Валерия Вербинина

ПУТЕШЕСТВЕННИК ИЗ НИОТКУДА

ГЛАВА I

Собственно говоря, я и сам не знаю, зачем начал писать эти записки. Человек я совершенно обыкновенный и, можно даже сказать, ничем не примечательный. В звании моем нет ничего выдающегося, а проживаю в самом заурядном уездном городке, каких десятки тысяч по всей России. Я не могу похвастаться близким знакомством со знаменитостями, по крайней мере такими, о которых стоило бы писать (к примеру, конокрад Антипка Кривой, с которым я нередко сталкиваюсь по долгу службы, в некотором роде является местной знаменитостью, но вряд ли он достоин чего-то большего, чем несколько сухих строк полицейского рапорта). Я не участвовал ни в каких знаменательных исторических событиях, и великие дела, оказывающие влияние на судьбы мира, вершились не на моих глазах. Кажется, я никогда даже не попадал ни в какие истории, исключая разве что распитие бутылки шампанского по случаю поступления в университет, каковое распитие обернулось для меня разбитым стеклом и мучительной изжогой. И вот он я – сплошное «не», докучная череда докучных отрицаний: не был, не состоял, не подделывал векселей, не проживал по чужому виду на жительство, не женат, не богат и ни с какой решительно стороны не интересен. И внезапно оказывается, что мне совершенно не о чем писать.

А между тем – то ли оттого, что без конца идет тихий, моросящий, вынимающий душу дождь, то ли оттого, что все книги уже давно читаны и перечитаны, а журналы «Нива», «Новое время» и «Осколки» изучены вдоль и поперек, и делать совершенно нечего, и до конца дня еще ох как далеко, – хочется написать что-нибудь неожиданное, яркое, захватывающее, блеснуть оригинальностью мысли и новизною суждений. Но не писать же о дожде, о бесприютном северном лете, о том, что у стекла жужжит монотонно и недовольно муха, что чернила бледны, а мой почерк неразборчив, что мне тридцать два года и в последнее время я все чаще подумываю о самоубийстве.

Дождь, кажется, перестал. Хотел бы я видеть в этом хороший знак, но ведь я же знаю все наперед, и сегодняшний день будет точно такой же, как и все остальные дни. Народ потянется в трактиры, где-нибудь в лавочке, пока приказчик будет любезничать с хорошенькой зашедшей барышней, шустрая старушка стянет аршин сукна, на соседней улице извозчичья лошадь едва не задавит рассеянного гражданина, а тем временем в трактирном чаду разольется гармоника и подерутся двое купцов, которые только что клялись друг другу в преданности до гроба. И опять мне придется подсчитывать число разбитой посуды, выслушивать жалобы трактирщика Власа, призывать к порядку свидетелей и писать очередной никому не нужный протокол.

Тоска! Ах, если бы хоть раз произошло что-нибудь непредвиденное, неожиданное, поражающее воображение! Все, что угодно, только не трактирная драка и не мелкая кража в еще более мелкой лавочке. Хоть бы убийство какое случилось, что ли! Как три года тому назад, когда мещанин Игумнов уходил в пьяной драке свою любовницу, да еще потом так пытался дело представить, будто ее двоюродный брат убил из-за наследства. Но ничего, я его, голубчика, все равно вывел на чистую воду, и хоть он запирался как мог, я неопровержимо установил его вину. После того дела даже городской голова стал со мной здороваться. Два раза поздоровался, а на третий раз...

Что такое, никак шаги в коридоре? Быстрые, начальственные – слишком быстрые для Григория Никаноровича, по правде говоря. Неужели и впрямь что-то произошло? Неужели...

* * *

Все тем же стремительным, по-военному чеканным шагом он вошел в мою комнатку, и сразу же стало казаться, что в ней слишком мало места.

– Здравия желаю, ваше превосходительство!

– Ну ты бы, Аполлинарий Евграфович, бросил свои шутки, право...

Григорий Никанорович Ряжский – наш исправник. Он господин и повелитель всех обиженных мошенниками приказчиков, всех прохожих, претерпевших урон от чужих лошадей, и купцов, охочих до исправления чужих физиономий посредством рукоприкладства. Ни одно покусительство на уголовные уложения в нашем городе N не ускользает от его орлиного взора, даром что он путает статьи законов и более разбирается в висте, чем в тонкостях следственного дела. Во всех прочих отношениях Григорий Никанорович представляет собой прямо-таки образец примерного гражданина. Он высок, широкоплеч, носит пышные усы и в своем мундире (который ему весьма к лицу) выглядит не хуже какого-нибудь главнокомандующего. У него серые выпуклые рачьи глаза и добродушная белозубая улыбка. К женскому полу он неравнодушен, и женский пол платит ему горячей взаимностью. Уже лет пять Григорий Никанорович собирается жениться, и уже лет пять это ему никак не удается, хотя на сорок верст в округе нет ни единой маменьки, которая не мечтала бы видеть свою дочь госпожой Ряжской. Но всякий раз что-нибудь да срывается, и исправник, печально вздыхая, говорит, что ему, очевидно, не судьба познать всю сладость брачных уз.

Насколько я знаю, он, впрочем, прекрасно обходится и без них, коротая время то у одной, то у другой вдовушки, которые не требуют от него больше того, что он готов им дать.

Вообще Григорий Никанорович принадлежит к тем людям, которые умеют устраивать свою жизнь, и устраивают ее так, как нужно им. Его послужной список безупречен: исправник всего на три года старше меня, но, уверяю вас, я и за тридцать лет не сумею добиться того, что уже заслужил сей холеный, элегантный господин. Он умеет всем нравиться, и ему все рады. Ретрограды считают его за своего, но с либералами он всегда держится на либеральной ноге, показывая, что всякие условности – не для него. Он ни на секунду не забывает, что я тоже учился в университете, как и он, и шутливо отмахивается, когда я величаю его «превосходительством». Он знает, когда уместно быть фамильярным, а когда – проявить строгость, и я уверяю вас, что никто не может быть представительнее его, когда он распекает проштрафившегося городового.

Обыватели почтительно именуют его «наш полицмейстер», и не только из желания польстить, но и потому, что в Григории Никаноровиче и впрямь есть что-то от крупного начальника большого города. Он умеет приблизить к себе, умеет, если надо, держать дистанцию, умеет тонко польстить и вызвать на лесть; о своих заслугах, истинных или мнимых, он умеет промолчать так красноречиво, что обыкновенно получает двойную награду. Почему-то я уверен, что и взятки он берет с таким видом, словно делает одолжение дающему, который должен ощущать неловкость оттого, что посмел побеспокоить своим подношением столь почтенного и респектабельного человека.

Нет, я не отрицаю несомненных достоинств Ряжского: он не плут, не пьяница, не лицемер, не подлец; он по-своему очень умен, хотя ум у него не врожденный, а такой, который везде чего-то нахватался и методично использует накопленные знания. При всей своей лени (а в душе исправник страшно ленив, хоть и тщательно скрывает это) Григорий Никанорович умеет производить впечатление самого деятельного человека, и в первую очередь потому, что ловко находит для себя помощников, которые делают за него всю основную работу.

Еще недавно таких помощников было двое – я и Тимофей Столяров, но потом Тимофей обзавелся супругой и уехал в женино имение в Екатеринославской губернии. Случилось это восемь месяцев тому назад, в ноябре 1883-го, и с тех пор я, оставшись в одиночестве, извел бесчисленное количество бумаги и написал множество рапортов о пострадавших прохожих, побитых женах, реже – побитых мужьях, а чаще всего – об украденном имуществе. Некоторое оживление внес приезд к мещанке Евсеевой внука-студента, по слухам, революционера и анархиста, и Григорий Никанорович уже был готов назначить за смутьяном тайный надзор, да тут выяснилось, что студент обратился к богу и готовится поступать в монахи. Монахом он, впрочем, так и не стал, потому что влюбился в цыганку и сбежал вместе с ней. Узнав о том, Григорий Никанорович долго вздыхал и качал головой – должно быть, тоже имел виды на цыганку.

– До чего же непостоянна нынешняя молодежь – никакой основательности! – заметил он, помнится, тогда.

В самом Григории Никаноровиче этой основательности было чуть ли не с избытком, не зря же его обожают женщины, уважают мужчины и даже уличные мальчишки провожают его восхищенными взорами, едва он появляется на улице.

Интересно, почему же я терпеть его не могу?..

– Ну, что новенького, Аполлинарий Евграфович?

– Ничего, Григорий Никанорович.

– Тэк-с.

Исправник прошелся по комнате, бросил зачем-то взгляд за окно, убедился, что вид за ним находится на прежнем месте, и на каблуках круто обернулся ко мне.

– А что там со Стариковым?

Илья Ефимович Стариков – бывший помещик, запойный пьяница, не так давно потерявший за долги свое имение и осевший в городе, – два дня назад был задержан за непотребное поведение в нетрезвом виде. По совести говоря, я удивился вопросу, потому что он был не того калибра персоной, чтобы беспокоить представительного Григория Никаноровича.

– Старикова утром отпустили. Он оплатил причиненные трактирщику Фролову убытки.

– Тэк-с, тэк-с.

Григорий Никанорович вновь вперил взор в окно, но лабазы за ним и унылая пожарная каланча, равно как и корявая вывеска «Моды парижские, лондонские и иные прочие от madame Федосеевой» никуда не хотели деваться.

– Отпустили, значит... Гм! То есть он вполне мог это совершить.

Невольно я подался вперед.

– Что совершить, Григорий Никанорович?

– Убийство.

ГЛАВА II

Краткое, звучное, вкусное слово «убийство», которое так обожают все без исключения авторы уголовных романов, вдохнуло жизнь в сырой безнадежный день. Не скрою, я почувствовал нечто вроде прилива сил. В нашем городке приключилось убийство... Значит, для меня еще не все потеряно! Я достал свою записную книжку, куда имел обыкновение заносить все самые важные дела. Последней строкой в ней стояло: «Кража белья у Прасковьи Сыромятиной...» К черту Прасковью!

– Тысяча извинений, Григорий Никанорович. Я ничего не знал, никто мне ни о чем подобном не докладывал. Я готов немедленно приступить к делу.

– Да уж, вся надежда только на вас, – вздохнул исправник, валясь на стул. – Полагаю, впрочем, что это дело рук Старикова. Из мести...

– Где произошло убийство? – спросил я, решив до поры не придавать значения обвинениям, не подкрепленным никакими фактами.

– В лепехинском лесу.

Я нахмурился. Когда-то весь лепехинский лес, сама деревенька Лепехино и огромная усадьба с двенадцатью колоннами на фасаде принадлежали предкам Старикова, а потом ему самому. Казалось, что все имущество без особых хлопот перейдет в руки Дмитрия, единственного сына Ильи Ефимовича, но судьба распорядилась иначе. Отличавшийся на редкость склочным характером, Стариков вусмерть разругался с сыном и выгнал его из дому. Через несколько лет жизни, полной нужды и всяческих лишений, Дмитрий повесился в Петербурге, в комнатке на чердаке – ему было нечем платить за жилье, а отец, порвавший с ним все отношения, заявил, что не даст ему ни гроша, и сдержал свое слово. Однако гибель Дмитрия произвела на Илью Ефимовича ужасное впечатление. Теперь он сожалел о случившемся, раскаивался в своем жестокосердии и вдобавок ко всему начал крепко выпивать. Стариков и раньше был склонен к буйству и диким выходкам, а теперь сделался совершенно невыносимым. Люди отвернулись от него, и даже самые преданные друзья предпочли забыть о его существовании. Состояние его пошатнулось, дела пришли в полное расстройство, да и последствия 1861 года[1] не лучшим образом сказались на его благополучии. Финал истории вышел вполне закономерным и логичным: Стариков разорился и вынужден был перебраться в N, а усадьбу вместе с лесом и охотничьими угодьями приобрела семья Веневитиновых. Это были богатые, сытые, уверенные в себе люди, которых в N почему-то сразу же невзлюбили – они были приезжие, откуда-то из Вологодской губернии, муж выдавал себя за дворянина, но для дворянина он слишком хорошо вел дела, а жена его и дочь, как стало достоверно известно из самых надежных источников, выписывали себе платья из самого Парижа. Через несколько дней дочь должна была выйти замуж, а ее жених...

У меня заныло под ложечкой. Григорий Никанорович упорно избегал моего взгляда. Неужели ополоумевший от пьянства Стариков посмел поднять руку на кого-то из членов семьи, завладевшей его имуществом? Ведь недаром же исправник упомянул о мести...

Да уж, кажется, происшествие будет почище, чем убийство любовницы Игумнова!

– Кто жертва? – спросил я, поправляя очки.

Григорий Никанорович замялся, и одно это должно было подтвердить мои самые худшие предчувствия.

– Дело очень деликатное, Аполлинарий Евграфович... Я бы попросил вас проявить крайнюю осторожность.

– Разумеется, разумеется, – нетерпеливо сказал я. – Так как ее зовут?

– Кого?

– Жертву, разумеется. – Непонятливость начальника начала меня раздражать.

Григорий Никанорович вздохнул:

– Вы должны принять в соображение, что жертва занимала в доме Веневитиновых совершенно особое, я бы даже сказал, исключительное положение... Она была любимицей Анны Львовны.

Анной Львовной звали хозяйку дома. Так что, убита одна из горничных? Я терялся в догадках.

– Кхм! – Исправник выразительно кашлянул в кулак. – Непростое дело, крайне непростое, доложу я вам.

– Позвольте мне самому судить, – уже сердито сказал я. – Но вы так и не сказали мне имени жертвы.

И тут Григорий Никанорович удивился:

– Как, разве вы еще не догадались? Это Жужу.

– Жужу?

– Ну да... Любимая левретка Анны Львовны. Сегодня утром она пропала, а через несколько часов ее нашли в лесу. Кто-то задушил несчастное животное... Изверг, истинный изверг! Бедная Анна Львовна вне себя от горя. Мне пришлось пообещать ей, что убийцу непременно отыщут и примут меры. Вы уж постарайтесь, Аполлинарий Евграфович... Если и впрямь виноват Стариков, то с ним церемониться нечего. Обещаю вам, я найду на него управу!

* * *

Сырая, промозглая, отвратительная погода. Хмурое небо низко нависло над лесом, земля под ногами похожа на вязкую кашу.

Жужу! Левретка! Ах, что за невезение!

Где-то на верхушке сосны дробно и рассыпчато затрещал клювом дятел, в другой стороне тоскливо закричала какая-то птица. Холодные капли недавнего дождя и всякая дрянь летят в меня с деревьев, залепляя очки.

Судьба, за что ты так гонишь меня? Неужели ради этого я несколько лет учился в Петербурге? Учился, между прочим, неплохо, лучше многих – а ведь учеба давалась мне нелегко, приходилось голодать, давать копеечные уроки... И все ради того, чтобы в один прекрасный день, будь он неладен, очутиться в промозглом лесу в поисках безвестного злодея, жестоко задушившего какую-то собачонку?

Венец карьеры! Мечта каждого порядочного кандидата прав! Да мои коллеги в обеих столицах прямо-таки лопнут от зависти. Газетчики на улицах будут надрываться: «Сенсационное происшествие! Убийство собаки Жужу! Ужасная драма в N! Подробности только у нас! Купите, не проходите мимо!»

Я споткнулся и едва не упал. Уже некоторое время я двигался через лес без всякой цели. Злость, душившая меня, все искала выхода и не находила. Проклятый Григорий Никанорович! Проклятый город N! Проклятая моя жизнь!

Как же я надеялся в молодости, как мечтал, что она не будет похожа на тупое, бесцельное существование сотен миллионов... Боже, боже! Ведь есть же где-то и Париж, и Лондон, и залитые тысячью огней театры, и бесшумные кареты на каучуковых шинах, умные лица, разговоры, дающие пищу для души, картинные галереи, дворцы, в каждой мраморной трещине которых застыла морщина веков... Ведь есть же, есть где-то настоящая, неподдельная жизнь, где есть место и красоте, и дружбе, и пленительной мечте... Вечером театр, где играет Сара[2], опера с итальянским тенором, забыл его фамилию, днем работа, имеющая смысл, нужная тебе и окружающим людям, работа, за которую можно снискать уважение и за которую не стыдно, а не это – скучные бумажки, кража белья у прачки, муха, бьющаяся в мутное стекло... Это я – муха, и жизнь моя – стекло, за которым мне грезится сказочный вид... но не попасть мне туда никогда. Слишком прочно стекло, и нет никакой надежды.

«Застрелюсь», – привычно подумал я, счищая грязь с калош. Что ж, оружие у меня есть. Все равно нет никакого смысла изо дня в день видеть все это: мерзкую погоду, «моды парижские и лондонские», сизые лица пьяниц и хитро-подобострастные – мелких воришек. Умереть. Поставить точку. Ну закопают за церковной оградой – так не все ли равно, где гнить? И Григорий Никанорович, сойдясь с городским головой Щукиным за вистом, скажет:

– Наш-то... слышали, что выкинул? Не ожидал я от него такого, не ожидал.

– Ну и дурак же он, ваш помощник, – пожмет плечами Щукин. – Сдаете?

Н-да, умереть для того, чтобы какой-то меднолобый болван счел вас дураком, – перспектива не слишком заманчивая, признаюсь. Но для чего же жить? Жить-то для чего?

Я остановился и, протерев очки, огляделся. Деревья обступали меня глухой враждебной толпой. Где-то в вышине тоненько вскрикивала какая-то птица, а через несколько мгновений подала голос кукушка.

До сегодняшнего дня я и не подозревал, что до такой степени не люблю леса. Возможно, виною тому было состояние, в котором я находился, – не знаю. Чтобы успокоиться, я решил закурить и, достав коробок, стал искать сухого места на одежде, чтобы зажечь спичку. Однако мой сюртук промок насквозь, да и остальное находилось не в лучшем состоянии. И в довершение ко всему с неба вновь начал накрапывать дождь.

Я спрятал спички и отвел душу в крепком ругательстве. Не помогло. На мгновение мне захотелось вернуться в город, арестовать Старикова, заставить его сознаться в убийстве собаки и тем самым покончить с утомительным делом, но я тотчас же отогнал от себя такую мысль.

Когда студент медицины наконец получает право стать врачом, он дает известную клятву, в которой, помимо прочего, есть и слова: не навреди. Так вот, человек, отправляющий правосудие, тоже должен бы давать клятву, подобную врачебной. И там, и тут на карту зачастую поставлены человеческие жизни, и уже задолго до приезда в N я решил, что никогда не стану использовать свое положение для того, чтобы оговаривать невинных.

Итак, получив задание от Григория Никаноровича, я битых полчаса пытался убедить его в безнадежности затеи. Прежде всего убийство животного есть дело неподсудное, и, даже если Стариков и решил таким образом отомстить Веневитиновым за то, что они лишили его имения, ему это должно быть отлично известно.

– Аполлинарий Евграфович, дорогой, – успокоительно молвил исправник, – я все помню. Но дело в том, что убийство произошло на земле Веневитиновых, и, стало быть, по букве закона мы сможем задержать Старикова за то, что он осмелился вторгнуться в частные владения.

Тут я, каюсь, попытался напомнить Григорию Никаноровичу о накопившихся делах, о краже у прачки Сыромятиной, каковая представляет собой событие куда более важное... Сам не знаю, как я ухитрился не покраснеть, произнося последние слова.

– Про прачку, кстати, сказывают, что она сама продала белье, чтобы завлечь одного лабазника, – отозвался всезнающий Ряжский, – и я убедительнейше прошу вас проверить данную версию. Но только после того, как вы отыщете убийцу Жужу.

С тоской в душе я откланялся и вышел. А что еще мне оставалось делать?

ГЛАВА III

Вскоре я был уже в имении Веневитиновых и смог приступить к обстоятельному допросу. Задушенную собаку около полудня обнаружил старший сын хозяев, двенадцатилетний Павлуша. Он сразу же побежал доложить маменьке, с которой приключилась настоящая истерика. Она с утра искала свою любимую собачку, но даже предположить не могла, что у кого-то поднимется рука на бедное животное.

– Что за народ в здешних краях, что за народ! – восклицала она, полулежа на софе. Мне Анна Львовна даже не предложила сесть, и поэтому я остался стоять на ногах. – Моя Жужу, мое сокровище! Я не удивлюсь, если у вас тут проживают одни каторжники.

– Уверяю вас, госпожа Веневитинова, – сказал я, – у нас тут очень тихое место.

– Небось каждый месяц убийства и грабежи, – поспешил поддержать супругу Веневитинов. – Не так ли, месье Марсильяк?

Хотя сам я считаю себя русским, но фамилия у меня французская, и досталаcь она мне в наследство от какого-то виконта, бежавшего в Россию при Екатерине от ужасов революционного террора на своей родине. Виконт был моим прадедом, и я помню, как видел в детстве высокого сухопарого старика, очень прямого, с прекрасными седыми волосами ниже плеч, одетого по моде своей молодости, которой он упорно не желал изменять. Виконт был довольно богат, но его огромный дом, полный статуй и пыльных картин, а также большая часть его состояния отошли его второй жене, на которой он женился, когда ему было уже за восемьдесят. Моему же деду, а затем и отцу досталось куда меньше, а когда очередь дошла до меня, то я обнаружил, что на мою долю выпали только воспоминания, звучная фамилия и несколько старинных вещиц, не представляющих особого интереса для торговцев. Фамилия, конечно, была слишком звучной для провинциального полицейского чиновника, что я отлично сознавал.

В ответ на слова Веневитинова я повторил, что N – очень спокойный городок и что я отвечаю за свои слова, потому что все происшествия в городе проходят через меня. После чего Анна Львовна метнула на супруга чрезвычайно иронический взгляд. Это была красивая женщина, еще молодая – ей не сравнялось и сорока лет, – шатенка, полноватая, круглолицая, с маленьким пухлым ртом и вздернутым носиком. Она питала явное пристрастие к белому цвету, который был ей к лицу и выгодно подчеркивал ее моложавость. Тем не менее я заметил, что платье Анны Львовны хоть и притязало на обманчивую простоту, но каждой складкой словно говорило, кричало, напоминало о потраченных на него деньгах. Что же до супруга хозяйки, Андрея Петровича, то он состоял из широкой красной шеи, добродушной улыбки под щеточкой усов и серых глазок, которые, хоть и притворялись дружески расположенными, тем не менее хранили весьма плутовское выражение. Поневоле я заключил, что Андрей Петрович – человек весьма себе на уме и вообще тонкая шельма, по выражению нашего N-ского брандмейстера Суконкина.

– Я так и думала, что вы будете защищать жалкого старого пьяницу Старикова, – бросила Анна Львовна высокомерно. – Он же бывший помещик и, кажется, одно время даже состоял уездным дворянским предводителем.

– Сударыня, – терпеливо сказал я, – я никого не защищаю, а пытаюсь прояснить дело. Позвольте вас спросить: что заставляет вас думать, что собаку убил именно он? Кто-то видел его сегодня возле усадьбы?

Анна Львовна хотела что-то сказать (судя по выражению ее лица, должно быть, что-то весьма сердитое), но муж ее опередил.

– Лично я полагаю, – заметил он вкрадчиво, – что поиск доказательств – ваше дело, уважаемый. Разве я не прав?

– В самом деле, – плаксиво промолвила Анна Львовна. – Сегодня этот человек задушил Жужу, а завтра он может убить Павлушу или меня.

– Какие глупости ты говоришь, мой ангел, – снисходительно улыбаясь, отозвался Андрей Петрович.

– А что? – запальчиво возразила Анна Львовна. – Он ненавидит нас, потому что теперь мы владельцы всего его имущества. Такие люди на все способны.

– Ну что ты, – успокаивающе молвил Андрей Петрович, взяв ее руку и целуя пальцы жены один за другим. – Я ему не позволю. Пусть только попробует огорчить моего ангела, и я пристрелю его, как бешеную собаку. – И он мило улыбнулся.

Мне стало ясно: от Веневитиновых ничего не добиться. Они считали, что Стариков задушил собаку из мести, просто потому, что, как сказала Анна Львовна, больше никто не мог этого сделать. Я откланялся и отправился опрашивать свидетелей.

Павлуша, сын Веневитиновых, нашедший мертвую собаку, сообщил: Жужу лежала неподалеку от берега озера, и он сначала даже не понял, что с ней что-то случилось. Лепехинское озеро расположено между усадьбой и лесом, и по моей просьбе мальчик отвел меня на место преступления.

– Мы играли с Колей в прятки, – рассказывал Павлуша (Коля был его младший брат семи лет от роду). – Я сошел с тропинки, хотел спрятаться в кусты, и вот тут... тут она и лежала. Я ее позвал, а она не откликнулась.

– Ты кого-нибудь видел?

– Нет, никого.

Маленький Коля тоже никого не видел. Для очистки совести я опросил всех, кто присутствовал в доме. Но мысли хорошенькой, легко краснеющей Елены Веневитиновой, дочери хозяев, которая готовилась выйти замуж, были заняты только предстоящим важным событием. Мадемуазель Бланш, гувернантка, вроде бы видела кого-то, но ни в чем не была уверена. Горничные, лакеи, повара, дворецкий, словно сговорившись, ничем не хотели помочь следствию в таком важном деле, как раскрытие убийства левретки Жужу. Лощеный Анатолий Федорович Головинский, учитель верховой езды, сказал мне то, о чем я сам уже давно думал, – что я занимаюсь совершенной чепухой. И только экономка Ирина Васильевна, седоволосая, немолодая, рассудительная женщина, сумела вселить в меня некоторую надежду.

– Убийство собаки, господин Марсильяк, есть жестокость и есть глупость. Может быть, это и в самом деле месть, не знаю. Веневитиновы многим успели насолить.

– Кому, например? – насторожился я. Ирина Васильевна метнула на меня пытливый взгляд.

– Взять хотя бы господина Зацепина. Он был здесь управляющим при бывшем хозяине.

– Да, и, насколько мне известно, довольно успешно его обворовывал.

– Вот видите... А новые господа его сразу же выставили за дверь и расчета не дали. Андрей Петрович так прямо ему и заявил – скажи спасибо, шельма, что мы тебя под суд не отдали.

– Вот как? Интересно.

Экономка нерешительно посмотрела на меня.

– Вам еще что-то известно? – быстро спросил я.

– Так, ничего, – пожала плечами Ирина Васильевна. – Третьего дня тут бродил один человек, кривой такой.

«Антипка-конокрад», – сообразил я.

– По-моему, он хотел увести одну из лошадей. Но Анатолий Федорович его поймал.

– Учитель верховой езды?

