

— Надеюсь, вы не принимали никаких таблеток, дядя Джереми? — спросила Саманта. — Если вы смешаете их с алкоголем, то может произойти несчастье.

— Я рожден дня несчастий, — провозгласил Джереми.

Это прозвучало как «нещасий», и Саманта попыталась определить, не заплетается ли его язык больше обычного, чтобы понять, каково его самочувствие. Было уже больше пяти часов вечера, и к этому времени он в любом случае не вязал бы лыка, но Джулиану сейчас только того и не хватало, чтобы привычное пьяное бормотание отца перешло в кому.

Продвинувшись бочком по краю кухонного стола, Джереми остановился рядом с Самантой около раковины.

— Ты симпатичная женщина, Сэмми, — сказал он. В его дыхании смешались все поглощенные им напитки. — Не думай, что из-за своего вечного пьянства я не замечаю, какая ты у нас красавица. В общем, надо лишь заставить нашего малыша Джули увидеть это. Тебе нет смысла выставлять напоказ ножки, если на них пялится только такой старикан, как я. Но имей в виду, я отношусь к этому зрелищу весьма одобрительно. Как приятно видеть, что по дому порхает симпатичное юное создание в обтягивающих шортиках…

— Это обычные летние шорты, — прервала его Саманта. — Я носила их, потому что было очень жарко, дядя Джереми. И вы тоже могли бы это почувствовать, если бы иногда выходили днем из дома. Кстати, эти шорты вовсе не обтягивающие.

— Я лишь хотел отвесить тебе комплимент, девочка, — возразил Джереми. — Пора бы тебе научиться принимать комплименты. И от кого же их лучше всего научиться принимать, как не от кровного дядюшки? Господи, пора бы тебе это знать, девочка. Кажется, я уже говорил это, да? — Он не стал ждать ответа. Наклонившись еще ближе, Джереми перешел на доверительный шепот. — А сейчас давай-ка подумаем, что нам делать с Джули.

«Шо нам делать с Жули».

— А что такое с Джулианом? — спросила Саманта. Ну понятно же, что с ним такое. Он трахается с девчонкой Мейденов, словно похотливый осел, с тех пор как ему стукнуло двадцать…

Саманта почувствовала, как у нее по спине побежали мурашки.

— Перестаньте, дядя Джереми!

— Что «перестаньте, дядя Джереми»? Мы должны трезво взглянуть на факты, чтобы справиться с ними. И факт номер один заключается в том, что Джули готов с утра до ночи спариваться с этой овечкой из ущелья Пэдли. Или, вернее, всякий раз, когда она раздвигает для него ноги.

«Для пьяницы он на редкость наблюдателен», — подумала Саманта.

— Дядя Джереми, у меня нет никакого желания обсуждать сексуальную жизнь Джулиана. Это его дела, а не наши, — заявила она несколько более натянутым тоном, чем хотела.

— Ах-ах-ах, — воскликнул ее дядюшка. — Слишком непристойная тема для Сэмми Мак-Каллин? И почему это я тебе не верю, Сэм?

— Я не говорила, что она непристойна, — возразила Саманта. — Я сказала лишь, что это не наши дела. И так оно и есть. Поэтому я не желаю обсуждать их.

Не то чтобы ее смущала или пугала сексуальная тема. Вовсе нет. Она приобщилась к сексу при первой же возможности, еще в подростковом возрасте, когда, преодолев неловкость, лишилась девственности благодаря услужливости одного из приятелей ее брата. Но говорить о… о сексуальной жизни ее кузена… Нет, Саманта не желала обсуждать эту тему. Она просто не могла позволить себе обсуждать ее, чтобы не выдать своих чувств.

— Послушай, милая девочка, — сказал Джереми. — Я же вижу, как ты смотришь на него, и понимаю, чего ты хочешь. Пойми, я на твоей стороне. Черт побери, даже мой родовой девиз призывает меня поддерживать честь семейных связей. Неужели ты думаешь, что я хочу, чтобы он приковал себя цепью к этой проститутке, когда рядом порхает такая прелестница, как ты, ожидая того дня, когда ее возлюбленный прозреет?

— Вы ошибаетесь, — возразила она, хотя вспыхнувшие маковым цветом щеки доказали, что она лжет. — Это верно, я люблю кузена Джулиана. Да разве можно его не любить? Он замечательный человек…

— Правильно. Такой он и есть. И ты действительно, — «дствитно», — думаешь, что девчонка Мейденов понимает, как хорош наш Джули? Да ничего подобного. Приезжая сюда, она лишь развлекается с ним, играет с игру «давай покувыркаемся в вереске, и трахни меня, если сможешь».

— Но, — твердо продолжила Саманта, пропуская мимо ушей его шуточки, — я не влюблена в него и даже представить его не могу в роли моего возлюбленного. Побойтесь бога, дядя Джереми, ведь мы с Джулианом двоюродные брат и сестра. И я люблю его как брата.

Джереми ненадолго замолчал. Воспользовавшись передышкой, Саманта отошла от него, захватив перцы и цветную капусту. Она положила капустную головку в деревянную миску и начала разделять ее на соцветия.

— А-ах. — протяжно вздохнул Джереми, но лукавый тон его голоса впервые навел Саманту на мысль о том, что он не настолько пьян, как изображает. — Он твой брат. Понятно. Еще бы не понять. Поэтому он и не может интересовать тебя ни в каком ином смысле. И с чего только мне пригрезилось… Ну ладно, не важно. Тогда дай твоему дядюшке Джери маленький совет.

— По поводу чего?

Достав с полки дуршлаг, она сложила в него нарезанную капусту и занялась очисткой зеленых перцев. — По поводу того, как исцелить его.

— От чего?

— От нее. От этой кошки. Кобылки. Телки. Выбирай, что пожелаешь.

«Шо пожелаш»,

— Джулиан не нуждается ни в каком исцелении, — резко сказала Саманта, не оставляя надежды сбить дядюшку с выбранного курса. — Он вполне самостоятельный человек, дядя Джереми.

— Вот уж вздор. Он все равно что марионетка, и мы оба знаем, кто дергает за ниточки. Она так охмурила его, что он ничего вокруг не видит.

— С трудом верится.

— Насчет труда это верно. Он так долго трудился над ней, что его мозги переместились в пенис.

— Дядя Джереми…

— Он думает лишь о том, как бы пососать ее тугие розовые соски. А когда он пронзает ее своим копьем и заставляет ее стонать, будто…

— Ну все, довольно! Саманта рубанула ножом по перцу, точно топором. — Вы высказались более чем понятно, дядя Джереми. А теперь я хотела бы спокойно заняться ужином.

Джереми вяло улыбнулся своей полупьяной улыбочкой.

— Ты предназначена для него, Сэмми. И знаешь это не хуже меня. — У него получилось: «Не хуж мя». — Так что же мы сделаем для того, чтобы это случилось?

Он вдруг взглянул на нее в упор, словно вовсе и не был пьян. Как там называлось мифологическое чудище, способное убить человека взглядом? Василиск, вспомнила Саманта. Сейчас ее дядя был похож на василиска.

— Не понимаю, о чем это вы толкуете, — сказала она и сама почувствовала, как неуверенно и испуганно звучит ее голос.

— Неужели не понимаешь?

Джереми улыбнулся и направился к выходу из кухни, причем шел он вовсе не как подвыпивший человек.

Саманта упорно продолжала резать перцы, пока его шаги раздавались на лестнице и пока она не услышала, как за ним защелкнулась кухонная дверь. Только тогда, с полным сознанием того, что она может гордиться собой, потому что не потеряла самообладания в данных обстоятельствах, девушка отложила нож в сторону. Ее руки легли на край разделочного стола. Нагнувшись к овощам, Саманта вдохнула их свежий запах и сосредоточилась на восстановительной мантре. «Любовь наполняет меня, охватывает все мое существо, пронизывает все мое тело. Любовь делает меня всесильной и цельной», мысленно повторяла она, пытаясь восстановить душевное спокойствие. Вообще-то покой она потеряла еще предыдущей ночью, когда поняла, какую ошибку совершила в связи с лунным затмением. Да и до этого ее душа пребывала в беспокойстве. Все ее спокойствие улетучилось уже довольно давно, как только до нее дошло, кем является Николь Мейден для ее кузена. Но Саманта приучила себя прибегать к помощи такого тайного заклинания и твердила его сейчас тихим шепотом, хотя любовь была последним чувством, которое она способна была испытывать в данный момент.

Она все еще пыталась медитировать, когда услышала собачий лай из псарни, расположившейся в переоборудованной конюшне с западной стороны от особняка. Оживленный лай и радостное повизгивание собак подсказали ей, что там появился Джулиан.

Саманта взглянула на часы. Обычно в это время он кормил взрослых гончих, наблюдал за поведением новорожденных и устраивал игровые занятия для подросших щенков, начинающих общаться между собой. Джулиан пробудет с ними как минимум еще час. У нее хватит времени, чтобы подготовиться.

Она размышляла о том, что скажет кузену. Размышляла о том, что он скажет ей. И естественно, размышляла о том, насколько серьезные отношения связывают его с Николь Мейден.

Николь не понравилась Саманте с первого взгляда. И неприязнь эта возникла вовсе не из чувства враждебности к более молодой женщине, способной отнять у нее привязанность Джулиана. Ей не понравилась сама Николь как таковая. Раздражали ее непринужденные манеры, говорящие о самоуверенности, совершенно неуместной у девушки с таким ужасным происхождением. Дочь владельца какой-то закусочной, выпускница обычной средней школы и студентка третьеразрядного университета, который от силы тянул на простецкий политехнический колледж, — как она смела с таким наглым видом расхаживать по залам Бротон-мэнора? Несмотря на обветшалость, они по-прежнему представляли неизбывную славу четырех столетий рода Бриттонов. Едва ли Николь Мейден могла даже мечтать о такой родословной.

Но подобные тонкости, похоже, ничуть не обескураживали ее. Она всегда вела себя так, словно даже не задумывалась о таких глупостях. А для этого у нее имелась одна-единственная веская причина — могущество, основанное на ее образцово-английской красоте, той, что называют «английской розой». Волосы Гиневры (хотя и крашеные, без сомнения), идеальная кожа и цвет лица, глаза, опушенные черными ресницами, точеная фигурка, изящные раковинки ушей… Природа одарила ее всеми преимуществами, какими только может обладать женщина. И пяти минут в ее обществе Саманте хватило для понимания того, что девица чертовски хороню знает об этом.

«Как здорово познакомиться наконец с одним из родственников Джулса, — доверительно сообщила она Саманте семь месяцев назад, в их первую встречу. — Я надеюсь, что мы станем лучшими подругами».

В середине семестра Николь приехала пронести каникулы с родителями. Утром, сразу по приезде она позвонила Джулиану, и в тот момент, когда он прижал трубку к уху, Саманта поняла, откуда и какой ветер дует. Но она не представляла, какой силой обладает этот ветер, пока не познакомилась с Николь.

Сияющая улыбка, искренний взгляд, громкий мелодичный смех, простодушный разговор… Хотя Николь сразу не понравилась Саманте, потребовалось еще несколько встреч, чтобы она полностью смогла оценить натуру возлюбленной ее кузена. Но новое понимание не принесло Саманте ничего, кроме досадной собственной неловкости во время их встреч. Ведь она увидела в Николь Мейден молодую женщину, исключительно довольную собой и предлагающую себя всему миру, нимало не беспокоясь о том, кем ее предложение будет принято. В ее мире отсутствовали сомнения, страхи, опасности и кризисы самосознания женщины, стремящейся найти своего избранника. Именно этим, вероятно, она и подогревала пылкость Джулиана Бриттона, заставляя его терзаться мучительными надеждами.

Не раз за время своего пребывания в Бротон-мэноре Саманта находила в поведении Джулиана доказательства того, как ловко Николь Мейден вертит мужчинами. Увлеченное сочинение тайных любовных посланий, секретные — избегающие чужих ушей — разговоры по телефону, затуманенные взгляды, слепо блуждающие по садовой ограде и мосту, ведущему за реку Уай, сидение в кабинете со склоненной на руки головой в размышлениях о грядущих свиданиях. Да, в такие моменты кузен Саманты мало чем отличался от наивной жертвы ловкой хищницы.

Однако у Саманты не было способа раскрыть истинную суть его возлюбленной. Оставалось лишь дожидаться того момента, когда его страсть сама изживет себя, завершившись женитьбой, которой он так отчаянно добивался, либо пожизненным разрывом их любовных взаимоотношений.

Признав, что это единственный выход, Саманта вынуждена была терпеть, хотя у нее это плохо получалось. Она постоянно боролась с искушением вдолбить правду в глупую голову кузена. То и дело ей приходилось смирять свои желания унизить эту красотку в любом аспекте, который Николь затрагивала с чрезвычайно важным видом. Но добродетельные усилия, направленные на сохранение самоконтроля, дорого обходились Саманте, Расплатой за них стали приступы гнева, возмущения, бессонница и издерганные нервы.

Дядя Джереми только усугублял ее страдания. По его милости Саманта ежедневно получала на закуску похотливые намеки и прямые оскорбления, неизменно затрагивающие любовную жизнь Джулиана. Если бы по прибытии в Бротон-мэнор она сразу не осознала, насколько необходима там ее помощь, и если бы ей не хотелось отдохнуть от беспрестанной демонстрации материнской скорби, то Саманта уже давно вернулась бы в Винчестер. Но она старалась как-то держаться и оставаться относительно спокойной, потому что живо представляла себе картины будущего: Джереми благополучно исцеляется от пьянства и воссоединяется с сестрой; Джулиан постепенно начинает понимать, сколь полезен вклад Саманты — еще не проявившийся во всей полноте — в его грядущее благополучие и осуществление его надежд на восстановление заброшенного родового поместья и превращение Бротон-мэнора в процветающий и приносящий доходы культурный центр.

— Сэм?

Она подняла голову. Пытаясь снять напряжение, оставленное разговором с дядей, она погрузилась в такую глубокую задумчивость, что даже не услышала, как его сын вошел в кухню.

— Разве ты не на псарне, Джулиан? — глупо спросила она.

— Отделался малой кровью, — объяснил он. — К сожалению, сейчас я не могу уделить им должного внимания.

— Я присмотрела за Касси. Ты хочешь, чтобы я…

— Она умерла.

— О боже! — вскрикнула Саманта. — Джулиан, не может быть! Я зашла к ней сразу после твое! о звонка. Она прекрасно себя чувствовала. Хорошо поела, а все ее щенки мирно посапывали. Я записала все как надо и оставила журнал на месте. Разве ты не заметил его? Я повесила его на крючок.

— Николь, — монотонно произнес он. — Сэм, она умерла. В районе Колдер-мур, недалеко от разбитого лагеря. Николь умерла.

Саманта смотрела на него, пока слово «умерла» звенело в воздухе. «Он не плачет, — подумала она, — Почему он не плачет?»

— Умерла, — повторила она, осторожно произнося это слово, как будто неверная интонация могла создать у него нежелательное впечатление.

Джулиан не сводил с нее глаз, а ей хотелось, чтобы он отвернулся. Хотелось, чтобы он все рассказал. Или закричал, зарыдал, в общем, выплеснул наружу то, что происходит в его душе, и тогда она смогла бы понять, как ей вести себя с ним. Но вот он сдвинулся с места и подошел к столу, где лежал нарезанный Самантой перец. Он остановился, разглядывая кусочки овощей с таким видом, словно узрел в них что-то удивительное. Потом взял нож и пристально осмотрел его. Наконец он с силой вдавил большой палец в острое лезвие.

— Джулиан! — вскрикнула Саманта. — Ты же порежешься!

Топкая струйка крови потекла по его коже.

— Я не знаю, как назвать то, что я чувствую, — сказал он.

Зато у Саманты вовсе не было такой проблемы.

Глава 5

Инспектор Питер Ханкен, очевидно, решил проявить милосердие к некурящему коллеге. Первые шаги на этом поприще были предприняты, когда они отъехали на «форде» от Бакстона к ущелью Пэдли. Ханкен открыл «бардачок» и вытащил оттуда пачку жевательной резинки без сахара. Видя, что он закладывает в рот мятную пластинку, Линли благословил его за готовность воздержаться от курения.

В полном молчании они ехали по трассе А-6, проходившей по долине реки У аи. Первые несколько миль дорога вилась вдоль спокойного речного русла, а потом слегка отклонялась на юго-восток. Лишь когда они миновали второй известняковый карьер, вклинившийся белым шрамом в зеленые склоны холмов, инспектор позволил себе начать разговор.

— Так значит, вы недавно женились? — с улыбкой произнес он.

Линли приготовился к грубоватым шуточкам, традиционно отпускаемым по такому случаю всем смельчакам, решившимся узаконить отношения с женщиной.

— Да. С тех пор минуло три месяца. Насколько я знаю, большинство голливудских браков распадается раньше.

— Чудесная пора. Начало семейной жизни. Ни с чем не сравнимое удовольствие. Это ваш первый опыт?

В отношении женитьбы? Да. Мы оба впервые решились на этот шаг. Запоздалое начало. — Ну и тем лучше, — заметил Ханкен. Линли настороженно взглянул на своего спутника, размышляя, не отражается ли на его лице тревожная озабоченность по поводу бурного расставания с Хелен, вдохновляя Ханкена на насмешливый панегирик благословенному статусу семейного человека. Но выражение лица Ханкена свидетельствовало лишь о полном удовлетворении своей жизнью и избранницей.

— Мою благоверную зовут Кэтлин, — доверительно сообщил инспектор. — У нас уже трое ребятишек. Сара, Белла и Пи Джи,[14] то бишь Питер-младший, наш самый маленький наследник. Вот, взгляните. — Он раскрыл вынутый из кармана бумажник, где на видном месте красовалась семейная фотография: компания, сидевшая на больничной койке, состояла из двух девчушек, обнимавших голубой конверт с новорожденным, а их самих, в свою очередь, обнимали счастливые родители. — Семья в нашей жизни — самое главное. Но вы и сами довольно скоро придете к такому выводу. — Надеюсь.

Линли попытался представить себя и Хелен в окружении обаятельных отпрысков, но потерпел неудачу. Когда он пытался воскресить в памяти образ жены, то видел ее только побледневшей от гнева, какой она была сегодня утром, перед тем как покинула его.

Он беспокойно поерзал на сиденье. В данный момент ему не хотелось обсуждать женитьбу, и он мысленно проклял Нкату, опрометчиво затронувшего эту тему.

— Они великолепны, — похвалил он, возвращая бумажник Ханкену.

— Мальчонка — вылитый отец, — гордо произнес Ханкен. — Конечно, по этому снимку еще трудно уловить сходство. Но в реальной жизни оно уже проявилось.

— Славная компания.

К облегчению Линли, Ханкен счел это достаточным завершающим замечанием по семейной теме. Он вновь полностью сосредоточился на вождении. Его взгляд следил за дорогой с тем же пристальным вниманием, какое он уделял всему окружающему миру, и Линли без труда подметил эту характерную черту инспектора. В конце концов, все бумаги в его кабинете лежали аккуратными стопками, а такого порядка, как в подвластном ему следственном отделе, Линли еще не приходилось видеть. Да и одежда Ханкена наводила на мысль о том, будто он собирается сегодня позировать перед фотокамерой для журнала «Боевая тревога».

Они ехали повидаться с родителями погибшей девушки, только что закончив разговор с присланным из Министерства внутренних дел патологоанатомом, которая прибыла из Лондона для проведения посмертной экспертизы. Совещание с ней прошло в смежной с моргом комнате, где она меняла удобные кроссовки на туфли-лодочки, каблук одной из которых пыталась укрепить, колотя им по металлической табличке на двери.

Всем своим видом показывая, что женские каблуки — не говоря уже о дамской сумочке — явно придумали мужчины для полного порабощения женского пола, она с нескрываемой враждебностью взглянула на удобную обувь инспекторов и сказала:

— Я могу уделить вам десять минут. Полный отчет будет на вашем столе утром. Кстати, кто из вас Ханкен? Вы? Отлично. Я знаю, что вам нужно. Вам нужен нож с трехдюймовым лезвием. Вероятнее всего, складной карманный ножик, хотя, возможно, и небольшой кухонный нож. Ваш убийца — правша, причем достаточно сильный, даже очень сильный. С парнем закончили. Девушка скончалась от удара обломком камня, который вы привезли с места преступления. Три удара по голове. Противник также орудовал правой рукой.

— Один убийца? — спросил Ханкен.

Размышляя над его вопросом, патологоанатом сделала завершающий пятый удар каблуком по двери. Не церемонясь, она заявила, что трупы малоразговорчивы: они могут поведать только, как их лишили жизни, каким видом оружия пользовался убийца и правой или левой рукой нанесена смертельная рана. Судебная экспертиза волокон, волос, крови, слюны, кожи и тому подобного может дать более детальную и точную картину, но для ознакомления с ней им придется подождать лабораторного отчета. Невооруженным глазом нельзя разглядеть мельчайших деталей, и пока она рассказала им все, что выяснила на данный момент.

Бросив наконец туфлю на пол, она представилась как профессор Сью Майлз. Она была седовласой полной дамой с короткими пальцами и бюстом, напоминающим нос корабля. Но ее ноги, как отметил Линли, когда она скользнула в лодочки, были изящны, как у юной аристократки, впервые выехавшей в свет.

— Одна из ран на спине парня нанесена чем-то вроде стамески, — сказала она. — Этот удар расщепил край левой лопатки, и если вы найдете подобный инструмент, то мы сможем сравнить его с поврежденной костью.

— Но не эта рана убила его? — поинтересовался Ханкен.

— Бедняга истекал кровью. Это могло бы продолжаться какое-то время, но тут он получил второе ранение, в бедренную артерию — между прочим, она проходит через паховую область, — и это сразу прикончило его.

— А девушка? — спросил Линли.

— Череп раскололся, как скорлупа. Пробита задняя мозговая артерия.

— Что это, собственно, означает? — осторожно уточнил Ханкен.

— Эпидуральное кровоизлияние. Внутреннее кровотечение, сдавливание мозга. С такой раной она не прожила и часа.

— То есть, получается, она жила дольше, чем парень?

— Верно. Но она потеряла сознание сразу после удара.

— Может, мы все-таки имеем дело с двумя убийцами? — вздохнув, спросил Ханкен.

— Может, и так, — согласилась доктор Майлз.

— А есть свидетельства того, что парень защищался? — спросил Линли.

— Никаких, — ответила доктор Майлз.

Она уложила кроссовки в спортивную сумку и ловко закрыла молнию, прежде чем вновь уделить внимание полиции.

Ханкен попросил ее подтвердить время смерти. Доктор Майлз, прищурив глаза, спросила, какое время назвал их местный патологоанатом. От полутора до двух суток со времени обнаружения тел, сообщил ей Ханкен.

— Не буду спорить.

Она сгребла свою сумку, резко кивнула головой в знак прощания и направилась к выходу из больницы.

Сейчас, сидя в машине, Линли обдумывал имеющиеся в его распоряжении сведения: отсутствие вещей парня на палаточной стоянке, наличие на месте преступления анонимных писем с угрозами, длившийся около часа предсмертный обморок девушки и два убийства, совершенные разными способами.

Линли как раз размышлял над последней особенностью, когда Ханкен повернул налево и они устремились на север, к городку под названием Тайдсуэлл. На этой дороге они вновь пересекли реку Уай и миновали окружающие Миллерсдейл крутые скалы и густые леса, высившиеся за погруженной в ранние сумерки деревней. Сразу за последним домом Ханкен свернул на узкую дорогу, ведущую на северо-запад. Они быстро поднялись по крутому склону, оставив внизу лесную долину, и несколько минут ехали вдоль поросших вереском и утесником обширных пустошей, которые простирались до горизонта бесконечной чередой холмов.

— Колдер-мур, — сказал Ханкен. — Самые обширные пустоши в районе Белогорья. Они тянутся до самого Каслтона. — Умолкнув ненадолго, он подрулил к придорожной парковке и дал мотору отдохнуть. — Если бы она решила заночевать в окрестностях Черногорья, то на ее поиски пришлось бы все-таки вызывать спасательную команду. Туда уж точно не сподобилась бы выйти на прогулку — и заодно найти эти трупы — ни одна местная зануда с собачонкой. Но здесь, — он сделал широкий жест над приборной панелью, — вполне доступные места. Правда, тут тоже пришлось бы исходить много миль в поисках заблудших туристов, но, по крайней мере, их можно протопать на своих двоих. Нелегкая, замечу, прогулка и не такая уж безопасная. Но несравненно легче, чем на торфяных болотах, окружающих Киндер-Скаут. Если кого-то и задумали убить в нашем районе, то нам повезло, что убийство произошло именно здесь, на этих известняковых плато.

— И именно сюда отправилась Николь Мейден? — спросил Линли.

Из машины не просматривалось никаких тропинок. Девушка могла идти напрямик через заросли папоротника или черничника.

Ханкен опустит окно и выплюнул жевательную резинку. Подавшись в сторону Линли, он вновь со стуком открыл «бардачок» и выудил очередную пластинку.

— Она подъехала с другой стороны, к северо-западу отсюда. И поднялась к поляне Девяти Сестер, которая находится ближе к западной окраине пустошей. На той стороне гораздо больше интересных мест: могильные курганы, пещеры, живописные котловины и холмы. И главная достопримечательность — Девять Сестер.

— А вы сами из этих краев? — спросил Линли. Ханкен ответил не сразу. Казалось, он раздумывал, стоит ли вообще отвечать. Наконец, приняв решение, он коротко сказал:

— Из Уиксворта, — и поджал губы, явно не желая продолжать.

— Вам повезло, что вы живете в таких насыщенных историей местах. Хотелось бы мне сказать го же самое про себя.

— Зависит от того, какая история, — задумчиво произнес Ханкен и резко сменил тему. — Хотите взглянуть на то место?

Линли был достаточно сообразителен и понял, что оттого, как он встретит это предложение, но многом зависят их дальнейшие отношения с местным детективом. Правда заключалась в том, что ему действительно хотелось бы осмотреть места этих убийств. Вне зависимости от того, на каком этапе его подключали к тому или иному расследованию, в какой-то момент следствия он испытывал необходимость увидеть все своими глазами. И не потому, что не доверял профессионализму подручных детективов, а потому что только посредством личного осмотра всех возможных аспектов, связанных с. делом, он сам мог стать «соучастником» преступления. А когда ему удавалось стать «соучастником» преступления, он лучше всего выполнял свою работу. Фотографии, отчеты, вещественные доказательства имели, безусловно, большое значение. Но порой место, где произошло само убийство, скрывало свои тайны даже от самого проницательного сыщика. Именно ради этих тайн Линли и хотелось обычно самому побывать на месте убийства. Однако осмотр этого конкретного места убийства был чреват нарушением добрых отношений с инспектором Ханкеном, поскольку его подробный и обстоятельный отчет о проделанной работе не давал повода думать, что он мог упустить хоть какие-то детали.

Линли подумал, что лучше дождаться более подходящего случая, когда каждый из них начнет самостоятельно проверять разные версии этого дела. И тогда у него появится масса возможностей для осмотра мест убийства Николь Мейден и того парня.

— Вы со своими ребятами там отлично поработали, насколько я понял, — сказал Линли. — Не будем попусту тратить наше время, осматривая то, что вы уже сделали.

Ханкен вновь устремил на него задумчивый испытующий взгляд, энергично пережевывая жвачку.

— Мудрое решение, — кивнув, сказал он и включил зажигание.

Они лихо помчались в северном направлении вдоль восточного края пустошей. Проехав известный своими базарами городок Тайдсуэлл, они вскоре свернули на восток, постепенно оставляя позади ковры вереска, черничника и папоротника. Промелькнувшие за окнами отлогие склоны широкой долины только-только начали пестреть пожелтевшей листвой деревьев, напоминая о приближении осени, и вот уже машина опять повернула на север, достигнув перекрестка с впечатляющим указателем «Плейг-виллидж».[15]

Меньше чем через четверть часа они прибыли к Мейден-холлу, стоящему среди раскидистых лип и каштанов на склоне холма поблизости от ущелья Пэдли. Дорога шла по зеленой лесистой местности, прорезанной ручьем, который, выбравшись из леса, продолжал прокладывать свой извилистый путь между склонами известняковых холмов, поросших папоротником и луговыми травами. Внезапно на очередном лесистом участке они заметили боковую дорогу, резко поднимающуюся к Мейден-холлу. Извиваясь вверх по склону холма, она быстро сменилась посыпанной гравием подъездной аллеей, которая подходила прямо к островерхому каменному особнячку Викторианской эпохи и завершалась позади него на автомобильной стоянке.

Главный вход в этот отель теперь находился с задней стороны здания. Скромный указатель в виде стрелки с надписью «Регистрация» привел их к входу в бывший охотничий домик. В приемной находилась стойка администратора. В глубине виднелись двери комнаты отдыха, очевидно служившей в этом отеле гостиной. Комнату заново отделали дубовыми стенными панелями, отлично сочетавшимися с обоями в приглушенных кремово-коричневых тонах, и обставили мягкой мебелью, а под бар приспособили исходный главный вход в здание. Поскольку до традиционного аперитива оставалось еще много времени, то постояльцы пока не начали собираться в гостиной. Но Линли и Ханкену не пришлось скучать в одиночестве: не прошло и минуты, как из соседнего помещения, оказавшегося столовой, появилась пышнотелая особа с покрасневшими от рыданий глазами и носом и приветствовала их с немалым достоинством.

Она тихо сообщила им, что в отеле нет свободных номеров. А в связи с неожиданной смертью в семье владельцев столовая сегодня тоже не будет работать. Но она с удовольствием порекомендует джентльменам несколько ближайших ресторанов, где они найдут все, что им нужно.

Ханкен предъявил женщине полицейское удостоверение и представил Линли. Тогда женщина сказала:

— Вам, наверное, надо поговорить с Мейденами. Я схожу за ними.

Проскользнув мимо полицейских, она быстро миновала приемную и начала подниматься на второй этаж.

Линли, пройдясь по гостиной, подошел к одному из двух эркерных окон, через свинцовые рамы которых просачивался мягкий предвечерний свет. Из окон открывался вид на подъездную аллею, проходившую перед фасадом дома. За ней раскинулась лужайка, превратившаяся за прошедшие жаркие месяцы в свалявшуюся подстилку из пожухлой травы. Линли слышал, как нервно расхаживает за его спиной инспектор Ханкен, кружа по комнате. Шаги затихли, прошелестели какие-то журналы и вновь аккуратно легли на поверхность стола. Линли улыбнулся этим звукам. Его напарник, несомненно, занялся любимым делом — наводил порядок.

В охотничьем домике стояла полная тишина. Из открытых окон доносился птичий щебет it отдаленный гул самолетов. Но внутри было так же тихо, как в пустой церкви. Хлопнула наружная дверь, и кто-то с хрустом прошел по гравию. Спустя мгновение темноволосый человек в джинсах и трикотажной серой рубашке без рукавов проехал мимо окон на десятискоростном велосипеде. Он исчез за деревьями, там, где подъездная дорога начинала спускаться с холма.

Тогда к ним вышли Мейдены, Линли отвернулся от окна, услышав их приближение и официальное приветствие Ханкена:

— Мистер и миссис Мейден, пожалуйста, примите наши соболезнования.

Линли отметил, что годы отставки благоприятно отразились на внешности Энди Мейдена. Бывшему офицеру Особого отдела и его жене недавно перевалило за шестьдесят, но выглядели оба по крайней мере лет на десять моложе. Энди, на добрую голову возвышавшийся над своей женой, приобрел цветущий вид живущего на лоне природы человека: здоровый загар, плоский живот, мускулистая грудь — все это отлично согласовывалось с личностью, прославившейся в свое время хамелеонским умением сливаться с любой окружающей средой. В плане физического состояния жена от него не отставала. Она также была загорелой и подтянутой, словно много времени отдавала спортивным занятиям. Но сейчас оба они выглядели как люди, проведшие несколько бессонных ночей. Лицо Энди Мейдена покрывала трехдневная щетина, а его одежда измялась. Нэн осунулась, мешки под глазами приобрели багрянистый оттенок.

Мейдену удалось выдавить мучительную полуулыбку.

— Томми, спасибо, что ты приехал.

— Мне очень жаль, что это связано с такими обстоятельствами, — сказал Линли и, представившись жене Мейдена, добавил: — Энди, все ваши знакомые в Ярде просили передать искренние соболезнования

— Вы из Скотленд-Ярда? — озадаченно спросила Нэн Мейден.

Ее муж сказал:

— Погоди немного, милая.

Он жестом пригласил всех пройти в нишу за спиной Линли, где напротив друг друга стояли два диванчика, разделенные кофейным столиком с разложенными на нем номерами журнала «Кантри лайф». Энди с женой заняли один диванчик, а Линли сел напротив них. Ханкен, подвинув крутящееся кресло, устроился в горце стола, между Мейденами и Линли, слегка сдвинувшись от середины. Это действие намекало, что он будет неким связующим звеном всей компании. Но Линли заметил, что инспектор предусмотрительно сместил свое кресло в сторону нынешнего, а не бывшего представителя Скотленд-Ярда.

Если Энди Мейден и раскусил маневр Ханкена, то виду не подал. Выдвинувшись на край дивана, он пошире расставил ноги и, устало опустив руки, начал попеременно массировать их.

Жена обратила внимание на его занятие. Вытащив из кармана красный мячик, она передала его мужу и тихо спросила:

Еще не отошли? Может быть, вызвать врача? — Вы больны? — спросил Линли. Мейден сжал мячик правой рукой, поглядывая на разведенные пальцы левой.

— Кровообращение, — бросил он. — Ничего страшного.

— Пожалуйста, Энди, давай позвоним доктору, — попросила жена.

— Сейчас не это важно.

— Как ты можешь так говорить… — Глаза Нэн Мейден вдруг заблестели, — О боже. Как же я могла забыть?

Она опустила голову на плечо мужа и заплакала. Мейден грубовато обнял ее за плечи.

Линли бросил на Ханкена выразительный взгляд, молчаливо спрашивая: «Кто начнет, вы или я?» Кто бы ни начал, разговор все равно предстоял тяжелый.

В ответ Ханкен энергично кивнул головой. «Это ваша партия», — сообщил его кивок.

— Конечно, сейчас совсем неподходящее время терзать вас вопросами, напоминая о смерти дочери, — деликатно начал Линли. — Но в расследовании убийства — и вы, Энди, конечно, понимаете это — очень важно пройти по горячим следам.

При этих словах Нэн подняла голову. Она попыталась что-то сказать, не смогла и начала снова:

— Расследование убийства? О чем вы говорите?

Линли перевел взгляд с мужа на жену. Ханкен сделал то же самое. Потом они переглянулись, и Линли спросил Энди:

— Вы ведь видели тело? Вам рассказали, что произошло?

— Да, — признал Энди Мейден. — Мне рассказали. Ноя…

— Убийство? — в ужасе крикнула его жена. — О боже, Энди. Ты не говорил мне, что Николь убили!

Вторую половину дня Барбара Хейверс провела в Гринфорде, решив использовать остаток своего «отпуска по болезни» для визита к матери в Хоторн-лодж[16] — лечебницу с неудачным названием, где миссис Хейверс постоянно проживала последние десять месяцев. Подобно многим людям, которые, оказавшись в трудном положении, пытаются найти поддержку у других, Барбара сочла, что поездка к матери станет достойным возмещением за успешную вербовку сторонников среди друзей и близких инспектора Линли. К тому же сегодня она уже достаточно настрадалась, и ей хотелось как-то отвлечься.

Миссис Хейверс была великим мастером по изобретению спасительных уходов от реальной жизни, поскольку сама не часто возвращалась в нее. Барбара нашла мать в садике за домом, где она увлеченно складывала пазл. Крышка от коробки с игрой опиралась на банку из-под майонеза, заполненную разноцветным песком, красиво разделенным по цвету на пять перетекающих друг в друга уровней. Картинка на этой крышке изображала елейного мультяшного принца, прекрасно сложенного и демонстрирующего степень обожания, приличествующую ситуации: он надевал хрустальную туфельку с высоким каблучком на тонкую и почему-то лишенную пальчиков ножку Золушки, а две ее сводные сестры, толстые как коровы и надутые от злости, завистливо поглядывали на нее, получив вполне заслуженную отповедь.

Благодаря деликатной помощи сиделки и санитарки миссис Фло (так называли Флоренс Маджентри трое ее пожилых подопечных и их родственники) миссис Хейверс удалось успешно собрать фигурку Золушки, частично ее сводных сестер, пристроить в нужные места руку принца с хрустальной туфелькой, его мужественный торс и согнутую в колене левую ногу. Однако в тот момент, когда Барбара подошла к матери, та упорно пыталась посадить голову принца на плечи одной из сестер, а когда миссис Фло мягко направила ее руку к нужному месту, миссис Хейверс закричала: «Нет, нет, нет!» — и резко смешала всю собранную картинку, заодно перевернув банку с живописно уложенным песком и рассыпав его по столу.

Вмешательство Барбары не спасло ситуацию. Навещая приют, Барбара никогда не могла быть уверена, узнает ли ее мать, и сегодня в затуманенном сознании миссис Хейверс ее дочь предстала одной малоприятной особой, Либби О'Рурк, которую она со школьных лет считала искусительницей. Видимо, Либби О'Рурк в юности была женским воплощением Джорджи-Порджи,[17] и вина ее заключалась в том, что она поцеловалась с парнем, который считался кавалером миссис Хейверс. Этот наглый поступок вызвал у миссис Хейверс непреодолимую жажду мщения, и она начала разбрасывать картонные детали пазла и выкрикивать ругательства, расцвеченные такими языковыми перлами, каких Барбара и представить не могла в лексиконе матери, а под конец разрыдалась. В подобных ситуациях использовался особый подход: нужно было убедить мать уйти из сада, подняться в ее комнату и уговорить на достаточно долгий и внимательный просмотр семейного альбома, на страницах которого круглое курносое лицо Барбары мелькало так часто, что она просто не могла быть той самой противной Либби.

— Но у меня нет дочки — возразила миссис Хейверс скорее испуганным, чем озадаченным тоном, когда ей пришлось признать, что Либби О'Рурк, причинившая ей такие огорчения, не посмела бы оказаться в семейном альбоме. — Мамочка не разрешает мне заводить детей. У меня есть только куклы.

Барбара не знала, что на это ответить. Ум ее матери так часто совершал почти непредсказуемые и извилистые путешествия в прошлое, что она давно оставила тщетные попытки возращения миссис Хейверс в реальность при помощи каких-либо доводов. Поэтому, отложив альбом, она не стала больше возражать, аргументировать или взывать к разуму. Она просто взяла один из красочных туристских журналов, которые обожала просматривать ее мать, и провела полтора часа, сидя на кровати бок о бок с женщиной, забывшей даже о том, что она родила дочь, и разглядывая вместе с ней живописные пейзажи Таиланда, Австралии и Греции.

Именно во время этого просмотра сознание Барбары наконец пробило внутреннюю оборону и мысленный голос, ранее осуждавший действия Линли, начал вести спор с новым голосом, допускавшим, что ее собственные действия можно назвать непродуманными. В ее голове происходила своеобразная бессловесная дискуссия. Одна сторона настаивала, что инспектор Линли — отвратительный педант. Другая возражала, что, даже будучи педантом, он не заслуживает ее предательства. А она поступила как предатель. То, что она приехала в Челси и жаловалась на него его близким друзьям, трудно назвать поведением преданного друга. С другой стороны, он сам также предал Барбару. Присвоив себе право усилить меру ее официального наказания и отстранив ее от участия в новом деле под надуманным предлогом, что ей, мол, нужно ненадолго затаиться, он наглядно показал, на чью сторону он встал в ее борьбе за спасение профессиональной шкуры.

Вот такой жаркий спор бушевал в ее душе. Он начался, когда она, листая с матерью журналы, утешала больную яркими рассказами о счастливых временах, проведенных на Крите, в Микенах, Бангкоке и Перте. Он продолжался с неослабевающей силой, когда она уже под вечер ехала из Гриифорда обратно в Лондон. Даже включенная на полную громкость добрая старая запись группы «Флитвуд Мак» не смогла заглушить спорящих голосов в голове Барбары. Потому что всю поездку в пение Стиви Никс вплеталось меццо-сопрано совести Барбары, и эта нравоучительная кантата упорно отказывалась исчезнуть из ее головы.

«Он заслужил, заслужил, заслужил это!» — беззвучно кричал голос ее обиды.

«Но как ты сама при этом выглядела, моя милая?» — вопрошал голос ее совести.

Барбара все еще не нашла ответа на этот вопрос к тому моменту, когда прибыла на Стилс-роуд и ловко втиснула свою «мини» на парковочное место, только что покинутое автомобилем, едва вместившим женщину с тремя детьми, двумя собаками и чем-то похожим на виолончель

с ножками. Закрыв свою машину, она устало потащилась в сторону Итон-Виллас, смакуя чувство усталости, поскольку усталость предвещала сон, а сон предвещал угасание жаркого спора внутренних голосов.

Однако когда Барбара свернула за угол и подошла к желтому эдвардианскому дому, за которым находилось ее крошечное жилище, то услышала другие голоса. Новые, реальные голоса доносились с выложенной плитами площадки перед окнами квартиры цокольного этажа. И один из этих голосов — детский — окрасился оттенком ликующей радости, как только Барбара вошла в ярко-оранжевую калитку.

Барбара! Привет, привет! Мы с папой пускаем мыльные пузыри. Иди к нам и посмотри. Когда они попадают на свет, то сияют, как радуга. Ты видела такое, Барбара? Ну же, смотри, смотри!

Девочка и ее отец сидели на деревянной скамейке перед их квартирой, причем дочь была озарена последними лучами заходящего солнца, а отец скрывался в глубокой тени, прорезаемой огоньком его сигареты, похожим на светлячка. Отец нежно погладил дочку по голове и встал с присущей ему церемонностью.

— Вы к нам присоединитесь? — спросил у Барбары Таймулла Ажар.

— Да, да, да! — закричала девочка. — После пузырей мы будем смотреть по видику «Русалочку». А на угощение у нас есть глазированные яблоки. Правда, у нас их всего два, но я поделюсь с тобой. Мне все равно не съесть одной целое яблоко.

Девочка соскользнула со скамейки и вприпрыжку побежала по газону навстречу Барбаре, потряхивая трубочкой для пускания воздушных пузырей и оставляя за собой вереницу радужных шаров.

— «Русалочку», вот как? — задумчиво сказала Барбара. — Даже не знаю, Хадия. Мне никогда особенно не нравились диснеевские фильмы. Все эти парни в доспехах, вызволяющие из беды худосочных принцесс…

— Но этот-то про русалочку, — прервала ее Хадия.

— Отсюда и название. Ну да. Верно.

— И ее не сможет спасти никакой парень в доспехах, потому что он тяжелый и сразу утонет. И вообще никто ее там не спасает. Она сама спасает принца.

— С таким поворотом сюжета я, пожалуй, могу смириться.

— Ты, наверное, еще не видела этот фильм? Ну так сегодня сможешь увидеть. Только приходи к нам. — Хадия крутилась на месте, окружая себя кольцом воздушных пузырей. Ее длинные толстые косы взлетали за спиной, а стягивающие их серебряные ленты поблескивали словно стрекозы. — Эта русалочка просто прелесть. У нее золотые волосы.

— Видимо, они хорошо смотрятся на фоне ее чешуи.

— А на груди у нее две симпатичные маленькие ракушки.

Для наглядности Хадия приложила к своей плоской груди ладошки, сложенные в форме чашечек.

— А-а, для защиты стратегически важных мест, — понимающе кивнула Барбара.

— Разве ты не хочешь посмотреть кино вместе с нами? Ну пожалуйста. Не забывай, что у нас еще есть целых два глазиро-о-ованных я-я-яблока… — протянула она для убедительности.

— Хадия, — тихо сказал отец, — приглашение совсем не обязательно повторять дважды. — И добавил, обращаясь к Барбаре: — В общем, мы были бы очень рады, если бы вы зашли к нам.

Барбара обдумала его предложение. Вечер, проведенный с Хадией и ее отцом, предоставлял возможность развлечься по полной программе, и эта мысль пришлась ей по душе. Хорошо было бы посидеть в обнимку с ее маленькой подружкой, поваляться на мягких подушках, заложив руки за голову и болтая ногами в воздухе в такт музыке. Потом, когда Хадия отправится в кровать, можно будет еще пообщаться с отцом малышки. Таймулла Ажар тоже надеялся на такую приятную перспективу. Этот обычай сложился у них в последние месяцы вынужденного бездействия Барбары. А последние несколько недель они виделись особенно часто, и их разговоры постепенно вышли за пределы банальных или вежливых тем, обсуждаемых малознакомыми людьми, и стали напоминать задушевные беседы двух личностей, испытывающих друг к другу симпатию.

Однако в этом-то и заключалось препятствие. Дружеское общение предполагало, что Барбаре придется рассказать о встречах с Хильером и Линли. Придется сообщить правду о своем понижении в звании и о том, что ее заменили человеком, в котором она видела конкурента. А поскольку восьмилетняя дочь Ажара и была тем самым ребенком, чью жизнь Барбара спасла в Северном море, предприняв отчаянные, импульсивные действия — действия, которые она умудрялась скрывать от Ажара все три месяца, прошедших после той злополучной погони за катером, — то Ажар мог почувствовать себя ответственным за крушение ее карьеры, а это было совсем ни к чему.

— Хадия, — сказал Таймулла Ажар, заметив молчаливую задумчивость Барбары, — я думаю, что на сегодня хватит мыльных пузырей. Отнеси-ка это в комнату и подожди меня дома, пожалуйста.

Хадия нахмурила лобик и огорченно заморгала.

— Но, папуля, а как же маленькая русалочка?

— Мы посмотрим ее, как и собирались, Хадия. А пока отнеси пузыри в свою комнату.

Девочка бросила на Барбару умоляющий взгляд.

— Больше половины глазированного яблока, — сказала она, — если ты захочешь, Барбара.

— Хадия!

Она лукаво улыбнулась и убежала в дом.

Вытащив из нагрудного кармана безупречно чистой белой рубашки пачку сигарет, Ажар предложил ее Барбаре. Она с благодарностью взяла сигарету и прикурила от его зажигалки. Он молча наблюдал за Барбарой, пока она сама не выдержала и не заговорила:

— Я выжата как лимон, Ажар. Пожалуй, сегодня мне придется отказаться от вашего приглашения. Но тем не менее спасибо. Передайте дочери, что в другой раз я с удовольствием посмотрю с ней какой-нибудь фильм. Будем надеяться, что его героиня Fie окажется похожей на карандаш с силиконовой грудью.

Ажар не сводил с нее внимательного взгляда. Он изучал ее с той дотошностью, с какой иные покупатели изучают в супермаркете этикетки на консервных банках. Барбаре мучительно захотелось отвести глаза, но она сумела выдержать его взгляд. Он сказал:

— Сегодня вы, должно быть, вернулись к работе.

— Почему вы так…

— Судя по одежде. Значит, ваша… — он замялся, подыскивая наиболее деликатное определение, — ваша ситуация в Скотленд-Ярде разрешилась, Барбара?

Лгать не имело смысла. Хотя ей удалось скрыть от него истинную причину ее рабочих неприятностей, он знал, что она торчала дома из-за вынужденного отпуска, связанного с дисциплинарным разбирательством. С завтрашнего дня ей вновь придется каждое утро вытаскивать себя из кровати и тащиться в Ярд, поэтому рано или поздно он заметит, что она больше не разгуливает по утрам в Риджентс-парке, подкармливая прожорливых уток.

— Да, сегодня все разрешилось, — признала Барбара и так глубоко затянулась сигаретой, что ей пришлось отвернуться, чтобы выдохнуть дым в сторону, а заодно и отвести глаза.

— Правда? Но зачем я спрашиваю? На вас форменная одежда, значит, все закончилось хорошо.

— Верно. — Улыбка у нее получилась далеко не искренняя. — Все закончилось. Полностью. У меня по-прежнему есть доходное занятие все в той же полиции, и мой пенсионный фонд продолжает расти.

Она потеряла лишь доверие единственного важного для нее человека в Скотленд-Ярде, но это не стоило упоминания. Барбара даже не представляла, когда сможет заговорить об этом.

— Это хорошо, — сказал Ажар.

— Верно. Это замечательно.

— Я рад, что та история в Эссексе не повредила вашей работе в Лондоне.

И опять ей пришлось выдержать пристальный и прямой взгляд его темных глаз, блестящих, как шоколадное драже, на фоне коричневато-ореховой кожи, поразительно гладкой для тридцатипятилетнего мужчины.

— Ну, в общем, да, — сказала она. — Все разрешилось просто великолепно.

Кивнув, он наконец отвел от нее глаза и взглянул на выцветшее вечернее небо. Свет лондонских огней позволяет увидеть лишь самые яркие звезды. И даже их сияние с трудом прорывается сквозь покрывало грязно-серого смога, который не в силах рассеять надвигающаяся тьма.

— В детстве меня лучше всего успокаивала ночная тишина, — тихо произнес Ажар. — В Пакистане наша семья отходила ко сну но старым традициям: мужчины и женщины спали в разных комнатах. Поэтому по ночам, лежа рядом с отцом, братом и дядюшками, я всегда чувствовал себя в полной безопасности под их надежной защитой. Повзрослев и приехав в Англию, я забыл о том ощущении. То, что успокаивало меня в прошлом, стало, напротив, смущать меня. Я вдруг осознал, что вспоминаю лишь звуки похрапывания отца и дядюшек да запахи, исходящие от пускающего ветры брата, Постепенно привыкнув к личной спальне, я подумал, что мне повезло наконец отделаться от их соседства и теперь я мету проводить ночи либо в одиночестве, либо в приятной компании. И до сих пор меня это только радовало. Но сейчас я вдруг понял, что мне хочется вернуть тот старый обычай, когда любое, самое тяжкое бремя или скрытую в душе тайну не приходилось нести или терпеть в одиночестве, по крайней мере ночью. Его слова звучали так утешительно, что Барбаре вдруг захотелось ухватиться за его приглашение и найти в разговоре с ним желанное успокоение. Но она взяла себя в руки и сказала:

— Видимо, в Пакистане не готовят детей к жизни в реальном мире.

— А каков он, этот реальный мир?

— Тот, что постоянно напоминает нам: мы все одиноки.

— И вы верите, что это правда, Барбара?

— Я не просто верю. Я это знаю. Мы проводим дни, пытаясь сбежать от ночных дум. Мы работаем, развлекаемся, занимаем себя разными делами. Но потом вновь приходит время сна, и от этого никуда не деться. Даже если мы делим с кем-то постель, их способность сладко спать, когда мы мучаемся от бессонницы, достаточно ясно говорит нам, что каждый из нас сам по себе.

— Так подсказывает вам философия пли жизненный опыт?

— Ни то ни другое, — сказала Барбара. — Просто такова жизнь.

— Но жизнь можно изменить, — возразил Ажар.

Последнее замечание тревожным набатом взорвалось в голове Барбары и быстро затихло. Если бы это возражение исходило от любого другого мужчины, то его можно было бы истолковать как приглашение к дальнейшему разговору. Но Барбара давным-давно поняла, что она не из тех красоток, с которыми любят поболтать парни. И даже если ей случалось порой выглядеть привлекательно, то сейчас был явно не тот случай. Сумеречное рандеву с коротышкой в мятом льняном костюме, придававшем ей сходство с бесполой поганкой, едва ли возбудило бы даже самого непритязательного кавалера. Поэтому она лишь сказала:

— Ну что ж, бывает и так, — и, бросив сигарету на землю, придавила ее носком туфли. — В общем, приятного вам вечера. Развлекайтесь вместе с русалочкой. И спасибо за сигаретку. Мне ее как раз не хватало.

— Всем чего-то не хватает.

Ажар вновь полез в нагрудный карман. Барбара подумала, что в ответ на ее благодарность он собирается предложить очередную сигарету. Но вместо этого он протянул ей сложенный листок бумаги.

— Сюда заходил сегодня один джентльмен, искал вас. Потом попросил меня обязательно передать вам эту записку. Сказал, что сначала хотел оставить ее в дверной щели, но побоялся, что она пропадет.

— Джентльмен?

Барбара знала только одного мужчину, к которому незнакомый с ним человек мог бы автоматически применить это слово. Она взяла записку, почти не надеясь на такое чудо. И оказалась права, поскольку почерк на листке бумаги, вырванном из блокнота на пружинках, принадлежал вовсе не Линли. Барбара внимательно прочла восемь слов: «Позвони мне на пейджер, как только получишь записку». Далее следовал номер пейджера. Подписи не было.

Барбара вновь сложила записку. При этом она заметила то, что было написано на наружной стороне и что, вероятно, уже увидел и истолковал по-своему Ажар, прежде чем вручил ей послание. На внешней стороне листка крупными печатными буквами было написано: «ДК Хейверс». «К» в данной аббревиатуре означало «констебль». Вот это-то Ажар и понял.

Она встретила его взгляд.

— Похоже, меня опять подключили к делу, — бодро сказала она со всей возможной искренностью. — Спасибо вам, Ажар. Тот парень не сказал, где он будет дожидаться звонка?

Ажар отрицательно качнул головой.

— Он просил только обязательно передать записку вам в руки.

— Ладно. Спасибо.

Она кивнула ему на прощание и, развернувшись, пошла в сторону своего дома.

Ажар поспешно окликнул ее по имени, но, когда она остановилась и оглянулась, он старательно изучал мостовую.

— Не могли бы вы рассказать мне…

Его голос сошел на нет. Он вновь поднял на нее глаза, что, казалось, стоило ему немалых усилий.

— Что рассказать? — как можно спокойнее спросила Барбара, старясь не обращать внимания на холодок, пробежавший по спине.

— Рассказать… как чувствует себя ваша мать, — закончил Ажар.

— Мама? Ну, в общем… Она ужасно расстраивается, когда пазлы не складываются в картинку, а в остальном, по-моему, у нее все в порядке.

Он улыбнулся.

— Что ж, это приятная новость.

И, тихо пожелав ей доброй ночи, ушел в свой дом.

Барбара направилась к своему обиталищу, маленькому коттеджу, прятавшемуся в глубине дворового садика. Увитый ветвями белой акации, он ненамного отличался от отдельного сарая со всеми удобствами. Войдя в дом, Барбара тут же скинула с себя жакет, бросила нитку фальшивого жемчуга на стол, служивший иногда также гладильной доской, и прошла к телефону. На автоответчике не было никаких сообщений. Неудивительно. Она набрала номер пейджера, добавила свой собственный номер и стала ждать.

Спустя пять минут раздался телефонный звонок. Она заставила себя подождать и взяла трубку только после четырех сдвоенных сигналов. Нет никаких причин для отчаяния, решила она.

Звонил ей, как оказалось, Уинстон Нката, и ее спина мгновенно выпрямилась, когда она услышала безошибочно узнаваемые мелодические интонации голоса, в котором смешались акценты выходцев из Ямайки и Сьерра-Леоне. Нката сказал, что находится неподалеку, за углом на Фарм-роуд, в баре «Сенной таверны», где доедает баранину с соусом карри и рисом. Далее Нката заметил:

— Еда тут, конечно, совсем не та, что мама предложила бы любимому сыночку, но все же лучше фаст-фуда из «Макдоналдса», хоть и не намного. — Сообщив, что он уже собирался вернуться к ее дому, Нката уточнил: — Зайду к тебе минут через пять, — и отсоединился прежде, чем Барбара успела сказать, что меньше всего хотела бы лицезреть его дурацкую физиономию.

Положив трубку, Барбара выругалась себе под нос и пошла к холодильнику за подкормкой.

Пять минут затянулись до десяти, десять переросли в четверть часа, а Нката все не появлялся.

«Вот зараза, — подумала Барбара. — Хороши шуточки!»

Она зашла в ванную комнату и включила душ.

Линли быстро подавил удивление, вызванное скрытностью Энди Мейдена, утаившего от жены, что их дочь стала жертвой преступления. Учитывая, что пустошь Колдер-мур находилась в районе, где происходило множество несчастных случаев, бывший коллега Линли по непонятной причине позволил своей жене пребывать в заблуждении, что их дочь разбила голову, упав со скалы в каком-то уединенном месте, где не могла получить своевременную помощь.

Осознав, что все произошло иначе, Нэн Мейден сгорбилась, прижала локти к бокам и закрыла рот сжатыми в кулаки руками. Однако она не расплакалась — либо была слишком потрясена и оцепенела от горя, не в состоянии постичь эту новость, либо, напротив, сразу поняла все значение этого факта. Она лишь хрипло пробормотала:

— О боже, боже мой, боже мой.

Инспектор Ханкен мгновенно определил, что скрывается за ее реакцией. Он уставился на Энди Мейдена откровенно неодобрительным взглядом, хотя и не стал требовать немедленных объяснений. Как умный коп, он выжидал удобного момента.

Мейден выжидал по тем же причинам. Однако он, очевидно, пришел к выводу, что необходимо как-то объяснить свое непонятное поведение.

— Милая, мне очень жаль, — сказал он Нэн. — Я не смог… Прости меня. Нэн. Я едва выдержал то, что она умерла, и даже не представлял… не представлял, как сообщить… как рассказать о подробностях…

На мгновение он замолчал, чтобы включить внутренние ресурсы полицейского, привыкшего к дозированному восприятию, помогающему пережить весь ужас тяжелейшей утраты. Его правая рука, державшая переданный женой мячик, продолжала судорожно сжиматься и разжиматься.

— Прости, Нэн, — отрывисто сказал он.

Нэн Мейден подняла голову. Она пристально взглянула на Энди, потом положила на плечо мужа дрожащую руку и перевела взгляд на Ханкена.

— Не могли бы вы… — Ее губы задрожали. Она умолкла и, совладав с волнением, договорила: — Рассказать мне, что произошло.

Инспектор Ханкен ограничился минимумом подробностей: он сказал, где и как убили Николь Мейден, но в детали дела не вдавался.

— Она долго мучилась? — спросила Нэн. когда Ханкен завершил лаконичное сообщение. — Я понимаю, что вы не можете сказать наверняка. Но если хоть что-то подсказало вам, что в итоге… хоть что-то…

Линли передал ей слова патологоанатома.

Нэн обдумала полученную информацию. В тишине раздавалось лишь громкое хрипловатое дыхание Энди Мейдена. Наконец Нэн сказала:

— Мне нужно было знать, потому что… Как вы думаете… Могла ли она звать кого-то из нас… Может, надеялась на… или нуждалась…

Ее глаза наполнились слезами, и она умолкла. Слушая ее сбивчивые вопросы, Линли вспомнил давнее дело болотных убийц, вспомнил о чудовищной магнитофонной записи, сделанной Майрой Хиндли и ее подельником, и о том, как страдала мать погибшей девочки, когда в суде прокрутили пленку и она услышала ужасные крики ее умирающего ребенка, зовущего на помощь маму. Ему подумалось, что некоторые улики не следует предъявлять на публичном слушании, поскольку они лишь усугубляют горе родственников. Он сказал:

— Эти удары сразу лишили ее сознания. Она так и не пришла в себя.

Нэн Мейден кивнула.

— А на ее теле были другие… Была ли она… Может, кто-то…

— Никто ее не пытал и не мучил, — вмешался Ханкен, словно тоже почувствовал необходимость проявить милосердие к матери погибшей. — Ее никто не насиловал. Позже у нас будет более полный отчет, но на данный момент нам известно, что именно удары по голове стали причиной… — он помедлил, подбирая слова, способные уменьшить боль, — причиной того, что она пережила.

Линли заметил, что рука Нэн Мейден сжала плечо мужа. Энди Мейден сказал:

— Она выглядела спящей. Белой как мел, но все-таки просто спящей.

— Как бы я хотела, чтобы этого не было! — сказала Нэн. — Но это невозможно.

«И ничего уже не изменишь», — подумал Линли.

— Энди, мы провели предварительную идентификацию второго убитого. Нам нужно спешно собрать всю информацию. Мы полагаем, что парня звали Теренс Коул. Есть его лондонский адрес, в районе Шоредича. Вам знакомо это имя?

— Так она была не одна? — Взгляд, брошенный Нэн Мейден на мужа, показал полицейским, что он утаил от нее и эту информацию. — Энди?

— Она была не одна, — подтвердил Мейден.

Ханкен прояснил ситуацию для Нэн, объяснив, что все вещи, принадлежавшие, судя по всему, одному человеку, — и позднее Мейденам придется подтвердить, принадлежали ли они их дочери, — все вещи обнаружены на палаточной стоянке в Девяти Сестрах, как и труп молодого парня, у которого при себе не было никаких вещей, кроме одежды на теле.

— А тот мотоцикл, что стоял рядом с ее машиной… — Мейден быстро сложил вместе имеющиеся факты. — Он принадлежал ему?

— Теренсу Коулу, — уточнил Ханкен. — Пока нет никаких заявлений о краже мотоцикла, и никто не приходил забрать его. Он зарегистрирован на адрес в Шоредиче. Мы уже направили туда человека для выяснения дел, но, судя по всему, мы не ошибаемся насчет личности второго убитого. Так знакомо кому-то из вас это имя?

Мейден медленно покрутил головой.

— Коул? Я не слышал. А ты, Нэн?

Его жена сказала:

— Я тоже не знаю его. И Николь… Она рассказала бы о нем, если бы он был ее другом. Она займа бы с ним сюда и познакомила с нами. Конечно зашла бы. правда? В общем… так она обычно поступала.

Тогда проницательный Энди Мейден, недаром столько лет служивший в полиции, задал логичный вопрос:

— А что, если Ник… — Он помедлил и, словно желая подготовить жену, осторожно положил руку ей на колено. — Что, если она просто оказалась в неудачное время в неудачном месте? Может быть, целью убийства был именно тот парень? Ты как считаешь, Томми?

— В любом другом случае это было бы более чем вероятно, — признал Линли.

— Но не в данном случае? Почему?

— Взгляните на это.

Ханкен положил на стол копию записки, обнаруженной в кармане Николь Мейден.

Мейдены прочли написанные там четыре слова: «Эта сучка поимела своё», а Ханкен сообщил им, что оригинал записки найден в кармане их дочери.

Энди Мейден долго не сводил глаз с записки. Он перебросил красный мячик в левую руку и сжал его.

— О господи. Вы думаете, кто-то пришел туда специально, чтобы убить ее? Кто-то выслеживал ее, чтобы убить? То есть это не было случайным столкновением с чужаком? Или какой-нибудь глупой ссорой по ничтожному поводу? Или всплеском ярости какого-то психопата, убившего ее и того парня?

— Это сомнительно, — сказал Ханкен. — Но вы ведь не хуже нас знаете процедуру следствия.

Этим замечанием он, по-видимому, хотел сказать, что Энди Мейдену как бывшему офицеру полиции известно, что любые версии, связанные с убийством его дочери, будут проработаны.

— Если кто-то отправится в ту рощу специально, чтобы убить вашу дочь, то надо выяснить мотивы его поступка, — добавил Линли.

— Но у нее не было врагов! — воскликнула Нэн Мейден. — Я понимаю, что так готова заявить любая мать, но в данном случае это правда. Николь все любили. Она была добрым человеком.

— Очевидно, что не все, миссис Мейден, — возразил Ханкен.

Он выложил на стол копии анонимных посланий, найденных на поляне.

Энди Мейден и его жена прочли их молча, не выражая никаких эмоций. И Нэн опять-таки заговорила первой. Ее муж не мог оторвать взгляда от писем. Оба они сидели неподвижно, как статуи.

— Это невозможно, — заявила Нэн. — Николь не могла получать такие письма. Вы ошибаетесь, если думаете, что они адресованы ей.

— Почему?

— Потому что мы никогда не видели их. А если бы кто-то ей угрожал, кто угодно, она сразу рассказала бы нам обо всем,

— А если ей не хотелось волновать вас…

— Нет, пожалуйста, поверьте мне. Это не в ее характере. Ей даже в голову не пришло бы оберегать нас от волнений и прочих переживаний. Она всегда предпочитала говорить нам правду. — Нэн наконец пошевелилась, подняла руку и откинула назад волосы, словно это лаконичное движение могло придать больше убедительности ее словам. — Если бы у нее назрели какие-то неприятности, она поделилась бы с нами. Такой она была. Она рассказывала нам обо всем. Обо всем. Честно. — И, бросив серьезный взгляд на мужа, добавила: — Верно. Энди?

Он заставил себя отвернуться от писем. Его лицо, и так выглядевшее бескровным, побледнело еще сильнее.

— Мне не хочется так думать, но это лучший из возможных ответов, если кто-то действительно следил за ней… или уже поджидал там… Если это была не случайная встреча с каким-то маньяком, убившим ее и того парня.

— Вы о чем? — спросил Линли.

— Особый отдел, — с трудом выговорил Энди. — За годы работы я пересажал множество мерзавцев. Наемные убийцы, наркодилеры, гангстеры, заправилы преступного мира. Вы знаете их лишь по именам, а я очень долго якшался с этим дерьмом.

— Нет, Энди! — запротестовала его жена, очевидно догадавшись, к чему он клонит. — Это не имеет к тебе никакого отношения.

— Кто-то отсидел срок, нашел нас здесь и довольно долго следил за нами, выясняя наши привычки. — Он повернулся к жене. — Понимаешь, как это могло случиться? Кто-то вышел на свободу и решил отомстить мне, Нэнси. Он напал на Ники, так как знал, что, нанеся удар моей дочери, моей девочке, он будет убивать меня постепенно… обрекая на мучительное существование…

Линли заметил:

— Конечно, мы не можем исключать такую возможность. И если, как вы сказали, у вашей дочери не было врагов, то остается единственный вопрос: у кого был мотив? Если вышел на свободу тот, кого вы упекли за решетку, Энди, то нам нужно знать его имя.

— О господи, да их были десятки!

— В Ярде мы поднимем все ваши старые дела, но вы могли бы помочь нам, указав хотя бы приблизительное направление. Если в вашей памяти всплывает какое-то особое расследование, то вы существенно облегчите нам работу, перечислив причастных к нему лип.

— У меня сохранились дневники.

— Дневники? — спросил Ханкен.

— Когда-то я подумывал… — Мейден иронично, словно посмеиваясь над собой, покачал головой. — Я подумывал, выйдя в отставку, заняться сочинительством. Писать мемуары о собственной персоне. Но этот отель постоянно требовал внимания, и я так и не взялся за перо. Хотя дневники остались. Если я загляну в них, то, вероятно, чье-то имя или лицо…

Он слегка сгорбился, словно бремя ответственности за смерть дочери всей тяжестью легло на его плечи.

— Ты ничего не знаешь наверняка, — сказала Нэн Мейден. — Энди, пожалуйста, не взваливай вину на себя.

Ханкен сказал:

— Мы проверим все возможные варианты. Так что если…

— Тогда проверьте и Джулиана, — вызывающе бросила Нэн Мейден, словно решила доказать полицейским, что есть и другие подозрительные ходы помимо тех, что ведут в прошлое ее мужа.

Мейден сказал:

— Нэнси, не надо…

— Кто такой Джулиан? — спросил Линли.

Джулиан Бриттон, сообщила им Нэн. Он на днях обручился с Николь. Разумеется, Нэн ни в чем его не подозревает, но если уж полицейские будут собирать все сведения, то им понадобится поговорить и с Джулианом. Николь разговаривала с ним за день до того, как отправиться в этот поход. Она могла поделиться чем-то с Джулианом, даже показать ему что-то, что в итоге может открыть полицейским новые направления расследования.

Линли подумал, что это вполне разумное предложение. Он записал фамилию и адрес Джулиана. Нэн Мейден дала полную информацию.

Ханкен, со своей стороны, погрузился в размышление. Он не промолвил больше ни слова, пока они с Линли не вернулись к машине.

— Знаете, все это, скорее всего, никуда не ведет.

Он включил зажигание, вывел машину со стоянки и, объехав отель, остановился перед фасадом Мейден-холла. Под вялое урчание мотора он задумчиво изучал взглядом старое каменное здание.

— Что именно? — спросил Линли.

— Особый отдел. Мститель, явившийся из прошлой жизни. Слишком уж удобное объяснение, вам не кажется?

— Удобное? Странный выбор слова в применении к следственной версии и возможным подозреваемым, — заметил Линли. — Если, конечно, у вас не возникла более достоверная гипотеза… — Он глянул на отель. — Кого вы подозреваете, Питер?

— Вы знаете Белогорье? — резко спросил Ханкен. — Оно тянется от Бакстона до Эшбурна и от Мэтлока до Каслтона. Тут полно холмистых долин, пустошей, охотничьих и лесных троп. В общем, все, что нас окружает… — он сделал рукой широкий жест, — это Белогорье. Включая и дорогу, по которой мы сюда приехали.

— И что?

Ханкен развернулся на сиденье и в упор посмотрел на Линли.

— А то, что в этом огромном районе Энди Мейден ухитрился найти машину своей дочери, скрытую из виду за каменной придорожной стеной. Один, без всякой помощи. Надо ли добавлять что-то к этому, Томас?

Линли посмотрел на здание отеля: его окна, словно закрывающиеся глаза, отражали последние лучи вечернего света.

— Почему вы не рассказали мне раньше? — спросил он напарника.

— Я не придавал этому значения, пока наш коллега не завел разговор про Особый отдел. И пока не выяснилось, что Энди утаил правду от жены.

— Он хотел постепенно подготовить ее. Кто на его месте поступил бы иначе? — спросил Линли.

— Тот, у кого совесть чиста, — отрезал Ханкен.

Приняв душ и переодевшись в свои самые удобные брюки с резинкой на талии, Барбара вернулась к легкому ужину — остаткам готовой свинины с рисом, которая в холодном виде вряд ли вошла бы в десятку чьих-то любимых кулинарных блюд. Именно тогда притащился Нката, заявив о себе двумя резкими ударами в дверь. Держа в руке полупустой контейнер, Барбара распахнула дверь и нацелила на него палочки для еды.

— У тебя что, остановились часы? На сколько, по-твоему, растяжимы пять минут, Уинстон?

Он без приглашения шагнул внутрь, сияя на полную мощность белозубой улыбкой.

— Извини. Перед выходом у меня опять зазвонил пейджер. Шеф. Пришлось сначала перезвонить ему.

— Ну конечно. Нельзя же заставлять ждать его светлость.

Нката пропустил ее шуточку мимо ушей.

— Чертовски удачно, что в этом пабе так медленно обслуживают. Я мог бы слинять оттуда полчаса назад и уже, наверное, подъезжал бы к Шоредичу, откуда мне вряд ли захотелось бы возвращаться к тебе. Забавно, правда? Как говорит моя мама, чему быть, того не миновать.

Барбара молча смотрела на него, прищурив глаза. Она пребывала в замешательстве. Ей хотелось отчитать Нкату за оставленную записку, а особенно за бросающегося в глаза «констебля», но его веселый вид помешал ей сделать это. Беспечность визитера озадачивала не меньше, чем сам факт его появления в ее доме. Он мог бы, по крайней мере, выглядеть встревоженным или смущенным.

— Дербиширское преступление подкинуло нам два трупа и один лондонский след, требующий проверки, — сообщил ей Нката. Он подробно рассказал историю о жертвах убийства, о бывшем сотруднике Особого отдела, об анонимных письмах, сделанных из газетных вырезок, и об угрожающей записке, написанной от руки. — Мне велели проверить один адресок в Шоредиче. где, возможно, жил тот парень. Если я найду там кого-то, кто мог бы опознать его, то утром поеду обратно в Бакстон… Но надо еще заглянуть в архивы Ярда. Инспектор как раз велел мне организовать этот поиск. Потому-то он и позвонил. Не сумев скрыть волнения, Барбара спросила:

— Линли просил подключить меня?

Нката на мгновение отвел глаза, но этого было достаточно. Барбара вновь опустилась на грешную землю.

— Понятно. — Она отнесла пластиковый контейнер на кухонный стол. Желудок с трудом принимал холодную свинину, а ее противный привкус точно прилип к языку. — Раз он не знает, что ты решил подключить меня, то с моей стороны разумнее будет отказаться. Верно ведь, Уинстон? Ты же можешь взять в помощники кого-то другого.

— Ну, могу, конечно, — сказал Нката. — Можно задействовать дежурный состав. Или подождать до утра, и пусть тогда начальство само выбирает. Но тогда тебя, чего доброго, подключат к Стюарту, Хейлу или Макферсону. А я сомневаюсь, чтобы ты предпочла хоть один из этих вариантов.

Он не упомянул о том, что стало легендой в их отделе: о неспособности Барбары установить нормальные рабочие отношения с упомянутыми инспекторами и о вызванном этим обстоятельством ее переводе в патрульные, откуда она вновь поднялась только благодаря сотрудничеству с Линли.

Барбару удивило столь невероятное великодушие со стороны этого констебля. Другой на его месте оставил бы ее в нынешнем подвешенном состоянии, чтобы укрепить свои собственные позиции и прибрать к рукам все то, чем занималась раньше она сама. Поведение Нкаты настораживало.

А Нката тем временем продолжал:

— Шеф велел также поработать с компьютером. Перелопатить архивы. Насколько я знаю, тебе не слишком по душе подобная работенка. Но я подумал, что ты захочешь съездить со мной в Шоредич — потому и заглянул сначала сюда, — а уж потом я подбросил бы тебя в Ярд и ты могла бы подключиться к архивным поискам. Если бы ты сумела быстро найти там что-нибудь важное, то… — Нката переступил с ноги на ногу и закончил с менее беспечным видом: — Это помогло бы тебе привести в порядок свои дела.

Барбара вытащила непочатую пачку сигарет, валявшуюся между усыпанным крошками тостером и коробкой с фруктовыми пирожными. Прикурив ее от включенной на плите газовой горелки, она попыталась осмыслить услышанное.

— Ничего не понимаю. Уинстон, это же твой шанс. Почему бы тебе не воспользоваться им на полную катушку?

— Какой шанс? — озадаченно спросил он.

— Сам знаешь какой. Подняться по служебной лестнице, покорить вершину, взлететь на луну. Мои акции, по мнению Линли, упали почти до нуля. Теперь у тебя появился шанс стать его правой рукой. Почему же ты не пользуешься им? Или, вернее, зачем ты даешь мне шанс реабилитироваться?

— Инспектор посоветовал мне подключить к работе второго детектива-констебля, — сказал Нката. — И я сразу подумал о тебе.

Вот и опять всплыло это противное звание «Детектив-констебль». Отвратительное напоминание о ее понижении: о том, кем она была и кем стала. Разумеется, Нката сразу подумал о ней. Самый простой способ утереть ей нос и намекнуть, что она уже не является его начальником, — это предложить ей стать его напарником!

— Ну-ну, — сказала она. — Значит, второго детектива-констебля. Кстати… — Она взяла записку, валявшуюся на столе рядом с бусами. — Наверное, мне следует поблагодарить тебя за оказанную услугу. А то я уже подумывала дать объявление в газету, чтобы известить широкую публику, но ты избавил меня от этой проблемы. Нката нахмурился.

— О чем ты говоришь?

— О записке, Уинстон. Неужели ты искренне считал, что я могла забыть о моем понижении? Или ты просто хотел напомнить, что мы теперь играем на равных, а то вдруг бы я забыла?

— Погоди-ка. Ты все поняла неправильно.

— Неужели?

— Точно.

— Не уверена. Иначе почему ты написал на записке «ДК Хейверс»? «К» — это «констебль». Прямо как ты.

— Да уж, самая очевидная причина в мире, — пробурчал Нката.

— А разве есть иное объяснение?

— Я же никогда не называл тебя Барбарой.

Она прищурилась.

— Что?

— Я никогда не называл тебя Барбарой, — повторил он. — Всегда обращался к тебе как к сержанту. Только так. И потом еще все это… — Он сделал широкий жест, обводя руками комнату, но подразумевая, как отлично поняла Барбара, весь прошедший день. — Я просто не знал, как теперь будет лучше: по имени или по званию. — Он нахмурился и, опустив голову, почесал затылок. — В любом случае, констебль — всего лишь звание. Оно не соответствует тому, кто ты есть на самом деле.

Барбара потеряла дар речи. Больше всего ее поразило, что его привлекательное лицо с уродливым шрамом выглядело теперь совсем растерянным. Она постаралась вспомнить все те дела, над которыми работала вместе с Нкатой. А припомнив их, убедилась, что он говорит правду.

Она скрыла свое смущение, сосредоточившись на курении. Затянулась, выпустила дым и, внимательно изучив сигарету, сбросила серый столбик пепла в раковину. Когда молчание стало тяготить ее, Барбара вздохнула.

— Господи, Уинстон. Извини. Черт меня побери!

— Легко, — сказал он. — Так ты в деле или нет?

— В деле, — ответила она.

— Отлично, — обрадовался он.

— И знаешь, Уинни, — добавила она, — зови меня просто Барбарой.

Глава 6

Они приехали в Шоредич уже затемно и с трудом нашли место для парковки на Чарт-стрит, заставленной рядами «фольксвагенов», «опелей» и «воксхоллов». Барбара испытала легкие угрызения совести, когда Нката подвел ее к роскошной серебристой машине Линли, настолько ценимой инспектором, что уже одно то, что он отдал ключи от нее подчиненному офицеру, являлось своеобразным жестом доверия. Ей самой брелок с этими ключами обломился всего лишь два раза, причем после длительного периода совместной работы. В сущности, вспоминая свое сотрудничество с Линли, она вдруг поняла, что вообще не представляет, как он мог доверить свою машину той ершистой особе, какой она была во время их первого общего расследования. И то, что он с такой легкостью отдал их Нкате, весьма красноречиво характеризовало ее с Линли взаимоотношения.

«Ну и ладно», — смиренно подумала Барбара. Она внимательно осматривала район, по которому они проезжали, отыскивая полученный в базе данных адрес владельца мотоцикла, найденного поблизости от места убийства в Дербишире.

Подобно множеству аналогичных районов Лондона Шоредич то хирел, то процветал, но всегда пользовался определенной популярностью. Это была густонаселенная местность, в плане представляющая собой червеобразный отросток земли, выползавший на северо-восток Большого Лондона из более основательного рабочего района Хакни. Поскольку он проходил по одной из границ лондонского Сити, то в нем встречались финансовые учреждения из числа тех, что обычно находились только внутри древних римских стен старого города. Другие кварталы получили промышленное или коммерческое развитие. А еще в Шоредиче до сих пор оставались следы древних деревень Хаггерстон и Хокстон, хотя эти следы порой и принимали лишь форму мемориальных досок, отмечавших места, где шлифовали трагедийное дарование Бербеджи[18] и где покоились останки сподвижников Уильяма Шекспира.

Проезд по оживленной магистрали Чарт-стрит мог сразу поведать всю историю района. На этой ломаной улице, протянувшейся от Ист-роуд до Питфилд-стрит, стояли как коммерческие учреждения, так и жилые дома. Некоторые здания отличались изящным современным дизайном, что вполне соответствовало облику Сити. Другие постройки ожидали от соседства с Лондоном чуда, называемого джентрификацией,[19] — чуда, которое могло изменить любую улицу, превратив ее буквально за несколько лет из трущобы в райское местечко для молодых предприимчивых яппи.

Выданный базой данных адрес привел их к ряду домов ленточной застройки, которые воспринимались как нечто среднее между двумя крайностями — обветшанием и обновлением. Эти кирпичные дома выглядели довольно уныло, и деревянные части отдельных строений остро нуждались в покраске, но за окнами интересующего их дома виднелись белые шторы, которые, по крайней мере снаружи, казались свежими и чистыми.

Парковочное место Нката нашел перед пабом «Мэри Ллойд». О» пристроил туда «бентли» с такой осторожностью, с какой, по мнению Барбары, мог бы действовать нейрохирург, вводя скальпель в мозг пациента. Резко распахнув дверцу, она выбралась из машины в тот момент, когда облеченный доверием инспектора констебль в третий раз передвинул машину на несколько сантиметров. Прикурив сигарету, она сказала:

— Уинстон, черт побери, не пора ли начать работу, ведь молодость-то уходит. Кончай копаться.

Нката добродушно усмехнулся.

— Я просто даю тебе время на традиционную сигаретку.

— Спасибо. Но мне не нужно выкуривать целую пачку.

Наконец, полностью удовлетворенный парковкой машины, Нката вылез из нее и включил сигнализацию. Он дотошно проверил каждую дверцу и, лишь убедившись, что все они надежно закрыты, шагнул к Барбаре, ожидавшей его на тротуаре. Они подошли к нужному дому: Барбара — покуривая, а Нката — задумчиво поглядывая по сторонам. Перед желтой входной дверью Нката остановился. Барбара подумала, что он дает ей время докурить сигарету, и ускорила процесс, активно заряжаясь никотином, как обычно делала перед началом чреватых неприятностями дел.

Но вот она уже выбросила горящий окурок, а Нката по-прежнему продолжал стоять столбом. Она сказала: Ну, чего ждем? Может, все-таки позвоним в дверь?

Он вздрогнул и встревоженно пробормотал:

— Мне все это впервой.

— Что впервой? А-а, являться с плохими вестями? Ладно, не бери в голову. К этому все равно нельзя привыкнуть.

Нката быстро взглянул на нее и печально улыбнулся.

— Странно, если подумать, — тихо произнес он с заметным акцентом, выдававшим его карибское происхождение.

— Что странно-то?

— А ведь копы однажды могли бы зайти с такой же новостью и к моей матери. В том случае, если бы я продолжал следовать привычкам буйной молодости.

— М-да. Ну что ж… — Она кивнула головой в сторону двери и поднялась на единственную ступеньку крыльца. — Все мы не без греха, Уинни.

Из-за неплотно пригнанной входной двери доносился слабый детский крик. Когда Барбара нажала кнопку звонка, крик усилился. Он становился все громче, и раздраженный женский голос сказал:

— Ну тише, тише. Хватит уже орать, Даррил. Ты и так уже привлек к себе достаточно внимания. — Наконец тот же голос спросил из-за двери: — Кто там?

— Полиция, — ответила Барбара. — Можно задать вам пару вопросов?

Ответом им послужили лишь неослабевающие вопли Даррила. Потом дверь распахнулась, и они увидели женщину с мальчонкой на руках. Он пытался вытереть свой сопливый нос о воротник ее зеленого халата. На левой стороне груди на халате красовалась вышивка с примулами, окруженная сверху словами «Путь наслаждений», а снизу — именем «Сэл».

Барбара держала удостоверение наготове. Сэл вперилась в него, и тут по узкой лесенке с низкого второго этажа стремительно сбежала молодая женщина. На ней был плотный шелковый пеньюар с одним изжеванным рукавом. С волос капала вода. Она сказала:

— Извини, мама. Давай его сюда. Спасибо за передышку. Я как рал успела. Даррил, ну что такое случилось, чудо мое?

— Па, — всхлипывая, произнес малыш, протянув грязную ручонку к Нкате.

— Ждет своего папу, — заметил Нката.

— Вряд ли он ждет того отпетого шалопая, — проворчала Сэл. — Поцелуй-ка лучше бабулю, мой сладкий, — сказала она Даррилу, который в своих страданиях оставил без внимания ее просьбу. Она сама звонко чмокнула малыша в мокрую от слез щечку. — Он опять мучается с животиком. Синти. Я приготовила ему бутылочку с горячей водой. Она на кухне. Не забудь завернуть ее в полотенце, прежде чем дать ему.

— Спасибо, мам. Что бы я без тебя делала!

Подхватив сынишку, Синти удалилась по коридору.

— Так в чем дело? — Не отходя от двери, Сэл перевела взгляд с Нкаты на Барбару. Она не пригласила их зайти в дом и явно не собиралась делать это. — Уже одиннадцатый час. Надеюсь, вы знаете об этом.

Барбара сказала:

— Позвольте нам войти, миссис…

— Коул, — сказала она. — Сэлли Коул.

Женщина отступила от двери, пристально следя, как они переступают через порог. Она скрестила руки на груди. Свет в прихожей позволил Барбаре заметить, что волосы миссис Коул, коротко подстриженные и едва закрывающие уши, на висках обесцвечены почти до белизны. Они подчеркивали неправильные и несоразмерные черты ее лица: широкий лоб, крючковатый нос и крошечный, как бутон розы, рот.

— Я и так нервничаю, не тяните, говорите прямо, что вам нужно.

— Может быть, мы…

Барбара кивнула на открытую дверь слева от лестницы. За ней, видимо, находилась гостиная, хотя в центре комнаты громоздилось какое-то странное сооружение с садовыми инструментами. Грабли с прореженными зубцами, цапка с загнутым внутрь лезвием и затупленная лопата сходились над культиватором с расщепленной пополам рукояткой, образуя подобие конического остова индийского жилища. Барбара с интересом разглядывала это загадочное сооружение, раздумывая, имеет ли оно какое-то отношение к необычному стилю одежды Сэл Коул: зеленый халат с цветочной вышивкой намекал на род занятий, имевший отношение к цветоводству или даже сельскому хозяйству.

— Он скульптор, мой Терри, — сообщила ей Сэл, заметив, на что смотрит Барбара. — Это его стиль.

— Садовые инструменты? — уточнила Барбара.

— Он создает свои произведения с помощью секатора, доводя меня до слез. Мои дети, и сын и дочь, выбрали художественную стезю. Синти учится в художественном колледже на модельера. Вы пришли из-за моего Терри? У него что, какие-то проблемы? Говорите прямо.

Барбара глянула на Нкату, желая убедиться, не хочет ли он воспользоваться сомнительной честью продолжать этот разговор. Он прикрывал рукой щеку, застарелый шрам на которой вдруг налился кровью и начал пульсировать. Барбара взяла инициативу на себя.

— Значит, Терри нет дома, миссис Коул?

— Да он и не живет здесь, — проинформировала ее Сэл. Из дальнейшего разговора выяснилось, что Терри за компанию со своей коллегой Силлой Томпсон снимает квартиру и студию в Баттерси. — Уж не случилось ли чего с Силлой? Вы пришли искать Терри именно из-за нее? О, эта парочка только дружит. И если она опять получила легкую взбучку, то вам лучше поговорить с ее любовником, а не с моим Терри. Терри не обидит даже муху, если та укусит ею. Он добрый парень, с детства таким был.

— А дома ли… В общем, имеется ли в наличии мистер Коул?

Раз уж они собирались сообщить этой женщине о смерти ее сына, го Барбаре хотелось убедиться, что в доме присутствует более сильная личность, которая поможет ей принять этот удар.

Сэл презрительно хмыкнула.

— Наш мистер Коул был, да весь вышел. Вывернулся из семейных цепей с ловкостью Гудини, когда Терри исполнилось пять лет. Нашел себе в Фолкстоне юную кокетку с приличным счетом в банке и прелестной мордашкой, и на этом, пожалуй, закончилась история мистера отца семейства. Так в чем же дело? — Ее голос звучал все более встревоженно. — К чему вы клоните?

Барбара кивнула Нкате. В конце концов, он приехал в Лондон, чтобы в случае надобности привезти эту женщину в Дербишир. Пусть сам думает, как рассказать о неопознанном трупе, который вполне может оказаться ее сыном. Он начал с мотоцикла. Сэл подтвердила, что у ее сына действительно есть «Триумф», и тут же сделала вывод, что он попал в аварию. Она начала расспрашивать, в какую больницу его отвезли, и Барбаре вдруг захотелось, чтобы это дело ограничилось простым дорожным столкновением.

Но действительность была куда сложнее. Барбара заметила, что Нката прошел к заставленной фотографиями полке, возвышающейся над неглубоким стенным проемом, когда-то служившим камином. Он взял одну из фотографий в пластмассовой рамке, и выражение его лица подсказало Барбаре, что поездка миссис Коул в Дербишир, вероятно, окажется простой формальностью. Нката же сам видел если не труп, то его фотографии. И хотя жертвы убийства порой имеют мало сходства со своими прижизненными снимками, но, как правило, имеется достаточно общих признаков, чтобы опытный наблюдатель сделал предварительное опознание по фотографии.

Вид прижизненной фотографии придал Нкате смелости, и он рассказал эту ужасную историю с такой простотой и сочувствием, что произвел на Барбару неожиданно сильное впечатление.

В заключение он сообщил миссис Коул, что кому-то из родственников нужно будет отправиться с ним в Дербишир для опознания обнаруженной жертвы преступления. Возможно, она сама согласится поехать с ним. А если ей не под силу такая печальная миссия, то ее может заменить кто-то из более молодых родственников, например сестра Терри… Это доконало миссис Коул. Нката аккуратно поставил фотографию на место.

Сэл наблюдала за ним застывшим взглядом.

— Дербишир? — после долгой паузы уточнила она. — Странно. По-моему, вы ошибаетесь. Мой Терри трудится над важным заказом в Лондоне, над большим, отлично оплачиваемым проектом. Эта работа отнимает у него все время. Последний раз он даже не смог, как обычно, зайти к нам на воскресный обед. А ведь он души не чает в малыше Дарриле. Но у него сейчас так много хлопот… Терри не смог прийти из-за множества дел. Так он и сказал.

Тут к ним присоединилась ее дочь с зачесанными назад волосами, успевшая переодеться в синий спортивный костюм. Она остановилась в дверях, видимо оценивая ситуацию по лицам собравшихся в комнате, и быстро направилась к Сэл.

— Мама, что случилось? Почему ты так побледнела? Сядь, пока не упала в обморок.

— Где наш малыш? Где наш маленький Даррил?

Он успокоился. Твоя теплая бутылочка помогла. Ну давай, мам, садись. Садись, пока не упала.

— Ты завернула ее в полотенце, как я сказала?

— Вес в порядке. — Синтия обернулась к Барбаре и Нкате. — Что случилось?

Нката дал короткие пояснения. Ему хватило сил на щадящее повторение истории, но духовные силы миссис Коул окончательно истощились. Когда он опять дошел до необходимости опознания тела, она схватилась за рукоятку тяпки в диковинной индейской конструкции.

— Его новый проект будет в три раза больше этого. Он сам мне так сказал, — пробормотала она и побрела к продавленному мягкому стулу.

Вокруг валялись детские игрушки, и она, подобрав одну из них, яркую желтую птичку, прижала ее к груди.

— Дербишир? — недоверчиво переспросила Синти. — Чего ради нашего Терри понесло в Дербишир? Мама, он, наверное, просто одолжил кому-то мотоцикл. Силла должна знать. Давайте позвоним ей.

Она решительно подошла к телефону, стоявшему на низеньком столике под лестницей, и набрала номер. Разговор получился недлинным.

— Это Силла Томпсон? Привет, это Синти Коул, сестра Терри… Да… О, точно. Он настоящее маленькое чудовище. Просто не удержать на месте, мы все пляшем вокруг него, как клоуны. Послушай, Силла, как там Терри?… Да? А ты не знаешь, куда он собирался? — Озабоченный взгляд, брошенный ею через плечо на мать, поведал всем, что она получила неутешительный ответ. — Тогда ладно… Нет. Никаких известий. Но если он объявится в ближайшее время, то пусть позвонит мне домой, ладно?

И она повесила трубку.

Мать и дочь поняли друг друга без слов, как давно живущие вместе люди. Сэл тихо сказала:

— Он вкладывал в этот проект всю душу. Он говорил: «Наконец-то целевое искусство начнет существовать. Ты скоро сама увидишь, мама». Вот мне и непонятно, зачем ему понадобилось уезжать.

— Целевое искусство? — переспросила Барбара.

— Его галерея. Он хотел дать ей такое название: «Целевое искусство», — пояснила Синти. — Хотел открыть галерею для показа оригинальных современных идей и проектов. Планировалось, что она будет находиться на южном берегу, около галереи Хейуорда.[20] Это его мечта. Мам, возможно, все это какая-то ошибка. Надо надеяться на лучшее.

Но тон ее голоса подсказывал, что ей хотелось бы, чтобы и ее саму кто-нибудь убедил в этом.

— Нам понадобится адрес, — сказала ей Барбара.

— Но пока там нет никакой галереи, — ответила Синти.

— Адрес квартиры Терри, — уточнил Нката, — и той студии, что они снимают вместе с мисс Томпсон.

— Но вы же только что сказали…

Сэл умолкла, не закончив фразу. В комнате повисла тишина. Причину молчания понимали все. Надежды на ошибку были беспочвенны, и Коулов ожидало худшее из событий, с каким только могла столкнуться подобная им семья.

Пока Синтия искала точный адрес, Нката сказал матери Терри Коула:

— Завтра утром я в первую очередь заеду к вам, миссис Коул. Но если Терри позвонит вам, даже среди ночи, перезвоните мне на пейджер. Договорились? В любое время сразу же позвоните мне.

Аккуратно вырвав страницу из записной книжки, он записал номер своего пейджера. Тут вернулась сестра Терри со сведениями о его месте жительства. Она вручила листок Барбаре. Там были указаны два адреса, соответственно под словами «квартира» и «студия». Оба места, как заметила Барбара, находились в районе Баттерси. Она запомнила адреса — на всякий случай — и передала листок Нкате. Он поблагодарил, сложил его и сунул в карман. Договорившись в общих чертах о времени утреннего выезда в Дербишир, полицейские вышли в ночной город.

Порывы легкого ветра несли по тротуару пластиковые мешки и фирменные стаканчики. Нката выключил охранную сигнализацию «бентли». но не спешил открывать дверцу. Он посмотрел на Барбару поверх машины, потом устремил взгляд на унылое церковное здание на другой стороне улицы. Его лицо выражало печальную задумчивость. Чго такое? — спросила его Барбара.

— Я лишил их сна, — сказал он. — Надо было подождать до утра. И почему только я не подумал об этом? Все равно мы не смогли бы поехать в Дербишир прямо сейчас. Да, я переусердствовал. Зачем-то вывалил им все, словно спешил погасить пожар. У них на руках малыш, а я лишил их сна.

— У тебя не было выбора, — сказала Барбара. — Если бы ты зашел утром, то, скорее всего, никого не застал бы дома, они ведь наверняка где-то работают или учатся. Тогда ты потерял бы целый день. Не зацикливайся на этом, не переживай, Уинстон. Ты выполнял свои обязанности.

— Да, на фотографии был именно тот парень, — сказал Нката. — Тот, кого убили.

— Я догадалась.

— Им не хочется верить в это.

— А кому бы захотелось? — сказала Барбара. — Тут ведь нет даже надежды на последнее «прости». Не представляю, что может быть ужаснее.

Линли решил остановиться в Тайдсуэлле. Построенные из известняка дома городка Тайдсуэлл карабкались по склонам холма, что находился примерно на середине пути от Бакстона до ущелья Пэдли. Из окон номера в гостинице «Черный ангел» открывался прекрасный вид на приходскую церковь и окружающий ее парк, а благодаря удобному расположению городка Линли одинаково быстро мог добраться как до бакстонского полицейского участка, так и до Мейден-холла. И кстати, пустошь Колдер-мур также находилась неподалеку.

Инспектор Ханкен одобрил идею проживания в Тайдсуэлле. Он сказал, что утром пришлет за Линли машину, пока не вернулся откомандированный в Лондон констебль на его «бентли».

За то время, что они провели вместе, Ханкен стал значительно дружелюбнее. В ресторанчике гостиницы «Черный ангел» они с Линли для аппетита выпили по две порции виски «Бушмиллс», потом заказали к ужину бутылочку вина, а завершили трапезу бренди, что в общем весьма способствовало укреплению дружеских отношений.

Смесь виски и вина вытянула из Ханкена профессиональные боевые истории того рода, что обыкновенно всплывают в разговорах между полицейскими: разборки с начальством, завальные расследования и сложные дела, сваливающиеся как снег на голову. А бренди побудило перейти к более личным темам.

Бакстонский инспектор вытащил уже знакомую Линли семейную фотографию и долго смотрел на нее, не говоря ни слова. Погладив указательным пальцем младенческий конверт, из которого выглядывало личико его наследника, он мечтательно промолвил: «Дети» — и начал объяснять, как мгновенно меняется человек, подержавший на руках новорожденного. В это, наверное, трудно поверить — такого рода личностные изменения присущи скорее матерям, — но именно так и произошло. А вылились эти изменения в ошеломляющую потребность защитить, задраить все люки и обезопасить все пути доступа в домашнюю крепость. Но почему, несмотря на все предосторожности, дети порой попадают в беду? Это было за пределами его понимания.

— Как раз это сейчас и переживает Энди Мейден, — заметил Линли.

Ханкен внимательно посмотрел на собеседника, но не стал оспаривать его точку зрения. Он продолжил доверительный рассказ о том, как Кэтлин стала светом его жизни. Он понял, что хочет жениться на ней, в первый же день их знакомства, но ему пришлось долгих пять лет добиваться ее согласия. А как было у Линли с его молодой женой? Когда они познакомились?

Но самому Линли менее всего хотелось обсуждать темы, связанные с женитьбой, женами и детьми. Он ловко уклонился от разговора, сославшись на неискушенность:

— Я пока настолько «зеленый» в семейной жизни, что не могу рассказать ничего особенного.

Однако позднее, когда он остался наедине с собой в номере гостиницы, мысли его волей-неволей вернулись к нежеланной теме. Предприняв очередную попытку увильнуть от нее — или хотя бы отложить на время, — Линли подошел к окну комнаты. Он немного приоткрыл оконную раму и попытался не обращать внимания на сильный запах плесени, пропитавший всю комнату. Это ему вполне удалось, когда его взгляд упал на кровать с продавленным матрасом и розовым пуховым одеялом, заправленным в скользкий пододеяльник из искусственного атласа, который сулил ему ночь борьбы за то, чтобы удержать одеяло на постели. Кроме прочего в номере имелся электрочайник и плетеная корзинка с набором оплаченных угощений: пакетики чая и кофе, семь пластиковых наперстков с молоком, пакетик сахара и две упаковки песочного печенья. В номере имелась также застеленная линолеумом ванная комната, и хотя в ней не было окна, а ванна потемнела от воды, зато другие огрехи были незаметны в тусклом свете, источаемом единственной лампочкой мощностью в одну свечу. Линли успокоил себя тем, что могло быть и хуже, но не стал развивать эту мысль.

Осознав, что дольше оттягивать неприятный момент нельзя, он взглянул на телефон, стоявший в изголовье кровати на чем-то вроде садового столика с металлическими ножками. Он должен был позвонить Хелен, хотя бы сообщить ей о своем местонахождении, но ему почему-то чертовски не хотелось набирать домашний номер. Линли поразмыслил о причине.

Несомненно, Хелен была гораздо больше виновата, чем он. Возможно, он вспылил, но она перешла допустимые границы, взяв на себя роль защитницы Барбары Хейверс. Как достойной жене ей полагалось защищать его, Линли, а не Барбару. Она могла бы просто спросить, почему он выбрал вместо Барбары Уинстона Нкату, а не спорить с ним, пытаясь заставить изменить решение, которое он счел необходимым принять.

Конечно, прокручивая их утренний диалог, Линли вспомнил, что Хелен и начала с вопроса, почему он выбрал Нкату. И именно из-за его ответных реплик их сдержанная дискуссия переросла в ссору. Однако на запальчивые ответы его спровоцировало вызванное ее позицией чувство супружеского — если не морального — возмущения. Вопросы Хелен подразумевали союзничество с человеком, чьи действия никак нельзя было оправдать. И естественно, его раздосадовало то, что от него потребовали оправдания его собственных действий, вполне разумных, приемлемых и понятных.

Нормальная работа полиции зиждется на том, что все ее офицеры соблюдают порядок подчиненности. Старшие офицеры получают свои звания и должности, проявив хорошие способности к самостоятельному решению сложных ситуаций. Когда на чашах весов оказались жизнь ребенка и бегство подозреваемого, офицер, командовавший Барбарой Хейверс, приняла мгновенное решение и отдала вполне четкие и разумные приказы. Плохо было уже то, что Барбара Хейверс не выполнила эти приказы. Гораздо хуже, что она начала действовать гак, как сама считала нужным. Но вопиющим нарушением присяги стало то, что она силой оружия захватила власть в свои руки. Это уже не просто превышение полномочий. Это уже насмешка над всем, с чем сами же они и боролись. И как только Хелен не может понять этого?

«Подобные вещи, Томми, не бывают чисто белыми или чисто черными», — вспомнилось ему замечание Малькольма Уэбберли, высказанное в ответ на его внутренние сомнения.

Но Линли был не согласен с суперинтендантом. Он считал, что определенные вещи должны быть именно такими.

И все-таки ему никак не отвертеться от того факта, что он должен позвонить жене. Им вовсе не обязательно продолжать начатый спор. И он сможет, по крайней мере, извиниться за то, что потерял контроль над собой.

Однако вместо Хелен к телефону подошел Чарли Дентон, молодой разочарованный трагик, игравший роль слуги в жизни Линли в те часы, когда не таскался по Лестер-сквер, охотясь за дешевыми театральными билетами. Дентон доложил ему, что графини нет дома, и Линли четко уловил, с каким наслаждением этот записной сноб произносит титул Хелен. По словам Дентона, она позвонила около семи часов из дома мистера Сент-Джеймса и сказала, что ее пригласили остаться на ужин. Пока она не вернулась. Желает ли его светлость, чтобы…

Линли устало оборвал его, предостерегающе сказав:

— Дентон…

— Простите. — Парень хихикнул и бросил низкопоклонство. — Может, вы хотите оставить сообщение?

— Я сам позвоню ей в Челси, — ответил Линли.

На всякий случай он все же оставил Дентону номер своего телефона в «Черном ангеле».

Однако, позвонив в дом Сент-Джеймса, он выяснил, что Хелен и Дебора ушли сразу после ужина. Так что ему оставалось лишь поболтать со своим старым другом.

— Они говорили про какой-то фильм, — неуверенно сказал Саймон. — У меня сложилось впечатление, что им хочется чего-то романтического. Хелен сказала, что с удовольствием проведет этот вечерок, глядя, как американцы катаются по кровати с идеально сложенными телами, модными стрижками и отличными зубами. То есть это у американцев зубы, а не у кровати.

— Понятно.

Линли дал своему другу телефон гостиницы, чтобы тот передал его Хелен с просьбой позвонить, если она вернется не слишком поздно. Им не удалось толком поговорить перед его отъездом в Дербишир, сказал он Сент-Джеймсу. Даже для него самого такое объяснение прозвучало весьма неубедительно.

Сент-Джеймс пообещал, что передаст его сообщение Хелен, и поинтересовался, понравился ли Линли Дербишир.

Это было завуалированное предложение обсудить порученное Линли дело. Сент-Джеймс никогда не задавал прямых вопросов. Он слишком высоко чтил неписаные законы людей, связанных с уголовными расследованиями.

Линли внезапно понял, что ему действительно хочется поделиться со старым другом. Он коротко перечислил факты: две смерти, разные виды оружия, одно из орудий убийства отсутствует, личность убитого парня не установлена, имеются анонимные письма, составленные из газетных вырезок, и небрежно написанное указание, что «эта сучка поимела свое».

— Оно является своеобразной подписью под преступлением, — заключил Линли. — Впрочем. Ханкен считает, что последняя записка подсунута для отвода глаз.

— Убийца заметает следы? А кто подозреваемый?

— Энди Мейден, если ты улавливаешь ход мыслей Ханкена.

— Отец девушки? Крутовато. А с чего вдруг Ханкен выдвинул эту версию?

— Поначалу он не думал о таком варианте. — Линли описал их встречу с родителями убитой девушки: что говорилось и что неожиданно выяснилось. — В общем, — заключил он, — Энди полагает, что дело может быть связано с его работой в Особом отделе.

— А сам ты что думаешь?

— Как обычно, нужно проверить все версии. Но Ханкен перестал верить Энди, как только узнал, что тот скрыл от жены сведения.

— Возможно, он просто пытался уберечь ее от лишних волнений, — предположил Сент-Джеймс. — Вполне понятный поступок для любящего супруга. И если преступнику действительно хотелось сбить вас со следа, то почему он не направил его в сторону того неизвестного парня?

Линли согласился.

— Между жертвами есть какая-то реальная связь, Саймон. Похоже, между ними были исключительно близкие отношения.

Сент-Джеймс помолчал немного, оставаясь на линии. В коридоре гостиницы послышались чьи-то шаги. Кто-то прошел мимо номера Линли. Потом тихо закрылась дверь.

— Но есть и еще одно объяснение, почему Энди Мейден защищает жену, — наконец заговорил Сент-Джеймс.

— И какое же?

— Он может защищать ее по другой причине. Худшей из возможных причин, собственно говоря.

— Дербиширская Медея? — усмехнулся Линли. — О господи. Кошмар какой-то. Матери в основном убивают детей в более раннем возрасте. И в данном случае очень сложно было бы придумать подходящий мотив.

— Медея могла бы с тобой поспорить.

В те времена, когда семья еще жила в Лондоне и Николь частенько сбегала из дому, Нэн Мейден не поверила бы, что наступит день, когда она будет желать чего-то столь простого, как побег из дома вспыльчивой дочери-подростка. На все давние отлучки Николь ее мать реагировала единственным известным ей способом — смешанными чувствами ужаса, гнева и отчаяния. Она обзванивала друзей дочери, поднимала на ноги полицию и слонялась по улицам, пытаясь отыскать ее следы. Она была не в состоянии заниматься ничем другим, пока не убеждалась, что ее ребенок находится в безопасности.

То, что Николь пропадала на улицах Лондона, неизменно усиливало тревогу, испытываемую Нэнси. На лондонских улицах могло случиться все, что угодно. Юную девушку могли изнасиловать, увлечь в адский мир наркотиков, побить или изувечить.

Лишь одного возможного последствия своенравных уходов Николь Нэн никогда не рассматривала того, что ее дочь могут убить. Сама эта мысль казалась немыслимой. Не потому, что девушек никогда не убивали, а потому, что мать не представляла, как будет жить, если это случится с ее дочерью.

И вот это случилось. Причем не в те беспокойные годы, когда юная Николь боролась за самостоятельность, независимость и за то, что она называла «правом на самоопределение, мама. Мы ведь живем не в средние века, ты же понимаешь». И не в тот мучительный период, когда требования, предъявляемые ею к родителям — начиная от чего-то простого и конкретного вроде нового компакт-диска и кончая чем-то сложным и расплывчатым вроде личной свободы, — являлись, в сущности, скрытой угрозой исчезнуть на день, неделю или месяц, если выдвинутые требования не будут удовлетворены. Нет, это случилось сейчас, когда она стала взрослой, когда даже предположение о том, что можно запереть ее под замком или заколотить гвоздями окно в ее комнате, стало не просто немыслимо, но и не нужно.

«И все-таки именно так мне и следовало поступить, — рассеянно подумала Нэн. — Запереть ее, привязать к кровати и не спускать с нее глаз».

«Я знаю, чего я хочу, — не раз слышала она от Николь за все эти годы. — Тут и говорить больше не о чем».

Нэн слышала эти слова в голосе семилетней дочери, которая хотела Барби, дом Барби. машинку Барби и все возможные наряды, какие только можно было натянуть на эту неправдоподобно стройную пластмассовую куклу, ставшую миниатюрным символом женственности. И в криках двенадцатилетней дочери о том, что она не переживет и дня, если ей не позволят пользоваться косметикой, носить чулки и туфли с четырехдюймовыми каблуками. И в мрачном голосе пятнадцатилетней дочери, которой хотелось личный телефон, роликовые коньки и каникулы в Испании без опеки любящих родителей. Николь всегда хотела получить желаемое немедленно. И множество раз за ее жизнь родителям казалось гораздо проще дать ей это желаемое, чем терзаться потом ее однодневным, недельным или двухнедельным отсутствием.

Но сейчас Нэн всем сердцем хотела, чтобы ее дочь просто-напросто в очередной раз убежала из дому. Она чувствовала на себе огромное бремя вины за то, что в один из очередных дерзких побегов Николь из дома, измученная до предела неизвестностью и переживаниями о судьбе сбежавшей дочери, она вдруг на мгновение подумала, что было бы, наверное, лучше, если бы Николь умерла еще в младенчестве.

Стоя в прачечной старого охотничьего дома, Нэн Мейден прижала к груди хлопчатобумажную блузку дочери, словно эта блузка могла превратиться в саму Николь. Не осознавая, что делает, Нэн поднесла блузку к лицу и вдохнула запах, оставленный на воротничке ее ребенком: смешанный аромат гардении и груши из тех лосьонов и шампуней, которыми пользовалась Николь, и острый запах пота, присущий человеку, привыкшему к кипучей деятельности. Нэн вдруг живо припомнила, что в последний раз Николь надевала эту блузку после воскресного обеда, когда отправилась на велосипедную прогулку с Кристианом Луи.

Их французский шеф-повар всегда считал Николь привлекательной — впрочем, как и все остальные мужчины, — и девушка не оставила без внимания заинтересованный блеск его глаз. Благодаря своему природному дару Николь завладевала вниманием мужчин, не прилагая никаких усилий. Она даже не пыталась соблазнять их, проверяя свои чары. Просто от нее исходило особое излучение, воспринимаемое только мужчинами.

Когда Николь была ребенком, Нэн тревожилась, думая о сексуальной привлекательности дочери и о той цене, которую ей придемся за это заплатить. Когда Николь стала взрослой, Нэн поняла, что эта цена наконец заплачена.

«Задача родителей — вырастить детей такими, чтобы они смогли стать независимыми зрелыми людьми, а не клонами, — заявила Николь четыре дня назад. — Мама, я сама отвечаю за свою судьбу. Моя жизнь тебя совершенно не касаемся».

Почему дети говорят такие вещи? Неужели они думают, что сделанный ими выбор или достигнутый ими результат не затрагивает других людей? То, как складывалась жизнь Николь, глубоко волновало ее мать — просто потому, что она была ее матерью. Ни одна женщина, родившая ребенка, не может не задумываться о будущем своего драгоценного чада.

И вот теперь ее дочери не стало. Боже милостивый, никогда больше Николь не ворвется в дом, приехав на каникулы, никогда она не вернется из похода по вересковым пустошам, никогда не вбежит в гостиную, размахивая набитой продуктами хозяйственной сумкой, никогда не прибежит со свидания с Джулианом, со смехом рассказывая о том, что они делали. Ее милая, беспокойная, непослушная девочка действительно умерла! Боль железным обручем стиснула грудь Нэн. Она не представляла, как сможет выдержать эту муку. И потому занималась тем, чем всегда занималась, когда ее охватывали невыносимые чувства. Она погружалась в работу.

Заставив себя отнять блузку от лица, Нэн вернулась к своему занятию. Она убирала из прачечной еще не выстиранные вещи дочери, словно хранившийся в них живой запах мог помешать неизбежному принятию смерти Николь. Нэн собрала по парам носки. Сложила джинсы и свитера. Аккуратно расправила на блузках все складки, свернула трусики и подобрала к ним соответствующие лифчики. Наконец она засунула все вещи в принесенные с кухни пластиковые пакеты. Потом старательно заклеила их скотчем, запечатав запахи своего ребенка. Забрав эти пакеты с собой, Нэн вышла из прачечной.

Сверху доносились размеренные шаги Энди. Нэн услышала их, бесшумно проходя по тускло освещенному коридору нижнего этажа мимо номеров постояльцев. Энди безостановочно расхаживал по своему уютному кабинету — от маленького мансардного оконца к электрокамину и обратно. Он удалился туда после отъезда полиции, сказав, что начнет немедленно просматривать свои дневники на предмет выявления тех, кто желал бы свести с ним старые счеты. Но похоже, за все это время он так и не начал поиски, если, конечно, не читал дневники на ходу.

Нэн знала причину. Эти поиски были бессмысленными. Смерть Николь не имела никакого отношения к прошлому ее отца.

Ей не хотелось думать об этом. По крайней мере, не здесь и не сейчас, а лучше — вообще никогда. Не хотелось ей думать и о том, что означало — или не означало — заявление Джулиана Бриттона о помолвке с ее дочерью.

Нэн помедлила перед лестницей, поднимавшейся на второй этаж, где располагались их личные комнаты. Ее руки ощущали гладкую выпуклость прижатых к груди пластиковых пакетов. Ее сердце отбивало ритм шагов мужа. «Ложись спать, — мысленно велела она ему. — Пожалуйста, Энди. Выключи свет и отдохни».

Он нуждался в отдыхе. А его безостановочное хождение сказало ей, как сильно он в этом нуждается. Приезд детектива из Скотленд-Ярда не уменьшил тревог Энди. Отъезд этого самого детектива только усилил их. Онемение рук, начавшееся с ладоней, распространилось вверх, к плечам. Никакой порез сейчас не выдавил бы из него и капли крови, словно весь его организм прекратил жизнедеятельность. В присутствии полицейских ему удавалось держаться, но сразу после их отъезда он опять развалился на части. Именно потому он и сказал, что хочет заняться просмотром дневников. Удалившись от жены в свою берлогу, он мог спрятать там все свои тяжкие переживания. Во всяком случае, он так думал.

«Но в трудных ситуациях, — рассуждала про себя Нэн, — муж и жена должны помогать друг другу. Что с нами произошло такое, что мы предпочитаем переживать наше горе в одиночку?»

В начале вечера она пробовала отвлечь Энди разговором, но он отделался от ее заботливого внимания, последовательно отказавшись от предложенной электрогрелки, бренди, чая и горячего супа. Он также уклонился от ее попыток сделать массаж, чтобы вернуть хоть какую-то жизнь его пальцам. И поэтому все, что могло быть сказано, осталось невысказанным.

А что сейчас можно было сказать? Что вообще можно сказать, когда бушующие в душе чувства разделились на два воинства и сражаются друг с другом?

Она заставила себя подняться по лестнице, но. не решившись зайти к мужу, направилась к спальне Николь. Пройдя в темноте по зеленому ковру, она открыла платяной шкаф, разместившийся под скатом крыши. В его темной глубине на одной из полок проглядывали очертания старенького скейтборда, а внизу стояла электрическая гитара, скрытая висящими на вешалках брюками.

Трогая их кончиками пальцев и опознавая тип ткани, Нэн по-идиотски приговаривала: «Твид, шерсть, хлопок, шелк», когда вдруг услышала какой-то странный звук, какое-то гудение, доносившееся из комода у нее за спиной.

Она удивленно обернулась, но звук прекратился. Она почти убедила себя, что ей послышалось, однако гудение началось снова.

Заинтересовавшись, Нэн оставила запечатанные пакеты на кровати и подошла к комоду. Сверху стояла ваза с поникшими горицветами и дурманом, принесенными с прогулки по ущелью Пэдли, но ваза не могла издавать подобные звуки. Компанию этому декоративному букету составляли три флакона духов, расческа, щетка для волос и маленький пластмассовый фламинго с ярко-розовыми голенями и большими желтыми перепончатыми лапками.

Нэн мельком глянула на открытую дверь спальни, словно опасаясь, что ее могут застать за тайным обыском, и осторожно выдвинула верхний ящик комода. И тут в третий раз зазвучали эти гудящие сигналы. Она заметила место, из которого доносился звук. Под стопкой нижнего белья ее пальцы нащупали пластмассовый квадратик вибрирующего устройства.

Завладев этой пластмассовой штуковиной, Нэн дошла до кровати, села и включила настольную лампу. Теперь стало ясно, что за вещицу она достала из комода. Это был пейджер Николь. На лицевой панели имелись две кнопки — серая и черная. Над ними на узком экране высветились два слова: «Принято сообщение».

Нэн Мейден вздрогнула от неожиданности, услышав еще один звонок. Она нажала в ответ одну из кнопок. Сообщение на экране сменилось рядом цифр, которые, судя по трехзначному междугородному коду, представляли собой номер телефона в центре Лондона.

Она сглотнула и пристально посмотрела на эти цифры. Да ведь тот, кто пытается дозвониться до ее дочери, еще не знает, что она мертва! С этой мыслью Нэн машинально подошла к телефону, собираясь ответить на вызов. Но другая мысль побудила ее спуститься к телефонному аппарату в приемной Мейден-холла, хотя еще один телефон находился гораздо ближе, в их супружеской спальне.

Она глубоко вздохнула, сомневаясь, сможет ли произнести эти слова. Ей подумалось также, что, возможно, известие не произведет на таинственного абонента никакого впечатления. Но ей вовсе не хотелось об этом думать. Просто хотелось позвонить.

Она быстро набрала номер телефона. Ожидание соединения настолько затянулось, что у Нэн закружилась голова, и она вдруг поняла, что ждет его, затаив дыхание. Наконец раздался легкий щелчок, говоривший о том, что где-то в Лондоне зазвонил телефон. В трубке послышались сдвоенные гудки. Нэн насчитала восемь сигналов. Она уже решила, что неверно набрала номер, когда услышала хрипловатый мужской голос.

Он ответил по старинке, назвав четыре последние цифры своего номера, и этим выдал свою принадлежность к старшему поколению. Наверное, именно из-за этого — из-за того, что точно так же обычно отвечал по телефону ее отец, — Нэнси сделала то. чего никогда от себя не ожидала и даже не поверила бы. что способна на такое.

— Николь слушает, — услышала она собственный шепот.

— О, значит, сегодня вечером ты Николь? — удивился он. — Где ты, черт побери, пропадала? Я послал тебе сообщение уже час назад.

— Извини, — коротко бросила Нэн, подражая лаконичному разговорному стилю дочери. — Как дела?

— Никак, и ты прекрасно это знаешь. Что ты решила? Может, все-таки передумаешь? Ты же понимаешь, что все в твоей власти. Все будет забыто. Ты скоро вернешься?

— Да, — прошептала Нэн. — Я уже решила.

— Слава богу. — Пылкое выражение эмоций, — О господи. Слава богу. Проклятье. Я весь измучился, Никки. Ужасно скучаю по тебе. Скажи мне быстро, когда ты вернешься. Шепотом:

— Скоро.

— Как скоро? Скажи.

— Я перезвоню.

— Нет! Боже мой. Не сходи с ума! Всю неделю здесь будут Маргарет и Молли. Дождись моего сообщения. Она нерешительно сказала:

— Естественно.

— Дорогая, ты обиделась?

Она промолчала.

— Я рассердил тебя, правда? Прости. Я не хотел.

Она продолжала молчать.

Вдруг незнакомец заговорил капризным детским голосом:

— Ну Никки, моя сладкая малышка Никки. Скажи, что ты не сердишься. Скажи хоть что-нибудь, милая. Молчание затягивалось.

— Я же знаю, что тебе нравится, когда я вывожу тебя из себя. Я плохой мальчик, верно?

Молчание.

— Да. Я знаю. Грехи мои тяжкие. Я не заслуживаю тебя и должен понести наказание. Ты ведь накажешь меня, Никки? И я с благодарностью приму кару. Да, с благодарностью.

Почувствовав дурноту, Нэн крикнула:

— Кто вы такой? Скажите мне ваше имя!

В ответ раздался приглушенный вздох, и связь оборвалась.

Глава 7

К концу третьего часа работы за компьютером Барбара Хейверс поняла, что у нее есть выбор: либо продолжать до отупения копаться в архивных файлах Особого отдела, либо сделать перерыв на отдых. Она предпочла второй вариант. Захлопнув блокнот, она завершила, как положено, работу поисковой программы и прикинула, где тут можно устроить перекур. Многие сотрудники Нью-Скотленд-Ярда стали активными членами организации «Эш»,[21] и больше всего таких бдительных ворчунов, как назло, сидело именно на этом этаже.

— Проклятье, — проворчала она.

Что ж, пришлось вспомнить старые школьные привычки. Барбара прокралась на ближайшую лестницу и, опустившись на ступеньки, закурила сигарету, затянулась и удерживала в легких этот замечательный пагубный дым так долго, пока не почувствовала, что глаза вот-вот вылезут из орбит. Чистейшее блаженство, подумала она. Что может быть вкуснее сигареты после трехчасового воздержания от курения?

Это утро не принесло ей никаких обнадеживающих результатов. Копаясь в архивных файлах, она выяснила, что детектив-инспектор Эндрю Мейден, отслуживший в полиции тридцать лет, последние двадцать из них числился в Особом отделе, где разве что инспектор Жавер[22] мог бы сделать более блистательную карьеру. Список задержанных им преступников производил внушительное впечатление. А последующие за арестами обвинительные приговоры были чудом британской юриспруденции. Но эти два обстоятельства могли стать источником ночных кошмаров для того, кто получил задание изучить историю деятельности Мейдена в Особом отделе.

Схваченные им преступники после громких судебных процессов коротали назначенные им по соизволению ее величества сроки буквально во всех ее же величества тюрьмах Соединенного Королевства. Архивные файлы содержали подробности тайных операций (названия большинства из них, по мнению Барбары, придумал человек, обожавший идиотские акронимы) и полные отчеты о расследованиях, допросах, арестах и обвинительных приговорах. Но когда дело доходило до сроков тюремного заключения, информация становилась отрывочной, а что касается случаев досрочного освобождения, она практически отсутствовала. Если досрочно освобожденный парень хотел отыскать того человека, по милости которого на нем защелкнули железные браслеты, он не стремился докладывать о месте своего пребывания.

Барбара вздохнула, зевнула и, затушив сигарету о подошву туфли, смахнула пепел на нижнюю ступеньку. Она отказалась от своих любимых красных кроссовок, решив таким образом отметить свое понижение — и умаслить старшего интенданта Хильера, если тому вздумается разыскать ее и устроить повторный разнос, — и сейчас натертые ноги напомнили ей. насколько она отвыкла от уставной формы. Сидя на ступеньках лестницы, она ощущала, как все части ее тела стонут от дискомфорта, усугубленного утренним сидением за компьютером. Юбка, точно анаконда, сдавливала талию и бедра, проймы жакета нещадно вгрызались в подмышки, а колготки так сильно врезались в промежность, что, вероятно, Барбаре уже никогда не понадобится делать эпизиотомию.[23]

В рабочее время Барбара отнюдь не была образцом высокой моды: она предпочитала носить брюки на резинке, футболки и вязаные кофты или свитера, не имевшие даже отдаленного сходства с моделями от-кутюр. Привыкшие к этому сослуживцы, встречая ее сегодня в полном форменном облачении, удивленно поднимали брови или сдержанно усмехались.

К их числу относились и ближайшие соседи Барбары, с которыми она столкнулась, не пройдя и двадцати пяти ярдов от своего коттеджа. Таймулла Ажар и его дочь садились в идеально чистый «фиат» Ажара, когда озабоченная Барбара появилась из-за угла дома, держа в зубах недокуренную сигарету и пытаясь на ходу запихнуть рабочий блокнот в висящую на плече сумку. Она заметила их только после того, как услышала радостное приветствие Хадии:

— Барбара! Привет, привет! Доброе утро! Тебе нельзя так много курить. От этого твои легкие станут черными и грязными. Так нам говорили в школе. Мы разглядывали картинки и все такое. Я ведь тебе уже рассказывала? Ты здорово выглядишь.

Ажар вылез из машины и вежливо кивнул Барбаре, скользнув по ней внимательным взглядом.

— Доброе утро, — сказал он. — Вы сегодня тоже рано собрались.

— Как говорится, кто рано встает, тому Бог подает, — с воодушевлением ответила Барбара.

— Вы связались вчера с вашим другом? — спросил он.

— С другом? А-а. Вы имеете в виду Нкату. Уинстона. Верно? В общем, Уинстона Нкату. Так его зовут. — Она мысленно поморщилась, слыша свою бестолковую речь. — Он мой коллега по Скотленд-Ярду. Да, мы встретились. Я снова в игре. Кое-что затевается. В смысле, расследование. То есть я участвую в расследовании преступления.

— Вы больше не работаете вместе с инспектором Линли, Барбара? Нашли нового напарника?

Темные шоколадные глаза испытующе смотрели на нее.

— О нет, — сказала она, солгав лишь отчасти. — Мы все работаем над одним делом. Уинстон тоже в нем участвует. Видите ли, инспектор прорабатывает одну из версий. За городом. А мы трудимся здесь над остальными.

— Да. Я понимаю, — задумчиво произнес он.

«Слишком много ты понимаешь», — подумала она.

— А я вчера вечером съела только половину своего глазированного яблока, — сообщила ей Хадия, позволив отвлечься от щекотливой темы. Она начала раскачиваться на открытой дверце «фиата», наполовину высунувшись из открытого окошка, энергично отталкиваясь и болтая ногами, чтобы продлить движение. Ее белоснежные носки мелькали, точно крылышки ангела. — Мы сможем доесть его за чаем. Если ты захочешь. Барбара.

— Отлично придумано.

— Завтра я иду на занятия по рукоделию. Ты же помнишь, верно? Я там делаю что-то ужасно интересное, но не могу пока сказать, что это будет. Потому что… — Она бросила выразительный взгляд в сторону отца. — Но ты, Барбара, сможешь это увидеть. Завтра, если захочешь. Ты ведь захочешь посмотреть? Я покажу тебе, если ты скажешь, что хочешь увидеть.

— Сгораю от любопытства.

— А ты умеешь хранить секреты?

Буду молчать, как мумия, — поклялась Барбара. Пока шел этот диалог, Ажар пристально смотрел на нее. Он работал в области микробиологии, и Барбара вдруг почувствовала себя одним из его подопытных экземпляров — таким острым был его изучающий взгляд. Несмотря на их вчерашний разговор и на то, какой вывод сделал Ажар, заметив, что Барбара надела форму, он все-таки понял, что такое изменение стиля не связано с обычными женскими прихотями, поскольку слишком долгое время наблюдал ее совсем в другой рабочей одежде. Он сказал:

— Должно быть, вы очень довольны, что вновь принялись за расследование. После долгого безделья всегда приятно поработать мозгами.

— Да, это здорово бодрит. — Барбара бросила сигарету на землю и, раздавив ее, закинула окурок на клумбу. — Разложится на микроорганизмы, — сказала она Хадии, предвосхищая возможный упрек. — Способствует разрыхлению почвы. И служит подкормкой для червяков. — Она поправила ремень сумки на плече. — Ладно. Мне пора. Будем надеяться, что наше яблочко не прокиснет.

— Может, мы вечером еще и фильм какой-нибудь посмотрим.

— Только никаких тоскующих девиц. Лучше посмотрим «Мстителей».[24] Миссис Пил стала моим кумиром. Обожаю длинноногих женщин, способных положить джентльмена на обе лопатки.

Хадия хихикнула.

Барбара кивнула ей на прощание. Она уже шагнула на мостовую, намереваясь смыться, когда Ажар вновь задержал ее.

— А что. Барбара, в Скотленд-Ярде проводят сокращение штатов?

От удивления она остановилась и ответила, не задумываясь о подоплеке его слов:

— Нет, черт побери. С чего это вы вдруг спрашиваете?

— Наверное, потому что осень, — сказал он. — Пора перемен.

— А-а. — Барбара сделала вид, что не замечает многозначности слова «перемены». Она отвела взгляд в сторону и сказала, словно в его вопросе не было ничего особенного: — Плохие парни орудуют, не обращая внимания на смену времен года. Вы же знаете этих прожженных грешников. Они никогда не отдыхают.

Широко улыбнувшись, она продолжила свой путь. Поскольку Ажар так и не спросил ее прямо о малоприятном слове «констебль», она предпочла не объяснять ему, почему это слово поставили перед ее фамилией. Ей хотелось как можно дольше уклоняться от этого объяснения или даже вовсе избежать его, ведь оно могло причинить Ажару незаслуженную боль. И ей вовсе не хотелось задумываться о причинах, по которым мучения Ажара были неприемлемы для нее.

Сидя на ступеньках лестницы в Нью-Скотленд-Ярде, Барбара упорно пыталась выкинуть из головы мысли о ее соседях. В конце концов, на сегодняшний день они для нее всего лишь соседи — мужчина и ребенок, с которыми ее случайно свела судьба.

Она взглянула на часы. Половина одиннадцатого. Барбара издала протяжный стон. Мысль о предстоящих шести или даже восьми часах бдения у компьютера совершенно не вдохновляла ее. Наверняка имелся более экономичный путь проникновения в суть исторических дел инспектора Мейдена. Она перебрала несколько вариантов и решила испробовать наиболее оптимальный из них.

Внимательно просматривая архив, она часто натыкалась на одно и то же имя: старший инспектор Деннис Хекстелл, с которым Мейден не раз работал в паре как тайный агент. Если удастся найти этого Хекстелла, подумала она, то, возможно, он быстрее выведет ее на нужный след и ей не придется до умопомрачения выискивать нужные сведения в отчетах о двадцатилетней деятельности. Хекстелл — это то, что надо, решила Барбара. Она рывком поднялась со ступенек и отправилась на его поиски.

Это оказалось легче, чем она ожидала. Телефонный звонок в Особый отдел обеспечил ее сведениями о том, что инспектор Хекстелл по-прежнему трудится в данном подразделении, хотя теперь в качестве старшего суперинтенданта, разрабатывая операции, но не принимая в них непосредственного участия.

Барбара нашла Хекстелла за столиком кафетерия на четвертом этаже. Представившись, она попросила разрешения присоединиться к нему. Теоретик оторвал взгляд от разложенных перед ним фотографий. Его лицо, как подметила Барбара, выглядело скорее усохшим, чем морщинистым. Годы явно не пощадили его.

Старшин суперинтендант молча собрал снимки в стопку. Барбара вежливо добавила:

— Сэр, я работаю по делу об убийстве Мейден в Дербишире. Дочери Энди Мейдена. Вы ведь, кажется, работали в одной команде?

На сей раз она удостоилась ответа.

— Садитесь.

Барбара не возражала против лаконизма. Она приняла предложение и, взяв в буфете кока-колу с шоколадным пончиком, села за столик.

— Вот гак и портятся зубы, — заметил Хекстелл, кивнув на выбранную ею еду.

— Я жертва собственных пагубных привычек.

Он усмехнулся.

— Это ваш самолет? — спросила Барбара, кивнув на верхний снимок в пачке.

На фотографии был запечатлен желтый биплан времен Первой мировой войны, когда авиаторы носили кожаные шлемы и длинные белые шарфы.

— Один из моих самолетов, — сказал Хекстелл. — Я использую его для фигурных полетов.

— Значит, вы первоклассный летчик?

— Летать умею.

— Здорово! Должно быть, это потрясающе.

Барбара подумала, что, наверное, это годы секретной службы сделали его таким «говорливым». Она начала объяснять Хекстеллу. зачем он ей понадобился. Быть может, он сумеет вспомнить, не было ли во время их совместной работы с Энди Мейденом какого-то дела, расследования, в общем, любой операции, имевшей особенно важное значение?

— Мы прорабатываем версию убийства его дочери, связанную с предположением, что один из посаженных вами с Мейденом преступников захотел свести с ним счеты. Мейден сам пытается определить возможного кандидата у себя в Дербишире, а я целое утро просидела за компьютером, просматривая ваши отчеты. Но ни один из них ничего не дал.

Хекстелл вновь начал раскладывать свои фотографии. Видимо, он следовал определенному плану, но Барбара не поняла какому, потому что на всех снимках желтел один и тот же самолет, только в разных ракурсах: на первый план выступали то фюзеляж, то распорки, то крылья, то мотор, то хвост. Расположив все снимки в желаемом порядке, Хекстелл достал из кармана пиджака лупу и принялся скрупулезно изучать их.

Из наших клиентов кто угодно мог воспылать жаждой мести. Мы имели дело с настоящими подонками. Наркодилеры, наркоманы, сутенеры, торговцы оружием. Полный цветник пороков. Любой из них не поленится проехаться по стране, чтобы прикончить одного из нас.

— Но ни одно из конкретных имен не приходит вам на ум?

— Я выжил благодаря тому, что оставил их имена в прошлом. А вот Энди не смог.

— Выжить?

— Забыть.

Он придвинул ближе одну фотографию. Это был вид спереди, и корпус самолета выглядел укороченным. Хекстелл дотошно изучил через увеличительное стекло каждый дюйм, прищурившись, точно ювелир при проверке бриллианта.

— Из-за этого он и уволился? Как я слышала, он рано подал в отставку.

Хекстелл взглянул на нее.

— А кто, собственно, находится под подозрением?

Барбара поспешила успокоить его:

— Я лишь пыталась понять, что он за человек. Если бы вы рассказали мне нечто такое, что могло бы помочь…

Она многозначительно замолчала и с воодушевлением занялась шоколадным пончиком.

Старший суперинтендант положил лупу на стол и прикрыл ее руками.

— Энди ушел по медицинским показаниям. Нервная система пошла вразнос.

— У него был нервный срыв?

— Не срыв, дамочка, — с усмешкой сказал Хекстелл. — Нервная система. Стали отказывать нервные центры. Первым пропило обоняние. Потом ослаб вкус, потом перестали слушаться руки. Он справлялся с этим довольно успешно, но, когда начало подводить зрение, это его доконало. Он решил завязать со службой.

— Черт побери. Он что, ослеп?

— Наверное, мог бы. Но как только он отошел от дел, организм пошел на поправку. Чувства, зрение — все вернулось.

— Так что же с ним случилось?

Оттягивая ответ, Хекстелл долго и упорно изучал Барбару взглядом. Потом сложил вместе указательный и средний пальцы и постучал ими по лбу.

— Не смог больше играть в эту игру. Тайные расследования поглощают тебя целиком. Я потерял четырех жен. Он потерял чувства. Некоторые вещи незаменимы.

— А у него не было сложностей с женой?

— Я уже сказал. Это такая игра. Некоторые парни с легкостью притворяются теми, кем не являются. Но Энди это давалось с трудом. В наших делах приходилось постоянно придерживаться легенды… помалкивать до завершения операции… Это вымотало его до полусмерти.

Так значит, не было никакого особо убойного дела, какой-то крутой операции, которой он увлекся больше, чем другими?

— Не знаю. Я давно выкинул все из головы. Если и было такое дело, то я не помню его.

С такой избирательной памятью Хекстелл во времена его юности не был особенно ценным сотрудником для службы королевского прокурора. Но что-то подсказывало Барбаре, что этому теоретику глубоко безразлично, какого мнения о его способностях придерживались обвинители. Запихнув в рот остаток пончика, она запила его колой.

— Спасибо, что уделили мне время, — сказала она и, кивнув на веселенький биплан, дружелюбно добавила: — Довольно занятная игрушка.

Хекстелл поднял со стола фотографию винтового самолета, осторожно держа ее кончиками большого и указательного пальцев, чтобы не испачкать.

— Просто еще один способ умереть, — сказал он.

«Проклятье, — подумала Барбара, — И чего только люди не делают, чтобы забыть об этой чертовой работе!»

Ни на йоту не приблизившись к кандидатуре тайного убийцы, но узнав много полезного о подводных камнях долгой службы в полиции, Барбара вернулась за компьютер. Едва она принялась за повторный просмотр досье Эндрю Мейдена, как ее отвлек телефонный звонок.

— Это Коул, — прохрипел в трубке сильно искаженный помехами голос Уинстона Нкаты. — Мать только глянула на труп и сразу сказала: «Да. Это мои Терри». Потом деловито вышла из морга, точно собралась в бакалею, и гут же хлопнулась на пол. Рухнула как подкошенная. Мы подумали, что у нее сердечный приступ, но она быстро оправилась. Врач накачал ее транквилизаторами, как только она пришла в себя. Она приняла все чертовски близко к сердцу.

— Тяжелый случай, — согласилась Барбара. — Она души не чаяла в этом парне. Я сразу вспомнил свою матушку.

— Ну да. Что ж… — Барбара невольно подумала о твоей матери. Ее материнский статус скорее можно было бы описать как «болела душой». — Сочувствую и все такое прочее. Ты привезешь ее обратно?

— Да. мы вернемся где-то во второй половине дня. Зашли выпить кофе. Она отправилась в дамскую комнату.

— Понятно, — протянула Барбара, размышляя, зачем он позвонил. Наверное, решил поработать посредником между ней и Линли, передавая информацию от одного к другому, чтобы сам инспектор имел с Барбарой как можно меньше контактов. — Я пока ничего не выудила из мейденских арестов. По крайней мере, ничего полезного. — Рассказав ему о том, что поведал ей Хекстелл о нервном недуге Мейдена, она добавила: — Может, инспектору пригодится такая информация.

— Я все ему передам, — сказал ей Нката. — Если ты готова сделать перерыв, то могла бы съездить в Баттерси. Это сэкономило бы нам время.

— В Баттерси?

— На квартиру Терри Коула. И в его студию тоже неплохо бы заглянуть. Кому-то из нас все равно придется съездить туда, побеседовать с его соседкой. С этой Силой Томпсон, ты помнишь?

— Да. Но я думала…

Что же она думала? Очевидно, что Нката заберет себе все самое интересное, оставив на ее долю лишь рутинную работу. Уинстон продолжал озадачивать ее своим беспечным великодушием.

— Конечно, я могу прерваться, — поспешила согласиться Барбара. — Я даже адрес запомнила.

Нката захихикал:

— Вот как? Почему-то меня это не удивляет!

Линли и Ханкен провели часть утра, дожидаясь возвращения Уинстона Нкаты с матерью Терри Коула для опознания второго убитого, найденного на месте преступления. Никто уже не сомневался, что эта процедура будет чистой формальностью — гнетущей и мучительной, но все же формальностью. Поскольку никто не предъявил права на мотоцикл и не заявлял о его краже, то были все основания считать, что искалеченный труп мужчины и владелец мотоцикла — одно и то же лицо.

Нката приехал около десяти часов, и спустя пятнадцать минут они получили точный ответ. Миссис Коул подтвердила, что этот парень действительно ее сын Терри, после чего упала в обморок. Вызванный врач выдал ей успокоительные сродства. Медицина помогала там, где полиция пыла бессильна.

— Я хочу забрать его имущество, — всхлипывая, проговорила Сэл Коул, и все поняли, что она говорит об одежде сына. — Хочу сохранить его для нашего Даррила. Я должна забрать все.

Ее заверили, что она все получит после проведения судебной экспертизы, после которой джинсы, футболка, ботинки «Док Мартене» и носки Терри Коула больше не понадобятся для дальнейшего проведения следствия и предъявления обвинения тому, кто совершил это преступление. А до тех пор ей выдадут квитанцию со списком принадлежавших парню вещей, включая мотоцикл. Матери, конечно, не сказали, что могут пройти долгие годы, прежде чем ей отдадут окровавленную одежду сына. А она, разумеется, не спросила, когда именно это произойдет. Она просто прижала к себе конверт с описью имущества и вытерла слезы тыльной стороной ладони. А затем в сопровождении Уинстона Нкаты отправилась из этого кошмара в Лондон, где ее ожидал гораздо более протяженный кошмар — осознание невозвратимой потери.

Линли и Ханкен молча удалились в полицейский участок. До прибытия Нкаты Ханкен просмотрел свои записи по данному делу и еще раз перечитал исходный отчет, представленный дежурным констеблем, который первым беседовал с Мейденами об исчезновении их дочери.

— В то утро, до того как отправиться в поход, Николь Мейден три раза говорила по телефону, — сообщил он Линли. — Два раза звонила женщина и один раз — мужчина, причем никто из них не назвал своего имени Нэн Мейден, отвечавшей на звонки.

— Мог ли этот мужчина быть Теренсом Коулом? — спросил Линли.

Ханкен заметил, что это лишь укрепило бы их подозрения.

Он прошел к своему столу. Пока они общались с миссис Коул, кто-то положил на него, точно по центру, пачку документов. Взглянув на них, Ханкен сказал Линли, что поступили новые материалы по этому делу. Благодаря неоценимой помощи превосходного фонотиписта, расшифровавшего то, что наговорила на диктофон доктор Сью Майлз, она умудрилась выполнить в срок свое обещание, и теперь у них имелся отчет о вскрытии.

Оказалось, что доктор Майлз столь же основательна, сколь и необщительна. Одни только данные о внешнем осмотре трупов заняли десять листов. В дополнение к подробному описанию каждой раны, ушиба, ссадины и синяка доктор Майлз представила подробнейший отчет об уликах, свидетельствующих, что смерть произошла именно в данной местности. Таким образом, скрупулезному описанию подверглось все, начиная от веточки вереска, застрявшей в волосах Николь Мейден, до колючки, оцарапавшей лодыжку Терри Коула. Детективам пришлось ознакомиться с бесконечными видами камешков, приставших к телам убитых, со следами птичьего помета на коже, неопознанными щепочками и травинками, застрявшими в ранах, и с посмертным ущербом, который нанесли телам насекомые и птицы. Однако, закончив чтение, детективы так и не нашли ответа на интересовавший их вопрос — четкого вывода относительно количества убийц. Зато одна деталь показалась им весьма интригующей: не считая бровей и волос на голове, Николь Мейден была полностью лишена волосяного покрова. Не рождена безволосой, а сознательно выбрита.

И этот примечательный факт определил их следующие шаги в расследовании.

Вероятно, сказал Линли, настало время побеседовать с Джулианом Бриттоном, страдающим женихом их главной потерпевшей. И они тут же направились в Бротон-мэнор.

Родовое поместье Бриттонов, Бротон-мэнор, расположилось на склоне известнякового холма, всего в двух милях к юго-востоку от городка Бэйкуэлл. С запада к нему подступала река У аи, которая в этом месте долины плавно изгибалась, струясь по заросшей дубами низине, где паслось стадо овец. Издалека сам дом выглядел не как особняк, бывший некогда центром процветающего поместья, а скорее как внушительная крепость. Возведенное из известняка основное здание, давно посеревшее от буйно разросшегося на стенах лишайника, включало в себя башни, зубчатые стенки с бойницами и мощные стены, в которых лишь на двенадцатифутовой высоте темнел первый ряд узких окон. Всем своим видом особняк Бриттонов наводил на мысль о могуществе и долговечности, сочетающейся с готовностью и способностью пережить все, начиная от превратностей погоды до капризов и прихотей его владельцев.

При ближайшем рассмотрении, однако, Бротон-мэнор поведал иную, более печальную историю. Некоторые из ромбовидных окон зияли чернотой, лишенные стекол; старинная дубовая крыша местами просела и обвалилась; буйные заросли самой разнообразной растительности — от плюща до ломоноса — завладели всем юго-западным крылом, закрыв листвой оставшиеся окна, а низкие каменные стенки между спускающимися к реке садами изобиловали брешами, предоставляя бродячим овцам доступ в заповедные уголки, некогда украшенные живописными цветниками.

— Бывшая достопримечательность нашего графства, — сообщил инспектор Ханкен Линли, когда они перемахнули через каменный мост, вздыбившийся над рекой, и начали подниматься по дороге к дому. — Помимо Чатсворт хауса, разумеется, — я не говорю о дворцах. Но когда Джереми Бриттон предался во власть своих демонов, он меньше чем за десять лет довел поместье до плачевного состояния. Старший его сын, то есть наш Джулиан, пытается вернуть это место к жизни. Он хочет сделать имение самоокупаемым, как фермерское хозяйство. Устроить тут что-то вроде отеля. Или конференц-центр. Он даже сдает его напрокат под церковные праздники, турниры, соревнования и тому подобные мероприятия, отчего его предки, наверное, переворачиваются в своих могилах. Но все же он сделал шаг вперед по сравнению с его батюшкой, который пропил бы эти денежки при первой же возможности.

— Джулиан нуждается в средствах? — спросил Линли.

— Это еще мягко сказано.

— Поскольку Джулиан старший, значит, есть и другие дети?

Ханкен проехал мимо обитой железом огромной парадной двери — ее темный дуб посерел от старости, отсутствия ухода и плохой погоды — и поехал дальше вокруг здания через сводчатые ворота, достаточно большие для проезда кареты и имевшие боковую калитку для пеших посетителей. За гостеприимно открытыми створами темнел вымощенный брусчаткой двор, между камнями которого, точно беспорядочные мысли, произрастали сорняки. Наконец инспектор выключил зажигание.

— Брат Джулиана пребывает в роли вечного студента в университете. А сестра вышла замуж и переехала в Новую Зеландию. Он первенец, Джулиан то есть, и почемуон не последовал примеру других родственничков и не сбежал отсюда, мне непонятно. Его отец довольно мерзкий тип, да вы и сами все поймете, если увидите его.

Ханкен распахнул дверцу и вышел из машины Оживленный собачий лай доносился из постройки, напоминающей конюшни, к которой вела посыпанная гравием дорожка, уходящая на север от подъездной аллеи.

— Кто-то занимается с гончими, — через плечо бросил Ханкен. — Вероятно, Джулиан — он разводит собак, — но мы можем для начала проверить в доме. Нам сюда.

«Сюда» оказалось внутренним двором, по словам Ханкена, одним из двух. Согласно имевшимся у инспектора сведениям, неправильный четырехугольник, в котором они стояли, был относительно современным добавлением к четырем старым крыльям строения, представлявшего западный фасад особняка. Относительная современность в истории Бротон-мэнора, разумеется, означала, что этот внутренний двор появился всего лишь триста с лишним лет назад и потому назывался новым двором. Старый же двор в иелом сформировался в пятнадцатом веке, хотя его смежная с новым двором сторона появилась уже в четырнадцатом столетии.

Лаже беглого осмотра внутреннего двора было достаточно, чтобы оценить степень упадка, которому пытался противостоять Джулиан Бриттон. Но в эту обветшалость врывались свидетельства живой деятельности. В одном углу развевались нелепые розовые простыни, развешанные на веревках, протянутых между крыльями здания и закрепленных на проржавевших железных створках безглазых окон. Ожидал очередного вывоза ряд пластиковых мусорных мешков, теснившихся возле ящика с древними инструментами, которыми, вероятно, не пользовались лет сто. Блестящая алюминиевая трость валялась рядом со старыми, отжившими свой век каминными часами. Прошлое и настоящее встречалось на каждом шагу, словно нечто новое пыталось вырасти на обломках старины.

— Эгей, добрый день! Чем я могу вам помочь? — раздался сверху молодой женский голос.

Они задрали головы к окнам, и голос со смехом добавил:

— Нет. Берите выше.

Обладательница приветливого голоса стояла на крыше с мусорным мешком через плечо, который придавал ей совершенно несвоевременную схожесть с очень крупным рождественским эльфом, явившимся для раздачи подарков. Правда, это был довольно растрепанный эльф, вымазавший руки и ноги в грязи.

— Водостоки, — бодро сказала она, очевидно намекая на свое занятие. — Подождите немного, я сейчас спущусь.

И она продолжила работу, отворачивая лицо в сторону от вздымающихся клубов пыли и перепревших листьев.

— Ну вот. Теперь порядок, — сказала молодая особа, добравшись до конца водосточного желоба.

Она сбросила садовые перчатки и прошла по крыше к длинной лестнице, приставленной к дому чуть дальше ряда розовых простыней. Проворно спустившись во двор, она направилась к мужчинам и представилась как Саманта Мак-Каллин.

В обстановке, столь благоприятной для исторических реконструкций, Линли увидел эту молодую женщину в свете давно прошедших веков: некрасивая, но крепкая молодка крестьянских кровей, созданная для деторождения и полевых работ. На современный лад он сказал бы, что эта высокая, хорошо сложенная девушка обладает прекрасными физическими данными для пловчихи. Одежда ее вполне соответствовала роду нынешних занятий. Старые обрезанные голубые джинсы и ботинки дополняла футболка. На поясе болталась бутылочка с водой.

Откровенно разглядывая их, она вытащила заколку из свернутых в кольцо на затылке волос буровато-мышиного цвета. Заплетенные в толстую косу, они доходили ей почти до талии.

— Я кузина Джулиана. А вы, как я догадываюсь, из полиции. И ваш визит, наверное, связан с Николь Мейден. Я права?

Выражение ее лица подсказало им, что она всегда права.

— Да, мы хотели бы побеседовать с Джулианом, — сказал Ханкен.

— Надеюсь, вы не думаете, что он каким-то боком причастен к ее смерти. — Отцепив бутылочку от пояса, Саманта сделала пару глотков воды. — Это невозможно. Он обожал Николь. Изображал рыцаря перед этой девицей, вытворяя разные глупости. Ничто не могло остановить Джули, если она призывала его к себе. Стоило Николь позвонить, и он, точно Айвенго, тут же облачался в доспехи. Метафорически выражаясь, естественно.

Она улыбнулась. Это была ее единственная ошибка. Нервозность ее улыбки выдала беспокойство, скрывавшееся под дружелюбным поведением.

— А где он?

— На псарне. Подходящее местечко, не правда ли, учитывая историческое окружение? Пойдемте, я покажу вам дорогу.

Ее любезность была излишней. Они и сами могли найти это заведение по лаю. Но намерение молодой женщины послушать их разговор с Джулианом было интригующим обстоятельством, из которого опытный следователь мог бы извлечь полезные сведения. А о том. что она намерена присутствовать на этой встрече, свидетельствовала быстрая и решительная походка, какой она проследовала мимо них по двору в сторону псарни.

Они направились за Самантой по заросшей дорожке. Обсаженная рядами давно не стриженных лип, она напоминала зеленый лиственный туннель, ведущий к бывшим конюшням. Сами конюшни были переделаны под псарню, где Джулиан Бриттон выращивал гончих. Перед псарней резвилась внушительная свора разномастных и разновозрастных со6ак, которые встретили Ханкена и Линли оглушительным и сумбурным лаем.

— Да уймитесь вы все! — крикнула Саманта, — Эй, Касси, ты почему бросила своих щенков?

Услышав ее окрик, собака, носившаяся взад-вперед в отдельном от остальной своры загоне, побежала к зданию псарни и исчезла в низком проеме, проделанном в каменной стене.

— Так-то лучше, — заметила Саманта и объяснила, повернувшись к мужчинам: — Несколько дней назад она ощенилась. Теперь усиленно охраняет свое потомство. Джули сейчас, наверное, с ними. Это здесь, внутри.

Открывая дверь, она сообщила им, что псарня состоит из внешних и внутренних загонов для собак, двух родильных отсеков и множества щенячьих отделений.

В отличие от особняка собачье жилище радовало глаз чистотой и современной отделкой. Пол был тщательно выметен, миски с водой сияли чистотой, а на металлических сетках отсеков не было и следа ржавчины. Во внутреннем помещении детективы увидели выбеленные стены, яркое освещение и гладкий каменный пол, а также услышали музыку. Судя по мелодии, хозяин предпочитал Брамса. Толстые стены сразу приглушили доносившийся снаружи лай. Сюда даже было проведено центральное отопление для защиты маленьких питомцев от сырости и холода.

Идя за Самантой к следующей закрытой двери, Линли переглянулся с Ханкеном. Очевидно, оба подумали об одном и том же: собакам в поместье жилось лучше, чем людям.

Джулиан Бриттон находился за дверью с табличкой «Ясли № 1». Постучав два раза, Саманта окликнула его по имени:

— Джули, полицейским нужно поговорить с тобой. Можно нам войти?

— Только потише. Касси нервничает, — отозвался мужской голос.

— Мы видели ее на улице, — ответила она и добавила, обращаясь к Линли и Ханкену: — Будьте добры, ведите себя спокойно. По отношению к собаке.

Увидев вошедшую компанию, Касси залаяла. Родильный отсек представлял собой Г-образное помещение, соединявшееся с наружным сетчатым загоном через прорубленный в стене проем. У стены, в хорошо защищенном от сквозняков месте, находился ящик с новорожденными щенками. Над ними горели четыре обогревательные лампы. Стенки ящика были утеплены овечьими шкурами, а дно выстлано толстым слоем газет.

Джулиан Бриттон стоял рядом. Держа в левой руке щенка, он поднес указательный палец к его носу. Малыш, у которого еще не открылись глаза, тут же ухватился за палец и с удовольствием начал его обсасывать. Подождав немного, Джулиан отнял палец, опустил щенка в уютное гнездышко и сделал пометку в отрывном блокноте, сказав собаке:

— Успокойся, Касси, все в порядке.

Успокоиться ей не удалось, хотя лай сменился глухим ворчанием.

— Вот если бы все матери так оберегали свое потомство!

Трудно было сказать, к кому относилось одобрительное замечание Саманты: к собаке или к Джулиану Бриттону.

Касси улеглась на лежбище из газет, и Джулиан молча проследил за тем, как проверенный им щенок отыскал один из материнских сосков. Пока остальные щенята из выводка пристраивались на кормежку, он что-то тихонько приговаривал над ними.

Линли и Ханкен представились и показали удостоверения. Джулиан внимательно проверил их документы, что дало полицейским возможность столь же внимательно разглядеть его. Это был крупный мужчина, не страдающий тем не менее от избыточного веса. Лоб его был усеян веснушками, которые с равным успехом могли свидетельствовать как о долгом пребывании на солнце, так и о предрасположенности к заболеванию раком кожи, а стайки веснушек, сбегавшие по щекам, делали его похожим на рыжеволосого разбойника. Однако в сочетании с неестественной бледностью кожи эти веснушки придавали ему болезненный вид.

Убедившись в подлинности удостоверений, предъявленных детективами, Джулиан вытащил из кармана брюк синий носовой платок и вытер лицо, хотя на нем не наблюдалось ни капельки пота. Убирая платок, он сказал: Готов помочь вам всем, чем смогу. Я был у Энди и Нэн, когда им сообщили эту ужасную новость. Позавчера вечером мы с Николь собирались встретиться. И когда она не вернулась в Мейден-холл, мы позвонили в полицию.

— Джули сам ходил ее искать, — добавила Саманта. — Полиция ничего не хотела делать.

Ханкена не порадовала эта завуалированная критика. Недовольно взглянув на женщину, он спросил, нельзя ли продолжить разговор в другом месте, где никто не будет на них ворчать. При этом он кивнул на собаку. Но Саманта прекрасно поняла скрытый смысл его слов. Она уставилась на Ханкена, прищурив глаза и крепко сжав губы.

Джулиан предложил им пройти в подростковый отсек псарни, где резвились щенки постарше. Хорошо продуманная обстановка этого помещения всячески поддерживала игровой и охотничий настрой резвого молодняка: щенки с удовольствием раздирали на части картонные коробки, носились по многоуровневым лабиринтам, терзали разнообразные игрушки и выискивали спрятанные угощения. Джулиан сказал, что собаки — очень умные животные. Глупо и даже жестоко рассчитывать, что умные животные будут комфортно чувствовать себя в пустом каменном мешке, не имея никаких развлечений. Если детективы не возражают, добавил Джулиан, он будет отвечать на их вопросы, не отрываясь от работы.

«И это убитый горем жених?» — подумал Линли.

— Да, это нас вполне устроит, — согласился Ханкен.

Джулиан, видимо, прочел мысли Линли, потому что сказал:

— Сейчас меня успокаивает только работа. Надеюсь, вы понимаете.

— Я могу чем-то помочь, Джули? — мягко спросила Саманта.

К ее чести, это предложение прозвучало ненавязчиво.

— Спасибо, Сэм. Если хочешь, можешь заняться галетами. А я собираюсь переделать лабиринт.

Он вошел в отсек, а Саманта направилась к полкам с собачьим кормом.

Щенки восторженно восприняли вторжение человека в их владения. Прекратив беготню, они устремились к Джулиану, ожидая новых развлечений. Он поворковал с ними, погладил по головам и забросил четыре мяча и несколько резиновых костей к дальней стене отсека. Когда собаки бросились за игрушками, он подошел к лабиринту и начал разбирать деревянную конструкцию на составные части.

— Насколько мы поняли, вы с Николь Мейден были помолвлены — начал Ханкен. — Нам сказали также, что это произошло совсем недавно.

— Примите наши соболезнования, — добавил Линли. — Понято, что вам не особенно хочется говорить об этом, но, возможно, вы сумеете помочь нашему расследованию, сообщив какие-то детали, которым сами вы не придавали значения.

Сосредоточенно разбирая боковые части лабиринта и аккуратно складывая их в кучки, Джулиан ответил:

— Я ввел в заблуждение Энди и Нэн. Тогда это было проще, чем пускаться в какие-то объяснения. Они все спрашивали меня, не поссорились ли мы. И другие об этом спрашивали, после того как она не вернулась.

— Ввели в заблуждение? Значит, вы не обручились с ней?

Джулиан мельком глянул в сторону Саманты, которая собирала корм для собак, и тихо сказал:

— Нет. Я сделал ей предложение. Но она мне отказала.

— То есть ваши чувства не пользовались взаимностью? — спросил Ханкен.

— Наверное, нет, раз она не согласилась выйти за меня замуж.

Саманта приблизилась к ним, таща за собой большой джутовый мешок и набив карманы угощением для щенков. Она вошла в игровой отсек и, заметив, что Джулиан сражается с какой-то деталью лабиринта, сказала:

— Погоди, Джули. Давай я помогу тебе с разборкой. Он сказал:

— Спасибо, я справлюсь.

— Не болтай ерунды. Я же сильнее тебя.

В умелых руках Саманты лабиринт быстро разделился на составные части. Джулиан стоял рядом и смущенно наблюдал за ее действиями.

— А когда конкретно вы сделали предложение? — спросил Линли.

Саманта быстро повернула голову к своему кузену. И так же быстро отвернулась. Девушка принялась старательно прятать собачьи галеты по укромным уголкам отсека.

— В понедельник вечером. Накануне того дня, когда… Николь отправилась в поход. — Джулиан поспешно вернулся к своей работе. Обращаясь к лабиринту, а не к полицейским, он произнес: — Я понимаю, как это выглядит. Я делаю предложение, она отказывает мне, а потом умирает. Ну да, да. Я прекрасно понимаю, какой тут можно сделать вывод. Только я не убивал ее. — Опустив голову, он широко раскрыл глаза, словно таким образом мог удержать в них слезы, и отрывисто добавил: — Я любил ее. Много лет. Я любил ее!

Щенки радостно прыгали вокруг застывшей в дальнем конце отсека Саманты. Казалось, она хочет подойти к кузену, но не может сдвинуться с места.

— Вы знали, где она будет в тот вечер? — спросил Ханкен. — В тот вечер, когда ее убили?

— Я звонил ей накануне утром, и мы договорились встретиться в среду вечером. Но больше она мне ничего не сказала.

— Даже о том, что собирается в поход?

— Она вообще не упоминала, что собирается уходить куда-то.

— В тот день перед походом ей звонили еще несколько раз, — сообщил ему Линли. — Два раза звонила женщина. Возможно, это были две разные женщины. И еще звонил какой-то мужчина. Никто из них не представился матери Николь. Вы не догадываетесь, кому было нужно поговорить с ней?

Джулиан никак не отреагировал на упоминание о том, что одним из звонивших был мужчина.

— Понятия не имею. Это мог быть кто угодно.

— Она пользовалась большой популярностью, — сказала Саманта из своего конца отсека. — Ее здесь постоянно окружали люди, и, кроме того, ей постоянно названивали друзья-студенты. По-моему, они начинали доставать ее, как только она приезжала из университета.

— Из университета? — переспросил Ханкен.

Джулиан уточнил, что Николь недавно закончила очередной курс юридического факультета, и добавил: «В Лондоне», когда его спросили, где именно она училась.

— А летом она работала здесь у одного парня, Уилла Апмана. У него своя адвокатская контора в Бакстоне. Ее отец попросил сто взять Николь под крыло, поскольку Апман сотрудничает с Холлом. Я думаю, Энди рассчитывал, что после окончания учебы она будет работать у Апмана в Дербишире.

— Это было важно для ее родителей? — спросил Ханкен.

— Это было важно для всех нас, — ответил Джулиан.

Линли усомнился, что кузина Джулиана разделяла такое мнение. Он мельком глянул в ее сторону. Она была очень занята тем, что прятала собачьи галеты в потайные места. Линли задал еще несколько само собой напрашивающихся вопросов. В каком настроении Джулиан расстался с Николь в тот вечер, когда сделал предложение? Испытывал ли он гнев, обиду, недоумение? Или у него оставалась надежда? Это ведь очень неприятно, когда женщина, на которой ты хочешь жениться, отвергает твое предложение. Вполне понятно, что ее отказ мог ввергнуть Джулиана в уныние или, наоборот, вызвать у него невольный порыв отчаяния.

Саманта оторвалась от своего занятия.

— Вы что, пытаетесь таким образом спросить, не убил ли он ее?

— Сэм! — сказал Джулиан. В его тоне прозвучало предупреждение. — Конечно, я расстроился. Мне было плохо. Тут нет ничего странного.

— У Николь был на примете кто-то другой? В этом причина ее отказа?

Джулиан промолчал. Линли и Ханкен обменялись взглядами. Саманта сказала:

— Я вижу, к чему вы клоните. Вы думаете, что Джули пришел домой в понедельник вечером, на следующий день позвонил ей, чтобы договориться о встрече, выяснил, где она будет вечером, — в чем он, конечно, не признается вам, — а потом убил ее. Знаете, что я вам скажу? Это полная чушь.

— Возможно. Но ответ на этот вопрос мог бы помочь нам, — заметил Линли.

Джулиан сказал:

— Нет.

— Вы хотите сказать, что у нее не было другого мужчины? Или что она не говорила вам об этом?

— Николь никогда ничего не скрывала. Она рассказала бы мне, если бы у нее появилась романтическая связь с другим мужчиной.

— А может, она хотела уберечь вас от лишних страданий, учитывая, что вы только что открыли ей свои чувства?

Джулиан печально усмехнулся.

— Поверьте мне, не в ее натуре было щадить чувства людей.

Несмотря на сложившиеся у него ранее версии, характер ответа Джулиана побудил Ханкена спросить:

— Где вы были во вторник вечером, мистер Бриттон?

— С Касси. — сказал Джулиан.

— На псарне? С этой собакой?

— Она должна была ощениться, инспектор, — вмешалась Саманта. — Нельзя оставлять собаку одну во время родов.

— А вы гоже были здесь, мисс Мак-Каллин? — спросил Линли. — Помогали принимать щенков? Она прикусила нижнюю губу.

— Роды начались посреди ночи. Джули не стал будить меня. Я увидела щенков только утром.

— Понятно.

— Ничего вам не понятно! — воскликнула она. — Вы думаете, что Джули замешан в это. Вы пришли, чтобы хитростью заставить его сказать что-то такое, что позволило бы уличить его. Вот что вам нужно.

— Нам нужна правда.

— Ну конечно, правда. Расскажите это «бриджуотерской четверке».[25] Хотя их ведь теперь осталось трое, потому что один из бедолаг умер в тюрьме. Джули, позвони адвокату. Не говори больше ни слова.

Линли подумал, что меньше всего сейчас им нужно общаться с Джулианом Бриттоном через адвоката.

— Вы, кажется, очень заботитесь о собаках, мистер Бриттон, — сказал он. — Вы зафиксировали время родов?

— Щенки не появляются на свет все разом, инспектор, — опять встряла Саманта.

Джулиан объяснил:

— Схватки у Касси начались около девяти вечера. А рожать она начала, ближе к полуночи. На свет появилось шесть щенков, один из них мертворожденный, поэтому роды заняли несколько часов. Если вам нужно точное время, то у меня все записано. Сэм, принеси, пожалуйста, журнал.

Она пошла выполнять просьбу, а когда вернулась, Джулиан сказал ей:

— Спасибо. Я почти закончил с лабиринтом. Ты мне здорово помогла. С остальным я справлюсь сам.

Очевидно, он хотел избавиться от нее. Саманта явно пыталась сказать ему что-то глазами. Но что бы это ни было, Джулиан либо не сумел, либо не захотел понять ее. Окинув недобрым взглядом Линли и Ханкена, девушка проследовала к выходу. Внутрь ворвался громогласный собачий лай, затихший сразу после того, как она закрыла за собой дверь.

— У нее самые благие намерения, — сказал Джулиан после ухода кузины. — Не представляю, что бы я без нее делал. Попытки вернуть к жизни наше поместье… Адская работенка. Иногда я сам удивляюсь, зачем взялся за нее.

— И зачем же? — поинтересовался Линли.

— Бриттоны жили здесь много веков. Я мечтаю о том, чтобы они смогли продержаться здесь хотя бы еще пару столетий.

— Николь Мейден была частью этой мечты?

— Моей мечты — да. Но у нее были свои мечты. Или планы. В общем, нечто другое. Но это ведь достаточно очевидно.

— Николь делилась с вами своими мечтами?

— Она сказала лишь, что не разделяет моих. Она знала, что я не смогу предложить ей то, чего она хочет. Ни сейчас, ни когда-либо позже. И она решила, что будет разумнее, если наши отношения останутся прежними.

— И какими же?

— Мы были любовниками, если вас это интересует.

— В традиционном смысле? — уточнил Ханкен.

— Что вы имеете в виду?

— Тело девушки было чисто выбрито. Это предполагает некоторую… необычность ваших сексуальных отношений.

Лицо Джулиана вспыхнуло огнем.

— У нее были свои причуды. Она сама удаляла всю растительность на теле. А еще увлекалась пирсингом. Проколола язык, пупок, соски и нос. Такая уж она была.

Да, девушка не производила впечатление подходящей невесты для обнищавшего землевладельца. Линли удивило, почему Джулиан сделал такой странный выбор.

Видимо, Бриттон понял ход его мыслей, потому что сказал:

— Но это ничего не значит, совершенно ничего. Она просто была такая, какая есть. В наше время часто встречаются такие женщины. По крайней мере, женщины ее возраста. Поскольку вы из Лондона, то должны это знать.

Действительно, на улицах Лондона хватало всяких чудачек. И только близорукий следователь осудил бы молодую женщину — лет тридцати или даже старше — на том основании, что она удаляет волосы или проделывает дырки в своем теле. Но в то же время Линли показалась подозрительной пылкость, с какой Джулиан бросился ее защищать.

— Больше мне нечего рассказать вам.

С этими словами Джулиан взялся за принесенный кузиной журнал. Он раскрыл его в месте, заложенном голубой закладкой, перелистнул еще несколько страниц и наконец нашел нужные записи. Он развернул журнал так, чтобы Линли и Ханкен сами могли убедиться в правдивости его слов. В начале страницы большими печатными буквами было написано: «Касси». Ниже было зафиксировано время появления на свет каждого щенка ее помета, а также время начала и конца родов.

Поблагодарив Бриттона за полученные сведения, детективы ушли, оставив его заниматься своими питомцами. Выйдя во двор, Линли заговорил первым.

— Эти записи сделаны карандашом, Питер, от начала и до конца.

— Я заметил. — Ханкен кивнул в сторону особняка. — Похоже, у них тут хорошо сыгранная команда: «Джули» и его кузина.

Линли согласился. Его лишь интересовало, что за игру ведет эта команда.

Глава 8

Барбара Хейверс обрадовалась возможности покинуть замкнутые пределы столичного управления полиции. Сразу после того как Уинстон Нката предложил ей навестить места обитания Терри Коула в Баттерси, она бодро устремилась к своей машине. Выбрав самый короткий путь, она выехала на набережную и проехала до моста Альберта. На южном берегу Темзы Барбара достала потрепанный справочник и нашла нужную ей улицу между дорогами, идущими от мостов Альберта и Баттерси.

Обиталище Терри Коула находилось на Анхальт-роуд, в одном из стоящих бок о бок одинаковых кирпичных домов оливкового цвета с эркерами. Набор кнопок у входной двери указывал, что в доме четыре квартиры, и Барбара нажала на кнопку звонка с табличкой: «Коул/Томпсон». Ожидая ответа, она огляделась вокруг. Перед выстроившимися в ряд домами разной степени обветшалости были небольшие садики. Некоторые из них радовали глаз своей ухоженностью, другие заросли сорняками, а иные использовались в качестве помойки, куда скидывалось все, от ржавых кастрюль до сломанных телевизоров.

Из дома не доносилось ни звука. Барбара медленно спустилась по ступенькам. Она огорченно вздохнула, не желая возвращаться на очередную отсидку к компьютеру, и принялась обдумывать, какой у нее есть выбор, изучая вид этого дома. Попытка проникновения в дом путем взлома, очевидно, не принесла бы ей успеха. Она собиралась уже ретироваться в ближайший паб и утешиться порцией сосисок с картофельным пюре, когда заметила, что в эркерном окне нижнего этажа колыхнулись занавески, и решила попробовать пообщаться с соседями.

Возле квартиры с первым номером висела табличка с фамилией «Бейден». Барбара надавила на кнопку звонка. Почти сразу из домофона раздался робкий голос, словно его обладатель в соответствующей квартире с нетерпением ждал прихода представителей закона. Как только Барбара назвалась, одновременно подсунув свое удостоверение к окну первого этажа, сработал автоматически открывающийся дверной замок. Толкнув дверь, она вошла в малюсенькую, размером с шахматную доску, прихожую. Шахматную доску напоминал и красно-черный плиточный пол, покрытый слоем принесенной с улицы грязи.

Первая квартира находилась с правой стороны этого миниатюрного вестибюля. Постучав в дверь, Барбара поняла, что ей придется повторить всю процедуру. На сей раз она показала удостоверение дверному глазку. Когда квартирант за дверью удовлетворился предоставленной информацией, звякнули два дверных засова и цепочка и дверь открылась. Барбара увидела пожилую женщину, которая сконфуженно сказала:

— К сожалению, в наши дни приходится быть крайне осторожной.

Она представилась как миссис Джеффри Бейден и тут же, не дожидаясь вопросов, посвятила Барбару в подробности своей жизни. Овдовев двадцать лет назад, она не имела детей и жила только ради своих милых пташек — зябликов, чья огромная клетка полностью занимала одну стену гостиной, — и своей любимой музыки, источником которой, очевидно, являлось темневшее у другой стены пианино. На верхней крышке этого старинного инструмента стояло множество вставленных в рамки фотографий покойного Джеффри в разные периоды его жизни, а на узком пюпитре Барбара увидела несколько исписанных от руки нотных листов и немедленно предположила, что на досуге миссис Бейден напрямую общается с Моцартом и принимает от него музыкальные послания.

Сама миссис Бейден, видимо, страдала от старческого тремора. Этот недуг поразил ее руки и голову, которые постоянно слегка подрагивали во время ее разговора с Барбарой.

— Увы, но здесь у меня негде даже присесть, — радостно сказала старушка, рассказав о себе все. — Пойдемте на кухню. Я угощу вас свежим лимонным кексом, если вы не откажетесь выпить со мной чаю.

Барбара сказала, что она с удовольствием выпила бы чаю. Но дело в том, что ей нужно найти Силлу Томпсон. Не знает ли миссис Бейден, где можно найти Силлу?

— Скорее всего, она работает в студии, — доверительно сообщила миссис Бейден. — Они ведь оба художники, Силла и Терри. Очаровательные молодые люди, если не обращать внимания на их внешний вид. А я и не обращаю. Времена меняются, и молодежь тоже меняется.

Она была такой милой, душевной женщиной, что Барбаре не хотелось сразу говорить ей о смерти Терри. Поэтому она сказала:

— Вы, должно быть, хорошо знаете их.

— Силла довольно застенчивая девочка, на мой взгляд. А вот Терри, милый мальчик, всегда заглядывает ко мне, принося какие-то подарочки или сюрпризы. И знаете, Терри даже называет меня приемной бабушкой. Иногда, если нужно, он помогает мне по дому. А когда идет за покупками, всегда заглядывает и спрашивает, не нужно ли мне принести что-то из бакалеи. В наши дни такие соседи просто редкость. Вы согласны со мной?

— Мне самой повезло в этом смысле, — сказала Барбара, воодушевленная старушкой. — У меня тоже чудесные соседи.

— Тогда благодарите судьбу, милочка. Кстати, позвольте мне заметить, что у вас очаровательный цвет глаз. Не часто встретишь такую синеву. Полагаю, у вас есть скандинавские корни.

Миссис Бейден включила электрочайник и взяла пачку чая с полки буфета. Зачерпнув ложкой заварку, она насыпала ее в поблекший фарфоровый чайник и поставила на кухонный стол две разномастные кружки. Руки ее дрожали так сильно, что Барбара, не представлявшая, как старушка сумеет справиться с кипящим чайником, поспешила схватить чайник, как только он отключился, и сама заварила чай. За такое проворство миссис Бейден любезно поблагодарила ее и заметила:

— Кое-кто все ворчит, что нынешние молодые люди совершенно невоспитанны, но мне такие не попадались. — Вооружившись деревянной ложечкой, она помешала заварку в чайничке, потом взглянула на Барбару и тихо добавила: — Я надеюсь, что милый Терри не попал в какие-то неприятности, — как будто давно ожидала, что полиция должна прийти по его душу, несмотря на все ее предыдущие хвалебные отзывы.

— Мне крайне жаль сообщать вам это, миссис Бейден, — сказала Барбара, — но Терри умер. Его убили в Дербишире несколько дней назад. Вот почему я хотела побеседовать с Силлой.

Миссис Бейден растерянно повторила слово «умер». Когда до нее наконец дошел весь смысл этого слова, на ее лице появилось ошеломленное выражение.

— Боже мой, — пробормотала она. — Такой милый юноша. Но вы, конечно же, не думаете, что Силла или даже тот ее горемычный дружок имеют к этому какое-то отношение.

Барбара отложила в памяти слова о горемычном дружке для последующего уточнения. Нет, успокоила она миссис Бейден, на самом деле ей просто хотелось, чтобы Силла показала их квартиру. Нужно выяснить, не найдется ли гам каких-то улик, проливающих свет на причину убийства Терри Коула.

— Видите ли, вместе с ним убили еще одного человека, — добавила Барбара. — Молодую женщину по имени Николь Мейден, и вполне может быть, что оба убийства произошли именно из-за нее. Но в любом случае мы пока лишь пытаемся установить, был ли Терри вообще знаком с этой женщиной.

— Конечно, — сказала миссис Бейден. — Я отлично вас понимаю. Вам нужно делать свою работу, какой бы неприятной она порой ни была.

Она сообщила Барбаре, что Силлу Томпсон, скорее всего, можно найти в одном из тех железнодорожных складов, что на Портслейд-роуд. Терри и два других художника в складчину арендовали там студию. Миссис Бейден не смогла назвать Барбаре точный адрес, но сказала, что их студию будет найти довольно просто.

— На той улице всегда можно уточнить адрес в других складах. Я думаю, их владельцы сразу поймут, какое здание вы ищете. А что до их квартиры… — Миссис Бейден вооружилась серебряными щипчиками (их кончики изрядно поистерлись), чтобы взять кусочек сахара. Из-за тремора выполнить желаемое ей удалось лишь с третьей попытки, но старушка сочла это большой удачей и, улыбнувшись, с довольным видом плюхнула кубик в чай. — Что до их квартиры, то у меня, разумеется, есть ключи.

«Великолепно», — подумала Барбара и в предвкушении мысленно потерла руки.

— Видите ли, это мой дом. — Миссис Бейден словоохотливо пояснила, что после смерти мистера Бейдена переоборудовала дом, устроив в нем несколько квартир, чтобы обеспечить себе доход на закате жизни. — Три квартиры я сдаю, а в четвертой живу сама. — И она добавила, что всегда извещает жильцов о наличии у нее запасных ключей от каждой квартиры. Она давно обнаружила, что возможные неожиданные визиты владельца побуждают их поддерживать хоть какой-то порядок в квартирах, — Однако, — заключила она, все с той же сердечной улыбкой опуская Барбару с небес на землю, — я не смогу впустить вас туда.

— Не сможете?

— Боюсь, я злоупотребила бы доверием жильцов, если бы пустила вас туда без разрешения Силлы. Надеюсь, вы меня понимаете.

«Проклятье», — подумала Барбара. Она спросила, когда обычно возвращается домой Силла Томпсон.

— О, совершенно по-разному, — сообщила миссис Бейден. — Разумнее всего будет сходить на Портслейд-роуд и договориться с Силлой, пока она творит там свои картины. И кстати, не удастся ли миссис Бейден уговорить констебля попробовать перед уходом ломтик лимонного кекса? Некоторые кулинары любят готовить только ради того, чтобы кто-то отведал их выпечку.

Что ж, решила Барбара, кекс составит приятную компанию шоколадному пончику. И раз уж приходится отложить осмотр квартиры Терри Коула, то можно также отложить на денек начало своей личной диетической программы, отменяющей употребление в пищу жирного и сладкого.

Миссис Бейден просияла, получив согласие от Барбары, и отрезала ей кусок кекса, достойный здоровенного викинга. Когда Барбара смело атаковала его, старушка разлилась потоком той милой болтовни, искусством которой превосходно владеет ее поколение. В этом потоке самородками посверкивали упоминания о Терри Коуле.

Из этого монолога Барбара выловила, что Терри был фантазером и не совсем реально, на взгляд миссис Бейден, оценивал свое художественное дарование.

— Ему хотелось открыть галерею. Но, милочка, мысль о том, что кто-то захочет купить его произведения, как, впрочем, и «шедевры» его приятелей… Хотя с другой стороны, что может понимать старуха в современном искусстве?

— Его мать сказала, что он работал над большим заказом, — вставила Барбара. — Он не упоминал вам о нем?

— Дорогая, он говорил о неком грандиозном проекте…

— Но реального проекта не было?

— Я так не говорила, — поспешно уточнила старушка. — Я полагаю, что в его уме он действительно существовал.

— В его уме? Вы хотите сказать, что у него были бредовые идеи?

— Нет… скорее, излишний энтузиазм. — Погрузившись в задумчивость, миссис Бейден собирала на зубцы вилочки крошки кекса. Ее следующие слова прозвучали нерешительно: — Ведь не принято плохо говорить о покойных…

Барбара попыталась успокоить ее:

— Вы любили его. Это очевидно. И к тому же вы лишь хотите помочь нам.

— Он был таким добрым мальчиком. Его расстраивало, что он мало чем может порадовать своих друзей и родственников. Вряд ли кто-то скажет вам о нем что-то другое…

— Но… — ободряюще произнесла Барбара.

— Но иногда, отчаянно стремясь к успеху, молодые люди начинают ловчить. Они пытаются отыскать наиболее короткие и прямые пути для достижения желанной цели.

Барбара ухватилась за последние слова.

— Вы говорите о галерее, которую он хотел открыть?

— О галерее? Нет. Я говорю о высоком положении в обществе, — возразила миссис Бейден. — Ему хотелось приобрести авторитет, милочка. Больше, чем денег или богатства, ему хотелось утвердить свое положение в этом мире. Но положение нужно заслужить, вы согласны, констебль? — Она положила вилочку рядом с тарелкой и опустила руки на колени. — Я чувствую себя ужасно, говоря о нем такие вещи. Понимаете, он был очень добр ко мне. Подарил мне на день рождения трех новых зябликов. И цветы на Материнское воскресенье.[26] А как раз в начале этой недели принес новую фортепьянную музыку… Такой внимательный мальчик и очень щедрый по натуре. Всегда готовый прийти на помощь. Он с таким удовольствием помогал, когда мне требовалось завинтить шурупы или сменить лампочку…

— Я все понимаю, — успокоила ее Барбара.

— Просто мне хочется, чтобы вы составили о нем более полное представление. А эти его недостатки, эта излишняя суетность… что ж, он наверняка избавился бы от них, узнав жизнь получше.

— Безусловно, — сказала Барбара.

Если только жажда самоутверждения не была непосредственно связана с его смертью в дербиширской роще.

Покинув Бротон-мэнор, Линли и Ханкен остановились в Бэйкуэлле, чтобы перекусить в одном из пабов неподалеку от центра городка. Заказав фаршированную картошку в мундире (Ханкен) и «Завтрак пахаря»[27] (Линли), они обсудили имеющиеся у них факты. Ханкен захватил с собой подробную карту Скалистого края, с помощью которой обычно проверял все свои версии.

— По-моему, убийцу нужно искать среди тех, кто знает этот район, сказал он, тыча вилкой в карту. — Мне трудно представить, чтобы какой-то заключенный, едва освободившийся из Дартмурской тюрьмы, примчался сюда не разбирая дороги, обуреваемый желанием отомстить Энди Мейдену, и убил его дочь. На мой взгляд, это бредовая идея.

Линли послушно склонился над картой. Он заметил, что извилистые туристские тропы покрывают весь этот район, насыщенный природными и историческими достопримечательностями. Скалистый край выглядел райским местом для отпускников и туристов, хотя на его безбрежных просторах легко мог заблудиться излишне самоуверенный новичок. Линли также отметил, что историческая значимость Бротон-мэнора достаточно велика для того, чтобы его обозначили на карте чуть южнее Бэйкуэлла, и что принадлежащие поместью лесные угодья перемежаются с вересковыми пустошами. Как по пустошам, так и по лесу проходило немало туристских троп, и это побудило Линли сказать:

— Род Бриттонов живет здесь не одну сотню лет. Полагаю, Джулиан Бриттон хорошо знаком с этим районом.

— Как и Энди Мейден, — возразил Ханкен. — И он производит впечатление человека, который обожает прогулки на свежем воздухе. Я не удивлюсь, узнав, что дочь унаследовала склонность к путешествиям от отца. К тому же он сам нашел ее машину. Целую ночь таскался по этому чертовому Белогорью и умудрился-таки найти спрятанную машину.

— А где конкретно она находилась?

Ханкен вновь воспользовался вилкой в качестве указки. Между деревушкой Спарроунит и перевалом Винната протянулась дорога, образующая северо-западную границу Колдер-мур. Машину оставили на юго-восточной стороне этой дороги, за каменной придорожной стеной на стороне Перрифута.

— Понятно, — сказал Линли. — Насколько я понимаю, ему чертовски повезло…

Ханкен хмыкнул.

— Да уж, именно чертовски.

— …с обнаружением этой машины. Но удача порой сопутствует нам. А кроме того, он знал привычки дочери.

— Действительно. Он знал их настолько хорошо, что ему не составило бы труда выследить ее, убить и как ни в чем не бывало вернуться домой.

— Но какой у него мотив, Питер? Нельзя повесить вину на человека только на основании того, что он утаил какую-то информацию от своей жены. Эта идея тоже достаточно бредовая. И если даже допустить, что Энди убийца, то кто тогда его сообщник?

— Давайте вернемся к временам его работы в Особом отделе, — многозначительно предложил Ханкен. — Думаете, уголовник, отмотавший срок в «Скрабзе»,[28] откажется подзаработать деньжат, особенно если сам Мейден сделает ему такое предложение да еще лично отведет его в нужное место? — Собрав остатки картошки в кучку, он подцепил ее на вилку и отправил в рот со словами: — Так ведь тоже могло быть.

— Только в том случае, если, переселившись сюда, Энди Мейден стал другим человеком. Питер, он был одним из лучших сотрудников.

— Не слишком-то обольщайтесь, — предупредил Ханкен. — Возможно, он воспользовался своим образцовым прошлым и попросил прислать вас сюда, потому что имел весьма вескую причину для этого.

— Я мог бы обидеться на ваше предположение.

— Да ради бога, — улыбнулся Ханкен. — Всегда мечтал увидеть, как злятся столичные копы. Но если серьезно, вам не стоит всецело доверять этому парню. Излишняя доверчивость порой опасная штука.

— Но не менее опасно предвзято относиться к человеку. В обоих случаях это может привести к губительным последствиям.

— Туше, — признал Ханкен.

— У Джулиана есть мотив, Питер.

— Разочарование в любви?

— Или даже более сильный. Допустим, элементарная страсть. Этакое чувство первобытного собственника. Ревность, к примеру. Кстати, о каком это Апмане он упомянул?

— Я познакомлю вас.

Закончив с едой, они вернулись в машину. Свернули на северо-запад от Бэйкуэлла, поднялись на более возвышенную долину Таддингтон-мур и пересекли ее северную границу.

В Бакстоне Ханкен проехал по центральной улице и поставил машину на стоянке за зданием муниципалитета. Окна этого впечатляющего здания девятнадцатого века смотрели на тенистые лесные склоны с убегающими вверх тропами, по которым взбирались после полудня упорные курортники, стремившиеся попасть к знаменитым термальным источникам Бакстона.

Чуть дальше на центральной улице находилась адвокатская контора. Она разместилась над агентством недвижимости и картинной галереей, специализирующейся на акварельных пейзажах Скалистого края. Вход в контору ограничивался одной-единственной дверью с темным стеклом, украшенным именами «Апман, Смит и Синклер».

Как только визитная карточка Ханкена через престарелую секретаршу в чопорном твидовом костюме попала в руки Апмана, адвокат сам вышел приветствовать их и проводить в свои владения. Ему уже сообщили о смерти Николь Мейден. Он звонил в Холл, хотел спросить, прислать ли ему окончательный расчет Николь за лето, и одна из приходящих служащих огорошила его этой новостью. На прошлой неделе, пояснил адвокат, она закончила работать в его конторе.

Судя по всему, Апман был просто счастлив помочь полиции. Говоря о смерти Николь, он назвал это «ужасной трагедией для всех ее близких и знакомых». Она обладала потрясающими способностями в области законоведения, и он был очень доволен тем, как она отработала у него все лето.

Линли молча приглядывался к хозяину кабинета, пока Ханкен ненавязчиво выпытывал сведения о его взаимоотношениях с погибшей женщиной. Апман выглядел как диктор новостей на Би-би-си: идеальный и безупречный. Седина, посеребрившая его темно-русые волосы на висках, придавала ему весьма кредитоспособный вид, который, безусловно, привлекал к нему желанных клиентов. Общее ощущение надежности усиливал и его голос, глубокий и звучный. Вероятно, Апман недавно разменял пятый десяток, но он казался моложе благодаря своему беспечному тону и свободным манерам.

На вопросы Ханкена он отвечал без малейшего намека на раздражение. Он знал Николь Мейден все те девять лет, что ее семья жила в Скалистом крае. В связи с приобретением бывшего охотничьего домика в ущелье Пэдли — теперешнего Мейден-холла — ее родители обратились к одному из коллег Апмана, который занимался продажей недвижимости. И через него сам Апман познакомился с Мейденами и их дочерью.

— Насколько мы поняли, мистер Мейден устроил Николь к вам на работу этим летом, — сказал Ханкен.

Апман подтвердил это и добавил:

— Ни для кого не секрет: Энди надеялся, что Николь обзаведется практикой в Дербишире после окончания учебы.

Пока они разговаривали, он опирался на край стола, не предлагая детективам сесть. Но вдруг, словно только что осознав это, поспешно сказал:

— Я совершенно забыл о приличиях. Простите меня. Пожалуйста, присаживайтесь. Позвольте предложить вам кофе или чай. Мисс Снодграс!

Последний призыв был обращен к открытой двери. В проеме вновь появилась секретарша. Она нацепила очки в большой оправе, придававшие ей сходство с застенчивым насекомым.

— Мистер Апман? — откликнулась она и замолчала, ожидая распоряжений.

— Господа? — обратился Апман к Ханкену и Линли.

Они вежливо отказались от предложенного угощения, и мисс Снодграс исчезла. Апман с добродушной улыбкой взирал на детективов, занимавших кресла. Сам он остался стоять. Линли заметил это и усилил бдительность. Адвокат явно поднаторел в тонком искусстве эффективной конфронтации, и его маневр был проведен весьма гладко. А как вы сами относились к будущей работе Николь в Дербишире? — спросил он Апмана.

Адвокат приветливо взглянул на него.

— Да я вообще не задумывался об этом.

— Вы женаты?

— Не довелось. Сфера моей деятельности заставляет испытывать определенный страх перед супружескими отношениями. Я специализируюсь на бракоразводных процессах. Они, как правило, быстро лишают человека романтических иллюзий.

Не потому ли и Николь отказалась принять предложение Джулиана Бриттона? — спросил Линли. Апман удивленно поднял брови.

— Я понятия не имел, что он сделал ей предложение.

— Она не говорила вам?

— Она работала в моей конторе, инспектор. Но я не был ее духовником.

— А кем вы были для нее? — вмешался Ханкен, видимо недовольный характером последнего замечания Апмана. — Кроме ее нанимателя, естественно.

Взяв со стола пресс-папье в виде миниатюрной скрипки, Апман пробежал пальцами по ее струнам и подергал их, словно проверяя настройку.

— Должно быть, вы хотите узнать, не было ли у нас с ней личных отношений.

— Когда мужчина и женщина постоянно работают бок о бок, — заметил Ханкен, — такие вещи порой случаются.

— Только не со мной.

— Из чего мы должны сделать вывод, что вы не были влюблены в дочь Мейдена?

— Это я и пытаюсь сказать. — Апман положил на место скрипочку и взял стаканчик с карандашами. Продолжая говорить, он извлекал оттуда карандаши со стертым грифелем и аккуратно выкладывал их на стол рядом с собственным бедром, по-прежнему опиравшимся на край стола. — Энди Мейдену хотелось бы, чтобы между мной и его дочерью завязались более глубокие отношения. Он не раз намекал на это при случае и все время пытался свести нас, приглашая меня на ужин во время приездов Николь на каникулы. Поэтому я понял, на что он надеется, но не смог оправдать его надежды.

— Почему? — спросил Ханкен. — Вас что-то не устраивало в этой девушке?

— Я люблю женщин другого типа.

— А к какому типу женщин она относилась? — спросил Линли.

— Ну, не знаю. Послушайте, а в чем, собственно, дело? Я… В общем, я вроде как увлечен другой женщиной.

— «Вроде как увлечен»? — повторил Ханкен.

— Между нами сложилось определенное взаимопонимание. Я имею в виду, мы встречаемся. Два года назад мне пришлось заниматься ее разводом и… И все-таки, какое это имеет значение?

Он явно забеспокоился. И Линли стало интересно, по какой причине.

Ханкен, видимо, тоже отметил это и начал развивать щекотливую тему.

— Тем не менее вы считали дочь Мейдена привлекательной.

— Конечно. Я же не слепой. Она была привлекательна.

— А ваша разведенная дама знакома с ней?

— Она не моя разведенная дама. Она вообще мне никто. Мы просто иногда встречаемся. Только и всего. Так что Джойс совсем не обязательно знать…

— Джойс? — спросил Линли.

— Его разведенная дама, — любезно подсказал Ханкен.

— Так что Джойс, — с нажимом повторил Апман, — совсем не обязательно знать о том эпизоде, поскольку между нами, между мной и Николь, ничего не было. Быть влюбленным в женщину и иметь с ней ни к чему не обязывающие отношения — это две совершенно разные вещи.

— Почему же они ни к чему не обязывали? — спросил Линли.

— Потому что у нас обоих были другие увлечения. У меня оно есть, и у нее оно тоже было. Поэтому если бы даже я захотел попытать счастья — чего я, кстати, не хотел, — то меня ожидало бы горькое разочарование.

— Но она отказала Джулиану, — вставил Ханкен. — Это предполагает, что он ее не интересовал настолько, насколько вы думали, и что она имела виды на кого-то другого.

— Если и так, то определенно не на меня. А что касается бедняги Бриттона, то я готов поспорить: она отказала ему потому, что ее не устраивали его доходы. Подозреваю, что она положила глаз на кого-то в Лондоне с солидным банковским счетом.

— Что дало вам повод так думать? — спросил Линли. Апман замешкался с ответом, но ему, видимо, хотелось окончательно отвести от себя подозрения в любовной связи с Николь Мейден.

— Она таскала с собой пейджер, который время от времени звонил, — наконец сказал он. — Однажды после очередного звонка она спросила, не буду ли я возражать, если она позвонит в Лондон и даст телефон моего офиса, чтобы ей перезвонили сюда. И такие звонки бывали довольно часто. Очень часто.

— А почему вы решили, что это был какой-то богач? — спросил Линли. — Несколько междугородных разговоров не разорят и того, кто ограничен в средствах.

— Я понимаю. Но у Николь были дорогостоящие вкусы. Поверьте мне, на получаемую у меня зарплату она не могла бы позволить себе те наряды, в которых ежедневно ходила на работу. Готов поставить двадцать фунтов, что если вы заглянете в ее гардероб, то обнаружите, что весь он приобретен в Найтсбридже,[29] где какой-то бедолага открыл для нее счет, которым она свободно распоряжалась. И этот парень — не я.

Очень складно, подумал Линли. С ловкостью, делающей честь его профессиональным качествам, Апман увязал все концы и начала. Но излишняя расчетливость в изложении фактов заставила Линли насторожиться. Казалось, что Апман знал, о чем его будут спрашивать, и заготовил ответы заранее, как любой опытный юрист. Судя по недовольному выражению на лице Ханкена, он пришел к тому же выводу.

— Речь идет о любовной связи? — предположил Ханкен. — Какой-то женатый тип делает все, чтобы удержать молодую любовницу?

— Понятия не имею. Могу только сказать, что она часто общалась с кем-то, кто находится в Лондоне.

— Когда вы в последний раз видели ее живой?

— В пятницу вечером. Мы с ней ужинали.

— Но у вас же не было с ней личных отношений, — напомнил Ханкен.

— Я пригласил ее на прощальный ужин — обычное дело между работодателем и его служащим в наших кругах, если я не ошибаюсь. А что? Разве это делает меня подозреваемым? Уж если бы я решил убить ее — по какой-то причине, известной только вам, — то зачем бы мне понадобилось откладывать осуществление задуманного с пятницы на вторник?

Ханкен встрепенулся.

— Ага. Похоже, вам известно, когда она умерла.

Апман не растерялся.

— Я же звонил в Мейден-холл, инспектор.

— Да, вы так и сказали. — Ханкен поднялся со стула. — Вы очень помогли нашему расследованию. Если бы вы еще назвали нам тот ресторан, где ужинали в пятницу, то мы оставили бы вас в покое.

— «Чекере инн», — сказал Апман. — В Калвере. Но послушайте, к чему вам все это? Неужели вы меня в чем-то подозреваете? Потому что в таком случае я требую…

— На данном этапе расследования нет нужды вставать в позу, — заметил Ханкен.

«И не было нужды загонять этого адвоката на оборонительные позиции», — подумал Линли, а вслух произнес:

Поначалу подозреваемыми являются все, кто был знаком с жертвой преступления, мистер Апман. Мы с инспектором Ханкеном находимся в процессе исключения вероятностей. Полагаю, вы и сами, как опытный адвокат, склонили бы клиента к сотрудничеству, если бы это помогло вычеркнуть его из списка.

Апмана не удовлетворило их объяснение, но он не стал продолжать спор.

Линли и Ханкен покинули его кабинет и вышли на улицу, и тут Ханкена прорвало.

— Вот змеюка! — выругался он, направляясь в сторону парковки. — Потрясающе скользкий тип. Вы поверили его россказням?

— В какой их части?

— В любой.

— Вообще. Не важно.

— Учитывая, что он адвокат, все сказанное им, естественно, сразу вызывает подозрения. Ханкен невольно улыбнулся.

— Но он выдал нам кое-какую полезную информацию, — продолжил Линли. — По-моему, стоит еще раз поговорить с Мейденами и выяснить, не знают ли они чего-либо, что подтвердит подозрения Апмана о любовной связи Николь с загадочным лондонцем. Если обнаружится таинственный герой-любовник, то появится и другой мотив для убийства.

— Для Бриттона, — согласился Ханкен. Он мотнул головой в сторону конторы Апмана. — Но как быть с ним? Вы собираетесь исключить его из списка подозреваемых?

— Нет, пока мы досконально не проверим его.

Ханкен кивнул.

— Полагаю, мы с вами сработаемся, — одобрительно заметил он.

Силла Томпсон находилась в помещении студии, когда Барбара разыскала ее в третьем арочном пролете от тупика Портслейд-роуд. Большие входные двери были распахнуты настежь, а сама художница в творческом экстазе трудилась над живописным полотном под ритмичную музыку наподобие африканских барабанов, извергаемую пыльным CD-плеером. Уровень громкости был весьма высоким. Барбара ощущала мощную пульсацию ритма всей своей кожей и нутром.

— Силла Томпсон? — прокричала она, выцарапывая удостоверение из висящей на плече сумки. — Можно поговорить с вами?

Зажав кисть в зубах, Силла ознакомилась с удостоверением. Она нажала кнопку на проигрывателе, прекратив барабанный бой, и вернулась к своему творчеству.

— Синти Коул сообщила мне, — сказала она, продолжая наносить краски на холст.

Подойдя ближе, Барбара взглянула на плоды вдохновения художницы: из огромного зияющего рта поднималась пышнотелая матрона с заварочным чайником, украшенным змеями. «Какая прелесть, — подумала Барбара. — Эта живопись определенно заполнила вакуум в мире искусства».

— Сестра Терри сказала вам, что его убили?

— Их мать позвонила ей с севера, после того как увидела тело. А Синти звякнула мне. Когда она позвонила мне вчера вечером, я сразу подумала, что что-то случилось. Голос ее звучал как-то странно. Вы понимаете, что я имею в виду. Вообще полный бред… То есть, типа того, я не понимаю, кому могло прийти в голову прикончить Терри Коула? Безобидный мелкий шалопай. Слегка чокнутый, судя по его работам, но совершенно безобидный.

Последнее критическое замечание она выдала с такой идеальной искренностью, словно сама создавала классические полотна в стиле Питера Пауля Рубенса, а не изображения бесконечных ртов, вываливающих из своих глубин все, что угодно, от рвотной нефтяной пленки до вереницы машин. Творчество ее студийных компаньонов, насколько могла судить Барбара, выглядело не менее экзотично. Их пристрастием, как и у Терри, была скульптура. Один творил в технике помятых мусорных ведер. Другой использовал в качестве основы ржавые тележки из супермаркета.

— Понятно, — сказала Барбара. — Но по-моему, все это дело вкуса.

Силла округлила глаза.

— Только не для профессиональных художников.

— А Терри разве не считал себя таковым?

— Скажу без обид, Терри был настоящим позером. Он не научился ничему, кроме вранья. Вот тут он был первым.

— Его мать сказала, что он работал над крупным проектом, — сказала Барбара. — Вам что-нибудь известно о его заказчиках?

— Не сомневаюсь, что среди них числился даже Пол Маккартни, — сухо бросила Силла. — В зависимости от настроения или дня недели Терри мог поведать вам, что

работает над многомиллионным проектом или что собирается судиться с Питом Таунсендом,[30] который не удосужился поведать миру о своем внебрачном отпрыске, то есть о самом Терри. Иногда он якобы откапывал секретные документы, которые собирался продать в бульварные газетенки, или намыливался на обед к директору Королевской Академии. А бывало, спешил на открытие галереи экстра-класса, где его скульптуры будут продаваться по двадцать тысяч за штуку.

— Значит, не было никакого заказа?

— Да уж будьте уверены.

Оторвавшись от холста, Силла окинула его изучающим взглядом. Она мазнула красной краской по нижней губе матроны, потом сделала еще пару мазков белилами и воскликнула: «Супер!» — оценив таким образом достигнутый ею эффект.

— Вы довольно быстро свыклись со смертью Терри, если только вчера узнали о ней, — заметила Барбара.

Силла правильно истолковала эти слова как завуалированное неодобрение. Взяв очередную кисть и макнув ее в пурпурную кляксу на палитре, она сказала:

— Мы с Терри снимали одну квартиру. Вместе арендовали эту студию. Иногда за компанию перекусывали или заходили в паб. Но особой дружбы между нами не было. Просто так получилось, что наши цели совпали: мы оба хотели разделить расходы на студию, чтобы, типа того, не работать там, где мы живем.

Учитывая размеры скульптур Терри и характер картин Силлы, такие затраты имели смысл. Но это также напомнило Барбаре о замечании, сделанном миссис Бейден.

— А как относился к такому сожительству ваш приятель?

— А-а, вы успели пообщаться с нашей занудой. Она невзлюбила Дана с первого взгляда и только и ждала, когда он устроит какой-нибудь скандал. Нельзя с ходу осуждать парня только из-за его внешности.

— И?

— Что «и»?

— И он устроил? Ну, тот ожидаемый скандал. Сцепился с Терри? Согласитесь, не часто бывает, чтобы девушка одного парня жила вместе с другим парнем.

— Я же вам сказала, мы не живем… не жили как сладкая парочка. Даже виделись-то редко. И тусовались мы в разных компаниях. Ну, типа того, что у Терри были свои приятели, а у меня — свои.

— А вы знали его приятелей?

Пурпурная краска на картине Силлы оттенила шевелюру вылезающей изо рта женщины с чайником. Нанеся жирный изогнутый мазок, художница размазала его пальцами и вытерла ладонь о полу своего халата. Эффект превзошел все ожидания: создавалось впечатление, что у матроны появились дырки в голове. А Силла уже переключила внимание на нос женщины, подбавив ему серого цвета. Барбара отошла в сторону, не желая видеть завершения сего художественного процесса.

— Он не приводил их сюда, — ответила Силла на ее вопрос. — В основном болтал по телефону, и все больше с женщинами. Причем они сами названивали ему, а не наоборот.

— У него была подружка? Близкая, я имею в виду. — Он не имел дела с женщинами, насколько я знаю.

— Гей?

— Бесполый. По-моему, его вообще не интересовал секс. Разве что онанизм. И даже это вряд ли.

— Он жил своим творчеством? — предположила Барбара.

Силла презрительно хмыкнула.

— Выходит, что так. — Отступив на шаг, она оценила картину. — То, что надо, — удовлетворенно произнесла она и повернулась к Барбаре. — Вуаля. Вот она, правда жизни!

Из носа матроны сочилась какая-то омерзительная субстанция. Барбара решила, что Силла вряд ли смогла бы подобрать более точные слова для своей живописи. Она пробормотала что-то одобрительное. Силла перетащила свой шедевр к стене, вдоль которой стояло полдюжины аналогичных картин. Она выбрала среди них незаконченное полотно с нижней губой, оттянутой крючком, и установила его на мольберт, намереваясь продолжить работу.

— Как я догадываюсь, скульптуры Терри не пользовались большим покупательским спросом? — спросила ее Барбара.

— Разве что у идиотов, — откликнулась Силла. — Но ведь он, типа того, не особенно выкладывался. А если ты полностью не отдаешься своему творчеству, то ничего от него и не получишь. Я вот пашу как вол над своими холстами, и они вознаграждают меня.

— Творческое удовлетворение, — понимающе сказала Барбара.

— Эй, я говорю о продаже. Всего пару дней назад один серьезный мужик купил мою картину. Приехал сюда, огляделся, заявил, что должен немедленно приобрести для своей коллекции Силлу Томпсон, и вытащил чековую книжку.

«Ну прямо, — подумала Барбара. — У этой девицы богатое воображение».

— Значит, его творения совсем не продавались, но тогда на какие же деньги он жил? Ведь надо было оплачивать квартиру, студию…

«Не говоря уже о садовых инструментах, которые он, видимо, закупал партиями», — мысленно добавила она.

— Он говорил, что взимает мзду с папули. И заметьте, он вовсе не бедствовал.

— Мзду? — А вот это может привести их к чему-то важному. — Он что, шантажировал кого-то?

— Еще как, — хмыкнула Силла. — Своего папулю. Пита Таунсенда, как я уже говорила. Пока старина Пит снабжал его деньжатами, Терри не собирался бежать в газеты с воплями: «Папуля купается в роскоши, а я, весь такой гениальный, сижу в дерьме!» Ха-ха. Можно подумать, что Терри Коул имел хоть малейшую надежду скрыть от кого-то свое истинное нутро — афериста, стремящегося к легкой жизни.

Такая характеристика Терри Коула не слишком сильно отличалась от описания миссис Бейден, хотя ее выдали со значительно меньшей симпатией или сочувствием. Но если Терри Коул ввязался в какую-то аферу, то в какую именно? И кто был его жертвой?

Должны же где-то обнаружиться доказательства. И видимо, они могли быть только в одном месте. Барбара объяснила, что ей нужно заглянуть в их квартиру. Согласна ли Силла оказать ей помощь?

Силла выразила готовность и предложила Барбаре подойти к ней домой часам к пяти, когда она закончит работу в студии. Но констебль Хейверс уже поняла со всей определенностью, что, в какую бы историю ни вляпался Терри Коул, Силла Томпсон не имела к ней никакого отношения. Я прежде всего художник, и творчество для меня — главное, — заявила Силла, устремив все свое внимание на загарпуненную нижнюю губу.

— О, это я вижу, — заверила ее Барбара.

Пути Линли и Ханкена разошлись, как только местный инспектор организовал для своего столичного коллеги служебную машину. Прямо из полицейского участка Бакстона Ханкен отправился в Калвер, решив проверить факт подозрительного ужина Уилла Апмана с Николь Мейден. А Линли по собственному почину отправился в ущелье Пэдли.

Припарковав полицейский «форд» на стоянке перед окнами кухни Мейден-холла, он обнаружил, что в отеле полным ходом идет подготовка к вечерней трапезе. Бар в гостиной пополнялся новыми запасами спиртных напитков, а в столовой уже сервировали столы к ужину. Весь персонал по мере сил изображал оживленную деятельность, показывая, что жизнь в отеле продолжается.

Та самая женщина, что перехватила полицейских вчера днем, встретила Линли за столом регистрации. Когда он спросил Энди Мейдена, она пробурчала: «Вот бедняга» — и отправилась на поиски бывшего офицера полиции. В ожидании Линли прошел мимо гостиной и заглянул в дверь соседствующей с ней столовой. Вторая женщина, примерно такого же возраста и обличья, что и первая, расставляла на столах подсвечники с тонкими белыми свечами. Рядом с ней на полу стояла корзина с желтыми хризантемами.

Служебное раздаточное окошко между столовой и кухней было открыто, и оттуда доносилась быстрая и весьма эмоциональная французская речь. Потом она сменилась английской скороговоркой, но с явным иностранным акцентом:

— О нет, о нет, о нет! Я просить шалот, а это не шалот. Эти луковицы пойдут в бульон.

Ответом ему послужило неразборчивое тихое бормотание, а за ним излился поток французской речи, из которой Линли выловил только: «Je t'emmerde».[31]

— Томми.

Обернувшись, Линли увидел, что в столовую входит Энди Мейден с записной книжкой в руке. Мейден выглядел удручающе: осунувшееся лицо покрылось щетиной, и он явно не снимал одежды со вчерашнего вечера.

— Я не смог дотянуть до пенсии, — глухо произнес он. — Пришлось уйти в отставку, ты знаешь. Я без единого слова ухватился за эту работу, потому что она к чему-то вела. Так я говорил себе. И им. Нэн и Николь. Всего несколько лет, убеждал я их. А потом мы будем жить в достатке.

С трудом волоча ноги, он заставил себя дойти до Линли, но этот переход, похоже, отнял у него последние силы.

— И ты видишь, куда это нас привело. Моя дочь мертва, а сам я перебираю имена пятнадцати мерзавцев, готовых ради денег убить собственных матерей. Так почему же, черт возьми, я поверил, что они, отсидев свой срок, исчезнут и никогда больше не будут докучать мне?

Взглянув на записную книжку, Линли понял, что в ней содержалось.

— Вы подготовили для нас список. Я перечитывал его всю ночь. Три раза. Четыре. И вот к какому выводу я пришел… Ты хочешь узнать?

— Да.

— Я убил ее. Такие вот дела. Это я во всем виноват.

Сколько раз приходилось Линли сталкиваться с этой потребностью взять вину на себя? Сотню? Тысячу? Вечно одно и то же. И если существовали какие-то правильные слова, способные ослабить чувство вины у тех, кто столкнулся с жестокой реальностью безвременной смерти любимых людей, Линли пока так и не узнал их.

— Энди… — начал он.

Мейден прервал его.

— Ты помнишь, каким я был орлом? Оберегал наше общество от «криминальных элементов», так я говорил себе. И мне удавалось неплохо справляться с поставленной целью. Я даже гордился своими достижениями. Но я и подумать не мог, что, пока я уделял все свое внимание нашему чертову обществу, моя собственная дочь… моя Ник… — Его голос дрогнул, — Прости,

— Нечего извиняться, Энди. Все в порядке.

— Никогда больше ничего не будет в порядке. — Мейден открыл книжицу и, вырвав из нее последнюю страничку, протянул ее Линли. — Найди его.

— Мы найдем.

Линли знал, как неутешительно звучат его слова: разве может арест какого-то преступника облегчить горе Мейдена? Тем не менее он сообщил, что поручил одному из своих людей в Лондоне прошерстить все архивные дела Особого отдела, но отчета от него пока не поступало. И следовательно, любые подготовленные Мейденом данные — возможные имена, преступления или детали расследования — помогут сократить время бдения за компьютером в два или даже в четыре раза, что позволит тому офицеру заняться непосредственным поиском вероятных подозреваемых. Мейден оказал полицейским большую услугу, и они постараются не остаться в долгу.

Мейден вяло кивнул.

— А чем же еще я могу помочь? Дай мне какое-нибудь поручение, Томми. Мне нужно что-то делать, иначе я свихнусь от ночных кошмаров… — Запустив пятерню в свою шевелюру, он откинул назад по-прежнему вьющиеся и густые, но совсем седые волосы. — Хрестоматийный случай. Я хватаюсь за любые дела, способные отвлечь меня от этого.

— Естественная реакция. Нам всем приходится защищаться от потрясений, пока мы не будем готовы пережить их. Таков удел человека.

— Это… Так я называю то, что произошло. Потому что если произнесу вслух, что именно случилось, то все станет реальностью, а я не думаю, что смогу выдержать ее. Никто и не рассчитывал, что вы быстро справитесь с ситуацией. Вам с женой нужно какое-то время уклоняться от осознания случившегося. Или даже отвергать то, что случилось. Иначе вы совсем расклеитесь. Поверьте, я вас понимаю.

— Понимаешь?

— По-моему, вы сами знаете, что понимаю. — Следующую просьбу было особенно трудно высказать. — Мне необходимо осмотреть вещи вашей дочери, Энди. Вы хотите присутствовать при этом? Мейден нахмурился.

— Все вещи в ее комнате. Но если вы ищете связь с Особым отделом, то при чем здесь спальня Николь?

— Возможно, ни при чем, — сказал Линли. — Однако сегодня утром мы побеседовали с Джулианом Бриттоном и Уиллом Апманом, и обнаружилось несколько деталей, которые нам хотелось бы проверить.

Боже милостивый! Вы думаете, что кто-то из них… И Мейден устремил невидящий взгляд в окно за спиной Линли, очевидно гадая, какие ужасные детали могли выясниться в разговорах с Бриттоном и Апманом.

— Пока слишком рано делать какие-либо выводы, Энди, — быстро добавил Линли.

Выйдя из задумчивости, Мейден посмотрел на Линли и не сводил с него взгляда долгих тридцать секунд. Наконец он уразумел смысл его слов. Они вместе поднялись на второй этаж, и Мейден, открыв дверь в спальню дочери, остановился на пороге, наблюдая за тем, как Линли осматривает вещи Николь.

Большинство из них вполне соответствовали тому, что молено найти в комнате любой двадцатипятилетней женщины, а многие вещи стали подтверждением слов Джулиана Бриттона и Уилла Апмана. В деревянной шкатулке лежали свидетельства того, что Николь любила украшать самые разные части своего тела. Простые золотые колечки различных размеров предназначались для ее пупка, соска или губы; одиночные булавочные сережки предполагали наличие дырочки на языке, а крошечные гвоздики с рубиновыми и изумрудными головками и навинчивающимися гаечками вполне могли вставляться в крылья носа.

В гардеробе хранилась фирменная одежда, на ярлыках значились названия знаменитых домов высокой моды. Наряды Николь полностью подтвердили заявление Апмана о том, что на получаемую у него зарплату она не могла бы позволить себе так шикарно одеваться. Но имелись и другие свидетельства того, что кто-то удовлетворял дорогостоящие причуды Николь Мейден.

Многие вещи в ее комнате говорили либо о весьма значительном личном доходе, либо о наличии солидного партнера, стремившегося добиться расположения девушки богатыми подарками. В шкафу обосновалась электрогитара, а рядом со шкафом стояли динамики, проигрыватель компакт-дисков и радиоприемник, которые могли бы стоить Николь всей ее летней зарплаты. На вращающейся дубовой стойке хранились сотни две или три компакт-дисков. На цветном телевизоре в углу комнаты лежал мобильный телефон. На полке под телевизором аккуратным рядком расположились восемь кожаных дамских сумочек. Все в этой комнате говорило о склонности к роскоши. Все свидетельствовало о том, что по крайней мере в одном отношении последний работодатель Николь был прав. В противном случае приходилось предполагать, что девушка доставала деньги каким-то другим способом, который в конечном итоге и привел се к смерти: продажей наркотиков, шантажом, контрабандой, присвоением чужих денег. Но при мысли об Апмане Линли вспомнил еще одну фразу, брошенную адвокатом.

Перейдя к комоду, он начал выдвигать ящики с шелковым нижним бельем и ночными сорочками, кашемировыми шалями и шарфами, фирменными, едва ношенными носочками. В одном из ящиков, насколько он понял, хранилось исключительно походное снаряжение: там лежали шорты защитного цвета, сложенные свитера, однодневные сухие пайки, подробные топографические карты и серебряная фляжка с выгравированными инициалами владелицы.

Только в двух нижних ящика комода хранились вещи, не похожие на фирменные изделия из магазинов Найтс-бриджа. Но и эти ящики, подобно остальным, были заполнены доверху. В них находился целый склад шерстяных свитеров самых разнообразных стилей и расцветок, и на вороте каждого изделия имелся вышитый ярлычок: «Связано любящими руками Нэнси Мейден». Линли задумчиво провел пальцами по одному из ярлыков.

— Нигде нет ее пейджера. Апман сообщил нам, что она ходила с ним на работу. Вы не знаете, где он может быть?

Мейден отошел от двери.

— Пейджер? А Уилл уверен, что это был ее личный пейджер?

— Он говорит, что ей звонили на пейджер во время работы. Вы не знали, что у нее был пейджер?

— Я ни разу не видел ее с ним. Так его здесь нет? Мейден повторил все действия Линли. Осмотрел предметы на комоде, потом обыскал все ящики. Он пошел даже дальше Линли, проверив карманы всех жакетов, брюк, юбок дочери. Прощупал лежащие на кровати запечатанные пластиковые мешки с одеждой. Ничего не обнаружив, он наконец сказал:

— Наверное, Николь захватила его с собой в поход. Возможно, он в полиции среди ее вещей.

— К чему брать пейджер, если оставляешь мобильный телефон? — спросил Линли. — На природе один бесполезен без другого.

Взгляд Мейдена переместился к телевизору, где лежал мобильник, и опять вернулся к Линли.

— Тогда он должен быть где-то здесь.

Линли проверил прикроватный столик. Он нашел пузырек аспирина, пакет носовых платков, противозачаточные пилюли, коробочку именинных свечей и тюбик гигиенической губной помады. Перейдя к дамским сумочкам под телевизором, он открыл каждую из них и обшарил каждое отделение. Все они оказались пустыми. Как, впрочем, и ранец, и портфель, и большая дорожная сумка.

— Может, он остался в ее машине, — предположил Мейден.

— Что-то подсказывает мне, что это не так.

— Почему?

Линли не спешил с ответом. Выйдя на середину, он взглянул на обстановку комнаты иными глазами, пытаясь понять, что может означать отсутствие в ней одного простого на первый взгляд предмета. И тогда он заметил то, на что раньше не обратил внимания. Эта комната напоминала музей — такой в ней был порядок. Все вещи лежали строго на своих местах.

Кто-то хорошо здесь прибрался.

— Энди, а где сейчас ваша жена? — спросил Линли.

Глава 9

Поскольку Энди Мейден ответил не сразу, Линли повторил вопрос и добавил:

— Она сейчас в отеле? Или где-то на территории? Мейден сказал:

— Нет-нет. Она… Томми, Нэн отправилась на прогулку.

Его пальцы сжались, словно сведенные судорогой.

— Далеко ли она собралась, вы не знаете?

— Скорее всего, в ближайшие пустоши. Она взяла велосипед, а именно туда она обычно ездит на нем.

— В Колдер-мур?

Мейден подошел к кровати дочери и тяжело опустился на край.

— Ты ведь раньше не встречался с Нэнси, Томми? — Нет, насколько я помню.

— Она очень порядочная и преданная женщина. Отдает всю себя, всю без остатка. Но порой я не в состоянии вынести чью-то помощь. Даже от нее. И даже в такое время. — Опустив глаза, он попытался согнуть пальцы. Потом поднял и бессильным жестом уронил руки. — Она очень переживает из-за меня. Ты можешь поверить этому? Она хотела помочь. Все ее мысли, слова и поступки определялись желанием помочь мне справиться с этим чертовым онемением. Весь вчерашний день она допекала меня своей заботой. И весь вечер тоже.

— Может быть, это отвлекает ее, — предположил Линли.

— Но ты же понимаешь, как сильно надо сосредоточиться на чем-то, чтобы вытеснить эти ужасные мысли. Тут нужна полнейшая сосредоточенность, на какую только она способна. А я вдруг обнаружил, что не могу дышать, пока она кружит возле меня. Суетится, предлагает го чай, то грелку, то… У меня возникло ощущение, что мое тело мне уже не принадлежит, что Нэнси не успокоится до тех пор, пока не проникнет в мою плоть и кровь, чтобы… — Он вдруг замолчал, словно оценивая все, что наговорил, поскольку следующие его слова прозвучали глухо и отрешенно: — Господи, вы только послушайте меня! Эгоистичный ублюдок.

— Вам нанесли сокрушительный удар. И вы пытаетесь выдержать его.

— Ей нанесли такой же удар. Но она-то думает обо мне. — Он принялся растирать пальцы рук. — Она хотела сделать мне массаж. Только этого, в сущности, она и хотела. И пусть Господь простит меня, но я отказался, потому что мне казалось, что я задохнусь, если останусь еще хоть на миг в одной комнате с ней. И теперь… Как мы можем нуждаться в человеке и любить его — и в то же время ненавидеть? Что с нами происходит?

«Последствия потрясения, вызванного зверской жестокостью, — вот что с вами происходит», — хотел сказать Линли. Но вместо этого повторил вопрос:

— Энди, она отправилась в Колдер-мур?

— Скорее всего, в Хатерсейдж-мур. Это ближе. Всего несколько миль. Либо… Нет. Она не могла отправиться в Колдер.

— Она уже ездила туда?

— В Колдер?

— Да. В Колдер-мур. Она бывала там раньше?

— Конечно бывала. Естественно.

Линли ужасно не хотелось задавать следующий вопрос, но он знал, что обязан. В сущности, он должен был сделать это как для себя, так и для своего бакстонского коллеги.

— И вы тоже, Энди? Или только ваша жена?

Энди Мейден медленно поднял голову, осознав, на какую дорогу сворачивает их разговор.

— Я думал, вы расследуете версию лондонского преступника. Версию Особого отдела. Поднимаете архивные дела.

— Я действительно расследую версию Особого отдела. Но мне нужна правда, вся правда. Как и вам, я полагаю. Так вы оба ездили в Колдер-мур?

— Нэнси не…

— Энди, помогите мне разобраться. Вы же понимаете, как все сложно. Доказательства обычно всплывают неизвестно откуда. И порой процесс всплытия оказывается гораздо важнее самих этих доказательств. А иные сведения могут запутать даже самое простое расследование, и я не верю, что вы хотите этого.

Мейден понял: попытка сокрытия сведений может стать в итоге более подозрительной, чем сами эти сведения,

— Да, оба мы бывали в Колдер-мур. Всей семьей, на самом деле. Но добираться туда на велосипеде слишком долго, Томми.

— Сколько миль?

— Точно не знаю. Но далеко, слишком далеко. Когда нам хотелось съездить в те места, мы загружали велосипеды в «лендровер». Парковали его на придорожной стоянке. Или в одной из ближайших деревенек. Но на велосипедах мы в такую даль никогда не ездили. — Он повернул голову к окну спальни и добавил: — Наш «лендровер» на месте, значит, сегодня она не поехала в Колдер. «А не сегодня?» — подумал Линли.

— Да, я заметил «лендровер», проезжая через парковку, — сказал он.

Мейден не относился к тем полицейским, которые, прослужив тридцать лет, не способны сделать простое умозаключение.

— Наша жизнь, Томми, посвящена этому отелю. Он отнимает все наше время. Когда выпадает свободная минутка, мы используем ее для прогулок. Если ты хочешь найти ее в Хатерсейдж-мур, то в приемной есть подробная карта этой местности.

В этом нет необходимости, успокоил его Линли. Если Нэнси Мейден поехала туда на велосипедную прогулку, значит, ей хотелось побыть одной. И он будет счастлив предоставить ей такую возможность.

Барбара Хейверс знала, что можно купить еду навынос в «Хижине дяди Тома», продуктовой палатке на пересечении Портслейд-роуд и Уондсуорт-роуд. Это небольшое заведение удобно пристроилось рядом с железнодорожными складами, и там предлагали насыщенную холестерином жратву, гарантирующую быстрое образование атеросклеротических бляшек на стенках кровеносных сосудов. Но она поборола это нездоровое стремление — добродетельно, как ей хотелось бы думать, — и зашла в паб около станции Воксхолл, где порадовала себя сосисками с картофельным пюре, как и планировала раньше. Это вполне приемлемое угощение она решила дополнить кружкой «Скрампи», крепкого сухого сидра. Утолив голод и жажду и положительно оценив все, что ей удалось узнать сегодня утром в Баттерси, Барбара вернулась на северный берег Темзы и плавно покатила по набережной. Движение по Хорсферри-роуд было довольно быстрым, и она въехала в подземный гараж Нью-Скотленд-Ярда, прежде чем докурила вторую сигарету.

В данный момент рабочий процесс предоставлял ей некоторый выбор; она могла вернуться к компьютеру и продолжить поиски подходящего досрочно освобожденного типа, жаждущего крови Мейдена, или же заняться составлением отчета о полученной информации. Первый вид деятельности — скучной, отупляющей и порабощающей, хотя и нужной, — мог бы продемонстрировать ее способность покориться неизбежности и принять горькую пилюлю, которую, как считали известные офицеры, ей следовало проглотить. Однако второй вид деятельности вроде бы обещал быстрее привести их к разгадке преступления. И Барбара предпочла отчет. Это не должно было занять много времени, зато позволило бы привести все сведения в определенный и побуждающий к дальнейшим идеям порядок и по меньшей мере на час отложило бы перспективу встречи со светящимся экраном монитора. Барбара обосновалась в кабинете Линли — почему бы не воспользоваться в благих целях его столом, раз он все равно пустует? — и принялась за дело.

Она полностью погрузилась в работу и как раз дошла до любопытных замечаний, сделанных Силлой Томпсон насчет взаимоотношений Терри Коула с отцом и его пристрастия к сомнительным способам получения денег («Путем шантажа?» — напечатала она), когда в комнату широким шагом вошел Уинстон Нката. Сделав последний глоток из большого пластикового стакана, он выбросил его в мусорную корзину, вытер губы бумажной салфеткой и закинул в рот свой любимый «Опал фрутс».

— Тебя погубит богатая калориями, но малопитательная пища, — ханжески произнесла Барбара.

— Зато я умру с улыбкой, — парировал Нката.

Он сел и, пристроив свои длинные ноги на соседний стул, вытащил из кармана записную книжку в кожаном переплете. Барбара посмотрела на стенные часы и вновь перевела взгляд на коллегу.

— Как это тебе удалось так быстро сгонять туда и обратно? Похоже, Уинстон, ты установил скоростной рекорд Англии на трассе Лондон-Дербишир.

Его молчание ответило само за себя. Барбара с содроганием подумала, что сказал бы Линли, узнав, что Нката гонял на его любимом «бентли» со скоростью, близкой к скорости звука.

— Я еще заехал на юридический факультет, — сообщил Нката. — Шеф велел разузнать там, как вела себя в городе дочь Мейдена.

Барбара перестала печатать.

— И как же?

— Она бросила учебу.

— Бросила учебу на юридическом?

— Судя по всему, да.

Николь Мейден, рассказал он, бросила учебу в преддверии первого мая, то есть до начала сессии. Она действовала вполне официально, надлежащим образом согласовав свой уход с преподавателями, адвокатами и руководителями. Некоторые пытались отговорить ее: училась она хорошо, и они считали, что это безумие — уходить с последнего курса обучения, когда успешное адвокатское будущее уже почти обеспечено. Но она с вежливой непреклонностью настояла на отчислении. И с тех пор ее там не видели.

— Провалила экзамены? — спросила Барбара. — Даже не думала сдавать их. Свалила еще до начала сессии. Может, она струхнула? Разыгрались нервишки, как у ее отца? Заразилась семейной болезнью? Потеряла покой и сон? Осознала, сколько всего ей еще придется вызубрить, и предпочла не париться?

— Решила, что юриспруденция не ее стезя. Так и заявила руководителю группы.

Восемь месяцев Николь Мейден отработала, как положено, в Ноттинг-Хилле, в фирме под названием «Управление финансами МКР», продолжил Нката. Большинство студентов проходят подобную практику: работают неполный рабочий день, обеспечивая себе приличный доход, а по вечерам учатся в университете. В этой фирме ей предложили трудиться полный рабочий день, и она согласилась, поскольку работа ей понравилась.

— Вот такой расклад, — сказал Нката. — С тех пор никто в университете ничего о ней не слышал.

— А зачем же тогда она поехала в Дербишир, если устроилась на работу в Ноттинг-Хилле? — удивилась Барбара. — Может, захотела напоследок отгулять каникулы?

— Это не соответствует сведениям, полученным шефом, и тут вообще начинается какая-то неразбериха. Все лето она проработала в адвокатской конторе, якобы готовясь к твоей будущей деятельности. Поэтому он и велел мне для начала заехать на юридический факультет.

— Выходит, что она уже была занята в сфере финансов в Лондоне, но летом решила поработать у законника в Дербишире? — подытожила Барбара. — Вот это новости! А инспектор знает, что она бросила университет?

Я еще не звонил ему. Хотел сначала переговорить с тобой.

Его замечание согрело душу Барбары. Она стрельнула взглядом в напарника. Как обычно, он выглядел простодушным, симпатичным и очень деловитым.

— Наверное, тогда пора позвонить ему. Инспектору, я имею в виду.

— Давай сначала немного обсудим здешние дела.

— Ладно. Давай. Итак, забудем на время то. что она делала в Дербишире. Работа в лондонской финансовой фирме, должно быть, приносила ей приличные деньги. Если ей не хотелось мучиться, продолжая учебу по вечерам, она вполне могла решить бросить университет, раз уж ей подвернулась приличная и денежная работенка. Как тебе такое объяснение?

— Пока все вроде бы логично.

— Ладно. Допустим, ей срочно понадобились наличные. Но зачем? Может, она планировала приобрести нечто дорогостоящее? Или влезла в сумасшедшие долги? Собиралась в путешествие? Хотела пожить легкой жизнью? — Вспомнив Терри Коула, Барбара прищелкнула пальцами и добавила: — Кстати! А может быть, ее кто-то шантажировал? Допустим, кто-то прикатил из Лондона в Дербишир, намереваясь выяснить, почему она задерживает очередную выплату.

Нката пожал плечами и сделал выразительный жест, который у него обычно означал: «Кто знает?»

— Или просто непыльная работенка в «МКР» прельщала ее больше, чем запах пыльных судейских париков в Олд-Бейли.[32] Не говоря уже о вероятных больших прибылях в будущем.

— Чем именно она занималась в этой фирме? — спросила Барбара.

Нката заглянул в свои записи.

— Стажер в области управления финансами.

— Стажер? Да ладно тебе, Уинстон. Ради этого никто не стал бы бросать юридический факультет.

— Она начала работать стажером в октябре прошлого года. Я не сказал, что на этом она и закончила.

— Но зачем же тогда она поехала в Дербишир работать на тамошнего адвоката? Может, у нее опять изменилось отношение к юриспруденции и она решила вернуться в альма-матер?

— Если даже так, то в университет она об этом не сообщила.

— Гм. Странно. — Задумавшись об очевидных противоречиях в поведении убитой девушки, Барбара машинально вытащила пачку сигарет. — Ты не будешь возражать, если я покурю, Уинни?

— Только не в зоне моего дыхания. Вздохнув, она удовольствовалась фруктовой жевательной резинкой, которая обнаружилась в ее сумке как приложение к билету в местный кинотеатр. Развернув тонкую обертку, Барбара сунула пластинку в рот.

— Хорошо. Что еще нам известно?

— Она съехала с квартиры.

— А почему бы и нет, если она на все лето уехала в Дербишир?

— Я имел в виду, что она насовсем распрощалась с той квартирой. Так же как и с учебой в университете.

— Ладно. Но это не такая уж сногсшибательная новость.

— Не спеши с выводами. — Нката достал из кармана очередную конфету, развернул ее и сунул за щеку. — В университете мне дали ее адрес — старый адрес, — и я съездил туда и поболтал с хозяйкой квартиры. Это в районе Ислингтона, на севере Лондона. Она сдавала комнату на двоих.

— Ну и? — подбодрила его Барбара.

— Она переехала в новый дом — то есть наша девушка, а не хозяйка, — когда бросила университет. Случилось это десятого мая, причем без всякого предупреждения, Она просто собрала вещички и испарилась, оставив записку с адресом в Фулеме[33] для пересылки ее почты. Хозяйку такая неожиданность, естественно, огорчила. Но и скандал ее гоже не порадовал.

Последнюю фразу Нката произнес с загадочной улыбочкой.

Зная манеру своего коллеги выдавать собранные сведения по крохе, оставляя напоследок лакомые кусочки, Барбара наставила на него палец и сказала:

— Ну ты и зараза! Прекрати тянуть кота за хвост.

Нката радостно захихикал.

— Понимаешь, какой-то мужчина устроил скандал нашей девушке. Домохозяйка сказала, что они орали, как ирландцы на мирных переговорах. Это было девятого мая.

— За день до ее переезда?

— Точно.

— Насилие?

— Нет, просто побеседовали на повышенных тонах. Разговор изобиловал непечатными выражениями.

— Было что-нибудь полезное для нас?

— Тот мужчина сказал: «Да лучше я увижу тебя мертвой, чем позволю пойти на это».

— Ну наконец-то ты разродился. Смею ли я надеяться, что у нас есть описание этого тина?

Унылый взгляд Нкаты был выразительнее слов.

— Проклятье!

— И все-таки у нас появилась зацепка, — сказал Нката.

— Возможно. А может, и нет. — Барбара обдумала его рассказ. — Если она переехала в фулемский дом сразу после этой угрозы, то почему убийство произошло с таким запозданием?

— Если она переехала в Фулем, а потом сбежала из города, то ему могло понадобиться время, чтобы выследить ее, — предположил Нката и, помолчав, спросил: — А что ты разведала в Баттерси?

Барбара пересказала ему разговоры с миссис Бейден и Силлой Томпсон. Она сделала упор на сомнительных источниках доходов Терри и на противоречивости характеристик, данных ему приятельницей и домохозяйкой.

— Силла говорит, что он не продал ни одной своей работы и вряд ли имел утешительные перспективы, с чем трудно не согласиться. Но тогда на что он жил?

С задумчивым видом пососав леденец, Нката переместил его за другую щеку.

— Давай позвоним шефу, — наконец сказал он и, подойдя к столу, набрал номер по памяти. В тот момент, когда инспектор Линли ответил на звонок мобильника, Нката сказал: — Минутку, — и нажал на телефоне кнопку громкой связи.

Тогда и Барбара услышала приятный баритон Линли.

— Итак, Уинни, что мы имеем на данный момент? Именно такой вопрос он обычно задавал ей. Она встала и решительно отошла к окну. Смотреть там было совершенно не на что, кроме унылой точечной высотки. Но надо же было чем-то заняться.

Уинстон быстро и четко проинформировал Линли: Николь Мейден ушла из университета, устроилась на постоянную работу в фирме «Управление финансами МКР», неожиданно переехала в новый дом после ссоры, предшествовавшей этому переезду, в которой, по словам бывшей домохозяйки, прозвучала угроза ее жизни.

— Очевидно, скандал ей закатил лондонский кавалер, — сказал в ответ Линли. — Апман говорил нам о таком варианте. Но он даже не обмолвился о том, что она бросила университет.

— Странно, почему она скрывала это?

— Из-за любовника, возможно. — По голосу Линли Барбара поняла, что он активно обдумывает ситуацию. — Из-за каких-то их совместных планов.

— Может, она подцепила какого-то женатого типа?

— Вполне вероятно. Проверьте-ка ту финансовую фирму. Возможно, он оттуда. — Линли поделился добытой им информацией. — Если обремененный семьей лондонский любовник решил снять для Николь дом в Фулеме, сделав ее своей постоянной любовницей, то о таких перспективах ей, разумеется, не хотелось сообщать в Дербишире. Едва ли подобное известие порадовало бы ее родителей. Да и Бриттона оно бы наверняка расстроило.

— Но главное, что она вообще делала в Дербишире? — прошептала Барбара Нкате. — Ее действия противоречивы сами по себе. Скажи ему, Уинстон.

Нката кивнул и поднял руку, показывая, что слышит ее. Однако он не стал оспаривать точку зрения инспектора. Когда Линли закончил свои замечания, Нката перешел к новостям о Терри Коуле. С учетом того, что их предыдущий телефонный разговор состоялся совсем недавно и что Нката не так долго пробыл в городе, вывод Линли по поводу собранной констеблем информации был таков:

— Великолепно, Уинни. Как вы умудрились успеть так много? Или у вас проявились телепатические способности?

Барбара отвернулась от окна, чтобы привлечь внимание Нкаты, но он заговорил, не обратив на нее внимания: Этим парнем занималась Барбара, сэр. Она побывала сегодня утром в Баттерси и выяснила, что…

— Хейверс? — Линли повысил голос — Так значит, она с вами?

У Барбары поникли плечи.

— Да. Она печатает…

Линли не дал ему договорить.

— По-моему, вы говорили мне, что она разбирается в прошлых делах Мейдена.

— Да, она их изучает.

— Вы уже завершили поиски кандидатов, Хейверс? — спросил Линли.

Барбара вздохнула, «Солгать или сказать правду?» — подумала она. Ложь спасла бы ее на короткое время, но утопила бы к концу дня.

— Уинстон предложил мне съездить в Баттерси, — сказала она Линли. — Я как раз собиралась вернуться к архивным поискам, когда он приехал со свежими новостями об убитой девушке. Я подумала, сэр, что ее работа в конторе Апмана не имела смысла, если учесть, что она бросила учебу в университете и устроилась на работу в Лондоне, где ей по какой-то причине предоставили отпуск. А действительно ли она устроилась в ту фирму, это еще надо проверить. И в любом случае, если она обзавелась любовником, как вы сказали, и согласилась жить на его содержании, то чего ради, черт побери, ей целое лето работать в Скалистом крае?

— Вам нужно вернуться к архивам, — был ответ Линли. — Я поговорил с Мейденом, и он дал нам несколько вероятных кандидатов из его боевого прошлого в Особом отделе. Запишите их имена и займитесь их поиском, Хейверс.

Он перечислил список имен, произнося но буквам трудные фамилии. Всего оказалось пятнадцать кандидатов.

Записав их, Барбара сказала:

— Но, сэр, не думаете ли вы, что дело Терри Коула…

— Он думает, прервал ее Линли, что, будучи офицером Особого отдела, Эндрю Мейден сворачивал горы, очищая жизнь общества от паразитических слизней, червей и насекомых. И во время той подпольной деятельности он мог завязать опасное знакомство, которое аукнулось ему спустя много лет смертельной угрозой. Таким образом, ознакомившись со списком вероятных мстителей, Барбара должна еще раз внимательно просмотреть все старые досье и отыскать какую-то тонкую связь. Может быть, даже какого-то разочарованного осведомителя, решившего, что полиция недостаточно оценила его заслуги.

— Но вы не думаете, что…

— Я уже сказал, что я думаю, Барбара. Вы получили задание. И я предпочел бы, чтобы вы приступили к его выполнению.

Это был недвусмысленный приказ. Барбара произнесла: «Сэр», вежливо подтвердив, что подчиняется, кивнула Нкате и вышла из кабинета, но отошла от двери не больше чем на пару шагов.

— Разберитесь с финансовой фирмой, — сказал Линли. — Я собираюсь осмотреть машину девушки. Если мы сможем найти пейджер, по которому звонил ей любовник, то у нас будет номер его телефона.

— Хорошо, — сказал Уинстон и повесил трубку.

Вновь войдя в кабинет, Барбара прошлась вдоль стены с независимым видом, словно и не получала никакого другого задания.

— Так кто же пытался запретить ей что-то, угрожая смертью в Ислингтоне? Любовник? Ее отец? Бриттон? Коул? Апман? Или кто-то пока нам не известный? И что конкретно он имел в виду, когда говорил, что не допустит этого? Может, она изменила какому-то крутому парню. Или собиралась слупить бабки, слегка шантажируя любовника, — обычное дело, если подумать. Или хотела сбежать, порвав разом все ненужные связи. Что ты сам думаешь?

Слушая ее, Нката поднял глаза от записной книжки. Его взгляд скользнул мимо нее к двери в коридор, откуда она вернулась, проигнорировав приказ Линли.

— Барб… — предостерегающе сказал он.

Конец этой фразы: «Ты лее слышала, что приказал тебе шеф» — остался невысказанным. Барбара неслась вперед:

— А может, надо копнуть поглубже в финансовой фирме. Николь, похоже, была раскованной девушкой и могла нуждаться в регулярном сексе, которого не получала ни от приятеля в Скалистом крае, ни от затраханного женой лондонского любовника. Но я не думаю, что нам нужно сразу раскрывать все наши козыри в той фирме, учитывая, насколько популярны нынче обвинения в сексуальном домогательстве.

Нката не пропустил местоимения «нам». Он сказал с похвальным терпением и тактичностью:

— Барб, шеф велел, чтобы ты продолжала поиски в архивах.

— К чертям собачьим эти архивы. Только не говори мне, что ты думаешь, будто какой-то отмотавший срок преступник решил тут же вновь расстаться с вольной жизнью и треснул по голове дочь Мейдена, чтобы отомстить ему самому. Это же абсурд, Уинстон. Пустая трата времени.

— Может, и так. Но если инспектор направил тебя по этому пути, то ты будешь умницей и пройдешь по нему. Хорошо? — И поскольку она ничего не ответила, повторил с нажимом: — Хорошо, Барб?

— Ладно, ладно. — Барбара тяжело вздохнула. Она поняла, что Линли посредством праведного и послушного Уинстона Нкаты дает ей второй шанс. Ей просто не хотелось бездарно тратить этот второй шанс на занудное сидение за компьютером. Она попыталась найти компромисс — А может, рассмотрим другой вариант? Давай я съезжу с тобой в Ноттинг-Хилл, поработаем вместе, а потом я в свое личное время усердно займусь компьютерными делами. Я обещаю. Даю честное слово.

— Шефу это не понравится, Барб. Он сильно разозлится, если узнает, чем ты занималась. И что тогда он с тобой сделает?

— А он и не узнает. Я не скажу ему. И ты не скажешь. Послушай, Уинстон, у меня есть нюх на такие дела. Полученные нами сведения чертовски запутанны, и их надо распутать, а я изрядно поднаторела в этом. Мой вклад тебе только поможет. И он понадобится тебе еще больше, когда появятся новые сведения из финансовой фирмы. Я обещаю, что закончу всю компьютерную бодягу вовремя, могу даже поклясться, только позволь мне составить более полное представление об этом деле.

Нката нахмурился. Барбара ждала. От волнения она начала более интенсивно жевать уже потерявшую фруктовый вкус жвачку.

Наконец Нката сказал:

— Но когда же ты будешь заниматься этой архивной работой? Придешь сюда ни свет ни заря? Ночью? В выходные? Когда?

— Да в любое время, — ответила Барбара. — Я проверну ее в промежутках между чайно-танцевальными вечеринками в «Рице». Моя общественная жизнь — настоящий вихрь, как ты знаешь, но я думаю, что смогу выкроить часок и выполнить приказ.

— Он ведь проверит, как ты выполняешь его распоряжение, — предупредил Нката.

— И все будет выполнено. Даже бантики привяжу на отчет, если понадобится. Но не трать попусту мои мозги и опыт, советуя мне провести ближайшие двенадцать часов за компьютером. Позволь мне внедриться в это дело, пока еще можно унюхать свежий след. Ты же сам понимаешь, насколько это важно, Уинстон.

Сунув в карман записную книжку, Нката невозмутимо посмотрел на нее.

— Хватка у тебя порой, как у бульдога, — признавая поражение, проворчал он.

— Это одно из моих самых ценных качеств, — парировала Барбара.

Глава 10

Заехав на парковочную стоянку перед полицейским участком Бакстона, Линли с трудом извлек свою долговязую фигуру из маленького полицейского автомобиля и, прищурившись, внимательно осмотрел рельефный кирпичный фасад здания. После разговора с Барбарой Хейверс он все еще пребывал в некотором потрясении.

Он подозревал, что Нката может привлечь Хейверс к задаче отслеживания архивных дел Энди Мейдена по компьютеру. Он знал, что этот чернокожий парень испытывает к ней теплые чувства. И Линли не стал препятствовать ему, потому что, в частности, хотел проверить, сможет ли она — после ее позорного понижения — выполнить простенькое задание, которое ей наверняка не понравится. Но с присущим ей упрямством она пошла собственным путем, в очередной раз подтверждая мнение, сложившееся о ней у вышестоящего офицера: Барбара относится к получаемым приказам с тем же уважением, с каким слон относится к веджвудскому фарфору в посудной лавке. Пусть даже Уинстон предложил ей съездить в Баттерси и разобраться с делами Коула, она должна была выполнить предыдущее задание, прежде чем браться за что-то новое. О господи, когда же эта женщина образумится?

Линли вошел в здание полицейского участка и спросил, кто из сотрудников отвечает за вещественные доказательства с места преступления. После разговора с Энди Мейденом он нашел «сааб» Николь и провел бесплодные пятьдесят минут за тем же занятием, которое уже с предельной тщательностью проделала команда Ханкена: досконально осмотрел каждый дюйм машины как внутри, так и снаружи. Целью его поисков был пейджер. Но он ушел с пустыми руками. И если Николь Мейден действительно взбрело в голову перед походом в лес оставить пейджер в «саабе», то оставалось лишь проверить веши, изъятые оттуда при обыске.

Линли выяснил, что картонные коробки, бумажные мешки, пластиковые контейнеры, дощечки с зажимом и записные книжки — в общем, все вещественные доказательства, так или иначе связанные с расследованием, находятся в ведении детектива-констебля Мотта. Сидевший в своем закутке Мотт оказал инспектору очень осторожный прием. Вооружившись десертной ложкой, он с наслаждением поглощал огромную порцию джемового торта, щедро сдобренного кремом, и явно не желал, чтобы ему мешали предаваться одному из его пороков. Продолжая смаковать угощение, он откинулся на металлическую спинку складного стула и спросил Линли, в чем конкретно ему «хотелось бы порыться».

Линли обрисовал констеблю предмет своих поисков. Решив подстраховаться, он добавил, что, поскольку пейджер Николь Мейден мог обнаружиться не только в машине, но и на месте преступления, ему не хотелось бы ограничиваться просмотром вещей, изъятых из «сааба». Поэтому если Мотт не возражает, то он осмотрел бы все улики.

— Пейджер, вы говорите? — произнес Мотт, сунув ложку за щеку. — Боюсь, вы не найдете там ничего похожего, — И он молитвенно склонился над тортом. — Лучше всего проверьте сначала по документам, сэр. Нет смысла перерывать все, пока вы не убедитесь, что он есть в списках.

Прекрасно понимая, как не вовремя он свалился на голову констеблю, Линли нашел способ, устраивающий их обоих. Пристроившись на крышке какой-то железной бочки, он неторопливо просмотрел описи вещей, слыша, как старательно орудует ложкой Мотт, соскребая с тарелки остатки торта.

Ни в одной из записей не нашлось ничего даже отдаленно напоминающего пейджер, и Линли вынужден был спросить, не может ли он все-таки лично взглянуть на вещи. Мотт, получивший дополнительное время на то, чтобы с удовольствием доесть торт, — Линли даже показалось, что парень готов вылизать тарелку, — неохотно впустил инспектора на склад. Как только Линли удалось получить от констебля пару резиновых перчаток, он занялся проверкой мешков с надписью «Сааб». Он успел осмотреть лишь два пакета, когда на склад с озабоченным видом влетел инспектор Ханкен.

— Апман солгал нам, черт бы его подрал, — заявил он, небрежно кивнув Мотту. — Впрочем, неудивительно. Скользкий шельмец.

Взяв третий пакет из «сааба», Линли пристроил его на крышку все той же бочки и, не спеша открывать, поинтересовался:

— О чем солгал-то?

— О вечере в пятницу. О его якобы исключительно служебных отношениях с нашей девушкой.

Слово «исключительно» было произнесено с непередаваемой иронией. Покопавшись в кармане куртки, Ханкен вытащил пачку «Мальборо», на что констебль Мотт сказал:

— Только не здесь, сэр. Противопожарная безопасность.

Ханкен выругался и сунул пачку обратно в карман.

— Они ужинали в «Чекере», тут все верно, я даже переговорил с обслуживавшей их официанткой, некой Марджери, и она сразу вспомнила нашу парочку. Похоже, Апман частенько заглядывает в «Чекере» с юными пташками, и он всегда просит, чтобы его обслуживала Марджери. По ее словам, ему нравится ее обслуживание. А чаевые он дает как американец. Чертов сквалыга.

— Так в чем же ложь? — спросил Линли. — Они что, сняли номер?

— О нет. В «Чекере инн» они только поужинали, как Апман и сказал. Но он умолчал о том, куда они отправились дальше. — Ханкен хитро ухмыльнулся, очевидно радуясь, что ему удалось поймать адвоката на лжи. — Оттуда они отправились в квартиру самого Апмана, и визит к нему дочери Мейдена изрядно затянулся.

Ханкен наслаждался своей историей. Зная по опыту, что адвокаты никогда не выдают всю правду с первого раза, он после разговора с официанткой решил копнуть поглубже. Краткого опроса соседей этого адвоката оказалось достаточно, чтобы докопаться до истины. Апман и Николь Мейден прибыли к дому адвоката около двадцати трех часов сорока пяти минут, тогда-то их и заметил сосед, выезжавший на своем «ровере» на вечернюю прогулку. Причем их милое общение явно показывало, что между ними существует нечто большее, чем обычные деловые отношения между работодателем и служащим.

— Наш Уилл, — с грубоватым ехидством произнес Ханкен, — тщательно проверял с помощью своего языка работу ее дантиста.

— Вот как? — Линли открыл пакет и вытащил его содержимое на крышку бочки. — А откуда мы знаем, что с Апманом была именно Николь Мейден? Как насчет его разведенной подруги Джойс?

— Нет- нет, это точно была Николь, — заверил его Ханкен. — Она ушла от него на следующее утро, около пяти часов, — один из соседей как раз встал помочиться. Он услышал голоса, выглянул в окно и прекрасно рассмотрел ее, когда в машине Апмана зажегся свет. Итак, — он опять вытащил пачку «Мальборо» — чем, по-вашему, они занимались добрых пять часов?

Мотт снова пробурчал:

— Не здесь, сэр.

— Черт, никакой жизни, — буркнул Ханкен, но убрал сигареты в карман.

— Похоже, нам придется еще раз побеседовать с мистером Апманом, — заметил Линли.

Выражение лица Ханкена показывало, что он ждет этого с нетерпением.

Линли вкратце сообщил коллеге те сведения, что удалось собрать в Лондоне Нкате и Хейверс. В заключение он задумчиво произнес:

— Но никто здесь, в Дербишире, видимо, не знал, что девушка не собиралась продолжать учебу в университете. Любопытно, вам не кажется?

— Либо никто не знал, либо кто-то солгал нам, — многозначительно сказал Ханкен. Он как будто только что заметил, чем занимается Линли. — А что, собственно, вы тут ищете?

— Решил убедиться, что здесь нет пейджера Николь. Вы не против?

— Да ради бога.

В третьем пакете находилось, по всей видимости, содержимое багажника. Среди вещей, выложенных на крышку бочки, были гаечные ключи, домкрат, торцовый ключ и набор отверток. Три свечи зажигания выглядели так, словно они катались в багажнике с самой покупки машины, а провода, применяемые обычно для пуска двигателя от постороннего источника, были закручены вокруг маленького хромированного цилиндра. Линли поднял этот цилиндр и поднес его к свету.

— Ну и что мы тут имеем? — спросил Ханкен.

Линли нацепил на нос очки. Он мог идентифицировать любой другой предмет, изъятый из машины Николь, но этот цилиндр его озадачил. Линли повертел вещицу в руках. Цилиндрическая трубка длиной чуть больше двух дюймов была совершенно гладкой как снаружи, так и внутри, и оба ее конца были закруглены и идеально отполированы, поэтому могло показаться, что она представляет собой цельный кусок металла. Однако цилиндр раскрывался вдоль на две равные половины, соединенные петлями. В каждой половине было просверлено отверстие. И в каждое отверстие был ввинчен болт с ушком.

— Выглядит как деталь машины, — сказал Ханкен. — Муфта или что-нибудь в этом роде.

Линли с сомнением покачал головой.

— Нет никаких внутренних пазов или нарезки. Да если бы и были, то такая машина должна быть размером с космический корабль.

— Тогда что же это? Ну-ка, дайте взглянуть. Перчатки, сэр, — буркнул бдительный Мотт, бросив Ханкену очередную пару, которую тот ловко натянул на руки.

Между тем Линли подверг цилиндр более тщательному осмотру.

— По-моему, внутри что-то есть. Какое-то вещество. — Моторное масло?

— Нет, если, конечно, теперь не стали выпускать твердые модификации, — сказал Линли.

Ханкен взял вещицу и внимательно осмотрел со всех сторон.

— Вещество? Где?

Линли показал на пятнышко в форме кленового листочка на верхушке — или на основании — цилиндра. Что-то на нее капнули, а высохшая капля приобрела оловянный оттенок. Ханкен, прищурившись, изучил пятно, даже поднес к носу и обнюхал, точно собака, ищущая след. Он попросил у Мотта пластиковый пакет и велел:

— Немедленно отнеси это в лабораторию.

— Какие идеи? — спросил его Линли.

— Так сразу и не скажешь, — ответил Ханкен. — Может быть все, что угодно. Капля салатного соуса. Пятно от майонеза из сэндвича с креветками.

— В багажнике машины?

— Она выехала на пикник. Да и вообще, черт возьми, к чему гадать без толку? Для этого у нас есть судебная экспертиза.

Замечание было более чем справедливым. Но Линли, сам не зная почему, сильно встревожился, обнаружив эту деталь. Он сказал, пытаясь быть тактичным и сознавая, как может быть истолкована его просьба:

— Питер, вы не возражаете, если я съезжу на место преступления?

Он мог и не осторожничать. Ханкен уже переключился на другие вещи.

— Действуйте. А я навещу Апмана. — Стащив перчатки, он наконец с удовольствием достал сигарету, проворчав Мотту: — Не пыхти, констебль. Я же еще не закурил.

Едва выйдя из помещения на улицу, он тут же щелкнул зажигалкой и, затянувшись, продолжил с довольным видом:

— Ну, вы сами видите, что получается. Похоже, наша красотка трахалась не только с Апманом, но и с… Кто там у нас еще на примете? Двое, кажется?

— Джулиан Бриттон и лондонский любовник, — подтвердил Линли.

— Для начала. И Апман станет третьим, как только я поговорю с ним. — Ханкен глубоко, с наслаждением затянулся сигаретой. — Ну и какие же чувства, на ваш взгляд, могли обуревать нашего адвоката, если он, затащив в постель эту девицу, узнал, что она столь же охотно отдается еще двум мужикам?

— Вы спешите с выводами, Питер.

— Не стал бы биться об заклад.

— Апман-то ладно, — заметил Линли. — Важнее, что чувствовал Джулиан Бриттон. Он ведь хотел жениться на ней и, конечно, надеялся, что она будет хранить ему верность. И если, как утверждала ее мать, Николь всегда говорила правду, то какова могла быть его реакция, когда предполагаемая невеста поведала ему о своих романах?

Ханкен поразмыслил.

— Бриттона, конечно, легче представить как соучастника.

— И не только, — сказал Линли.

Саманта Мак-Каллин ни о чем не хотела думать, и дела, как обычно, избавляли ее от нежеланных мыслей. Она быстро катила тачку с лопатой, веником и мусорным совком по старому дубовому полу Большой галереи. Остановившись перед одним из трех каминов в первом зале, она вытащила каминную решетку и принялась очищать внутренности печи и дымохода от въевшейся грязи, угольной пыли, птичьего помета, старых гнезд и сухих веток папоротника, собравшихся там за долгие годы. Пытаясь упорядочить мысли, она вела счет операций с лопатой: раз — нагребла, два — вытащила, три — подняла, четыре — сбросила, и таким способом она извлекала из камина весь мусор, копившийся не меньше полувека. Она обнаружила, что ритмичная работа помогает ей держать мысли под контролем. И лишь когда она закончила выгребать мусор и перешла к подметанию, ее мысли начали разбегаться.

Обед прошел тихо, трое обитателей Бротон-мэнора, собравшиеся за полом, практически не разговаривали. Только Джереми Бриттон разок проявил активность, когда Саманта поставила на середину стола блюдо с лососем. Дядюшка неожиданно схватил ее руку и, поднеся к губам, заявил:

— Сэмми, мой ангел, мы благодарны тебе за все, что ты для нас делаешь. Мы благодарим тебя за все твои добродетели.

Он улыбнулся ей многозначительной широкой улыбкой, словно намекая на какой-то их общий секрет.

Но никакого секрета нет, твердила себе Саманта. Невзирая на ту откровенность, с какой дядя вчера высказал ей свое мнение но поводу Николь Мейден, ей самой удалось сохранить свои чувства в тайне.

И, как оказалось, она поступила очень мудро. Теперь, когда в доме то и дело появлялись полицейские, задавая въедливые вопросы и глядя на каждого с откровенной подозрительностью, было совершенно необходимо тщательно скрывать те чувства, которые она испытывала к Николь Мейден.

Саманта относилась к ней без ненависти. Понимая, что представляет собой Николь, она не любила ее, но и не ненавидела. Скорее, она воспринимала ее как некое препятствие, затрудняющее достижение пели, которой Саманта быстро решила добиться.

Воспитанная в определенных традициях, требующих от нее найти мужчину, дабы определиться в этом мире, Саманта провела в тщетных поисках подходящего кандидата последние два года. Поскольку ее биологические часы неумолимо отсчитывали время, а ее брат не желал выпить с перспективной особой женского пола даже чашечки кофе, не говоря уж о том, чтобы в будущем связать с таковою особой свою жизнь. Саманта начала понимать, что вся ответственность за продолжение их рода ложится на ее плечи. Но она не сумела подцепить мужа, даже пройдя через унижения просмотра частных объявлений, обращения в брачные агентства и занятий такой привлекающей мужей деятельностью, как пение в церковном хоре. И в итоге она ощущала все более отчаянную потребность в Обзаведении Семьей, что означало, разумеется, Воспроизводство.

С одной стороны. Саманта осознавала, как смехотворно выглядит чрезмерная озабоченность поиском законного мужа и воспроизведением потомства. Современные женщины в наши дни достигали успеха, прекрасно обходясь без мужей и детей, а порой их успешная жизнь и вовсе исключала наличие мужа и детей. Но с другой стороны, Саманте казалось, что она в каком-то смысле потерпит фиаско, если пройдет свой жизненный путь в гордом одиночестве. А кроме того, она очень хотела иметь детей. И еще ей хотелось, чтобы у этих детей был отец.

Джулиан казался на редкость подходящим кандидатом. Они поладили с самого начала. Они стали отличными друзьями. Их быстро связали близкие отношения, порожденные взаимным интересом к восстановлению Бротон-мэнора. И если поначалу этот интерес с ее стороны был несколько притворным, то он довольно быстро стал подлинным, когда она поняла, с какой пылкостью ее кузен стремится осуществить эти планы. И она могла помочь ему в их осуществлении, могла взрастить и приумножить их. Не только работая бок о бок с ним, но и поливая фамильные угодья благодатным потоком денежных средств, унаследованных ею после смерти отца.

Все это казалось таким логичным и целесообразным. Но ни ее товарищество с кузеном, ни щедрые денежные вливания, ни старания проявить все свои достоинства не зажгли в душе Джулиана ни малейшей искры интереса, выходящего за пределы любви, испытываемой человеком к домашней собачке.

При воспоминании о собаках Саманту бросило в дрожь. Нет. твердо решила она, пора переключаться на более прозаические темы. Иначе она неотвратимо придет к размышлениям о смерти Николь Мейден. А размышления о ее смерти были такой же невыносимой перспективой, как и размышления о ее жизни.

Однако сама попытка не думать о ней так или иначе заставила Саманту погрузиться в эти мысли. Ей никак не удавалось выкинуть из головы картину последнего появления в их доме этой девушки, образ которой упорно всплывал перед ее мысленным взором.

«Сэм, вы ведь очень не любите меня, верно? — спросила тогда Николь, пристально глядя ей в лицо и читая на нем утвердительный ответ. — Да, я понимаю. Это из-за Джулса. А вы знаете, он мне не нужен. Не нужен в том смысле, в каком обычно женщины хотят мужчин. Он ваш. Конечно, если вы сумеете завоевать его».

Она выражалась совершенно откровенно. Предельной откровенностью дышало каждое произносимое ею слово. Неужели ее никогда не волновало, какое она производит впечатление? Неужели она никогда не задумывалась, что однажды такая безжалостная честность может стоить ей больше, чем ей захочется заплатить?

«Я могу замолвить за вас словечко, если хотите. С удовольствием сделаю это. Мне кажется, вам будет хорошо вместе. Вы великолепная партия, как обычно говорят». И она рассмеялась, но в ее смехе не было даже намека на издевку. Не любить ее было бы гораздо проще, если бы Николь опустилась до ехидной насмешки.

Но она вовсе не издевалась. Да этого и не требовалось, поскольку Саманта уже сама слишком хорошо поняла, насколько абсурдны ее мечты о Джулиане.

«Хотела бы я заставить его разлюбить вас», — ответила она тогда.

«Если вы найдете способ, сделайте это, — ответила Николь. — Поверьте, я не обижусь. Забирайте его с моего благословения, Сэмми. Так будет лучше всего».

И она улыбнулась, как улыбалась всегда, — так искренне, очаровательно и дружелюбно, без тени беспокойства, свойственного женщине с невзрачной внешностью и ничтожными талантами, что Саманте в ответ захотелось влепить ей пощечину. Влепить пощечину, встряхнуть эту девицу и заорать: «Неужели ты думаешь, что легко быть такой, как я? Неужели ты думаешь, что я наслаждаюсь своим положением?»

Самантой владело тогда невероятно сильное желание почувствовать, как плоть столкнется с плотью, сделать что-то жестокое, чтобы стереть из ясных синих глаз Николь понимание того, что в битве, которую Николь даже не пришлось начинать, Саманта Мак-Каллин вряд ли сможет одержать победу.

— Сэмми, вот ты где!

Саманта поспешно отвернулась от камина и увидела идущего к ней по галерее Джулиана, в чьих волосах играли лучи полуденного солнца. От неожиданности она просыпала на пол немного спекшейся золы. В воздух поднялось легкое серое облачко.

— Ты испугал меня, — сказала она. — Как тебе удается так бесшумно ходить но деревянному полу?

Словно пытаясь объяснить, Джулиан взглянул на свою обувь.

— Извини. — Он кивнул головой на принесенный им поднос с чашками и тарелками. — Я подумал, что ты захочешь передохнуть. Приготовил нам чай.

Саманта заметила, что он также отрезал им по куску шоколадного торта, который она испекла к ужину на десерт. Это вызвало у нее всплеск раздражения. Он вообще-то мог бы понять, что ему не следует лезть не в свои дела. Мог бы сообразить, что торт предназначен для особого случая. И хотя бы раз, господи ты боже, мог бы сделать пару выводов из имеющихся фактов. Но она высыпала лопату мусора в тачку и кротко сказала:

— Спасибо, Джули. Мне и в самом деле не помешает слегка подкрепиться.

Приготовив обед, за столом она почти ничего ела. Так же как и он, кстати. Поэтому ей действительно требовалось перекусить. Она лишь сомневалась, что сможет сделать это в его присутствии.

Они прошли по галерее и остановились возле одного из окон, где Джулиан поставил поднос на столешницу прискорбно дряхлого буфета. Взяв по чашке ароматного индийского чая, выращенного в бенгальских горах, они присели на пыльный подоконник, ожидая, кто первый нарушит молчание.

— Наши дела вроде налаживаются, — рискнул начать Джулиан, глядя в конец галереи, где темнела дверь, в которую он вошел. Со странным упорством он всматривался в венчающую ее резную фигуру бриттонского сокола, словно хотел досконально изучить это потемневшее, богато украшенное изображение. — Без тебя, Сэм, у меня ничего не получилось бы. Ты славный парень.

— Какая женщина не мечтает услышать это? — ответила Саманта. — Спасибо тебе большое.

— Черт. Я не имел в виду…

— Не важно. — Саманта сделала глоток и уставилась на поверхность чая, забеленную молоком. — Почему ты не поделишься со мной, Джули? Я думала, мы достаточно близки.

Он шумно отхлебнул свой чай. Саманта еле удержалась, чтобы не поморщиться.

— Чем мне с тобой поделиться? Да, мы действительно близки. По крайней мере, я надеюсь. То есть мне хотелось бы, чтобы мы поддерживали близкие отношения. Если бы не ты, то я уже давно отказался бы от всего этого. Практически ты мой самый лучший друг.

— Практически, — повторила она. — Весьма туманное выражение.

— Ты понимаешь, о чем я говорю.

В том-то и беда, что она понимала. Она понимала его слова, его намерения и чувства. Ей хотелось взять его за плечи и встряхнуть как следует, чтобы он понял, каков главный смысл существующего между ними полнейшего понимания. Но она не посмела и решила все-таки выяснить хоть отчасти, что же на самом деле произошло между ее кузеном и Николь, хотя и не вполне осознавала, что будет с этим делать.

Я даже не представляла, что ты предложишь Николь выйти за тебя замуж. Когда полицейские сказали об этом, я не знала, что и думать. О чем?

— Ну, почему ты ничего не рассказал мне. Во-первых, что ты сделал ей предложение. И во-вторых, что она отказалась от него.

Честно говоря, я надеялся, что она передумает. Жаль, что ты не поделился со мной. — Почему?

— Тогда все стало бы… несколько проще.

При этих словах он повернулся к ней. Саманта почувствовала на себе его взгляд, всколыхнувший в ее душе какое-то смутное беспокойство.

— Проще? Как могло знание того, что я сделаю Николь предложение и получу отказ, сделать что-то проще? И для кого?

Впервые его слова были сдержанно-осторожными, что побудило ее к такой же сдержанности.

— Проще для тебя, конечно. Целый день во вторник я видела, что ты ходишь сам не свой. Если бы ты рассказал мне, я помогла бы тебе. Наверняка тебе было нелегко в одиночестве терзаться сомнениями со вторника до среды. Мне кажется, ты не сомкнул глаз в ту ночь.

Молчание длилось мучительно долго. Потом тихо:

— Да. Это верно.

— Ведь мы могли бы поговорить об этом. Когда выговоришься, становится легче, ты так не считаешь?

— Когда выговоришься… Не знаю, Сэмми. В последние несколько недель между нами возникла такая удивительная близость. Все воспринималось так радужно. И…

Саманту согрели его последние слова.

— И наверное, я не хотел сделать что-нибудь такое, что могло бы разрушить или ослабить эту близость. Разговор с тобой ничего не изменил бы, ведь я знаю, что ты не стала бы передавать ей, о чем мы говорили.

— Естественно, — сказала Саманта с мрачноватым унынием.

— Я понимал, что вряд ли она изменит свое мнение. Но маленькая надежда еще оставалась. И мне казалось, что если я расскажу о своих планах, то все наверняка развалится. Идиотизм, конечно. Но это именно так.

— То есть ты боялся облечь надежды в слова. Да, я понимаю.

Наверное, правда заключается в том, что я не смел взглянуть в лицо реальности. Я уклонялся от осознания того, что не нужен ей так, как она нужна мне. Мне предложили остаться другом. И даже любовником во время ее наездов в наши края. Но ничего более серьезного.

Джулиан ковырнул вилочкой свой кусок торта. Он лишь попробовал его, так же как и Саманта. Наконец он поставил тарелку на подоконник и сказал:

— Кстати, а ты видела затмение? Саманта озадаченно нахмурилась, но потом вспомнила. Казалось, с тех пор прошла целая вечность.

— Нет. Я передумала. Меня как-то не особо прельщала перспектива дожидаться его в одиночестве. Я пошла спать.

— Вот и хорошо. Не хватало еще, чтобы ты заблудилась в пустошах.

— Ну, это вряд ли. Это же всего лишь Айем-мур. Pi вообще, я так часто гуляла в одиночестве, что теперь даже в дальних холмах всегда знаю, где я…

Она замолчала и взглянула на кузена. Он не смотрел на нее, но покрасневшее лицо выдало его мысли.

— А-а. Понятно. Так вот что у тебя на уме?

— Извини, — промямлил он с несчастным видом. — Я не перестаю думать об этом. Приезд полицейских только ухудшил положение. С тех пор я думаю лишь о том, что могло с ней случиться. Я не в силах выкинуть эти мысли из головы.

— Попробуй применить мой метод, — посоветовала она, слыша, как в ушах отдаются бешеные удары сердца. — Есть множество способов направить мысли в другую сторону. Попробуй поразмышлять, к примеру, о том, что с незапамятных времен собаки рожали щенков без посторонней помощи. Разве это не удивительно? Об этом можно думать часами. И одна только эта мысль может заполнить голову, не оставив в ней места для чего-то другого. Джулиан замер. Она сама подтолкнула его к этому вопросу.

— Где ты была во вторник ночью, Сэмми? — прошептал он. — Скажи мне.

— Я убивала Николь Мейден, — сказала Саманта, спрыгнув с подоконника и направившись обратно к камину. — Всю жизнь мечтала закончить свои дни с клеймом убийцы.

«Управление финансами МКР» располагалось на углу Лансдаун-роуд и Сент-Джонс-Гарденс, в бледно-розовом доме, похожем на большой торт. Декоративная глазурь, украшавшая деревянные части строения, сияла такой чистотой, что Барбаре представилось, как каждый божий день, поднявшись ни свет ни заря, усердный лакей с тряпкой отчищает от грязи обрамляющие вход ложные колонны и лепной медальон фронтона.

— Как славно, что у нас пока есть машина шефа, — пробормотал Нката, останавливаясь у тротуара на противоположной стороне улицы.

— Почему? — спросила Барбара.

— Мы выглядим с ней более представительно.

Он кивнул на шикарный автомобиль, подъезжавший к одному крылу розового «торта». Это был изящный серебристый «ягуар-XJS», можно сказать, двоюродный брат «бентли». Черному «мерседесу», стоявшему перед зданием, составляли компанию «астон-мартин» и антикварный «бристоль».

— Все равно нам не по зубам такие крутые финансы, — заметила Барбара, вылезая из машины. — Что, впрочем, только к лучшему. Мне не хотелось бы стать богатой. Большие бабки душат все человеческое.

— Ты и правда так считаешь, Барб?

— Нет. Но мне приятно так считать. Пойдем. Я нуждаюсь в серьезном финансовом подспорье, и что-то мне подсказывает, что здесь мы его найдем.

Им пришлось нажать кнопку звонка. Никто не осведомился о цели их визита, но швейцара здесь и не требовалось, поскольку хитроумно устроенная система безопасности сама включала видеокамеру, стратегически расположенную над входной дверью. На тот случай, если кто-то следил за камерой, Барбара поднесла к ней свое удостоверение. Возможно, в ответ на ее действие дверь со щелчком открылась.

Дубовый паркет вестибюля сменялся персидским ковром, обеспечивающим тишину убегающего вдаль коридора с рядами закрытых дверей. Приемная представляла собой небольшую комнату, заставленную антиквариатом и сплошь увешанную оправленными в серебряные рамки фотографиями. Здесь не было ни единой живой души, лишь хитроумная телефонная аппаратура, автоматически принимающая и распределяющая звонки. Сие устройство стояло на овальном столе, поверхность которого была усеяна рекламными брошюрами с оттиснутым золотом логотипом фирмы «МКР». Все производило весьма солидное впечатление — именно такое место выбрал бы человек для деликатного обсуждения своих денежных вопросов.

Барбара прошлась по комнате, рассматривая фотографии. Она отметила, что на всех снимках неизменно присутствует одна и та же парочка. Невысокий жилистый мужчина обладал ангельской внешностью, а венец пушистых волос на голове придавал ему еще больше сходства с небожителем. Его более высокая белокурая спутница была так худощава, словно страдала каким-то желудочным расстройством. Ее красоту оценили бы на модельном подиуме: отрешенный взгляд, хорошо очерченные скулы и чувственные губы. Сами фотографии были сняты в стиле «Хелло!»,[34] подчеркивая главным образом знакомство неразлучной парочки с широким кругом высокопоставленных персон, знаменитостей и политиков. В их число попал даже бывший премьер-министр, и Барбаре не составило труда узнать нескольких прославленных оперных певцов, кинозвезд и известного сенатора из Соединенных Штатов.

Где-то в глубине коридора хлопнула дверь. Кто-то шел по персидскому ковру в сторону вестибюля, сопровождаемый поскрипыванием деревянного иола. Наконец вслед за звонким стуком каблучков по голому паркету в приемной появилась женщина, сияющая приветливой улыбкой. С первого взгляда Барбара поняла, что неизменная спутница ангелочка на представительских фотографиях решила лично выяснить, что могло понадобиться полицейским.

Женщина представилась как Триция Рив, помощник директора фирмы «Управление финансами МКР», и поинтересовалась, чем она может помочь.

Барбара назвала себя, Нката последовал ее примеру. Они спросили, может ли женщина уделить им несколько минут.

— Разумеется, — любезно ответила Триция Рив.

Но Барбара невольно отметила, что помощник директора фирмы «Управление финансами МКР» восприняла слова «Отдел уголовного розыска Скотленд-Ярда» совсем не так, как подобает законопослушному гражданину. Взгляд ее нервно заметался между детективами, словно она не знала, как следует себя вести. Ее широко раскрытые глаза казались черными, но при более пристальном рассмотрении обнаружилось, что зрачки сильно расширены ч от радужной оболочки остался лишь тоненький ободок. Причина этого явления была очевидной, хотя и удручающей. «Наркотики, — догадалась Барбара. — Так, так, гак. Неудивительно, что ее встревожил приход полиции».

Триция Рив мельком глянула на часы. Их золотой браслет внушительно сверкнул на свету.

— Я собиралась скоро уходить и надеюсь, что вы не отнимете у меня много времени, поскольку мне необходимо успеть на чаепитие в «Дорчестер». Там проводится благотворительная акция, а я являюсь членом организационного комитета. Надеюсь, вы меня понимаете. Так в чем, собственно, проблема?

Да, убийство действительно создавало проблемы, подумала Барбара. Она предоставила Нкате право начать разговор, а сама предпочла понаблюдать за реакцией.

На лице красотки отразилось лишь недоумение. Триция Рив взирала на Нкату так, словно неверно восприняла его слова. После минутной паузы она уточнила:

— Николь Мейден? Убита? — И добавила в полнейшем удивлении: — Вы уверены?

— Родители опознали ее труп.

— Я имела в виду… я имела в виду, вы уверены, что ее именно убили?

— Мы не думаем, что она сама проломила себе череп, если вы это хотели выяснить, — вставила Барбара.

Это вызвало у Триции отклик, хотя и несколько сдержанный. Ухоженная рука с изящно обработанными ногтями схватилась за верхнюю пуговку жакета в мелкую полоску, дополненного короткой прямой юбкой, показывающей во всей красе растущие от шеи ноги.

— Видите ли, — пояснила Барбара, — на юридическом факультете нам сообщили, что осенью она устроилась к вам на работу с частичной занятостью, а с мая начала работать полный рабочий день. Мы так поняли, что она взяла отпуск на лето. Это верно?

Триция оглянулась на закрытую дверь позади стола в приемной.

— Вам нужно поговорить с Мартином.

Она подошла к этой двери, стукнула в нее разок и, войдя внутрь, плотно закрыла ее за собой, не проронив ни слова.

Барбара взглянула на Нкату.

— Я с трепетом жду твоего мнения, сынок.

— Она полна под завязку, как аптека после приема товара, — лаконично ответил он.

— Но отлично держится. Как ты думаешь, на что она подсела?

Нката прищелкнул пальцами.

— Что бы это ни было, но выглядит она очаровательно. Триция вновь появилась перед ними минут через пять. Все это время телефон продолжал звонить и звонки распределялись по назначению, а из-за плотно закрытой двери доносились невнятные голоса. Когда дверь наконец открылась, к ним вышел Ангельский Венец с фотографии, облаченный в элегантный темно-серый костюм, из жилетного кармана которого спускалась массивная золотая цепочка часов. Назвавшись Мартином Ривом, он сообщил, что является мужем Триции и финансовым директором фирмы «МКР».

Пригласив Барбару и Уинстона в свой кабинет, он пояснил, что его жене пора отправляться на благотворительное чаепитие. Ведь она больше не нужна полиции? Ей крайне необходимо присутствовать там как председателю комитета по сбору денег в рамках программы «Дети в нужде».[35] Сегодня в «Дорчестере» состоится традиционное чаепитие в честь праздника Осеннего урожая. Оно знаменует начало сезона. И если бы Трицию не выбрали председателем этого мероприятия, ее присутствие было бы не столь важно. Но так уж случилось, и поэтому в багажнике ее машины находится список гостей. А без этого списка ке удастся даже как положено рассадить гостей за столами. Рив выразил надежду, что полицейские понимают всю важность… Он улыбнулся, блеснув безупречными зубами. Эти ровные, сияющие белизной коронки служили доказательством победы человека над превратностями зубной генетики.

— Безусловно, — согласилась Барбара. — Нельзя же допустить, чтобы Шарон Как-ее-там сидела рядом с графиней Лакомый Кусочек. Ведь мы всегда сможем найти миссис Рив позднее, если нам понадобится побеседовать с ней?

Рив заверил полицейских, что они с супругой понимают всю серьезность ситуации. Дорогая…

Он кивнул Триции на прощание. Она нерешительно помедлила возле его стола, массивного изделия красного дерева с медной отделкой и бордовой кожей, вставленной в столешницу. После того как муж молча указал ей на дверь, она направилась к выходу, но Рив задержал ее для прощального поцелуя. Она наклонилась, чтобы ему не пришлось вставать на цыпочки. Благодаря своим изящным «шпилькам» она возвышалась над ним на добрых восемь дюймов.

Впрочем, это им совершенно не мешало. Прощальный поцелуй несколько затянулся.

Наблюдая за ними, Барбара размышляла, зачем они устроили этот спектакль. Судя по всему, Ривы были далеко не дилетантами в умении выигрывать преимущество. Оставалось только выяснить, зачем им это нужно.

Она заметила, что Нкату все больше смущает столь неожиданное и затянувшееся проявление любви — как они, видимо, и рассчитывали. Неловко переминаясь с ноги на ногу, ее коллега стоял, скрестив на груди руки и не зная, куда девать глаза. Барбара усмехнулась. Благодаря его впечатляющему росту и не менее впечатляющей экипировке она порой забывала, что хотя Уинстон Нката в отрочестве какое-то время был главарем самой знаменитой брикстонской[36] уличной банды, но, в сущности, он был всего лишь двадцатипятилетним парнем, до сих пор пребывающим под крылом родительской любви. Она слегка откашлялась, и Нката взглянул на нее. Она кивком указала на стену за столом, где висели два диплома, и они вместе прошли туда.

— Любовь прекрасная штука, — тихо пробурчала она. — Нам следует проявить уважение.

Ривы наконец завершили любвеобильный поцелуй.

— До скорого свидания, милая, — проворковал Мартин Рив.

Барбара сделала Нкате большие глаза и присмотрелась к красовавшимся на стене дипломам. Стэнфордский университет и Лондонский институт экономики. Оба выданы на имя Мартина Рива. Барбара взглянула на их владельца с новым интересом и немалым уважением. Пошло, конечно, выставлять их напоказ — хотя вряд ли он способен противостоять пошлости, сардонически подумала она, — но у этого парня явно было все в порядке с мозгами.

Проводив жену, Рив достал из кармана белоснежный льняной носовой платок и стер с лица следы ее бледно-розовой губной помады.

— Простите, — сказал он, игриво улыбнувшись. — Двадцать лет семейной жизни, а огонь горит неугасимо. Согласитесь, что это совсем неплохо для зрелой супружеской пары, вырастившей шестнадцатилетнего оболтуса. Кстати, вот он, наш Уильям. Копия мамочки, не так ли?

Это выражение подсказало Барбаре, что Стэнфордский диплом, изобилие антикварных вещей и серебряных рамочек, а также легкий американский акцент могут иметь только одно объяснение.

— Вы американец? — спросила она Рива.

— Да, по рождению. Но я не бывал на родине уже много лет. — Рив кивнул на фотографию. — Как вам нравится наш Уильям?

Глянув на снимок, Барбара увидела высокого, наверное в мать, прыщавого подростка с отцовской шевелюрой. Но она, естественно, заметила и то, что должна была увидеть: отлично узнаваемый пиджачок и полосатые брюки ученика Итона. «Снобистские штучки», — подумала Барбара и передала фотокарточку Нкате.

— Итон, — произнесла она, надеясь, что придала своему голосу приличествующее благоговение. — У парня, должно быть, ума палата.

Рив выглядел очень довольным.

— Да, он молодчина. Пожалуйста, присаживайтесь. Кофе? Или чего-нибудь покрепче? Хотя я полагаю, вам при исполнении не разрешается употреблять. В смысле, крепких напитков.

Они скромно отказались от всех предложений и приступили к делу. По их сведениям, Николь Мейден была нанята фирмой «Управление финансами МКР» в октябре прошлого года.

Рив подтвердил, что эти сведения соответствуют истине. — Она работала в качестве практикантки?

Тоже верно, согласился Рив.

— А в какой конкретно области? В какой сфере она практиковалась?

Консультанта по инвестициям, сообщил им Рив. Николь постигала премудрости управления портфелем ценных бумаг: акционерные капиталы, долговые обязательства, взаимные фонды, законы развития, офшорные компании и так далее. «МКР» управляла рыночными инвестициями некоторых известных спортсменов. С полной свободой действий, разумеется.

Отлично, сказала Барбара. Как предполагает полиция, Николь продолжала здесь свою деятельность вплоть до того, как взяла отпуск на лето, чтобы поработать в адвокатской конторе в Дербишире. Если бы мистер Рив согласился…

Рив протестующе поднял руку.

— Никакого отпуска Николь не брала. Она уволилась в конце апреля. Сказала, что собирается поехать домой, на север.

— Поехать домой? — повторила Барбара.

Тогда становилось непонятно, что за адрес Николь оставила своей бывшей домовладелице в Ислингтоне, попросив пересылать туда ее корреспонденцию. Адрес в Фулеме, на северном берегу Темзы.

— Так она сказала мне, — ответил Рив. — Насколько я понимаю, другим людям она могла выдать иные сведения. — На его лице вдруг появилась сердитая улыбочка. — В общем, честно говоря, меня это не удивило. Я обнаружил, что Николь иногда вела себя чересчур легкомысленно и выдавала желаемое за действительное. Такие качества, безусловно, не относились к числу ее достоинств. Если бы она не уволилась, то, боюсь, в конце концов я сам предложил бы ей уйти. У меня появились… — Он сцепил пальцы. — Да, появились сомнения относительно ее сдержанности и благоразумия. Сдержанность очень важна в такого рода работе. Мы представляем интересы некоторых весьма знаменитых персон, и поскольку нам известно их финансовое положение, то им приходится полагаться на нашу осмотрительность в использовании данных сведений.

— Значит, молодая мисс Мейден не отличалась благоразумием? — спросил Нката.

— Мне бы не хотелось так говорить, — поспешно возразил Рив. — Николь работала быстро и хорошо, все делала безошибочно. Но некоторые ее действия приходилось проверять. И я проверял. Она отлично ладила с клиентами, надо отдать ей должное. Но у нее была тенденция… как бы это получше выразиться… к излишнему благоговению. И это благоговение относилось к содержимому ценных портфелей наших клиентов. Сами посудите, разумно ли вести за обеденным столом разговор о том, сколько стоит, по большому счету, сэр Важная Персона?

— Возможно, с кем-то из ваших клиентов у нее сложились особые отношения? — спросила Барбара. — Отношения, выходящие за пределы рабочей сферы?

Рив прищурился.

— Что вы имеете в виду? Нката перехватил инициативу.

— Нам известно, что у этой девушки в городе был любовник. Мы занимаемся его поисками.

— Ничего не знаю ни о каком любовнике. Но если кто-то у нее и был, то вы скорее найдете его на юридическом факультете.

Там нам сказали, что она бросила учебу ради того, чтобы работать у вас полный рабочий день. Рив прикинулся оскорбленным.

— Офицер, я надеюсь, вы не думаете, что у меня с Николь Мейден могло быть нечто…

— Но ведь она была настоящей красоткой.

— Как и моя собственная супруга.

— Кстати, хотелось бы знать, не имеет ли ваша супруга отношения к ее уходу. На мой взгляд, ситуация довольно странная Дочь Мейдена бросает учебу, чтобы работать в вашей фирме, но уходит и от вас практически на той же неделе. Как вы полагаете, почему она так поступила?

— Я уже говорил вам. Она заявила, что собирается поехать домой в Дербишир…

— …где сразу устроилась на работу к адвокату, который сообщил нам, что в Лондоне у нее остался любовник. Все верно. Так что же удивительного в моем предположении, что этим лондонским кавалером могли быть вы?

Барбара восхищенно взглянула на Нкату. Ей понравилось, что он решился подрезать крылышки этому лакированному ангелочку.

— Я до сих пор люблю свою жену, — проникновенно заявил Рив. — Мы вместе уже двадцать лет, и вы ошибаетесь, если думаете, что я готов погубить наши семейные отношения ради одного свидания с юной практиканткой.

— Никто и не говорит об одном свидании, — сказала Барбара.

— И даже ради постоянной интрижки, — возразил Рив. — Меня не привлекала любовная связь с Николь Мейден. — Он на мгновение замер, когда его мысли вдруг приняли иное направление. Слегка вздохнув, он наклонился вперед и взял с середины стола серебряный ножик для вскрытия почты. — Неужели кто-то сказал вам нечто иное? Неужели кому-то захотелось опорочить мое доброе имя? Мне необходимо все выяснить. Поскольку если так оно и есть, то я буду вынужден прямо сейчас пригласить моего адвоката.

«Да, он стопроцентный американец», — устало подумала Барбара.

— Мистер Рив, вы знаете человека по имени Терри Коул?

— Терри Коул? К-о-у-л? Понятно. — Произнося фамилию по буквам, Рив вооружился ручкой и нацарапал эту фамилию на листке бумаги. — Значит, этот негодяй сказал, что…

— Терри Коул мертв, — оборвал его Нката. — Он ничего не говорил. Он умер вместе с дочерью Мейдена в Дербишире. Вы знаете его?

— Никогда не слышал этого имени. Когда я спросил, кто сказал вам… Послушайте. Николь мертва, и мне жаль, что она умерла. Но мы не виделись с ней с конца апреля. И я не разговаривал с ней с конца апреля. А если кому-то вздумалось опорочить мое доброе имя, то я предприму необходимые меры, чтобы разыскать этого негодяя и заставить его заплатить.

— Вы всегда так поступаете, когда против вас ведут нечестную игру? — спросила Барбара. Рив положил ручку.

— Думаю, наш разговор закончен.

— Мистер Рив…

Будьте добры, покиньте мой кабинет. Вы отнимаете у меня время, и я уже рассказал все, что мне известно. Если вы думаете, что я буду играть для полиции роль козла отпущения и спокойно сидеть, пока вы пытаетесь запугать меня и вынудить дать невыгодные для меня показания… — Он ткнул пальцем в каждого из них, и Барбара заметила, что костяшки его необычайно маленьких рук покрыты множеством шрамов. — Вы, ребята, работаете чересчур грубо. А теперь убирайтесь отсюда. Живо!

Им не оставалось ничего иного, как выполнить его требование. Добропорядочный эмигрант-янки, каким он и являлся, при излишней настойчивости полиции, несомненно, тут же позвонил бы своему адвокату и заявил о незаконном преследовании. Не было никакого смысла давить на него еще больше.

— Молодец, Уинстон, — сказала Барбара, когда ее напарник открыл «бентли» и они уселись в салоне. — Ты быстро с ним справился.

— А какой смысл попусту тратить время? — Нката окинул здание фирмы пристальным взглядом. — Интересно, действительно ли сегодня в «Дорчестере» проводится сбор пожертвований голодающим детям?

— Что-то где-то определенно проводится. Дамочка разоделась как на прием.

Нката скользнул взглядом по одежде Барбары.

— Со всем уважением, Барб…

Она рассмеялась.

— Ладно-ладно. Что я могу знать о стильных нарядах?

Нката усмехнулся и завел машину. Отъезжая от тротуара, он велел:

— Пристегни ремень, Барб.

Барбара сказала:

— Ой, верно, — и, повернувшись на сиденье, достала ремень.

Именно тогда она и увидела Трицию Рив. Как оказалось, помощник директора «МКР» даже не думала уезжать ни в какой «Дорчестер». Она украдкой вышла из-за угла здания, быстро приблизилась к крыльцу и поднялась по ступенькам к входной двери.

Глава 11

Едва полицейские вышли из кабинета, Мартин Рив нажал кнопку звонка, спрятанную в одной из полок, на которых красовалась коллекция его фотографий с Хенлейской регаты.[37] Как и поддельные дипломы, составлявшие часть биографии Мартина Рива, хенлейские фотографии являлись важным свидетельством любви Мартина и Триции Рив. Это был эпизод из состряпанной Мартином истории об их давнем романтическом знакомстве во время регаты. Мартин так долго рассказывал эту байку, что уже и сам почти уверовал в ее реальность.

На его звонок откликнулись менее чем через пять секунд, в рекордно короткий срок. Джаз Берне вошел в комнату без стука.

— Она была настоящей дурой, — сказал он с самодовольной ухмылкой. — Эти забавы сгубили ее, Марти. Такое не скоро забывается.

Сидя в своей берлоге в задней части этого здания, Джаз удовлетворял свою страсть к подслушиванию и подглядыванию при помощи соответствующего оборудования, установленного в конторе босса. Мартин предпочитал прощать ему эти слабости, по причине использования других его полезных талантов.

— Проследи за ними, — велел Мартин.

— За копами? Какие-то неприятности? Что случилось?

— Позже. Сейчас сделай, что велено. Джаз разбирался в нюансах. Он быстро кивнул, схватил ключи от «ягуара» и бесшумно выскользнул из кабинета с ловкостью вора-домушника. Однако не прошло и пятнадцати секунд, как закрывшаяся за ним дверь вновь распахнулась.

Мартин резко повернулся.

— Черт побери, Джаз! — раздраженно воскликнул он, готовый отругать своего служащего за нерасторопность, из-за которой тот может потерять след только что ушедших копов.

Но вместо похожего на гнома Бернса в дверях стояла Триция, и выражение ее лица подсказало Мартину, что грядет скандал.

«О дьявол, только не сейчас!» — хотелось ему сказать. В данный момент у него не было сил для отражения визгливых нападок Триции.

— Что ты здесь делаешь? Триция, ты же должна быть на чаепитии в «Дорчестере».

— Я не смогла.

Она плотно закрыла дверь кабинета.

— Что значит «не смогла»? — возмутился Мартин. — Тебя все ждут. Я долго трудился над этим, задействовал множество связей, чтобы пристроить тебя в этот комитет, и раз уж ты входишь в его состав, то должна там появиться. У тебя ведь этот треклятый список, Патриция. Какой хай поднимут твои комитетчицы — и, кстати, как это отразится на нашем добром имени, — если окажется, что тебе нельзя доверить даже доставку плана рассадки участников?

— Что ты рассказал им о Николь?

Мартин произнес крепкое ругательство.

— Так ты поэтому вернулась? Узнать, как я поболтал с ними? Ты решила послать псу под хвост одно из самых почтенных благотворительных мероприятий Англии, потому что хотела узнать, что я рассказал копам об этой долбаной убитой суке?

— Мне не нравятся такие выражения.

— Какие конкретно? Долбаная? Убитая? Или сука? Говори живее, потому что прямо в эту минуту пятьсот добродетельных мадам и фотокорреспондентов из всех печатных изданий этой страны ждут твоего появления, а ты бог знает почему не можешь отправиться туда, пока мы не выясним, какие из моих выражений тебе не нравятся.

— Что ты им рассказал?

— Чистую правду.

Он пребывал в такой ярости, что даже не смог толком насладиться выражением ужаса, исказившим ее лицо.

— Какую? — спросила она внезапно охрипшим голосом.

— Что Николь Мейден проходила подготовку как стажер по финансам. Что она ушла от нас в конце апреля. А если бы не ушла сама, то я бы ее уволил.

Триция заметно успокоилась. Но Мартин еще не закончил. Ему очень нравилось доводить жену до истерики. — Мне необходимо знать, куда эта стервочка слиняла от нас, и если немного повезет, то Джаз предоставит мне эти сведения в течение часа. Копы вполне предсказуемы. Если она обосновалась где-то в Лондоне — а по моему мнению, она так и сделала, — то копы приведут нас прямо к ее квартире.

Подозрительная напряженность мгновенно вернулась как по заказу.

— А зачем тебе это знать? Что ты намерен делать? Мне не нравится непочтительное отношение, Патриция. Ты, как никто, должна бы понимать это. Мне не нравится, когда меня дурачат. Любые взаимоотношения строятся на доверии, и если я не разберусь с теми, кто пытается обвести меня вокруг пальца, то любая шавка начнет покусывать Мартина Рива за пятки. В общем, я не могу допустить этого.

— Ты поимел ее, да?

Лицо Триции исказила страдальческая гримаса.

— Не будь идиоткой.

— Ты думаешь, что я бессловесная тварь. Ты говоришь себе: «Милая Триш полжизни проводит в отключке. Вряд ли она в состоянии что-то заметить!» Но я заметила. Я видела, как ты таращишься на нее. И я знаю, когда вы спелись.

Мартин вздохнул.

— Тебе нужна доза. Извини за грубоватую прямоту, моя милая Я знаю, что ты предпочитаешь не касаться этой темы. Но правда заключается в том, что ты всегда начинаешь выдумывать всякие глупости, когда слишком быстро снижаешь дозы. Тебе нужна очередная подпитка.

— Я знаю все твои приемчики.

Ее голос зазвенел от ярости, и Мартин лениво подумал, сможет ли он сделать ей укол, если она будет сопротивляться. Но она, похоже, и так чертовски много кололась в последнее время. Даже если бы он сумел справиться со шприцем, меньше всего ему хотелось, чтобы его жену увезли в клинику в бессознательном состоянии.

— Я знаю, как тебе нравится чувствовать себя боссом, Мартин, продолжала тем временем Триция. — И разумеется, легче всего доказать свое превосходство, предложив смазливой студенточке сбросить трусики и проверив, как быстро она клюнет на твое предложение.

— Триция, ты несешь чудовищную чушь. Ты сама-то понимаешь, что говоришь?

— Естественно, ты трахнул ее. А потом она сбежала. Оп ля! Ушла. Исчезла. — Триция прищелкнула пальцами. Вялый щелчок, машинально отметил Мартин. — И теперь ты чуешь опасность. А мы знаем, как ты реагируешь, когда тебе что-то угрожает.

Кто бы говорил… Мартину ужасно захотелось ударить ее, даже руки зачесались. И он вмазал бы ей как следует, если бы не был уверен, что в любой степени наркотического безумия она тут же бросится жаловаться своему папочке. А папочка, услышав ее бредни, предпримет решительные действия. Для начала он запихнет дочурку в клинику для лечения от наркотической зависимости. Затем последует развод. Но такой вариант совершенно не устраивал Мартина. Выгодная женитьба на Патриции — не важно, что ее семья не имела голубых кровей и нажила состояние на успешной торговле антиквариатом, — позволила ему получить общественное признание, которого никогда не достиг бы простой иммигрант, каким бы успешным ни был его бизнес. И Мартин не мог позволить себе потерять это общественное признание.

— Мы продолжим разговор позднее, — сказал он, глянув на карманные часы. — А пока ты еще можешь успеть на это чаепитие и спасти пае обоих от унижения, сославшись на дорожную аварию. Скажешь, к примеру, что такси сбило пешехода в районе Ноттинг-Хилл-гейт… нет, лучше пусть это будет женщина с ребенком и ты задержалась, чтобы помочь ей до приезда «скорой». Стрелка на твоих колготках станет удачным подтверждением этой истории.

— Не держи меня за полную дуру!

— Тогда перестань разыгрывать ее из себя!

Бездумно бросив эти слова, он тут же пожалел об этом. Какой будет прок, если их идиотская перебранка приведет к сокрушительному скандалу?

— Послушай, дорогая, — примирительно сказал он, — давай не будем препираться. Вместе мы сумеем пережить этот ничего не значащий визит полицейских. Что же касается Николь Мейден…

— Мы давно не живем вместе, Мартин.

Он упорно гнул свою линию:

— …то она, к несчастью, умерла, и еще более прискорбно, что ее убили. Но поскольку мы не имеем никакого отношения к тому, что случилось с ней…

— Мы не спим вместе с июня! — почти прокричала Триция. — Ты слушаешь меня? Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Я все слышу, — ответил Мартин. — А если бы ты не проводила под кайфом большую часть суток, то твоя память работала бы лучше.

Слава богу, это сразу остановило ее. В конце концов, ей не больше, чем ему, хотелось, чтобы их брак распался. Их союз был взаимовыгодным: Мартин неограниченно снабжал Трицию желанными наркотиками и хранил ее пристрастие в секрете, а она способствовала росту его популярности и обеспечивала ему в кругу партнеров уважение того рода, какое обеспечивает в глазах других мужчин обладание красивой женщиной. Таким образом, ей очень хотелось верить ему, А Мартин по собственному опыту знал, что когда люди отчаянно хотят чему-то поверить, то могут убедить себя в чем угодно. В данном случае, однако, вера Триции была не беспочвенной. Он действительно спал с ней, когда она бывала в отключке. Она не знала лишь о том, что он предпочитает именно такое соитие.

Триция протяжно охнула, заметно понизив голос и растерянно расширив глаза.

— Да, — сказал он. — Ох-ох-ох. Весь июнь, июль и август. II прошлой ночью тоже.

Она напряженно сглотнула.

— Прошлой ночью?

Мартин улыбнулся. Она клюнула на его крючок.

Он приблизился к ней.

— Триш, давай не позволим копам погубить нашу жизнь. Они гоняются за убийцей. Мы им не нужны. — Он коснулся ее губ сбитыми костяшками правой руки. Положив другую руку на ее ягодицы, он привлек Трицию к себе. — Разве это не так? Ведь по правде говоря, полицейским здесь нечего искать.

Мне надо завязать с наркотиками. Мартин заставил ее умолкнуть, закрыв ей рот страстным поцелуем.

— Всему свое время, — вкрадчиво произнес он.

Зайдя в свой номер в гостинице «Черный ангел», Линли сменил строгий городской костюм на джинсы, туристские ботинки и удобную куртку, которую он обычно носил в Корнуолле, в старинном поместье, давно уже перешедшем ему в наследство от умершего отца. Переодеваясь, он поглядывал на телефон, разрываясь между желаниями услышать звонок и позвонить самому.

От Хелен не было никаких сообщений. Утреннее молчание жены Линли оправдывал тем, что вчера она поздно вернулась с прогулки с Деборой Сент-Джеймс и, наверное, еще не проснулась, но ему не удалось найти удачного объяснения тому, что это молчание затянулось до середины Дня. Он позвонил администратору и спросил, фиксируют ли они поступающие звонки, но даже личный поход в приемную и осмотр мусорных корзин ничем его не порадовал. Его жена не звонила. Если уж на то пошло, никто вообще не звонил Линли, но молчание всего остального мира его совершенно не волновало. Зато чертовски волновало затянувшееся молчание Хелен.

Как обычно это делают люди, полагающие, что они правы, он вновь проиграл в памяти их последний разговор. Он рассмотрел все возможные подтексты и нюансы, но при всем его старании правота неизменно оказывалась на его стороне. Факты говорили сами за себя. Жена вмешалась в его профессиональную жизнь и обязана перед ним извиниться. Она не должна оспаривать решения, принятые им на работе, ведь он же не навязывает ей своего мнения насчет того, как и когда ей следует помогать Сент-Джеймсу в лаборатории. В личном плане каждый из них обладал безусловным правом знать надежды, решения и желания друг друга. А в сфере профессиональных занятий им надлежало относиться друг к другу с доброжелательностью, уважением и поддержкой. То, что его жена не хотела придерживаться этого разумного способа сосуществования неоспоримым доказательством чего служило ее упорное нежелание позвонить ему, — стало для него источником разочарования. Он знал Хелен уже шестнадцать лет. Неужели за столь долгий период ему так и не удалось понять ее до конца?

Линли проверил часы и, выглянув в окно, оценил положение солнца на небе. Оставалось еще добрых несколько часов хорошего света, так что не было необходимости в спешке. А следовательно, он мог подготовиться более основательно и потому задержался, чтобы проверить, есть ли в карманах куртки компас, фонарик и подробная карта местности.

Исчерпав все возможные поводы для задержки, Линли сокрушенно вздохнул. Подойдя к телефону, он набрал свой домашний номер. Можно просто передать ей привет, если она ушла. Должны же супруги вспоминать друг о друге время от времени.

Он ожидал услышать голос Дейтона. Или автоответчик. Чего он не ожидал — потому что если она торчит дома, то какого черта не звонит ему? — так это услышать в трубке беззаботный голосок его жены.

Хелен два раза произнесла «алло». Фоном ее голосу служила музыка. Звучал один из его новых дисков Прокофьева. Значит, она взяла трубку в гостиной.

Линли хотел сказать: «Привет, милая. Мы скверно расстались, и я мечтал помириться с гобой». Но вместо этого он промолчал, пораженный тем, что она может сидеть там, в Лондоне, наслаждаясь его музыкой, хотя они поссорились. А они ведь поссорились, разве не так? Разве он не проводил большую часть своего рабочего дня, старательно избегая навязчивых мыслей об их разладе, о причинах, приведших к нему, и о том, что он сулит в будущем, если один из них вовремя не опомнится и не осознает, что…

Хелен сказала:

— Кем бы вы ни были, ваше молчание крайне неприлично, — и прервала связь.

Держа возле уха молчащую трубку, Линли испытал очень глупое ощущение. Очевидно, повторить сейчас звонок было бы еще глупее. «Ну и ладно», — подумал он, повесил трубку, вынул из пиджака ключи от полицейской машины и вышел из номера.