– Да. Говорят, – Ирина Васильевна понизила голос, – что Андрей Петрович пересчитал ему все ребра. Я имею в виду, не учителю, а...

– Я понял. Скажите, Ирина Васильевна, а сами вы что думаете обо всем этом? Кто же все-таки удавил собаку?

– Дети, – ни мгновения не колеблясь, ответила экономка.

– Какие дети? – изумился я.

– Хозяйские. Павлуша и Николенька. Просто так, для забавы, я полагаю.

Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы осмыслить ее заявление.

– По правде говоря, они не произвели на меня впечатления монстров, способных... – начал я.

Экономка пожала плечами.

– А все потому, что вы не видели, как они топили котенка и смеялись, – сказала она. – Наверняка они удавили собаку, а потом испугались и решили представить дело так, будто сами тут ни при чем.

– Ясно, – пробормотал я. Честно говоря, голова у меня уже шла кругом. – Скажите, Ирина Васильевна, а посторонних возле дома вы не видели?

– Нет, – безмятежно ответила она. – И мне очень жаль, что не могу дать вам ответ, который вас устроил бы.

Я отправился к Павлуше, который чинно читал книжку под присмотром мадемуазель Бланш.

– А правда, что ты котят топишь? – спросил я.

– Ну и что? – фыркнул мальчик. – Их бы и так утопили, без меня. И вообще, папа говорит, что лишним в жизни не место.

В комнату заглянул Андрей Петрович.

– Ах вот вы где! – воскликнул он, заметив меня. – Ну как ваше расследование, продвигается?

– Нет, к сожалению, – отозвался я. – Я опросил всех в доме, но никто не видел сегодня поблизости Старикова.

Андрей Петрович вздохнул. А когда я вышел в коридор, он одной лапищей обхватил меня за шею, другой же сделал попытку засунуть мне в карман конверт с деньгами. Я с отвращением стряхнул его руки и отскочил.

– Ну что за китайские церемонии, батенька, что за церемонии... – просипел он, и уже никакой дружественности не было и в помине в его холодных серых глазках. – Битых два часа вы тут без толку слоняетесь... Зачем? Посадите под замок старого дурака, и дело с концом.

– А вы не думали, что собаку убили ваши сыновья? – решился я на запрещенный прием. – Раз детишки котят топят, так почему бы и собаку не прикончить?

– Глупости, глупости вы говорите, – отмахнулся Андрей Петрович. – Обидеть Жужу, любимую собаку матери? Они же обожают свою маменьку, как можно причинить ей такое горе! Нет, вы все-таки заприте Старикова, а с вами мы потом сочтемся. Непременно сочтемся! – крикнул он мне вслед.

Я был рад покинуть наконец дом. Однако дело зашло в тупик (да и, пожалуй, вообще из него не выбиралось), и для очистки совести я решил еще раз осмотреть место гибели собаки. Как и следовало ожидать, ничего нового я там не обнаружил. Время шло к четырем часам, и я только сейчас понял, что устал и проголодался. Подумал: по дороге до города версты четыре[3], но если пойти через лес, то получится короче. И я решил срезать путь, а заодно осмотреться – вдруг удастся найти хоть какие-нибудь следы неизвестного злоумышленника.

Шагал и одновременно размышлял. Дети вполне могли соврать, Старикова в окрестностях никто не видел... Однако если не видел, то не значит, что его и не было. «Но и не значит, что он был», – одернул я себя. Управляющий Зацепин? Да нет, убивать собаку – как-то мелко. Хотя он как раз и есть мелкий подлец. Он? Не он? Да еще Антипка Кривой тут ошивался... Этот малый очень высокого о себе мнения, вряд ли ему понравилось, что его поймали и порядком отделали. «И все-таки учитель верховой езды прав: я занимаюсь чепухой», – обреченно подумал я через пару сотен шагов.

Вновь начал сыпать мелкий дождь, и я продрог до костей. Вдобавок ко всему вдруг обнаружил, что, кажется, заблудился. Лес никак не желал кончаться, я двигался наобум и вскоре потерял всякое представление о том, где нахожусь. Мокрые ветки деревьев хлестали меня по лицу, и мне приходилось каждую минуту снимать и протирать очки. Тем временем дождь утих, но для того только, чтобы через несколько минут возобновиться с новой силой.

Какая-то темная птица, вероятно сова, снялась с ветки и бесшумно пролетела прямо перед моим лицом. Я отшатнулся. Мысли мои уже давно были самые невеселые. «Если я взял неверное направление, то все равно должен выйти к деревеньке Лепехино... Там найму кого-нибудь, чтобы вернуться в город. Может, подать в отставку? Но на что я тогда буду жить? Эх, прадедушка Марсильяк, прадедушка Марсильяк... Хорошо было бы выиграть в лотерею... Нет, вздор и самообман. Сегодня убийство левретки, а завтра, чего доброго, мерзавец Ряжский пошлет меня расследовать убийство попугая соседской кошкой... Когда же ты замолчишь, проклятая? Всю душу измучила».

Последние мои мысленные слова относились к кукушке, которая никак не унималась. Неожиданно она умолкла, и в то же мгновение я услышал далекий гудок паровоза. Тут уж не удержался и выругался снова.

Итак, вместо N, вместо деревеньки Лепехино меня угораздило притащиться к самой железной дороге, которая огибает бывшие стариковские земли и, не задерживаясь, уносится вдаль, увлекая счастливых пассажиров в далекий и манящий город Санкт-Петербург. Ах, столица, столица, увижу ли я тебя когда-нибудь вновь?

Я попытался собраться с мыслями. Да нет, не может быть, чтобы я вышел к железной дороге. Местный лес я знаю плохо, но все-таки знаю. Чтобы попасть туда, где проходит дорога, нужно прямо-таки анафемское невезение.

Деревья впереди поредели. Я услышал гул приближающегося поезда и медленно, очень медленно двинулся вперед. Глупец я, глупец! А еще хвалился, что знаком с лесом!

С гулом, с рокотом петербургский поезд на громадной скорости промчался мимо. Я увидел только его хвост, исчезающий за поворотом. В боку у меня надсадно кололо.

Немного отдышавшись, я решил двинуться обратно через лес, благо дождь прекратился совершенно, но тут мое внимание привлекло нечто, лежащее возле железнодорожной насыпи.

Это было тело человека.

ГЛАВА IV

Я снял очки и привычным жестом стал протирать их. В высокой траве застрекотал кузнечик, вскоре к нему присоединился еще один. Померещилось, наверняка померещилось, устало размышлял я, просто в последнее время я слишком много думал о трупах, вот и результат. Наверняка какая-нибудь тряпка вылетела из окна вагона и теперь лежит там, у подножия насыпи, издали производя впечатление бесформенного тела. Достаточно порыва ветра, чтобы она лениво заколыхалась, ворочаясь на месте. И тогда даже мое воображение не признает в скомканной занавеске или скатерти завязку многообещающего расследования.

Ветер налетел, пошевелил верхушки трав и раскидистые лопухи, но возле насыпи ничего не изменилось – бесформенная груда по-прежнему темнела среди высоких стеблей донника. Невольно я насторожился. Я был совершенно убежден, что вижу перед собой не более как замызганную тряпку, но что-то – возможно, пресловутое полицейское чутье – упорно мне нашептывало, что передо мною труп. Проверить это можно было только одним способом, и, поправив очки, я решительно двинулся вперед.

За десять шагов я уже различал скрюченные пальцы, шагов за пять стали видны и испачканные кровью волосы. Голова была повернута под неестественным углом, и я вынес заключение, что бедняга сломал себе шею, когда летел по насыпи. Над его лицом вилась, деловито жужжа, толстая оса.

На всякий случай я проверил пульс – его не было. Кровь все текла и еще не успела свернуться, а тело почти не остыло. Не требовалось быть Лекоком[4], чтобы сообразить, что бедняга выпал из того самого поезда, который всего несколько минут тому назад весело пропыхтел мимо меня. Я посмотрел на часы, достал записную книжку и отметил в ней время.

«Скорее всего, заурядное дело... Человек вышел на площадку покурить, наклонился слишком низко... или поскользнулся... Бывает».

Я внимательнее посмотрел на незадачливого курильщика. Это был рыжеватый мужчина лет двадцати восьми – тридцати в почти новой паре[5] табачного цвета и тупоносых ботинках. Блестящие запонки обличали претензию на щегольство, на мизинце красовался перстень с камнем, в точности похожим на стекло. Но не подобные мелочи заинтересовали меня (их мой взгляд отметил машинально), а синяки, которые я только что различил на шее неизвестного и которые как две капли воды походили на следы пальцев.

Оса начала меня раздражать, и я отогнал ее. Если неизвестный просто вышел покурить, откуда же столь характерные пятна? Они могли появиться, только если имела место попытка убийства. Да, только так. Лежащий сейчас передо мной мужчина схватился с кем-то, и противник столкнул его с поезда. Кроме того, присмотревшись, я заметил другие следы недавней схватки, которые нельзя было объяснить неудачным падением – частично оторванный воротничок рубашки, отсутствующую пуговицу и содранную на костяшках пальцев кожу.

Все свои наблюдения я занес в ту же книжку, а сбоку приписал: «Убийство», подчеркнув слово двумя жирными чертами.

Нужно было немедленно возвращаться в город, дать знать исправнику о происшедшем, вызвать понятых, доктора, осмотреть место преступления и сообщить о случившемся в управление железных дорог. Однако оставалось еще одно дело, не терпящее отлагательства, – следовало установить личность убитого. И я стал осматривать карманы жертвы. В них обнаружились: платок, пахнущий флерд– оранжем, зубочистки в позолоченном футляре, ключ, горсть семечек, дамское зеркальце, сложенное вчетверо объявление о прибытии в столицу какого-то цирка, записка с четырьмя грамматическими ошибками, подписанная: «Навеки твоя Китти», и наконец, то, что я искал, – паспорт на имя Петровского Ивана Сергеевича, проживающего в Санкт-Петербурге, дворянина тридцати одного года от роду, вероисповедания православного. Вот кто, оказывается, нашел безвременный конец на железнодорожной насыпи где-то между Первопрестольной и городом, в котором он жил.

Среди авторитетов сыскного дела бытует мнение, что своевременное установление личности потерпевшего составляет половину успеха расследования, так что, найдя паспорт жертвы, я в некотором роде воспрянул духом. Я больше не сердился на легкомыслие Григория Никаноровича, пославшего меня разыскивать убийцу домашней собаки. Ведь, если бы не он, я бы никогда не оказался здесь, у насыпи, и, если бы не моя расторопность, не исключено, что погибшего беднягу хватились бы только по прибытии поезда в Петербург, а если бы на вокзале никто его не встречал и никто из близких не подозревал о его прибытии, то прошло бы еще больше времени, прежде чем кто-нибудь догадался бы начать наводить справки. Впрочем, мне незачем казаться выглядеть лучше, чем я есть на самом деле. Сознаюсь, в тот момент я пекся не только об интересах расследования, которое требует, чтобы каждому убийце воздали по заслугам, но и о своем собственном будущем. Мне опостылел N и еще больше опостылели его жители. Может быть, благодаря безвестному Петровскому мое существование заметят, меня отличат за усердие и переведут... да хотя бы в губернское полицейское управление. Все равно будет лучше, чем унылая служба в N.

Преисполненный самых сладких мечтаний, я сунул паспорт в карман и непривычно быстрым шагом зашагал обратно в лес.

* * *

– Григорий Никанорович, я его нашел!

– Ну конечно же, нашли, я очень рад за вас. Завтра, завтра поговорим. Честно говоря, я уже устал сегодня от переполоха из-за этой собаки.

– Нет, Григорий Никанорович, вы меня не поняли! Я говорю вовсе не об убийстве Жужу. Я нашел труп!

– Что?

– Нашел убитого. В лепехинском лесу, возле железной дороги.

– Как? Когда? Так что, он убил Жужу?

– Да при чем тут Жужу, Григорий Никанорович! К черту собаку! Видите ли, в чем дело: мужчина ехал в петербургском поезде...

Седьмой час вечера, исправник мысленно уже не в присутствии, а дома. Он безукоризненно одет – по правде говоря, слишком безукоризненно для человека, который собирается провести вечер у себя. В N судачат, что очередной жертвой его обаяния стала Марья Петровна Шумихина, хозяйка местной гостиницы, но сам Ряжский на все расспросы предпочитает хранить загадочное молчание. Кажется, он обескуражен моим приходом, который нарушает его планы, однако я не обращаю внимания на его нетерпение, на его явное желание отделаться от меня как можно скорее и скороговоркой, взахлеб излагаю суть дела.

– Голубчик... – бормочет Григорий Никанорович. – Ну ей-богу же... Вы уверены, что человек точно мертв?

– Шея у него сломана, он не дышал, и пульса тоже не было. Чего же более?

– Ах, как скверно! – Григорий Никанорович всплеснул руками. – Как скверно, господи! Второе убийство за три года... Так вы говорите, он не местный?

– Нет, нет. Кроме того, я захватил его паспорт. Он проживает в Санкт-Петербурге. Григорий Никанорович, надо бы понятых, да перевезти тело... Не может же он там оставаться.

– Да, да, – бормочет исправник, избегая моего взгляда. – Значит, говорите, свалился с петербургского поезда?

– Он не сам свалился. Все следы указывают на то, что перед смертью имела место ожесточенная драка.

– И зачем вас понесло к железной дороге? – вздохнул Григорий Никанорович. – Вот не понимаю, ей-богу, не понимаю...

– Совершенно случайно так получилось. Григорий Никанорович...

– И возни-то теперь не оберешься, – не слушая меня, продолжал исправник. – Надо телеграммы давать о случившемся, то да се...

– Я уже распорядился, Григорий Никанорович.

Мои слова произвели на начальника самое удивительное действие. До той поры он стоял у окна почти спиною ко мне, но, услышав, что я уже сообщил о случившемся по телеграфу, круто развернулся и смерил меня желчным, недобрым, прищуренным взглядом.

– Распорядились? А кто вам давал такое право, милостивый государь?

– Но ведь произошло убийство!

– Убийство или нет, надо разобраться, а пока все ваши домыслы... Что тут еще? – Он взял паспорт потерпевшего, который я держал в руках, и бегло просмотрел. – Так... Петровский Иван Сергеевич... хм, ну положим... Каким классом он ехал?

Я удивился:

– Классом?

– Ну да. Вот вы говорите: Петровский, Петровский... А что за персона такая, что она собой представляла, вот что я хотел бы знать.

– Я не знаю, каким классом он ехал, – признался я. – Я не нашел при нем билета.

– Чудак, – буркнул Григорий Никанорович. – Однако вы сразу же решили, что он ехал на поезде... что его убили... Может, он самоубийца какой-нибудь, откуда мы знаем! Или вообще сумасшедший...

Я молчал, но, должно быть, мое лицо было красноречивее любых слов. Исправник умолк и нахмурился.

– Словом, пока я не вижу в этом деле ничего, кроме... Да, ничего, кроме! Кстати, вы нашли убийцу?

– Боюсь, у меня не было такой возможности, – отвечал я, кашлянув. – Полагаю, впрочем, что тот, кто его убил, ехал с ним в одном поезде...

Григорий Никанорович недовольно покрутил головой.

– Я вас не о Петровском спрашиваю, а о Жужу.

– Вы шутите?!

– Никак нет, милостивый государь... Ну так что же? Кто придушил собачку?

– Дети, – брякнул я наобум. – Павлуша Веневитинов и его братец Николенька.

– Ну что за человек, боже мой... – забормотал исправник чуть ли не со слезами на глазах. – Что вы за человек, Аполлинарий Евграфович! Анна Львовна... добрейшая душа, устраивала благотворительный вечер с лотереей-аллегри[6]... А вы хотите, чтобы я сказал ей такую гадость? Постыдились бы, ей-богу... Арестовали бы Старикова, и дело с концом. Все равно пропащий человек, пьяница, и нет от него никакого проку... А вы-то хороши! То детишки у вас живодеры, то убийства какие-то... – Он устало повалился в кресло. – Как вы меня фраппируете, глубокоуважаемый Аполлинарий Евграфович...

Глядя на размякшего, расплывшегося в кресле Ряжского, я внезапно понял, что в нем пропадает первоклассный актер. По крайней мере, в то мгновение интонации у него были типично актерские.

– Черт знает что такое, – устало молвил он, глядя на часы. – Ладно... Дело с Жужу я сам улажу. Должен же был я догадаться, что вы не станете дипломатничать...

– Ваше превосходительство...

– А убитым мы с вами завтра займемся. Да, завтра. Прямо с утра и отправимся. Всего доброго, Аполлинарий Евграфович.

– Но... Григорий Никанорович!

– Час уже поздний, работа на сегодня окончена, а посему надо и немного отдохнуть. Ведь нельзя же все время работать, в самом деле... До завтра, милостивый государь.

– Но... но...

– Завтра, завтра, все завтра. – Он уже поднялся с кресла и, мягко, но настойчиво взяв меня за локоть, выпроваживал прочь. – И не переживайте вы так, Аполлинарий Евграфович. Труп ваш все равно никуда не убежит, обещаю вам. И вам, кстати, полезно немного отдохнуть. Вон вы какой с лица бледный... А все нездоровый образ жизни, голубчик. Беречь себя надо, не то до срока – хоп! – и туда, откуда не возвращаются. Ну, до свидания. Завтра мы с вами займемся новым делом.

И так ему хотелось поскорее от меня избавиться, что он собственноручно затворил за мной дверь.

ГЛАВА V

– Н-но! Пошла!

В глазах у меня мельтешат солнечные блики. Впервые за последние несколько недель стоит ясная погода, и солнечные лучи бьют мне прямо в очки, заставляя жмуриться и прикрывать глаза рукой.

– Н-но, родимая!

Наша экспедиция снаряжена на славу. Возглавляет отряд сам исправник на лихой гнедой лошаденке. За ним едет урядник Онофриев, рябой от пьянства, с сизым носом, но тем не менее пользующийся необыкновенным успехом у прекрасной части населения N. Я и доктор Соловейко примостились на подводе, на которую потом будем переносить труп. Доктор – очень спокойный, седоватый, благообразный господин в золотом пенсне. По роду своих занятий он знает все обо всех, но сам живет замкнуто, в пристрастии к сплетням не замечен и держится всегда с невозмутимым достоинством, внушающим уважение. По-моему, он немного презирает окружающих, но воспитание не позволяет ему показывать свое отношение. Я тоже стараюсь держать все в себе, но уже в университете один из преподавателей заметил мне, что у меня все на лице написано и что мне стоило бы поучиться получше скрывать свои чувства. С тех пор я много раз пытался последовать его совету, но, похоже, у меня это получается с переменным успехом. Я не люблю людей, и, кажется, меня они тоже не любят. В своей жизни я, конечно, был глубоко привязан к отдельным людям, но только к отдельным; человечество en masse[7] не внушает мне особого уважения, а избранная мной профессия, которая, как никакая другая, дозволяет видеть изнанку человеческой натуры, способна искоренить и последние крохи доверия и симпатии к нему. Слишком редко проявляются в людях на деле благородство, честность, душевная чистота, о которых они так любят порассуждать на досуге. Да что там благородство – даже обыкновенного здравого смысла от них не дождешься. Что стоило хотя бы тому же Старикову жить в ладах со своим единственным сыном? Так нет же, непременно ему надо было начать самодурствовать, сыпать угрозами и проклятиями, и все ради того, чтобы только сжить несчастного молодого человека со свету. Я думаю о Старикове, потому что Григорий Никанорович, когда мы выезжали из N, сказал мне:

– А Старикова я все-таки велел задержать. Нехорошо, нехорошо он с собачкой обошелся... Когда покончим с вашим делом, вы уж, будьте добры, займитесь им.

Если бы Стариков по-прежнему был помещик, да уездный дворянский предводитель, да богат, да почитаем, черта с два Ряжский посмел бы отзываться о нем в таком тоне... Наоборот, кланялся бы, справлялся о здоровьице, желал бы всех благ да настойчиво зазывал на вист к Щукину. Но – был помещик, и нет его, осталась одна полупьяная тень, а значит, можно больше и не церемониться. Я не испытываю к старому самодуру никакой симпатии, но если мы сейчас возбудим против него уголовное преследование (а по всему выходит, что Веневитиновы настроены серьезно), то он ведь добьет его. Добьет...

Ах, черт побери! И почему я всегда принимаю все так близко к сердцу?

Воротничок становится мне тесен, и я дергаю шеей, чтобы ослабить его. В траве стрекочут кузнечики. Подвода тащится по дороге, огибающей лес. Мой спутник Соловейко ладонью прихлопывает докучного комара, вздумавшего полакомиться докторской кровью. Внезапно до нас доносится чей-то серебристый смех, и навстречу нам выезжает Элен Веневитинова, сидящая в амазонке верхом, и с нею – какой-то темноволосый молодой человек с черными щегольскими усиками.

– Доброе утро, господа! Здравствуйте, Григорий Никанорович!

Она смеется, она сияет. Всего через несколько дней – ее свадьба, и говорят, что из Петербурга уже выписан повар-француз, будто бы заправлявший на вечерах самого принца Ольденбургского. Гостей приглашено бесчисленное множество – само собою, только тех, кто достоин приглашения, в отличие от вашего покорного слуги. Кроме того, стало известно, что стариковское имение после замужества отойдет в собственность Елене Андреевне как часть ее приданого. О самом приданом ходят самые несообразные слухи: не то пятьдесят тысяч, не то сто... Неудивительно, что она так лучезарна, так смеется, запрокинув голову, и так смотрит на своего спутника.

– Ее жених, – сообщает мне вполголоса доктор Соловейко, кивая на молодого человека с усиками. – Аверинцев Максим Иванович. Да-с! Петербургская штучка, нам не чета...

И правда, он едва удостаивает нас приветствия. Но я легко прощаю ему неучтивость – очень уж приятно видеть влюбленную, юную и сияющую Элен Веневитинову рядом с ним. Они и впрямь прелестная пара, даже если что-то и нашептывает мне, что женится Максим Иванович на ней не только ради нее самой...

– Куда собираетесь, господа? – весело спрашивает она.

Исправник смущенно крякает, но урядник Онофриев, привыкший всегда отвечать на поставленный вопрос и светским тонкостям не обученный, зычным голосом рапортует:

– По долгу службы, сударыня. Господин Марсильяк вчера тело у насыпи обнаруживши, стало быть, мы и...

– Замолчи! – выразительно шипит Ряжский. Но уже поздно. На хорошенькое оживленное личико Елены набегает тень.

– Как? Что? Неужели убийство?

Исправник бросает на меня такой взгляд, словно виновник убийства – я один. Несмотря на его взгляд, я прихожу ему на помощь:

– Мы еще не знаем, мадемуазель. Похоже, кто-то выпал из петербургского поезда. Там совсем рядом железная дорога.

– Поезда нынче вообще вещь опасная, – заявляет Аверинцев с таким видом, будто сказал нечто умное. В профиль в нем есть что-то хищное – не то от хорька, не то от куницы.

Доктор Соловейко улыбается и прихлопывает очередного комара.

– Ах, ужасно, ужасно... – бормочет Елена.

– Что же тут ужасного, мадемуазель? – возражает Григорий Никанорович. – Такая, значит, судьба была у этого бедняги... В столице подобные случаи чуть ли не каждый месяц случаются... даже роман про это написали, помнится...

Но Елена Андреевна упрямо качает своей прелестной русой головкой, увенчанной светлой шляпкой с множеством цветов.

– Нет, нет, вы не понимаете... Дурная примета... очень дурная. Особенно накануне свадьбы...

Аверинцев на долю мгновения как-то цепенеет в седле, и по его взгляду я убеждаюсь, что был прав насчет этого молодчика. В дело, однако, вступает доктор Соловейко.

– Елена Андреевна, ну вы ведь уже не маленькая, чтобы верить приметам. Посудите сами: какая связь между гибелью какого-то постороннего человека и вами? Ну несчастный случай, что ж тут поделаешь... Вы-то тут при чем?

– В самом деле, – поддержал его Максим Иванович. – Стоит ли забивать себе голову всяким вздором...

Однако невеста не слушает его. Всю ее оживленность как рукой сняло.

– Вы не правы, господа... вы совсем не правы... И еще тот сон, который мне на днях приснился...

Когда женский пол пускает в ход сны, пиши пропало. Соловейко бросает на меня весьма иронический взгляд. Он уже немолодой и полный, сейчас ему жарко, ему скучно... Пот льет с него градом.

– Что еще за сон, Элен? – настойчиво спрашивает Аверинцев. – Ну что за сон?

– Ах, оставьте, оставьте... Вам не понять...

Она была совершенно расстроена, и видно было, что никакие увещевания не в состоянии вернуть ей былую безмятежность духа и хорошее настроение. Однако подмога прибыла с самой неожиданной стороны: из чащи выехала мать Елены, Анна Львовна, за которой следовал учитель верховой езды Головинский.

– Ровнее, ровнее держитесь! – кричал он. – Вот так, хорошо...

Учитель и Веневитинова подъехали к нам. Увидев расстроенное лицо дочери, Анна Львовна потребовала объяснений и тотчас их получила.

– Вы говорите, неизвестный? Возле насыпи? С петербургского поезда? Да, конечно, неприятно... А вы уверены, что он не самоубийца? Сейчас столько развелось сумасшедших... Боже! – И она посмотрела на меня так, словно я был одним из них.

– Не, этот вроде не самоубийца, – снова подал голос Онофриев, которого никто и не просил. – Аполлинарий Евграфыч утверждают, что его убили.

Его неосторожные слова вызвали новый взрыв восклицаний. Елена Андреевна расстроилась совершенно, так что Максим Иванович получил возможность ее утешить. Он целовал ей руку и твердил, что она не должна так переживать из-за какого-то глупого косаря, угодившего под поезд, потому что мало ли что говорят, лично он совершенно убежден, что все это глупости. Головинский заметил, что происходящее тут, в глуши, напоминает ему какой-нибудь напичканный страстями роман Эжена Сю или Понсон дю Террайля. Анна Львовна желала немедленно узнать подробности, Григорий Никанорович, приложив руку к сердцу, клялся, что ему пока ровным счетом ничего не известно и что о происшедшем он совсем недавно узнал от меня. Мне пришлось подвергнуться перекрестному допросу со стороны женщин, и я и сам не заметил, как признал, что Онофриев – лгун и фантазер и что случился несчастный случай, скорее всего, а впрочем, после осмотра тела будет видно.

– Боже, боже, какие интересные у вас тут места, – вздохнула Анна Львовна после того, как я тысячу раз, не меньше, заверил ее, что происшествие на железной дороге – так, пустяк, мелочь, не заслуживающая внимания, и что ей даже не стоит беспокоиться по столь незначительному поводу. – То моя бедная Жужу, а теперь вот еще одна неприятность... – Она обернулась к Ряжскому: – Кстати, Григорий Никанорович, я должна вас поблагодарить. Вы все-таки взяли под стражу противного Старикова... Надеюсь, он будет наказан так, как того заслуживает.

В ее устах слово «заслуживает» прозвучало подобно лязгу ножа гильотины, и невольно я поежился.

– Хорошо, хорошо, – покивал Ряжский, которому тоже наскучило стоять на солнцепеке и выслушивать всякие благоглупости. – Мы занимаемся этим делом, и можете быть уверены, так мы его не оставим.

– Да уж я надеюсь, – кивнула и Анна Львовна. – Кстати, что вы поделываете нынче вечером? Милости прошу к нам в гости!

Григорий Никанорович стал отнекиваться, Анна Львовна принялась его уговаривать, учитель верховой езды не преминул вставить свое слово, заметив, что исправник многое потеряет, Аверинцев присоединился к Анне Львовне, Елена Веневитинова сказала, что они были бы счастливы видеть Ряжского у себя... В общем, вся эта чепуха продолжалась никак не меньше десяти минут.

Наконец Григорий Никанорович дал себя уговорить, доктор спрятал в карман платок, которым вытирал пот со лба, возница Еремей присвистнул и для проформы стегнул лошаденку, и мы двинулись дальше, к железной дороге, возле которой нас ждал... самый большой сюрприз. А именно, прибыв на место, мы не обнаружили там ни тела, ни каких-либо доказательств того, что оно там находилось. Труп Петровского Ивана Сергеевича исчез бесследно, испарился, растаял, как тают на заре легкие утренние облака. И я понял, что мои злоключения только начинаются.

ГЛАВА VI

– Черт знает что такое! – шипел Ряжский, примостившись на большом камне.

Битый час я обшаривал, осматривал, обыскивал полотно железной дороги и прилегающую к нему территорию вместе с Онофриевым и доктором, которые вызвались помогать мне, но мы ничего не нашли. В душе я понимал, что поиски бесполезны. Тело должно было находиться там, куда я привел моих спутников вначале, оно не могло перемещаться по своей воле – ни на ту сторону насыпи, ни за сто аршин от нее, ни вообще никуда. И тем не менее его не было. Не было, а значит, не было ничего: ни убийства, ни громкого дела, ни возможности оставить опостылевшее место и перебраться в губернское управление.

Так что же было это? Сон? Мираж?

– Убийство, убийство! – передразнил меня Ряжский. Он находился в ярости, иначе никогда бы не позволил себе подобного. – Ну где он, ваш труп, я спрашиваю? Нет его! Устроили тут... балаган! Сорвали людей, которые, между прочим, находятся на службе! Развели... черт знает что такое развели! – Он даже вскочил в запальчивости. – Да вы хоть соображаете, милостивый государь, в какое положение вы меня поставили? По вашей милости все, вся округа знает о том, что произошло убийство. А теперь что начнется? Курам на смех! Над нами будут смеяться, да-с, милостивый государь! Потешаться будет каждый кому не лень! И все, между прочим, из-за вас!

Я человек довольно мирный, но в то мгновение мне мучительно захотелось дать ему пощечину и вызвать на дуэль. Прадедушка, помнится, был знатный дуэлист... Доктор Соловейко смотрел на меня с сочувствием.

– Может быть, вы просто ошиблись, Аполлинарий Евграфович? – начал он. – Ну, упал с поезда пьяный, потерял сознание, а вы приняли его за мертвеца?

– Конечно! – подхватил раздраженный Ряжский. – Проспался, пришел в чувство, да и отправился себе восвояси. А мы тут мечемся, ищем несуществующего убитого... Телеграммы отправляем, между прочим! – ядовито присовокупил он. – За казенный счет!

– Петровский не был пьян, – сердито сказал я.

– Откуда вы знаете? – даже вскочил с места Григорий Никанорович. – Что, были его собутыльником?

– От него не пахло вином. – Я решил пропустить мимо ушей оскорбительное замечание исправника, хотя один только бог ведает, каких усилий мне это стоило. – И он не мог никуда уйти, поймите! У него была сломана шея!

Григорий Никанорович промычал что-то неразборчивое и, всплеснув руками, повалился обратно на камень.

– Голубчик, – мягко, но решительно промолвил доктор, – Аполлинарий Евграфович, вы же не врач. Как вы могли определить, что у него сломано?

– Если голова повернута под совершенно диким углом, не надо быть врачом, чтобы сделать соответствующие выводы, – упрямо возразил я. – Кроме того, он не дышал, и пульса у него не было. Он не мог никуда уйти.

– Однако же ушел! – крикнул Ряжский.

Доктор пожал плечами. Я видел, что он хотел бы верить мне, но сомневается.

– Если бы он ушел, кто-нибудь непременно бы его заметил, – сказал я. – И потом, у меня его паспорт. Петровскому в любом случае пришлось бы обратиться в полицию и сделать заявление о пропаже документов.

– Ага, теперь уже вы не так уверены! – воскликнул исправник азартно. – Теперь уже оказывается, что хоть у него была сломана шея и не было пульса, но он, однако же, мог уйти! И даже подать заявление в полицию! Какие необыкновенные истории вы нам рассказываете, многоуважаемый Аполлинарий Евграфович! А я вот задаю себе вопрос: уж не выдумали ли вы все это?

– Зачем же мне выдумывать? – угрюмо возразил я.

– Затем, голубчик, что вы манкируете очевидными делами и все свои усилия направляете на черт знает что!

– Позвольте, вы какие очевидные дела имеете в виду? Убийство моськи, которую из любопытства задушили ребятишки?

– И не моськи, а левретки!

– А, да подите вы к черту с вашими собаками! – вскипел я. – Поймите же наконец: я видел здесь труп. Он мог оказаться здесь, только выпав из петербургского поезда. Причем человека пытались убить, потому что у него на шее были синие следы пальцев. Его вытолкнули из поезда, и он сломал себе шею при падении. – Я взбежал по насыпи и поднял один из камней, лежащих на откосе. – Вот! Видите? Это кровь! Так что ничего я не выдумывал!

– Да, действительно похоже на кровь, – промямлил доктор, осмотрев камень. – Во всяком случае... Гм! С такой насыпи, да если его вытолкнули из едущего поезда...

– Но в таком случае где же тело? – простонал Ряжский.

Я немного поразмыслил и твердо промолвил:

– За одно я готов ручаться: сам он уйти не мог, потому что был мертв. У Петровского на мизинце было золотое кольцо. Может быть, кто-то позарился на него, снял с тела, а труп на всякий случай спрятал?

– Да зачем вашему грабителю такие сложности? – возразил Ряжский. – Дело-то простое: снял кольцо и беги... К чему еще возиться с телом, куда-то прятать его? Глупости! Ах, голубчик, голубчик, ну и втравили же вы меня в историю... – И он вновь принялся плакаться на свою горемычную начальственную судьбу.

Мне положительно сделалось скучно его слушать. И не мне одному – Онофриев откровенно зевал. Доктор закурил папиросу и предложил мне, но я отказался. Тайна пропавшего пассажира занимала меня все больше и больше. Несмотря на энергичные протесты Ряжского, я еще раз осмотрел все вокруг, но не обнаружил ничего, кроме помятой травы и изломанных лопухов.

– Вряд ли его увезли далеко, – сказал я. – Хорошо бы осмотреть весь лепехинский лес.

Но тут Григорий Никанорович поднялся с места и заявил, что с него хватит. Он уже и так достаточно наслушался сегодня всякого вздора и более не желает, чтобы ему морочили голову.

– Ради бога, доктор, извините нас. Я полагал, что дело и впрямь важное, – добавил Ряжский, не без труда садясь на взбрыкивающую лошадь. – Да стой ты смирно, черт тебя дери! На сегодня, я полагаю, довольно глупостей, господа. Возвращаемся в город.

Делать было нечего. Доктор двинулся обратно к подводе, которая поджидала нас в сотне шагов. Я хотел было уже последовать его примеру, когда заметил, что у камня, на котором сидел исправник, что-то блестит. И, наклонившись, я увидел ключ. Тот самый ключ, который лежал вчера в кармане у Петровского.

Находка вызвала множество вопросов, но я не стал торопиться с ответами на них. Просто сунул ключ в карман и зашагал вслед за доктором.

Пора было возвращаться к очевидным делам.

* * *

Второй час дня. Весь городок уже знает о случившемся, и люди втихомолку подсмеиваются над нами. Мне уже приклеен ярлык фантазера и горького пьяницы, которому мерещится невесть что. С Григория Никаноровича взятки гладки: пошел на поводу у вздорного служащего (в конце концов, он же должностное лицо и обязан принимать меры), а тут такой пассаж. Да, не отнимешь у нашего исправника умения выходить сухим из воды, которого я начисто лишен. И даже Стариков, коего мне поручено допрашивать по поводу собаки – опять чертова собака! – не стесняется высказывать мне свое презрение.

– Вот, возводят на честного человека всякую напраслину, а сами-то, сами...

– Что – сами?

– Да ничего-с. Знаем мы таковских, как вы. Видали... Небось свалился с поезда бедняга, а вы его того... И обобрали. Все честь по чести.

У меня нет сил даже злиться.

– Что ты мелешь, старый дурак... – устало говорю я.

– Вот-вот, таковы они, в университетах учились которые! Только бы и оскорблять честного человека...

– Вы сына до самоубийства довели. Считаете себя честным?

Вместо ответа Стариков принимается выть, голосить, скулить, как собака. Слезы катятся по его бугристому, красному от пьянства носу... Старик жалок и омерзителен одновременно. А я смотрю мимо него и лениво размышляю, что раз уж Стариков додумался до обвинения меня в убийстве, то не исключено, что вскоре все соседские кумушки будут судачить о том же. М-да-с... Тяжелые мне предстоят времена.

– Ладно, хватит! Довольно, милостивый государь. Лучше расскажите, где вы были вчера утром приблизительно до полудня.

Он утирает слезы. Затравленно смотрит на меня.

– Господин Марсильяк... Ваше благородие... Чтоб я... Как на духу...

– Вы были вчера в лепехинском лесу? Предупреждаю, запирательство бесполезно, вас видели...

Старый трюк, и какой дешевый... Но срабатывает безотказно.

– Ну и что, что видели... – обиженно говорит Стариков. – Я ничего такого не делал.

– А что же вы делали?

Он вытирает щеки.

– Сын... Митенька... Вчера бы у него был день рождения... Я хотел... хотел... – Голос у него предательски дрожит, прерывается. – В церкви я был, – наконец говорит подозреваемый. – Там, на кладбище, могилка его... А я его пережил...

Он закрывает лицо руками и заходится в плаче.

– Говорят про какую-то собаку... А я никого не трогал... И никакой собаки не видел... Голубчик, за что они меня так?

Милые детки, Павлуша и Николенька, чтоб вам гореть в аду с вашими забавами! И мне вместе с вами, потому что мучаю человека. Человека дрянного, опустившегося – но все-таки сотворенного по образу и подобию того, кто выше всех и который все видит...

– Значит, не вы задушили собачку?

Стариков отнимает руки от лица.

– Ваше благородие! Вечным спасением клянусь...

Что мне делать, что делать? Я же вижу, понимаю, чувствую: старик не лжет. Но если я отпущу его, исправник вновь прикажет его засадить, да еще и поручит дело кому– нибудь более сговорчивому. Выход один: идти к той даме с властным голосом, к Анне Львовне, которая заправляет в бывшем стариковском имении, и убедить ее забрать свою жалобу. При одной мысли о том, что придется разговаривать с ней, у меня становится горько во рту, и я морщусь.

– Вот что... Гхм! Илья Ефимыч...

Он смотрит на меня, и в его взоре загорается надежда. И я понимаю, что не могу ее обмануть.

– Илья Ефимыч, я должен уточнить кое-что... Вчера, когда вы были в церкви, вас сопровождал кто-нибудь?

– Нет... Я был один. Батюшка, отец Степан, меня видел...

Отец Степан, очень хорошо. Уже кое-что.

– Хорошо. Мне надо поговорить с ним, а вы пока останетесь у нас. Я распоряжусь, чтобы с вами хорошо обращались, не беспокойтесь. Думаю, вскоре все разъяснится и вы вернетесь к себе.

Он вскакивает с места.

– Аполлинарий Евграфыч... я... Да благословит вас бог!

Да, я поговорю со священником. Но самое главное – Анна Львовна. Если мне удастся ее убедить отозвать жалобу...

Нет, не удастся, я уже сейчас знаю. Кто я такой? Мелкий чиновник, да еще проштрафившийся на службе... Не получится. А что, если попробовать действовать через дочь, Елену Андреевну? Она впечатлительна, и у нее доброе сердце. К тому же она скоро выходит замуж, и, наверное, ей не захочется, чтобы в такой день страдал хоть один человек.

Решено: буду говорить с Еленой Андреевной.

ГЛАВА VII

Я хотел выскользнуть на улицу незаметно – уж больно неприятно было видеть фальшиво-сочувствующие физиономии нижних чинов, которые были во всех подробностях осведомлены о приключении с пропавшим телом. Однако не удалось. Я как раз проходил мимо кабинета Григория Никаноровича, когда оттуда донеслось весьма выразительное восклицание, после чего раздался топот ног и, распахнув дверь, исправник нос к носу столкнулся со мной.

– А! Марсильяк! Вас-то мне и нужно, голубчик! Читайте же, милостивый государь! – И он сунул мне под нос телеграмму. – Что же вы стоите как вкопанный? Читайте, читайте! Вы же суетились, посылали телеграфные извещения о якобы убитом пассажире... Так что, как говорится, вам и честь!

Я поглядел на его торжествующее лицо, взял телеграмму и прочитал текст. Она была послана из Санкт-Петербургского управления железных дорог и заключала в себе следующее сообщение:

«По вашему запросу имеем честь сообщить пассажир Петровский Иван Сергеевич в списках пассажиров не значится ни один кондуктор не заявил об исчезновении кого-либо следующего поездом Москва – Санкт-Петербург в указанное вами время Секретарь Дерябин».

Земля уходила у меня из-под ног. Так что же, мне все приснилось? И человек со сломанной шеей возле насыпи, и паспорт, и записка от таинственной Китти, и ключ... Верно, ключ! О котором я почти забыл, занимаясь делом Старикова.

– Ничего не понимаю, – признался я, возвращая телеграмму Ряжскому.

Исправник победно прищурился.

– Ага, милостивый государь, не понимаете? А я понимаю так, что будет скандал. Вы ведь понаслали телеграмм черт знает куда. Можно подумать, вас просили! А кому придется отвечать за это безобразие? Конечно, мне. А как же? По губернии шастают неопознанные трупы, куда смотрит полиция? – Он скомкал телеграмму и топнул ногой. – В какой-нибудь непотребной газетке, прости господи, еще пропечатают из-за ваших дурацких фантазий, милостивый государь! Сейчас ведь фельетонисты шустрые, их хлебом не корми, дай только пройтись насчет властей! – Григорий Никанорович начал закипать праведным гневом. – Еще и в отставку придется подать... А все из-за вас! Как там дело с той окаянной собакой, продвигается? Только попробуйте мне сказать, что нет!

– Стариков настаивает на алиби, – сказал я. – Уверяет, что все утро был в церкви, а потом на кладбище у могилы сына.

– В церкви? Гм! И свидетелей, конечно, нет?

– Он называл отца Степана.

– Священника? Ну... ну...

По всему было видно, что Григорий Никанорович хотел сказать какую-нибудь резкость, но его набожность не позволяла ему усомниться в весомости показаний духовного лица.

– Наверняка Стариков врет, – сказал наконец исправник, избрав более безопасный путь.

– Возможно, – согласился я. – Поэтому я и хочу поговорить со священником.

Григорий Никанорович вздохнул. Плечи его опустились.

– Каким вздором мы с вами занимаемся, голубчик, каким вздором... – уже без всякой злобы промолвил он. – Ладно! О ходе расследования прощу докладывать мне непосредственно. – И поморщился, как от зубной боли: – Придется еще объяснения властям давать по поводу вашего исчезнувшего трупа... Н-да, Аполлинарий Евграфович, подвели вы меня, подвели. Под монастырь!

Я подумал, что объяснения он, скорее всего, будет давать за вечерним вистом, но промолчал. Тем более что Ряжский не хуже меня разбирался в подобных тонкостях.

– Хорошо, – сказал на прощание исправник. – Так я жду вас сегодня с докладом по поводу стариковского дела!

Я пообещал ему, что сделаю все от меня зависящее, попрощался и вышел на улицу, где в грязи уныло копошились куры.

Как оказалось, вышел я только для того, чтобы неподалеку от вывески «Моды парижские, лондонские и иные прочие» получить чемоданом по голове.

* * *

Это был добротный чемодан, совершенно новехонький и набитый, судя по его весу, плотно пригнанными друг к другу кирпичами. Слегка опешив от удара, я повалился на дорогу, а хозяйка чемодана заметалась вокруг меня, испуская бессвязные крики на французском языке.

– Ah, monsieur! Quel dommage! Je vous ai blessé! Ah, monsieur, je vous demande pardon de tout mon coeur![8]

– Сударыня, – пролепетал я, совершенно оглушенный водопадом слов и еще более – проклятым чемоданом, от которого едва не лишился последних остатков разума. – Сударыня, ну что вы! Я виноват столько же, сколько и вы.

По правде говоря, я совершенно не считал себя ни в чем виноватым, просто надо же было хоть как-то успокоить бедную женщину, проявлявшую все признаки совершенного отчаяния. Минуту назад я спокойно шел по площади, когда у модной лавки со мной поравнялась обшарпанная, видавшая виды колымага. Неожиданно она остановилась, а в следующее мгновение дверь растворилась и в меня полетел тот самый чемодан. Следом за чемоданом из кареты показалась и его обладательница – женщина еще довольно молодая, рыжая, веснушчатая, в очках, придававших ей необыкновенно ученый вид, и принялась оглашать воздух жалобами на языке Расина и Мольера.

– Ишь разливается, – непочтительно проворчал сидевший на козлах кучер.

Незнакомка всмотрелась в мое лицо и взвизгнула:

– Ah, monsieur, que vous êtes pâle! Vous avez besoin du docteur![9]

– Не нужно мне никакого доктора, – огрызнулся я, кое-как поднимаясь с земли и отряхиваясь.

Чемоданометательница робко и встревоженно смотрела на меня снизу вверх (она оказалась гораздо ниже меня), и машинально я отметил, что у нее очень красивые глаза.

– Ньет доктора? – с трудом, коверкая русские слова, проговорила она.

– Со мной все в порядке, мадам, – заверил ее я.

– Не мадам, мадемуазель! – пропищало комичное создание и, прежде чем я успел опомниться, крепко вцепилось в мою руку. – Я – мадемуазель Изабель Плесси.

– Очень приятно, Аполлинарий Марсильяк, – пробормотал я, ошеломленный ее напором.

– Марсильяк? О! – Она даже взвизгнула от восторга. – Vous êtes mon compatriote, n’est-ce pas? Ah, que c’est bien![10]

– Вообще-то я русский, мадемуазель, – заметил я, пытаясь осторожно высвободить руку из ее цепких пальчиков.

– О! Но вы утшитель французского, да? Нет?

– Я не учитель, – уже сердито ответил я. – Я полицейский.

Мадемуазель Плесси даже подпрыгнула на месте.

– Правда? Настоящий policier[11], как месье Лекок? О!

– Ну до месье Лекока мне еще далеко, – усмехнулся я, вспомнив о трупе, нагло скрывшемся с места преступления. – А вы что же, читаете уголовные романы?

– Я есть большой поклонница этот жанр! – гордо объявила мадемуазель и в доказательство распахнула проклятый чемодан, который несколько мгновений тому назад угодил мне в голову.

С некоторым изумлением я убедился, что он битком набит французскими книгами. Здесь был весь Габорио, мемуары Видока, какие-то книжки о его приключениях в потрепанных обложках... Все я толком рассмотреть не успел, потому что мадемуазель Плесси захлопнула чемодан – и тихо взвыла, прищемив пальцы крышкой.

– Я немножко неловкий, – объяснила она, когда с моей помощью ей удалось высвободить пальцы. Она подула на них, исподлобья глядя на меня, но поняла, что я не сержусь, и улыбнулась.

– Какое там немножко, – проворчал кучер, расслышавший ее слова. – Блажная, чисто блажная.

– Вы не посадить меня в тюрьма? – деловито осведомилась мадемуазель Плесси.

Я удивился:

– Вас? За что?

– За моя valise[12], – простодушно объяснила она. – Я вас ударить.

– Пустяки, – отмахнулся я. – Я уже забыл.

– Забыли? – поразилась она, дотрагиваясь до моей головы. – Mais vous saignez![13]

– Нет-нет, ничего страшного, – успокоил я француженку, доставая платок.

– Как ничего? – поразилась она. – Но ваша голова! Может быть разние conséquences![14] Я обязана доставить вас к доктор. Пойдемте! – И она потянула меня за руку.

– Нет-нет, я не хочу к доктору, – воспротивился я. Единственным приличным врачом в городе был Соловейко, а я не желал выслушивать его соболезнования по поводу моего удравшего покойника.

– О, какой вы, – надулась Изабель. Внезапно ее лицо озарилось. – Знаете что? Я могу отвезти вас домой. Мой карет в ваш распоряжений. – И она гордо указала на колымагу.

Я начал отнекиваться, но она настаивала. По ее словам, она хотела загладить свою вину за летающий чемодан. Неожиданно мне в голову пришла одна мысль:

– Знаете что, мадемуазель? Я согласен, только отвезите меня не домой, а к моему знакомому, и будем считать, что мы квиты. Хорошо?

– Хорошо! – радостно прощебетала француженка. – Аркади! – закричала она, делая ударение на последнем слоге. – Аркади, valise! Ми едем!

– Господи, вот навязалась напасть на мою голову, – тоскливо пробормотал кучер и, спустившись с козел, помог мадемуазель Плесси втиснуть непокорный чемодан обратно в карету. Вслед за чемоданом уселись и мы, и колымага тронулась в путь.

ГЛАВА VIII

Если вы когда-нибудь путешествовали в окружении клеток, наполненных щебечущими птицами, то вы, возможно, сумеете меня понять. Ибо всего через несколько минут после того как я уселся рядом с мадемуазель Плесси, мне уже неодолимо захотелось оказаться где-нибудь в другом месте, а самое главное – никогда в жизни больше не встречаться с этой взбалмошной, вздорной женщиной. Кажется, она ни на мгновение не закрывала рта, изъясняясь попеременно то на плохом русском, то на великолепном французском, благодаря чему я вскоре узнал ее собственную историю, историю ее близких, историю того, как она оказалась в России, и тысячу других столь же животрепещущих подробностей. Оказалось, что мадемуазель Плесси была гувернанткой в богатой семье, и в ее обязанности входило учить французскому двоих хозяйских сыновей, бывших «отшень, отшень больши проказники», как она говорила. Похоже, она их не слишком любила, потому что они были ленивые, избалованные и совершенно не желали учиться. Вдобавок они без всякого стеснения изводили бедную гувернантку, подкладывая ей в постель дохлых мышей и подсыпая в кофе отцовский табак. Словом, бедная мадемуазель Изабель не знала, куда от них деться, когда неожиданно бог сжалился над ней и забрал к себе ее тетку, скупую, черствую, бессердечную старую деву, которая коротала свои дни в компании полудюжины облезлых кошек. Когда тетка отдала богу душу, выяснилась чрезвычайно странная вещь. Во-первых, перед смертью старуха разругалась со своим дальним родственником, франтоватым военным, на чье имя было составлено завещание, и написала новое, по которому все имущество отходило Изабель (родственник, кажется, провинился лишь в том, что не поздравил вовремя старуху с именинами). Во-вторых, когда завещание было вскрыто, выяснилось, что старуха, ютившаяся в полуразвалившемся домике, накопила за свою жизнь богатство, которого бы хватило на троих. Так мадемуазель Изабель Плесси, перебивавшаяся в России скудными заработками, в одночасье оказалась состоятельной наследницей, – и нельзя сказать, что деньги не ударили ей в голову.

– Ви ни за что не угадаль, что я сделала прежде всего! – заявила она, весело блестя глазами из-под очков.

– Попросили у хозяев расчет? – предположил я.

– Ха! – победно воскликнула мадемуазель Плесси и откинула назад рыжую прядь волос, которая так и норовила попасть ей в глаз. – Non, je savais que j’allais le faire[15]. Но вы послушайте! Я приходить в классная комната, мальтшики уже быть там. О, гадкие, противные, непослушни дети! И я взять чернильница и опрокинуть ее им на головы. Они плакать и кричать. А я смеяться! – победно заключила странная гувернантка. – Они были такой жалкий, как мокрый мышь. Они не понимали, что происходить! Раньше они потешаться надо мной, а теперь я потешаться над ними! Они топать ногами, плакать и звать своих parents[16]. Ils m’ont fait rire, parce que – mais oui, le proverbe dit bien: rit bien qui rit le dernier. Et c’est moi qui a ri la dernière![17]

– Вы не любите детей? – спросил я.

Мадемуазель Плесси нахмурилась.

– Voyons, mais c’est étrange, ça... Pourquoi on ne demande jamais: est-ce que vous aimez de grandes personnes? On croit que les enfants, ce sont des anges... Mais ce n’est pas vrai. Il y a de bons enfants, il y a de mauvais enfants, tout comme avec les adultes. Vous comprenez?[18]

– Кажется, да, – помедлив, согласился я. – И вам достались плохие дети.

– Отшень большой шалун! – со вздохом промолвила мадемуазель Плесси.

Одним словом, она с огромным удовольствием взяла расчет и, навсегда распрощавшись с большими шалунами, решила начать новую жизнь.

– Я всегда хотель иметь свой экипаж, – доверительно сообщила мадемуазель Плесси. – Mais ce n’est pas facile d’en trouver un dans la province![19]

Однако мечта требовала немедленного воплощения в жизнь, и тогда мадемуазель Плесси купила первую попавшуюся ей на глаза карету, оказавшуюся на поверку сущей колымагой. В придачу к последней пришлось раскошелиться и на кучера, того самого Аркадия. Как я понял, именно он и был продавцом кареты – никто другой просто не пожелал иметь со странной француженкой дела.