Он поехал на северо-восток по шоссе, проложенному между известняковыми склонами холмов, на которых был построен Тайдсуэлл. Рельеф этой местности образовывал естественную аэродинамическую трубу. Ветер несся сквозь нее со стремительностью горного потока, раскачивая ветви деревьев и усыпая листвой дорогу, словно обещая, что скоро пойдут осенние дожди.

На перекрестке стайка выкрашенных в медовый цвет домов обозначила деревню Лейн-Хед. Там Линли повернул на запад, к обширным пустошам, прорезанным асфальтовой лентой дороги, бегущей в обрамлении сложенных из камня стен, которые ограничивали наступление вереска, черничника и папоротника на цивилизованную часть пути.

Вокруг расстилались холмы и леса нетронутой дикой природы. Миновав последние деревенские постройки, Линли оказался в заповедном краю, где единственными признаками жизни — не считая буйной растительности — служили галки, сороки да иногда овцы, светлыми облачками мирно пасшиеся на плодородных зеленых лугах.

Доступ в эти пустоши обеспечивали сделанные в ограждениях ступенчатые перелазы, а указательные столбы отмечали повороты на общедоступные дорожки, столетиями используемые фермерами или пастухами для переходов из одного селения в другое. Не так давно к пейзажу добавились туристские и велосипедные тропы. Прорезая вересковые склоны, они убегали к поросшим лишайниками далеким скалам и лесистым холмам, в которых прятались руины римских крепостей, места проведения языческих обрядов и доисторических стоянок.

В нескольких милях к северо-востоку от крошечной деревеньки Спарроупит Линли увидел то место, где Николь Мейден оставила «сааб», собираясь отправиться дальше пешком. В неровные боковые края каменной ограды были врезаны чугунные ворота, толстый защитный слой краски на них местами сильно разъела ржавчина. Добравшись туда, Линли поступил так же, как Николь: открыл ворота, въехал на узкую мощеную дорогу и припарковал машину на небольшой стоянке за придорожной стеной.

Прежде чем выйти из машины, он сориентировался по карте, разложив ее на пассажирском сиденье и вооружившись очками.

Линли изучил маршрут, который ему предстояло пройти, чтобы добраться до Девяти Сестер, и постарался запомнить дорожные ориентиры, чтобы не сбиться с пути. Ханкен предлагал ему взять с собой одного из констеблей в качестве проводника, но Линли отказался. Он не стал бы возражать против компании знакомого с этими местами туриста, но предпочел обойтись без сотрудника полиции Бакстона, который мог бы обидеться — и доложить о своей обиде Ханкену, — решив, что Линли не доверяет работе местных полицейских и потому так тщательно обследует место преступления.

— Мне хочется исключить последнюю возможность того, что где-то там валяется этот треклятый пейджер, — сказал Линли Ханкену.

— Вряд ли мои ребята пропустили бы его, — ответил Ханкен, напомнив, что они прочесали всю округу в поисках оружия и наверняка заметили бы пейджер, хотя так и не обнаружили нож. — Впрочем, если это вас успокоит, то сделайте это и успокойтесь.

Сам Ханкен, не тратя времени, отправился к Апману, горя желанием вывести адвоката на чистую воду.

Хорошенько запомнив маршрут, Линли сложил карту и спрятал очки в футляр. Потом сунул в карманы куртки карту и очки и вылез из машины. Подняв воротник куртки и слегка ссутулившись под порывами встречного ветра, он двинулся на юго-восток. Участок мощеной дороги вывел его на нужное направление. Начало пути выглядело вполне сносно, но через сотню ярдов его сменила старая каменистая дорожка со следами гудрона. Идти стало труднее, то и дело приходилось преодолевать выбоины и оставленные водными потоками промоины, изрядно потрескавшиеся после засушливого лета.

Около часа Линли бродил в полном одиночестве. Каменистые дорожки пересекались другими, еще более глухими тропами. Он продирался через заросли вереска, утесника и папоротника, карабкался по известняковым скалам, проходил мимо остатков сложенных из камней пирамид.

Подходя к очередной развилке, он увидел одинокого путника, идущего ему навстречу с юго-востока. Зная, что в том направлении находятся Девять Сестер, Линли остановился, намереваясь выяснить, кому же пришло в голову навестить сегодня место преступления. Насколько он понял Ханкен, возле того каменного круга до сих пор стояла охрана. Если какая-то газета или журнал послали туда своего сотрудника, то этот бедняга явно не обрадовался, узнав, что понапрасну шагал в такую даль.

Но как оказалось, навстречу ему шла женщина, не имевшая никакого отношения к журналистике. При ближайшем рассмотрении Линли увидел, что это Саманта Мак-Каллин, по какой-то причине решившая предпринять послеполуденный поход к Девяти Сестрам.

Очевидно, они узнали друг друга одновременно, поскольку ее походка вдруг резко изменилась. До этого Саманта неторопливо шла по тропе, слегка ударяя березовой веткой по растущему вокруг вереску. Но, заметив Линли, она отбросила ветку в сторону, расправила плечи и решительно двинулась прямо к нему.

— Это общественное место, — с ходу заявила она. — Вы можете огородить ту поляну и выставить свою охрану, однако не можете запретить людям гулять в пустошах.

— Бротон-мэнор довольно далеко отсюда, мисс Мак-Каллин.

— Но разве убийцы не возвращаются на место своего преступления? Я просто живу в этих краях, инспектор. Хотите арестовать меня за это?

— Я хочу, чтобы вы объяснили, что вы тут делаете. Она бросила взгляд через плечо в ту сторону, откуда пришла.

— Он думает, это я убила ее. Разве не смешно? Утром я выступаю в его защиту, а после обеда он решает, что именно я сделала это. Довольно странный способ сказать: «Спасибо за сочувствие, Сэм», но тут уж ничего не поделаешь.

Возможно, это был всего лишь шелест ветра, но Линли показалось, что она всхлипнула.

— И все-таки что вы делали здесь, мисс Мак-Каллин? Вы должны понимать, что ваше присутствие…

— Мне хотелось увидеть место, где погибли его иллюзии. Иллюзии моего кузена. — Ее коса растрепалась от ветра, и легкие пряди волос упали на лицо. — Он, конечно, говорит, что на самом деле его иллюзии развеялись в понедельник вечером, когда он предложил ей стать его женой. Но я так не думаю. По-моему, если бы судьба уготовила Николь Мейден долгую жизнь, то и мой кузен Джулиан до старости продолжал бы лелеять свои несбыточные мечты. Все ждал бы, что она передумает. Все ждал бы — как он иногда говорит, — что она когда-нибудь по-настоящему поймет и оценит его. И самое забавное, что если бы она лишь погладила его пальчиком по шерстке — или даже против шерстки, неважно, — то он истолковал бы это как желанное доказательство ее любви, несмотря на все ее слова и вопреки всем ее поступкам.

— Вы не любили ее? — спросил Линли.

Саманта издала смешок.

— А какая разница? Что бы я о ней ни думала, она всегда получала то, чего хотела.

— Но в итоге она получила смерть. Вряд ли она этого хотела.

— Она могла бы погубить его. Высосать из него все жизненные соки. Вот какой женщиной она была. — Неужели?

Саманта прищурила глаза, защищаясь от меловой пыли, взметнувшейся в воздух под резким порывом ветра.

— Я рада, что она умерла. Что уж тут лгать! Но вы ошибаетесь, если думаете, что я единственный человек, готовый сплясать на ее могиле.

— И кто же еще?

Она улыбнулась.

— Я не собираюсь делать за вас вашу работу.

Сказав это, она обошла его и стала спускаться по тропе в том самом направлении, откуда он поднимался, — к северному краю этого холмистого района. Линли невольно спросил себя, как она вообще сюда добралась, ведь он не видел никаких машин на обочине дороги. А еще ему хотелось бы знать, случайно ли она поставила свою машину где-то в другом месте или намеренно пыталась скрыть, что ей известно о той злополучной стоянке за придорожной стеной.

Он проводил девушку взглядом, но она ни разу не оглянулась на него. Ей наверняка хотелось оглянуться — такова уж человеческая натура, — но она сдержалась, и это свидетельствовало об умении владеть собой. Линли двинулся дальше.

О приближении к Девяти Сестрам он узнал, увидев вдалеке отдельно стоящий камень (по словам Ханкена, называемый Королевским камнем), который отмечал местоположение древнего каменного круга в густой березовой рощице. Однако Линли подошел к Девяти Сестрам с противоположной стороны и понял это только после того, как, поплутав немного по роще и выйдя из нее, достал компас, определил нужное направление и, повернувшись, увидел узкую лесную тропу, начинающуюся возле ноздреватого монолита.

Сунув руки в карманы, он пошел в обратную сторону. Выставленный Ханкеном охранник дежурил в нескольких ярдах от поляны. Он разрешил Линли поднырнуть под желтую ленту, огораживающую место преступления, и подойти к Королевскому камню. Линли немного задержался возле камня и внимательно осмотрел его. Мегалит изрядно пострадал от непогоды, как и ожидалось, но люди тоже оставили на его поверхности разрушительные следы. На задней стороне этого громадного каменного столба виднелись не слишком древние зарубки. Они представляли собой ряд углублений для рук и ног, позволяющих забраться на его вершину.

Интересно, подумал Линли, ради чего установили древние люди этот монумент? Быть может, с его вершины племя созывалось на сход? Или на нем выставляли дозорного для охраны друидов, проводивших священные обряды внутри каменного круга? Или он служил своеобразной оградой языческого жертвенного алтаря? Все варианты казались равновероятными.

Похлопав рукой по этому сторожевому столбу, Линли углубился в лесок, где сразу же отметил, что березовые заросли служат отличной естественной защитой от ветра. А вступив наконец в доисторический круг, он обнаружил, что там царит полное затишье.

Ему сразу пришло в голову, что это место совершенно не похоже на Стоунхендж, знаменитую каменную ограду, и тогда он понял, как прочно связано в сто сознании слово «ограда» с неким конкретным образом. Тут, в Дербишире, тоже высились врытые в землю вертикальные каменные монолиты — девять камней, как и упоминалось в названии, — но их вытесанные формы показались ему неожиданно грубыми. В отличие от Стоунхенджа тут не было никаких трилитов — горизонтальных плит, положенных на вертикальные основы. А очертания внешнего вала и внутренней котловины едва угадывались.

Он прошел в круг. Там стояла мертвая тишина. Если деревья препятствовали доступу ветра, то эти каменные исполины, очевидно, предотвращали доступ даже таких тихих звуков, как шелест листвы. Следовательно, подойти сюда вечером бесшумно не составило бы никакого труда. Достаточно было просто знать, где находятся Девять Сестер, или незаметно проследить за путником при свете дня и, спрятавшись поблизости, дождаться наступления темноты. Все это не представляло трудности. На этих обширных пустошах рощи встречались редко. И при свете дня можно было издали проследить за человеком.

Внутри круга была только трава, вытоптанная за лето приезжими, плоская каменная плита у основания северного вертикального мегалита и остатки полудюжины старых костровых ям, оставленных туристами и почитателями древней веры. Начав от северного края, Линли методично обследовал весь круг в поисках пейджера Николь Мейден. Это утомительное занятие включало скрупулезный осмотр внешнего вала и котловины, оснований каждого мегалита, поросших травой участков и костровых ям. Тщательный осмотр не принес никаких результатов, и Линли решил, что теперь нужно отыскать путь Николь к непосредственному месту ее смерти. Он помедлил, прикидывая, какой тропой она могла убежать отсюда. Его задумчивый взгляд вернулся к центру круга.

Линли заметил, что центральное кострище отличалось от остальных тремя особенностями. Им пользовались совсем недавно — обуглившиеся головешки еще не распались на золу и мелкие угли, — к тому же там имелись несомненные следы тщательного просеивания и обследования, сделанного полицейскими на месте преступления, а выложенные по кругу костровой ямки камни были выворочены, словно кто-то, спешно затаптывая костер, случайно испортил его обрамление. Но при виде этих потревоженных камней Линли вспомнились фотографии убитого Терри Коула и ожоги, опалившие одну половину липа парня.

Присев на корточки возле кострища, Линли впервые задумался о том, почему же так сильно обгорела кожа Терри. Было понятно, что степень ожогов убитого свидетельствовала о достаточно долгом контакте с огнем. Но парня не удерживали насильно в костре, иначе на его теле остались бы повреждения, вызванные сопротивлением или борьбой с каким-то противником. А согласно отчету доктора Майлз подобных следов на теле убитого не оказалось: ни синяков или царапин на руках и костяшках пальцев, ни ушибов или ссадин на всем теле. И все-таки он соприкасался с огнем достаточно долго, раз его кожа успела обуглиться. Так как же он попал в костер? Напрашивалось единственное разумное объяснение: вероятно. Коул просто упал в костер. Но как и почему?

Сидя на корточках, Линли обвел взглядом круг. Он увидел вторую, менее заметную тропку, выходившую из зарослей напротив того места, откуда пришел он сам, — с его нынешней позиции, от центрального кострища, эта тропинка хорошо просматривалась. Должно быть, именно ею воспользовалась Николь. Он представил себе, как во вторник вечером эти два молодых человека сидели рядом у костра. А их убийцы, невидимые и неслышимые, прятались за каменной оградой. Они дожидались своего часа. Выбрав нужный момент, бросились к костру и быстро разделались каждый со своей намеченной жертвой.

Вполне правдоподобная версия. Но если так все и произошло, то почему убийце не удалось быстро разделаться с Николь Мейден? Линли не мог понять, как эта молодая женщина смогла убежать от убийцы на сто пятьдесят ярдов, прежде чем он настиг ее. Даже если она успела выбежать из круга на ту вторую тропинку, уходящую в заросли деревьев, и получить преимущество внезапности, то как она сумела покрыть такое расстояние? Она, конечно, отлично знала местность, но много ли значат эти знания в полной темноте, когда человек мечется в панике, пытаясь спасти свою жизнь? И далее если она не поддалась панике, то как умудрилась так быстро среагировать на угрозу? Несомненно, ей потребовалось как минимум пять секунд для осознания опасности, а такое промедление должно было погубить ее сразу, в пределах круга, а не в ста пятидесяти ярдах от него.

Линли нахмурился. Перед его мысленным взором все еще стоял образ убитого парня. Его ожоги очень важны, они являются ключом к разгадке. Именно ожоги должны дать реальную картину событий.

Он подобрал частично обгоревшую с одного конца палку и рассеянно поворошил ею угли костра. Рядом с очажным кругом он вдруг заметил пятнышки засохшей крови, пролившейся из ран Терри Коула. За ними вереск был сильно примят, образуя извилистую дорожку, ведущую к основанию одного из вертикальных камней. Медленно пройдя вдоль нее, Линли обнаружил, что вся она запятнана кровью.

Но здесь не было больших луж запекшейся крови или других кровавых свидетельств того, что кто-то получил рану в области бедренной артерии и истекал кровью. На самом деле, внимательно осмотрев примятый вереск, Линли понял, что такой легкий кровавый след не мог оставить человек, получивший, как Терри Коул, множество ножевых ранений. Однако у основания вертикального монолита обнаружилось более основательное кровавое пятно. Вероятно, кровь стекала по самому камню тонкими ручейками с высоты примерно трех футов и добегала до самой земли.

Линли нерешительно помедлил около мегалита. Его взгляд пробежался от кострища по этой проторенной тропинке. Он мысленно представил сделанные полицейскими фотографии парня, его тела и почерневшего от ожогов лица. Он рассмотрел все имеющиеся у него факты по пунктам.

Брызги крови на земле и траве у кострища.

Лужа крови у основания мегалита.

Ручейки крови, стекающие с высоты трех футов.

Бегство девушки из круга в темноту леса.

Обломок известняка, пробивший ее голову.

Прищурившись, Линли тихо присвистнул. Так и есть, подумал он. И почему же он сразу не понял, что здесь произошло?

Отправившись в Фулем по указанному адресу, Барбара Хейверс и Уинстон Нката вскоре прибыли на Ростревор-роуд к небольшому дому. Они рассчитывали, что смогут договориться с хозяевами, сторожем или консьержем и получить ключи от квартиры Николь Мейден. Но когда они для порядка нажали кнопку звонка нужной им пятой квартиры, то с удивлением услышали раздавшийся из домофона женский голос, попросивший их назвать себя.

Сообщение Нкаты о том, что в эту квартиру хотят попасть сотрудники Отдела уголовного розыска Скотленд-Ярда, было встречено минутным молчанием.

— Подождите немного, я скоро выйду к вам, — произнес наконец бесплотный, хорошо поставленный голос, похоже принадлежавший особе, иногда играющей ради развлечения в костюмированных представлениях на Би-би-си.

Барбара представила, что к ним сейчас по-царски снизойдет сама Джейн Остин в изящном платье времен Регентства и с локонами, обрамляющими узкое лицо. Минут через пять, когда Нката, нетерпеливо глянув на часы, поинтересовался.

— Откуда она, интересно, идет? Может с низовьев Темзы, от самого Саутенд-он-Си? — дверь наконец открылась и перед ними предстала особа лет двенадцати в коротком платьице, введенном в моду в начале шестидесятых знаменитым модельером Мэри Квонт.

— Вай Невин, — представилась девочка. — Простите. Я как раз принимала ванну, и мне пришлось спешно одеваться. Будьте добры, покажите ваши удостоверения.

Она говорила тем самым женским голосом, что доносился из громкоговорителя, но он настолько не сочетался с видом стоявшего в дверях эльфоподобного создания, что создавалось впечатление, будто где-то поблизости спряталась чревовещательница, которая с помощью ловкого трюка вложила свой взрослый голос в уста этого ребенка. Барбара вдруг поймала себя на том, что ей хочется незаметно заглянуть за дверной косяк, чтобы выяснить, не прячется ли там еще кто-то. Выражение лица Вай Невин свидетельствовало о том, что она привыкла к такой реакции.

Вдоволь налюбовавшись на предъявленные удостоверения, Вай отдала их обратно.

— Хорошо. Чем я могу помочь вам? А когда ей сообщили, что этот адрес был оставлен для пересылки почты из Ислингтона одной студенткой юридического факультета, она спросила: — Но разве в этом есть что-то противозаконное? По-моему, такой поступок говорит об ответственности.

Тогда Нката спросил, знает ли она Николь Мейден.

— Я не имею привычки снимать квартиру с незнакомыми людьми, — ответила Вай и перевела взгляд с Нкаты на Барбару. — Но Никки здесь нет. Она давно в отъезде.

— Собиралась вернуться из Дербишира только в следующую среду, ближе к вечеру.

Барбара заметила, что Нката не горит желанием взять на себя сомнительное удовольствие второй раз уведомлять ни о чем не подозревающую особу о преждевременной смерти ее приятельницы. Она решила проявить милосердие к нему и сказала:

— Мы могли бы поговорить с вами в более удобном месте?

Судя по выражению глаз, этот простой вопрос чем-то напугал Вай Невин.

— Зачем? У вас имеется ордер или какое-то постановление? Я знаю свои права.

Барбара вздохнула про себя. Недавние публичные разоблачения должностных преступлений нанесли большой урон доверию народа к полиции.

— Безусловно, у вас есть все права. Но мы пришли не для того, что проводить обыск. Мы хотим поговорить с вами о Николь Мейден.

— Почему? Где она? Что она натворила?

— Мы можем войти?

— Если скажете мне, что вам нужно.

Барбара обменялась выразительным взглядом с Нкатой. Им не оставалось ничего другого, как только сообщить несговорчивой юной особе скверные новости прямо па крыльце.

— Она умерла, — проинформировала ее Барбара. — Три дня назад умерла в Скалистом крае. Теперь-то нам можно войти или мы будем продолжать разговаривать на улице?

Вай Невин непонимающе уставилась на нее.

— Умерла? — повторила она. — Никки умерла? Не может быть. Я же говорила с ней только во вторник утром. Она собиралась в поход. Нет, она не могла умереть. Не могла.

Она вглядывалась в их лица, словно ища там подтверждения того, что все это какая-то шутка или обман. Очевидно не найдя их, она отошла в глубину коридора и произнесла сдавленным голосом:

— Пожалуйста, проходите.

Они поднялись за ней по лестнице к распахнутой двери квартиры на втором этаже. За дверью оказалась Г-образной формы гостиная с балконом, на который вели застекленные двери. В саду под балконом журчал фонтан, и ветви грабов отбрасывали кружевные послеполуденные тени на выложенные узором плиты.

У стены поблескивал хромом и стеклом сервировочный столик на колесиках, заставленный по меньшей мере дюжиной бутылок вина. Вай Невин выбрала початую бутылку шотландского виски «Гленливет» и плеснула себе в стакан на три пальца. Она не стала разбавлять его, и любые сомнения, еще томившие Барбару относительно ее возраста, окончательно рассеялись, когда обитательница квартиры сделала изрядный глоток крепкого напитка.

Пока юная особа приходила в себя, Барбара окинула пытливым взглядом видимую часть квартиры. На втором этаже этого дома располагались гостиная, кухня и туалетная комната. Спальни, вероятно, находились выше, там, куда вела поднимающаяся вдоль стены лестница. От входной двери, где все еще стояла Барбара, была видна верхняя лестничная клетка и проход в кухню. Это помещение было оснащено всеми возможными современными удобствами: холодильником и морозильником, микроволновой печкой, кофеваркой-эспрессо, блестящими, отливающими медью кастрюльками и сковородками. Кухонный стол покрывала гранитная плита, а шкафчики, так же как и пол, были отделаны светлыми дубовыми панелями. «Мило, — подумала Барбара. — Интересно, кто все это оплачивает?»

Она посмотрела на Нкату. Тот таращил глаза на шикарные низкие диваны с хаотично разбросанными но ним зелеными и золотыми подушками. Его взгляд скользнул по пышно разросшемуся папоротнику у окна и остановился на абстрактной картине маслом, висевшей над камином. Выражение его лица говорило, что все это очень сильно отличается от обстановки квартир в его родном Брикстоне. Он глянул в сторону Барбары. Она скорчила соответствующую ситуации гримасу, и Нката ухмыльнулся.

Опустошая свой бокал, Вай Невин лишь тихо вздыхала. Наконец она повернулась к полицейским. Откинув назад длинные белокурые волосы, она завязала их на затылке лентой, что сделало ее похожей на Алису в Стране чудес.

— Какой кошмар, — заговорила она. — Никто мне не позвонил. А телевизор я не включала. Да мне даже и в голову не могло прийти… Ведь мы разговаривали с ней только во вторник утром и… Но что же случилось, скажите ради бога?

Они сообщили ей несколько подробностей: Николь нашли с пробитой головой, но ее смерть не была вызвана несчастным случаем.

Вай Невин хранила молчание. Она смотрела на них не двигаясь, но по ее телу прошла дрожь.

— Николь убили, — заключила Барбара, поскольку Вай все еще молчала. — Кто-то проломил ей голову камнем.

Пальцами правой руки Вай судорожно вцепилась в подол своего коротенького платья.

— Садитесь, — сказала она, жестом показав на диваны.

Сама она с каким-то напряженным видом опустилась на край стоявшего напротив мягкого кресла и аккуратно свела колени, как благовоспитанная школьница. Она по-прежнему не задавала никаких вопросов. Новость явно ошеломила ее, но она так же явно продолжала выжидать. «Но чего она ждет? — спросила себя Барбара. — Чего добивается?»

— Мы расследуем связанную с Лондоном часть этого преступления, — объяснила она Вай. — А наш коллега, инспектор Линли, остался в Дербишире.

— Часть преступления, — пробормотала Вай.

— Вместе с погибшей Николь Мейден обнаружили труп еще одного парня. — Нката вытащил из кармана записную книжку в кожаном переплете и выдвинул грифель автоматического карандаша. — Его зовут Терри Коул. Он снимал квартиру в Баттерси. Вам знакомо это имя?

— Терри Коул? — Вай отрицательно покачала головой. — Нет. Я не знаю его.

— Художник. Скульптор. Он работал в студии, в одном из железнодорожных складов на Портслейд-роуд. Снимал эту студию и квартиру на пару с коллегой, ее зовут Силла Томпсон.

— Силла Томпсон, — повторила Вай, так лее недоуменно покачав головой.

— Может быть, Николь когда-нибудь упоминала кого-то из них? Терри Коула? Или Силлу Томпсон? — спросил Нката.

— Терри и Силла… Нет, — ответила она.

Барбаре хотелось указать, что нарциссизм сейчас неуместен, и предложить девушке выйти из роли, исполняемой ею в некой воображаемой пьесе, но она подумала, что ее замечание попадет в невосприимчивые уши.

— Мисс Невин, Николь Мейден нашли с пробитой головой. Возможно, это не разобьет вам сердце, но если бы вы помогли нам…

— Пожалуйста, — взмолилась Вай, словно ей было невыносимо еще раз услышать эти слова. — Я не видела Никки с начала июня. Она поехала на север, поработать на лето, и должна была вернуться в город в следующую среду, как я уже говорила.

— Зачем? — спросила Барбара.

— Что «зачем»?

— Чем она собиралась заниматься, вернувшись в город?

Вай промолчала. Она настороженно вглядывалась в лица полицейских, словно человек, выискивающий притаившихся в водоеме пираний.

— Работать? Или отдыхать? Зачем? — опять спросила Барбара. — Раз она высказывала намерение вернуться в Лондон, то, должно быть, планировала как-то занять свое время. А поскольку вы снимали вместе с ней это жилье, то вам, я надеюсь, известны ее планы.

Барбара отметила, что у девушки умный взгляд. Ее серые глаза, обрамленные черными ресницами, изучали и оценивали, отражая несомненную работу ума, взвешивающего все возможные последствия любого ответа. Вай Невин знала о том, что могло произойти с Николь, — и этом можно было не сомневаться.

Если Барбара и научилась чему-то за четыре года работы с Линли, так это тому, что порой нужно действовать жестко, а порой проявлять мягкость. Жесткий вариант разговора допускал запугивание. Мягкий вариант предполагал обмен сведениями. Запугивание в данном случае не имело смысла, поэтому их разговор склонялся к второму варианту. Барбара сказала:

— Нам известно, что она бросила учебу в начале мая, Объяснив в университете, что устроилась на работу в фирму «Управление финансами МКР». Но мистер Рив, директор той фирмы, сообщил нам, что Николь еще до этого уволилась от них, объяснив ему, что уезжает домой в Дербишир. Однако, выезжая из прежней квартиры, она оставила домовладелице в Ислингтоне этот новый адрес, а не адрес ее родителей в Дербишире. В связи с чем мы пришли к выводу, что в Дербишире она планировала лишь провести лето. Какое этому может быть объяснение, мисс Невин?

— Отсутствие определенности, — сказала Вай. — Никки никогда серьезно не задумывалась о своей жизни. Она предпочитала иметь свободу выбора.

— Бросив учебу и работу? Рассказывая истории, не подкрепленные фактами? Какая же тут свобода выбора? Все ее действия были продуманны. Судя по тому, что нам рассказали, она решила как-то изменить свою дальнейшую жизнь.

— Я не могу объяснить это. Извините. Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Она уже подыскала себе работу? — спросил Нката, отрывая взгляд от записной книжки.

— Не знаю.

— У нее имелся на примете источник дохода? — задала вопрос Барбара.

— Тоже не знаю. Перед тем как уехать, она заплатила свою часть квартирных расходов за все лето, и…

— Почему она уволилась?

— И поскольку она была при деньгах, — не обращая внимания, протараторила Вай, — у меня не было причин выяснять источник ее дохода. Послушайте, мне очень жаль, но это все, что я могу вам сказать.

«Черта с два, — подумала Барбара. — Эта милая крошка с пухлыми губками и белыми зубками врет без зазрения совести».

— А как вы познакомились с ней? Вы сами тоже учились на юридическом факультете?

— Мы познакомились на работе.

— В той финансовой фирме? — уточнила Барбара и после кивка Вай спросила: — А чем вы там занимаетесь?

— Уже ничем. Я тоже уволилась в конце апреля. Она поведала им, что работала личным секретарем Триции Рив.

— Не думаю, что ее расстроил мой уход. Она немного… странная. Я предупредила ее в марте и ушла, как только она нашла мне замену.

— А сейчас? — спросила Барбара.

— Что сейчас? — поинтересовалась Вай.

— Чем вы сейчас занимаетесь? — пояснил Нката. — Где работаете?

Она сообщила им, что занялась модельным бизнесом. Она давно мечтала об этом, и Никки одобрила ее выбор. Вай достала папку с профессиональными фотографиями, на которых была изображена в самых разных видах и нарядах. На большинстве снимков она выглядела как беспризорный ребенок: худенькая, с большими глазами и тем рассеянным взглядом, что нынче вошел в моду в глянцевых журналах.

Барбара одобрительно кивнула, оценив снимки, но при этом у нее мелькнула мысль, войдут ли когда-нибудь опять в моду рубенсовские женщины — подобные ей самой, честно говоря.

— Должно быть, вы преуспеваете, — заметила Барбара. — Роскошная квартира в таком доме… Не думаю, что она обходится дешево. Кстати, эта квартира — ваша собственность?

— Нет, она сдается.

Вай собрата фотографии, аккуратно сложила их и убрала в папку.

— А кто сдает ее? — поинтересовался Нката, не переставая что-то тщательно фиксировать в блокноте.

— Разве это важно?

— Ну, вы скажите, а мы уж решим, — сказала Барбара.

— «Дуглас и Гордон».

— Это ваши друзья?

Нет, одно агентство но недвижимости. Барбара проследила за тем, как Вай убирала папку обратно на полку под телевизором. Подождав возвращения девушки, она слова заговорила:

— Мистер Рив сообщил нам, что Николь Мейден не вполне адекватно оценивала действительность, а также имела большие проблемы из-за того, что выбалтывала финансовые тайны клиентов. Он заявил, что если бы она не ушла, то он сам уволил бы ее.

— Вранье! — Вай остановилась, сложив руки под миниатюрной грудью. — Уж если бы он и уволил ее, то скорее из-за своей жены.

— Почему?

— Ревность. Триция хотела убрать всех женщин, на которых он заглядывался.

— А он заглядывался на Николь?

— Я этого не говорила.

— Послушайте, нам известно, что у нее был любовник, — сказала Барбара. — Нам известно, что он живет в Лондоне. Мог это быть мистер Рив?

— Триция не упускает его из виду даже на десять минут.

— Но это возможно?

— Нет. Никки встречалась с кем-то, это правда. Но не здесь. Там, в Дербишире.

Вай зашла на кухню и вернулась с пачкой почтовых открыток. На них красовались разнообразные достопримечательности Скалистого края: Арбор-лоу, Пиврилскнй замок, пещера Тора, каменная переправа в Давдейле, Чатсворт-хаус, шахта Магпи, могила Маленького Джона, Девять Сестер. Каждая открытка была адресована Вай Невин и содержала одинаковое сообщение: «О-о-о-ля-ля!» А за ним стояла начальная буква имени «Н». И все. Барбара передала открытки Нкате и сказала Вай:

— Ладно. Мы попробуем это выяснить. Не подскажете мне, что означают эти послания?

— В этих местах она занималась с ним любовью. Каждый раз они выбирали для своих свиданий новое место, а потом она покупала там открытку и присылала ее мне. Просто в шутку.

— Да, отменный прикол, — согласилась Барбара. — А с кем она прикалывалась?

— Она не говорила. Но по-моему, он женат.

— Почему?

— Потому что, не считая открыток, она ни разу не упоминала его в наших телефонных разговорах. И я поняла, что они не афишируют свои отношения.

— Может, они имели для нее особую привлекательность? — Нката разложил открытки на кофейном столике и черкнул что-то в блокноте. — Она любила встречаться с женатыми мужчинами?

— Я этого не говорила. А лишь сказала, что, по-моему, он женат. И что живет он за пределами Лондона.

Но в Лондоне тоже кто-то есть, подумала Барбара. Должен быть. Раз Николь Мейден намеревалась вернуться в город к концу лета, то, вероятно, она заручилась на первое время чьей-то поддержкой. Разве не разумно было допустить — при виде такого ультрасовременного, заново отделанного гнездышка, словно рекламирующего «место свиданий», — что некий укомплектованный бабками клиент содержит ее здесь, чтобы иметь возможность заглядывать к ней в любое время дня и ночи?

Не совсем понятно тогда, черт побери, что тут делает Вай Навин. Хотя ее присутствие могло оговариваться в условиях сделки. Должна же была любовница коротать с кем-то досуг в ожидании появления своего владыки и хозяина!

Скучновато, конечно, торчать здесь, как в тюрьме. Но это именно то, что нужно для обеспечения будущего, пока Николь Мейден, подобно сэру Ричарду Бартону,[38] шастает по долам и весям в поисках новых возбуждающих мест для интимных свиданий с женатым любовником.

«И какого дьявола я прозябаю в полиции, — с язвительной ухмылкой подумала Барбара, — когда все остальные в этом мире так весело резвятся?»

Она сказала Вай Невин, что им хотелось бы взглянуть на комнату и вещи Николь Мейден. Где-то среди них должна быть конкретная улика, объясняющая причину смерти Николь Мейден, и Барбара вознамерилась ее отыскать.

Глава 12

И тут он начал дергаться. Да-да, этот лощеный ублюдок сильно задергался.

Инспектор Питер Ханкен откинулся на спинку стула и, сцепив руки за головой, просмаковал это воспоминание. Горящая сигарета болталась у него во рту, а он продолжал говорить с ловкостью заядлого курильщика. Линли стоял возле картотечного шкафа, раскладывая на его поверхности фотографии тел убитых. Изучая их, он едва дышал, стараясь избежать вредоносного дыма сигареты Ханкена. Сам некогда бывший жертвой пагубного пристрастия к табаку, он порадовался тому, что этот дым теперь раздражает его, хотя в былые времена он с наслаждением воспользовался бы пепельницей Ханкена. Впрочем, местный инспектор совершенно забыл о пепельнице. Когда требовалось избавиться от столбика пепла, он просто поворачивался и легким движением головы стряхивал его на пол. Это совсем не вязалось с почти маниакальной аккуратностью инспектора и свидетельствовало о степени его волнения.

Ханкен вспоминал свой разговор с Уиллом Апманом. Удовольствие, с которым он пересказывал эту историю, постепенно нарастало, как будто он достигал оргазма (метафорически выражаясь, естественно). По словам Ханкена, адвокат внезапно растерял все свои благопристойные манеры.

— Но он заявил, что для общения с женщиной это не самое главное, — усмехнулся Ханкен. — Главное — это «получить удовольствие в целом».

— Я заинтригован, — сказал Линли. — Как вам удалось добиться от него такого признания?

— Что он трахнул ее или что сошел с дистанции, как только насадил ее на вертел?

— Да любого признания. — Линли выбрал самую четкую фотографию лица Терри Коула и положил ее рядом с самым четким изображением ран на его теле. — Надеюсь, Питер, вы не пытали его, зажимая пальцы в тисках.

Ханкен рассмеялся.

— Не понадобилось. Я просто пересказал показания его соседей, и он тут же вывесил белый флаг.

— Почему он солгал нам?

— А он считал, что это его личное дело. Сказал, что не стал бы скрывать от нас подробности, если бы мы задали прямые вопросы.

— Надо же, какая тонкость.

— Законники, — хмыкнул Ханкен, и одно это слово сказало все.

Уилл Апман, как лаконично доложил Ханкен, признался в единственном интимном свидании с Николь Мейден, и это свидание произошло по завершении ее последнего дня работы в его конторе. Все лето он бросал на нее плотоядные взгляды, но положение нанимателя не позволяло ему предпринять реальные шаги к сближению.

— А увлечение другой женщиной не мешало ему? — спросил Линли.

— Еще как мешало. Разве мог он испытывать настоящую, безумную, глубокую любовь к Джойс и, соответственно, думать о законном «соединении» с ней — и в то же время пылать необузданной страстью к Николь? И разве не обязан он был дать себе отчет, к чему может привести это увлечение? Джойс наседала на него с принятием матримониальных обязательств — ей хотелось как можно скорее начать совместную жизнь, — но Апман не мог решиться на столь серьезный шаг, пока не избавится от греховных мыслей о Николь.

— Надо полагать, что он бросился делать предложение Джойс, как только выкинул из головы дочь Мейдена, — с усмешкой сказал Линли.

Ханкен одобрительно хохотнул и продолжил рассказ. По его словам, Апман «смазал колеса» великолепным ужином с выпивкой в ресторане. Потом привез Николь домой. Там они еще немного выпили под музыку. Он подал кофе со взбитыми сливками. Расставил свечи вокруг ванны…

— Господи! — поморщился Линли. — Видимо, этот парень — почитатель голливудских мелодрам.

…и ему без проблем удалось заманить ее в воду в костюме Евы.

— Если верить Апману, она желала его не менее страстно, чем он ее, — добавил Ханкен.

Они плескались в ванне, пока не сморщились от воды, как чернослив, и тогда уже переползли в спальню.

— Но там, — заключил Ханкен, — ракета дала сбой.

— А в ночь убийства?

— Вы имеете в виду, где он был?

Дальнейший рассказ Ханкена звучал не менее обстоятельно. Во вторник за ланчем Апман выдержал очередную атаку своей давней подружки по поводу законного сожительства. Не желая подвергаться еще и вечером риску телефонного разговора с ней, он не пошел домой после работы, а поехал проветриться. Он добрался аж до манчестерского аэропорта, где снял номер в отеле и пригласил к себе местную массажистку для снятия напряжения.

— Он даже помахал перед моим носом квитанциями, — сказал Ханкен. — Похоже, сохранил их, чтобы списать по статье деловых расходов.

— Вы проверили его слова?

— Обязательно проверю, — пообещал Ханкен. — Ну а как ваши успехи?

Линли подумал, что настал момент надеть бархатные перчатки. До сих пор у Ханкена вроде бы не сложилось окончательного сценария этого преступления. И тем не менее то, что собирался предложить Линли, противоречило основной гипотезе местного инспектора. Поэтому он хотел изложить свою точку зрения таким образом, чтобы коллега сам признал логику его рассуждений.

Для начала Линли сообщил, что не нашел пейджер. Но зато тщательно осмотрел место преступления, а главное, более полно представил обстоятельства смерти двух этих человек. И там у него возникло еще несколько версий случившегося вдобавок к той, над которой они работали. Есть ли у Ханкена желание выслушать их?

Подавшись вперед, инспектор затушил окурок. К счастью, он не потянулся тут же за очередной сигаретой. Пристально глядя на Линли, он провел языком по зубам, потом сказал:

— Выкладывайте, — и вновь откинулся на спинку стула, словно рассчитывая на длинный монолог.

— По-моему, нам надо искать одного убийцу, — сказал Линли. — Не было никаких сообщников. И не было никаких телефонных звонков для вызова подкрепления, когда наш преступник…

— Или преступница? Неужели вы отбросили и такую возможность?

— Или преступница, — согласился Линли и, воспользовавшись случаем, сообщил Ханкену о встрече с Самантой Мак-Каллин в Колдер-мур.

Его собеседник сказал:

— На мой взгляд, это возвращает ее в круг подозреваемых.

— Она никогда и не покидала его.

— Ладно. Ну, дальше.

— Так вот, по-моему, убийце не потребовалось подкрепления, когда он обнаружил две жертвы вместо одной.

Ханкен сложил на животе руки.

— Продолжайте.

Линли положил на стол один из снимков Терри Коула. Обожженное лицо и отсутствие следов борьбы на теле, по мнению Линли, свидетельствовали о том, что Коула не держали в костре насильно, скорее, он упал туда сам. Степень ожога показывает, что контакт с огнем был достаточно длительным. На голове Коула нет никаких повреждений, заставляющих думать, что его оглушили чем-то вроде дубинки и бросили в костер. Судя по всему, он просто находился возле костра, когда его ранили или вывели из строя каким-то другим образом.

— Убийца в одиночку следит за девушкой, — начал Линли. — А придя к месту ее стоянки, он…

— Или она, — вставил Ханкен.

— Да. Или она. Когда он или она приходит к той поляне, го обнаруживает, что Николь не одна. Значит, придется ликвидировать еще и Коула. Во-первых, потому что он способен встать на защиту девушки, а во-вторых, потому что он становится потенциальным свидетелем. Но убийца стоит перед дилеммой. Должен ли он — пли она, Да-да, я учитываю это, Питер, — сначала убить Коула, рискуя потерять Николь, которая может успеть за это время сбежать? Или он должен убить Николь, рискуя упустить Коула? На его стороне внезапность, но это единственное его преимущество, помимо оружия. — Перебрав фотографии, Линли выбрал ту, где следы крови на траве были видны яснее всего. — Если подумать над всем этим и учесть распределение следов крови…

Ханкен поднял руку, останавливая пояснения Линли. Он перевил взгляд к окну и задумчиво произнес:

— Убийца выскакивает из укрытия с ножом и мгновенно ранит парня. Парень падает в костер, где и обгорает. Девушка пытается убежать. Убийца следует за ней.

— Но его оружие осталось в парне.

— Гм. Да. Я вижу, что происходит дальше. — Ханкен отвернулся от окна с мрачным видом, представляя себе описываемую сцену. — Улизнув из освещенного костром круга, девушка убегает в темный лес.

— Убийца размышляет, то ли ему задержаться и, добив парня, забрать нож, то ли сразу бежать за ней.

— Он бежит за девушкой. И ему удается настичь ее. Прикончив ее тремя ударами по голове, он возвращается, чтобы добить парня.

— Но за это время Коул переползает от костра к одному из мегалитов. Именно там убийца и приканчивает его. Об этом свидетельствуют ручейки крови, Питер. Они сбегали по камню и скопились на земле у его основания.

— Если вы правы, — сказал Ханкен, — то убийца, должно быть, сильно перепачкался в крови. В темном и пустынном лесу это не имело значения. Но потом ему нужно было чем-то прикрыть свою окровавленную одежду, если только он не разделся догола перед убийством, что маловероятно.

— Он мог прихватить что-то с собой — сказал Линли. Или найти что-то подходящее на месте преступления. — Ханкен хлопнул ладонями по коленям и встал. — Давайте-ка заглянем к Мейденам со списком вещей их дочери.

_________

В сердцах впечатав кулак в собственную ладонь, Барбара нервно отошла от Уинстона Нкаты, звонившего Линли из паба «Принц Уэльский». Этот паб находился на другой стороне улицы, огибающей парк Баттерси, поблизости от дома, где снимал квартиру Терри Коул. Хотя Барбару так и подмывало выхватить трубку у Нкаты и более отчетливо, чем это делал Уинстон, выделить некоторые моменты в его рассказе, она понимала, что нужно держать язык за зубами. Нката как раз сообщал старшему офицеру о том, что ее так взволновало, и Барбаре приходилось молчать, чтобы Линли не узнал, что она увиливает от сидения за компьютером. «Я займусь архивом вечером, — поклялась она Нкате, когда поняла, что его отказ быстро нестись из Фулема в Баттерси вызван тем. что он озабочен ее нежеланием возвращаться к выполнению данного ей задания. — Уинстон, клянусь жизнью матери, я буду торчать у экрана, пока не ослепну. Договорились? Но позже. Немного позже. Сначала съездим в Баттерси».

Нката доложил Линли о результатах посещения бывшего места работы Николь и нынешнего места ее жительства. После сообщения о почтовых открытках со скрытым смыслом, которые Николь присылала подруге, он подробно остановился на том, что спальню Николь в фулемской квартире явно подчистили, перед тем как пустить туда незваных гостей.

Вы можете представить, чтобы у такой птички не было ничего, что поведало бы нам о ее образе жизни? — спросил Нката. — Босс, я клянусь, эта красотка Вай, услышав, что у дверей полиция, специально так долго мурыжила нас на крыльце, потому что выгребала что-то из той спальни.

Барбара поморщилась и затаила дыхание, когда прозвучали местоимения множественного числа. Линли ведь не дурак, и он тоже слышит эти местоимения на том конце провода.

Бросив взгляд на Барбару, Нката переспросил:

— Что? Нет. Это просто фигура речи, босс… Да. Поверьте, это чистая оговорка. — Он замолчал, очевидно слушая, как продвигается расследование в Дербишире. Посмеявшись над чем-то, он сказал: — «Получить удовольствие в целом»? Господи, да я скорее поверю, что наша земля плоская. — В задумчивости он долго вертел в руках металлическую оплетку телефонного провода, а потом сказал: — Уже в Баттерси, Барб сказала, что подружка Коула придет домой к вечеру, и я решил взглянуть на его берлогу. Домохозяйка не позволила Барб зайти к ним без разрешения Силлы и…

Он умолк, слушая очередные указания Линли. Барбара пыталась понять по его виду, о чем говорит инспектор. Но лицо темнокожего парня выглядело совершенно непроницаемым. Она отрывисто прошептала:

— Ну что там? Что?

Нката отмахнулся от нее.

— Да, разбирается с теми фамилиями, что вы ей назвали, — сказал он. — По крайней мере, насколько мне известно. Вы же знаете Барб.

— Вот уж спасибо, Уинстон, — прошипела она.

Нката повернулся к ней спиной и продолжил разговор с Линли.

— Барб сказала, что, по словам его соседки по квартире, все возможно. Этот ушлый парень умел разжиться деньгами — всегда имел при себе пачку наличных, хотя ему не удалось сбагрить ни одной своей прикольной композиции. Если бы вы видели его шедевры, то с легкостью поверили бы в это. С каждой минутой идея шантажа звучит все более убедительно. — Выслушав какие-то очередные указания, он заключил: — Да, мне как раз хотелось провести зондирование. Нужно поискать связь. Она должна быть.

Обнаружив полное отсутствие личных вещей в фулемской спальне Николь Мейден, они поняли, что вышли на какой-то важный след. За исключением нескольких предметов одежды и нейтральных морских раковин на подоконнике, ничто в этой комнате не указывало на то, что в ней жил конкретный человек. Барбара даже готова была предположить, что квартира в Фулеме служила своеобразным прикрытием и дочь Мейдена вообще никогда не жила здесь, если бы они не нашли свидетельств того, чем занималась Вай Невин, пока они стояли на крыльце. Два ящика большого комода были совершенно пусты, свободный промежуток на перекладине просторного гардероба говорил о каких-то поспешно убранных вещах, а чистые от пыли места на крышке комода показывали, что там недавно что-то стояло.

Барбара заметила все это, но не стала утомлять Вай Невин просьбой показать ее собственную спальню, чтобы поискать там отсутствующие предметы. Эта молодая особа уже достаточно ясно показала, что знает свои законные права, и не было никакого смысла тревожить ее раньше времени.

Важно было то, что она быстренько припрятала что-то. И только дурак мог не заметить результата ее действий.

Повесив трубку, Нката пересказал напарнице то, что сообщил Линли о ходе расследования в Дербишире. Барбара внимательно выслушала, ища связь между отдельными собранными фактами. Когда Нката умолк, она сказала:

— Значит, этот Апман утверждает, что поимел ее всего один раз. Но он вполне подходит на роль мистера О-ля-ля с почтовых открыток и к тому же, как любой адвокат, врет не краснея.

— А возможно, он соврал насчет того, как сам относился к ней, — сказал Нката. — Вполне вероятно, что он надеялся на серьезные отношения. А она воспринимала его как легкий летний роман.

— И, обнаружив это, он решил прикончить ее? Интересно, где он провел вечер вторника?

— Делал массаж в отеле аэропорта Манчестера. По его словам, снимал напряжение.

Барбара выразительно хмыкнула. Она закинула ремень сумки на плечо и кивнула головой к выходу из паба. Они вышли на Паркгейт-роуд.

Не прошло и пяти минут, как Барбара привела Нкату к дому, где снимал квартиру Терри Коул. На сей раз, когда она позвонила в звонок рядом с табличкой «Коул Томпсон», электронный замок тут же щелкнул и дверь открылась.

Силла Томпсон встретила их на верхней площадке лестницы. Судя по ее наряду — мини-юбка, отливающая серебристым блеском, и дополняющие ее бюстье и берет, — можно было предположить, что она собирается на прослушивание для участия в феминистской версии «Волшебника страны Оз». Она сразу сказала:

— У меня не слишком много времени.

Барбара ответила:

— Не волнуйтесь. Нам много и не понадобится.

Она представила Нкату, и они поднялись в квартиру, расположенную на втором этаже, где после ремонта образовалось две спальни, гостиная, кухня и туалетная комната размером с чулан. Не желая еще раз столкнуться с ситуацией, устроенной Вай Невин, Барбара сразу сказала: Нам хотелось бы провести тщательный обыск, если вы не возражаете. Если Терри был замешан в каком-то сомнительном деле, он мог оставить свидетельства этого где угодно. Мог даже специально спрятать их.

Силла заявила, что ей нечего скрывать, но она не желает, чтобы кто-то копался в ее нижнем белье. Поэтому она сама покажет им каждый предмет из того, что принадлежит лично ей. Зато в комнате Терри они могут делать все, что им угодно.

Оговорив пределы поисков, они начали с кухонного буфета, не открывшего им ничего, кроме больших запасов макарон с сыром быстрого приготовления, к которым обитатели квартиры питали очевидное пристрастие. В сушилке лежало несколько тарелок — судя по всему, они пребывали там уже несколько недель, — а сверху валялись какие-то счета, которые Нката мельком просмотрел и передал Барбаре. Телефонный счет был солидным, но не вопиющим. Потребление электричества находилось в пределах нормы. Все счета были оплачены вовремя. Холодильник также не представлял ничего интересного. Увядший пучок салата и пластиковый пакет с подгнившей брюссельской капустой намекали, что жильцы квартиры недобросовестно относятся к поглощению купленных овощей. Но на полках не встретилось ничего более зловещего, чем початая консервная банка горохового супа, поедаемого, видимо, даже без подогрева. Барбара почувствовала приступ голода и подумала, что ее собственные кулинарные вкусы более чем сомнительны.

— В основном мы питаемся вне дома, — сказала Силла, стоя в дверях.

— Похоже на то, — согласилась Барбара.

Перейдя в гостиную, они с Нкатой помолчали, присматриваясь к необычной обстановке. Эта комната, очевидно, служила выставочным залом. Тут стояло несколько композиций избранной Терри сельскохозяйственной тематики, но более затейливых в сравнении с теми, что Барбара видела утром в студии железнодорожного склада. Другие экспонаты — живописные — явно были отражением творческих исканий Силлы.

Нката, не знавший раньше о тяготении этой художницы к теме своеобразного изображения рта, тихо присвистнул, увидев дюжину или даже больше ротовых полостей, зияющих на холстах в гостиной. Выписанные в мельчайших анатомических подробностях монументальные рты орали, смеялись, рыдали, говорили, ели, кровоточили, плевались и извергали блевотину. Силла использовала в своих картинах и фантастические возможности этих отверстий: в нескольких разверстых ртах расположились в полный рост наиболее известные члены королевской фамилии.

— Чертовски… оригинально, — прокомментировал Нката.

— Но лучше забыть о жевании, — прошептала Барбара ему в ответ.

Спальни находились по разным сторонам от гостиной, и полицейские рискнули сначала заглянуть в комнату Силлы, куда любезно провела их сама художница. Помимо коллекции медвежат Паддингтонов,[39] которые уже переползли с комода и подоконника на пол, спальня Силлы вполне соответствовала избранному художественному поприщу. В ее гардеробе висели обычные для художников заляпанные краской балахоны. На ящике из-под молока, служившем прикроватным столиком, лежала упаковка презервативов, более чем уместная в комнате сексуально активной и предпочитающей безопасный секс молодой особы, живущей в жуткие времена заболеваний, передаваемых половым путем. Одобрительно отозвавшись о коллекции компакт-дисков, Барбара заметила Нкате, что его любимый рок-н-ролл уже давно не в моде; рядом также лежала груда рекламных художественных еженедельников, изобиловавших закладками и обведенными в рамочки статьями об открытии новых галерей или выставок. Стены украшала продукция собственного творчества Силлы, а мастерски раскрашенный пол открывал новые грани ее художественного видения. Здоровенные извивающиеся языки вываливали пережеванную пищу на обнаженных младенцев, которые, в свою очередь, испражнялись на другие здоровенные извивающиеся языки. Фрейд наверняка нашел бы этому объяснение.

— Я предупредила миссис Бейден, что закрашу все это, когда соберусь съезжать, — сказала Силла, очевидно заметив, что детективам не удалось сохранить бесстрастного выражения на лицах. — Ей нравится поддерживать молодые таланты. Она сама так говорит. Можете спросить у нее.

— Нам вполне достаточно ваших слов, — заверила ее Барбара.

В ванной комнате также не нашлось ничего особенного, за исключением невероятно грязного окружения самой ванны, что заставило Нкату неодобрительно фыркнуть. Оттуда под неусыпным присмотром Силлы — она как будто боялась, что без присмотра визитеры стащат один из ее шедевров, — они отправились в спальню Терри Коула.

Нката выбрал для осмотра комод, а Барбара — платяной шкаф. Там она обнаружила поразительный факт: Терри Коул обожал черный цвет, и это распространялось практически на всю одежду — футболки, свитера, джинсы, куртки и обувь. Пока Нката шуровал в ящиках комода, Барбара принялась перетряхивать джинсы и куртки в надежде обнаружить что-нибудь существенное. Среди множества использованных билетов в кино и скомканных бумажных салфеток она нашла только две подозрительные вещицы. Первая — обрывок бумажки, на котором мелким угловатым почерком было написано: «31–32 Сохо-сквер». Вторая представляла собой сложенную пополам визитную карточку, слепленную комочком жевательной резинки. Барбара порадовалась ценности хоть каких-то находок. Всегда есть надежда, что…

Сверху на карточке изящными броскими буквами было оттиснуто слово «Бауэре». Левый уголок заполнял какой-то странный адрес на Корк-стрит и номер телефона. А справа стояло имя: Нейл Ситуэлл. «Что может означать сокращение "Скл. 1"? — подумала Барбара. — Наверное, очередной склад, оборудованный под студию или галерею». Тем не менее, смахнув на столик засохшую резинку, она сунула карточку в карман.

— Что го есть, — сказал Нката за ее спиной.

Она повернулась к нему и увидела, что он рассматривает содержимое коробки из-под сигар, вытащенной из нижнего ящика комода.

— Что там? — спросила Барбара.

Он наклонил к ней коробку. Силла вытянула вперед шею и, увидев, что там лежит, торопливо сказала:

— Это не мое, клянусь.

В коробке лежала марихуана. Несколько унций, судя по виду. Из того же ящика комода Нката извлек миниатюрный кальян и большой, герметично закрытый пакет, содержащий как минимум килограмм того же наркотика.

— Ого, — удивилась Барбара, подозрительно глянув на Силлу.

— Я же сказала, что не имею к этому отношения, — возразила Силла. — Разве я разрешила бы вам обыскивать квартиру, если бы знала, что у него есть это дерьмо? Я такой дурью не маюсь. Мне нужная ясная голова для процесса.

— Какого процесса? — озадаченно спросил Нката.

— Творческого, — пояснила Силла. — Моего творческого процесса.

— Правильно, — поддержала ее Барбара. — Бог знает, что вам не нужно маяться с этой дурью. Мудрый шаг с вашей стороны.

Силла не заметила никакой иронии. Она сказала:

— Талант — драгоценный дар. Нельзя же, типа, бездарно растрачивать его.

— Вы имеете в виду, — уточнила Барбара, кивнув на марихуану, — что именно это мешало Терри стать настоящим художником?

— Как я уже говорила вам в студии, он никогда не уделял этому — ну, то есть своему творчеству — достаточно внимания, чтобы добиться успешных результатов. Он не хотел трудиться, как пашут все художники. Не считал это нужным. Может, конечно, и из-за этого.

— Из-за того, что слишком часто бывал под кайфом? — спросил Нката.

Силла впервые выглядела растерянной. Она неловко переминалась с ноги на ногу, поглядывая на свои туфли на платформе.

— Послушайте. Типа того… Он ведь умер и все такое, и мне очень жаль. Но правда есть правда. Он доставал откуда-то деньги. Вероятно, отсюда.

— Здесь не так уж много, если он торговал, — заметил Нката Барбаре.

— Может быть, у него еще где-то устроен тайник.

Помимо комковатого продавленного кресла единственным предметом мебели в комнате, допускающим наличие потайного места, была кровать. Это казалось маловероятным, но Барбара все-таки решила проверить и подняла край украшенного бахромой покрывала. Под кроватью стояла картонная коробка.

— Ага, — сказала Барбара. — Возможно, возможно… Нагнувшись, она потащила коробку на себя. Клапаны крышки были не заклеены. Барбара раскрыла коробку и взглянула на ее содержимое.

Там лежали почтовые открытки, наверное, несколько тысяч открыток. Но они, безусловно, не принадлежали к поздравительным или видовым, какие посылают домой, уехав в отпуск или на каникулы. Эти открытки служили совсем не для поздравительных целей. Их не использовали также и для описания туристических впечатлений. Они не были приятными сувенирами. Однако они могли стать первым реальным следом, ведущим к человеку, у которого имелись причины убить Терри Коула.

К Мейденам послали констебля, чтобы он привез их в Бакстон для опознания вещей их дочери. Ханкен решил, что простое приглашение приехать, скорее всего, вызовет задержку с их стороны, поскольку приближалось время ужина, когда Мейденам нужно будет обслуживать своих постояльцев.

— Если мы хотим получить ответ сегодня, то нам придется самим привезти их, — вполне резонно заметил Ханкен.

Линли согласился, что лучше получить ответ уже сегодня вечером. Пока они с Ханкеном с аппетитом поглощали rigatoni puttanesca[40] в итальянском ресторанчике «Фиренце» на рыночной площади Бакстона, констебль Стюарт отправилась в ущелье Пэдти за родителями убитой. К тому времени, когда коллеги, покончив с макаронами, заказали себе по чашечке крепкого кофе-эспрессо, Стюарт позвонила Ханкену и сообщила, что Эндрю и Нэн Мейден уже дожидаются их в участке.

— Пусть Мотт выдаст тебе под расписку вещи девушки, — распорядился Ханкен но мобильнику. — Разложите их в четвертой комнате и ждите нас.

Они находились не больше чем в пяти минутах от бакстонского полицейского участка. Ханкен не спеша принялся изучать счет. Как он объяснил Линли, ему хотелось заставить Эндрю Мейдена поволноваться. Он любил поддерживать в расследованиях нервную атмосферу, поскольку в нервной обстановке иногда всплывают совершенно неожиданные вещи.

— Мне показалось, что вы переключили свой интерес на Уилла Апмана, — заметил Линли.

— Мой интерес охватывает всех, — ответил Ханкен. — Я хочу, чтобы все они поволновались. Просто удивительно, чего только не вспоминают люди в состоянии нервного напряжения.

Линли не стал напоминать Ханкену, что благодаря работе Энди Мейдена в Особом отделе у него, вероятно, выработалась масса приемов, помогающих справиться с гораздо более серьезным напряжением, несравнимым с тем, что может накопиться за пятнадцать минут ожидания в полицейском участке. В конце концов, это дело по-прежнему вел Ханкен, а Линли должен был приспосабливаться к методам работы коллеги.

— Как жаль, что я не застал вас сегодня днем, — сказал Линли Нэн Мейден, когда их с мужем привели в четвертую комнату.

Линли и Ханкен стояли по разным сторонам длинного соснового стола, на котором констебль Стюарт, стоявшая у двери с блокнотом наготове, разложила походные вещи Николь.

— Я ездила прогуляться на велосипеде, — откликнулась Нэн Мейден.

— Энди сказал, что вы поехали в Хатерсейдж-мур. Это сложный маршрут?

— Да, я предпочитаю активный отдых. А там много велосипедных троп. И они не такие уж крутые, как кажется.

— Много ли вы встретили сегодня таких же любителей активного отдыха? — поинтересовался Ханкен.

Энди Мейден приобнял жену за плечи. Она ответила вполне спокойно:

— Сегодня нет. Я была предоставлена сама себе.

— Видимо, подобные прогулки вошли у вас в привычку. И когда вы обычно отправляетесь на них — утром, днем или ближе к вечеру?

— Извините, а почему вас это интересует… — возмущенно начала Нэн Мейден, но умолкла, почувствовав, как муж успокаивающе пожал ей плечо.

— По-моему, инспектор, вы хотели, чтобы мы взглянули на вещи Николь, — произнес Энди Мейден.

Разделенные широким столом, они с Ханкеном пристально смотрели друг на друга. Констебль Стюарт поглядывала на них от двери, держа наготове карандаш. С улицы вдруг донеслось тревожное завывание охранной сигнализации какой-то машины.

Ханкен первым опустил глаза.

— Да, давайте приступим, — сказал он, кивнув на разложенные на столе предметы. — Не пропало ли что-то из ее вещей? А может, появилось что-то лишнее, ей не принадлежавшее?

Мейдены медленно осмотрели каждую вещь. Нэн Мейден робко потрогала темно-синий свитер с полоской цвета слоновой кости по вороту.

— Ворот получился некрасивым… плохо лежал. Я хотела перевязать его, но она не позволила. Она сказала: «Мама, ты сама связала его, и только это имеет значение». Но мне хотелось перевязать его. Это было бы совсем несложно. — Она поморгала глазами и судорожно вздохнула. — Я ничего не вижу. Извините, по-моему, от меня будет мало пользы.

Энди Мейден положил руку на затылок жены.

— Потерпи еще немного, милая.

Он направился вместе с ней вдоль стола. И именно он первым заметил то, чего не хватало в вещах, доставленных с места преступления.

— Нет плаща Николь — сказал он. — Синего непромокаемого плаща с капюшоном. Его здесь нет.

Ханкен быстро посмотрел на Линли. «Подкрепление вашей теории», — сказал его выразительный взгляд. Но разве во вторник вечером был дождь?

Вопрос Нэн Мейден показался странным. Все понимали, что, отправляясь в пустоши, человек должен быть готов к неожиданным переменам погоды.

Дольше всего Энди простоял возле туристских принадлежностей: компаса, котелка, походной печки, лопатки и планшета с картами. Наморщив лоб, он внимательно осмотрел все предметы и наконец сказал: — Не хватает ее карманного ножа.

Это был его собственный швейцарский армейский нож. пояснил он. Ник получила его в подарок на Рождество, когда впервые проявила интерес к походной жизни. Обычно она брала его с собой в любые местные походы.

Линли скорее почувствовал, чем заметил устремленный на него взгляд Ханкена. Он задумался над тем, что может добавить к их версии факт пропажи ножа. А вы уверены в этом, Энди?

— Она могла, конечно, и раньше потерять его, — ответил Мейден. — Но тогда обязательно заменила бы его чем-то перед очередным походом. — Он напомнил, что его дочь была опытным туристом. Отправляясь в лес или горы, Ник предпочитала не рисковать. Она всегда брала в поход все необходимое. — Как же разбить лагерь без ножа?

Ханкен попросил описать пропавший нож. Мейден дал подробное описание, точно перечислив многочисленные лезвия и их назначение. Длина самого большого лезвия, сказал он, составляла около трех дюймов.

Когда родители убитой закончили осмотр, Ханкен попросил Стюарт приготовить им чаю. Как только дверь за Мейденами закрылась, он повернулся к Линли.

— Наверное, мысли у нас с вами идут в одном направлении.

— Длина лезвия этого ножа соответствует заключению, сделанному доктором Майлз по поводу ранений Коула. — Линли задумчиво разглядывал разложенные на столе предметы, размышляя о тех палках, которые Энди Мейден нечаянно вставил в колеса его версии. — Это, наверное, совпадение, Питер. Она могла потерять нож в тот же день, но раньше…

— А если не теряла, то вы понимаете, что это значит.

— Похоже, наш убийца следил за Николь Мейден, но по какой-то причине он следил за ней без оружия.

— И следовательно…

— Непреднамеренное убийство. Случайное столкновение, приведшее к трагической развязке.

Ханкен шумно вздохнул.

— И к чему, черт побери, это приводит нас?

— К серьезному пересмотру версий, — сказал Линли.

Глава 13

На небе уже высыпали звезды, когда Линли вышел из Мейден-холла. И поскольку он полюбил ночное небо с детских лет, проведенных в Корнуолле, где, как и в Дербишире, можно было разглядывать, изучать и узнавать созвездия с легкостью, недоступной в Лондоне, то он остановился возле изъеденного непогодой каменного столбика на краю парковочной стоянки и задумчиво взглянул в небесную высь. Он пытался найти ответы на крутившиеся в голове вопросы.

— Должно быть, тут какая-то ошибка, — со спокойной настойчивостью сказала ему Нэн Мейден. Ее усталые глаза глубоко запали, словно последние тридцать шесть часов безвозвратно лишили ее жизненных сил. — Николь не собиралась уходить из университета. И уж наверняка не бросила бы учебу, не сказав нам. Это не в ее характере. К тому же ей нравилось законоведение. И кроме того, она же целое лето проработала в конторе Уилла Апмана. Чего ради она стала бы практиковаться тут, если бросила учебу в… Вы сказали, в мае?

Линли привез их домой из Бакстона и зашел к ним для заключительного разговора. В гостиной еще сидели постояльцы отеля, наслаждаясь после ужина кофе, бренди и шоколадом, поэтому они направились в кабинет рядом с приемным столом. Для троих эта комната оказалась тесновата, поскольку предназначалась для работы одного человека за компьютером. Когда они вошли, факс как раз извергал какое-то длинное послание. Взглянув на него, Энди Мейден положил полученное сообщение в контейнер с аккуратной табличкой, поясняющей, что там хранятся предварительные заказы.

Мейдены ничего не знали о том, что их дочь ушла из университета. Не знали о том, что она переехала на новое место жительства в Фулем и сняла там квартиру вместе с подругой но имени Вай Невин, чье имя Николь никогда не упоминала. Не знали они и о том, что она устроилась на работу в фирму «Управление финансами МКР». Все это наносило существенный урон сделанному ранее заявлению Нэн Мейден, что их дочь являлась воплощением честности.

Энди Мейден выслушал эти новости молча. Но он выглядел потрясенным, как будто новые подробности о жизни дочери нанесли очередной удар его измученной душе. Не обращая внимания на попытки жены объяснить противоречивые действия их дочери, он просто пытался усвоить их с минимальным дополнительным ущербом для своего сердца.

— Наверное, она хотела перейти в другой институт, поближе к дому. — Голос Нэн звучал так, словно она уговаривала себя поверить в собственные предположения. — Разве тут, в Лестере, нет чего-то подобного? Или в Линкольне? Ведь она собиралась замуж за Джулиана и, конечно, хотела быть ближе к нему.

Линли с неимоверным трудом подыскивал слова, способные смягчить разочарование матери Николь по поводу несостоявшейся помолвки с Джулианом Бриттоном. Но когда он осторожно сообщил об отказе их дочери от предложения Джулиана, Нэн Мейден совсем растерялась.

— Отказалась? Но тогда почему… — в смятении начала она и, не договорив, повернулась к мужу, словно надеясь, что он сумеет объяснить ей необъяснимое.

Из всего этого Линли сделал вывод, что бессмысленно спрашивать Мейденов о пейджере их дочери. И когда Нэн Мейден, так же как и ее муж, сказала, что ничего не знает об этом аппарате, Линли предпочел поверить ей.

Стоя сейчас в полумраке между тускло освещенной автостоянкой и ярко горящими огнями в окнах отеля, Линли позволил себе немного поразмышлять о сложившейся ситуации и связанных с ней чувствах. Когда осмотр вещей Николь был закончен, он взял у Ханкена ключи от машины и сказал:

— Идите домой, Питер. Я сам отвезу Мейденов обратно в ущелье Пэдли.

И именно о Ханкене, о его семье и сказанных им ранее словах размышлял Линли, стоя под звездами. Инспектор говорил, что, взяв на руки младенца — родное существо, плоть от плоти своей, — человек безвозвратно меняется. Он говорил, что даже не представляет, какую боль может принести потеря родного ребенка. Что же тогда чувствовал в данный момент такой человек, как Энди Мейден? Претерпев первые изменения много лет назад, в момент рождения дочери, он продолжал постепенно перестраиваться, проживая с ней детство, отрочество и юность, и вот в его внутреннем мире произошел разрыв, вызванный ее смертью, — разрыв, возможно, непоправимый. А сейчас к сокрушительному бремени утраты добавилось тяжкое знание того, что его единственный ребенок имел от него тайны… Какие же чувства он должен испытывать?

Смерть ребенка, подумал Линли, убивает будущее и опустошает прошлое, превращая родителей в своеобразных арестантов, карающих себя бесконечными упреками за то, что служба и карьера не позволили им посвятить все свои силы любимому чаду. Такая смерть приносит опустошительные мучения. Можно лишь научиться терпеть их.

Он оглянулся на Холл и увидел, как Энди Мейден вышел из маленького кабинета и устало потащился к лестнице. После его ухода комната осталась освещенной, и в окне появился силуэт Нэн Мейден. Линли заметил обособленность Мейденов друг от друга, и ему захотелось сказать им, чтобы они не замыкались каждый в своем горе. Вместе они сотворили свою дочь Николь, и вместе им придется похоронить ее. Так почему же надо оплакивать ее поодиночке?

«Все мы одиноки, инспектор, — сказала ему однажды Барбара Хейверс в сходной ситуации, когда родителям пришлось оплакивать умершего ребенка. — Мы только питаем иллюзии, будто это не так. А на самом деле…»

Но ему вовсе не хотелось сейчас думать о Барбаре Хейверс, о ее мудрости или об отсутствии таковой. Ему хотелось как-то помочь Мейденам обрести относительное спокойствие. Он говорил себе, что многим обязан если не обоим осиротевшим родителям, чьи страдания были такого рода, что он сам надеялся никогда их не испытать, то хотя бы своему бывшему коллеге, чья служба оставила таких, как Линли, офицеров в неоплатном долгу. А еще он вынужден был признать, что, пытаясь найти для них успокоение и как-то облегчить их горе, он надеется, что в будущем сумеет уберечь самого себя от подобных мучений. Он не в силах изменить факта смерти Николь и предать забвению те тайны, которые она не доверила родителям. Но он постарается найти опровержение этих сведений, уже начинавших казаться придуманными, и представить их как невинные откровения, что со временем смягчит остроту утраты.

Начать с того, что один только Уилл Апман упомянул до сих пор о пейджере и о неизвестном лондонском любовнике. А кому, как не Апману, ухлестывавшему за этой юной особой, выгодно состряпать историю о ее телефонных звонках и интимных связях, чтобы отвлечь внимание от собственной персоны? Он ведь вполне мог оказаться тем самым пресловутым любовником, осыпавшим подарками свою подчиненную, к которой он испытывал страстные чувства. А узнав, что она бросила учебу и уезжает из Дербишира, чтобы начать новую жизнь в Лондоне, мог ли он смириться с мыслью, что потеряет ее навсегда? Действительно, из почтовых открыток, которые Николь посылала подруге, им стало известно, что у нее здесь имелся еще один любовник помимо Джулиана Бриттона. И ей едва ли понадобилось бы отправлять такие закодированные сообщения — не говоря уже о том, чтобы устраивать свидания в указанных на открытках местах, — если бы данный мужчина был тем, с кем она могла открыто общаться.

И если уж на то пошло, оставалось совершенно неясным, какую роль на самом деле играл в жизни Николь Джулиан Бриттон. Если он серьезно любил ее и хотел жениться, то как мог отреагировать на ее отношения с другим мужчиной? Вполне вероятно, что Николь рассказала ему о новом кавалере, объясняя, почему отказывается принять его предложение. Если она так и сделала, то какие мысли охватили его и на что могли подвигнуть во вторник вечером?

Где-то хлопнула дверь. Зашуршал гравий, и из-за угла лома появилась чья фигура. Это был мужчина с велосипедом. Он направился в пятно падающего из окна света. Поставив велосипед на упор, он вытащил из кармана какой-то маленький инструмент и нагнулся к колесу.

Линли вспомнил, что вчера днем из окна гостиной, где они с Ханкеном ждали прихода Мейденов, он видел, как этот же человек уезжал на велосипеде из Холла. Несомненно, это был один из служащих отеля. Наблюдая за ним, Линли увидел, как этот человек присел на корточки возле колеса, и тяжелая прядь волос упала ему на глаза. Он просунул руку между спицами и вдруг завопил:

— Merde! Saloperie de becane! Je sais pas ce qui me retient de t'envoyer a la casse.[41]

Мужчина вскочил, прижав костяшки пальцев к губам. Потом вытер подолом футболки кровь с поцарапанной руки.

Услышав его речь, Линли сразу безошибочно почувствовал, что одна мелкая деталь в колесе расследования встала на нужное место. Он быстро пересмотрел свои предыдущие догадки, понимая, что Николь Мейден посылала лондонской соседке не совсем простую шутку. Она также дала ей путеводную нить к разгадке.

Он подошел к мужчине.

— Вы поранились?

Вздрогнув, мужчина повернулся к нему и откинул назад волосы.

— Bon dieu! Vous m'avez fait peur![42] Простите. Я не думал, что вас так испугает мое внезапное появление, — извинился Линли и, представившись, предъявил удостоверение.

Лишь легкое движение бровей показало, что француз обратил внимание на слова «Скотленд-Ярд». Перейдя на ломаный английский и перемежая свою речь французскими выражениями, он сказал, что его зовут Кристиан Луи Феррер, он здешний шеф-повар и только благодаря его искусству Мейден-холл получил вожделенную etoile Micheline.[43]

— У вас проблемы с велосипедом. Вам нужно быстро добраться куда-то?

— Нет. Mais merci quand meme.[44]

Как выяснилось из дальнейшего пояснения, сверхурочная работа на кухне лишила сто сегодня традиционных прогулок. Для поддержания формы ему необходимо ездить на велосипеде два раза в день. А этот velo de merde[45] — пренебрежительный жест в сторону велосипеда — хоть как-то обеспечивает ему активный отдых. Но он был бы благодарен за un deux-roues,[46] которое гарантировало бы более надежное передвижение по здешним дорогам и тропинкам.

— Можно кое о чем вас спросить, прежде чем вы уедете? — вежливо спросил Линли.

Феррер пожал плечами в типично французской манере, показав этим, что если полицейский желает поговорить с ним, то с его стороны было бы глупо отказываться. До сих пор его лицо скрывалось в тени, но теперь он повернулся к освещенному окну Мейден-холла.

Разглядев его как следует, Линли понял, что француз гораздо старше, чем казался издалека на своем велосипеде. На вид ему можно было дать лет пятьдесят пять, и эта долгая жизнь наложила солидный отпечаток на его лицо и местами посеребрила каштановую шевелюру.

Линли быстро обнаружил, что месье Феррер мог превосходно изъясняться по-английски, когда считал это выгодным для себя. Конечно, он знал Николь Мейден, сказал Феррер, назвав ее Ja jeune femme malheureuse.[47] За пять лет ему удалось сделать из Мейден-холла de temple de la gastronomie[48] — известно ли месье инспектору, как мало сельских ресторанов в Англии действительно заслуживают etoile Micheline? — поэтому, разумеется, он хорошо знал дочь своих работодателей. Она помогала в столовой во время каникул с тех самых пор, как он стал практиковать свое искусство для monsieur Andee,[49] и, естественно, он успел хорошо познакомиться с ней.

— Вот как? И насколько хорошо? — небрежно поинтересовался Линли.

На сей раз Феррер затруднился с пониманием английского языка, хотя его встревоженная любезная улыбка — возможно, слегка фальшивая — свидетельствовала о готовности помочь.

Линли вынужден был прибегнуть к тому, что он сам называл «французским для путешествий и выживания». При этом он мысленно послал благодарность своей грозной тетушке Августе, которая частенько заявляла во время родственных визитов: «Се soir, on parlera tous francais a table et apres diner. C'est la meilleure fagon de se preparer a passer des vacances d'ete en Dordogne»,[50] тем самым побуждая его расширить свои элементарные познания в языке, ограничивавшиеся способностью заказать кофе, пиво или номер с ванной. Он сказал по-французски:

— Ваше кулинарное мастерство не вызывает сомнений, месье Феррер. Но мне хотелось бы уточнить, насколько хорошо вы узнали девушку. Ее отец утверждает, что вся их семья любит кататься на велосипедах. Вы также увлекаетесь этим видом спорта. Вам приходилось ездить на прогулки вместе с ней?

Если Феррер и удивился, что какой-то варвар-англичанин говорит на его языке, пусть и не в совершенстве, то ему отлично удалось скрыть удивление. Без всякого снисхождения француз протараторил свой ответ и был явно удовлетворен, когда Линли пришлось попросить его повторить то же самое более медленно.

— Да, конечно, мы пару раз прокатились с ней вместе, — пояснил ему Феррер на своем родном языке.

Он ездил из Гриндлфорда до Мейден-холла по шоссе, а эта молодая девушка, узнав об этом, рассказала ему о лесной тропе, которая оказалась более крутой, но зато более короткой. Ей не хотелось, чтобы он заблудился, и поэтому она разок-другой проехала с ним коротким путем, чтобы убедиться, что он правильно запомнил все повороты.

— Вы снимаете жилье в Гриндлфорде?

Да. В Мейден-холле не хватает комнат для расселения служащих, работающих в отеле и ресторане. Как инспектор уже несомненно заметил, этот отель всего лишь бывший охотничий домик. Поэтому Кристиан Луи Феррер снял комнату у вдовствующей мадам Клуни и ее незамужней дочери, имевшей, если верить Ферреру, виды на него, которые — увы — он не мог удовлетворить.

— Я, конечно же, женат, — заявил он Линли. — Однако моя возлюбленная супруга проживает в Нервиль-ле-Форе, пока у нас нет возможности жить вместе.

Такая ситуация была обычным явлением. Европейские женатые пары зачастую жили раздельно: один из супругов присматривал дома за детьми, а другой уезжал за границу, получив выгодное предложение или хорошо оплачиваемую работу. Однако свойственная Линли доля цинизма, расцветшего за последние несколько лет бурным цветом под влиянием Барбары Хейверс, побуждала его с подозрением относиться к любому человеку, который награждал существительное «супруга» высокопарным прилагательным «возлюбленная».

— Вы прожили здесь целых пять лет? — спросил Линли. — Часто ли вы ездили домой в отпуск или на праздники?

Увы, признался Феррер, профессионал такого рода, как он, принесет наибольшую пользу как искренне обожаемой супруге, так и дражайшим чадам, проводя отпуска в усердном совершенствовании своего кулинарного мастерства. И хотя совершенствоваться можно и во Франции — причем с гораздо более успешными результатами, учитывая ту вольность, с какой употребляют в Англии слово cuisine,[51] — Кристиану Луи Ферреру пришлось познать мудрость бережливости. Если он будет мотаться по отпускам и праздникам между Англией и Францией, то ему не удастся скопить достаточно денег для обеспечения будущего детей и собственной старости.

— На мой взгляд, очень трудно так долго жить одному, вдали от жены, — заметил Линли.

Феррер хмыкнул.

— Человек делает то, что должен делать, — сказал он.

— И все-таки бывают времена, когда одиночество побуждает мужчину искать новых знакомств. Равно как и духовных связей с близким по духу человеком. Не можем же мы жить одной работой, верно? И для такого человека, как вы… Это было бы вполне понятно.

Феррер скрестил на груди руки, и это движение подчеркнуло выпуклость его бицепсов и трицепсов. Он представлял во многих отношениях идеальный образец мужественности, требующей своего постоянного самоутверждения. Линли знал, что опасно мыслить подобными стереотипами. Но все же он позволил себе подумать о таком варианте, прикидывая, в какую сторону это может увести их разговор. Пожав плечами, он небрежно произнес с выражением «между нами, мальчиками»:

— Пять лет без жены… я бы не выдержал. Рог Феррера — полные губы сластолюбца — изогнулся, а глаза прикрылись веками. Он сказал по-английски:

— Мы с Эстель понимаем друг друга. Именно поэтому наш брак держится уже более двадцати лет.

— То есть здесь, в Англии, вы допускаете легкий флирт.

— Ничего существенного. Моя любовь остается с Эстель. А все остальное… В общем, что было, то было.

Полезная обмолвка, подумал Линли.

«Было». Значит, теперь закончилось? Мгновенно появившееся на лице Феррера настороженное выражение подтвердило его подозрения.

— Вы с Николь Мейден были любовниками? Ответом ему было молчание.

— Если дочь Мейдена была вашей любовницей, месье Феррер, то выглядело бы гораздо менее подозрительно, если бы вы здесь и сейчас ответили на этот вопрос. Хуже будет, если это обстоятельство подтвердят видевшие вас свидетели.

— Но это же пустяки, — сказал Феррер вновь по-английски.

— Вряд ли это подходящее определение для возможности попасть под подозрение при расследовании убийства.

Феррер оживился и опять перешел на французский: — Я говорил не о подозрениях. Я говорю о девушке.

— То есть вы считаете пустяками то, что случилось с девушкой?

— Я имею в виду, что у нас были легкие отношения. Ни к чему не обязывающие нас обоих.

— Может, вы любезно расскажете мне о них?

Феррер бросил взгляд на открытую входную дверь отеля. Впуская внутрь приятную вечернюю прохладу, она позволяла видеть постояльцев, направлявшихся к лестнице и продолжавших мило беседовать между собой. Не отводя взгляда от этих постояльцев, Феррер сказал:

— Женская красота существует для того, чтобы мужчины восхищались ею. И женщина, естественно, стремится приукраситься, чтобы добиться большего восхищения.

— Это спорное утверждение.

— Так уж устроена жизнь. Так повелось от Сотворения мира. Сама природа подтверждает этот простой и непреложный закон нашего мира. Господь сотворил один пол привлекательным для другого.

Линли не стал указывать, что согласно упомянутому Феррером закону природы именно мужские, а не женские особи, как правило, являются более привлекательными, дабы привлечь к себе внимание противоположного пола. Вместо этого он сказал:

— И, сочтя Николь привлекательной, вы решили поддержать заведенный Господом естественный порядок.

— Как я уже сказал, наши отношения носили легкий характер. Я понимал это. И она также понимала. — Он улыбнулся, кажется не без нежности. — Ей нравились любовные игры. Я заметил это с нашей первой встречи.

— Когда ей было двадцать?

— Только ненастоящая женщина не понимает своего собственного очарования. А Николь была настоящей женщиной. Она понимала. Я сразу заметил это. И она тоже заметила, что я понял ее натуру. А дальше… — Он снова выразительно пожал плечами. — Любое общество накладывает определенные ограничения на отношения между мужчиной и женщиной. Если человек не переступает границ дозволенного, то его благополучие в обществе будет гарантировано.

Линли правильно понял его замечание.

— Николь знала, что вы не бросите свою жену.

— Она и не просила, чтобы я расстался с женой. Ее интересовало совсем другое, поверьте мне.

— И что же?

— Что интересовало? — Он улыбнулся каким-то воспоминаниям. — Места наших свиданий. Усилия, затраченные мной на то, чтобы добраться до выбранных ею мест. А также то, что оставалось от моих сил после прибытия туда. И насколько хорошо я смогу воспользоваться ими.

— Ах вот что!

Линли представил эти места: пещеры, курганы, доисторические поселения, римские крепости. «О-о-о-ля-ля», — подумал он. Или, как сказала бы Барбара Хейверс: «Прямо в точку, инспектор». Да, они нашли мистера Открытку.

— Значит, вы с Николь занимались любовью…

— Мы занимались сексом, а не любовью. Наша игра заключалась в выборе новых интересных мест для каждого свидания. Николь обычно передавала мне записку. Иногда карту. Иногда загадывала загадки. Если мне удавалось разгадать их и найти верный путь… — Очередное пожатие плечами. — То она ждала там в качестве вознаграждения.

— Давно ли вы стали любовниками?

Феррер нерешительно помолчал, либо занимаясь математическими вычислениями, либо оценивая опасность раскрытия правды. Наконец он сделал выбор.

— Пять лет.

— С тех самых пор, как приехали в Холл.

— Так уж случилось, — признал Феррер. — Я мог бы, конечно, рассказать месье или мадам… Но это принесло бы им лишние страдания. Мы всегда соблюдали осторожность. Никогда не покидали Холл вместе. И возвращались обычно поодиночке. Поэтому они ни о чем не подозревали.

«И не имели причины уволить тебя», — подумал Линли.

Француз, видимо, почувствовал необходимость в более подробных объяснениях.

— Все началось со взгляда, который она бросила на меня при первом знакомстве. Вы понимаете, что я имею в виду. Я нее понял по ее взгляду. Ее интересы совпали с моими. Существует некая животная потребность между мужчиной и женщиной. Это не любовь. И не привязанность. Это просто боль, давление, желание, которые человек чувствует здесь. — Он показал на свой пах. — Вы, как мужчина, знакомы с подобными ощущениями. Не всякая женщина обладает способностью испытывать это. Но Николь обладала, я сразу увидел.

— И решили помочь ей.

— Таково было ее желание. А игра началась позднее.

— Игра была ее идеей?

— Ее стилем жизни. Именно поэтому я никогда не искал общества другой женщины, живя в Англии. В этом не было необходимости. Она умела придать простой любовной связи вид… — Он поискал слово для описания и наконец определил: — Волшебства. Возбуждающего действа. Никогда бы не подумал, что смогу сохранить верность одной любовнице в течение пяти лет. До Николь ни одна женщина не могла удержать меня больше трех месяцев.

— Ей тоже нравилась эта игра? Игра привязывала вас друг к другу?

— Эта игра держала на привязи меня. Что касается Николь, то ее удерживало, естественно, физическое наслаждение.

«Какое самомнение!» — ухмыльнулся про себя Линли. А вслух сказал:

— Пять лет — долгий срок, чтобы поддерживать интерес в женщине, особенно без надежды на какое-то будущее.

— Конечно, бывали и памятные сувениры, — признал Феррер. — Скромные, но неизменные знаки моего уважения. У меня мало свободных денег, поскольку большую часть зарплаты… В общем, моя Эстель удивилась бы, если бы вдруг изменилась посылаемая ей денежная сумма, понимаете… если бы она вдруг стала меньше. Поэтому я мог позволить себе лишь скромные сувениры, но их было достаточно.

— Подарки для Николь?

— Да, если хотите, подарки. Духи. Золотой браслетик или сережки. Такого рода вещицы. Они радовали ее. И наша игра продолжалась. — Феррер порылся в кармане и вытащил маленький инструмент, используемый им для укрепления спиц в колесе. Он вновь принялся за дело, с бесконечным терпением проверяя крепление каждой спицы. — Мне будет не хватать ее, моей маленькой Николь, — сказал он. — Между нами не было любви. Но как здорово мы веселились!

Линли небрежно поинтересовался:

— И каким образом вы давали ей знать, когда вам хотелось повеселиться?

Француз поднял голову и озадаченно взглянул на инспектора.

— Простите?

— Вы оставляли ей записку? Или звонили на пейджер?

— A-a. Нет. Нам достаточно было обменяться взглядами. Больше ничего не требовалось.

— И вы никогда не связывались с ней по пейджеру?

— По пейджеру? Нет. Зачем такие сложности, когда хватало одного взгляда? Но почему вы задали этот вопрос?

— Очевидно, потому, что этим летом, пока она работала в Бакстоне, ей часто звонили на пейджер, а после этого она общалась с кем-то по телефону. Мне подумалось, что это могли быть вы.

— Нет, мне этого не требовалось. В отличие от другого обожателя… Он никак не хотел оставить ее в покое. Этот чертов пейджер трещал постоянно. Работал как часы.

Наконец-то очередное подтверждение, подумал Линли и решил уточнить:

— Ей звонили на пейджер, когда вы бывали вместе?

— Да, единственным недостатком нашей игры был этот маленький пейджер. Николь вечно приходилось перезванивать этому типу. — Он проверил пальцами спицы и пренебрежительно воскликнул: — Ба! Что она могла получить от него? Скучные и однообразные отношения. Иногда я думал о том, что она испытывает с ним, ведь он слишком молод и не понимает, что главное — уметь доставить женщине наслаждение… Какое преступление против любви — он с моей Николь! Его она терпела. А со мной наслаждалась.

— Вы считаете, это Джулиан Бриттон ей звонил? — с нескрываемым удивлением спросил Линли.

— Он вечно хотел знать, когда они встретятся, когда поговорят, когда обсудят планы. Она порой говорила: «Милый, как замечательно, что ты позвонил мне сейчас. Я только что думала о тебе. Клянусь, думала. Хочешь, скажу тебе, о чем я думала? Хочешь, скажу тебе, что бы я сделала, если бы мы сейчас оказались вместе?» А потом она начинала рассказывать. И ему этого вполне хватало. Скромные запросы. Хорошенькое удовлетворение.

Феррер с отвращением тряхнул головой.

— Вы уверены, что на пейджер звонил именно Бриттон?

— А кто же еще? Она разговаривала с ним так же, как со мной. Как обычно говорят с любовником. А он действительно был ее любовником. Не таким, как я, конечно, но все-таки любовником.

Линли оставил на время эту тему.

— Она всегда носила с собой пейджер? Или только когда уходила из дому?

Судя по ответу Феррера, пейджер постоянно был при ней. Она носила его на талии, на поясе брюк, шорт или юбок. Хотелось бы знать почему. Не является ли пейджер неким важным звеном в данном расследовании?

Вот это действительно вопрос, подумал Линли.

Нэн Мейден наблюдала за ними. Закрыв компьютерную комнату, она прошла но коридору первого этажа к ряду выходивших на автостоянку окон. Она остановилась возле одного из оконных проемов, сделав вид, что любуется залитыми лунным светом деревьями, на тот случай если ее заметит кто-то из постояльцев.

Ее пальцы нервно теребили край плотной шторы, которая цеплялась за обкусанную кожу вокруг ногтей. Нэн пристально следила за двумя беседующими возле автостоянки мужчинами, борясь с желанием — порывом, потребностью — найти предлог и, выбежав на улицу, присоединиться к ним, чтобы дать объяснения и обсудить тонкие особенности натуры ее дочери, которые могли быть неправильно истолкованы.

— Послушай, мам, — говорила двадцатилетняя Николь, вся пропитанная запахом этого француза, словно прокисшим вином. — Я знаю, что делаю. Я вполне взрослая, чтобы разобраться в собственных желаниях, и если мне хочется трахнуться с парнем, годящимся мне в отцы, то я с ним трахнусь. Это мое личное дело, и больше оно не касается никого. Так чего ты переживаешь?

Ее голубьте глаза были такими чистыми и открытыми, полными веры в разумность собственных взглядов. Она расстегнула блузку, переступила через упавшие на пол шорты и сбросила на них лифчик и трусики. Когда, пройдя мимо матери, она ступила в ванну, запах Феррера так резко усилился, что Нэн едва не стошнило. Николь опустилась в воду по плечи, скрыв под ней холмики грудей. Но Нэн успела заметить на них темные следы, оставшиеся от его зубов. Причем Николь намеренно помедлила, позволив ей увидеть их.

— Ему нравится такой стиль, мама. Грубая страсть. Но на самом деле он не причинил мне боли. И вообще, я обращалась с ним так же грубо. Все в полном порядке. Не беспокойся.

Нэн сказала:

— Как же не беспокоиться? Я воспитывала тебя не для того, чтобы…

— Мамуля…

Николь взяла с полочки губку и погрузила ее в воду. От ванны поднимался влажный пар, и Нэн бессильно опустилась крышку унитаза. Голова закружилась, ей показалось, что она уплывает в какой-то безумный мир.

— Ты прекрасно воспитала меня, — заверила ее Николь. — Но в любом случае это совершенно не имеет отношения к твоему воспитанию. Просто он сексуальный и забавный мужик, и мне нравится трахаться с ним. Не нужно делать проблему из того, что ни для кого из нас не является проблемой.

— Он женат. Ты же знаешь. Он не сможет на тебе жениться. Ему нужен… Неужели ты не понимаешь, что ему нужен от тебя только секс? Легкий, ни к чему не обязывающий секс? Неужели ты не понимаешь, что он с тобой лишь играет? Ты его маленькая английская игрушка.

— И для меня это тоже только секс, — откровенно призналась Николь. Она вдруг оживилась, словно поняла, почему так переживает ее мать. — Мам! Неужели ты подумала, что я по-настоящему люблю его? Что я хочу выйти за него замуж и все такое прочее? О господи, нет, мамуля. Я клянусь. Мне просто нравятся те чувства, которые я испытываю с ним.

Но когда радость от общения с ним пробудит в тебе более серьезные желания, ты не сможешь осуществить их! Николь взяла флакон жидкого мыла и, выдавив немного мыла на губку, размазала его, как крем по торту. На мгновение слова матери как будто привели ее в замешательство, но потом ее лицо прояснилось.

— Я не говорю о чувствах сердечной или душевной привязанности, мама. Я говорю о физических ощущениях, плотских наслаждениях. О том, что чувствует мое тело. Только и всего. Мне нравится все, что он делает, и нравятся ощущения, которые он во мне пробуждает. Он дает мне именно то, чего я хочу от него.

— Секс.

— Верно. Понимаешь, в этом отношении он великолепен. Она вскинула голову и, лукаво усмехнувшись, подмигнула матери. — Или тебе это уже известно? Неужели ты тоже развлекалась с ним?

— Николь!

Изогнувшись в ванной, ее дочь с трогательным видом склонила голову на бортик.

— Мамуля, все в порядке. Я не скажу папе. Господи, неужели ты тоже занималась с ним сексом? Ну, я имею в виду, когда я уезжала в Лондон, ему же нужен был кто-то еще, чтобы… Давай, расскажи мне.

Нэн вдруг нестерпимо захотелось ударить ее, оставить на этом очаровательном шаловливом личике такие же следы, какие Кристиан Луи оставил на ее гибком юном теле. Ей захотелось взять дочь за плечи и встряхнуть как следует, трясти до тех пор, пока ее зубы не вывалятся и не упадут в воду. Нэн и не подозревала, что способна испытывать подобное. Пойманной на таком проступке Николь полагалось сначала все отрицать, потом признаться под давлением представленных свидетельств и умолять о прощении или просить о понимании. Но Нэн даже представить не могла, что дочь подтвердит ее самые худшие подозрения с такой легкостью, словно отвечала на вопрос, что она съела на завтрак.

— Извини, — сказала Николь, не дождавшись ответа на свой игривый вопрос. — У вас все по-другому. Я понимаю. Мне не следовало вторгаться в эту область. Прости, мам.

Она взяла бритвенный станок из лотка на краю ванны и начала сбривать волоски на правой ноге. Длинная и стройная нога с окрепшими от походов мускулами потемнела от загара. Нэн следила за ее действиями. Она ждала, что дочь порежется, оцарапается до крови. Но ничего не произошло.

— Так кто же ты после этого? — спросила она. — Как мне теперь называть тебя? Шлюхой? Публичной девкой? Обычной проституткой?

Ее вопросы не вызвали никакой обиды. Не затронули никаких чувств. Николь положила бритву на место и взглянула на мать.

— Меня зовут Николь, — сказала она. — И твоя дочь тебя очень любит, мамуля.

— О чем ты говоришь? Если бы любила меня, то не стала бы…

— Мама, я поступила так, как сама решила. Раскрой глаза пошире и попытайся меня понять. Я вовсе не собиралась причинять тебе боль. Я поступила так потому, что хотела его. А когда эти желания иссякнут — все когда-то проходит, — то это уж мое личное дело, как я тогда буду чувствовать себя. Если мне будет больно, то я буду страдать. Если нет — не буду. Мне жаль, что ты узнала об этом, потому что это тебя явно огорчает. Но поверь, мы старались соблюдать осторожность.

Как благоразумна была ее очаровательная дочь! Николь никогда не скрывала своих чувств. Имея на руках какие-то козыри, она объявляла их и сразу открывала все карты. Воспоминания стали настолько живыми, что Нэн словно увидела перед собой в оконном стекле призрачный образ дочери, хотя она изо всех сил старалась не думать о том, что Николь погубила именно ее непоколебимая честность.

Нэн никогда не понимала свою дочь, и сейчас она осознавала это более ясно, чем в те времена, когда надеялась, что Николь вот-вот вылезет из кокона беспокойного отрочества и полностью сформируется, став взрослым человеком, став образом и подобием ее предков. Размышляя о своем ребенке, Нэн ощущала такую непомерную тяжесть собственного провала, что удивлялась, как вообще продолжает еще жить с таким грузом. На нее давило то, что она сама произвела на свет этого ребенка… давили долгие годы самопожертвования… годы готовки, уборки, стирки и глажки, годы тревог, планов, бесконечных объяснений и нравоучительных бесед… давили так, что она ощущала себя морской звездой, выброшенной из океана на сухой берег и обреченной на безводную смерть. Ведь оказалось, что все любовно связанные свитера, заботы о здоровье и ободранных коленках, отполированные до блеска маленькие туфельки и чистые и опрятные платьица, все лакомства и сладости не имели в конечном итоге ни малейшего значения для того единственного человека, ради которого она жила и дышала… И тяжесть этих мыслей казалась невыносимой.

Она полностью посвятила себя исполнению материнского долга и потерпела полный провал, не сумев научить дочь ничему важному. Николь была такой, какой была.

Нэн даже радовалась, что ее собственная мать умерла, когда Николь была еще ребенком. Ее мать не сумела бы понять, почему Нэн не удалось то, что прекрасно и неизменно удавалось всем ее предкам. Сама Нэн являлась воплощением привитых матерью добродетелей. Родившись в тяжелые для страны времена, она вполне постигла науку бедности, страданий, самопожертвования и долга. Во время войны никто не стремился к наслаждениям. Личные чувства считались вторичным по отношению к благим делам. Еда. одежда и даже подарки, полученные на праздновании ее восьмого дня рождения (всем ее маленьким гостям было сказано заранее, что виновница торжества не хочет ничего другого, кроме того, в чем нуждаются славные солдаты), мягко, но непреклонно отбирались и передавались в более достойные руки. Это было суровое время, но именно оно выковало характер Нэнси. В итоге она обрела стойкость и выносливость. И эти качества ей следовало передать дочери.

Нэн сформировалась по образу и подобию ее собственной матери, и ее наградой стало сдержанное и молчаливое, но тем не менее драгоценное одобрение, выражаемое лишь царственным наклоном материнской головы. Она жила ради этого наклона, означавшего: «Дети учатся у своих родителей, и ты, Нэнси, достигла в этой учебе совершенства».

Родители вводят детей в упорядоченный и значимый мир. С молоком матери ребенок впитывает в себя то, кем он является — и каким ему надлежит стать. Так от кого же Николь впитала то, что в результате сформировало ее личность?

Нэн не хотелось отвечать на этот вопрос. Он сталкивал ее лицом к лицу с ужасными призраками, которых она не желала признавать. «Николь так похожа на своего отца», — прошептал внутренний голос Нэн. Но нет, только не это! Она отвернулась от окна.

Добредя до лестницы, Нэн поднялась на семейный этаж Мейден-холла. Своего мужа она нашла в их темно!! спальне — он сидел в кресле, обхватив голову руками.

Он не поднял голову, когда она закрыла за собой дверь и, подойдя к креслу, опустилась на колени и дотронулась до сто руки. Она не сказала ему того, что собиралась сказать: что несколько месяцев назад Кристиан Луи дочерна сжег кедровые орехи и из кухни долго не выветривался резкий запах гари, а он, Энди, даже не упомянул об этом запахе, потому что вообще не заметил его. Она не сказала ничего этого, потому что не хотела думать о том, что это означает. Вместо этого она тихо проговорила:

— Энди, давай постараемся не потерять еще и друг друга.

Услышав ее слова, он поднял голову. Нэн поразило, как состарили его эти несколько дней. Исчезла свойственная ему живая энергия. Трудно было представить, что сидящий перед ней человек легко пробегал трусцой от ущелья Пэдли до Хатерсейджа, сломя голову слетал на лыжах с крутых горных склонов и, даже не вспотев, гонял на горном велосипеде по тропам Тиссингтона. Казалось, что он не в силах спуститься даже по лестнице, не говоря уже о том, чтобы заняться теми делами, которыми занимался всего пару дней назад.

— Позволь мне помочь тебе, — пробормотала она, пригладив назад волосы на его виске.

— Расскажи, что ты с ним сделала, — ответил он.

Ее рука бессильно упала.

— С чем?

— Нет необходимости произносить это слово по буквам. Ты захватила его с собой на прогулку сегодня днем? Наверное, да. Это единственное объяснение.

— Энди, я не понимаю, о чем ты…

— Брось, — оборвал он ее. — Просто скажи мне, Нэн. И скажи, почему ты заявила, будто даже не знала, что он у нее был. Больше всего мне хотелось бы узнать это.

Нэн почувствовала — именно почувствовала, а не услышала — странное жужжание в голове. Словно пейджер Николь опять зазвонил прямо здесь, в их спальне. Разумеется, это было невозможно. Пейджер лежал там, куда она спрятала его, — в глубокой расщелине известняковой скалы на Хатерсейдж-мур.

— Дорогой мой, — сказала она, — я не понимаю, о чем ты говоришь. Правда не понимаю.

Энди пристально взглянул на нее. Нэн встретила его взгляд. Она ждала, что он будет более откровенным, задаст четкий и прямой вопрос, от которого она не сможет уклониться: она никогда не умела хорошо врать, могла лишь изобразить непонимание или притвориться, что не знает чего-то, но не больше.

Однако он не спросил. Вместо этого он опять откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— Господи, — прошептал он. — Что же ты сделала?

Она могла и промолчать. Он спрашивал не ее, а Господа. А пути Господни неисповедимы, даже для верующих. Однако страдания Энди были настолько мучительными для нее, что ей захотелось дать ему хоть какое-то облегчение. И она решила слегка приоткрыть завесу тайны. Пусть понимает ее, как хочет.

— К чему нам осложнения, — пробормотала она. — Пусть лучше все будет как можно проще.

Глава 14

Саманта столкнулась с дядей Джереми в гостиной, когда совершала своп традиционный вечерний обход. Она проверяла окна и двери — скорее по привычке, чем радея о том, чтобы грабители не унесли из дома еще остававшихся в нем жалких ценностей, — и увидела дядюшку лишь после того, как подошла к окну с намерением убедиться, что все шпингалеты закрыты.

В зале было темно, но не потому, что Джереми спал. Он просматривал один из старых восьмимиллиметровых фильмов на проекторе, который тихо потрескивал и поскрипывал, словно работал на последнем издыхании. Изображение проецировалось куда попало — Джереми не счал утомлять себя установкой нормального экрана. В основном оно попадало на книжные полки, и неровные корешки покрывшихся плесенью томов искажали фигуры п лица героев фильма.

Джереми поднял стакан и сделал глоток. Он поставил стакан обратно на столик рядом со своим креслом, причем так аккуратно, что Саманта засомневалась в том, что он пьет спиртное. Джереми повернул голову и посмотрел в ее сторону прищурившись, словно свет из коридора был слишком ярок для него.

— А-а. Это ты, Сэмми. Пришла скрасить мою бессонницу?

— Я проверяю окна. Не знала, что вы еще здесь, дядя Джереми.

— Вот как?

Проектор продолжал потрескивать. На корешках книг маленький Джереми и его мама совершали верховую прогулку: Джереми — на пони светлого окраса, а его мать — на горячей гнедой кобыле. Лошади легким галопом двигались на камеру, и Джереми сидел, изо всех сил вцепившись в луку седла. Он подпрыгивал так, словно сидел на резиновом мячике. Его коротенькие ножки потеряли стремена. Лошади остановились, и мама, спрыгнув на землю, сняла сына с пони и со смехом завертелась с ним по кругу.

Бросив разглядывать Саманту, Джереми снова переключил внимание на фильм.

Потеря матери оставляет неизгладимый след, — проворчал он, вновь поднимая стакан. — Я говорил тебе когда-нибудь, Сэмми… Да. Говорили.

Множество раз со своего прибытия в Дербишир Саманта слышала историю, которую и так давно знала: о безвременной смерти его матери в магазине Лонгнора, о поспешной новой женитьбе отца и о том, как в нежном семилетнем возрасте его выслали в школу-интернат, хотя его единственной сестре разрешили остаться дома. «Опустошили меня, погубили, — частенько приговаривал он. — Украли у человека душу, такое не забывается».

Решив, что лучше всего оставить дядю в мечтательной созерцательности, Саманта направилась к выходу из комнаты. Но его следующие слова остановили ее.

— Правда славно, что ее убрали с дороги? — спросил он с предельной ясностью. — Теперь путь свободен, как» должно было быть. Вот что я думаю, Сэмми. А ты как считаешь?

— Что? Я не понимаю… О чем вы? — пробормотала она, разыгрывая непонимание в обстоятельствах, где никакого непонимания быть просто не могло, особенно учитывая, что на полу рядом с креслом дяди лежала местная газета «Пик дистрикт курьер», первую полосу которой венчал кричащий заголовок «Смерть у Девяти Сестер».

Глупо, конечно, притворяться перед дядей. Смерть Николь, похоже, станет отныне подтекстом всех разговоров, и Саманте гораздо лучше привыкнуть к упоминанию имени Николь Мейден, воспринимая ее как героиню исторического романа типа Ревекки из «Айвенго», чем притворяться, что этой женщины вовсе не существовало.

Джереми продолжал смотреть фильм, в уголках его губ играла улыбка, словно ему забавно было видеть себя в пятилетнем возрасте, видеть, как этот славный мальчик прыгает по садовой дорожке, волоча палочку по ее краю, окаймленному в те времена хорошо ухоженным цветочным бордюром.

— Сэмми, мой ангел, — вновь воззвал он, не отводя взгляда от экрана, и опять-таки его голос прозвучал на редкость трезво и ясно. — Неважно, как это произошло. Важен сам факт происшедшего. А важнее всего то, какие перед нами теперь открываются перспективы.

Саманта хранила молчание. Она словно приросла к этому месту, пойманная в ловушку и зачарованная тем, что могло погубить ее жизнь.

— Она ведь плохо обходилась с ним, Сэмми. Очевидно, так уж у них повелось. Она держала поводья, а он послушно скакал, куда она хотела. Если, конечно, сам не скакал на ней… — Джереми рассмеялся собственной шутке. — Может, наш мальчик в конце того дня и понял бы всю неправильность происходящего. Но я не уверен. Она слишком глубоко проникла в его душу. Некоторые женщины умеют это делать.

«А ты не такая», — логически следовало из его слов. Но Саманта не нуждалась в таком добавлении. Обольщение мужчин никогда не было ее сильной стороной. Она полагала, что полная демонстрация ее добродетелей поможет ей завоевать прочную любовь. Женским добродетелям присуще долголетие, с каким не сравнится никакое сексуальное обаяние. И когда вожделение и страсть погибнут под силой привычки, нечто более существенное должно будет занять их место. По крайней мере, так она привыкла считать с отроческих и юношеских лет, проведенных в удручающем одиночестве.

— Ничего лучшего и произойти не могло, — продолжал вещать Джереми. — Всегда помни одно, Сэмми: все идет так, как тому назначено быть.

От волнения у нее вспотели ладони, и она украдкой вытерла их о юбку, в которую принарядилась к ужину.

— Ты подходишь ему. А та… Она не подходила. Она тебе и в подметки не годилась. Что могла дать Джули женитьба на ней? Всего лишь пару тонких лодыжек, знакомых Бриттонам уже сотни лет. А тебе понятны наши мечты и чаяния. Тебе они кровно близки, Сэмми. Ты способна претворить их в жизнь. С тобой Джули сможет возродить Бротон-мэнор. А с ней… В общем, как я и говорил, все идет так, как тому назначено быть. И в сущности, все получилось как нельзя лучше. Так что же мы теперь будет де…

— Мне жаль, что она умерла, — перебила его Саманта, осознав, что должна наконец хоть что-то сказать, а традиционное выражение сожаления было единственным, что она смогла придумать на тот момент, чтобы направить его мысли в другую сторону. — Мне очень жаль Джулиана. Он опустошен, дядя Джереми.

— А разве только он? Кстати, именно с этого мы и начали разговор.

— Мы?!

— Не разыгрывай передо мной святую невинность. И ради бога, не будь дурой. Путь ясен, пора обдумать планы на будущее. Ты и так достаточно настрадалась, добиваясь его…

— Вы заблуждаетесь!

— …и все, что ты сделала, заложило прочный фундамент. Но с нынешнего момента пора начинать возводить на этом фундаменте здание. Только без всякой спешки, имей в виду. Не стоит бежать в его спальню, сбрасывая трусики. Всему свое время.

— Дядя Джереми… Я вообще не думала…

— Вот и хорошо. Не думай. Предоставь все мне. Просто живи, как раньше жила. — Он поднес стакан к губам и пристально глянул на нее. — Планы сразу рушатся, когда женщины начинают усложнять их. Если ты понимаешь, о чем я толкую. А я надеюсь, что понимаешь.

Саманта едва дышала, пронзенная его взглядом. Как получилось, что какой-то старый пьянчужка, запойный алкоголик умудрился с такой легкостью разбередить ей душу? Правда, сейчас он выглядит совершенно трезвым. Неровной походкой Саманта прошла по комнате и закрыла окна, как и намеревалась. Фильм за ее спиной подошел к концу, хвостик пленки с шелестом соскользнул с катушки, а проектор продолжал работать вхолостую. Тики-так, ти-ки-так, тики-так, тики-так. Джереми, казалось, ничего не замечал.

— Ты ведь хочешь его? — спросил он. — И не лги мне, потому что мне нужно знать все наверняка, раз я собираюсь помочь тебе окрутить мальчика. Ну, не все, разумеется, не пугайся. Мне важно лишь знать, что ты хочешь его.

— Он уже не мальчик. Он мужчина…

— Да неужели?

— …и твердо знает, чего хочет.

— Вот уж чушь собачья. Он знает только, что ему хочется куда-то вставить свой член. А нам нужно лишь позаботиться о том, чтобы он усвоил, что для такого удовольствия у него есть ты.

— Пожалуйста, дядя Джереми…

Слушать все это было так ужасно, немыслимо, унизительно! Она давно стала независимой женщиной, выбрала свой собственный образ жизни, и ей казалось не только безрассудным, но даже опасным ставить себя в зависимость от чужого, пусть даже благодетельного, вмешательства в ее судьбу.

— Сэмми, ангел мой, я же на твоей стороне.

Голос Джереми звучал очень убедительно, побуждая ее к откровенности в той самой манере, как убеждают испуганного щенка вылезти из-под шкафа. Саманта вдруг поняла, что уже отвернулась от окон. И заметила, что дядя следит за ней, прикрыв глаза и сложив ладони у подбородка в молитвенном жесте.

— Я полностью на твоей стороне, на все сто процентов. Только пойми меня, мой ангел. Мне надо знать наверняка, нужно ли тебе все это, чтобы я мог начать действовать к нашему обоюдному удовольствию.

Саманта попыталась спрятаться от его взгляда, но ей это плохо удалось.

— Всего лишь маленькое подтверждение, что тебе нужен этот парень, Сэмми. Поверь мне, тебе не надо говорить ничего больше. Подтверди, и больше мне ничего не нужно знать. Только что он тебе нужен. И точка.

— Я не могу.

— Нет, можешь. Всего и делов-то — сказать три коротких словечка. Они не причинят тебе вреда. Это просто слова. А слова не убивают. Но я догадываюсь, что ты это Уже знаешь.

Она не могла отвести глаз. Ей хотелось, отчаянно хотелось, но все-таки она не могла.

— Мне хочется, чтобы он был с тобой, так же сильно, как тебе, — сказал ей Джереми. — Только скажи эти слова.

И наконец, помимо собственной воли, словно он вытянул из нее это признание, а она не смогла остановить его, Саманта вымолвила:

— Да, я хочу его. Джереми улыбнулся.

— Все, больше ни слова.

Барбаре Хейверс показалось, будто под ее веками выросли крошечные, но чертовски колючие шипы. На четвертом часу занудного путешествия по архивным файлам Особого отдела она сильно пожалела о данном Нкате обещании усердно трудиться от зари до зари, выполняя возложенное на нее инспектором Линли задание. Прошерстив архивы, она извлекла из всего этого хлама только одно — понимание того, что вскоре заработает отслоение сетчатки и прогрессирующую дальнозоркость.

Проведя разведывательную операцию в квартире Терри Коула, Нката и Барбара направились к Ярду. Здесь они перенесли коробки с марихуаной и открытками на переднее сиденье малолитражки Барбары, чтобы разобраться с этими материалами позднее, и их пути разошлись. Нката должен был доставить «бентли» инспектора к его дому в Белгрейвии.[52] А Барбара неохотно поплелась выполнять обещанное.

Она всегда ненавидела кабинетную работу. А тем более теперь, после обнаружения коробки с открытками в баттерсийской квартире, когда вспыхнувшие в воображении Барбары неоновые стрелы прямо указывали на то, что главной мишенью убийства был Терри Коул, а вовсе не Николь Мейден. Пока не найдется хоть какой-то связи между Коулом и Энди Мейденом времен работы последнего в Особом отделе, копание в архивных файлах можно считать пустой тратой времени. И в обратном Барбару могло бы убедить только одно — связующее их имя, если бы оно вдруг появилось на экране монитора, истекая кровью и вопя: «Я именно тот, кто тебе нужен, детка!»

Тем не менее Барбара понимала, что точное выполнение приказов Линли — в ее же собственных интересах. В соответствии со списком названных ей пятнадцати имен она прочла пятнадцать досье и даже распределила их по произвольно — хотя и бесполезно — выбранным категориям: «Наркотики», «Возможный шантаж», «Проституция», «Организованная преступность» и «Наемные убийцы». Вписав в каждую из этих категорий имена, перечисленные Линли, Барбара указала также названия тюрем, в которой каждый из этих преступников бездельничал по соизволению ее величества. Потом внесла в графы сводной таблицы назначенные им сроки заключения и начала было выяснять, кто из подозрительных заключенных находится сейчас на свободе. Однако ее сверхурочная работа сильно затянулась, и вряд ли в такое время ей удалось бы выяснить нынешние места пребывания бывших заключенных. Поэтому в полпервого ночи, ощущая себя добродетельной, послушной и ревностно относящейся к выполнению приказа старшего по званию, Барбара решила, что вправе продолжить архивные изыскания с утра.

По пустынным улицам она домчалась до дома еще до часу ночи. Продолжая размышлять о том, какие мотивы убийства Терри Коула можно выудить из вещественных Доказательств, Барбара сгребла коробку с открытками и прошла с ней по темному садику к своему жилищу.

Когда она, открыв плечом дверь своего дома, водрузила коробку на стол, телефон подмигнул ей ярким глазком, сигнализируя о наличии поступивших сообщений. Барбара включила свет, выбрала одну из пачек скрепленных резинкой открыток и прошла к телефону, чтобы выяснить, кто звонил.

Первое сообщение оставила миссис Фло: «Милая Барби, сегодня утром ваша мама с удовольствием разглядывала вашу фотографию и даже произнесла ваше имя. Четко и осмысленно, как раньше. Она сказала: "Это моя Барби". Как вам это нравится? Мне хотелось сообщить вам об этом, потому что… В общем, всех нас огорчает, когда ее разум затуманивается, правда? А то глупое воспоминание о… как она ее называла? Лили О'Райен? Ну, неважно. Сегодня она весь день провела в полном здравии. Поэтому не переживайте, она по-прежнему вас помнит и любит. Все в порядке, милая? Я надеюсь, что у вас все благополучно. До скорой встречи. А сейчас до свидания, Барби. Пока-пока. Пока-пока».

Спасибо Господу за этот маленький подарок, подумала Барбара. Один день просветления после многих недель и даже месяцев слабоумия, казалось бы, не давал повода для особого ликования, но она привыкла радоваться каждой маленькой победе, когда речь шла о скоротечных периодах просветления в сознании ее матери.

Второе сообщение начиналось с громкого «Привет, привет!», затем прозвучали три сиплых музыкальных звука. «Ты поняла, что это? Я учусь играть на флейте. Мне выдали ее сегодня после уроков на занятии в школьном оркестре! Я очень обрадовалась, когда мне прислали особое приглашение, и папа дал свое согласие, поэтому теперь я играю на флейте. Правда, пока у меня не слишком хорошо получается. Но я упорно занимаюсь. Разучиваю гаммы. Вот, послушай». Раздался грохот упавшего на пол телефона и, чуть позже, восемь весьма сомнительных по чистоте тона звуков, таких же сипловатых, как первые три. За ними последовал вопрос: «Ну как? Знаешь, Барбара, преподаватель говорит, что у меня прирожденный талант. Ты тоже так считаешь?» В минутном затишье прозвучал отдаленный от телефона мужской голос, а потом детский голос продолжил: «Ой! Это говорит Халида Хадия. Из соседнего дома. Папа говорит, что я забыла представиться тебе. Но ты ведь и так меня узнала, правда же? Хочу напомнить тебе о моих швейных занятиях. Они будут завтра, а ты говорила, что хочешь посмотреть, что я там делаю. Ты ведь еще хочешь пойти? А потом мы сможем выпить чаю с оставшимся глазированным яблоком. Перезвони мне, ладно?» И девочка повесила трубку.

Затем Барбара услышала тихий и мелодичный голос жены инспектора Линли. Хелен сказала: «Барбара, Уинстон только что завез к нам «бентли». Он сообщил, что вы расследуете здесь, в городе, дербиширские убийства. Мне хотелось бы сказать, что я очень рада за вас. Уверена, что ваша работа быстро вернет вам должное положение и уважение в глазах всех сотрудников Ярда. Барбара, постарайтесь быть терпеливой с Томми. Он очень высокого мнения о вас и… В общем, надеюсь, вы сами все понимаете. Просто вся эта история… произошедшая с вами нынешним летом… застала его врасплох. Поэтому… Ох, ладно, не думайте о неприятностях. Мне лишь хочется пожелать вам успеха в новом расследовании. Вы всегда великолепно работали вместе с Томми, и я уверена, что это дело не будет исключением».

Барбара поморщилась. Ее немножко мучила совесть. Но, приглушив внутренний голос, говоривший ей, что большую часть дня она уклонялась от выполнения приказов Линли, Барбара мысленно возразила сама себе, что вовсе никого и ничего не игнорировала. Она просто проявила инициативу и добавила к своему заданию логически обоснованные действия, необходимость которых выяснилась в ходе расследования.

Такое оправдание показалось ей вполне сносным.

Она сбросила туфли, плюхнулась на тахту и стянула резинку с пачки вытащенных из коробки открыток. Просматривая их, она размышляла о том, что выявленный в ходе расследования образ жизни Терри Коула мог дать множество мотивов для убийства, а образ жизни Николь Мейден — вне зависимости от его объективных или субъективных оценок — представлялся всего лишь сексуально активной деятельностью двадцатипятилетней особы, имевшей одного или двух приятелей в каждом порту и богатого любовника про запас. Конечно, ревность на сексуальной почве со стороны ее любовников могла побудить одного из них прикончить девицу, но наверняка у него не было необходимости осуществлять задуманное во время ее похода, особенно после того как обнаружилось, что она там не одна. Гораздо разумнее было бы дождаться, когда она останется в одиночестве. Разумеется, нельзя сбрасывать со счетов, что ее общение с Терри Коулом могло разжечь до безумия ревность этого любовника и тот ворвался на их стоянку в каменном круге, зарезал своего счастливого соперника, а затем догнал убегающую девушку. Но такой сценарий казался маловероятным. Ничто из того, что Барбара успела узнать о Николь Мейден, не заставляло думать, что ей нравились безработные юнцы.

Зато деятельность Терри, как выяснилось, представляла широкое поле для созревания мотивов убийства. По словам Силлы, обычно он таскал с собой много денег, а разложенные Барбарой на тахте открытки наводили на мысль об обширной преступной деятельности, зачастую связанной с насилием. Вопреки заявлению его матери о денежном заказе, над которым работал Терри, и вопреки утверждениям миссис Бейден о доброте и великодушии этого юноши становилось все более вероятным, что реальный Терри Коул жил на грани, а то и за гранью того мира, что стал ахиллесовой пятой Англии. А ее ахиллесовой пятой являлось распространение наркотиков, порнографии, садистских и эротических фильмов, педофилия и разные виды вынужденной проституции, не говоря уже о множестве различных извращений криминального характера, каждое из которых могло послужить мотивом для убийства.

В отношении Николь уже почти все было ясно: от ее образа жизни в Лондоне до способа добывания денег. Оставалось лишь выяснить, почему она уехала на лето работать в Дербишир, и попытаться понять, как можно привязать это к ее убийству.

А вот жизнь Терри Коула была сплошной загадкой. До тех пор, пока Барбара не обнаружила у него под кроватью эти милые открытки.

Разложив их аккуратными рядами, Барбара поджала губы. «Ну же, — мысленно обратилась она к ним, — дайте мне хоть что-то, за что можно ухватиться. Я чувствую, что это где-то здесь. И одна из вас может мне дать это, я знаю, я точно знаю».

Ей вспомнилось, как бурно отреагировала Силла Томпсон, увидев эти открытки: «Он не посмел рассказать мне об этом. Даже не упомянул ни разу. Все прикидывался творческой личностью, прости господи! Творцы занимаются своим творчеством. Если они не творят, то заняты обдумыванием новых идей. Они не ползают по Лондону, занимаясь грязными делишками. Искусство порождает искусство, и оно требует полной отдачи. А это… — презрительный жест в сторону открыток, — порождает жизнь, полную дерьма».

Как уже поняла Барбара, Терри Коула никогда особо не интересовало искусство. Его интересовало нечто совершенно другое.

В первой пачке оказалось сорок пять открыток. Все они были разными. И сколько бы Барбара ни изучала их, раскладывая по тематике или оценивая каждую в отдельности, в конце концов ей пришлось признать, что только имеющийся на каждой открытке телефонный номер поможет ей — невзирая на ночное время — понять, каким должен быть следующий шаг в этом расследовании.

Она отвергла все гипотезы о том, что Терри Коул был связан с давней работой Энди Мейдена в Особом отделе. Отвергла и все предположения о том, что Особый отдел вообще имеет отношение к данному преступлению.

И тогда она направилась к телефону. Она отлично понимала, что, несмотря на ночной час, на другом конце линии сорок пять подозреваемых только и ждут того, что кто-то позвонит им и задаст пару вопросов.

На следующее утро, поднявшись на рассвете и доехав до аэропорта Манчестера, Линли умудрился успеть на первый рейс вылетающего в Лондон самолета. И уже без двадцати десять взятое им такси остановилось перед его домом на Итон-террас.

Он помедлил перед входом. Несмотря на погожее утро — солнце поблескивало на стеклах, разделенных фрамугами окон, выходящих на эту тихую улицу, — ему показалось, что над ним сгустились тучи. Его блуждающий взгляд прошелся по ряду красивых белых зданий, по темнеющим перед фасадами кованым железным оградам с идеальным слоем краски, не испорченной ни малейшим пятнышком ржавчины, и, хотя ему довелось появиться на свет в один из самых длительных в истории родной страны периодов мирной жизни, он вдруг, как ни странно, задумался о войне.

Ему представился разрушенный Лондон. Ночь за ночью бомбы падали на улицы города, превращая целые кварталы столицы в груды кирпичей, обломков бетона, рухнувших балок и камней. Больше всего досталось центру города, судовым докам и окраинам города — как на южном, так и на северном берегу Темзы, — но никто во всей столице не избежал этого ужаса. Каждую ночь о нем сообщали звуки сирен и свист бомб. Жуткий страх материализовался в громоподобных взрывах, пожарах, панике, смятении, неуверенности и всех вытекающих из этого последствиях.

Однако Лондон выстоял, продержался и заново отстроился, как уже не раз бывало в ходе его двухтысячелетней истории. Город не удалось уничтожить ни кельтским племенам Боудикки, ни эпидемиям чумы, ни Великому пожару 1666 года, поэтому последним лондонским бомбежкам нечего было даже надеяться на успех. Да, невзирая на страдания, разрушения и потери, Лондон неизменно возрождался из руин.

Вероятно, поэтому, думал Линли, можно говорить о том, что борьба и страдания ведут к величию, что, преодолевая трудности, человек неизменно обретает в испытаниях более основательное и глубокое понимание мира. Но этой мысли — мысли о том, что бомбежки в конечном итоге заканчиваются мирным строительством, как родовые муки женщины заканчиваются рождением новой жизни, — оказалось недостаточно, чтобы рассеять уныние, дурное предчувствие и даже страх, который испытывал Линли. Хорошее может возникнуть из плохого, это верно. Однако Линли совсем не хотел думать о том аде, через который нужно пройти, чтобы достичь этого результата.

Позвонив в шесть утра инспектору Ханкену, он сообщил ему, что кое-какая важная информация, обнаруженная в Лондоне привлеченными к расследованию сотрудниками, требует его присутствия в городе. Он заверил коллегу, что свяжется с Дербиширом, как только проверит эти сведения, осмыслит их и сделает соответствующие выводы. Когда Ханкен задал вполне логичный вопрос, зачем Линли ехать в Лондон, если там уже работают два его подчиненных и достаточно простого телефонного звонка, чтобы мобилизовать еще двоих или даже две дюжины сотрудников, Линли ответил, что его команда обнаружила кое-какие детали, указывающие на то, что все концы этого преступления сходятся не в Дербишире, а в Лондоне. И добавил, что ему представляется вполне разумным личное участие одного из старших офицеров в оценке добытых сведений и вещественных доказательств. Он также спросил, не сможет ли Ханкен сделать для него копию отчета патологоанатома. Тогда он заодно передаст этот отчет одному судебному эксперту для оценки точности заключений доктора Майлз по поводу орудия убийства.

— Если в ее выводы о размерах ножа — к примеру, о длине его лезвия — закралась ошибка, то мне хотелось бы как можно быстрее узнать об этом, — сказал он.

Ханкена удивило, как сможет эксперт найти подобную ошибку, не видя самого тела, его рентгеновских снимков, фотографий и самих ранений?

На это Линли ответил, что его знакомый эксперт обладает особыми талантами.

Однако он попросил также и копии рентгеновских снимков и фотографий. И, заехав по пути в аэропорт в полицейский участок Бакстона, он получил все это в свое распоряжение.

Со своей стороны, Ханкен планировал начать поиски швейцарского армейского ножа и пропавшего плаща Николь Мейден. Он собирался также лично побеседовать с массажисткой, якобы снимавшей во вторник вечером напряжение Уиллу Апману. И если останется время, хотел нанести визит в Бротон-мэнор и выяснить, не сможет ли отец Джулиана Бриттона подтвердить алиби его сына и племянницы.

— Надо бы копнуть под Джулиана более основательно, — сказал Линли. — Я тут обнаружил очередного любовника Николь.

И он кратко пересказал то, что поведал ему во время вчерашнего разговора Кристиан Луи Феррер. Ханкен присвистнул:

— Как думаете, Томас, сумеем ли мы найти хоть одного парня, которому отказала наша красотка?

— На мой взгляд, нам лучше поискать того, кто считал себя единственным счастливцем.

— Бриттон!

— Он говорил, что сделал ей предложение и получил от ворот поворот. Но ведь мы знаем об этом только с его слов. Хороший способ отвести от себя всяческие подозрения: заявить о намерении жениться на ней, а на самом деле, возможно, иметь — и осуществить — совсем другие намерения.

И вот теперь Линли открыл ключом входную дверь своего лондонского дома и тихо закрыл ее за собой. Остановившись в холле, он позвал жену по имени. Отчасти он надеялся, что Хелен уже ушла из дома — каким-то образом узнала о его возвращении и пожелала избежать разговора с ним после недавней ссоры. Но, идя по холлу к лестнице, он услышал, как с шумом захлопнулась дверь и мужской голос произнес:

— Ох, извините. Не рассчитал своих сил.

А в следующее мгновение из кухни ему навстречу вышли Дентон и Хелен. Первый с трудом тащил увесистую стопку каких-то папок. А вторая следовала за ним с листочком в руках и говорила:

— Я постаралась сократить количество, Чарли. Но альбомы образцов нужно вернуть до трех часов, и я рассчитываю, что вы поможете мне с выбором.

— Терпеть не могу цветочки, бантики и тому подобную ерунду, — ответил Дентон. — Поэтому даже не показывайте мне всю эту слащавость. Она наводит меня на воспоминания о моей бабушке.

— Буду иметь в виду, — ответила Хелен.

— Спасибо.

Тут Дентон увидел Линли.

— Взгляните, леди Хелен, что принесло нам утро. Прекрасно, значит, я вам больше не нужен?

— Нужен для чего? — спросил Линли. Услышав его голос, Хелен сказала:

— Томми! Ты уже дома? Как ты быстро вернулся.

— Обои! — простонал Дентон в ответ на вопрос Линли. Он выразительно кивнул на кипу папок, высившуюся в его руках. — Образцы.

— Для гостевых комнат, — добавила Хелен. — Томми, ты, наверное, давно не заглядывал туда? Обои там выглядят так, будто их не меняли сто лет.

— Не замечал, — ответил Линли.

— Я это подозревала. Что ж, если мы не сменим их до приезда твоей тетушки Августы, то, боюсь, она сменит их сама. Я подумала, что нам лучше опередить ее. Вчера я заглянула в универмаг «Питер Джоунс», и тамошний персонал оказался настолько любезен, что разрешил мне ненадолго взять домой несколько альбомов с образцами. Правда, только на сегодня. Они очень добры! — Она начала подниматься по лестнице, продолжая говорить через плечо: — Почему ты так быстро вернулся? Вам уже удалось разобраться с этим преступлением?

Дентон потащился за ней. Линли с чемоданом в руках пристроился третьим к этой маленькой процессии. Он сообщил жене, что ему понадобилось выяснить кое-что в Лондоне. А также показать Сент-Джеймсу кое-какие документы: отчет патологоанатома, фотографии и рентгеновские снимки.

— Разногласия между экспертами? — резонно предположила Хелен.

Сент-Джеймса не впервые привлекали в качестве посредника для разрешения спорных вопросов.

— Скорее, у меня самого возникли некоторые сомнения, — пояснил Линли. — А еще необходимо проверить сведения, собранные здесь Уинстоном.

— Ах вот как? — Оглянувшись на мгновение, она подарила ему мимолетную улыбку. — Очень хорошо, что ты вернулся.

Требующие обновления гостевые комнаты располагались на втором этаже дома. Забросив чемодан в супружескую спальню, Линли присоединился к жене и Дентону. В первой из комнат Хелен раскладывала на кровати образцы обоев, снимая по одной папке с кипы, высившейся на протянутых руках Дентона, и придирчиво выбирая симпатичные, на ее взгляд, расцветки. В ходе этой деятельности взгляд ее молодого помощника выражал многострадальное терпение. Но он значительно оживился при виде входящего в комнату Линли.

— А вот и его светлость, — с надеждой сказал Дентон леди Хелен. — Так что если я вам больше не нужен…

— Я не могу задерживаться, Дентон, — разочаровал его Линли.

Надежда во взоре потухла.

— Какие-то проблемы? — спросил Линли. — Вас уже где-то дожидается юная красотка?

Это было вполне уместное предположение. О рыцарских похождениях Дентона слагались легенды.

— Меня ждет купленный за полцены билет, — ответил Дентон. — И я надеялся, что мне удастся приехать в театр до столпотворения.

— Ах да. Понимаю. Мельпомена. Надеюсь, не очередной мюзикл?

— Ну…

Дентон выглядел смущенным. Страсть к спектаклям из регулярно обновляющегося репертуара театров Уэст-Энда поглощала львиную долю его ежемесячного жалованья. Подобно пристрастившемуся к кокаину наркоману, он не мог жить без запаха пыльных кулис, приглушенного света рампы и шума аплодисментов.

Линли взял альбомы из рук Дентона.

— Идите, — сказал он. — Боже упаси лишить вас лицезрения новейшей театральной буффонады.

— Это подлинное искусство, — запротестовал Дентон.

— Вы все еще здесь? Исчезните. И если вы, как обычно, купите компакт-диск с записью этого шедевра, то, умоляю, слушайте его в мое отсутствие.

— Вам не кажется, что у вашего супруга снобистское отношение к культуре? — доверительно спросил Дентон, повернувшись к Хелен.

— Совершенно согласна.

Как только Дентон покинул их, она продолжила раскладывать образцы обоев на кровати. Убрав три варианта, она заменила их на другие и сняла очередную папку с рук мужа.

— Томми, тебе не обязательно стоять здесь и держать их. Тебя ждет работа.

— Ничего, подождет несколько минут.

— Боюсь, несколькими минутами тут не обойтись. Ты же знаешь, насколько я беспомощна, когда приходится делать выбор. Сначала я думала о каких-нибудь миленьких цветочках приглушенного оттенка. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Но Чарли отговорил меня от этой идеи. Не дай бог, нам придется просить его сопровождать тетушку Августу в комнату, которую он считает слащавой. А как тебе единороги с леопардами? Не слишком аляповато?

— Зато они отлично подойдут для гостей, чьи визиты хотелось бы сократить, — отозвался Линли.

Хелен рассмеялась.

— Это уж точно.

Линли хранил молчание до тех пор, пока она не закончила свое дело, освободив его от папок. Она покрыла образцами всю кровать и устлала ими большую часть пола. Наблюдая за женой, Линли раздумывал о том, как странно, что всего два дня назад они не нашли общего языка. Сейчас он не испытывал никакого раздражения и злости. Не испытывал и того ощущения предательства, которое вызвало тогда его праведный гнев. При виде Хелен он чувствовал лишь легкое сердечное волнение, которое у иных мужчин отождествляется с вожделением и побуждает к соответствующим действиям, но у него не имело ничего общего с сексом и всецело относилось к сфере любви.

Наконец он решил отвлечь ее.

— У тебя был номер моего телефона в Дербишире. Я оставил его Дейтону. И Саймону, кстати, тоже.

Хелен взглянула на него. Прядь каштановых волос щекотала ей щеку. Она отбросила волосы назад.

— Ты не позвонила, — не отступал он.

— А что, надо было позвонить? — Ее вопрос прозвучал совершенно бесхитростно. — Чарли передал мне телефон, но не сказал, что ты просил…

— Нет, в общем, звонить было не обязательно. Но я надеялся, что ты позвонишь. Мне хотелось поговорить с тобой. Позавчера утром ты ушла из дома посреди разговора, и я переживал из-за возникших между нами разногласий. Мне хотелось прояснить ситуацию.

— О!

На редкость невыразительное междометие. Хелен прошла по комнате к старинному туалетному столику георгианской эпохи и неуверенно присела на краешек стула. Она серьезно посмотрела на мужа. Лучи светившего в окно солнца поблескивали на ее волосах, затенивших половину лица. Она так сильно напоминала школьницу, ожидающую наказания, что Линли вдруг забыл обо всех своих обидах, вызванных ее поведением.

— Я сожалею о нашей ссоре, Хелен, — сказал он. — Ты высказала свое мнение. И вполне имела право на это. Но мне хотелось, чтобы ты держала мою сторону, и поэтому я вспылил. Она же моя жена, подумал я, а работа порой вынуждает меня принимать определенные решения. Мне хотелось, чтобы жена обеспечивала мне надежный тыл, а не воздвигала преграды на моем пути. В тот момент я воспринимал тебя не как отдельную личность, а лишь как мое дополнение. И, осознав, что ты не согласна с моим решением относительно Барбары, я жутко разозлился. Совершенно потерял самообладание. Я очень сожалею об этом.

Хелен опустила глаза. Она провела пальцами по краю стола, пристально глядя на свои руки.

— Я ушла из дома не потому, что ты потерял самообладание. Бог знает сколько раз ты терял его при мне.

— Я понимаю, почему ты ушла. Да, мне не следовало говорить это.

— Говорить что?

— Ну, то замечание. Насчет тавтологии. Это было бессмысленно и жестоко. И мне хотелось бы, чтобы ты простила меня.

Она взглянула на него.

— Это всего лишь слова, Томми. Тебе совсем не обязательно извиняться за свои слова.

— И все-таки я прошу прощения.

— Не надо. Я имела в виду, что ты уже прощен. Если на то пошло, то я сразу же простила тебя. Слова не являются чем-то реальным, как ты понимаешь. Они всего лишь выражают взгляды людей.

Наклонившись, она подняла один из образцов обоев и посмотрела на него оценивающим взглядом, держа в вытянутой руке. Казалось, извинения Линли были приняты. Но у него появилось отчетливое ощущение, что между ним и женой еще далеко не все в порядке.

Стараясь подладиться к ней, он сказал, кивнув на образец:

— По-моему, это хороший выбор.

— Ты так думаешь? — Она выронила образец из рук. — Необходимость выбора всегда ужасала меня. Мало того что его приходится делать, так ведь потом еще приходится жить с этим выбором.

В голове у Линли вспыхнул сигнал опасности. Хелен согласилась стать его женой, не испытывая восторгов счастливой невесты. В сущности, ему пришлось долго убеждать ее в том, что этот брак всецело в ее интересах. Имея четырех старших сестер, связавших свои жизни с самыми разными людьми — от итальянского аристократа до скотовода из Монтаны, она знала, какими превратностями и причудами чреваты матримониальные отношения. И она всегда прямо говорила о своем нежелании становиться частью того, что потребует от нее больше, чем само способно дать ей. Но она также не относилась к тем женщинам, которые позволяют легкой размолвке одержать верх над здравым смыслом. Они обменялись несколькими резкими словами, вот и все. А слова порой ничего не значат.

И все-таки Линли сказал, чтобы исключить недопонимание:

— Когда я впервые осознал, что люблю тебя — не помню, говорил ли я тебе об этом? — то не мог понять, как я умудрялся так долго не видеть этого. Ты давно вошла в мою жизнь, но неизменно находилась на безопасной дружеской дистанции. И когда я наконец понял, что люблю тебя, мне казалось, что рискнуть получить что-то еще, кроме твоей дружбы, — это значит рискнуть всем на свете.

— Так оно и было, — сказала Хелен. — В отношениях между людьми бывает такой момент, после которого нет пути назад. Но я ни минуты не жалею о том, что рискнула. А ты, Томми?

Он испытал сильное облегчение.

— Ну, тогда у нас все хорошо.

— А разве было по-другому?

— Просто… — Он помедлил, не зная, как лучше описать те крутые перемены, которым подверглись их отношения. — Мы проходим сейчас период приспособления, верно? Мы уже не дети. До женитьбы мы вели жизнь, независящую от других, поэтому нам требуется какое-то время, чтобы привыкнуть к постоянному сосуществованию.

— Мы вели…

Она произнесла это задумчиво, с оттенком вопроса, и перевела взгляд с обоев на мужа.

— Что «мы вели»?

— Жизнь, независящую от других. О, я знаю, что ты действительно вел такую жизнь. Кто бы стал спорить с этим? Но что касается меня… — Она сделала неопределенный жест в сторону разложенных образцов. — Я без малейших колебаний выбрала бы цветочки. Однако Чарли сказал, что цветочки — это слишком слащаво. Ты знаешь, что я никогда не считала себя безнадежной в вопросах оформления интерьера. Но возможно, я обманывалась насчет этого.

Зная ее больше пятнадцати лет, Линли сразу догадался, к чему она клонит.

— Хелен, я был зол. И от злости меня понесло напролом, точно дикого мустанга. Но, по твоему справедливому замечанию, это были всего лишь слова. В них не больше правды, чем в утверждении, что у меня чуткая и тактичная натура. Ты знаешь, что это вовсе не так. И точка.

Пока он говорил, Хелен откладывала в сторону обои с цветочным рисунком. Когда он закончил, она помедлила, а потом взглянула на него. Голова ее была высоко поднята, но лицо оставалось спокойным.

— Ты ведь на самом деле не понял, о чем я сейчас говорила? И немудрено. На твоем месте я бы тоже не поняла, о чем это я.

— Да нет же, все понятно. Я позволил себе придраться к твоим словам. Я был в ярости из-за того, что ты не встала на мою сторону, поэтому и ответил так, как, мне казалось, отвечаешь ты: по форме, а не по существу вопроса. В результате я обидел тебя и сожалею об этом.

Хелен поднялась со стула, прижав образец обоев к груди.

— Томми, ты очень точно описал меня, — просто сказала она. — Я ушла из дома именно потому, что не хотела слышать правду, которой избегала многие годы.

Глава 15

Женщины всегда представлялись ему загадочными существами. А Хелен была женщиной. Следовательно, Хелен всегда останется для него загадкой. По крайней мере, так думал Линли по пути из Белгрейвии в район Вестминстера, к Скотленд-Ярду.

Ему хотелось продолжить их разговор, но Хелен мягко сказала:

— Томми, дорогой, ты ведь вернулся в Лондон, чтобы поработать. Тебе нужно заняться делами. Поезжай. Мы потом обо всем поговорим.

Как человек, которому обычно удавалось получать желаемое почти тотчас же после возникновения желания, Линли раздражался из-за любых задержек. Но Хелен была права. Он и так проторчал дома дольше, чем намеревался. Поэтому, поцеловав ее на прощание, он отправился в Ярд.

Нката висел на телефоне в его кабинете. Парень бегло записывал что-то в блокноте, говоря:

— Тогда опишите ее как можно точнее… Так, а какой формы воротник, к примеру? На кнопках или на молнии?… Послушайте, сейчас мне могут помочь любые подробности… Хм? Ага. Ладно. Хорошо. Буду держать… Будем надеяться. Спасибо…

Он заметил вошедшего в комнату Линли и приподнялся со стула, собираясь освободить шефу место.

Линли махнул ему рукой, чтобы садился обратно. Обойдя вокруг стола, он встал рядом с Уинстоном и увидел ряд открыток, разложенных на кожаной обложке журнала регистрации. По словам Нкаты, это были образцы, отобранные из обширных запасов Терри Коула.

Линли заметил, что некоторые открытки предлагали наказание, другие сулили господство, третьи обещали исполнение самых невероятных фантазий. В рекламном тексте упоминались пенные ванны, массажи разного вида, видеообслуживание и пыточные камеры. На нескольких открытках предлагались услуги животных, а на двух-трех сообщалось, что участники обеспечиваются костюмами. Многие открытки представляли собой фотографии, наглядно показывающие, кто именно будет доставлять рекламируемое наслаждение: «Транссексуальная мужеподобная негритянка», или «Первобытная владычица», или «Ошеломляюще страстная таитянка». Короче говоря, там предлагались услуги, способные удовлетворить самые разные вкусы, предпочтения и извращения. И поскольку открытки выглядели совсем свеженькими и явно не успели повисеть на стенах телефонных будок, откуда их могла сорвать потная рука подростка, грезящего о мастурбации, наличие нескольких тысяч таких открыток под кроватью Терри Коула имело только одно объяснение: он вовсе не увлекался их коллекционированием, а был распространителем этой продукции, винтиком в огромном механизме сексуальной торговли в Лондоне.

Это, по крайней мере, объясняло денежную обеспеченность парня, о которой говорила Силла Томпсон. Шустрый разносчик таких открыток, развешивающий их в центре Лондона по телефонным будкам, мог заработать приличные деньги, ведь ставка за размещение пятисот открыток составляла сто фунтов. А услуги разносчиков были крайне необходимы, поскольку служащие «Бритиш телеком» ежедневно сдирали подобную рекламу и ее требовалось постоянно обновлять.

В центре письменного стола Линли лежали две открытки, отобранные из лежащего на журнале ряда. Одна представляла фотографию мнимой школьницы, а другая ограничивалась текстовой рекламой. Пока Нката продолжал говорить по телефону, Линли взял эти открытки и внимательно изучил их, испытывая душевные страдания.

Над головой школьницы было напечатано: «Тсс!» А текст под фотографией гласил: «Не говори мамочке, чем ты занимаешься после школы!» В центре стоял рюкзачок с рассыпавшимися книжками, а изящно склонившаяся девочка старательно собирала их обратно, соблазнительно повернувшись попкой к камере. Естественно, она резко отличалась от обычной школьницы: задравшаяся юбка в складку позволяла лицезреть узкие черные трусики и верхние края чулок с кружевными подвязками. Оглядываясь через плечо, эта белокурая, слегка растрепанная милашка бросала в камеру притворно стыдливый взгляд. Под ее тонким каблучком белел листочек бумажки с написанным от руки телефонным номером и призывом: «Позвони мне!»

— О господи, — прошептал Линли. И когда Нката повесил трубку, он попросил, словно надеясь, что новые объяснения при свете дня смогут отменить то, что поведал ему констебль глубокой ночью: — Уинни, расскажите мне еще раз все с начала и до конца.

— Давайте я позову Барбару. Она проводила интеллектуальную часть работы.

— Хейверс? — Недовольный тон Линли остановил руку Уинстона, потянувшуюся к трубке телефона. — Уинстон, я же выдал ей конкретное задание. Велел ей сидеть за компьютером. И вы уверили меня, что она занимается архивами. Почему же она опять отвлеклась на другую часть расследования?

Нката развел руками, изображая полнейшую невинность.

— Она вовсе не отвлекалась. Вернувшись вчера вечером из Баттерси, я привез коробку с открытками в вашей машине. И зашел к ней узнать, как продвигаются дела с архивом. Она попросила разрешения взять эту коробку домой на ночь. Хотела взглянуть на открытки. Ну а чем это закончилось… она может рассказать вам сама.

На лице Нкаты было написано простодушие ребенка, сидящего на коленях Деда Мороза и нечаянно выдавшего знание многих скрытых сюрпризов. Линли вздохнул.

— Ну ладно, тогда зовите ее.

Нката взялся за трубку. Он нажал несколько кнопок и, дожидаясь соединения, торжественно произнес:

— Она постоянно торчит за компьютером. Засела за него в шесть утра.

— Пора резать упитанного тельца, — проворчал Линли.

Нката, не поняв смысла библейской аллюзии, неуверенно сказал:

— Точно. — А в трубку коротко сообщил: — Барб, шеф приехал.

Этого ей хватило.

В ожидании прихода Хейверс Линли рассмотрел вторую открытку. Однако ему не хотелось думать о страданиях, которые предстоит испытать родителям убитой девушки, поэтому он вновь задал вопрос Нкате:

— Что еще произошло сегодня утром?

— Я получил сообщение от Коулов. От его матери и сестры. Как раз перед вашим появлением я разговаривал с его сестрой.

— И что же?

— Пропала куртка парня.

— Куртка?

— Да, черная кожаная куртка. Он всегда надевал ее, выезжая на природу на своем крутом мотоцикле. Помните, вы выдали миссис Коул список вещей этого бедняги — ну, ту квитанцию с вещдоками, — так вот, куртки там не оказалось. Они подумали, что ее попросту стащил кто-то из бакстонских полицейских.

Линли вспомнил фотографии с места преступления и перебрал в памяти все вещи, которые он просматривал в Бакстоне.

— Они уверены насчет этой куртки?

— Говорят, что он обычно надевал ее. Да и вряд ли он отправился бы в такую дальнюю поездку в одной футболке, хотя, судя по нашей описи, только она на нем и была. Они так и сказали, что он никогда не ездил по автостраде в одной футболке.

— В общем-то, пока не так уж холодно.

— Куртка нужна не только для тепла. Она служит хоть какой-то защитой на случай дорожной аварии. Сестра объяснила, что куртка спасала его от лишних ссадин. Поэтому им хотелось бы знать, куда она могла подеваться.

— А ее не было среди его вещей в квартире?

— Его одежду перетряхивала Барб, и она подтвердит вам…

Нката резко оборвал себя. Вид у него был крайне смущенный.

— Ах вот как, — многозначительно протянул Линли.

— Но потом она до часу ночи просидела за компьютером, — поспешно прибавил Нката.

— Неужели? И кому же пришла в голову идея поехать вместе на квартиру Коула?

Приход Хейверс избавил Нкату от необходимости отвечать. Барбара появилась на редкость своевременно, очень деловитая и вооруженная блокнотом. Линли никогда еще не видел, чтобы она выглядела более профессионально.

Она не плюхнулась, как обычно, на стул перед его столом. Нет, она остановилась на пороге, слегка подавшись вперед в позе почтительного внимания. Услышав вопрос Линли по поводу куртки, Барбара слегка призадумалась, вглядываясь в лицо ее нынешнего напарника, словно оно являлось барометром, отражавшим погоду в кабинете шефа.

— Куртка этого парня? — осторожно уточнила она, и выразительный кивок Нкаты в сторону Линли, очевидно, дал ей понять, что можно относительно безопасно признаться хотя бы в одном мелком уклонении от выполнения приказа. — В общем… Хм… Ну да.

— Мы позже разберемся с тем, чем вам надлежало заниматься, Хейверс, — сказал Линли. — Так была ли черная кожаная куртка среди вещей в квартире Коула?

Ей удалось виновато потупиться, заметил Линли. Это отчасти искупало провинность. Облизнув губы, она откашлялась и приступила к докладу. Из ее сообщения выяснилось, что Коул предпочитал исключительно черную одежду. В его шкафу обнаружились свитера, рубашки, футболки и джинсы. Но куртки там не было, по крайней мере кожаной.

— Там висела легкая курточка типа ветровки, — сказала Барбара. — И пальто. Очень длинное, в стиле эпохи Регентства. Вот и все. — Пауза. И потом рискованный вопрос: — А в чем, собственно, дело?

Нката рассказал ей.

— Должно быть, кто-то унес ее с места преступления, — тут же среагировала Барбара и запоздало добавила: — Сэр, — взглянув на Линли, словно почтительное обращение могло свидетельствовать о ее недавно обретенном уважении к старшим по званию.

Линли прикинул, к чему ведет ее гипотеза. Теперь уже две вещи числились пропавшими с места преступления: кожаная куртка и плащ. Неужели придется вернуться к версии двух убийц?

— Может, эта куртка указала бы нам путь к убийце, — словно прочтя его мысли, предположила Хейверс.