– C’est si bien, aller où je veux, faire ce que je veux![20] – Она засмеялась. – Maintenant je reviens chez moi. Il faut régler les affaires. Pauvre tante Gabrielle! Elle était peut-être la plus hideuse personne de tous que j’ai connus, mais elle m’a fait le plus du bien, c’est extraordinaire![21]

– Ишь лопочет-то, – проворчал кучер и вздохнул так громко, что лошадь пошла в два раза быстрее. – Навязалась, прости господи, на мою голову... Вы бы, барин, с ней поосторожнее, а то эти хранцуженки, известное дело... Привяжутся – потом не отвяжутся.

– Ты за дорогой лучше следи, – заметил я. – На следующей развилке направо и до самой церкви.

– L’église?[22] – встрепенулась Изабель. – Зачем вам церковь? Ви женитесь?

И она с любопытством взглянула мне в глаза. Пришлось объяснить, что я не женюсь, а в церковь мне нужно заглянуть исключительно по службе.

– А, ви расследовать какой-то дело... Значит, жена у вас уже есть?

Я ответил, что не женат.

– Ну ви, мужчины, всегда так говорить, – заявила мадемуазель Плесси и выразительно повела плечиком. Кучер фыркнул. – Кстати, как поживает ваш голова? Мне ужасно совестно, что я вас стукнуть.

Я заверил ее, что моя голова поживает хорошо, но мои слова не убедили мадемуазель Плесси. Она мгновенно вспомнила о дяде Гийоме, который умер, ударившись головой. Впрочем, оговорилась она, он сначала упал с крыши, после чего его переехала телега. Я ответил, что покамест не собираюсь падать с крыши, но мадемуазель Плесси, похоже, решила всерьез озаботиться моим здоровьем. Несмотря на протесты, она выудила откуда-то изящный шелковый шарф и сделала попытку перевязать им мою голову. Мне стоило больших трудов отказаться от ее любезности, о чем я сразу же пожалел – такое обиженное лицо сделалось у моей спутницы. Похоже, она и впрямь была женщиной доброй и участливой, только, как обыкновенно пишут в романах, без царя в голове. Намерения у нее всегда были самые лучшие, но она бралась за их осуществление с таким жаром, с такой поспешностью, что это поневоле вызывало смех. Даже кучер покосился на меня с жалостью.

– Вы лучше соглашайтесь, – посоветовал он мне, поворачивая к церкви. – Такая баба, что ежели ей что в башку втемяшится, так ничем потом не выбьешь.

– Qu’est-ce qu’il dit?[23] – встрепенулась мадемуазель Плесси.

Не отвечая ей, я в довольно неучтивых выражениях посоветовал кучеру заниматься своим делом. Аркадий презрительно хмыкнул и во всю дорогу более не промолвил ни слова. От шарфа в качестве перевязочного средства мне в конце концов удалось отвертеться, но мадемуазель Плесси горела таким желанием сделать хоть что-нибудь для меня (неважно что)! Поневоле пришлось пойти на попятный. Я сказал ей, что очень люблю читать и буду весьма ей обязан, если она даст мне несколько новинок из своего чемодана.

– Ах, ну конечно же! – вскричала Изабель и кинулась к своему чемодану с таким видом, словно была готова отдать мне его вместе с содержимым, но тут кучер натянул вожжи, экипаж остановился, и нас с француженкой отбросило к стенке. Она охнула и схватилась за затылок.

– Осторожнее с лошадьми, любезнейший! – крикнул я кучеру, соскакивая на землю. – Так и ушибить седоков можно.

Аркадий угрюмо поглядел на меня и отвернулся. Он поудобнее перехватил вожжи, но тут дверца кареты распахнулась, и Изабель выпала наружу – я говорю, выпала, потому что ногой она задела за что-то внутри кареты и едва не полетела на землю. Я еле успел подхватить ее, и на мгновение она оказалась в моих объятиях. Кажется, мы оба смутились. Я разжал руки и отпустил ее. Аркадий, наблюдая эту сцену, только иронически хмыкнул.

– Je veux prendre un peu d’air[24], – сказала Изабель, поправляя волосы.

В сущности, я не имел права ей воспрепятствовать. Так вдвоем, бок о бок мы зашагали к церкви.

ГЛАВА IX

Я нашел отца Степана неподалеку от церкви. Внешность священника описать и легко, и сложно: обыкновенного вида человек, не высокий, но и не приземистый, не худой и, однако же, не дородный. Глаза у него серые, внимательные. Еще водится за ним привычка в задумчивости почесывать бороду, которая доходит ему почти до груди. Он как две капли воды похож на десятки других священников, которые мне встречались, и я думаю, и в самом деле мало чем от них отличается. Не мешкая, я изложил ему суть дела и спросил, видел ли он вчера Старикова.

– Да, он был вчера здесь, – подтвердил отец Степан. – И на кладбище, как он и говорил... – Священник нахмурился. – Должен вам признаться, господин Марсильяк, – после небольшой заминки продолжал он, – что обыкновенно посещения Ильи Ефимыча доставляют мало радости, потому что... ну, да вы сами все про него знаете. Но вчера он был совершенно трезв, чисто одет и... Словом, то, в чем его обвиняют, сильно меня удивляет.

– Обвиняю, собственно, не я, а Анна Львовна Веневитинова, – отозвался я. – Значит, по-вашему, он не мог убить собаку?

– Нет-нет, – поспешно ответил отец Степан. – Он был, знаете ли, в таком настроении... просветленном, что ли... много молился, плакал у могилы.

– Вы не помните, когда именно он ушел?

Отец Степан немного подумал.

– Точно не помню, но, наверное, около одиннадцати. Да, где-то так.

– Вы не видели, какой дорогой он возвращался?

– Короткой. Той, которая ведет через лес.

Пока мы беседовали, мадемуазель Плесси стояла в нескольких шагах от нас, с любопытством поглядывая на церковь, над которой кружили вороны, и на лицо отца Степана. Священник кашлянул.

– А что за особа с вами? – спросил он.

Я вкратце объяснил ему, в чем дело.

– Да, неисповедимы пути господни, – вздохнул он, узнав о неожиданно свалившемся на мадемуазель Плесси богатстве. Сам отец Степан не мог похвастаться особым достатком. – Могу ли я спросить у вас, что вы намерены предпринять теперь?

– Вы имеете в виду Старикова? Я хотел бы уговорить Веневитиновых отозвать свою жалобу. Лично мое мнение таково, что он ни в чем не виноват, но, я полагаю, убедить их будет довольно трудно.

– Что ж, бог в помощь, – отозвался священник.

Я попрощался с ним, и мы вместе с Изабель двинулись обратно к экипажу.

– Это он убить? – поинтересовалась мадемуазель Плесси.

Я едва не споткнулся на ровном месте.

– Простите?

– Вы говориль о какой-то убийство. Он?

– Что вас заставило думать, что...

– Я читаль роман, – победно объявила мадемуазель Плесси. – «Le mystère de la chambre rouge»[25]. И там преступник быль священник.

– Ах, вот вы о чем! – Я с облегчением рассмеялся. – Ну так то в романах. В жизни все гораздо прозаичнее.

– А кто есть убит? Я так и не поняль, – сказала она, робко заглядывая мне в глаза.

Я пожал плечами.

– Представьте себе, весь переполох из-за убийства собаки.

– Un chien? – поразилась мадемуазель Плесси. – Quelle horreur![26]

Я пропустил ее замечание мимо ушей.

– Мне надо встретиться еще с одним человеком. Вы подвезете меня? Если нет, я вполне могу пройтись пешком.

– О ньет, зачем же пешком? – возразила Изабель и как-то очень ловко взяла меня под руку. – Nous irons ensemble![27]

Я подумал... Нет, в тот момент я еще ничего не подумал, уверяю вас. Честно говоря, я уже порядком отвык от женского внимания, а мадемуазель Плесси была очень добра ко мне – только и всего.

Мы добрались до усадьбы, и первая, кого я встретил, была Ирина Васильевна, которая несла куда-то стопку скатертей. Я осведомился, дома ли Елена Андреевна, и добавил, что хотел бы с ней поговорить.

– Сейчас узнаю, – сказала Ирина Васильевна и удалилась.

Из дома, зевая во весь рот, вышел учитель верховой езды. Завидев меня, он приостановился, и в глазах его мелькнули веселые искорки.

– А! Господин Марсильяк! С чем сегодня к нам пожаловали? Никак отыскали очередной труп? – И он засмеялся, довольный своей шуткой.

Изабель вытаращила глаза.

– Qu’est-ce qu’il dit? C’est une plaisanterie, non?[28]

– Вовсе нет, мадемуазель, – отозвался проклятый Головинский и в красочных подробностях поведал всю эпопею об исчезнувшем трупе. Вряд ли Изабель поняла хотя бы половину, потому что она посмотрела на меня с явным сочувствием.

– Кстати, вы забыли представить меня вашей спутнице, Марсильяк, – заметил учитель. – Что, она тоже работает в полиции?

Мне захотелось его поддеть.

– Нет, – ответил я. – Мадемуазель Изабель Плесси – моя хорошая знакомая. Прежде она была гувернанткой, но сейчас оставила это занятие, потому что унаследовала от своей тетки десять тысяч франков ренты. Собственно, мадемуазель Плесси в нашем городе проездом, потому что вскоре возвращается к себе на родину.

– Однако... – пробормотал Головинский, на которого выдуманные мной десять тысяч ренты, похоже, произвели неизгладимое впечатление. – А вы хитрец, господин Марсилъяк! Никогда бы не подумал, честное слово!

Его развязность начала меня раздражать.

– Чего именно вы бы не подумали? – сердито спросил я, но тут вслед за экономкой из дома вышла Елена Веневитинова. Сегодня она была в голубом платье, и я отметил, что этот цвет ей очень к лицу.

– Что вам угодно, господин Марсильяк? – довольно холодно обронила она.

Ирина Васильевна удалилась. Головинский остался на террасе, с любопытством разглядывая мадемуазель Плесси, которая сорвала какой-то цветок и нюхала его.

Как мог, я объяснил Елене свою точку зрения, рассказал о Старикове, о том, почему убежден в его невиновности.

– Я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне, – сказала Елена, с недоумением поводя плечом. – Чего вы, собственно, хотите от меня?

Досадуя на себя, я объяснил, что Стариков уже немолод и не выдержит судебного преследования. Тем более что обвинять его собираются вовсе не в убийстве собачонки, а в незаконном проникновении на чужую территорию. Неужели ей захочется, чтобы ее свадьба была омрачена несчастьем пожилого человека?

– Вам стоило бы поговорить по данному поводу с маменькой, – нерешительно проговорила Елена. – Боюсь, я не могу быть вам полезной. Я не слишком хорошо знаю бывшего хозяина имения, но того, что о нем слышала, вполне достаточно. Он бессердечный человек, который дурно обошелся с собственным сыном, и будет только справедливо, если он понесет заслуженное... заслуженное наказание.

Я понял, что жестоко ошибся в девушке. С какой легкостью люди вспоминают о справедливости – если во имя ее они могут не ударить пальцем о палец... Я оглянулся на мадемуазель Плесси, словно она могла мне помочь. Оказалось, что она держит в руке тот цветок, который только что нюхала, – обыкновенную ромашку, – и, говоря что-то вполголоса, обрывает его лепестки один за другим.

– Это жестоко, Елена Андреевна, – с горечью сказал я. – Очень жестоко.

Щеки девушки вспыхнули. Она вскинула голову.

– Думаю, вы не слишком-то вежливы, господин Марсильяк, – звенящим от негодования голосом проговорила она. – Прошу вас немедленно покинуть наш дом. Полагаю, вам здесь нечего больше делать. – И, холодно кивнув мне на прощание, удалилась.

Мадемуазель Плесси оборвала все лепестки ромашки, на мгновение зажмурилась и, пробормотав себе что-то под нос, коротко выдохнула. Я подошел к ней, она открыла глаза и улыбнулась мне. Учитель верховой езды с любопытством глядел на нас.

– Вы узналь то, что хотель? – деловито спросила Изабель.

– Боюсь, у меня ничего не получилось, – извиняющимся тоном промолвил я. – Совсем ничего.

– Тогда надо manger[29], – сообщила она.

– Что? – Я решил, что ослышался.

– Dejeuner[30], – пояснила она. – В пустой желудок не приходит никакой стоящий мысль.

И прежде чем я успел что-либо возразить на сие ошеломительное замечание, она подхватила меня под руку и увлекла за собой.

ГЛАВА X

Когда мы вернулись в город, мне стоило большого труда отговорить Изабель устроить кутеж в «Вене», грязноватой гостинице на главной площади, где с приезжих драли втридорога, а кормили на грош. По моей рекомендации мы отправились в «Уголок для проезжающих», который содержала вдова Шумихина и который, несмотря на свое провинциальное название, мог вполне сойти за приличное заведение. Мадемуазель Плесси посмотрела на меню, написанное по-русски, и, надув губы, передала его мне.

– Ах, я совсем не разбираться в ваш язык, – пожаловалась она. – Закажите мне сами, хорошо? И пусть Аркади тоже дадут что-нибудь.

Поскольку на обратном пути ворчливый Аркадий чуть не вывалил нас в канаву, я высказался в том духе, что ему не повредит, даже если он умрет с голоду. Ответ Изабель поразил меня.

– Может быть, – равнодушно заметила она, пожимая плечами. – Но если он умереть, кто же тогда меня возить?

Я подумал, что при всех своих причудах она довольно-таки практична, и заказал уху, икру, отбивные из телятины и кофе. Мадемуазель Плесси пожелала спаржи и устриц. Честно говоря, я слегка запнулся, переводя ее просьбу, но официант не заметил моей заминки. Спаржа нашлась еще быстрее, чем устрицы, и я понял, что до конца недели, а то и дольше, мне придется питаться одним хлебом, ведь не могло быть и речи о том, чтобы позволить моей спутнице платить за обед.

– Cet asperge ressemble а du caoutchouc, – пожаловалась она, ковыряя вилкой в тарелке. – Pourquoi les gens riches aiment le manger, je ne comprends pas[31].

Устрицы ей тоже не понравились.

– Ils ont un air malade[32], – сказала Изабель.

Я не знал, смеяться мне или сердиться на нее. Но тут принесли котлеты и уху, и мадемуазель Плесси с большим аппетитом принялась за них.

– Вы ничего не едите, – сказала она по-французски. – Почему?

Я ответил, что мне не хочется, и к тому же мне пора возвращаться на службу. Изабель округлила глаза.

– О! У вас много дел?

– По правде говоря, не слишком, – со вздохом признался я.

Мадемуазель Плесси поглядела на меня блестящим, влажным взглядом и прикончила вторую котлету.

– Вы чересчур много думать о работе, – заявила она безапелляционно. – Вам следует больше отдыхать.

– Не могу, – ответил я. – Пока я не разобрался в происходящем, покоя мне не будет.

– А! Вы имеете в виду убитую собаку?

Почему-то всем далась именно собака! Но я устал, и у меня не было даже охоты сердиться.

– Дело не в собаке, а в... в Петровском.

– В пьянице, которого вы приняли за мертвого?

– Он не был пьян, – упрямо сказал я. – Он был мертв. Я абсолютно уверен.

– Значит, он не мог никуда уйти?

– Никак не мог, – подтвердил я.

– Как интересно, – вздохнула мадемуазель Плесси. Она посмотрела на спаржу, и ее взор затуманился. – Совсем как в «Загадке каменного цветка». Там тоже человек исчезает, а потом выясняется, что во всем виноваты близнецы. И еще там главного злодея замуровывают в стену, то есть не замуровывают, конечно, а так случайно получилось...

Я сидел, слушал ее болтовню и думал... даже не знаю хорошенько, что именно. Мадемуазель Плесси увлеченно пересказывала какие-то книжки, которые я никогда не читал и никогда, наверное, не прочту, – книжки, полные мрачных подземелий, кровавых тайн и незаконнорожденных мстителей. Одним словом, несла несусветный вздор, и ничего из того, что она рассказывала, никогда не происходило в жизни, но... сам не знаю почему, я отдыхал душой, слушая ее щебет. Вот странно... Ведь мадемуазель Плесси была мне посторонним человеком, совершенно чужим, и до сегодняшнего дня я совсем не знал ее, но все же с ней было очень уютно, несмотря на ее легкомыслие и невероятные ужимки. Завтра, наверное, она уедет, вернется к себе во Францию, к столь неожиданно свалившемуся на нее богатству, и я больше ее не увижу.

– Ну вот, вы опять ничего не едите, – обиженно сказала мадемуазель Плесси.

Но я не успел ей ответить, потому что в тот момент увидел пробирающегося между столов урядника Онофриева. Его плутовская рожа расплылась в улыбке.

– Чего тебе? – неприязненно спросил я.

Он кашлянул, выразительно покосился на Изабель и доложил, отдавая честь:

– Григорий Никанорыч очень желают вас видеть. По собачьему делу-с.

– Вот оно что... Быстро же ты меня нашел, братец!

– А что тут особенного? – ухмыльнулся Онофриев, одним глазом косясь на невозмутимую француженку, которая как раз в то мгновение разделывалась с каучуковым салатом. – Вас Тришка, который пирожки продает, видел, когда вы в карете катили барыни этой. Тут ничего-с хитрого нет.

Я подозвал хозяйку, попросил принести счет и расплатился. В кошельке моем почти ничего не осталось, но я решил не обращать внимания на такие мелочи.

– Приношу свои извинения, мадемуазель, служба... Счастливо оставаться.

Она подала мне ручку, как настоящая принцесса, – узкую, гибкую, прохладную, – и я и сам не заметил, как поцеловал ее. Хозяйка Марья Петровна, глядя на нас, даже вздохнула с некоторой завистью. Или мне показалось?

– Au revoir, mademoiselle![33]

Онофриев осклабился, зачем-то отдал честь и затопал сапожищами к выходу вслед за мной.

* * *

Против ожидания, исправник принял меня довольно ласково.

– А, вот и вы, Аполлинарий Евграфович! Прошу вас, садитесь... Ну-с, что новенького слышно по нашему делу?

Я рассказал ему о беседе с отцом Степаном и повторил, что, по моему личному убеждению, Стариков не убивал собаку Веневитиновых.

– Гм, да, конечно... – промычал Ряжский. – Но ведь ваше мнение к делу не подошьешь, сами понимаете... Тем более что алиби у Старикова все-таки нет, что следует и из показаний отца Степана. – Затем исправник без перехода спросил: – Скажите, а что за певичка французская, которую с вами видели?

– Певичка? – поразился я. – Помилуйте, Григорий Никанорович... Она бывшая гувернантка. Оставила службу, потому что получила наследство.

– Большое? – прищурясь, осведомился исправник.

Я замялся.

– Порядочное, – признался я.

– Гм! – молвил Ряжский, подкрутивши ус. – А вы, значит, сударь, того, решили унаследовать ее вместе с ее наследством... Да-с! – И он рассмеялся, крайне довольный удачным каламбуром.

Я сидел в полном остолбенении. На миг у меня мелькнула даже мысль, что я, как Поприщев, ненароком сошел с ума и теперь, сам не зная того, оказался в сумасшедшем доме.

– Григорий Никанорович, о чем вы?!

– Ну, полноте, милостивый государь! Весь город видел, как вы ее обхаживали... у Шумихиной-то. Мне Онофриев уже обо всем доложил...

Я сидел раскрывши рот и, вероятно, представлял собой преглупое зрелище. Однако Григорий Никанорович все же решил сжалиться надо мной:

– Ну, полно, полно, голубчик... Вы не подумайте, что я там против или что такое. При случае познакомьте меня с мадемуазель... как ее зовут?

– Изабель Плесси, – машинально ответил я.

– Ну да, Изабель... Мадемуазель-стриказель... – Он значительно кашлянул. – А вы молодец, конечно. Нет, кроме шуток, молодец. Когда вам не мерещатся всякие непонятные покойники...

Мне мучительно захотелось провалиться сквозь землю, но, увы, в данный момент желание было совершенно неосуществимо. В дверь постучали.

– Войдите! – крикнул Ряжский.

Вошел секретарь Былинкин, молодой человек хлипкого телосложения, несколько напоминающий комарика, непонятно почему затянутого в узкий мундир. Чем занимается Былинкин в нашем управлении, не ведомо никому. Он всегда на месте, но, когда надо составить отчет или написать рапорт, почему-то непременно выясняется, что он куда-то отлучился. Некоторые девушки города N уверяют, что у Былинкина ангельский вид, и я охотно им верю. Если паче чаяния вы все же застигли его на месте и просите помочь, у Былинкина делается такое несчастное лицо, что вы сразу же начинаете жалеть о том, что посмели обременить столь хрупкое существо презренной земной работой. Глаза у Былинкина печальные, несколько навыкате, жидкие светлые волосы обильно смазаны фиксатуаром и зачесаны назад, открывая высокий лоб. С начальством он неизменно почтителен и никогда ему не перечит, за что, собственно, его и ценят. Кроме того, Былинкин обладает особым умением разговаривать с торговцами. С ними, особенно с женщинами, он ласков и предупредителен настолько, что ему всегда продают самые лучшие товары, да еще и набавляют весу сверху. Самые злобные бабы на рынке, завидев его, расплываются почему-то в улыбке и наперебой зазывают покупать у себя, хотя всем им отлично известно, что Былинкин не слишком богат, не может похвастаться чином. Даже злые цепные собаки питают к секретарю необъяснимую симпатию, позволяя безнаказанно себя гладить, тогда как любого другого за подобную вольность неминуемо разорвали бы на части. В чем тут дело – не знаю, и почему этот человек, мягкий, кроткий, услужливый и при том невероятно изворотливый, когда доходит дело до работы, так пленяет сердца, тоже не могу объяснить. Иногда у меня складывается впечатление, что он смог бы с комфортом устроиться даже в кратере огнедышащего вулкана или на острове, где принято отдавать почести всем заезжающим туда путешественникам, поедая их.

Сейчас на его челе, впрочем, витала озабоченность, и вообще он выглядел как человек, который трудится целыми днями не покладая рук.

– В чем дело, Никита Егорыч? – спросил исправник, нахмурясь.

– Телеграмма, – доложил Былинкин, волнуясь. – Из столицы. Срочно.

Ряжский взял распечатанную телеграмму, бросил на нее взгляд и как-то малость закоченел. Прочитал от начала до конца и на сей раз закоченел окончательно.

– Только что доставлена, – зачем-то добавил Былинкин, часто-часто моргая глазами.

Молчание сгустилось в комнате, молчание расползлось по углам, как вязкое невидимое облако, и задушило всех нас. Григорий Никанорович крякнул и для чего-то протер пальцами углы рта, затем еще раз перечитал телеграмму.

– Вы прочитали это, Никита Егорыч? – спросил он тяжелым, как надгробная плита, голосом.

Никита Егорыч отшатнулся, и ужас нечеловеческий изобразился на лице его.

– Я, Григорий Никанорович? Но ведь как же... я же все телеграммы... Я и понятия не имел, что она секретная, пока не увидел...

– Ну так держите язык за зубами до поры до времени! – сердито сказал исправник и обернулся ко мне: – Прочтите, Аполлинарий Евграфович. Полагаю, вас телеграмма касается непосредственно.

Все еще ничего не понимая, я взял из его рук узкий листок и прочитал:

«Исправнику Ряжскому Срочно Совершенно секретно Сведения Петровском сообщенные вами чрезвычайно важны Просьба ничего не предпринимать приезда Корф Генерал Багратионов».

ГЛАВА XI

– Хорошенькое положеньице! Вот вам и пьяница, однако...

– Господа, мы должны незамедлительно решить, что нам делать.

– Как – что делать? По-моему, в телеграмме ясно сказано: ничего не предпринимать.

– Ах, Григорий Никанорыч, вы ничего в этом не понимаете. Тут дело тонкое, милостивый государь. А мы, как нарочно, ничего не знаем!

В седьмом часу в кабинете исправника состоялся военный совет. На нем присутствовали: городской голова Венедикт Павлович Щукин, сухой остролицый господин весьма желчного вида, затем Григорий Никанорович Ряжский, утративший львиную часть своей обычной уверенности, я как лицо, нашедшее тело, секретарь Былинкин, которого просто позабыли выставить за дверь, а также неизвестно для чего приглашенный брандмейстер Антон Фаддеич Суконкин, один из ближайших друзей Щукина и большой знаток и почитатель виста.

Также Суконкин славился своим умением к месту и не к месту вставлять в речь пословицы и поговорки, которых он знал несметное множество, причем произносил он их с таким видом, будто изрекал невесть какие истины, а меж тем на свете нет ничего более избитого и банального, чем застывшие выражения, которые всегда выдают желаемое за действительное. И в самом деле, если посмотреть на нашу жизнь, все норовят разинуть рот на чужой каравай, жнут вовсе не то, что посеяли, встречают по одежке, зато провожают вовсе не по уму, а по кошельку, с охотой плюют в колодец, когда знают наверное, что он отравлен, и помнят, что друг познается вовсе не в беде (тогда он готов помочь, рассчитывая на то, что в тяжелую минуту и ты поможешь ему), а в удаче, которая способна охладить самых стойких и отдалить самых преданных. Однако, скажи я об этом брандмейстеру, он бы меня не понял, и вряд ли моя точка зрения – что любые штампы есть признак недалекого ума – встретила бы у него сочувствие.

В N Суконкин слыл, напротив, весьма ловким и расторопным малым, и, может быть, отчасти поэтому он и оказался на нашем совещании. Дело, впрочем, и впрямь выходило пожарное, ибо срочность, секретность послания и особливо генеральская подпись под ним вселяли трепет в самые закаленные чиновные сердца. Все жаждали узнать, что же именно происходит, и ни у кого не было никаких соображений по данному поводу, подкрепленных весомыми фактами. Версий же и теорий, причем самых фантастических, нашлось хоть отбавляй.

– Если генерал, то дело, несомненно, военное. А на войне как на войне!

– Полно вам, Антон Фаддеич. Генералы, знаете ли, тоже разные бывают.

– Однако же не всякие генералы имеют власть рассылать секретные телеграммы, да-с!

– Господа, а я вот о чем думаю... – встревожился Григорий Никанорович. – Не готовится ли какой войны с немцами?

Щукин брезгливо покривил рот.

– О войне с ними, милостивый государь, идут толки уже лет десять каждый божий день, так что, полагаю, волноваться не о чем. Никакой войны не будет, это все французы панику разводят.

– Господа, – вмешался Суконкин, – для нас-то какая разница, будет война или нет? Не смотри на кличку, смотри на птичку. Ведь город наш, нет слов, всем хорош, но вы и сами понимаете, что стратегического значения он не имеет.

Я ждал, что сейчас он непременно произнесет фразу: «Отсюда хоть три года скачи – ни до какого государства не доскачешь», но тут заговорил исправник:

– Будем благоразумны, господа... При чем тут наш город? Все началось с пассажира, который выпал из поезда. И в телеграмме говорится именно о нем.

– Если только это не предлог для... – хмуро начал Щукин.

– Кто такой Багратионов? – спросил брандмейстер.

– Начальник особой службы, – подал голос Былинкин.

Наверное, взрыв бомбы и то не произвел бы такого эффекта, как его слова. Присутствующие все как один побледнели лицами и даже, по-моему, несколько уменьшились в росте.

– Значит, все-таки война... – благоговейно выдохнул Григорий Никанорович.

– А, да полно, вздор! – нетерпеливо вскричал Щукин, дергая шеей, словно воротничок вдруг сделался ему нестерпимо узок. – Пропал же не взвод, не батальон, не армия, а один-единственный человек. Только – один – человек! И вся канитель началась именно из-за него? Нет, вы как хотите, но тут что-то нечисто, по-моему.

– Люди, Венедикт Палыч, тоже разные бывают, – рассудительно заметил Суконкин. – Из одной клетки, да не равны детки, вот в чем дело. Пропади вы или я, никакой генерал об том не забеспокоился бы. Значит, пропавший – важная персона.

– А что, если он их сотрудник? – внезапно спросил Григорий Никанорович.

– Сотруд... – Щукин не закончил слова, которое словно стало ему поперек горла.

– Да, сотрудник. И, может, тут замешаны высокие интересы, которых ни вы, ни я знать не можем. Он ехал в поезде, Аполлинарий Евграфыч уверяет, что его пытались убить, выбросили из вагона, а тело потом где-то спрятали... Все сходится, господа!

Я бы предпочел, чтобы обо мне не вспоминали, но после слов Ряжского все присутствующие в который раз вцепились в меня и стали требовать подробностей. Как выглядел Петровский? Походил ли он на важную персону? Не заметил ли я при нем чего-нибудь особенного? Точно ли он был мертв? Не успел ли он перед смертью сделать мне каких-либо признаний?

Нет, не успел. Нет, никакого особенного впечатления он на меня не произвел. Обыкновенный неказистый рыжеватый человечек, только и всего. И вообще, если бы мне пришлось искать шпиона, на Петровского я бы подумал на последнего, что он может им быть.

– Не имеет значения, голубчик, что вы там себе думаете, – медовым голосом ввернул Григорий Никанорович. – Ясно одно: человек он был значительный, раз его не поленились убить, а труп затем тщательно спрятать.

Я вскинул на него глаза и не преминул напомнить:

– А ведь именно вы не так давно утверждали, что он обыкновенный пьяница.

Но исправник уже не слушал меня. Он взял телеграмму и тщательно перечитал ее.

– «Ничего не предпринимать приезда Корф, – сказал он вслух. – Корф, Корф... Интересно, кто такой?

– Фамилия весьма известная, – заметил Суконкин, наливая себе стакан воды из графина. – Кто-то из Корфов даже учился вместе с Александром Сергеевичем Пушкиным.

– Нас больше интересуют те Корфы, которые ближе к нам по времени, – отозвался Щукин, валясь в кресло и расстегивая мундир. Только сейчас я заметил, что городской голова был весь в поту, а его узкие губы стянулись в ниточку. – О них что-нибудь известно?

– Как же, как же, – радостно встрял Былинкин. – Генерал Михаил Петрович Корф, ныне в отставке. И его сын Александр Михайлович, флигель-адъютант его императорского величества.

Суконкин, мирно пивший воду, поперхнулся и отчаянно закашлялся. Городской голова мрачно посмотрел на секретаря.

– Я, Никита Егорыч, поражаюсь: откуда у вас такие точные сведения? И про Багратионова вам все известно, и про Корфов...

– Так ведь все от чтения-с, – застенчиво признался Былинкин. – На досуге, знаете ли, частенько «Придворный календарь» перелистываю. Люблю возвышенное чтение.

Щукин вздернул узенькие, как бы молью траченные брови и, покрутивши выразительно головой, послал красноречивый взгляд Ряжскому.

– Ну, если дело дошло до флигель-адъютанта, я пас, – заявил голова.

– Думаете, он и прибудет? – усомнился Ряжский.

– Что я думаю, что я думаю... – нараспев проговорил Щукин. – Я думаю, как бы не вышло чего-нибудь скверного. Для нас. И вообще, – неопределенно закончил он.

Григорий Никанорович нахмурился.

– Полагаете, нас можно будет в чем-то упрекнуть?

– Гм, – ответил голова и поглядел в окно.

Исправник побарабанил пальцами по столу.

– Лично я намерен оказывать этому Корфу всяческое содействие.

– А у вас и выхода другого нет, – сладко ответил Венедикт Павлович. – Только смотрите, как бы с вас не спросили из-за пропавшего тела. Если и впрямь погиб их человек, такая кутерьма может подняться...

– Я сделал все, что было в моих силах, – уже сердито сказал Ряжский.

– Я и не спорю, – кротко молвил Щукин. – Главное, чтобы господин Корф в то же самое поверил.

– Действия моего подчиненного в столь щекотливом деле, – заявил Григорий Никанорович, – были выше всяких похвал. Не говоря уже о его расторопности, ибо он очутился на месте преступления, когда тело еще не остыло.

– Вот-вот, – согласился Щукин. – Расторопность, говорите... Что ж, замечательно. Кстати, хотел вам заметить, ведь Корф явится сюда... Вы бы на всякий случай пыль стряхнули с государева портрета, а то он у вас чуть ли не в паутине.

Ряжский покосился на портрет императора и сурово кашлянул:

– Былинкин, займитесь... А вы, Аполлинарий Евграфович... Я хотел спросить, когда вы наконец подадите мне рапорт? По поводу Петровского.

– Я, Григорий Никанорович... – начал я.

– Со всеми подробностями! Чтобы завтра к утру был у меня на столе!

Щукин поднялся с места.

– Да-с, Григорий Никанорович, дорогой... Главное – порядок. Да! – Городской голова извлек из жилетного кармана часы и взглянул на них. – Эге, никак девятый час... Анна Павловна уже недоумевает, куда я мог деться. Антон Фаддеич! Вас подвезти?

– С превеликим удовольствием, – отозвался брандмейстер. – Вечернего виста, я так понимаю, больше не будет? Делу время, потехе час, так сказать... До свидания, Григорий Никанорыч.

– До свидания, Антон Фаддеич... Доброй ночи, господа.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял урядник Онофриев.

– Аполлинарий Евграфович! Вас там дама спрашивает. Говорит, срочно. Впустить?

– Дама? – в некотором ошеломлении повторил Щукин.

– Дама? – вторил ему пораженный Ряжский.

А дама уже стояла за спиной урядника.

ГЛАВА ХII

– Bonsoir, messieurs! Bonsoir, monsieur Apollinaire! Je vous ai apporté les livres que vous avez demandés...[34]

Изабель Плесси сияла. Переполох, который произвело ее появление, она приняла на свой счет самым лестным образом и теперь улыбалась мне, улыбалась Былинкину, одновременно протягивала руку для поцелуя Ряжскому, на которого бывшая гувернантка определенно произвела самое положительное впечатление, и успевала стрельнуть глазами в брандмейстера, который смотрел на нее, открыв рот. В левой руке Изабель держала, прижимая к себе, пачку книг, в заглавиях которых были сплошные мистерии и тайны.

– Кто это, Аполлинарий Евграфович? – с недоумением спросил Щукин, обращаясь ко мне.

В двух словах я объяснил ему суть дела.

– А, ваша невеста! – воскликнул Былинкин. – Очень, очень привлекательная особа!

И в свой черед припал к ее руке.

– Вообще-то она мне не невеста, – сердито сказал я. – Мы только сегодня с ней познакомились.

– Толкуйте, толкуйте! – проворчал Щукин. – А то я, признаться, грешным делом уже решил, что господин Корф явился по нашу душу.

От избытка чувств Былинкин, должно быть, слишком стиснул руку богатой наследнице, потому что она пискнула, взмахнула второй рукой, в которой держала книги, да так неловко, что одна из книг угодила в графин на столе исправника и опрокинула его.

– Ах, черт! – воскликнул Ряжский, бросаясь обратно к столу. – Бумаги!

– Ах, какой я неловкий! – простонала Изабель, глядя на учиненный ею разгром.

Мы с Былинкиным бросились спасать бумаги. Француженка поспешила нам на помощь и прежде всего уронила на ковер чернильницу.

– Ах! – пролепетала Изабель, хватаясь за голову.

– Ничего, ничего, – сипел Былинкин, – сейчас мы чернила затрем... осторожненько...

От его движений чернильная лужа на ковре стала еще шире. Ряжский, глядя на его действия, только покачал головой.

– Пропал ковер, – сказал Суконкин. – Был да сплыл.

– Похоже на то, – согласился Щукин. – Ну-с, Григорий Никанорович, как только господин Корф объявится, дайте мне знать. Смерть как любопытно, что же в самом деле им надо.

Он удалился вместе со своим приятелем брандмейстером, а мы попытались привести кабинет в порядок. Подбирая с пола книги, Изабель стала коленом в чернильную лужу.

– Мадемуазель, – простонал Былинкин, – votre robe...[35]

– Ах, ничего, – ответила она по-французски, мельком взглянув на пятно. – Куплю другое!

Затем поправила очки и победно воззрилась на нас. Ряжский перебирал на столе спасенные бумаги.

– Ради бога, простите, Григорий Никанорович, – начал я. – Я и в мыслях не имел, что она может прийти сюда.

– Боже мой, какие пустяки, – отмахнулся он, и тут же морщинка озабоченности прорезала его переносицу. – Телеграмма! Секретная! Где она?

Былинкин нырнул под стол, я стал смотреть под креслами, не обратив внимания на то, что мадемуазель Плесси держит в руках какой-то листок и с любопытством разглядывает его.

– Что тут у вас, мадемуазель? – спросил Ряжский, подходя ближе. – О, пардон! Это мое.

Она с улыбкой отдала ему листок, который держала вверх ногами.

– Нашел, – сообщил Ряжский, поворачиваясь к нам. – Никита Егорыч! Что вы все там елозите по ковру? Бросьте, завтра же я велю постелить другой ковер. По поводу портрета я вам уже сказал. Насчет доклада вы, Аполлинарий Евграфыч, тоже предупреждены. Надеюсь, ваши личные дела вас не слишком отвлекут! – И покосился на Изабель, которая стояла, держа в руках книжки, и переводила взгляд с одного на другого.

– Григорий Никанорович...

– Да ну что вы, голубчик, я совершенно на вас не сержусь. И на вашу мадемуазель – тоже. В конце концов, ковер давно было пора менять. – Ряжский посмотрел на часы и нахмурился. – Ого! Так, господа, пора по домам. Не исключено, что завтра у нас будет важный визитер... вы в курсе, кто. – Он подошел к окну и озабоченно вгляделся в темнеющую улицу. – Так я и знал! Половина фонарей не горит. Безобразие! Надо бы сказать, чтобы с завтрашнего дня была полная иллюминация, а то господин Корф может принять нас за каких-нибудь провинциальных медведей. Со столичными нужно держать ухо востро. До завтра, господа! До свидания, мадемуазель Плесси! Надеюсь, у нас еще будет случай познакомиться поближе. – Исправник приосанился и разгладил усы.

* * *

Мы шли с Изабель по окутанной сумерками улице, и теплый ветер дул нам в лицо.

– Мой экипаж неподалеку, – сказала Изабель по-французски. – Если хотите, мы доедем быстро.

– Нет, благодарю, – довольно сухо ответил я. – Я предпочитаю пройтись.

– Тогда подождите...

Она подошла к кучеру, дремлющему на козлах, и сказала ему несколько фраз. Зевая, Аркадий кивнул и стегнул лошадь, которая мерно затрусила вверх по улице.

– Я пойти вместе с вами, – объявила по-русски Изабель, вернувшись. – Есть хорошо?

В полном молчании мы дошли до площади императора Александра Освободителя.

– Вы так и не взяли книги, – напомнила Изабель, вновь переходя на русский язык, когда молчать стало уже совсем невмоготу.

Досадуя на себя, я забрал из ее рук томики.

– Спасибо.

– Вы не в духе? – тревожно спросила она.

– Нет, что вы!

Фальшь моего тона не обманула бы даже младенца. Но Изабель сделала вид, что верит мне.

– Вы знаете, Аполлинер, я собираюсь здесь задержаться. – Она собралась с духом. – Так что вы можете читать книги сколько захотите.

Похоже, подозрения городка N по поводу моей предполагаемой женитьбы были вовсе не так беспочвенны, как могло показаться на первый взгляд. По крайней мере, Изабель явно вела себя, как персона заинтересованная (выражаясь языком великосветских романов). Однако то, что объектом ее привязанности выступал именно я, меня, признаться, не устраивало. Не то чтобы она мне совсем не нравилась – просто ее напор меня, по правде говоря, отпугивал.

Ну вот, написал последнюю фразу и почувствовал себя дурак дураком. А впрочем, кому какая разница? Все равно никто никогда не прочтет эти записки, так о чем мне беспокоиться...

Я неловко поблагодарил Изабель за книги. Она оживилась и тотчас же сообщила мне, что у нее «очень, очень много книг» и она готова давать их мне, как только я пожелаю. По счастью, вскоре разговор принял иное направление.

– Скажите, а тот высокий мужчина с усами – начальник полиции города?

Я подтвердил, что это так.

– О! Мне всегда так нравились мужчины в мундирах! – воскликнула она простодушно.

Мысленно я попытался представить себе, какой мадемуазель Плесси будет женой, и поневоле был вынужден прийти к выводу, что ее муж, кем бы он ни был, вскоре оказался бы у нас по обвинению в женоубийстве. Конечно, она была добра, великодушна и по-своему очень мила, но вместе с тем совершенно невыносима.

Я проводил мадемуазель Плесси до «Уголка для проезжающих», где она остановилась, и отправился к себе, благо мой дом располагался по соседству. Мне еще надо было писать для Ряжского отчет, чтобы столичный ревизор, неведомый господин Корф, мог увидеть, что дела в N ведутся в образцовом порядке, и чтобы Григорий Никанорович имел повод лишний раз похвастаться расторопностью своих служащих.

Уже перед самым отходом ко сну, раздеваясь, я вынул из кармана кошелек, желая убедиться, что оставшейся в нем мелочи мне хватит на хлеб до конца недели. Однако при этом движении какая-то радужная бумажка выпорхнула из кармана и плавно приземлилась на пол. В некотором удивлении я поднял ее.

То была сторублевая ассигнация.

* * *

– Говорю вам, она уже легла!

– Но, Марья Петровна, мне необходимо с ней поговорить!

– Ах, какие вы нынче нетерпеливые, право! – Владелица «Уголка для проезжающих» наконец впустила меня внутрь.

Не дожидаясь ее, я взбежал по лестнице и постучал в номер. Через минуту за дверью послышалось движение.

– Qui est là?[36] – спросил заспанный голос, несомненно, принадлежавший мадемуазель Плесси.

– Police[37], – сухо ответил я.

– Ah, mon Dieu![38]

Однако дверь тотчас распахнулась, и передо мной предстала мадемуазель Плесси с папильотками в волосах, зевающая во весь рот и кое-как прилаживающая на нос очки.

– Ах, это вы, месье Аполлинер! – тотчас же расплылась она в улыбке. – Что-нибудь случилось? Вам не понравились мои книги?

– Сударыня, – кипя от бешенства, начал я, – должен сказать, что я не привык, когда со мной обращаются таким образом! Вот ваши деньги, возьмите их, мне ничего не надо.

– Какие деньги? – изумилась мадемуазель Плесси, вытаращившись на меня. – О чем вы, месье?

Ее изумление было так искренно, что я заколебался.

– Разве не вы положили мне их в карман?

– Я?

Уже более спокойным тоном я объяснил, что случилось, ловя в лице Изабель хоть какие-то признаки того, что купюру положила мне в карман она. Однако реакция француженки поразила меня. Едва узнав, в чем я ее обвиняю, она разинула рот, отшатнулась и надменно выпрямилась. Если бы не папильотки на голове, она бы выглядела почти устрашающе.

– Это возмутительно, месье! – заверещала она так, что ее было слышно не только во всех номерах «Уголка», но и, наверное, возле полицейского управления. – Вы обвиняете меня в... в... бог весть чем! К вашему сведению, я никогда не платила мужчинам и не собираюсь и впредь! Вот так!

И, разгневанно выпятив подбородок, мадемуазель Плесси холодно кивнула мне и с грохотом захлопнула дверь перед моим носом.

ГЛАВА ХIII

Поразительное дело: когда я на следующее утро явился на службу, секретарь Былинкин был уже там.

Он смотрел на меня преданным взором сообщника, который совсем недавно помогал матерому злодею – то есть мне – прятать труп очередной загубленной мною жертвы. В его восторженном лице, в суетливых манерах проглядывалось нечто вроде намека на тайну, которая связывала нас обоих. Я упомянул о намеке, но, по правде говоря, мимика и движения его были настолько красноречивы, что даже самый неискушенный человек, глядя на нас, заподозрил бы неладное.

Былинкин сообщил, что Григорий Никанорович с самого утра приводит в порядок дела, чтобы предстать перед заезжей столичной особой во всеоружии. Кроме того, я даже не сразу заметил, пол в управлении сверкал чистотой и на дверях кое-где были приделаны новые ручки.

– Да, вы же знаете, – сказал Былинкин (он такой фразой обыкновенно предварял каждую городскую сплетню, до которых был большой охотник), – Старикова-то отпустили!

Известие поразило меня до глубины души.

– Отпустили? Как? Почему? Анна Львовна забрала свою жалобу?

– Ничуть нет, – ужасно гордясь собой, отозвался Былинкин. – Только сегодня пришла телеграмма от губернатора, что мы тут занимаемся попустительством беззаконию, коего он-де не потерпит. Ну-с, Григорий Никанорович и струхнул маленько.

– От губернатора?

– Да-с, да-с, – самодовольно отвечал секретарь. – Все-таки, как ни крути, помещик, да еще дворянский предводитель, хоть и бывший – не мелкая сошка. Конечно, у Старикова остались друзья, есть кому за него заступиться.

– Должно быть, Веневитиновы будут жутко недовольны, – пробормотал я.

– Вне всяких сомнений, Аполлинарий Евграфович. Кстати, собираетесь завтра быть на торжестве?

– На каком торжестве? – машинально ответил я.

Былинкин изумился так, что его брови чуть не воссоединились с нафиксатуаренными прядями на макушке.

– Как на каком? На свадьбе Елены Веневитиновой и Максима Иваныча Аверинцева. Гостей, говорят, съехалось – человек сто, не меньше.

– Нет, меня не пригласили, – сухо ответил я. – Да я все равно бы и не пошел.

– Понимаем-с, понимаем-с, – вздохнул Былинкин и голову набок склонил, как ученый попугай. – Говорят, вы с невестой своей поссорились. Правда?

Тут, признаться, я вскипел.

– Мадемуазель Плесси мне не невеста и никогда ею не была, – раздраженно отчеканил я. – А теперь простите, мне надо работать.

Былинкин повздыхал еще для приличия, потомился в дверях и вышел, растворясь в золотом свете – уже второй день стояла ясная, солнечная погода. Я снял очки и стал протирать их.

«Провинция, черт бы ее подрал... Только и развлечений, что сводничать да следить за соседями, что они делают да как живут. Надо будет вернуть мадемуазель Плесси ее книги и прекратить двусмысленное общение. Некоторым действительно деньги ударяют в голову... Сначала она купила экипаж вместе с кучером, а потом, пожалуй, захочет и мужа купить. – Я поморщился. – Наверняка все же именно она подсунула мне сторублевку – увидела, когда я расплачивался, что в кошельке у меня ничего не осталось. Хотя она так искренне удивилась... А впрочем, вздор. Разве можно верить женщине?»

Мои размышления прервал стук в дверь.

– Войдите! – крикнул я и хотел надеть очки, но чуть не уронил их на стол. Потому что в кабинет вплыло темно-красное шуршащее пятно и остановилось у порога.

– Я баронесса Амалия Корф. Вас должны были известить о моем прибытии. Меня прислали сюда по делу Петровского.

И, услышав голос, я едва не уронил очки вторично.

* * *

Государь император, очищенный от паутины, с любопытством поглядывает на нас с портрета. В окна ломится летний день и доносятся крики мальчишек, продающих газеты. На лице Ряжского написано смущение, и если бы я был беллетристом, то непременно отметил бы, что написано оно там большими буквами.

– Гхм... Амалия... простите, не знаю вашего отчества...

– Просто баронесса Корф, – отозвалась она, снимая перчатки. – Итак?

Всего несколько слов, и Ряжский повержен. В такое трудно поверить, но непотопляемый исправник прострелен от борта до борта и медленно идет ко дну. И виною тому – красивая спокойная блондинка с глазами цвета ржавчины, источающая нескрываемое высокомерие. А голос, боже мой! Металлический, леденящий...

Нет, не нравится мне баронесса Корф. Совсем не нравится.

– Мы только вчера получили телеграмму о вашем прибытии... – пытается выиграть время исправник.

– Разумеется, – спокойно соглашается она, – вы должны были ее получить... я так думаю. Однако к делу, господа. Должна признаться, у меня не очень много времени, так что дорога каждая минута. Итак, кто из ваших людей нашел тело?

Ряжский засуетился, представил меня госпоже баронессе и упомянул о моей роли во всей истории. Ржавые глаза обратились на меня.

– Значит, Аполлинарий Марсильяк – это вы?

– Аполлинарий Евграфович, – зачем-то уточняю я.

– Хотелось бы поподробнее услышать обо всем.

– У меня тут есть отчет... – пытается некстати встрять Ряжский.

Легкий жест рукой. И Григорий Никанорович сдувается, как проколотый воздушный шарик. Однако стоит признать, что неведомый генерал Багратионов умеет подбирать себе людей...

– Все отчеты потом. Сейчас я хотела бы послушать месье Марсильяка.

Я рассказываю о том, как заблудился в лесу и случайно вышел к железной дороге. Баронесса задумчиво щурится.

– Так, так... Любопытно. Позволительно ли мне будет спросить, что именно вы делали в лесу?

Григорий Никанорович бросает на меня умоляющий взгляд. Но что толку слушать того, кто уже коснулся дна? И я рассказываю нашей великолепно одетой гостье о злодейском умерщвлении собаки Жужу.

– Ах вот оно что... – протягивает Амалия. – Стало быть, у вас есть время и на подобную чепуху? Занятно. Продолжайте, прошу вас.

Я рассказываю о Петровском. Исправник сидит нахохлившись. Вряд ли, конечно, он простит мне, что я вывел его перед столичной персоной в таком комическом виде, но мне все равно, что именно он обо мне думает.

– Откуда вы узнали, что погибший – именно Петровский? – хмуро спрашивает баронесса.

– При нем был паспорт. – И прежде, чем она протягивает руку, я уже лезу в карман.

Амалия Корф бегло просмотрела докумепт, и непонятная улыбка тронула углы ее губ.

– Что ж, замечательно... Великолепно. Что еще вы обнаружили на трупе?

Я перечисляю. Программка цирка... Записка от какой-то Китти... Зубочистки... Кольцо на мизинце... Баронесса задумчиво смотрит на меня, и ее взгляд нравится мне еще меньше, чем она сама.

– Скажите, – раздумчиво спрашивает она, – вы не обнаружили больше никаких бумаг?

– Например? – удивленно спрашиваю я.

– Каких-нибудь, – загадочно отвечает она. – Вспомните, это очень важно.

Ряжский бросает на меня огненный взгляд, торопя с ответом. Я смотрю в свою записную книжку, куда занес детали происшествия, роюсь в памяти...

– Нет, ничего такого при нем не было.

– Вы уверены?

– Абсолютно уверен.

– А что, при Петровском должно было находиться что-то важное? – подает голос изнывающий от желания помочь Григорий Никанорович.

– Как вам сказать... – неопределенно отвечает Амалия и, внезапно сорвавшись с места, бросается к двери. Рывком распахнув ее, обнаруживает за ней секретаря Былинкина. Исправник, побагровев, срывается с места.

– Никита Егорыч! – рычит он. – Вон!

– Я... я т-только б-бумаги н-нес... – лепечет секретарь, заикаясь на каждом слове.

– Вон, я сказал! – генеральским голосом гремит Ряжский. – И чтоб духу вашего здесь не было!

Былинкин в ужасе уносится прочь. Амалия выглядывает в коридор и, поплотнее затворив дверь, возвращается к нам.

– Любопытные у вас сотрудники, – холодно замечает она. – Значит, чертежей вы не нашли?

Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы осмыслить ее вопрос.

– Чертежей? У Петровского были при себе чертежи?

– Мы так предполагаем, – спокойно ответила баронесса. – Восемь чертежей на голубой бумаге, с надписью «Направлено на утверждение» в правом верхнем углу. Нет? Не припоминаете?

Я качаю головой.

– Уверяю вас, баронесса, если бы что-то такое было, я бы ни за что не пропустил... Но у Петровского никаких чертежей не имелось.

– Жаль, – вздохнула баронесса Корф, глядя на меня непроницаемыми ржавыми глазами. – Потому что от них зависит спокойствие Российской империи. – Она поморщилась. – Конечно, вы ни в чем не виноваты. В конце концов, Петровский был не настолько глуп, чтобы носить при себе подобные документы... – Она поднялась с места. – А теперь, господа, с вашего позволения я хотела бы осмотреть тело. Паспорт – это, конечно, прекрасно, но в данный момент он совершенно меня не интересует.

Исправник в ужасе посмотрел на меня, ища поддержки. В глазах его плескалась паника.

– В чем дело, господа? – осведомилась Амалия, учуяв неладное.

– Баронесса, простите нас, – срывающимся голосом начал Ряжский. – Дело в том, что... – Он собрался с духом. – Дело в том, что тела нет. Оно исчезло! Верите ли, мы бьемся над загадкой его исчезновения уже третий день. Не так ли, Аполлинарий Евграфович?