— Если нашего убийцу волновали вещественные доказательства, то ему следовало полностью раздеть парня. Какой смысл уносить одну куртку?

— Для прикрытия? — высказался Нката.

— Он уже прихватил плащ, чтобы скрыть следы крови.

— Но если он собирался где-то останавливаться после убийства или, допустим, заметил, что кто-то видел его на обратном пути, то он точно не мог быть в плаще. С чего бы ему надевать плащ? Ведь во вторник вечером не было дождя.

Хейверс все еще стояла у двери и высказывала свои предположения с тактичной неуверенностью, словно она наконец глубоко осознала, насколько справедливо назначенное ей испытание.

Ее замечания были не лишены смысла. Линли признал это одобрительным кивком. Он переключил внимание на открытки и, показав на них, велел:

— Изложите мне все, что вам удалось накопать.

Хейверс стрельнула взглядом в Нкату, ожидая, что он возьмет на себя эту часть доклада. Он понял смысл ее молчаливого вопроса и сказал:

— Я, конечно, мог бы все это вкратце обрисовать, но боюсь, что упущу многие детали. Рассказывай ты.

— Ладно, — согласилась она, не отходя от двери. — Мне подумалось, что любая из этих открыток, — она кивнула в сторону стола Линли, — могла бы стать мотивом для убийства Терри Коула. Что, если он вел с ними нечестную игру? Допустим, забирал у них открытки и получал по сотне фунтов за каждую пачку, но вовсе не собирался развешивать их. Или развешивал гораздо меньше, чем указывал в отчете.

В конце концов, заметила Барбара, ни одна из этих проституток в действительности не знает, откуда или как клиент раздобыл ее рекламу, если только не таскается сама по городу, проверяя наличие своих открыток. И даже если бы она решилась на прогулку по центру Лондона и заглянула в телефонные будки, то что мешало Терри Коулу заявить, что нанятые «Бритиш телеком» уборщики очистили все будки от открыток, едва он успел развесить их?

— Поэтому я решила обзвонить этих пташек и выяснить, что они думают о Терри.

Сделанные звонки доставили Барбаре весьма сомнительное удовольствие, однако, звоня по номеру, оставленному на открытке «школьницы», она получше пригляделась к этой красотке и поняла, что девушка кажется ей странно знакомой. Практически уверенная, кто там рекламирует свои прелести, она набрала предложенный номер и, дождавшись соединения, сказала: «Алло, это Вай Невин? Вас беспокоит детектив-констебль Барбара Хейверс. Мне нужно выяснить у вас пару вопросов, если вы не заняты. Или лучше позвонить вам утром?»

Подошедшая к телефону Вай Невин даже не спросила, как Барбара узнала ее номер. Она лишь заявила своим хорошо поставленным голосом: «Уже глубокая ночь. Вам известно об этом, констебль? Или вы пытаетесь запугать меня?»

— Она выглядит достаточно юной, чтобы сыграть роль Лолиты в сексуальной фантазии клиента, — заключила Хейверс. — А судя по обстановке ее квартирки, я бы сказала…

Она поморщилась и запнулась, очевидно осознав, что только что выдала оставшуюся часть своей вчерашней несанкционированной деятельности.

— Послушайте, инспектор, — поспешно добавила она. — Это я упросила Уинни взять меня с собой. Он уговаривал меня остаться за компьютером, как вы и приказали. Он абсолютно не виноват. Мне просто подумалось, что, съездив по этим адресам вдвоем, мы сумеем больше выяснить…

Линли прервал ее.

— Мы поговорим об этом позже.

Он переключил внимание на вторую открытку, лежавшую в центре стола. Телефонный номер на ней был таким же, как у «школьницы». Однако реклама носила совершенно иной характер.

В верхней части второй открытки бросалась в глаза надпись: «Никки Искушение», а прямо под именем стояла фраза: «Познай таинства владычества». И под этой строчкой были перечислены сами «таинства»: отлично оборудованная камера пыток, темница, кабинет врача и классная комната. Завершающая приманка гласила: «Приноси свои игрушки, если тебе не хватает моих». Далее следовал телефонный номер. Фотография отсутствовала.

— По крайней мере, мы теперь знаем причину их увольнения из финансовой фирмы «МКР», — сказал Нката. — Такие телки лупят с клиентов от пятидесяти фунтов в час до тысячи пятисот за ночь. Если, конечно, мои осведомители не врут, — поспешно прибавил он, словно объясняя, что лично не опускался до подобных удовольствий. — Я переговорил с Хиллингером из отдела организованной преступности. Его парни держат руку на пульсе.

Линли поневоле пришлось признать, что собранные ими разрозненные куски сведений о Николь Мейден начали складываться в определенную картину.

— Значит, — произнес он, — тот пейджер был для ее клиентов, потому-то родители ничего о нем и не знали, но зато знали Апман и Феррер, оба ее любовника.

— Вы подразумеваете, что она продолжала заниматься проституцией и в Дербишире? — спросила Барбара. — С Апманом и Феррером?

— Возможно. Но даже если она развлекалась с ними задаром, то оставалась деловой женщиной, которая не хотела упускать своих постоянных клиентов.

— Обеспечивая их сексом по телефону во время своего отсутствия?

— Видимо, так.

— Но почему она вообще уехала?

Это все еще оставалось загадкой.

— Что касается тех парней из Скалистого края… — задумчиво сказал Нката.

— А что насчет тех парней?

— В Ислингтоне был один скандальчик. Он не дает мне покоя.

— Какой скандальчик?

— Ислингтонская домовладелица, у которой Николь снимала квартиру, слышала, как она ругалась с каким-то мужчиной, — подала голос Хейверс. — В мае. Как раз перед тем, как переехать в фулемский дом.

— И вот я думаю, не получили ли мы наконец железный мотив, чтобы прижать к стенке Джулиана Бриттона, — заявил Нката. — Тот скандалист орал ей что-то вроде того, что он-де лучше сам убьет ее, чем позволит «сделать это»… Может, он узнал, что она решила бросить учебу и заняться проституцией?

— Откуда он мог узнать? — возразил Линли, размышляя о таком варианте событий. — Джулиана отделяло от Николь более двухсот миль. Сомнительно, чтобы он притащился в Лондон, выудил открытку из телефонной будки, позвонил по данному номеру, соблазнившись сеансом с плетками и наручниками, и обнаружил, что его проводит Николь Мейден. Слишком много совпадений для того, чтобы эта версия звучала правдоподобно.

Хейверс робко заметила:

— А может, он нагрянул к ней в гости без предупреждения, сэр?

Нката кивнул и развил тему:

— Допустим, он заехал в Ислингтон и обнаружил, что его подружка вожделенно обхаживает плеткой какого-нибудь типа в кожаной упряжи. Такая сцена запросто могла спровоцировать ссору.

Подобный сценарий вполне возможен, признал Линли. Но могли быть и другие варианты развития событий.

— В городе был кое-кто еще, кого тоже могли сильно огорчить карьерные планы Николь. Нам необходимо разыскать ее городского любовника.

— Но вдруг это просто один из ее клиентов?

— Который звонил ей так часто, как нам сообщили Апман и Феррер? Вряд ли.

Хейверс вмешалась в разговор:

— Сэр, по-моему, нельзя сбрасывать со счетов Терри Коула.

— Констебль, я говорю сейчас о человеке, убившем Николь Мейден, — обрезал ее Линли, — а не о том, кто был убит вместе с ней.

— Я не имела в виду, что Коул был ее лондонским любовником, — произнесла Хейверс с необычной для нее осмотрительностью. — Я имела в виду самого Терри Коула. Что, в сущности, говорят нам факты? Мы уже выяснили, что между Мейден и Коулом имелась связь. Очевидно, он распространял для нее открытки, как делал и для прочих шлюх. Но он не стал бы тащиться из Лондона в Дербишир только ради того, чтобы она снабдила его очередной пачкой для размещения в лондонских будках, тем более что из-за ее отсутствия в Лондоне она не могла бы обслуживать клиентов. Тогда что он вообще делал в Дербишире? Вероятно, их связывало что-то еще.

— Едва ли столь важно разбираться сейчас с ролью Коула.

— «Едва ли»? Как вы можете так говорить? Он же убит, инспектор. Может ли быть более важная причина?

Линли стрельнул в нее взглядом. Нката быстро вмешался, словно пытаясь предотвратить угрозу надвигающегося взрыва:

— А что, если Коула послали убить ее? И в итоге он сам расстался с жизнью? Или он хотел предупредить ее о чем-то? Например, сообщить о возможной опасности.

— Тогда почему он просто не позвонил ей? — возразила Барбара. — Какой смысл вскакивать на мотоцикл и нестись аж в Дербишир, только чтобы предупредить ее о чем-то? — Она сделала шаг в комнату, словно, приблизившись, могла как-то склонить их к ее ходу мыслей. — У этой девицы имелся пейджер, Уинстон. Если ты собираешься возразить мне, что он притащился в Скалистый край, потому что не сумел разузнать номер ее тамошнего телефона, то почему тогда он не оставил ей сообщение на пейджере? Если Николь угрожала какая-то опасность, то она могла настигнуть ее самыми разными путями задолго до того, как сам Коул приехал с сообщением.

— Как раз это и произошло, — заметил Нката.

— Верно. Произошло худшее, и оба они мертвы. Оба! И мне представляется, что было бы разумно рассматривать их смерть именно в таком ключе: не как случайное совпадение, а как взаимосвязанное событие.

— А мне представляется, — выразительно произнес Линли, — что вас, Хейверс, ждет архивное задание. Спасибо за ваш ценный вклад. Я дам вам знать, если вы мне еще понадобитесь.

— Но, сэр…

— Констебль?

Он произнес это слово намеренно подчеркнуто, напоминая ей о недавнем понижении в звании.

Нката заерзал на стуле за столом Линли, похоже, надеясь, что Хейверс глянет в его сторону. Но она не взглянула. Рука, державшая блокнот, бессильно опустилась. И Барбара продолжила потерявшим уверенность голосом:

— Сэр, я лишь понимала, что надо бы выяснить, какие цели преследовал Коул в Дербишире. Узнав причину его путешествия, мы выйдем на нашего убийцу. Я прямо-таки чувствую это. А вы?

— Мы учтем ваши чувства.

Она прикусила зубами верхнюю губу и наконец взглянула на Нкату, словно рассчитывая на его очередную реплику. Ее напарник слегка приподнял брови и скосил глаза в сторону двери, по всей вероятности намекая, что самым разумным с ее стороны было бы сейчас поспешить к компьютеру. Она проигнорировала его намек и вновь обратилась к Линли:

— Так могу я заняться этим, сэр?

— Заняться чем?

— Разработкой Коула.

— Хейверс, у вас уже есть задание. Вам приказано вернуться к нему. Когда вы закончите работу с архивом, я попрошу вас доставить документы Сент-Джеймсу. А после этого мы поговорим о новом задании.

Но неужели вы не понимаете, что раз он приехал в Дербишир ради встречи с ней, то между ними явно были более сложные отношения?

— Барб… — предостерегающе произнес Нката.

— У него была куча денег, — упрямо продолжала она. — Куча бабок, инспектор. Ладно, согласна. Он мог отлично зарабатывать на открыточках. Но у него на квартире мы также обнаружили марихуану. И еще он твердил о каком-то большом заказе. Говорил об этом матери и сестре, миссис Бейден и Силле Томпсон. Я подумала сначала, что он просто балуется с наркотиками, но поскольку дела с рекламными открытками совершенно не объясняют причины его поездки в Дербишир, то…

— Хейверс, я не собираюсь повторять еще раз…

— Но, сэр…

— Черт побери, нет! — Линли с огромным трудом сдерживал раздражение. Упрямство этой женщины действовало на него, как спичка, подложенная под сухую растопку. — Если вы пытаетесь намекнуть, что кто-то проследил за ним до Дербишира, лелея замысел прирезать его там, то это не так. Все собранные нами факты ведут нас прямиком к дочери Мейдена, и если вы не понимаете этого, то, значит, в результате вашей июньской прогулки по Северному морю вы потеряли не только звание.

Она тут же закрыла рот. Ее губы сжались в тонкую ниточку. Нката, испустив тяжелый вздох, тихо выругался.

— Итак, — медленно протянул Линли, чтобы выиграть время и постараться совладать с собой. — Если вы предпочитаете работать под руководством другого инспектора, Хейверс, то скажите честно. Мы разберемся.

Прошло долгих пять секунд. Нката отвел взгляд от окна. Они с Хейверс обменялись выразительными понимающими взглядами, но Линли не удалось постичь смысл их молчаливого разговора.

— Мне не хотелось бы просить никакого нового назначения, — наконец выдавила из себя Хейверс.

— Тогда вы знаете, что делать.

Снова переглянувшись с Нкатой, она посмотрела на Линли и, сказав:

— Слушаюсь, сэр, — вышла из кабинета.

Линли вдруг понял, что не задал ей ни одного вопроса относительно ее работы с архивом. Но эта мысль пришла ему в голову только после того, как он занял свое место за столом. И тогда он подумал, что, вызвав ее обратно для доклада, даст ей некоторое преимущество. А вот уж этого ему сейчас совершенно не хотелось.

— Сначала мы займемся тем, что касается проституции, — сказал он Нкате. — Это могло дать влюбленному человеку отличный мотив для убийства.

— Да уж, не позавидуешь парню, узнавшему, что его девушка занимается такими делишками.

— И поскольку эти делишки проворачивались в Лондоне, то естественно предположить, что именно в Лондоне кто-то и узнал о них, вы не возражаете?

— С этим трудно спорить.

— Тогда я предлагаю заняться поисками лондонского любовника, — подытожил Линли. — И у меня есть отличная идея по поводу того, куда мы отправимся для начала.

Глава 16

Вай Невин взяла открытку из рук Линли и, взглянув на нее, аккуратно положила на идеально чистую стеклянную поверхность кофейного столика, удобно расположенного между бледно-желтой тахтой и уютным диванчиком, рассчитанным на двух человек. Она устроилась на тахте, словно предлагая Линли и Нкате попытаться уместиться на диванчике. Нката, однако, не поддержал эту затею. Он встал у входной двери, скрестив руки на груди и показывая всем своим видом: «побег исключен».

— Вы изображены на этой открытке в виде школьницы, — начал Линли.

Вай достала папку, которую вчера уже показывала Хейверс и Нкате. Она подтолкнула ее к детективу по гладкой столешнице.

— Я работаю фотомоделью, инспектор. За это занятие мне платят деньги. Я понятия не имею, кто и для каких целей использует мои фотографии, и меня это совершенно не волнует. Учитывая, что платят мне хорошо.

— Вы хотите сказать, что вы лишь рекламный образец для сексуальных услуг, предоставляемых неизвестными проститутками?

— Да.

— Понимаю. Тогда с какой целью на этой открытке дан номер вашего телефона, если вы сами не играете роль любвеобильной «школьницы»?

Вай отвела глаза. Она была умна и сообразительна, хорошо образованна и владела речью, но ей не хватало дальновидности.

— Знаете, я не обязана разговаривать с вами, — заявила она. — Мои занятия не противозаконны, поэтому не устраивайте мне, пожалуйста, допросов.

Объяснение тонкостей права не являлось целью его прихода к ней, сообщил ей Линли. Но если бы она занималась проституцией…

— Покажите мне, где тут на открытке написано, что кто-то платит мне за какие-то услуги? — потребовала она.

Если бы, повторил Линли, она занималась проституцией, то он предположил бы, что ей известны все опасности, связанные с подобным поведением. И в таком случае…

— Я что, околачиваюсь по городу? Или пристаю к мужчинам на улицах?

И в таком случае, твердо гнул он свою линию, можно предположить, что мисс Невин вполне осведомлена о том, как свободно и многогранно трактуют понятие «бордель» судьи, не склонные утомлять себя лингвистическими тонкостями. Он обвел выразительным взглядом обстановку комнаты, предоставляя ее хозяйке возможность в полной мере оценить его замечание.

— Чертовы копы, — выдохнула она.

— Именно так, — вежливо поддержал ее Линли.

Прямо из Скотленд-Ярда они с Нкатой приехали в Фулем. Вай Невин как раз выгружала фирменные продуктовые пакеты с логотипом «Сейнзбериз» из багажника новенькой последней модели «альфа-ромео» и, заметив долговязую фигуру Нкаты, вышедшего из «бентли», удивленно спросила:

— Чего ради вы опять приехали ко мне? Почему не разыскиваете убийцу Никки? Послушайте, у меня нет времени с вами разговаривать. Через сорок пять минут у меня назначена деловая встреча.

— Тогда, я полагаю, вы предпочли бы спровадить нас заблаговременно, — с усмешкой сказал Линли.

Стрельнув взглядом в полицейских, Вай попыталась осмыслить сказанное.

— В таком случае помогите мне, — сказала она, нагружая их пакетами.

Она убрала в большой холодильник скоропортящиеся продукты: паштет, греческие оливки, ветчину, камамбер…

— Ждете гостей? — поинтересовался Линли. — Или, может быть, решили угостить… деловых партнеров?

Вай Невин, резко хлопнув дверцей холодильника, вернулась в гостиную и устроилась на тахте. Там она и сидела, словно живое воплощение стиля ретро: грубые башмаки с белыми носками, подвернутые голубые джинсы, белая рубашка с закатанными рукавами и воротником-стойкой дополнялись завязанным на шее шарфиком и белокурым «конским хвостом». Она выглядела так, словно появилась из фильма с участием Джеймса Дина.[53] Для полноты картины не хватало разве что жевательной резинки.

Речь девушки, однако, совсем не соответствовала образу персонажа из фильмов с Джеймсом Дином. Стиль ее одежды хотя и напоминал о фанатах поп-музыки, выдувающих пузыри из жвачки, но говорила она как женщина, происходящая из хорошей семьи либо сама сделавшая себя, выбившись из низов. Второе более вероятно, решил Линли, беседуя с ней. Она то и дело выпадала из тщательно продуманной роли. Неправильное произношение отдельных слов невольно выдавало ее. И все-таки она была не такой, какую он рассчитывал найти по телефону, указанному на открытке с предложением сексуальных услуг.

— Мисс Невин, — сказал Линли, — я пришел сюда не для того, чтобы предъявить вам обвинения. Я пришел из-за убийства женщины, и если это убийство как-то связано с источником ее дохода…

— Вот-вот, вы всегда так начинаете! С одного из наших клиентов. А заканчиваете обычно совсем по-другому: «Эта шлюшка получила по заслугам. И ей чертовски повезло, что она протянула так долго, учитывая стиль ее жизни и тех типов, которые с ней якшались». Разве я не права? Ну, насчет стиля жизни? Поэтому не пудрите мне мозги, говоря о моем законном или незаконном «источнике дохода». — Она невозмутимо взглянула на инспектора. — Если бы вы только знали, как много выпадает на пол полицейских удостоверений, когда парни в спешке стаскивают с себя штаны! Хм. Я могла бы назвать несколько имен.

— Меня не интересуют ваши клиенты. Я хочу найти убийцу Николь Мейден.

— Вы полагаете, что это один из клиентов. Почему бы не признать прямо? И что, по-вашему, будут чувствовать эти самые клиенты, когда им начнут названивать из полиции? А что станет с моими доходами, как только выяснится, что я назвала их фамилии? Если бы я вообще, для начала, знала их фамилии. А я, кстати, не знаю. Нам обычно хватает имен, а они вам не особенно-то помогут.

Стоявший у дверей Нката вытащил блокнот и открыл его со словами:

— Мисс, мы будем рады любой помощи.

— Забудьте, констебль. Я не так глупа.

Линли наклонился к ней.

— Тогда вы способны понять, с какой легкостью я могу прикрыть всю вашу деятельность. Думаю, достаточно будет выставить перед домом дежурного полицейского, чтобы ваши тайные клиенты лишились покоя. И даже не знаю, кому захочется нанести вам повторный визит, после того как в паре бульварных газетенок проскользнет сообщение о гостеприимном приеме, оказанном вами достойному упоминания члену общества.

— Вы не посмеете! Я знаю свои права.

— Никто не запрещает журналистам и папарацци подглядывать за кем угодно, от кинозвезд до членов королевской семьи, ну а вашему местному бобби сам бог велел дежурить на улицах, охраняя безопасность старушек, выгуливающих собачек.

— У вас чертовски жестокие…

— Это жестокий мир, — напыщенно вставил Нката.

Вай обожгла обоих яростным взглядом. Зазвонил телефон, и она мгновенно вскочила, чтобы взять трубку.

— Чего вы желаете? — промурлыкала она.

Нката возвел глаза к потолку.

— Минутку, — сказала Вай. — Я должна взглянуть на расписание. — Она перелистала странички делового ежедневника. — Мне очень жаль, но днем я занята. У меня уже назначена встреча… — Она пробежала пальчиком по странице и добавила: — Я смогу освободиться к четырем часам… Какова длительность сеанса? — Выслушав ответ, она проворковала: — Разве общение со мной не вызывает у вас обычно прилив сил?

Потом она черкнула что-то в ежедневнике и положила трубку, словно в задумчивости задержав руку на телефоне. Наконец вздохнула, повернулась к полицейским и тихо сказала:

— Что ж, ладно.

Она вышла на кухню и вернулась с конвертом, который отдала Линли.

— Здесь то, что вам нужно. Надеюсь, вы не сильно расстроитесь по поводу вашего ошибочного представления о наших клиентах.

Конверт был уже распечатан. Линли аккуратно вытряхнул на стол его содержимое — листок бумаги с выразительным сообщением, набранным из букв, вырезанных, очевидно, из глянцевых журналов: «Две сучки сдохнут в луже собственной блевотины. Они будут молить о пощаде, но рок уготовил им лишь жуткие мучения». Ознакомившись с текстом, Линли протянул листок Нкате. Констебль взглянул на анонимку и оживился:

— Такие же послания остались на месте преступления.

Линли кивнул. Он сообщил Вай о других анонимных посланиях, обнаруженных на месте убийства.

— Это я переслала их ей, — сказала она.

Озадаченный, Линли перевернул конверт и обнаружил, что он адресован Вай Невин и послан с местного почтового отделения.

— Но это послание выглядит так же, как те.

— Вообще-то мне не хотелось посылать их ей. Тут ведь не указано никаких имен. Одни угрозы. Но их присылали мне. Сюда. На этот адрес. Послания приходили все лето. Я регулярно рассказывала о них Никки, когда мы общались по телефону, но она только смеялась над моими страхами. Поэтому в конце концов я отослала их ей с Терри. Мне хотелось, чтобы она сама увидела, что ситуация ухудшается и нам обеим пора принимать какие-то меры. Но Никки так ничего и не поняла, — с горечью добавила она. — Боже, ну почему она никогда никого не слушала?

Линли взял записку у Нкаты. Вновь перечитал ее и, аккуратно сложив, сунул обратно в конверт.

— Может, вам лучше рассказать, с чего все началось, — предложил он.

— Началось все с Шелли Платт, — ответила Вай.

Она подошла к окну, выходящему на улицу.

— Шелли — моя подруга. Много лет мы с ней жили душа в душу. Но потом я познакомилась с Никки и поняла, что у нас с ней гораздо больше общих интересов. Шелли обиделась и начала всячески доставать меня. Я знала… — Ее голос задрожал, и она немного помолчала, чтобы справиться с волнением. — Я точно знала, что она подстроит нам какую-нибудь гадость. А Никки не верила мне. Она лишь смеялась над всем этим.

— Над чем именно?

— Над письмами. И звонками. Мы не прожили здесь и двух дней, — она обвела рукой гостиную, — как Шелли уже узнала номер нашего телефона и начала донимать нас звонками. Потом стали приходить письма. Потом она притащилась сюда, к нашему дому. Потом стала срывать и портить рекламные открытки…

Вай подошла к тележке с напитками. Там стояло ведерко для льда. Она вытащила из-под него тонкую стопку открыток и вручила Линли.

— Шелли пообещала, что уничтожит нас. И все из-за ревности… — Вай судорожно вздохнула. — Она слегка помешалась на этой почве.

В руках у Линли оказались все те же рекламирующие «школьницу» открытки, не считая того, что все они были испорчены написанными ярким фломастером предупреждениями о венерических заболеваниях.

— Терри обнаружил их, как обычно проходя по будкам на своем участке, — сказала Вай. — Вот чем занималась Шелли. Все это явно ее выходки. Она не успокоится, пока не погубит меня.

— Расскажите нам о Шелли Платт, — попросил Линли.

— Она была моей прислугой. Мы познакомились в «C'est la vie».[54] Вы там бывали? Это кафе с французской выпечкой сразу за станцией Саут-Кен. Я заключила там, если можно так выразиться, выгодное соглашение со старшим пекарем — французские батоны, пирожки и пирожные в обмен на легкие вольности в мужской уборной. Однажды утром Шелли, лакомясь там шоколадными рогаликами, увидела, как мы с Альфом спустились в нижние помещения. Потом она заметила, что он выдал мне выпечку, не взяв с меня денег, и поинтересовалась, чем мы там занимались.

— Она хотела шантажировать вас?

Вай мрачно усмехнулась, услышав этот вопрос.

— Она хотела узнать, что надо сделать, чтобы бесплатно получить рогалики. Кроме того, ей понравилось, как я одета — в то утро на мне был наряд в стиле Мэри Квонт,[55] — и ей тоже захотелось немножко всего этого.

— Вашей одежды?

— Моей жизни в целом, как оказалось.

— Понятно. И, став вашей прислугой, она получила доступ к вашим вещам…

Вай рассмеялась. Шагнув к столику с напитками, она достала пару кубиков льда из ведерка и жестяную баночку томатного сока с нижней полки. С профессионализмом, приобретенным за многолетнюю практику, она ловко смешала себе «Кровавую Мэри».

— Шелл прислуживала мне по-другому, инспектор. Она была кем-то вроде секретарши. Принимала звонки от клиентов, желавших записаться на встречу со мной.

Вай помешала коктейль стеклянной палочкой, увенчанной ярко-зеленым попугаем. Потом аккуратно завернула стакан в коктейльную салфеточку и вернулась к тахте, где поставила его на кофейный столик и продолжила рассказ. До знакомства с Шелли Платт в той французской кофейне секретарскую работу с клиентами у нее вела пожилая филиппинка. В то время было принято нанимать пожилых филиппинок для подобных услуг, но Вай подумала, что, возможно, только выиграет, пригласив на эту роль юную девицу. В приличном наряде Шелли выглядела совсем неплохо. И что более важно, она была настолько несведуща в подобной сфере деятельности, что Вай удалось нанять ее за сущие гроши.

— Помимо комнаты и питания я платила ей тридцать фунтов в неделю, — сообщила им Вай. — И уж поверьте мне, она стала зарабатывать больше того, что получают уличные шлюхи, обслуживая на коленях трясущихся пьянчужек, заловленных возле метро «Эрлс-корт», а именно так она и добывала себе средства к существованию, когда мы познакомились.

Они прожили вместе около трех лет. Но потом Вай встретилась с Никки Мейден и поняла, насколько лучше пошли бы ее дела, если бы они объединили свои таланты.

— Поначалу мы еще продолжали пользоваться услугами Шелли. Но она возненавидела Никки, поскольку та теперь жила вместе с нами. Такая уж она ревнивая, хотя я не догадывалась об этом, когда нанимала ее.

— Ревнивая?

— Да, уж если она вцепилась в кого-то, то от нее не отвязаться никакими силами. Мне следовало понять это сразу, когда она рассказала о своем приятеле. Шелл притащилась за ним в Лондон из Ливерпуля и, обнаружив, что он больше не хочет общаться с ней, начала действовать по своей традиционной программе: преследовала его повсюду, постоянно названивала ему, околачивалась возле его квартиры, посылала письма, забрасывала подарками. К сожалению, тогда я не знала, что это ее обычный образ действий, понимаете? Я решила, что это был одноразовый выплеск страсти, реакция на первую несчастную любовь. — Она сделала хороший глоток коктейля. — Какой же я была идиоткой!

— Она повторила всю программу с вами?

— Очевидно, этого следовало ожидать. Стэн, ее бывший приятель, заявился к нам на квартиру, когда она проколола шины у его тачки. Он жутко разозлился и, наверное, подумал, что пора вправить ей мозги. Но в итоге мозги вправили ему.

— Как?

— Шелл набросилась на него с кухонным ножом.

Нката взглянул на Линли, и тот кивнул. Как правило, убийцы имеют излюбленное оружие. Но почему убили Николь, если предметом страсти Шелли была Вай? И зачем надо было ждать целое лето?

Вай, по-видимому, поняла, что его смущает.

— Понимаете, она не знала, куда подевалась Никки. Но знала, что Терри запал на нее. Если Шелли начала следить за ним, то со временем он вывел ее прямиком к Никки. — Она вновь приложилась к напитку и, взяв салфетку, промокнула уголок рта. — Кровожадная сучка, — тихо выругалась она. — Надеюсь, она сгниет заживо.

— «Эта сучка поимела свое», — пробормотал Линли, зная теперь происхождение записки, найденной в кармане Николь Мейден. — Нам нужен ее адрес, если вы его знаете. И еще нам нужен список клиентов Николь.

— Клиенты тут ни при чем. Я же только что вам все рассказала.

— Так-то оно так. Но нам также сообщили, что в Лондоне есть какой-то мужчина, с которым Николь поддерживала отношения, несколько отличные от тех, что складываются между клиентом и…

Он запнулся, подыскивая подходящий эвфемизм.

— И его вечерним компаньоном, — помог ему Нката.

— И мы надеемся обнаружить его среди постоянных клиентов Николь, — закончил Линли.

— Ну, если и был кто-то, то я его не знаю, — сказала Вай.

— Мне трудно поверить в вашу неосведомленность, — сказал Линли. — Вы не сумеете убедить меня в том, что такие апартаменты оплачиваются исключительно из доходов от вашего сексуального бизнеса.

— Меня не волнует, во что вы верите, — заявила Вай.

Она резко подняла руки и развязала шейный платок.

— Мисс Невин, мы ищем убийцу. Если он — тот человек, который изначально снял для Николь Мейден эту квартиру, то вы должны назвать нам его имя. Поскольку если он вдруг узнал, что она не выполняет условий их соглашения, то вполне мог в припадке ярости убить ее. И, смею заметить, ему вряд ли понравится, что вы продолжаете проживать в этих хоромах теперь, когда Николь больше нет.

— Мне нечего вам сказать.

— А может быть, это Рив? — спросил Нката.

— Какой Рив?

Вай вновь потянулась к стакану.

— Мартин Рив. Из финансовой фирмы.

Не сделав ни глотка, она начала вертеть стакан, наблюдая, как сталкиваются и позвякивают в коктейле кусочки льда. Наконец она сказала:

— Я солгала вам насчет «МКР». Я никогда не работала у Мартина Рива. И вообще не знакома с ним. Я узнала о нем и о Триции со слов Никки. Когда вы спросили вчера о нем, я решила схитрить. Извините. Я и подумать не могла, что вы уже так много знаете. Обо мне. И о Никки. А мой род занятий не располагает к особой откровенности с полицейскими.

— Тогда что же свело вас вместе? — спросил ее Нката.

— Меня и Никки? Мы познакомились в пабе «Джек Хорнер»[56] на Тоттнем-Корт-роуд, недалеко от ее университета. К ней клеился какой-то плешивый толстячок с гнилыми зубами, а когда он смотался, то мы вместе посмеялись над ним. Потом мы поболтали о том о сем и… — Она пожала плечами. — В общем, мы сразу поладили. С Никки было легко общаться. Она любила поговорить по душам. Ее заинтересовала моя работа, а когда она узнала, как эта работа прекрасно оплачивается — гораздо лучше, чем ее труд в «МКР», — то решила попытать счастья.

— Вы не боялись конкуренции? — спросил Линли.

— А ее и быть не могло.

— Почему?

— Никки не нравились традиционные отношения, — объяснила Вай. — Она обслуживала только мужчин с закидонами. Костюмированный или ролевой секс, господство и порабощение. Я обслуживаю мужчин, предпочитающих нимфеток, и они, ничем не рискуя, получают у меня желаемое наслаждение. Хотя и у меня бывали клиенты со странностями. Естественно, порой приходилось помогать им облегчиться, дополнительно занимаясь оральным сексом. Иными словами, в мою сферу занятий входило то, чего Никки уж точно не вынесла бы: романтические фантазии, обольщение и сочувствие. Просто удивительно, насколько редко встречаются подобные отношения между законными супругами.

— Таким образом, — заключил Линли, уклоняясь от обсуждения того, какие палки может вставлять в колеса любви супружеская жизнь, — ваш дуэт удовлетворял любые вкусы и склонности?

— Выходит, что так, — ответила она. — И Шелли поняла это. Она также знала, что я откажусь от ее услуг, если она не наладит хороших отношений с Никки. Потому-то вам и надо поговорить именно с ней, а не с каким-то несуществующим покровителем, снимавшим для Никки этот дом.

— Где мы можем найти эту Шелли? — спросил Нката.

У Вай не было ее адреса. Но она сказала, что найти ее совсем несложно. Шелли постоянно захаживала в «Стоке» — клуб в районе Уондсуорта, который обслуживал людей с оригинальными запросами. По словам Вай, у Шелли завязались «особые отношения» с тамошним барменом.

— Если сейчас ее там нет, то он наверняка подскажет вам, где ее найти, — сказала Вай.

Сидя на диванчике, Линли пристально изучал ее. Он вдруг почувствовал, что, несмотря на обилие выданных ею сведений, ему хочется как-то проверить их достоверность. Говорливость, а вернее, умение заговаривать зубы считалось одним из качеств, обеспечивающих выживание в ее профессии, и простой здравый смысл — не говоря уже о годах общения с теми, кто жил на краю закона, — не позволял ему слепо принять на веру ее слова.

— Мисс Невин, действия Николь Мейден в период, предшествующий ее смерти, представляются весьма противоречивыми. Скажите, она использовала проституцию как источник быстрого получения дохода, чтобы продержаться некоторое время, пока ее работа в качестве адвоката не станет прибыльной?

— Никакая работа в качестве адвоката не была бы настолько прибыльной, как эта, — заявила Вай. — По крайней мере, в начале карьеры. Поэтому, кстати, Никки и бросила учебу в университете. Она решила, что законоведение от нее никуда не уйдет и она вернется к нему лет в сорок, когда уже не сможет проделывать с клиентами такие трюки. Как говорится, куй железо, пока горячо.

— Тогда зачем она потратила целое лето, работая в адвокатской конторе? Или она выполняла там не только официальную работу?

Вай пожала плечами.

— Об этом нужно спросить того адвоката.

________

Барбара Хейверс проработала за компьютером до середины дня. Она покинула кабинет Линли, настолько разбитая собственными усилиями по обузданию гнева, что около часа бессмысленно просидела перед светящимся монитором, не в состоянии усвоить выводимую на экран информацию. Но к тому времени, когда она прочла седьмой отчет, ей удалось успокоиться. Именно тогда ее злость трансформировалась в тайное намерение. Отныне ее участие в расследовании дела Николь Мейден больше не будет способом ее оправдания в глазах человека, которого она бесконечно уважала. Теперь оно станет способом доказать им обоим — причем ей самой не меньше, чем Линли, — что она предложила правильную версию.

Она могла справиться с чем угодно, кроме профессионального равнодушия, с каким он выдал ей следующее задание. Если бы на его аристократическом лице промелькнул хоть малейший оттенок насмешки, раздражения, пренебрежения или отвращения, то она сумела бы противостоять ему и они могли бы открыто сразиться в споре, как не раз уже бывало раньше. Но он, очевидно, пришел к выводу, что она преступно отупела и, следовательно, не заслуживает его внимания, и ничто сказанное ею для объяснения своих действий не заставило бы его изменить это мнение. Поэтому ей не оставалось ничего другого, кроме как попытаться доказать ему, насколько он ошибался в своей оценке.

Достичь этого можно было одним-единственным путем. Барбара понимала, что, действуя таким образом, она поставит под удар всю свою карьеру. Но она также понимала, что в данный момент терять ей особенно нечего. И у нее вообще никогда не будет никакой карьеры, пока она не освободится от нынешнего задания, сковывающего ее по рукам и ногам.

Для начала она вспомнила о ланче. Она находилась в Ярде с раннего утра, и пора было сделать перерыв. Так почему бы, подумала она, не прогуляться в положенное ей обеденное время? Нигде не написано, что сотрудники Ярда должны питаться исключительно на улице Виктории. В самом деле, небольшая прогулка по Сохо превосходно поможет ей восстановить силы перед очередной отсидкой за компьютером ради изучения архивных дел Особого отдела.

Однако Барбара была не настолько предана идее бодрящей прогулки по Сохо, чтобы отправиться туда пешком. Скорость играла крайне важную роль. Поэтому Барбара аккуратно вывела свой «мини» из подземного гаража Ярда и по Чаринг-Кросс-роуд помчалась в Сохо.

Улицы были запружены бесчисленными любителями дневных прогулок. Людской поток струился по Сохо, лондонскому району, являющему собой причудливое смешение книжных магазинов и порнографических шоу, уличных лотков с овощной и цветочной продукцией и секс-шопов, продающих эрзацы вибрирующих пенисов и пульсирующих влагалищ. Поскольку туристский сезон еще продолжался, в солнечную сентябрьскую субботу этот мощный поток перелился с тротуаров на проезжую часть, представляя ходячую угрозу для тех автомобилистов, кто сворачивал с перегруженной театрами Шафтсбери-авеню и продолжал движение по Фрит-стрит.

Барбара игнорировала кофейни, зазывно манящие ее, подобно сиренам. Она дышала ртом, стараясь не вдыхать заманчивые ароматы обильно сдобренной чесночком итальянской кухни. И позволила себе облегченный вздох, лишь увидев наконец деревянные строения — уютные беседки и подсобные помещения — в центре площади Сохо.

Выискивая местечко для парковки, она объехала разок по кругу. Все законные места оказались забитыми, и она, приметив интересующее ее здание, решила не лишать себя половины дневной зарплаты и поставила машину на ближайшем свободном месте, найденном на Дин-стрит. Шагая обратно к площади, она выудила из сумочки смятый клочок бумаги, изъятый из кармана брюк на квартире Терри Коула, и сверилась с означенным в записке адресом: «Сохо-сквер, 31–32».

«Отлично, — подумала Барбара. — Посмотрим, чем же тут занимался малыш Терри».

Выйдя из-за угла Карлайл-стрит, она медленно прошла к указанному в записке зданию. Это современное кирпичное здание с мансардной крышей и подъемными окнами находилось на юго-западном углу площади. Застекленные входные двери скрывались в тени галереи, поддерживаемой рядом дорических колонн, а медная вывеска над входом гласила, что в данном здании обитает «Тритон интернэшнл энтертайнмент».

Барбара мало что знала о «Тритоне», кроме того, что его логотип мелькал в конце телевизионных постановок или перед началом показа кинофильмов. Ей стало интересно: уж не вознамерился ли Терри Коул бросить свои сомнительные делишки и попытать счастья на артистическом поприще?

Она подергала входные двери и обнаружила, что все они надежно заперты. Тихо выругавшись, она пристально вгляделась в дымчатые дверные стекла, надеясь обнаружить хоть какие-то признаки жизнедеятельности в вестибюле здания. Но надежды ее не оправдались.

Однообразно серые мраморные пол и стены несколько оживлялись коричневой полосой кожаных кресел, видимо образующих зону ожидания. В центре зала высилась стойка с рекламой последних фильмов «Тритона». Ближе к двери находилась изогнутая высокая конторка администратора, а напротив нее поблескивали бронзой двери трех лифтов, в которых Барбара имела удовольствие лицезреть собственное отражение.

В субботний день в вестибюле не наблюдалось никакого движения. Барбара уже готова была чертыхнуться по поводу своего везения и, несолоно хлебавши, отправиться обратно в Ярд, как вдруг одна из дверей лифта открылась, оживив пустынный холл явлением облаченного в форму седовласого охранника. Он преспокойно возился с молнией на брюках, слегка приседая, чтобы получше разместить свое мужское хозяйство. Выйдя из лифта, он вздрогнул от неожиданности, увидев за дверями Барбару, и махнул ей рукой, чтобы уходила.

— Все закрыто! — крикнул он.

Даже из-за двери Барбара расслышала его своеобразное произношение согласных, характерное для уроженцев северной части Лондона. Она достала удостоверение и приложила его к стеклу.

— Полиция! — крикнула она в свою очередь. — Пожалуйста, откройте, мне очень нужно поговорить с вами.

Он нерешительно посмотрел на большой циферблат медных стенных часов, висевших над фотографиями знаменитостей слева от двери.

— У меня сейчас обеденный перерыв.

— Еще лучше, — откликнулась Барбара. — И у меня тоже. Давайте я угощу вас, если хотите.

— А что вам, собственно, нужно?

Он подошел к двери и остановился перед рифленым резиновым ковром.

— Расследование убийства, — сказала Барбара и многозначительно помахала удостоверением.

«Дело особой важности», — подразумевал ее жест.

Охранник, видимо, осознал эту важность. Он вытащил увесистое кольцо, на котором висело, наверное, две тысячи ключей, и довольно долго перебирал их, выискивая нужный ключ от входной двери.

Проникнув в вестибюль, Барбара тут же взяла быка за рога. Она сообщила охраннику (на именном жетоне которого значилось, как ни прискорбно, «Дик Лонг»[57]), что занимается расследованием произошедшего в Дербишире убийства Терри Коула, одного молодого парня, жившего в Лондоне. Среди вещей Коула обнаружился этот адрес, и она пытается выяснить, зачем он мог ему понадобиться.

— Коул, вы сказали? — повторил охранник. — А имя — Теренс? Никогда не слышал, чтобы кто-то здесь упоминал о нем. Насколько мне известно. Но я, конечно, не всех тут знаю, потому что работаю только по выходным. По будням я охраняю Би-би-си. Деньги, прямо скажем, не ахти какие, зато работа не дает мне впасть в спячку.

Он подергал себя за нос и уставился на свои пальцы, словно надеясь обнаружить там что-нибудь интересное.

— Но в вещах Терри Коула мы нашли этот адрес, — сказала Барбара. — Он мог приходить сюда, выдавая себя за художника. Или за скульптора. Может быть, такой вариант покажется вам более знакомым?

— Нет, никто из здешних не покупает произведения искусства. Наверное, вам нужно обратиться в одну из шикарных художественных галерей, дорогуша. В Мейфэре и тому подобных местах. Хотя это здание тоже смахивает на своеобразную галерею, как вы думаете?

Она думала только о том, что у нее нет времени обсуждать достоинства и недостатки оформления интерьера в здании «Тритона».

— Но возможно, он приходил на деловую встречу к кому-то из сотрудников «Тритона».

— Или любой другой компании, — возразил Дик.

— Разве по этому адресу размещаются и другие организации? — спросила Барбара.

— А как же. Тритоновцы, конечно, главные. Они вывесили свое название над входом, потому что занимают тут больше всего места. Остальные не возражали, ведь это выгодно снижало им цену за аренду помещений.

Дик кивнул головой в сторону двух лифтов, между которыми висела доска объявлений. Там Барбара увидела списки фамилий и названий разных компаний и отделов. Они включали в себя издательства, киностудии и театры. Понадобились бы часы, а то и дни, чтобы поговорить с каждым означенным здесь сотрудником. Не говоря уже о вспомогательном персонале, не удостоенном включения в списки.

Отвернувшись от лифта, Барбара бросила взгляд на регистрационный пропускной пункт. Она знала, как работает подобное пропускное бюро в Ярде, где охрана считалась задачей первостатейной важности. Возможно, здесь она служит примерно тем же целям. Барбара спросила:

— Дик, а посетители записываются на пропускном пункте?

— Еще бы. Все записываются.

Отлично.

— Могу ли я заглянуть в журнал регистрации?

— Вряд ли, мисс… извините, констебль.

— Ради полицейского расследования, Дик.

— Да я понимаю. Но тут все заперто на выходные. Можете сами убедиться, в ящиках стола остались только чистые бланки да рекламные проспекты.

Барбара так и поступила, проскользнув за стойку орехового дерева и без всякой пользы заглянув в ящики. Черт побери, подумала она. Ужасно не хотелось ждать до понедельника. Ей не терпелось защелкнуть наручники на виновном и торжествующе доставить его к Лиши, выкрикивая: «Ну что, убедились? Убедились?» Так что ждать почти сорок восемь часов, чтобы сделать очередной шаг к разгадке тайны убийств в Дербишире, было все равно что предложить гончей, идущей по следу лисицы, немножко вздремнуть, когда хвост ее добычи уже маячит перед носом.

Оставался, конечно, еще один вариант. Он представлялся наиболее трудоемким, но, чтобы не терять времени, нужно было им воспользоваться.

— Скажите, Дик, у вас есть список работающих здесь сотрудников?

— Ох, мисс… э-э… констебль… что до этого…

Ее вопрос вызвал у охранника беспокойство, и он вновь шмыгнул носом.

— Да. Он же у вас есть, верно? Ведь если здесь произойдет что-то непредвиденное, вы должны знать, с кем можно связаться. Дик, мне необходим этот список.

— Да не положено мне…

— …давать его кому попало, — закончила она. — Я знаю. Но вы ведь и не отдадите его первому встречному. Вы предоставите его полиции в связи с расследованием убийства. Вы же понимаете, что если не захотите помочь расследованию, то мы можем подумать, что вы каким-то образом причастны к этому преступлению.

Он явно оскорбился.

— О нет, мисс. Я сроду не бывал в Дербишире.

— Но кто-то из вашей конторы мог побывать там. Во вторник вечером. И если вам хочется покрывать чьи-то грехи… С точки зрения Уголовного кодекса это выглядит не слишком хорошо.

— Чего? Вы думаете, что здесь у нас работает убийца?

Дик взглянул в сторону лифта с такой тревогой, словно ожидал, что оттуда сейчас появится сам Джек Потрошитель.

— А что ж тут особенного, Дик? Вполне может работать.

Охранник задумался, и Барбара не стала торопить его. Он тревожно переводил взгляд с лифта на пропускную стойку и обратно. Наконец он сказал:

— Ладно, раз уж это так необходимо полиции…

Зайдя за стойку, он открыл что-то вроде стенного шкафчика, где хранилось множество бумаг и кофейные принадлежности, достал с верхней полки скрепленные степлером листы и передал их Барбаре со словами:

— Вот они.

Барбара бурно поблагодарила его. Он внес свой вклад в дело правосудия, сообщила она ему. Правда, ей нужно взять с собой копию этого документа. Она собирается обзвонить всех сотрудников из этого списка, а Дик, конечно, не позволит ей сидеть целый день в пустом вестибюле, занимаясь этим делом.

Охранник неохотно согласился и удалился минут на пять, чтобы скопировать бумаги. Когда он вернулся, Барбара призвала на помощь все свое достоинство, чтобы не пуститься в пляс от радости, и степенно вышла на площадь. Она выдерживала принятую на себя роль и даже не взглянула на список до тех пор, пока не свернула на Карлайл-стрит. Но за углом она жадно впилась в него глазами.

Ее радость сразу потухла. Списочек занимал несколько страниц, и в нем было не меньше двухсот имен.

При мысли о предстоящей работе у нее из груди вырвался стон.

Нужно сделать две сотни телефонных звонков, и помощи ждать не от кого.

Нет, наверняка должен быть более эффективный способ приготовления блюда, которое удовлетворит аппетиты Линли. И после минутного размышления у Барбары появилась одна обнадеживающая идея.

Глава 17

Инспектору Питеру Ханкену хотелось выкроить часок в субботу, чтобы продолжить работу над новыми качелями для малышки Беллы, но не прошло и двадцати минут после его возвращения из манчестерского аэропорта, как ему пришлось отказаться от домашних планов. Из аэропорта он вернулся к полудню, потратив целое утро на поиски массажистки, которая обрабатывала спину Уилла Апмана в прошедший вторник. Позвонив ей из вестибюля отеля аэропорта, он услышал знойный и страстный соблазнительный голос. Однако его обладательницей оказалась многопудовая валькирия в белоснежной медицинской униформе, с руками регбиста и широкими, с передний бампер грузовика, бедрами.

Она подтвердила алиби Апмана на вечер убийства дочери Мейдена. Он действительно вызвал к себе мисс Фриду (так она представилась) и, как обычно, щедро расплатился с ней после того, как она закончила разминать его напряженные мышцы и сухожилия. «Чаевые как у заезжих янки, — сообщила Ханкену словоохотливая массажистка. — Он никогда на них не скупился, поэтому я всегда рада видеть его».

Мисс Фрида пояснила, что Апман — один из ее постоянных клиентов. Приезжает сюда как минимум два раза в месяц. «Очень напряженная у него работа», — заметила она. Тот сеанс массажа длился один час. А явилась она в номер к адвокату в половине восьмого вечера.

Следовательно, прикинул Ханкен, Апман располагал достаточным временем на поездку от Манчестера до Колдер-мур, где мог успеть до половины одиннадцатого разделаться с дочерью Мейдена и ее спутником, а потом поспешить обратно в отель аэропорта, чтобы подтвердить там свое пребывание и обеспечить алиби. Все это оставляло адвоката в кругу подозреваемых.

А телефонный звонок от Линли сразу перевел Апмана в разряд главных обвиняемых, по крайней мере на взгляд Ханкена.

Мобильник инспектора зазвонил в гараже, где он только что разложил на полу детали детских качелей и, отступив на шаг, изучал их, проверяя по описи наличие множества болтов и гаек, входивших в комплект. Линли доложил ему, что его напарники нашли молодую женщину, снимавшую дом вместе с Николь Мейден, и он сам только что закончил допрашивать ее. Она сказала, что не знает никакого лондонского приятеля Николь — в чем Линли сильно сомневался, — и предложила полиции еще разок поболтать с Уиллом Апманом, если им так нужно узнать, почему Николь Мейден решила провести лето в Дербишире. На замечание Ханкена:

— Действительно, Томас, ведь именно Апман сообщил нам, что у этой девушки был какой-то столичный любовник, — Линли ответил:

— Верно, но странно еще и то, что она бросила учебу в университете и целое лето работала на Апмана… разве что эти двое собирались провернуть какое-то прибыльное дельце. У вас найдется время выжать из него побольше сведений, Питер?

К идее выжимания сведений из этого скользкого типа Ханкен отнесся с радостью, даже с восторгом, но нужно было найти надежное основание для очередного разговора с бакстонским юристом, который пока еще не связался со своим собственным адвокатом, но наверняка вызовет его, как только заподозрит, что расследование движется в его направлении.

— К Николь приходил какой-то мужчина как раз перед тем, как она переехала из Ислингтона в Фулем, — сказал Линли. — В конце первой декады мая, скорее всего девятого числа. Между ними разгорелся спор. Домовладелица слышала, как они кричали. Тот мужчина заявил, что лучше увидит ее мертвой, чем позволит «сделать это».

— О чем он говорил? — спросил Ханкен.

И Линли объяснил ему. Ханкен слушал, не веря своим ушам. Где-то на середине рассказа он прервал Линли:

— Черт возьми! Проклятье! Минутку, Томас. Мне нужно пристроиться где-то, чтобы записать кое-какие детали.

Он быстро перешел из гаража в кухню, где его жена кормила обедом Беллу и Сару, а их младший наследник посапывал на соседнем столе в люльке от коляски. Расчистив себе местечко рядом с Сарой, которая разломала бутерброд с яйцом на две половины и усердно размазывала его по лицу, Ханкен сказал в трубку:

— Все в порядке, продолжайте, — и начал быстро записывать места, действия и имена.

Он лишь тихо присвистнул, когда Линли поведал ему тайную историю Николь Мейден, подвизавшейся в роли лондонской проститутки. Ошеломленный, он поглядывал на двух своих маленьких дочерей, пока Линли объяснял ему специализацию погибшей девушки. Ханкен вдруг осознал, что разрывается между необходимостью сделать точные записи и желанием прижать к груди Беллу и Сару, пусть даже перепачканную яйцом и майонезом, словно это проявление любви могло гарантировать, что их будущее будет восхитительно благополучным и благопристойным. После того как Линли завершил историю и сообщил, что на данном этапе собирается разыскать бывшую секретаршу Вай Невин — Шелли Платт, отправлявшую анонимные письма, Ханкен, продолжая думать о своих дочках, спросил:

— Томас, а как насчет Мейдена? Если он, не приведи господь, как-то узнал, что за делишки проворачивала его дочурка в Лондоне… Вы можете представить, на что он мог решиться?

— По-моему, нам лучше поразмышлять над тем, как такое знание могло бы повлиять на человека, который считал себя ее возлюбленным. Апман и Бриттон — и даже Феррер — кажутся мне более подходящими на роль Немезиды, чем Энди.

— Нет, если подумать о ходе отцовских рассуждений: «Я дал ей жизнь». Что, если он подумал и о том, что вправе лишить ее этой жизни?

— Питер, мы говорим о полицейском, добропорядочном полицейском. Об образцовом офицере, не заслужившем ни единого выговора за всю свою службу.

— Ладно. Отлично. Но вся эта чертова ситуация не имеет никакого отношения к бывшей службе Мейдена. Разве не мог он сам съездить в Лондон и случайно выяснить всю правду? Что, если он пытался уговорить ее отказаться от избранного стиля жизни — мне противно даже называть это стилем жизни, — но потерпел неудачу и понял, что покончить с этим можно только одним путем? Потому что, Томас, если бы он не остановил дочь, то в итоге об этом узнала бы и ее мать, а Мейдену была нестерпима мысль о том, какие мучения принесет это его любимой супруге.

— Нестерпимым это могло быть и для других, — возразил Линли. — Для Апмана и Бриттона. Возможно, они тоже отговаривали ее от такого шага. И у них было гораздо больше причин. Господи, Питер. Сексуальная ревность разжигает страсти гораздо сильнее, чем желание защитить мать от плачевной правды о ребенке. Вы должны понять это.

— Но он нашел ее машину, спрятанную за стеной. Ночью, на обширных просторах Белогорья, где сам черт ногу сломит.

— Пит, при детях… — укоризненно произнесла жена Ханкена, поставив перед дочерьми стаканы с молоком.

Ханкен покаянно кивнул, слушая дальнейшие доводы Линли.

— Я знаю этого человека. Ему не свойственны вспыльчивость и жестокость. Господи, он даже уволился из Ярда, потому что не смог больше переваривать нашу сволочную работу. Так где же и когда он развил такую способность, такую неутолимую жажду крови, чтобы пробить череп родному ребенку? Давайте лучше будем копать под Апмана и Бриттона или даже под Феррера, если появится необходимость. Они для нас пока темные лошадки. А в Ярде человек двести готовы подтвердить, что Энди Мейден не смог бы пойти на такое. Опять же эта девица, Вай Невин, настаивала, чтобы мы еще разок побеседовали с Апманом. Конечно, она старается выиграть время, но я бы все же начал именно с Апмана.

Ханкен счел это вполне логичным. Но его не оставляло ощущение, что в данном направлении расследования есть нечто сомнительное.

— А вы не слишком доверяете личным чувствам?

— Тот же вопрос я мог бы задать и вам, — парировал Линли. И, прежде чем Ханкен успел возразить, лондонский инспектор перешел к проблеме отсутствия черной кожаной куртки среди вещей Терри Коула, выданных вчера утром его матери. — Имеет смысл хорошенько проверить все вещественные доказательства с места преступления, прежде чем мы вновь объединим наши усилия, — заметил он и, видимо желая сгладить возникшие разногласия, добавил: — Как вы думаете?

— Я разберусь тут у нас с этими вопросами, — сказал Ханкен.

Закончив разговор, он обвел взглядом свое семейство. Сара и Белла крошили свои бутерброды и бросали кусочки в кружки с молоком. Питер-младший проснулся и начал требовать свою еду, и Кэтлин, дражайшая супруга Ханкена, ловко расстегнув блузку и специальный лифчик, поднесла сына к набухшей груди. Они были его чудом, его маленькой семьей. Он без малейших колебаний пошел бы на любые крайности, чтобы защитить их покой.

— Слава богу, мы щедро одарены, Кейти, — сказал он жене, когда она присела к столу, где Белла пыталась вставить морковку в правую ноздрю своей сестры.

Сара протестующе закричала, испугав Питера-младшего. Он оторвался от материнской груди и захныкал. Кэтлин устало покачала головой.

— Это как посмотреть. — Она кивнула на его мобильник. — Ты опять понесешься по своим делам?

— К сожалению, да, милая.

— А как же быть с качелями? — произнесла она вполголоса, чтобы сохранить тайну подарка.

— Я закончу их вовремя, обещаю.

Он отобрал морковь у дочерей, взял с бортика раковины тряпку и смахнул с кухонного стола следы детской трапезы.

Его жена тихо поворковала над младенцем и успокоила его. Белла и Сара также заключили временное перемирие.

Выяснив для начала, не попала ли случайно куртка Терри Коула в лабораторию для проведения экспертизы, Ханкен поручил сержанту Мотту проверить все вещи, доставленные с места преступления, а сам отправился на очередную дуэль с Уиллом Апманом. Он застал адвоката в тесном гараже, примыкавшем к его дому в Бакстоне. Облачившись по такому случаю в джинсы и фланелевую рубашку, Апман сидел на корточках перед роскошным горным велосипедом и смывал с помощью шланга грязь с цепи и шестеренок; рядом дожидались своей очереди бутылочка растворителя и мягкая щетка со скругленным в виде полумесяца концом.

Апман был не один. Рядом с ним, облокотившись на капот его машины, стояла изящная брюнетка и пожирала его глазами, очевидно отчаявшись добиться выполнения какого-то обещания.

— Ты же сказал, в половине первого, Уилл. И я уверена, что на этот раз не ошиблась, — говорила она, когда вошел Ханкен.

— Мне необходимо закончить, милая, — мягко возразил Апман. — Я давно собирался почистить велосипед. Поэтому если ты в такую рань уже проголодалась, то…

— Ничего себе рань! Уж я не говорю о том, что, когда мы доберемся туда, будет пора ужинать. Черт возьми, если тебе не хочется ехать, мог бы просто сказать мне сразу.

— Джойс, разве я говорил, разве хоть единым словом намекнул, что…

Тут Апман увидел Ханкена.

— Инспектор, — сказал он, отбросив гибкий шланг на подъездную дорожку, где из него со слабым журчанием заструилась вода. — Джойс, это инспектор Ханкен из отделения полиции Бакстона. Будь добра, милая, завинти кран.

Джойс со вздохом выполнила его просьбу. Она вернулась к машине и встала возле одной из передних фар.

— Хорошо, Уилл, — произнесла она тоном, подразумевавшим: «У меня ангельское терпение».

Апман одарил ее сияющей улыбкой.

— Рабочие дела, — сказал он, кивнув головой в сторону Ханкена. — Ты ведь подождешь еще пару минут, радость моя? Давай забудем про ланч и придумаем что-нибудь попроще. Мы съездим в Чатсворт в другой раз. А сегодня просто прогуляемся. Поболтаем.

— Мне надо забрать малышей.

— До шести. Я помню. Мы все успеем. Никаких проблем.

И вновь лучезарная улыбка. Только на сей раз более интимная — обычно такого рода улыбочками мужчина пользуется, желая показать подруге, что у них есть особый, понятный только им бессловесный язык общения. Яснее подобной многообещающей улыбки могло быть только восставшее мужское естество, решил Ханкен, но Джойс пребывала в таком отчаянии, что была неспособна воспринять главную идею этой улыбки.

— Милая, — нетерпеливо сказал Апман, — может быть, ты приготовишь нам сэндвичи, пока я закончу здесь? В холодильнике есть цыпленок.

Он не упомянул о том, что причиной удаления Джойс на кухню является приход Ханкена и необходимость поговорить с ним наедине.

Джойс вновь испустила вздох.

— Хорошо. Только на этот раз. Но мне хотелось бы, чтобы ты начал записывать в ежедневник время наших свиданий. С малышами мне не так легко…

— В следующий раз непременно запишу. Слово скаута. — Он послал ей воздушный поцелуй. — Прости, милая.

Она наконец вняла его словам.

— Порой я сама удивляюсь, зачем все это терплю, — сказала она без особой убежденности.

Ответ известен всем, подумал Ханкен.

Когда она удалилась, чтобы проявить свои кулинарные способности, Апман вновь занялся горным велосипедом. Присев на корточки, он распылил небольшое количество растворителя на цепь и шестеренки. В воздухе распространился приятный лимонный аромат. Нанося жидкость, Апман провернул назад левую педаль, чтобы растворитель пропитал все звенья цепи, и затем откинулся назад и уселся на пятки.

— Не представляю, о чем нам еще говорить, — сказал он Ханкену. — Я рассказал вам все, что знаю.

— Точно. А я поразмыслил над тем, что вы знаете. На сей раз мне хочется узнать, что вы думаете по другому поводу.

Апман взял с пола щетку.

— По какому поводу? — спросил он.

— Несколько месяцев назад дочь Мейдена сменила местожительство в Лондоне. Примерно в то же время она бросила учебу в университете и вовсе не собиралась возвращаться к занятиям юриспруденцией. Она решила заняться деятельностью совсем иного рода. Вам что-нибудь известно об этом?

— О деятельности совсем иного рода? К сожалению, ничего.

— Тогда почему она провела целое лето, выполняя для вас ту работу, которой обычно занимаются студенты-практиканты в перерыве между семестрами? Ведь это было для нее совершенно бесполезно.

— Не знаю. Я не задавал ей подобных вопросов.

Апман с крайней сосредоточенностью и дотошностью начал чистить щеткой велосипедную цепь.

— Вы знали, что Николь бросила университет? — спросил Ханкен и, когда Апман кивнул, раздраженно бросил: — Странная скрытность, приятель. В чем дело? Почему вы не сказали мне об этом во время нашего вчерашнего разговора?

Апман мельком глянул в его сторону.

— Вы же не спрашивали, — сухо сказал он, очевидно подразумевая, что у человека есть полное право не отвечать на вопросы, которых полиция не задает.

— Ладно, моя оплошность. Но теперь я спрашиваю: сказала ли она вам, что бросила университет? Объяснила ли, почему она так поступила? И когда она сообщила вам об этом?

Апман тщательно обследовал велосипедную цепь, проверяя каждое звено. Глубоко въевшаяся грязь из дорожной пыли и земли, смешанной со смазкой, размягчилась и каплями коричневой пены начала стекать на пол гаража.

— Она позвонила мне в апреле, — сказал он. — В прошлом году мы с ее отцом договорились о ее будущей летней практике. Мы сговорились еще в декабре. Я дал ей понять, что выбрал ее в силу нашей дружбы, а скорее, знакомства с ее отцом, и попросил известить меня заранее в том случае, если она подыщет себе что-то более интересное, чтобы я мог предложить работу другому студенту. Я имел в виду более интересное в плане законоведения, но когда Николь позвонила в апреле, она сказала, что ей вообще не нужна будет летняя практика. Мол, она нашла другую работу, которая ее больше устраивает. Работать там придется меньше, а денег обещают платить больше. В общем, любой обрадовался бы, найдя такую непыльную работенку.

— Она не сказала, какого рода ее новая работа?

— Назвала какую-то лондонскую фирму, я не запомнил названия. Мы не стали в подробностях обсуждать ее планы. Поговорили всего несколько минут, в основном о том, что она не собирается работать у меня этим летом.

— Но потом она все-таки приехала сюда. Почему же? Вам удалось уговорить ее?

— Ничего подобного. Через пару недель она позвонила еще раз и сказала, что у нее изменились планы и она сможет поработать у меня, если я еще не нашел ей замену.

— Она передумала бросать университет?

— Нет. Николь по-прежнему не хотела возвращаться к учебе. Я специально поинтересовался ее планами, и она подтвердила мне, что они остались неизменными. Но по-моему, ей не хотелось пока сообщать об этом родителям. Они придавали большое значение ее успехам. Как любые родители, знаете ли. И к тому же она знала, что ее отец приложил усилия, чтобы договориться со мной по поводу ее работы. Между ними были теплые отношения, и, видимо, по здравом размышлении она решила не расстраивать его, раз он так гордился ее успехами. «Моя дочь скоро станет юристом». Ну, вы понимаете, о чем я толкую.

— Но почему же вы взяли ее на работу? Раз она бросила университет и решила не возвращаться к учебе… Она уже не была студенткой. К чему было нанимать ее?

— Будучи знаком с ее отцом, я был не прочь пойти на маленький обман, чтобы не расстраивать его до поры до времени.

— Почему-то ваше объяснение, Апман, кажется мне откровенной ложью. Я думаю, вы собирались провернуть с дочерью Мейдена какое-то дельце. Вся эта чепуха с летней работой служила всего лишь прикрытием. И вы прекрасно знаете, чем она занималась в Лондоне.

Апман отвел загнутый конец щетки от звеньев велосипедной цепи. Остатки жидкой грязи стекали с нее на пол. Он посмотрел на Ханкена.

— Я сказал вам вчера всю правду, инспектор. Все верно, она была привлекательна. Она была умна и сообразительна. И я вовсе не скрипел зубами при мысли о том, что в период летнего затишья в моей конторе будет работать обаятельная и образованная молодая женщина. Мне подумалось, что она будет служить визуальным отвлечением. Но я не тот человек, который забывает о делах из-за приятных визуальных отвлечений. Поэтому когда она захотела возобновить договоренность, я с радостью согласился принять ее на работу. Как и все мои партнеры, кстати.

— Так значит, она трудилась на вас в поте лица?

— Черт побери, перестаньте. Это ведь не допрос враждебно настроенного свидетеля. Нет смысла пытаться поймать меня на ошибочном высказывании, поскольку мне нечего скрывать. Вы попусту тратите время.

— Где вы провели девятое мая? — продолжил Ханкен.

Апман нахмурил лоб.

— Девятое? Нужно заглянуть в ежедневник, но скорее всего на встрече с клиентами, как обычно. А в чем дело? — Он пристально взглянул на Ханкена и с легкостью прочел на лице инспектора все его тайные мысли. — Ага. Должно быть, кто-то заезжал в Лондон повидать Николь? Я прав? Уговорить, а может, даже заставить строптивую девицу провести блистательное лето в Дербишире, снимая показания с домохозяек, охладевших к своим супругам. Так вот вы о чем думаете?

Он поднялся на ноги и взял гибкий шланг. Насадив его на кран, он включил воду и направил слабую струю на велосипедную цепь, легко удаляя остатки грязи.

— Возможно, это были вы, — сказал Ханкен. — Может быть, вы хотели удержать Николь Мейден от этой ее «другой работы». Или хотели обеспечить себе, — его губы невольно искривились в презрительной усмешке, — желаемое «визуальное развлечение». Раз уж она, как вы сказали, так привлекательна и сообразительна.

— Я пришлю вам копию моего делового дневника в понедельник утром, — спокойно ответил Апман.

— Надеюсь, с прилагаемыми фамилиями и номерами телефонов?

— Как вам будет угодно. — Апман кивнул в сторону дома, в дверях которого исчезла многострадальная Джойс. — На тот случай, если вы не заметили, инспектор, в моей жизни уже появилась привлекательная и сообразительная женщина. Поверьте мне, я не потащился бы в Лондон на свидание с другой особой. Но если ваши мысли движутся в этом направлении, то вы, наверное, захотите вспомнить, кто не нашел подхода к такой женщине. И по-моему, нам обоим известно, кто этот забавный бедолага.

Тедди Уэбстер не обратил внимания на резкий окрик отца. Поскольку он донесся со стороны кухни, где его родители заканчивали ланч, он прекрасно знал, что у него есть добрых пятнадцать минут до того, как папа еще раз вспомнит об этом приказе. А поскольку мама приготовила сегодня на десерт яблочное пюре — редкий случай, учитывая, что обычно на сладкое предлагался пакетик «Фиг ньютоне»,[58] без всяких церемоний швыряемый на середину стола, когда мать уже начинала убирать тарелки, — то пятнадцать минут могли затянуться до получаса. И значит, Тедди вполне успеет досмотреть очередную серию «Невероятного Халка»[59] до того, как отец опять крикнет: «Сейчас же выключи этот проклятый ящик и выметайся на улицу! Я не шучу, Тедди. Я требую, чтобы ты пошел гулять. Иди немедленно! Ты пожалеешь, если мне придется повторить еще раз».

В субботу вечно так бывало: всякий раз с тех самых пор, как они переехали в Скалистый край, повторялась одна и та же занудная идиотская история. С половины восьмого утра папа начинал топать по дому, громогласно оповещая всех домочадцев о том, как расчудесно, что они наконец уехали из города и обосновались на природе! И разве не счастливы они все потому, что могут дышать восхитительно свежим воздухом, лицезреть великолепные, насыщенные памятниками родной истории и культуры просторы и приобщаться к древним традициям, узнавая их в каждой дурацкой груде камней и в каждом дерьмовом поле? К тому же очевидно, что перед ними раскинулись не просто поля, а холмистые вересковые пустоши, разнотравные луга и рощи, и разве не счастливы они, что оказались в таком благословенном краю!.. О да, им чертовски повезло! Ведь они живут теперь в благословенном уникальном краю, в собственном доме, сразу за порогом которого начинается заповедный мир почти девственной природы, где не встретишь ни единой души на протяжении шести миллиардов миль! Здесь вам не грязный перенаселенный Ливерпуль, верно, ребятишки? Вот он, настоящий рай. Вот она, Утопия. Вот оно…

Что за чертова невезуха, думал Тедди. И иногда, когда он высказывал эти мысли вслух, его отец выходил из себя, мать начинала плакать, а сестра закатывала очередную истерику, причитая по поводу того, что ей теперь ни за что не попасть в театральную школу и не стать настоящей актрисой, раз она торчит в пустынном захолустье, точно какая-то прокаженная!

После ее причитаний разражалась настоящая гроза. И громоподобный гнев отца обрушивался на Тедди, использовавшего любую возможность, чтобы подкрасться к телику и включить «Фокс кидс»,[60] причем, как назло, в тот самый момент, когда очередной тупой придурок начинал по незнанию доставать слабака и бумагомараку доктора Дэвида Баннера и доктор круто преображался: его глаза западали внутрь, руки и ноги вылезали из одежды, грудь расширялась и пуговицы летели во все стороны, — а преобразившись, начинал вытряхивать душу из всех, кто попадался ему под руку.

Тедди вздохнул с искренней радостью, когда Громадина-Халк задал жару своим новым мучителям. Именно так хотелось бы поступить Тедди с тупоголовыми остряками, которые каждое утро встречали его у школьных ворот и всячески преследовали — издевками, пинками, хохотом и щипками — с того самого мгновения, как он вступал на школьный двор. Если бы он превратился в Громадину, то вывернул бы наружу все их поганые кишки. Элементарно, ведь тогда он стал бы больше семи футов ростом и…

— Черт побери, Тед! Живо выметайся из дома!

Тедди с трудом поднялся на ноги. Фантазии так захватили его, что он не заметил, как отец вошел в гостиную.

— Уже совсем скоро кончится, — поспешно сказал он. — Мне только хотелось досмотреть, как…

Его отец вооружился парой ножниц и схватил гибкий шнур телевизора.

— Я вывез семью на природу не ради того, чтобы дети все свободное время торчали дома, приклеившись носом к ящику. У тебя есть пятнадцать секунд, чтобы выйти на улицу, либо я перережу провод. Навсегда.

— Ну пап! Я лишь хотел…

— Тебе надо проверить слух, Тед?

Мальчик метнулся к двери. Но там остановился и спросил:

— А как же Кэрри? Почему она не…

— Твоей сестре надо делать уроки. Ты тоже хочешь заняться ими? Или предпочитаешь погулять?

Тедди знал, что Кэрри столь же необходимо готовиться к урокам, как ему — к проведению операции на головном мозге. Но он также понимал, когда проигрывал. Кротко сказав: «Погулять, папа», Тедди поплелся к двери, давая себе высший балл за то, что не наябедничал на сестру. Она торчала в своей комнате, грезя о фильмах и сочиняя полоумные любовные письма какому-то еще более полоумному артисту. Чертовски глупо она тратила свое время, но Тедди понимал ее. Она была вынуждена хоть что-то делать, чтобы у нее в голове не завелись тараканы.

Ему в этом помогал телик. Тедди обожал смотреть телепередачи. Кроме того, чем еще здесь можно заняться?

Но Тедди давно понял, что не стоит задавать отцу такой вопрос. Поначалу он еще пытался задавать подобные вопросы — первое время, когда они только-только переехали сюда из Ливерпуля, — но в ответ получал какие-нибудь занудные поручения по дому. Поэтому Тедди перестал нарываться на неприятности в свое свободное время. И он вышел на крыльцо и закрыл дверь, хотя и доставил себе перед этим удовольствие, бросив мрачный взгляд через плечо на направляющегося обратно в кухню отца.

— Ради его же блага, — были последние слова отца, которые услышал Тедди.

И он чертовски хорошо знал, что означали эти четыре слова.

Семья переехала в эту глушь из-за него — толстого ребенка в толстых очках, с прыщами на ногах, скобками на зубах и грудью как у девчонки, толстяка, над которым издевались в школе с самого первого дня. Он подслушал Генеральный План, обсуждаемый его родителями. Отец заявил:

— Если мы переедем в сельскую местность, то он будет больше гулять. Он станет заниматься спортом — мальчикам это нравится, Джуди, — и тогда сбросит лишние килограммы. Там ему не придется переживать, что кто-то подглядывает за его тренировками. И в любом случае всем нам в той глуши будет только лучше.

— Даже не знаю, Фрэнк… — с сомнением произнесла мама Тедди.

Ей не нравились подобные жизненные потрясения, а переезд в глухомань грозил стать Десятой Потрясающей Попыткой.

Но отец Тедди принял решение, и вот они здесь, на овечьей ферме. Овцы и земля были взяты в аренду у фермера, жившего в Пик-Форесте, ближайшем городке, находившемся на расстоянии нескольких миль. Хотя какой уж там городок, его даже деревней-то не назовешь. Просто кучка домов, церковь, паб и бакалейная лавка, где если парень днем решил незаметно взять пакетик чипсов, желая подкрепиться, — причем даже если он заплатил за них, заметьте, — то будьте уверены, что к шести вечера маме этого парня уже доложат о покупке. И вот тогда начнется адская расплата.

Тедди все здесь уже осточертело. Обширные пустоши, простирающиеся во все стороны до бесконечности; огромный небесный купол, мгновенно затягивающийся свинцовым туманом; завывающие за стенами дома ночные ветры, от которых стекла в окнах его спальни так дребезжали, словно в дом пытались проникнуть грабители; овцы, вечно орущие истошными голосами, словно их кто-то режет, но разбегающиеся, как только ты делаешь шаг в их сторону. Он люто ненавидел это проклятое место. И когда Тедди вышел из дома и поплелся по двору, взметнувшийся с порывом ураганного ветра песок, едва не разбив очки, так сильно ударил его в глаз, что парень взвыл от боли. О, как же он ненавидел эту ферму!

Сняв очки, он протер глаз краем футболки. Глаз горел и слезился от острой боли, и от этого недовольство мальчика еще больше усилилось. Лишившись ясности обзора, он обошел дом, где выстиранное субботним утром белье трепыхалось и билось на веревке, протянутой от карниза крыши к изъеденному ржавчиной столбу, темневшему возле потрескавшейся каменной ограды.

— Пиф-паф, пью-ю-ю, — пыхтел Тедди.

Он поднял с земли возле дома тонкую ветку и взмахнул ею, будто воображаемым мечом, а приблизившись к бельевой веревке, выбрал в качестве мишени отцовские джинсы и рубашки.

— Стойте, где стоите, — прошипел он им. — Я вооружен и очень опасен, всем понятно? И если вы рассчитываете, что сумеете взять меня живым… Ха! Получайте! Вот вам! Вот вам!

Они прилетят со звезды Смерти, чтобы расправиться с ним. Им известно, что он остался последним джедаем. Если им удастся победить его, то император завладеет всей Вселенной. Но они не убьют его. Это НЕВОЗМОЖНО. Им приказали захватить его в плен, чтобы выставить на устрашение всем мятежникам звездной системы. Что, получили? Ха! Ха! Им НИКОГДА не взять его. Потому что у него есть лазерный меч и он живо порубит их всех на куски. Но, гром и молния, надо быть осторожнее. У них же лазерные пушки. И похоже, они вовсе не хотят брать его в плен! Они задумали убить его и… Эге-ге-е-е-ей! На их стороне полнейшее численное превосходство! Придется спасаться бегством! Вперед!

Тедди развернулся и побежал, воинственно размахивая своим мечом. Он поискал защиты за каменной стеной, отгораживающей их ферму от дороги. Но потом перелез через стену и понесся дальше. Его сердце бешено колотилось. В ушах стоял звон.

Спасен, подумал он. Оставив далеко позади Императорские звездные войска, он значительно снизил скорость. Он приземлился на неизвестную планету. Им ни за что не найти его здесь даже за миллион миллионов лет. Теперь он сам станет императором.

Фьють! Что-то со свистом пролетело по дороге. Тедди прищурился. Порывы пронзительного ветра превратились в разгневанных духов зла, глаза начали слезиться. Он почти ничего не видел, но все-таки… о, неужели он попал… Нет, не может быть! Тедди глянул по сторонам. Он с ужасом понял, куда его занесло. Оказалось, что это вовсе не новая планета. Он попал в Парк юрского периода! И мимо него на молниеносной скорости пролетел изголодавшийся велоцераптор, выискивающий жертву себе на обед!

Гром и молния! Гром и молния! Он же не захватил с собой никакого оружия! Ни высокомощной винтовки, ни автомата. Есть лишь дурацкий прут, но как защититься с его помощью от динозавра, вздумавшего полакомиться человечинкой?

Придется искать убежище. Надо стать невидимым. Уж если появился один велоцераптор, то и другой скоро объявится. А такая пара все равно что двадцать. Или сотня. Или тысяча!

Гром и молния! Он понесся дальше по дороге.

Вскоре он увидел, что может спасти его. На опушке рощи стоял желтый ящик. Там можно переждать, пока не минует опасность.

Фьють! Фьють! Фьють! Множество доисторических летающих ящеров со свистом неслись за Тедди, и он едва успел залезть в тесное убежище. Опустившись на дно, он крепко прижал крышку.

Он представил, что рапторы могут сделать с персонажем, которым стал Тедди. Они способны вгрызаться в плоть, высасывать глаза и переламывать косточки, превращая жертву в подобие обжаренной картофельной соломки из «Макдоналдса». А больше всего они обожали заблудившихся в доисторической глуши десятилетних мальчиков.

Ему необходимо что-то придумать. Он должен перехитрить их. Скорчившись в темном ящике, Тедди попытался придумать план спасения.

В желтом ящике лежали остатки прошлогоднего песка — слой примерно в шесть дюймов, — он сохранился с зимы, когда им посыпали дороги, чтобы шины автомобилей не скользили по обледеневшему асфальту. Гравий и какие-то черепки врезались в ладони Тедди.

В его распоряжении есть только песок. Нужно использовать его в качестве оружия! Но сможет ли он слепить из песка ядра и зафитилить эти реактивные снаряды в рапторов с такой силой, чтобы они взвыли от боли и оставили его в покое? Если план сработает, то у него появится время, чтобы…

Его пальцы, погрузившиеся в песок, наткнулись на что-то твердое. Тедди вытащил этот узкий небольшой предмет из песка и поднес его к тусклому свету, пробивавшемуся через щели желтых стен его укрытия.

Клево, подумал он. Вот это находка. Теперь он спасен.

Это был нож.

Джулиан Бриттон занимался обычным для спасателя делом в конце туристского сезона: складывал обмундирование, проверяя его сохранность. Впрочем, на сей раз уборку и проверку экипировки он проводил с необычной рассеянностью и небрежностью. Его мысли витали вдали от веревок, ботинок, молотков, топориков, компасов, карт и прочих вещей, которыми пользовались спасатели, когда их команду вызывали на поиски заблудившихся или получивших травмы туристов.

Его мыслями владела она, Николь. Он думал о том, что было и что могло бы быть, если бы только она согласилась сыграть отведенную ей роль в пьесе, которую он сочинил для их совместной жизни.

— Но я люблю тебя, — сказал он ей, и даже в его собственных ушах эти четыре слова прозвучали с мучительной трогательностью.

— И я тоже люблю тебя, — добродушно ответила Николь. Она даже взяла его за руку и развернула ее ладонью вверх, словно хотела вложить в нее что-то. — Только мне недостаточно того вида любви, что я испытываю к тебе. А тебе нужна другая любовь, и ты ее заслуживаешь, Джулс… однако такого рода любви я, вероятно, не испытываю ни к кому.

— Но нам с тобой так хорошо вместе. Сколько раз ты говорила об этом за все эти годы. Более чем достаточно, верно? А может быть, в конце концов твои чувства ко мне вырастут в тот самый другой вид любви — тот вид, о котором ты упомянула? В общем, мы же с тобой друзья. Нам интересно общаться друг с другом. Мы же с тобой… да ради всего святого, мы с тобой любовники… И если все это не подразумевает, что между нами существует особое единство… черт возьми, тогда что же еще нужно?

Она вздохнула. Ее пристальный взгляд устремился в темноту за окном машины. Он видел ее отражение в стекле.

— Джулс, я теперь занимаюсь эскортными услугами, — сказала она. — Ты понимаешь, о чем я?

Это заявление и вопрос прозвучали так странно, что на мгновение Джулиан по глупости представил себе экскурсовода или гида, который стоит в начале автобуса и говорит в микрофон, описывая подремывающим в креслах туристам окрестные достопримечательности.

— Ты имеешь в виду туризм? — спросил он.

— Я встречаюсь с мужчинами за деньги, — ответила Николь. — Провожу с ними вечера. Иногда даже ночи. Я приезжаю к отелям и подцепляю их, а потом мы отправляемся туда, куда им хочется. Я выполняю любые их причуды. А потом они платят мне. Мне платят по двести фунтов за час. И тысячу пятьсот фунтов за ночь, проведенную с ними в постели.

Джулиан тупо уставился на нее. Он отлично слышал ее слова, но его мозг отказывался усваивать эту информацию.

— Понятно. У тебя появился кто-то другой в Лондоне.

— Джулс, ты не слушаешь меня!

— Слушаю. Ты сказала…

— Ты слушаешь. Но не слышишь. Мужчины платят мне за услуги.

— Ты ходишь к ним на свидания.

— Можно и так сказать: на званые ужины, в театры, на вернисажи или деловые вечеринки, когда кому-то нужно появиться в обществе под ручку с привлекательной дамой. И мне за это платят. А кроме того, платят еще и за секс. В зависимости от того, какие услуги им захочется получить от меня во время сеанса, варьируется величина оплаты. Честно говоря, трахаясь порой со случайными людьми, я и представить не могла, какую пропасть денег можно на этом заработать.

Эти слова были как пули. И у него возникло ощущение, словно этот выпущенный ею залп прошил все его тело. Он впал в шок. Но не в тот обычный болевой шок, что сопровождает физическую травму, полученную в автомобильной аварии или после обвала крыши амбара на голову, а в тот род шока, который так воздействует на психику, что человек начинает воспринимать действительность в виде отдельных деталей, причем деталей наименее опасных для его душевного спокойствия.

И сейчас такой безопасной для восприятия деталью оказались ее волосы. Он видел, как играют на них светотени, как блестят отдельные пряди, придавая Николь сходство с земным ангелом. Хотя то, что она рассказала ему, было далеко не ангельским. Оно было скверным и отвратительным. А она все продолжала говорить, и его душа продолжала умирать.

— Никто не принуждал меня к этому, — сказала она, доставая леденцы из сумочки. — Ни персонал эскортной фирмы, ни кто-то другой. Это исключительно добровольный секс. Я сама выбрала такой род занятий, как только поняла, какие он таит возможности, и узнала, какой пользуюсь популярностью. Поначалу я лишь просто выпивала с ними. Иногда ужинала. Или ходила в театры. В общем, встречи проходили, как ты понимаешь, на самом приличном уровне: если человеку хочется выговориться, то ему нужен либо собеседник, либо просто внимательный слушатель из другого мира. Но обычно они спрашивали — все без исключения, — не могла бы я оказать им более интимные услуги. Сначала я думала, что не смогу. Ведь я практически даже не знала их. Короче, я не представляла, что смогу заниматься этим с совершенно незнакомыми людьми. Но как-то раз один из клиентов спросил, не разрешу ли я ему просто потрогать себя. Полсотни футов за разрешение запустить руку в мои трусики и пощупать кустик между ног. — Она улыбнулась. — Когда у меня еще был этот кустик. До того как… ну ты понимаешь. В общем, я согласилась, и это оказалось совсем не так страшно. Даже забавно. Я начала хихикать — внутренне, не вслух, понимаешь, — потому что это казалось таким… глупым. Тот мужик — он был постарше моего отца — аж задыхался от возбуждения, всего лишь пощекотав мою промежность. Поэтому, когда он сказал: «Пожалуйста, потрогай теперь меня», я сказала, что это обойдется ему еще в полсотни. Он воскликнул: «О боже, сколько угодно!» Представляешь, сто фунтов за его невинные восторги и разрешение пощекотать пальчиками мою промежность.

— Замолчи.

Он наконец ухватил какой-то смысл.

Но ей ужасно хотелось добиться его понимания. В конце концов, они же друзья. Давние друзья. Они понравились друг другу с первого взгляда, познакомившись когда-то в Бэйкуэлле. Она, семнадцатилетняя школьница со своеобразными интересами и большой склонностью к прогулкам, которые неизменно утверждали ее свободу, хотя он не понимал этого до нынешнего момента. И он, двадцатилетний студент, приехавший домой на каникулы из университета и сильно озабоченный пьянством отца и разваливающимся на глазах поместьем. Но Николь тогда не понимала его забот. Ее интересовали развлечения. Только их она воспринимала с радостью. И сейчас он понял это.

— Я пытаюсь объяснить тебе, что на данный момент такой образ жизни меня отлично устраивает. Разумеется, я не собираюсь жить так всегда. Но на сегодняшний день все в порядке. Это так увлекательно, Джулс. И я была бы полной дурой, отказавшись от этого.

— Ты совершенно сдурела, — сказал он беспомощно. — Лондон свел тебя с ума. Тебе необходимо вернуться домой, Ник. Побыть с друзьями. Тебе нужна помощь.

Она недоуменно уставилась на него.

— Помощь?

— Разве это не очевидно? С тобой что-то случилось. В здравом уме ты ни за что не согласилась бы ночь за ночью продавать свое тело.

— Обычно несколько раз за ночь.

Он схватился за голову.

— Господи, Ник… Тебе необходимо поговорить с кем-нибудь. Давай я подыщу доктора, психиатра. Мы никому ничего не скажем. Это будет наш секрет. А когда ты поправишься…

— Джулиан, — она завладела его руками, — со мной все в полном порядке. Плохо было бы, если бы я придавала какое-то значение отношениям с теми мужчинами. Плохо было бы, если бы я считала, что найду там истинную любовь. Если бы я стремилась отомстить или причинить боль кому-то или выдумывала всякие небылицы, то меня следовало бы прямо сейчас отвезти в сумасшедший дом. Но все совершенно не так. Мне нравится так жить, потому что мне хорошо платят, потому что я могу порадовать мужчин своим телом. Хотя мне кажется глупостью то, что они платят мне за сексуальные утехи, ведь я вполне согласна…

Тогда он ударил ее. Пусть Бог его простит, но он ударил ее, отчаявшись заставить замолчать. Он со всего размаха ударил ее кулаком по лицу, и ее голова откинулась назад и стукнулась об оконное стекло.

Потом они долго сидели, глядя друг на друга: она — прижимая пальцы к тому месту, где отпечатались на лице костяшки его кулака, а он — обхватив этот кулак второй рукой и слыша в голове отзвук этого удара, пронзительный, как визг тормозов при попытке остановить машину на обледеневшей дороге. Они сидели в полном молчании. Никто из них не произнес ни слова. Ни единого слова извинения за то, что он сделал, и ни единого слова оправдания тому, что она сделала с их отношениями, предпочтя такой образ жизни. Наконец Джулиан все-таки сделал еще одну попытку.

— С чего это началось? — хрипло спросил он. — С чего-то же все это началось, Ник. Нормальные люди так не живут.

— Ты хочешь сказать, у нормальных людей нет гадких семейных тайн? — беспечно спросила она, все еще прижимая пальцы к щеке.

Ее голос остался прежним, но взгляд изменился, словно она вдруг увидела в нем другого человека. Враждебно настроенного человека, подумал он. Его охватило безмерное отчаяние, сравнимое лишь с глубиной его любви к ней.

— Нет, Джулс. У меня нет никаких подходящих оправданий. Никто не виноват. Некого и судить. Просто случайные встречи побудили меня начать другую жизнь. Именно так, как я рассказала тебе. Сначала эскортные услуги, потом легкие шалости и забавные ощущения, а потом уж… — Она улыбнулась. — Вот так все и началось.

И в тот миг до него вдруг дошло, кем она стала.

— Ты, должно быть, презираешь всех нас. Всех мужчин. Наши желания. Наши действия.

Завладев его рукой, она разжала все еще сжатый кулак. Поднесла его руку к губам и поцеловала причинившие ей боль костяшки пальцев.

— Вы такие, какими вас создала природа, — сказала она. — Джулиан, для меня ничего не изменилось.

Однако он не смог принять простоту этого утверждения. Даже сейчас он отвергал его. И осуждал ее действия. Ему пришло в голову, что нужно во что бы то ни стало убедить ее изменить это решение. Она обязательно образумится, считал он. И ей обязательно помогут, если потребуется.

А вместо этого ее убили. Кое-кто мог бы сказать, что жизнь достойно отплатила ей за то, что она предложила жизни.

Джулиан в странном оцепенении беспорядочно запихивал в рюкзак горное снаряжение. Нахлынувшие помимо его воли воспоминания назойливо кружились в его голове хором противоречивых голосов.

Желанное облегчение наступило с появлением отца, который медленно подошел к нему по коридору первого этажа как раз в тот момент, когда Джулиан запихивал рюкзак в огромный старый сундук, разделенный деревянными перегородками. В одной руке Джереми Бриттон сжимал стакан, что неудивительно, а в другой — что как раз вызывало удивление — набор каких-то буклетов. Он сказал:

— А, вот ты где, мой мальчик. Не уделишь ли минутку вниманию твоему отцу в столь знаменательный день?

Слова он произносил совершенно отчетливо, что заставило Джулиана с интересом взглянуть на отцовский стакан. По цвету жидкости его содержимое могло быть джином или водкой. Но, учитывая изрядный объем стакана и привычку Джереми, не скупясь, наливать выпивку почти до краев, а также и то, что жидкость в нем плескалась уже на дне, а слова он по-прежнему не проглатывал, приходилось сделать вывод об отсутствии в стакане крепких спиртных напитков. Что, в свою очередь, означало… Джулиан мысленно встряхнул головой, отгоняя наваждение. Господи, нет, такого решительно не может быть.

— Конечно.

Отводя взгляд от стакана, он поборол сильное желание принюхаться к его содержимому.

Но Джереми подметил его заинтересованный взгляд. Он с улыбкой поднял стакан и сообщил:

— Вода. Старая добрая «аш-два-о». Я почти забыл, как она прекрасна на вкус.

Вид его отца, пьющего воду, был сродни видению Вознесения на Небеса во время прогулки по окрестным холмам.

— Обычная вода? — пораженно спросил Джулиан.

— Лучшая в своем роде. Ты когда-нибудь замечал, мой мальчик, что вкус воды, добытый из родных источников, гораздо приятнее того, что нам предлагают в бутылках? Я имею в виду фирменную воду, разлитую по бутылкам, — с усмешкой добавил он. — «Эвиан», «Перье». Ну, ты понимаешь. — Он поднес стакан ко рту и сделал хороший глоток. Причмокнул языком и повторил просьбу: — Уделишь немного времени старому отцу? Мне хочется посоветоваться с тобой, дружище.

Озадаченный и изумленный произошедшей с отцом переменой, совершенно необъяснимой ни с какой точки зрения, Джулиан настороженно последовал за ним в гостиную. Там Джереми устроился на своем обычном месте, предварительно развернув к себе второе кресло. Он жестом предложил Джулиану сесть напротив, и его сын неловко опустился в кресло.

— А разве ты не заметил за ланчем? — спросил Джереми.

— Чего не заметил?

— Воду, что же еще? Кроме воды, я ничего не пил. Неужели не заметил?

— Извини. Видимо, задумался о делах. Но я очень рад, папа. Ты молодец. Великолепно.

Джереми кивнул, явно довольный собой.

— Всю прошлую неделю, Джули, я вынашивал одну идею. И вот результат. Мне надо пройти курс лечения. Я давненько начал подумывать об этом… Ох, даже не помню, с каких пор. Но по-моему, сейчас самое время.

— Ты намерен бросить пить? Отказаться от выпивки? Хочешь отказаться от алкоголя?

— Да, пора и о душе подумать. Я одурманивал себя лет тридцать пять. И пришел к убеждению, что стоит попытаться провести следующее тридцатипятилетие в абсолютной трезвости.

Отец и раньше делал подобные заявления. Однако, как правило, он делал их в пьяном угаре либо в состоянии тяжкого похмелья. На сей раз случай был совершенно иной.

— Ты хочешь вступить в Общество анонимных алкоголиков? — спросил Джулиан.

Филиалы общества имелись в Бэйкуэлле и Бакстоне, в Мэтлоке и Чапелэн-ле-Фрит. Джулиан звонил во все эти города, справляясь о расписании собраний, они присылались в Бротон-мэнор, а потом выбрасывались за ненадобностью.

— Вот об этом я и хотел с тобой посоветоваться, — сказал Джереми. — Как лучше всего мне навсегда разделаться с этой бесовской привычкой. И вот что я надумал, Джули. — Он развернул веером буклеты и разложил их на коленях Джулиана. — Тут рекламируют разные лечебницы. Отрезвляющие санатории. Они обеспечивают полный курс лечения в течение месяца, двух или даже трех при необходимости. Там рекомендуется надлежащая диета, тренировки, регулярные сеансы у психиатра. В общем, человек постоянно варится в этом котле. Но это надо пережить для начала. А усвоив азы нового образа жизни, можно пойти и в Общество анонимных алкоголиков. Загляни в эти буклеты, мой мальчик, и скажи мне, что ты думаешь о моей идее.

Джулиану не надо было никуда заглядывать, чтобы сказать, что он думает. Лечение в частных клиниках стоит бешеных денег. Он сумеет оплатить его только в том случае, если устроится на хорошо оплачиваемую работу, бросив на произвол судьбы Бротон-мэнор и продав своих гончих. Иначе говоря, если он пошлет отца в такую лечебницу, то может поставить крест на мечтах о возвращении родового поместья к жизни.

Джереми с надеждой следил за ним.

— Я знаю, мой мальчик, что на сей раз смогу справиться. Я совершенно уверен. Но ты же понимаешь, как это бывает. Для начала нужна небольшая помощь. Я одолею это дьявольское искушение, вытравив его из себя до капли.

— А ты не думаешь, что тебе будет достаточно помощи Анонимных алкоголиков? — спросил Джулиан. — Ведь, понимаешь, папа, чтобы отправить тебя в такую клинику… Конечно, мне очень этого хочется, и я могу выяснить условия нашей страховки. Но я все же полагаю, что они не захотят платить… Наши страховки оплачивают лечение распространенных заболеваний, понимаешь? Конечно, если ты хочешь, чтобы я оставил… — Ему не хотелось бросать дела в поместье. И острое чувство вины за такое нежелание когтистой лапой раздирало его душу. Но он переборол себя. Перед ним все-таки сидел его отец. — Я могу, конечно, прекратить работы в поместье и подыскать приличную работу.

Джереми подался вперед и поспешно убрал все буклеты.

— Нет-нет, этого я не хочу. Черт побери, Джули. Я этого не хочу. Мне хочется, чтобы ты вернул былую славу Бротон-мэнору. Я не могу отрывать тебя от нашего общего дела, сынок. Нет. Я как-нибудь обойдусь.

— Но если ты считаешь, что тебе нужна лечебница…

— Нужна. Конечно нужна. Я мог бы изрядно подлечиться и подготовиться к трудностям. Но раз у нас нет денег — видит бог, я верю тебе, сынок, — то, значит, их у нас нет, и покончим с этим вопросом. Возможно, когда-нибудь…

Джереми сунул буклеты в карман куртки и устремил грустный взгляд в камин.

— Деньги, — пробормотал он. — Черт меня подери, вечно все упирается в эти проклятые деньги.

Тут дверь гостиной отворилась, и вошла Саманта. Как будто угадала, что настало время ее реплики.

Глава 18

— Простите, любезные, вход только для членов клуба.

Такими словами встретили Линли и Нкату у конторки на лестничной площадке в Уондсуорте. Ступени лестницы уходили в темную глубину, где, очевидно, скрывался вход в клуб «Стоке», охраняемый в дневное время почтенной матроной, развлекающейся вышивкой гарусом по канве. За исключением оригинального наряда, который состоял из облегающего черного кожаного платья с серебристой молнией, спускающейся до талии и выставляющей напоказ обвислые груди с непривлекательной дряблой кожей, охранница походила на чью-то бабушку — и, вероятно, была ею. Подвитые седые волосы были уложены в прическу, словно для воскресной церковной службы, а на кончике носа скромными полумесяцами восседали очки. Она глянула поверх этих очков на двух детективов и добавила:

— Если только вы не желаете вступить. Желаете? Что ж, тогда ознакомьтесь.

Она всучила каждому из них по буклету.

«Стоке», прочитал Линли, являлся частным клубом для дискриминированных взрослых людей, предпочитающих развлечения, связанные с господством. За умеренную годовую плату тут обеспечивался доступ в мир, где их самые тайные фантазии могли стать возбуждающей реальностью. Под легкие закуску, выпивку и музыкальное сопровождение, в окружении восторженных единомышленников, они могли становиться свидетелями или участниками осуществления самых сокровенных грез человечества. Руководство клуба брало на себя обязанность тщательно хранить личную и профессиональную конфиденциальность членов клуба, обеспечивая неукоснительное выполнение любых их желаний преданным персоналом. «Стоке» был открыт для посещения с полудня до четырех утра, с понедельника по субботу, включая официально установленные нерабочие дни. А воскресенье отводилось на отправление культовых обрядов.

«Кому же посвящены их культовые обряды?» — подумал Линли, но не спросил. Он сунул буклет в карман пиджака и, приветливо улыбнувшись, сказал:

— Благодарю вас. Надо подумать, — после чего показал свое удостоверение. — Полиция. Нам нужно поговорить с вашим барменом.

Мадам Черное Кожаное Платье, в общем-то, не была Цербером, но назубок выучила свои реплики.

— У нас частный клуб, только для членов, сэр, — заявила она. — И в любом случае, у нас никто не нарушает общественного порядка. Никто не пройдет мимо меня, не предъявив членский билет, а желающие вступить в клуб должны принести с собой удостоверение личности с указанной в нем датой рождения. Мы принимаем в клуб только совершеннолетних, половозрелых людей, а наем служащих производится лишь после проверки их благонадежности в полиции.

Пока она переводила дух для продолжения монолога, Линли успел сказать:

— Мадам, если бы мы хотели прикрыть ваше заведение…

— Вы не имеете права. Как я сказала, у нас частный клуб. С нами сотрудничает профессиональный адвокат, поэтому мы знаем свои права.

Линли призвал на помощь терпение.

— Очень рад за вас. Я полагаю, обычные люди плохо разбираются в данных вопросах. Но поскольку вы здесь сидите, вы, вероятно, должны знать, что если бы мы хотели прикрыть ваше заведение или просто попытались бы сделать это, то едва ли стали бы предъявлять вам при входе наши удостоверения. Мы с коллегой работаем в Отделе уголовных, а не секретных расследований.

Нката смущенно переминался с ноги на ногу рядом с Линли, не зная, куда спрятать глаза. Прямо перед ним маячило декольте престарелой матроны, и ему, несомненно, еще не доводилось созерцать плоть, менее подходящую для созерцания.

— Мы пытаемся отыскать некую Шелли Платт, — объяснил Линли охраннице. — Нам сообщили, что вашему бармену известно, где она живет. Если вы пригласите его сюда, то мы поговорим с ним прямо здесь. Или нам придется спуститься вниз. Выбор за вами.

— Он выполняет свою работу, — сказала она.

— Мы тоже, — улыбнулся Линли. — И чем скорее мы переговорим с ним, тем скорее продолжим нашу работу.

С явной неохотой она сказала:

— Ладно, — и набрала какой-то телефонный номер. Начав разговор, она не сводила настороженных глаз с Нкаты и Линли, чтобы они, не дай бог, не прошмыгнули мимо нее в недра клуба. — У меня тут два детектива, им нужно найти Шелли Платт… Говорят, что ты знаешь ее… Нет. Уголовный розыск. Ты поднимешься к ним или мне… Уверен? Ладно. Жди. — Она положила трубку и кивнула в сторону лестницы. — Проходите уж, так и быть. Он не может оставить бар, у нас сейчас нехватка рабочих рук. Но он сказал, что уделит вам пять минут.

— Как его зовут? — спросил Линли.

— Можете называть его Хлыст.

— Мистер Хлыст? — с серьезным видом уточнил Линли.

Губы охранницы дернулись в легкой усмешке.

— У вас привлекательная мордашка, милый, — предупреждающе заявила она, — но не стоит искушать судьбу.

Они спустились по лестнице в коридор, освещенный висевшими на голых черных стенах красными фонарями. Дверной проем в его конце скрывался за черным бархатным занавесом. И за ним, очевидно, начинались владения «Стокса».

Музыка просачивалась через занавес, как лучи света, — не хриплый хэви-метал паршивых гитар, скрипящих как несмазанные роботы, а некое подобие григорианских хоралов, исполняемых монахами во время богослужений. Монахи, однако, не стали бы орать во всю мощь своих легких, как будто громкость, а не выразительность исполнения являлась главной для этой церемонии. «Agnus dei tol-lis peccata mundi»,[61] — голосил хор. И словно в ответ, пистолетным выстрелом просвистел удар хлыста.

— Ну вот. Милости просим в царство садомазохизма, — сказал Линли Нкате, отводя в сторону край бархатного занавеса.

— Владыка небесный, видела бы меня сейчас моя бедная мама… — растерянно пробормотал констебль.

Линли надеялся, что субботним днем в клубе будет пустовато, но это оказалось совсем не так. Он, конечно, подозревал, что к вечеру многие здешние завсегдатаи выползут из-под камней, под которыми прячутся в дневное время, но и сейчас здесь присутствовало достаточное количество приверженцев этой милой подземной темницы, давая общее представление о том, как выглядит забитый до отказа «Стоке».

В центре зала возвышалось легендарное средневековое сооружение для публичных наказаний. Оно было рассчитано на пятерых еретиков, но сегодня лишь один грешник расплачивался там за содеянные преступления. Сияющего обширной лысиной коренастого страдальца хлестала бочкообразная истязательница, выкрикивая при каждом ударе плетки: «Грешен! Грешен! Грешен!» Несчастный грешник был обнажен, а его истязательница принаряжена в черный кожаный корсет с пристегнутыми к нему ажурными чулками. На ногах у нее были туфли с такими высоченными каблуками, что она без всяких дополнительных усилий могла бы станцевать на носочках.

Над ними вращалась сложная осветительная аппаратура. Один из прожекторов изливал поток света прямо вниз, на место экзекуции, а остальные, прилаженные по бокам, медленно вращались вместе со всей конструкцией, периодически выхватывая из тьмы деятельность прочих членов клуба.

— О боже, — прошептал Нката.

Линли был вполне согласен с констеблем.

Соблюдая ритм исполняемого григорианского песнопения, группа мужчин в собачьих ошейниках следовала на поводках по залу за свирепого вида дамочками в черных эластичных корсажах, кожаных джи-стрингах[62] и высоких облегающих сапогах. Пожилой господин в нацистской форме проделывал что-то с яичками обнаженного молодого мужчины, прикованного наручниками к черной кирпичной стене. А женщина, истязаемая на соседнем пыточном ложе, корчилась и кричала: «Еще! Еще!» — в то время как клубящаяся паром жидкость изливалась из оловянного кувшина на ее обнаженные груди и промежность. На одном из клубных столов стояла в эротичной позе растрепанная блондинка в блестящем жилете, перетянутом на талии поясом, а мужчина в кожаной маске и серебристом джи-стринге облизывал языком шпильки ее лакированных туфель. Вся эта деятельность происходила в укромных уголках, нишах или на открытых местах, а набор маскарадных костюмов и аксессуаров, предлагаемый в прокате данного заведения, похоже, удовлетворял самым прихотливым интересам любого члена клуба, начиная от любителей красной кардинальской сутаны до приверженцев ременной плетки, так называемой кошки-девятихвостки.

Маявшийся рядом с инспектором Нката вытянул из кармана белоснежный носовой платок и быстро промокнул им лоб. Линли пристально взглянул на него.

— Для человека, который в свое время устраивал поножовщину в Брикстоне, у вас слишком тонкая кожа, Уинстон. Давайте-ка послушаем, что скажет нам Хлыст.

Нужный им человек, казалось, совершенно не обращал внимания на то, что происходит в клубе. Он упорно не замечал присутствия детективов, пока наливал в шейкер шесть мерных рюмок джина, добавлял к ним вермут и несколько капель сока из банки зеленых оливок. Завернув крышку шейкера, он начал потряхивать его и только тут соизволил наконец взглянуть в их сторону.

Когда очередной луч вращающегося света упал на стойку бара, Линли понял, откуда произошла кличка бармена: рваный шрам тянулся от его лба через веко и ниже, прорубив на лице полосу, избавившую его от кончика носа и половины верхней губы. Этому человеку скорее подошло бы прозвище Резаный, поскольку шрам наверняка остался ему в наследство от чьего-то ножа. Но его несомненно устраивало нынешнее прозвище, созвучное с делами клуба. Слово «Хлыст» как бы намекало, что его увечье получено им сознательно и умышленно.

Прищуренный взгляд Хлыста устремился не на Линли, а на Нкату. Резко крутанув шейкер, бармен процедил:

— Твою мать! Мне следовало прикончить тебя тогда, Демон. Идея выкупа оказалась полной туфтой.

Линли с любопытством глянул на констебля.

— Вы что, знакомы друг с другом?

— Мы… — Нката явно подыскивал деликатный способ донести информацию до своего старшего офицера. — Мы встречались разок-другой на полях неподалеку от Уиндмилл-Гарденс. Давно это было.

— Видимо, выпалывали одуванчики с грядок латука, — сухо заметил Линли.

Хлыст хмыкнул.

— Мы действительно занимались кое-какой прополкой, — сказал он и повернулся к Нкате: — Мне всегда было любопытно, до чего доведет тебя рукоблудие. Можно было предположить что-то в этом роде.

Шагнув в их сторону, он пристально взглянул на лицо Нкаты. Его покалеченная верхняя губа вдруг растянулась в неком подобии улыбки.

— Ах ты, гад! — воскликнул он, разразившись счастливым хриплым смехом. — Я так и знал, что пометил тебя в ту ночь. Я клялся всем направо и налево, что та кровь была не моя.

— Да, ты пометил меня, — благодушно согласился Нката, потрогав шрам на щеке. Он протянул руку. — Как поживаешь, Девей?[63]

— «Девей?» — удивился Линли.

— Хлыст, — поправил бывшего противника Девей.

— Ладно, пусть будет Хлыст. Ты завязал? Или как?

— Или как, — ответил Хлыст, опять осклабившись. Он пожал протянутую Нкатой руку. — Да-а, Дем, я был чертовски уверен, что пометил тебя тогда. Круто ты, парень, орудуешь перышком. Если не верите, гляньте, как он мне испоганил фотографию. — Последняя фраза относилась к Линли, но потом он вновь повернулся к Нкате. — Зато моя бритва всегда была самой быстрой.

— Не спорю, — сказал Нката.

— А что вашей братии понадобилось от Шелли Платт? — ухмыльнулся Хлыст. — Обычно она тут никому не нужна.

— Нам надо поговорить с ней об одном убийстве, — сказал Линли. — Николь Мейден. Вам знакомо это имя?

Хлыст поразмыслил над этим, разливая мартини по четырем стаканам, стоящим на подносе. Оттягивая ответ, он наколол на зубочистки по паре зеленых маслин и плюхнул по штуке в каждый коктейль.

— Шейла! — крикнул он. — Все готово.

И когда официантка в ажурном купальнике, не скрывающем, а скорее выставляющем напоказ все ее прелести, покачиваясь в сапогах на платформе, подгребла к стойке, бармен пододвинул к ней готовый поднос и вернулся к разговору с детективами.

— Мейден — знаменитая фамилия в подобных заведениях. Я бы запомнил. Но нет. Такой девушки что-то не припоминаю.

— А вот Шелли наверняка помнит. В общем, эта Мейден убита.

— Шелли не убийца. Шлюха — это точно, и характерец взрывной, чисто кобра. Но насколько я слышал, до членовредительства она не доходила.

— И тем не менее нам хотелось бы побеседовать с ней. Как я понимаю, она завсегдатай в вашем клубе. Если сейчас ее здесь нет, то, вероятно, вы сумеете подсказать нам, где найти ее. Я не думаю, что вам захочется терпеть наше присутствие до ее прихода.

Хлыст мельком глянул на Нкату.

— Он всегда так изъясняется?

— С рождения.

— Твою мать! То-то ты подзабыл все свои словечки.

— Да, удалось, — сказал Нката. — Так ты поможешь нам, Дев?

— Хлыст.

— Хлыст. Извини.

— Ладно, помогу, — согласился Хлыст. — По старой памяти, ради наших давних похождений. Но вы ничего не слышали от меня. Заметано?

— Будь спок, — сказал Нката, доставая изящную записную книжку в кожаном переплете.

Хлыст ухмыльнулся.

— Боже всемогущий, так вы законные легавые?

— Да уж, приятель, лучше попридержи язык.

— Твою мать! Демон Смерти заделался копом! — Он хохотнул. — Шелли Платт промышляет на улицах в районе станции метро «Эрлс-корт». Но днем вы ее там не найдете. У нее в основном ночная смена, а днем она отсыпается в своей берлоге.

Он продиктовал адрес.

Поблагодарив его, они поспешили убраться из зала и, оказавшись в черном коридоре, сразу заметили, что открылась одна из блочных боковых секций. Часть стены глухого на первый взгляд коридора, выкрашенного в похоронный оттенок, отъехала в сторону, и за ней обнаружился магазинчик с широким прилавком. За прилавком торчала дьявольского вида дама с фиолетовыми волосами, уложенными в стиле, навевающем воспоминания о «Невесте Франкенштейна».[64] Ее губы и глаза были подведены черной краской. Металлические штифты и колечки, в изобилии размещенные на ее лице и ушах, казались суровым испытанием, которому подверг ее Князь тьмы.

— Наигрались, мальчики? — с ухмылкой поинтересовалась женщина, когда Линли и Нката проходили мимо нее. — А то, если желаете, я могу предложить вам еще кое-какую экзотику на закуску.

Внимание Линли переключилось на товары, предлагаемые в ее магазинчике. Богатый ассортимент включал в себя самые разные диковинки, начиная от сексуальных игрушек до порнографических видеофильмов. Сам прилавок представлял собой стеклянную витрину, украшенную затейливым набором сосудов с этикетками: «Член. Персональная смазка», а также кожаными и металлическими приспособлениями разных форм и размеров, о назначении которых Линли даже не стал задумываться. Но, проходя мимо, он вдруг заметил одно из этих приспособлений и замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Он присел на корточки перед витриной.

— Инспектор… — взмолился Нката несчастным тоном школьника, чьи родители совершают неблаговидный поступок.

— Погодите, Уинни, — сказал Линли и спросил фиолетовую продавщицу: — А что это за вещица, скажите, пожалуйста?

Она достала указанный им хромированный цилиндр. Точно такой же он нашел в багажнике машины Николь Мейден.

— Это, — с гордостью заявила она, — привезено из Парижа, вот так. Прелесть, верно?

— Очень мило, — согласился Линли. — А что это такое?

— Яичный оттяжник.

— Что-о?!

Она усмехнулась. Достав из-за перегородки надувную куклу мужчины в натуральную величину, точно отражающую все анатомические детали, она водрузила ее на прилавок, бросив Нкате:

— Подержи-ка его прямо, будь добр. Он, как правило, лежит на спине, но в крутые моменты и для демонстрации… Эй, покрепче держи его за задницу, что ли. Да не укусит же он тебя, красавчик.

— Я не наябедничаю об этом вашей маме, — вполголоса пообещал Линли Нкате. — Ваша тайна умрет вместе со мной.

— Вам смешно, — обиделся Нката. — А я сроду не держал в руках мужских задниц. Ни пластиковых, ни натуральных.

— О-о. Первый раз всегда самый волнующий, — улыбнулся Линли. — Ну же, помогите даме.

Нката поморщился, но сделал, как его просили, придержав пластиковые ягодицы куклы, которая была повернута боком и сидела верхом на прилавке.

— Хорошо, — оценила продавщица. — Так, теперь смотрите.

Она взяла упомянутый яичный оттяжник и отвинтила два болта с разных сторон. Это позволило цилиндру открыться на петлях, и теперь его можно было аккуратно закрепить чуть повыше мошонки пластиковой куклы, оставив яички болтаться внизу. Потом дама взяла болты и вставила их на места, пояснив, что зона мошонки сдавливается до тех пор, пока грешник не попросит о милости или не скажет любое обусловленное слово, обозначающее конец этой пытки.

— К нему можно также подвесить грузы, — любезно пояснила она, показывая на кольца болтов. — Все зависит от вашего желания и от того, какая нагрузка вам требуется для облегчения. Большинство парней, как правило, предпочитают сопутствующее избиение. Но вам ведь именно того и нужно, парни. Так что, завернуть вам оттяжник?

Линли подавил улыбку, представив, как он преподносит Хелен подобный сувенир его дневной деятельности.

— Пожалуй, в другой раз.

— Ладно, вы знаете к нам дорогу, — сказала она.

Оказавшись вновь на улице, Нката испустил тяжелый вздох.

— Вот уж не думал, что доведется увидеть такое. Черт, от этого заведения меня бросает в дрожь!

— Это Демона-то Смерти? Кто бы мог подумать, что парень, победивший мистера Хлыста в игре в ножички, едва не хлопнется в обморок при виде скромных пыток?

Нката скривил губы. Потом широко ухмыльнулся.

— Хоть раз назовете меня Демоном при народе — и нашим отношениям конец.

— Постараюсь сдерживаться. Ну что ж, пошли дальше.

Барбара решила, что глупо сразу возвращаться обратно в Ярд, раз уж она купила себе на обед аппетитный лаваш с начинкой на тележке, торгующей в конце Уокерс-корт. Ведь отсюда рукой подать до Корк-стрит. И в самом деле, Корк-стрит, почти упиравшаяся с северо-запада в Королевскую Академию, находилась буквально в трех шагах от того места, где Барбара запарковала свой «мини», отправляясь на Сохо-сквер. А поскольку все равно придется платить за целый час стоянки, даже если забрать машину прямо сейчас, то Барбаре показалось верхом экономии пробежаться прямо сейчас до Корк-стрит, чтобы не приезжать туда вечером после усердной, хотя и бесполезной отсидки за компьютером.

Она достала визитную карточку, найденную в квартире Терри Коула, и уточнила название галереи. Адрес, напечатанный под названием «Бауэре», приглашал зайти на Корк-стрит. А под адресом указывалось имя владельца карточки: Нейл Ситуэлл. Пора было выяснить, какие желания или надежды испытывал Терри Коул, завладев этой визитной карточкой.

Пройдясь по Олд-Комптон-стрит, Барбара свернула на Бруэр-стрит и двинулась вперед, лавируя между субботними покупателями и туристами, бродившими в поисках старинного ресторана «Кафе ройял» на Риджент-стрит, и уворачиваясь от приливных волн транспорта с площади Пиккадилли. Ей не составило никакого труда найти галерею «Бауэре»: прямо перед ней стоял огромный грузовик, перекрыв уличное движение, и разгневанный таксист осыпал проклятиями двух парней, выгружавших из грузовика на тротуар какие-то ящики.

Здание, в которое вошла Барбара, оказалось вовсе не выставочной галереей, как она предполагала исходя из напечатанных на визитной карточке сведений и художественных устремлений Терри Коула, а аукционной фирмой наподобие «Кристис». Очевидно, очередной аукцион находился в стадии подготовки, и из прибывшего грузовика выгружались присланные на него раритеты. Внутри самого здания повсюду виднелись старинные картины в лепных позолоченных рамах: они стояли, упакованные в ящики, возле витрин, висели на стенах и лежали на полу. Между ними деловито сновали служащие в синих халатах с приемной документацией в руках и, останавливаясь перед каждой картиной, заносили в свои блокноты существенные пометки относительно качества поступившей продукции, подразделяя ее в основном на три категории: «Повреждение рамы», «Реставрация живописи» и «Приемлема для продажи».

На стене за конторкой администратора висели в застекленных рамах плакаты с рекламой прошлых и будущих аукционов. Наряду с картинами в этом доме по наивысшим ценам продавалось все, что угодно, включая фермы в Ирландии, столовое серебро, ювелирные изделия и objets d'art.[65]

Аукционный дом «Бауэре» оказался гораздо больше, чем выглядел с улицы. За скромным фасадом с двумя окнами и входной дверью обнаружилась целая анфилада залов, протянувшихся по зданию, конец которого выходил на следующую улицу, Олд-Бонд-стрит. Барбара прошлась по залам, высматривая, у кого бы спросить о местонахождении Нейла Ситуэлла.

Как выяснилось, Ситуэлл выполнял роль своеобразного мажордома, управляя всей здешней деятельностью. Этот шарообразный толстяк приукрасил себя париком, который делал его похожим на охотника, напялившего на голову вчерашний охотничий трофей. Когда Барбара подошла к нему, он сидел на корточках перед холстом без рамы, на котором были изображены три охотничьи собаки, резвящиеся под развесистым дубом. Положив на пол планшетку с записями, Ситуэлл засунул руку по самый локоть в длинный зигзагообразный разрез, молнией змеившийся от правого угла картины. Что касается самого произведения, то на Барбару оно произвело довольно тягостное впечатление.

Ситуэлл вытащил руку из прорехи холста и крикнул пробегавшему мимо с несколькими картинами моложавому помощнику:

— Забери-ка ее в отдел реставрации! Скажи там, что она понадобится нам через шесть недель.

— Хорошо, мистер Ситуэлл, — отозвался парень. — Один момент. Отнесу вот эти в отдел продаж и мигом вернусь.

Ситуэлл поднялся на ноги. Он кивнул сначала Барбаре, а потом на обследованную им картину.

— Уйдет за десять тысяч.

— Вы шутите, — удивилась она. — Благодаря имени художника?

— Благодаря собакам. Вы же знаете англичан. Они жить без них не могут. Без собак то есть. Чем я могу помочь вам?

— Мне хотелось бы поговорить с вами где-нибудь в более тихом месте.

— О чем поговорить? У нас сегодня большая запарка. До вечера прибудут еще две партии груза.

— Об убийстве.

Барбара предъявила ему удостоверение. Сработало немедленно. Внимание Ситуэлла было завоевано.

Он провел ее вверх по узкой лесенке в свое уютное гнездышко, окна которого свысока смотрели на выставочные залы. Обстановка отличалась предельной простотой: письменный стол, пара стульев и заполненная документами картотека. Единственным украшением — если можно так сказать — были стены, покрытые от пола до потолка панелями пробкового дерева и увешанные свидетельствами подлинной истории предприятия, на благо которого трудился мистер Ситуэлл. Обнаружилось, что этот аукционный дом имеет выдающееся прошлое. Но как менее известному отпрыску в семействе более успешных родственников, ему нужно было кричать о себе, чтобы переорать славу, достигнутую фирмами «Сотбис» и «Кристис».

Барбара с ходу сообщила Ситуэллу о смерти Терри Коула. Она сказала, что молодой парень, найденный убитым в Дербишире, хранил в своей квартире визитную карточку с именем Нейла Ситуэлла. Есть ли у мистера Ситуэлла какие-либо идеи по этому поводу?

— Он вроде бы был художником, — услужливо добавила Барбара. — Занимался скульптурой. Сооружал композиции из садовых инструментов и сельскохозяйственной утвари. Скульптурные композиции, я имею в виду. Возможно, вы сталкивались с ним в связи с этим? Может, на какой-то выставке… Его имя ничего вам не говорит?

— Абсолютно, — сказал Ситуэлл. — Естественно, я регулярно хожу по выставкам. Предпочитаю быть в курсе новых веяний современного искусства. Такие походы, знаете ли, оттачивают нюх на то, что будет пользоваться спросом. Но изучение последних новинок является скорее моим хобби, а не основным занятием. У нас аукционная фирма, а не выставочная галерея. И, честно говоря, я не понимаю, зачем мне давать молодому художнику свою визитку.

— Вы имеете в виду, что на ваших аукционах не продаются произведения современного искусства?

— Да, мы не принимаем на продажу работы неизвестных художников. Причины очевидны.

Барбара обдумала его слова, прикидывая, не пытался ли Терри Коул выдать себя за знаменитого скульптора. Это казалось маловероятным. И хотя Силла Томпсон утверждала, что продала одну из своих на редкость отталкивающих картин, вряд ли аукционная фирма пыталась раздобыть ее шедевры при посредстве соседа по квартире.

— А не мог он просто зайти сюда или же встретиться с вами в другом месте и по другой причине?

Ситуэлл сложил ладони домиком под подбородком.

— Последние три месяца мы занимались оценкой картин для реставрации. Поскольку он художник…

— Я употребила это слово в самом широком смысле, — поспешно уточнила Барбара.

— Понятно. Что ж, поскольку он считал себя художником, то, вероятно, разузнал что-то о реставрации картин и пришел сюда переговорить со мной. Погодите-ка…

Выдвинув средний ящик письменного стола, Ситуэлл извлек оттуда деловой ежедневник. Листая в обратном порядке исписанные страницы, он водил указательным пальцем по строчкам, проверяя назначенные встречи.

— Боюсь, тут нет никакого Коула, впрочем, как и Терри или Теренса. Нет, с таким художником я не встречался.

Потом он повернулся к помятому металлическому ящику, набитому учетными карточками, разделенными по алфавиту при помощи потрепанных закладок. Он пояснил, что взял себе за правило заносить в картотеку фамилии и адреса специалистов, которые могли оказаться полезными для «Бауэре» в том или ином отношении. Но, увы, среди этих карточек фамилии Коула также не оказалось. Нейл Ситуэлл выразил крайнее сожаление по поводу того, что ничем не сумел помочь полиции в расследовании.

Барбара рискнула задать последний вопрос. Возможно ли, сказала она, чтобы Терри Коул раздобыл визитную карточку мистера Ситуэлла каким-то иным способом? По рассказам его сестры и матери, он мечтал об открытии собственной художественной галереи. Поэтому, к примеру, он мог встретиться с мистером Ситуэллом совсем в другом месте, поговорить с ним и в результате заполучить его визитку и приглашение, рассчитывая зайти к нему в удобное время для получения полезных советов…

Барбара высказала все эти предположения, не особенно надеясь попасть в яблочко. Но когда она произнесла слова «открытие собственной художественной галереи», Ситуэлл вдруг поднял вверх указательный палец, словно в его голове забрезжило какое-то воспоминание.

— Как же, как же. Художественная галерея. Ну конечно, я помню. Меня спутало то, что вы сразу назвали его скульптором, понимаете? Зайдя поговорить со мной, тот молодой человек даже не упомянул о скульптурах. Он вообще не называл себя художником. Лишь сообщил мне, что надеется…

— Так вы помните его? — с жаром воскликнула Барбара.

— План его казался весьма сомнительным для человека, изъясняющегося настолько… — Ситуэлл глянул на Барбару и резко сбавил обороты: — В общем, стиль его одежды был несколько…

Ситуэлл опять нерешительно замялся, попав между Сциллой и Харибдой. Очевидно, он осознал, что коснулся опасной области. Произношение и речь Барбары свидетельствовали о том, что по своему происхождению она мало чем отличалась от Терри Коула. А что до стиля одежды, то ее не нужно было подводить к зеркалу, чтобы убедить в том, что она не годится в модели для журнала «Вог».

— Верно. Он предпочитал носить черное и изъяснялся на рабоче-крестьянском наречии, — спасла его Барбара. — Козлиная бородка. Жидкие волосы. Черный «конский хвост».

Точно, подтвердил Ситуэлл, тот парень был именно таким. Он заходил в «Бауэре» на прошлой неделе. Притащил с собой кое-что, по его мнению достойное быть выставленным на аукционе. Доход от этой продажи, как он поведал, поможет ему открыть желанную галерею.

Кое-что достойное быть выставленным на аукционе? В первую очередь Барбаре почему-то пришла в голову коробка с рекламными открытками девушек, найденная под кроватью Коула. Публика иногда клюет и на более странные вещи. Но Барбара сомневалась, что сумеет назвать хоть один пример.

— А что это было? Уж не одна ли из его скульптурных композиций?

— Рукопись музыкального произведения, — ответил Ситуэлл. — Он сказал, что читал о случаях продажи рукописей песен Леннона и Маккартни — или записных тетрадей со стихами, что-то в этом роде, — и надеется продать имеющуюся в его распоряжении пачку нотных листов. Парень показал мне один лист из этой пачки.

— Вы имеете в виду музыку Леннона и Маккартни?

— Нет. Это было произведение Майкла Чандлера. Парень сказал, что может принести много таких листов и надеется продать их на аукционе. Я думаю, что он рисовал себе некую сцену, в которой несколько тысяч поклонников музыкального театра будут по многу часов стоять в очереди, дожидаясь возможности выложить двадцать тысяч фунтов за лист нотной бумаги, на котором покойный ныне классик оставил несколько небрежных пометок.

Ситуэлл улыбнулся, взглянув на собеседницу с тем самым выражением, с которым он, видимо, смотрел на Коула: на лице его сияла снисходительная отеческая усмешка. Барбаре захотелось поаплодировать ему, но она сдержалась.

— То есть это была никчемная музыка? — спросила она.

— Вовсе нет.

В ходе дальнейшего разговора Ситуэлл объяснил, что подобное музыкальное произведение могло стоить целое состояние, но это не имело никакого значения, поскольку оно являлось собственностью Чандлера, хотя и оказалось по каким-то причинам в руках Терри Коула. Поэтому фирма «Бауэре» не имеет права продавать рукопись с аукциона, пока наследники Чандлера не санкционируют продажу. А в таком случае деньги все равно достанутся ныне здравствующим родственникам Чандлера.

— Но как же это произведение попало к нему в руки?

— Через «Оксфам»?[66] На благотворительной распродаже? Не знаю. Люди порой избавляются от ценных вещей, не осознавая, что делают. Иногда ценности хранятся в чемодане или шкатулке, а потом этот чемодан или шкатулка случайно попадает в чужие руки. Во всяком случае, парень мне ничего не объяснил, а я не стал спрашивать. Я предложил ему разыскать адвокатов Чандлера и вернуть им это произведение для передачи вдове и детям. Но Коул предпочел передать им все сам, надеясь, как он выразился, на определенное вознаграждение, как минимум за возвращение найденной собственности.

— Найденной собственности?

— Это его выражение.

В конце их разговора парень спросил, где проще всего найти адвокатов Чандлера. И Ситуэлл направил его в «Кинг-Райдер продакшн», поскольку — как известно всем, кто мало-мальски интересовался культурной жизнью двух последних десятилетий, — Майкл Чандлер и Дэвид Кинг-Райдер работали в соавторстве вплоть до гибели Майкла Чандлера.

— Наверное, если подумать, мне также следовало направить его в имение Кинг-Райдера, — задумчиво сказал Ситуэлл и добавил: — Бедолага, — очевидно имея в виду смерть Кинг-Райдера, покончившего с собой в начале лета. — Но так как эта компания до сих пор работает, то мне показалось разумным начать именно с нее.

«Интригующий поворот, — подумала Барбара. — Хотелось бы знать, относится ли это к сфере интересов дербиширского убийцы или же вовсе не имеет к нему отношения?»

Пока она размышляла, Ситуэлл рассыпался в извинениях. Он сожалел, что ничем больше не сможет ей помочь. Визит этого парня не предвещал никаких зловещих последствий. И вообще в нем не было ничего особенного. Ситуэлл начисто забыл о том, что встречался с ним, и по-прежнему не понимает, как могла попасть его визитка в руки Терри Коула.

— Наверное, он сам ее взял, — сказала Барбара, кивая на стопку визиток, лежащую на столе Ситуэлла.

— О, понятно. Я, правда, не припоминаю, чтобы он брал ее оттуда, но, полагаю, все-таки взял. Непонятно только зачем.

— Некуда было сунуть жевательную резинку, — сказала она ему и мысленно вознесла благодарность Богу за столь неуместное использование визитки.

Она покинула «Бауэре» и уже на улице вытащила из сумки выданный ей Диком Лонгом список сотрудников, работающих по адресу: Сохо-сквер, 31–32. Фамилии в списке шли в алфавитном порядке. Помимо рабочих и домашних телефонов он также включал адреса сотрудников и названия соответствующих организаций.

Пробежав глазами список, Барбара нашла, что искала.

«Кинг-Райдер продакшн», — прочла она на десятой строчке и подумала: «Прямо в яблочко!»

Там, где проживала Шелли Платт, отсутствовала какая бы то ни было охрана. Девушка жила неподалеку от станции метро «Эрлс-корт», в перестроенном особняке, разбитом на отдельные квартиры, вход в который когда-то защищала дверь, чей замок открывался для визитеров непосредственно из каждой квартиры. Сейчас, однако, эта охранная система уже не работала. Увидев приоткрытую дверь, Линли невольно помедлил, изучая механизм ее блокировки, и заметил, что, хотя сама дверь имела все необходимые детали замка, обрамляющие ее косяки давно пришли в негодность. Дверь пока держалась на петлях и даже плотно примыкала к проему, но не более того. Над входом этого дома вполне можно было поместить вывеску: «Рай для воров».

Лифта в здании не было, поэтому Линли и Нката направились к лестнице, находившейся в конце коридора цокольного этажа. Квартира Шелли располагалась на пятом этаже, что дало детективам возможность оценить свою физическую подготовку. Линли заметно уступал Нкате. Констебль еще никогда не пробовал вкуса сигарет, и его воздержание — не говоря уже о его несносной юности — работало в его пользу. Правда, Нката был достаточно благоразумен, чтобы не упоминать об этом. Окаянный юнец с деланно небрежным видом остановился у окна третьего этажа, якобы заинтересовавшись окрестностями, и тем самым дал Линли передышку, благодаря которой тот сумел обогнать своего подчиненного, мысленно выругавшись при этом.

На пятом этаже находились две квартиры: одна выходила на улицу, а вторая — на задворки дома. Шелли Платт жила в этой второй квартире, единственная комната которой служила одновременно и гостиной, и спальней.

На их стук откликнулись далеко не сразу. Когда же дверь наконец приоткрылась, насколько позволяла длина хрупкой цепочки, то перед ними предстала недовольная сонная физиономия с прищуренными глазами и растрепанной со сна оранжевой шевелюрой.

— Че надо? Ого! Вас еще и двое? Без обид, милые. Я не обслуживаю черных. Никаких предрассудков, заметьте. Просто я заключила уговор с одной трехцветной девицей, которая уже давно здесь заправляет. Могу снабдить вас ее телефоном, если хотите.

Огненно-рыжая представительница древнейшей профессии обладала гнусавым акцентом, обычно приобретаемым в детстве людьми, живущими к северу от реки Мерси.

— Мисс Платт? — спросил Линли.

— Ну да, насколько я помню, — Она осклабилась, показав потемневшие зубы. — Не надо только крутить вокруг да около. Выкладывайте, что у вас на уме.

— Нужно поговорить, — сказал Линли, предъявив свое удостоверение и быстро просунув ногу в дверь, которую хозяйка попыталась захлопнуть. — Отдел уголовного розыска, — добавил он. — Мы хотели бы побеседовать с вами, мисс Платт.

— Вы стащили меня с постели, — вдруг обиделась она. — Может, заглянете попозже, когда я отосплюсь?

— Сомнительно, что вам тогда больше захочется видеть нас, — возразил Линли. — Особенно если мы случайно нарвемся на одного из ваших гостей. Это может повредить вашему бизнесу. Так что, будьте добры, впустите нас.

— Вот зануды, твою мать, — буркнула она и, сбросив цепочку с крючка, удалилась, решив, что и так проявила достаточно гостеприимства.

Линли распахнул дверь и увидел комнату с подъемным окном, скрытым за занавесом из нанизанных на нити бусин, какой обычно вешают в дверных проемах. Лежащий под этим окном матрац служил кроватью, и Шелли Платт, прошлепав по полу босиком, прошлась по лежбищу к кучке грязноватого белья. Оттуда она выудила минимальный набор одежды: застиранную, выцветшую футболку с мгновенно узнаваемым изображением уличного сорванца Гавроша, сошедшего со страниц «Отверженных» Виктора Гюго. Наткнувшись на пару мокасин, она машинально сунула в них ноги. В свои лучшие времена мокасины были украшены бисером, но сейчас от тех украшений остались лишь несколько крошечных бирюзовых шариков, прыгающих за Шелли на ниточках во время ходьбы.

На незастланной постели пестрело желто-оранжевыми тонами индийское стеганое покрывало, из-под которого выглядывало одеяло в розово-фиолетовую полоску с изрядно потускневшей атласной каймой. Не обращая внимания на полицейских, Шелли прошаркала к раковине и наполнила водой кастрюльку. Она поставила ее на одну из горелок электрической плитки, примостившейся на исполосованном царапинами комоде.

В комнате имелось одно сидячее место — черный футон, хлопчатобумажный матрас в японском стиле, покрытый какими-то серыми пятнами. Подобно облакам, они имели самые причудливые очертания. При хорошем воображении там можно было найти все, что угодно, от единорогов до тюленей. Прошлепав обратно к кровати, Шелли кивнула на футон.

— Если желаете, можете припарковаться там, — равнодушно бросила она. — Одному из вас придется постоять.

Никто из них не польстился на этот замызганный предмет обстановки.

— Тогда устраивайтесь, как хотите.

Шелли плюхнулась на свою постель и, схватив одну из двух подушек, прижала ее к животу. Она отбросила в сторону кучку одежды: красную синтетическую мини-юбку, ажурные черные чулки, не отстегнутые от пояса с подвязками, и зеленый топик, уснащенный пятнами, по-видимому, той же природы, что и на футоне. Девушка уставилась на Линли и Нкату равнодушными глазами, столь же безжизненными, как и кожа под ними, что придавало ей непривлекательный вид подсевшей на героин наркоманки, который с недавних пор стал популярным у моделей, снимающихся для модных журналов.

— Ну, чего вам нужно? Вы говорили об уголовном розыске, а не о полиции нравов. Вас ведь не колышет мой промысел?

Линли вытащил из кармана анонимное письмо, предъявленное им утром Вай Невин, и вручил его хозяйке комнаты. С очевидным усилием Шелли долго читала его, посасывая нижнюю губу и задумчиво покусывая ее зубами.

Пока она предавалась размышлениям, Нката достал блокнот и выдвинул грифель автоматического карандаша, а Линли занялся сбором информации, блуждая взглядом по комнате. Не считая отчетливого малоприятного запаха сексуальных отношений, практически не ослабленного жасминовым ароматом недавно погасшей курильницы, его внимание привлекли две детали. Первой был старый дорожный сундук с открытой крышкой, в котором покоились черные кожаные наряды, наручники, маски, плетки и тому подобные атрибуты. А другой деталью была коллекция приколотых к стенам фотографий. Они были посвящены всего двум персонажам: нескладному юнцу, изображенному в разных позах, но, как правило, с электрической гитарой в руках, и Вай Невин во всем многообразии соблазнительных и игровых поз этой очаровательной невинной скромницы.

Дочитав наконец письмо, Шелли подняла голову и заметила, что Линли смотрит на фотографии.

— Ну так и что? — спросила она, очевидно имея в виду то, что держала в руках.

— Это вы послали письмо? — спросил ее Линли.

— Поверить не могу, что она сунулась с ним в полицию. Ну надо же, в какую потрясающую дешевку она превратилась!

— Так это вы его отправили? И другие подобные ему?

— Я этого не говорила.

Шелли бросила письмо на пол. Растянувшись на животе, она извлекла из-под стопки пожелтевших газет «Дейли экспресс» красочную коробку. В ней лежали шоколадные трюфели, из которых она придирчиво выбрала одну конфету, старательно вылизала ее языком и медленно положила в рот. Сосредоточенно работая челюстями, она разжевала конфету и издала громкий стон фальшивого удовольствия.

Стоявший у двери Нката выглядел как человек, спрашивающий себя, какие еще пакости может подсунуть ему сегодняшний день.

— Где вы были во вторник вечером?

Вопрос казался чистой формальностью. Трудно было представить, чтобы этой девице хватило мозгов — не говоря уже о силе — прикончить двух здоровых молодых людей, пусть даже у Вай Невин имелись собственные соображения по этому поводу. Тем не менее Линли задал этот вопрос. Как известно, у полиции нет лучшего способа получить информацию, чем высказать свои подозрения.

— Где и всегда, — ответила Шелли и, опершись поудобнее на локоть, подложила руку под голову с тусклыми оранжевыми космами. — Обычно я ошиваюсь около станции «Эрлс-корт»… чтобы подсказать верный путь вышедшим из метро растерянным пассажирам, естессно… — Ее губы скривились в глупой ухмылке. — Я торчала там и вчера вечером. Буду торчать там и сегодня. И точно так же провела вторник. А в чем дело? Вай натрепала вам что-то другое?

— Она сказала, что это вы присылали ей письма. И что вы уже много месяцев преследуете ее.

— Слушайте ее больше… — иронично бросила Шелли. — С недавних пор у нас, как я понимаю, свободная страна. Я хожу, куда захочу, и если она случайно заглядывает в то же место, то, значит, ей жутко не повезло. С ее точки зрения, естессно. Я лично не собираюсь отваливать в кусты при ее появлении.

— Даже если она с Николь Мейден?

Шелли ничего не ответила, выбирая из коробки очередную шоколадную конфету. Потрепанная одежда не скрывала ее худосочности, от фигуры остались лишь кожа да кости, а плачевное состояние ее зубов безмолвно свидетельствовало о том, как она умудрилась дойти до этого, несмотря на шоколадную диету. Она сказала:

— Мерзавки. Нимфоманки чертовы, обе эти стервы. Я-то, дура, думала, что дружеские отношения что-то значат для некоторых людей. А на деле все оказалось сплошной хренью. Надеюсь, они поплатятся за свои издевательства.

— Николь Мейден уже поплатилась, — сообщил ей Линли. — Ее убили во вторник вечером. Есть ли у вас знакомые, способные подтвердить, где вы были во вторник с десяти вечера и до полуночи, мисс Платт?

— Убили? — Шелли выпрямилась. — Никки Мейден убили? Как? Когда? А я даже ничего… Вы говорите, что ее убили? Проклятье. Надо позвонить Вай. Я должна позвонить Вай!

Она вскочила с постели и направилась к телефону, который, как и электроплитка, темнел на комоде. Вода в кастрюльке как раз начала закипать, что на время отвлекло Шелли от желания связаться с Вай Невин. Оттащив кастрюльку к раковине, она налила немного воды в бледно-лиловую чашку, приговаривая:

— Убили. Вот черт… Как же она там? С Вай все в порядке? Ей никто ничего не сделал?

— Она прекрасно себя чувствует.

Линли с интересом отметил перемену в поведении девушки, весьма показательную для понимания ее характера и для их расследования.

— Это она попросила вас прийти и сообщить мне об этом? Черт. Бедняжка.

Шелли открыла шкафчик над раковиной и достала банку кофе, банку сухих сливок и сахарницу. Вооружившись грязной ложкой, она положила в кипяток все ингредиенты будущего напитка, энергично помешивая жидкость после добавления каждой новой составляющей, а потом без затей погружая мокрую ложку в следующую емкость. В результате к завершающей стадии приготовления этого пойла ложка покрылась неаппетитным налетом бурого цвета.

— Ладно, хватит трепыхаться, — сказала она, очевидно воспользовавшись временем приготовления кофе, чтобы обдумать сообщение Линли. — Пусть и не мечтает, что я прямо сейчас брошусь ее утешать. Она обидела меня и сама отлично все понимает. А ведь могла бы просто вежливо попросить, если бы хотела, чтобы я вернулась. А я могла бы и отказаться, заметьте. У меня тоже есть гордость.

Судя по всему, она вообще не слышала вопроса, заданного ей инспектором. Линли засомневался, поняла ли она, что этот вопрос подразумевал не только ее причастность к убийству Николь Мейден, но также и состояние ее отношений с Вай Невин.

— Мисс Платт, отправление вами писем с угрозами делает вас одной из подозреваемых в данном убийстве. Вы ведь понимаете это, надеюсь? Поэтому вам необходимо найти свидетеля, видевшего, где вы находились во вторник с десяти вечера до полуночи.

— Но Вай же знает, что я никогда…

Шелли помрачнела. Что-то, видимо, дошло до ее сумрачного сознания, точно крот прорылся в темноте к корням розового куста. На лице девицы отразилась сосредоточенная работа мысли: раз полицейские притащились к ней в квартиру, пугая подозрениями по поводу смерти Никки Мейден, то направить их к ней мог только один человек.

— Это Вай послала вас ко мне? Вай… послала… вас… ко мне. Вай думает, что это я пришила Никки. Черт! Вот сучка! Поганая маленькая дрянь. Готова сделать что угодно, лишь бы вернуть меня!

— Вернуть для чего? — спросил Нката.

Юнец с гитарой плотоядно поглядывал на него с фотографий, высунув язык, проколотый в нескольких местах металлическими гвоздиками. Серебряная цепочка, свисавшая с одного из этих гвоздиков, наискось проходила по его щеке к кольцу в ухе.

— Так зачем она хочет вернуть вас? — терпеливо повторил Нката с заинтересованным видом, держа наготове карандаш.

— Для защиты от трахтоголового Рива, вот для чего, — заявила Шелли.

— Вы имеете в виду директора финансовой фирмы «МКР»? — уточнил Нката. — Мартина Рива?

— Его, растреклятого.

Шелли продефилировала к матрасу с кофейной кружкой в руке, не обращая внимания на то, что горячий напиток выплескивается на пол. Присев на кровать, она выловила очередную трюфелину и бросила ее в кофе. Вторую конфету сунула в рот и начала с сосредоточенным видом жевать, причмокивая. До нее, похоже, дошло наконец, в какой неприятной ситуации она оказалась.

— Ладно, допустим, я рассказала ему обо всем, — заявила она. — И что с того? Он имел право знать, как они облапошили его. Может, подлый янки и не заслужил хорошего отношения, но ведь они надрали его так же, как меня. И могли же еще зарваться и начать надирать любого встречного-поперечного, а значит, он имел право знать. Потому что уж если так использовать других людей, то надо, твою мать, и платить за это. Так или иначе, они должны были платить. Как клиенты, я хочу сказать.

Нката выглядел как человек, который слушает речь на греческом языке и пытается перевести ее на латинский. Линли тоже мало что понял из сказанного Шелли.

— Мисс Платт, о чем вы толкуете?

— Ну ясно же, о трахтоголовом Риве. Вай и Никки выдоили его как корову, а когда их карманы оттопырились… — очевидно, она не относилась к людям, соблюдавшим единство стиля метафорических выражений, — то они кинули его. Сразу смотали удочки, как только убедились, что у них появилась своя клиентура. Они заставили этого трахнутого милашку раскошелиться, а потом взяли все дельце в свои руки. Вот какие умницы наши Никки и Вай, а я считаю, что так нечестно. Так я и ему и заявила.

— Значит, Вай Невин работала на Мартина Рива? — спросил Линли Шелли.

— А как же. Обе они на него пахали. Там и познакомились.

— А вы тоже пахали на него?

Она фыркнула.

— Нет, тут мне не обломилось. Вообще-то я закидывала удочку, если уж говорить начистоту. Сразу после того, как пристроилась к Вай. Но Трахтоголовый заявил, что я не того типа. Ему требовались, видите ли, утонченные манеры. Он подыскивал девушек, которые умеют поддержать беседу, знают, какая вилка сочетается с ножом для рыбы, умудряются не клевать носом в опере и приходят на вечеринки с коктейлями под ручку с каким-нибудь жирным уродом, которому приспичило показать, что он трахает по ночам красоток и…

— По-моему, я ухватил суть, — вмешался Линли. — Но позвольте мне уточнить кое-что, чтобы не возникло недоразумений: «МКР» является фирмой, предоставляющей эскортные услуги?

— Работая под прикрытием вывески «Управление финансами», — добавил Нката.

— Об этом вы нам пытались сказать? — спросил Линли Шелли. — Судя по вашим словам, Николь и Вай работали в «МКР» в качестве платных спутниц, пока не откололись, организовав свой собственный бизнес. Мы правильно вас поняли, мисс Платт?

— В самую точку, — подтвердила она. — В самую сердцевину. Он нанимает девушек, наш Мартин, и присматривается к ним, пока они практикуются в его хреновом денежном бизнесе, которого вовсе не существует. Он заваливает их кучей учебников, якобы необходимых для освоения этого «бизнеса», а уже через неделю просит оказать ему «услугу» — провести в городе деловую встречу с одним важным толстосумом и угостить его ужином. Обещает поднять зарплату, если они всего разок окажут ему такую любезность. За первым разком следует второй, третий. А к тому времени девицы уже соображают, каковы реальные делишки «МКР». Они обнаруживают, что, копаясь в ученых бумагах, подсунутых им для начала Трахтоголовым, ни в жисть не смогут заработать таких бабок, как на свиданиях с торгующим компьютерами корейцем, арабским нефтепромышленником, американским политиканом или… да с кем угодно. А еще они соображают, что смогут заработать гораздо больше, если позволят своим спутникам чуть больше, чем просто свою компанию на вечер. Вот тогда-то американский Штырь и открывает им, каков на самом деле его бизнес. И уж поверьте, он круто распоряжается денежками любых клиентов, желающих раскрыть перед ним свои кошельки.

— Как вы узнали об этом? — спросил Линли.

— Как-то раз Вай привела Никки домой. И я подслушала их разговор. Штырь заловил к себе Вай в другом месте, и они рассказывали друг другу, как оказались в этой фирме.

— Вай тоже работала там?

— Ну да, я же сказала, только ее он заловил по-другому. Она была единственной, кого он взял с улицы. Остальные были студентками. Практикантками из всяких институтов, заинтересованными в частичной занятости. Но Вай зарабатывала проституцией, выставляя свои открытки в телефонных будках…

— А вы сидели на телефоне?

— Да. Верняк. Трахтоголовому Штырю приглянулась ее мордашка — наверное, ему для коллекции не хватало девушки, умеющей разыгрывать из себя десятилетнюю скромницу, — и он позвонил ей. Я записала его на прием, как обычно, но когда он пришел, то захотел побеседовать о «выгодной сделке». — Она сделала глоток кофе, изучающе поглядывая на Линли поверх чашки. — Вот так Вай и начала пахать в его конторе.

— И перестала нуждаться в ваших услугах, — уточнил Линли.

— Поначалу я продолжала жить при ней. Готовила, стирала, прибиралась в квартире. Но потом ей взбрендило объединиться с Никки, снять вместе квартиру и заняться общим дельцем, и вот тогда я вылетела. Мгновенно. — Она прищелкнула пальцами. — Сегодня я еще стирала ее грязное белье, а назавтра надобность во мне отпала, и я опять отправилась стрелять по десять фунтов, обслуживая типов, которым не терпится перепихнуться по пути из центра на свои задворки.

— И вот тогда вы решили сообщить Мартину Риву об их делишках, — вставил Линли. — У вас появился веский мотив для мести.

— Я никого и пальцем не тронула! — крикнула Шелли. — Если хотите найти того, кто способен на подобное, ну, типа убить, то копайте под Трахтоголового, а вовсе не под меня.

— Однако Вай не стала указывать на него пальцем, — сказал Линли. — А могла бы, если бы заподозрила его в чем-то. Как вы это объясняете? Она вообще отрицает, что знакома с ним.

— Ну конечно, а что же ей еще остается? Если бы Штырь узнал, что она наябедничала копам о том… ну, о его эскортных услугах, вдобавок к тому, что уже кинула его, поимев на его поле обширную собственную клиентуру… — Шелли вздохнула и чиркнула по шее большим пальцем, словно бритвой. — Естессно она ничего не сказала, иначе не прожила бы и десяти минут после того, как он узнал бы об этом. Штырь не любит, когда его подставляют, и он позаботился бы о том, чтобы она заплатила за подставу.

Внезапно Шелли поняла, что и сама только что подставила его, и представила возможные последствия. Она испуганно глянула на дверь, словно ожидая, что Мартин Рив сейчас ворвется сюда, готовый отомстить ей за невольный донос.

— Если дело обстоит именно так, — сказал Линли, — и если Рив действительно ответствен за смерть Николь Мейден, что весьма вероятно, учитывая ваши слова о том, как расплачиваются люди, дважды подставившие его…

— Я ничего подобного не говорила!

— Понятно. Вы не сказали этого прямо. Я лишь сделал соответствующие умозаключения.