ГЛАВА ХIV

Буду откровенен. Почти все мы, смертные, за малым исключением, – люди суетные, злопамятные и мстительные. Едва ли найдется такой человек, который не мечтал бы присутствовать при позоре или унижении своего врага, и в то же время – хвала милосердному богу – немногие из нас могут похвастаться тем, что воочию увидели осуществление своей мечты. Выше, помнится, я уже упоминал, что не питаю симпатии к исправнику, и, по логике вещей, меня должно было обрадовать то поношение, которому он подвергся после своего злосчастного признания. О нет, баронесса Корф не произнесла вслух ни единого бранного слова – она была слишком хорошо воспитана, а потому не стала распекать провинившегося Григория Никаноровича. По крайней мере, столь рьяно, чтобы с потолка посыпались куски штукатурки и в рамах задрожали стекла. Однако каждое слово, ею произнесенное, было так напитано ядом, она так жалила, язвила и колола бедного Ряжского, что он краснел, бледнел, синел, лиловел, рассыпался в извинениях, клялся немедленно исправиться. Зрелище было настолько жалким, настолько унизительным, слова моего начальника казались таким детским лепетом, что я, случайно оказавшийся свидетелем сей словесной экзекуции, не знал, куда деться от стыда. Может быть, Ряжский и нечист на руку, может быть, слишком неумен при всех своих претензиях на ум, но он явно не заслуживал того, чтобы с ним обошлись подобным образом. Его вина заключалась разве что в излишнем легкомыслии, а между тем его прямо-таки приставили к позорному столбу. Послушать приезжую баронессу, так казалось, что в своей жизни (судя по всему, богатой событиями) она положительно не встречала никого хуже Григория Никаноровича.

– Поразительно, просто поразительно! В то время как все лучшие силы империи брошены на поиски чертежей, от которых, может быть, зависит даже спокойствие царствующего Дома, – при этих словах баронессы Ряжский позеленел и, вытянувшись в струнку, метнул умоляющий взгляд на портрет, словно призывая его в свидетели своей лояльности, – когда все мы сбились с ног, пытаясь отыскать хоть какой-то след, господа в благословенном городе N занимаются тем, что решают невероятно сложную головоломку. Скажите, пожалуйста! Убита собака, что, оказывается, важнее спокойствия империи! – На Ряжского было страшно глядеть. – Ах, господа, господа, – промолвила баронесса с укоризной, – как же вы меня разочаровали!

Исправник произнес множество бессвязных слов о том, что он всегда... готов искупить кровью... и жизнь свою принести на алтарь отечества... Но баронесса Корф только покачала головой.

– Довольно вздора, – сухо сказала она, и ее ржавые глаза угрожающе сузились. – Итак! Мне нужно тело. Я разумею, тело человека, который вам известен как Петровский. В вашу задачу, коль скоро именно вы упустили его, входит отыскать труп как можно скорее. Мобилизуйте все силы, зовите на подмогу кого хотите, но чтобы самое большее к завтрашнему дню Петровский – был – найден! – В такт своим словам она отстукивала по столу тонкой рукой. – Кто бы ни прятал тело, далеко его все равно увезти не могли. Обыщите лес, дома, обшарьте все вокруг, объявите награду тому, кто укажет хоть какую-то зацепку. – Исправник стоял перед нею, вытянув руки по швам, и глядел на баронессу с суеверным ужасом. – Действуйте! И помните, что на карту поставлено слишком многое. Если вы поможете мне отыскать пропавшие чертежи, ваше имя, возможно, будет упомянуто в докладе на высочайшее имя, а если не справитесь, тогда... Тогда оно все равно будет упомянуто, но в совершенно ином контексте. Сейчас реже ссылают в Сибирь, но все-таки ссылают, господин Ряжский. О чем и рекомендую вам не забывать.

То ли упоминание о Сибири так подействовало на бедного Григория Никаноровича, то ли он уже не чаял убраться живым из своего кабинета, но исправник поспешно бросился к двери, впопыхах стукнулся о створку, крикнул на прощание, что сделает все как надо, и выскочил за дверь как ошпаренный. Баронесса Корф только покачала головой.

– А вы? – холодно спросила она. – Чего вы ждете?

Чем дальше, тем больше мне не нравилась эта особа, и я решил во что бы то ни стало поставить ее на место.

– Сударыня, – не менее холодно ответил я, – попросил бы вас не забывать, что я нахожусь на государственной службе и вовсе не заслужил того, чтобы со мной обращались, как с лакеем.

– К вашему сведению, сударь, я тоже нахожусь на государственной службе, – парировала неприятная особа. – И моя служба будет поважнее вашей!

У меня на языке вертелся резкий ответ – мол, петербургские дамы, прежде считавшиеся самыми воспитанными, должно быть, изрядно деградировали, – но тут дверь отворилась, и на пороге показалась улыбающаяся во весь рот мадемуазель Плесси. Сегодня на ней было новое платье, сиреневого оттенка, а в руке мадемуазель держала веер и кокетливо обмахивалась им.

– О, я так и зналь, что найти вас здесь! – объявила она. Тут взгляд Изабель упал на столичную визитершу, и француженка слегка нахмурилась: – Я вам помешать? Это ваш невеста?

Чем дальше, тем больше у меня становилось невест. Но, по правде говоря, я бы сто раз предпочел Изабель с ее смешными ужимками столичной гостье с ее стальными интонациями и неприятными глазами. Тем не менее я представил дам друг другу. От меня не укрылось, что бывшая гувернантка так и впилась в Амалию Корф неприязненным взором. Даже веер чаще обычного заколебался в ее руке. Свободной рукой она вцепилась в мой локоть, и, в то время как Изабель произносила требуемые приличиями банальные любезности, рука ее потихоньку отодвигала меня все дальше и дальше от баронессы. Невольно я поразился: неужели мадемуазель Плесси ревнует меня?

– Вы надолго в N? – спросила Изабель.

– Как придется, – уклончиво ответила госпожа Корф. Само собою, о ее миссии я не сказал Изабель ни слова.

– Трудно быть далеко от дом, – вздохнула мадемуазель Плесси, и ее взор затуманился.

– О, да, – вежливо откликнулась баронесса.

Вернулся Ряжский и с сияющим видом сообщил, что все готово. Городовые, полицейские и пожарные – все отправлены прочесывать местность.

– Пожалуй, я поеду с вами, – сказала баронесса Корф. – Вы будете руководить поисками, а я прослежу, чтобы ваши люди чего-нибудь не упустили. Едем!

Григорий Никанорович, слегка смутившись, объявил, что он очень польщен, и тут же переключился на меня:

– Аполлинарий Евграфович, голубчик, а вы-то что? Немедленно езжайте, я вам там в подмогу Онофриева с Соболевым выделил. Осмотрите лес, вдруг он там окажется, покойничек наш... И не мешкайте! Мое почтение, мадемуазель, – отнесся он уже к Изабель. – Прошу нас извинить – дела, дела...

И стал обсуждать с баронессой Корф диспозицию предстоящих поисков.

* * *

Лес, пронизанный солнцем, томительно хорош. В золотых столбах света вьется мошкара и пляшут пылинки, ветер тихонько шевелит листья деревьев. Где-то на верхушке сосны долбит дятел, остановится, передохнет – и вновь принимается долбить. Заливаются птицы... А вот любопытный красный мухомор, весь в белых веснушках, высовывает свою шляпку из-под прошлогодних листьев. Какой-то юркий зверек перебежал тропинку перед нами так быстро, что мы не успели даже разобрать, кто это был. Белка? Барсук?

– Я люблю лес, – объявила Изабель в шестой или седьмой раз с тех пор, как мы покинули N.

Если вы полагаете, что упоминание о служебной надобности могло остановить настырную француженку, то глубоко заблуждаетесь. Перво-наперво она объявила, что пришла ко мне, чтобы попросить прощения за вчерашнее. Вчера вечером, по ее словам, она превратно истолковала мои намерения (румянец на щеках, стыдливый смешок из-под веера). Тут я не выдержал и сказал, что если уж кому и надо извиняться, так все-таки мне. Ничуть, возразила мадемуазель Плесси, она виновата не меньше моего. Конечно, продолжала она, я изобрел довольно странный предлог, чтобы повидать ее, но...

Тут земля стала уходить у меня из-под ног, я объявил, что мне надо отлучиться на минутку, и позорно сбежал. Урядник Онофриев и пожарный Соболев – два самых никчемных человека в городе – уже ожидали моих указаний. Я объяснил, что нам отводится лес, где мы должны отыскать хоть какие-нибудь следы беглого трупа. На том и порешили, однако выяснилось, что всех казенных лошадей уже разобрали, и нам предстояло тащиться до места пешком, что нам вовсе не улыбалось. По счастью, выручила нас... ну да, мадемуазель Плесси, объявившая, что ее экипаж в нашем распоряжении.

– А госпожа баронесса поедет с нами? – спросила она как можно более небрежно.

Я ответил, что нет, и она сразу же успокоилась.

– Она очень красивая, – сообщила мне Изабель, когда мы ехали по дороге, ведущей к лесу. – Не правда ли?

Я ответил чистую правду – что не нахожу в мадам Корф ничего особенного.

– Ах, – вздохнула Изабель, – мужчины всегда так говорят, а потом... – И она принялась усиленно обмахиваться веером.

Мы подъехали к лесу и выбрались из экипажа. Я предложил Изабель подождать нас, но она отказалась, сославшись на то, что ей хочется немного погулять. Соболев с Онофриевым выразительно переглядывались, ухмыляясь в кулак. Чтобы избавить себя от их дурацких замечаний, которые, как можно было предполагать, не замедлят последовать, я велел им разделиться и осматривать лес, а сам двинулся по тропинке, ведущей к озеру. Изабель со своим веером последовала за мной, в преувеличенных выражениях восторгаясь красотой окружающей природы. Однако, должен сознаться, я обращал не слишком много внимания на ее болтовню, потому что мучительно решал для себя один наболевший вопрос.

Почему я не отдал баронессе Корф найденный мною ключ?

В самом деле, с того момента, как она перешагнула порог нашего управления, я мог уже сто раз отдать его. Однако не только не отдал, а даже не стал упоминать о ключе, как будто его и не было. Значит, что, я желал ее обмануть? Или сознательно не хотел облегчать работу лично неприятной мне особе, которая постоянно пыталась указать мне на мое место? Или...

– Как называется этот цветок? – спросила мадемуазель Плесси, глядя на меня восторженным взором.

Я ответил, что понятия не имею, и вновь углубился в свои нелегкие размышления. Разумеется, баронесса Корф представляла ведомство, шутки с которыми были, прямо скажем, не только плохи, но и опасны для здоровья. Но что, если я на свой страх и риск проведу собственное расследование? Вот возьму и отыщу чертежи, заветные восемь листов на голубой бумаге, которые так много значат... Разве после такого меня оставят в N, который я от души презираю? Может быть, дело о пропавших чертежах станет началом моей блестящей карьеры...

Вздор, одернул я себя. Кто сказал, что я вообще их найду? И почему мне должно повезти там, где оступились лучшие силы империи, если воспользоваться выражением баронессы Корф? Не лучше ли (и разумнее) просто отдать ключ, рассказать, при каких обстоятельствах он был найден, и не лезть более в дело, которое, по сути, совершенно меня не касается? Ведь я абсолютно ничего не знаю о Петровском, не считая того, что он был рыж, носил щегольские ботинки, вез чертежи и сломал себе шею, после чего загадочным образом куда-то исчез.

– А что за гриб, вы не знаете? – спросила мадемуазель Плесси, улыбаясь.

– Сыроежка, – буркнул я.

– Comment?[39] – вскинула брови она.

Я подумал, что еще несколько вопросов подобного рода, и в леcу точно найдут труп, но не Петровского, а неожиданно разбогатевшей француженки, которая имела неосторожность вывести из себя недоучившегося кандидата прав. Подавив раздражение, я быстро зашагал вперед... и шагов через тридцать увидел тело.

Оно лежало возле тропинки, на примятых земляничных листьях. Рот был раскрыт, зубы оскалены, глаза остекленели. Над трупом вились три или четыре мухи, но в первое мгновение я даже не заметил их.

Это было тело собаки.

ГЛАВА ХV

– Ой, – как-то сдавленно пискнула Изабель.

Она даже не попыталась воспользоваться случаем и лишний раз прижаться ко мне. Я же стоял как дурак и во все глаза глядел на мертвое животное.

Собака была маленькая, левретка, как две капли воды похожая на Жужу, – но у Жужу имелось небольшое пятнышко на правой передней лапе, а у этой ничего подобного не было. Закусив губу, я наклонился над трупиком, отогнал мух и тщательно осмотрел тонкую шейку.

Так и есть. Собака удавлена. Злость и жалость переполняли меня. Кому, кому мог помешать маленький, смешной и беззащитный зверек? А вдруг собака тоже принадлежит Веневитиновым... Черт возьми! Ведь Старикова отпустили как раз сегодня утром!

Нет, нет, нет. Нельзя. Ни в коем случае не стоит делать поспешных выводов из событий, которые могут в конце концов объясняться обычным совпадением. Нужны улики, нужны надежные свидетельские показания, нужны... Ах, черт возьми! Черт возьми!

«Какие улики, Марсильяк? Какие показания? – одернул я сам себя мысленно. – Вы со своим чистоплюйством смешны, месье! Положим, кто-то убивает собак... Но ведь законом это не запрещено, так? Или не так? Какое вам вообще до какого-то сумасшедшего дело? Ваша задача – искать исчезнувшего Петровского Ивана Сергеевича, будь он неладен...»

– Что происходит, Аполлинер? – тихо спросила Изабель.

Я вытер платком лоб. День обещал быть жарким.

– Не понимаю, – устало признался я. – Я совсем запутался.

И я рассказал ей о Веневитиновых, которых так не любят в N, о Старикове, о телеграмме губернатора. Но на том не остановился. Я поведал мадемуазель Плесси о своих нелепых надеждах, связанных с расследованием убийства пассажира, о переполохе, который произвела телеграмма со словами «совершенно секретно», о том, что баронесса Корф на самом деле прислана из Петербурга. Словом, рассказал почти все, не упомянув лишь о ключе. Надо признаться, реакция Изабель ни капли не удивила меня.

– О, как интересно! – воскликнула она. – Интереснее, чем любой роман!

Я только плечами пожал. Роман, да... Но то, что в романе кажется закономерным предметом повествования, в жизни обычно смотрится убого, жалко и грязно. Сколько уголовных романов повествует об убийствах – и насколько отвратительны последние в действительности... Особенно вот такие убийства исподтишка, гнусные и совершенно бессмысленные. Кому, кому могла помешать эта несчастная собака?

– Вы найдете того, кто убил ее? – спросила Изабель.

Если бы я мог, ответил бы утвердительно. Но я предвидел, что пока в городе находится баронесса Корф, все силы будут брошены на поиски исчезнувшего тела. А значит, мне вряд ли удастся изобличить Старикова, если и впрямь он принялся убивать собачек.

Я кликнул Онофриева с Соболевым, велел им продолжить осматривать лес, напомнил о награде и в сопровождении Изабель двинулся к усадьбе. Мертвую собаку я завернул в шаль моей спутницы. И, хотя платок был совсем новый, мадемуазель Плесси рассталась с ним без колебаний.

* * *

– Право же, господа, я не могу...

– Госпожа баронесса, вы так нас обяжете! Мы столько наслышаны о вас и вашем муже...

– Да, сударыня, мы будем счастливы видеть вас! Такой праздник... Фейерверки выписаны из Парижа... Не обидьте!

В таких или примерно таких словах Веневитиновы уламывали столичную гостью оказать им честь присутствовать на свадьбе их дочери с Максимом Ивановичем. Тут же присутствовал и Григорий Никанорович Ряжский, который сулил баронессе Корф, что она многое потеряет, если не согласится. Такое торжество! А угощение, угощение... И потом, раз тело Петровского до сих пор не найдено, не исключено, что Амалии Константиновне придется задержаться. У нее такая сложная работа... В конце концов, почему бы ей немного не развеяться?

– Уломали, господа, – промолвила баронесса с улыбкой. – Хорошо, я буду на свадьбе. И от всей души поздравлю невесту и достойного молодого человека, ее жениха.

Андрей Петрович Веневитинов засиял, как новенький алтын. Какие люди, какая честь! Он счастлив будет принять баронессу под своим кровом... Кстати, где она остановилась?

– Я ведь приехала только сегодня и как-то не имела возможности подумать об этом, – призналась баронесса.

Анна Львовна Веневитинова немедленно принялась за дело. У них просторный дом, на свадьбу приехали самые приличные люди. Не угодно ли будет баронессе остановиться у них? Если ей понадобится отлучиться в N, лошадей и прочее ей предоставят...

Столичная гостья стала отнекиваться и твердить, что ей неловко стеснять кого бы то ни было, и вообще она предпочитает гостиницы. Мне надоело слушать дамский вздор, и я вышел из-за деревьев. Изабель скользила за мной бесшумной тенью. Глаза ее были сухи, лицо потеряло свою привычную живость.

– А, господин Марсильяк! – вскричал исправник, завидев меня. – Что новенького, сударь? Мы обошли Лепехино, расспросили крестьян, но никто ничего не видел. Вот и Антон Фаддеич, – он кивнул на брандмейстера, скромно стоявшего в сторонке, – обыскал со своими людьми все озеро, но и там ничегошеньки не нашел. А вы чем нас порадуете?

– Боюсь, что ничем, – угрюмо ответил я и развернул шаль.

Анна Львовна ахнула, всплеснула руками и повалилась в обмороке. Учитель верховой езды, присутствовавший при нашем разговоре, едва успел подхватить ее.

– Это Топси, – буркнул Веневитинов, играя желваками. – Утром мы ее хватились, думали... – Он резко оборвал себя. – Где вы ее нашли?

Я рассказал. Андрей Петрович отвернулся.

– Тоже задушена? – тихо спросил он, глядя, как горничные приводят в чувство его жену.

Я кивнул.

– Н-да-с, – изрек Веневитинов и более ничего не сказал.

Он отошел к жене и, так как она пришла в себя, стал успокаивать ее. Ряжский смотрел на меня, качая головой.

– О, Аполлинарий Евграфович, Аполлинарий Евграфович... Умеете же вы быть в центре внимания, – добавил он так, чтобы никто, кроме нас, слов не расслышал.

Вот тут, по правде говоря, я подумал, что, если бы несколькими часами ранее баронесса наговорила ему вдвое больше колкостей, он все равно заслужил худшего. Передав собаку дворецкому, который почтительно принял хрупкое тельце, я подошел к Анне Львовне.

– Скажите, сударыня... Ваши мальчики сегодня все время были дома?

– Вы что, думаете... – начала Анна Львовна, но тут же обмякла и махнула рукой. – Люсиль! Подойдите сюда.

На ее зов из дома вышла мадемуазель Бланш. Хорошенькая француженка, краснея, подтвердила, что Поль и Николя сегодня никуда не отлучались, а если и играли, то только в саду.

– Вот видите, – сказал Веневитинов, пожимая плечами. – Значит, все-таки... И для чего только его отпустили?

– А может быть, Зацепин, бывший управляющий? – резко спросил я.

Анна Львовна поморщилаеь.

– Зацепин уже два месяца в Москве, – заявил Андрей Петрович. – Сюда он точно не заявится.

– А Антипка Кривой, конокрад? – допытывался я. – Говорят, вы с ним здорово не поладили.

Веневитинов взглянул на меня, и в его глазах замелькали смешинки.

– Верно, – подтвердил он спокойно. – Но ваш Антипка прекрасно понял, что он не жилец, если еще хоть раз сунется сюда.

– Вы плохо его знаете, – сердито сказал я.

– Было бы куда прискорбнее, если бы я знал его хорошо, – парировал Андрей Петрович. – Думаете, его работа?

Я хотел честно ответить, что покамест вообще не знаю, что и думать, но Веневитинов не стал дожидаться моего ответа.

– Вы останетесь на обед, Аполлинарий Егорович?

– Евграфович, – поправил я.

– Простите... Евграфович. Милости просим! И вашу невесту, Аполлинарий Евграфович, тоже приглашаем к столу, – добавил он, скользнув по Изабель равнодушным взглядом.

Я уже устал опровергать, что Изабель не моя невеста. Однако мадемуазель Плесси просияла и на ломаном русском заверила месье Андре, что будет счастлива принять его приглашение.

Мне ничего не оставалось другого, как присоединиться к ее словам.

ГЛАВА XVI

Справедливости ради следует сказать, что обед превзошел все мои ожидания – как в части содержательной, ибо повар-француз оказался настоящим кудесником, так и в части сопроводительной, если разуметь под нею разговоры за столом. Потому что баронесса Корф, на которую, очевидно, таланты повара произвели совершенно неизгладимое впечатление, разговорилась несколько больше обычного и поведала нам о том, кем был бесследно пропавший Иван Сергеевич Петровский.

– Я вижу, господа, что, хотя мое пребывание здесь было предписано держать в секрете, но тем не менее все вы уже осведомлены о том, кем я являюсь. – Кокетливая улыбка. – И я понимаю, что всем вам не терпится узнать, кто же на самом деле был злосчастный Петровский и почему нам так необходимо его отыскать.

Исправник кашлянул.

– Есть мнение, – заметил он, ни к кому конкретно не обращаясь, – что господин Петровский принадлежал к вашему ведомству.

Баронесса Корф усмехнулась.

– С точностью до наоборот, господа, – отозвалась она. – На беду нам, тот, кто известен вам под фамилией Петровский, являлся секретным немецким агентом.

И дальше последовала совершенно умопомрачительная история. Как оказалось, на самом деле Петровского звали Клаус Леманн, и он был заслан в Россию с заданием выкрасть у некоего рассеянного ученого те самые чертежи – восемь листков на голубой бумаге, – пропажа которых столь сильно опечалила генерала Багратионова. Сам Леманн прибыл в нашу страну под видом Фридриха Хенесса, торговца немецкими духами.

– Ну прямо-таки несусветная глупость, его же сразу должны были разоблачить, – заявила Анна Львовна, поводя пухлым плечом. – Никаких немецких духов не бывает, есть лишь духи французские, и только.

– А как же наш Брокар, сударыня? – осведомился брандмейстер.

– Так он и есть француз, да и наш Ралле тоже[40], – ответил Андрей Львович. – Умоляю вас, сударыня, продолжайте. Ваш рассказ весьма любопытен!

Само собой, истинная личность господина Хенесса была скоро установлена, и его не выпускали из виду ни днем ни ночью. К сожалению, наши люди не обратили должного внимания на даму, с которой Хенесс несколько раз встречался, а зря. Ибо ею была знаменитая Фрида Келлер, авантюристка и вообще женщина бесчестная, ради денег готовая на все. Именно она, втершись в доверие к ученому, и украла в конце концов чертежи.

– Гм, – промычал на это учитель верховой езды Головинский. – Ну, если женщина сумела заинтересовать его, значит, не таким уж ученый был рассеянным...

Амалия улыбнулась и повела свой рассказ дальше. Итак, чертежи украдены, ученый в отчаянии, все Особое отделение поднято на ноги, но и Леманн, и Фрида Келлер уже скрылись в неизвестном направлении. Тем не менее баронессе Корф удалось выяснить, что незадолго до того шпион изготовил себе фальшивый паспорт на имя Ивана Сергеевича Петровского. Пассажир с таким именем сел на поезд Москва—Петербург около десяти дней тому назад. И...

– Десяти дней? – не удержался я. – Не может быть! Он был убит только позавчера!

Баронесса с укоризной поглядела на меня и покачала головой.

– Дайте мне закончить, – сказала она. – Итак, все случилось примерно полторы недели тому назад. Однако до Петербурга Клаус Леманн, он же Иван Петровский, не доехал. Кондуктор вспомнил, что какой-то господин в сопровождении дамы вышел из поезда на промежуточной станции, причем покидали они его в явной спешке. В Вержболове и на других пограничных станциях был усилен контроль, приметы Леманна и его спутницы разосланы в порты и на вокзалы. Тщетно: он исчез.

– А чертежи? – спросил исправник.

– Нам достоверно известно, что чертежи находились у него, – отозвалась баронесса Корф. – Он исчез, и чертежи вместе с ним.

– Значит, он догадался, что не сумеет пересечь границу, и решил переждать, – заметил Ряжский. – Так?

– Возможно и другое объяснение, – проговорила Амалия. – Дело в том, что не только герр Леманн был заинтересован в чертежах. Есть еще некто по фамилии Стоянов. Он болгарин, но работает в интересах австрийского Дома. Так вот, Стоянов, по нашим сведениям, тоже был бы не прочь завладеть чертежами.

– Так-так, – солидно проговорил Григорий Никанорович. – Погодите, я начинаю соображать... Леманн едет в поезде, замечает, что за ним следит Стоянов, и решает сойти. Через некоторое время он вновь пускается в дорогу, но тут-то его как раз и подстерегает соперник. Происходит ожесточенная схватка, Леманн сброшен с поезда и гибнет, а чертежи... А чертежи оказываются у Стоянова.

– Вы понимаете все с полуслова, – любезно заметила Амалия, улыбаясь своей неприятной холодноватой улыбкой. – Возможно, все так и было. А возможно, и нет. По крайней мере, нет никаких доказательств того, что Стоянов ехал в том поезде.

– Очень любопытно, – промолвил я. – Скажите, а почему в ответ на мой запрос пришла телеграмма, что никакого Петровского в поезде Москва—Петербург не было?

– Мой дорогой, – недовольно пробурчал Григорий Никанорович, – честное слово... Неужели вы не можете сообразить такой простой вещи?

– Телеграмма была послана исключительно в интересах секретности, – веско обронила баронесса Корф.

Я нахмурился. За столом сидело никак не меньше двух десятков человек, не считая прислуги, которая находилась в доме и могла нас слышать. Что-то данная беседа плохо согласовалась с интересами секретности.

– Я рассказываю вам все, господа, потому что вы должны знать, с чем именно нам приходится иметь дело, – словно угадав мой немой вопрос, проговорила баронесса Корф. – Кроме того, я хорошо знакома с нравами российских провинциальных городов. Если бы я ничего вам не сказала, вскоре поднялась бы такая волна слухов... Да и, кроме того, что-то мне подсказывает, что стоило мне прибыть сюда, как все или почти все уже узнали о моем приезде. Возможно, это плохо. Но возможно, в свое время именно это и сыграет свою роль. – И она загадочно улыбнулась.

– Один вопрос, сударыня. – Брандмейстер Суконкин кашлянул. – Вот вы ищете чертежи... И, разумеется, на пограничных станциях все оповещены... Ну, я и не сомневаюсь, чтобы рыбку съесть, надо в воду лезть, так сказать... Но что, если Стоянов уже покинул пределы империи и увез чертежи? Что, если у него был сообщник, о котором мы ничего не знаем? Или Фрида Келлер... Она ведь тоже вполне могла убить Леманна, чтобы завладеть чертежами. Я думаю, при той важности, которую документы представляют, они должны стоить колоссальных денег.