Линли помедлил, ожидая, пока до нее дойдет смысл его слов. Шелли моргнула. Он принял это за подтверждение и продолжил:

— Если мы сделаем вывод, что Рив виноват в смерти Николь Мейден, то остается непонятным, почему он так долго тянул с убийством. Она ушла от него в апреле. А сейчас сентябрь. Как вы можете объяснить то, что он пять месяцев откладывал свою месть?

— Я не говорила ему, где они живут, — с гордостью сказала Шелли. — Притворилась, что не знаю. Думаю, что он узнал, чем они теперь промышляют, и подключил своих сыщиков, чтобы выследить их. Да, так он и поступил. Будьте уверены.

Глава 19

Инспектор Питер Ханкен как раз вернулся в свой кабинет после разговора с Уиллом Лпманом, когда поступило сообщение о том, что десятилетний школьник Теодор Уэбстер, играя в прятки между Пик-Форестом и Лейн-Хедом, нашел нож, спрятанный в ящике с песком. Удобный карманный нож с многочисленными лезвиями и набором полезных деталей, какие требуются обычно путешественникам и туристам. Как рассказал отец Теодора, мальчик с удовольствием спрятал бы нож среди личных сокровищ, но ему не удалось самостоятельно открыть ни одного лезвия. И поэтому он обратился за помощью к отцу, надеясь, что пара капель смазки решит его трудности. Однако отец заметил на закрытом ноже корку засохшей крови и вспомнил статью об убийствах в Колдер-мур, помещенную на первой полосе местной газеты «Хай пик курьер». Он немедленно позвонил в полицию. Возможно, это вовсе не тот нож, которым убили одну из жертв в Колдер-мур, сказал Ханкену по мобильному телефону дежурный констебль, но инспектор наверняка захочет лично взглянуть на находку, прежде чем ее заберут в лабораторию. Ханкен сказал, что он сам доставит нож на исследование, и сразу помчался на север к дороге А623, а возле Спарроупита свернул на юго-восток. Дорога, петляющая по холмам Колдер-мур, шла под углом сорок пять градусов от северо-западного края этого природного массива, ограниченного той дорогой, где дочь Мейдена оставила свою машину.

На месте Ханкен обследовал ящик с песком, в котором обнаружилось оружие. Он взял на заметку тот факт, что убийца, спрятавший тут нож, мог потом продолжить свой путь до перекрестка, находящегося не более чем в пяти милях, а откуда повернуть либо на северо-восток, к ущелью Пэдли, либо на юг, к Бэйкуэллу и Бротон-мэнору, находящемуся всего на пару миль дальше. Сверившись с картой и убедившись в правильности своих расчетов, Ханкен заехал на ферму Уэбстера, где на кухне ему предъявили найденный нож.

Это действительно оказался карманный швейцарский армейский нож, и теперь он лежал в специальном пакете на пассажирском сиденье машины Ханкена. В лаборатории сделают все необходимые анализы, чтобы установить, принадлежала ли кровь на лезвиях и корпусе ножа Терри Коулу, но еще до этих анализов другая, менее научная проверка могла добавить новые ценные сведения для текущего расследования.

Ханкен нашел Энди Мейдена у поворота поднимающейся к Холлу дороги. Бывший офицер Особого отдела, очевидно, занимался установкой новой вывески. Для этого он запасся тачкой, лопатой, миниатюрной бетономешалкой, набором проводов и впечатляющим прожектором. Уже выкопанная старая вывеска лежала под липой. А новая, во всей красе затейливой ручной резьбы и раскраски, ожидала установки на крепком дубовом столбе.

Припарковавшись на обочине, Ханкен пристально взглянул на Мейдена, который так надрывался, словно замену вывески требовалось осуществить в рекордно короткие сроки. Увлекшись тяжелой работой, он не обращал внимания на то, что по его мускулистым ногам сбегают ручейки пота, а пропитанная влагой футболка прилипла к спине. Ханкен отметил его прекрасную физическую форму, оценив, что Энди выглядит как человек, обладающий силой и выносливостью двадцатилетнего парня.

— Мистер Мейден, — сказал он, открывая дверцу машины, — могли бы мы переброситься парой слов? — И, не дождавшись отклика, крикнул громче: — Мистер Мейден!

Мейден, медленно оторвался от работы, повернувшись на зов. Ханкена потрясло выражение его лица, не скрывавшее душевных переживаний. Физически этого мужчину можно было принять за дюжего молодого парня, но лицом он походил на измученного старца. Он был страдальцем, спасавшимся от душевных мук отупляющей и изматывающей физической нагрузкой. Казалось, переход на любое другое, не связанное с потогонным напряжением занятие тут же пробьет защитную броню, окружающую его Внутренний мир, и она разлетится на кусочки, точно хрупкий крабовый панцирь от удара молотком.

Ханкен испытал двойственное чувство при виде бывшего офицера Особого отдела. Невольный импульс сочувствия быстро сменился воспоминанием о немаловажной детали: Энди Мейден, проработав долгое время тайным агентом, научился отлично играть выбранную роль.

Сунув в карман пакетик с уликой, Ханкен направился по дорожке к хозяину отеля. Когда он приблизился, Мейден равнодушно взглянул на него.

Ханкен кивнул в сторону вывески, которую Мейден собирался установить, и, восхитившись мастерством, с которым она была сделана, сказал:

— На мой взгляд, такой красоте позавидовали бы даже девонширские герцоги в Кавендиш-холле.

— Спасибо.

Но Мейден не зря отработал тридцать лет в столичной полиции. Он сразу понял, что детектив, занимающийся расследованием убийства его дочери, приехал не для того, чтобы обсудить стиль рекламы Мейден-холла. Энди вывалил порцию бетона в выкопанную яму и воткнул лопату в землю.

— Появились какие-то новости, — сказал он, явно пытаясь вычитать их по выражению лица Ханкена, до того как услышит ответ.

— Нашелся нож.

Ханкен коротко поведал бывшему полицейскому историю о том, как эта улика попала в руки полиции.

— Вы хотите, чтобы я взглянул на него, — сказал Мейден, шагнув навстречу.

Ханкен вытащил пластиковый пакет с уликой и положил его на ладонь. Мейден не изъявил желания взять его в руки. Скорее, он взирал на нож с таким видом, словно эта вещица, эти сложенные и окровавленные лезвия могли дать ему ответы на вопросы, которые ему пока не хотелось задавать.

— Вы упомянули, что подарили ей ваш собственный нож, — сказал Ханкен. — Это именно он?

Мейден кивнул.

— А есть ли какая-то особенность у вашего ножа, мистер Мейден, которая отличает его от других ножей такого же типа?

— Энди! Энди! — Призывный женский голос становился все громче, свидетельствуя, что женщина быстро спускается к ним от отеля по лесистому склону. — Энди, милый, смотри. Я принесла тебе немного…

Нэн Мейден резко остановилась, увидев Ханкена.

— Извините, инспектор. Я не знала, что вы приехали… Энди, я принесла тебе немного воды. Жарко, вы же понимаете. А «Пеллегрино» отлично утоляет жажду.

Она сунула бутылку минералки в руку мужа и коснулась пальцами его виска.

— Зачем ты так переутомляешься, дорогой?

Мейден отпрянул в сторону.

Ханкен почувствовал шевеление на затылке, словно некий призрак пощекотал его кожу. Он перевел взгляд с мужа на жену, оценив только что произошедшую немую сцену, и понял, что приближается время задать вопрос, который пока никто не осмеливался произнести вслух.

Приветливо кивнув жене Мейдена, инспектор продолжил:

— Так чем же отличается нож, подаренный вами дочери, от других подобных ножей?

— Несколько лет назад отломилась половинка ножниц. И я так и не починил их, — сказал Мейден.

— Может быть, еще что-то?

— Больше не припомню.

— Подарив нож дочери — возможно, именно этот, — вы купили для себя другой?

— У меня и так был запасной нож, — ответил Мейден. — Поменьше этого. Удобнее носить в кармане.

— Он при вас?

Мейден сунул руку в карман обрезанных джинсов, вытащил другую модель швейцарского армейского ножа и передал полицейскому. Ханкен осмотрел нож, открыв ногтем большого пальца самое большое лезвие. Длина его составляла около двух дюймов.

Нэн Мейден вмешалась:

— Инспектор, я не понимаю, какое отношение может иметь к вашему расследованию ножик Энди? — И, не дожидаясь ответа, продолжила: — Дорогой, ты ведь даже еще не обедал. Может, принести тебе сэндвич?

Но Энди Мейден неотрывно следил за тем, как Ханкен открывает нож и оценивает длину всех его лезвий. Ханкен чувствовал на себе взгляд бывшего офицера. Он словно осязал напряженность во взгляде, прикованном к его пальцам.

Нэн Мейден повторила:

— Так мне принести, Энди?

— Нет.

— Но тебе нужно подкрепиться. Ты не выдержишь…

— Нет.

Ханкен посмотрел на Мейдена. Его новый нож никак не тянул на орудие убийства. Но это не избавляло инспектора от необходимости задать вопрос, который — как они оба понимали — должен быть задан. В конце концов, Мейден сам говорил, что во вторник помогал своей дочери собирать вещи в поход. Он сам подарил ей нож и сам же потом заявил о его отсутствии.

— Мистер Мейден, — сказал Ханкен, — где вы находились во вторник вечером?

— Какой чудовищный вопрос, — тихо пробормотала Нэн Мейден.

— Я тоже так думаю, — согласился Ханкен. — Итак, мистер Мейден?

Мейден поднял голову и взглянул в сторону Холла, словно то, что он собирался сказать, нуждалось в неком сопровождающем доказательстве, которое могло обеспечить существование их отеля.

— Во вторник вечером у меня были проблемы с глазами. Я рано поднялся в спальню, поскольку у меня резко сузилось поле зрения. Это меня испугало, и я решил прилечь, надеясь, что отдых избавит меня от этой проблемы.

Резко сузилось поле зрения? Ханкен недоверчиво обдумал его слова. Такое объяснение явно не годилось для стопроцентного алиби.

Мейден, очевидно, прочел мысли Ханкена по выражению лица.

— Это случилось во время ужина, инспектор. Трудно смешивать коктейли и обслуживать клиентов тому, чье поле зрения сужается до размеров пятипенсовой монеты.

— Это правда, — подтвердила Нэн. — Он пошел наверх, в наши комнаты. И прилег отдохнуть в спальне.

— В какое время это произошло?

Жена Мейдена ответила за него:

— Когда в столовую зашел первый из наших постояльцев. Значит, Энди ушел примерно в половине восьмого.

Ханкен взглянул на Мейдена, ожидая, что он подтвердит время. Мейден задумался, словно проводил какой-то сложный мысленный разговор с самим собой.

— И как долго вы оставались в спальне?

— Весь остаток вечера и всю ночь, — сказал Мейден.

— Ваше зрение не улучшилось. Это так?

— Да.

— Вы вызвали врача? На мой взгляд, такое заболевание требует серьезного лечения.

— У Энди уже бывали подобные случаи, — вставила Нэн Мейден. — Но они проходили. Ему требовалось лишь немного отдохнуть. И именно этим он занимался во вторник ночью. Отдыхал, чтобы восстановить зрение.

— Тем не менее, на мой взгляд, такое состояние требует врачебного присмотра. Оно может привести к более серьезному заболеванию. Например, к удару. Вероятность инсульта как-то сразу приходит в голову. Я позвонил бы в «скорую помощь», как только обнаружил первые симптомы.

— Такое не раз бывало прежде. Мы знали, что нужно делать, — пояснила Нэн Мейден.

— И что же? — поинтересовался Ханкен. — Ледяной компресс? Иглоукалывание? Массаж? Полтаблетки аспирина? Что конкретно вы делаете, когда у вашего мужа появляются признаки приближения удара?

— Удар тут ни при чем

— Так значит, вы просто оставили его отдыхать в постели? С половины восьмого вечера и до… Когда, миссис Мейден, вы зашли проведать его?

Старательность, с какой эти двое не смотрели друг на друга, была так же очевидна, как и страх того, что случайная встреча взглядов лишит их защитных сил. Нэн Мейден сказала:

— Естественно, я не бросила Энди на произвол судьбы, инспектор. Я заходила к нему два или три раза в течение вечера.

— И в какое же время?

— Понятия не имею. Вероятно, в девять. А потом еще раз около одиннадцати.

И когда Ханкен посмотрел на Мейдена, Нэн продолжила:

— Энди спрашивать бесполезно. Он спал, а я не стала будить его. Но он лежал в спальне на кровати. И там же провел всю ночь. Я надеюсь, это все, что вы хотели выяснить по данному вопросу, инспектор Ханкен, потому что сама идея… сама мысль…

Ее глаза заблестели, когда она взглянула наконец на мужа. А он смотрел в сторону изгибающегося ущелья, с южного края которого дорога поворачивала на север.

— Надеюсь, это все, что вы хотели выяснить, — просто повторила Нэн, и в ее голосе прозвучало спокойное достоинство.

Но Ханкен решил уточнить еще кое-что.

— Вам известно, чем планировала заниматься ваша дочь, вернувшись в Лондон после каникул в Дербишире?

Мейден посмотрел на него в упор, в то время как его жена отвела глаза.

— Нет, — сказал он. — Я ничего не знаю.

— Понятно. И вы полностью уверены в этом? Ничего не хотите добавить? Ничего не хотите объяснить?

— Ничего, — сказал Мейден и спросил у жены: — А ты, Нэнси?

— Ничего, — сказала она.

Ханкен взмахнул пакетом с найденной уликой. — Вы знаете порядок, мистер Мейден. Как только мы получим полный отчет из лаборатории по поводу этой вещицы, мне, вероятно, понадобится еще раз поговорить с вами.

— Я понимаю, — сказал Мейден. — Делайте вашу работу, инспектор. Делайте ее хорошо. Только это нам и нужно.

Но он упорно не смотрел на жену.

Эти двое показались Ханкену незнакомцами на железнодорожном перроне, связанными на время необходимостью проводить гостя, в знакомстве с которым никто из них не хочет признаваться.

Нэн Мейден наблюдала за отъездом инспектора. Не осознавая, что делает, она начала догрызать остатки ногтей на правой руке. Энди поместил принесенную ею бутылку минералки в углубление, оставленное его каблуком в мягкой земле вокруг залитой бетоном ямы. Он терпеть не мог «Пеллегрино». Он презрительно относился ко всем видам воды, усиленно навязываемой покупателям с притязаниями на то, что в ней больше пользы, чем в стакане воды из его собственного колодца. Нэн прекрасно знала это. Но, выглянув из окна второго этажа и увидев за деревьями остановившуюся на обочине машину инспектора, она сочла, что бутылка воды из холодильника будет лучшим предлогом для ее появления и участия в их разговоре. Она наклонилась за бутылкой и стряхнула с нее землю, прилипшую к выступившей на ее поверхности влаге.

Энди взял толстый дубовый столб, на котором красовалась новая вывеска Мейден-холла. Он опустил его в яму и надежно зафиксировал положение четырьмя брусками. Потом перекидал в яму остальной раствор.

«Когда же мы поговорим? — с тоской подумала Нэн. — Когда будет безопасно сказать все самое страшное?» Она пыталась убедить себя, что тридцать семь лет их совместной жизни сделали разговоры между ними необязательными, но понимала, что занимается самообманом. Так было только в те счастливые дни первых свиданий, помолвки и медового месяца, когда одного взгляда, прикосновения или улыбки вполне хватало для общения между мужчиной и женщиной. От тех счастливых дней их отделяли десятилетия. Более трех десятилетий и одна опустошающая смерть отделяли их от того времени, когда слова казались второстепенными по отношению к естественному, как дыхание, и мгновенному пониманию друг друга.

В полном молчании Энди уплотнял бетон вокруг нового столба. С предельной тщательностью он выскреб из ведра остатки раствора. Потом занялся установкой подсветки. Нэн, прижав к груди бутылку «Пеллегрино», направилась обратно к отелю.

— Зачем ты сказала это? — спросил ее муж.

— Что? — спросила она, повернувшись к нему.

— Ты знаешь. Зачем ты сказала, что заглядывала ко мне, Нэнси?

Бутылка начала выскальзывать из ее влажной ладони. Она сильнее прижала ее к груди.

— Ну да, я заглядывала к тебе.

— Нет, не заглядывала. И мы оба знаем это.

— Дорогой, я заглядывала. Ты спал. Должно быть, задремал. Я быстро заглянула в дверь и вернулась в столовую. Неудивительно, что ты меня не заметил.

Энди стоял, держа в руках прожектор. Ей захотелось подойти и обнять его, окружить той защитной любовью, в которой могли бы без следа раствориться все терзающие его демоны и душевное отчаяние. Но она осталась стоять на месте, в нескольких шагах от него выше по склону, прижимая к груди никому не нужную бутылку «Пеллегрино».

— Она была смыслом нашей жизни, — тихо сказал Энди. — Любое путешествие по жизни рано или поздно приходит к концу. Но если повезет, то в нем появляется новое начало. Ник была этим новым началом. Ты понимаешь, Нэнси?

Их взгляды на мгновение скрестились. Его глаза, которые она изучала тридцать семь лет в любви и разочарованиях, в смехе и страхе, в радости и тревоге, сообщили ей какую-то очень существенную, но непостижимую мысль. Испытав холодный ужас, Нэн вдруг поняла, что с этого непостижимого, но чреватого опасностями мгновения ей придется избегать любых разговоров с ее любимым мужем.

— Мне нужно кое-что сделать в Холле, — сказала она и начала подниматься по тенистой тропе под липами.

Листва покачивалась над головой, окутывая ее влажным и пронизывающим туманом, подобным моросящему дождю. Он коснулся сначала ее щек, потом навалился на плечи, и ощущение внутреннего холода побудило ее повернуться обратно к мужу, чтобы задать важный вопрос.

— Энди, — позвала она обычным негромким голосом. — Энди, ты слышишь меня?

Он не откликнулся, не посмотрел в ее сторону. Он продолжал упорно устанавливать прожектор на то место на земле под столбом, откуда будет хорошо освещаться новая вывеска Мейден-холла.

— О господи, — прошептала Нэн и, развернувшись, продолжила свой подъем.

После вчерашнего вечернего разговора с дядей Джереми Саманта всячески избегала новых встреч с ним. Естественно, ей пришлось увидеться с ним за завтраком и обедом, но она старалась не встречаться с ним взглядом и уклонялась от любых разговоров, а как только все закончили еду, быстро убрала со стола и сама убралась из столовой.

Она вышла в старый двор, собираясь смыть полувековую грязь с тех окон, что еще не лишились тускло поблескивающих стекол, и тут заметила своего кузена. Джулиан сидел за столом в кабинете, прямо у окна, выходящего на угольную кучу, до которой она дотащила длинный шланг. Остановившись, Саманта понаблюдала за ним, с удовольствием заметив, как красиво ложится падающий через кабинетное окно осенний свет на его склоненную голову, придавая его волосам блеск старого золота. Она обратила внимание, как беспокойно он потирает наморщенный лоб, и это мгновенно подсказало ей, чем он занимается, хотя она и не знала причины, побудившей его к такому занятию.

Джулиан вообще ловко управлялся с цифрами, поэтому каждую неделю проверял счета, оценивая размер доходов, текущие капиталы и вложения в их родовое поместье. Он проверял и подсчитывал все: денежные поступления от продажи щенков гончей и затраты на содержание псарни; накопления арендной платы за сдаваемые угодья и вычеты из этих накоплений, пошедшие на ремонт всех фермерских построек; доход, приносимый турнирами и праздниками, проводимыми в Бротон-мэноре, и расход, отводимый на естественный износ, учиняемый в имении посторонними людьми; проценты, накопившиеся от вложенного капитала, и итоговое сокращение этого капитала при превышении месячных расходов над доходами.

Занимаясь такой бухгалтерией, он обкладывался гроссбухами, в которые педантично записывал каждый фунт, потраченный на восстановление самого Бротон-мэнора, а потом освежал в памяти и долги, также составлявшие часть общей картины семейных финансов Бриттонов. После окончания сего труда он обычно имел полное представление о положении текущих дел и составлял сообразные планы на грядущую неделю.

Поэтому Саманта не удивилась, увидев его за расчетными книгами. Однако ее удивило то, что она застала его за ними второй раз за четыре дня.

Наблюдая за кузеном, она заметила, что он взъерошил шевелюру и откинул назад упавшие на глаза волосы. Потом ввел какие-то цифры в допотопный арифмометр, и даже со двора Саманта услышала, как верещит и щелкает старинный калькулятор, обрабатывая числа. Когда машина выдала ответ, Джулиан отрезал выползшую из нее полоску бумаги и внимательно посмотрел на нее. Потом скомкал эту бумажку и, бросив ее через плечо, вновь зарылся в книги.

Саманту встревожила его озабоченность. Она подумала, что не встречала еще человека более ответственного, чем Джулиан. Отпрыск рода, не столь внимательно относящийся к истории семьи и своему личному долгу, уже давно сбежал бы из такого кошмарного родового гнезда. Менее любящее дитя бросило бы отца на произвол судьбы, предоставив ему возможность налакаться до белой горячки, цирроза печени и преждевременной могилы. Но ее кузен Джулиан не имел ничего общего с подобными не помнящими родства чадами. Для него были очень важны узы крови и долг перед семейным наследием. И то и другое тяжким бременем легло на его плечи. Но он нес это бремя с достоинством. И поэтому Саманта так сильно привязалась к кузену. В его борьбе она увидела ту целеустремленность, которая великолепно гармонировала с ее собственной жизненной установкой.

Они с кузеном были просто созданы друг для друга. Неважно, что у них довольно близкое кровное родство: союзы между двоюродными братьями и сестрами заключались и раньше, и благодаря этому семья в целом становилась богаче.

Взаимовыгодный брачный союз по договоренности. Ничего себе формулировочка, с мрачной усмешкой подумала Саманта. Но не была ли жизнь гораздо более осмысленной в те времена, когда браки заключались именно по этой причине? В период формирования политических и денежных состояний никто не заводил разговоров об истинной любви, никто не лил слез, мечтая и тоскуя о встрече с настоящей любовью. Ее место занимали стабильность и преданность, выраставшие из понимания своего предназначения. Никаких иллюзий, никаких романтических грез. Просто соглашение, связующее две жизни в ситуации, при которой обе стороны многое пату чают: деньги, положение, состояние, власть, защиту и удостоверение подлинности брачного союза. Возможно, последнее важнее всего. Нельзя считать состоявшейся добрачную жизнь человека; никого нельзя объявить мужем или женой до тех пор, пока союз не укреплен соитием и не узаконен воспроизводством. Древняя правда жизни. Никто не надеялся на рыцарские романы, страсти и изысканные капитуляции. Требовалась лишь стабильная пожизненная гарантия того, что сговоренные жених и невеста будут жить надлежащим порядком, как и предназначили им заранее заключившие соглашение стороны.

Практично и целесообразно, решила Саманта. Если бы в мире сохранился тот старинный уклад, то наверняка их с Джулианом доверенные лица давным-давно пришли бы к обоюдному согласию.

Но они живут в другом мире. И этот мир подкидывает им экранный стереотип душевных отношений, умещающихся на узкой киноленте: мальчик встречает девочку, они влюбляются, переживают сложности и обретают счастье к финалу, после чего экран гаснет и история завершается перечнем исполнителей. Современный мир приводил в бешенство Саманту, поскольку она понимала: если ее кузен останется верным сторонником нечаянно встреченной страстной любви, то ее стремления обречены на провал. И, стоя во дворе со шлангом в руках, она вдруг захотела крикнуть: «Эй, вот она я! У меня есть все, что тебе нужно. Посмотри же на меня. Посмотри на меня!»

Словно услышав ее безмолвный крик, Джулиан в тот же момент поднял глаза и заметил ее. Он подался вперед и шире открыл створки окна. Саманта направилась к нему через двор.

— Я невольно заметила, каким озабоченным ты выглядишь. Ты взглянул на меня в тот момент, когда я придумывала способ избавить тебя от груза забот.

— Как ты думаешь, я смогу стать преуспевающим фальшивомонетчиком? — с улыбкой спросил Джулиан. Солнце слепило ему глаза, и он забавно прищурился. — Это, наверное, единственный выход.

— Ты так считаешь? — весело сказала она. — Разве на твоем горизонте нет ни одной богатой юной особы для обольщения?

— Похоже, горизонты мои покрыты густым туманом.

Он заметил, как Саманта окинула взглядом громоздящиеся на его письменном столе документы и конторские книги. Их количество наглядно показывало, что Джулиан проводил не обычную еженедельную проверку для составления очередных планов.

— Пытаюсь прикинуть наше состояние, — пояснил он. — Я надеялся наскрести десять тысяч фунтов в… в пустом, к сожалению, кармане.

— Для чего? — Она заметила подавленное выражение его лица и поспешно спросила: — Джули, разве возникли какие-то экстраординарные обстоятельства? Что-то случилось?

— В наших обстоятельствах сам черт ногу сломит. Кое-что совсем не плохо. Или могло бы привести к хорошему результату. Однако наших наличных денег, к сожалению, хватает только на то, чтобы дожить до конца месяца.

— Надеюсь, ты знаешь, что всегда можешь попросить меня… — Саманта помедлила, не желая обижать его и зная, что он настолько же гордый, насколько и ответственный. Она решила зайти с другой стороны. — Мы ведь одна семья, Джули. Если возникли непредвиденные расходы и тебе понадобились деньги… ведь тут речь даже не идет о займе. Ты мой кузен. И можешь просто взять их без всяких оговорок.

Он пришел в ужас.

— Но ты же не думаешь, что я…

— Прекрати. Ничего я не думаю.

— Хорошо. Потому что иначе я не смогу. Никогда.

— Прекрасно. Не будем говорить об этом. Но пожалуйста, скажи мне, что случилось. Ты выглядишь совершенно расстроенным.

Джулиан тяжело вздохнул.

— А, пошло оно все к черту. — Он ловко вскочил на стол и выпрыгнул из окна к ней во двор. — Чем ты занимаешься? Ага. Окнами. Понятно. Как ты думаешь, Сэм, когда их последний раз мыли?

— Явно до того, как Эдуард бросил все ради Уоллис.[67] Ну и дурак же он был!

— Он сделал прекрасный выбор.

— Прекрасный? В чем же? Сам по себе? Или потому, что он отрекся ради этой дамочки от престола?

Джулиан безропотно улыбнулся.

— Не скажу точно.

Саманта не произнесла вслух то, что сразу пришло ей ум: что неделю назад он ответил бы совсем иначе. Она просто задумалась на мгновение, что стоит за его неопределенным ответом.

Дружески болтая, они подошли к грязным окнам. Старые стекла болтались в ветхих старых рамах, и казалось, что промывка струей из шланга с легкостью выбьет их оттуда, поэтому было решено отчистить поочередно каждое стекло, протирая его влажной тряпкой.

— Так мы можем дожить до маразма, — мрачно заметил Джулиан после десяти минут молчаливого мытья.

— Может, и доживем, — с усмешкой ответила Саманта.

Ей хотелось спросить, готов ли он так долго терпеть ее присутствие в поместье, но она не стала задерживаться на этой мысли. Его тревожило нечто очень серьезное, и она хотела докопаться до истины, хотя бы ради того, чтобы доказать ее неизменное участие во всех аспектах его жизни. Она попыталась нащупать путь, тихо сказав:

— Джули, я очень переживаю из-за твоих забот. Помимо всего прочего. Я ничем не могу помочь в том… ну… — Она обнаружила, что не в силах даже произнести имя Николь. Только не здесь и не сейчас, рядом с Джулианом. — В том, что произошло за последние дни, — вывернулась она. — Но если есть что-то еще, в чем я могу помочь, то…

— Мне очень жаль, — ответил он.

— Конечно, тебе жаль. Что может быть еще, кроме сожаления?

— Нет, я хочу извиниться за то, что наговорил тебе… как вел себя, задавая те дурацкие вопросы, Сэм. Ну, насчет того вечера. Ты понимаешь.

Саманта с излишней старательностью принялась счищать со стекла следы помета, слетавшие со старых гнезд, устроенных птицами в стенах.

— Ты был потрясен.

— И все-таки мне не следовало обвинять тебя. В… в чем бы то ни было.

— Ты хочешь сказать, в убийстве женщины, которую ты любил.

Она глянула в сторону Джулиана. Румянец на его лице стал заметно ярче.

— Порой мне кажется, что я не способен управлять звучащими в моей голове голосами. Я начинаю нести всякий вздор, какой бы мне ни подкинули эти кричащие голоса. С этим ничего не поделаешь. Извини.

Ей хотелось сказать: «Но она же в любом случае не подходила тебе, Джули. Почему ты никак не уразумеешь, что она не подходила тебе? И когда ты сумеешь понять, что означает ее смерть? Для тебя. Для меня. Для нас, Джули». Но она не смела произнести эти слова вслух, ведь тогда ему могла открыться ее тайна, а это было недопустимо — и даже невыносимо — для нее.

— Извинения приняты, — просто сообщила она.

— Спасибо, Сэм. Ты славный парень, — сказал он.

— Опять!

— То есть я…

Она улыбнулась ему.

— Все в порядке. Я понимаю. Будь добр, подай мне шланг. Нужно размочить эту грязь.

Старые окна могли выдержать разве что легкую промывку под слабой струей воды. В свое время нужно будет заменить эти старые переплеты, иначе все, что еще осталось от старинных окон, окончательно сгниет и разрушится. Но сейчас не время было говорить об этом. Учитывая нынешнюю денежную проблему, Джулиану не хотелось выслушивать от Саманты рекомендации по спасению очередной части родового гнезда.

Он сказал:

— На самом деле это все из-за отца,

— Что? — удивилась она.

— Да мои проблемы. Я перелопатил кучу гроссбухов ради отца, — пояснил Джулиан и печально закончил: — Я так долго ждал, когда он предпочтет трезвую жизнь…

— Все мы ждали.

— …и вот теперь, когда он решился, я пытаюсь как можно скорее разобраться с нашими делами, пока его решимость не иссякла. Мне понятно, как это важно. Я достаточно прочел соответствующей литературы и понимаю, что он сам должен сделать выбор. Должен захотеть. Но если бы ты видела его, слышала, как он говорил… По-моему, он целый день капли в рот не брал, Сэм.

— Неужели? А знаешь, вполне возможно.

Ей вспомнилось, каким был вчера вечером ее дядя: он на редкость отчетливо произносил все слова и сумел выманить у нее признание, которого она не хотела делать. На Саманту вдруг снизошло спокойствие, и она интуитивно поняла, что настал удобный момент и нужно воспользоваться им или он уйдет безвозвратно.

— Вероятно, на сей раз его желание весьма серьезно, Джули, — осторожно произнесла она. — Он ведь стареет. Начал задумываться о… о своей смертности.

Именно о смертности, мысленно добавила она, а не о смерти. Она понимала, что сейчас не стоит употреблять это жестокое слово, чтобы не разрушить хрупкого равновесия в разговоре.

— Думаю, любой человек рано или поздно приходит к такой мысли… к осознанию того, что все мы не вечны. Наверное, дядя почувствовал приближение старости и захотел наладить нормальную жизнь, пока у него еще есть силы и возможности.

— Но в том-то дело, — подхватил Джулиан. — Есть ли у него такие возможности? Способен ли он осуществить это желание без посторонней помощи, учитывая, что прежде ему это не удавалось? И сейчас, когда он наконец попросил о реальной помощи, как я могу отказаться помочь ему? Разумеется, мне хочется помочь ему. Мне очень хочется, чтобы на сей раз у него все получилось.

— Мы все поможем, Джули. Наша семья. Мы же все хотим этого.

— Поэтому я и стал проверять всю бухгалтерию. Проверил, какие возможности предоставляет нам страховой полис. Мне не пришлось даже читать написанное в примечаниях: и так стало понятно, что нам ничего не светит…

Заметив пятнышко на недомытом стекле, Джулиан поскреб его ногтем.

Все равно что гвоздем по классной доске. Саманта вздрогнула и отвернулась от этого ужасного звука.

Вот тогда-то она и заметила дядюшку на его обычном месте. Он стоял у окна в гостиной, наблюдая, как она разговаривает с его сыном. И когда он понял, что Саманта обнаружила его наблюдательный пункт, то небрежно взмахнул рукой. Коснувшись пальцем виска, дядя Джереми тут же опустил руку. Быть может, он просто хотел пригладить волосы. Но на самом деле его жест сильно смахивал на шутливое отдание чести.

Глава 20

Мы же только вчера заходили сюда, — удивился Нката, нажав на кнопку звонка рядом с белой входной дверью и не дождавшись никакой реакции. — Может, они пустились в бега, получив весточку о нашем приближении от говорливой пташки Платт? Как вы думаете?

— У меня не сложилось впечатления, что Шелли Плат испытывает симпатию к Ривам. — Линли еще раз позвонил в дверь фирмы «Управление финансами МКР». — Вроде бы она с радостью наставила палок им в колеса, чтобы отвести от себя всяческие подозрения. А кстати, Уинни, помимо фирмы здесь вполне могут находиться и личные апартаменты Ривов. Это здание очень похоже на жилой дом.

Отойдя от двери, Линли спустился по ступенькам на тротуар. Хотя это карамельное здание выглядело необитаемым, у инспектора возникло четкое ощущение, что оттуда за ними кто-то следит. Возможно, с ним сыграло шутку слишком сильное стремление добраться до Мартина Рива и с пристрастием допросить его, но ему все-таки показалось, что в окне второго этажа за прозрачным занавесом темнеет чья-то фигура. Как только он взглянул на то окно, занавеска дернулась. Он крикнул:

— Полиция! В ваших интересах впустить нас, мистер Рив. Мне не хотелось бы вызывать подкрепление и звонить в полицейский участок Ледброук-гроув.

Нката продолжал давить на звонок, а Линли направился к «бентли», чтобы позвонить в участок. Это возымело свое действие. Как только Линли заговорил с дежурным констеблем, Нката крикнул: «Нас приглашают, инспектор!» — толкнул входную дверь и остановился в вестибюле, ожидая, пока Линли присоединится к нему.

Внутри здания стояла тишина, в воздухе витал слабый лимонный запах, вероятно, благодаря полировальному средству, используемому для ухода за впечатляющим шератоновским[68] гардеробом, стоящим в коридоре. Закрыв дверь, Линли и Нката увидели спускающуюся по лестнице женщину.

Первой мыслью Линли было: «До чего же она похожа на куклу!» На самом деле она выглядела как женщина, которая тратит много времени и усилий — не говоря уже о деньгах, — чтобы превратить себя в великолепную копию Барби. Вся она, с головы до ног, была затянута в черную лайкру, демонстрирующую формы настолько идеальные, насколько этому могут поспособствовать воображение и силикон. Должно быть, подумал Линли, это и есть Триция Рив. Нката весьма точно описал ее. Представившись, Линли сказал:

— Нам хотелось бы побеседовать с вашим мужем, миссис Рив. Не будете ли вы так любезны пригласить его к нам?

— Его нет дома.

Она остановилась на нижней ступени лестницы. При своем довольно высоком росте она казалась еще выше, не снизойдя до их уровня.

— И куда же он отправился?

Исполненный служебного рвения Нката приготовился записать эти сведения.

Триция держалась одной рукой за перила, крепко вцепившись в них. Длинные тощие пальцы были унизаны кольцами, и бриллианты слегка посверкивали, когда ее рука подрагивала от напряжения.

— Я не знаю.

— У вас есть какие-нибудь предположения? — настойчиво продолжил Нката. — Я запишу все, что вы скажете. И мы с удовольствием проверим все варианты. У нас есть время.

Молчание.

— Впрочем, мы можем подождать его и здесь, — сказал Линли. — Где нам лучше расположиться, миссис Рив?

Взгляд «Барби» полыхнул страхом. Линли отметил, что у нее голубые глаза. Зрачки сильно расширены. Нката упоминал о ее пристрастии к наркотикам. Похоже, она и сейчас под кайфом.

— Он уехал в Камденский пассаж, — отрывисто произнесла она, проведя бледным языком по тонким обкусанным губам. — К какому-то торговцу миниатюрами. Мартин собирает миниатюры. Он поехал взглянуть, что привезли на распродажу из одного поместья на прошлой неделе.

— Как фамилия торговца?

— Понятия не имею.

— А название галереи? Или магазина?

— Не знаю.

— Когда он уехал? — спросил Нката.

— Не знаю. Я отсутствовала.

Линли стало любопытно, в каком смысле она употребила слово «отсутствовала». У него были кое-какие соображения на этот счет.

— Тогда мы подождем его. Вы позволите нам устроиться в приемной? Кажется, она за этой дверью, миссис Рив?

Она последовала за ним, выдав скороговоркой очередную порцию сведений:

— Он уехал в Камден. А оттуда собирался на встречу с какими-то дизайнерами, нанятыми для отделки нашего дома в Корнуолл-Мьюз. У меня есть адрес. Если хотите, я могу дать его вам.

Слишком быстро она вдруг изъявила готовность к сотрудничеству. Либо Рив был дома, либо она придумала, как связаться с ним и предупредить о том, что его ищут. Хотя тут и придумывать-то было нечего. Линли даже представить не мог, чтобы такой пройдоха, как Рив, странствовал по лондонским закоулкам, не имея под рукой мобильного телефона. Как только они с Нкатой выйдут за дверь и отправятся по указанным адресам, жена Рива тут же позвонит и предупредит его.

— По-моему, нам все-таки лучше подождать, — сказал Линли. — Присоединяйтесь к нам, миссис Рив. Если вам неуютно в чисто мужском обществе, я могу позвонить в участок Ледброук-гроув, и они пришлют к нам констебля женского пола. Позвонить?

— Не надо!

Она обхватила правой рукой левый локоть и посмотрела на часы. Мышцы на ее шее судорожно дернулись, показав, с каким трудом она сглотнула подступивший к горлу комок. Действие наркотика проходит, догадался Линли, и она прикидывает, когда сможет с относительной безопасностью сделать следующий укол. Их присутствие мешало осуществлению ее потребностей, и это могло сыграть им на руку.

Триция настойчиво повторила:

— Мартина здесь нет. Если бы я знала больше, то сообщила бы вам. К сожалению, я не в курсе.

— Вы меня не убедили, — сказал Линли.

— Но я говорю правду!

— Скажите нам тогда еще кое-что. Где провел ваш муж вечер вторника?

— Вечер вторника… — Она искренне растерялась. — Я не… Нет, он был здесь. Со мной. В нашем доме. Мы провели тот вечер вдвоем.

— Кто-нибудь может подтвердить ваши слова?

Этот вопрос, очевидно, сильно встревожил ее. Она порывисто сказала:

— Около половины девятого мы сходили поужинать в «Звезду Индии» на Олд-Бромптон-роуд.

— Значит, вас все-таки не было дома.

— А остаток вечера мы провели здесь.

— Вы заказывали столик в ресторане, миссис Рив?

— Метрдотель, наверное, запомнил нас. Мартину пришлось побеседовать с ним на повышенных тонах, поскольку мы не заказали столик заранее и нас не хотели пускать, хотя в зале имелись свободные места. Но в итоге мы там поужинали. А после ужина сразу отправились домой. Это правда. Во вторник. Вот так мы и провели вечер.

Линли подумал, что полиции не составит труда проверить, присутствовали ли они в ресторане. Но много ли метрдотелей готовы вспомнить, в какой конкретно день они поссорились с требовательным клиентом, не удосужившимся заранее заказать столик и, следовательно, не обеспечившим себе надежное алиби? Он решил прояснить ситуацию.

— Насколько мы знаем, Николь Мейден работала у вас.

— Мартин не убивал Николь! — воскликнула Триция. — Я понимаю, зачем вы пришли, поэтому не стоит больше ходить вокруг да около. Вечер вторника он провел вместе со мной. Мы поужинали в «Звезде Индии». Вернулись домой около десяти вечера и больше никуда не выходили. Спросите наших соседей. Кто-то из них, возможно, видел, как мы уходили и возвращались. Так вам нужен адрес нашего дома в Корнуолл-Мьюз или нет? И если он вам не нужен, то я предпочла бы тоже выехать по делам.

Очередной жадный взгляд на часы.

Линли решил надавить на нее. Он сказал Нкате:

— Уинни, похоже, нам понадобится ордер.

— Зачем? — закричала Триция. — Я же вам все рассказала. Вы можете позвонить в ресторан, поговорить с нашими соседями. Как вы получите ордер на обыск, если прежде даже не удосужились проверить мои показания?

Она не на шутку разволновалась и даже испугалась. Меньше всего ей нужно было, чтобы полицейские рылись в ее вещичках, неважно с какой целью. Пусть она и не имела никакого отношения к смерти Николь Мейден, но за хранение наркотиков ее бы уж точно не погладили по головке, и Триция это понимала.

— Мы иногда срезаем углы, — любезно пояснил Линли. — Похоже, сейчас интересы следствия требуют именно такого решения. Мы не нашли пока орудия убийства и некоторые предметы одежды убитых девушки и парня, и нам нужно срочно проверить, нет ли какой-нибудь из этих улик в вашем доме.

— Так мне позвонить, шеф? — услужливо поинтересовался Нката.

— Мартин не убивал Николь! И вообще не видел ее много месяцев! Он даже не знал, куда она уехала! Если вы ищете того, кто хотел бы увидеть ее мертвой, то есть множество мужчин, которые…

Она внезапно замолчала.

— Вот как? — сказал Линли. — Множество мужчин?

Триция обхватила себя за локти и прошлась взад-вперед по приемной.

Линли сказал:

— Миссис Рив, нам известно, что ваше «Управление финансами МКР» является лишь ширмой. Мы знаем, что ваш муж нанимает студенток в качестве платных спутниц и проституток. Мы знаем, что Николь Мейден успешно трудилась на этом поприще и что она вместе с Вай Невин бросила работу у вашего мужа, решив организовать собственное дело. Сведения, которыми мы располагаем на данный момент, дают нам право немедленно возбудить дело против вас и вашего мужа, и я полагаю, что вы хорошо это понимаете. Если вы хотите избежать ареста, допросов, суда и тюремного заключения, я предлагаю вам немедленно начать сотрудничать с нами.

Триция словно окаменела.

— Что же еще вы хотите знать? — едва шевеля губами, промолвила она.

— Я хочу знать о взаимоотношениях вашего мужа с Николь Мейден. Сутенеры, как известно…

— Он не сутенер!

— …частенько проявляют недовольство, когда кто-то из их подопечных срывается с поводка.

— Ничего подобного. Все было совершенно не так.

— Правда? — спросил Линли. — Как же тогда все это было? Вай и Николь решили открыть собственное дело, отказавшись от опеки вашего мужа. Но они даже не удосужились сообщить ему о своих планах. Полагаю, он не слишком обрадовался, когда узнал об этом.

— Вы ошибаетесь.

Триция подошла к витиевато отделанному столу, выдвинула ящик и достала пачку сигарет. Вытряхнув одну сигарету, закурила. Зазвонил телефон. Она мельком глянула на аппарат, хотела было взять трубку, но в последний момент передумала. После двадцати сдвоенных сигналов телефон замолчал. Однако не прошло и десяти секунд, как он зазвонил снова. Она сказала:

— Компьютер должен был принять звонок. Не понимаю, почему… — Бросив тревожный взгляд в сторону полицейских, она взяла трубку и отрывисто произнесла: — «Глобал». — После минутной паузы она ответила на редкость любезным тоном: — Это зависит от того, какие услуги вам требуются… Да. С этим не будет никаких сложностей. Пожалуйста, оставьте ваши координаты. Я перезвоню вам в ближайшее время.

Нацарапав что-то на листочке, она вызывающе глянула на Линли, словно хотела сказать: «Ну и что, по-вашему, доказывает этот разговор?»

Он с удовольствием откликнулся на ее безмолвный вопрос:

— «Глобал» — это название фирмы, обеспечивающей эскортные услуги, миссис Рив? И что это за глобальность? «Глобал-свидания»? «Глобал-желания»? Что именно?

— «Глобал-эскорт». В городе работают бизнесмены со всего мира, и нет ничего противозаконного в том, что мы предоставляем им высокообразованных спутниц для посещения совещаний.

— Но с точки зрения полиции нравов, ваши доходы считаются противозаконными и аморальными. Миссис Рив, неужели вам хочется, чтобы полиция занялась проверкой вашей бухгалтерии, если, конечно, в фирме «Управление финансами МКР» вообще существует бухгалтерия? Мы имеем полное право устроить вам такую проверку, вы же понимаете. Мы вправе запросить документацию на каждый истраченный вами фунт. А закончив нужные нам исследования, передадим всю информацию в Управление налоговых сборов, чтобы их ребята убедились, отдаете ли вы справедливую долю на поддержку правительства. Как вам нравится такая перспектива?

Он дал ей время на размышление. Вновь затрезвонил телефон, но после трех звонков с тихим щелчком переключился на другую линию. Команда поступила откуда-то из другого места, отметил Линли. Видимо, при помощи мобильного телефона, пульта дистанционного управления или через спутник. Ну разве не чудесная штука прогресс?

Триции удалось наконец реально оценить ситуацию. Очевидно, до нее дошло, что «Глобал-эскорт» и положение Ривов в данный момент находятся в опасности: стоит Линли связаться с налоговиками или даже с отделом нравов в местном полицейском участке, и весь уклад жизни Ривов окажется под угрозой. Но еще более сильное воздействие, видимо, оказала на нее мысль о том, что обыск их частных владений и обнаружение в доме психотропных веществ помешает ей вовремя принять очередную дозу. Осознание всех этих последствий пронеслось в голове Триции, словно ветер, воспламенивший тлеющие угли костра.

Собравшись с духом, она сказала:

— Хорошо. Я назову вам одно имя, имя нужного вам человека, при условии, что вы не будете разглашать источник информации. Надеюсь, вы меня понимаете? Ведь если станет известно о проявленной мною неосмотрительности…

Она предпочла оставить фразу незаконченной.

Линли подумал, что «неосмотрительность» — на редкость точная характеристика образа их жизни. И с чего это она вдруг решила, что может торговаться с ним?

— Миссис Рив, ваш бизнес — если вам так угодно его называть — закончен.

— У Мартина на сей счет иное мнение, — огрызнулась Триция.

— Иное мнение в скором времени приведет вашего Мартина за решетку.

— За него внесут залог, и он выйдет на свободу уже на следующий день. И с чем вы тогда останетесь, инспектор? Ни на шаг не продвинетесь в вашем расследовании, как я полагаю.

Несмотря на кукольную внешность и затуманенные наркотиками мозги, она явно поднаторела где-то в заключении сделок и сейчас весьма ловко воспользовалась полученными ранее навыками. Линли признал, что муж мог бы гордиться ею. Она упорно настаивала на заключении сделки, не имея на то никакого законного основания. Вдобавок ко всему прочему инспектора восхитила ее наглость. Триция сказала:

— Я могу назвать вам имя… нужное вам имя, как я уже говорила, — и тогда вы сможете продвинуться в вашем расследовании. Или могу ничего не говорить, и тогда вы сможете обыскать этот дом, отвезти меня в тюрьму, арестовать моего мужа, но ни на йоту не приблизитесь к обнаружению убийцы Николь Мейден. Ах да, конечно, у вас будут наши бухгалтерские книги. Но вы же не думаете, что мы так глупы, чтобы перечислять наших клиентов по фамилиям? Так что же вы выгадаете? И сколько времени потеряете впустую?

— Я готов проявить разумную сдержанность, если сведения окажутся достойными того. А пока я буду проверять ценность ваших сведений, вы с вашим мужем, надеюсь, успеете придумать, в какое место перенести ваш драгоценный бизнес. На мой взгляд, вам подойдет Мельбурн. И вот такая сделка меня устроит.

— На это может понадобиться время.

— Как и на подтверждение ценности ваших сведений.

Услуга за услугу. Линли ждал ее решения. Наконец она приняла его и взяла со стола карандаш.

— Сэр Адриан Битти, — сказала она, записывая что-то на листочке. — Он сходил с ума по Николь, с удовольствием платил ей бешеные деньги, чтобы она все время была в его распоряжении. Вряд ли ему понравилась идея о расширении ее бизнеса, как вы считаете?

Она передала им листок с адресом. Сэр Адриан жил где-то в районе Болтонз.

Похоже, им все-таки удалось найти лондонского любовника Николь Мейден.

Вечером, добравшись до дома, Барбара Хейверс увидела на двери записку и мгновенно вспомнила о занятии швейного кружка.

— Вот черт! Проклятье! — выбранила она себя за забывчивость.

Конечно, Хадия поймет, что она занималась на редкость важным расследованием. Но Барбару сильно огорчило то, что она не оправдала ожиданий своей маленькой подружки.

Записка гласила: «Мы будем очень рады видеть вас на выставке работ кружка мисс Джейн Бейтман "Юная мастерица"». Печатные буквы аккуратно вывела отлично знакомая Барбаре рука. А под приглашением эта же рука нарисовала смешной поникший подсолнух. Сбоку стояли дата и время начала занятия. Барбара дала себе обещание, что в следующий раз отметит их в ежедневнике.

После разговора с Нейлом Ситуэллом она провела еще пару часов в Ярде. Ей не терпелось начать обзванивать сотрудников компании «Кинг-Райдер продакшн» по списку, полученному ранее, но она решила подстраховаться на случай, если инспектор Линли вернется и захочет узнать, что еще она сумела накопать в архиве. Хотя, по ее мнению, это был мартышкин труд. К концу восьмого (в общей сложности) часа сидения за компьютером Барбара подумала: ну хорошо же! Если ему так нужен хреновый отчет по делу каждого мерзавца, с которым якшался в годы своей секретной службы Энди Мейден, то она нагребет ему целую кучу этого дерьма. Но вся эта информация не поможет ему напасть на след дербиширского убийцы. Барбара была уверена в этом на все сто процентов.

Она ушла из Ярда около половины пятого, заскочив по пути в кабинет Линли и оставив у него на столе отчет и личную записку. Барбаре хотелось думать, что отчет отражает ее точку зрения, но при этом в нем не ощущается стремления ткнуть инспектора Линли носом в очевидное. Естественно, она не собиралась заявлять ему прямым текстом: «Я права, а вы заблуждаетесь, но я согласна играть по вашим идиотским правилам». Ее время еще придет, и Барбара возблагодарила судьбу за то, что Линли распределил задания по этому делу таким образом, что на самом деле предоставил ей больше свободы действий, чем ему казалось. В личной записке, приложенной к отчету, она в самых вежливых выражениях сообщала Линли, что поехала в Челси с отчетом о вскрытии трупов, сделанным доктором Сью Майлз в Дербишире. Именно в Челси Барбара и направилась, покинув здание Нью-Скотленд-Ярда.

Саймона Сент-Джеймса и его жену она нашла в садике за их домом на Чейни-роу. Сент-Джеймс наблюдал, как Дебора ползет на карачках по вымощенной кирпичом дорожке вдоль цветочного бордюра, проходящего под садовой оградой. Она тащила за собой небольшой опрыскиватель и постепенно продвигалась вперед, через каждые несколько футов останавливаясь и усиленно поливая землю струей едких инсектицидов.

— Саймон, тут их несметные полчища, — отдуваясь, заявила она. — И они преспокойненько продолжают бегать даже после моего полива. Господи, если кто и выживет в случае ядерной войны, то это будут муравьи.

Развалившийся в шезлонге Сент-Джеймс, прикрытый от солнца широкополой шляпой, спросил:

— Любовь моя, а ты обработала дальний участок с гортензиями? И кстати, по-моему, ты еще пропустила то место, где растут фуксии.

— Да неужели? Какая досада. Может быть, ты сам займешься фуксиями? Как жаль, что я потревожила твое благодушие своим халатным отношением!

— Гм… — Сент-Джеймс притворился, что раздумывает над ее предложением. — Нет, пожалуй, не стоит. Сейчас у тебя получается уже гораздо лучше. В любом деле нужно набраться опыта, и мне не хочется лишать тебя этой возможности.

Рассмеявшись, Дебора игриво направила струю в его сторону. Тут она перехватила взгляд Барбары, стоявшей у выхода из кухни, и сказала:

— Великолепно. Как раз то, что мне нужно. Свидетель. Здравствуйте, Барбара. Пожалуйста, запомните, кто из супругов рабски вкалывает в саду, а кто нежится в шезлонге. Позднее моему адвокату понадобятся ваши свидетельские показания.

— Не верьте ни единому ее слову, — подхватил Сент-Джеймс. — Я только-только присел отдохнуть.

— Ваша поза подсказывает мне, что вы говорите неправду, — возразила ему Барбара, проходя по лужайке к шезлонгу. — А ваш тесть, кстати, только что попросил меня подложить динамитную шашку под шезлонг одного лодыря.

— Неужели он так и сказал? — заинтересовался Сент-Джеймс, бросив суровый взгляд на кухонное окно, за которым деловито двигалась фигура Джозефа Коттера.

— Спасибо, папуля! — крикнула Дебора в сторону дома.

Барбара, которой ужасно нравилась эта беззлобная перепалка, разложила второй шезлонг и опустилась в него. Передавая документы Сент-Джеймсу, она сказала:

— Его светлость изъявили желание, чтобы вы изучили это.

— Что это?

— Отчет патологоанатома по дербиширским убийствам. Как девушки, так и парня. Наверное, инспектор попросил бы вас также уделить особое внимание смерти девушки.

— А вы предпочли бы нечто иное? Барбара мрачно усмехнулась.

— У меня своя версия.

Сент-Джеймс открыл папку. Дебора, волоча за собой опрыскиватель, направилась к ним по газону.

— Фотографии, — предостерег ее Сент-Джеймс. Она замедлила шаг.

— Страшные?

— Множественные колотые раны у одной из жертв, — уточнила Барбара.

Дебора побледнела и пристроилась к шезлонгу возле ног мужа. Сент-Джеймс лишь мельком посмотрел на снимки, прежде чем отложить их на траву изображением вниз. Медленно перелистывая страницы отчета, он задерживался взглядом на интересных для него местах.

— Барбара, а на что именно Томми просил обратить внимание?

— Мы с инспектором не имеем пока прямого общения. Я лишь выполняю роль его мальчика на побегушках. Он приказал мне доставить вам отчет. И я выкроила время, чтобы исполнить его распоряжение.

Сент-Джеймс взглянул на нее.

— Вы все еще не помирились? Хелен говорила мне, что вы тоже занимаетесь этим расследованием.

— Лишь косвенно, — язвительно произнесла она.

— Он вскоре образумится.

— С Томми всегда так бывает, — вмешалась Дебора. Супруги обменялись взглядом, и Дебора смущенно сказала: — Ну, ты же его знаешь.

— Да, — помедлив, согласился с женой Сент-Джеймс, глянув на нее с нежной полуулыбкой. Потом он перевел взгляд на Барбару. — Я просмотрю эти документы, Барбара. Видимо, Томми хочется, чтобы я выявил несуразности, нелогичность или какие-то противоречия. Как обычно. Передайте ему, что я позвоню.

— Хорошо, — сказала она и осторожно добавила: — Кстати, Саймон…

— Ммм?

— Не могли бы вы позвонить и мне? В том случае, если обнаружите что-нибудь важное. — Не дождавшись немедленного ответа, она поспешно затараторила: — Я понимаю, что это странная просьба. И мне совершенно не хочется, чтобы вы испортили отношения с инспектором. Но он почти не разговаривает со мной, а когда я выдвигаю какие-то версии, он твердит только: «Возвращайтесь за компьютер, констебль». Поэтому, если бы вы согласились держать меня в курсе дела… Я понимаю, что он разозлится, если узнает, но, клянусь, я ни за что не скажу ему, что вы…

— Я позвоню вам, — прервал Сент-Джеймс ее монолог. — Но возможно, здесь не найдется ничего интересного. Я знаю Сью Майлз. Она, безусловно, отличный специалист. Откровенно говоря, я вообще не понимаю, почему Томми захотел, чтобы я проверил ее заключения.

«Как и я», — хотелось сказать Барбаре. И тем не менее, получив от Саймона обещание держать ее в курсе дела, она приободрилась и потому закончила день в гораздо более радужном настроении, чем начала его.

Однако записка Хадии опять пробила брешь в ее благодушном настрое. У девочки нет матери, с которой она могла бы поговорить, — по крайней мере, пока нет и в скором времени не предвидится, — и, хотя Барбара не собиралась исполнять роль ее матери, она поддерживала с Хадией дружбу, доставляющую им обеим много радости. Хадия надеялась, что Барбара придет к ней на сегодняшнее занятие швейного кружка. А Барбара не оправдала ее надежд. Очень обидно.

Поэтому, бросив сумку на стол в столовой и прослушав новости с автоответчика: сообщения миссис Фло и ее матери о чудесном путешествии на Ямайку и напоминание Хадии об оставленном на двери приглашении, — Барбара добрела до большого эдвардианского дома и остановилась возле распахнутых французских окон в гостиной комнате на цокольном этаже, откуда доносился умоляющий детский голос:

— Но, папа, они мне ужасно малы. Честное слово.

Хадия и ее отец как раз обсуждали что-то в гостиной. Хадия сидела на кремовом покрывале дивана, а Таймулла Ажар стоял перед ней на коленях, как томящийся от любви Орсино.[69] Объектом их обсуждения оказалась обувь Хадии. На ее ножках чернели традиционные школьные ботинки на шнуровке, и Хадия корчилась в них так, словно они были новым пыточным изобретением для вытягивания сведений у излишне предприимчивых шпионов.

— У меня стиснуты все пальцы. Эти туфли натирают мне ноги.

— А ты уверена, хуши, что твои мучения не связаны с желанием следовать новым веяниям моды?

— Послушай, папа, — страдальчески произнесла Хадия, — это всего лишь школьная обувь.

— И как мы оба помним, Ажар, — вставила Барбара с порога, — школьная обувь никогда не бывает стильной. Она по определению игнорирует модные тенденции. Потому-то ее и называют школьной обувью.

Отец и дочь повернулись к французским окнам, и Хадия воскликнула:

— Барбара! Я оставила тебе приглашение на двери. Ты получила его? Я приклеила его скотчем.

Ажар слегка отстранился, чтобы дать более объективную оценку ботинкам дочери.

— Она уверяет, что они ей жмут, — сообщил он Барбаре. — Но я сомневаюсь.

— Нужно обратиться в третейский суд, — предложила Барбара. — Если хотите, я могу…

— Заходите. Да. Конечно.

Ажар выпрямился во весь рост и сделал приглашающий жест.

В квартире витал аромат острых специй. Барбара заметила, что стол аккуратно накрыт для ужина, и быстро сказала:

— Ой, извините. Я не подумала о времени, Ажар. Вы еще не поели, и… Может быть, я зайду попозже? Я просто увидела записку Хадии и решила заглянуть на минутку. В общем, вы понимаете. Хотела извиниться, что не успела сегодня заскочить на занятие швейного кружка. Я обещала…

Она резко оборвала фразу, подумав: «Хватит уже!» Ажар улыбнулся.

— Не хотите присоединиться к нам за ужином?

— О боже, нет. То есть я пока тоже не ужинала, но мне не хотелось бы…

— Не отказывайся! — радостно воскликнула Хадия. — Папа, скажи, чтобы она не отказывалась. У нас сегодня цыпленок по-индийски. С чечевицей. А главное, с папиным особым овощным соусом, от которого мама всегда плачет. Она говорит: «Хари, для меня это чересчур остро», и из глаз у нее льются слезы вместе с тушью для ресниц. Правда, пап?

«Хари», — подумала Барбара.

— Все верно, хуши, — подтвердил Ажар и добавил: — Барбара, вы бы очень порадовали нас, если бы согласились составить нам компанию.

Она раздумывала, не лучше ли сбежать и спрятаться. Но тем не менее сказала:

— Спасибо, с удовольствием.

Хадия ликующе запрыгала. Она закружилась по комнате в своих якобы слишком тесных ботинках. Ее отец серьезно посмотрел на нее и сказал со значением:

— Ах, какие пируэты. Не болят ли у тебя ножки, Хадия?

— Дайте-ка я взгляну на них поближе, — быстро вмешалась Барбара.

Хадия подлетела к дивану и плюхнулась на него.

— Они жмут мне, папа, ужасно жмут. Честно-пречестно.

Ажар хмыкнул и удалился в кухню.

— Пусть Барбара решит, — на ходу бросил он дочке.

— Они по правде очень тесные, — продолжила Хадия. — Потрогай, как у меня все пальцы сдавлены впереди.

— Даже не знаю, Хадия, — сказала Барбара, проверяя мысок обуви. — А чем ты хочешь заменить их? Такими же, только большего размера?

Девочка хранила молчание. Барбара подняла на нее глаза. Хадия умильно вытянула губы.

— Так как же? — спросила Барбара. — Разве вам разрешают носить со школьной формой другой вид обуви?

— Они такие уродливые, — прошептала она. — Точно калоши. А новые туфли без шнурков, Барбара. И поверху у них такая красивая кожаная полоска, а впереди болтаются чудные маленькие кисточки. Они немного дороговаты, и поэтому не все пока в них ходят, но я знаю, что если мне их купят, то я буду носить их целую вечность. Честное слово.

Ее огромные, размером со старый двухпенсовик, карие глаза взирали на Барбару с неотразимой надеждой.

Барбара удивилась про себя, как удается отцу этой малышки хоть в чем-то ей отказывать. Но, памятуя о своей роли арбитра, она сказала:

— А не согласишься ли ты на компромисс?

Брови Хадии изогнулись так же выразительно, как носки свободных ей ботинок.

— Что такое «компромисс»?

— Соглашение, по которому двое спорщиков получают желаемое, но на определенных условиях, отличающихся от первоначальных планов каждого.

Хадия задумалась, постукивая по дивану зашнурованными ботиночками. Наконец она сказала:

— Ладно. Я согласна. Но те туфельки очень красивые, Барбара. Если бы ты их увидела, то поняла бы меня.

— Безусловно, — сказала Барбара. — Ты, вероятно, заметила, как я слежу за модой. — Поднявшись на ноги, она подмигнула девочке и крикнула в сторону кухни: — Ажар, я бы сказала, что в этих туфлях она сможет проходить еще пару месяцев!

Хадия огорченно посмотрела на нее и простонала:

— Пару месяцев?

— Но ей определенно понадобятся новые туфли еще до «Ночи костров»,[70] — внушительно добавила Барбара.

Видя, что девочка мысленно подсчитывает, сколько осталось до этого ноябрьского праздника, она прошептала Хадии: «Компромисс». Судя по выражению лица малышки, результат подсчета ее порадовал.

Ажар появился в дверях кухни. В качестве передника он засунул за пояс чайное полотенце. В руках у него была деревянная ложка.

— Где вы научились так отлично разбираться в обувных вопросах, Барбара? — с серьезным видом поинтересовался он.

— Порой мои способности поражают даже меня саму.

Помимо множества иных домашних дел Ажар с необычайной легкостью управлялся и на кухне. Он отказался от предложенной Барбарой помощи даже в мытье посуды, заявив:

— Барбара, вы и так уже согласились украсить нашу трапезу своим присутствием. Больше нам от вас ничего не нужно.

Тем не менее она внесла свой вклад, прибрав со стола. И пока он мыл и вытирал посуду на кухне, она с удовольствием развлекалась с его дочерью.

После уборки со стола Хадия тут же потащила Барбару в свою спальню, пообещав показать ей «один очень важный секрет». Барбара ожидала откровений типа «между нами, девочками». Но вместо коллекции фотографий кинозвезд или любовных записочек, полученных в школе, Хадия вытащила из-под кровати пластиковый пакет и с трепетом выложила его содержимое на стеганое покрывало.

— Доделала сегодня, — с гордостью объявила она. — На швейном занятии. Мне предложили сдать его на выставку — ты ведь получила мое приглашение на выставку наших работ, Барбара? — но я сказала мисс Бейтман, что принесу его потом, совершенно чистым, а пока должна взять его домой, чтобы подарить папе. Ведь он уже испачкал одну пару брюк, когда готовил ужин.

Секретом оказался фартук. Хадия смастерила его из ситца, по светлому фону которого утки с неизменным постоянством выбранного клише вели свои выводки к поросшему камышами пруду. Все матушки-утки носили одинаковые шляпки. А каждый из утят тащил под крошечным крылышком разные пляжные принадлежности.

— Как ты считаешь, ему понравится? — озабоченно спросила девочка. — Эти уточки просто прелесть, но я не уверена, что для мужчины… Мне очень нравятся уточки, понимаешь. Мы с папой иногда подкармливаем их в Риджентс-парке. И когда мне на глаза попался этот материал… Хотя, наверное, нужно было выбрать расцветку, больше подходящую для мужчин?

Представив себе Ажара в этом переднике, Барбара с трудом сдержала улыбку. Она с самым серьезным видом рассмотрела зигзагообразные строчки и косую обшивку, старательно сделанную любящей рукой, и в заключение сказала:

— Замечательный фартук. Ему наверняка понравится.

— Ты так думаешь? Это моя первая самостоятельная работа, понимаешь, и потому строчки пока получились не очень-то ровные. Мисс Бейтман предлагала мне начать с более простой вещи, например с носового платка. Но я знала, что именно мне надо сшить, ведь папа уже испортил одни брюки, и, конечно, ему не хотелось бы перепачкать все свои брюки во время готовки. Потому-то я и захватила фартук домой, чтобы сделать ему подарок.

— Ты хочешь подарить его прямо сейчас? — спросила Барбара.

— Ну нет. Это будет завтра. На завтра у нас с папой запланирован особый обед. Мы поедем на море. Возьмем с собой всякой еды и устроим пикник на пляже. Там я и подарю его. В честь того, что ты спасла меня. А еще мы будем кататься с «американских горок», а потом папа выловит мне какую-нибудь игрушку в аквариуме. Знаешь, папа здорово наловчился в этом аттракционе.

— Да. Я знаю. Помнишь, я видела, как он захватывает игрушки?

— Точно, видела! — воскликнула Хадия. — Барбара, а может, тебе тоже хочется поехать с нами к морю? Это будет такой прекрасный день. Мы устроим настоящий пир. Там на пирсе столько всяких аттракционов. И ты опять посмотришь, что ему удастся захватить в игрушечном аквариуме. Давай я спрошу папу, можно ли тебе поехать с нами. — Она вскочила с криком: — Папа! Папа! Можно, Барбара…

— Нет-нет! — быстро остановила ее Барбара. — Хадия, не надо. Малышка, я не смогу поехать. Мы расследуем одно преступление, и у меня горы работы. Мне и сейчас не следовало бы засиживаться у вас, учитывая, сколько звонков еще надо сделать перед сном. Но спасибо тебе за предложение. Мы поедем все вместе в другой раз.

Хадия стояла, держась за ручку двери.

— Мы так чудесно поиграли бы на аттракционах, — протянула она.

— Я буду мысленно с вами, — заверила Барбара.

Она в очередной раз подивилась гибкости и устойчивости психики детей, их своеобразному восприятию действительности. Барбару поразило, что Хадия захотела опять поехать на море, учитывая то, что произошло там с ней в прошлый раз. Да, дети не похожи на взрослых, подумала она. Они попросту забывают то, что не могут вынести.

Глава 21

— По крайней мере, мы не кажемся здесь белыми воронами, — с удовольствием произнес констебль Уинстон Нката, когда они въехали в Болтонз.

Этот небольшой район между Фулемом и Олд-Бромптон-роуд, в плане напоминающий мяч для регби, включал в себя две изгибающиеся зеленые улочки, образующие овал вокруг высившейся в центре церкви Святой Марии Болтонской, а его главными отличительными особенностями являлись разнообразные виды охранных устройств, установленных на заборах особняков, и эффектная выставка «роллс-ройсов», «мерседес-бенцов» и «рейнджроверов», поблескивающих за железными воротами большинства этих владений.

Когда Линли и Нката въехали в Болтонз, уличные фонари еще не зажглись, а тротуары и мостовые выглядели пустынными. Единственными признаками жизни были крадущийся вдоль водосточного желоба кот и его осторожная подружка, которые следовали по пятам за филиппинкой, облаченной в старомодное черно-белое платье горничной. Зажав под мышкой хозяйственную сумку, служанка с привычной ловкостью нырнула на водительское сиденье «форда-капри», стоявшего на улице как раз напротив нужного Линли и Нкате дома.

Высказывание Нкаты относилось к «бентли», автомобилю Линли, настолько же уместному в этом районе, как и в Ноттинг-Хилле. Но если не считать шикарной машины, оба детектива выглядели здесь чужеродными: Линли — из-за выбора профессии, столь невероятной для аристократа, чей род уходил корнями во времена Вильгельма Завоевателя и чьи деды и прадеды сочли бы район Болтонз недостойным даже для посещения; а Нката — из-за явственного акцента, присущего выходцам с Карибских островов, обитающим в кварталах на южном берегу Темзы.

— По-моему, инспектор, полиции здесь нечего делать, — заметил Нката, поглядывая на железные ограды, охранные камеры, сигнальные устройства и систему внутренней связи, казавшиеся отличительным признаком практически каждого здешнего особняка. — Непонятно, какой смысл копить богатство, если наслаждаться им можно, лишь замуровавшись за такими неприступными стенами.

— Не буду спорить, — согласился Линли, взял фруктовый леденец из предложенного констеблем карманного запаса и, развернув фантик, аккуратно положил его в карман, словно не желая мусорить на идеально чистой дороге. — Давайте-ка выясним, что нам поведает сэр Адриан Битти.

Линли вспомнил это имя, когда Триция Рив произнесла его в Ноттинг-Хилле. Сэр Адриан Битти был английским ответом южноафриканскому хирургу Кристиану Барнарду. Он провел первую трансплантацию сердца в Англии и успешно продолжал делать эти операции по всему миру в течение нескольких последних десятилетий, достигнув выдающихся успехов, которые обеспечили ему не только достойное место в медицинской истории, но и приличное состояние. Последнее было представлено в Болтонз: особняк Битти напоминал крепость с зарешеченными окнами на неприступных белых стенах и с парадными воротами, закрывающими доступ любому, кто не мог представить его обитателям приемлемого удостоверения личности, после того как из переговорного устройства раздавался краткий требовательный вопрос, произнесенный бестелесным голосом, тон которого подразумевал, что его устроит далеко не всякий ответ.

Предположив, что «Нью-Скотленд-Ярд» произведет более внушительное впечатление, чем простое «полиция», Линли воспользовался для ответа конкретным названием места их службы, завершив его официальным представлением себя и Нкаты. В ответ ворота со щелчком приоткрылись. К тому времени, когда Линли и Нката поднялись по шести широким ступеням к входной двери, она открылась, и их встретила дама в нелепой конусообразной шляпе.

Она представилась как Маргарет Битти, дочь сэра Адриана. В доме сейчас празднуют день рождения, быстро пояснила она, развязав эластичные завязки под подбородком и сняв с головы колпак. Ее дочь, внучка сэра Адриана, отмечает в дружеском кругу счастливое преодоление пятилетнего рубежа своей жизни. Поинтересовавшись, не случилось ли что-то с соседями, она выразила надежду, что никто не ограблен. Ее взгляд с такой тревогой метнулся в сторону улицы, словно в Болтонз ежедневно происходили взломы и незаконные проникновения и она боялась спровоцировать разбойников, слишком долго держа дверь открытой.

Линли пояснил, что им необходимо поговорить с сэром Адрианом, добавив, что их визит никоим образом не связан с грабителями, нашедшими уязвимые места в охранной системе их соседей.

Маргарет Битти задумчиво сказала: «Понятно» — и пригласила их пройти в дом. Проводив их вверх по лестнице, она предложила им немного подождать в кабинете ее отца, сказав, что сейчас позовет его.

— Надеюсь, ваше дело не оторвет его от гостей слишком надолго, — произнесла она с той милой улыбкой, какую обычно применяют хорошо воспитанные дамы, чтобы добиться желаемого. — Молли — его любимая внучка, и он обещал, что весь вечер будет в ее распоряжении. Он обещал также, что перед сном прочтет ей целую главу из «Питера Пэна». Именно такой подарок она попросила у него на свой день рождения. Замечательно, правда?

— Конечно.

Очевидно удовлетворенная ответом, Маргарет Битти с лучезарной улыбкой направила их в кабинет и удалилась на поиски отца.

Двери кабинета сэра Адриана выходили на обширную лестничную клетку второго этажа особняка. Сам кабинет, с изысканными бордовыми кожаными креслами на темно-зеленом с желтым отливом ковре, содержал многочисленные тома медицинской и светской литературы, служившие безмолвным свидетельством разносторонних и несопоставимых жизненных интересов сэра Адриана. Профессиональный аспект представляли также медали, лицензии, награды и коллекция разнообразных сувениров, включавшая в себя антикварные хирургические инструменты и пережившие века гравюры с изображением человеческого сердца. Личностный аспект проявлялся во множестве фотографий. Они располагались повсюду — на каминной полке и в самых разных местах книжных шкафов, словно танцоры, готовые спорхнуть с высоты на письменный стол. На них были запечатлены члены семьи доктора на каникулах, дома и в школе, в разные годы жизни. Линли заинтересовался одной из фотографий, а Нката склонился над древними хирургическими инструментами, разложенными в застекленной витрине на верху низкого книжного шкафа.

Судя по всему, доктор вырастил четырех детей. Привлекшая внимание Линли фотография представляла Битти в кругу его взрослых отпрысков, успевших обзавестись супругами и собственными детьми. Возле ног гордого патриарха и его супруги примостились одиннадцать внуков, словно крошечные блестящие росинки вокруг большой центральной капли, стремившейся слиться с ними. Снимок сделали по случаю празднования Рождества: все дети держали подарки, а самого Битти украшала снежная борода Деда Мороза. Все лица на этой фотографии сияли счастливыми улыбками, и Линли задумался, как изменились бы выражения их физиономий, если бы широкой публике — или даже семье — стало известно об увлечении сэра Адриана садомазохизмом.

— Детектив-инспектор Линли?

Линли обернулся, услышав вопрос, произнесенный благозвучным тенором. Такой голос скорее мог бы исходить от более молодого человека, но принадлежал он появившемуся на пороге кабинета пухлому хирургу в капитанской фуражке, сделанной из папье-маше, и с хрустальным бокалом шампанского в руке. Он сказал:

— Мы собирались поднять бокалы за малышку Молли. Сейчас она начнет открывать подарки. Не могло ли бы ваше дело немного подождать?

— Боюсь, что нет.

Линли поставил фотографию на место и представил хозяину дома Нкату, который уже вытащил из кармана блокнот и карандаш.

Битти взглянул на него с явным испугом. Он вошел в комнату и плотно закрыл дверь.

— Это профессиональный визит? Что могло случиться? Моя семья…

Он не решился договорить то, что подумал, взглянув на закрытую дверь кабинета. Плохие новости о ком-то из членов его семьи не могли стать причиной прихода полиции. Все родственники сегодня собрались под крышей этого дома.

— Вечером в прошедший вторник в Дербишире убили одну молодую женщину, Николь Мейден, — сообщил Линли хирургу.

Битти сдержанно промолчал, являя собой полное спокойствие и воплощенное ожидание. Он задумчиво смотрел на Линли. Его руки хирурга — старческие руки, ловкости и живости которых позавидовал бы и юноша, — не дрогнули и практически не выдали его чувств, лишь чуть сильнее сжали ножку бокала. Переведя взгляд на Нкату, он заметил кожаную записную книжку в большой ладони констебля и вновь взглянул на Линли.

Линли сказал:

— Сэр Адриан, вы ведь знали Николь Мейден? Хотя, возможно, вам знакомо лишь ее профессиональное прозвище: Никки Искушение.

Пройдя по лесной зелени ковра, Битти с намеренной аккуратностью поставил бокал с шампанским на письменный стол. Опустившись в удобное кресло с высокой спинкой, он кивнул головой на кожаные кресла и наконец сказал:

— Пожалуйста, присаживайтесь, инспектор. И вы также, констебль. — И когда они заняли предложенные места, продолжил: — Я не читал газет. Будьте добры, расскажите, что с ней случилось?

Он задал этот вопрос с интонацией, с какой человек, привыкший руководить, обращается обычно к подчиненным. И Линли своим ответом постарался показать, кто из них двоих будет определять ход разговора.

— Так значит, вы знали Николь Мейден, — спокойно произнес он.

Битти сцепил пальцы. На двух из них, как заметил Линли, ногти потемнели, пораженные каким-то бурно разросшимся грибком. Озадаченный удручающим видом ногтей медицинского работника, Линли удивился, почему Битти не занимается их лечением.

— Да. Я знал Николь Мейден, — ответил Битти.

— Расскажите нам о ваших отношениях.

Глаза, скрытые за очками в золотой оправе, настороженно блеснули.

— Вы меня подозреваете?

— Мы подозреваем всех, кто знал ее.

— Вы сказали, во вторник вечером?

— Да, так я и сказал.

— Во вторник вечером я был здесь.

— В этом доме?

— Нет, но в Лондоне. В своем клубе на Сент-Джеймс-сквер, членом которого я состою. Должен ли я представить подтверждение этого факта, инспектор? Я правильно употребил это слово — подтверждение?

Линли сказал:

— Расскажите нам о Николь. Когда вы видели ее в последний раз?

Битти взял бокал и сделал глоток шампанского, выигрывая время, успокаиваясь и заодно утоляя внезапно появившуюся жажду.

— Утром, накануне ее отъезда на север.

— Вероятно, это было в июне? — спросил Нката и после утвердительного кивка Битти уточнил: — В Ислингтоне?

— В Ислингтоне? — удивился Битти. — Нет. Здесь. Она приходила в этот дом. Она всегда приходила ко мне домой, когда я… когда я нуждался в ее услугах.

— Ваши отношения, видимо, носили сексуальный характер, — сказал Линли. — Вы были одним из ее клиентов?

Отвернувшись от Линли, Битти взглянул на каминную полку с обширной выставкой семейных фотографий.

— Я полагаю, вам известен ответ на этот вопрос. Едва ли вы пришли бы сюда субботним вечером, если бы не располагали точными сведениями о том, что меня интересовало в обществе Никки. Да, все верно, я был одним из ее клиентов, если вам угодно так это называть.

— А какое название предпочли бы вы?

— Мы заключили взаимовыгодное соглашение. Она оказывала мне необходимые услуги. А я щедро платил за них.

— Вы играете выдающуюся роль в жизни нашего общества, — заметил Линли. — У вас превосходная работа, жена, дети, внуки и все внешние атрибуты удачной жизни.

— У меня имеются также и все внутренние атрибуты, — сказал Битти. — Это действительно удачная жизнь. Так почему же я рисковал потерять все, что имею, связавшись с обычной проституткой? Видимо, именно это вы хотели узнать? Но в этом-то все и дело, инспектор Линли. Никки не была обычной ни в каком смысле.

Откуда-то донеслись звуки бодрой музыки, виртуозно исполняемой на фортепиано. Судя по звучанию, это был Шопен. Но внезапно эту музыку заглушили громкие возгласы, и она сменилась более современной и веселой песней Коула Портера, ликующе подхваченной радостными голосами, не затруднявшими себя точностью воспроизведения мелодии. «Назови меня легкомысленной, назови меня ветреной, — завывая и смеясь, распевал импровизированный хор, — и это, безусловно, верно…» За песней последовали раскаты смеха и добродушное подшучивание: счастливое семейное торжество шло своим ходом.

— Да, насколько я успел узнать, — согласился Линли. — Вы не первый человек, утверждающий, что она была весьма оригинальной особой. Но действительно, почему вам захотелось рискнуть всем ради любовной связи…

— Это не было любовной связью.

— Ну хорошо, ради соглашения. На самом деле мне вовсе не интересно, почему вы пошли на такой риск. Гораздо больше я хотел бы знать, на что вы могли бы решиться, чтобы сохранить привычный уклад жизни — все ваши внешние и внутренние атрибуты, — если бы возникла какая-то угрожающая вам ситуация.

— Угрожающая ситуация?

Преувеличенная растерянность Битти вызвала у Линли сомнение в искренности его реакции. Безусловно, этот человек понимал, насколько рискованной для него могла стать тайная связь с проституткой.

— У каждого человека есть враги, — заметил Линли. — Даже у вас, смею предположить. Если бы хорошо осведомленный недоброжелатель решил навредить вам, предав гласности ваше соглашение с Николь Мейден, то вы могли бы понести весьма серьезные потери, причем не только в материальном плане.

— А, понимаю: традиционные последствия общественного порицания. «Кто стащил мой кошелек», — пробормотал Битти.

Потом он стал более словоохотливым, и у Линли возникло странное ощущение, что они могли бы с тем же успехом обсуждать прогноз погоды на ближайшие дни.

— Такого не могло случиться, инспектор. Как я уже упоминал, Никки приходила сюда, в этот дом. Одевалась она в строгие деловые костюмы и приезжала с портфелем на «саабе». Для всех окружающих она была секретаршей, вызванной для записи распоряжений или для организации званого ужина. И поскольку наши свидания происходили в месте, не имевшем окон, то никто абсолютно ничего не мог видеть.

— Но она сама, я полагаю, не надевала повязку на глаза?

— Конечно не надевала. Едва ли в таком случае ей удавалось бы соответствовать моим запросам.

— Итак, вы согласны с тем, что в ее распоряжении находились некоторые подробности вашей жизни. И если бы эти подробности открылись, то составили бы интересную историю — к примеру, пригодную для продажи в бульварную газетенку, — и некоторые пикантные факты стали бы известны жадной до непристойностей публике.

— Милостивый боже, — с грустью произнес Битти.

— Так что подтверждение совершенно не помешает, как вы и предположили, — сказал Линли. — Нам нужно название вашего клуба.

— Неужели вы допускаете, что я убил Никки, потому что она хотела получать больше, чем я платил? Или потому что решил, что больше не нуждаюсь в ее услугах, и она стала мне угрожать оглаской, если я не заплачу ей? — Битти одним глотком допил оставшееся шампанское, потом грустно рассмеялся и оттолкнул бокал. — Матерь Божия, если бы все было так просто… Подождите здесь минутку, — попросил он, тяжело поднялся со стула и вышел из комнаты.

Нката тут же вскочил с кресла.

— Шеф, может, мне следует…

— Не спешите. Давайте подождем.

— А вдруг он пошел звонить в тот клуб, чтобы обеспечить себе алиби?

— Я так не думаю.

Линли не мог объяснить, откуда у него такая уверенность. Но было что-то очень странное в том, как отреагировал сэр Адриан Битти не только на сообщение об убийстве Николь Мейден, но также и на логичные выводы о том, что сложности отношений с этой девушкой могли с легкостью погубить всю его жизнь.

Вернувшись через несколько минут, Битти привел с собой женщину, которую он представил детективам как свою супругу, леди Битти, а потом добавил, обратившись к ней самой:

— Хлоя, эти господа пришли к нам по поводу Ники Мейден.

Леди Битти, стройная дама с прической в стиле Уоллис Симпсон и идеально гладким благодаря многочисленным подтяжкам лицом, коснулась висевшего на ее шее ожерелья из трех нитей жемчужин, размерами сравнимых с сувенирными мячиками для гольфа.

— Никки Мейден? Я надеюсь, с ней все в порядке?

— К несчастью, моя дорогая, ее убили, — сообщил ей муж, поддерживая жену за локоть, вероятно чтобы успокоить ее, если новость подействует на нее слишком губительно.

Видимо, так и произошло. Она воскликнула:

— О господи, Адриан… — и привалилась к его плечу.

Поглаживая руку жены с искренней, на взгляд Линли, нежностью, Битти постарался успокоить ее.

— Ужасное событие, — сказал он. — Ужасное и отвратительное. Господа детективы пришли сюда, полагая, что я могу иметь к этому отношение. Из-за нашего соглашения.

Леди Битти высвободила руку и подняла изящно выгнутую бровь.

— Как раз более вероятно, что это Никки могла причинить тебе боль, а не наоборот. Она не разрешала никому господствовать над ней. Помнится, в нашем первом разговоре она высказалась весьма оригинально. «Я не хочу быть внизу, — заявила она. — Мне хватило одного раза побывать внизу, чтобы понять, что это для меня неприемлемо». А потом она извинилась, испугавшись, что могла обидеть тебя. Я прекрасно все помню, правда, дорогой?

— Я не думаю, что ее убили во время сеанса, — сказал Битти жене. — Говорят, это случилось в Дербишире, а она, как ты помнишь, отправилась туда на лето работать в адвокатской конторе.

— А в свободное время она не…

— Насколько мне известно, этим она занималась только в Лондоне.

— Понятно.

Линли внезапно показалось, будто он попал в Зазеркалье. Он взглянул на Нкату и увидел на лице констебля такое же ошеломленное выражение.

— Простите, сэр Адриан и леди Битти, но, может быть, вы объясните нам суть вашего соглашения? Его условия помогут нам понять, в каком направлении проводить дальнейшее расследование.

— О, разумеется.

Леди Битти и ее супруг выразили живейшую готовность дать полную информацию о сексуальных наклонностях сэра Адриана. Леди Битти грациозно присела на диванчик около камина и стала внимательно слушать, как ее муж излагает историю его отношений с Николь Мейден. По ходу дела она добавила несколько упущенных им важных подробностей.

Сэр Адриан познакомился с Николь Мейден в начале ноября прошлого года, месяцев через девять после того, как обнаружилось, что из-за обострения артрита, поразившего суставы рук, Хлое стало слишком больно проводить все ритуальные наказания, которыми они привыкли наслаждаться в ходе многолетней семейной жизни.

— Сначала мы подумали, что сможем просто обойтись без этого, — сказал сэр Адриан. — Без боли, я имею в виду, а не без самого секса. Мы думали, что легко справимся с проблемой. Вернемся к традиционным отношениям, только и всего. Но вскоре стало понятно, что мне не обойтись… — Он помедлил, подыскивая краткий способ пояснений, не уводящий в хитросплетения его психологии. — В общем, это некая потребность, понимаете. Моя личная потребность. Вы должны понять это, если в принципе способны к пониманию.

— Продолжайте, — сказал Линли, мельком глянув на Нкату.

Детектив-констебль добросовестно вел записи, хотя на его лице было написано «О господи, что сказала бы об этом моя мамочка?» так же отчетливо, как будто он произнес эти слова вслух.

Супруги Битти осознали, что для удовлетворения потребностей сэра Адриана и продолжения их своеобразных сексуальных отношений им придется подыскать себе в помощь кого-то молодого, здорового, сильного и — самое главное — неболтливого и осмотрительного.

— Николь Мейден, — кивнул Линли.

— Для человека в моем положении осторожность была — и является — решающим фактором, — сказал сэр Адриан.

Очевидно, он не мог наугад выбрать доминатрикс[71] по рекламе, имеющейся в телефонных будках или на страницах журналов. Едва ли также он мог обратиться за советом к друзьям и коллегам. Поход в садомазохистский клуб — не говоря уже о низкопробных притонах Сохо — в надежде подобрать там подходящую истязательницу тоже не представлялся разумным решением. В любых подобных заведениях его могли бы узнать и сделать объектом шумихи в бульварных газетенках, что стало бы источником жестоких страданий для его детей, внуков и всех родственников.

И для Хлои, разумеется, тоже, — добавил сэр Адриан. — Ведь хотя она знала — знала практически с самого начала — об этой потребности, ее друзья и родственники ни о чем не догадывались. И я полагал, что она предпочла бы сохранить все в тайне.

— Спасибо, милый, — сказала Хлоя.

Поэтому сэр Адриан связался с одной фирмой, предлагающей эскортные услуги, — «Глобал-эскорт», если уж быть точным, — и через эту контору познакомился с Николь Мейден. За их первой встречей, состоявшей из чаепития с булочками и приятной беседы, последовала вторая, в ходе которой были определены условия соглашения.

— Условия? — переспросил Линли.

— Мы обговорили, с какой регулярностью и какие именно услуги будут оказываться, а также за какое вознаграждение, — пояснила Хлоя.

— Мы с Хлоей вместе присутствовали на этих двух первых встречах с Николь Мейден, когда обсуждались условия нашего соглашения, — сказал сэр Адриан. — Было очень важно дать ей понять, что она не получит никакой выгоды, если станет угрожать мне, что расскажет моей жене о нашей интимной связи и тем самым причинит ей мучения.

— Потому что в этом не было ничего мучительного, — сказала Хлоя. — По крайней мере, для меня.

— Дорогая, может быть, ты покажешь им камеру? — спросил сэр Адриан жену. — А я пока спущусь к детям и скажу, что мы вскоре присоединимся к ним.

— Конечно, — ответила она. — Инспектор, констебль, прощу следовать за мной.

С неизменной грациозностью она поднялась с дивана, вышла из кабинета и поднялась по лестнице на два пролета вверх, ведя за собой полицейских, а сэр Адриан спустился к гостям сказать пару слов своим отпрыскам. Над общим гулом веселья раздавались ироничные голоса, поющие: «Мне не удается забалдеть от шампанского».[72]

Леди Битти привела детективов на верхний этаж особняка. Из недр стоявшего в коридоре старого платяного шкафа она извлекла ключ и открыла одну из дверей. В сопровождении полицейских она вошла в комнату и включила тусклый светильник.

— Поначалу он действительно хотел лишь болезненных наказаний, — пояснила она, — и хотя я, честно говоря, считала это несколько странным, но согласилась помочь ему. Била его линейками по ладоням, тростью по ягодицам, ремнем по ногам. Но через несколько лет ему захотелось большего, и дело кончилось тем, что мне не хватило сил… В общем, он уже все объяснил. Во всяком случае, их сеансы проходили именно здесь — там же, где мы с ним занимались этим же, пока я еще могла.

Так называемая камера была устроена из нескольких комнат, первоначально служивших спальнями для слуг. Внутренние перегородки комнат были сняты, стены обиты войлоком; была установлена система вентиляции, заменившая окна, которые пришлось закрыть глухими ставнями для защиты от любопытных взоров. В итоге супруги Битти создали некий фантастический мир, сочетавший в себе черты директорского кабинета, операционной, темницы и средневековой пыточной камеры. Ряд шкафов поднимался вдоль стен к самому потолку, и леди Битти открыла их, чтобы показать разнообразные костюмы и «средства наказания», применяемые по отношению к сэру Адриану.

Теперь становилось понятно, почему дочери Мейдена ничего не нужно было приносить с собой в дом, кроме желания оказать некоторые услуги сэру Адриану и получить за них хорошую оплату. Ассортимент костюмов в шкафах включал как грубые шерстяные монашеские облачения, так и формы тюремщиц, укомплектованные дубинками. Там имелись, разумеется, и более традиционные наряды, ассоциирующиеся с садомазохистскими играми: красные и черные обтягивающие одежды из эластичной ткани, кожаные костюмы и маски, разнообразные туфли на шпильках. А пыточные приспособления, то есть «средства наказания», были разложены так же аккуратно, как антикварные хирургические инструменты в кабинете сэра Адриана. Вся коллекция для выполнения болезненных и унизительных процедур была собрана в одном месте, так что Николь могла приходить на сеансы налегке.

За годы службы в полиции Линли, конечно, повидал много подобных мест. Но всякий раз, когда он думал, что его уже ничем не удивишь, жизнь опять преподносила ему сюрпризы. И в данном случае его выбило из колеи не само по себе наличие подобной пыточной камеры в особняке Битти, а то, как относились ко всему этому супруги Битти, и особенно жена. Она могла бы с тем же спокойствием показывать им современную кухню, напичканную всякими приборами и устройствами бытовой техники.

Хлоя, видимо, почувствовала их удивление. Глядя со своего места у двери на Линли, с изумлением взиравшего на содержимое шкафов, и наблюдая за Нкатой, который бродил по комнате с совершенно обалдевшим видом, вероятно живо представляя себе варианты применения этих нарядов и принадлежностей, она тихо сказала:

— Я не стала бы участвовать во всем этом, если бы у меня был выбор. Меня вполне устраивала традиционная семейная жизнь. Но порой любовь заставляет нас идти на компромисс. И когда мой муж объяснил, почему это так важно для него… — Она обвела комнату рукой, суставы которой распухли от болезни, сделавшей неизбежным вхождение Николь Мейден в тайный мир семьи Битти. — Потребность есть потребность, от нее никуда не деться. Но пока такая потребность ограничена рамками семьи, она не может повредить нам в глазах общества.

— А вас не расстраивало, что эту потребность удовлетворяет посторонняя женщина?

— Мой муж любит меня, в этом я никогда не сомневалась.

Линли с трудом поверил ее словам.

Сэр Адриан присоединился к ним, сказав жене:

— Милая, тебя ждут внизу. Молли не выдержит и пяти минут, если не позволить ей открыть подарки.

— Но может быть, ты тоже…

Они понимали друг друга почти без слов, как давно живущая вместе супружеская пара.

— Как только закончу здесь. Я скоро подойду.

Когда она ушла, сэр Адриан помедлил немного и тихо сказал:

— Есть один момент, о котором мне не хотелось говорить при Хлое. Не стоило лишний раз огорчать ее.

Нката вновь приготовил свою записную книжку, а Линли, обдумав последние слова хирурга, сказал:

— В течение лета вы часто звонили Николь на пейджер. Но поскольку она не могла оказывать вам обычные услуги, так как находилась в Дербишире, то я подозреваю, что ваше «соглашение» было чем-то большим, чем вы готовы были рассказать при жене.

— Вы очень проницательны, инспектор. — Битти закрыл дверь камеры. — Я влюбился в нее. Не сразу, разумеется. Мы же почти не знали друг друга. Но через месяц или два до меня дошло, какие сильные чувства она во мне пробудила. Поначалу я убеждал себя, что это всего лишь связано с моими склонностями: новая женщина исполняет экзекуции, усиливающие мое возбуждение, и мне хочется все чаще испытывать это возбуждение. Но увлечение переросло в нечто большее, потому что Николь оказалась нужна мне гораздо больше, чем я полагал. Поэтому мне захотелось удержать ее. Мне захотелось этого больше всего на свете.

— Удержать ее в качестве вашей жены?

— Я люблю Хлою. Но в жизни человек испытывает разные виды любви — возможно, вы это уже знаете либо узнаете со временем, — и я эгоистично надеялся испытать их. — Он бросил взгляд на деформированные ногти на своих пальцах. — К Никки я испытывал сексуальное влечение, влечение того рода, что связано с физическим обладанием. Животную страсть. С другой стороны, моя любовь к Хлое вмещает всю историю наших с ней отношений. Когда я понял, что у меня появилась иная любовь к Никки — сексуальное влечение, которое постепенно стало моей навязчивой идеей, — то убедил себя в естественности такого чувства. Она превосходно удовлетворяла мои потребности. Охотно выполняла любые, самые изощренные мои желания. Но потом я осознал, что господство для нее далеко не главное, и мне…

— И вам стало трудно мириться с тем, что у нее есть и другие клиенты.

Битти улыбнулся.

— Интуитивная догадка. Да, вы весьма проницательны.

Николь приезжала в Болтонз как минимум пять раз в неделю, сообщил им Битти. Частоту их сеансов он объяснял Хлое напряженной обстановкой на работе, где молодые доктора и новые достижения в области медицины настолько повысили уровень его тревожности, что помочь могли только истязания. И в этом, кстати, была изрядная доля правды.

— Осознав всю силу моего увлечения, я сказал Никки, что мне хотелось бы всегда иметь ее в моем распоряжении, — признался он.

— Однако реальная жизнь оказалась, видимо, несколько сложнее?

— Реальность оказалась крайне простой. Я не смог смириться с мыслями о том, что Никки доставляет другим те же радости, которые она доставляет мне. Мысли о других ее партнерах, кем бы они ни были, быстро превратили мою жизнь в ад. Я совсем не ожидал того, что буду испытывать подобные чувства к проститутке. Но ведь, заключая с ней соглашение, я не представлял, что она может стать для меня гораздо более важным человеком, чем проститутка.

Ничего не сказав жене, сэр Адриан предложил Николь заключить особый договор. Он обещал предоставить ей такие условия, о каких она вряд ли даже мечтала: обещал оплачивать квартиру, дом, номер в отеле или загородный коттедж. Все, что угодно, лишь бы она постоянно была в его распоряжении.

— Я сказал ей, что мне больше не хочется стоять в очереди или заранее записываться на встречи, — признался Битти. — Но если мне хотелось иметь возможность общаться с ней в любое время, то я должен был обеспечить ей соответствующее положение.

Квартира в Фулеме предоставила ей такое положение. И поскольку всегда именно Николь приходила к сэру Адриану, а не наоборот, то он не придал особого значения просьбе разрешить ей жить там вместе с подругой, чтобы та скрашивала ее одиночество в то время, когда он не будет нуждаться в ее услугах.

— Меня это вполне устраивало, — сообщил он полицейским. — Я хотел лишь, чтобы она находилась в моем распоряжении, когда бы мне ни вздумалось позвонить ей. И первый месяц все шло хорошо. Я вызывал ее по пять-шесть раз в неделю. Иногда дважды в день. Я звонил ей на пейджер, и через час она уже являлась ко мне. Мы проводили вместе столько времени, сколько мне хотелось. Наше соглашение прекрасно работало.

— Но потом Николь уехала в Дербишир. Почему?

— Она заявила, что ей необходимо выполнить данное одному адвокату обещание поработать у него и что она уезжает только на лето. Я, конечно, одурел от любви, но не настолько, чтобы поверить ее объяснению. Я предупредил, что не буду оплачивать ее квартиру в Фулеме, если ее не будет в городе.

— Однако она все равно уехала. Предпочла рискнуть вашим расположением. И что бы это могло значить?

— Самое очевидное. Я понял, что если она готова уехать в Дербишир, отказавшись от моего содержания в Лондоне, то для этого имеется некая причина, и такой причиной являлись деньги. Видимо, кто-то там платил ей больше меня. Что означало, безусловно, наличие другого мужчины.

— Этого адвоката?

— Я бросил ей такое обвинение. Она отвергла его. И мне пришлось согласиться, что обычный адвокат не в состоянии содержать ее, не имея дополнительного независимого источника дохода. Видимо, там имелся другой спонсор. Но она не назвала мне его имени, несмотря на все угрозы. «Это только на лето», — твердила она. А я продолжал орать, что в таком случае она меня больше не волнует и может катиться на все четыре стороны.

— Вы поссорились.

— Да, крупно. Я лишил ее содержания. Я знал, что ей придется вернуться в эскортную фирму, а возможно, даже пойти на улицу, если она захочет продолжать жить в той квартире по возвращении в Лондон. Я был совершенно уверен, что она передумает. Но я ошибался. Она все равно меня бросила. И спустя всего четыре дня я сам позвонил ей, готовый пообещать все, что угодно, лишь бы она вернулась ко мне. Больше денег. Новый дом. Господи, даже мое имя.

— Но она не захотела вернуться.

— Она заявила, что перспектива улицы ее вполне устраивает. Небрежно так бросила, будто я спросил ее, как ей нравится жизнь в Дербишире. И вот что она поведала мне тогда: «Мы напечатали рекламные открытки, и Вай уже начала работать по ним. Я буду заниматься тем же, когда вернусь в город. Адри, давай сохраним добрые отношения. В любом случае у нас с Вай все будет в порядке, потому что клиенты звонят и днем и ночью».

— Вы поверили ей?

— Я обвинил ее в том, что она пытается свести меня с ума. Начал ругаться. Потом извинился. Потом она начала подыгрывать мне по телефону. И мне так отчаянно захотелось ее, что стала невыносима сама мысль о том, что она отдается там кому-то другому, кем бы он ни был. Потом я вновь принялся ругать ее. Глупо. Чертовски глупо. Но мне ужасно хотелось вернуть ее. Я готов был пойти на любые…

Он вдруг замолчал, видимо осознав, как можно истолковать его слова. Линли сказал:

— Так как насчет вечера вторника, сэр Адриан?

— Инспектор, я не убивал Никки. Я не смог бы причинить ей никакого вреда. Мы даже не виделись с июня. Вряд ли я стоял бы здесь, разговаривая с вами, если бы… Нет, я был не в состоянии причинить ей вред.

— Как называется ваш клуб?

— «Брукс». Во вторник я ужинал там с коллегой. Надеюсь, он сможет это подтвердить. Но бога ради, прошу вас, не говорите ему о том, что я… Об этом никто не знает, инспектор. О моих пристрастиях знаем только мы с Хлоей.

И любой из тех, с кем захотела бы поделиться Николь Мейден, подумал Линли. Какие чувства испытывал сэр Адриан, понимая, что так тщательно оберегаемый секрет повис над его головой дамокловым мечом? На что он мог решиться под угрозой разоблачения?

— Николь познакомила вас со своей подругой?

— Да, однажды мы встретились с ней. Когда я отдавал ей ключи от квартиры.

— Значит, Вай Невин, ее подруга, была в курсе вашего соглашения?

— Вероятно. Я не знаю.

Но почему сэр Адриан вообще пошел на это? Зачем он позволил Николь поселить у себя в квартире подругу, рискуя тем, что посторонний человек узнает о его сексуальных склонностях? Разве он не осознавал, каким унижением это может обернуться для человека его положения?

Похоже, Битти прочел эти вопросы в глазах Линли, потому что сказал:

— Вы хоть понимаете, какие чувства испытывает человек, отчаянно нуждающийся в женщине? В таком отчаянии можно согласиться на все, что угодно, сделать все ради того, чтобы завладеть ею. Так оно и было.

— А что вам известно о Терри Коуле? Каким образом он вписывается сюда?

— Я не знаю никакого Терри Коула.

Линли попытался оценить, насколько правдиво данное утверждение, но не преуспел в этом. Битти чертовски хорошо удавалось сохранять на лице простодушное выражение. Однако это только усилило подозрения Линли.

Он поблагодарил хирурга за уделенное им время, и они с Нкатой удалились, позволив сэру Адриану вернуться в лоно семьи. Капитанская фуражка из папье-маше выглядела на нем совершенно нелепо во время разговора с детективами. Линли спросил себя, поддерживала ли эта фуражка его надежную связь с семейной жизнью или играла роль поддельного символа той преданности, которой он не чувствовал.

Уже на улице Нката сказал:

— Милостивый боже! До чего же странные бывают у людей причуды, инспектор!

— Хм. Да, — согласился Линли. — И главное, до чего они доводят людей.

— Вы не поверили его рассказу?

Линли уклонился от прямого ответа.

— Разведайте обстановку в «Бруксе». Там у них должны быть записи о его посещениях. Потом съездите в Ислингтон. Вы видели сэра Адриана Битти во плоти. Вы видели Мартина Рива собственной персоной. Пора вам побеседовать с бывшей домовладелицей Николь Мейден и с ее соседями. Надо выяснить, не видел ли кто-то из них одного из этих джентльменов девятого мая.

— Не многого ли вы хотите, шеф? Ведь с тех пор прошло четыре месяца.

— Я верю в ваши способности к дознанию. — Подойдя к «бентли», Линли отключил охранную сигнализацию и сказал констеблю, стоящему с другой стороны машины: — Залезайте внутрь, Уинни. Я подброшу вас до метро.

— А кем займетесь вы?

— Вай Невин. Если кто-то и сможет подтвердить историю Битти, то только она.

Ажар и слышать не хотел о том, чтобы Барбара одна, без провожатых, тащилась почти целых семьдесят ярдов по темному саду до своего дома. Ведь она могла подвергнуться нападению, грабежу, изнасилованию или атаке соседского кота, питающего склонность к толстым лодыжкам.

Поэтому, уложив дочь в кровать, Ажар тщательно запер квартиру и пошел провожать Барбару домой. Он предложил ей сигарету, которая была с благодарностью принята. Они остановились, чтобы прикурить, и Ажар поднес спичку к зажатой в губах Барбары сигарете, защищая ладонями колеблющееся пламя, подчеркнувшее разные оттенки их кожи.

— Дурная привычка, — сказала Барбара, чтобы поддержать разговор. — Хадия все пытается уговорить меня бросить курить.

— И меня тоже, — сказал Ажар. — Ее мать была активной противницей курения, по крайней мере раньше, и Хадия унаследовала не только ее отвращение к табаку, но и ее склонность к ожесточенной борьбе с этой привычкой.

Ажар впервые позволил себе что-то рассказать о матери своего ребенка. Барбаре захотелось спросить, сообщил ли он дочери, что ее мать ушла навсегда, или продолжает упорно рассказывать сказочку об отпуске Анжелы Уэстон в Канаде, который затянулся уже на пять месяцев. Но она сказала лишь:

— Понятно. И все же вы ее отец, и я надеюсь, что еще несколько лет она будет терпеть ваши недостатки.

Они вышли на дорожку, ведущую к ее дому.

— Спасибо вам за ужин, Ажар. Все было очень вкусно. Когда я придумаю что-нибудь получше, чем разогретая пицца, то в свою очередь приглашу вас в гости, если вы не возражаете.

— С удовольствием, Барбара.

Она рассчитывала, что он сразу повернется и пойдет обратно в свою квартиру — ее собственный домишко уже отчетливо маячил впереди, и было очень маловероятно, что краткая прогулка по садовой дорожке сулит ей какие-то неприятности. Но Ажар продолжал спокойно идти рядом с ней.

Они подошли к входной двери. Барбара оставила ее незапертой и сейчас просто потянула дверь за ручку, а Ажар озабоченно сказал, что она слишком беспечно относится к своей безопасности. Барбара согласилась, но заметила, что не планировала задерживаться на ужин.

— Кстати, он был потрясающе вкусным. Вы превосходно готовите. Или я уже говорила это?

Ажар тактично умолчал о том, сколько раз она уже похвалила его кулинарное мастерство, но настоятельно попросил ее разрешить ему войти с ней в дом, чтобы убедиться в отсутствии непрошеных гостей, спрятавшихся в душевой комнате или под диваном. Тщательно осмотрев коттедж, Ажар посоветовал ей закрыть дверь на замок после его ухода. Но уходить он пока явно не собирался. Вместо этого он взглянул на обеденный стол, где Барбара по приходе с работы бросила свои вещи. Там лежала ее старая, потерявшая форму сумка и пухлая бумажная папка, в которую она сложила полученный в Сохо список служащих, свою личную, тайно сделанную копию заключения патологоанатома, которое она отвезла Сент-Джеймсу, и черновик приготовленного для Линли отчета, где она отразила все сведения, выуженные из архивных дел Энди Мейдена в Особом отделе.

Ажар сказал:

— Это новое расследование отнимает у вас уйму времени. Должно быть, вы рады, что вернулись к своим коллегам по службе.

— Да, — ответила Барбара. — Мой отпуск слишком затянулся. Я даже не предполагала поначалу, что успею настолько хорошо познакомиться с Риджентс-парком.

Пристально глядя на нее, Ажар затянулся сигаретой и выпустил облачко дыма. Барбаре не нравилось, когда он так смотрел на нее. Подобный прищуренный взгляд обычно заставлял ее волноваться, опасаясь того, что может последовать за ним. Она сказала:

— Еще раз спасибо за угощение.

— Спасибо вам, что составили нам компанию.

Он по-прежнему не спешил уйти, и она поняла причину его медлительности, услышав наконец его вопрос:

— Барбара, что означают буквы «ДК»? Они ведь указывают звание полицейского, верно?

У нее екнуло сердце. Ей захотелось быстро перевести разговор на другую тему, но в голову не пришло ничего подходящего. Поэтому она сказала:

— Ага. В общем, да. Я хочу сказать, все зависит от того, к чему относятся эти буквы. Они могут означать, к примеру, «десятичная классификация». Но, естественно, в данном случае они не относятся к полиции.

Она улыбнулась, тут же мысленно отругав себя за излишнюю лучезарность улыбки.

— Но если такие буквы стоят перед вашим именем, то «ДК» означает «детектив-констебль». Так ведь?

«Проклятье», — подумала Барбара. Но сказала лишь:

— Ну да. Верно.

— Тогда получается, что вас понизили. Я заметил эти буквы на записке, оставленной для вас тем джентльменом. Сначала я подумал, что тут просто какая-то ошибка, но поскольку вы не работаете с инспектором Линли…

— Я не всегда работаю с инспектором Линли, Ажар. Иногда мы принимаем участие в разных расследованиях.

— Понятно.

Но Барбара видела, что он не поверил ее объяснению. Или, по крайней мере, подумал, что она что-то скрывает от него.

— Понижение. Однако, по-моему, в полиции не проводили никаких сокращений. Думаю, вы давно уже сказали бы мне об этом. А раз этого не произошло, то, видимо, вы что-то скрываете. Скрываете от меня то есть. И я все раздумываю, в чем причина.

— Ажар, я ничего не скрываю. Черт, нам же не обязательно трясти друг перед другом грязным бельем! — воскликнула Барбара и вспыхнула, осознав, какие нежелательные интимные подробности могло подразумевать такое высказывание.

«Ну что за черт! — подумала она. — Почему разговоры с этим мужчиной вечно напоминают прогулку по минному полю?»

— Я имею в виду, — продолжила она, — что мы с вами не так уж много разговариваем о рабочих делах. Мы редко затрагивали эту тему. Вы преподаете в своем университете. А я фланирую по Ярду, пытаясь выглядеть незаменимой.

— Понижение является серьезным событием в любой профессии. И в данном случае, я полагаю, оно вызвано вашим пребыванием в Эссексе. Барбара, что там произошло?

— Ну вот, приплыли. С чего вдруг это взбрело вам в голову?

Ажар затушил сигарету в пепельнице, в которой, точно распускающийся желтый цветок, торчало из пепла по меньшей мере полпачки окурков сигарет «Плейере», и внимательно посмотрел на Барбару.

— Разве мои догадки неверны? Вас наказали из-за вашей работы в Эссексе в прошедшем июне. Что там случилось, Барбара?

— Да в общем-то случайная ситуация, — промямлила она, выигрывая время. — Ну, вы понимаете, это личное дело. А почему вы так заинтересовались?

— Потому что я вдруг понял, что запутался в британских законах, и хотел бы получше разобраться в них. Разве я смогу помочь своим соотечественникам разрешить проблемы с законом, если плохо понимаю, как он применяется к тем, кто его нарушает?

— Но здесь не было никакого нарушения закона, — возразила Барбара.

И это, мысленно добавила она, всего лишь небольшое уклонение от прямого ответа. В конце концов, ей не пришлось защищаться от обвинений в нападении или попытке убийства, поэтому с точки зрения закона она осталась невиновной.

— Тем не менее, поскольку вы мой друг… по крайней мере, я так надеюсь…

— Конечно я ваш друг.

— Тогда помогите мне лучше разобраться в жизни вашего общества.

«Полный бред, — подумала Барбара. — Он куда лучше меня понимает, как устроено британское общество». Но она не стала дискутировать с ним на эту тему, а просто сказала:

— Послушайте, Ажар, там не произошло ничего особенного. Я поругалась с одним из офицеров, занимавшихся делом в Эссексе. Мы преследовали подозреваемого. И я нарушила устав, начав обсуждать приказы во время преследования. Вот что там произошло, и вот почему меня понизили в звании.

— За обсуждение приказа.

— Я позволила себе обсуждать более напористо, чем принято, — не раздумывая, выпалила она. — Такая у меня привычка еще со школы. Я слишком крута на поворотах. Ведь можно затеряться в толпе, если не добьешься, чтобы тебя услышали. Вам бы послушать, как я ору, чтобы заказать пинту «Басса» в «Стоге сена», когда все фанаты прилипают к телевизору, наблюдая за матчем «Арсенала». Но когда я применила тот же подход к инспектору Барлоу, ей это не слишком понравилось.

— Но чтобы понизить в звании… Это прямо-таки драконовские меры. У вас уже бывали подобные прецеденты? Разве вы не можете опротестовать такое решение? Разве у вас нет союза или организации, которая могла бы достаточно убедительно доказать, что ваше наказание…

— В данной ситуации, — перебила его Барбара, — лучше всего не гнать волну. Пусть дым рассеется и пыль уляжется, ну, вы понимаете. Не стоит будить спящую собаку. — Она мысленно обозвала себя «королевой шаблонных выражений». — Так или иначе, со временем все уладится само собой. Все вернется на круги своя.

Она сунула очередной окурок в полную пепельницу, подводя конец их разговору и ожидая, что ее гость пожелает ей наконец доброй ночи.

Но вместо этого Ажар сказал:

— Мы с Хадией завтра поедем на море.

— Она говорила мне, что с нетерпением ждет этой поездки. Особенно аттракционов. И она рассчитывает получить симпатичную игрушку из игрового автомата, Ажар, поэтому я надеюсь, что вы успели хорошенько потренироваться с подводом захватывающей клешни.

Он улыбнулся.

— Она просит так мало. Но жизнь готова дать ей гораздо больше.

— Наверное, в этом-то все и дело, — заметила Барбара. — Если не тратить попусту время, выискивая что-то особенное, то вы будете более чем довольны тем, что в конечном счете найдете.

— Мудрые слова, — признал он.

«Мудрость — дешевый товар», — подумала Барбара. Она деловито взяла со стола картонную папку и извлекла из нее список служащих с Сохо-сквер. Долг зовет, подразумевало ее действие. А Ажар, как никто другой, умел делать правильные выводы из непроизнесенных намеков.

Дорога от особняка сэра Адриана до дома Вай Невин заняла немного времени, учитывая малочисленность транспорта на Фулем-роуд. Однако этого времени инспектору Линли с лихвой хватило, чтобы обдумать то, что он услышал от Битти, и понять, что он чувствует по поводу услышанного. После стольких лет работы в уголовном розыске Линли знал, что не должен во время расследования заострять внимание на определении своего отношения к чьим бы то ни было откровениям, а уж тем более к откровениям сэра Адриана. Но он обнаружил, что ничего не может с собой поделать. И нашел вполне естественное объяснение тому, что его мысли пошли в таком направлении: сексуальная аномалия вызывает тот же интерес, что и двухголовый котенок; одни содрогнутся при виде ее, а другие спокойно рассмотрят.

Именно этим Линли сейчас и занимался: анализировал данное аномальное поведение и оценивал вероятность того, может ли сексуальное отклонение само по себе стать существенной деталью, которая поможет обнаружить убийцу Николь Мейден. Единственной проблемой в попытке использовать сексуальное отклонение как средство нахождения убийцы являлось то, что Линли никак не мог продвинуться дальше самого факта этого отклонения.

Что же его тормозило? Что он чувствовал? Легкое возбуждение? Стремление осудить? Заинтересованность? Смятение? Соблазн? Что именно?

Ответа не было. Он, конечно, знал о существовании темной стороны наслаждения. В его сознании отложились некоторые теории, придуманные психологами для объяснения подобных явлений. В зависимости от приверженности к той или иной психологической школе садомазохизм мог рассматриваться как своеобразное эротическое богохульство, порожденное сексуальным разладом; как высшая степень зла, коренящегося в системе закрытых школ, где формирующаяся личность подвергалась телесным наказаниям, которые считались в порядке вещей и даже культивировались; как дерзкая реакция на закосневшее консервативное воспитание; как выражение личного отвращения к Простому проявлению сексуальных потребностей; как единственный способ осуществить физическую близость для тех, чей страх перед самой перспективой интимных отношений был сильнее, чем готовность превозмочь его. Но в данный момент Линли никак не мог понять, почему сама мысль об отклонениях так изводит его. И это непонимание чертовски досаждало ему.

Какое отношение все это имеет к любви? Вот что хотел бы Линли спросить у знаменитого хирурга. Что общего имеют синяки, порка, кровоточащие раны и унижение с тем неописуемым и — да-да, это, конечно, романтическая чепуха, но он все равно использует это слово — неземным восторгом, который связан с актом взаимного обладания двух любящих людей? Не к такому ли наслаждению должны стремиться два сексуальных партнера во время интимной близости? Или скромный опыт семейной жизни не позволяет ему делать какие-то оценки того, к чему может привести взаимная преданность зрелых супружеских пар? И вообще, имеет ли секс какое-то отношение к любви? И должен ли иметь, если уж на то пошло? Или люди придают слишком важное значение физической функции, которую следовало бы воспринимать на уровне чистки зубов?

Впрочем, последнее предположение являлось чистой софистикой. Можно не иметь потребности почистить зубы. Можно даже не чувствовать такой потребности. То есть главным и определяющим в реальной жизни являлось ощущение той потребности — постепенное нарастание напряжения, поначалу едва уловимого, а в конечном счете вытесняющего все остальные чувства. Потому что это ощущение потребности порождало страстный голод, требующий удовлетворения. И именно желание удовлетворения побуждало отказываться от всего, что препятствовало желанному насыщению. Люди с готовностью отвергали почет, обязанности, традиции, супружескую верность и долг в погоне за удовлетворением страсти. А почему? Потому что испытывали непреодолимую потребность.

Вспоминая события более чем двадцатилетней давности, Линли видел, как эта потребность расколола его собственную семью. А вернее, как он сам позволил этой потребности, которую он тогда понимал совершенно неправильно, разрушить их семейный мир. Уважение привязывало его мать к отцу. Обязанности и традиции привязывали ее к этому родовому гнезду, к той длинной веренице графинь, которые поддерживали красоту и славу рода Ашертонов в течение более чем двух с половиной столетий. Долг требовал от нее заботиться об умирающем муже и о благополучии детей. А верность требовала, чтобы она выполняла свой долг, не признаваясь открыто — или даже только самой себе — в том, что ей хочется чего-то иного, чего-то большего, чем та участь, которую она выбрала в восемнадцать лет, став невестой. Она отлично справлялась со всем этим до тех пор, пока болезнь не начала терзать ее мужа. И даже после этого ей удавалось сохранять привычный уклад жизни семьи, пока само это умение справляться с трудностями, играть некую роль вместо того, чтобы просто жить, не породило в ней стремления к свободе. И она добилась этой свободы, правда только на короткое время.

«Сука, шлюха, проститутка!» — кричал он ей. И он мог бы ударить ее, свою обожаемую мать, если бы она первая вдруг не ударила его, а обида, разочарование и гнев придали этому удару такую силу, что она до крови рассекла его верхнюю губу.

Почему он тогда так яростно отреагировал, узнав о ее неверности? Размышляя об этом, Линли затормозил, чтобы пропустить группу велосипедистов, заворачивающих на Норт-Энд-роуд. Он вяло наблюдал за ними, такими отрешенными в своих шлемах и эластичных костюмах, и обдумывал этот вопрос не только применительно к своему отрочеству, но и с точки зрения расследуемого сейчас преступления. Ответ, по-видимому, был обусловлен любовью и теми тайными и зачастую безрассудными ожиданиями, которые всегда свойственны реальному явлению любви. «Как часто нам хочется, — думал Линли, — чтобы объект нашей любви стал продолжением нас самих. А когда этого не получается — поскольку такое попросту невозможно, — мы испытываем разочарование и ощущаем потребность предпринять какие-то действия, чтобы преодолеть неудовлетворенность».

Однако неудовлетворенность, порождаемая отношениями, которые предлагала Николь Мейден, имела не единственный источник. И хотя отвергнутая страсть сыграла важную роль в ее жизни — а очень вероятно, что и в ее смерти, — Линли не мог не видеть, какое место занимали рядом с этой страстью ревность, месть, алчность и ненависть. Все эти ущербные чувства вызывали неудовлетворенность. Любое из них могло привести к убийству.

Ростревор-роуд, как оказалось, находилась всего в полумиле к югу от Фулемского шоссе. Поднявшись на крыльцо дома Виолы Невин, Линли заметил, что входная дверь приоткрыта. Объяснение этому факту давала самодельная вывеска, прикрепленная к дверному косяку, а также шум, доносившийся из квартиры на нижнем этаже, чья дверь тоже была открыта. Разноцветными фломастерами на листе плотной бумаги было написано: «Здесь находятся апартаменты Тилди и Стиви», и ниже: «Пожалуйста, выходите курить на улицу!»

Из-за двери доносился ужасающий шум. Участники вечеринки наслаждались музыкальными талантами неидентифицируемого мужского ансамбля, члены которого от души советовали своим собратьям по полу «совратить ее, трахнуть ее, поиметь ее и забыть ее» под аккомпанемент ударных и медных духовых инструментов. Линли решил, что все это вместе звучит крайне неблагозвучно. Видимо, он стал старше и, увы, скучнее, чем ему хотелось бы. Он направился к лестнице и быстро взбежал на второй этаж.

Свет в коридоре включался кнопкой, помещенной возле лестницы, и автоматически выключался с помощью таймера. На лестничной площадке имелись окна, но с наступлением сумерек они уже не рассеивали мрак на втором этаже дома. Поэтому Линли нажал на кнопку и прошел к двери квартиры Вай Невин.

Во время первого их визита к Вай она не пожелала сказать правду о том, как познакомилась с Николь Мейден. Она не пожелала назвать имя человека, который изначально снял для них эти апартаменты. Вероятно, она знала еще много полезной информации, которой могла бы поделиться при умелом психологическом воздействии.

Линли почувствовал, что готов применить такое воздействие. Хотя Вай Невин была далеко не дура и вряд ли поддалась бы на обман, но она, как и Ривы, жила на грани закона и согласилась бы пойти на компромисс, если бы таковой помог сохранить ее бизнес.

Инспектор резко постучал в дверь. Стук медного дверного кольца был достаточно громким, чтобы хозяйка квартиры услышала его, несмотря на музыку и крики, доносившиеся с нижнего этажа. Однако никакого отклика не последовало, что вряд ли стоило считать подозрительным обстоятельством: если в субботний вечер женщины нет дома, значит, она отправилась к клиенту или выбрала какое-то другое место для развлечения.

Линли вытащил из куртки одну из своих визитных карточек, надел очки и вооружился карандашом, чтобы написать ей записку. Сделав это, он убрал карандаш в карман и прикрепил карточку к двери на высоте ручки.

И тут он заметил это.

Кровь. Над дверной ручкой имелся четкий отпечаток окровавленного большого пальца. Второе пятно, дюймов на восемь выше, находилось ближе к дверному косяку.

— О господи. — Линли ударил кулаком в дверь. — Мисс Невин! — позвал он, а потом крикнул: — Вай Невин!

Никакого ответа. За дверью стояла полная тишина.

Линли достал из заднего кармана брюк бумажник, извлек оттуда кредитную карту и открыл с ее помощью простой американский замок.

Глава 22

— Ты хоть представляешь, что натворила? Ты вообще способна еще соображать?

Мартин Рив не знал, давно ли она сделала последнюю инъекцию и стоит ли надеяться на то, что этот жалкий, затуманенный наркотиками мозг только вообразил встречу с полицейскими и что в реальной жизни никакой встречи не было. Строго говоря, такое было вполне возможно. Триция никогда не открывала дверь, когда мужа не было дома. Ее паранойя зашла слишком далеко для этого. Так почему же, черт побери, она открыла дверь как раз тогда, когда почти все, что составляло их жизнь, балансировало на краю пропасти и любой неверный шаг мог вызвать адский камнепад?

Но он отлично знал ответ на свой вопрос. Она открыла дверь потому, что страдала слабоумием, и нечего было надеяться, что в ее голове хоть на пять минут удержится мысль о том, к каким последствиям приведут ее действия. Ведь любому проходимцу достаточно только намекнуть на то, что поток наркотиков может иссякнуть, и ради того, чтобы избежать такой опасности, она пойдет на все, что угодно: продаст свое тело, продаст собственную душу, продаст даже их обоих в обмен на эту проклятую героиновую реку. И очевидно, эта безголовая сучка именно так и поступила, пока его не было дома.

Мартин нашел жену в спальне. Сидя в белом плетеном кресле-качалке у окна, она покачивалась в дремотном забытьи. Широкая, точно меч, полоса света от уличного фонаря падала на ее левое плечо и золотила груди. Она сидела совершенно обнаженная, и овальное высокое зеркало, стоявшее в раме около кресла, отражало призрачное совершенство ее тела.

— Что, черт возьми, ты делаешь, Триция? — спросил он даже с некоторым удовольствием, поскольку, несмотря на двадцатилетнее супружество с этой женщиной, неизменно находил жену весьма привлекательной.

Она манила его как в изысканных, стоивших целое состояние нарядах от избранных модельеров, так и в пижаме, если вдруг среди бела дня он заставал ее в кровати с бутылочкой пина-колады. Поэтому сначала Мартин подумал, что она устроилась тут в кресле ради его ублажения. И хотя у него не было сейчас настроения трахать ее, тем не менее он признал, что деньги, потраченные им на пластических хирургов в Беверли-Хиллс, были вложены с пользой и принесли прекрасный визуальный результат.

Но эта мысль угасла, как огонек свечи на сквозняке, когда Мартин понял, в какой глубокой отключке пребывает его жена. Обычно ее полусонное состояние, вызванное наркотиками, пробуждало в нем животные страсти, и он грубо овладевал ею, как старой тряпичной куклой, — именно такой тип поведения он предпочитал при совокуплении с любой женщиной, откровенно желающей, чтобы он ее обслужил. Однако этот день проходил совсем не так, как планировалось, и Мартин достаточно хорошо знал, как работают его тело и мозг, чтобы понимать: если он и решит сегодня трахнуть еще одну женщину, особенно такую, которая не будет сопротивляться, то все-таки она не должна реагировать на него примерно так же, как реагирует протоплазма на музыку Шопена. Едва ли это доставит ему желанное удовлетворение.

Поэтому он сразу выбросил из головы и ее прелести, и надежду добиться от нее внятного ответа на заданный вопрос. И совершенно проигнорировал ее, когда она вдруг пробормотала:

— Пора сваливать в Мельбурн, Марти. Пора срочно сваливать.

Типичный наркотический бред, подумал Мартин. Пройдя в ванную комнату, он включил горячий душ, чтобы прогреть помещение, и вымылся под краном, тщательно намылив лицо и руки любимым мылом Триции.

Покачиваясь в качалке у окна, его жена вновь заговорила, на сей раз громче, чтобы перекрыть шум льющейся воды:

— Я уже звякнула кое-кому. Прикинула, во что это нам может обойтись. Мы быстро провернем это, Марти. Малыш, ты слышишь? Надо сматываться в Мельбурн.

Остановившись в дверях ванной, он бережно осушил руки и лицо полотенцем. Триция увидела его, улыбнулась и, пробежав своим ухоженным пальчиком по бедрам и животу, соблазнительно поиграла грудью. Сосок отвердел, и ее улыбка стала шире. Мартин никак не отреагировал.

— Подумать страшно, какая жуткая жара в этой Австралии. Но нам придется сматываться в Мельбурн, потому что я пообещала ему.

Мартин начал воспринимать ее лепет более серьезно. Его внимание привлекло местоимение «ему».

— О чем ты тут бормочешь, Триция?

Она недовольно надула губки.

— Опять не слушаешь, Марти. Терпеть не могу, когда ты плохо меня слушаешь.

Мартин знал, как важно сейчас умилостивить ее.

— Милая, я внимательно слушаю. Мельбурн, жара, Австралия, какое-то обещание. Я все слышал. Просто не понял, как все это связано и к чему, собственно, относится. Может быть, ты соблаговолишь пояснить?

— Вот к чему это относится…

Она небрежно взмахнула рукой, обведя туманным взглядом всю комнату. Потом ее настроение резко изменилось в духе доктора Джекила и мистера Хайда, что вообще свойственно наркоманам.

— У тебя манеры долбаного гомика, Марти, — презрительно фыркнула Триция. — Надо же, какие мы вежливые: «Может, ты соблаговолишь пояснить…»

У Мартина почти иссяк запас терпения. Еще пара минут такой отупляющей словесной дури — и он просто-напросто придушит ее.

— Триция, если ты узнала что-то важное, то давай рассказывай. Иначе я пойду принимать душ.

— Ах-ах-ах, — с усмешкой протянула она. — Он пойдет принимать душ. И наверное, мы узнаем почему, если принюхаемся. Мы поймем, какой дрянью мы пахнем. И кто же подвернулся тебе на сей раз? Кого из этих дамочек ты поимел сегодня? Только не ври мне, Марти, уж я-то знаю, чем бы ты сейчас занимался, если бы никого не трахнул. Они все рассказывают мне, соображаешь? Даже жалуются. А вот этого ты наверняка от них не ожидал, верно?

На мгновение Мартин почти поверил ей. Бог свидетель, иногда простой акт грубого овладения женщиной не приносил ему желаемого удовлетворения. Порой неприятности наваливались на него до такой степени, что только известный уровень жестокости компенсировал ему временную потерю контроля над бесконечными проблемами, которые точно мошкара кружили вокруг него. Но Триция могла лишь догадываться об этом, поскольку ни одна телка в его стаде не была настолько глупа, чтобы жаловаться на него. Поэтому Мартин отвернулся от жены, оставив ее замечание без внимания. Он начал раздеваться и первым делом снял рубашку.

Триция возвестила из спальни:

— Так что пора прощаться. Скажи пока-пока всем этим птичкам. Ты готов к прощанию, Марти?

Расстегнув молнию на брюках, он сбросил их на пол. Потом стащил носки. Все это время он не произносил ни слова.

Триция продолжала разглагольствовать:

— Он сказал, что если мы свалим в Австралию, мы с тобой, то он прикроет свои полицейские глазенки на наши делишки. Поэтому, похоже, нам придется убраться.

— Он? — Мартин вновь появился в дверях спальни, на этот раз в одних трусах, и с нажимом повторил: — Он? Триция, ты сказала «он»?

У него противно засосало под ложечкой. Приступ тошнотворного страха подсказал ему, что за то время, пока его жена находилась в доме одна, действительно могло произойти все, что угодно.

— Точно, — хихикнула она. — Он был прямо как шоколадка. И наверное, оказался бы таким же сладким, если бы мне захотелось попробовать его. Сегодня он заявился без той телки, так что я могла бы и поразвлечься. Вот только он был не один.

«О боже, — в ужасе подумал Мартин. — Они вернулись, эти мерзавцы. Они вошли в дом и разговаривали с моей безголовой женой!»

Он быстро подошел к креслу-качалке и отбросил руку Триции в сторону от груди.

— А ну рассказывай! — приказал он. — Здесь была полиция. Рассказывай.

— Эй, нельзя ли повежливее? — обиженно воскликнула Триция и вновь начала теребить свой сосок.

Мартин схватил ее за пальцы и сжал их с такой силой, что они хрустнули, как сухие прутья.

— Прекрати, а не то я его отрежу, — пригрозил он. — Вряд ли тебе понравится такая идея — лишиться своих аппетитных сосочков. Ты ведь не хочешь рыдать по ним? Поэтому быстро выкладывай все, или я не отвечаю за последствия.

И, просто чтобы убедиться в ее понимании, он переместил захват с ее пальцев на запястье и стал выкручивать его. Этот вразумляющий способ воздействия Мартин Рив открыл для себя давно и считал его равноценным сотне плетей. И что более важно, при этом не оставалось значительных отметин, которые она могла бы продемонстрировать мамочке с папочкой.

Триция закричала. Он повернул еще немного.

— Марти! — завизжала она. Рив угрожающе бросил:

— Говори живо.

Она попыталась сползти с кресла на пол, но преимущество было на его стороне, и он с удвоенной силой прижал ее к креслу. Сдавив другой рукой ее горло, он вдавил ее голову в плетеную спинку качалки.

— Ты хочешь еще боли? Или уже достаточно?

Триция предпочла второй вариант и быстро поведала ему о разговоре с полицейскими. Мартин выслушал ее с нарастающим недоверием, сильно сомневаясь, что ему удастся удержаться от искушения смазать кулаком по глупой физиономии жены. То, что она позволила полицейским войти в дом, граничило с полным бредом. То, что она говорила с ними об эскортных услугах, увеличивало опасность до неимоверных размеров. Но то, что она выдала им имя и адрес сэра Адриана Битти, эдак небрежно вручила им записочку, не соображая своими куриными мозгами, что обманула доверие человека с весьма специфическими потребностями, который теперь, когда эта сучка Мейден перекочевала в мир иной, мог бы вновь воспользоваться услугами «Глобал-эскорта», — этот безумный поступок жены привел Мартина в такую ярость, что он и сам не понимал, как еще сдерживается.

Чувствуя, как его внутренности скручиваются в тугой комок, он спросил:

— Ты хоть представляешь, что натворила? Ты вообще способна еще соображать?

А потом схватил ее за волосы и резко дернул назад.

— Прекрати! Мне больно, Марти! Отпусти!

— Ты соображаешь, что ты наделала, глупая маленькая дрянь? Ты понимаешь, что окончательно погубила все наше дело?

— Нет! Больно же!

— О, милая, я чертовски рад, что тебе больно. — И он так далеко завел назад ее голову, что на ее шее натянулись все жилы. — Ты жалкое ничтожество, любимая, — прошипел он ей на ухо. — Да, женушка, ты кусок накачанного дурью дерьма. Если бы твой родитель имел хоть чуть-чуть меньше связей, то я давно вышвырнул бы тебя на улицу, чтобы ты сдохла.

Перепугавшись, она, как всегда, начала плакать. Ее страх обычно действовал на Мартина возбуждающе, но сегодня был не обычный вечер. Сегодня ему вдруг, наоборот, еще больше захотелось прикончить ее.

— Они грозились арестовать тебя, — рыдала Триция. — И что же мне было делать? Спокойно согласиться с ними?

Мартин переместил другую руку к ее шее и обхватил ее под самым подбородком большим и указательным пальцами. Он прикинул, что такой зажим, пожалуй, может оставить пару отметин. Но, черт побери, она превратилась в такую законченную идиотку, что нанесенный ею вред достоин такого наказания.

— Ах, они хотели? — вновь процедил он ей в ухо. — И по какому же обвинению?

— Марти, они узнали. Они все узнали. Они узнали о существовании «Глобал-эскорта», о Николь и Вай и о том, что они завели свой собственный бизнес. Я сначала ничего им не говорила. Но они сами все где-то разузнали. Они спросили, где ты провел вечер вторника. Я рассказала им про ресторан, но их это не убедило. Они собирались провести обыск, взять наши учетные книги, передать их в налоговое управление и предъявить тебе обвинение в содержании тайного борделя и…

— Прекрати свой дурацкий лепет!

Чтобы ей стало понятнее, он еще сильнее сжал пальцами ее шею. Нужно было срочно придумать, как исправить положение, но он не мог решать эту задачу под аккомпанемент извергаемого ею тошнотворного бреда.

Ладно, подумал Мартин, продолжая сжимать горло Триции и оттягивать ее голову назад за волосы. Случилось самое худшее. Его горячо любимой женушке, мозгов у которой кот наплакал, пришлось одной отбиваться от полицейских, решивших второй раз наведаться к ним на Лансдаун-роуд. Чертовски жаль, но с этим теперь ничего не поделаешь. И сэр Адриан Битти, безусловно, потерян для них навсегда, не говоря уже о тысячах фунтов, которые он охотно потратил бы в их фирме ради удовлетворения своих эксцентричных желаний. Но он может увести за собой и других, если пожалуется своим падким до женского пола приятелям, что его имя и склонности стали известны полиции из одного источника, до сих пор слывшего безупречным. Однако во всем этом имелся один положительный момент: на данный момент копы ничего не могли предъявить Марину Риву. Разве что бредятину, выданную наркоманкой, чьи слова столь же достойны доверия, как и зазывания мошенника, продающего увесистую «золотую» цепь у метро «Найтсбридж».

Они могут прийти и арестовать его, думал Мартин. Ну и хрен с ними, пусть арестовывают. У него есть адвокат, который вытащит его из тюрьмы так быстро, что на дверях его камеры даже не успеют задвинуть засов. И если даже он предстанет перед судьей, и если даже его обвинят в чем-то еще помимо того, что он помогает джентльменам с оригинальными вкусами знакомиться с привлекательными и образованными молодыми особами, также склонными к оригинальным свиданиям, — что ж, тогда в его защиту выступит обширная клиентура, занимающая столь влиятельное положение в обществе, что ей достаточно будет пошевелить пальцем, и вся столичная полиция, включая «Судебные инны»[73] и Центральный уголовный суд, запляшет, как марионетки на ниточках.

Нет-нет, ему совершенно не о чем беспокоиться. И его путешествие в Австралию так же вероятно, как полет на Луну. Конечно, придется пережить неприятные времена. Придется заплатить издателям бульварных газетенок, чтобы они замяли эту историю. Но на этом все и закончится, не считая, разумеется, гонорара, который нужно будет отвалить адвокату. И эти вероятные — и весьма значительные — расходы выльются в довольно круглую сумму. Такую круглую, что, прикинув количество нулей и на мгновение вспомнив о причине всех этих несчастий, Мартин вдруг испытал дьявольское желание измолотить кукольную физиономию его глупой жены, сломать ей нос, наставить фонарей под глазами, захотелось трахнуть ее сухую, не готовую к соитию, чтобы она орала, умоляя о пощаде. Чертовски захотелось достичь такого превосходства, чтобы никто, никто больше не посмел даже взглянуть на него свысока, чтобы все поняли, насколько велико могущество Мартина Рива. О черт, черт, черт, с каким наслаждением он раздавит ее и уничтожит любого, кто посмеет обратиться к нему, Мартину Риву, без уважительного «мистер», кто посмеет усмехнуться или презрительно взглянуть на него, кто посмеет не уступить ему дорогу, кто посмеет даже подумать…

Триция перестала двигаться. Она уже не дергалась. Ее ноги безжизненно замерли, а руки упали на сиденье качалки.

Мартин опустил глаза и посмотрел на свою руку, обхватывающую шею жены.

Он отпрыгнул от Триции и в панике отступил назад. Она белела в лунном свете, неподвижная, как мраморная статуя.

— Триция, — хрипло произнес он. — Будь ты проклята. Сучка!

Кредитной карты Линли оказалось достаточно, чтобы отодвинуть язычок простого замка и открыть дверь. В квартире было темно и тихо, не считая, конечно, голосов, доносящихся с вечеринки на первом этаже.

— Мисс Невин? — позвал Линли.

Никакого ответа.

Льющийся из коридора свет улегся на пол сияющим параллелограммом. В его границах валялась большая подушка, наполовину вылезшая из желтой парчовой наволочки. Рядом с ней ковер пропитался какой-то жидкостью, которая растеклась лужей, напоминающей очертаниями аллигатора, а чуть дальше лежал опрокинутый столик на колесиках в окружении бутылок и графинов (теперь открытых и пустых), бокалов и стаканов.

Линли дотянулся до выключателя, белевшего справа от двери. Встроенные в потолок светильники озарили светом всю перевернутую вверх дном комнату.

С порога он увидел, что в гостиной учинен настоящий погром: тахта и диванчик перевернуты, с подушек содраны наволочки, картины сорваны со стен и, похоже, намеренно разломаны на чьем-то крепком колене, стереосистема и телевизор сброшены на пол, причем со всей аппаратуры сорваны задние панели, а фотографии, лежавшие в папке, разорваны на мелкие кусочки и рассеяны по комнате. Даже настенный ковер не избежал плачевной участи: его сорвали со стены с таким остервенением, которое свидетельствовало о давно лелеемой и таимой, а теперь давшей себе волю ярости.

Кухня подверглась не менее сокрушительному разорению: по всему выложенному белой плиткой полу валялась посуда, сброшенная с полок, также оказавшихся на полу рядом с опрокинутыми и проломанными столами. С холодильником обошлись не лучшим образом: все содержимое морозильной камеры расплывалось лужами посреди осколков фарфора, а содержимое контейнеров с овощами и фруктами раздавлено подобно жертвам пронесшегося на огромной скорости грузовика, забрызгавшего их соком кафель и дверцы буфета.

Отпечатавшиеся на разлитом кетчупе и размазанной горчице следы вели из кухни в следующий коридор. Один отпечаток выглядел таким четким, словно его нарисовали на полу темно-оранжевой краской.

Висевшие на стене вдоль лестницы картины постигла примерно та же участь, что и в гостиной. Поднимаясь наверх, Линли испытывал сдержанный гнев, медленно разгорающийся в его груди. К нему примешивался холодок страха. И Линли вдруг обнаружил, что молится о том, чтобы Вай Невин не было дома в то время, когда незваный гость, очевидно, имевший на нее большой зуб, громил ее квартиру.

Он вновь позвал ее по имени. И опять никто не ответил. Он включил люстру в первой спальне. Свет озарил картину царящего там разгрома. Вся мебель была переломана.

— О господи, — прошептал Линли.

Гремевшая снизу музыка вдруг резко оборвалась, как будто гости нашли какое-то новое развлечение.

И в этой внезапно наступившей тишине раздался какой-то шорох. Словно мышиная возня за стеной. Звук доносился из-за матраса, сброшенного с кровати и привалившегося к стене спальни. Сделав три больших шага, инспектор оказался возле него и отшвырнул в сторону.

— О боже, — пробормотал он, склонившись над избитым телом.

Длинные волосы, белокурые, как у Алисы из Страны чудес, но пропитанные кровью, доказали ему, что Вай Невин все-таки была дома, когда таинственный мститель явился с визитом на Ростревор-роуд.

Судорожно сжимающиеся пальцы Вай слегка царапали белый плинтус, испачканный ее кровью. Кровь сочилась и из ее головы, струилась по лицу, разбитому жестокими ударами, уничтожившими девичью прелесть, которая служила ее отличительным признаком, ее торговой маркой.

Линли держал ее за худенькую руку. Он не рискнул переносить девушку в более удобное место. Если бы он мог, то, конечно, поднял бы ее с пола сразу же, как только вызвал «скорую помощь», и баюкал бы ее искалеченное тело до приезда врачей. Но он боялся, что у нее могут быть какие-то внутренние повреждения, поэтому просто поглаживал ее руку.

Рядом лежало окровавленное орудие мести — большое ручное зеркало. Его металлическую оправу покрывали отвратительные сгустки запекшейся крови с прилипшими к ним светлыми волосами и кусочками кожи. Увидев это, Линли на мгновение закрыл глаза. За время работы в полиции ему приходилось видеть гораздо более страшные места преступлений и гораздо более сильно покалеченные тела, и он не мог толком понять, почему вид этого зеркала произвел на него такое впечатление, кроме разве что того, что этот невинный по своей сути предмет, свидетель женского тщеславия, внезапно сделал образ Вай Невин более живым для Линли. Он задумался о причине своих ощущений. И тут же перед его мысленным взором появилась Хелен именно с таким зеркалом в руке, она укладывала волосы, говоря: «Нет, это безнадежно. Я выгляжу как кудрявый дикобраз. Боже, Томми, как ты можешь любить такую бестолковую неумеху?»

И Линли вдруг захотелось, чтобы она оказалась с ним рядом прямо сейчас. Захотелось обнять ее, словно простое объятие могло защитить всех женщин от любого возможного зла.

Вай Невин застонала. Линли слегка пожал ее руку.

— Вы в безопасности, мисс Невин, — сказал он, хотя сомневался, может ли она слышать или даже понимать его слова. — Скоро приедут врачи. Потерпите еще немного. Я не оставлю вас. Больше вам ничто не угрожает. Вы действительно в полной безопасности.

Тут он впервые заметил, что она лежит в своем рабочем наряде — школьной форме с коротенькой задравшейся юбочкой. Из-под юбочки виднелась узкая кружевная полоска трусиков и края ажурных чулок, пристегнутых к такому же поясу с подвязками. Поверх чулок — гольфы, а на ногах — предписанные формой школьные туфли. Такой ансамбль, безусловно, предназначался для совращения клиентов, и Вай Невин в нем выглядела как невинная и желанная скромная школьница.

Господи, подумал Линли, и почему только женщины так уязвимы перед мужчинами, которые могут с легкостью изуродовать их? Почему их вечно тянет к тому, что в результате так или иначе приводит их к гибели?

Пронзительные звуки сирены разорвали вечернюю тишину, когда машина «скорой помощи» свернула на Ростревор-роуд. Вскоре внизу со стуком распахнулась дверь дома.

— Наверх, сюда! — крикнул Линли.

Тут Вай Невин пошевелилась.

— Забыла… — пробормотала она. — Любит сладкое. Забыла.

Когда спальню заполнила бригада медиков, с улицы донеслись звуки второй сирены. К дому подъехала полицейская машина из ближайшего отделения.

А в самом доме затишье кончилось, и ко второму этажу взлетели звуки очередной веселой мелодии. Новый ансамбль пел хвалебную песню любви.

Глава 23

Ненасытная любознательность большинства парней и девушек, работавших в криминалистической лаборатории, была и благом, и проклятием бакстонского полицейского участка. Безусловное благо приносила их готовность работать днями и ночами, в выходные и праздники, если их заинтересовало что-то в представленных на анализ вещественных доказательствах. А проклятие заключалось в том, что все сотрудники знали об этом благе. Понимая, что в лаборатории судебной экспертизы работают ученые, чья пытливая натура побуждает их таращиться в микроскопы, когда более здравомыслящие люди сидят по домам или уезжают на природу, некоторые сотрудники чувствовали себя обязанными постоянно доставлять им все новые и новые объекты для исследования.

Вот почему этим субботним вечером инспектор Питер Ханкен оказался не в кругу семьи у домашнего очага, а перед микроскопом, где мисс Эмбер Кубовски — в данный момент главный эксперт по уликам — с воодушевлением докладывала ему о том, что обнаружила на швейцарском ноже и в ранах, нанесенных Терри Коулу.

Кровь на ноже действительно принадлежит Коулу, с готовностью подтвердила она, сосредоточенно потирая висок закрепленным на конце карандаша ластиком, словно хотела стереть что-то написанное на своем черепе. После скрупулезного исследования всех лезвий и инструментов ножа она констатировала, что левая половинка ножниц сломана, как и упоминал Энди Мейден. Отсюда неизбежно вытекало логичное заключение о том, что раны на теле Терри Коула оставлены именно исследуемым ножом, который также имеет явное сходство с ножом, предположительно подаренным дочери Энди Мейденом.

— Верно, — сказал Ханкен.

Мисс Кубовски, судя по всему, была довольна тем, что инспектор одобрил ее выводы.

— Тогда взгляните-ка вот сюда, — с интригующей живостью предложила она, кивнув на микроскоп.

Ханкен, прищурившись, заглянул в окуляр. Замечания мисс Эмбер Кубовски звучали настолько очевидно, что он удивился ее странному волнению. Должно быть, ее личная жизнь так же пресна, как вчерашняя овсянка, если бедняжка торчит на работе ради такой ерунды.

— А что конкретно я должен увидеть? — спросил он, поднимая голову от микроскопа. — Я не разглядел там ничего напоминающего сломанные ножницы или хотя бы пятна крови.

— Их там и нет, — радостно заявила она. — В том-то и дело, инспектор Ханкен. И это представляется мне чертовски странным.

Ханкен бросил взгляд на циферблат стенных часов. Он работал без отдыха уже более двенадцати часов, и до конца дня ему еще хотелось успеть поделиться собранными сведениями с лондонскими коллегами. Поэтому сейчас ему меньше всего хотелось отгадывать загадки, заинтриговавшие кудрявого эксперта.

— Если там нет ни ножниц, ни крови Коула, то зачем мне смотреть на это, мисс Кубовски?

— Вы исключительно вежливы, — сообщила она ему. — Не всякий детектив бывает так хорошо воспитан, знаете ли.

Ханкен подумал, что она рискует исключительно расширить свои познания о невежливости, если сейчас же не объяснится. Но все же поблагодарил ее за комплимент и тут же намекнул, что будет счастлив услышать все, что она хочет сообщить ему, но желательно побыстрее.

— Да-да, разумеется! — воскликнула она. — Вы видите сейчас под окуляром поврежденную лопатку. Ну, не всю, конечно. При данном увеличении вся рана, вероятно, составила бы двадцать дюймов в длину. Там только ее часть.

— Часть раны на лопатке?

— Верно. И это был самый глубокий разрез на теле парня, по заключению доктора. На его спине. Не доктора, естественно, а парня.

Ханкен припомнил отчет доктора Майлз. Рана в области левой лопатки прошла рядом с одной из легочных артерий.

Мисс Кубовски сказала:

— Я не стала бы ломать голову по этому поводу, если бы не прочла в отчете, что на лопатке — это одна из спинных костей, понимаете? — осталась отметина от орудия убийства. Поэтому я занялась дополнительным исследованием и сравнила эту отметину с лезвиями ножа. Со всеми его лезвиями. И что бы вы думали?

— Что?

— Этим ножом не могли нанести ту отметину, инспектор Ханкен. Никоим образом, никаких сомнений, вот так, даже и говорить не о чем.

Ханкен удивленно воззрился на нее. Он попытался переварить эту информацию. Более того, он засомневался, не ошиблась ли она. Девушка выглядела слегка чокнутой — лабораторный халат с частично распоровшейся подшивкой был заляпан спереди кофейными пятнами, — и небрежность в одежде едва ли могла свидетельствовать о ее аккуратности в профессиональном смысле.

Эмбер Кубовски, очевидно, не только заметила тень сомнений на его лице, но и поняла, что необходимо рассеять их. Продолжив пояснения, она начала сыпать научными терминами, используя в качестве доказательства рентгеновские лучи, толщину режущих кромок, углы среза на лопатке и микромиллиметры. Поток ученого красноречия не иссякал до тех пор, пока она не убедилась, что инспектор понял суть всего сказанного: кончик оружия, пронзившего спину Терри Коула, срезал кусок лопаточной кости, и форма этого среза не соответствует ни одному из лезвий данного швейцарского ножа. Хотя концы ножевых лезвий острые — это очевидно, потому что зачем же ножу тупые лезвия, разумно заметила она, — но их режущие края расходятся не под тем углом, под которым была срезана лопаточная кость Терри Коула.