Баронесса Корф быстро вскинула на говорящего глаза.

– Поздравляю вас... Антон Фаддеевич, кажется? Да. Вы брандмейстер? Замечательно, конечно, что вы высказали свою точку зрения. Но, видите ли, по нашим данным, Фрида Келлер никак не могла убить Леманна. Кроме того, вы, кажется, недооцениваете наши службы. Если бы чертежи объявились где-то за границей, мы бы тотчас узнали. И, конечно же, немедленно прекратили бы поиски. Но в том-то и дело, что о чертежах пока нигде ничего не слышно, что и внушает определенную надежду. Значит, не все еще потеряно. Хотя исчезновение трупа меня, не стану скрывать, очень беспокоит.

Внесли малиновое мороженое, и баронесса Корф умолкла.

«И почему она внушала мне такую неприязнь? – думал я, глядя на нашу гостью. – Глупо, просто глупо... Обыкновенная женщина, но у нее непростая работа, отсюда и ее тон, а никак не желание унизить... И она явно очень умна, иначе бы ей не поручали подобные дела. С чего я так на нее взъелся? Приятно, конечно, воображать себя героем, но надо немедленно рассказать ей о ключе. Чем дальше, тем сильнее будет казаться странным, отчего я не упомянул о нем в самом начале».

Ключ жег мне карман. Я машинально ощупал его. Гости начали подниматься из-за стола. Я хотел подойти к баронессе, но тут меня оттер в угол хозяин имения.

– Сто рублей, – дохнул он мне в ухо.

– Простите, за что? – изумился я.

– Если вы найдете того подлеца, который душит собак, – скороговоркой промолвил он. Я хотел возразить, но он поднял руку: – Заметьте, я не говорю, что это должен быть обязательно Стариков. Ни-ни. Вы, как я вижу, человек честный, за то вас и ценю. – «Ага, в сто рублей», – подумал я. – Анна Львовна вчера полдня рыдала, а я не могу видеть, когда она плачет. – В голосе мужчины слышалось неподдельное волнение. – Ну так как? По рукам?

И, не дожидаясь моего ответа, он стиснул мне руку и отошел.

Я поискал глазами баронессу, но она уже уходила в сопровождении Ряжского и хозяйки дома, наперебой осыпавших ее комплиментами. Ряжский, следует отдать ему должное, преуспел больше – все-таки он был мужчина.

«Поговорю с ней, когда все разойдутся», – решил я.

Изабель уже ушла. Я обнаружил ее в саду, где она живо пререкалась о чем-то с поваром-французом, которого я мельком видел перед обедом. Заметив меня, оба умолкли.

– О чем вы тут беседуете? – полюбопытствовал я, подходя к ним.

– Мороженое. – Изабель сделала умильную гримаску и послала повару умоляющий взгляд. – Я прошу месье Эмиля выдать его секрет, а он ни в какую.

Повар пожал плечами и отошел.

– Экая вы сладкоежка, – шутливо заметил я Изабель.

– Мои прежние хозяева очень любили экономить на еде для слуг, – отозвалась она. – Хорошо, что здесь все иначе.

Мысленно я выругал себя за свою бестактность. Изабель безмятежно смотрела на меня, щурясь сквозь очки.

– Ваши помощники уже прибыли с моим кучером. Говорят, ничего не нашли, – сообщила француженка. – Теперь они пьют на кухне с прислугой.

– И Аркадий тоже?

– О, – протянула мадемуазель Плесси, – ну он-то никогда не откажется, если ему предложат!

Мы посмотрели друг на друга и бог весть почему рассмеялись. Неожиданно Изабель оборвала смех.

– Кто-то едет, – сказала она.

Весь в пыли, Никита Былинкин соскочил с лошади, которая недовольно закружила на месте. Наездником наш секретарь был не ахти каким.

– В чем дело, Никита? – спросил я.

Тот судорожно сглотнул.

– Аполлинарий Евграфыч... Там... там... – Никита почему-то покраснел под моим взглядом, что мне не понравилось. – Все должностные лица в отсутствии, ищут Петровского... Городовой Еремеев обходил гостиницы, и вот... случайно внимание обратил... идя, значит, мимо вашего дома...

– Что произошло? – спросил я быстро.

– Да квартира ваша... Там все вверх дном перевернуто... даже подушки вспороты... Средь бела дня, представляете? Честное слово, я ничего не понимаю...

Зато я понял сразу же, с чем был связан погром в моих апартаментах.

ГЛАВА XVII

Музыкальная шкатулка зазвенела печально и нежно и начала выстраивать какую-то сложную мелодию. Шкатулка была, пожалуй, единственным, что осталось мне на память от прадеда Марсильяка. Однако на середине ритурнели мелодия захрипела, забулькала и неожиданно умолкла. Неудивительно – после того, как хрупкую вещицу так грубо швырнули с подзеркального столика на пол...

«Убью мерзавца», – мрачно подумал я, бережно прикрывая крышку шкатулки.

Вздор, в сущности... Кого убью? И где его искать?

В разбитое окно время от времени врывался летний ветерок, и тогда облака перьев из растерзанных подушек начинали летать по комнате. Я плюхнулся на стул (его сиденье тоже было вспорото), обхватил голову руками и задумался.

Может быть, мне отомстил кто-то из тех, кто счел, что пострадал по моей вине? Тот же Антипка Кривой, к примеру, которого я пару месяцев назад упек в тюрьму. Или все же погром связан с убитым шпионом, Леманном-Петровским? Может быть, неизвестные искали здесь ключ?

Я сунул руку в карман, вытащил ключ и поднес его к глазам. И тут меня словно ударило электрическим током.

Это был не тот ключ, который я видел в кармане у Леманна. Но, вне всяких сомнений, именно ключ, подобранный мною у камня возле насыпи. На виденном у шпиона было, помнится, две бороздки, а тут имелось три, хотя внешне оба ключа походили друг на друга. Такие ключи нередко выдают постояльцам в гостиницах, так что неудивительно, что в первый раз я обознался.

«Но если у меня не ключ Леманна, – думал я, – то, может быть, тогда ключ человека, который спрятал его тело? В самом деле, наверное, труп было не так-то легко тащить... Тот, другой, наклонился, и ключ просто выскользнул из его кармана...»

Мои размышления прервала Изабель Плесси. Она постучала, вошла и ахнула:

– Боже, какой ужасный разгром! Вы уже узнали, кто его сделал?

– Нет, – вздохнул я. – Похоже, они искали этот ключ.

– Открыли дверь отмычкой? – деловито осведомилась мадемуазель Плесси. – В романах двери всегда только так и открывают. А что за ключ?

– Я нашел его возле насыпи.

– А, ключ того месье, который выпал из поезда?

– Нет, – ответил я на вопрос Изабель, которая восторженно смотрела на меня. – Похоже, он принадлежал тому, кто спрятал тело.

– Какая у вас интересная жизнь. Ни дня без тайны, – вздохнула Изабель и задумчиво поглядела на меня. – Интересно, а по ключу нельзя отыскать того, кому он принадлежал?

Я повертел железку в руках. Ключ как ключ, только на ободке выдавлена цифра 38.

– Кажется, и впрямь из гостиницы, – промолвил я вслух.

Изабель меж тем покрутилась перед зеркалом, быстро поправила непослушную прядь, выбившуюся из прически, и взяла раненую музыкальную шкатулку. Мелодия заиграла, захрипела и сорвалась.

– Ай-яй-яй, – укоризненно промолвила Изабель, сдвинув брови. Потом сделала уморительно серьезное лицо, поднесла шкатулку к уху, свободной рукой что-то подкрутила внутри, после чего завела шкатулку вновь. Мелодия начала играть и на сей раз не сбивалась до самого конца.

– Вот! – торжественно сказала Изабель, возвращая шкатулку на место. – Надо только знать, с какого боку приняться за дело, и тогда все окажется очень просто.

Судя по всему, фраза была позаимствована из какого-то романа – одного из тех, которые читала мадемуазель Плесси. Но прежде чем она договорила, я уже принял решение и поднялся с места.

– Ваш экипаж с вами?

Изабель сделала комический реверанс.

– Он ждет у дверей, месье!

– Тогда едем!

* * *

План мой был прост и, скажем даже откровеннее, не блистал... да, в общем, не блистал решительно ничем. Не мудрствуя лукаво, я пришел к мысли, что нужно обыскать все гостиницы в округе на предмет поиска постояльцев 38-го номера. Разумеется, ключ мог быть и от московской, и от петербургской гостиницы, и тут я точно оказался бы бессилен. Но, в конце концов, всегда оставалась баронесса Корф, чьему ведомству как раз вполне по силам проверить все московские и столичные гостиницы.

Я начал с N, где только в одной гостинице было больше тридцати номеров. Там в номере 38 обнаружился штабс– капитан, замызганный и небритый, который сразу же стал приглашать меня сыграть с ним на бильярде. Я отказался, за что был обозван штафиркой и моветоном. Паспорт его, впрочем, был в полном порядке, и, поняв, что в N мне более делать нечего, я решил отправиться в Глухов – назову его так, – необыкновенно оживленный город нашей губернии, через который проходит железная дорога. Общество мадемуазель Плесси чрезвычайно скрасило дорогу туда, потому что она болтала, не закрывая рта. И мы отправились инспектировать гостиницы.

Первые пять гостиниц оказались для нас совершенно бесполезны, зато в шестой управляющий сразу же признал ключ, утерянный их постояльцем.

– Где он сейчас?

– Съехал позавчера.

– Не заплатив?

– Нет, что вы! Он очень жалел, что ключ потерялся.

– И как же он объяснил его исчезновение?

Управляющий пожал плечами:

– Сказал, что некстати ввязался в игру в одном подозрительном месте, а когда ушел оттуда, обнаружил, что ключ исчез.

– Мне нужно знать, как звали вашего постояльца, – сказал я.

Я не рассчитывал на то, что узнаю настоящее имя неизвестного. Однако то, что я услышал, порядком меня удивило.

– Господина зовут Неделя, Карел Неделя.

– Иностранец? – быстро спросил я.

– Он представился коммерсантом из Праги. Паспорт у него был в полном порядке. – Управляющий немного поколебался: – Могу ли я узнать, что он натворил?

– Дело достаточно щекотливое, – уклончиво отозвался я, – и мне бы не хотелось разглашать подробности. Могу ли я взглянуть на вашу регистрационную книгу?

Книгу мне принесли почти сразу же, однако ничего нового я в ней не обнаружил. Судя по записям, господин Неделя, кем бы он ни был, прожил в гостинице всего несколько дней. Я сделал заметку в своей записной книжке и обернулся к управляющему. Он стоял, заложив руки за спину, и, хотя на его лице была написана подобающая случаю почтительность, мне бог весть почему почудилось, что в глубине души он немного подсмеивается надо мной. Возможно, виною тому был мой старомодного покроя сюртук, а возможно, моя спутница, которая во все время нашего разговора не переставала смотреться в карманное зеркальце, каковое занятие, судя по всему, доставляло ей куда больше удовольствия, чем мои следственные действия.

– Опишите мне того господина, – суше, чем собирался, сказал я управляющему. – Сколько ему лет, как он выглядит, есть ли у него какие-либо особые приметы?

На что управляющий, поразмыслив, ответил, что господин Неделя – брюнет лет сорока, особых примет не имеет, с виду высокий, худолицый, одет в обыкновенную темную пару и имеет при себе прекрасные золотые старинные часы. Очевидно, последняя деталь особенно запала в душу управляющему, потому что он даже воспроизвел, впрочем довольно фальшиво, мелодию, которую часы играли.

– Боюсь, таких данных будет недостаточно для того, чтобы найти этого человека, – сказал я. – Вы упоминали, что он чех. Он говорил по-русски?

– Да, и очень хорошо, – подтвердил управляющий. – Немного неправильно произносил некоторые слова, но в целом говорил почти без акцента.

Итак, в компанию к Фриде Келлер, Клаусу Леманну и Стоянову добавился еще один шпион, на сей раз чешского происхождения. Я поглядел на мадемуазель Плесси, и она ободряюще мне улыбнулась. Интересно, на кого может работать Неделя? Если он чех, то, вероятно, на австрийского императора, подданным коего он является. И тут меня осенило:

– Скажите, а господин Неделя... Ему не случалось кивать, когда он хотел сказать «нет»? Я имею в виду, обычно кивают, когда хотят сказать «да», а он...

– Откуда вы знаете? – поразился управляющий. – Да, он действительно несколько раз ввел нас таким образом в заблуждение. Конечно, он иностранец, а иностранцев вообще не всегда легко понять...

Но дальнейшие глубокомысленные рассуждения управляющего на тему несходства иностранцев и русских меня мало интересовали.

– Мне нужно знать все, что только можно, о вашем постояльце, – заявил я. – Возможно, тут дело чрезвычайной важности. Начнем с его появления у вас. Почему он выбрал именно вашу гостиницу?

Тут управляющий солидно возразил, что заведение у них весьма известное, у них и приезжие из обеих столиц останавливаются.

– Почему вы так сказали? – быстро спросил я. – У вас есть основания полагать, что Сто... что Неделя прибыл из Москвы или Петербурга?

Управляющий как-то замялся и наконец сознался, что на станции постоянно дежурят несколько извозчиков, которые подвозят своих седоков именно в его гостиницу. Дело нехитрое, многие так поступают. И потом, тут возле вокзала четыре гостиницы, включая и их «Ренессанс», так что приходится потрудиться, чтобы постояльцы не ушли к другим. В тот день один из их извозчиков, Тришка, заприметил чеха на вокзале и, как обычно, стал сулить, что мигом доставит его в лучшее заведение в городе. Однако тот не откликнулся на призыв и скрылся в толпе. Через несколько часов он и впрямь оказался в гостинице, но пришел туда пешком и попросил номер. Ему показали одиннадцатый, однако он отказался его занимать, сославшись на то, что число одиннадцать для него несчастливое. Взамен он попросил позволения заселиться в номер тридцать восемь, и, так как тот был свободен, управляющий не стал чинить ему препятствий.

– Любопытно, – пробормотал я. – У вас нет никаких догадок по поводу того, почему он выбрал именно этот номер?

– Боюсь, гадание не входит в мои обязанности, милостивый государь, – отозвался мой собеседник. – Может быть, ему просто не понравился одиннадцатый номер?

Скрепя сердце я предположил, что это и правда весьма возможно.

– Вам известно, чем ваш постоялец занимался в последующие дни?

– Ничем. В основном сидел у себя в номере.

Черт! А я-то надеялся на совершенно другой ответ.

– Хотя погодите... В день отъезда он надолго отлучился и вернулся только к вечеру, причем был на лошади. Сразу же затем господин Неделя и сказал нам о потере ключа, расплатился и съехал.

– Ясно. Скажите, к нему приходил кто-нибудь?

– Нет.

– А куда он выходил, вам не известно?

На что мне было отвечено: он, Андрей Кузьмич Колодин, управляющий гостиницы, не имеет чести принадлежать к полицейскому корпусу и слежку за кем бы то ни было считает ниже своего достоинства. Я подавил в себе желание наговорить ему неучтивостей и сказал, что мне необходимо осмотреть 38-й номер.

– Мы уходим? – встрепенулась Изабель, которая, судя по всему, смертельно скучала.

– Пока нет, – отозвался я. – Сначала мне надо понять, что именно Стоянов здесь делал.

– Стоянов? – недоумевающе посмотрела на меня мадемуазель Плесси.

– Да, вы разве не поняли? Постоялец гостиницы никакой не Карел Неделя. Он болгарин, только болгары кивают, когда хотят сказать «нет». А Стоянов – болгарин.

– Какой вы умный! – восхитилась Изабель. – Уверена, ваша жена гордилась бы вами!

Я, хотя и считаю себя сдержанным человеком, при ее замечании вспыхнул до корней волос.

ГЛАВА XVIII

– Прошу, – молвил управляющий.

И распахнул дверь...

После подобных фраз читатели романов обыкновенно предвкушают, что в следующей строке обнаружится спрятанный под кроватью труп или тело убитого, в эффектной позе лежащее аккурат посередине комнаты, и тому подобные вещи. Скажу сразу же: я, хотя и осмотрел номер самым внимательным образом, абсолютно ничего в нем не обнаружил. Ни трупов, ни оружия, ни взрывчатки, ни даже чертежей на голубой бумаге. Я обернулся к Колодину.

– Вам случаем не известно, куда именно направился господин Неделя после того, как покинул вашу гостиницу?

– Нет. Он заплатил по счету и освободил номер, только и всего.

Что ж, вполне разумно после того, как он ухитрился обронить на месте преступления довольно важную улику. Но почему он все-таки задержался здесь? Ждал кого-нибудь? Кого? Может быть, Леманна?

Изабель Плесси подошла к окну и, достав веер, принялась им обмахиваться.

– Какой отсюда очаровательный вид! – звенящим от восторга голосом проговорила она.

Машинально я взглянул в окно. Увы, в виде за ним не было ничего очаровательного. Унылая улица, а напротив – какая-то гостиница.

– Это «Париж», – поторопился объяснить управляющий. – Скверное заведение, куда хуже нашего. А насекомых – не счесть.

«Париж»! Так вот оно что!

– Скажите, – быстро спросил я, – а его окна просматриваются из одиннадцатого номера? Того, который Неделе не понравился?

Во взгляде, которым наградил меня управляющий, впервые за все время заблистало нечто вроде уважения.

– В самом деле! Окна одиннадцатого выходят на другую сторону. А почему...

Но я уже заторопился к дверям.

– Настоятельно рекомендую вам, милостивый государь, никому не рассказывать о нашем разговоре. Кроме того, позвольте искренне поблагодарить вас за содействие.

И в сопровождении Изабель я отправился в «Париж», где первым делом объявил, что хочу поговорить с управляющим. Тот явился с такой быстротой, что у меня создалось впечатление, что о моем визите тут уже знали. Однако я решил не обращать внимания на такие мелочи.

– Покажите мне вашу регистрационную книгу.

Если управляющий «Ренессанса» был сама солидность, то управляющий «Парижа» вид имел совсем другой. Во-первых, он был молод. Во-вторых, одна щека у него была несколько раздута. И в-третьих, он беспрестанно вертелся на месте, хихикал и бросал нескромные взоры на мою спутницу.

Книга, впрочем, была через минуту доставлена.

– Могу ли я узнать, что именно вас интересует? – осведомился управляющий, глядя, как я нетерпеливо листаю страницы.

– Я хочу знать, какие постояльцы поселились у вас за последние несколько дней.

Выяснилось, что таких набралось бы с дюжину человек. Какой-то полковник из Харькова с семейством; купчиха из Саратова, вдова; Павловы, муж с женой; затем...

– Павловы?

– Да. Очень, очень приличная пара. Из Москвы.

– Опишите их.

Управляющий от усердия даже зажмурился и высунул кончик языка.

– Что я могу о них сказать? Гм!.. Дама молодая, красивая, блондинка, очень любезная. Ее муж... – Управляющий разочарованно вздохнул: – Господин как господин, на вид лет тридцати пяти. Высокий, худощавый, кудрявый брюнет с усиками, довольно молчаливый. Скуповат – на чай лакеям недодавал. А дама прехорошенькая.

– Скажите... – Я немного поколебался. – Как он по-русски говорил?

– Известно как, – почему-то обиделся управляющий, – как все говорят. А что?

– Он не произвел на вас... ну, скажем, впечатления иностранца?

– Что вы! – искренне поразился управляющий. – Нет, обыкновенный господин, только деньгами сорить не любит.

Я расспросил его об остальных постояльцах, но ни один из них не мог мне подойти, и поневоле я вернулся к Павловым.

– Скажите, они еще здесь? Или съехали?

– Съехали, да. Позавчера.

– Они показывали вам свои бумаги? Паспорт и прочее?

Управляющий ответил, что паспорт был только у жены. По словам мужа, многие бумаги сгорели во время пожара, и сейчас они ждали, когда выправят новые. Но Павловы были на вид людьми очень приличными, иначе он бы их не пустил. У них в «Париже» даже как-то граф Толстой останавливался, между прочим.

Я не стал уточнять, о каком именно Толстом шла речь – о Льве ли Николаевиче, поэте Алексее Константиновиче или дуэлянте Толстом-Американце, знакомом Пушкина. Меня куда больше интересовали Павловы, по всем признакам не имевшие никакого отношения к изящной словесности.

– Я бы хотел осмотреть номер, который они занимали, – сказал я, захлопывая свою записную книжку.

– Пожалуйста, пожалуйста...

Нет, это не могло быть совпадением. Окна 38-го номера, который занимал Стоянов, находились как раз напротив. Стало быть, он явился в «Ренессанс» для того, чтобы следить за теми, кто называл себя Павловыми. Значит, в тот момент чертежей у него действительно не было – он рассчитывал подобраться к ним позже.

Я стал расспрашивать управляющего и прислугу об их постояльцах, но мои собеседники не смогли сообщить ничего особенного. Муж часто отлучался, как он говорил – по делам, но куда именно ходил господин Павлов, работники «Парижа» не знали. Жена большую часть времени сидела в номере. Несколько раз плакала – горничные заметили, что у нее красные глаза. Муж казался нервным, однажды они с женой поссорились, но по какому поводу, никто не знал. Один из лакеев после недолгого раздумья признался, что ссора вроде была не на русском языке, потому что Павловы кричали друг на друга, а слов он понять не мог.

– Небось подслушивал? – скептически предположил управляющий, вздернув бровь. – Знаем мы вашего брата!

– Я им новые полотенца нес, – обиделся лакей. – А они кричамши. Ну я и подождал у дверей, потому как иные горячие господа могут и запустить чем-нибудь, если явишься не вовремя.

Я спросил, не знает ли кто в «Париже», куда постояльцы направились после того, как покинули гостиницу. Выяснилось, что какой-то мальчик принес господам записку, и Павловы спешно собрались и уехали на станцию, до которой рукой подать.

Гм, решительно все персонажи этой истории имеют непонятную тягу к путешествиям по железной дороге...

Я поблагодарил управляющего и слуг, попросил их никому не рассказывать о моем визите и вместе с мадемуазель Плесси, которая весьма выразительно поглядывала на часы, покинул «Париж».

– Ваше расследование продвигается? – спросила Изабель, как только мы оказались на улице.

– Только благодаря вам, – улыбнулся я. – Если бы вы не обратили мое внимание на гостиницу напротив...

– О! – просияла мадемуазель Плесси. – Теперь я ваша помощница, да? Так вам удалось найти то, что вы хотели?

– Не совсем, – поморщился я. – Пока я знаю следующее: Стоянов снял тридцать восьмой номер, чтобы было удобнее следить за теми, кто назвал себя Павловыми. Он прибыл одновременно с ними, и уехали все трое также в один день. Полагаю, Павловы – это Леманн и Фрида Келлер. Если они хорошо говорят по-русски, им не составило труда выдать себя за русских.

– А зачем Стоянов следил за ними? – тревожно спросила Изабель.

– Думаю, из-за пропавших чертежей, – ответил я.

– Вы просто поразительный, – призналась мадемуазель Плесси, прижимаясь ко мне. – А что теперь? Мы возвращаемся домой?

– Нет, – внезапно ответил я. – Мне нужно подумать. Кроме того, я чертовски проголодался.

– Я тоже! – покладисто согласилась Изабель.

Мы сели в наш рыдван и велели Аркадию остановиться у какого-нибудь приличного ресторана. Последний был найден через несколько улиц, но на пути к нему Аркадий, который, похоже, находился не в духе, едва не раздавил двух собак, одну кошку и дьякона, который во всеуслышание пригрозил предать его анафеме.

В ресторане я не без колебаний вытащил радужную ассигнацию, которая чудесным образом залетела ко мне в карман. Признаться, мне хотелось видеть реакцию Изабель, но моя спутница даже глазом не моргнула. Мы сделали заказ, после чего мадемуазель Плесси достала зеркальце и в который раз стала поправлять прическу, а я извлек свою записную книжку и стал перечитывать заметки в ней. Что-то подспудно беспокоило меня, но пока я не мог сообразить, что именно.

Итак, Клаус Леманн и его подруга Фрида Келлер выкрали чертежи и сели на поезд, направляющийся в Санкт– Петербург. Однако Стоянов, который не упускал их из виду, оказался в том же поезде. Возможно, германский шпион заметил, что за ним следят. Или понял, что ввязался в слишком опасную игру и что в столице коллеги баронессы Корф наверняка отыщут его. Так или иначе, он со своей спутницей сошел в Глухове, чтобы запутать следы, но маневр противника не укрылся от Стоянова. На вокзале последнего заметил извозчик Тришка, однако болгарин отказался от его услуг, потому что хотел сам проследить за Леманном и Келлер. Так как они выбрали местом своего проживания грязноватый запущенный «Париж», Стоянов, чтобы лишний раз не попадаться им на глаза, поселился напротив, в «Ренессансе», причем выбрал номер с таким расчетом, чтобы можно было беспрепятственно следить за немцами. Позавчера они наконец решили покинуть свое убежище и сели на поезд, едущий в Петербург. Стоянов поспешил вслед за ними. В вагоне, улучив удобный момент, схватился с Леманном и стал требовать, чтобы ему отдали чертежи. Допустим, Стоянов не рассчитал сил и вытолкнул своего коллегу и противника из вагона. Леманн погиб, а Стоянов из вагона успел заметить, что невдалеке от упавшего находится какой-то человек, то есть я. На ближайшей станции он сошел, где-то достал лошадь и поспешил к телу, однако чертежей при нем не оказалось. Возможно, Стоянов решил, что их забрал я, и именно он был тем неизвестным, который в мое отсутствие наведался ко мне домой. Раньше он этого сделать не мог, потому что пропажа ключа заставила его заволноваться и ему пришлось возвращаться в Глухов и поспешно съезжать из гостиницы. А от Глухова до N не так уж близко, и к тому же Стоянову наверняка пришлось хорошенько потрудиться, чтобы найти меня. Тело убитого он спрятал, рассчитывая замести следы, и, надо признать, это ему почти удалось.

При таком раскладе все или почти все становилось ясным, исключая разве что роль Фриды Келлер. Амалия Корф была убеждена, что Фрида не могла причинить вреда Леманну, однако лакеи слышали, как чета Павловых ссорилась, а мадам ходила с красными от слез глазами. Не сговорилась ли Фрида Келлер со Стояновым? Может, она предала Леманна и уговорилась с болгарином поделить деньги за чертежи, которые наверняка стоят очень дорого? Если, конечно она знала, где ее спутник держал заветные восемь листков голубой бумаги. Но тогда вполне достаточно было убить Леманна, сымитировав несчастный случай, и вовсе ни к чему было прятать тело и обыскивать мою комнату.