Ханкен вяло присвистнул. Она прочла ему впечатляющую лекцию, но он все же спросил:

— Вы уверены?

— Могу поклясться в этом, инспектор. Мы все могли бы даже не заметить этого, если бы я не использовала данные рентгеновского исследования и не изучила их, как сейчас, под микроскопом.

— Но другие раны нанесены ему этим ножом?

— Да, все верно. За исключением раны на лопатке.

Но мисс Кубовски припасла ему еще один сюрприз. Они перешли к другому лабораторному столу, где она дала свое заключение по поводу темного пятна, которое ее также просили исследовать.

Услышав выводы, сделанные Эмбер Кубовски, инспектор Ханкен тут же бросился к телефону. Пора было разыскать Линли.

_________

Набрав номер мобильного телефона лондонского коллеги, он узнал, что Линли сидит в приемной палате отделения «скорой помощи» госпиталя Челси и Вестминстера. Линли быстро обрисовал ему ситуацию: Вай Невин, соседка Николь Мейден, подверглась жестокому нападению в снимаемой ими квартире.

— Как ее состояние?

К их разговору примешивались отдаленные голоса, кто-то крикнул: «Срочно сюда!» — а потом послышался нарастающий мелодичный вой сирены «скорой помощи».

— Томас! — Ханкен повысил голос. — В каком она состоянии? Вы узнали у нее что-нибудь?

— Ничего, — наконец ответил Линли из Лондона. — Пока я ничего не могу сказать наверняка. Нас к ней не подпускают. Они занимаются с ней уже около часа.

— А вы сами что думаете? Нападение на нее как-то связано с нашим делом?

— Я бы сказал, что это вполне вероятно.

Линли перешел к тому, что ему удалось узнать со времени их последнего разговора. Начав с рассказа Шелли Платт, он конспективно изложил встречу в фирме «Управление финансами МКР» и закончил историей сэра Адриана Битти и его жены.

— Таким образом, нам удалось отыскать лондонского любовника, но у него имеется алиби, пока, правда, не проверенное нами. Но даже если бы у него не было алиби, то я, честно говоря, не представляю, как бы он мог протащиться по горам, прирезать ножом парня, а потом еще догнать вторую жертву. Ему, кажется, уже за семьдесят.

— Значит, Апман говорил правду, — заметил Ханкен, — по крайней мере, в отношении пейджера и телефонных звонков дочери Мейдена во время работы.

— Похоже на то, Питер. Но Битти заявляет, что кто-то в Дербишире, должно быть, предложил ей большие деньги, иначе она попросту не захотела бы ехать туда.

— Вряд ли Апман много зарабатывает на своих разводах. Кстати, он сказал, что не ездил в мае в Лондон. Говорит, что это может подтвердить его деловой ежедневник.

— А как насчет Бриттона?

— Он у меня следующий по списку. Меня задержал швейцарский нож.

Ханкен ознакомил Линли с результатами исследования, особо подчеркнув новые данные насчет раны на лопатке. Получается, пояснил он Линли, что для убийства парня использовали не одно, а два орудия.

— Второй нож?

— Возможно. Причем у Мейдена как раз есть еще один нож. Он даже показал мне его при встрече.

— Надеюсь, Питер, вы не думаете, что Энди настолько глуп, чтобы показывать вам орудие убийства? Он же бывший коп, а не кретин.

— Погодите. Когда я в первый раз увидел нож Мейдена, то даже не подумал, что им могли убить парня: уж слишком короткие у него лезвия. Тогда у меня на уме были другие раны, а не тот удар, что пришелся на лопатку. Но лопатка-то ведь находится под самой кожей, верно? И раз уж Кубовски определила, что рана на лопатке не могла быть нанесена первым швейцарским ножом, то не следует ли из этого, что ее нанесли другим?

— Мы возвращаемся к мотиву, Питер. У Энди его не было. Зато он был у всех знакомых мужчин Николь Мейден, не говоря уже о парочке женщин.

— Но его тоже не стоит так легко сбрасывать со счетов, — возразил Ханкен. — У меня есть кое-что еще. Послушайте-ка вот такую информацию. Мне выдали заключение по поводу пятна, которое вы обнаружили на том странном хромированном цилиндре из багажника ее машины. Не догадываетесь, чем его запачкали?

— Рассказывайте.

— Спермой. Причем спермой двух разных видов. То есть мы имеем двух доноров, одного из которых, будем считать, мы с вами узнали, а второго — пока нет. Единственное, чего не смогла сказать мне Кубовски, так это для чего этот чертов цилиндр предназначен. Ни я, ни она никогда не видели таких странных штуковин.

— Это яичный оттяжник, — сообщил ему Линли.

— Что-о?!

— Минутку, Пит…

Из трубки до Ханкена донеслись невнятные мужские голоса, сопровождающиеся полифонией больничных звуков. Вскоре Линли вернулся на связь.

— Слава богу, ее откачали.

— Вы можете поговорить с ней?

— Пока она без сознания, — сказал Линли и тут же приказал кому-то из своего окружения: — Круглосуточную охрану. Никаких посетителей без моего ведома. И у всех спрашивать удостоверения личности… Нет. Понятия не имею… Ладно. — Он вновь обратился к Ханкену: — Извините. На чем мы остановились?

— На яичном оттяжнике.

— Ах да.

Ханкен выслушал пояснения своего коллеги по поводу применения данного пыточного приспособления. В результате у него самого возникло неприятное ощущение в паховой области.

— Мне кажется, он валялся там со времен ее работы у Рива, когда она разъезжала по эскортным делам, — заключил Линли. — Должно быть, пролежал в багажнике несколько месяцев.

Поразмыслив, Ханкен увидел и другую вероятность. Он понимал, что Линли примет его версию в штыки, поэтому предусмотрительно начал издалека.

— Томас, но она могла использовать его и в Дербишире. Просто никто пока не признался в этом.

— Вряд ли Апман или Бриттон предпочитают всю эту чепуху с плетками и наручниками. А Феррер, по-моему, скорее сам поистязал бы кого-нибудь, а не наоборот. Кто там еще у нас имеется?

— Ее отец.

— О господи, Питер! Это безумие.

— Вот именно. Но безумием можно назвать и все эти садомазохистские штучки, а любители подобных острых ощущений, судя по вашему рассказу, выглядят совершенно нормальными людьми.

— Нет никакого повода…

— Вот послушайте меня. — Ханкен рассказал о своем разговоре с родителями убитой девушки, не забыв упомянуть и о поспешном приходе Нэн Мейден, и о невнятном алиби Энди Мейдена. — Поэтому я не был бы так уверен в том, что Николь не могла оказать подобную услугу и своему отцу.

— Питер, не станете же вы постоянно менять версии убийства по мере появления у вас новых подозрений. Даже если она обслуживала своего отца — в чем я, кстати, сильно сомневаюсь, — то он не мог убить ее из-за порочного образа жизни — помнится, именно такое предположение вы высказывали ранее.

— Так значит, вы согласны, что у него имелся мотив?

— Я согласен, что вы искажаете мои слова.

За этим последовало очередное вмешательство постороннего шума: вой сирен и невнятная разноголосица. У Ханкена сложилось впечатление, что его коллега разговаривает, стоя на оживленной магистрали. Когда шум слегка снизился, Линли вновь заговорил:

— Надо еще выяснить, что случилось с Вай Невин. Что произошло с ней сегодня вечером. Если это связано с делами в Дербишире, то вы убедитесь в непричастности Энди Мейдена.

— Но кто же тогда?

— Я ставлю на Мартина Рива. Он имел счеты с обеими женщинами.

Линли сказал также, что для них было бы лучше всего, если бы Вай Невин пришла в себя и назвала имя напавшего на нее человека. Тогда у них сразу появятся веские основания засадить Мартина Рива за решетку, где ему давно пора оказаться.

— Я останусь пока в больнице и присмотрю за ней, — сказал он. — Если она не придет в сознание через пару часов, то потом буду постоянно названивать им в надежде на улучшение ее состояния. А у вас какие планы?

Ханкен вздохнул. Он потер усталые глаза и потянулся, разминая одеревеневшую спину. Ему вспомнились снимающие напряжение массажи Уилла Апмана в отеле манчестерского аэропорта. Он с удовольствием отдал бы себя сейчас в руки опытной массажистки.

— Я разберусь с Джулианом Бриттоном, — пообещал он. — Хотя, по правде говоря, совершенно не представляю его в роли убийцы. Он бы давно уже приструнил хорошенько своего отца, если бы не был таким мягкосердечным слабаком.

— Но что, если он решил, что у него появилась веская причина убить ее? — спросил Линли.

— О, насчет этого можно не сомневаться, — согласился Ханкен. — Для убийства Николь Мейден у кого-то была весьма веская причина.

Выписанное доктором снотворное Нэн Мейден не принимала с той самой трагической ночи. Она не могла позволить себе расслабиться и потерять бдительность. Когда же она все-таки ложилась в кровать, то пребывала в полусонном состоянии. Но большую часть ночи она либо слонялась по коридорам, точно лунатик, либо сидела в мягком кресле спальни, наблюдая за беспокойным сном мужа.

В эту ночь она опять выбрала кресло, где и уселась в пижаме, поджав под себя ноги и набросив на плечи вязаный шерстяной плед. Сжавшись в комочек, Нэн смотрела, как мечется по кровати ее муж. Она не знала, спит ли он или только притворяется спящим, но это не имело значения. Вид мужа вызывал в ней сложное переплетение чувств, разобраться в которых было гораздо важнее, чем устанавливать подлинность его сна.

Она по-прежнему любила Энди. Как ни странно, но после стольких лет семейной жизни ее влекло к нему так же, как прежде. Причем их влечение оставалось взаимным и ничуть не ослабевало. Скорее, оно даже усиливалось со временем, словно долгие годы брака как-то закалили ту страсть, что они испытывали друг к другу. Поэтому она сразу заметила, когда Энди вдруг стал отворачиваться от нее по вечерам. Заметила, что он охладел, перестал тянуться к ней, с игривой уверенностью заявляя о своих правах, порожденных их долгим и счастливым союзом.

Она с ужасом размышляла о причине такой перемены.

Подобное уже случалось однажды — Энди тогда потерял интерес к тому, что всегда играло жизненно важную роль в их взаимоотношениях, — но это было очень давно, и Нэн думала, что уже выкинула из памяти тот странный период. Но на самом деле она обманывала себя и сейчас, под прикрытием темноты, призналась себе в этом, глядя, как в каких-то трех шагах от нее спит или притворяется спящим ее муж.

Он работал тогда под прикрытием, участвовал в секретной операции, связанной с наркотиками. И соблазнение было одним из правил этой игры. Исполняя назначенную ему роль, Энди вынужден был принимать любые заигрывания, вне зависимости от их характера. А поскольку некоторые из них имели откровенно сексуальную направленность… Что еще ему оставалось делать, чтобы не выбиться из роли? Как еще он мог действовать, чтобы не провалить всю операцию и не поставить под угрозу жизни своих напарников?

Но он не испытывал никакого удовольствия — так он сказал Нэн, когда впоследствии признался ей в этом. Его совершенно не волновала ядреная плоть юных красоток, годящихся ему в дочери. Он общался с ними только в силу необходимости, и ему хотелось, чтобы жена поняла это. В подобных актах совокупления не было никакой радости. Важно было лишь суметь произвести сам акт, который без любви не приносил никаких чувств.

То были возвышенные речи. Они призывали умную женщину к сочувствию, прощению, принятию и пониманию. Но эти же слова со временем побудили Нэн задуматься о том, почему Энди вообще почувствовал необходимость признаться ей в своих грехах.

Однако ответ на этот вопрос она получила через много лет, постепенно научившись понимать привычки и особенности своего мужа так, как можно понимать только саму себя. И она видела изменения, происходившие с ним из-за того, что он был нечестен с самим собой. Вот почему работа в Особом отделе в итоге превратилась в сплошной кошмар: потому что день за днем, месяц за месяцем он был вынужден притворяться кем-то, кем просто не мог быть по натуре. Работа требовала от него подолгу жить во лжи, и его разум, душа и психика, воспротивившись этому, потребовали от его тела своеобразную компенсацию.

Эта компенсация поначалу проявлялась почти незаметно, как легкая аллергическая реакция или первый предвестник приближающейся старости. С возрастом язык перестает чувствовать прелесть простой пищи, и для получения вкусового наслаждения ему требуются различные соусы или острые перечные приправы. А так ли уж важно, что кто-то не может уловить тонкий аромат благоухающего в ночи жасмина? Или затхлый запах сельской церкви? Подобные мелкие случаи потери чувствительности казались пустяковыми и не заслуживающими особого внимания.

Но потом начались гораздо более серьезные неприятности, игнорировать которые нельзя было без риска для жизни. И когда доктора и специалисты, проведя ряд тестов, попытались поставить диагнозы и в конце концов пожали плечами, выразив одновременно недоумение, растерянность и полное поражение, — вот тогда за дело принялись психиатры. Они взяли на абордаж корабль под названием «состояние Энди Мейдена» и, подобно викингам, пустились в плавание по неизведанным водам его психики. Так и не сказав, какой недуг его поразил, они лишь объяснили, что некоторые люди порой испытывают такое состояние. Энди медленно, но верно разваливался на части, и единственным средством вновь привести его жизнь в порядок было очищение. Но в конечном счете всех ежедневных записей, анализов, обсуждений и исповедей оказалось недостаточно для того, чтобы вернуть его организму здоровье.

«К сожалению, учитывая род его работы, ваш муж просто не может жить дихотомической жизнью, — сообщили Нэн доктора по прошествии многих месяцев наблюдений. — Это невозможно, если он хочет полностью восстановиться как цельная личность».

Она тогда не поняла их.

«Что значит "дихотомическая жизнь"?»

«Миссис Мейден, Эндрю не может вести двойную жизнь. Он не может отделять себя от исполняемой роли. Не может притворяться некой личностью, вступающей в противоречие с его собственной сущностью. Именно такое усвоение последовательности разных личностей, очевидно, и вызвало поражение части его нервной системы. Другой человек, возможно, нашел бы подобную жизнь весьма интересной — актер, к примеру, или, если говорить о крайностях, какой-нибудь социопат или маниакально-депрессивный больной, — но ваш муж таковым не является».

«Но разве это не просто игра с переодеванием? — спросила она. — Ну, то есть когда он работает под прикрытием».

Да, сказали ей, но игра с огромной ответственностью и с еще более огромными ставками и затратами.

Поначалу она подумала: как ей повезло, что она вышла замуж за такого цельного человека. И все эти годы после его ухода из Нью-Скотленд-Ярда они оба строили свое новое будущее в Дербишире, будущее, в котором не было места той лжи и тем ухищрениям, которые в прошлом осложняли жизнь Энди.

Все шло прекрасно до недавнего времени.

Нэн следовало понять, что все началось вновь, еще тогда, когда ее муж не почувствовал запаха сгоревших на кухне кедровых орехов, хотя вонь проникала повсюду подобно бравурной и фальшиво исполняемой пьесе, доносящейся из включенного на полную громкость динамика. Ей следовало уже тогда понять, что с ним происходит нечто странное. Но она не обратила внимания, ведь уже много лет все шло так хорошо.

— Не скажу… — пробормотал Энди с кровати. Встревоженно подавшись вперед, Нэн прошептала:

— Что?

Он заворочался, зарылся плечом в подушку.

— Нет. — Он говорил во сне, — Нет. Нет…

Нэн смотрела на него невидящим взглядом. Она мысленно перебирала события последних четырех месяцев, отчаянно пытаясь понять, можно ли сделать что-то, чтобы изменить нынешнее состояние дел. Но все ее размышления привели к тому, что прежде всего надо быть смелым и готовым к честному разговору, а такой вариант не представлялся реальным.

Энди опять заворочался. Он взбил подушку и перевернулся на спину. Он проделал все это, не открывая глаз.

Нэн поднялась с кресла, сделала несколько шагов и присела на край кровати. Склонившись вперед, она провела пальцами по лбу мужа, ощутив, какая горячая и влажная у него кожа. Тридцать семь лет он был центром ее вселенной, и она не хотела на склоне лет лишиться этого центра.

Но, даже принимая это решение, Нэн знала, что ее жизнь на данном этапе полна сомнений и неопределенности. И именно эти сомнения были причиной ее ночных кошмаров, давая еще один повод отказаться от сна.

Линли открыл дверь своего дома уже во втором часу ночи. Он был совершенно измотан — и физически, и душевно. С трудом верилось, что этот день начался в Дербишире, и уж совсем не верилось, что он закончился стычкой, которая только что произошла в Ноттинг-Хилле.

Безграничные человеческие способности не переставали поражать его. Он давно смирился с этим фактом, но сейчас вдруг понял, насколько его утомили постоянные сюрпризы, которые подкидывают ему люди. После пятнадцати лет работы в Отделе уголовного розыска он хотел бы с полным правом сказать, что повидал в этой жизни все. Но оказалось, что нет, и тот факт, что чьи-то действия еще могли поразить его, тяжелым грузом давил на сердце. Не столько потому, что он не мог понять чьих-то действий, сколько потому, что он постоянно совершал ошибки в их предугадывании.

Линли оставался возле Вай Невин до того момента, когда к ней вернулось сознание. Он надеялся, что она назовет имя своего истязателя и таким образом поможет ему немедленно арестовать этого мерзавца. Но на все его вопросы она качала забинтованной головой, и ее почерневшие глаза наполнялись слезами. Ему удалось лишь выяснить у искалеченной женщины, что нападение было совершенно неожиданным и она не смогла ясно разглядеть преступника. Линли не знал, правда это или же она солгала в целях самозащиты. Но ему показалось, что это так, и он решил придумать иной подход, чтобы ей легче было сказать нужные слова.

— Тогда расскажите мне все, что случилось, шаг за шагом. Возможно, вам вспомнится какая-то деталь, которую мы сумеем использовать…

— На сегодня достаточно, — вмешалась дежурная сестра, чье грубоватое шотландское лицо являло картину стальной решимости.

— Мужчина или женщина? — вновь спросил Линли раненую женщину.

— Инспектор, я, кажется, ясно выразилась, — резко бросила сестра.

Она загородила собой эту напоминающую ребенка пациентку и, проявляя чрезмерную заботу о ее удобстве, начала поправлять постельное белье, подушки и капельницы.

— Мисс Невин… — тем не менее настаивал Линли.

— Выйдите! — приказала сестра, а Вай прошептала:

— Инспектор… Мужчина…

Услышав ее слова, Линли счел их достаточными для установления преступной личности. В конце концов, он полагал, что и так знает все, что она могла бы рассказать. Ему лишь хотелось исключить возможность того, что это Шелли Платт — а не Мартин Рив — нанесла визит своей бывшей соседке, И уточнение пола, по его мнению, уже позволяло перевести дела на следующий уровень.

Линли начал этот процесс в «Звезде Индии» на Олд-Бромптон-роуд, где из разговора с метрдотелем установил, что Мартин Рив и его жена Триция, завсегдатаи этого ресторана, действительно заходили туда в начале недели. Но никто не мог точно вспомнить, в какой из вечеров они сидели за столиком у окна. Мнение официантов разделилось между понедельником и вторником, а метрдотель, судя по всему, вообще помнил только то, что записано в журнале предварительных заказов.

— Насколько я вижу, они не заказывали столик, — оживленно произнес он. — А в «Звезде Индии» надо обязательно делать предварительные заказы, чтобы случайно не остаться без места.

— Верно. Она так и сказала, что они не заказывали столик, — сообщил ему Линли. — И еще сказала, что именно это стало причиной спора между вами и ее супругом. Во вторник вечером.

— Я не спорю с нашими постоянными клиентами, сэр, — сухо возразил распорядитель.

И обида, порожденная словами Линли, поглотила остатки его воспоминаний.

Неопределенность доказательств, полученных в «Звезде Индии», дала Линли повод заглянуть к Ривам, невзирая на позднее время. По пути к ним перед его мысленным взором стояло изуродованное лицо Вай Невин. Когда он доехал наконец до Кенсингтон-Черч-стрит и повернул к Ноттинг-Хилл-гейт, то медленно разгоравшаяся в нем ярость с легкостью позволила ему повторно нажать на кнопку звонка у дверей фирмы «Управление финансами МКР», поскольку на первый звонок никто не прореагировал.

— Вы имеете хоть какое-то представление о том, который сейчас час?

Таким вопросом встретил его Мартин Рив, распахнув дверь. Ему не было необходимости представляться: Линли и так понял, кто вышел ему навстречу. Льющийся сверху свет выразительно подчеркивал пламенеющую свежесть четырех глубоких царапин на щеке хозяина дома.

Линли втолкнул Рива в вестибюль. Он припер его к стене — почти без усилий, поскольку сутенер неожиданно оказался гораздо ниже, чем Линли себе представлял, — и прижал его щекой к симпатичным полосатым обоям.

— Что за дела! — возмутился Рив. — Вы считаете, вам все…

— Расскажите-ка мне о Вай Невин, — потребовал Линли, выкрутив ему руку.

— Эй! Если вы думаете, что можете врываться сюда и… Линли надавил посильнее, и Рив взревел от боли:

— Твою мать!

— Даже и не мечтайте. — Линли навалился на него, рывком подняв его руку вверх, и проговорил прямо в ухо: — Рассказывайте, мистер Рив, что вы делали нынче днем и вечером. Во всех подробностях. Я очень устал и нуждаюсь в волшебной сказке перед отходом ко сну. Сделайте одолжение. Пожалуйста.

— Вы что, совсем сбрендили? — Рив повернул голову к лестнице и крикнул: — Триш! Триция! Триш! Звони в полицию!

— Прекрасная попытка, — одобрил Линли, — но полиция уже прибыла. Не тяните резину, мистер Рив. Давайте побеседуем вон там.

Толкая коротышку перед собой, он завел его в приемную, силой усадил на стул и включил свет.

— Вам лучше придумать вескую причину для подобного обращения, — огрызнулся Рив. — Иначе вас ожидает такой скандальный судебный процесс, какого еще не видели в этой стране.

— Не тратьте попусту угрозы, — ответил Линли. — Они могли бы сработать в Америке, но у нас вы не заработаете ими даже на чашку кофе.

Рив растирал травмированную руку.

— Мы еще посмотрим насчет этого.

— Буду с нетерпением ждать. Так где вы были сегодня? Где вы провели день и вечер? И кстати, что случилось с вашим лицом?

— Что? — произнес Рив, словно не веря своим ушам. — Неужели вы думаете, что я стану отвечать на ваши вопросы?

— Если вы не хотите, чтобы это здание заколотили досками сотрудники отдела нравов, то расскажете все, не упуская ни малейшей подробности. И не выводите меня из себя, мистер Рив. У меня был чертовски трудный день, а от усталости я теряю благоразумие.

— Да идите вы… — Рив повернул голову к двери и крикнул: — Триция! Ну-ка пошевеливайся! Звони Полмантиру. Я плачу ему бешеные деньги не за то, чтобы его жалкая задница…

Линли взял с конторки тяжелую пепельницу и швырнул ее в Рива. Пролетев мимо его головы, она разнесла вдребезги большое зеркало.

— Господи! — заорал Рив. — Что за идиотские…

— День и вечер. Я жду ответов. Живо.

Не дождавшись отклика, Линли подошел к Риву, схватил его за грудки и, прижав к спинке стула, туго стянул воротник пижамы на горле.

— Кто так разукрасил вашу щеку, мистер Рив? Откуда взялись эти царапины?

Рив издал полузадушенный стон, порадовавший Линли.

— Или я должен сам заполнить пробелы в вашей памяти? Смею сказать, что мне известны все действующие лица. — Произнося имена, он с каждым словом усиливал давление на горло Рива. — Вай Невин. Николь Мейден. Терри Коул. А также и Шелли Платт, если мы доберемся до нее.

Рив сдавленно прошипел:

— Убирайтесь к дьяволу, — и схватился руками за горло.

Ослабив хватку, Линли рывком прижал его голову к коленям, и Рив сложился, точно старый вытертый половик.

— Вы испытываете мое терпение. Я начинаю склоняться к мысли, что действительно стоит позвонить в ближайший полицейский участок. Пара ночей, проведенных в камере у ребят на Ледброук-гроув, поможет вам стать более разговорчивым.

— Можете поставить крест на своей паршивой заднице. У меня достаточно влиятельных друзей, которые…

— Кто бы сомневался! У вас, вероятно, множество клиентов отсюда и до самого Стамбула. И все они, несомненно, встали бы на вашу защиту, если бы вам предъявили обвинение в сводничестве, но, к вашему прискорбию, избиение женщин не пользуется популярностью среди высокопоставленных персон. Только представьте, какую пищу получат бульварные газетенки, если выяснится, что такие люди пришли вам на помощь. И без того-то они призадумаются, стоит ли подавать вам руку, если я привлеку вас за сводничество. Неужели вы рассчитываете получить от них что-то большее? Нельзя же быть таким глупым, мистер Рив. Итак, отвечайте на вопрос. Что случилось с вашим лицом?

Рив хранил молчание, однако Линли видел, что его ум начал работать. Другой человек предпочел бы выяснить, какими фактами располагает полиция. Но Риву, давно жившему на грани закона, и без того представлялось достаточно ясным, какие претензии может предъявить закон к избранному им поприщу. Он, конечно, понимал, что, располагай Линли чем-то основательным — например, очевидцами или заявлением от его жертвы, — полиция немедленно произвела бы арест. Неопределенность ситуации давала ему более широкий простор для отговорок.

— Ладно, — сказал наконец Рив. — Это Триция. Она во всем виновата. Я вернулся домой после проверки неудовлетворительной работы двух наших девиц. Она лежала в отключке. Я перепугался. Господи, я подумал, что она мертва. К моему страху примешивалась и ярость, и я начал с силой тормошить ее, бить по щекам. И тогда оказалось, что она не настолько беспомощна, как я думал. Ее ноготки оставили след у меня на щеке.

Линли не поверил ни слову.

— Вы пытаетесь убедить меня, что ваша жена, пристрастившаяся к наркотикам, так оцарапала вашу физиономию?

— Она валялась в спальне под кайфом, самым сильным за последние месяцы. Из-за проблем с этими девицами мне не удалось, как обычно, проконтролировать ее дозу. Я не могу заботиться обо всех, словно отец родной. Поэтому я проморгал ее. Как я и сказал.

— А какие проблемы?

— Не понял?

— Какие проблемы с вашими девицами?

Рив глянул на конторку с разложенными веером буклетами, рекламирующими фальшивые финансовые услуги фирмы «МКР».

— Я знаю, что вам известно про наш бизнес. Но вы, вероятно, даже не представляете, как дорого мне обходится их здоровье. Каждые четыре месяца мы отправляем их сдавать анализ крови, выявляем наркоманок, проводим медицинские осмотры, подбираем курсы питания, физические нагрузки…

— Накладные расходы, обеспечивающие вашу прибыль, — сухо заметил Линли.

— Черт возьми, меня не волнует, что вы там думаете! Это индустрия обслуживания, и не один, так другой всегда будет крутиться в этой сфере. Я не собираюсь извиняться. Я поставляю чистых, здоровых, образованных девушек благопристойному кругу клиентов. Любой из парней, кто проводит время с моими сотрудницами, знает цену своим деньгам и должен быть уверен, что ему не грозит притащить домой нехорошие болезни. Именно из-за этого я и пришел домой разозленный: у двух девушек обнаружились проблемы.

— Болезни?

— Бородавки на половых органах. Хламидии. Потому-то я так и разозлился. А когда увидел, в каком состоянии Триция, то сорвался, нервы не выдержали. Если желаете узнать их имена, адреса и телефоны, рад буду услужить.

Линли задумчиво наблюдал за сутенером. Либо это был просчитанный, но рискованный блеф, либо ситуация действительно сложилась так, что его жена, защищаясь, оставила на нем эти отметины в тот самый вечер, когда напали на Вай Невин. Он предложил:

— Пусть сама миссис Рив поведает нам эту прискорбную историю.

— О, побойтесь бога. Она же спит.

— Но пару минут назад вас это не волновало, когда вы призывали ее позвонить в полицию. И Полмантиру — это, кажется, ваш адвокат? Мы можем позвонить ему, если вам угодно.

Рив уставился на Линли с отвращением и неприязнью. После длительной паузы он сказал:

— Я схожу за ней.

— Боюсь, мне придется сопровождать вас.

Меньше всего Линли хотелось, чтобы Рив получил возможность заставить жену подтвердить его историю.

— Отлично. Тогда пошли.

Два пролета лестницы привели их на второй этаж. Окна спальни выходили на улицу. Рив подошел к кровати размером с игровое поле и включил лампу. Рассеянный свет обрисовал изящные формы его жены. Она лежала на боку в позе эмбриона и крепко спала.

Рив перевернул ее на спину, подхватил под мышки и попытался усадить прямо. Ее голова упала вперед, как у тряпичной куклы. Тогда он прислонил жену к спинке кровати.

— Желаю удачи, — усмехнувшись, сказал он Линли и показал на ряд отвратительных синяков у нее на шее. — Мне не хотелось быть таким жестоким с этой стервой. Но она совершенно потеряла рассудок. Я думал, она убьет меня.

Линли кивком показал Риву, чтобы тот отошел от кровати. Рив подчинился. Присев на край кровати, Линли взял Трицию за руку, увидел покрасневшие следы от инъекций и начал щупать пульс. Но тут женщина глубоко вздохнула, сделав его усилия излишними. Он слегка похлопал ее по щекам.

— Миссис Рив, вы слышите меня? Проснитесь.

Рив за его спиной сделал какое-то движение, и, прежде чем Линли разгадал его намерения, он схватил вазу с цветами, выбросил цветы на пол и выплеснул воду на голову жены.

— Черт побери, Триция, просыпайся!

— Отойдите назад! — приказал Линли.

Ручейки воды потекли по лицу Триции. Веки ее дрогнули, и она открыла глаза. Ее затуманенный взгляд перешел с Линли на мужа. Она съежилась. Это была весьма красноречивая реакция.

Линли процедил сквозь зубы:

— Выйдите из комнаты, Рив.

— Да пошли вы! — ответил Рив и быстро продолжил: — Он хочет, чтобы ты рассказала ему, как мы подрались, Триция. Как мы с тобой поцапались. Ты же помнишь, как все было. Так скажи же ему, что ты сделала с моим лицом, и пусть убирается к дьяволу из нашего дома.

Линли вскочил на ноги.

— Я сказал, выйдите вон!

Рив наставил палец на жену.

— Просто расскажи ему. Он и так понял, что мы подрались, когда поглядел на нас, но ему нужно, чтобы ты подтвердила мои слова. Поэтому расскажи ему.

Линли вышвырнул его из комнаты и захлопнул дверь. Он вернулся к кровати. Триция сидела там, где он оставил ее. Она даже не попыталась смахнуть с себя воду.

Из спальни дверь вела в смежную ванную комнату, и Линли раздобыл там полотенце. Он осторожно промокнул им лицо Триции, потемневшую от синяков шею и залитую водой грудь. Триция в оцепенении таращилась на него, потом медленно повернула голову к двери, в которую он вытолкал ее мужа.

— Миссис Рив, расскажите мне, что произошло между вами, — попросил Линли.

Она вновь уставилась на него, облизнула губы.

— Муж избил вас? Вы боролись с ним?

Это был смехотворный вопрос, и Линли прекрасно понимал это. Какая там борьба? Наркоманка, употребляющая героин, вряд ли способна на энергичную самозащиту.

— Позвольте, я позвоню кому-нибудь, кто сможет вам помочь. Вы должны уехать отсюда. У вас, наверное, есть друзья? Братья или сестры? Родители?

— Нет!

Она порывисто схватила его за руку. Хватка у нее была слабой, но ее ногти, длинные и такие же искусственные, как прочие ее прелести, впились ему в кожу.

— Я ни за что не поверю, что вы боролись с мужем, миссис Рив. И из-за моего неверия у вас могут возникнуть сложности, как только вашего мужа отпустят под залог. Мне хотелось бы, чтобы вы уехали в безопасное место до того, как это случится. Поэтому если вы скажете, кому я могу позвонить…

— Арест? — прошептала она, делая невероятные усилия, чтобы собраться с мыслями. — Вы хотите… арестовать его? Но вы же говорили…

— Я помню. Однако ситуация изменилась. Кое-что произошедшее сегодня вечером заставляет меня отказаться от своих слов. Мне очень жаль, но у меня нет другого выхода. А сейчас я хотел бы помочь вам. Скажите мне номер ваших знакомых, и я позвоню им.

— Нет. Нет! Это… Я ударила его. Ударила. Я пыталась… укусить.

— Миссис Рив, я знаю, что вы боитесь. Но попытайтесь понять, что…

— Я поцарапала его. Ногтями. Его лицо. Поцарапала. Поцарапала! Потому что он душил меня, и я хотела… остановить его. Пожалуйста, поверьте. Прошу. Я поцарапала… лицо. До крови. Так и было.

Она говорила с нарастающим возбуждением. Линли мысленно выругался. Он проклинал изворотливость Рива, сумевшего намекнуть жене, как следует отвечать на вопросы. Он проклинал свои собственные недостатки, самым большим из которых была вспыльчивость, неизменно лишавшая его остроты видения и четкости мышления. Она подвела его и сегодня вечером.

Стоя в холле своего дома на Итон-террас, Линли вспоминал все это. Его обида и потребность отомстить за увечья Вай Невин позволили Мартину Риву перехитрить его. Страх, испытываемый Трицией перед мужем — вероятно, в комбинации с пристрастием к героину, которым наверняка снабжал ее сам Рив, — побудил ее подтвердить все слова Рива. Линли, конечно, мог бы еще помурыжить этого бездушного хорька в участке, допрашивая его часов шесть или семь подряд, но американец не достиг бы в своем бизнесе таких успехов, если бы не знал своих прав. Ему было гарантировано юридическое представительство, и он обязательно потребовал бы его перед тем, как покинуть дом. В общем, единственное, чего добился бы Линли, — это бессонная ночь для всех участвующих сторон. И в итоге оказалось бы, что причин для ареста Рива у него не больше, чем было утром по его прибытии в Лондон.

Столь неудачное развитие событий в Ноттинг-Хилле стало следствием серьезного просчета, допущенного Линли, и он вынужден был признать это. Озабоченный тем, чтобы Триция Рив пришла в себя и смогла внятно и связно ответить на его вопросы, он позволил ее мужу слишком долго пробыть в спальне и подсказать своей жене сценарий поведения в разговоре. Таким образом, Линли потерял все преимущества, какие мог бы получить над этим прохвостом, застав его врасплох поздней ночью. Это была дорогостоящая ошибка, из тех, что свойственны ревностным, но неопытным новичкам.

Линли хотел бы сказать себе, что в его просчете виноват долгий и трудный день, ложное чувство рыцарства и полное истощение сил. Но душевное беспокойство, которое он начал испытывать в тот самый момент, как увидел рекламную фотокарточку Никки Искушение, говорило также и о другом источнике его ошибки. И поскольку ему не хотелось размышлять ни о самом этом источнике, ни о том, что можно в нем почерпнуть, Линли спустился в кухню и долго рылся в холодильнике, пока не нашел контейнер с остатками паэльи, который сунул в микроволновку.

Прихватив бутылку «Хайнекена», подходящую к его импровизированной трапезе, он откупорил ее и отнес на стол. Устало опустившись на стул, Линли сделал добрый глоток светлого пива. Возле вазы с яблоками лежал тонкий журнальчик, и, дожидаясь, пока микроволновка сотворит чудо с его пищей, Линли вытащил из кармана очки и стал просматривать этот журнальчик, оказавшийся театральной программкой.

Судя по всему, Дентон умудрился опередить многих желающих получить билеты на последнюю нашумевшую премьеру сезона в Уэст-Энде. Одинокое слово «Гамлет» отливало серебром на черном фоне, а над названием пьесы были красиво размещены изображение шпаги и слова «Кинг-Райдер продакшн». Линли с усмешкой покачал головой, перелистывая глянцевые страницы с фотографиями. Насколько он знал Дентона, последующие несколько месяцев на Итон-террас станут нескончаемой демонстрацией основных музыкальных тем этой рок-оперы, звучащих в увлеченной театром душе дворецкого. Он припомнил, что предыдущий шедевр, «Музыку ночи», Дентон непрерывно озвучивал почти девять месяцев, как только переступал порог дома и снимал шляпу.

«По крайней мере, новая постановка не обязана своим появлением на свет музыкальному гению Ллойда Уэббера», — с оттенком благодарности подумал Линли. Однажды он даже всерьез рассматривал убийство как наилучшую альтернативу необходимости в течение нескольких недель слушать, как Дентон напевает главную — и, по-видимому, единственную — музыкальную тему мюзикла «Бульвар Сансет».

Микроволновка со звонком отключилась. Линли достал из ее недр контейнер и вывалил его содержимое на тарелку, после чего с жадностью приступил к ночной трапезе. Но процесс подцепления на вилку, пережевывания и заглатывания паэльи оказался недостаточно увлекательным, чтобы изгнать из его головы тяжелые мысли, поэтому Линли поискал какое-нибудь иное отвлечение.

Он нашел его в размышлениях о Барбаре Хейверс.

Должно быть, к этому времени ей уже удалось выяснить нечто полезное. Она сидела за компьютером с самого утра, и он мог лишь надеяться, что все-таки вдолбил в ее упрямую башку понятие о том, что она будет торчать в этих архивных файлах до тех пор, пока не представит ему полезный и плодотворный отчет.

Линли подошел к стоявшему на разделочном столе телефону и, невзирая на позднее время, набрал ее номер. Линия оказалась занятой. Он озадаченно взглянул на часы. Господи, да с кем же это Хейверс может болтать в полвторого ночи? Линли такого человека не знал, поэтому пришел к заключению, что эта чертова баба просто плохо положила трубку. Он вернул свою трубку на базу и предался вялым размышлениям о том, как ему дальше вести себя с Хейверс. Но подобное направление мыслей сулило ему лишь бурную ночь, что плохо отразилось бы на его завтрашней дееспособности.

Поэтому, закончив с едой, Линли вновь переключил свое внимание на программку «Гамлета» и мысленно поблагодарил Дентона за то, что тот обеспечил ему хоть какое-то развлечение. Интересно написанную аннотацию дополняли приличные иллюстрации. Самоубийство Дэвида Кинг-Райдера было еще достаточно свежо в памяти публики, чтобы придать атмосферу романтизма и грусти всему, что связано с его именем. Впрочем, такая атмосфера создавалась сама по себе при взгляде на соблазнительную девицу, исполнявшую в постановке роль Офелии. Талантливой находкой художника по костюмам стал выбор для ее предсмертного облачения столь бесплотного, почти прозрачного наряда, что он выглядел на героине чем-то совершенно излишним. Освещаемая сзади прожекторами, она застыла на берегу, готовая броситься в темные воды, — создание, пребывающее между двух миров. Призрачный наряд говорил о приближении ее души к небесам, а живое тело — во всей его чувственной красоте — удерживало ее на земле. Идеальное сочетание, воплощающее…

— Какой плотоядный взгляд, Томми! Мы женаты всего лишь три месяца, и ты уже вожделеешь к другой женщине?

Хелен, взъерошенная со сна, стояла в дверях и, щурясь от света, завязывала поясок халата.

— Только потому, что ты уже спала, — возразил Линли.

— Твой ответ прозвучал без всякой задержки. Подозреваю, что ты использовал его гораздо чаще, чем мне хотелось бы. — Она подошла к нему и заглянула через плечо, положив прохладную тонкую руку на его затылок. — Так-так, все понятно.

— Просто легкое чтиво за ужином, Хелен. Только и всего.

— Хм. Ну да. Она хороша, не правда ли?

— Она? А, ты имеешь в виду Офелию? Я даже не обратил внимания.

Он захлопнул программку и, завладев рукой жены, прижал ее ладонь к губам.

— Да, лжец из тебя плохой.

Хелен поцеловала его в лоб и, высвободив руку, прошла к холодильнику, откуда достала бутылочку минеральной воды «Эвиан». Прислонясь к краю стола, она стала пить воду, с любовью поглядывая на мужа.

— Выглядишь ужасно, — заметила она. — Ты хоть ел сегодня днем? Впрочем, можешь не отвечать. Наверное, это твой первый нормальный прием пищи после завтрака.

— Так мне отвечать или нет? — резонно спросил Линли.

— Не обязательно. Я прочла ответ на твоем лице. И как это тебе удается забывать о еде на целых шестнадцать часов, милый, когда я даже на десять минут не могу выбросить еду из головы?

— Такова разница между чистыми и грязными помыслами.

— Какая интересная точка зрения на обжорство!

Линли рассмеялся. Он встал, подошел к Хелен и заключил ее в объятия. От нее веяло ароматом цитрусовых и безмятежностью, и, прижавшись к ней, он ощутил щекой ее мягкие как шелк волосы.

— Я рад, что разбудил тебя, — ласково пробормотал он, наслаждаясь ее близостью и находя в ней огромное утешение.

— Я не спала.

— Неужели?

— Правда. Я пыталась уснуть, но, к сожалению, не слишком преуспела.

— Это на тебя не похоже.

— Не похоже. Я знаю.

— Что же не дает тебе заснуть? — Слегка отстранившись, он посмотрел на нее, отводя упавшие на лицо волосы. Ее темные глаза смотрели на него, и он пытливо заглянул в них, стараясь угадать, о чем они говорят и что пытаются скрыть. — Расскажи мне.

Хелен нежно улыбнулась и коснулась его губ кончиками пальцев.

— Как же я люблю тебя, — сказала она. — Гораздо сильнее, чем в день нашей свадьбы. И даже сильнее, чем в тот день, когда ты впервые затащил меня в постель.

— Рад слышать это. Однако что-то подсказывает мне, что твоя озабоченность связана с чем-то другим.

— Да. Меня волновало совсем иное. Но уже поздно, Томми. И ты слишком устал для разговора. Пойдем лучше спать.

Ему так и хотелось сделать. Приятнее всего было бы сейчас утонуть головой в мягкой подушке и найти успокоительное забвение во сне, лежа рядом с теплой и уютной женой. Но какой-то оттенок в голосе Хелен намекнул ему, что он поступил бы не слишком мудро, потворствуя своим желаниям. Ведь порой женщины говорят одно, а подразумевают совсем другое, и сейчас, казалось, был тот самый момент. Линли сказал, лишь слегка покривив душой:

— Конечно, я притомился. Но сегодня утром нам не удалось толком поговорить, и я просто не смогу заснуть, пока мы все не обсудим.

— Правда?

— Ты же знаешь меня.

Хелен внимательно посмотрела на него, и, видимо, ее успокоило то, что она увидела.

— На самом деле обсуждать-то особенно нечего. Всего лишь умственная гимнастика. Я целый день размышляла о том, на что готовы пойти люди, лишь бы не видеть чего-то, что должны видеть.

Линли слегка вздрогнул.

— Что с тобой? — спросила Хелен.

— Да просто дрожь пробирает. И что же сподвигло тебя на такие мысли?

— Обои.

— Обои?

— Да, для наших гостевых комнат. Ты ведь помнишь. Я сузила выбор до шести образцов — великолепное достижение, учитывая, в какой растерянности я пребывала в начале этого процесса, — и промучилась весь остаток дня, пытаясь выбрать один из них. Прикалывала их к стенам. Оценивала в сочетании с мебелью. Развешивала вокруг них картины. И в результате так ничегошеньки и не решила.

— Потому что думала о чем-то другом? — спросил Линли. — О людях, не желающих видеть того, что им нужно увидеть?

— Нет. В том-то и дело. Я была полностью поглощена обоями. И принятие решения насчет них, а вернее, моя неспособность к принятию решения стала своеобразной метафорой для характеристики моего образа жизни. Ты понимаешь?

Линли не понял. Он был слишком измотан, чтобы вообще понимать хоть что-то. Но он кивнул с задумчивым видом, надеясь, что в ходе ее пояснений сможет понять.

— Вот ты смог бы выбрать и выбрал бы. А я не сумела сделать этого, при всем старании. «Почему?» — спросила я себя наконец. И ответ оказался очень простым: потому что я такая, какая есть. Потому что я стала той, кого из меня лепили. С самого рождения и до утра моей свадьбы.

Линли прищурился.

— И кого же из тебя лепили?

— Твою жену, — сказала она. — То есть жену человека, подобного тебе. Жили-были пять сестер, и каждой из нас — каждой в отдельности, Томми, — судьба предназначила особую роль. Сначала нас надежно оберегало материнское чрево, а потом мы все оказались на отцовских руках, и он, поглядывая на нас, говорил: «Хм. Вот эта, полагаю, годится в жены графа», или: «Смею сказать, она станет следующей принцессой Уэльской». И в какой-то момент, осознав, какие роли он предназначил нам, мы стали играть их. О, нас никто не вынуждал, разумеется. И Богу известно, что ни Пенелопа, ни Айрис не танцевали под ту музыку, что отец написал для них. Но остальные трое — Кибела, Дафна и я, — да, вся наша троица стала всего лишь мягкой глиной в его руках. И когда я поняла это, Томми, мне пришлось сделать следующий шаг. Я спросила себя: почему?

— Почему вы предпочли быть мягкой глиной?

— Да. Почему? И когда я упорно искала ответ на этот вопрос, то к какому выводу я пришла, как ты думаешь?

Мысли его путались, в глаза словно песку насыпали, но Линли произнес вполне разумно, на его взгляд:

— Хелен, но какое отношение это имеет к обоям?

И почти в тот же момент понял, что она ждала совсем других слов.

Она высвободилась из его объятий.

— Неважно. Сейчас не подходящий момент. Я так и знала. Ты же совсем вымотался. Давай просто пойдем спать.

Он попытался сосредоточиться.

— Нет. Я хочу услышать это. Признаю, что я устал. И мне не удалось ухватить связь с танцующей мягкой глиной. Но мне хочется поговорить. И выслушать тебя. И узнать…

«А что, собственно, узнать?» — в полной растерянности подумал он.

Хелен нахмурила брови — недвусмысленный сигнал, предупреждающий его о том, что он был недостаточно осторожен.

— Что? Танцующая мягкая глина? О чем ты говоришь?

— Да ни о чем. Просто глупость. Я идиот. Прости, пожалуйста. Иди сюда, я хочу обнять тебя.

— Нет уж, объясни, что ты имел в виду.

— Хелен, да ничего я не имел. Просто сморозил глупость.

— Но эта глупость родилась из моих слов.

Линли вздохнул.

— Извини. Ты права. Я переутомился. В таком состоянии я обычно болтаю всякий вздор. Ты сказала, что две ваши сестры отказались танцевать под сочиненную отцом музыку, а остальные, будучи мягкой глиной, послушно сплясали. Я услышал это и задумался, как мягкая глина могла танцевать под его музыку и… Прости. Это было дурацкое замечание. О чем я только думал?

— А я вовсе ни о чем не думала, — сказала Хелен. — И это, по-видимому, не удивляет никого из нас. Но ведь ты хотел именно этого?

— Чего?

— Бездумную жену.

Ему показалось, будто она отвесила ему пощечину.

— Хелен, это не только полная чушь. Это оскорбительно для нас обоих.

Он подошел к столу, сложил на тарелку нож и вилку и отнес их в раковину. Споласкивая посуду, он задумчиво наблюдал, как вода кружится у стока, и наконец тяжело вздохнул.

— Черт. — Он повернулся к Хелен. — Прости, милая. Я не хочу, чтобы между нами возникли разногласия.

Ее лицо смягчилось.

— Их нет между нами, — сказала она.

Линли вернулся к ней и снова заключил в объятия.

— Тогда в чем дело? — спросил он.

— Я в разногласиях с самой собой.

Глава 24

Процесс установления, к кому конкретно из «Кинг-Райдер продакшн» заходил Терри Коул, оказался не столь легким, как ожидала Барбара Хейверс после разговора с Нейлом Ситуэллом, несмотря на то что у нее имелся список сотрудников этой компании. Мало того что их насчитывалось три дюжины человек, так еще и большинство из этих трех дюжин проводило субботний вечер где угодно, только не дома. Все-таки они так или иначе принадлежали к театральному миру. А театралы, как выяснилось, не имели привычки блаженно нежиться под собственной крышей, если им выпадала возможность выехать на природу. Поэтому лишь после двух часов ночи Барбаре удалось узнать, к кому же из них заходил Терри Коул на Сохо-сквер: к Мэтью Кинг-Райдеру, сыну покойного основателя этой театральной компании.

Он согласился встретиться с ней («Утром, после девяти, если не возражаете. Мне хотелось бы выспаться») в его квартире на Бейкер-стрит.

В половине десятого Барбара прибыла по адресу, указанному рядом с именем Мэтью Кинг-Райдера и его телефонным номером. Перед ней высился большой дом, одно из тех осанистых викторианских зданий, которые в конце девятнадцатого века знаменовали переход от изобильного великолепия к более сдержанному и отчасти более замкнутому стилю жизни. В сравнении с лачугой Барбары квартира Кинг-Райдера казалась настоящим дворцом, хотя явно была результатом тех плохо продуманных реконструкций старых квартир большей площади, при которых вентиляция и естественное освещение приносились в жертву стремлению владельцев дома увеличить арендную плату. По крайней мере, такую оценку дала Барбара той квартире, где принял ее Мэтью Кинг-Райдер. Он попросил ее милостиво простить его за беспорядок.

— Я готовлюсь к переезду в собственный дом, — так объяснил он наличие всякого хлама и мусорных мешков, ожидающих приезда мусоровоза перед дверью его апартаментов.

Он проводил Барбару по тускло освещенному короткому коридору в гостиную. Там в раскрытых еще картонных коробках были сложены книги, серебряные кубки, разнообразные безделушки, небрежно завернутые в газеты, а возле стен ожидали подобной упаковки множество оправленных в рамки фотографий и рулонов театральных афиш.

— Я наконец приобщился к миру владельцев недвижимостью, — поведал ей молодой Кинг-Райдер. — Мне хватило средств только на покупку дома, и теперь приходится самостоятельно ломать голову, думая, как перевезти туда все движимое имущество. Тружусь, знаете ли, по мере сил. Отсюда и весь беспорядок. Извините. Вот, присаживайтесь. — Он смахнул на пол стопку театральных программок. — Хотите кофе? Я как раз собирался заварить себе этот бодрящий напиток.

— Спасибо, с удовольствием, — сказала Барбара.

Миновав скромный обеденный закуток, Кинг-Райдер скрылся в кухне. Она соединялась со столовой небольшим окошком, и хозяин квартиры продолжал говорить через него, насыпая в мельницу кофейные зерна:

— Я перебираюсь на южный берег реки, с которого не так уж удобно будет таскаться в Уэст-Энд. Но зато там дом, а не квартира. И славный садик, а самое главное, он принадлежит мне безусловно. Я его собственник. — Он склонил голову и с улыбкой глянул в ее сторону. — Извините. Я слегка волнуюсь. Мне тридцать три года, и я наконец-то расплатился со всеми долгами и получил документы на дом. Кто знает, возможно, на очереди женитьба. Я люблю крепкий. Кофе то есть. Вы не возражаете против крепости?

Барбара сообщила, что тоже предпочитает крепкий. Чем больше кофеина, тем лучше, если уж на то пошло. В праздном ожидании она разглядывала сложенные возле ее стула рамки с фотографиями. Большинство из них запечатлело новоявленного домовладельца в разных позах и в разные годы жизни рядом с дюжиной, а то и больше известных театральных личностей.

— Это ваш отец? — без всякой задней мысли, просто для поддержания разговора громко спросила Барбара, пытаясь перекричать завывающее жужжание кофемолки.

Кинг-Райдер, бросив взгляд в окошко, увидел, чем она занялась.

— О-о, — сказал он. — Да. Это мой папа.

Эти два близких родственника имели очень мало общего между собой. Природа одарила Мэтью всеми преимуществами внешности, которых она лишила его отца. Старший Кинг-Райдер был низкорослый и пучеглазый (явно из-за базедовой болезни), с лягушечьим лицом, украшенным двойным подбородком bon viveur[74] и бородавками сказочного злодея. Но его высокий и статный отпрыск отличался аристократическим носом, а его кожа, глаза и рот были того рода, за обладание которыми женщины платят бешеные деньги пластическим хирургам.

— Вы не слишком-то похожи, — заметила Барбара. — Вы и ваш отец.

Крутясь у плиты, Мэтью глянул на нее с грустной улыбкой.

— И правда. Внешность у него не слишком привлекательная. К сожалению, он отлично осознавал это. В детстве над ним вдоволь поиздевались. По-моему, именно поэтому он постоянно менял женщин: точно пытался что-то доказать самому себе.

— Как печально, что он умер. Я так расстроилась, когда услышала… ну, вы понимаете.

Барбара смущенно умолкла. Что, в сущности, можно сказать о необъяснимом самоубийстве?

Мэтью кивнул, но не стал поддерживать эту тему. Он вернулся к процессу заварки кофе, а Барбара — к дальнейшему просмотру фотографий. Только на одной из них отец и сын были запечатлены вместе. На старом снимке школьных времен малыш Мэтью держал в руках серебряный кубок, и на лице его сияла восторженная улыбка, а его отец с рассеянным и озабоченным видом держал в руках какую-то свернутую в рулон программку. Мэтью красовался там в прекрасном спортивном костюме с кожаным ремнем, наискосок проходящим по его груди, как у солдата времен Первой мировой войны. А одеяние Дэвида являлось его собственным вариантом форменной одежды — хорошо скроенный деловой костюм, наглядно свидетельствовавший о множестве пропущенных им важных встреч.

— На этом снимке он выглядит не особенно счастливым, — заметила Барбара, вытаскивая фотографию из стопки и внимательно изучая ее.

— А-а, вы добрались до моего детства. Школьная спартакиада. Папа терпеть не мог спорт. Он был неповоротлив, как вол. Но мама вечно вылавливала его по телефону и очень ловко нажимала на все кнопки, взывая к его отцовским обязанностям, поэтому он, как правило, появлялся на таких мероприятиях. Однако они не доставляли ему никакого удовольствия. И он отлично умел показать всем свое настроение, когда его вынуждали делать то, что он не особенно любил делать. Он был прирожденным артистом.

— Должно быть, это обидно.

— Да в общем-то, нет. К тому времени мои родители уже развелись, поэтому мы с сестрой радовались любой возможности увидеть его.

— А где она сейчас?

— Айседора? Она работает художником по костюмам. В основном в Королевской шекспировской компании.

— Значит, вы оба пошли по стопам отца.

— Айседора больше, чем я. Она, так же как и папа, творческая личность. А я всего лишь старательный счетовод.

Он вернулся в гостиную со старым жестяным подносом, на котором поместились чашки с дымящимся кофе, молочник и блюдце с кусковым сахаром. Пристроив поднос на стопку сложенных на диване журналов, Кинг-Райдер сообщил, что является управляющим и официальным представителем компании его покойного отца. В его обязанности входит организация контрактов, отслеживание денежных перечислений, поступающих из всех стран земного шара, где упорно продолжают ставить музыкальные шедевры его отца, продажа прав на будущие постановки этих произведений, а также составление разумной сметы расходов, когда компания затевает в Лондоне постановку новой рок-оперы.

— То есть после смерти отца ваше положение не изменилось.

— Нет. Потому что его труды, то есть сама музыка, никуда не исчезли. И до тех пор пока его оперы будут ставить, я без работы не останусь. Со временем нам придется сократить постановочный штат компании, но кто-то должен будет следить за всеми правами. И кроме того, за фондом тоже надо присматривать.

— За фондом?

Мэтью плюхнул себе в кофе три кусочка сахара и размешал его ложечкой с керамической ручкой. Несколько лет назад, пояснил он, его отец основал благотворительный фонд помощи талантливым творцам. Эти деньги направлялись в театральные и музыкальные учебные заведения, способствуя появлению новых постановок и пьес и подкармливая неизвестных пока начинающих драматургов, поэтов и композиторов. Все средства, получаемые от посмертных постановок произведений Дэвида Кинг-Райдера, будут поступать в этот фонд. Помимо небольшого наследства, оставленного его пятой и последней жене, все прочее, по завещанию самого Дэвида Кинг-Райдера, отходит в собственность Фонда Дэвида Кинг-Райдера.

— Надо же, я этого не знала, — поразилась Барбара. — Великодушный человек. Как славно, что он поддерживал молодые таланты.

— Мой отец был добрым малым. В детстве он не особенно заботился о нас с сестрой, считая, что не стоит баловать малышей. Но он готов был помочь любому талантливому художнику, если тот хотел работать. И по-моему, он прекрасно распорядился своим наследством.

— Ужасно жаль, что все так случилось. Я имею в виду… ну, вы понимаете.

— Спасибо. Это было… Я до сих пор не могу понять. — Мэтью разглядывал ободок на своей кофейной кружке. — Что особенно странно, ведь это был огромный успех… после стольких неудачных лет… Публика хлынула к сцене, аплодируя и крича «Браво!», и он все это видел. Даже критики вскочили со своих мест. Поэтому рецензии ожидались просто замечательные. Он не мог не знать.

Барбара знала эту историю. Премьерный вечер «Гамлета». Великолепный успех после затянувшейся на годы полосы неудач. Дэвид Кинг-Райдер не оставил никакой записки, поясняющей его отчаянный поступок. Знаменитый композитор и автор стихов покончил с собой выстрелом в голову, пока его жена принимала ванну в соседней комнате.

— Вы были близки с отцом, — заметила Барбара, увидев, как помрачнел Мэтью Кинг-Райдер.

— В детстве и отрочестве — нет. Но в последние годы мы с ним действительно сблизились. Так мне казалось. Хотя, очевидно, недостаточно. — Мэтью прищурился и сделал глоток кофе. — Да ладно. Довольно. Вы же пришли по делу. Вы говорили, что хотели повидать меня из-за Теренса… Того парня в черном, что заходил ко мне в Сохо.

— Да, Теренса Коула. — Барбара изложила Мэтью имевшиеся в ее распоряжении сведения, надеясь, что он подтвердит их. — Нейл Ситуэлл, главная шишка в аукционном доме «Бауэре» на Корк-стрит, сказал, что посоветовал Коулу зайти к вам по поводу имевшегося у него оригинала какого-то музыкального произведения Майкла Чандлера. Он полагал, что вы сможете связать Коула с адвокатами наследников Чандлера.

Мэтью нахмурился.

— Он так сказал? Странно.

— То есть вы не знали, как связаться с их адвокатами? — недоверчиво спросила Барбара.

Мэтью поспешил разубедить ее.

— Нет, конечно, я знаю адвокатов Чандлера. Я знаю и самих Чандлеров, если на то пошло. Четверо детей Майкла по-прежнему живут в Лондоне, как и его вдова. Но этот парень не упоминал о «Бауэре» в разговоре со мной. Не упоминал, кстати, и о Нейле Ситуэлле. А самое главное, он не упоминал ни о какой музыке.

— В самом деле? Тогда зачем же он пришел к вам?

— Он заявил, что прослышал о нашем фонде. Это вполне естественно, поскольку о фонде много писали в прессе после смерти отца. Коул надеялся получить финансовую поддержку. Он притащил мне снимки своих работ.

Барбара совершенно растерялась, осознав, что абсолютно не готова к такому повороту дела.

— Вы уверены?

— Разумеется, уверен. Он притащил с собой какую-то папку, и я сначала подумал, что он рассчитывает получить денежную поддержку для обучения на курсах костюмеров или декораторов. Как я уже говорил, именно таких людей наш фонд и поддерживает — художников, так или иначе связанных с театральным искусством. То есть не всех без исключения творческих личностей. Но он этого не знал. Или неправильно понял. Может, упустил кое-какие детали… Не знаю.

— Значит, он показал вам свою папку?

— Да, показал снимки своих произведений, в основном достаточно ужасных. Какие-то свалки ломаных садовых инструментов. Грабли и тяпки. Погнутые и изуродованные лопаты. Я не слишком хорошо разбираюсь в современном искусстве, но моего понимания хватило, чтобы посоветовать ему подумать о другом приложении его творческого потенциала.

Барбара обдумала его слова и спросила, когда конкретно Терри Коул нанес ему визит.

Мэтью почесал за ухом, вышел на минутку из гостиной и вернулся, листая небольшой ежедневник. Он не отметил в дневнике визит Коула, поскольку тот не позвонил заранее, чтобы договориться о встрече. Но в этот же самый день Джинни — вдова его отца — заходила в его офис, и он сделал запись о ее приходе. Мэтью назвал дату. Это был тот самый день, когда убили Терри Коула.

— Естественно, я не стал говорить ему, каково мое мнение о его работах. На мой взгляд, это не имело никакого смысла. Кроме того, он, видимо, считал свои работы едва ли не шедеврами.

— И Коул ничего не сказал о нотах? О неком оригинале музыкального произведения? О Майкле Чандлере? Или хотя бы о вашем отце?

— Ничего. Разумеется, он знал, кем был мой отец. О нем он как раз говорил. Хотя, наверное, только потому, что надеялся получить какие-то деньги из его фонда. И решил подмазать себе путь парой комплиментов, ну, вы понимаете, что я имею в виду. Но больше он ни о чем не упоминал. — Мэтью вновь сел на диван и, закрыв ежедневник, взял кофе. — Извините. Кажется, я мало чем вам помог.

— Даже не знаю, — задумчиво ответила Барбара.

— А могу я поинтересоваться, зачем вы собираете сведения об этом парне? Он что-то сделал? В смысле, вы ведь из полиции.

— Что-то сделали с ним. Его убили в тот самый день, когда он был у вас.

— В тот самый… Господи, какой ужас! Вы уже напали на след его убийцы?

Барбара и сама хотела бы знать ответ. Это определенно ощущалось ею как верный след. Это выглядело как верный след. так же пахло и так же вело себя. Но в первый раз с тех пор, как инспектор Линли отправил ее обратно к архивам Особого отдела, приказав разбираться с прошлыми делами Эндрю Мейдена и искать связь со смертью его дочери, и в первый раз с тех пор, как она отвергла эту линию расследования как совершенно бесполезную для дела, Барбара вдруг задумалась о том, что, возможно, она и сама идет по ложному следу.

Поэтому, вытащив из сумки ключи от машины, она сказала Мэтью Кинг-Райдеру, что свяжется с ним, если у них возникнут новые вопросы. А если он сам вспомнит что-нибудь важное о визите Терри Коула… не будет ли он так любезен позвонить ей в таком случае? Порой из памяти всплывают самые неожиданные и на первый взгляд незначительные подробности, которые могут оказаться весьма важными. И она вручила ему номер своего телефона.

Мэтью Кинг-Райдер выразил полную готовность помочь полиции. И спросил, не нужны ли полиции сведения об адвокатах Чандлера на тот случай, если Терри Коул выяснил их имена без помощи Кинг-Райдера. Вновь взяв ежедневник, он открыл телефонную книжку и пробежал пальцем по списку имен и телефонов. Найдя нужный номер, он продиктовал имеющиеся у него данные. А Барбара записала их в свой потрепанный блокнот. Она поблагодарила молодого человека за содействие и пожелала ему удачно завершить переезд на южный берег. Он проводил ее к выходу и, как все благоразумные лондонцы, закрыл за ней дверь на засов.

Оставшись в одиночестве на лестничной клетке, Барбара стала размышлять о том, что она выяснила и каким образом можно — если вообще можно — связать эти сведения со смертью Терри Коула. Ей вспомнилось, что Терри твердил о каком-то денежном заказе. Мог ли он иметь в виду надежды, связанные с получением денег из Фонда Кинг-Райдера? Внезапно мысли ее вернулись к прежнему выводу о том, что визит Терри к Кинг-Райдеру должен был касаться попавшей в его руки музыки Майкла Чандлера. Но раз ему сообщили, что продать ее сам он не сможет, то зачем было хлопотать и искать адвокатов, чтобы вернуть музыку семье Чандлера? Конечно, он мог надеяться на вознаграждение от Чандлеров. Но даже если бы он получил какую-то сумму, то могла ли она сравниться с творческим грантом от Фонда Кинг-Райдера, который помог бы ему продвинуться по почти безнадежному пути избранного направления в скульптуре? Едва ли, решила Барбара. Гораздо выгоднее попытаться убедить признанного мецената в своем таланте, чем надеяться на щедрость неизвестных людей, благодарных за возвращение их же собственности.

Да. В этом есть какой-то смысл. И вполне допустимо, что Терри Коул отказался от мысли выбить деньги из наследников Чандлера за рукопись его произведения, как только понял, что успешное осуществление его замыслов зависит от сомнительной доброты и щедрости этих наследников. После разговора с Ситуэллом он, вероятно, выбросил эти ноты или отвез домой и бросил где-то в своей комнате. Отсюда сразу возник вопрос: почему же они с Нкатой не нашли их при обыске его квартиры? Но что, если они просто не обратили внимания на какие-то нотные листы? Особенно если учесть, какой атаке подверглись их мысли и чувства при виде творческих шедевров обоих обитателей квартиры.

Творчество. Именно с ним, подумала она, так или иначе связано все в этом деле. Творчество. Художники. Фонд Кинг-Райдера. Мэтью сказал, что гранты выдаются только творческим личностям, связанным с театром. Но что мешает творческому человеку переключиться на какой-то театральный проект, просто чтобы получить деньги? Если Терри Коул увлекся этой идеей, если он действительно представился дизайнером, а не скульптором, если все его разговоры о денежном заказе основывались на планах мошеннического обмана фонда, задуманного как вечный мемориал театральному гению…

Нет. Она слишком спешит. Сваливает в одну кучу слишком много разных предположений. А в результате только заработает себе головную боль и окончательно замутит воду. Ей нужно собраться с мыслями, выйти на свежий воздух, прогуляться по Риджентс-парку, где она сможет все спокойно взвесить и разложить по…

Мысли Барбары прекратили свое хаотичное движение, когда ее взгляд остановился на свалке мусора в коридоре около дверей Кинг-Райдера. Перед заходом в его квартиру она не обратила на эту свалку особого внимания. Но потом они с Кинг-Райдером разговаривали о художниках и о том, что плохо разбираются в современном искусстве. И то, что она увидела сейчас возле квартиры Кинг-Райдера, бросилось ей в глаза именно после их разговора.

В числе прочего Кинг-Райдер решил избавиться от одного холста. Он стоял у стены в окружении мусорных мешков.

Барбара оглянулась по сторонам. Она решила взглянуть, какое же художественное произведение Мэтью Кинг-Райдер счел недостойным перевозки в свой новый дом. Отодвинув мешки с мусором, она перевернула таинственный холст.

— Разрази меня гром, — прошептала она, увидев гротескное изображение блондинки с огромным разинутым ртом, на языке которого пристроилась испражняющаяся кошка.

Барбара уже видела дюжину, а то и больше вариантов этой сомнительной тематики. И не только видела, но и разговаривала с создавшей их художницей — Силлой Томпсон, которая гордо заявила, что как раз на прошлой неделе продала один из своих «шедевров» солидному господину, знающему толк в современной живописи.

Барбара пристально взглянула на закрытую дверь квартиры Мэтью Кинг-Райдера. Ее прошиб холодный пот. Внутри живет убийца, подумала она. И тут же исполнилась решимости стать тем самым полицейским, который передаст его в руки правосудия.

Прибыв в десять утра в Скотленд-Ярд, Линли нашел у себя в кабинете отчет Барбары Хейверс. Он прочел краткое резюме и выводы, к которым она пришла после изучения архивных дел, и заметил оттенок недовольства, выразившийся в выборе слов. В данный момент, однако, он не мог позволить себе заострять внимание на тонко завуалированной критике отданных им распоряжений. Это утро началось достаточно мучительно, и у него в голове крутилась масса вещей куда более важных, чем констебль, недовольный своим заданием.

Отклонившись от своего обычного пути от Итон-террас до Скотленд-Ярда, он заехал в госпиталь Челси и Вестминстера проведать Вай Невин. Лечащие врачи молодой пациентки предоставили ему для свидания с ней четверть часа. Но в течение отпущенного времени она пребывала под действием каких-то сильных успокоительных средств и даже ни разу не пошевелилась. Ее приходил осматривать пластический хирург, что повлекло за собой необходимость снятия бинтов, но она проспала и эту процедуру.

Во время осмотра в больницу примчалась Шелли Платт в полотняном брючном костюме и сандалиях, скрыв свою огненно-рыжую шевелюру под широкополой шляпой из волокон рафии и спрятав глаза за черными очками. После вчерашнего визита Линли в ее комнатенку на Эрлс-корт она тут же начала названивать Вай, чтобы выразить соболезнование по поводу смерти Николь Мейден. Так и не дозвонившись до подруги, она сама понеслась на Ростревор-роуд, где все соседи оживленно обсуждали нападение на ее бывшую сожительницу.

— Я должна увидеть ее! — услышал Линли, наблюдая за тем, как хирург осматривает изуродованное лицо Вай и спокойно описывает состояние разбитых вдребезги костей, кожных повреждений и шрамов с бесстрастностью человека, пригодного скорее к медицинским исследованиям, чем к лечению пациентов.

Узнав своеобразный акцент, если не сам донесшийся из коридора голос, Линли извинился и, выйдя из палаты, обнаружил мисс Шелли Платт, вырывающуюся из рук полицейского охранника и дежурной медсестры.

— Это все он, как пить дать! — увидев Линли, воскликнула Шелли Платт. — Я сболтнула ему, а он, гад, добрался до нее! Добрался, сволочь. И расправился с ней, как я и думала. А теперь он завалится ко мне, если узнает, что я выдала вам всю подноготную его делишек. Как она там? Как Вай? Дайте мне взглянуть на нее. Я должна…

В ее воплях начали проскальзывать истерические нотки, и медсестра спросила, не является ли «нервная особа» родственницей больной. Шелли сняла черные очки и в молчаливой мольбе устремила на Линли распухшие от слез глаза.

— Она ее сестра, — сообщил Линли дежурной медсестре, взяв Шелли под локоть. — Ей разрешено ненадолго пройти туда.

Войдя в палату, Шелли бросилась к кровати, где вторая медсестра накладывала Вай новые бинты. Пластический хирург к тому времени вымыл руки под краном и ушел. Шелли заплакала, завывая между всхлипами:

— Вай, Вай, Вай, куколка моя. Я не хотела ничего такого. Ни сном ни духом не помышляла. — Она взяла вялую руку, лежащую на одеяле, и прижала ее к своей костлявой груди, словно бьющееся в ней сердце могло подтвердить ее слова.

— А что с ней такое? — спросила она медсестру. — Что вы с ней сделали?

Медсестра неодобрительно поджала губы, накладывая последнюю марлевую повязку на раны.

— Ей дали обезболивающий наркоз, мисс.

— Но с ней все будет в порядке? Глянув на медсестру, Линли сказал:

— Она поправится.

— Но ее лицо… Все эти бинты… Что он натворил с ее лицом?

— Он бил ее по лицу.

Шелли Платт зарыдала.

— Нет, нет. Ох, Вай, мне ужасно жаль. Я вовсе не хотела повредить тебе. Я просто разозлилась, вот и все. Ты ж меня знаешь.

Медсестра сморщила носик при столь бурном проявлении чувств и вышла из палаты.

— Ей понадобится помощь пластического хирурга, — сообщил Линли, когда они с Шелли остались одни. — И все же… — Он поискал слова, чтобы прямо, но сочувственно объяснить этой девушке, какое будущее, скорее всего, ожидает Вай Невин. — Достаточно велика вероятность, что ее профессиональные рамки значительно сузятся.

Он помедлил, оценивая, поняла ли Шелли его завуалированное объяснение. Сама не отличаясь красотой, но все еще оставаясь при деле, она могла бы понять, что значат шрамы на лице для женщины, которая зарабатывает на жизнь, разыгрывая перед клиентами Лолиту.

Шелли перевела страдальческий взгляд с Линли на свою подругу.

— Тогда я буду заботиться о ней. С нынешнего дня и всю оставшуюся жизнь. Я позабочусь о моей Вай.

Она поцеловала руку Вай, сжала ее сильнее и заплакала еще громче.

— Сейчас ей нужен покой, — сказал Линли.

— Я не покину ее, пока она не увидит, что я здесь.

— Вы можете подождать в коридоре с констеблем. Я предупрежу его, чтобы он разрешал вам входить в комнату каждый час.

Шелли с большой неохотой выпустила руку Вай. В коридоре она сказала:

— Вы ведь поедете к нему, верно? Вы прямо сейчас отвезете его в тюрьму?

И эти два вопросы преследовали Линли весь оставшийся путь до Ярда.

Мартин Рив подходил на роль подозреваемого в нападении на Вай Невин по всем пунктам: он имел мотив, средства и возможности. Ему приходилось поддерживать определенный стиль жизни и кроме всего прочего обеспечивать наркотиками подсевшую на иглу жену. Он не мог допустить ни малейшей потери своих доходов. Если одной девице удалось успешно оставить его, то что помешает другой девице — или целому десятку — последовать ее примеру? А если он позволит этому случиться, то вскоре останется не у дел. Ведь необходимым условием для процветания проституции является наличие самих проституток, готовых обслужить клиентов. Сутенеры лишь отсасывают у них часть дохода. Мартин Рив прекрасно понимал это. Он мог держать своих девиц в подчинении наглядным примером и страхом: наглядно показать, на какие крайние меры он готов пойти для защиты своих владений, и тем самым предупредить остальных, что им грозит в случае неповиновения. Очевидно, наказание Вай Невин должно было стать уроком для остальных женщин Рива. Вопрос заключался лишь в том, стала ли смерть Николь Мейден и Терри Коула таким же назидательным уроком.

Существовал единственный способ выяснить это: доставить Мартина Рива в Ярд без адвоката на буксире и, как только он окажется в их распоряжении, выманить у него признание с помощью хитрости. Но для этого Линли нужно было получить преимущество перед этим человеком, а его выбор в данной области был весьма ограничен.

Линли поискал средства манипуляции среди фотографий, доставленных ему полицейскими после осмотра квартиры Вай Невин. В частности, он изучил след ботинка, отпечатавшийся на плитке кухонного пола, размышляя о том, достаточно ли редко встречается узор из шестиугольников на подошвах, чтобы использовать его в качестве улики. Этого определенно могло бы хватить для ордера. И с ордером в руках три или четыре полицейских могли бы перевернуть вверх дном всю эту «финансовую» фирму и найти там свидетельства сутенерских делишек Рива, даже если у него хватило ума избавиться от ботинок с шестиугольниками на подошвах. Как только они раздобудут доказательства, то смогут запугать наглого сутенера. А именно это и нужно было Линли.

Он внимательно разглядывал снимки, один за другим выкладывая их на стол. Он все еще упорно выискивал в них хоть что-то полезное, когда в его кабинет ворвалась Барбара Хейверс.

— Кошмарные дела, инспектор, — объявила она без всякого вступления. — Погодите, пока не услышите, что я нарыла.

И она начала трещать о каком-то аукционном доме на Корк-стрит, о некоем Ситуэлле, о Сохо-сквер и «Кинг-Райдер продакшн».

— И тут, выходя из его квартиры, я вижу эту картину, — торжествующе заключила она. — Поверьте мне, сэр, если бы вы хоть одним глазком взглянули на «шедевры» Силлы Томпсон в Баттерси, то согласились бы, что это не может быть простым совпадением — то, что я случайно наткнулась на единственного человека в этом божьем мире, решившегося купить одну из ее картин. — Она плюхнулась на стул, стоявший возле его стола, и сгребла разложенные фотографии. Бегло просматривая их, она добавила: — Кинг-Райдер, вот кто нам нужен. И я готова расписаться в этом кровью, если хотите. Линли уставился на нее поверх очков.

— Что привело вас к этой мысли? Вы обнаружили какую-то связь между мистером Кинг-Райдером и архивными делами Особого отдела Мейдена? По-моему, в вашем отчете не упоминалось… — Он нахмурился, сомневаясь, что ему понравится ее ответ. — Хейверс, как вы вышли на Кинг-Райдера?

Отвечая, она продолжала старательно изучать фотографии, но тараторила как заведенная:

— Дело было так, сэр. В квартире Терри Коула я подобрала одну визитную карточку. С адресом, разумеется. И я подумала… Ну, я понимаю, что мне следовало сразу отдать ее вам, но это вылетело у меня из памяти, когда вы отослали меня обратно к архивам. А вчера, по окончании отчета, у меня образовалось немного свободного времени и… — Она помедлила, глядя на снимки, а когда наконец подняла глаза, то выражение ее лица изменилось, став менее уверенным. — И поскольку у меня была эта карточка с адресом, я заехала на Сохо-сквер, а оттуда на Корк-стрит и… Черт возьми, инспектор! Какая разница, что именно привело меня к нему? Кинг-Райдер лжет, а раз он лжет, то мы оба знаем, что для этого может быть только одна причина.

Линли положил остальные фотографии на стол.

— Я, кажется, чего-то не улавливаю. Мы установили связь между нашими двумя жертвами: проституция и реклама проституции. Мы достигли понимания относительно другого возможного мотива убийства: обычная расправа сутенера над предавшими его девушками, одну из которых, кстати, он жестоко избил вчера вечером. Никто не может подтвердить алиби этого прохвоста на вечер вторника, кроме его жены, чье слово не стоит даже воздуха, который она сотрясает, делая свои заявления. Нам осталось только найти исчезнувшее орудие убийства, и оно вполне может оказаться где-то в доме Мартина Рива. Итак, все это было точно установлено, Хейверс, и установлено — хотелось бы подчеркнуть — благодаря той полицейской работе, от которой вы, видимо, уклонялись в эти дни, и я был бы благодарен, если бы вы перечислили факты, позволившие вам сделать вывод, что Мэтью Кинг-Райдер и есть наш убийца.

Она не ответила, но Линли заметил, что ее шея покрылась красными пятнами, и сказал:

— Барбара, надеюсь, что ваши заключения стали результатом активной деятельности, а не интуиции.

Хейверс покраснела еще больше.

— Вы же всегда говорите, инспектор, что совпадений не существует, когда дело касается убийства.

— Да, говорю. Но о каком совпадении речь?

— О той картине. Об уродской мазне Силлы Томпсон. Зачем ему понадобилась картина соседки Терри Коула по квартире? Вы же не станете утверждать, что он купил ее для украшения стен, ведь я обнаружила ее в выброшенном мусоре, а это должно что-то значить. И я думаю, это означает…

— Вы думаете, это означает, что он убийца. Но вы не знаете, был ли у него мотив для совершения убийства.

— Я только начала выяснять. Я пошла к Кинг-Райдеру только потому, что Нейл Ситуэлл направил к нему Терри Коула. И когда неожиданно обнаружила у его двери одну из картин Силлы Томпсон, то просто обалдела. Да и кто бы не обалдел на моем месте? Всего пару минут назад Кинг-Райдер вовсю заливал мне, что Терри Коул пришел к нему поговорить насчет гранта. Я вышла из его квартиры, пытаясь переварить новые сведения, и тут вдруг выброшенная картина подсказывает мне, что Кинг-Райдер связан с этим убийством, о чем он предпочел молчать.

— Связан с убийством? — Линли подчеркнул эти слова скептической интонацией. — Хейверс, если вы что-то и обнаружили на данный момент, так это то, что Кинг-Райдер, возможно, связан с кем-то, кто связан с тем, кого убили за компанию с женщиной, с которой он вовсе не был связан.

— Но…

— Нет. Никаких «но», Хейверс. И никаких «однако» и «если», если уж на то пошло. В этом расследовании вы спорите со мной на каждом шагу, и это пора прекратить. Я поручил вам задание, которое вы большей частью игнорировали, поскольку оно вам не понравилось. Вы пошли своим собственным путем в ущерб общему делу…

— Вы несправедливы! — возразила она. — Я сделала отчет. И положила его к вам на стол.

— Да. А я прочел его. — Линли вытащил ее писанину. Он выразительно помахивал ею, подчеркивая свои дальнейшие слова. — Барбара, вы что, думаете, я идиот? Вы полагаете, что я не способен понять то, что написано между строк в этом якобы профессионально сделанном отчете?

Она опустила глаза. В руках у нее все еще оставалось несколько фотографий разгромленной квартиры Вай Невин, и она впилась в них взглядом. Кончики ее пальцев побелели от напряжения, с которым она стиснула фотографии, а лицо стало еще краснее.

Слава богу, подумал Линли. Ему наконец удалось завладеть ее вниманием. Он вернулся к излюбленной теме.

— Данное вам задание положено выполнять. Без вопросов и возражений. А по завершении положено сдать объективный отчет, изложенный сдержанным профессиональным языком. А после этого положено дожидаться следующего задания, сохраняя способность открыто и непредвзято усваивать новую информацию. Но вам решительно не положено делать замаскированные комментарии по поводу разумности хода расследования, если вы почему-то с ним не согласны. Это, — он хлопнул ладонью по ее отчету, — прекрасная иллюстрация того, почему вы оказались в таком положении, в каком пребываете сейчас. Получая приказ, который вам не нравится или с которым вы не согласны, вы предпочитаете вести дело по собственному усмотрению. Вы несетесь своим собственным путем, не обращая внимания ни на порядок подчиненности, ни на общественную безопасность. Вы поступили так в Эссексе три месяца назад, и сейчас вы поступаете так же. Любой другой детектив-констебль на вашем месте стал бы строго придерживаться всех правил, надеясь вновь вернуть себе если не потерянное звание, то хотя бы доброе имя и репутацию, но вы упрямо наступаете на те же грабли, предпочитая делать только то, что устраивает вас в данный момент. Разве я не прав?

Барбара сидела молча, не поднимая головы. Но ее дыхание изменилось, стало более частым, словно она пыталась совладать с эмоциями. Она выглядела, по крайней мере в данный момент, подобающе смиренной. И Линли с удовлетворением отметил это.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь слушайте меня внимательно. Мне нужен ордер, чтобы перевернуть дом Ривов вверх дном. Нужно взять команду из четырех полицейских для проведения этой крутой операции. Мне нужна из этого дома одна-единственная пара обуви с узором из шестиугольников на подошвах, а также все возможные доказательства по эскортной фирме, какие вам только удастся раскопать. Могу я поручить вам это дело и быть уверенным, что вы выполните его как положено?

Барбара продолжала молчать.

Он почувствовал, как в нем поднимается раздражение.

— Хейверс, вы слышите меня?

— Обыск.

— Да. Об этом я и говорил. Мне нужен ордер на обыск. А когда вы получите его, мне нужно, чтобы вы отправились в дом Рива вместе с нашей крутой командой.

Она подняла голову от фотографий.

— Чертовски дотошный обыск, — сказала она, и ее лицо вновь непостижимо изменилось, озарившись улыбкой. — Да. Да! Черт побери, инспектор. Ей-богу. Так оно и есть.

— Вы о чем?

— Да разве вы не заметили? — От возбуждения она слегка смяла одну из фотографий. — Сэр, неужели вы не понимаете? Вы хотите прищучить Мартина Рива, потому что его мотив установлен и настолько очевиден, что в сравнении с ним все остальные мотивы кажутся сущим пустяком. И, уверенный в его мотиве, вы приписываете ему все попадающиеся вам улики вне зависимости от того, с кем еще они могут быть связаны. Но если вы на минуту забудете о Риве, то увидите, что на этих снимках…

— Хейверс! — Линли не верил своим ушам. Эта женщина казалась несокрушимой, непотопляемой и совершенно неуправляемой. Впервые он задумался о том, как вообще умудрялся работать вместе с ней. — Я не собираюсь второй раз повторять ваше задание. Я намерен поручить вам это дело. И вы выполните его.

— Но мне лишь хотелось, чтобы вы увидели, что…

— Нет! Проклятье! Довольно. Отправляйтесь за ордером. Меня не волнует, что вам придется сделать, чтобы получить его. Но вы получите его. Соберите парней из нашего отдела. Отправляйтесь в тот дом. И разнесите его в пух и прах. Привезите мне обувь с шестиугольниками на подошвах и доказательства существования эскортной фирмы. А еще лучше привезите мне оружие, которым могли убить Терри Коула. Все ясно? Выполняйте.

Она пристально смотрела на инспектора. На миг ему показалось, что она готова бросить ему вызов. И в этот миг он понял, что должна была чувствовать детектив-инспектор Барлоу во время погони за преступником в Северном море, имея в своем распоряжении подчиненного офицера, готового подвергать сомнению и даже оспаривать любые ее решения. Хейверс крупно повезло, что в тот момент в катере у Барлоу не оказалось оружия. Если бы инспектор была вооружена, то погоня в Северном море могла бы иметь совершенно другой финал.

Хейверс поднялась со стула, аккуратно положила на стол фотографии из квартиры Вай Невин и сказала:

— Ордер, обыск. Команда из четырех полицейских. Я все обеспечу, инспектор.

Она являла собой воплощенную сдержанность. Предельную вежливость и глубокое почтение образцово-показательного подчиненного.

Линли предпочел не задумываться, что бы это могло значить.

У Мартина Рива зачесались руки. Он с такой силой вдавил ногти в ладони, что их обожгло болью. Триция поддержала его, когда ему понадобилось ее подтверждение, чтобы избавиться от того занудного копа, но оставались сильные сомнения в том, что она и дальше будет придерживаться своих слов. Если кто-то посулит ей дозу в момент ломки, то она скажет и сделает все, что угодно. Копам нужно лишь застать ее одну и увезти из дома, и тогда не пройдет и пары часов, как она станет мягче масла. А он не мог позволить себе следить за ней каждую паршивую минуту, каждый божий день всей их оставшейся жизни, чтобы предотвратить такую неприятность.

«Что вы хотите узнать? Дайте мне дозу».

«Подпишите вот здесь, миссис Рив, и вы получите ее».

И все будет кончено. Нет. Хуже. Все будет кончено с ним. Поэтому ему надо найти подтверждение своей истории.

С одной стороны, он мог силой заставить солгать того, кто уже испытал на собственной шкуре, чем грозит отказ выполнить его требования. С другой стороны, он мог потребовать правды кое от кого другого, кто воспримет его призыв к обычной правдивости как проявление слабости. Пойдя первым путем, он покончит с собственной независимостью, на всю оставшуюся жизнь отдав козыри в чужие руки. Пойдя вторым путем, он будет выглядеть маменькиным сынком, трясущимся от страха перед карающей дланью закона.

В целом ситуация казалась безнадежной. Загнанный в тупик Мартин хотел найти достаточно динамита, чтобы взорвать глухую стену, но при этом свести к минимуму ущерб, наносимый падающими камнями.

Он поехал в Фулем. Там находился источник всех его нынешних неприятностей, и именно там он найдет способ их решения.

Проникнуть в нужный дом на Ростревор-роуд оказалось нетрудно: быстро нажав на все звонки, он дождался того, что какой-то дурак впустил его внутрь, не попросив его назвать себя по громкой связи.

Взбежав на второй этаж, он вдруг замер на лестничной клетке. На двери интересующей его квартиры висела табличка, и он издали увидел, что на ней написано: «Место преступления. Вход запрещен».

— Вот дерьмо, — выругался Мартин.

В памяти сразу всплыл низкий, хриплый голос того копа, так ясно, как будто он стоял сейчас рядом с ним на лестнице. «Расскажите мне о Вай Невин».

— Дерьмо, — буркнул Мартин.

Неужели она умерла?

Он нашел ответ, спустившись по лестнице и разбудив стуком жильцов, занимавших квартиру под апартаментами Вай Невин. Вчера вечером они устраивали вечеринку, но ни хозяйские обязанности, ни обильные возлияния не помешали им заметить прибытие машины «скорой помощи». Причем спешка, с какой санитары вынесли на носилках прикрытое простыней тело, и последующее появление кучи полицейских, которые бродили по всему дому, задавая вопросы, — все это говорило о том, что она стала жертвой преступления.

— Она умерла? — Мартин схватил за руку парня, уже собиравшегося захлопнуть дверь своей квартиры, чтобы урвать еще часок сна, из которого его выдернул приход Мартина Рива. — Погоди. Черт возьми. Она умерла?

— Ее не засунули в пластиковый мешок, — последовал вялый ответ. — Но она могла отбросить коньки ночью в больнице.

Кляня судьбу, Мартин вернулся в машину и достал справочник. Ближайшим оказался госпиталь Челси и Вестминстера на Фулем-роуд, и он покатил прямо туда. Если она умерла, то он приговорен.

Дежурная сестра сообщила, что к ним действительно доставили мисс Невин, и поинтересовалась, не приходится ли он ей родственником.

Мартин назвался старым другом. Он заехал к ней в гости и узнал о несчастном случае… о каких-то неприятностях. Если бы ему разрешили повидать Вай, чтобы успокоиться и убедиться, что с ней все в порядке… Чтобы он в свою очередь успокоил всех ее друзей и родственников… Он запоздало подумал, что ему следовало бы побриться и надеть пиджак от Армани. Надо было выглядеть на все сто, чтобы любая дверь открывалась перед ним и все любезно предлагали свои услуги.

Мисс Шуберт — именно такое имя значилось на ее идентификационной карточке — взглянула на него с нескрываемой враждебностью усталой и низкооплачиваемой труженицы. Достав какую-то таблицу, она назвала ему номер палаты. Он не оставил без внимания тот факт, что она взялась за телефон сразу же, как только он, поблагодарив ее, направился к лифту.

Поэтому его не слишком удивил вид полицейского констебля, торчавшего возле закрытой двери палаты Вай Невин. Однако он был совершенно не готов увидеть сидевшую рядом с копом рыжеволосую гарпию в помятом брючном костюме. Едва заметив Мартина, она вскочила и завопила как резаная:

— Это он, это он, это он!

Она налетела на Мартина, точно изголодавшаяся орлица на кролика, и вцепилась ногтями в его рубашку, вереща:

— Я прикончу тебя! Ублюдок! Поганый ублюдок!

Она прижала его к стене и начала бодаться. Его голова откинулась назад и ударилась о край доски объявлений. Челюсти непроизвольно сомкнулись, и он, больно прикусив зубами язык, ощутил во рту вкус собственной крови. Отрывая пуговицы на рубашке, она уже дотянулась до его шеи, когда констеблю наконец удалось оттащить ее. Она же немедленно начата орать:

— Арестуйте его! Это он! Арестуйте его! Арестуйте!

А констебль, в свою очередь, попросил Мартина предъявить удостоверение личности. Он быстро разогнал стайку любопытных обитателей больницы, собравшихся поглазеть на скандальное зрелище, и Мартин мысленно поблагодарил его за это проявление доброты.

Разъяренную женщину удерживали на расстоянии вытянутой руки от него, и Мартин наконец узнал ее. Его ввел в заблуждение цвет волос. Когда они познакомились — благодаря ее единственному визиту для разговора в «Управление финансами МКР», — она была брюнеткой. По остальным параметрам, правда, она мало изменилась. Все такая же худосочная особа с землистым цветом лица, плохими зубами, гнилостным дыханием и телом, издающим аромат протухшего палтуса.

— Шелли Платт, — удивленно произнес он.

— Это ты избил ее! Ты пытался прикончить ее! Мартин мельком подумал, какую еще гадость может

подкинуть ему сегодняшний денек. И получил ответ спустя мгновение. Констебль, по-прежнему крепко удерживая Шелли, проверил его удостоверение и сказал:

— Мисс, мисс, успокойтесь, всему свое время.

Он потащил ее за собой к стойке медицинского персонала и, сняв трубку телефона, набрал какой-то номер.

— Послушайте, — воззвал к нему Мартин, — я хотел только справиться о состоянии здоровья мисс Невин. Я поговорил с дежурной в приемном покое, и мне сказали, что ее доставили сюда.

— Он хочет прикончить ее! — выкрикнула Шелли.

— Не будьте идиоткой, — огрызнулся Мартин. — Стал бы я тащиться сюда среди бела дня и предъявлять свое удостоверение, если бы хотел убить ее. Что, черт побери, случилось?

— Как будто вы не знаете!

— Я лишь хотел поговорить с ней, — сообщил он констеблю, вернувшему ему удостоверение и загородившему вход. — Только и всего. Вероятно, я проведу у нее не больше пяти минут.

— Сожалею, — таков был ответ.

— Послушайте, по-моему, вы не поняли. У меня к ней срочное дело и…

— Вы что, не собираетесь арестовать его? — вопросила Шелли. — Кого же еще он должен изувечить, чтобы вы наконец засунули его в тюрягу?

— Может быть, вы заставите ее немного помолчать, чтобы я объяснил вам сущность…

— Приказ есть приказ, — ответил констебль и слегка ослабил хватку на руке Шелли Платт, словно показывая Мартину Риву, что ему лучше своевременно удалиться.

И он удалился со всем достоинством, какое смог изобразить, учитывая, что эта апельсинововолосая мегера сделала его центром внимания всего больничного этажа. Он вернулся к своему «ягуару», плюхнулся на сиденье и включил кондиционер на полную мощность, направив струю воздуха себе в лицо.

Вот дерьмо, подумал он. Дело дрянь. Он почти не сомневался, кому названивал констебль в больнице, поэтому счел разумным подготовиться к очередному визиту полиции. Надо еще придумать, в каком свете представить свой визит в больницу. «Для получения подтверждения моего вчерашнего рассказа» — едва ли будет выглядеть убедительным, если учесть, от кого он собирался получить это подтверждение.

Мартин включил зажигание и с ревом мотора вылетел с парковочной стоянки. Вновь оказавшись на Фулем-роуд, он опустил солнцезащитный козырек и в его зеркальце оценил ущерб, нанесенный ему нападением Шелли Платт. Она вцепилась в него, как разъяренная тигрица. Ей удалось расцарапать его до крови, разодрать рубашку на груди. Не мешало бы срочно сделать прививку от бешенства.

Направляясь в сторону дома, он проехал по Финборо-роуд, прикидывая, какие у него остались варианты. Очевидно, что в ближайшем будущем ему не удастся приблизиться к Вай Невин, а поскольку охранник возле ее палаты, несомненно, позвонил тому болвану, который вломился к нему вчера посреди ночи, то, скорее всего, его вообще никогда не подпустят к ней. По крайней мере, пока полицейские ищейки будут носиться повсюду в поисках убийцы этой шлюшки Мейден, а такие поиски могут затянуться надолго. Ему необходимо придумать другой план, как раздобыть доказательства своей невиновности, и Мартин обнаружил, что его мысли лихорадочно перескакивают с одного сценария на другой, отметая каждый за явной непригодностью.

Перед станцией «Эрлс-корт» ему пришлось остановиться на светофоре около выставочного зала. Отмахнувшись от уличного мальчишки, предлагавшего вымыть ветровое стекло за пятьдесят пенсов, он обратил внимание на уличную проститутку, прогуливающуюся у входа в метро в ожидании возможных клиентов. Окинув оценивающим взглядом коротенькую юбчонку из ярко-красной эластичной ткани, черную синтетическую блузку с глубоким вырезом и аляповатыми кружевными оборками, туфли на шпильках и ажурные чулки, он чисто машинально прикинул ее стоимость. Видимо, она из тех, кто работает только руками или ртом. Двадцать пять фунтов, если парню совсем уж невтерпеж, и не больше десяти, если она и ее привычка к кокаину работают на пару.

Зажегся зеленый свет, и Мартин поехал дальше, чувствуя, как растет его раздражение, вызванное действиями полиции. Он приносил этому треклятому городу чертовски много пользы, но никто — по крайней мере, никто из копов — похоже, не понял и не оценил его заслуг. Его девочки не жмутся по закоулкам, обрабатывая своих клиентов, и уж конечно, не оскверняют пейзаж, наряжаясь как видения из эротических снов прыщавых подростков. Их отличает изысканность, образованность, воспитанность и благоразумие, и если они получают деньги за эксцентричные сексуальные свидания, а потом отстегивают небольшой процент ему за то, что он предоставляет в их распоряжение богатых и преуспевающих мужчин, готовых щедро вознаградить их за услуги, то кого, черт возьми, это колышет? Кому, черт возьми, от этого плохо? Никому. Суть в том, что секс имеет важное значение для мужчин и не имеет такого значения для женщин. Для самоутверждения мужчинам просто необходима здоровая сексуальная жизнь. Их жены утомились исполнять свои супружеские обязанности, им это надоело, а мужьям секс необходим. И если кто-то готов обеспечить этим мужчинам общество привлекательных для них женщин, готовых стать мягкими и податливыми, словно воск, для мужчин, изливающих в них свои соки, не говоря уже о неизгладимом впечатлении, оставляемым ими на своих чеках, то почему бы и не обменять деньги на такие услуги? И почему не может предприимчивый человек — как он сам, например, — обладающий организаторскими талантами и проницательностью в отборе незаурядных женщин для развлечения незаурядных мужчин, зарабатывать себе на этом средства к существованию?

Если бы законы издавались провидцами вроде него, а не сворой бесхребетных онанистов, озабоченных только тем, как накормить народ, и не имеющих никакого понятия о занятиях, достойных зрелых мужчин, то Мартину не пришлось бы сейчас разбираться со свалившимися на его голову неприятностями. Не пришлось бы судорожно искать того, кто мог бы подтвердить его местонахождение и тем самым убрать полицию из его конторы, потому что полиция вообще не посмела бы там появиться. Но даже если бы они заявились к нему с вопросами и выдвинули свои претензии, то не смогли бы угрозами склонить его к сотрудничеству, потому что его бизнес тогда был бы вполне законным.

И что это за страна, в которой даже при легализованной проституции жизнь за счет нее считается незаконной? Ведь сама по себе проституция есть не что иное, как способ зарабатывать деньги. Так какого черта они там в Вестминстере дурью маются, при том что три четверти этих парламентских лицемеров, просиживающих штаны на обтянутых кожей скамьях, готовы трахнуть любую податливую секретаршу, практикантку или ассистентку?

Чертовщина какая-то! Ситуация казалась настолько безвыходной, что Мартину захотелось вооружиться тараном и пробить брешь в этих глухих и толстых стенах. Чем больше он размышлял об этом, тем сильнее злился. А чем сильнее злился, тем больше думал об источнике нынешних проблем. О Мейден и Невин можно забыть: о них уже и без него позаботились. Причем эти двое как раз не стали бы выбалтывать копам свои убогие секреты. А вот с Трицией еще следовало разобраться.

Остаток дороги Мартин провел в размышлениях о том, как лучше всего сделать это. Придуманный план был не особенно приятным, но что тут может быть приятного, когда выдающийся общественный деятель теряет жену, пристрастившуюся к героину, хотя он прикладывал неимоверные усилия, чтобы спасти ее от этой пагубной страсти и защитить от недовольства родственников и порицания неумолимого общества?

Настроение его заметно улучшилось. Уголки губ поднялись, и он даже начал напевать какой-то мотивчик. Он свернул с Лансдаун-уок на Лансдаун-роуд…

И тогда он увидел их.

Четверо мужчин поднимались по ступеням к его дому с таким выразительным видом, словно на них аршинными буквами было написано: «ПОЛИЦЕЙСКИЕ ИЩЕЙКИ». Предназначением этих мускулистых высоких амбалов являлось подавление. Они выглядели как гориллы, вырядившиеся в маскарадные костюмы.

Мартин прибавил газу. Он подкатил к стоянке и затормозил так резко, что оставил на асфальте темные следы шин. Выскочив из «ягуара», он успел догнать амбалов прежде, чем они позвонили в дверь.

— Что вам нужно? — резко спросил он.

Первый амбал вытащил белый конверт из кармана короткой кожаной куртки.

— Ордер на обыск, — сказал он.

— Какой обыск?

— Вы откроете дверь или нам ее выломать?

— Я позвоню моему адвокату.

Отпихнув их в сторону, Мартин открыл дверь.

— Как вам будет угодно, — буркнул второй амбал.

Они последовали за ним в дом. Слыша распоряжения первого амбала, Мартин бросился к телефону. Двое копов, едва не наступая ему на пятки, прошли за ним в кабинет. Вторая парочка направилась к ведущей наверх лестнице. «Вот зараза», — подумал он и крикнул:

— Эй! Там моя жена!

— Они передадут ей привет от вас, — заявил первый амбал.

Пока Мартин яростно набирал номер телефона адвоката, первый амбал принялся вынимать книги из шкафов, а второй амбал направился к картотеке.

— Я хочу, чтобы вы, козлы, убрались отсюда, — сказал им Мартин.

— Честное высказывание, — сказал второй амбал. — И меня оно не удивляет.

— Все мы чего-то хотим, — с самодовольной ухмылкой заметил первый.

Наверху хлопнула дверь. Приглушенные голоса сопровождались грохотом грубо раскидываемой по комнате мебели. В кабинете Мартина полицейские проводили обыск с минимальным успехом и максимальным беспорядком: они расшвыряли по полу книги, сорвали со стен картины и вывалили все из ящиков, в которых Мартин в идеальном порядке хранил картотеку клиентов эскортной фирмы. Второй амбал склонился над карточками и начал перебирать их толстыми и короткими, как окурок сигары, пальцами.

— Дерьмо! — прошипел Мартин, прижимая к уху телефонную трубку.

Где шляется этот долбаный Полмантир?

После четырех сдвоенных гудков включился автоответчик. Выругавшись, Мартин отключил соединение и попытался дозвониться адвокату по мобильному телефону. Господи, где же его черти носят в воскресенье? Не поперся же этот гнусный тип в церковь?

Мобильный телефон также оказался отключенным. Бросив трубку, Мартин стал рыться в столе, разыскивая визитную карточку адвоката. Второй амбал отпихнул его локтем.

— Сожалею, сэр. Вам нельзя ничего трогать…

— Я не собираюсь ничего трогать! Я ищу пейджер моего адвоката.

— Вряд ли вы хранили его в столе, согласитесь, — заявил первый амбал, продолжая разорять книжные шкафы.

Книги со стуком падали на пол.

— Вы же понимаете, о чем я говорю, — сказал Мартин второму амбалу. — Мне нужен только номер его пейджера. А он записан на визитной карточке. Я знаю свои права. Так что отойдите, а то я за себя не отвечаю…

— Мартин, в чем дело? Что происходит? Что делают эти люди в нашем доме, почему они выбрасывают все из платяных шкафов и… Что вообще происходит?

Мартин мгновенно повернулся на этот голос. В дверях стояла заспанная, неодетая и ненакрашенная Триция. Она выглядела как те старые ведьмы, что сидят на спальных мешках, выпрашивая милостыню в подземном переходе возле Гайд-парка. Она выглядела как оболваненная наркоманка.

У него опять зачесались руки. Сжав кулаки, он до боли вдавил ногти в ладони. Последние двадцать лет Триция являлась единственным источником всех его неприятностей. А сейчас она стала причиной его гибели.

— Чтоб ты провалилась! Черт тебя подери! Ах ты!..

Он подскочил к ней, схватил за волосы и успел разок треснуть ее головой по дверному косяку, прежде чем полицейские схватили его за руки.

— Тупоголовая стерва! — крикнул он, пока они оттаскивали его подальше, а потом хмуро буркнул копам: — Ладно. Ладно, все нормально. — И когда они отцепились от него, добавил: — Звоните вашему паршивому боссу. Скажите, что я готов к сотрудничеству.

Глава 25

Лишь к середине дня Саймон Сент-Джеймс выкроил время и занялся дербиширским отчетом о вскрытии, присланным ему Линли с Барбарой Хейверс. Он не совсем понимал, что ему, собственно, нужно там проверять. Медико-патологическое исследование Николь Мейден выглядело совершенно безукоризненным. Заключение об эпидуральном кровоизлиянии не противоречило типу повреждения черепа. Удар был нанесен сверху правшой, что согласовывалось с версией о том, что на нее напали после того, как она споткнулась или была сбита с ног во время бегства. Кроме следов удара но голове и царапин и ушибов, вызванных падением на землю, на ее теле не было ничего особенного. Если, конечно, не считать особенностью множество дырочек, проделанных в самых удивительных местах, начиная от бровей и кончая гениталиями. Едва ли стоило заострять внимание на таких пустяках, учитывая, что склонность к такой своеобразной акупунктуре разных частей тела давно стала одним из мелких видов протеста, оставшегося поколению молодых людей, чьи родители уже вовсю использовали шприцы в гораздо более вредоносных целях.

Прочтя отчет о смерти Мейден, Сент-Джеймс пришел к заключению, что этот документ охватывал все подробности, начиная от времени, причины и орудия убийства до следов борьбы с убийцей, а вернее, отсутствия оных. Отчет сопровождался безупречно сделанными рентгеновскими снимками и фотографиями, а обследование тела было проведено со скрупулезной тщательностью. Все органы и части тела подверглись изучению и анализу с последующими комментариями и выводами. Образцы физиологических жидкостей были отправлены на токсикологическую экспертизу. Завершался отчет четким и ясным заключением: смерть женщины последовала в результате удара по голове.

Сент-Джеймс еще раз просмотрел данные и выводы, чтобы убедиться в наличии всей необходимой информации. Затем он взялся за второй отчет и погрузился в изучение обстоятельств смерти Теренса Коула.

По телефону Линли сообщил ему, что одну из колющих ран нанесли не тем швейцарским армейским ножом, который стал причиной остальных повреждений, включая смертельную рану в области бедренной артерии. Ознакомившись с основными фактами, приведенными в отчете, Сент-Джеймс тщательно изучил все, что касалось ранения, нанесенного неизвестным оружием. Он проверил его размеры, направление и оставленный на кости срез. После этого он встал и задумчиво прошел к окну лаборатории, где понаблюдал за блаженствующим Пичем — маленькая такса развалилась на солнечной лужайке, подставив свой шерстистый животик под лучи полуденного солнца.

Сент-Джеймс знал, что швейцарский армейский нож был найден в ящике с песком. Почему же и второе орудие убийства не бросили в том же месте? Почему там спрятали только одно орудие? Эти вопросы, разумеется, относились к области работы следователей, а не ученых, но тем не менее Саймон невольно озадачивался ими в процессе исследований.

И на такие вопросы могло быть только два вероятных ответа: либо второе орудие убийца забрал с собой, потому что оно могло выдать его, либо второе орудие осталось на месте преступления, но полиция не догадалась, что оно собой представляет.

Если верно первое предположение, то Сент-Джеймс ничем не сумеет помочь. Если верно второе, то ему следовало бы более подробно ознакомиться с вещественными доказательствами, найденными на месте преступления. Такими уликами он пока не располагал и понимал, что его интерес к ним полиция Дербишира воспримет без особой радости. Поэтому он вновь углубился в изучение патологоанатомического отчета, выискивая в нем возможный ключ к решению этой загадки.

Доктор Сью Майлз не упустила ни малейшей подробности, начиная от описания насекомых, успевших обосноваться на телах до момента обнаружения трупов, и кончая списком листьев, цветов и веток, обнаруженных в волосах девушки и ранах парня.

Последний номер в этом списке — щепочка длиной около двух сантиметров, найденная на теле Терри Коула, — всерьез заинтересовал Сент-Джеймса. Щепка эта была послана в лабораторию на анализ, и кто-то сделал карандашом приписку о результатах анализа прямо на полях отчета. Видимо, сообщение было принято по телефону. Когда время расследования поджимает, полицейские обычно не дожидаются официального отчета из лаборатории.

«Кедр», — аккуратно написал кто-то на полях. А рядом в круглых скобках слова: «Порт Орфорд». Сент-Джеймс не был силен в ботанике, поэтому слова «Порт Орфорд» ничего ему не сказали. Он понимал, что вряд ли найдет в воскресенье судебного ботаника, знающего об этом дереве, поэтому он захватил документы и спустился по лестнице в свой кабинет.

Там сидела Дебора, погруженная в журнал «Санди таймс».

— Какие-то сложности, милый? — спросила она, поднимая голову.

Сент-Джеймс ответил:

— Невежество. Оно доставляет массу сложностей.

Порывшись на полках запыленных томов, он нашел нужную книгу. Когда он начал листать ее, к нему присоединилась Дебора.

— Что ты ищешь?

— Не знаю, — сказал он. — Кедр. И Порт Орфорд. Тебе это о чем-нибудь говорит?

— Похоже на географическое название. А в чем дело?

— Кедровую щепку обнаружили на теле Терри Коула. Парня, убитого в Дербишире.

— Дело Томми?

— Хм. — Сент-Джеймс открыл алфавитный указатель в конце книги и пробежал пальцем по строчкам, остановившись на слове «кедр». — Атласский, ливанский, гималайский… Ты знала, милая, что существует множество видов кедровых деревьев?

— А это важно?

— Я начинаю думать, что может оказаться важным.

Его взгляд переместился в конец страницы. И там Сент-Джеймс увидел интересующие его слова: «порт-орфордский кедр». Он обратился к указанной странице, где прежде всего обратил внимание на иллюстрацию с изображением хвойного дерева. Он прочел посвященную этому растению статью и сказал жене:

— Это любопытно.

— Что именно? — спросила она, взяв его под руку.

Он рассказал ей об имевшемся в отчете описании найденной в ранах Теренса Коула щепки, которую судебные ученые отнесли к виду, известному как порт-орфордский кедр.

Дебора с задумчивым видом откинула назад прядь густых волос.

— И что же тут интересного? Их ведь убили в горах, в лесистой местности. — Но вдруг ее глаза расширились. — О, я, кажется, сообразила.

— Вот то-то и оно, — сказал Сент-Джеймс. — Могут ли кедровые деревья расти на торфяниках? Это меня и насторожило. Но есть еще кое-что даже более любопытное, моя милая. Данный вид… Кстати, порт-орфордский кедр — название не совсем правильное, ботаники именуют его кипарисовиком Лавсона… Так вот, данный вид произрастает в Америке, в Штатах. Как тут сказано, в Орегоне и Северной Калифорнии.

— Но разве его не могли привезти сюда? — резонно спросила Дебора. — Для украшения парка или сада. Или даже для оранжереи или теплицы. Ты же понимаешь, о чем я говорю: многие любители выращивают пальмы и кактусы. — Она улыбнулась, забавно сморщив нос. — А может, это такой кактус?

Подойдя к письменному столу, Сент-Джеймс положил книгу. Он медленно опустился на стул, размышляя вслух:

— Ладно. Предположим, кто-то заказал его для сада или парка.

— Конечно, — подхватила Дебора, развивая его мысль. — Тогда возникает новый вопрос: как могла кедровая щепка из какого-то сада или парка попасть в дикую глушь?

— А главное, в такую глушь, где поблизости нет ни парков, ни садов.

— Может быть, какой-то религиозный фанатик посадил там одно такое культовое дерево?

— Вероятнее всего, что его вообще не сажали.

— Но ты же сам сказал… — Дебора озадаченно нахмурилась. — Ах да. Понятно. Наверное, судебный ботаник допустил ошибку.

— Нет, я так не думаю.

— Но, Саймон, ведь ему выдали какую-то маленькую щепку…

— Для хорошего специалиста этого вполне достаточно.

Сент-Джеймс пустился в объяснения. Даже в мельчайшем кусочке древесины, сказал он, содержатся все типичные виды тканей и протоков, по которым подается питание от корней к кроне дерева. Мягкие породы дерева — а все хвойные относятся к таковым — более устойчивы к эволюционным процессам, и поэтому их легче идентифицировать. Любая щепка, изученная под микроскопом, дает множество важных сведений, которые отличают эту породу дерева от всех прочих видов деревьев. Судебный ботаник записывает эти особенности, сверяет их со справочными данными — или запускает компьютерную программу распознавания — и определяет, к какому виду дерева относится изучаемый образец. Это безошибочно точный процесс, по крайней мере не менее точный, чем любой другой опознавательный процесс, сделанный на основе микроскопического, логического и компьютерного анализов.

— Понятно, — медленно произнесла Дебора с сомнением в голосе. — Так, значит, это точно кедр?

— Вернее, порт-орфордский кедр. По-моему, мы вполне можем положиться на этот анализ.

— И такой вид не растет в наших краях?

— Да. Поэтому у нас остается вопрос, откуда взялась эта щепка и как она попала в рану парня.

— Они ведь разбили там лагерь?

— Это сделала девушка.

— А в палатках? Там не могло быть кедровых колышков?

— Она отправилась в небольшой горный поход. Сомневаюсь, что у нее была палатка такого вида.

Дебора скрестила руки и в размышлении оперлась на стол.

— А как насчет походной скамеечки? Какие у нее, к примеру, ножки?

— Это возможно. Если только на месте преступления обнаружили какую-нибудь скамеечку.

— Или другие приспособления. Она могла захватить с собой разные походные принадлежности. Топорик для костра, лопатку или что-то вроде. Эта щепка могла отколоться от их рукояток.

— Если она тащила на себе рюкзак, то постаралась выбрать самые легкие орудия.

— А как насчет кухонной утвари? Деревянных ложек? Сент-Джеймс улыбнулся.

— Гурманы в первобытном лесу?

— Не смейся надо мной, — со смехом сказала Дебора. — Я всего лишь стараюсь помочь тебе.

— У меня есть идея получше. Пойдем-ка со мной.

Они поднялись в лабораторию, где в углу возле окна дремал в ждущем режиме компьютер. Дебора заняла удобную позицию сбоку от Сент-Джеймса, а сам, он, опустившись на стул, установил связь с Интернетом и сказал:

— Давай посоветуемся с этой высокоинтеллектуальной Сетью.

— Я так боюсь компьютеров, что у меня руки потеют.

Сент-Джеймс взял ее сухую теплую руку и поцеловал.

— Я никому не открою твоей тайны.

Наконец экран монитора ожил, и Сент-Джеймс выбрал свою излюбленную поисковую программу. Он ввел в поисковое поле слово «кедр» и в ужасе зажмурился, увидев, что результат поиска составил около шестисот тысяч статей.

— Господи, — охнула Дебора. — Это вряд ли нам поможет.

— Надо сузить рамки.

Сент-Джеймс изменил строку ввода, написав в ней: «кипарисовик Лавсона». Число статей мгновенно сократилось до ста восьмидесяти трех. Но, начав просматривать их, он обнаружил, что они содержат слишком широкий диапазон сведений, начиная от описания флоры штата Орегон до научных трактатов о качестве древесины. Откинувшись на спинку стула, Сент-Джеймс немного подумал и через запятую добавил в строку поиска слово «применение». Такое уточнение ничего не дало. Заменив слово «применение» словом «торговля», он вновь нажал на клавишу поиска. И последнее изменение принесло успех.

Он прочел первую статью из списка и воскликнул:

— Боже правый!

Дебора, мысленно пребывавшая в своей темной комнате, тут же вернулась обратно.

— Что? — спросила она. — Что ты там нашел?

— Это оружие, — сказал он, показывая на экран. Дебора прочитала текст про себя и глубоко вздохнула.

— Соединить тебя с Томми?

Сент-Джеймс задумался. Отчет патологоанатома с просьбой проверить данные Линли передал ему через Барбару. И это служило достаточным указанием на некий порядок подчиненности, который давал ему необходимое оправдание в попытке восстановить мир между противоборствующими сторонами.

— Давай-ка разыщем Барбару, — сказал он жене. — Пусть она сама сообщит Томми эти новости.

Барбара Хейверс сделала лихой поворот на углу Анхальт-роуд и понадеялась, что удача будет сопутствовать ей следующие несколько часов. Ей удалось застать Силлу Томпсон в студии, устроенной в помещении железнодорожного склада, где художница создавала очередное полотно, изображавшее недра ротовой полости с похожими на кузнечные мехи миндалинами, на фоне которых по рыхлому губчатому языку скакала трехногая девочка. Нескольких вопросов оказалось достаточно для получения более полной информации о «серьезном мужике», который купил на прошлой неделе один из шедевров Силлы.

Силла не смогла с ходу вспомнить его имя. Подумав немного, она сказала, что он вовсе не называл себя. Но зато выписал ей чек, с которого она сняла фотокопию, наверняка для того, чтобы доказать Фомам неверующим из своей художнической братии, что она действительно продала свою картину. Ценную фотокопию Силла аккуратно хранила в деревянной коробке из-под красок и охотно показала ее.

— Ах да, вот здесь есть имя этого парня. Черт возьми! Взгляните-ка. Неужели он какой-нибудь родственник?

Барбара увидела, что за одну дрянную картину Мэтью Кинг-Райдер заплатил невероятную сумму. Он выписал чек на один из городских банков Сент-Хелиера на острове Джерси. «Частные банковские услуги», — было вытеснено над его именем. Он нацарапал эту сумму корявым почерком, словно торопился. Возможно, действительно куда-то спешил.

Она спросила художницу, с какого перепугу Мэтью Кинг-Райдера занесло на Портслейд-стрит. Ведь Силла и сама могла бы признать, что никому в Лондоне не известно, каким рассадником современного искусства стали эти железнодорожные склады.

Силла пожала плечами. Она понятия не имела, как он забрел в ее студию. Но очевидно, она не относилась к тем девицам, которые смотрят в зубы дареному коню. Он зашел к ней, попросил разрешения посмотреть все работы и проявил интерес именно к ее картинам, поэтому она, совершенно ошалев о счастья, предоставила ему право выбирать. Она смогла лишь добавить, что этот мужик с чековой книжкой проторчал в студии больше часа, рассматривая ее картины… Барбара спросила:

— А работы Терри его тоже интересовали? Спрашивал он что-нибудь о его творчестве? Упоминал имя Терри?

Нет. Он хотел посмотреть только ее картины, объяснила Силла. Все, что она написала. И когда здесь, в мастерской, ему ничто не приглянулось, он спросил, нет ли у нее еще каких-то картин. Поэтому она послала его в их с Терри квартиру, позвонив миссис Бейден и попросив ее показать ему все, когда он придет. Он пошел прямо туда и выбрал понравившуюся картину. А уже на следующий день прислал ей чек по почте.

— Причем заплатил, сколько я запросила, — с гордостью добавила Силла. — Даже не торговался.

Уже одно то, что Мэтью Кинг-Райдер проявил такую изобретательность, чтобы попасть в квартиру Терри Коула, заставило Барбару на сумасшедшей скорости пронестись по Баттерси до дома, где жила Силла.

Подъезжая к парковке в конце Анхальт-роуд, Барбара старалась не думать о том, где ей сейчас положено было находиться. Получив согласно приказу ордер на обыск, она собрала команду отличных парней. И даже встретилась с ними около фотоателье на Ноттинг-Хилл-гейт и посвятила во все подробности этого запутанного дела, процитировав им слова инспектора о том, что они должны найти в доме Мартина Рива. Она забыла лишь упомянуть, что обязана сопровождать их. Оправдание для такого упущения было легко придумать. Подобранная ею лихая четверка, включавшая двух дюжих спортсменов, на досуге развлекающихся боксом, и способная основательно перетряхнуть любой дом и запугать его обитателей, действовала гораздо эффективнее без женского присутствия, смягчающего их грозный вид и склонность к односложным и грубым высказываниям. И кроме того, разве удалось бы Барбаре одним ударом убить двух — а возможно, даже трех или четырех — зайцев, если бы она сама приглядывала за процессом обыска в доме Рива? Зная, что они лучше разберутся там без нее, она предпочла использовать это время для дальнейшей разработки линии расследования, ведущей в Баттерси. Подобная передача прав ответственности, по ее мнению, свидетельствовала о способности офицера к руководящей деятельности. И она выбросила из головы отвратительный трусливый голосок, благоразумно пытавшийся отговорить ее от такого плана.

Она нажала звонок расположенной на первом этаже квартиры миссис Бейден. Тихие неуверенные звуки пианино тут же умолкли, и прозрачная занавеска в эркере слегка отклонилась в сторону.

Барбара сказала:

— Миссис Бейден, вас опять беспокоит Барбара Хейверс из Отдела уголовного розыска Нью-Скотленд-Ярда.

Прозвучал сигнал автоматически открывающегося замка, и Барбара устремилась в дом. Миссис Бейден любезно сказала:

— Боже правый! Я и не предполагала, что детективам приходится работать по воскресеньям. Надеюсь, вам выделяют время на посещение церкви?

Не дожидаясь ответа Барбары, старушка сообщила, что сама уже сходила на утреннюю службу. А затем осталась на церковное собрание, где обсуждалось предложение о проведении вечеров благотворительной лотереи для сбора денег на замену крыши часовни. В целом эта идея ей понравилась, хотя она не одобряет азартных игр. Но богоугодная лотерея будет выгодно отличаться от того рода мирских забав, на которых богатеют владельцы казино, сколачивая состояния за счет людской алчности и стремления к легкой наживе.

— Поэтому сегодня я уже не смогу угостить вас кексом, — с сожалением подытожила миссис Бейден. — Утром я захватила его остатки на церковное собрание. Гораздо приятнее обсуждать дела за кофейком с кексом, чем слушать ворчание пустых желудков, верно? Тем более, — она улыбнулась своей шутке, — когда ворчания и без того хватает в нашей жизни.

Барбара недоуменно воззрилась на старушку, но потом вспомнила свой предыдущий визит.

— А, тот лимонный кекс. Надеюсь, церковные старосты по достоинству оценили ваше угощение, миссис Бейден.

Пожилая дама смущенно потупила взор.

— По-моему, каждый прихожанин обязан вносить посильный вклад. До того как началась моя злосчастная трясучка, — тут она подняла руки, дрожавшие сегодня как при лихорадке, — я обычно играла на службах на органе. Честно говоря, мне больше нравились похороны, но я, разумеется, не признавалась в этом старостам, ведь они могли счесть мой вкус жутковатым. В общем, когда начали трястись руки, мне пришлось совсем отказаться от этого занятия. Теперь я лишь подрабатываю в школе для малышей, аккомпанирую детскому хору, там ведь не так страшно, если я иногда случайно нажму не ту клавишу. Дети не настольно требовательны. Но люди на похоронах имеют гораздо меньше причин для снисходительности.

— Вполне логично, — согласилась Барбара. — Миссис Бейден, я только что виделась с Силлой.

И она рассказала о том, что узнала от художницы.

Слушая ее, миссис Бейден прошла к старенькому пианино, на котором отбивал ритм метроном и жужжал таймер. Она остановила маятник метронома и выключила таймер. Потом задвинула на место табурет, аккуратно сложила стоявшие на пюпитре нотные листы, убрала их в папку и наконец села на стул, сложив руки на коленях и внимательно глядя на Барбару. Напротив пианино в огромной клетке порхали зяблики, перелетая с жердочки на жердочку. Миссис Бейден бросила на них нежный взгляд.

— О да, он заходил сюда, тот господин, мистер Кинг-Райдер, — сказала миссис Бейден, когда Барбара замолчала. — Разумеется, я узнала его имя только после того, как он представился. Предложила ему кусочек шоколадного торта, но он отказался, даже не зашел ко мне — так ему не терпелось взглянуть на ее картины.

— И вы впустили его в квартиру? Я имею в виду, в квартиру Терри и Силлы.

— Силла позвонила мне, предупредила, что один джентльмен хочет посмотреть ее картины, и попросила меня открыть ему дверь и показать их. Она не назвала мне его фамилии — глупая девочка даже не спросила, как его зовут, представляете? — но поскольку у нашего дома редко появляются коллекционеры, желающие взглянуть на ее творчество, то, когда он позвонил в мою дверь, я решила, что она прислала именно его. И в любом случае, я не оставляла его одного в их квартире, по крайней мере до тех пор, пока не переговорила об этом с Силлой.

— Значит, после того как вы получили ее разрешение, он остался наверху один? — Барбара мысленно потерла руки. Теперь наконец начинается кое-что интересное. — Он сам попросил вас оставить его одного?

— Когда мы поднялись в их квартиру и он увидел, как много там ее картин, он сказал, что ему понадобится время для того, чтобы досконально изучить их, прежде чем выбрать что-то. Как коллекционер он хотел…

— Он сказал, что он коллекционер, миссис Бейден?

— Искусство его вечная страсть — вот его точные слова. Но поскольку у него нет больших денег, он собирает картины неизвестных молодых художников. Мне особенно запомнилось, как он упомянул о людях, покупавших картины Пикассо в те времена, когда Пикассо еще не… в общем, когда Пикассо еще не был Пикассо. Он сказал: «Они просто положились на свое чутье, а остальное за них решила история». И он, мол, делает то же самое.

Итак, миссис Бейден оставила его одного в верхней квартире. И прежде чем сделать выбор, он целый час созерцал плоды трудов Силлы Томпсон.

— Отдавая ключи, он показал мне выбранную картину, — продолжила миссис Бейден. — Не скажу, что понимаю его выбор. Но с другой стороны… в общем, я же не коллекционер, верно? Помимо моих маленьких птичек, я не собираю ничего.

— Вы уверены, что он пробыл там целый час?

— Даже больше часа. Видите ли, днем я занимаюсь на пианино. Полтора часа ежедневно. Конечно, теперь, когда мои руки пришли в столь плачевное состояние, в этом нет особого смысла. Но, несмотря ни на что, я верю в пользу практических занятий. Когда позвонила Силла и сказала, что он придет, я как раз включила метроном и установила таймер. Но мне не хотелось начинать занятие, пока он не уйдет. Терпеть не могу прерываться… только вы, пожалуйста, не примите это на свой счет, дорогая. Этот разговор — исключение из правил.

— Спасибо. Продолжайте, пожалуйста.

— А когда он сказал, что ему для выбора картины понадобится довольно много времени, то я все-таки решила начать. И просидела за пианино — к сожалению, не слишком продуктивно — час и десять минут, до того как он второй раз постучал в мою дверь. Под мышкой он держал картину и попросил меня передать Силле, что пришлет ей чек по почте… Боже мой! — Миссис Бейден вдруг выпрямилась и схватилась рукой за горло, где четыре нитки шишковатых бус плотно охватывали ее морщинистую шею. — Дорогая, неужели он так и не прислал Силле чек?

— Прислал, прислал, успокойтесь.

Рука опустилась.

— Хвала Создателю. Как приятно, что все в порядке. Ведь в тот день я так упорно занималась музыкой, потому что хотела разучить к концу недели хотя бы одну арию для милого Терри. В конце концов, он сделал мне такой чудесный подарок. Причем не в честь дня рождения, или Материнского воскресенья, или еще какого-нибудь праздника… Заметьте, я и не ожидала никаких подарков на День матери от постороннего юноши, но он проявил такую внимательность и щедрость, что я решила показать ему, как высоко я ценю его подарок, исполнив ему эти арии. Но у меня не слишком хорошо получалось, ведь я не привыкла читать ноты, написанные от руки. Поэтому, понимаете ли, меня целиком захватило мое занятие. Но тот молодой мужчина, то бишь мистер Кинг-Райдер, выглядел таким почтенным и порядочным, и когда он упомянул о чеке, то мне даже в голову не пришло, что он может обмануть Силлу. И я рада, что он все-таки оказался порядочным человеком.

Барбара вполуха слушала последние фразы. Ее потрясли слова, сказанные старушкой чуть раньше.

— Миссис Бейден, — произнесла она очень медленно, едва дыша, словно боялась, что излишняя напористость может спугнуть факты, которые она выловила из слов пожилой женщины, — вы хотите сказать, что Терри Коул подарил вам какую-то фортепьянную музыку?

— Ну конечно, дорогая. Но по-моему, я уже говорила вам об этом, когда вы зашли ко мне первый раз. Да, Терри был на редкость внимательным юношей. И очень добрым. При случае он охотно помогал мне по хозяйству. Кормил моих птичек, когда я уезжала. А еще он любил мыть окна и пылесосить ковры. По крайней мере, так он обычно говорил, — с мягкой улыбкой заметила она.

Не желая обсуждать состояние ковров, Барбара вернулась к музыкальной теме.

— Миссис Бейден, эти ноты все еще у вас? — спросила она.

— Ну конечно. Вот здесь они и лежат.

Линли приказал доставить Мартина Рива в одну из комнат для допросов в Ярде. Он отказался говорить с ним по телефону, когда констебль Стив Бадди из группы, проводящей обыск, позвонил ему в Ярд из дома сутенера в Ноттинг-Хилле и сообщил о деловом предложении Рива. По словам Бадди, Рив хотел предоставить полиции ценную информацию в обмен на возможность уехать в Мельбурн, славный город, который Риву с недавних пор почему-то страстно захотелось осчастливить своим присутствием. Но инспектор Линли имел на сей счет иное мнение. Скотленд-Ярд, заявил он, не заключает сделок с убийцами. Он велел констеблю Бадди передать его слова сутенеру, а потом доставить его для допроса.

Как Линли и рассчитывал, Рив прибыл без своего адвоката. Измученный и небритый, он выглядел весьма плачевно в джинсах и свободной гавайской рубашке. На бледной груди под расстегнутым воротом виднелись кровянистые следы, оставленные чьими-то ногтями.

— Отзовите ваших громил, — с ходу потребовал Рив, увидев Линли. — Его тупоголовые подельники, — он кивнул головой в сторону констебля Бадди, — все еще крушат мой дом. Я требую, чтобы они убрались оттуда, иначе ничего не скажу.

Линли предложил констеблю Бадди сесть напротив них у стены, где тот и занял наблюдательную позицию. Этот констебль телосложением напоминал снежного человека, и металлический стул под ним издал жалобный стон.

Сев за стол напротив Рива, Линли сказал:

— Мистер Рив, вы не в том положении, чтобы выдвигать требования.

— Ничего подобного. Выполняйте мои требования, если хотите получить информацию. Уберите этих кретинов из моего дома, Линли.

Вместо ответа Линли вставил в магнитофон чистую кассету, нажал на кнопку записи и назвал дату, время и имена всех присутствующих в комнате. Процитировав Риву формальные предуведомления, Линли спросил:

— Вы отказываетесь от своего права на адвоката?

— Господи, в чем дело? Вам нужна правда или мы будем попусту сотрясать воздух?

— Просто отвечайте на мои вопросы, пожалуйста.

— Мне не нужен адвокат для того, зачем я сюда приехал.

— Подозреваемый отказался от права на юридическое представительство, — произнес Линли для записи. — Мистер Рив, вы были знакомы с Николь Мейден?

— Давайте короче, ладно? Вам ведь известно, что я знал ее. Вы знаете, что она работала у меня. В конце весны она и Вай Невин уволились, и с тех пор я не видел никого из них. Вот и вся история. Но это не то, что я хочу рассказать…

— Через какое время после их увольнения Шелли Платт сообщила вам о том, что Николь Мейден и Вай Невин занялись проституцией независимо от вас?

Мартин Рив прикрыл глаза.

— Кто? Какая еще Шелли?

— Шелли Платт. Вы не можете отрицать, что знаете ее. Согласно сообщению нашего охранника в госпитале, она узнала вас с первого взгляда, как только увидела сегодня утром.

— Меня знает много людей. Я довольно известная личность, как и моя жена Триция. Наши фотографии появляются в газетах каждую неделю.

— По утверждению Шелли Платт, она рассказала вам о том, что эти две девушки хотят открыть собственное дело. Вряд ли вас порадовала такая новость. Она могла бы погубить вашу репутацию как человека, который держит все под контролем.

— Послушайте, когда проститутки предпочитают сами искать клиентов, я просто посылаю их куда подальше. Они очень скоро обнаруживают, как много трудов и денег уходит на привлечение привычных им достойных и состоятельных клиентов. Потом они возвращаются, и если им повезет застать меня в благодушном настроении, то я принимаю их обратно. Такое случалось в моей практике и будет случаться впредь. Я уверен, то же самое произошло бы с Мейден и Невин по прошествии какого-то времени.

— А если бы они не захотели вернуться? Если бы дела у них неожиданно пошли более успешно? Что тогда? И как бы вы поступили, чтобы пресечь попытки ухода из вашей конторы остальных девушек?

Рив откинулся на спинку стула.

— Мы собрались здесь, чтобы поговорить о женской проституции, или вы хотите получить прямые ответы на ваши вопросы, заданные прошлой ночью? Выбирайте, инспектор. Но выбирайте побыстрее. У меня нет времени рассиживаться здесь и болтать с вами.

— Мистер Рив, вы находитесь в невыигрышном положении. Одна из ваших девушек мертва. А другая — ее партнерша — избита и оставлена умирать. Либо мы имеем дело с уникальным совпадением, либо два этих события взаимосвязаны. И связь, очевидно, заключается в их решении покинуть вашу фирму.

— После которого я больше не считаю их моими девушками, — сказал Рив. — Я к их делам не причастен.

— И вы хотите убедить нас в том, что любая сотрудница эскортной фирмы может совершенно безнаказанно покинуть вас и организовать свой собственный конкурирующий бизнес. Свободная рыночная экономика, получение максимальной прибыли. Так, что ли?

— Я не смог бы придумать более удачного объяснения.

— То есть побеждает лучший? Или, учитывая ситуацию, лучшая?

— Честная конкуренция — основной закон бизнеса, инспектор.

— Я понимаю. Поэтому у вас нет никаких причин скрывать от меня, где вы были вчера в то время, когда Вай Невин подверглась жестокому избиению.

— Я с радостью расскажу вам обо всем в качестве моего вклада в сделку. Как только вы подтвердите, что согласны сделать в нее свой вклад.

Линли утомили маневры сутенера.

— Выпишите ордер на арест, — велел он констеблю Бадди. — Нападение и убийство.

Констебль встал.

— Эй! Минуточку! Я пришел сюда поговорить. Вчера вы сами предложили Триции сделку. И сегодня я предлагаю то же самое. Вам осталось лишь выложить карты на стол, чтобы мы оба достигли соглашения.

— Нет, ничего не выйдет, — сказал Линли, вставая из-за стола.

Констебль Бадди схватил сутенера за плечо.

— Пойдемте.

Рив смахнул его руку.

— Черт вас подери. Вы хотите знать, где я был? Отлично. Я расскажу вам.

Линли вновь опустился на стул. Он еще не выключил магнитофон, а Рив от волнения не заметил этого.

— Продолжайте.

Рив дождался, пока Бадди вновь занял свое место у стены, и сказал:

— Держите на поводке вашего Цербера. Мне не нравится, когда со мной грубо обращаются.

— Мы примем это к сведению.

Рив, морщась, потер руку, словно представив будущую жестокость полицейских.

— Хорошо. Вчера меня не было дома. Я ушел во второй половине дня и вернулся только вечером. Между девятью и десятью часами.

— И где же вы были?

Судя по виду, Рив подсчитывал, какой вред принесет ему признание.

— Я заехал туда, признаю. Но не тогда… Вспомнив о магнитофоне, Линли уточнил:

— Вы заехали в Фулем? На Ростревор-роуд?

— Ее не было дома. Целое лето я пытался их выследить, Вай и Ник. Когда ваши два копа — тот негр и толстуха с выщербленными передними зубами — зашли в пятницу поболтать со мной, я сообразил, что если верно разрулить ситуацию, то они выведут меня на Вай. Поэтому я велел проследить за ними и заехал туда на следующий день. — Он усмехнулся. — Славная путаница, ха-ха. Слежка за копами, а не наоборот.

— Уточните, мистер Рив. Вы ездили на Ростревор-роуд вчера?

— Да, и ее там не оказалось. В квартире вообще никого не было.

— А зачем вам захотелось увидеться с ней?

Рив оценивающе глянул на свои ногти. Они выглядели отлично отполированными. Но разбитые костяшки пальцев оставались припухшими.

— Скажем так, я считал это своим долгом.

— Иными словами, вы избили Вай Невин.

— Ничего подобного. Я же сказал, что мне не представилось такой возможности. Вы не можете арестовать меня за то, что я лишь хотел сделать. Если я вообще хотел избить ее, чего я, кстати, не признаю. — Рив поудобнее устроился на стуле, словно почувствовав большую уверенность в собственном положении. — Как я уже упомянул, ее не оказалось дома. Я возвращался туда три раза, но с тем же успехом, и тогда я задергался. А когда я дергаюсь, — Рив резко ударил кулаком в ладонь, — то начинаю действовать. Я не иду домой, как слюнявый маменькин сынок, и не жду, что кто-то другой изобьет меня.

— Значит, вы пытались найти ее? Должно быть, у вас имелся список ее клиентов, по меньшей мере тех, кого она обслуживала, работая у вас. Раз ее не оказалось дома, то весьма вероятно, что вам еще больше захотелось найти ее, и вы продолжили поиски. Тем более что вы — как вы там выразились? — задергались.

— Да, я так и выразился, Линли. Я действую по полной программе, когда выхожу из себя, понятно? Мне хотелось напомнить о себе этой шлюхе, а я не смог осуществить свое намерение, и это взбесило меня. Поэтому я решил разобраться с кем-нибудь другим.

— Не понимаю, как это могло удовлетворить ваши потребности.

— Еще как удовлетворило, потому что я уже начал думать, что пора приструнить остальных кобылок. Мне хотелось внушить им кое-что, чтобы им даже в голову не пришло разузнавать, как идут дела у дуэта Никки — Вай. Эти шлюхи думают, что все мужчины — козлы. И чтобы управлять ими, нужно уметь внушать им уважение.

— Полагаю, для этого требуется жесткая рука.

Линли поразило самодовольство Рива. Неужели этот сутенер не понимает, что каждой своей фразой все глубже копает себе могилу? Неужели он действительно полагает, что улучшает свое положение такими признаниями? Рив продолжал откровенничать. Во второй половине дня он проехался по квартирам своих служащих, нанося им неожиданные визиты с целью укрепления своей власти над ними. Занимался проверкой их банковских книжек, ежедневников и счетов, сравнивая их со своими собственными записями. Прослушивал сообщения на автоответчиках, чтобы выяснить, как они общаются с клиентами, не игнорируют ли заказные встречи фирмы «Глобал-эскорт». Просматривал гардеробы, выясняя, соответствуют ли их наряды выделяемым на экипировку деньгам. Проверял запасы презервативов, смазочных средств и сексуальных игрушек, чтобы убедиться в их готовности обслуживать известных ему клиентов каждой девицы.

— Некоторым из них не понравилась такая проверка, — заметил Рив. — Они начали выражать недовольство. Поэтому я слегка вправил им мозги.

— Вы били их.

— Зачем же так грубо? — рассмеялся Рив. — Ни черта подобного. Я просто трахнул их. Вот что вы увидели на моем лице прошлой ночью. Я называю это ногтевой прелюдией.

— Есть и другое определение.

— Я никого не насиловал, если вы к этому клоните. И ни одна из них не скажет вам такой глупости. Но если вы захотите вызвать их — ту трахнутую мной троицу — и допросить с пристрастием, то пожалуйста, действуйте, как вам будет угодно. Я готов предоставить вам их координаты. И они подтвердят мои слова.

— Ну, в этом-то я не сомневаюсь, — усмехнулся Линли. — Ясно, что женщина, которой не захочется повторно испытывать ваш метод… Как вы назвали воспитательную акцию? Вправлением мозгов? — Поднявшись из-за стола, он остановил запись на магнитофоне и сказал констеблю Бадди: — Я хочу выдвинуть против него обвинение. Предоставьте в его распоряжение телефон, чтобы он не вопил, что ему нужно позвонить адвокату, а уж потом мы начнем…

— Эй! — взвился Рив. — Что вы такое говорите? Я и пальцем не тронул ни одну из тех шлюх. У вас ничего нет на меня.

— Вы сутенер, мистер Рив. У меня на магнитофоне имеется ваше собственное признание. Для начала хватит и этого.

— Вы предлагали сделку. И я приехал сюда, чтобы заключить ее. Я все вам рассказываю, и мы уезжаем в Мельбурн. Так вы сами сказали Триции, и…

— И Триция вполне может уехать туда, если пожелает. — Линли повернулся к Бадди. — Нужно послать на Лансдаун-роуд группу из отдела по борьбе с организованной преступностью. Позвоните Хейверс и скажите, чтобы она дождалась их прибытия.

— Эй! Послушайте-ка! — Рив вышел из-за стола, и констебль Бадди схватил его за руку. — Убери свои паршивые грабли…

— Она, вероятно, собрала достаточно вещественных доказательств, чтобы задержать его по обвинению в аморальных доходах, — добавил Линли. — А больше нам и не надо на первое время.

— Вы, козлы, не знаете, с кем связались!

Констебль Бадди усилил хватку.

— Хейверс? Шеф, ее нет сейчас в Ноттинг-Хилле. Обыск проводят Джексон, Стал и Смайли. Вы хотите, чтобы я выяснил, где она?

— Ее там нет? — удивился Линли. — Тогда где же… Рив попытался вырваться из рук Бадди.

— Вам еще надерут задницы за такое обращение!

— Спокойнее, приятель. Хватит дергаться, — угрожающе буркнул Бадди и повернулся к Линли. — Она встретилась с нами и вручила ордер. Вы хотите, чтобы я нашел…

— Да отвали ты к чертовой бабушке!

Дверь комнаты для допросов распахнулась.

— Инспектор? — Это был Уинстон Нката. — Нужна какая-то помощь?

— Все под контролем, — ответил Линли и велел Бадди: — Отведите его к телефону. Пусть вызывает адвоката. А потом составьте обвинительное заключение.

Бадди протащил упирающегося Рива мимо Нкаты и скрылся с ним в коридоре. Линли, оставшийся за столом, положил руки на магнитофон, словно пытаясь таким способом снять напряжение. Если бы он сейчас сгоряча сделал что-нибудь еще, то потом сильно пожалел бы об этом.

Он думал о Хейверс. Господи, что же с ней делать? Она никогда не относилась к числу покладистых сотрудников, с которыми легко работать, но сейчас ее поведение стало просто возмутительным. Непостижимо, как после всего случившегося она посмела нарушить прямой приказ. Либо она решила поставить крест на своей карьере, либо совсем лишилась ума. Он исчерпал все свое терпение с этой женщиной.

— …И нужно еще время, чтобы выяснить, какое подразделение дежурило в том районе, но это окупится стократ, — закончил Нката.

Линли взглянул на него.

— Извините, — сказал он. — Я задумался. Что вы выяснили, Уинни?

— Я проверил клуб Битте, там все чисто, — доложил Нката. — Потом съездил в Ислингтон, поболтал с соседями Николь Мейден по старой квартире. Никто не узнал в ее посетителях Битте и Рива, даже когда я показал им фотографии. Кстати, нашел их обоих на страницах «Ивнинг стандард». Очень полезно иметь связи в газетных издательствах.

— Но никаких успехов в этом направлении?

— Это как сказать. Пока я ошивался в той округе, то заметил неправильно припаркованный «воксхолл». И это навело меня на мысль о других возможностях.

Нката доложил, что он позвонил в лондонскую автоинспекцию, чтобы выяснить, какое подразделение обслуживает этот квартал Ислингтона. Это был, конечно, выстрел вслепую, но поскольку никто не признал в Мартине Риве и сэре Адриане Битте человека, приходившего в квартиру Николь Мейден перед ее переездом в Фулем, то Нката решил выяснить, не появлялась ли в этом районе девятого мая машина кого-нибудь, кто был связан с Николь Мейден.

— И вот тут мне крупно повезло, — сказал он.

— Отлично, Уинни, — воодушевляясь, сказал Линли. Он давно считал инициативность Нкаты одним из его лучших качеств. — Что же вы откопали?

— Кое-что странное.

— Странное? Почему?

— Дело в том, чья машина попала в список нарушителей.

Вид у констебля был озабоченный, что могло бы послужить предупреждением. Но Линли этого не заметил, слишком увлеченный приятными размышлениями о том, как здорово им удалось подловить Мартина Рива.

— И чья же?

— Эндрю Мейдена, — сказал Нката. — Похоже, девятого мая он как раз приезжал в город. И его машину оштрафовали на углу той улицы, где жила Николь.

Линли с муторным чувством закрыл за собой входную дверь и начал подниматься по лестнице. Он зашел в спальню, вытащил чемодан, с которым так недавно вернулся из Дербишира, и положил его на кровать. Собираясь в обратный путь, он тщательно укладывал в чемодан пижаму, рубашки, брюки, носки и обувь, не позволяя себе думать о том, что ему предстоит по прибытии туда. Упаковав бритвенные принадлежности, он нашел новый тюбик зубной пасты на косметической полочке Хелен.

Его жена появилась в спальне, уже когда он закрывал крышку чемодана, закончив сборы, которые вполне мог бы поручить Дентону. Она сказала:

— Мне показалось, ты звал меня. Что случилось? Ты снова уезжаешь, и так скоро. Томми, милый, что-то произошло?

Линли поставил чемодан на пол, подыскивая нейтральное объяснение. Просто припомнил факты, не пытаясь давать им никакой оценки.

— Следы ведут обратно на север, — сказал он. — По-видимому, Энди Мейден имеет к данному делу какое-то отношение.

Хелен удивленно раскрыла глаза.

— Но почему? Как? Господи, какой ужас. Ведь ты так восхищался им!

Линли поведал ей о том, что раскопал Нката. Он рассказал, что еще раньше констеблю стало известно о произошедшей в мае ссоре с угрозами. Добавил к этому то, что сам успел выяснить из личных разговоров с бывшим сотрудником Особого отдела и его женой. А закончил сведениями, переданными ему по телефону Ханкеном. Он не стал лишь пускаться в рассуждения о возможных причинах того, зачем Энди Мейдену понадобилось просить Скотленд-Ярд прислать в помощь для расследования на север инспектора Томаса Линли, печально известного своим провалом в операции Особого отдела. Об этом он подумает позже, когда справится с уязвленным самолюбием.

— Мне казалось, что первым делом имело смысл проверить Джулиана Бриттона, — сказал он в заключение. — Потом Мартина Рива. Я подозревал то одного, то другого и не обращал внимания на детали, которые указывали на кого-то третьего.

— Но, дорогой, твои подозрения по-прежнему остаются справедливыми, — заметила Хелен. — Особенно в отношении Мартина Рива. Ведь у него мотивов больше, чем у всех остальных. И он мог проследить за Николь Мейден до Дербишира.

— И закончить слежку в пустоши? — с сомнением произнес Линли. — Как, интересно, ему такое удалось?

— Может быть, он проследил за тем парнем. Или тот парень сам за кем-то следил.

— Ничто не говорит о том, что Рив знал этого парня.

— Но он мог узнать о нем как о разносчике рекламных открыток по телефонным будкам. В его интересах следить за конкурентами. Допустим, он выяснил, кто занимается разноской открыток Вай Невин, и велел проследить за ним, как за Барбарой и Нкатой в Фулеме… Почему же он не мог точно так же выйти на след Николь? Возможно, Томми, он поручил кому-то слежку за этим парнем, зная, что в итоге он приведет его к Николь.

Хелен увлеклась своей версией. Разве не мог кто-то из агентов Рива, спросила она, проследить за Коулом от Лондона до Дербишира и найти его с Николь на пустоши? А после обнаружения девушки достаточно было позвонить Мартину Риву из ближайшего бара и получить дальнейшие инструкции. Причем Рив мог заказать убийства прямо из Лондона или мог сам долететь до Манчестера — или доехать до Дербишира на машине менее чем за три часа — и дойти до древнего каменного круга, чтобы самому разобраться с ними.

— А Энди Мейден тут совершенно ни при чем, — заключила она.

Линли погладил ее по щеке.

— Спасибо, что поддерживаешь мою версию.

— Томми, не стоит недооценивать меня. И не стоит недооценивать себя самого. Судя по тому, что ты мне рассказал, мотивы Мартина Рива просто высечены на мраморе. Из-за чего, скажи на милость, Энди Мейдену убивать дочь?

— Из-за того, кем она стала, — тихо ответил Линли. — Из-за того, что ему не удалось уговорить ее отказаться от такого образа жизни. Не подействовали ни увещевания, ни убеждения, ни угрозы. Поэтому он решил остановить ее единственным способом, оставшимся в его распоряжении.

— Но почему он просто не отдал ее в руки правосудия? Ее и ту вторую девицу…

— Вай Невин.

— Да. Вай Невин. Они вдвоем организовали свое дело. Разве это не считается борделем, когда в деле всего двое? Он мог просто позвонить одному из старых друзей в полиции и расстроить планы дочери законным путем.

— Чтобы все его бывшие коллеги узнали, кем она стала? Кем стала его собственная дочь? Он гордый человек, Хелен. И никогда не пошел бы на такое унижение. — Линли поцеловал ее в лоб, потом в губы и подхватил свой чемодан. — Я вернусь, как только смогу.

Она проводила его вниз по лестнице.

— Томми, из всех моих знакомых ты самый требовательный к себе человек. Ты уверен, что сейчас твоя требовательность к себе не зашкаливает? Это ведь может привести к разрушительным последствиям.

Он повернулся, чтобы ответить жене, но тут кто-то позвонил в дверь. Звонки следовали один за другим почти непрерывно, словно кто-то привалился к кнопке.

Нарушителем спокойствия оказалась Барбара Хейверс, и, когда Линли поставил чемодан у двери и впустил ее в дом, она решительно проскочила мимо него с большим пухлым конвертом из оберточной бумаги, возбужденно говоря:

— Господи, инспектор, как я рада, что застала вас! Мы еще на шаг приблизились к райским вратам.

Она поздоровалась с Хелен и прошла в гостиную, где плюхнулась на диван и высыпала на кофейный столик содержимое принесенного конверта.

— Вот за чем он охотился, — непонятно выразилась она. — Он проторчал в квартире Терри Коула больше часа, прикинувшись, что выбирает картину Силлы. Она-то решила, что ему понравилась ее мазня. — Хейверс взъерошила волосы характерным жестом, выдающим ее волнение. — Причем он был один в квартире, инспектор, и у него было достаточно времени для тщательного обыска. Но он так и не нашел то, что хотел. Потому что Терри Коул подарил их миссис Бейден, когда понял, что ему не удастся загнать их на аукционе «Бауэре». А миссис Бейден отдала их мне. Вот, посмотрите.

Линли остался в дверях гостиной. Хелен подошла к Барбаре и взглянула на нотные листы, вываленные из конверта.

— Это ноты, — сообщила ему Барбара. — Целая куча музыки. Настоящая прорва музыки самого Майкла Чандлера. Нейл Ситуэлл из аукционного дома «Бауэре» сообщил мне, что посоветовал Терри Коулу обратиться в «Кинг-Райдер продакшн», чтобы выяснить имена адвокатов Чандлера. Но Мэтью Кинг-Райдер все это отрицал. Он сказал, что Терри зашел к нему с намерением получить некий творческий грант от фонда его батюшки. Только почему-то никто из знакомых Терри ни разу не упомянул ни о каком гранте!

— Вы говорили мне, — ровным голосом произнес Линли.

Хейверс проигнорировала его тон — или просто не заметила.

— Потому что Кинг-Райдер врет как сивый мерин. Он проследил за ним. Гонялся за Терри Коулом по Лондону, пытаясь прибрать к рукам эти ноты, инспектор.

— Зачем?

— Да ведь дойная корова умерла! — торжествующе воскликнула Хейверс — А сынок Кинг-Райдера мог бы еще несколько лет держать этот корабль на плаву только в том случае, если выпустит новую успешную постановку.

— Вы смешиваете метафоры, — заметил Линли.

— Томми…

На лице Хелен отразилась невысказанная мольба. В конце концов, она знала его лучше всех и в отличие от Хейверс обратила внимание на его тон. А еще отметила, что он так и не вошел в комнату, и поняла, что это означает.

Ничего не замечая, Хейверс продолжила с усмешкой:

— Верно. Уж извините. Но все равно. Кинг-Райдер поведал мне, что его папуля завещал все средства с текущих постановок именному фонду для поддержки театральных деятелей. Актеров, сценаристов, дизайнеров и так далее. Часть наследства получила его последняя жена, но она — единственная наследница. Ни Мэтью, ни его сестре не перепало ни пенни. Он, конечно, достиг бы кое-какого положения как председатель или руководитель отцовского фонда, но разве можно сравнить это с тем кушем, который он мог бы получить, выпустив новое произведение своего отца? Новое произведение, инспектор. Посмертное произведение, не оговоренное в завещании. Вот вам и мотив. Ему нужно было наложить лапы на этот оригинал и уничтожить единственного человека, который знал, что это произведение написано не Кинг-Райдером, а Майклом Чандлером.

— А при чем тут Вай Невин? — поинтересовался Линли. — Как она вписывается в ваш сценарий, Хейверс?

Ее глаза заблестели еще ярче.

— Кинг-Райдер думал, что оригинал спрятан в ее квартире. Но он не нашел его там. Он не нашел его, когда выследил Терри Коула, укокошил его и перевернул вверх дном всю лагерную стоянку. Тогда он вернулся в Лондон и проник в квартиру Вай Невин, когда ее не было дома. Он разнес квартиру в пух и прах, пытаясь найти эти ноты, но тут Вай неожиданно вернулась.

— Та квартира была разгромлена, Хейверс, а не обыскана.

— Ничего подобного, инспектор. Фотографии показывают именно картину обыска. Гляньте еще разок на снимки. Вся мебель перевернута, шкафы открыты, и вещи вывалены на пол. Если бы кто-то просто хотел разгромить квартиру Вай Невин, он перепачкал бы стены краской. Разломал бы мебель, разрезал ковры, проломил двери.

— И искалечил ее лицо, — вставил Линли. — Именно это и сделал Рив.

— Это сделал Кинг-Райдер. Она увидела его. Или, по крайней мере, ему так показалось. А он не мог рисковать тем, что она его узнает. Он догадывался, что ей известно о существовании оригинальной музыки, потому что она знала самого Терри Коула. В любом случае, разве это так уж важно? Давайте арестуем его и поджарим его пятки на огоньке. — Тут она впервые заметила стоящий у двери чемодан и удивленно спросила: — Куда вы собрались, инспектор?

— Производить арест. Пока вы резвились, разъезжая по всему Лондону, констебль Нката — согласно приказу — усердно обходил кварталы Ислингтона. И то, что он обнаружил, не имеет никакого отношения ни к Мэтью Кинг-Райдеру, ни к любому другому человеку с этой фамилией.

Хейверс побледнела. Стоявшая рядом с ней Хелен просматривала ноты и складывала листы в стопку. Она предостерегающе подняла руку и схватилась за горло. Линли понял ее жест, но предпочел не заметить.

— Вам было дано задание, — сказал он Хейверс.

— Я получила ордер, инспектор. И собрала отличную команду для обыска. Мы с ними встретились, и я рассказала им, что они должны…

— Вы обязаны были проводить обыск вместе с ними, Хейверс.

— Но дело в том, что я поняла… у меня появилось интуитивное чувство…

— Нет. Никакого дела. Никакого интуитивного чувства. Только не в вашем положении.

Хелен сказала:

— Томми…

— Нет. Забудьте об этом. Все кончено. Вы противоречили мне на каждом шагу, Хейверс. Я отстраняю вас от этого дела.

— Но…

— Вы хотите, чтобы я перечислил все ваши проступки?

— Томми…

Хелен направилась к нему. Линли увидел, что она хочет примирить их. Ей так не нравилось, когда он злился. Ради нее он постарался взять себя в руки.

— Любой здравомыслящий человек в вашем положении — имея понижение в звании и едва избежав уголовного преследования — и с вашей историей провалов в Отделе уголовного розыска…

— Это удар ниже пояса, — еле слышно произнесла Хейверс.

— Любой человек на вашем месте стал бы строго придерживаться всех предписаний с того самого момента, как старший суперинтендант Хильер объявил ваш приговор.

— Хильер — тупой службист. Вы сами знаете это.

— Любой человек, — упорно гнул он свою линию, — расшибся бы в лепешку, усердно стараясь заслужить хорошую оценку своей работы. А в вашем случае я просил вас лишь провести небольшое расследование по архивам Особого отдела, расследование, к которому за последние дни мне не раз приходилось приказывать вам вернуться.

— Но я провела его. Вы получили отчет. Я все сделала.

— А после этого решили пойти собственным путем.

— Потому что я увидела те снимки. В вашем кабинете. Сегодня утром. Я поняла, что в фулемской квартире провели крутой обыск, и попыталась сказать вам об этом, но вы не захотели меня выслушать. Так что же мне оставалось делать? — Она не стала дожидаться ответа, прекрасно зная, что он скажет. — А когда миссис Бейден показала мне подаренную ей музыку и я увидела, кто сочинил ее, то мне стало понятно, что мы нашли нашего убийцу, инспектор. Ладно, я все понимаю. Мне следовало быть с теми ребятами в Ноттинг-Хилле. Вы приказали мне быть с ними, а я оставила их одних. Но разве вы не довольны тем, сколько времени я сберегла нам? Вы ведь собрались ехать обратно в Дербишир? А я избавила вас от этой поездки. Линли прищурился.

— Хейверс, неужели вы думаете, что я поверю вашему бессмысленному бреду?

«Бессмысленному бреду», — произнесла Барбара одними губами, не в силах сказать это вслух.

Хелен тревожно переводила взгляд с одного на другого. Она опустила руку и с печальным видом взяла один из нотных листов. Хейверс посмотрела на нее, и Линли мгновенно вспыхнул от гнева. Он не мог допустить, чтобы его жена заняла промежуточную позицию.

— Завтра утром доложите обо всем Уэбберли, — приказал он Хейверс. — Ваше следующее назначение вы получите от него.

— Вы даже не взглянули на то, что лежит перед вами, — заметила Хейверс.

Ее голос утратил дерзкие и непокорные интонации и звучал скорее озадаченно. Это разъярило Линли еще больше.

— Вам показать, где находится выход, Барбара? — сухо спросил он.

— Томми! — воскликнула Хелен.

— Как вы мне надоели! — бросила Хейверс.

Она поднялась с дивана со всем возможным достоинством, повесила через плечо свою потрепанную сумку. Когда она прошествовала мимо кофейного столика и выплыла из комнаты, пять нотных листов с музыкой Чандлера слетели на пол.

Глава 26

Погода в Дербишире соответствовала мрачному настроению инспектора Ханкена. Под проливным дождем, которым разразилось набухшее серебристыми тучами небо, он медленно двигался по мокрой дороге от Бакстона к Бэйкуэллу, размышляя о том, что означает пропажа черной кожаной куртки с места преступления на поляне Девяти Сестер. Пропажу одного плаща объяснить было просто. А пропажу куртки — нет. Ведь одному убийце не нужно два предмета одежды для сокрытия пятен крови приконченной им жертвы.

Поиски пропавшей кожаной куртки Терри Коула инспектор не мог вести без помощника, и при нем был констебль Мотт с неизменным куском пирога в руке. Присутствие констебля считалось необходимым, поскольку в его ведении находились собранные вещественные доказательства. Но он никак не повлиял на скорость и результативность процесса поисков. Громко чавкая и одобрительно причмокивая губами, Мотт поглядывал, как Ханкен перебирает вещи, и бубнил время от времени: «Нет, шеф, никто даже не видел среди этих шмоток черной кожаной куртки».

Опись вещей, сделанная Моттом, подтвердила его слова. В ней не оказалось никакой куртки. Передав это сообщение в Лондон, Ханкен выехал в Бэйкуэлл, собираясь наведаться в Бротон-мэнор. Помимо поисков куртки оставалось еще прояснить ситуацию с Джулианом Бриттоном: либо окончательно сбросить его со счетов, либо все-таки снова взять под подозрение.

Переехав мост через речку Уай, Ханкен вдруг попал в другое столетие. Несмотря на дождь, продолжавший лить неослабно, как предвестник грядущих печалей, в имении Бриттонов бодро разворачивалась яростная битва. На спускавшемся к реке склоне под знаменами с эмблемами династии Стюартов и родовитого дворянства молотили мечами дюжин пять или шесть роялистских солдат, сражаясь примерно с таким же количеством вооруженных и скрытых под шлемами сторонников парламента. На поляне под ними другие отряды закованных в латы солдат выкатывали на позиции старинные пушки, а на дальнем склоне вооруженные мушкетами и защищенные шлемами пехотинцы подходили к южным воротам имения, везя за собой впечатляющее стенобитное орудие.

Ханкен догадался, что в имении разыгрывается сражение периода войны между роялистами и пуританами. Джулиан Бриттон предоставил им свои угодья в очередной попытке собрать средства на реставрацию родового гнезда.

Стоявшая под современным зонтом дама в наряде молочницы семнадцатого века предупреждающе помахала Ханкену рукой, чтобы он оставил свою машину на временной стоянке подальше от дома. Там топтались и все остальные участники разыгрываемой исторической драмы, облаченные в костюмы роялистов, крестьян, фермеров, родовитых дворян, военных врачей и мушкетеров. В дверях какого-то фургона, подкрепляясь супом из жестяной миски, злосчастный король Карл с окровавленной повязкой на голове беседовал со служанкой, державшей корзинку с раскисшим от дождя хлебом. Неподалеку от них одетый во все черное Оливер Кромвель пытался исхитриться и натянуть доспехи, не развязывая шнуровок. Собаки и дети носились туда-сюда в толпе, а в палатках с закусками шла бойкая раздача горячей еды, источающей пар.

Припарковавшись, Ханкен спросил, где сейчас могут прятаться Бриттоны. Его направили в зрительскую зону, расположенную в третьем из полуразрушенных садов имения. Там, с юго-западной стороны особняка, стойкая толпа любителей истории жалась на временно установленных трибунах и раскладных стульях, следя за разворачивающимся действом из-под грибовидного разноцветья зонтов.

Чуть в стороне от этих зрителей сидел одинокий мужчина на трехногом стуле того типа, какими пользовались в начале двадцатого века художники или охотники на сафари. Принарядившись в допотопный твидовый костюм и старый тропический шлем, он скрывался от дождя под полосатым зонтом и наблюдал за сражением в раздвижную подзорную трубу. Возле его ног лежала прогулочная трость. Ханкен решил, что это Джереми Бриттон, как обычно одетый в одежду, позаимствованную из гардероба своих предков.

— Мистер Бриттон, вы не помните меня? — сказал инспектор, подходя к нему. — Инспектор Питер Ханкен из отдела уголовного розыска Бакстона.

Бриттон слегка повернулся на стуле. Ханкен заметил, как сильно он постарел со времени их единственной встречи в полиции Бакстона, состоявшейся всего пять лет назад. Бриттон тогда сильно выпил. Его машину обчистили прямо на главной улице, пока он ходил «за водой» — несомненно, эвфемизм, учитывая его склонность к напиткам более крепким, чем местная минеральная вода, — и он потребовал принять меры, приструнить и покарать дурно воспитанных оборванцев, которые так жестоко оскорбили его.

Глядя сейчас на Джереми Бриттона, Ханкен видел пагубные следы пристрастия к алкоголю. Больная печень проявлялась и в цвете дряблой кожи, и в желтоватых белках глаз. Возле задней ножки походного стула, на котором восседал Бриттон, Ханкен заметил термос и почему-то усомнился, что в нем содержится горячий кофе или чай.

— Я ищу Джулиана, — сказал Ханкен. — Он что, принимает участие в этой баталии, мистер Бриттон?

— Джули? — Бриттон с прищуром всмотрелся сквозь дождь. — Не знаю, куда он делся. Но только не туда.

Он махнул рукой на разворачивающуюся внизу историческую драму. Таран застрял в дорожной грязи, и роялисты выгодно воспользовались этим кратким перерывом в атаке круглоголовых. Размахивая мечами, их отряд скатывался по склону от дома, чтобы разогнать силы сторонников парламента.

— Джули никогда не нравилась подобная кутерьма, — заметил Бриттон, слегка запнувшись на слове «кутерьма». — Не понимаю, почему он позволяет устраивать такое на нашей земле. Но вообще-то это забавно, правда?

— Да, похоже, все участники сильно увлечены, — согласился Ханкен. — А вы любите историю, сэр?

— Смотря какую, — буркнул Бриттон и крикнул солдатам: — Проклятые изменники! Вы сгорите в аду, если хоть один волос упадет с головы помазанника Божия!

«Да он роялист, — подумал Ханкен. — Странная позиция для члена мелкопоместного дворянства в наши дни, но имеющая сторонников среди политиков в парламенте».

— Где я могу найти его? — спросил инспектор.

— Унесли с поля боя, раненного в голову. Никто не смог бы обвинить этого беднягу в недостатке храбрости.

— Я имею в виду не короля Карла, а Джулиана.

— А, Джули.

Неуверенной рукой Бриттон направил подзорную трубу на запад. На берегу как раз появился автобус с новым отрядом роялистов. Они выгрузились перед мостом на другом берегу реки и начали спешно экипироваться. Разодетый дворянин бурно жестикулировал, очевидно выкрикивая приказы.

— Поздно спохватились, вот что я вам скажу, — буркнул Бриттон. — Раз не прибыли вовремя, следовательно, проиграли. — Он вновь повернулся к Ханкену. — Мальчик где-то здесь, если вы пришли по его душу.

— Он часто ездит в Лондон? Учитывая, что там жила его покойная подруга, я…

— Подруга? — Бриттон презрительно хмыкнул. — Ерунда. Слово «подруга» подразумевает взаимный интерес. С ее стороны ничего подобного не наблюдалось. О да, Джули хотел бы этого. Он любил ее. Но она привечала его только в тех случаях, когда ей хотелось трахнуться. Если бы он воспользовался данными ему Господом глазами, то с самого начала увидел бы это.

— Вы не любили дочь Мейдена.

— Ей нечего было добавить в нашу закваску. — Бриттон вновь перевел взгляд на сражение. — Смотрите за тылами, паразиты! — крикнул он солдатам Кромвеля, следя за тем, как роялисты переходят вброд реку Уай и начинают карабкаться по мокрому склону к особняку.

«Вот человек гибких принципов», — подумал Ханкен.

— Мистер Бриттон, возможно, я найду Джулиана в доме? — спросил он.

Бриттон пристально наблюдал, как сошлись переправившиеся через реку роялисты и круглоголовые, которые отстали от основных сил, вытаскивая из грязи стенобитное орудие. Внезапно ход битвы изменился. Похоже, численность пуритан была в три раза больше.

— Спасайте свои шкуры, балбесы! — заорал Бриттон и ликующе рассмеялся, когда мятежники начали терять с трудом завоеванные позиции.

Несколько солдат покатились вниз, роняя оружие. Бриттон зааплодировал.

— Так я поищу его в доме, — сказал Ханкен.

Детектив уже направился к дому, когда Бриттон остановил его.

— А знаете, ведь я был с ним тогда. Во вторник вечером.

Ханкен повернулся к нему.

— С Джулианом? Где? В какое время?

— На псарне. Время точно не скажу. Может, около одиннадцати. Там одна сучка рожала. Джули следил за ней.

— Когда я разговаривал с ним, он не упоминал о вашем присутствии, мистер Бриттон.

— А он не мог этого сделать. Он же не видел меня. Когда я увидел, чем он там занят, то не стал мешать. Понаблюдал немного от двери — вам не кажется, что есть нечто завораживающее в процессе родов, независимо от того, кто рожает? — а потом убрался восвояси.

— Именно так вы обычно и ведете себя? Заглядываете на псарню в одиннадцать вечера?

— У меня нет никаких привычек. Я делаю, что хочу и когда хочу.

— Что же тогда привело вас на псарню?

Бриттон нетвердой рукой пошарил в кармане куртки и извлек несколько основательно помятых брошюр.

— Хотел поговорить с Джули вот об этом.

Ханкен заметил, что все эти брошюры предлагали услуги клиник по лечению алкоголизма. Грязные и потрепанные, они выглядели как беглецы из библиотеки благотворительной организации «Оксфам». Либо Бриттон мусолил их уже несколько недель, либо выискал их в лавке старьевщика и держал при себе для подобного случая.

— Хочу пройти курс лечения, — признался Бриттон. — Пора уже, по-моему. Не хочется, чтобы у детей Джули вместо дедушки был горький пьяница.

— Джулиан задумал жениться?

— О да, все к тому идет.

Бриттон протянул руку за своими брошюрами, и Ханкен передал их ему, наклонившись под зонт.

— Он славный парень, наш Джули, — сказал Бриттон, засовывая брошюры обратно в карман куртки. — Не забывайте этого. Он будет славным отцом. А я стану дедом, которым он сможет гордиться.

Последнее утверждение вызывало как минимум легкое сомнение. От Бриттона так сильно несло джином, что его дыхание можно было бы поджечь спичкой.

Инспектор Ханкен появился на крепостной стене в тот момент, когда Джулиан Бриттон проводил там совещание с организаторами исторической баталии. Он видел, как детектив разговаривал с его отцом, и видел, как Джереми предъявил собеседнику свои лечебные брошюры. Джулиан понимал, что вряд ли Ханкен заглянул в Бротон-мэнор поболтать с его отцом о проблемах лечения алкоголизма, поэтому приход полицейского не застал его врасплох.

Их разговор был недолгим. Ханкен хотел узнать точную дату его последнего посещения Лондона. Джулиан прошел с ним в свой кабинет, где на столе среди кучи бухгалтерских книг лежал ежедневник. Записи в нем велись безупречно, и Джулиан, пролистав страницы, показал инспектору, что последний раз ездил в Лондон во время пасхальных праздников, в начале апреля. Он останавливался в отеле «Ланкастер гейт». Ханкен легко мог проверить его слова, поскольку рядом с названием отеля в ежедневнике Бриттона стояла и отметка о заказанном номере.

— Бывая в городе, я обычно останавливаюсь в этом отеле, — сказал Джулиан. — А почему вдруг вы заинтересовались?

Ханкен ответил вопросом:

— А почему вы не остановились у Николь Мейден?

— Она снимала квартиру на двоих. — Джулиан покраснел. — Кроме того, она предпочитала, чтобы я жил в отеле.

— Но вы ездили в город, чтобы повидаться с ней?

Он подтвердил.

Это и впрямь было глупо, сказал себе Джулиан, наблюдая, как Ханкен пробирается к выходу сквозь массу заполнивших двор роялистов, которые толпились под навесами и зонтами, готовясь к очередному этапу битвы. Он поехал тогда в Лондон, почувствовав, что Николь как-то изменилась. Не только потому что не приехала в Дербишир на Пасху — как обычно приезжала па каждый праздник во время учебы в университете, — но и потому, что начиная с осени раз от разу она выглядела все более чужой и отстраненной. Он заподозрил, что у нее появился другой мужчина, и захотел узнать плохие новости из первых рук.

Джулиан с горечью усмехнулся, вспомнив ту поездку в Лондон. Он ни разу не спросил у Николь напрямик, есть ли у нее кто-то другой; в глубине души ему вовсе не хотелось этого знать. Его вполне устроило то, что, неожиданно нагрянув к ней в гости, он не застал никакого соперника, а проверив украдкой шкафчик в ванной комнате, аптечку и комод, не нашел ничего из того, что необходимо мужчине утром после любовного свидания. А главное, Николь с готовностью занялась с ним любовью. Каким же безнадежным тупицей он был в то время, искренне веря, что физическая близость что-то для нее значит!

Но теперь-то он знал, что это было лишь частью ее работы. Лишь частью той профессии, которой Николь зарабатывала деньги.

— Джули, мальчик мой, с копами я разобрался.

Повернувшись, Джулиан увидел входящего в кабинет отца, очевидно насытившегося дождем, реконструкцией исторической битвы и общением с прочими зрителями. На руке у Джереми висел зонт, с которого капала вода, а в другой руке он держал походный табурет и термос. Подзорная труба дядюшки самого Джереми торчала из нагрудного кармана куртки, принадлежавшей его деду. Джереми улыбнулся, явно довольный собой.

— Организовал тебе алиби, сынок. Железобетонное, как автострада.

Джулиан удивленно уставился на отца.

— О чем ты говоришь?

— Я рассказал этому сыщику, что во вторник вечером заходил на псарню, где ты принимал роды. Мол, видел, как рождаются щенки и ты присматриваешь за ними.

— Но, папа, я не говорил им, что ты заходил туда! Я не говорил им… — Джулиан вздохнул и начал прибирать на столе, складывая гроссбухи в стопку по месяцам. — Теперь они будут думать, почему это я ни разу не упомянул о тебе. Видишь, папа, что получается? Разве ты не понимаешь?

Джереми постучал дрожащим пальцем по виску.

— Твой старик все продумал заранее, мой мальчик. Сказал, что не стал беспокоить тебя. Ты ведь выполнял роль повивальной бабки, и мне не хотелось отрывать тебя от столь важного процесса. Добавил, что зашел посоветоваться с тобой насчет лечения от алкоголизма и показать тебе вот это. — Джереми в очередной раз потряс своими брошюрами. — Убедительно, правда? Ты уже видел их, ясное дело. И если бы он спросил тебя о них, то ты мог бы подтвердить, верно?

— Инспектор не спрашивал меня о том вторнике. Он хотел узнать, когда я последний раз ездил в Лондон. Поэтому он наверняка удивился, с чего тебя так беспокоит мое чертово алиби, когда он уже и думать о нем забыл. — Несмотря на раздражение, Джулиан вдруг понял, что у отцовского поступка есть подоплека. — Почему ты вообще решил дать мне алиби, папа? Ты же знаешь, что я в нем не нуждаюсь. Я действительно торчал на псарне. Касси была на сносях. И вообще, с чего ты заговорил об этом?

— Меня предупредила твоя кузина.

— Сэм? О чем?

— Она сказала, что полицейские странно посматривают на тебя и ей это не нравится. Она сказала: «Дядя Джереми, можно подумать, что наш Джули смог бы поднять на кого-то руку». Ее прямо-таки охватил праведный гнев, Джули. Вот это женщина. Такая преданность… Это кое-что да значит.

— Но я не нуждаюсь в преданности Сэм, как, впрочем, и в твоей помощи. Я ведь не убивал Николь.

Джереми перевел взгляд с сына на письменный стол.

— Никто и не говорит об этом.

— Но раз ты решил, что должен солгать полицейскому, то это означает… Папа, неужели ты думаешь, что я убил ее? Ты и вправду поверил… О господи.

— Ну что ты раскипятился? Вон, аж покраснел весь. Я же не сказал, что о чем-то там подумал. А если и подумал, то совсем о другом. Мне лишь захотелось слегка упростить эту проблему. Мы не должны просто мириться с течением событий, Джули. Мы еще можем сделать что-то для решения нашей судьбы, понимаешь?

— Так вот ради чего ты стараешься? Хочешь устроить мою судьбу?

Джереми мотнул головой.

— Эгоистичный паршивец. Я пытаюсь привести в порядок мою собственную жизнь. — Он поднял брошюры и прижал их к сердцу. — Я хочу покончить с алкоголизмом. Пора. Я хочу этого. Но видит Бог, да и сам я понимаю, что для этого мне нужна помощь.

Джулиан достаточно много общался с отцом, чтобы научиться распознавать по его тону тайные происки. Желтый предупредительный флажок замаячил у него перед глазами.

— Папа, я знаю, что тебе хочется вернуться к трезвой жизни. И мне ужасно приятно это слышать. Но все эти программы… с их ценами…

— Ты можешь пойти на это ради меня. Ты можешь пойти на это, сознавая, что я делаю это ради тебя.

— Да ведь дело не в том, что я не хочу помочь тебе. У нас просто нет таких денег. Я уже сорок раз просмотрел все счета и понял, что у нас нет средств. А ты не думал о том, чтобы позвонить тете Софии? Если бы она узнала, на что ты намерен употребить деньги, то, наверное, согласилась бы одолжить…

— Одолжить? Держи карман шире! — Джереми резко взмахнул брошюрами. — Твоя тетушка будет стоять насмерть. «Он бросит пить, когда сам захочет бросить» — вот что она скажет по этому поводу. Она и пальцем не пошевелит, чтобы помочь мне в этом деле.

— А если я позвоню ей?

— А кто ты такой для нее, Джули? В глаза не виденный нищий родственничек, надеющийся получить подачку из тех денег, что ее муж зарабатывал тяжким трудом. Нет у тебя права обращаться к ней с подобной просьбой.

— Тогда поговори с Сэм.

Джереми отмахнулся от этой идеи, как от навязчивого комара.

— Я не могу просить ее о таком одолжении. Она и без того слишком много помогает нам. Тратит на нас свое время, силы, заботы. Наконец, свою любовь. Я не вправе просить ее о большем, да и не желаю. — Тяжело вздохнув, он запихнул брошюры обратно в карман. — Ладно, не бери в голову. Я не сдамся.

— Тогда я попрошу Сэм поговорить с тетей Софией. Я смогу объяснить ей.

— Нет. Забудем об этом. Я стисну зубы и переживу свою неудачу. Мне уже приходилось прежде…

Слишком много раз, подумал Джулиан. Жизнь его отца охватывала более пяти десятилетий нарушенных обещаний и добрых намерений, окончившихся ничем. Он уже сбился со счета, сколько раз на его памяти Джереми бросал пить, а затем снова возвращался к бутылке. В его словах сейчас прозвучала горькая правда. Если он хочет победить наконец зеленого змия, то не должен сражаться с ним в одиночку.

— Послушай, папа. Я поговорю с Сэм. Я хочу сделать это.

— Хочешь? — подхватил Джереми. — Правда хочешь? Не потому, что ты должен что-то делать ради помощи старику?

— Нет. Мне самому хочется. И я попрошу ее.

Джереми выглядел смущенным. Его глаза наполнились слезами.

— Она любит тебя, Джули. Такая чудесная женщина-и любит тебя, сынок.

— Я поговорю с ней, папа.

Под нескончаемым дождем Линли свернул на дорогу к Мейден-холлу.

Барбаре Хейверс удалось отвлечь его ненадолго от хаоса ужасных мыслей, которые крутились в его голове с тех пор, как он узнал о приезде Энди Мейдена в Лондон. И действительно, этот хаос был вытеснен гневом, вызванным открытым неповиновением Барбары, причем ситуация еще больше обострилась из-за осторожной попытки Хелен найти объяснение своенравному поведению констебля.

— Возможно, она неправильно поняла твой приказ, Томми, — заметила Хелен, когда Хейверс гордо удалилась из их дома на Итон-террас. — Увлеченная новой версией, она могла не понять, что обязана сама проводить обыск в Ноттинг-Хилле.

— О господи, — вздохнул он. — Не защищай ее, Хелен. Ты же слышала, что она говорила. Она поняла, каковы ее обязанности, но предпочла не выполнить приказ. Предпочла пойти своим путем.

— Но ведь ты приветствуешь инициативу. Всегда приветствовал. Ты всегда говорил мне, что самостоятельные действия Уинстона прекрасно характеризуют…

— Черт побери, Хелен. Когда Нката проявляет самостоятельность, то он проявляет ее после, а не вместо выполнения всех заданий. Он не спорит, не навязывает своих мнений и не игнорирует полученные приказы, потому что ему показалось, что его посетила более интересная идея. А если он все-таки ошибается — кстати, это бывает крайне редко, — то не повторяет дважды одну и ту же ошибку. Казалось бы, последствия своевольного поведения летом могли чему-то научить Барбару. Но ничего подобного. Она совершенно непробиваема.

Хелен аккуратно собрала оставленные Барбарой нотные листы. Она не стала вкладывать их обратно в конверт, а просто положила на кофейный столик.

— Томми, а если бы в том катере с инспектором Барлоу оказалась не Барбара Хейверс, а Уинстон Нката… Если бы именно Уинстон Нката, а не Барбара Хейверс схватился тогда за оружие… — Она серьезно посмотрела на него. — Ты разозлился бы так же сильно?

Он мгновенно отреагировал:

— Дело тут вовсе не в вопросах пола. Думаю, ты достаточно хорошо знаешь меня.

— Да, знаю, — спокойно ответила она.

И все-таки, мчась на «бентли» в Дербишир, первую сотню миль Линли не раз возвращался к ее вопросу. Однако, всесторонне рассматривая свою реакцию как на этот вопрос, так и на немыслимое нарушение субординации Барбарой Хейверс в Северном море, он приходил в итоге к одному и тому же заключению. Хейверс действовала агрессивно, а не инициативно. Ее поступку нет никакого оправдания. Если бы то оружие оказалось в руках Уинстона Нкаты — хотя Линли трудно было даже представить это, — то он действовал бы согласно приказу. Безусловно.

Но при приближении к парковочной стоянке Мейден-холла гнев Линли вновь сменился душевным смятением, охватившим его, когда он узнал о майском визите Энди Мейдена к дочери. Линли остановил машину и взглянул на отель сквозь потоки дождя, струящиеся по стеклу.

Ему не хотелось верить в то, что подразумевали эти факты, но он вздохнул и, собрав всю свою решимость, достал с заднего сиденья зонтик. Медленно пройдя под дождем к дому, он зашел в приемную и попросил первого попавшегося служащего позвать Энди Мейдена. Пять минут спустя к нему вышел и сам бывший сотрудник Особого отдела.

— Томми, — приветливо сказал он, — у тебя какие-то новости? Пойдем ко мне.

Пропустив его в кабинет возле стойки регистрации, он зашел следом и тщательно прикрыл дверь.

— Расскажите мне о вашем майском визите в Ислингтон, Энди, — с ходу потребовал Линли, понимая, что нерешительность ослабит его позиции и даст Мейдену надежду на его сочувствие. — Расскажите мне о разговоре, завершившемся фразой: «Да лучше я увижу тебя мертвой, чем позволю пойти на это».

Мейден сел и предложил стул Линли. Он помедлил с ответом, дожидаясь, пока Линли займет свое место. Молчание продлилось еще немного, словно он собирался с духом, прежде чем ответить.

Наконец он сказал:

— Штраф за неправильную парковку.

На что Линли ответил:

— Да, никто не смог бы обвинить вас в некомпетентности.

— То же самое можно сказать о тебе. Ты проделал хорошую работу, Томми. Я всегда верил, что ты станешь блестящим детективом.

Пожалуй, такой комплимент походил на оскорбление, принимая к сведению очевидные теперь причины, по которым Энди Мейден попросил прислать именно его, всегда восхищавшегося старым детективом, для расследования дербиширского дела.

— У меня хорошая команда, — сухо произнес Линли. — Так расскажите мне об Ислингтоне.

Они наконец подошли к проблеме, и в глазах Мейдена отразилась такая боль, что Линли вдруг понял, что вынужден предпринимать героические усилия, чтобы его не захлестнул поток жалости к старому другу.

— Она попросила меня приехать, — сказал Мейден. — Вот я и приехал.

— В прошедшем мае. В Лондон, — уточнил Линли. — Вы заехали в Ислингтон повидаться с дочерью.

— Все верно.

Он подумал, что Николь понадобилась его помощь по перевозке ее имущества на лето в Дербишир, где она, по предварительной декабрьской договоренности, собиралась работать в конторе Уилла Апмана. Поэтому вместо самолета или поезда он воспользовался «лендровером», чтобы удобнее было отвезти домой все вещи, без которых она сможет обойтись последние несколько недель, оставшиеся до окончания семестра на юридическом факультете.

— Но она не собиралась ехать домой, — сказал Мейден. — И пригласила меня в Лондон совсем по другому поводу. Хотела поделиться своими дальнейшими планами.

— Относительно проституции, — сказал Линли. — Которой планировала начать заниматься в Фулеме.

Мейден резко закашлялся и прохрипел:

— О господи.

Упорно подавляя в себе малейшие проявления сочувствия, Линли вдруг осознал, что не может заставить этого человека рассказать о событиях того дня в Лондоне. Поэтому он сам изложил все факты в той последовательности, в какой узнал их, начиная с практики Николь в фирме «Управление финансами МКР», продолжив ее трудами на благо «Глобал-эскорт», выгодным знакомством с Вай Невин и выбором специализации в качестве доминатрикс в садомазохистских истязаниях. В заключение он добавил:

— Сэр Адриан полагает, что она могла согласиться поехать на лето домой только по одной причине — из-за денег.

— Да, это был компромисс, — признался Мейден. — Она пошла на него ради меня.

После яростного спора с дочерью ему удалось уговорить ее проработать лето у Апмана и по крайней мере попытаться начать работать по специальности. Он заключил с ней соглашение, пообещав заплатить ей больше, чем она заработала бы, оставшись в Лондоне. Ему пришлось взять в банке ссуду, чтобы покрыть сумму, затребованную Николь в качестве вознаграждения, но он решил, что эти деньги будут потрачены с пользой.

— Вы верили, что она поймет все выгоды адвокатского бизнеса? — спросил Линли.

Такая перспектива едва ли казалась вероятной.

— Я надеялся, что выгодным ей покажется общение с Апманом, — ответил Мейден. — Я видел, как он обольстителен с женщинами. Он умеет их обворожить. Мне подумалось, что они с Николь… Томми, я готов был испробовать любые средства. Мне все еще казалось, что какой-нибудь подходящий мужчина сможет вернуть ее на путь истинный.

— Разве Джулиан Бриттон был бы не лучшим выбором? Он ведь, кажется, уже давно любил ее.

— Джулиан слишком откровенно обожал ее. Она нуждалась в мужчине, способном не только соблазнить ее, но и поддерживать в ней интерес. И Апман вполне подходил на такую роль. — Мейден, похоже, вдруг услышал свои собственные слова, поскольку, сделав последнее признание, вздрогнул и дал волю слезам. — О боже, Томми. Она довела меня до этого.

И Линли наконец столкнулся с тем, чего упорно не желал видеть. Он отрицал возможную вину этого человека, учитывая то, кем он был в Нью-Скотленд-Ярде, хотя именно его положение в Нью-Скотленд-Ярде, как ничто другое, могло бы свидетельствовать о его виновности. Мастер обмана и притворства, Энди Мейден много лет проработал в преступном мире под прикрытием, где связи между фактом и вымыслом, между беззаконием и добропорядочностью поначалу воспринимались расплывчато, а в результате и вовсе исчезали.

— Расскажите мне, как все произошло, — холодно произнес Линли. — Расскажите, чем вы пользовались кроме ножа.

Мейден опустил руку.

— Боже милостивый… — хрипло воскликнул он. — Томми, не думаешь же ты… — Тут он, видимо, припомнил только что сказанные слова, пытаясь определить, где именно возникло непонимание между ними. — Она довела меня до взяточничества. Заставила оплачивать ее работу у Апмана, чтобы он мог завоевать ее сердце… чтобы ее мать никогда не узнала, кем она стала… потому что это сокрушило бы ее. Но нет. Нет. Ты не можешь думать, что я убил ее. Я был здесь в ту ночь, когда она умерла. Здесь, в отеле. И… о боже, она же была моим единственным ребенком.

— И предала вас, — сказал Линли. — После всего, что вы сделали для нее, после той жизни, которую вы ей подарили…

— Нет! Я любил ее. У тебя есть дети? Дочь? Сын? Ты понимаешь, что значит видеть будущее в своем ребенке и сознавать, что ты будешь жить, что бы ни случилось, просто потому, что существует твоя дочь?

— В качестве шлюхи? — спросил Линли. — В качестве проститутки, принимающей от мужчин заказы по телефону и истязающей их плетью? Разве не вы сказали ей: «Да лучше я увижу тебя мертвой, чем позволю пойти на это»? А она ведь как раз собиралась вернуться в Лондон на следующей неделе, Энди. Вы купили у нее только отсрочку от неизбежного, оплатив ее работу в Бакстоне.

— Я не делал этого! Томми, послушай меня! Во вторник вечером я был здесь!

Разволновавшись, Мейден повысил голос, но тут раздался стук в дверь, и она открылась еще до того, как оба успели произнести хоть слово. На пороге стояла Нэн Мейден. Она переводила взгляд с Линли на мужа и ничего не говорила.

Но ей и не надо было объяснять то, что Линли прочел на ее лице. «Она знает, что он сделал, — подумал он. — Боже мой, она знала это с самого начала».

— Оставь нас! — крикнул Энди Мейден жене.

— Не думаю, что это необходимо, — сказал Линли.

__________

Барбара Хейверс никогда не бывала в Уэстерхеме и довольно скоро обнаружила, что ей придется изрядно покружить, чтобы добраться туда от дома Сент-Джеймса в Челси. Покинув дом Линли на Итон-террас, она быстро добралась до Сент-Джеймсов. «Почему бы не заглянуть к ним?» — подумала она, выехав на Кингс-роуд, от которой до Чейни-роу просто рукой подать. На самом деле ей отчаянно хотелось выпустить пар, повидав эту милую супружескую пару, которая, как она отлично знала, тоже на личном опыте разок-другой испытала на себе доходящий до абсурда фирменный педантизм инспектора Линли. Но ей не дали возможности поделиться своей историей. Открыв входную дверь, Дебора Сент-Джеймс издала необъяснимый ликующий возглас, оглянувшись в сторону кабинета, и мгновенно потащила Барбару в дом, с такой радостью, словно увидела нежданно вернувшегося с войны родственника.

— Ура, Саймон! — провозгласила она. — Все складывается превосходно!

И произошедший между ними тремя разговор заставил Барбару спешно отправиться в Кент. Однако, чтобы попасть туда, ей пришлось преодолеть лабиринт не обозначенных на карте улочек без названия, который сделал слова «южный берег реки» синонимом «сошествия в ад». Переехав мост Альберта, Барбара сразу же заплутала, и минутная рассеянность обернулась для нее ужасным получасовым кружением по Клапаму в тщетных поисках трассы А205. Найдя-таки ее в итоге и следуя по ней к Левисхему, Барбара всерьез задумалась о пользе использования Интернета для определения точного места жительства нужного свидетеля-эксперта.

А нужный эксперт в данном случае проживал в Уэстерхеме, где поблизости от Квебек-хауса находилась и его мастерская.

— Вы не пропустите его, — убеждал он Барбару по телефону. — Квебек-хаус — главная достопримечательность Иденбридж-роуд. Перед ним вы увидите вывеску. Квебек-хаус сегодня открыт, и перед ним на автостоянке, вероятно, будут торчать туристские автобусы. Оттуда до меня меньше пятисот ярдов.

И вот наконец она обнаружила его мастерскую, представляющую собой обшитое досками сооружение, над дверью которого красовалась вывеска «Золотой колчан».

Эксперта звали Джейсон Харли, и его мастерская находилась непосредственно в его доме, оригинальном жилище, с Соломоновой мудростью разделенном стеной ровно посередине. В этой стене зиял чрезмерно широкий дверной проем, и именно из него выкатился Джейсон Харли в прекрасно оборудованной инвалидной коляске, достойной спортсмена-марафонца, когда Барбара позвонила в дверь его дома.

— Вы, наверное, констебль Хейверс? — спросил Харли.

— Барбара, — сказала она.

Он отбросил назад густую массу прямых, как солома, белокурых волос.

— Итак, Барбара, вам повезло, что вы застали меня дома. По воскресеньям я обычно выезжаю на охоту. — Откатываясь в глубину дома, он поманил ее за собой, сказав: — Будьте добры, проверьте, чтобы вывеска была повернута стороной «закрыто». А то у меня тут, знаете ли, образовался своеобразный фан-клуб, в который любят заскочить местные фанаты, когда видят, что он открыт.

Последнее замечание он произнес с иронической усмешкой.

— Досаждают? — спросила его Барбара, думая о невоспитанных хулиганах и о тех мучениях, которые они могли бы причинить человеку, страдающему параличом нижних конечностей.

— Девятилетние мальчишки. Я выступал как-то у них в школе. И теперь стал их кумиром. — Харли приветливо улыбнулся. — Итак, Барбара, чем я могу вам помочь? Вы сказали, что хотели бы посмотреть, чем я располагаю.

— Верно.

Они разыскали этого мастера по Интернету, где он завел рекламную веб-страничку своего бизнеса, а близость его мастерской к Лондону способствовала тому, что Барбара выбрала его в качестве эксперта. По телефону, который имелся как в жилой части дома, так и в мастерской, Джейсон Харли сообщил ей, что по воскресеньям он не работает, но согласился принять ее, когда она объяснила причины ее звонка.

Оказавшись в тесном помещении «Золотого колчана», Барбара стала разглядывать имеющееся там сырье — стекловолокно, тисовое дерево и углеродистая сталь, необходимые для производства оружия Джейсона Харли. Стены скрывались за стеллажами. Вдоль единственного широкого прохода тянулся ряд витрин. В глубине виднелись рабочие столы. В самом центре поблескивал кленовый стенд, за стеклом которого красовалась на ленте медаль. Присмотревшись к награде, Барбара обнаружила, что это олимпийское золото. Значит, Джейсон Харли успел прославиться не только в Уэстерхеме.

Оторвавшись от созерцания медали, Барбара взглянула на ее обладателя, отметив, что он наблюдает за ней.

— Потрясающе, — сказала она. — Вы сделали это, сидя в коляске?

— В общем-то, я мог бы повторить рекорд и в коляске, — сообщил он. — Если бы у меня было побольше времени для тренировок. Но тогда я еще бегал на своих двоих. Коляска появилась позже. После аварии дельтаплана.

— Тяжелый случай, — сказала она.

— Я справляюсь. Лучше, чем многие, смею сказать. Так чем я могу помочь вам, Барбара?

— Расскажите мне о кедровых стрелах, — сказала она.

Апогеем многолетних тренировок и соревнований Джейсона Харли стала олимпийская золотая медаль. Годы тренировок и состязаний сделали его редким мастером в области стрельбы из лука. А падение с дельтаплана заставило подумать, как он может использовать спортивное мастерство и знания для обеспечения самого себя и семьи, которую они с подругой хотели создать. В результате появилась лавка «Золотой колчан», где Харли продавал замечательные стрелы с наконечниками из углеродистой стали и современные луки, сделанные из стекловолокна и деревянных пластин, а также изготавливал историческое стрелковое оружие, известное со времен битвы при Азенкуре.[75]

Его лавка также обеспечивала постоянных клиентов стрелковым снаряжением: от замысловатых перчаток и костюмов лучника до наконечников стрел, выбор которых зависит от цели использования.

Барбаре хотелось спросить этого лучника: чем стреляют в спину девятнадцатилетнему парню? И какой тип наконечника подходит для этого? Но она решила не торопить события, понимая, что нужно собрать как можно больше информации, чтобы оставить хоть легкую вмятину на доспехах сильно настроенного против нее Линли.

Она попросила Харли рассказать об изготавливаемых им деревянных стрелах, и в частности о стрелах, которые он делает из порт-орфордского кедра.

Харли поправил ее, сказав, что он изготавливает стрелы только из кедровой древесины, и никакой другой. Заготовки присылают ему из Орегона. Каждая из них предварительно взвешивается, оценивается по классу и подвергается испытаниям на изгиб.

— Они необыкновенно надежны, — объяснил он, — что очень важно, поскольку стрела должна выдержать всю силу натяжения лука. Делают, конечно, стрелы и из сосны или ясеня… — он передал ей для примера готовую стрелу, — причем используются как местные породы деревьев, так и те, что привозят из Швеции. Однако орегонский кедр самый подходящий материал, вероятно по своим качествам, и, заглянув в любой стрелковый магазин Англии, вы обнаружите там именно такие стрелы.

Он проводил Барбару в дальнюю часть лавки, где находилась его мастерская. Там расположился ряд удобных для его сидячего положения рабочих столов, позволявших мастеру легко перемещаться от круговой пилы, которая проделывала прорези в древке, к специальным зажимам, с помощью которых оперение приклеивалось к древку. Для крепления наконечников использовался особо стойкий клей «Аралдайт». И, как Харли уже упомянул, тип наконечника зависел от цели использования стрелы.

— Кое-кто из лучников предпочитает стрелы собственного изготовления, — сообщил он в заключение. — Но это трудоемкая работа — полагаю, вы убедились в этом воочию, — так что большинство из них находят хорошего мастера и заказывают ему партию нужных стрел. Он может изготовить их с какими-нибудь характерными особенностями — в пределах разумного, естественно, — по желанию заказчика нанося те или иные опознавательные знаки.

— А зачем нужны опознавательные знаки? — спросила Барбара.

— Для соревнований, — сказал Харли. — Именно там в наши дни в основном используются большие луки.

Он пояснил, что существует два вида соревнований по стрельбе из большого лука: турниры лучников и полевая стрельба. В первом случае стреляют по традиционным мишеням: двенадцать дюжин стрел должны попасть в яблочко с разных дистанций. Во втором случае стрельбы проводятся в лесу или на холмах, а мишенью для стрел служат картонные животные. Но в любом виде победитель определяется по индивидуальному знаку, сделанному на его стрелах. И каждому английскому лучнику, участвующему в спортивных состязаниях, нужно, чтобы его стрелы отличались от стрел его соперников.

— А как же еще можно определить, чья стрела попала в мишень? — резонно спросил Харли.

— Точно, — сказала Барбара. — Как же иначе?

Она прочитала отчет о ранах, полученных Терри Коулом. А Сент-Джеймс рассказал ей, что Линли получил из Бакстона сообщение о третьем, неизвестном орудии убийства помимо уже имевшихся в качестве улик ножа и камня. Сейчас, практически зная, каким было третье орудие, она могла представить себе, как было совершено преступление.

— А скажите, мистер Харли, — спросила она, — с какой скоростью может хороший стрелок — ну, скажем, с десятилетней практикой за плечами — стрелять по мишени? Используя большой лук, конечно.

Он поразмыслил над вопросом, теребя пальцами нижнюю губу.

— Наверное, ему потребуется секунд десять на выстрел. Не больше.

— Так долго?

— Позвольте, я покажу вам.

Она подумала, что Харли собирается лично устроить демонстрацию. Но вместо этого он достал с полки колчан и, сунув туда шесть стрел, пригласил Барбару подойти к его коляске.

— Правша или левша? — спросил он.

— Правша.

— Ладно. Повернитесь-ка.

Чувствуя себя глуповато, она позволила ему надеть на себя колчан.

— Предположим, что в левой руке вы держите лук, — сказал он, закрепив ремни колчана на ее груди. — Так, теперь достаньте стрелу из колчана. Только одну.

Пока она выполняла его указание, с некоторым трудом произведя незнакомую операцию, Харли объяснял, что после этого ей нужно вставить стрелу, потом оттянуть тетиву лука назад и прицелиться.

— Это вам не пистолет. Тут приходится перезаряжать и прицеливаться после каждого выстрела. Опытный лучник производит все эти действия менее чем за десять секунд. Но вам пришлось бы… никаких обид…

Барбара рассмеялась.

— Не меньше двадцати минут.

Она глянула на себя в зеркало, висевшее на двери, из которой раньше выкатился в мастерскую Джейсон. Стоя перед ним, она попрактиковалась в извлечении стрел из колчана. Представив, что держит в руках лук, Барбара мысленно прицелилась в воображаемую цель: не в яблочко мишени или картонного зверя, а в живого человека. В сущности, она видела перед собой двух людей, сидящих рядом у костра, свет которого лишь слегка рассеивал ночную тьму на поляне.

Он не стал стрелять в девушку, потому что охотился не за ней, подумала Барбара. Но у него не было при себе другого оружия, а он отчаянно хотел убить парня, и ему пришлось воспользоваться тем, что имелось, надеясь, что удастся убить его сразу, поскольку — учитывая присутствие второго человека — у него может не оказаться возможности второй раз выстрелить в Коула.

Так что же все-таки случилось? Выстрел оказался неточным. Допустим, в последний момент парень вдруг отклонился. Или убийца целился в шею, а вместо этого попал в спину. А девушка поняла, что кто-то пытается напасть на них из темноты, и попыталась спастись бегством. И поскольку она убежала в темноту, лук и стрелы были бессильны против нее. Поэтому убийце пришлось догнать ее. Он расправился с ней и вернулся к парню.

Барбара сказала:

— Джейсон, если бы одна из таких стрел попала в спину, что почувствовал бы человек? Сообразил бы он, что кто-то пытается его убить? Стрелой, я имею в виду.

Харли взглянул на стойку с луками, словно ответ скрывался между ними.

— Думаю, сначала он почувствовал бы чрезвычайно сильный удар, — задумчиво сказал он, — похожий скорее на удар молотка, чем стрелы.

— Мог ли он двигаться? Встать?

— А почему бы и нет? До тех пор, конечно, пока не понял, что произошло на самом деле. А затем, вероятно, испытал бы шок. Особенно если сунул руку за спину и обнаружил в ней древко стрелы. Господи, да его мог охватить настоящий ужас. Наверное, человек даже лишился бы…

— Чувств, — закончила Барбара. — Потерял сознание и упал.

— Верно, — согласился он.

— А стрелу потом могли вырвать из тела.

— Зависит от того, как он упал, но в принципе такое возможно.

И следовательно, мысленно рассудила Барбара, в ране могла остаться щепка, когда убийца, озабоченный тем, чтобы скорее удалить из тела орудие, по которому полицейские могли узнать его, вытаскивал стрелу из спины жертвы. Причем тогда Терри Коул был еще жив. Просто потерял сознание от шока. Поэтому убийца, проломив череп беглянке, вернулся, чтобы прикончить его. Но в его распоряжении по-прежнему оставался только лук. И ему пришлось искать более подходящее оружие на лагерной стоянке.

Добив парня ножом, он спокойно принялся рыться в вещах, пытаясь найти то, что, по его предположению, спрятал там Терри Коул: оригинальное произведение Чандлера. Источник богатства, которого его лишило завещание отца.

Джейсон Харли должен был прояснить еще только один момент.

— Джейсон, а мог ли кончик стрелы…

— Наконечник, — поправил он.

— Да, наконечник. Мог ли он пронзить человеческую плоть? Я вообще-то думала, что все стрелы должны иметь резиновые концы или что-то в таком роде, если стрельба проводится в публичных местах.

Харли улыбнулся.

— Присоски, вы имеете в виду? Как в детских играх с луком и стрелами?

Он прокатился мимо нее к одной из витрин, достал оттуда коробочку и вывалил ее содержимое на низкий стеклянный прилавок. Это, сказал он, наконечники, используемые для кедровых стрел. Для охотничьих затей или полевых состязаний, как правило, используется кинжальная заточка наконечника. И он предложил Барбаре проверить его остроту.

Она проверила. Цилиндрическое основание металлического наконечника завершалось стреловидной формой, заточенной в виде чертовски опасного четырехгранного острия, стремительный полет которого вполне мог стать смертоносным. Слегка прижимая к пальцу острую грань острия, Барбара слушала, как Харли подробно перечисляет особенности имеющихся у него в продаже наконечников. Он разложил на прилавке несколько видов плоских треугольных и охотничьих наконечников, объясняя их назначение. А напоследок показал ей копии средневекового оружия.

— Вот такие стрелы, — сказал он в конце, — используются в исторических турнирах и битвах.

— В битвах? — недоверчиво повторила Барбара. — Неужели люди все еще стреляют друг в друга из лука?

— Не в настоящих битвах, конечно, и к тому же когда разыгрываются исторические сражения, то для безопасности на наконечники надевают резиновые чехлы. Так бывает при воспроизведении знаменитых исторических битв. Частенько по выходным в одном из замков или поместий собирается множество воинов, чтобы поиграть в солдатиков. Эта забава весьма распространена в нашей стране.

— И люди приезжают на такие постановки и везут с собой в багажнике лук и стрелы?

— Совершенно верно. Именно так они и поступают.

Глава 27

Дождь лил с неослабевающей силой, да вдобавок еще поднялся ветер. На автостоянке гостиницы «Черный ангел» ветер с дождем устроили вялые игры с верхним слоем мусора, торчавшего из переполненного контейнера. Ветер взметал вверх старые размокшие картонные коробки и газеты, а ливень налеплял их на ветровые стекла и колеса пустых машин.

Выбравшись из «бентли», Линли спрятался под зонтом от запоздалой летней грозы. Захватив чемодан, он быстро свернул за угол здания и нырнул в двери гостиницы. Стоявшая у входа вешалка обросла промокшими плащами и куртками более дюжины воскресных клиентов, чьи головы маячили за желтоватым стеклом, украшавшим верхнюю половину двери бара. Рядом с вешалкой на ярко освещенной веранде влажно поблескивал добрый десяток зонтов на продолговатой железной стойке. Линли потопал ногами на коврике, стряхивая с ботинок излишки воды. Повесив плащ на свободное место, он добавил свой зонт к остальным и прошел через бар к стойке администратора.

Если владелец «Черного ангела» и удивился его скорому возвращению, то виду не подал. Туристский сезон уже почти закончился, и теперь здесь радовались любому постояльцу, вздумавшему переночевать в гостинице. Хозяин достал ключи — Линли уныло заметил, что ему предоставили тот же номер, — и спросил, предпочитает ли он сам отнести багаж или передаст его на попечение служащих. Линли не отказался от предложенных услуг и, оставив чемодан, зашел в бар подкрепиться.

Воскресный ланч уже давно закончился, но ему сообщили, что он может заказать холодный салат с ветчиной или фирменную фаршированную картошку в мундире, если не будет чрезмерно привередлив к начинке. Он сказал, что его все вполне устраивает, и заказал оба блюда.

Но когда блюда появились перед ним на столе, он вдруг понял, что не так уж и голоден. Отковырнув кусок картофеля, запеченного с чеддером, он поднес вилку ко рту, но тут же почувствовал, что не в состоянии всухомятку прожевать или даже проглотить хоть какую-то твердую пищу. Линли положил вилку на тарелку и попросил принести пиво. Наверное, надо просто выпить для начала.

Ему хотелось верить Мейденам. Хотелось верить не потому, что они могли предложить ему слишком мало свидетельств в поддержку их показаний, а потому, что не хотелось верить ничему иному. Глупо было бы отрицать, что время от времени полицейские сворачивают с пути истинного. Только в Бирмингеме, Гилдфорде и Бриджуотере произошло три преступления, потянувшие за собой множество других — шесть, четыре и четыре соответственно-в связи с осуждением подсудимых вследствие ложных свидетельских показаний, избиений в комнатах для допросов и сфабрикованных признаний с фальшивыми подписями. Каждый из тех приговоров стал результатом должностного преступления полицейских, для которых не могло быть никакого оправдания. То есть плохие полицейские были не такой уж редкостью: одни — чересчур ревностные, откровенно пристрастные или совершенно коррумпированные, а другие — просто слишком ленивые или неспособные выполнять свою работу на должном уровне.

Но Линли не хотел верить, что Энди Мейден мог стать плохим полицейским. Не хотел верить и в то, что Энди был отчаявшимся отцом, исчерпавшим все возможные пути воспитания ребенка. Даже сейчас, после разговора с Энди и наблюдения за его общением с женой, после вероятной оценки их сдержанных высказываний, жестов и настороженных взглядов, Линли обнаружил, что его ум и сердце отказываются принять смысл исходных фактов. Нэн Мейден вошла к ним в ту душную комнатку за стойкой регистрации Мейден-холла и плотно закрыла дверь. Ее муж сказал:

— Нэнси, не волнуйся. Постояльцы… Нэн, мы разберемся здесь без тебя, — и бросил умоляющий взгляд на Линли.

Однако тот не мог выполнить его молчаливую просьбу, поскольку только с помощью Нэн Мейден надеялся до конца выяснить, что случилось с Николь в Колдер-мур.

Она обратилась к Линли:

— Мы сегодня никого не ждали. Вчера я уже сказала инспектору Ханкену, что Энди провел ту ночь дома. Я объяснила…

— Да, — подтвердил Линли. — Мне сообщили.

— Тогда я не понимаю, какой толк в новых расспросах. — Она замерла около двери, и ее слова казались такими же напряженными, как и ее поза. — Насколько я поняла, вы приехали именно ради этого, инспектор. Вы собираетесь опять допрашивать Энди, вместо того чтобы предложить нам новые сведения о смерти Николь. Энди не выглядел бы сейчас так ужасно, не терзался бы бесконечной мукой, если бы вы не спросили его, не он ли на самом деле… не он ли побывал в ту ночь на проклятой поляне… — Она вздохнула и решительно добавила: — Нет, во вторник вечером он был здесь. И я уже говорила об этом инспектору Ханкену. Так чего же еще вы хотите от нас?

Полной правды, подумал Линли. Он хотел услышать от них всю правду. Более того, хотел, чтобы они оба посмотрели правде в глаза. Но в последний момент, когда можно было бы рассказать Нэн всю правду о жизни ее дочери в Лондоне, он промолчал. В конечном счете подробности о жизни Николь все равно выплывут — в ходе допросов, в приобщенных к делу показаниях и в суде, — и не было никакой причины вываливать их прямо сейчас. Пусть пока полежит в шкафу тот оскаленный скелет, о существовании которого мать девушки даже не подозревала. Хотя бы в этом на данный момент Линли мог уважить желания Энди Мейдена.

— Миссис Мейден, кто может подтвердить ваши слова? Инспектор Ханкен сообщил мне, что Энди ушел спать ранним вечером. Возможно, кто-то еще видел его?

— А кто еще мог видеть? Служащие не заходят в наши личные комнаты без особой надобности.

— И вы никого из них не просили навестить Энди в тот вечер?

— Я сама навещала его.

— В том-то и затруднение, вы понимаете?

— Нет, не понимаю. Я же говорю вам, что Энди никуда не уходил… — Она нервно прижала к горлу кулаки и зажмурила глаза. — Он не убивал ее!

Итак, эти слова были наконец произнесены. Но даже после этого Нэн Мейден не задала логически вытекающего из них вопроса. Она не спросила: «Зачем? Зачем моему мужу убивать собственную дочь?» И ее недомолвка казалась весьма многозначительной.

— Что вам известно о планах вашей дочери на будущее? — спросил он супругов, предоставляя Энди Мейдену возможность открыть своей жене все худшее, что было известно об их единственном ребенке.

— Наша дочь не имеет будущего, — ответила Нэн. — Поэтому о ее планах, каковы бы они ни были, говорить неуместно.

— Я готов пройти проверку на детекторе лжи, — внезапно сказал Энди Мейден. Из этого предложения стало ясно, как отчаянно он хочет избавить жену от рассказа о лондонских делах их дочери. — Это ведь не так трудно устроить. Мы можем найти кого-то… Я хочу пройти эту проверку, Томми.

— Энди, нет.

— Я договорюсь, чтобы ее устроили нам обоим, если хотите, — продолжил Мейден, не обращая внимания на жену.

— Энди!

— А как еще мы можем убедить его в том, что он идет по ложному следу? — спросил ее Мейден.

— Но с твоими нервами… — сказала она. — Ведь ты сейчас в таком издерганном состоянии… Энди, они все поймут неправильно, у них будут искаженные данные. Не надо делать этого.

— Я не боюсь проверки.

И Линли увидел, что он действительно не боится. Именно об этом он думал всю дорогу до Тайдсуэлла и гостиницы «Черный ангел».

Сидя перед тарелками с ужином, он размышлял о том, что могло бы означать такое бесстрашие: невиновность, браваду или лицемерие? Любое из трех, подумал Линли, и, несмотря на все, что ему было известно об этом человеке, он знал, на что по-прежнему надеется.

— Инспектор Линли?

Он поднял глаза. Перед ним стояла официантка, хмуро взирая на нетронутую еду. Он хотел было извиниться за то, что не рассчитал свои силы и заказал слишком много еды, когда она сказала:

— Вам звонят из Лондона. Если хотите, можете воспользоваться телефоном за стойкой бара.

Звонившим оказался Уинстон Нката, и голос констебля звучал возбужденно.

— Свежие новости, шеф, — выпалил он, едва услышав голос Линли. — В заключении сказано, что на теле Коула нашли кедровую щепку. Сент-Джеймс говорит, что исходным орудием убийства была выпущенная из лука стрела. Выстрел в темноте. Девушка убежала, поэтому он не смог застрелить и ее. Ему пришлось догнать ее и ударить по голове камнем.

Нката рассказал о том, какие особенности заметил Сент-Джеймс в патологоанатомическом отчете, как он истолковал их и какие сведения о стрелах и больших луках получил Нката — собственной персоной — в Кенте, в мастерской одного лучника.

— Убийца наверняка забрал стрелу с места преступления, — закончил Нката, — потому что многие большие луки используются в спортивных состязаниях, а все принадлежащие им стрелы помечены и их можно идентифицировать.

— Каким образом помечены стрелы?

— На них нанесены инициалы стрелка.

— Боже правый! Это как будто подпись под преступлением.

— Не совсем так. Инициалы могут быть вырезаны или выжжены на древке либо нанесены на него с помощью трафарета. Но в любом случае на месте преступления они все равно что отпечатки пальцев.

— Высший балл, Уинни, — сказал Линли. — Отличная работа.

Констебль закашлялся.

— М-да. В общем, пришлось поработать.

— Значит, если мы найдем стрелка, то получим и убийцу, — подытожил Линли.

— Похоже на то, — согласился Нката. — Как ваш разговор с Мейденами, инспектор?

— Он хочет пройти проверку на детекторе лжи, — сообщил ему Линли о результате своего разговора с родителями убитой девушки.

— Уточните, не приглашали ли его в выходные дни принять участие в исторической битве Столетней войны.

— Вы это о чем?

— На состязаниях, турнирах и в реконструкциях исторических сражений обычно пользуются большими луками. Так не сражался ли наш мистер Мейден шутки ради с «французами» в Дербишире?

Линли глубоко вздохнул. Он почувствовал, как тяжкое бремя свалилось с его плеч, а из тумана памяти выплыли четкие очертания берега реки Уай.

— Бротон-мэнор! — воскликнул он.

— Что?

— Именно там я найду большой лук, — пояснил Линли. — И у меня есть превосходная идея насчет того, кто умеет стрелять из него.

В Лондоне Нката повесил трубку и встретил пристальный взгляд Барбары. Он уныло посмотрел на нее.

— Ну что? — Сердце у нее болезненно сжалось. — Только не говори мне, Уинни, что он не поверил тебе.

— Да поверил, поверил.

— Слава богу. — Она взглянула на него повнимательнее. У него был удрученный вид. — Тогда в чем дело?

— Это же ты все разузнала, Барб. Мне не по душе принимать незаслуженные похвалы.

— Да брось ты. Он не стал бы даже слушать, если бы эту новость сообщила ему я. А тебя он выслушал с удовольствием.

— Но из-за этого я схлопотал больше похвал, чем ты. А мне не особенно нравится, когда меня хвалят ни за что.

— Забудь. У нас не было иного выхода. Меня пока надо вывести из игры, чтобы его светлости не пришлось выжимать свои панталоны. Что он собирается делать?

Нката сказал ей, что Линли планирует найти большой лук в Бротон-мэноре. Она покачала головой, явно не одобряя столь бесплодного намерения.

— Он гоняется за химерами, Уинни. В Дербишире нет нужного нам большого лука.

— Откуда такая уверенность?

— У меня нюх на это дело. — Она собрала документы, принесенные в кабинет Линли. — Пожалуй, я позвоню и попрошу дать мне отлежаться пару дней, скажу, что подхватила грипп, но ты ничего не знаешь обо мне. Договорились?

Нката кивнул.

— А чем на самом деле ты займешься?

Барбара показала то, что получила от Джейсона Харли перед уходом из его мастерской в Уэстерхеме. Это был длинный список адресов, по которым рассылались его ежеквартальные каталоги. Он щедро вручил ей этот список вместе с записями о каждом клиенте, который заказывал стрелы в «Золотом колчане» за последние шесть месяцев, но добавил:

— Не думаю, что это вам сильно поможет, потому что в стране существует множество стрелковых клубов и магазинов, где ваш клиент мог заказать себе стрелы. Но если вы хотите попытать счастья с моими заказчиками, то я с удовольствием предоставлю вам всю информацию.

Барбара ухватилась за его предложение. И даже прихватила пару его каталогов на всякий случай. Для легкого воскресного чтения, подумала она, запихивая их в сумку. Судя по нынешнему положению дел, свободного времени у нее будет до черта.

— Ну а как твои дела? — спросила она Нкату. — Инспектор выдал тебе очередное задание?

— Провести воскресный вечер с мамулей и папулей.

— Да, чудное задание! — с улыбкой воскликнула она и направилась к выходу из кабинета, когда на столе Линли вдруг зазвонил телефон. — Хо-хо. Забудь о воскресном вечере, Уинстон.

Участие Нкаты в телефонном разговоре ограничивалось краткими репликами:

— Нет. Не здесь. Простите… В Дербишире… Констебль Уинстон Нката… Да. Верно. Почти верно, но это не совсем тот случай, к сожалению… — После длительной паузы, во время которой Нката с интересом слушал, он просиял улыбкой и спросил: — Она хочет? — Затем взглянул на Барбару и по какой-то причине выразительно поднял большой палец, показывая, что узнал нечто очень хорошее. — Приятные новости. Просто отличные. Спасибо. — Он послушал еще немного и глянул на стенные часы. — Хорошо. Сделаю. Скажем, минут тридцать?… Да. У нас точно есть возможность принять заявление. — Он вновь повесил трубку и кивнул Барбаре: — Это по твою душу, Барб.

— По мою? Остынь, Уинни, ты еще не получил старшего звания, чтобы дергать меня, — запротестовала она, чувствуя, что ее планы на воскресный вечер вылетают в трубу.

— Верно. Но я думаю, что тебе не захочется пропустить такое событие.

— Меня отстранили от дела.

— Да знаю, знаю. Но поскольку шеф уже не считает это важной версией, то я не понимаю, почему бы тебе не проверить ее самостоятельно.

— Да что проверить-то?

— Вай Невин окончательно пришла в себя, Барб. И хочет, чтобы кто-то принял от нее заявление.

__________

Позвонив домой инспектору Ханкену, Линли застал его в гараже — тот, очевидно, пытался разобраться в инструкции по сборке детских качелей.

— Мне далеко до того «гениального» конструктора, который их придумал, — воскликнул Ханкен, готовый с радостью принять любое предложение, лишь бы отвлечься от этого безнадежного дела.

Линли ознакомил его с новостями. Ханкен согласился, что пропавшее орудие убийства вполне может быть выпущенной из лука стрелой.

— Тогда понятно, почему ее не сунули вместе с ножом в ящик с песком, — заметил он. — И если нам удастся найти стрелу с инициалами, то я отлично представляю, чьими они, вероятнее всего, окажутся.

— Помнится, вы сами рассказывали мне, какими способами Джулиан Бриттон зарабатывает деньги в Бротон-мэноре, — согласился Линли. — Похоже, Питер, мы наконец напали на нужный след. Я сейчас поеду туда, чтобы выяснить…

— Поедете туда? А где, черт возьми, вы находитесь? — удивленно спросил Ханкен. — Разве вы не в Лондоне?

Линли почти не сомневался, в каком направлении заработает мысль Ханкена, когда он сообщит ему, почему так спешно вернулся из Лондона. И коллега не разочаровал его.

— Я так и знал, что у Мейдена рыльце в пушку! — воскликнул Ханкен, выслушав объяснения Линли. — Ведь именно он отыскал ее машину за придорожной стеной, Томас. Но его поиски наверняка не увенчались бы успехом, если бы он не знал, куда она поехала. В Лондоне он пронюхал, какими делишками она занялась, и не смог пережить такого позора. Вот он и треснул ее по башке. Только так — смею сказать — он мог помешать ей выболтать эти ужасные новости матери.

Последнее замечание настолько совпадало с реальными желаниями Мейдена, что Линли удрученно подумал о проницательности Ханкена. Тем не менее он сказал:

— Энди заявил, что хочет пройти проверку на детекторе лжи. И я не думаю, что он высказал бы подобное предложение, если бы испачкал руки в крови Николь.

— Черта с два не высказал бы, — возразил Ханкен. — Не стоит забывать, что этот малый работал тайным агентом. Если бы он не научился мастерски притворяться своим в преступной среде, то уже давно был бы покойником. Проверка на детекторе для Энди Мейдена не более чем шутка. И сыграет он ее, между прочим, с нами.

— У Джулиана Бриттона более весомый мотив, — заметил Линли. — Давайте все-таки посмотрим, что я смогу вытрясти из него.

— Вы просто подыгрываете Мейдену. Это же понятно. Он выезжает на своих былых заслугах, на возникшем между вами духе товарищества.

И к слову сказать, между ними действительно витал дух товарищества. Однако их совместному прошлому не удалось ослепить Линли. Он отлично видел все варианты. Но было бы полным безрассудством безоговорочно поверить в то, что Энди Мейден стал убийцей, не учитывая возможной вины другого человека, имеющего более сильный мотив.

Ханкен повесил трубку. Линли звонил ему из номера гостиницы, поэтому уже через пять минут, распаковав свои вещи, он готов был выехать в Бротон-мэнор. Поднявшись в номер, чтобы сделать звонок, он не стал забирать с веранды зонт и плащ и сейчас, оставив свой ключ на стойке администратора, зашел за ними.

Он заметил, что посетители бара в основном разошлись. На стойке осталось всего три зонта, а на вешалке висела лишь одна куртка, не считая его плаща.

При иных обстоятельствах висевшая на вешалке куртка не привлекла бы его внимания. Но, пытаясь освободить ручку своего зонта, зацепившуюся за спицы соседнего, Линли неловко задел плечом вешалку и счел своим долгом поднять с пола упавшую куртку.

Сначала он не придал значения тому, что она сделана из черной кожи. И лишь когда темный и притихший зал бара подсказал ему, что все клиенты разошлись, до него дошло, что эта кожаная куртка не имеет владельца.

Переведя взгляд с закрытой двери бара на черную кожаную куртку, он почувствовал внутреннюю дрожь. Нет, не может быть. Но, произнося мысленно эти слова, он уже ощупывал затвердевшую подкладку, а жесткой ее мягкая ткань могла стать в результате того, что промочившее ее вещество при высыхании свернулось…

Линли бросил зонт и подошел вместе с курткой к окну веранды, чтобы получше рассмотреть ее на свету. И тогда он заметил, что помимо неизвестного вещества, изменившего качество подкладки, сама кожа также получила повреждение. На спине зияла дыра размером примерно с пятипенсовую монету.

Не говоря уже о том, что подкладка куртки пропиталась кровью, Линли не требовалось быть медиком, чтобы сделать вывод о том, что дырка на спине приходится на то самое место, где на спине ее несчастного владельца находилась левая лопатка.

Нэн Мейден нашла мужа в его кабинете рядом с их спальней. Он ушел из нижнего кабинета, как только детектив покинул отель, но она не последовала за ним. Вместо этого она провела около часа, убирая в баре следы посещения последних дневных гостей и подготавливая столовую для приема постояльцев и других клиентов, которым мог потребоваться легкий воскресный ужин. Справившись с хозяйственными делами, она зашла на кухню проверить, как готовится вечерний суп, а потом, объяснив американским туристам, как добраться до театра «Норт-Лис-холл», где они собирались посмотреть новую версию «Джен Эйр», отправилась на поиски мужа.

Предлогом послужило желание накормить мужа: последние дни он практически ничего не ел, и она волновалась, что если он будет продолжать в том же духе, то совсем разболеется. Но на самом деле ее беспокоило совсем другое: нужно было отговорить Энди от идеи проверки на этом пресловутом полиграфе, предполагающем подсоединение к электронным датчикам. В его нынешнем состоянии он не смог бы дать правильных ответов ни на один вопрос.

Она поставила на поднос все, что могло хоть как-то возбудить его аппетит. Добавила туда два напитка, чтобы Энди было из чего выбирать, и поднялась наверх с заготовленным угощением.

Энди сидел за конторкой перед открытой обувной коробкой, содержимое которой было разложено по всей столешнице. Нэн произнесла его имя, но он не услышал ее, полностью поглощенный разбором вынутых из коробки бумаг.

Она подошла ближе и, заглянув к нему через плечо, обнаружила, что он в задумчивости рассматривает коллекцию писем, записок, рисунков и поздравительных открыток, накопившуюся почти за четверть века. Поводы для их написания были самыми разными, и объединял их только автор. Все эти рисунки и послания Энди Мейден получал от Николь на протяжении всей ее жизни.

Нэн поставила поднос с угощением рядом с уютным старым креслом, в котором Энди любил иногда посидеть с книжкой.

— Дорогой, тебе пора немного подкрепиться, — сказала она.

Ее не удивило, что он ничего не ответил. Она лишь сомневалась, действительно ли он ничего не слышит, или его молчание показывает, что он хочет остаться один. Но все равно это не имело значения. Она не уйдет, пока не поговорит с ним.

— Пожалуйста, Энди, — сказала она, — откажись от затеи с детектором лжи. Ты уже несколько месяцев ходишь сам не свой. Я позвоню утром этому инспектору и скажу, что ты передумал. Никто тебя за это не осудит. Ведь ты вправе отказаться от подобного допроса. Он поймет тебя.

Энди пошевелился. В руке он держал неумелый детский рисунок с подписью: «Папа вылезает из ванны», вызвавший когда-то давно много ласковых улыбок. Но сейчас представления той маленькой девочки, изобразившей обнаженного отца со смехотворно огромным пенисом, вызвали у Нэн содрогание, сменившееся оцепенением и полным отключением некоторых душевных эмоций.

— Я пройду это испытание. — Энди отложил рисунок в сторону. — У нас нет иного выхода.

Ей хотелось спросить: «А из какой ситуации нам нужен выход?» И она задала бы этот вопрос, если бы готова была услышать ответ. Но Нэн лишь спросила:

— А что, если проверка окажется неудачной?

Тогда он взглянул на нее, держа в руке очередное старое письмо. Нэн увидела написанное четким и твердым почерком Николь начало: «Любимый папуля!»

— А с чего вдруг ей оказаться неудачной? — удивился он.

— Из-за твоего состояния, — ответила она, думая: «Слишком рано. Прошло слишком мало времени». — Твои нервы совсем расшатаны, и поэтому прибор может выдать повышенные реакции. В полиции им дадут неверное истолкование. А если твой организм не будет реагировать, то полицейские вообще могут придумать все, что угодно.

«Они подумают, что ты виновен». Эта фраза повисла в воздухе между ними. Нэн вдруг показалось, что она разделяет их, словно они находятся на разных концах земли. И она поняла, что сама сотворила разделяющий их океан, но не в силах уменьшить это расстояние.

Энди сказал:

— Датчики полиграфа замеряют температуру, пульс

и частоту дыхания. Ничего особенного. Это не имеет никакого отношения к расшатанным нервам. Мне необходимо пройти проверку.

— Но зачем? Зачем?

— Потому что это единственный выход. — Он расправил листок на поверхности стола. Провел указательным пальцем по словам «Любимый папуля!». — Я не спал тогда. Пытался заснуть, но не смог, потому что разнервничался из-за резкого ухудшения зрения. Так зачем же ты сказала, что заходила ко мне, Нэнси?

Он поднял глаза и посмотрел на Нэн.

— Я принесла тебе немного перекусить, Энди, — оживленно сказала она. — Просто попробуй, и тебе наверняка понравится. Сделать тебе бутерброд с паштетом?

— Нэнси, — устало произнес он, — скажи мне правду. Прошу тебя, скажи правду.

— Она была замечательной, правда? — прошептала вместо ответа Нэн Мейден, показав на рисунки и письма Николь, вытащенные мужем из обувной коробки. — Самой лучшей на всем белом свете.

Вай Невин лежала в палате не одна, когда Барбара Хейверс приехала в госпиталь Челси и Вестминстера. Рядом с ее кроватью, словно огненноволосая мученица, застывшая в молитвенной позе у ног перебинтованной богини, сидела худущая девица с конечностями, похожими на велосипедные спицы, и с явно анорексического вида запястьями и лодыжками. Услышав звук закрывшейся двери, она оторвала голову от матраса.

— Как вы прошли? — недовольно спросила она, поднявшись на ноги и защищая подступы к кровати своим тщедушным телом. — Ведь копу у двери не велено пускать никого…

— Успокойтесь, — бросила Барбара, извлекая из сумки удостоверение. — Я из компании хороших парней.

Бочком выдвинувшись вперед, девица выхватила удостоверение и долго изучала его, кося одним глазом на Барбару, чтобы вовремя противостоять любым резким телодвижениям. Пациентка, лежащая за ее спиной на кровати, слегка шевельнулась и пробормотала:

— Все в порядке, Шелл. Я уже видела ее. Она приходила с тем чернокожим парнем. Ты его знаешь.

Шелл, заявив, что у Вай нет на земле лучшей подруги, чем Шелли Платт, и что она будет неустанно, попомните ее слова, заботиться о Вай до скончания дней, вернула Барбаре удостоверение и тенью скользнула на свое место. Барбара, вооружившись блокнотом и изгрызенной шариковой ручкой, приставила второй стул к кровати так, чтобы видеть лицо Вай Невин.

— Мне очень жаль, что вам так досталось, — сочувственно сказала она. — Пару месяцев назад я тоже попала в переделку. Поганая история, но я, по крайней мере, смогла привлечь к суду того подонка. А как вы? Что-нибудь помните?

Шелли подошла к изголовью кровати с другой стороны и начала поглаживать руку Вай. Это проявление ласки вызвало у Барбары раздражение, словно внезапный приступ контактного дерматита, но больную оно вроде бы порадовало. «Чем бы дитя ни тешилось», — подумала Барбара, приготовившись к записи показаний.

Из-под бинтов, скрывающих распухшее лицо, виднелись лишь глаза, малая часть лба и зашитая верхняя губа Вай Невин. Девушка выглядела как жертва взрыва, покалеченная разлетевшейся шрапнелью. Ее голос звучал так тихо, что Барбаре пришлось изо всех сил вслушиваться, чтобы понять сказанное.

— Ждала одного клиента. Славный папуля. Любит мазаться медом. Я намазываю его сначала… Вы понимаете? Потом облизываю.

«Хорошенькое обслуживание», — подумала Барбара.

— Понятно. Значит, медом, вы говорите? Отлично. Продолжайте.

Вай Невин так и сделала. Она рассказала, что, готовясь к свиданию с клиентом, оделась, как обычно, в его любимый наряд школьницы. Но, достав баночку меда, обнаружила, что его не хватит на все части тела, нуждающиеся в смазке.

— С лихвой хватило бы на его драгоценный член, — пояснила Вай с профессиональной откровенностью. — Но на всякий случай мне следовало иметь под рукой некоторый запас.

— Я себе представляю, — сказала ей Барбара.

Стоявшая в изголовье постели Шелл вдавила тощую коленку в край матраса и сказала:

— Я могу все рассказать, Вай. А то ты совсем обессилеешь.

Вай мотнула головой и продолжила историю. Она оказалась короткой.

Перед приходом клиента девушка выскочила в магазин за медом. Вернувшись, переложила мед в традиционную склянку и приготовила поднос с салфетками и прочими уместными сладостями, годными как для еды, так и для питья, — она обычно всегда так делала перед свиданием с этим клиентом. А когда понесла поднос в гостиную, вдруг услышала какой-то шум в одной из верхних спален.

«Все верно», — подумала Барбара. Ее представления о том, что случилось в фулемской квартире, уже почти подтвердились. Но чтобы окончательно убедиться, она уточнила:

— Это был ваш клиент? Он пришел раньше вас?

— Не он, — скорее выдохнула, чем произнесла Вай. Тут вмешалась Шелли:

— Вы же видите, что она совсем измотана. Может, хватит уже?

— Минутку, — ответила ей Барбара. — Значит, забравшийся наверх тип вовсе не был вашим клиентом? Тогда как он попал в квартиру? Вы что, не заперли дверь?

Вай приподняла руку, которой не успела завладеть Шелли. Рука поднялась на пару дюймов и бессильно упала.

— Я же выскочила ненадолго за медом. Всего на десять минут.

Поэтому она решила, что нет никакого смысла запирать дверь. Услышав шум в верхних комнатах, Вай поднялась туда и обнаружила в своей спальне какого-то типа. В комнате царил полный разгром.

— Вы разглядели его? — спросила Барбара.

Вай призналась, что успела лишь мельком глянуть на него до того, как он набросился на нее.

Прекрасно, подумала Барбара, ведь мимолетного взгляда может оказаться вполне достаточно. Она сказала:

— Это хорошо. Даже великолепно. Вспомните все, что можете. Что угодно. Любую мелочь. Шрам. Пятно. Любой пустяк.

Она мысленно восстановила в памяти образ Мэтью Кинг-Райдера, чтобы сравнить его с воспоминаниями Вай.

Но под описание, данное Вай, подходило множество мужчин среднего роста, нормального телосложения с каштановыми волосами и светлой кожей. И прекрасно соответствуя Мэтью Кинг-Райдеру, оно так же прекрасно описывало семьдесят процентов мужского населения города. — Слишком мало, — пробормотала Вай. — Все произошло так быстро.

— Но там точно орудовал не ваш ожидаемый клиент? Вы уверены?

Губы Вай слегка изогнулись, и она поморщилась, потревожив наложенные швы.

— Тому папуле за восемьдесят. В лучшие дни… он даже не мог сам подняться по лестнице.

— И это не Мартин Рив?

Вай отрицательно качнула головой.

— Но может, один из ваших бывших клиентов? Или старых приятелей?

— Она же сказала… — раздраженно вмешалась Шелли Платт.

— Я готовлюсь к боевым действиям, — возразила ей Барбара. — И это наш единственный шанс. Вы же хотите, чтобы мы арестовали подонка, избившего ее?

Едва ли им удалось бы сейчас отвезти Вай Невин на процедуру опознания подозреваемого, но даже если бы такая возможность представилась, то в данный момент у них не имелось ни малейшей причины приглашать Мэтью Кинг-Райдера в местный полицейский участок для выяснения личности преступника. Значит, им нужна фотография, а ее можно найти в журналах или газетах. Или получить в самой студии «Кинг-Райдер продакшн» под фальшивым предлогом. Ведь достаточно малейшего намека на то, что они вышли на него, и Кинг-Райдер привяжет к своему луку и стрелам булыжник и утопит их в Темзе раньше, чем вы успеете вознести хвалу славным братьям Робин Гуда.

Но на поиски фотографии потребуется какое-то время, ведь им нужен качественный снимок, четкий и ясный, а не тот, что можно прислать в больницу по факсу. И с факсом или без него, где они смогут раздобыть фото Мэтью Кинг-Райдера в воскресенье — тут Барбара посмотрела на часы — в половине восьмого вечера? Нереально. Тщетные поиски черной кошки в темной комнате. Она глубоко вздохнула и наудачу решила спросить:

— А вы, часом, не знаете парня по имени Мэтью Кинг-Райдер?

И Вай совершенно неожиданно ответила:

— Знаю.

Линли взялся за атласную подкладку кожаной куртки. Скорее всего, с того времени, как ее стащили во вторник вечером с тела Терри Коула, до нее дотрагивалось много народа. Впрочем, на ней могли остаться и отпечатки убийцы, и если ему невдомек, что с кожи отпечатки пальцев снимаются так же легко, как со стекла или окрашенного дерева, то у них появится отличный шанс обнаружить на этом наряде его «визитную карточку».

Как только владелец «Черного ангела» уразумел смысл просьбы Линли, он тут же созвал весь персонал в бар для быстрого импровизированного допроса. Он предложил инспектору чай, кофе или любые другие бодрящие напитки для подкрепления сил во время этой процедуры, стремясь быть полезным и проявляя того рода подобострастную озабоченность, которая характерна для людей, нечаянно обнаруживших, что в их мирную и почтенную сельскую жизнь нагло вклинилось жестокое убийство. Линли отказался от его любезных предложений, сказав, что ему нужно задать всего лишь несколько вопросов.

Однако демонстрация куртки владельцу отеля и его персоналу не дала никаких положительных результатов. Они не особо приглядывались к тому, во что одеты их клиенты. Никто не смог сказать, как и когда появилась в их гостинице предъявленная Линли одежда. Все загалдели с уместным страхом и отвращением, когда он показал на обширное пятно засохшей крови на подкладке и простреленную дырку на спине, и, хотя после его упоминания о двух смертях в Колдер-мур они окинули его достаточно мрачными взглядами, никто из них не разволновался настолько, чтобы предположить, что искомый убийца находится среди них.

— Я считала, что кто-то просто забыл ее у нас. Такое случается время от времени. Обычная забывчивость, — заявила барменша.

— Пальто и куртки висят порой на вешалке целую зиму, — добавила одна из горничных. — И я, конечно, не слежу, вчера они появились или сегодня.

— Но эта появилась буквально на днях, — возразил Линли. — Зима еще не наступила. И до сегодняшнего дня, смею сказать, даже не было необходимости доставать плащи, курки или пальто.

— Ну и что тут странного? — поинтересовался владелец.

— Почему же никто из вас не заметил висящей на вешалке кожаной куртки, если эта кожаная куртка висела там в гордом одиночестве?

Все десять собравшихся в баре служащих гостиницы выглядели либо смущенными, либо раскаивающимися. Но никто из них не смог пролить свет на тайну появления означенной куртки. Инспектору пояснили, что служащие не пользуются главным входом, а приходят на работу через заднюю дверь. И уходят тем же путем. Кроме того, в «Черном ангеле» посетители частенько оставляют какие-то вещи: зонты, трости, плащи, рюкзаки, карты. Все они в конечном счете попадают в разряд потерянного имущества, но до тех пор никто не обращает на них особого внимания.

Линли решил пойти напрямик и спросил, знакомы ли они с семейством Бриттонов и смог бы кто-то узнать Джулиана Бриттона, если бы увидел его здесь.

Владелец ответил за всех:

— Бриттонов у нас в «Черном ангеле» знает каждый.

— Видел ли кто-нибудь Джулиана здесь во вторник вечером?

Никто не видел.

Линли отпустил служащих. Он попросил пакет, чтобы положить в него куртку, а пока ходили за пакетом, подошел к окну и, глядя на дождь, стал размышлять об особенностях жизни в Тайдсуэлле, «Черном ангеле» и о расследуемом преступлении.

Как он сам успел убедиться, восточным краем Колдер-мур граничит с Тайдсуэллом, и убийца, значительно лучше ориентирующийся в Белогорье, чем Линли, вполне мог знать это. Поэтому, имея при себе куртку со столь обличительной дырой, которая при обнаружении мгновенно рассказала бы всю историю преступления, он предпочел как можно скорее избавиться от нее. И если убийца был завсегдатаем здешнего бара, то, возвращаясь домой из Колдер-мур, он мог заскочить в гостиницу «Черный ангел», зная, что там месяцами не обращают внимания на забытые плащи и куртки.

Но как Джулиан Бриттон умудрился повесить здесь куртку так, что его никто не заметил? Впрочем, такой вариант возможен, подумал Линли. Да, это чертовски рискованно, но возможно.

А в данное время Линли хотелось учитывать любые возможности. Они отвлекали его от тревожных мыслей.

Барбара подалась вперед на стуле.

— Вы знаете Мэтью Кинг-Райдера? Вы знаете его? — уточнила она, стараясь подавить волнение в голосе.

— Терри, — тихо сказала Вай.

Ее веки потяжелели. Но Барбара продолжала тревожить бедняжку вопросами, не обращая внимания на усиливающиеся протесты Шелли Платт.

— Терри знал Мэтью Кинг-Райдера? Откуда?

— Музыка, — прошелестела Вай.

Барбара сразу упала духом. Проклятье, подумала она. Терри Коул, музыка Чандлера и Мэтью Кинг-Райдер. Оказывается, в этом не было ничего особенного. Они опять отброшены назад.

— Терри нашел ее в «Альберт-Холле»,[76] — добавила Вай.

Барбара нахмурилась.

— В «Альберт-Холле»? Там Терри нашел музыку?

— Да. Под креслом.

Барбара была потрясена. Она попыталась осмыслить новые сведения, одновременно записывая пояснения, которые продолжала добавлять Вай Невин.

По работе Терри частенько приходилось разносить открытки по телефонным будкам в районе Южного Кенсингтона. Обычно он отправлялся туда по вечерам, поскольку с наступлением темноты снижалась вероятность того, что полиция застукает его за этим неблаговидным занятием. Он проходил по обычному маршруту в окрестностях Куинс-гейт, и вдруг в одной из будок зазвонил телефон.

— Телефон зазвонил на углу Элвастон-плейс, — уточнила Вай.

Шутки ради Терри снял трубку и услышал мужской голос, сказавший: «Пакет в «Альберт-Холле». Сектор Q, седьмой ряд, девятнадцатое место», после чего разговор прекратился.

Таинственный характер звонка заинтриговал Терри. Слово «пакет», намекающее на передачу денег или наркотиков либо каких-то важных документов, резко усугубило его интерес. Поскольку он как раз находился неподалеку от того места, где королевский «Альберт-Холл» выходил на южный конец Гайд-парка, то Терри решил заглянуть туда. Публика уже начала расходиться после концерта, и он, легко проникнув в зал, нашел указанный сектор и обнаружил под девятнадцатым местом пакет с нотами.

«С музыкой Чандлера, — подумала Барбара. — Но кто, черт возьми, его туда положил?»

Терри поначалу решил, что попался на удочку и выполнил дурацкое поручение, предназначенное для любого простака, решившего снять трубку в будке на углу Элвастон-плейс. Заглянув к Вай за очередной порцией открыток, он рассказал ей об этом забавном приключении.

— Я подумала, что на этом можно заработать, — объяснила Вай Барбаре. — И Никки согласилась со мной, когда я рассказала ей о находке Терри.

Шелли вдруг отбросила руку Вай и буркнула:

— Не желаю ничего слышать об этой сучке.

На что Вай ответила:

— Кончай уже, Шелл. Она умерла.

Шелли в ярости метнулась к своему стулу. Плюхнувшись на него, она с угрюмым видом скрестила руки на костлявой груди. Барбара на минутку представила себе далеко не легкие будущие взаимоотношения этих двух подруг, учитывая, что одна из них попала в весьма зависимое положение. Вай проигнорировала эту демонстрацию обиды.

Все они лелеяли честолюбивые замыслы, сказала она Барбаре. Терри носился с идеями целевого искусства, а Вай и Никки мечтали стать создателями первоклассной эскортной фирмы. Они также нуждались в дополнительной прибыли с тех пор, как Никки порвала отношения с Адрианом Битте. Всем им необходимы были денежные вливания, а это музыкальное произведение выглядело как их возможный источник.

— Понимаете, я вспомнила, что вроде бы на одном из аукционов «Сотбис» продавали какие-то вещи Леннона и Маккартни. Причем их фанаты отвалили за оригинал одной только песни несколько тысяч фунтов. А к нам попала целая рок-опера. Я сказала, пусть Терри попытается продать ее. Никки предложила провести исследования и найти хороший аукционный дом. Мы собирались поделить деньги, полученные от продажи музыки.

— Но с какой стати вы с Никки на что-то рассчитывали? — спросила Барбара. — Ведь в конце концов, пакет-то нашел Терри.

— Да. Но он был неравнодушен к Никки, — просто сказала Вай. — Ему хотелось произвести на нее впечатление. Только и всего.

Барбара уже знала, что за этим последовало. Нейл Ситуэлл из аукционного дома «Бауэре» открыл Терри глаза на существование закона, охраняющего авторские права. Он направил его на Сохо-сквер, сообщив, что там можно зайти к управляющему «Кинг-Райдер продакшн», который подскажет ему, как связаться с адвокатами Чандлера. С рок-оперой под мышкой Терри отправился к Мэтью Кинг-Райдеру. Увидев ноты, сообразительный Мэтью быстро смекнул, как можно воспользоваться ими, чтобы вернуть себе богатство, которого его лишило отцовское завещание. Удивительно только, почему он сам не предложил деньги за эту рок-оперу? Почему решил убить Терри, чтобы завладеть ею? А еще проще, почему бы просто не приобрести права на это произведение у семьи Чандлера? Если постановка, которую обеспечит эта рок-опера, окажется подобной былым постановкам совместных произведений Кинг-Райдера и Чандлера, то Мэтью огребет целую кучу денег в виде процентов, даже если половина отойдет Чандлерам.

А Вай тем временем продолжала говорить: «…не смог назвать ему никаких имен», когда Барбара вышла из задумчивости и спросила:

— Что? Простите, что вы сказали?

— Мэтью Кинг-Райдер не дал Терри имени адвоката. Он вообще не дал ему ни о чем спросить. Он выгнал его из кабинета, как только увидел, что Терри принес с собой.

— Когда увидел рок-оперу?

Вай кивнула.

— Терри сказал, что он покраснел как рак и вызвал охрану. Тут же вошли два амбала и вытолкали его из офиса.

— Но Терри отправился туда только затем, чтобы получить адрес адвоката, верно? Ведь только этого он хотел добиться от Мэтью Кинг-Райдера? Или он хотел получить от него деньги? Какое-то вознаграждение или что-то наподобие.

— Мы все хотели, чтобы деньги дали ему Чандлеры, как только узнали, что эту штуку нельзя продать с аукциона.

В палату вошла медсестра с небольшим квадратным подносом в руках. На нем лежал шприц с лекарством. Пора делать уколы, сообщила женщина.

— Последний вопрос, — взмолилась Барбара. — Зачем Терри поехал во вторник в Дербишир?

— Я попросила его, — сказала Вай. — Никки считала, что я зря беспокоюсь из-за Шелли…

Рыжеволосая подруга встрепенулась. А Вай продолжила скорее для нее, чем для Барбары:

— Она все посылала и посылала мне письма, постоянно крутилась поблизости, и я уже начала ее бояться.

Шелли подняла тонкую руку и ткнула себя в грудь.

— Меня? — удивленно спросила она. — Ты боялась меня?

— Никки рассмеялась, когда я рассказала ей о письмах. Но я подумала, что если она сама их увидит, то мы сможем придумать, как успокоить Шелли. Я написала Никки записку и попросила Терри передать ее Никки вместе с письмами. Как я уже говорила, он был неравнодушен к ней. Искал любой повод для встречи. Ну, вы понимаете, о чем я говорю.

Медсестра прервала их общение.

— Мне все-таки придется попросить вас закончить допрос, — заявила она, подняв шприц.

— Да-да, я готова, — сказала Вай Невин.

На обратном пути в Чок-Фарм Барбара заглянула в продуктовый магазин, поэтому добралась до дома уже после девяти вечера. Войдя в свой маленький коттедж, она разобрала покупки и запихнула их в буфет и маленький холодильник. Все это время она мысленно прокручивала полученные от Вай Невин сведения. Где-то среди этой информации должен быть спрятан ключ к пониманию всего случившегося не только в Дербишире, но и в Лондоне. Наверняка, подумала она, если просто выстроить все факты в правильном порядке, то обнаружится потерянная связь.

С тарелкой разогретого готового блюда «Роган Джош», приготовленного из филе баранины с индийским соусом в отделе кулинарии гастронома, постоянным покупателем которого Барбара стала, переехав жить в этот район, она устроилась за обеденным столиком возле фасадного окна коттеджа. Она налила себе тепловатого пива «Басе» и положила рабочий блокнот рядом с кофейной чашкой, из которой ей приходилось пить уже несколько дней, поскольку вся имеющаяся в доме посуда, включая столовые приборы и стаканы, громоздилась в миниатюрной кухонной раковине. Глотнув пива, Барбара подцепила вилкой кусочек баранины и принялась просматривать записи последнего разговора с Вай Невин.

Как только завершилась болезненная процедура укола, пациентка начала задремывать, но тем не менее успела ответить еще на несколько вопросов. Играя роль Аргуса, стерегущего Ио, Шелли Платт упорно пыталась выставить Барбару за дверь. Но Вай, успокоенная действием лекарства, выдавала вполне связные ответы, пока ее веки не отяжелели и глубокое дыхание не показало, что больная погрузилась в сон.

Просмотрев записи, Барбара пришла к выводу, что логично начать раскручивать версии этой истории с телефонного звонка, перехваченного Терри Коулом в Южном Кенсингтоне. Именно тот звонок привел в действие всю цепь последующих событий. В первую очередь следовало разобраться в самом звонке — что послужило его причиной и ради чего он был сделан, — поскольку ответы на эти вопросы могли привести к тем самым уликам, что позволят ей арестовать Мэтью Кинг-Райдера как убийцу.

Хотя сейчас на дворе уже стоял сентябрь, Вай Невин вполне уверенно заявила, что тот странный звонок в телефонной будке на углу Элвастон-плейс Терри Коул услышал в июне. Конкретную дату она не могла назвать, но знала, что это случилось в начале месяца, поскольку именно в начале месяца получила новые открытки и в тот же день передала их Терри. А он как раз и рассказал ей о таинственном звонке.

Барбара специально уточнила, верны ли эти сведения. Ведь дело могло быть в начале июля, августа или даже сентября.

Но Вай упорно твердила, что все случилось в июне. Она точно помнила это, потому что они с Никки недавно переехали в фулемский дом и, расставшись с фирмой «МКР», пытались наладить свое дело, а тут как раз получили первую пачку заказанных открыток. Ей хотелось как можно скорее расширить клиентуру, и она попросила, чтобы Терри поскорее разнес ее открытки. Даже отдала ему вдобавок открытки Никки, сказав, чтобы он придержал их у себя до осени, чтобы разнести по будкам перед ее возвращением.

Но почему же тогда Терри так поздно обратился с найденными нотами в аукционный дом «Бауэре»?

Во-первых, сказала Вай, она не сразу сообщила Никки о находке Терри. А во-вторых, когда она таки поведала о ней Никки и они загорелись идеей получить денег за оригинал рок-оперы, то Никки понадобилось какое-то время, чтобы отыскать аукционный дом, лучше всего подходящий для задуманной ими продажи.

— Не хотелось отдавать слишком крутой процент этим аукционистам, — пробормотала Вай, уже закрывая глаза. — Сначала Никки подыскивала малоизвестный сельский аукцион. Она обзвонила много контор. Поговорила со сведущими людьми.

— И в итоге нашла «Бауэре»?

— Да.

Вай повернулась на бок. Шелли укрыла спину своей подопечной одеялом и подоткнула его у шеи.

Пережевывая разогретое жаркое «Роган Джош» за столом своего коттеджа в Чок-Фарме, Барбара размышляла над тем телефонным звонком. Но какие бы версии ни подсказывало ей воображение, она неизменно приходила в одному и тому же заключению. Тот звонок предназначался для Мэтью Кинг-Райдера, который не получил его, потому что опоздал к назначенному времени. Услышав в трубке слово «да», произнесенное мужским голосом — голосом Терри Коула, — абонент решил, что его сообщение по поводу «Альберт-Холла» получено нужным человеком. А поскольку владелец рукописи Чандлера хотел сохранить свое имя в тайне — иначе зачем было договариваться о звонке в телефонную будку? — то отсюда следовал вывод, что этот договор был в какой-то степени незаконным. Во всяком случае, абонент полагал, что он передал рукопись Кинг-Райдеру, который, несомненно, заплатил кругленькую сумму за то, чтобы наложить на нее лапу. И имея на руках ту сумму, вероятно заплаченную заранее и наличными, абонент растворился в тумане неизвестности, оставив Кинг-Райдера без денег, без музыки и вообще у разбитого корыта. Поэтому когда Терри Коул заявился к нему в кабинет, размахивая страницами партитуры Чандлера, Мэтью Кинг-Райдер, должно быть, подумал, что над ним решил поиздеваться тот, кто уже надул его. Ведь если он прибыл тогда в телефонную будку в Южном Кенсингтоне всего минутой позже, то мог долго проторчать там впустую, дожидаясь злосчастного звонка, и предположить в итоге, что его обманули.

Возможно, в нем зародилось желание мести. И он по-прежнему хотел заполучить музыку. А для осуществления обоих желаний существовал только один путь.

История Вай Невин поддержала спорную точку зрения Барбары о том, что их подозреваемым является именно Мэтью Кинг-Райдер. К сожалению, пока это было недоказуемо, и Барбара сознавала, что ей нельзя приходить к Линли с новой, ничем не подкрепленной гипотезой. Только представив ему неопровержимые факты, она сможет вернуть себе его уважение. Ведь он рассматривал ее самодеятельность как очередное доказательство пренебрежения приказами. Он должен убедиться, что та же самая самодеятельность способствует ускорению процесса поимки убийцы.

Пребывая в глубокой задумчивости, Барбара вдруг услышала, что кто-то зовет ее из сада. Глянув в окно, она заметила, что по садовой дорожке к ее дому, подскакивая и кружась, приближается Хадия. Ее передвижение определялось горящими фонарями, мимо которых она пробегала. Когда она попадала в их световое пятно, то напоминала танцующую на сцене балерину.

— С моря, с моря, с моря мы вернулись, тра-ля-ля! — распевала Хадия. — И смотри-ка, что папуля выиграл там для меня!

Барбара приветливо помахала девочке рукой и закрыла блокнот. Подойдя к двери, она открыла ее как раз в тот момент, когда Хадия делала заключительный пируэт. Одна из ее кос начала расплетаться, развязавшаяся шелковая лента тянулась за ней, словно хвост серебристой кометы в темном небе. Гольфы сжались в гармошку, майку раскрасили пятна горчицы и кетчупа, но лицо девочки сияло от счастья.

— Мы так классно повеселились! — воскликнула она. — Но как же мне хотелось, ужасно хотелось, чтобы ты поехала с нами, Барбара! Мы катались на «американских горках», на яхте под парусом и летали на аэроплане и даже… Ой, Барбара, что я тебе сейчас расскажу… Я сама управляла целым поездом! А еще мы зашли в отель «Пепелище», и я немного погостила у миссис Портер, но не весь день, потому что папа скоро зашел за мной. Мы устроили пикник на пляже, потом покатались на лодке, но вода была ужас какая холоднючая, и мы решили, что лучше пойдем в павильон игровых автоматов.

Она замолчала на миг, чтобы перевести дух.

— Удивительно, как это ты еще стоишь на ногах после такого насыщенного дня, — успела вставить Барбара.

— А я поспала в машине, — объяснила Хадия. — Проспала почти всю обратную дорогу. — Она выбросила вперед руку, и Барбара увидела, что она принесла плюшевого лягушонка. — Ты видишь, Барбара, что папа выудил для меня журавлиной лапой? Он так здорово наловчился хватать ею игрушки.

— Какая прелесть, — похвалила Барбара, кивнув в сторону лягушки. — У тебя еще масса времени, чтобы попрактиковаться на ней.

Хадия с озадаченным видом взглянула на игрушку.

— Как это на ней можно практиковаться?

— Очень просто. Есть такое волшебное занятие — целование. — Барбара улыбнулась, видя смущение девочки. Обняв девочку за худенькие плечи, она направилась вместе с ней к столу, говоря: — Не бери в голову. Это просто глупая шутка. Я уверена, что свидания станут значительно более интересными к тому времени, когда тебе их будут назначать. Ладно. А что это ты там еще принесла?

На ремне шортиков Хадии болтался какой-то пластиковый пакет.

— А это твой подарок, — сказала она. — Папа вытащил из аквариума еще кое-что. Журавлиной лапой. И вообще он так…

— Наловчился выуживать игрушки, — закончила за нее Барбара. — Да-да, я знаю.

— Потому что я уже говорила.

— Есть вещи, которые приятно повторять, — заметила Барбара. — Ну тогда давай, вручай его мне. Можно посмотреть-то, что там у тебя спрятано?

Немного покопавшись, Хадия отцепила ручки пакета от ременной петли и протянула его Барбаре. Заглянув внутрь, Барбара увидела там яркое сердечко из красного бархата, обшитое по краю белым кружевом.

— Вот это улов. Обалдеть, — сказала Барбара, кладя сердце на обеденный стол и чувствуя, что ее лицо вспыхнуло примерно таким же цветом.

— Правда, симпатичное? — Хадия разглядывала бархатное сердце без малейшего почтения. — Папа выудил его журавлиной лапой, как и мою игрушку. Я сказала: «Пап, давай лучше подарим Барбаре лягушонка, может, она с ним подружится и ей станет веселее». А он говорит: «Нет, милая. Лягушки не могут стать нашими друзьями, малышка куши». Так он иногда называет меня.

— Куши? Ну да. Я знаю.

Барбару охватила трепетная дрожь. Она взирала на бархатное сердечко, словно истинно верующий на святую реликвию.

— Поэтому он нацелился на это сердечко. Ему удалось выудить его только с третьей попытки. По-моему, он мог бы запросто достать слоника, ведь он лежал прямо сверху. Или мог бы достать слоника для меня, но в моих игрушках уже и так есть слон, и он наверняка вспомнил об этом. В общем, он отбросил слоника в сторону, потому что нацелился именно на это сердечко. Наверное, он мог бы и сам подарить его тебе, но мне захотелось повидать тебя, и он разрешил, сказав, что раз у тебя горит свет, то ты еще не спишь. Я тебе не помешала? Ты выглядишь как-то странно. Но твое окно светилось. Может, мне не следовало отдавать тебе его подарочек, Барбара?

Хадия встревоженно следила за ней. Барбара улыбнулась и обняла девочку.

— Просто все это так мило, что я даже растерялась. Спасибо. Ты передашь папе мою благодарность? Очень жаль, что мастерство вылавливания игрушек не является высокоприбыльным делом.

— Но он уже даже…

— Отлично. Хорошо. Я сама видела это, если ты помнишь.

Хадия вспомнила. Она потерла щеку пухлым лягушечьим животиком.

— Правда, здорово получить памятный подарок от поездки к морю? А ты знаешь, что всегда, когда мы с папой делаем что-то интересное, он покупает мне сувенир? Поэтому я помню, как замечательно мы провели время. Он говорит, что это важно. Воспоминания. Говорит, что воспоминания так же важны, как сама жизнь.

— Не буду спорить.

— Только мне очень хотелось, чтобы и ты поехала с нами. Чем ты занималась сегодня?

— К сожалению, работала.

Барбара махнула рукой на стол, где лежал ее блокнот. Рядом с ним высилась стопка каталогов и списки адресов, полученные ею в «Золотом колчане».

Хадия попятилась к двери.

— Тогда мне нельзя задерживаться.

— Постой, все в порядке, — поспешно сказала Барбара. Она вдруг осознала, как соскучилась по человеческому общению. — Я не имела в виду…

— Папа разрешил мне побыть у тебя только пять минут. Вообще-то он хотел сразу отправить меня спать, но я попросила разрешения вручить тебе подарочек, и он сказал: «Пять минут, куши». Так он…

— Называет тебя. Отлично. Я знаю.

— Как здорово, что он свозил меня на море, правда, Барбара?

— Просто великолепно.

— Поэтому я должна его слушаться, раз он говорит: «Пять минут, куши». Хоть так я смогу отблагодарить его.

— Да, все верно. Тогда тебе лучше скорее бежать обратно.

— Но тебе действительно понравилось подарочное сердечко?

— Это самый лучший подарок на свете, — сказала Барбара.

После ухода девочки Барбара вернулась к столу. Она приближалась к нему осторожно, словно лежащее там сердце было живым существом, которое могло испугаться и убежать, заметив резкие движения. Не сводя глаз с обшитого белым кружевом красного бархата, она нащупала сумку, достала из нее сигареты и закурила. Задумчиво покуривая, она пристально смотрела на сердце.

«Лягушки не могут стать нашими друзьями, малышка куши».

Никогда еще восемь простых слов не казались столь зловещими.

Глава 28

Ханкен рассматривал черную кожаную куртку с каким-то странным почтением. Перед тем как дотронуться до полиэтиленового пакета, где лежал обнаруженный Линли предмет одежды, он натянул резиновые перчатки, а раскладывал куртку на столе в зале бара «Черного ангела» с таким благоговейным видом, какой обычно припасают для церковной службы.

Линли позвонил своему коллеге вскоре после окончания безуспешного опроса персонала гостиницы. Звонок застал Ханкена за обеденным столом, но он пообещал, что приедет в Тайдсуэлл не позже чем через полчаса. И сдержал обещание.

Склонясь над кожанкой, он внимательно рассматривал дырку на ее спине. Похоже, ее проделали совсем недавно, сказал он Линли, который стоял с другой стороны стола и наблюдал, как местный инспектор скрупулезно изучает каждый миллиметр окружности дырки. Конечно, точные данные они получат только после того, как куртку исследуют под микроскопом, продолжил комментарии Ханкен, но дырку явно проделали недавно, суда по состоянию краев кожи, и будет интересно узнать, не обнаружат ли на них лаборанты частицы кедровой древесины.

— Как только мы получим подтверждение того, что на ней кровь Терри Коула, наличие частиц кедра будет уже лишь мелкой деталью, — заметил Линли. — В конце концов, в самой ране обнаружена целая щепка.

— Верно, обнаружена, — согласился Ханкен. — Но я полагаю, что чем больше улик, тем лучше. — Осмотрев пропитанную кровью подкладку, он положил куртку обратно в пакет. — Теперь мы сможем получить ордер, Томас. Это весьма убедительный повод для получения ордера.

— Да, с этой курткой все становится гораздо проще, — признал Линли. — И того факта, что Бротон-мэнор предоставляется для проведения турниров и тому подобных зрелищ, достаточно для получения ордера…

— Погодите-ка. Я говорил вовсе не об ордере на обыск, позволяющем нам перелопатить поместье Бриттонов. Это, — Ханкен поднял пакет, — заколачивает очередной гвоздь в крышку гроба Энди Мейдена!

— Не понимаю, как… — Но, немного подумав и быстро поняв, какие доводы может привести Ханкен в пользу обыска Мейден-холла, Линли сказал: — Послушайте-ка меня. Вы согласны, что большой лук, вероятно, является нашим третьим, пропавшим, орудием убийства?

— Поскольку данная версия согласуется с дыркой на куртке, то согласен, — ответил Ханкен. — А что вы предлагаете?

— Я предлагаю начать с того места, где такие луки частенько использовались. Ведь в Бротон-мэноре проводятся разные турниры. Вы сами рассказывали мне об исторических битвах и праздниках. Это верно, как верно и то, что Джулиан хотел жениться на женщине, изменявшей ему только в Дербишире с двумя мужчинами. Так зачем же нам обыскивать Мейден-холл?

— Потому что именно отец погибшей девушки угрожал ей в Лондоне, — резонно заметил Ханкен. — Именно он кричал, что лучше увидит ее мертвой, чем позволит ей осуществить лондонские планы. И именно он взял в банке огромный кредит для подкупа, а его дочь, прикарманив денежки, согласилась жить по его правилам только три месяца, а потом заявила: «Все по-честному, папуля. Гран мерси за твое щедрое вознаграждение. Я прекрасно провела время, но теперь уезжаю в Лондон, чтобы зарабатывать на жизнь, обслуживая страждущих клиентов. Надеюсь, ты меня поймешь». А он не понял. И это вполне естественно. Так на что же мог решиться расстроенный папуля?

Линли сказал:

— Питер, я понимаю, что сложившаяся ситуация выставляет Энди в скверном свете…

— Да, тут уж, как ни крути, все выглядит скверно именно для Энди.

— Но когда я спросил у персонала этой гостиницы, знают ли они Бриттонов, все ответили утвердительно. Честно говоря, это было даже больше чем утверждение. Они заявили: «Мы знаем Бриттонов в лицо». А откуда у них такие знакомства? — Линли не стал дожидаться ответа Ханкена. — Да все потому, что Бриттоны частенько заходят сюда. Выпивают в баре. Обедают в ресторане. И это довольно удобно, учитывая, что Тайдсуэлл находится практически на пути из Колдер-мур в Бротон-мэнор. И по-моему, нельзя сразу заваливаться с обыском в Мейден-холл, не разобравшись, что все это может значить.

Ханкен внимательно следил за Линли, пока тот выдвигал свои предположения, а потом сказал:

— Пойдемте-ка со мной, приятель, — и провел своего коллегу к стойке регистрации, где попросил карту районов Белогорья и Черногорья.

Вернувшись в бар, он развернул карту на угловом столе.

Линли не ошибся, признал он. Тайдсуэлл находится на восточной границе Колдер-мур. И хороший ходок, замыслив убийство, мог для начала подкрепиться в «Черном ангеле», потом выйти из городка и подняться к Девяти Сестрам. Такой поход занял бы пару часов, учитывая расстояние до той рощицы, и удобнее всего было проследить за девушкой от стоянки возле Спарроупита, где она оставила свою машину. Но это лишь вероятность. С другой стороны, тот же убийца мог осуществить задуманное и на машине: припарковаться рядом с «саабом» Николь за каменным дорожным ограждением, а после убийства вернуться обратно, заехав по пути не только в гостиницу «Черный ангел», но и в Пик-Форест, поблизости от которого он избавился от ножа.

— Все верно, — сказал Линли. — Именно такова моя точка зрения. Поэтому вы видите, что…

Однако, возразил Ханкен, убийца, сделавший тот самый небольшой крюк — менее двух миль — и заскочивший в гостиницу «Черный ангел» с курткой, дальше примерно с равным успехом мог устремиться как на юг, к Бэйкуэллу и Бротон-мэнору, так и на север, к ущелью Пэдли и Мейден-холлу.

Линли проследил за показанными Ханкеном маршрутами. Ему пришлось согласиться с доводами местного инспектора. Действительно, вполне вероятно, что убийца, покинув место преступления и добравшись до Пик-Фореста, чтобы спрятать нож в ящике с песком, а затем и до «Черного ангела», чтобы избавиться от куртки, где ее долго никто не заметит, предпочел затем свернуть к перекрестку возле Луговой топи. А оттуда одна дорога вела к ущелью Пэдли, а вторая — в Бэйкуэлл. И если двое подозреваемых имели равные средства и возможности, выявленные в ходе расследования, то по всем законам логики и морали полиция должна была сначала проверить более вероятного из подозреваемых. Соответственно на первое место выдвигался обыск в Мейден-холле.

Это событие могло стать ужасным испытанием для Энди и его жены, но Линли пришлось смириться с его неизбежностью. И все же остатки прежнего духа товарищества побудили его попросить Ханкена об одном одолжении: Мейденам не скажут, что именно будут искать у них в доме во время обыска. Ведь само собой разумеется, что теперь нет никакой необходимости продолжать обсуждать и расследовать историю жизни Николь в Лондоне.

— Вам лишь удастся отсрочить неизбежное, Томас. Если Нэн Мейден не умрет до того, как мы произведем арест, и доживет до суда, то ей придется узнать обо всех грехах своей дочери. Даже… хотя я не верю в это, но могу допустить на данный момент… даже если отец и не причастен к ее кончине. Если преступление совершил Бриттон, то…

Ханкен неопределенно взмахнул рукой.

«Все тайные грехи все равно станут явными», — мысленно закончил Линли. Он понимал это. Да, он не мог оградить бывшего коллегу от унижения формального обыска в его доме и отеле, но мог хотя бы на время избавить его от новых мучений, вызванных страданиями единственного родного человека, оставшегося у него в этом мире.

— Назначим операцию на завтра, — сказал Ханкен, складывая карту и забирая пакет с обличительным содержимым. — Я отдам куртку в лабораторию. А пока, по-моему, вам стоит немного поспать.

Линли подумал, что едва ли сумеет воспользоваться этим советом.

Оставшаяся в Лондоне жена Линли в эту ночь тоже плохо спала и проснулась в весьма задумчивом настроении, хотя она и не участвовала в расследовании и у нее было меньше причин для расстройства, чем у мужа. Вообще такой беспокойный сон был для нее крайне редким явлением. Обычно она погружалась в бессознательное состояние вскоре после того, как ее голова касалась подушки, и пребывала в блаженном забытьи до самого утра. Таким образом, Хелен сочла свой плохой сон явным показателем какой-то внутренней тревоги, и ей не пришлось слишком долго заниматься самоанализом, чтобы понять ее причину.

Последние дни все действия и поведение Томми по отношению к Барбаре Хейверс раздражали Хелен, точно застрявшая под кожей заноза: порой она забывала о них в суете повседневной жизни, но осознание их несправедливости расстраивало и мучило ее. И ее отношение полностью прояснилось — будто озаренное неоновым светом — во время последней стычки ее мужа с Барбарой.

Хелен поняла позицию Томми: он выдал Барбаре ряд распоряжений, а Барбара исполняла их весьма неохотно. Томми рассматривал их как серьезное испытание, которого не прошла его бывшая напарница; Барбара рассматривала их как несправедливое наказание. Ни один из них не хотел понять точку зрения противной стороны, причем у Барбары имелось для этого менее твердое основание, если подумать о ее сомнительном будущем. Поэтому Хелен нетрудно было признать, что заключительная реакция Томми на неповиновение Барбары его приказам была оправданна и что его начальство одобрит все предпринятые им действия.

Но те же самые действия, если рассмотреть их с учетом того, что ранее он выбрал в помощники по этому делу Уинстона Нкату, а не Барбару Хейверс, почему-то не давали покоя Хелен. Вставая с постели и накидывая халат, она размышляла о том, что же стало главной причиной недовольства ее мужа: то, что его приказания игнорировал подчиненный, или то, что их игнорировала женщина? Хелен задала ему примерно такой же вопрос вчера перед его отъездом и не удивилась, когда он стал отрицать то, что пол Барбары имеет хоть какое-то отношение к его недовольству. Но не заставляла ли вся история жизни Томми сомневаться в таком отрицании?

Умывшись и проведя щеткой по волосам, Хелен вернулась к тревожному вопросу. У Томми была богатая история общения с женщинами — с теми, кого он любил, с теми, кто любил его, и с теми, с кем он работал. Его первой любовницей стала мать его школьного друга, бурный роман с которой продолжался около года, а до его сближения с Хелен самой большой его страстной привязанностью была женщина, ставшая теперь женой его лучшего друга. Кроме этого последнего разрыва, все отношения Томми с женщинами отличались, насколько понимала Хелен, одним общим свойством: ход их развития определял Томми. А женщины послушно шли у него на поводу.

Он с легкостью приобретал и поддерживал безграничную власть над ними. Множество женщин за все былые годы пленялись его внешностью, титулом или богатством и с готовностью отдавали ему не только тела, но и души, и это казалось скромным вкладом по сравнению с тем, что они надеялись получить в награду. Томми привык пользовался преимуществами своей власти. Да и кто бы смог отказаться от них?

Главный вопрос заключался в том, почему он захватил такую власть в тот самый первый раз с той самой первой женщиной. Да, он был молод, но даже если он и предпочитал, чтобы эта женщина и все последующие его любовницы играли по его правилам, хотели они этого или нет, он ведь не заставлял их делать это. И Хелен была уверена, что именно причина влияния Линли на женщин стала источником его трудностей в общении с Барбарой Хейверс.

Но она сама слышала, как упорно Барбара уклонялась от четкого выполнения приказов ее мужа, и факты говорили о том, что нет ни малейшей лазейки для ее оправдания в глазах Томми.

Тут Хелен не могла спорить с ним. Однако ей хотелось объяснить ему, что поведение Барбары Хейверс является всего лишь своеобразным симптомом. А сама болезнь наверняка скрывает нечто большее.

Хелен вышла из спальни и спустилась в столовую, где Дентон уже собрал ее любимый завтрак. Она положила себе яичницу с грибами, налила стаканчик сока и чашку кофе и расставила все на столе, где рядом с ее приборами лежал экземпляр «Дейли мейл», к которому также добавился традиционный «Тайме» Томми. Сдобрив кофе молоком и сахаром, Хелен лениво просмотрела утреннюю корреспонденцию. Сочтя, что нет никакой причины омрачать завтрак делами, она отложила в сторону счета и так же поступила с «Дейли мейл», первая страница которой была посвящена последней — и довольно непривлекательной — королевской пассии, «блиставшей своей красотой на ежегодном благотворительном чаепитии "Дети в нужде"». Не стоит портить себе настроение на целый день, уныло подумала Хелен.

Она открыла лишь письмо старшей сестры — почтовый штемпель, поставленный в Позитано, свидетельствовал, что Дафне удалось победить своего супруга в споре о том, где лучше отметить двадцатилетие их свадьбы, — когда в столовую вошел Дентон.

— Доброе утро, Чарли, — приветливо сказала Хелен. — Грибы вам сегодня удались на славу.

Дентон не ответил на ее приветствие с тем же воодушевлением.

— Леди Хелен, — произнес он и нерешительно умолк, обуреваемый то ли смущением, то ли досадой.

— Надеюсь, вы не собираетесь ворчать на меня из-за обоев, Чарли. Я позвонила в «Питер Джоунз» и попросила отсрочки. Ей-богу, я так и сделала.

Дентон сказал:

— Нет. Обои тут ни при чем, — и, подняв принесенный им большой конверт, прижал его к груди.

Хелен принялась за тосты.

— Тогда в чем же дело? Вы выглядите так…

«А как, собственно, он выглядит?» — задумалась она. И пришла к выводу, что он чем-то встревожен.

— У вас что-то случилось? Вы ведь не получили никаких плохих известий? С вашими родными все в порядке? О боже, Чарли, неужели у вас возникли сложности с женщиной?

Он отрицательно покачал головой. Хелен заметила щетку для пыли у него под мышкой, и все встало на свои места: должно быть, он занимался уборкой и, несомненно, захотел прочесть ей нотацию по поводу ее привычки к беспорядку. Бедняга. Он, наверное, не знал, как лучше начать.

Дентон появился со стороны гостиной, и Хелен вспомнила, что не убрала те ноты, которые там вчера оставила Барбара Хейверс. Именно это, наверное, расстроило Дентона. Что касается аккуратности, он был такой же, как Томми.

— Вам удалось поймать меня, — призналась она, кивнув на конверт. — Барбара принесла их вчера показать Томми. К сожалению, я начисто забыла о них, Чарли. Вы поверите мне, если я пообещаю, что постараюсь быть аккуратнее в следующий раз? Хм, вряд ли, ведь я обещаю это постоянно.

— Где вы взяли это, леди Хелен? Это… я имею в виду, это…

Дентон взмахнул конвертом, словно у него не хватало слов для описания его содержимого.

— Я же только что сказала. Их принесла Барбара Хейверс. А в чем дело? Что особенного вы там обнаружили?

Реакция Чарли Дентона поразила ее. Впервые со времени их знакомства он без всякого разрешения придвинул к себе стул и сел за обеденный стол.

— Кровь на куртке принадлежит нашему парню, — коротко сообщил Ханкен.

Он звонил Линли из Бакстона, где только что получил заключение из лаборатории. Далее Ханкен поведал, что они вот-вот получат ордер на обыск Мейден-холла.

— У меня есть шестеро ребят, которые способны найти бриллианты в собачьем дерьме. Если он спрятал где-то в своем хозяйстве большой лук, то мы найдем его.

Ханкен еще поворчал по поводу того, что со времени убийства Энди Мейден мог уже давно избавиться от лука во множестве долин и ущелий Белогорья, и тогда их поиски сильно усложнятся. Но по крайней мере, ему пока не известно, что они выяснили насчет третьего пропавшего орудия убийства, поэтому его можно еще застать врасплох, если он не успел избавиться от прочих свидетельств недавнего наличия в доме такого оружия.

— У нас нет ни малейших свидетельств того, что Энди Мейден занимался стрельбой из лука, — возразил Линли.

— Но разве в ходе работы под прикрытием ему не приходилось играть множество разных ролей? — парировал Ханкен и, завершая разговор, добавил: — Вы тоже можете участвовать, если хотите. Встретимся возле их отеля через полтора часа.

С тяжелым сердцем Линли повесил трубку. Ханкен имел право требовать обыска в доме Энди. Если буквально каждая деталь собранных ими сведений указывала на одного и того же конкретного подозреваемого, то следовало проверять именно этого подозреваемого. Нельзя игнорировать то, что прямо бросается в глаза, только потому, что не хочется признавать очевидное. Нельзя уклоняться от нежеланных и даже немыслимых гипотез только потому, что тебя преследуют воспоминания о том, как в двадцать пять лет, мечтая о работе в Особом отделе, ты участвовал в одной тайной операции. Нельзя пренебрегать должным исполнением профессиональных обязанностей.

И все-таки, даже сознавая, что инспектор Ханкен в случае обыска Мейден-холла будет строго придерживаться оговоренной процедуры, Линли продолжал мысленно метаться в трясине множества улик, фактов и гипотез, пытаясь найти оправдывающие Энди доказательства. Он упрямо продолжал верить, что как минимум обязан приложить к этому все свои силы.

Оставался единственный подходящий факт — плащ Николь, так и не обнаруженный среди ее вещей, взятых со стоянки в Девяти Сестрах. Сидя у себя в номере, Линли прислушивался к звукам просыпающейся гостиницы и размышлял о том, как и почему мог пропасть этот предмет одежды с места преступления.

Поначалу они сочли, что убийца, забрав ее плащ, скрыл с его помощью запачканную кровью одежду. Но если во вторник после убийства он заглянул в гостиницу «Черный ангел», то вряд ли напялил тот плащ по-летнему прекрасным вечером. Ему явно не хотелось привлекать внимание к своей персоне, а человек, разгуливающий по Дербиширу в плаще во время долгого периода прекрасной погоды, выглядел бы весьма подозрительно.

Для проверки Линли позвонил владельцу «Черного ангела». Одного вопроса, переданного по цепочке гостиничным персоналом, оказалось достаточно для того, чтобы Линли убедился: за последние недели никаких одетых в плащи личностей в гостинице не появлялось. Что же тогда стало с плащом?

Линли начал мерить шагами комнату. Мысленно представляя себе этот горный район, место и орудия преступления, он пытался восстановить реальную картину действий преступника.

Если убийца забрал эту одежду с места преступления, но не надел ее прямо там же, то для объяснения его действий могло быть всего две версии: либо, покидая лагерную стоянку, убийца завернул что-то в этот плащ, либо как-то воспользовался им во время совершения преступления.

Первую версию Линли отмел, сочтя ее невероятной, и стал размышлять над вторым вариантом. Припомнив все, что он знал об этих убийствах, присовокупив к своим знаниям все имеющиеся догадки и то, что он обнаружил в гостинице «Черный ангел», он наконец нашел верный ответ.

Стрелой убийца вывел из строя парня. Потом он бросился за убегающей девушкой и без особого труда расправился с ней. Вернувшись на поляну, он обнаружил, что рана парня хотя и серьезна, но не смертельна. Он быстро прикидывает, как ему лучше всего покончить с жертвой. Он мог бы привязать парня к одному из вертикальных камней и стрелять в него до тех пор, пока тот не уподобится святому Себастьяну, но парня вряд ли устроила бы роль послушной мишени. Поэтому, порывшись в туристском снаряжении, убийца находит нож и плащ. Одевшись в него, чтобы не испачкаться в крови, он добивает парня ножом. Поэтому позднее он совершенно спокойно появляется в «Черном ангеле».

Испачканный кровью плащ, однако, нельзя было оставить на вешалке вместе с черной курткой. Впитавшуюся в подкладку кровь скрывал цвет самого материала. Поэтому куртка могла провисеть много месяцев, не привлекая внимания. Но испачканный кровью синий плащ был бы очень приметен.

Но убийце нужно избавиться и от него. И чем скорее, тем лучше. Тогда куда же…

Продолжая ходить по номеру, Линли опять мысленно представил ту ночь, само убийство и его последствия.

Нож убийца спрятал на обратном пути. Попросту закопал его в придорожный ящик с песком, задержавшись там не более чем на тридцать секунд. Но от плаща он не сумел избавиться с той же легкостью, учитывая, что песка в ящике оставалось не так уж много, и, кроме того, было бы полным идиотизмом останавливаться надолго на достаточно популярной тропе, чтобы закопать большую вещь в придорожном ящике.

И тем не менее укромным вместилищем для плаща, вероятно, послужило что-то вроде придорожного ящика. Некий контейнер, мимо которого все ежедневно проходят, не обращая на него внимания, причем скорее всего на пути к той самой гостинице, где — как знал убийца — черная кожаная куртка спокойно могла бы провисеть на виду долгое время и никто даже не задумался бы…

Первым на ум Линли пришел уличный почтовый ящик. Но почти сразу он отмел эту версию. Помимо того факта, что убийце едва ли захотелось бы торчать возле этого сооружения, мало-помалу пропихивая плащ в щель для писем, почтовые ящики к тому же опустошались ежедневно.

Мусорное ведро или контейнер? Но в этом случае возникают все те же проблемы. Если убийце не удастся засунуть плащ на самое дно мусорного контейнера, то его владелец, собравшись избавиться от мусора, сразу же обнаружит окровавленный плащ. Значит, преступнику нужно найти такой контейнер, в котором не видно его содержимого при добавлении очередной порции мусора. Такого рода контейнеры обычно устанавливаются в общественных парках, где мусор засовывается в отверстия на крышке или боковой стенке. Но есть ли по дороге от Колдер-мур к Тайдсуэллу парк с подобными контейнерами? Пожалуй, это стоило выяснить.

Спустившись к стойке администратора, Линли взял карту, которой вчера пользовался Ханкен для определения вероятных маршрутов следования убийцы. Изучив окрестности, Линли обнаружил, что ближайшим парком является природный заповедник около Харгейтуолла. Он нахмурился, обнаружив, как далеко это место находится от Коддер-мур. Убийце пришлось бы преодолеть много миль. Но все-таки стоило заехать туда.

Утренняя погода практически не отличалась от вечерней: такая же серая, ветреная и дождливая. Но в отличие от вчерашнего дня, когда Линли приехал сюда, на парковке «Черного ангела» было полно свободного места, поскольку даже самые заядлые любители пропустить стаканчик в здешнем баре еще не прибыли на утреннюю загрузку. Раскрыв зонт и подняв воротник непромокаемой куртки, Линли успешно миновал лужи и, свернув за угол, направился в дальний конец стоянки, где ему вчера удалось с трудом втиснуть «бентли».

Именно тогда он наконец осознанно взглянул на то, что вчера по прибытии ускользнуло от его внимания.

Место, где сейчас стоял его «бентли», осталось вчера свободным, потому что считалось самым неудобным. Любой, кто хоть немного ценил окраску своей машины, не стал бы парковаться ветреным и дождливым утром рядом с перегруженным даже сейчас большим мусорным контейнером.

«Ну конечно же!» — осенило Линли, когда грохот прицепа за его спиной выразительно заявил о приближении мусоровоза.

По воле судьбы он немного опередил местного мусорщика, который раз в неделю увозил отходы производства от гостиницы «Черный ангел».

Сначала Саманта услышала шум, а потом уж увидела дядю. По старой каменной лестнице эхом прокатился мелодичный звон бутылок, и вслед за этим в кухне, где Саманта мыла посуду после завтрака, появился Джереми Бриттон. Она взглянула на наручные часы, положенные на полочку возле глубокой кухонной раковины. Даже по меркам дяди Джереми было еще рановато для первого дневного коктейля.

Отчищая сковородку, где жарился к завтраку бекон, она старательно не замечала присутствия дядюшки. За ее спиной раздавались шаркающие шаги. Продолжали позвякивать бутылки. Наконец, не выдержав, Саманта обернулась и взглянула на то, чем занимается родственничек.

На согнутой руке Джереми покачивалась большая корзина. В нее он сложил, пожалуй, дюжину бутылок спиртного, в основном джин. Открывая дверцы буфетов и шкафов, он проверял их содержимое, вытаскивая оттуда очередные бутылки. Он извлекал миниатюрные бутылочки из мучного ларя, из банок с рисом, макаронами и сушеными бобами, из набора жестяных контейнеров с сухофруктами и из глубин обширных полок, заставленных горшками и кастрюлями. Коллекция вин в его корзине неуклонно пополнялась, и дядя Джереми кружил по кухне со звоном и дребезжанием, словно дух прошлогоднего Рождества.

— Пора, пора, на сей раз пора, — бубнил он себе под нос.

Саманта поставила на сушилку последнюю кастрюльку и вытащила затычку из стока раковины. Продолжая наблюдать за процессом сбора бутылок, она вытерла руки о передник. Никогда еще со времени ее приезда в Дербишир дядя Джереми не выглядел таким старым. И дрожь, сотрясавшая все его тело, невольно усиливала общее впечатление надвигающейся серьезной болезни.

Она сказала:

— Дядя Джереми, вам плохо? Что случилось?

— Пора кончать с этим, — ответил он. — К черту все это дьявольское зелье. Сначала искушает сладостным забытьём, а потом отправляет прямо в преисподнюю.

Он начал покрываться потом, и в слабом кухонном освещении его лицо заблестело, словно смазанный маслом лимон. Плохо слушающимися руками он взгромоздил корзину на стол рядом с сушилкой и вытащил первую бутылку. «Бомбейский сапфир», его любимый напиток. Отвинтив пробку, Джереми опрокинул бутылку в раковину. Запах джина разнесся по кухне, точно вытекающий из трубы газ.

Когда бутылка опустела, он разбил ее о край раковины.

— Никогда больше не возьму в рот эту отраву, — заявил он. — Клянусь. Больше ни глотка.

Потом он заплакал. Он стонал, извергая сухие горькие рыдания, которые сотрясали его тело сильнее, чем отсутствие алкоголя в его крови.

— Мне не справиться с ними одному.

Саманта сочувствовала ему всем сердцем.

— Ох, дядя Джереми. Погодите. Давайте я помогу. Правда. Подержать корзину? Или, если хотите, я могу открывать бутылки.

Она извлекла одну бутылку — на сей раз попался «Бифитер» — и передала ее дяде.

— Это убьет меня, — стонал он. — А может, уже почти прикончило. Посмотри на меня. Только посмотри.

Он протянул к ней руки, показывая то, что она и так видела: сильную дрожь. Он схватил «Бифитер» и разбил бутылку о бортик раковины, даже не опустошив ее. Брызги джина разлетелись в разные стороны. Джереми схватил очередной сосуд.

— Мерзкий змий, — рыдал он. — Уволок уже троих, но ему все мало. Нет. Нет. Он не успокоится, пока не заберет всех до единого.

Саманта не знала точно, о чем он говорит. Вероятно, о жене и детях. Сестра, брат и мать Джулиана уже давно покинули поместье, но она не верила, что Джулиан сможет бросить отца.

— Джулиан любит вас, дядя Джереми. Он вас не оставит. Больше всего на свете ему хочется помочь вам. Вы же понимаете, что он всеми силами старается возродить поместье, — говорила она, видя, как Джереми опустошил в раковину очередную поллитровку джина.

— Он чудесный мальчик. Всегда таким был. И я не хочу, не хочу, не хочу. Больше не хочу.

Содержимое очередной бутылки последовало за своими предшественниками.

— Он пашет как вол, стараясь привести наше имение в божеский вид, а его пьяница отец продолжает пропивать все, что может. Но нет. Больше ни глотка.

Кухонная раковина быстро заполнялась битым стеклом и пустыми бутылками, но Саманта не обращала на это внимания. Она знала, что муки перерождения ее дяди гораздо важнее пары килограммов битого стекла.

— Вы решили отказаться от выпивки, дядя Джереми? Вы серьезно решили отказаться от выпивки?

Она сомневалась в его искренности, однако бутылка за бутылкой неуклонно следовали по проложенному «Бомбейским сапфиром» пути. Покончив со всеми запасами, Джереми склонился над раковиной и начал молиться с таким серьезным и торжественным видом, что у Саманты исчезли все сомнения.

Он поклялся жизнью своих детей и будущих внуков, что в рот больше не возьмет спиртного. Он не станет, твердил он, рекламой пороков и болезней пожизненного алкоголика. Здесь и сейчас он расстанется с бутылкой и никогда не вернется к ней. Он обязан сделать это если не ради себя, то ради сына, чья любовь удерживает его здесь, в развалившемся родовом гнезде, хотя он мог бы давно уехать и жить в любом другом месте достойной, полнокровной и обеспеченной жизнью.

— Если бы не мое пьянство, он мог бы уже жениться. Жена. Дети. Настоящая жизнь. Я лишил его всего. Я лично сделал это. Собственной персоной.

— Дядя Джереми, вы не должны так думать. Джули любит вас. Он понимает, насколько важен для вас Бротон-мэнор, и ему хочется, чтобы он вновь стал нормальным домом. И вообще, ему еще даже нет тридцати. Впереди у него большая жизнь, успеет еще обзавестись семьей.

— Жизнь проходит мимо него, — возразил Джереми. — Он ничего не добьется, пока будет бороться за эти развалины. И он возненавидит меня, когда опомнится и осознает это.

— Но ведь это и есть жизнь. — Саманта ободряюще положила руку на дядино плечо. — Все наши повседневные дела здесь, в поместье, — это и есть настоящая жизнь, дядя Джереми.

Он выпрямился, нашарил дрожащей рукой карман, достал аккуратно сложенный носовой платок и, с трубным звуком высморкавшись в него, повернулся к ней. Бедняга, подумала она. Когда он последний раз плакал? И почему это мужчины так смущаются, если их сдержанные чувства вдруг прорываются наружу?

— Я вновь хочу приобщиться, — сказал Джереми.

— К чему?

— Да к жизни же. Я хочу жить, Сэмми. А это… — Он махнул рукой на раковину. — Это отказ от всего живого. Что уж тут говорить.

Странно, подумала Саманта. Его голос вдруг обрел такую силу, словно между ним и его надеждой на трезвую жизнь не было никаких преград. И ей вдруг ужасно захотелось, чтобы осуществились его желания, захотелось устроить ему счастливую, радостную жизнь в окружении любимых внуков. Она даже мысленно увидела их, этих очаровательных, еще не зачатых малышей.

— Я так рада, дядя Джереми. Невероятно рада и счастлива. И Джулиан… Джули тоже будет в восторге. Он хочет помочь вам. Я знаю, он хочет.

Джереми кивнул, внимательно глядя на нее.

— Ты так думаешь? — с сомнением произнес он. — После всех этих лет моего… беспробудного пьянства?

— Я знаю, он поможет, — решительно подтвердила она. — Я просто уверена.

Джереми поправил костюм. Он еще разок протрубил в носовой платок и убрал его в карман.

— Ты любишь его, девочка? Саманта переступила с ноги на ногу.

— Ты не такая, как другие. Ты можешь помочь ему.

— И помогу, — сказала Саманта. — Да-да, я помогу.

__________

Когда Линли приехал в ущелье Пэдли, обыск в Мейден-холле шел полным ходом. Ханкен привез бригаду из шести полицейских и выдал им практичные и основательные задания. Трое обыскивали верхние личные комнаты хозяев, а заодно и нижний этаж отеля. Один вел поиски вокруг здания. А еще двое копались в земле. Сам Ханкен раздавал ценные указания, и когда Линли подъехал к автостоянке, то увидел, что местный инспектор дымит как паровоз, стоя под зонтом около патрульной машины и принимая отчет от работавшего на семейном этаже констебля.

— Тогда присоединяйтесь к остальным здесь, на улице, — велел он. — Если заметите малейшие нарушения земельного покрова, то вгрызайтесь в них, как фокстерьеры в лисьи норы. Понятно? И не забудьте проверить новый столб с дорожным указателем, установленный Мейденом.

Констебль побежал в сторону спускающегося к дороге склона. Там, как заметил Линли, невозмутимо бродила под дождем между деревьями еще пара полицейских.

— Пока ничего, — сообщил Ханкен Линли. — Но они где-то здесь. Или что-то связанное с ними. И мы найдем это.

— Я нашел плащ, — сказал Линли.

Ханкен удивленно поднял бровь и выплюнул окурок на землю.

— В самом деле? Отличная работа, Томас. Где же вы его обнаружили?

Линли поведал ему о размышлениях, которые привели его к мусорному контейнеру. Под слоем почти недельного мусора, выброшенного из гостиницы, он сумел найти этот плащ благодаря вилам и терпению мусорщика, который как раз прибыл, чтобы забрать содержимое контейнера.

— Вы не очень похожи на человека, копавшегося в мусоре, — заметил Ханкен.

— Я принял душ и переоделся, — признался Линли.

Мусор, наваленный в контейнер почти за неделю, надежно укрыл плащ от дождя, который мог бы смыть с него все улики. Правда, на пластиковой накидке появились дополнительные пятна от кофе, овощных очистков, остатков пищи, старых газет и тряпок. Но поскольку плащ был вывернут наизнанку, то вся эта грязь испачкала только его внутреннюю поверхность, придав ей вид выброшенной парусины. А наружная поверхность в основном осталась в неприкосновенности, и поэтому пятна крови на ней сохранились такими, какими они были в прошедший вторник: немыми свидетелями трагедии, разыгравшейся в Девяти Сестрах. Линли положил найденную улику в пластиковый пакет из супермаркета. И теперь находка лежала в багажнике его «бентли».

— Так давайте глянем на нее.

— Скажите сначала, — сказал Линли, кивнув в сторону отеля, — как там Мейдены?

— Нам не понадобится ничьих подтверждений, Томас, если мы обнаружим там кровь убитого парня.

— Я спрашиваю из личного интереса. Как они отнеслись к обыску?

— Мейден заявил, что связался с каким-то специалистом в Лондоне, который сможет проверить его на детекторе лжи. Он работает на каком-то профессиональном полиграфе.

— Ну, ее ли он готов…

— Чушь собачья, — раздраженно бросил Ханкен. — Вы же понимаете, чего стоят все эти проверки. Мейден тоже это понимает. Нам отлично знакома тактика проволочек: «Пожалуйста, не сажайте меня в тюрьму. Я уже договорился о проверке на полиграфе». Мура все эти предложения. Давайте лучше посмотрим вашу находку.

Линли достал ее из багажника. Плащ, как он и обнаружил его, остался вывернутым наизнанку. Но один край завернулся, показав засохшее пятно крови в форме листа.

— Ага, — сказал Ханкен. — превосходно. Мы быстренько проверим его в лаборатории. Но по-моему, тут не может быть двух мнений.

Линли не испытывал такой уверенности. Он и сам удивлялся своим сомнениям. Потому ли, что не мог поверить, что Энди Мейден убил родную дочь? Или потому, что эти улики на самом деле указывали в другую сторону?

— Он выглядит покинутым, — заметил он, кивнув на здание Мейден-холла.

— Из-за дождя, — пояснил Ханкен. — Внутри полно народу. Все прячутся от непогоды. Понедельник, большинство гостей поразъехалось. Но Мейдены в доме, и их персонал тоже. За исключением шеф-повара. Говорят, он обычно приходит только после двух часов.

— Вы разговаривали с ними? С Мейденами?

Ханкен, похоже, прочел скрытый смысл слов Линли.

— Я не разговаривал с женой, Томас, — сказал он, бросая пакет на переднее сиденье патрульной машины. — Фрайер! — крикнул он в сторону склона.

Спустившийся из личных комнат констебль оглянулся и, увидев призывный взмах руки Ханкена, поспешил к нему.

— В лабораторию, — приказал инспектор, мотнув головой в сторону машины. — Отвезешь им пакет и скажешь, чтобы быстро сделали анализ крови. Постарайся по возможности поручить это дело девице по фамилии Кубовски. Она шустро работает, а у нас время не терпит.

Констебля явно порадовала перспектива спрятаться от дождя. Стащив с себя дождевик пронзительно лимонного цвета, он нырнул в машину. Не прошло и десяти секунд, как он уже скрылся из виду.

— Мы сделаем этот анализ ради проформы, — сказал Ханкен. — Кровь, разумеется, принадлежит тому парню.

— Несомненно, — согласился Линли. Он опять взглянул в сторону отеля. — Не возражаете, если я поговорю с Энди?

Ханкен прищурился.

— Не можете смириться?

— Я не могу забыть о том, что он полицейский.

— Но он же человек. Его обуревают те же страсти, что и всех нас, — заметил Ханкен.

Он милосердно умолчал о том, что Энди Мейден лучше, чем кто-либо из людей, умел справляться со своими страстями. Вместо этого Ханкен добавил:

— Не стоит забывать и об этом, — и широким шагом направился к служебным постройкам.

Линли нашел Энди и его жену в гостиной, в той самой нише, где они с Ханкеном впервые беседовали с ними. Однако на сей раз они выглядели по-другому. Сидели порознь, на разных диванах напротив друг друга, и молчали. Они сидели в одинаковых позах — сгорбившись и сложив руки на коленях. Энди массировал руки. Жена следила за ним.

Линли выбросил из головы трагический шекспировский образ, всплывший в памяти из-за особого внимания, уделяемого Энди своим рукам. Он окликнул бывшего коллегу по имени. Энди поднял глаза.

— Что они хотят найти? — спросил он.

Местоимение «они» явно намекало на различие между самим Линли и местными полицейскими.

Линли сказал:

— Как у вас тут дела?

— И вы еще спрашиваете, как у нас дела? Разве не достаточно того, что мы потеряли Николь? Нет, вы решили еще заявиться сюда и перевернуть вверх дном наш дом и весь наш отель, даже не соизволив объяснить причины подобного вторжения. Просто махнули какой-то мерзкой судебной бумажкой и ворвались в честный дом, точно банда хулиганов с…

Гнев Нэн Мейден угрожал завершиться слезами. Она вцепилась руками в колени и, в отличие от мужа, сжала их изо всей силы, словно это могло помочь ей восстановить утраченное самообладание.

Мейден сказал:

— Томми?

Линли ответил так, как смог:

— Мы нашли ее плащ.

— Где?

— Он весь в крови. Вероятнее всего, в крови убитого парня. По нашей версии, убийца накинул плащ, чтобы не запачкать одежду. Возможно, на нем обнаружатся и другие улики. Преступник натягивал его через голову, так что не исключено, что там остались его волосы.

— И ты попросишь образец моих волос?

— Наверное, вам нужно пригласить адвоката.

— Вы не можете думать, что он сделал это! — воскликнула Нэн Мейден. — Он был дома. Почему, ради всего святого, вы не верите мне, хотя я говорю, что он был дома?

— Ты считаешь, что мне нужен адвокат? — спросил Мейден у Линли.

И оба они поняли, что на самом деле он спрашивает: «Хорошо ли ты знаешь меня, Томас?» И: «Ты веришь в то, что я тот, кем кажусь?»

Линли не мог ответить так, как хотелось Мейдену. Вместо этого он спросил:

— Почему вы попросили прислать для расследования именно меня? Когда позвонили в Ярд, почему вы назвали меня?

— Из-за твоих достоинств, — ответил Мейден. — Главным из них всегда была честь. Я знал, что могу положиться на честное расследование. Ты всегда поступаешь правильно. И если дойдет до этого, то ты сдержишь слово. Они обменялись долгими взглядами. Линли понял смысл сказанного. Но он побоялся выставить себя в глупом свете.

— Мы приближаемся к концу, Энди, — сказал он. — Не имеет значения, сдержу я в итоге слово или нет. Адвокат все равно потребуется.

— Мне он не нужен.

— Конечно, он тебе не нужен, — тихо поддержала его жена. — Ты ничего не сделал. И раз тебе нечего скрывать, то и адвокат тебе не нужен.

Энди вновь устремил взгляд на руки и продолжил массаж. Линли вышел из гостиной.

Поиски в Мейден-холле и его окрестностях продолжались еще час. Но по их завершении пятеро оставшихся констеблей не нашли ничего похожего на большой лук или его остатки, не нашли ни единого предмета, связанного со стрельбой из лука. Ханкен торчал под дождем, порывистый ветер взметал полы его плаща. Он дымил сигаретой, с мрачным видом изучая Мейден-холл, словно подозревал, что пропавший лук скрывается прямо в толще известнякового фасада. Члены поисковой группы ждали дальнейших распоряжений с поникшими плечами, у всех насквозь промокли волосы, а на ресницах блестели дождевые капли. Безуспешную попытку Ханкена найти улики Линли воспринял как оправдание. Если бы местный инспектор высказал предположение, что Энди Мейден, как подозреваемый в убийстве, избавился от всех связанных со стрельбой из лука вещей — даже не зная, кстати говоря, что полиция связывает одно из двух убийств со стрельбой из лука, — то Линли был готов сражаться на этом фронте. Ни один убийца не в силах предусмотреть всего на свете. Даже если убийца — полицейский, то и он может совершить ошибку, которая рано или поздно выдаст его.

Линли сказал:

— Поехали в Бротон-мэнор, Питер. Команда у нас уже есть, и получение второго ордера не займет много времени.

Ханкен встрепенулся и приказал своим парням:

— Возвращайтесь в участок. — И когда констебли удалились, обратился к Линли: — Мне нужно просмотреть ваш отчет по делам Особого отдела. Тот, что составил один из ваших сотрудников в Лондоне.

— Не думаете же вы, что это все-таки убийство из мести? По крайней мере, оно точно не связано с прошлой работой Энди.

— Не уверен, — сказал Ханкен. — Но у нашего подозреваемого богатое прошлое, и он мог воспользоваться им так, как мы пока даже не догадывались.

— Как?

— Подыскать того, кто с удовольствием сделает за него грязную работенку. Поехали, инспектор. На мой взгляд, пора заглянуть в регистрационный журнал гостиницы «Черный ангел».

Глава 29

Хотя обыск проводился крайне тщательно, полицейские довольно осторожно обращались с личным имуществом служащих и с мебелью Мейден-холла. В свое время Энди Мейдену доводилось видеть куда более разрушительные обыски, и он попытался найти утешение в том, что его собратья-полицейские не разгромили его жилище. И все-таки пришлось заново приводить отель в порядок. После ухода полиции Энди, его жена и их персонал занялись уборкой.

Энди порадовало, что его жена согласилась с таким разумным планом действий. Благодаря этому они разошлись по разным комнатам. Его страшно огорчало то, что приходится пока отстраняться от нее. Он знал, что она нуждается в его внимании, но после отъезда полиции Энди вдруг отчаянно захотелось побыть одному. Нужно было подумать. И он понимал, что не сможет думать ни о чем, если рядом с ним будет Нэнси, замещая свое горе бесплодными и всепоглощающими попытками облегчить его участь. Меньше всего он сейчас нуждался в заботе жены. Дела зашли слишком далеко.

Энди осознал, что колесо судьбы, оборвавшее жизнь Николь, уже готово уничтожить их обоих. Он мог защитить Нэн от него, пока шло расследование, но не представлял, что будет, когда полиция произведет арест. То, что ждать конца расследования осталось совсем не долго, было вполне ясно из короткого разговора с Линли. А совет Томми обратиться за помощью к адвокату отчетливо показал Энди, какой следующий шаг собираются сделать эти детективы.

Энди считал Томми надежным человеком. Но многого ли можно требовать от надежного человека? Если предел возможностей такого надежного человека достигнут, то остается надеяться только на самого себя.

Такого же принципа придерживалась и его дочь. В ее ненасытном стремлении следовать по пути своих самых разнообразных сиюминутных капризов она всегда рассчитывала только на себя, пока ее не совратили с избранного пути.

Энди давно понял, что жизненные стремления его дочери выражались крайне просто. Она знала, что сбережения ее родителей предназначены исключительно на приобретение загородного дома и на поддержание расточительного образа жизни отца Энди, которому не хватало собственной пенсии. И не раз, особенно после отказа родителей дать ей денег на очередную прихоть, она заявляла, что готова на что угодно, лишь бы ей не пришлось экономить, ограничивать себя и отказываться от простых удовольствий, чтобы не пришлось потратить лучшие годы, тоскливо ставя заплаты на простыни и наволочки, заменяя воротнички на рубашках и штопая носки. «Тебе лучше не рассчитывать, папуля, что ты станешь дедушкой, — не раз говорила Николь. — Потому что я намерена тратить все свои денежки исключительно на себя».

Однако ее поведением руководила вовсе не жадность. Скорее казалось, что многообразием материальных ценностей она стремится заполнить огромную пустоту, образовавшуюся в ее сердце. Сколько раз он пытался объяснить ей свойственную человеку дилемму: мы рождены родителями и живем в семье, поэтому имеем родственные связи, но в сущности своей мы остаемся одинокими. Наше первобытное чувство одиночества порождает внутреннюю пустоту. А пустоту эту можно заполнить только посредством духовного роста. «Понятно, но мне хочется мотоцикл», — отвечала она, как будто он даже не пытался только что объяснить ей, почему приобретение мотоцикла не успокоит дух, единственной потребностью которого является неизбывная жажда самоутверждения. Ответы бывали разными: то ей хотелось гитару или золотые серьги, то путешествие в Испанию или модную машину. «И если у нас есть деньги, то я не понимаю, почему мы не можем потратить их на удовольствия. Что бывает с духом у тех людей, которые могут позволить себе купить мотоцикл, папа? Ведь даже при всем желании я не могла бы потратить деньги на мой дух. Тогда что же мне делать с деньгами, если я когда-нибудь заработаю их? Выбросить, что ли?» И она начинала перечислять людей, чьи достижения или положение обеспечивались изрядными запасами денежной наличности: королевская семья, знаменитые артисты, промышленные магнаты и антрепренеры. «Все они владеют домами, машинами, яхтами и самолетами, папа, — говорила она. — И при этом им совершенно не одиноко. Я бы сказала, что они совсем не похожи на людей, которые пресытились роскошной жизнью и ощущают ужасную внутреннюю пустоту». Когда Николь чего-то хотела, то могла быть на редкость убедительной, и никаких его слов не хватало, чтобы объяснить ей, что она видит лишь внешние атрибуты жизни тех людей, которыми так восхищается. Их внутренний мир — и их чувства — никому, кроме них самих, не известны. А добиваясь покупки желанной вещи, она не могла уразуметь, что удовлетворение от этого длится очень недолго. Ее видение было затемнено стремлением к очередному объекту, который, как она полагала, успокоит ее душу.

И все это — все, что могло бы сильно осложнить воспитание любого ребенка, — сочеталось с природной склонностью Николь к рисковой жизни. Она научилась этому у него, видя, как за годы работы ему приходилось играть разные роли, и слушая истории его коллег на праздничных обедах, когда вино развязывало им всем языки. Энди с женой оберегали дочь от оборотной стороны столь восхищавшей ее напускной бравады: она так и не узнала, какую цену пришлось заплатить ее отцу, когда болезнь обрушилась на него душевной неспособностью сохранить цельность личности, исполняя разнообразные роли, которые он вынужден был играть по долгу службы. Николь должна была видеть отца сильным, безупречным и неукротимым. Иначе, как им казалось, основы ее жизни были бы подорваны.

Поэтому Николь ни о чем подобном не задумывалась, когда захотела поделиться с ним своими планами на будущее. Она позвонила и попросила его приехать в Лондон. «Давай устроим свидание дочки с папочкой», — сказала она. Обрадовавшись, что его красавица дочь хочет провести с ним время, он поехал в Лондон. Они могут сходить куда угодно — «выбирай на свой вкус», сказал он, — а потом он заодно увезет часть ее вещей обратно в Дербишир, где она собиралась проработать все лето. Она сказала правду только после того, как он окинул взглядом ее аккуратно прибранную комнату и, потирая руки от удовольствия, спросил, что же она хочет загрузить в его «лендровер».

— Мне расхотелось работать на Уилла, — для начала сказала Николь. — У меня появились другие интересы, отличные от законоведения. Именно об этом, папа, я и хотела поговорить с тобой. Хотя, — она одарила его улыбкой, и, господи, какой же она становилась очаровательной, когда улыбалась, — наше свидание прошло великолепно. Я никогда раньше не бывала в Планетарии.

Она приготовила чай, усадила его за стол перед тарелкой с сэндвичами, которые достала из фирменного контейнера магазина «Маркс энд Спенсер», и сказала:

— Пап, а тебе когда-нибудь приходилось попадать в компанию садомазохистов во время тайных операций?

Сначала он подумал, что им предстоит изысканная беседа: воспоминания пожилого отца, оживляемые вопросами любящей дочери. Он поведал ей, что у них не было особых дел с садомазохистами. С ними работали в другом подразделении Ярда. Хотя бывали случаи, когда ему приходилось посещать «С amp;М» клубы и магазины и видеть там идиотов, подвешенных на кресте, которых истязали плетками одетые школьницами экзекуторши. Но этим все и ограничилось. И слава богу, потому что жизнь порой подкидывает встречи с такими мерзостями, от которых не отмоешься даже в ванне, и садомазохизм — первый в этом списке.

— Это же просто стиль жизни, папа, — заявила Николь, взяв кусочек сэндвича с ветчиной и старательно прожевав его. — Меня удивляет, что ты осуждаешь его, учитывая все, что тебе пришлось увидеть.

— Это болезнь, — возразил он дочери. — У таких людей есть проблемы, в которых они боятся признаться самим себе. Перверсия приносит им временное облегчение, хотя снимает лишь часть терзающих их недомоганий.

— Так думаешь ты, — мягко указала ему Николь. — Однако в реальности все может быть несколько иначе. То, что кажется отклонением тебе, может быть совершенно нормальным для другого человека. Строго говоря, ты тоже являешься отклонением в их глазах.

Он признал, что такая возможность существует. Но разве нормальное состояние не определяется общепринятой нормой? Ведь что, в сущности, означает слово «норма»? Разве это не то, что делает большинство людей?

— Тогда, папуля, среди каннибалов можно объявить нормальным и каннибализм.

— Среди каннибалов, наверное, да.

— И если группа из среды каннибалов решает, что им не нравится питаться человеческим мясом, то они уже ненормальны? Или следует сказать, что они имеют вкусы, которые могут подвергнуться изменению? И если кто-то из обычных людей вдруг попадает к каннибалам и обнаруживает, что у него есть не сознаваемая им ранее склонность к пожиранию человеческой плоти, то он уже ненормален? Для какого же сообщества?

Энди улыбнулся ее рассуждениям.

— Похоже, ты станешь на редкость хорошим адвокатом.

И после этого замечания начался настоящий ужас.

Она уже упомянула о своем решении не работать в конторе Уилла Апмана, а остаться на лето в Лондоне. Он подумал сначала, что она нашла в городе более интересную для себя фирму. Может быть даже, подумалось ему, она договорилась о работе в одном из «Судебных иннов». Вовсе не о такой судьбе он мечтал для своей дочери, но готов был похвалить ее и за этот выбор. Он сказал:

— Разумеется, я огорчен. И твоя мама тоже будет разочарована. Но мы всегда рассматривали контору Уилла Апмана как запасной вариант, если не подвернется ничего более стоящего. Так что же это?

Она рассказала ему. Сначала он подумал, что она решила разыграть его, хотя Николь даже в детстве не любила шутить над тем, что ей хотелось сделать. По сути, она всегда точно обозначала свои намерения, и точно так же она поступила в тот день в Ислингтоне. Таковы планы, таковы причины и таковы желаемые результаты.

— Я подумала, что должна рассказать тебе, — заключила она. — Ты имеешь право все знать, поскольку оплачивал мою учебу в университете. И кстати, я смогу вернуть тебе долг.

Вновь та же улыбка, та очаровательная и приводящая их в отчаяние улыбка, с которой Николь обычно ставила их в известность о любом решенном деле. «Я ухожу, — сообщала она родителям, если они отказывались выполнить ее очередной каприз. — Я не вернусь сегодня домой после школы. На самом деле я вовсе не пойду в школу. Не ждите меня к ужину. А возможно, и к завтрашнему ланчу. Я пускаюсь в бега».

— Еще до конца лета я смогу полностью расплатиться с тобой. Я могла бы сделать это прямо сейчас, но нам пришлось прикупить экипировку, а она жутко дорого стоит. Кстати, папуля, не хочешь ли взглянуть на нее?

Ему все еще казалось, что это какая-то дурная шутка. Даже когда она достала упомянутую экипировку и объяснила непристойное назначение каждого предмета: кожаных плеток, утыканной крошечными блестящими гвоздиками сбруи, масок и наручников, кандалов и ошейников.

— Понимаешь, папа, некоторые люди просто не в состоянии забалдеть, пока не испытают боль или унижение, — пояснила она отцу так, словно ему не приходилось долгие годы сталкиваться едва ли не со всеми видами человеческих извращений. — Им нужен секс… так ведь это же естественно, правда? Серьезно, разве нам всем не хочется именно сексуальных наслаждений? Но, не испытав предварительно каких-то мучений или унижений, они не в состоянии получить удовлетворения или даже вообще не в состоянии возбудиться. А бывают еще другие люди, они, видимо, испытывают потребность в каком-то самоистязании. Словно они совершили непростительный грех и способны вновь свободно наслаждаться всеми радостями жизни, только получив за него должное наказание — типа «шести горяченьких» для набедокуривших школьников. А потом они возвращаются домой к жене и детям, чувствуя… м-м-м, чувствуя себя… Наверное, это прозвучит чертовски странно, но, похоже, они чувствуют себя обновленными.

Тут она внимательно посмотрела на отца, и, видимо, выражение его лица заставило ее прервать объяснения. Она подалась вперед и, протянув через стол руку, спокойно накрыла ею сжатый кулак Энди.

— Папа, я всего лишь исполнитель. Ты же знаешь меня. Я никому не позволила бы сотворить со мной то, что я делаю с… В общем, мне это совсем не интересно. Но такое занятие приносит баснословные деньги, и пока я молода, вполне красива и достаточно сильна для проведения восьми сеансов в день…

Она усмехнулась, выдав шаловливую улыбку, и показала ему последнее приспособление.

— На самом деле этот «конский хвост» самый забавный. Ты не представляешь, как глупо выглядит семидесятилетний клиент, когда принаряжается в сбрую, а этот хвост болтается у него из… ну, ты понимаешь.

— Договаривай, — хрипло сказал он, вновь обретая наконец дар речи.

Она озадаченно глянула на него, ее тонкая изящная рука поигрывала черной плеткой со свисающими кожаными ремнями.

— Что?

— Произнеси это слово. Где он болтается? Как ты можешь заниматься таким делом, если даже не способна произнести вслух связанных с ним слов?

— А-а. Понятно. Но я не произнесла этого только потому, что ты мой папа.

И последнее признание сокрушило что-то внутри него, вдребезги разбив остатки самоконтроля и старомодной сдержанности, порожденной самим ходом его жизни.

— Из задницы! — выкрикнул он. — Он болтается из его долбаной задницы, Ник.

Он смахнул с обеденного стола принесенные ею для обозрения пыточные приспособления.

Николь поняла наконец, что в своей откровенности зашла слишком далеко. Она отступила к стене, позволив отцовской ярости, непониманию и отчаянию полностью выплеснуться. Он переворачивал мебель, бил посуду, рвал ее учебники и книги. Он заметил, что внушает дочери страх, и вспомнил о былых временах, когда отлично умел внушать его, но предпочитал сдерживать свое умение. И это разъярило его еще больше, так что разрушительная буря, учиненная им в комнате, превратила его дочь в сжавшийся комочек плоти, облаченный в шелк, замшу и лен. Она съежилась в углу, закрыв голову руками, но его ярость все еще не иссякла. Он швырнул в нее предметы мерзкой экипировки и взревел:

— Да лучше я увижу тебя мертвой, чем позволю сделать это!

И лишь позже, спокойно все обдумав и поставив себя на место Николь, он нашел иной способ отговорить дочь от вновь избранной профессии. Этот способ основывался на участии Уилла Апмана и его прекрасном умении обращаться с женщинами. Поэтому он позвонил ей через два дня после возвращения из Лондона и предложил сделку. А Николь, сообразив, что в Дербишире она заработает больше денег, согласилась на компромисс.

Он попросту решил купить ее время. Больше они не обсуждали того, что произошло между ними в тот день в Ислингтоне.

Ради Нэнси Энди целое лето притворялся, что жизнь идет своим чередом. На самом деле если бы Ник вернулась осенью в университет, то он был бы готов до самой смерти притворяться, что во время его визита в Ислингтон не произошло ничего особенного.

— Только ни слова матери, — предупредил он дочь, когда они пришли к соглашению.

— Но, папа, ведь маме…

— Нет. К черту все возражения, Ник, я не намерен обсуждать их. Обещай мне, что будешь молчать о своих планах по приезде домой. Тебе все ясно? И если хоть какой-то шепоток дойдет до ушей твоей матери, ты не получишь от меня ни гроша, я не шучу. Поэтому дай мне обещание.

Она пообещала. И если и осталось нечто милосердное в уродливой жизни и ужасной смерти Ник, так это то, что Нэнси так и не узнала, во что превратилась жизнь их дочери.

Но сейчас это знание угрожало принести очередные разрушения миру Энди. Возможно, он потерял дочь, позволив ей погрязнуть в болоте порока. Но он не был готов потерять еще и жену, причинив ей горестную и мучительную боль таким знанием.

Он видел один-единственный способ остановить раскрученное Николь колесо смерти в середине его разрушительного движения. И понял, что у него есть средства остановить его. Он мог лишь молиться до последнего момента, чтобы у него хватило на это решимости.

Важно ли, что расплатой за это станет еще одна жизнь? Мужчины погибали и по менее достойным причинам. Впрочем, как и женщины.

__________

В понедельник к середине утра Барбара Хейверс значительно расширила свои познания в области стрельбы из лука. В будущем она при случае сумеет обсудить со знатоками преимущества пластикового оперения перед натуральным или различия между большим составным и загнутым назад луком. Но все эти знания не позволяли ей хоть немного приблизиться к тому, чтобы прицепить стрелковый приз Вильгельма Телля на грудь Мэтью Кинг-Райдера. Тут удача явно изменяла ей.

Она закончила проверку заказчиков Джейсона Харли. Определила номера телефонов, зарегистрированных по каждому из их лондонских адресов, чтобы выяснить, не воспользовался ли Кинг-Райдер псевдонимом. Но после трех часов телефонного общения с индивидуумами, представленными в адресном списке и каталогах, она пребывала в полной растерянности, хотя и расширила свой опыт относительно вызывающего поведения участников разгульных вечеринок, упорно старающихся поддержать пустой разговор. Поэтому когда ее телефон вдруг зазвонил и она услышала голос Хелен Линли, приглашающей ее заехать в Белгрейвию, Барбара с большой радостью приняла ее приглашение. Хелен, как никто другой, тщательнейшим образом следила за соблюдением режима питания, и общение с ней сулило более изысканный ланч, чем разогретые остатки вчерашнего ужина, одиноко томящегося в холодильнике Барбары. И Барбара уже предвкушала эту более приятную перспективу.

Она доехала до Итон-террас меньше чем за час. Хелен сама встретила ее у двери. Ее одежда, как обычно, отличалась изысканным вкусом: узкие терракотовые брючки отлично сочетались с блузкой оливкового цвета. Увидев ее, Барбара почувствовала себя куском заплесневелого сыра, случайно заброшенным на порог фешенебельного дома. Поскольку в Ярд она сегодня не собиралась, сказавшись больной, то выбор уличной одежды волновал ее еще меньше обычного. Быстро натянув безразмерную серую футболку и черные леггинсы, она прямо на босу ногу влезла в свои объемистые красные кроссовки с длинными языками.

— Не обращайте внимания на мой наряд. Я путешествую инкогнито, — пояснила она жене Линли.

Хелен улыбнулась.

— Спасибо, что приехали так быстро. Я могла бы сама заехать к вам, но подумала, что вы все равно захотите оказаться в этих краях, когда мы закончим.

«Закончим? — подумала Барбара. — Вот так новость. Похоже, придется обойтись без ланча». Хелен поманила Барбару в дом, крикнув:

— Чарли, Барбара приехала! Вы уже обедали, Барбара?

— В общем, нет, — сказала Барбара и добавила: — То есть я слегка перекусила утром, — поскольку неумолимая честность заставила ее признать, что одиннадцатичасовой завтрак, состоящий из тоста с ошметками вчерашнего цыпленка и сливочным чесночным соусом, некоторые могли бы назвать ранним обедом.

— Мне придется пообедать в городе — моя сестра Пен приезжает сегодня из Кембриджа без детей, и мы надеялись заскочить вместе в какой-нибудь ресторанчик в Челси, — но Чарли приготовит вам сэндвич или салат, если вы умираете с голоду.

— Я переживу, — сказала Барбара, хотя даже ей самой ответ показался сомнительным.

Она проследовала за Хелен в оснащенную по последнему слову техники гостиную и увидела шикарную стереосистему Линли в открытой центральной секции стенного шкафа. Аппаратура была уже включена, а на крышке проигрывателя лежала обложка компакт-диска. Хелен предложила Барбаре расположиться поудобнее, и она заняла то самое место, где сидела вчера, до того как Линли отстранил ее от участия в расследовании.

— Насколько я понимаю, инспектор все-таки благополучно вернулся в Дербишир, — любезно сказала она для завязки разговора.

Хелен призналась:

— Я ужасно переживаю из-за возникших между вами разногласий. Томми бывает… В общем, Томми есть Томми.

— Можно и так сказать, — согласилась Барбара. — Характерец у него еще тот, не влезает ни в какие рамки, это уж точно.

— Мы хотим, чтобы вы послушали кое-что интересное, — сказала Хелен.

— Вы и инспектор?

— Томми? Нет. Он пока ничего не знает об этом. — Заметив, что Барбара удивлена, Хелен поспешила сделать весьма туманное пояснение: — Мы просто не понимаем, как лучше истолковать то, что мы обнаружили. Поэтому я предложила: «Давайте попробуем позвонить Барбаре».

— Кому предложила? — уточнила Барбара.

— Чарли. Ах, вот и он. Будьте добры, Чарли, включите свой диск для Барбары.

Дентон поздоровался с гостьей и передал ей принесенный поднос, на котором красовалась тарелка с аппетитной куриной грудкой в окружении трехцветных макарон. Блюдо дополнялось бокалом белого вина и румяным рогаликом. Рядом в хитроумно завернутой льняной салфетке лежали столовые приборы.

— Мне подумалось, что процесс прослушивания не помешает вам слегка перекусить, — сказал он ей. — Надеюсь, вы любите базилик.

— Я воспринимаю это как божественный ответ на утреннюю молитву юной праведницы.

Дентон ухмыльнулся. Барбара с аппетитом накинулась на еду, а он прошел к аппаратуре. Хелен присела рядом с Барбарой на диван, пока Дентон подкручивал какие-то регулировки и нажимал кнопки на проигрывателе.

— Послушайте-ка вот это.

Барбара навострила уши, пережевывая превосходно приготовленную Дейтоном курятину, и, услышав мрачную музыку в исполнении деревянных духовых инструментов, подумала, что на чью-то долю, наверное, выпадают и более тяжкие варианты проведения дневного досуга.

Потом к деревянным духовым подключился баритон с еще менее жизнерадостной арией, и Барбара даже умудрилась понять большую часть слов.

…Коварства жизнь полна, а смерть несет забвенье,

извечно род людской терзает червь сомненья…

Не лучше ль умереть, израненному сердцу дав покой,

забыть отсель страданий плотских жуткий вой,

забыть поспешные обеты, исторгнутые страхом бытия…

Призвать целительницу-смерть в свои объятия,

беспечно отметая страсти зов и ничего не ведая о том,

какие сны навеет бог Гипнос, какой бальзам прольет

из рога он

на тех, кто отстранился от живых, оставив им земные

все мученья…

Тот сон смирит страдающую душу, послав ей щедрый

дар прощенья…

— Как интересно, — сказала Барбара Дентону и Хелен. — Вернее, какой ужас. Я никогда не слышала такого варианта.

— И вот почему.

Хелен протянула ей конверт, который Барбара вчера привезла к ним на Итон-террас.

Вытащив из него стопку нотных листов, Барбара увидела, что это та самая оригинальная, от руки написанная партитура, переданная ей вчера миссис Бейден. Она призналась:

— Я не врубаюсь.

— Взгляните.

Хелен обратила внимание Барбары на первый нотный лист. Почти мгновенно Барбара увидела, что ноты сопровождаются словами только что исполненной баритоном арии. В начале страницы стояло заглавие: «Забыться и уснуть», и она подметила, что текст арии написан тем же почерком, что и имя автора в самом начале: «Майкл Чандлер».

Сразу упав духом, она удрученно сказала:

— Проклятье, — сознавая, что ее версия о мотивах убийств в Дербишире с треском проваливается в тартарары. — Значит, это уже известная рок-опера. Это наносит весьма ощутимый удар по моей версии.

Отсюда следовало, что у Мэтью Кинг-Райдера не было никаких причин избавляться от Терри Коула и Николь Мейден — не говоря уже об избиении Вай Невин, — если опера, за которой он охотился, уже вышла в свет. Старую оперу невозможно выдать за новую. Он мог рассчитывать разве что на заключение нового контракта на повторную постановку. Но не получил бы никакой прибыли от нее, поскольку согласно завещанию его отца все средства от повторных постановок Чандлера и Кинг-Райдера отправлялись в благотворительный фонд.

Она уныло уронила нотные листы на кофейный столик, но тут Хелен положила руку ей на плечо.

— Минуточку, — сказала она. — По-моему, вы не поняли. Чарли, покажите ей.

Дентон передал Барбаре два предмета: обложку только что проигранного компакт-диска и театральную программку того типа, что обычно обходится в значительную сумму любителям подобного жанра. Как компакт-диск, так и программку украшало витиевато написанное слово «Гамлет». На компакт-диске также приводилась дополнительная информация: «Стихи и музыка Дэвида Кинг-Райдера». Барбара довольно долго переваривала эту последнюю информацию, пока полностью не осознала, что все это значит. А сводилось все к одному совершенно потрясающему факту: теперь наконец она знала, каков был реальный мотив для убийства, имевшийся у Мэтью Кинг-Райдера.

Ханкен был непреклонен. Он хотел просмотреть журналы регистрации гостиницы «Черный ангел», и ничто не могло порадовать его, пока он не удовлетворит это желание. Линли мог сопровождать его в этой поездке либо отправляться сам по себе в Бротон-мэнор, чего Ханкен ему не советовал, поскольку не собирался пока получать ордер на обыск Бротон-мэнора и сильно сомневался, что Бриттоны согласятся подпустить к своим родовым тайнам любого, кто захочет покопаться в бренных останках нескольких столетий их семейной истории.

— Чтобы обыскать поместье, понадобится по меньшей мере человек двадцать, — сказал Ханкен. — Если у нас не будет иного выхода, то мы, конечно, проведем там обыск. Но я готов поспорить, что он нам не понадобится.

Все регистрационные журналы были предоставлены им в гостинице исключительно быстро. Пока Линли дозванивался в Лондон и просил Нкату прислать им по факсу данные отчета Хейверс по архивам Особого отдела, Ханкен просматривал регистрационные записи в баре, где на обед нынче предлагали свинину под яблочным соусом. Когда Линли присоединился к нему с присланным отчетом Хейверс, местный инспектор отдавал должное внимание как фирменному блюду нынешнего дня, так и регистрационным записям. Напротив него стояла еще одна тарелка с горячим фирменным блюдом и большая кружка светлого пива.

— Спасибо, — сказал Линли, кладя отчет на стол.

— Дневная работа обычно превосходно сочетается с фирменными блюдами, — заметил Ханкен и кивнул на принесенные Линли бумаги. — Ну и что мы имеем?

Линли не думал, что они поимеют нечто стоящее, но вспомнил трех персонажей, которые, как ему пришлось признать при всех его личных сомнениях в данной версии, резко выделялись из множества других. Один из них работал на Мейдена осведомителем. А двое других, второстепенные темные лошадки, проходили как мелкие нарушители в расследованных Мейденом делах, но по монаршему соизволению избежали отсидки в тюрьме. Осведомителя звали Беном Венаблесом. А темных лошадок — Клиффордом Томпсоном и Джаром Бриком.

По пути к «Черному ангелу» Ханкен вполне освоился со своей новой версией. Мейден, заявил он, далеко не дурак и не стал бы лично лишать свою дочь жизни, как бы сильно ему ни хотелось ее смерти. Он заказал эту грязную работенку одному из типов, с которыми якшался в былые времена, а потом направил полицию по ложному следу, заявив, что ему хотят отомстить посаженные им же преступники или вышедшие на свободу киллеры, и тем самым отвлек внимание следствия от этих темных лошадок, не имевших никаких причин для мести. Подобный ход выглядел весьма хитроумным. Поэтому Ханкену и хотелось просмотреть отчет по Особому отделу, чтобы проверить, не упоминаются ли имеющиеся там фамилии в регистрационных журналах местной гостиницы.

— Вы же понимаете, что такое развитие событий вполне вероятно? — спросил Ханкен. — Наняв одного из тех парней, Мейден легко мог бы дать точное описание места, где его дочь собиралась устроить стоянку.

Линли хотел было возразить, но воздержался. Энди Мейден, как никто другой, понимал, насколько рискованно связываться с киллером. И то, что он мог пойти на подобный риск, чтобы избавиться от собственного ребенка, чей стиль жизни счел недопустимым, казалось совершенно невероятным. Если бы Мейден захотел уничтожить Николь, убедившись, что не сможет отговорить ее от избранного стиля жизни, он не стал бы подключать к этому делу какого-то мерзавца, особенно мелкого пошиба, который легко расколется и во время расследования укажет пальцем на него самого. Нет, если бы Энди Мейден хотел избавиться от своей дочери, то сделал бы это собственноручно. И тогда они не нашли бы ни малейшего свидетельства его виновности.

Пока Ханкен читал отчет, Линли вяло ковырял вилкой остывающую свинину. Его напарник быстро проглотил свою порцию. Он одновременно покончил с обедом и отложил отчет.

— Венаблес, Томпсон и Брик, — удовлетворенно произнес он, явно придя к заключению, сделанному и самим Линли. — Но по-моему, нам стоит проверить, нет ли и остальных преступников в регистрационных записях.

Так они и сделали. Взяв записи за прошлую неделю, они сверили фамилии всех постояльцев гостиницы с фамилиями, представленными в отчете Хейверс. Поскольку ее отчет охватывал более двадцати лет работы Энди Мейдена в полиции, проверка заняла у них довольно много времени. Но их усилия не увенчались успехом. Они не обнаружили в списке постояльцев ни одной фамилии из отчета Барбары Хейверс.

Тогда Линли заметил, что, если кто-то и прикатил сюда, чтобы убить Николь Мейден, он вряд ли стал бы регистрироваться в местной гостинице под собственным именем. Ханкен признал, что это справедливое предположение. Но вместо того чтобы совсем отказаться от версии о наемном убийце, остановившемся в гостинице и бросившем тут куртку и плащ своих жертв, он уклончиво сказал:

— Ну конечно же. Давайте-ка съездим в Бакстон.

Но Линли интересовало, когда же они отправятся в Бротон-мэнор. Неужели они отбросят другую более чем вероятную версию ради… чего? Ради преследования кого-то, кого, возможно, вообще не существует?

— Убийца существует, Томас, — ответил Ханкен, вставая. — И у меня появилась идея, как нам найти его в Бакстоне.

Барбара взглянула на Хелен.

— Но почему вы позвонили мне? Почему не инспектору?

Хелен сказала:

— Спасибо, Чарли. Будьте любезны, позаботьтесь, пожалуйста, о доставке каталогов с обоями обратно в магазин. Я отметила там выбранные образцы.

Дентон кивнул:

— С удовольствием, — и удалился из гостиной, не забыв забрать свой компакт-диск и выключить стереосистему.

— Слава богу, что Чарли обожает феерические постановки Уэст-Энда, — заметила Хелен, когда они с Барбарой остались одни. — Чем больше я узнаю его, тем больше бесценных качеств в нем обнаруживаю. И кто бы мог подумать, что все окажется именно так? Ведь когда мы с Томми поженились, я очень сомневалась, что смогу ужиться с этим своеобразным камердинером или, вернее, с тем преданным господину вассалом из девятнадцатого века, роль которого старательно разыгрывает Чарли Дентон. Но оказалось, что он просто жизненно необходим. Как вы только что сами убедились.

— Почему, Хелен? — вновь спросила Барбара, не отвлекаясь на легкую болтовню хозяйки дома.

Лицо Хелен смягчилось.

— Я люблю Томми, — вздохнув, ответила она. — Но он не всегда прав. Как, впрочем, и любой человек.

— Но он вряд ли одобрил бы то, что вы решили поделиться этими сведениями со мной.

— Да. Но ничего. Я справлюсь с ним. — Хелен махнула рукой на клавир. — А что вы думаете об этом?

— С точки зрения убийства?

И когда Хелен кивнула, Барбара прикинула возможные варианты ответа. Насколько она помнила, Дэвид Кинг-Райдер покончил с собой сразу после премьеры его постановки «Гамлета». Со слов его сына она поняла, что в тот самый вечер его новая рок-опера имела потрясающий успех. И тем не менее он покончил с собой. Рассмотрев этот факт в свете подлинного авторства музыки и текста, а также в свете странной истории, рассказанной Вай Невин о том, как попал оригинал в руки Терри Коула, Барбара пришла лишь к одному логичному заключению: кто-то знал, что Дэвид Кинг-Райдер не писал ни текста, ни музыки к этой опере, хотя и выпустил ее под своим собственным именем. И знания этого человека подкреплялись имевшимся у него авторским клавиром. А поскольку тот звонок, на который случайно ответил Терри Коул в телефонной будке на Элвастон-плейс, раздался в июне, незадолго до премьеры «Гамлета», Барбара, естественно, сделала вывод, что звонок тот предназначался вовсе не Мэтью Кинг-Райдеру, якобы мечтавшему разжиться деньгами благодаря новой, не оговоренной в завещании отца опере, а самому Дэвиду Кинг-Райдеру, поскольку именно ему отчаянно хотелось заполучить оригинал и скрыть от мира тот незатейливый факт, что он присвоил себе чужое произведение.

Почему еще мог бы Кинг-Райдер решиться свести счеты с жизнью, как не потому, что, опоздав на пять минут, он не услышал того жизненно важного звонка? Почему еще он мог бы убить себя, как не потому, что вдруг понял: несмотря на то что он заплатил шантажисту, обещавшему позвонить ему и сообщить, где забрать пакет, — теперь из него будут вымогать деньги ad infinitum.[77] Или, еще того хуже, подкинут разоблачающий оригинал в бульварные газетенки, которые и так уже поносили его долгие годы. Вполне естественно, подумала Барбара, что он предпочел покончить с собой. Ведь он понятия не имел о том, что на предназначенный ему звонок ответил Терри Коул. И не знал, как связаться со своим тайным шантажистом, чтобы выяснить, что произошло. Поэтому, немного опоздав к телефонной будке на Элвастон-плейс и не дождавшись нужного звонка, он решил, что жизнь его кончена.

Оставался один вопрос: кто шантажировал Дэвида Кинг-Райдера? И логичным, хотя и малоприемлемым, выглядел только один ответ: его собственный сын. Тому были доказательства, хотя и косвенные. Наверняка еще до самоубийства отца Мэтью узнал, что после смерти Дэвида Кинг-Райдера ему ничего не достанется. Раз он руководил Фондом Кинг-Райдера — а об этом он тоже сказал во время разговора с Барбарой, — то его наверняка ознакомили с условиями отцовского завещания. Поэтому он мог получить от отца деньги, только шантажируя его.

Барбара объяснила все это Хелен, и, когда она закончила, жена Линли спросила:

— Но есть ли у вас доказательства? Ведь без доказательств…

Выражение ее лица договорило остальное: «Ты пропала, подруга».

Заканчивая обед, Барбара ломала голову над этим вопросом. И она нашла ответ, припомнив подробности короткого визита на квартиру Кинг-Райдера на Бейкер-стрит.

— Дом, — сказала она жене Линли. — Хелен, он переезжал в новый дом. Он сказал, что наконец накопил денег на покупку собственного дома на южном берегу реки.

— На южном берегу? Но там не такие уж…

Хелен умолкла со смущенным видом, и Барбара в очередной раз оценила тактичность жены Линли, не позволившей ни намека на значительное состояние семейства Линли. Многим пришлось бы горбатиться всю жизнь, чтобы купить самую захудалую квартирку в Белгрейвии. Но на южном берегу реки, где подыскивали себе дома менее состоятельные смертные, недвижимость стоила не так уж дорого. То есть Кинг-Райдер вполне мог накопить достаточно денег на покупку дома в том районе. И Барбара признала справедливость замечания Хелен.

Тем не менее она сказала:

— Но я не вижу, как иначе объяснить странное поведение Кинг-Райдера: он солгал о причине визита Терри Коула в его контору, обыскал его жилье в Баттерси, для чего ему пришлось купить идиотскую картину Силлы Томпсон, и перевернул вверх дном квартиру Вай Невин. Ему необходимо было любой ценой заполучить оригинал этой рок-оперы. Он чувствовал себя виноватым в смерти отца. И ему не хотелось, чтобы направленный залп бульварной прессы разнес в пух и прах светлую память о несчастном самоубийце. Он, конечно, хотел запустить лапу в отцовский карман. Но он не желал отцу смерти.

Размышляя над ее словами, Хелен провела пальцами по заутюженной стрелке брюк.

— Я понимаю ход ваших рассуждений, — признала она. — Но где найти доказательства хотя бы того, что он тот самый шантажист, не говоря уже о причастности к убийствам?

Она подняла глаза и развела руками, словно показывая: «Негде?»

Барбара задумалась о том, какими фактами она располагает, кроме того, что отцовское завещание лишало наследства Мэтью Кинг-Райдера: Терри пришел повидать его; он обыскал квартиру Терри; он заходил в студию на Портслейд-роуд…

— Чек, — сказала она. — Он выписал Силле Томпсон чек, купив одну из тех кошмарных картин, что она малюет в студии на железнодорожном складе.

— Хорошо, — осторожно сказала Хелен. — Но куда это вас ведет?

— На остров Джерси, — с улыбкой ответила Барбара. — Силла сняла копию с того чека, вероятно потому, что впервые в жизни ей удалось продать одну из своих картин и, поверьте мне, она хотела оставить память о такой покупке, понимая, что такое вряд ли повторится. Чек выписан на один из городских банков Сент-Хелиера. Так почему же, Хелен, наш славный малый решил хранить свои накопления на одном из Нормандских островов? Да потому, что хотел припрятать денежки. Дабы избежать ненужных вопросов и сохранить в тайне личность шантажиста, он спрятал там значительный вклад в несколько тысяч, а может, и в несколько сотен тысяч фунтов, которые шантажом вытянул из родного папули.

— Но опять-таки пока это лишь предположения. Разве вы сможете подтвердить их? Ведь в том банке вам не предоставят никаких сведений. То есть вы опять оказываетесь на том же месте.

Барбара подумала, что это действительно проблема. Она не могла доказать ничего.

В квартире Вай Невин остался грязный след той самой подошвы с узором из шестиугольников. Но если такие ботинки окажутся столь же обычными, как тосты к завтраку, то что это добавит к расследованию? Конечно, Кинг-Райдер мог оставить еще много своих следов в квартире Вай Невин. Но он вряд ли любезно примет полисменов, если они попросят его сдать несколько волосков или пробирку крови для проверки анализа на ДНК. И даже если он выдаст им все желаемое, начиная от обувной коллекции до нитей для чистки зубов, это никак не свяжет его с убийствами в Дербишире, разве что у тамошней полиции найдется целая куча его следов, оставленных на месте преступления.

Барбара понимала, что если она позвонит инспектору Линли для дружеской беседы по поводу дербиширских следов преступления, то ее несчастья не ограничатся отстранением от дела и понижением в звании. Она игнорировала его приказы, разрабатывая самостоятельную версию, и он отстранил ее от расследования. Невыносимо было даже думать о том, что же он сделает, если узнает, что она продолжает заниматься этим делом. Поэтому выводить Кинг-Райдера на чистую воду ей придется одной, не особо рассчитывая на чью-то помощь. Причем необходимо как-то исхитриться, чтобы сделать это с одного захода.

— Он хитер как черт, — сказала Барбара, — и котелок у этого парня варит отлично. Вот если бы мне удалось придумать новый ход, чтобы оказаться на шаг впереди него… Если бы я сумела правильно воспользоваться собранной информацией и…

— У вас есть рукопись рок-оперы, — заметила Хелен. — Ведь именно ее, по вашему мнению, он и хотел заполучить.

— Да, именно ради нее он отчаянно рыскал повсюду. Он перерыл и вспорол все вещи на лагерной стоянке. Обыскал квартиру в Баттерси. Перевернул вверх дном квартиру Вай. И провел достаточно времени в студии Силлы, чтобы убедиться, не там ли находится тайник. Да, мы можем не сомневаться в том, что ему нужен именно этот оригинал. II теперь он знает, что его нет ни у Терри, ни у Силлы, ни у Вай.

— Но он знает, что где-то этот оригинал имеется.

Верно, подумала Барбара. Но где и у кого? Кинг-Райдеру неизвестно, у кого он сейчас. Кто же мог бы донести до сознания этого человека, что рок-опера кочевала из рук в руки и что ему Кинг-Райдеру — придется самому откликнуться на призыв, чтобы получить эту музыку? И как же, черт побери, можно обставить простой приход за рок-оперой — о существовании которой он якобы не знает — так, чтобы одновременно разоблачить его как убийцу?

Вот чертовщина! Барбара отчетливо почувствовала, как у нее плавятся мозги. Сейчас ей очень не хватало советов профессионала. Очень не хватало горячего обсуждения данной ситуации с человеком, который мог бы не только разглядеть все щупальца этого осьминожного преступления, но и предложить помощь в принятии решения, участвовать в его осуществлении и достойно противостоять Кинг-Райдеру, чтобы сразу арестовать его, захватив врасплох.

Инспектор Линли был бы хорошим выбором. Но о нем не могло идти и речи. Ей нужен был кто-то вроде него. Желательно его клон, то бишь абсолютная копия.

Барбара вдруг встрепенулась, и на лице ее заиграла улыбка.

— Ну конечно! — воскликнула она.

Хелен удивленно приподняла бровь.

— У вас появилась идея?

— На меня снизошло вдохновение.

Только около часа дня Нэн Мейден осознала, что ее муж куда-то пропал. Целое утро она занималась тем, что приводила в порядок нижний этаж Мейден-холла, заодно проверяя, как убрали гостевые номера, и прилагала столько усилий, чтобы представить неожиданный полицейский обыск частью обычной процедуры расследования, что даже не заметила, когда Энди исчез.

Не найдя его в доме, она сразу предположила, что он бродит где-то поблизости. Но когда она попросила одного из поварят сбегать за мистером Мейденом и пригласить его на обед, парень сказал ей, что Энди с полчаса назад куда-то уехал на «лендровере».

— Ах да, все понятно, — небрежно сказала Нэн, стараясь показать, что такое поведение в данной ситуации вполне объяснимо.

Она попыталась убедить в этом и саму себя, не в силах постичь того, что Энди мог куда-то уехать, не сказав ей пи слова, после всего происшедшего.

— Обыск? — раздраженно спросила она, глядя в непроницаемое лицо инспектора Ханкена. — Но что вы хотите найти? Мы же ничего… ничего здесь не прячем. Вы ничего не найдете.

— Подожди, милая, — успокоил ее Энди. Он попросил предъявить ордер на обыск, прочитал его и вернул обратно. — Тогда приступайте, — сказал он Ханкену.

Нэн даже не представляла, что они ищут. Не понимала, что вообще означает это вторжение полицейских. Когда они уехали с пустыми руками, она испытала такое облегчение, что у нее задрожали ноги и ей пришлось быстро плюхнуться на стул, чтобы не упасть.

Спад нервного напряжения, вызванный неудачными для полиции результатами обыска, однако, быстро сменился новой тревогой, когда она узнала об отъезде Энди. Над их головами нависла угроза его очевидной решимости найти специалиста для проверки на детекторе лжи.

И Нэн подумала, что именно к нему он и отправился. Он нашел того, кто проведет с ним эту проклятую проверку. Именно обыск Мейден-холла подтолкнул его к решительным действиям. Он хочет пройти проверку и доказать свою невиновность всем, кто имеет отношение к расследованию.

Она должна остановить его. Надо убедить его, что так он сыграет им на руку. Они могли прийти с обыском к ним в дом, понимая, что подобные действия выведут его из себя, и так оно и получилось. Они лишили самообладания их обоих.

Нэн в тревоге грызла ногти. Она твердила себе, что успела бы уследить за ним, если бы не та минутная слабость. Они спокойно обсудили бы все вместе. Она отвлекла бы его, успокоила его измученную совесть и… Нет, она не могла даже думать об этом. При чем тут совесть? Никакой нечистой совести. Она могла думать лишь о том, что сумеет отговорить мужа от гибельного намерения.

У Нэн оставался единственный выход. Она не стала рисковать, используя телефон в приемной, и поднялась к себе, чтобы позвонить с аппарата в спальне. Она уже взяла трубку и хотела набрать номер, когда увидела на подушке сложенный листок бумаги.

Записка от мужа содержала одну фразу. Нэн Мейден прочла ее и уронила трубку.

Она не знала, куда пойти. Не представляла, что делать. Выбежав из спальни, она слетела по лестнице с зажатой в руке запиской Энди. В голове ее звучал хор голосов, призывавший к действиям, и она совершенно не соображала, с чего же начать в первую очередь.

Ей хотелось обратиться за помощью ко всем, кто встречался на ее пути возле номеров постояльцев, в гостиной, на кухне и около дома. Ей хотелось, чтобы все начали беспокоиться. Хотелось кричать: «Где он, помогите мне, что он собрался сделать, куда отправился, почему он… О господи, нет, не говорите ничего, потому что я знаю, знаю, знаю, что все это значит, и всегда знала, но не хотела слышать, не смела осознать и смириться с тем, что он… нет, нет, нет… Боже, помоги мне найти его, помоги мне!»

Она вдруг осознала, что мечется по автостоянке, и поняла, что утратила самоконтроль. Решив наконец, что ей необходимо сделать, она увидела, что их «лендровера» нет на месте. Он забрал его. Он специально оставил ее в беспомощном состоянии, чтобы она не помешала ему осуществить задуманное.

Нэн не могла смириться с этим. Развернувшись, она бросилась обратно в отель, где сразу столкнулась с одной из гриндлфордских кухарок — и почему только она всегда думала о них просто как о жительницах Гриндлфорда, словно у них нет имен? — и обратилась к ней.

Нэн понимала, что выглядит совершенно расстроенной. Она и чувствовала себя почти обезумевшей. Но это ее не волновало.

Она сказала:

— Вашу машину… Пожалуйста…

Только это ей удалось произнести, задыхаясь от волнения.

Женщина прищурилась.

Миссис Мейден, вам плохо? Ключи! От вашей машины! Энди…

Слава богу, что этих слов оказалось достаточно. Через считанные мгновения она уже сидела за рулем старенького «морриса», чье водительское сиденье протерлось почти до пружин.

Сорвавшись с места, машина стремительно покатила к шоссе. В голове Нэн осталась лишь одна мысль: ей нужно найти его. О том, куда и зачем он поехал, она не позволяла себе даже думать.

Барбара вдруг обнаружила, как трудно убедить Уинстона Нкату подключиться к ее плану. Ему самому было гораздо легче подключить ее в качестве второго констебля к участию в расследовании, ведь она как раз ожидала нового задания, пока он ездил в Дербишир с Линли. Но ей гораздо труднее оказалось предложить ему присоединиться к ее части того же самого расследования сразу после того, как ее вообще отстранили от дела. Предлагаемый ею вариант игры «гончие преследуют лису» не был санкционирован их старшим офицером. Поэтому, разговаривая с Нкатой, она отчасти ощущала себя мистером Крисченом, предводителем мятежных матросов на корабле «Баунти», а ее напарник констебль вовсе не походил на человека, мечтавшего совершить путешествие на этом судне.

Он сказал:

— Ни в коем случае, Барб. Это чертовски рискованно.

— Но, Уинни, это всего лишь один телефонный звонок, — возразила она. — И кроме того, у тебя сейчас все равно обеденное время. Ты же можешь устроить себе сейчас обеденный перерыв? Тебе пора подкрепиться. Давай просто встретимся с тобой там. Пообедаем где-нибудь поблизости. Закажем все, что ты захочешь. Я угощаю. Не сомневайся.

— Но шеф…

— Он даже ни о чем не узнает, если моя затея провалится, — закончила за него Барбара и, помолчав, добавила: — Уинни, ты мне очень нужен.

Он колебался. Барбара слышала его тяжкие вздохи. Уинстон Нката был не из тех людей, которые безрассудно хватаются за любое предложение, поэтому она дала ему время всесторонне обдумать ее просьбу. И пока он думал, она молилась. Если Нката не поддержит ее план, то она не представляла, к кому еще ей обратиться за помощью. Наконец он сказал:

— Шеф попросил прислать ему по факсу в Дербишир копию твоего архивного отчета, Барб.

— Вот видишь? — обрадовалась она. — Он по-прежнему чешет по совершенно тупиковой дороге, на которой ни черта не обнаружит. Там ничегошеньки нет, Уинни. Ну же, решайся. Пожалуйста. Ты моя последняя надежда. Все будет в порядке. Я уверена. Все, что мне от тебя нужно, — это коротенький телефонный звонок.

Она услышала, как он шепотом чертыхнулся, а потом сказал:

— Ладно, дай мне полчаса.

— Превосходно! — воскликнула она и уже хотела повесить трубку.

— Барб, — остановил он ее. — Надеюсь, мне не придется пожалеть об этом.

Она помчалась в сторонe Южного Кенсингтона. Стремительно преодолев лабиринт улиц от Эксибишн-роуд до Пэлис-гент, она наконец припарковалась на Куинс-гейт-гарденс и пешком дошла до угла Элвастон-плейс и Питершам-мьюз, до того самого места, где находились единственные на Элвастон-плейс телефонные будки. Их было две, и обе они были увешаны рекламными открытками того рода, что Барбара обнаружила под кроватью Терри Коула.

Нката, которому предстояло проехать от Вестминстера гораздо большее расстояние, еще не прибыл, поэтому Барбара прошла на Глостер-роуд до французской булочной, замеченной ею во время фланирования по окрестным улочкам в поисках места для парковки. Проезжая мимо по улице, она из машины почуяла соблазнительный аромат шоколадных круассанов. Ей нужно было как-то убить время в ожидании Уинстона, и она решила, что у нее нет ни малейшей причины игнорировать отчаянную потребность своего организма в двух основных пищевых продуктах, от которых она так долго отказывалась, — в масле и сахаре.

После двадцати минут пребывания в районе Южного Кенсингтона Барбара заметила долговязую фигуру Нкаты, вывернувшего из-за угла Кромвель-роуд. Она тут же запихнула в рот остатки круассана, вытерла пальцы о футболку и, бросив недопитую колу, успела перебежать улицу как раз в тот момент, когда он собирался с нее сворачивать.

— Спасибо, что приехал, — сказала она.

— Если ты так уверена в виновности этого парня, то почему бы нам просто не арестовать его? — спросил Нката. — У тебя на подбородке шоколадный крем, Барб, — добавил он с небрежностью человека, давно знакомого с ее порочным пристрастием.

Она устранила эту проблему с помощью все той же футболки.

— Ты ж понимаешь, какая это морока. И кроме того, что мы можем предъявить в качестве доказательств? Во-первых, шеф нашел ту кожаную куртку.

Нката подробно ознакомил ее с тем, что удалось обнаружить Линли в гостинице «Черный ангел».

Барбара с радостью выслушала эти новости, тем более что они подтверждали ее предположение, что одним из орудий убийства послужила стрела. Но именно Нката передал сведения о стреле Линли, и Барбара понимала, что если он позвонит ему еще разок и скажет: «Кстати, шеф, почему бы нам не прищучить этого Кинг-Райдера, сняв с него отпечатки пальцев и заодно допросив с пристрастием о кожаной куртке и о поездке в Дербишир?», то Линли наверняка поймет, что под всеми этими предложениями стоит подпись «Хейверс», и, вероятно, прикажет Нкате попридержать язык, пока он не вытянулся до Па-де-Кале.

Ни любовь, ни деньги не могли заставить такого человека, как Нката, ослушаться приказа. И уж конечно, он не станет менять вдруг свои привычки ради Барбары. Поэтому им любой ценой нужно держать весь этот план в тайне от Линли, пока не будет выстроена клетка для Кинг-Райдера, в которой он запоет соловьем.

Барбара выложила свои соображения Нкате, и он выслушал ее молча, без комментариев. Наконец он кивнул и сказал:

— Все-таки мне очень не нравится, что он останется в неведении.

— Я отлично понимаю тебя, Уинни. Но у нас нет пока иного выбора. Или ты придумал что-то получше?

Нкате пришлось признать ее правоту, и он кивнул на телефонные будки.

— Ладно, и какой же из них я должен воспользоваться?

— На данный момент это не важно, поскольку мы будем держать их обе свободными, как только ты сделаешь этот звонок. Хотя я предложила бы выбрать ту, что слева. В ней есть великолепная открытка, рекламирующая «Соблазнительных трансвеститов», на тот случай если ты подыскиваешь развлечение на один из грядущих вечеров.

Нката возмущенно повращал глазами. Войдя в будку, он вытащил пару монет и набрал номер. Стоя рядом, Барбара прислушивалась к его ответам по телефону. Он изображал выходца из Вест-Индии с южного берега Темзы. Поскольку именно так он разговаривал первые двадцать лет своей жизни, то это было великолепное представление.

Как только Мэтью Кинг-Райдер взял трубку, сценарий Барбары начал осуществляться сам собой.

— Прикинь, миста Кинг-Райдер, я разжился нужным тебе пакетом, — прошепелявил Нката и на минуту умолк. — Ой, а я думал, ты врубишься, о каком пакете я толкую… В округе «Альберт-Холла» порой раздаются охренительно странные звоночки… Не-а, так не пойдет. Тебе нужны доказательства? Ты небось въезжаешь, из какой телефонной будки я звоню? Припомни номерок-то. И ежели тебе нужна музычка, то позвонишь. Но долго я ждать не буду.

Он повесил трубку и обернулся к Барбаре.

— Рыбка клюнула на приманку.

— Будем надеяться, что он заглотнул крючок.

Барбара прикурила сигарету и, пройдя пару шагов в сторону Питершам-мьюз, прислонилась к крылу пыльного «вольво», отсчитала пятнадцать секунд и направилась обратно к телефонной будке, а потом опять к пыльной машине. Кинг-Райдеру нужно подумать, прежде чем действовать. Ему нужно учесть все опасности шантажа, прежде чем он позвонит в Сохо и выдаст себя. На это, наверное, понадобится несколько минут. Он встревожен, он в отчаянии, он способен на убийство. Но он не идиот.

Время тянулось до ужаса медленно. Секунды превратились в минуты. Нката сказал:

— Мы застали его врасплох.

Барбара просто отмахнулась. Она отвернулась от телефонов и посмотрела в сторону Куинс-гейт. Несмотря на смятение, она вдруг поняла, что еще способна сейчас представить, как все происходило в тот вечер три месяца назад: Терри Коул прикатил на эту улицу на мотоцикле и, пробежав к телефонным будкам, которые, видимо, навещал постоянно, оставил там новую партию рекламных открыток. Это заняло у него пару минут, ведь открыток в его коллекции хватало. Пока он размещает их, звонит телефон, и он по внезапной прихоти снимает трубку и прослушивает сообщение, предназначенное для Кинг-Райдера. Он думает: «Почему бы не выяснить, что там оставят?» — и отправляется по указанному адресу. Пролетев полмили на своем «триумфе», он оказывается перед «Альберт-Холлом». Тем временем сюда подкатывает сам Дэвид Кинг-Райдер, опоздав, наверное, меньше чем на пять минут. Он оставляет машину на Питершам-мьюз, доходит до телефона и начинает ждать. Проходит четверть часа, а может, и больше. Но ничего не происходит, и он не знает, почему ему не звонят. Он понятия не имеет о существовании Терри Коула. Наконец он приходит к выводу, что его обманули. Он считает, что все погибло. Его карьера — и вся его жизнь — пошла под откос из-за подлого шантажиста, пожелавшего уничтожить его. Короче, ему крышка.

Какая-то несчастная минута опоздания наделала столько бед. А ведь из-за лондонских пробок опоздания были далеко не редкостью. Никто не мог сказать, удастся ли доехать из пункта А в пункт Б за пятнадцать или за сорок пять минут. И возможно, Кинг-Райдер вовсе не пытался проехать по центру из А в Б. Допустим, он приехал из-за города, где на трассе зачастую вставляются палки в колеса любым планам. Или что-то случилось с машиной: разрядился аккумулятор, спустила шина. Разве имеет значение, что именно произошло? Важно только то, что он пропустил звонок. А звонок тот сделал его сын. И подобного звонка сейчас ожидают Нката и Барбара.

Нката заметил:

— Похоже, наш проект терпит крах.

Барбара сказала:

— Черт его подери!

И тут раздалась телефонная трель.

Барбара швырнула тлеющую сигарету на панель и устремилась к телефонной будке. Это была не та будка, из которой звонил Нката, а соседняя. И это могло значить все, что угодно, поскольку они не знали, в какой из двух будок перехватил звонок Терри Коул.

После третьего сигнала Нката снял трубку и сказал:

— Миста Кинг-Райдер?

Барбара затаила дыхание.

Да, да, да, мысленно возликовала она, когда Нката поднял вверх большой палец. Наконец они сдвинулись с мертвой точки.

— Черт бы побрал эти идиотские компьютеры! Какой смысл заводить их, если они постоянно ломаются? Чистая дьявольщина, и никакого проку.

Дежурный констебль Пегги Хаммер, очевидно, не раз слышала подобные речи от своего начальника.

— Да он вовсе и не сломался, сэр, — с поразительным спокойствием заметила она. — Такая же история случилась на днях. Нам просто почему-то не удается подключиться к Сети. По-моему, неполадки где-то в Суонси. А может, даже в Лондоне, если на то пошло. Кроме того, обычно существуют наши собственные…

— Мне не нужен ваш анализ ситуации, Хаммер, — оборвал ее Ханкен. — Мне нужны лишь результаты.

Они привезли в следственный отдел Бакстонского участка пачку регистрационных карточек из гостиницы «Черный ангел» и поручили сотрудникам простое задание по сбору некоторых сведений, с которым можно было справиться за считанные минуты, подключившись к базе данных Суонси, чтобы выяснить номера машин, чьи водители останавливались в гостинице «Черный ангел» за последние две недели. Требовалось всего лишь определить имена законных собственников каждой машины и сравнить их с именами, занесенными в регистрационные карточки гостиницы. Цель: проверить, все ли постояльцы отеля записались под своими именами. И подтверждением этому могли служить разные имена, представленные, с одной стороны, в базе данных собственников машин, а с другой стороны — в регистрационных карточках. Элементарное задание. На определение имен владельцев автомобилей компьютеру понадобилось бы несколько минут, а число регистрационных карточек — учитывая размеры гостиницы и количество номеров в ней — являлось далеко не бесконечным. Вся работа заняла бы от силы пятнадцать минут. Конечно, если бы работала эта дерьмовая система.

Линли догадывался о всех мысленно проведенных инспектором Ханкеном умозаключениях. Но у него самого имелись причины для разочарования. Однако источник его треволнений был иным: он до сих пор никак не мог убедить Ханкена выкинуть из головы навязчивую идею о виновности Энди Мейдена.

Линли понимал ход рассуждений Ханкена. Энди имел мотив и возможность. Неважно, умеет ли он стрелять из большого лука или нет, если окажется, что в «Черном ангеле» останавливался опытный лучник, зарегистрировавшийся под вымышленным именем. И пока не подтвердится то, что среди туристов Тайдсуэлла не было субъекта с подозрительно вымышленной фамилией, Ханкену бесполезно было предлагать разобраться в другом круге вопросов.

А тот логический круг замыкался на Джулиане Бриттоне. Собственно, Бриттон всегда находился в самом центре логического круга. В отличие от Энди Мейдена вес данные указывали на то, что как раз Бриттон является наиболее вероятным подозреваемым на роль убийцы. Он так любил Николь Мейден, что готов был жениться на ней, и к тому же, по его собственному признанию, он навещал ее в Лондоне. Неужели же он ни разу не сталкивался там с ситуацией, которая могла открыть ему глаза на порочный образ жизни Николь? И неужели он не догадывался о том, что в Дербишире у нее также имелись любовники?

Поэтому у Джулиана Бриттона имелся весьма серьезный мотив. На вечер убийства у него не было надежного алиби. А уж насчет того, что он вполне мог раздобыть большой лук, можно не сомневаться, учитывая, что подобное оружие в изобилии использовалось в Бротон-мэноре во время проведения турниров и зрелищного воспроизведения многочисленных исторических сражений и праздников. А отсюда легко прийти к заключению, что Джулиан умел пользоваться большим луком.

Обыск Бротон-мэнора должен был дать точный ответ на эти предположения. Отпечатки пальцев Джулиана — при совпадении их с любым из отпечатков, которые удалось обнаружить экспертам на куртке Коула, — могли бы поставить жирную заключительную точку на всем этом деле. Но Ханкена невозможно было направить но этому следу до тех пор, пока не подтвердится ошибочность его гипотезы о постояльцах «Черного ангела». И неважно, что именно Джулиан Бриттон мог забросить куртку в гостиницу «Черный ангел». Неважно, что он так же легко мог выбросить плащ в мусорный контейнер. Неважно, что ему хватило бы и пяти минут, чтобы заскочить в Тайдсуэлл по пути от Колдер-мур к своему дому. Ханкен вознамерился всесторонне рассмотреть версию виновности Энди Мейдена, и, пока он полностью не убедится в ее ошибочности, Джулиана Бриттона для него попросту не существует.

Столкнувшись со сбоем в работе компьютерной системы, Ханкен выдал ряд крепких ругательств в адрес современной техники. Он бросил регистрационные карточки на стол констебля Хаммер и приказал ей воспользоваться допотопным средством коммуникации — телефоном. Позвоните в Суонси и попросите их быстро сделать выборку вручную, — резко бросил он.

— Есть, сэр, — кротко и смиренно ответствовала ему Пегги Хаммер.

Они вышли из следственного отдела. Ханкен рычал, что теперь им остается только «чертовски терпеливо» ждать, пока констеблю Хаммер передадут все нужные им сведения из Суонси, а Линли мысленно перебирал варианты, как бы получше переключить внимание напарника на Джулиана Бриттона, и тут их догнала секретарша и сообщила, что в приемной спрашивают Линли.

— Приехала миссис Мейден, — сказала она. — И я должна предупредить вас, что она не похожа на себя.

Секретарша оказалась права. Когда через пару минут Нэн привели в кабинет Ханкена, она пребывала в паническом состоянии. Сжимая в руке смятый листок бумаги, она закричала, увидев Линли:

Помогите мне! — и Ханкену: — Это вы вынудили его! Почему вы постоянно терзали его какими-то подозрениями? Почему не давали спокойно жить? Вы хотели довести его предела, чтобы он в итоге сам сделал… чтобы он сделал… что-то…

И она поднесла ко лбу кулак с зажатой в нем запиской.

— Миссис Мейден… — начал Линли.

— А вы, вы же работали с ним. Вы были его другом. Вы знаете его. Знали его. Вы должны быстро что-то предпринять, потому что если вы не успеете… если вам не удастся… Пожалуйста, пожалуйста.

— Да что, черт побери, происходит? — спросил Ханкен.

Очевидно, он не испытывал особого сочувствия к жене своего главного подозреваемого.

Подойдя к Нэн Мейден, Линли успокаивающе положил руку ей на плечо. Мягко опустив ее руку, он осторожно вытащил бумагу из ее пальцев. Она сказала:

— Я искала… я повсюду искала… Но я не знаю, где он, и ужасно боюсь за него.

Линли прочел слова записки и почувствовал холодок дурного предчувствия.

«Я сам об этом позабочусь» — написал Энди Мейден.

Джулиан как раз закончил взвешивание щенков Касси, когда на пороге родильного отсека появилась его кузина. Она, очевидно, искала его, потому что радостно воскликнула.

— Джули! Ну конечно, ты здесь. Какая же я глупая. Мне следовало сразу подумать о твоих питомцах.

Он смазывал анисовым маслом соски Касси для проведения суточной проверки обоняния ее щенков. Ведь гончие должны быть отменными ищейками.

При появлении Саманты Касси встревоженно зарычала, но быстро успокоилась, когда кузина Джулиана перешла на более привычный для собак спокойный тон.

— Джули, сегодня утром с твоим отцом случилась потрясающая история, — сообщила она. — Я хотела рассказать ее тебе перед обедом, но ты так и не появился… Джули, ты вообще ел что-нибудь сегодня?

Утром Джулиан не смог заставить себя выйти к завтраку. Да и к обеду его настроение особо не изменилось. И чтобы отделаться от неприятных навязчивых мыслей, он занимался всякими делами: проверкой аренды фермерских хозяйств, изучением многочисленных препон, которые приходится преодолевать тем, кто хочет внести какие-то изменения в здания, принадлежащие к архитектурным памятникам, и прочей разнообразной деятельностью, поводов для которой всегда в избытке предоставляла псарня. Благодаря всему этому он сумел полностью переключиться на то, что назначил первоочередными делами.

Появление Сэм на псарне свело на нет все эти усилия. Тем не менее, попытавшись оттянуть разговор, который сам обещал себе завести с ней сегодня, Джулиан сказал:

— Извини, Сэм. У меня тут накопилась прорва работы.

Ему удалось изобразить раскаяние в голосе. И на самом деле, уж если на то пошло, он действительно испытывал определенное чувство вины, сознавая, как самоотверженно Сэм трудилась в Бротон-мэноре. По крайней мере, следовало бы хоть проявить благодарность за ее старания, подумал Джулиан, и появиться в столовой, чтобы попробовать приготовленную ею еду.

— Ты сплотила нас, и я ценю это. Спасибо, Сэм. Я очень благодарен тебе. Правда.

— Мне такая жизнь доставляет радость, — искренне сказала Сэм. — Честно, Джули. Мне всегда казалось очень досадным, что у нас не было особого выбора…

Она умолкла, словно почувствовав излишнюю прямоту своих высказываний.

— Просто удивительно, если подумать о том, что если бы наши родители всего лишь наладили дружеские отношения, то мы с тобой могли бы…

Очередное разветвление темы.

— То есть мы ведь одна семья, верно? И очень грустно, когда человеку не удается толком узнать своих родственников. Особенно если, узнав их наконец, ты понимаешь, что у них так много… в общем, что они такие хорошие люди.

Она теребила пальцами конец длинной и толстой косы, перекинутой через плечо. Джулиан впервые заметил, как красиво она заплетена. И увидел, какие блестящие у Саманты волосы.

— Ну, я не слишком-то щедр на благодарности.

— А по-моему, ты отличный парень.

Он почувствовал, что краснеет. Цвет лица был его вечным проклятием. Он отвернулся от Саманты и вновь занялся собаками. Кузина поинтересовалась, чем он сейчас занимается, и он тут же пустился в объяснения, с благодарностью осознав, что разговор об анисовом масле и ватных тампонах поможет им преодолеть щекотливую ситуацию. Но когда он закончил все возможные объяснения, ситуация продолжала оставаться неловкой. И вновь Саманта спасла положение.

— О господи, — сказала она. — Я же совершенно забыла, что хотела рассказать тебе. О твоем отце. Джули, случилось нечто замечательное.

Джулиан смазал маслом последний набухший сосок Касси и отпустил собаку к щенкам, а его кузина продолжила рассказ об акции, проведенной сегодня на кухне Джереми.

— Представляешь, Джулиан, так он поступил с каждой бутылкой. Он собрал по дому все бутылки, все до единой, И при этом заливался слезами.

— Он говорил мне, что хочет завязать, — сказал Джулиан и добавил, вовсе не потому, что хотел очистить совесть или быть до конца честным: — Но он уже говорил это раньше.

— Значит, ты не веришь ему? Но он… Правда, Джули, тебе бы стоило посмотреть на него. Его будто охватило вдруг безысходное отчаяние. И в общем, честно говоря, он все время поминал тебя.

— Меня?

Джулиан поставил на место пузырек с анисовым маслом.

— Да, он говорил, что загубил твою жизнь, что из-за него покинули дом младшие дети…

Вполне справедливое замечание, подумал Джулиан.

— …и что он наконец пришел к пониманию того, что если он не исправится, то потеряет и тебя тоже. Разумеется, я сказала, что ты не бросишь его. Ведь все понимают, как сильно ты предан ему. Но главное в том, что ему хочется измениться. Он готов к изменениям. И я искала тебя, потому что… Ну, мне хотелось рассказать тебе. Разве ты не рад? Он доставал бутылку за бутылкой. Выливал джин в раковину и разбивал бутылки.

Джулиан понимал, что действия его отца можно было истолковать по-разному. Вполне вероятно, что он действительно хотел избавиться от пристрастия к спиртному, но, как любой алкоголик, он мог всего лишь играть на публику. Весь вопрос в том, почему ему именно сегодня захотелось устроить такое представление.

С другой стороны, размышлял Джулиан, что, если на этот раз его отец говорил совершенно серьезно? Что, если лечение в клинике и последующие профилактические процедуры действительно помогут ему бросить пить? Мог ли он — единственный ребенок Джереми, который еще пытался как-то изменить ситуацию, — лишить его этой возможности? Тем более что для предоставления этой возможности ему остается сделать самую малость.

— Я закончил здесь. Можно идти в дом, — сказал Джулиан, пытаясь выиграть время и собраться с мыслями.

Они покинули псарню и пошли по заросшей сорняками дорожке.

— Папа и раньше не раз говорил о намерении отказаться от выпивки, — сказал Джулиан. — Более того, он даже отказывался от нее. Хотя его хватало всего на пару недель. Правда… однажды он выдержал три с половиной месяца. Но, очевидно, сейчас он пришел к убеждению…

— Что сможет справиться, — закончила Саманта эту мысль и взяла его под руку. Слегка сжав ее пальцами, она сказала: — Джули, жаль, что ты не видел его. А если бы видел, то понял бы, что его планы на сей раз увенчаются успехом, если мы поможем ему. Ведь раньше ему не было никакого смысла выливать джин, верно? — Она пристально взглянула на своего спутника, как бы проверяя, не обидела ли его, напомнив, какими методами он сам в былые годы пытался отучить отца от пьянства. — И конечно, нам не под силу запретить ему покупать спиртное в магазинах.

— Не говоря уже о том, что он может зайти в паб или ресторан любой гостиницы отсюда и до Манчестера.

— Верно. И если есть способ… Джулиан, конечно, нам нужно вместе все это обсудить и найти какое-то решение.

Джулиан понял, что кузина только что предоставила ему прекрасную возможность поговорить с ней о деньгах на лечение. Но слова, согласовывающиеся с этой возможностью, казались громоздкими и противными, они застревали у него в горле, точно кусок жесткого жилистого мяса. Какое он имел право просить у нее денег? Причем больших денег! Как он смел сказать: «Не могла бы ты дать нам десять тысяч фунтов, Сэм? Не одолжить, Сэм, — поскольку шансы на то, что я смогу быстро вернуть их, не больше, чем вероятность выпадения снега в Сахаре, — а практически подарить нам эту сумму. Большую часть этой суммы. И поскорее, пока Джереми не передумал. Пожалуйста, вложи свои деньги в одного ноющего пьянчугу, который ни разу в жизни не выполнил того, что обещал».

Джулиан не мог сказать этого. Несмотря на данное отцу обещание, оказавшись лицом к лицу с кузиной, он не мог заставить себя заговорить об этом.

Дойдя до конца дорожки, они пересекли старую подъездную дорогу и повернули в сторону дома, как вдруг из-за угла здания появился серебристый «бентли» в компании с патрульной машиной. Первыми из машины вышли двое одетых в форму полицейских, они настороженно оглянулись вокруг, словно боялись спрятавшихся в кустах воинов. Из «бентли» вышел высокий белокурый детектив, который уже приезжал в Бротон-мэнор с инспектором Ханкеном.

Кузина по-прежнему держала Джулиана под руку. Но он сразу почувствовал, какой она вдруг стала напряженной.

— Убедитесь, что в доме все в порядке, — велел инспектор Линли своим спутникам, которых он представил как полицейских констеблей Эммеса и Бенсона. — А потом осмотрите угодья и дворовые постройки. Вероятно, лучше всего начать с садов. А потом обыщите все вокруг псарни и переходите к лесным массивам.

Эммес и Бенсон скрылись за воротами внутреннего двора. Джулиан изумленно наблюдал за происходящим. Саманта опомнилась первой.

— Погодите-ка, что вы делаете? — сердито воскликнула она. — Какого черта вы здесь распоряжаетесь, инспектор? У вас что, есть ордер на обыск? Какое право вы имеете вторгаться в частное владение и…

— Мне нужно, чтобы вы вошли в дом, — сообщил ей Линли. — Немедленно и быстро.

— Что? — недоверчиво спросила Саманта. — Если вы думаете, что мы только и ждали того, когда вы прикажете нам нечто подобное, то вам лучше подумать еще раз. К Джулиану вернулся дар речи.

— Что происходит?

— Ты же видишь, что происходит, — сказала Саманта. — Этот болван решил обыскать Бротон-мэнор. У него, черт возьми, нет ни малейшего повода рыскать по нашему дому, помимо того факта, что вы с Николь имели близкие отношения. Видимо, они считают это своего рода преступлением. Я хочу взглянуть на ваш ордер, инспектор.

Линли подошел и положил руку ей на плечо.

— Уберите от меня руки, — бросила она, пытаясь вывернуться.

Он сказал:

— Мистеру Бриттону грозит опасность. Я хочу, чтобы он скрылся в доме.

Саманта удивленно ахнула:

— Джулиан в опасности?

Джулиан побледнел.

Какая опасность? Да в чем, собственно, дело? Линли с казал, что он все объяснит, как только констебли убедятся, что в доме все в порядке. Между тем они втроем направились в длинную галерею, из которой, как заявил Линли, осмотрев ее, хорошо просматриваются подступы к дому.

— Какие подступы? — спросил Джулиан. — И зачем их просматривать?

Тогда Линли объяснил. Его сведения были скудными и простыми, но Джулиан вдруг осознал, что совершенно не воспринимает их. Полиция считает, что Энди Мейден взял дело в свои руки, сообщил им Линли, а ситуация обычно резко обостряется, когда жертвой жестокого преступления становится член семьи полицейского офицера.

— Не понимаю, — сказал Джулиан. — С чего бы Энди приходить сюда… сюда, в Бротон-мэнор… — Он попытался осмыслить слова инспектора. — Вы полагаете, что Энди Мейден хочет отомстить мне?

— Мы пока не знаем точно, кому именно он хочет отомстить, — ответил Линли. — Инспектор Ханкен обеспечивает безопасность другого джентльмена.

— Другого?…

— О боже. — Саманта, стоявшая рядом с Джулианом, немедленно оттащила его подальше от ромбовидных окон галереи. — Джулиан, давай присядем. Вон там, у камина. Это место не просматривается из окон, и, даже если кто-то войдет в зал, мы будем довольно далеко от двери… Джули… Джулиан. Ну пожалуйста.

Джулиан, пребывая в странном оцепенении, позволил ей увести себя.

— Но что вы имели в виду? — спросил он Линли. — Неужели Энди думает, что я… Энди?!

Глупо, по-детски ему вдруг захотелось плакать. Внезапно все шесть ужасных дней, прошедших с тех пор, как он, переполненный любовью, предложил Николь выйти за него замуж, навалились на него сокрушительной лавиной, и он не вынес очередного удара: его совершенно убило то, что отец его возлюбленной в итоге пришел к выводу, что именно Джулиан убил ее. Как странно: его не поразил ее отказ выйти за него замуж; не поразили откровения, сделанные ею тем вечером; не поразило ее исчезновение, его участие в поисках и даже сама ее смерть. Но простая вещь — подозрение ее отца — стала почему-то той самой последней каплей. Слезы подступили к его глазам, а горло сдавило при мысли о том, что он может расплакаться сейчас перед этим незнакомцем, перед кузиной, да перед кем угодно,

Рука Саманты легла ему на плечи. Он почувствовал легкое прикосновение ее губ к своему виску.

— Все будет в порядке, — сказала она ему. — Ты в безопасности. И вообще, нас не волнует, какие глупости можно напридумывать. Я знаю правду. А все остальное не важно.

— Какую же правду вы знаете? — поинтересовался Линли, стоя у окна, где он ждал сигнала констеблей о завершении проверки безопасности дома. — Мисс Мак-Каллин? — добавил он, не дождавшись ответа Саманты.

— Да отвяжитесь вы, — грубо бросила она. — Джулиан не убивал Николь. И я тоже. Впрочем, как и никто другой из обитателей этого дома, вы ведь на это намекаете.

— Так про какую же правду вы говорите?

— Правду о Джулиане. Он прекрасный и благородный человек, а прекрасные и благородные люди никогда не убивают друг друга, инспектор Линли.

— Даже если один из них далеко не так прекрасен и благороден?

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Но надеюсь, понимает мистер Бриттон.

Она убрала руку с его спины. Джулиан почувствовал ее изучающий взгляд. Она произнесла его имя с какой-то небывалой робостью, ожидая, что он прояснит замечание инспектора.

Но даже тогда он не смог сделать этого. Он по-прежнему видел Николь гораздо более живой и жаждущей жизни, чем он сам с его сдержанным и вялым характером. Он не мог сказать против нее ни единого плохого слова, и неважно, по каким причинам. По общепринятым меркам, Николь предала его, и Джулиан знал, что если рассказать историю ее жизни в Лондоне, как она сама ее обрисовала, то он мог бы назвать себя глубоко оскорбленным человеком. И с этим согласились бы все, кто знал его и Николь. И это действительно принесло бы ему некоторое удовлетворение. Но правда состояла в том, что обиженным его могли бы счесть только те, кто стал бы судить о Николь на основании лишь этих простых фактов. Те же, кто знал Николь такой, какой она была в действительности, поймут, что он сам виноват во всех своих несчастьях. Николь никогда не обманывала его. Он сам закрывал глаза на все, что ему не хотелось в ней видеть.

Николь ничуть не расстроилась бы, если бы он рассказал всю правду о ее жизни. Но он не мог сделать это. Не столько чтобы защитить память о ней, сколько чтобы защитить людей, которые любили ее, не зная всех подробностей ее жизни.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — ответил Джулиан столичному детективу. — И не понимаю, почему вы не можете оставить нас в покое и не даете нам спокойно жить.

— Я не смогу сделать этого до тех пор, пока не будет найден убийца Николь Мейден.

— Тогда ищите его в другом месте, — сказал Джулиан. — Здесь вы его точно не найдете.

В дальнем конце зала открылась дверь, и в длинную галерею вошел отец Джулиана в сопровождении констебля, который сказал Линли:

— Я нашел его в гостиной, сэр. Констебль Эммес направился в сад.

Джереми Бриттон освободился от хватки Бенсона. Он был смущен таким поворотом событий и выглядел испуганным. Но не пьяным. Он подошел к Джулиану и присел перед ним на корточки.

— С тобой все в порядке, сынок?

И хотя язык у него слегка заплетался, Джулиан вдруг подумал, что это результат искренней тревоги за него, а не следствие его пристрастия к выпивке.

Это понимание вдруг согрело его сердце. Оно исполнилось теплотой к отцу, теплотой к кузине и теплотой к подразумеваемым семейным связям. Джулиан сказал:

— Все в порядке, папа, — и подвинулся, освобождая Джереми место на ступени у камина.

Но при этом он оказался ближе к Саманте. В ответ она вновь обняла его за плечи.

— Я так рада этому, — сказала она.

Глава 30

Барбара выбрала для встречи место, которое было хорошо известно Мэтью Кинг-Райдеру: театр «Азенкур», где состоялась премьера «Гамлета», поставленного его отцом. Но Нката, передав это сообщение из телефонной будки в Южном Кенсингтоне, ясно дал понять, что не позволит своей напарнице одной пойти на свидание с убийцей.

— Значит, ты уже перевел Кинг-Райдера в разряд убийц? — спросила Барбара коллегу.

— Похоже, только поэтому он и мог знать номер этой телефонной будки, Барб. — Голос Нкаты звучал мрачно, и, когда он продолжил. Барбара поняла причины его настроения. — Не понимаю, почему он подставил родного отца. В моем сознании это не укладывается.

— Он хотел больше денег, чем отец отписал ему в завещании. И нашел только один способ увеличения этой суммы.

— Но откуда он вообще узнал про этот оригинал? Вряд ли сам отец рассказал ему.

— Признаться родному сыну — признаться кому бы го ни было, — что присвоил сочинение своего бывшего соавтора? Нет, вряд ли. Но Мэтью работал администратором у отца, Уинни. Должно быть, он сам случайно нашел где-то этот оригинал.

Они прогулялись до припаркованной на Куинс-Гейт-гарденс машины Барбары. Нката назначил Кинг-Райдеру встречу в «Азенкуре» через полчаса.

— Ты заявишься туда первым, а я подожду, пока ты выполнишь мои условия, — предупредил он Кинг-Райдера. — И благодари судьбу уже за одно то, что мне взбрело в башку провести сделку на твоей собственной территории.

Кинг-Райдеру надлежало позаботиться о том, чтобы был открыт служебный вход и чтобы в помещении никого не было.

Поездка в Уэст-Энд заняла у них меньше двадцати минут. Театр «Азенкур» находился но соседству с Музеем истории театра на узкой Шафтсбери-авеню. Напротив служебного входа в театр торчал ряд мусорных контейнеров отеля «Королевский штандарт». Туда не выходило ни одного окна, поэтому Барбара и Нката вошли в «Азенкур» незамеченными.

Нката спрятался в последнем ряду партера, Барбара — за кулисами в углу, затененном объемистой сценической декорацией. Движение машин и пешеходов за стенами театра создавало некий постоянный гул, который, казалось, никогда не смолкал на Шафтсбери-авеню, но внутри царила мертвая тишина. Поэтому когда минут через семь ожидаемая добыча вошла через служебный вход, Барбара услышала ее шаги.

Кинг-Райдер сделал все, как велел ему Нката. Закрыл дверь, прошел в закулисную часть сцены и, включив рабочее освещение, вышел на середину сцены. Вполне вероятно, подумала Барбара, что он стоял именно на том месте, где умирающий Гамлет лежал на руках Горацио. Это было потрясающее ощущение.

Вглядываясь в темный зал, он сказал:

— Ну вот, черт побери, я пришел.

Нката произнес из своего далекого укрытия:

— Да, я вижу.

Кинг-Райдер шагнул вперед и крикнул неожиданно пронзительным и трагическим голосом:

— Ты убил его, чертов мерзавец! Ты убил его. Оба вы. Все вы. И клянусь Богом, я заставлю всех вас заплатить.

— Я никого не убивал. Даже не ездил в Дербишир до недавнего времени.

— Ты понимаешь, о чем я говорю. Вы убили моего отца.

Барбара нахмурилась, услышав это. Что за чушь он несет?

— А мне казалось, писали, что парень сам застрелился, — заметил Нката.

Кинг-Райдер сжал кулаки.

— А почему? Почему, черт побери, он застрелился? Ему нужен был этот оригинал. И он получил бы его — получил бы всю эту треклятую партитуру, — если бы не вмешался ты со своими шлюхами. Он застрелился, подумав… он понял… Мой отец понял… — Тут его голос сорвался на крик. — Вы убили его! Отдайте мне рок-оперу. Вы убили его.

— Сначала давай-ка обговорим условия.

— Выходи на свет, чтобы я мог видеть тебя.

— Даже не мечтай. Я прикинул, что так мне будет безопаснее. Не видя меня, ты не сможешь причинить мне вреда.

— Ты безумец, если думаешь, что я отвалю кучу денег тому, кого даже не вижу.

— А вот твоему отцу пришлось именно так и поступить.

— Не упоминай его. Ты недостоин даже имя его произносить!

— Чувство вины?

— Хватит болтать, просто отдай мне рукопись. Поднимайся сюда. Будь мужчиной. Передай рукопись сам.

— Это дорого обойдется тебе.

— Прекрасно. Сколько?

— Столько же, сколько заплатил твой отец.

— Безумие.

— Да, мне нужна такая же куча бабок, — заявил Нката. — С радостью избавлю тебя от них. И никаких шуток, чувак. Я знаю сумму. Даю тебе двадцать четыре часа, чтобы притащить сюда всю наличку. Понятное дело, что тебе понадобится время, чтобы закрыть счета в банке Сент-Хелиера. Но я приличный парень и подожду немного.

Упоминание о Сент-Хелиере подействовало очень сильно. Барбара заметила, как изменилась поза Кинг-Райдера: спина вдруг напряглась, и весь он насторожился. Никто из обычных молокососов-аферистов не мог узнать о банке Сент-Хелиера.

Кинг-Райдер подошел к краю сцены. Он вперил взгляд в темный зал партера и настороженно сказал:

— Кто, черт возьми, ты такой?

Барбара подала свою реплику.

— Думаю, вы сами знаете ответ, мистер Кинг-Райдер. — Она выступила из темноты. — Оригинала здесь нет, кстати. И, честно говоря, он никогда бы не всплыл на поверхность, если бы вы не убили Терри Коула, чтобы заполучить его. Терри подарил ноты старушке-соседке, миссис Бейден. А она понятия не имела, что это такое.

— Вы, — сказал Кинг-Райдер.

— Верно. Вы предпочитаете пойти тихо или мы устроим представление?

— У вас ничего нет на меня, — заявил Кинг-Райдер. — Я не сказал ни единого слова, которое вы могли бы использовать для доказательства того, что я хоть пальцем кого-то тронул.

— Отчасти это так, — сказал Нката. выходя в центральный проход между креслами. — Но у нас есть одна отличная кожаная куртка из Дербишира. И если ваши отпечатки совпадут с темп, что мы сняли с нее, то вам будет чертовски трудно объяснить это на скамье подсудимых.

Барбара почти зримо видела, как дико закрутились мысли в голове Кинг-Райдера, выбирая один из трех вариантов: борьба, бегство или сдача. Численное преимущество было не на его стороне — несмотря на то, что одним из противников была женщина, — и, хотя театр и его округа предоставляли ему множество вариантов для побега и укрытия, если он все-таки предпримет попытку бегства, то его все равно рано или поздно схватят.

Его настрой вновь изменился.

— Они убили моего отца, — прошипел он. — Они убили папу.

Без толку прождав несколько часов появления Энди Мейдена в Бротон-мэноре, Линли начал сомневаться в тех выводах, которые он сделал из записки, оставленной этим человеком в Мейден-холле. Телефонный звонок Ханкена, отрапортовавшего, что Уилл Апман в полной безопасности, лишь укрепил сомнения.

— Здесь тоже нет никаких его следов, — сказал Линли своему коллеге. — Пит, что-то мне все это жутко не нравится.

Его плохое предчувствие выросло до зловещего после звонка Уинстона Нкаты из Лондона. Скороговоркой, не дающей возможности вставить хоть слово, Нката сообщил ему, что доставил Мэтью Кинг-Райдера в Ярд. Барбара Хейверс придумала план, чтобы засадить его, и он сработал как по мановению волшебной палочки. Этот парень готов рассказать об убийствах. Нката и Хейверс могут посадить его в предвариловку и подождать приезда инспектора или же допросить его сами. Как Линли пожелает?

Все дело в той рок-опере, что Барбара отрыла в Баттерси. Терри Коул влип из-за того, что забрал предназначенный не ему оригинал, а отец Кинг-Райдера из-за него вышиб себе мозги. Мэтью отомстил за его смерть, так он заявил. И конечно, ему хотелось также заполучить обратно оригинал рок-оперы.

Линли беспомощно слушал рассказ Нкаты об Уэст-Энде, о премьере новой постановки «Гамлета», о телефонной будке в Южном Кенсингтоне и о невольном вмешательстве Терри Коула. Когда Нката, закончив объяснения, повторил свой вопрос — хочет ли инспектор, чтобы они дождались его приезда для снятия показаний с Мэтью Кинг-Райдера. — Линли глухо спросил:

— Но, Уинстон. а почему убили ту девушку, Николь? При чем тут она?

— Просто оказалась в плохом месте в плохое время, — ответил Нката. — Кинг-Райдер убил ее, потому что она сидела там. Когда его стрела попала в Терри, она увидела его с луком. Барб, кстати, говорит, что она видела одну картинку в его квартире: маленького Мэтью сфотографировали рядом с папочкой после школьных соревнований. Она говорит, что, наверное, он стоял там с колчаном. Она заметила ремень у него через плечо. По-моему, если мы возьмем ордер, то найдем у него дома и большой лук. Хотите, чтобы мы сделали и это? Линли спросил:

— А как Хейверс удалось расколоть его?

— Она допросила вчера вечером Вай Невин, когда девушка пришла в себя. Выяснила у нее много подробностей. — Нката быстро перевел дух и быстро затараторил дальше: — Поскольку Невин не проходила по нашему делу, инспектор, — ее ведь никаким боком не пристегнешь к скандалу в Ислингтоне, угрозам, неправильной парковке Энди Мейдена и всему прочему, — то я поручил Барбаре съездить в больницу и поговорить с ней. Если дело дойдет до выговора, то я готов понести наказание.

Линли ошеломило обилие информации, обрушенной на него Нкатой, но он нашел в себе силы сказать:

— Молодец, Уинстон.

— Я лишь помог констеблю Хейверс, инспектор.

— Тогда передай, что и констебль Хейверс тоже молодец.

Линли повесил трубку. Он вдруг осознал, что его движения ненормально замедленны, и понял, насколько велико его удивление, даже потрясение. Но когда он наконец сумел охватить разумом все, что случилось в Лондоне за время его отсутствия, то на него навалилось мрачное, как свинцовая туча, предчувствие.

После заезда в полицию Бакстона Нэнси Мейден уехала домой ждать известий о местонахождении ее мужа. Наотрез отказавшись от предложенной компании в лице сотрудницы полиции до того, как обнаружат Энди, она сказала, обращаясь к Линли перед уходом:

— Найдите его. Пожалуйста!

Она пыталась сказать ему что-то такое, что не могла облечь в слова.

Поэтому теперь Линли пришлось искать другую причину странного исчезновения Энди Мейдена, причину, не имевшую ничего общего с попыткой взять правосудие в свои руки.

Он сообразил, какими проблемами может обернуться поиск Энди Мейдена. Даже если он еще не понял за последние дни, насколько обширны просторы Скалистого края, то вскоре ему предстояло это узнать. Густая сеть извилистых туристских маршрутов вела к самым разнообразным природным и историческим объектам, охватывающим пять тысяч лет человеческого обитания. Но, рассмотрев то отчаянное положение, в каком оказался Энди во время их последнего разговора, и связав это состояние со словами «Я позабочусь об этом сам», Линли с ужасом понял, где ему следует начать поиск.

Он велел Бриттонам и Саманте Мак-Каллин оставаться в галерее под охраной полиции до дальнейшего распоряжения и оставил их там.

Охваченный предчувствием ужасного несчастья, Линли на огромной скорости мчался на север от Бротон-мэнора к Бэйкуэллу. Если в намерения Энди не входило «позаботиться» об убийце своей дочери, то Линли мог представить себе только еще один способ избавления его от страданий последних нескольких дней.

Энди понял, что расследование неуклонно движется в его направлении, и любые слова и действия Линли и Ханкена сурово свидетельствовали, что он продолжает оставаться главным подозреваемым. Если его арестуют за убийство дочери, если его будут продолжать терзать, допрашивая об убийстве дочери, то вся правда о ее жизни в Лондоне выплывет наружу. Он уже показал, что готов на все, лишь бы скрыть эту ужасную правду. Так не лучше похоронить ее навеки одним махом, взяв на себя убийство дочери и лишив правосудие возможности допрашивать его? Едва ли будет необходимость в дальнейшем расследовании жизни Николь, если один из подозреваемых не только признается, но и продемонстрирует достоверность своего признания.

Линли миновал Спарроупит и полетел по дороге к белым железным воротам, за которыми начинались нетронутые просторы Колдер-мур. «Лендровер» стоял возле дальнего конца узкой дорожки, что вела в пустоши. Рядом с ним припарковался старенький «моррис».

Линли бросился вверх по грязным лужам, заполнившим дорожные колеи. Ему совершенно не хотелось думать о той крайности, на которую мог пойти Энди, чтобы сохранить тайну жизни Николь от ее матери, и поэтому он сосредоточился на тех воспоминаниях, что более десяти лет связывали его с этим человеком.

«Носить на себе микрофон не так уж сложно, паренек, — сказал ему тогда Деннис Хекстелл. — Но совсем другое дело — уметь вести себя естественно и не выделяться в любом окружении». Хекстелл относился к нему с презрением, терпеливо ожидая, когда он провалит порученное ему тайное задание и покажет, кто он есть на самом деле: привилегированный отпрыск привилегированного рода. Энди Мейден, с другой стороны, сказал тогда: «Ладим ему шанс, Ден». И когда этот шанс вылился в целый грузовик взрывчатки, предназначенный в качестве наживки и похищенный теми самыми людьми, которых пытались завлечь в ловушку, сообщение о том, что «американцы не говорят 'поджигатель", полицейская ищейка», в тот же час поступило в Ярд и послужило иллюстрацией того, как одно простое слово может стоить жизни и карьеры многим людям. И только благодаря Энди Мейдену карьера Линли не закончилась на этом провале. После прозвучавших затем взрывов бомб в Белфасте он отвел в сторонку потрясенного молодого офицера и сказал: «Давай-ка поговорим, Томми. Рассказывай все как есть».

И Линли так и поступил. Он откровенно признался в своей вине, смятении и печали, в полной мере осознав, как сильно не хватало ему в жизни доброго родительского совета и понимания.

Энди Мейден сыграл для него роль отца, даже не спросив, почему Линли так отчаянно нуждался в этом. Он сказал: «Послушай меня, сынок», и Линли послушал, отчасти потому, что говоривший был старше его по званию, но главное, потому, что никто прежде не называл его сынком. Линли пришел из того мира, где каждый человек признавал собственную значимость в общественной иерархии и в основном держался за свое особое место или постепенно осознавал собственное ему несоответствие. Но Энди Мейден придерживался иных взглядов. «Ты не создан для работы в Особом отделе, — сказал тогда ему Энди. — И твой поступок доказал это, Томми. Но тебе стоило пройти через такое испытание, чтобы понять, понимаешь? Нет никакого греха в учении, сынок. Грешно лишь не воспринимать полученных уроков и не пытаться исправить ситуацию».

Руководящая философия жизни Энди Мейдена звучала сейчас, многократно усиленная, в голове Линли. Офицер Особого отдела применял ее и к своей собственной жизни, но в течение нескольких дней их возобновленного знакомства Линли не смог понять, что Энди продолжал и сегодня следовать той же самой философии.

Страхи Линли неотвратимо вели его к Девяти Сестрам. Когда он достиг той рощицы, вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь ветром. Ветер то поднимался, то затихал, то налетал мощными порывами, прорываясь, точно воздух из кузнечных мехов. Он дул с запада, с Ирландского моря, обещая грядущие дожди.

Линли вошел в рощу. Мокрую от утреннего дождя землю покрывала упавшая с берез листва, образовав под ногами упругий и скользкий ковер. Линли пробежал по тропе от сторожевого мегалита. Помимо ветра, только шелест листвы добавлялся к звуку его собственного дыхания, затрудненного и шумного от долгого бега.

В последний момент он вдруг обнаружил, что не хочет входить туда. Он не хотел ничего видеть, а больше всего не хотел узнать жестокую правду. Но он заставил себя войти в этот круг. И именно там, в центре этого круга, он нашел их.

Нэн Мейден сидела на коленях спиной к Линли. Энди Мейден лежал на спине, вытянувшись и согнув одну ногу, а его голова и плечи покоились на коленях жены.

Машинально подчиняясь рациональному, рассудочному началу, Линли отметил: «Кровь залила его голову и грудь». Но сердце Линли говорило: «Милостивый боже, нет» — и мо/шло, чтобы все, что он увидел, обходя эти две фигуры, оказалось лишь сном, тем кошмаром, что поднимается из глубин подсознания и несет с собой самые сокровенные человеческие страхи.

Он сказал:

— Миссис Мейден. Нэнси.

Нэн подняла голову. Она прижималась к Энди, и ее щеки и лоб испачкались в его крови. Она не плакала — наверное, слез у нее просто не осталось.

— Он подумал, что потерпел неудачу, — тихо произнесла она, — И когда понял, что не сможет уже ничего исправить… — Она попыталась рукой зажать рану на шее мужа, из которой текла кровь, пропитавшая одежду и скопившаяся на траве возле него. — Ему пришлось сделать… что-то.

Линли увидел испачканный кровью скомканный лист бумаги, валявшийся на земле рядом с ней. На нем он прочел то, что и ожидал увидеть: короткое и недостоверное признание в убийстве любимой дочери.

— Я не хотела верить, понимаете, — сказала Нэн Мейден. глядя на мертвенно-бледное лицо мужа и приглаживая пряди его волос. — Я не могла поверить и смириться с этим. Я продолжала жить с ним. Когда его нервы разыгрались, я поняла, что случилось нечто ужасное, но и подумать не могла, что он способен причинить ей боль. Как я могла подумать об этом? Даже сейчас. Как? Скажите мне, как?

— Миссис Мейден…

Что он мог сказать? Она была слишком потрясена, чтобы постичь во всем объеме то, что руководило действиями ее мужа. В данный момент ее сил могло хватить только на то, чтобы пережить ужас, порожденный мнимым признанием мужа в убийстве их дочери.

Линли опустился рядом с ней на корточки и положил руку на ее плечо.

— Миссис Мейден, — сказал он, — пойдемте отсюда. Я оставил мобильник в машине, а нам нужно вызвать полицейских.

— Он сам полицейский, — ответила она. — Он любил свою работу. Он не смог заниматься ею, потому что сдали нервы.

— Да, — сказал Линли. — Я все понимаю. Мне рассказали.

— Вот почему я знала, что вы все поймете. Но все-таки я не могла быть уверена. Я не могла не сомневаться, поэтому не хотела говорить. Я не могла так рисковать.

— Конечно. — Линли попытался поднять ее на ноги. — Миссис Мейден, если вы пройдете…

— Потому что, понимаете, мне казалось, что я сумею хотя бы просто защитить его от знания того… Мне не хотелось, чтобы он все узнал. Но в результате он все равно узнал обо всем, да? Поэтому мы могли бы поговорить об этом, мы с Энди. А если бы мы поговорили… Вы понимаете, что это значит? Если бы мы поговорили, то я смогла бы остановить его. Я уверена. Мне ужасно не нравилось то, чем она занималась, — сначала я подумала, что умру, когда узнала обо всем, — но если бы я знала, что она рассказала и ему о своих планах… — Нэн вновь склонилась над Энди. — Мы могли бы спасти друг друга. Мы могли поговорить. Я бы нашла нужные слова, чтобы остановить его. Рука Линли бессильно повисла. Он слышал Нэн, но не вникал в то, что она говорит. Вид Энди — горло, разрезанное его собственной рукой, — вытеснил все чувства, кроме зрения. Но наконец Линли услышал слова Нэн Мейден. Услышал и окончательно все понял.

— Вы знали о ней, — сказал он. — Вы знали!

И зияющая пропасть ответственности разверзлась перед ним, когда он увидел, какую роль сыграл в бессмысленной смерти Энди Мейдена.

— Я проследил за ним — сказал Мэтью Кинг-Райдер.

Его доставили в комнату для допросов, где усадили за покрытый пластиком стол. Напротив него сидели Барбара Хейверс и Уинстон Нката. Между ними на краю стола крутился магнитофон, записывая ответы.

Кинг-Райдер был совершенно сражен своим нынешним положением. Его будущее решили обнаруженная кожаная куртка и кедровая щепка в ране одной из жертв, и он, очевидно, настроился на пересмотр неприятной реальности, приведшей его к данной ситуации. Эти ужасные улики вкупе с мрачной перспективой заметно изменили его настроение. После привода в комнату для допросов мстительная ярость, которая отличала его поведение в театре «Азенкур», сменилась опустошенной покорностью пришедшего с повинной преступника.

Невыразительным голосом он рассказал начало всей этой истории. Поведал о предпосылках, породивших обиду и подтолкнувших его к идее шантажировать собственного отца. Дэвид Кинг-Райдер. владевший таким богатством, что понадобилось нанять целый отдел счетоводов для отслеживания своевременного поступления его доходов, решил завещать свое состояние в фонд помощи творческим личностям и не оставил ни пенни родным детям. Один из его детей — дочь — приняла условия завещания Кинг-Райдера со смирением и осознала, что бессмысленно возражать против его действий. Другой отпрыск — Мэтью — начал искать выход из бедственной ситуации. — Папа понятия не имел, что я давно знал о существовании рукописи «Гамлета», — поведал Мэтью полицейским. — Он не мог знать, поскольку давно был разведен с нашей матерью, когда Майкл написал эту рок-оперу, и даже не знал, что Майкл поддерживал связь с нами. На самом деле Майкл Чандлер сделал для меня куда больше, чем родной отец. Он играл мне эту оперу частями, когда заезжал к нам в гости на зимних каникулах или в выходные дни. Тогда он не был женат, но ему хотелось иметь сына, и я был счастлив предоставить ему роль моего отца. Дэвид Кинг-Райдер не думал, что постановка «Гамлета» будет иметь успех, поэтому, когда Майкл Чандлер закончил эту рок-оперу лет двадцать назад, партнеры сдали ее в архив. Там она и пребывала — пылилась среди памятных предметов совместного творчества Кинг-Райдера и Чандлера в кабинетах «Кинг-Райдер продакшн» в Сохо. А когда вдруг Дэвид Кинг-Райдер представил ее как свое новейшее сочинение, Мэтью не только сразу узнал стихи и музыку, но и понял, что эта постановка является для его отца последней попыткой спасти репутацию, сильно подорванную двумя предыдущими дорогостоящими провалами, где он выступал в качестве самостоятельного автора после того, как его давний партнер утонул.

Мэтью пришлось очень постараться, чтобы найти оригинал оперы. И когда он завладел им, то понял, как может заработать. Его отец не знал, у кого остался оригинал — любой из служащих студии мог стащить его из архивных папок, если бы знал, что искать, — и поскольку его репутация была главной для него, то он готов был заплатить любые деньги, чтобы вернуть ноты обратно. Тем самым Мэтью мог получить то наследство, которого лишало его отцовское завещание.

План был простой. За четыре недели до премьеры «Гамлета» Мэтью послал на адрес отца страницу рукописи с шантажирующей запиской. Если один миллион фунтов не будет переведен на счет банка Сент-Хелиера, то после премьеры весь оригинал будет разослан в бульварные газеты. Но как только деньги будут переведены, Дэвиду Кинг-Райдеру сообщат, где забрать остальную часть клавира.

— Получив деньги, я дождался, пока до премьеры осталась неделя, — сообщил Мэтью. — Мне хотелось, чтобы он поволновался.

Потом он позвонил отцу и велел ему прийти к телефонным будкам в Южном Кенсингтоне для получения дальнейших инструкций. В десять часов, сообщил он, Дэвиду Кинг-Райдеру станет известно, где он сможет забрать клавир Чандлера.

— Но в тот вечер трубку снял Терри Коул, а не ваш отец, — сказала Барбара. — Почему же вы не поняли, что к телефону подошел другой человек?

— Он просто сказал: «Да», только и всего, — ответил ей Мэтью. — Я подумал, что он слишком разнервничался и спешит. Но голос звучал так, словно человек ждал звонка.

В последующие дни он заметил, что его отец чем-то сильно расстроен, но приписал это тому, что Кинг-Райдер огорчен потерей крупной денежной суммы. Он даже не догадывался. что его отец ежедневно с нарастающей безумной тревогой поджидал телефонного звонка шантажиста все в той же телефонной будке на Элвастон-плейс, но так и не дождался. Когда настал день премьеры «Гамлета», Дэвид Кинг-Райдер вообразил, что находится во власти бессовестного шантажиста, который вознамерился либо долгие годы тянуть из него деньги, либо погубить раз и навсегда, открыв прессе авторство Майкла Чандлера.

— Когда он не дождался его и после премьеры, а постановка прошла с таким великолепным успехом… Ну, вы сами знаете, что потом произошло.

Мэтью закрыл лицо руками.

Я вовсе не желал ему смерти. Он же был моим отцом. Но я считал несправедливым, что все его деньги… до последнего пенни, не считая жалкого наследства Джинни… — Он опустил руки и говорил, обращаясь скорее к ним, чем к Барбаре и Уинстону. — Он должен был оставить мне что-то. Он повел себя по отношению ко мне не по-отцовски. Он должен был оставить мне хотя бы столько же, сколько ей.

— А почему вы просто не попросили у него? — спросил Нката.

Мэтью издал горький смешок.

Папа трудился для того, чтобы достичь заслуженного успеха. Того же самого он ожидал от меня. И я старался, я упорно трудился и мог бы продолжать в том же духе. Но потом вдруг понял, что он сам решил схитрить и добиться славы за счет оперы Майкла. А раз он может схитрить, то я и подавно. И все получилось бы прекрасно, если бы не вмешался тот чертов мерзавец. А когда я понял, что он намерен проделать ту же подлую игру со мной, то решил, что надо что-то придумать. Не мог же я спокойно сидеть и ждать того, что случится.

Барбара нахмурилась. До сих пор все точно укладывалось в представленный ею сценарий. Она спросила:

— О какой игре вы говорите?

— Шантаж, — сказал Мэтью Кинг-Райдер. — Коул явился ко мне в кабинет с самодовольной ухмылкой и заявил: «У меня есть кое-что, мистер Кинг-Райдер, и мне нужна ваша помощь», — и как только я увидел, что у него в руках, — увидел один нотный лист из тех, что я послал отцу, — то сразу понял, что на уме у этого мелкого негодяя. Я спросил его, как к нему попали эти ноты, но он не захотел ответить. Поэтому я выгнал его, но решил проследить за ним. И понял, что он действует не один.

Стараясь не потерять из виду клавир, он проследил за Терри Коулом до железнодорожного склада в Баттерси, а потом и до его квартиры в доме на Анхальт-роуд. Когда парень зашел в студию, Мэтью воспользовался случаем и проверил сумки, оставшиеся на багажнике мотоцикла. Ничего там не обнаружив, он понял, что нужно продолжать слежку до тех пор, пока парень не приведет его туда, где спрятана оригинальная рукопись.

И когда он последовал за Терри до Ростревор-роуд, то впервые понял, что вышел на нужный след. Поскольку Терри Коул вышел из квартиры Вай Невин с большим конвертом, который сунул в подседельную сумку. А в нем, как показалось Мэтью Кинг-Райдеру, и лежал клавир.

— Когда он выехал из города, я не знал, куда он направляется. Но решил окончательно все выяснить. Поэтому последовал за ним.

Увидев, что Терри и Николь встретились в таком пустынном месте, он пришел к выводу, что они главные виновники смерти его отца и всех его несчастий. Единственным оружием оказался лежавший в багажнике машины большой лук. Он вернулся за ним, дождался темноты и прикончил их обоих.

— Но в их чертовом лагере ничего путного не оказалось, — сказал Мэтью. — Там валялся всего лишь конверт с дурацкими письмами, составленными из букв, вырезанных из журналов и газет.

Поэтому ему пришлось продолжить поиски. Ему необходимо было вернуть оригинал «Гамлета», и он решил объехать те места в Лондоне, где бывал Терри Коул.

— Я не подумал только о той старушке, — наконец признался он.

Вам следовало зайти к ней, когда она предложила вам кекс, — сказала Барбара.

И снова Мэтью уперся взглядом в свои руки. Его плечи задрожали. Он заплакал.

Я не желал ему вреда. Клянусь Богом. Если бы он только намекнул, что оставит мне хоть что-то! Но он даже не собирался. Я был его сыном, его единственным сыном, но мне не предназначалось ничего. Ах да, он сообщил, что мне перейдут семейные фотографии, его чертов рояль и гитара. Но только не деньги… никаких денег… ни единого пенни из его окаянных денег… Почему он не мог понять, что такое лишение низводит меня до уровня ничтожества? Мне полагалось быть благодарным сыном и восхвалять судьбу за то, что во мне течет его кровь. Он дал мне работу, но во всем остальном… Ничего. Мне пришлось всего добиваться своими силами. И это несправедливо. Все эти годы, когда он терпел неудачи, я продолжал любить его. И если бы его по-прежнему преследовали неудачи, для меня это не имело бы значения. Ни малейшего значения.

Его горе казалось подлинным. Барбаре хотелось посочувствовать ему, но она вдруг обнаружила, что не может, потому что он сильно давил на жалость. Ему хотелось, чтобы она увидела в нем жертву равнодушия собственного отца. Неважно, что сам сынок погубил папулю из-за миллиона фунтов, неважно, что он совершил два жестоких убийства. Они должны были понять те неподвластные ему обстоятельства, которые водили его рукой, посочувствовать ему в том, что Дэвид Кинг-Райдер не удосужился отвалить ему денег в завещании, что могло бы предотвратить все эти преступления.

«Боже, подумала Барбара, — а ведь так оно и есть: это же болезнь современного человека. Никакого чувства собственной ответственности. Всегда есть на кого затаить обиду, на кого свалить вину. Но только не надо обижать и обвинять меня, любимого».

Барбару совсем не устраивал такой ход мыслей. Любая жалость, которую она могла бы испытать в душе к этому человеку, испарилась после двух бессмысленных убийств в Дербишире и того, во что он превратил Вай Невин. Он должен заплатить за эти преступления. Но тюремный срок — неважно какой продолжительности — не казался достаточной компенсацией за шантаж, самоубийство, убийства, избиение и последствия каждого из этих преступлений.

Она сказала:

— Возможно, вам интересно будет узнать, каковы на самом деле были намерения Терри Коула, мистер Кинг-Райдер. В сущности, я считаю, что вам обязательно нужно узнать о них.

И она рассказала ему, что Терри Коул всего лишь хотел узнать у него адрес или номер телефона. Если бы Мэтью Кинг-Райдер просто забрал у него этот клавир, щедро заплатив за доставку в офис «Кинг-Райдер продакшн», то парень, вероятно, был бы чертовски рад.

— Он даже не знал, что держит в руках, — сказала Барбара. — Он не имел ни малейшего понятия о том, что ему в руки попал оригинал музыки к «Гамлету».

Мэтью Кинг-Райдер воспринял эту информацию. Но если Барбара надеялась, что она нанесла ему смертельный удар, который еще больше омрачит его будущее пребывание в тюрьме, то избавилась от этой иллюзии после брошенного им замечания:

— Он виноват в самоубийстве моего отца. Если бы он не вмешался, то отец остался бы в живых.

Линли прибыл на Итон-террас к десяти вечера. Он нашел свою жену в ванной, благоухающей цитрусовой пеной. Голова ее с закрытыми глазами покоилась на махровом валике, а руки — в неуместных белых шелковых перчатках — лежали на безукоризненно чистом стальном подносе с губками и мылом, поставленном перед ней на края ванны. Рядом на полочке, среди мазей, лосьонов и кремов Хелен, пристроился плеер с компакт-диском. Ванную комнату наполняли звуки музыки. Звучала ария сопрано.

Да, опустили его — тихо и мягко — во хладную,

стылую землю,

Да, опустили его — тихо и мягко — во хладную,

стылую землю.

Дитя оставили без света, и вот бреду во тьме,

слышны раскаты грома…

О небо, укажи мне путь к порогу его дома…

Линли нажал на кнопку плеера, остановив музыку.

— Вероятно, это Офелия, после того как Гамлет заколол Полония.

Из ванны за его спиной донесся бурный всплеск.

— Ох, Томми! Ты напугал меня до смерти.

— Извини.

— Ты что, только что приехал?

— Да. Расскажи мне, почему ты в перчатках, Хелен.

— В каких перчатках? — Взгляд Хелен переместился на руки. — А-а! В этих перчатках! Решила проявить заботу о ногтях. Устроила им косметический сеанс. Они облагораживаются в теплой масляной маске.

— Слава богу, ты меня успокоила.

— Почему. Разве ты заметил, что у меня плохие ногти?

— Нет. Но я подумал было, что тебя прельщает будущее английской королевы, а это означало бы, что нашим отношениям грозит печальный конец. Ты когда-нибудь лицезрела королеву без перчаток?

— Хм. По-моему, нет. Но не думаешь же ты, что она и ванну в них принимает?

— Вполне вероятно. Возможно, ей невыносимы любые человеческие прикосновения, даже своих собственных рук.

Хелен рассмеялась.

— Как же я рада, что ты вернулся домой. — Она стащила перчатки и погрузила руки в пенную воду. Вновь поудобнее устроившись на подголовном валике, она взглянула на мужа. — Поделись со мной, — мягко попросила она. — Пожалуйста.

Как быстро Хелен обычно угадывала его настроение и открыто выражала свою догадку в нескольких простых словах! Линли надеялся, что она никогда не утратит этих способностей.

Он подставил к ванне стул, снял куртку, бросил ее на пол и, закатав рукава рубашки, вооружился губкой и мылом. Сначала он поймал в воде запястье Хелен и провел губкой по всей длине тонких и изящных рук. Продолжая намыливать жену, он рассказал ей обо всем. Она молча слушала, следя за выражением его лица.

— Самое худшее, — сказал он в заключение, — что Энди Мейден был бы еще жив, если бы я вчера днем настоял на продолжении допроса. Но после прихода его жены я уступил просьбе Энди и не спросил, что ей известно о жизни Николь в Лондоне. И он так и не узнал, что Нэнси даже прежде него обнаружила всю правду о жизни дочери. Мне хотелось помочь ему защитить ее от переживаний.

— Хотя она давно не нуждалась в защите, — сказала Хелен. — Да. Понятно, как это произошло. Какой ужас. Но, Томми, не располагая нынешними сведениями, ты сделал тогда наилучший выбор.

Мыльная вода сбежала вниз по спине жены, Линли выжал ее из губки и положил обратно на поднос.

— Лучше бы я уже в то время понял, что нужно открыть всю правду, Хелен. Он находился под подозрением. Так же как и она. А я обошелся с ними слишком мягко. Если бы я проявил твердость, то Энди остался бы в живых.

Линли не мог решить, какое испытание оказалось самым тягостным для него: вид окровавленного швейцарского ножа в застывшей руке Энди; попытки увести Нэнси от трупа ее мужа; их обратный путь к «бентли», исполненный ежесекундного страха, что ее шок сменится безумным горем, которому он будет не способен помочь; ожидание — длиной в бесконечность — приезда полиции; повторное лицезрение трупа, но уже без отвлекающего присутствия Нэнси, когда его внимание сосредоточилось на ужасном способе смерти, выбранным его бывшим коллегой.

— Похоже, именно этот нож он и показывал мне, — проворчал тогда Ханкен, заметив оружие.

— Вполне вероятно, почему бы и нет, — вяло произнес Линли. а потом добавил страстно: — Проклятье, пропади все пропадом! Черт бы меня побрал, Питер. Это все моя вина. Если бы я раскрыл им все мои карты, когда разговаривал с ними обоими! Но я не раскрыл. Не раскрыл.

Ханкен сделал молчаливый знак своим сотрудникам, велев им упаковать тело. Он встряхнул пачку «Мальборо» и предложил закурить Линли.

— Да закури ты хоть сигарету, черт побери. Тебе сейчас это нужно, Томас.

И Линли последовал его совету. Они покинули древний каменный круг, но остановились возле сторожевого мегалита, дымя сигаретами.

Все мы люди, а не роботы, — заметил Ханкен. — Добрая половина нашей работы основывается на интуиции, а она порождается сердцем. Ты следовал велению сердца. И в твоем положении я не смог бы поступить иначе.

— Даже ты?

— Да.

Но Линли понял, что его коллега слегка кривит душой. Потому что главной частью их работы было понимание того, что велению сердца важно следовать именно тогда, когда оно может предотвратить несчастье.

— Барбара оказалась кругом права, — сказал Линли, когда Хелен вылезла из ванны и взяла протянутое им полотенце. — Если бы я хоть попытался проверить ее версию, то ничего бы не случилось, потому что мне пришлось бы задержаться в Лондоне и приостановить расследование в Дербишире, чтобы прижать к стенке Кинг-Райдера.

— Уж если на то пошло, — тихо сказала Хелен, заворачиваясь в полотенце, — то я не меньше виновата в случившемся, Томми. — И она рассказала ему, почему Барбара после отстранения от дела заезжала к ней, продолжая искать улики против Кинг-Райдера. — Мне следовало позвонить тебе, как только Дентон открыл мне глаза на этот клавир. Но я предпочла иной путь.

— Сомневаюсь, что стал бы слушать тебя, узнав, что твои слова могут подтвердить правоту Барбары.

— Кстати, дорогой… — Хелен взяла с полки флакончик с бальзамом и начала наносить его на лицо и шею. — Подумай, что, в сущности, раздражает тебя в поведении Барбары? В том деле на Северном море, когда она схватилась за оружие? Я же знаю, что ты ценишь ее как прекрасного детектива. Она, конечно, порой своевольничает, но зато сердце у нее всегда на правильном месте.

Ну вот, опять всплыло слово «сердце» и все подспудные сердечные мотивы, лежащие в основе человеческих деяний. Услышав, в каком контексте использовала это ело во жена. Линли припомнил один давний разговор, когда плачущая женщина спросила его: «О боже. Томми, что стало с твоим сердцем?» — после того как он, обнаружив, что она нарушила супружескую верность, отказался видеть ее и даже говорить с ней.

И сейчас он наконец все понял. Он впервые осознал истоки своих проблем, и это осознание пробудило в нем отвращение к собственному поведению и поступкам на протяжении последних двадцати лет.

— Я не смог подчинить ее, — тихо сказал он, словно пояснял что-то скорее себе, чем Хелен. — Никак не мог заставить ее играть ту роль, что придумал для нее. Она жила по своим собственным понятиям, и это было невыносимо. Он умирает, подумал я, и ей, черт возьми, следует свято исполнять роль жены подле умирающего мужа.

Хелен поняла его.

— Да. Ты вспомнил о матери.

— Мне думалось, я давно простил ее. Но вероятно, я заблуждался. Вероятно, она неизменно преследовала меня — ее образ я видел в каждой женщине, с которой меня сталкивала жизнь, и я упорно продолжал попытки заставить ее стать такой, какой ей не хотелось быть.

— Или ты не простил себя за то, что не сумел удержать ее. — Поставив на место бальзам, Хелен подошла к мужу. — Все мы тащим с собой большой эмоциональный багаж, правда, милый? И когда мы уже думаем, что наконец распаковали его и разложили все по полочкам, то оказывается, что ничего подобного не произошло и он по-прежнему стоит на пороге спальни и встречает нас по утрам, готовый отправиться с нами в очередное iпутешествие.

На голове у нее был скрученный из полотенца тюрбан. Она сняла его и тряхнула волосами. Она плохо вытерлась, и капельки воды еще блестели на ее плечах и скатывались к ключицам.

— Твоя мать, мой отец, — сказала она, взяв его руку и прижав ее к своей щеке. — В нашей жизни всегда присутствует некая личность. Я вот совсем запуталась из-за тех нелепых обоев. И уже решила, что если бы не стала той женщиной, которую хотел во мне видеть отец, — женой титулованного человека, — то смогла бы разобраться, какие обои нравятся именно мне. Но поскольку я не понимала, что мне нравится, то обвинила в этом его. Моего отца. Хотя правда заключалась в том, что я давно могла пойти своим путем, как поступили Пен и Айрис. Я могла не послушаться его. Но я слушалась. Подчинялась, предпочитала не рисковать — так было гораздо удобнее, чем придумывать и изобретать что-то свое.

Линли погладил ее щеку тыльной стороной ладони. Он провел пальцами по ее подбородку и по ее очаровательной длинной шее.

— Порой я ненавижу взрослую жизнь, — вдруг призналась ему Хелен. — В детстве мы обладаем гораздо большей свободой.

— Пожалуй, верно, — согласился Линли. Он коснулся края полотенца, обвернутого вокруг ее тела. Поцеловав ее в шею, он продолжил: — Но и у зрелой жизни, на мой взгляд, есть громадные преимущества.

Он сбросил с Хелен полотенце и привлек ее к себе.

Глава 31

Услышав на следующее утро пронзительный звон будильника, Барбара Хейверс встала с постели с ужасной головной болью. С трудом дотащившись до ванной, она забросила в рот пару таблеток аспирина и повертела краны душа. О дьявольщина, подумала она. И во всем наверняка виновата та чересчур примерная жизнь, которую она вела последние годы. В результате она начисто забыла о последствиях праздничных вечеринок.

Хотя даже повода для праздника особого не было. Закончив снимать показания с Мэтью Кинг-Райдера, они с Нкатой решили слегка развеяться. И зашли-то всего в четыре паба, причем совершенно не пили крепких напитков. Но и того, что они выпили, хватило с лихвой. Барбаре казалось, что по ее голове проехался самосвал.

Она стояла под освежающе-прохладным душем до тех пор, пока не начал действовать аспирин. Намыливая тело и голову, она поклялась, что впредь по будням даже нюхать не будет спиртного. Ей хотелось позвонить Нкате и выяснить, так же ли он страдает от вчерашних возлияний, как она. Но она отказалась от этой идеи, сообразив, как отреагирует его мать на то, что любимому сыночку около семи утра названивает незнакомая женщина. Нет нужды тревожить чувства миссис Нкаты сомнениями в безупречности тела и духа ее драгоценного Уинни. Скоро Барбара и так увидит его в Ярде.

Завершив утреннее омовение, Барбара проследовала к гардеробу и прикинула, какого рода облачение могло бы улучшить ее сегодняшнее состояние. Она благоразумно выбрала брючный костюм, провисевший в шкафу как минимум пару лет, бросила его на неубранную постель и прошла на кухню. Включив электрический чайник и сунув в тостер фруктовые тосты, она вытерла насухо волосы и оделась. Потом включила «Радио-4», чтобы послушать утренние новости о дорожных работах в городе. Как выяснилось, пробка поджидала автомобилистов на автостраде Ml южнее четвертого перекрестка, а из-за прорыва водопровода образовалась запруда к северу от Стритема. Начинался очередной день дорожных мучений.

Отключился чайник, и Барбара добрела до кухни и насыпала растворимого кофе в кружку с карикатурным изображением принца Уэльского; аристократическая физиономия, луковичный нос и хлопающие уши венчали крохотное тельце, облаченное в одежду шотландских горцев. Вытащив тосты из тостера, она пристроила их на салфетку и отнесла этот сбалансированный питательный шедевр на обеденный стол.

Бархатное сердце пламенело посередине, где Барбара и оставила воскресным вечером принесенный Хадией подарок. Этот самодовольный сувенир типа февральских валентинок, обшитых кружевом и исполненных скрытого смысла, дожидался там ее размышлений. Более тридцати шести часов Барбаре удавалось не вспоминать об этом подарочке, и поскольку она не встречала за это время ни Хадии, ни ее отца, то ей не пришлось и поминать его ни в каких разговорах. Однако она не могла просто выкинуть его из головы и забыть навсегда. Благовоспитанность, если не что-то иное, требовала, чтобы она высказала какую-то благодарность Ажару при первой же встрече.

Что же мог значить такой подарок? В конце концов, он женатый мужчина. Правда, не живет с женой. А вернее, женщина, с которой он жил, даже не была его женой. А еще вернее, та женщина предпочла полную свободу, бросив на произвол судьбы прелестную восьмилетнюю девочку и серьезного — хотя и чуткого и доброго — тридцатипятилетнего мужчину, который явно нуждается в обществе зрелой женщины. Однако ни одна из этих предпосылок ни в коей мере не помогала определить ситуацию с той бесспорностью, какой требовали освященные веками правила этикета. Барбара, разумеется, никогда не обременяла себя соблюдением этих самых освященных веками правил. Но лишь потому, в сущности, что никогда и не попадала в ситуации, где следовало применить такие правила. А к данной ситуации не подходили правила общения между мужчиной и женщиной. Даже если к ним присовокупить еще и ребенка и вдобавок усложнить связью с то ли существующей, то ли не существующей женой. Тем не менее необходимо как-то подготовиться к следующей встрече с Ажаром. Нужно срочно придумать какие-то искренние, значительные, небрежные и разумные слова. И они должны слететь с ее языка непринужденно, как будто только что пришли ей в голову.

Итак… Что же придумать? «Огромное спасибо, дружище. Но что вы подразумеваете под таким подарочком? Как мило, что вы вспомнили обо мне».

«Чертовы экивоки, — подумала Барбара, запихивая в рот остатки фруктового тоста. — Человеческие взаимоотношения просто убийственны».

Ее размышления прервал резкий стук в дверь. Барбара вздрогнула и глянула на часы. Для религиозных фанатиков шастать по улицам еще рановато, а газовые счетчики в их районе проверяли только на прошлой неделе. Так кто же…

Дожевывая тост, она встала из-за стола и открыла дверь. На пороге стоял Ажар.

Слегка прищурившись, она пожалела, что не отнеслась более серьезно к обдумыванию благодарственных замечаний.

— Привет. Э-э… Доброе утро.

— Барбара, вчера вы вернулись очень поздно, — сказал он.

— Ну… верно. Мы слегка зависли с нашим расследованием. Я имею в виду долговременную волокиту после ареста преступника. Прежде чем передать его в руки правосудия, нужно состряпать кучу документов. А само расследование… — Она сообразила, что пора прервать монолог. — М-да. В общем, мы произвели арест.

Он кивнул с самым серьезным видом.

— Что ж. хорошая новость.

— Хорошая новость. Да.

Он бросил взгляд в глубину ее коттеджа. Барбара мельком подумала, что он пытается выяснить, не праздновала ли она окончание расследования с разудалыми собутыльниками, которые еще отдыхают по углам ее дома. Но потом, вспомнив о хороших манерах, сказала:

— Ой, заходите. Хотите кофе? К сожалению, правда, у меня только растворимый, — и добавила: — Нынче утром, — как будто во все остальные дни усердно жужжала кофемолкой, перемалывая натуральные зерна.

Он отказался, сказав, что заскочил ненадолго. В сущности, только на минутку, пока его дочь заканчивает одеваться, а потом ему нужно возвращаться, чтобы заплести ей косы.

— Понятно, — сказала Барбара. — Но вы не будете возражать, если я… — И она махнула кружкой с наследником престола на электрочайник.

— Нет. Пожалуйста. Я прервал ваш завтрак.

— Так и есть, — признала Барбара.

— Можно было бы дождаться более подходящего времени, но утром я вдруг понял, что не могу больше ждать.

— Да? — Барбара подошла к чайнику и включила его, размышляя, что могла бы предвещать такая неотложность. Целое лето их встречи проходили в довольно мрачном настроении, но сегодня утром к его серьезности добавилась странная внимательность: он так пристально смотрел на нее, что она подумала, не остались ли на ее физиономии глазированные крошки. — Тогда присаживайтесь к столу, если хотите. Угощайтесь сигаретами. Вы точно не хотите кофе?

— Абсолютно точно.

Но сигарету он взял и молча наблюдал, как Барбара заливает кипяток во вторую кружку с кофе. Только когда она села напротив него за стол — с пламенеющим между ними, точно невысказанное признание в любви, бархатным сердцем, — он вновь заговорил:

— Барбара, я в очень сложном положении. Даже не знаю, с чего начать.

Она, причмокнув, отпила кофе и попыталась ободрить его взглядом. Ажар взволнованно взял бархатное сердце.

— Эссекс.

— Да, Эссекс, — вежливо отозвалась Барбара.

— Мы с Хадией провели выходные на море. В Эссексе. Как вы знаете, — напомнил он ей.

— М-да. Верно. — Вот сейчас как раз можно было бы сказать: «Спасибо за сувенир», но почему-то не хотелось. — Хадия рассказала мне, что вы отлично провели время. Она также упомянула, что вы побывали в отеле «Пепелище».

— Она побывала, — уточнил он. — Или, скажем так, я отвел ее туда и оставил на попечение любезной миссис Портер… вы ведь помните ее, наверное.

Барбара кивнула. Передвигающаяся с помощью подставки на колесиках миссис Портер приглядывала за Хадией. пока отец девочки служил посредником между полицией и маленькой, но беспокойной пакистанской диаспорой.

— Верно — сказала она. — Я помню миссис Портер. Мило, что вы зашли навестить ее.

— Как я сказал, ее навещала Хадия. А сам я навестил местный полицейский участок.

Барбара мгновенно насторожилась. Ей захотелось сделать какое-то замечание, чтобы перевести чреватый опасностью разговор на другую тему, но она не успела придумать ничего подходящего, поскольку Ажар быстро продолжил:

— Я побеседовал с констеблем Фогерти. Констеблем Майклом Фогерти, Барбара.

Барбара кивнула.

— Ну да. С Майком. Понятно.

— Он занимается борьбой с организованной преступностью в Белфорд-ле-Нэ.

— Да. Майк борется. Все верно.

— Он рассказал мне, что случилось на катере, Барбара. Что инспектор Барлоу сказала по поводу Хадии, что она хотела сделать и как поступили вы.

— Ажар…

Он встал, прошелся к дивану. Барбара поморщилась, заметив, что не успела убрать кровать и противно ухмыляющаяся футболка, используемая в качестве ночной рубашки, нахально валяется там на смятых простынях. Она прикинула, не стоит ли быстренько прибрать кровать — впервые в жизни ей встретился такой почти маниакальный аккуратист, как Ажар, — но он сразу повернулся к ней. И она поняла, что он сильно взволнован.

— Как же мне отблагодарить вас? Вы спасли мою дочь, и я даже не знаю, как выразить всю ту благодарность, что переполняет мое сердце.

— Не надо мне никакой благодарности.

— Какая несправедливость. Инспектор Барлоу…

— Эми Барлоу родилась с командирскими задатками, Ажар. И они вышибли из ее башки способность здраво рассуждать. Однако ей не удалось запудрить мне мозги.

— Но в результате вас понизили в звании. Вам вынесли позорный приговор. И испортились ваши отношения с инспектором Линли, а я знаю, что вы его уважаете. Разве не так?

— Что ж, отношения между нами сейчас уж точно не сахарные, — согласилась Барбара. — Но инспектору тоже досталось из-за меня, поэтому естественно, что он злится.

— Но ведь все… да, все это случилось из-за того, что вы встали на защиту Хадии, когда инспектор Барлоу хотела бросить ее, обозвав «пакистанской соплячкой» и не обращая внимания, что она тонет в море.

Он пребывал в жутко расстроенных чувствах, и Барбара отчаянно пожалела, что Майкл Фогерти не взял отгул на это воскресенье, предоставив инспектору Барлоу самой разговаривать с Ажаром, а она-то уж, несомненно, предпочла бы смягчить историю погони в Северном море, которая закончилась тем, что Барбара взяла ее на прицел. Но прошлого не воротишь, и она могла лишь поблагодарить Фогерти за то, что в своем рассказе он милосердно не упомянул Ажару о том, что в тот день к словам «пакистанская соплячка» Эмили Барлоу присовокупила эпитет «проклятая».

— Я не задумывалась о последствиях, Ажар, — попыталась успокоить его Барбара. — В тот момент самой важной для меня была Хадия. И она по-прежнему важна для меня. И точка.

— Мне необходимо как-то выразить вам то, что я чувствую, — сказал Ажар, не обращая внимания на ее замечания. — Я должен избавить вас от осознания того, что ваша жертва…

— Никакой жертвы не было, поверьте мне. А уж если говорить о благодарности… Вы ведь уже подарили мне сердце. И его вполне достаточно.

— Сердце? — Он явно смутился, но потом увидел, что Барбара показывает на тот бархатный сувенир, что он вытянул из автомата с игрушками. — Ах вот вы о чем. О бархатном сердечке. Ну, это же пустячок. Хотя я подумал, что вышитые на нем слова могут вызвать у вас улыбку.

— Там есть какие-то слова?

— Да. Неужели вы не заметили?

Он подошел к столу и перевернул сердце. На лицевой стороне (Барбара, разумеется, и сама могла бы это увидеть, если бы отважилась рассмотреть принесенный Хадией подарок), между словами «Мое» и «в Эссексе», белело маленькое вышитое сердечко.

— Это такая грустная шутка, понимаете. Ведь после всех ваших переживаний вы вряд ли способны отдать Эссексу свое сердце. Так вы не видели этой вышивки?

— Ах вы про эти слова, — поспешно сказала Барбара и дружески рассмеялась, показывая, как ей понравилась его милая шутка. — Да, традиционная приманка: «Мое сердце в Эссексе». Наверное, это последнее место на земле, в которое мне хотелось бы вернуться. Спасибо, Ажар. Ведь оно гораздо симпатичнее, чем плюшевый слон, правда?

— Но этого мало. И я не представляю, что я мог бы подарить вам, чтобы выразить свою благодарность. Любой подарок будет недостоин того, что вы подарили мне.

Барбара вспомнила об одном обычае его народа, называемом lena-dena. Согласно традиции ответный подарок должен быть равен по стоимости или даже более ценен, чем тот, что подарили тебе. Именно так показывалась готовность поддерживать отношения — весьма откровенный способ выразить дружеское расположение без лишних слов. «Какие же тонкие и чуткие эти азиаты, — подумала она. — Их традиции не оставляют места для сомнений».

— Вам необходимо найти нечто равноценное для отплаты, верно? — спросила его Барбара. — Я хочу сказать, что мы можем вместе решить, что же будет равноценным, правда, Ажар?

— Наверное, можем, — с сомнением произнес он.

— Тогда давайте решим, что вы сделали вполне равноценный подарок. И ступайте заплетать Хадии косы. Она уже заждалась вас.

Он посмотрел на нее так, словно хотел сказать еще что-то, но вместо этого подошел к столу и потушил сигарету.

— Спасибо вам, Барбара Хейверс, — тихо произнес он.

— Будем здоровы, — ответила она.

Ажар прошел мимо нее к выходу, слегка коснувшись по дороге ее плеча.

Когда за ним закрылась дверь, Барбара устало посмеялась над своей безграничной глупостью. Взяв сердце за ушко, она покачала его над столом. «Мое сердце в Эссексе», так-так. В общем-то, его шутка могла оказаться гораздо более драматичной.

Она вылила остатки кофе в раковину и быстро проделала обычные утренние дела. Почистила зубы, причесалась, мазнула румянами щеки, отдавая дань своей женской сущности, потом повесила на плечо потрепанную сумку, заперла дверь и направилась в сторону улицы.

Выйдя из садовых ворот, Барбара замерла от неожиданности.

На подъездной дороге стоял серебристый «бентли» Линли.

__________

— Вы, часом, не заблудились, инспектор? — спросила она, когда он выбрался из машины.

— Мне позвонил Уинстон. Сказал, что вы оставили вчера свою машину в Ярде и отправились домой на такси.

— Да, мы немного переусердствовали в пабах и решили, что так будет лучше.

— Так он и сказал. Разумное решение. Я подумал, что вам захочется прокатиться со мной до Вестминстера. Сегодня какие-то сложности на северном направлении.

— А когда их не бывает на северном направлении?

— Он улыбнулся.

— Так вы не против?

— Спасибо.

Она забросила сумку на пассажирское место и залезла следом. Линли уселся рядом с ней, но не стал включать зажигание. Вместо этого он достал что-то из кармана куртки и передал ей.

Барбара с любопытством посмотрела, что же это такое. Оказалось, что Линли вручил ей регистрационную карточку из гостиницы «Черный ангел». Она была уже заполнена, поэтому не стоило думать, что он предлагает ей провести выходные в Дербишире. Причем в графах карточки указывались данные какого-то туриста, включая его адрес и прочие сведения — о типе машины, номерных знаках, паспортах и национальности. В именной графе стояла фамилия М. Р. Дэвидсон, и этот индивидуум проживал где-то в Западном Суссексе и прикатил на север на своей «ауди».

— Ну ладно. Я клюнула. Что это такое?

— Сувенир на память для вас.

— Вот как?

Барбара удивилась, почему он не заводит свой «бентли». Он просто сидел и ждал очередного вопроса. Тогда она спросила:

— На память о чем?

— По версии инспектора Ханкена, в тот вечер, когда было совершено преступление, убийца останавливался в гостинице «Черный ангел». Ханкен проверил карточки всех постояльцев гостиницы и сравнил их по базе данных с именами владельцев соответствующих автомобилей. Одна фамилия оказалась фальшивой.

— Дэвидсон, — сказала Барбара, с новым интересом глянув на карточку. — Ах да. Понятно. Сын Дэвида. Значит, Мэтью Кинг-Райдер ночевал в «Черном ангеле»?

— Да, поблизости от места преступления и от той рощи, где обнаружили нож. Расположение этой гостиницы вообще оказалось очень удобным.

— И база данных подтвердила, что «ауди» зарегистрирована на него, — заключила Барбара. — А не на М. Р. Дэвидсона.

— Вчера случилось так много событий, что нам лишь в конце дня удалось просмотреть отчет по базе данных. Компьютеры в Бакстоне зависли, поэтому информацию пришлось добывать по телефону. Если бы сработала Сеть… — Линли взглянул в ветровое стекло и вздохнул. — Мне хотелось бы считать, что вся вина лежит на несовершенстве техники, что если бы мы достаточно быстро получили данные владельцев автомобилей, то Энди Мейден был бы еще жив.

— Что?! — с трудом произнесла пораженная Барбара. — Был бы еще жив? Что с ним произошло?

Линли поведал ей печальную историю. Он обвинял себя на всю катушку, заметила Барбара. Но такой уж у него был характер.

В заключение он сказал:

Мне казалось, что я поступил разумно, не открыв правду о проституции Николь ее матери. Энди хотел уберечь жену от этого, а я решил помочь ему. Если бы я просто сделал то, что должен был сделать… — Он расстроенно махнул рукой. — Меня подвело дружеское сочувствие. А в итоге он умер из-за моего ошибочного решения. Его кровь на моих руках так же несмываема, словно я сам всадил в него этот нож.

— Вы судите себя слишком строго, — сказала Барбара. — У вас не было времени взвесить все за и против, когда Нэнси Мейден вмешалась в ваш разговор.

— Нет. Я догадался, что она что-то знает. Но мне показалось, она знает — по крайней мере, именно так я считал, — что Энди убил их дочь. И даже тогда я не стал докапываться до правды, так как не мог поверить, что он способен на убийство дочери.

— А он и не убивал ее, сказала Барбара. — Поэтому ваше решение было оправданным.

— Не думаю, что можно рассматривать решение вне зависимости от результата, — сказал Линли. — Я думал так раньше, но теперь изменил мнение. Результат получается благодаря принятому решению. И если этим результатом оказывается бессмысленная смерть, то решение было неправильным. Невозможно переставить местами причину и следствие, как бы нам этого ни хотелось.

Это для Барбары звучало как некое завершение. И она так и восприняла его. Нашарила ремень безопасности и накинула его на себя. Она как раз собиралась застегнуть его, когда Линли вновь нарушил молчание.

— Вы приняли правильное решение, Барбара. М-да, но у меня имелись преимущества перед вами, — сказала Барбара. — Я лично разговаривала с Силлой Томпсон. А вы нет. И я также лично побеседовала с Кинг-Райдером. А когда обнаружила, что он действительно купил одну из тех уродских картин, мне не составило труда прийти к заключению, что он тот человек, который нам нужен.

— Я говорю не об этом деле, — сказал Линли. — Я говорю об Эссексе.

— О-у. — Барбара вдруг почувствовала себя невероятно маленькой. — Вот как, — промямлила она, — об Эссексе.

— Да. О деле в Эссексе. Я пытался рассматривать принятое вами решение вне зависимости от результата. Упорно твердил себе, что ребенок мог бы выжить и без вашего вмешательства. Но вы ведь не могли себе позволить размышлять о том, на каком расстоянии находится катер от ребенка, и надеяться, что кто-то бросит ему спасательный пояс, не так ли, Барбара? Для принятия решения вы располагали лишь одним мгновением. И благодаря вашему решению девочка осталась в живых, А у меня имелось предостаточно времени для обдумывания положения Энди Мейдена и его жены, однако я принял неверное решение. На моей совести его смерть. А на вашей — жизнь ребенка. Ситуации эти можно анализировать сколько угодно, но я отлично знаю, за какой результат я предпочел бы возложить на себя ответственность.

Барбара отвернулась, глянув в сторону соседнего дома. Она не знала, что сказать. Ей хотелось рассказать ему, сколько долгих ночей и дней провела она, ожидая того момента, когда он скажет, что понимает и одобряет ее действия в тот день в Эссексе, но сейчас, когда этот момент наконец настал, она поняла, что не может произнести эти слова. Она лишь пробормотала:

Спасибо, инспектор. Спасибо, — и глубоко вздохнула.

Барбара! Барбара! — донесся крик с площадки перед квартирой нижнего этажа.

Там стояла Хадия, но не на каменных плитах тротуара, а на деревянной скамейке перед французскими окнами квартиры, в которой она жила вместе со своим отцом.

— Погляди-ка, Барбара! — Она ликующе приплясывала на скамейке. — У меня новые туфельки! Папа сказал, что мне не придется ждать до Дня Гая Фокса. Гляди! Видишь? Я уже в новых туфельках! Барбара опустила окошко.

— Чудесно, — отозвалась она. — Ты просто картинка, малышка.

Девочка закружилась, заливаясь счастливым смехом.

— Кто это? — спросил Линли.

— А это тот самый ребенок, — ответила Барбара. — Поехали, инспектор Линли. Мы же не хотим опоздать на службу?

Послесловие

Людям, бывавшим в Дербишире пли знакомым со Скалистым краем, прекрасно известно, что Колдер-мур в реальности не существует. Я прошу у них прощения за вымышленные описания ландшафтов этой местности в данном романе.

Приношу самую искреннюю благодарность многим специалистам, которые помогли мне провести ряд необходимых исследований в ходе написания «Преследования праведного грешника». Без них я не смогла бы осуществить этот проект. Благодаря их помощи я близко познакомилась с деятельностью горноспасателей, со спецификой использования компьютерных архивов и баз данных, с возможностями судебной экспертизы в области ботаники, с архитектурными сокровищами XIV века, с особенностями современного стрелкового оружия. Я также благодарна моим издателям в Лондоне и людям, ознакомившим меня с ассортиментом секс-шопов в районе Сохо.

Я глубоко признательна моей французской переводчице не только за снабжение меня дополнительными сведениями в области садомазохизма, но и за то, что благодаря ее стараниям мне удалось взять своеобразное интервью у одной профессиональной доминатрикс (истязательницы).

Приношу также благодарность специалистам в США за предоставление мне всех необходимых сведений по медицине и за практические занятия, связанные с описаниями жертв убийства, моей великолепной помощнице — за всеобъемлющие редакторские поправки и моим студентам — за то, что поддерживали во мне стремление с предельной честностью подходить к ремеслу писателя.

И наконец, я бесконечно благодарна моим удивительным литературным агентам.

ELIZABETH GEORGE

IN PURSUIT OF THE PROPER SINNER

1999

Примечания

1

Имеется в виду Торжественная увертюра «1812 год» П. И. Чайковского, в которой звуки пушечной стрельбы имитируются с помощью подвешенного большого барабана (при исполнении в закрытых помещениях).

2

Пшеничные батончики из спрессованных хлопьев; подаются к завтраку с молоком и сахаром.

3

Холмистый район на северо-западе графства Дербишир, первый национальный парк Британии.

4

Предметы искусства (фр.).

5

Великий мастер кулинарного искусства (фр.).

6

Ну вот и все, Энди (фр.).

7

Ну вот, на сегодня как будто закончили (фр.).

8

Да здравствует Франция (фр.).

9

«The Rocky Horror Picture Show's» (1975) — английская комедия ужасов с участием Сьюзен Сарандон и Мита Лоуфа.

10

Приятного вечера, до завтра (фр.).

11

Агрикола Гней Юлий (40–93) римский полководец. В 77–85 гг. был наместником в Британии, распространил римское господство вплоть до горных областей Шотландии.

12

Тетушка Эдна — прозвище, данное театралам или телезрителям, придерживающимся консервативных взглядов.

13

Промах, ложный шаг (фр.).

14

От junior — младший (англ.).

15

Plague — чума, напасть, бедствие (англ.), то есть название деревни Чумная или Зачумленная.

16

Hawthorn Lodge (англ.) — «Боярышниковый приют».

17

Джорджи-Порджи — герой одноименного рассказа Р. Киплинга.

18

Семья известных театральных деятелей и актеров времен Шекспира.

19

От англ. gentrification — облагораживание.

20

Галерея Хейуорда — картинная галерея, основанная в 1968 году в Лондоне, в районе Саут-Банк.

21

ASH (Action on Smoking and Health) — добровольная организация, ведущая антиникотиновую пропаганду. Ее название созвучно со словом ash — пепел.

22

Персонаж романа В. Гюго «Отверженные».

23

Рассечение промежности.

24

«Мстители» — телесериал 1960-х годов с участием Дайаны Ригг и Патрика Макни и одноименный кинофильм 1998 года, в котором главные роли сыграли Ума Турман и Ральф Файнч.

25

Речь идет о нашумевшем в 1976 году деле об убийстве мальчика-газетчика, по которому были осуждены четверо невиновных людей.

26

В англиканской церкви четвертое воскресенье Великого поста.

27

«Завтрак пахаря» — хлеб с сыром: дежурное блюдо в пабе.

28

Жаргонное название тюрьмы «Уормвуд скраба»

29

Найтсбридж — фешенебельный район лондонского Уэст-Энда, известный своими дорогими магазинами.

30

Основателем легендарной британской группы «The Who».

31

Ты мне осточертел (фр.).

32

Центральный уголовный суд в Лондоне.

33

Фулем — исторический район Лондона на северном берегу Темзы.

34

«Хелло!» — ежемесячный журнал для женщин, издаваемый в Лондоне; печатает биографические очерки о знаменитостях, о членах королевского семейства.

35

«Дети в нужде» — ежегодная телевизионная программа, призывающая к пожертвованиям в фонд помощи детям слаборазвитых стран мира.

36

Брикстон — пригород Лондона.

37

Традиционные международные соревнования по гребле на Темзе, в Хенди.

38

Ричард Френсис Бартон — исследователь и востоковед XIX века, переводчик «Тысячи и одной ночи» на английский язык. Занимался эротическими изысканиями в странах Востока.

39

Медвежонок Паддингтон — герой детской книги английского писателя Майкла Бонда.

40

Макароны со сложным соусом из оливок, мяса, лука, чеснока и перца (ит.).

41

Черт побери! Дрянной велик! Тебя давно пора отправить на помойку (фр.).

42

Господи! Ну вы меня и напутали! (фр.).

43

Звезду Мишлена (фр.) Путеводитель Мишлена по ресторанам "держит информацию о лучших ресторанах Европы, а заведения, отмеченные звездами, считаются ресторанами экстра-класса.

44

Но все же спасибо (фр.).

45

Чертов велосипед (фр.).

46

Любое двухколесное транспортное средство (фр.).

47

Несчастной юной особой (фр.).

48

Гастрономический храм (фр.).

49

Господина Энди (фр.).

50

Сегодня вечером за ужином все говорят по-французски. Это лучший способ подготовиться к проведению летних каникул в Дордони (фр.).

51

Кухня, кулинарное искусство (фр.).

52

Фешенебельный район Лондона недалеко от Гайд-парка.

53

Дин Джеймс (1931–1955) — культовый американский киноактер, создавший образ молодого человека, находящегося в конфликте с окружающим миром (фильмы «К востоку от рая», «Бунтовщик без идеала»).

54

Такова жизнь» (фр.).

55

Квонт Мэри — лондонский модельер. Изобрела мини-юбки.

56

Джек Хорнер — персонаж детского четверостишия, пай-мальчик, любящий полакомиться.

57

Дик Лонг на сленге означает «длинный член».

58

Ванильное печенье с джемовой прослойкой.

59

«Невероятный Халк» — телесериал по комиксам компании «Марвел». Халк — человек, который превращается в громадное зеленое существо, обладающее великой силой, но сохраняющее обычные человеческие чувства.

60

Детский развлекательный проект одноименной телекомпании.

61

«Вот агнец Божий, который берет на себя грех мира» (лат.) — начальные слова одного из традиционных разделов католической мессы.

62

Джи-стринг — лента, спускающаяся от талии и остающаяся на исполнителе стриптиза в конце программы.

63

Dewey (англ.) — человек, лишенный водительских прав за вождение в состоянии наркотического или алкогольного опьянения.

64

Фильм 1935 года.

65

Произведения искусства (фр.).

66

«Оксфам» (от Oxford Famine Relief) — Оксфордский комитет помощи голодающим.

67

Намек на известную историю отречения от престола Эдуарда VIII Виндзора (1894–1972), чью жизнь в 1937 году перевернул брак с дважды разведенной 38-летней американкой Уоллис Симпсон.

68

Шератон — стиль мебели XVIII века, названный по имени краснодеревщика Томаса Шератона.

69

Герой комедии Шекспира «Двенадцатая ночь, или Как вам это понравится».

70

В ночь с 5 на 6 ноября сожжением пугала и фейерверком по традиции отмечают раскрытие «Порохового заговора» 1605 года, когда католический священник Гай Фокс пытался взорвать здание Парламента в Лондоне.

71

Женщина, исполняющая роль господствующего партнера в садомазохистских отношениях.

72

Песня Коула Портера.

73

Четыре юридические корпорации, готовящие адвокатов.

74

Кутила, гуляка (фр.).

75

Битва при Азенкуре состоялась в 1415 году в Северной Франции, во время Столетней войны.

76

«Альберт-Холл» — большой концертный зал в Лондоне; построен в 1867–1871 гг., назван в память принца Альберта, супруга королевы Виктории.

77

До бесконечности (лат.).

Content

Элизабет Джордж
ПРЕСЛЕДОВАНИЕ ПРАВЕДНОГО ГРЕШНИКА

Июнь Уэст-Энд

Пролог

Сентябрь Дербишир

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Послесловие

Примечания