А что, если Фрида ничего не знала? Что, если Леманн по каким-то причинам перестал доверять ей? Или наоборот – она уже не могла доверять ему? Ведь одна корявая записочка от Китти, которую я обнаружил в его кармане, чего стоила! Что, если Леманн...

– Черт возьми! – вырвалось у меня.

Мадемуазель Плесси подскочила в кресле и чуть не уронила зеркальце.

– Что такое, Аполлинер?

Но я не слушал ее. Я лихорадочно перелистывал страницы записной книжки в поисках той, на которую занес перечень примет Леманна.

Вот оно! Господин лет тридцати пяти, высокий, худощавый, темные вьющиеся волосы, небольшие усы... И перед моим внутренним взором возник незнакомец с насыпи, у которого в кармане лежал паспорт на имя Ивана Сергеевича Петровского, – среднего роста, рябой, рыжеватый. Усы-то у него имелись, но он вовсе не был Леманном! Какой же это шпион, скажите на милость, если таскает в кармане какую-то дурацкую программку цирка? А баронесса Корф! Ведь я подробно описывал ей внешность убитого, и, когда она слушала меня, в лице ее не дрогнул ни один мускул! Что же, она не знала, как выглядит человек, которого разыскивает их служба? А тут еще ее неожиданная откровенность за обедом у Веневитиновых, в присутствии множества посторонних людей...

– Она лжет, – сказал я вслух.

– Кто? – с любопытством спросила Изабель.

– Баронесса Корф. Тот человек, которого выбросили из поезда, – не Леманн, а кто-то другой. Но кто?

– Женщины всегда лгут. Особенно красивые женщины, – вздохнула Изабель. И без перехода продолжила: – Рекомендую вам попробовать кролика. По-моему, это единственное, что здесь умеют сносно готовить.

И, хотя все кролики на свете меня в тот момент не слишком прельщали, я все же последовал ее совету.

ГЛАВА XIX

– Голубчик, ну какие дела? Сегодня воскресенье, Элен Веневитинова замуж выходит, а вам бы только пустяками беспокоить, честное слово... Не понимаю я вас.

Григорий Никанорович Ряжский глядел на меня с укоризной. За окнами его дома чирикали воробьи. Небо было ясно, и солнце заливало окрестности золотым сиянием.

– Мне нужно поговорить с баронессой Корф, – упрямо повторил я.

– Ах, оставьте, – с гримасой досады промолвил исправник. – Скажите мне лучше вот что: вы узнали, кто в ваше отсутствие вломился к вам в квартиру?

– У меня есть на сей счет определенные подозрения, – уклончиво отозвался я.

Григорий Никанорович прищурился.

– Как говорил наш университетский преподаватель, если у вас есть только подозрения, значит, у вас ровным счетом ничего нет, – проворчал он. – Кажется, вы вчера куда-то ездили? С мадемуазель Плесси?

– Да, – ответил я, не вдаваясь в подробности.

Григорий Никанорович поглядел на меня задумчиво, и взор его мне, бог весть отчего, не понравился.

– Хорошая женщина, – вздохнул он. – Не красавица, конечно, но что-то в ней есть такое... Обаяние! – оживился исправник. – Между прочим, такое только у француженок бывает: вроде ничего особенного, а между тем...

Я невольно дотронулся до синяка на лбу. Синяк остался мне на память от соприкосновения с чемоданом обаятельной мадемуазель Плесси. Сегодня, впрочем, он болел гораздо меньше. А Ряжский меж тем продолжал рассказывать, каким сокровищем является Изабель Плесси. Она явно ему понравилась, что, впрочем, неудивительно: Ряжскому нравились все женщины, без исключения.

– Когда вы на ней женитесь? – осведомился исправник.

У меня возникло такое чувство, будто меня снова стукнули по голове чемоданом.

– Что?!

– Нехорошо, голубчик, – укоризненно молвил Григорий Никанорович. – Весь город знает, что вы поселились вместе с ней.

Я вспыхнул. Вчера, когда мы вернулись в N, Изабель заявила, что ни за что не потерпит, чтобы я оставался в доме, который пытались ограбить, и настояла на том, чтобы я перебрался в «Уголок для проезжающих».

– Если с вами что-нибудь случится, Аполлинер, я не переживу! – воскликнула она.

Мне и самому не слишком хотелось возвращаться в разоренную квартиру, так что я собрал свои вещи и занял номер по соседству с мадемуазель Плесси. Но, похоже, мой шаг был истолкован местными сплетниками как предложение ей руки и сердца.

– Григорий Никанорович... – начал я.

Но начальник остановил меня властным движением руки:

– Ни слова больше, голубчик! Вы же знаете, я по натуре не любитель совать нос в чужие дела, но посудите сами: вы всюду с ней, вас постоянно видят вместе... Нехорошо компрометировать бедную девушку, нехорошо!

– Она вовсе не бедная, – огрызнулся я.

– Тем более, – легко согласился исправник, – тем более. Женитесь, остепенитесь... Жизнь без заботы о хлебе насущном имеет иное качество, знаете ли. Она от вас без ума, что видно невооруженным взглядом. Ну-с... – Он бросил беглый взгляд на часы. – Простите великодушно, Аполлинарий Евграфович, но не хотелось бы опаздывать к началу венчания. Я же все-таки гость...

– Баронесса Корф тоже будет на свадьбе? – спросил я.

– Что? – Григорий Никанорович кашлянул. – Да, она обещала быть, если дела позволят. Мы тут, знаете ли, все ищем тело шпиона... обыскались уже, прямо скажем. Как сквозь землю провалился, паршивец! – Ряжский приосанился и поправил «Станислава» на шее. Для столь торжественного случая исправник облачился в парадный мундир, который наверняка должен был произвести неизгладимое впечатление на местных дам. – Но я вас, голубчик, убедительно прошу не беспокоить госпожу баронессу понапрасну. Все-таки воскресенье, да... Собачками занимаетесь?

– Какими собачками? – опешил я.

– Которые Жужу и Топси. Что, уже запамятовали? Кто-то ведь их убил, причем явно не дети. А?

Почему он так упорно хотел заставить меня заниматься столь никчемным делом? И тут у меня мелькнула догадка. Догадка, которая, окрепнув, превратилась в подозрение, а за подозрением последовал целый рой неприятнейших мыслей и соображений. Взять, к примеру, тот ключ, благодаря которому я вышел на след Стоянова, – ведь я нашел его неподалеку от камня, где сидел исправник. А его упорное нежелание принимать какие бы то ни было меры, когда я доложил ему об убитом пассажире? Что это, природная лень, просто нерадивость или... – или же нечто большее? А когда появилась баронесса Корф, он заметно запаниковал... Что, если это все неспроста? Что, если...

Однако даже воображение решительно отказывалось видеть благодушнейшего Григория Никаноровича членом немецко-австрийского заговора, ставившего своей целью ослабление нашей империи. Да, исправник сребролюбив и не слишком чист на руку, но, с одной стороны, не настолько же глуп, чтобы лезть в дела, участие в которых могло стоить ему большего, чем должностной выговор. Однако, ежели взглянуть с другой стороны...

Что, если я попросту его недооценивал? Что, если Ряжский каким-то образом связан с Леманном, или с Фридой Келлер, или с тем же Стояновым, или...

А Григорий Никанорович меж тем, не подозревая о крамольных мыслях, которые роились у меня в голове, обдернул обшлага, кашлянул начальственно, объявил, что ему пора идти, и вызвал лакея Федора, дабы тот проводил меня до дверей.

На улице было пыльно, шумно и весело. Я сделал десяток шагов в направлении «Уголка для проезжающих», где должен находиться ворчливый Аркадий, купленный эксцентричной француженкой вместе с его колымагой, но некстати мне пришли на ум намеки Ряжского, и я обозлился.

До Лепехина всего четыре версты, а оттуда до стариковского имения рукой подать. Вздор! Дойду пешком. И довольно пользоваться добротой мадемуазель Плесси. Надо дать ей понять, что мое расположение к ней чисто дружеское, и только. А то она уже наверняка бог весть что вбила себе в голову...

Кто-то окликнул меня, и я поднял голову. Навстречу шел секретарь Былинкин. Сегодня он вырядился сущим франтом и даже вдел в петлицу белую розу.

– А, Аполлинарий Евграфыч! Сердечно рад вас видеть!

И прежде чем я успел сослаться на неотложные дела, он уже приклеился ко мне и зашагал рядом, по пути угощая меня свежими городскими сплетнями. Прасковья Пантелевна так обиделась, что Веневитиновы не пригласили ее на свадьбу! А все дело в том, что она родственница Зацепина, бывшего управляющего, которого Андрей Петрович уволил, на прощание обозвав вором. Кстати, сам Зацепин недавно вернулся в N, Былинкин вчера его видел в трактире. Зацепин был зол, он ходил к Веневитиновым требовать, чтобы они ему заплатили, но те выставили его за дверь.

– С какой стати они должны ему платить? – спросил я.

– Как с какой? – удивился Былинкин. – Ходят слухи, что именно благодаря ему они сумели заполучить стариковское имение за полцены. На самом-то деле оно, конечно, стоит гораздо дороже, а благодаря Зацепину они так смогли опутать долгами прежнего владельца, что тот был рад его чуть ли не даром отдать. Хорошая получилась сделка, да только Андрей Петрович, когда все кончилось, не захотел отдавать Зацепину его долю. Мол, ты прежнего хозяина обманул и меня обмануть захочешь. Ну и выгнал его.

– Так Зацепину и надо, – равнодушно отозвался я.

Былинкин с любопытством покосился на меня.

– Ну не знаю, не знаю, может быть, вы и правы... А что новенького слыхать о том деле?

– О каком?

– Ну где пассажир погиб. Который вовсе не простой пассажир, а...

А, любезнейший Никита Егорыч, вот оно что! То-то ты не поленился тащиться за мной по жаре, да еще так преданно в глаза заглядываешь... Честное слово, неутомимость сплетников всегда поражала меня.

– О том деле я ничего не знаю, – как можно небрежнее ответил я. – Почему бы вам не справиться у баронессы Корф?

Былинкин надулся. Солнце припекало все сильнее. Я достал платок и вытер им лоб.

– Аполлинарий Евграфыч!

Я обернулся. Доктор Соловейко приветствовал меня из своей двуколки и, поравнявшись с нами, натянул вожжи.

– На ловца и зверь бежит! А я, признаться, искал вас... Семеновна ко мне прибежала утром, говорит, ее муж по пьяни человека зашиб. Насмерть... Теперь заперся у себя, воет, кается и выходить отказывается. Он, значит, верхом был, а тогда уже стемнело...

Семеновна была женой нашего урядника Онофриева. Я досадливо закусил губу. Похоже, мое свидание с баронессой Корф откладывалось на неопределенный срок.

– Хорошо, доктор, я поеду с вами... Где произошло несчастье?

– В трех верстах от Лепехина, неподалеку от пересох– шего ручья. Семеновна мне примерно описала место со слов своего мужа... Жалко дурака.

– Да уж. Если он и вправду прохожего убил, так ведь ему светит каторга, – вздохнул Былинкин, поправляя цветок в петлице.

Я ничего не ответил и поднялся в двуколку.

* * *

В высокой траве стрекочут кузнечики. Одинокая желтая бабочка кружит над лугом, садится, снова кружит... Жужжат шмели, ползут хлопотливые муравьи...

– Это он? – скорее утвердительно, чем вопросительно говорит доктор.

Ему достаточно одного взгляда на мое лицо, чтобы все понять.

– Он, – отвечаю я.

Да-да, тот, что был лже-Петровским, тот, что был лже-Леманном, лежал у моих ног. Лошадь Онофриева примяла труп копытами, но не настолько, чтобы я не смог опознать пропавшего пассажира, выпавшего из поезда Москва – Петербург и имеющего какое-то отношение к украденным у неизвестного мне ученого чертежам.

Кто же он такой, погибший мужчина?

Преодолев себя (труп уже начал разлагаться и источал характерный сладковатый запах), я прикрыл нос платком и быстро ощупал карманы убитого.

Ничего. Ни платка, ни зубочисток, ни записочки от Китти, ни кольца на мизинце. Даже программка цирка – и та исчезла.

Я отошел в сторону и вытир руку платком.

– Темное дело? – понимающе говорит доктор. – Я так и думал.

Зато теперь у меня есть законный предлог явиться к баронессе Корф. Честное слово, нам есть о чем поговорить.

ГЛАВА XX

Будь я беллетристом, то непременно бы описал вызывающий вздохи зависти наряд невесты, слезы восторга на глазах родителей, красочную толпу в церкви, счастливого жениха и торжественный обряд, соединяющий молодую чету. Однако, когда я, запыхавшись, влетел в церковь, она была уже пуста, и только отец Степан гасил последние свечи. Он-то и обратил на меня укоризненный взгляд.

– Извините, ради бога, служба, – проговорил я, немного отдышавшись. – Вы не скажете мне, где я могу найти баронессу Корф?

Священник ответил, что баронесса, равно как и другие гости, уже вовсю празднуют в имении. И слегка поморщился.

– Суетные люди, – негромко проговорил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Илья Ефимыч приходил с утра, хотел могиле сына поклониться, а господин лошадиный учитель его взашей вытолкал. – Отец Степан помолчал. – Нехорошо это, Аполлинарий Евграфович. Они, конечно, здесь новые господа и всякое такое, но все равно – нехорошо.

– С каких пор Головинский здесь господин? – спросил я. – Усадьба-то принадлежит Веневитиновым, разве нет?

– Ну мало ли что кому принадлежит, – довольно туманно ответил священник.

Он явно не желал входить в дальнейшие объяснения, а я не стал настаивать. И, поблагодарив отца Степана, отправился на поиски баронессы Корф.

В бывшем имении Старикова было шумно, людно и весело. Я сразу же увидел городского голову, его приятеля брандмейстера и моего начальника, которые сидели на самых почетных местах. Лицо Щукина лоснилось от удовольствия, он голосом балагура рассказывал какой-то невероятно смешной анекдот, и Суконкин почтительно смеялся, хотя наверняка прежде слышал этот анекдот раз двадцать, не меньше. Дам было много, и все они были очаровательны, если не сказать больше. Особое внимание уделялось, конечно же, столичной гостье баронессе Корф, а за несколько мест от нее я с удивлением заметил мадемуазель Плесси. Сегодня на ней было бледно-зеленое платье, и она весьма оживленно разговаривала с мировым судьей Коростиным. Сколько я мог судить, судья, не разумевший по-французски, на русском языке жаловался француженке на то, как тяжело ему живется одному – совсем недавно он ухитрился уморить уже третью жену. А Изабель повествовала ему о своем кузене, морском офицере, в которого когда-то была влюблена, но он умер уже довольно давно от какой-то скверной лихорадки. Судья слушал ее французский щебет, мычал, кивал, а в короткие паузы ее речей продолжал рассказ о своей израненной душе. Но тут Изабель заметила меня и, радостно привстав с места, помахала мне рукой.

– О, Аполлинер! А я-то все ломала голову, куда вы запропастились!

Я пообещал мадемуазель Плесси, что чуть позже подойду к ней, и, так как ждать окончания торжественного обеда пришлось бы слишком долго, направился прямиком к баронессе Корф.

– Мы нашли его, – сказал я, не считая нужным тратить время на предисловия.

Баронесса быстро вскинула на меня глаза.

– Кого? Человека с насыпи?

– Именно его.

Эта женщина схватывала все с полуслова. Она мгновенно поднялась с места, будто подброшенная пружиной, мягко, но решительно пресекла все попытки своего соседа, Андрея Петровича, сопровождать ее и, взяв меня под руку, вывела в соседнюю комнату. Ряжский проводил нас неодобрительным взглядом.

– Говорите!

И я рассказал ей о трупе, на который наехал Онофриев, затем о ключе, который нашел возле камня, о своей поездке в Глухов, о Стоянове, Леманне, Фриде Келлер... Баронесса слушала меня, крепко сжав губы. Выражения ее лица я не понимал.

– Однако вы скрытный человек, господин Марсильяк, – сухо обронила она, когда я закончил. – Утаили от меня важную улику, самостоятельно вели расследование... Вы знаете, что вам может быть за такое? А?

Я вздернул подбородок.

– Однако и вы, баронесса, тоже о многом умалчивали, признайтесь! Прежде всего о том, что человек с поезда вовсе не был Леманном. Вам ведь сие отлично было известно.

– Допустим, – еще суше произнесла она, буравя меня глазами. – Ну и что?

– О чем еще вы умолчали? Может быть, дело вовсе не в Леманне, а в ком-то другом? А может быть, никаких чертежей на самом деле не существует и вы выдумали их для отвода глаз?

Баронесса Корф вздохнула.

– Чертежи, к сожалению, как раз существуют, – призналась она. – Именно из-за них я и оказалась здесь.

– Предположим, – поразмыслив, согласился я. – Но кто тогда тот человек, в чьем кармане оказался паспорт на имя Петровского? Ваш агент? Он следил за Леманном и Фридой Келлер? Или, может быть, выслеживал Стоянова?

Амалия Корф метнула на меня колючий взгляд.

– Ну и фантазия у вас, Аполлинарий Евграфович... Успокойтесь. На самом деле все гораздо проще. Как мы предполагаем, тот человек был сообщником немцев и поссорился с ними. Мы считали, что ему известно о чертежах... Да что там, – перебила сама себя баронесса, – ему совершенно точно было о них известно.

– Как его зовут?

– Мы не знаем, – отозвалась петербургская гостья, и в глазах ее мелькнули непонятные огоньки, которые заставили меня насторожиться. – Поймите, это дело как спутанный клубок ниток. Мы видим одну торчащую нитку, дергаем за нее и пытаемся распутать клубок, но в результате все еще больше запутывается. – Она улыбнулась, не разжимая губ. – Могу вас заверить, если бы я знала, как зовут сообщника немцев, меня бы давно уже здесь не было. Тогда бы многое прояснилось... Очень многое, – добавила она.

Я еще немного поразмыслил.

– Вчера я расспрашивал людей в Глухове, но у меня не было возможности провести обстоятельный допрос, – начал я. – Полагаю, если вы пошлете туда своих людей, они смогут выяснить немало деталей, которые ускользнули от меня.

– Может, и так, – отозвалась баронесса Корф, – но время, время, дорогой господин Марсильяк, поджимает. – Она поморщилась. – Значит, судя по тому, что вы видели, кто-то уже успел обыскать тело до нас?

– Да, – сказал я.

– И тем не менее придется еще раз как следует осмотреть его, – вздохнула баронесса. – Может быть, удастся найти хоть какую-нибудь зацепку... Не знаю, какую, но, честно говоря, я была бы рада любой. – Она повернулась к двери и возвысила голос: – Григорий Никанорович! Ваш сотрудник опять отличился. Он нашел пропавшего Петровского. Едем!

* * *

Я был бы счастлив изложить в своих записках, что на теле лже-Петровского мы обнаружили нечто, что позволило нам непреложно установить его личность, после чего на протяжении десяти страниц баронесса Амалия Корф с легкостью отыскала бы пропавшие чертежи, и завершить историю сообщением о том, что каждый из тех, кто ей помогал, получил по Анне I степени[41] в награду. Однако так случается лишь в романах, где следствие на протяжении всего повествования движется только по восходящей и в конце концов завершается изобличением и более или менее искренним раскаянием преступника. В жизни же следствие – вещь скучная и зачастую пренеприятная, к тому же оно то и дело заходит в тупик, да так там и остается. Взять хотя бы нашего пассажира: ну, нашли мы его, и что это прибавило к нашим знаниям? Да ровным счетом ничего, хотя одной загадкой вроде бы сделалось меньше.

И опять стрекотали кузнечики, Амалия вполголоса разговаривала с доктором о том, что он может сообщить ей особого по поводу убитого, а Ряжский морщился, ходил по полю кругами и косился на меня чистым зверем. Парадный воротничок сжимал ему горло, исправник был весь красен, как перезревшее яблоко. Потом пошли к Онофриеву снимать показания. Урядник, узнав, что переехал уже мертвого человека, на радостях напился так, что теперь Семеновна убежала к себе и заперлась.

Был дивный вечер, лаяли собаки, кот сверкал топазовыми[42] глазами с покосившегося плетня... И опять стрекотали кузнечики, и не было им никакого дела до того, что где-то кого-то столкнули с поезда, и много-много голов мучились над тем, что они ничего не знают об этом, что знают слишком мало, что знают совсем не то, что следует, что...

– Черт знает что такое! – пропыхтел исправник.

Наконец со всеми формальностями было покончено, тело увезли, баронесса уехала вместе с доктором, а мы с Григорием Никаноровичем зашагали по дороге обратно в усадьбу. Я видел, что исправник не прочь дать волю своему раздражению, но, по правде говоря, мне не было никакого дела до него и до его чувств.

– Все хлопочете? – ледяным тоном спросил он, как только мы остались одни. – На повышение надеетесь?

Я мог бы ответить, что мне хорошо и в N, что было бы явной ложью; мог сказать, что Ряжский при своей обходительной манере получит повышение гораздо скорее меня, хоть бы все заслуги принадлежали мне... но тут мне сделалось скучно. С какой стати я должен лебезить перед ним? Потому избрал третий путь – просто промолчал.

– Нет, ну просто невозможно, голубчик! – застонал Григорий Никанорович. – У людей свадьба, радость, а вы все так и норовите влезть со своими трупами. Нехорошо-с, очень нехорошо!

– Полагаете, нужно было утаить находку от госпожи Корф? – осведомился я. – Вы всерьез верите, что ей бы это понравилось?

Почудилось ли мне или исправник и впрямь при моих последних словах как-то зябко поежился?

– Нет, я вовсе не о том, – уже не столь уверенным тоном продолжал он. – Однако на все существует своя манера... Да и приличия, наконец!

Я пожал плечами:

– Уверяю вас, никто ничего не заметил.

Григорий Никанорович вздохнул и уже без всякой злобы продолжил:

– Готов спорить на что угодно, что все уже обо всем знают. – Он покачал головой. – А Онофриеву я объявлю выговор. То буянит, то напивается, как...

– Да ведь он всегда был такой.

– Ну да, положим, верно, однако при начальственной даме, – Ряжский кашлянул, – следует вести себя пристойнее. Распустил я вас, признаться... и по головке меня за такое попустительство не погладят.

Положительно, в любых обстоятельствах Ряжский не способен думать о ком-либо, кроме себя самого! Я отвернулся.

– Вы, кажется, к Марье Петровне переехали? – спросил исправник через некоторое время.

– Да, – сказал я.

– И много у нее сейчас постояльцев?

– Человек двадцать наберется, наверное, – отозвался я.

– Да уж, нелегко женщине одной управляться с такой гостиницей, – вздохнул Ряжский. – Вы знаете, она даже на свадьбу не смогла приехать. То есть я ей предложил... – он слегка запнулся, – а ей не на кого гостиницу оставлять, оказывается.

– Это верно, – согласился я, решив не обращать внимания на его смущение, – она одна ведет все дела.

– Хорошая женщина. Как ни зайдешь, все хлопочет по хозяйству, – одобрительно сказал исправник. – Кстати... Вы, Аполлинарий Евграфыч, не выпускайте свою мамзель из виду. Видели, как Коростин намедни к ней клеился? Никак в четвертый раз овдоветь хочет, подлец.

Если честно, то я возвращался в усадьбу именно из-за Изабель, но исправнику по понятным причинам говорить ничего не стал. Не то чтобы я был влюблен во взбалмошную француженку, вовсе нет. Просто опасался, что в нашей глуши, не зная местных нравов и будучи, по-видимому, довольно доверчивого характера, она может попасть в какую-нибудь историю.

Уже подходя к усадьбе, я услышал пьяный хохот и громкие голоса. Было похоже на то, что для некоторых свадебное гулянье еще не кончилось. Ряжский отправился засвидетельствовать свое почтение хозяевам и извиниться перед ними за долгое отсутствие, а я двинулся на голоса. И под раскидистым кленом увидел группу в несколько человек, судя по всему, затеявших игру в жмурки. Головинский, несколько незнакомых девиц из числа приглашенных и их кавалеры обступили мадемуазель Плесси, хором убеждая ее принять участие в игре. Изабель отнекивалась, но они не отставали. Головинский, который, по-моему, уже лыка не вязал, сделал попытку силой надеть ей на глаза повязку, но она увернулась. Я встал между ними.

– Анатолий Федорович, мадемуазель Плесси не хочет принимать участия в ваших забавах. Играйте между собой, вам никто не мешает.

Головинский покачнулся и пьяно икнул.

– А т-ты кто такой? – прохрипел он. – Не мешай, каналья!

– Пошел вон, холоп, – угрожающе сказал я. – Понял?

На лисьих мордочках барышень застыло выражение острого любопытства. Честно говоря, и они сами, и их спутники были мне в тот момент омерзительны.

– Да как ты смеешь! – возмутился Головинский. – Я дворянин! Я...

Он сделал попытку броситься на меня, и я с размаху ударил его кулаком. Вообще-то я ненавижу бить людей, но если бы понадобилось, я бы без колебаний ударил его снова, не задумываясь. Какая-то из барышень тонко взвизгнула. Головинский упал, а когда поднялся, из его губы текла кровь.

– Вы за это ответите! – несмело пискнул один из кавалеров. Однако почему-то он попятился, когда я обернулся к нему.

– В любое время в любом месте, – ответил я. – Ну?

Тот ничего не ответил и отвел глаза. Я взял Изабель под руку и увел ее за собой.

ГЛАВА XXI

– Вы настоящий герой! – восхищенно посмотрела на меня моя спутница.

И я не стал ее разубеждать.

– Я слышала, вы нашли того, кого искали, – заметила она после паузы.

Ряжский был прав: в усадьбе уже обо всем знали. Я коротко рассказал Изабель, как именно нам удалось найти пропавшего пассажира.

– Вы везучий человек, – задумчиво сказала она. – Очень хорошо.

Признаться, я, забыв приличия, вытаращился на нее, ничего не понимая.

– Везучий?

– Ну да. Разве вы не заметили? Вы всегда первым находите то, что ищут другие.

– Однако пока не нашел ничего стоящего, – возразил я.

– Ну, как знать, как знать... – туманно отозвалась она, нежно сжимая мой локоть.

Я счел, что обстановка вполне подходит для решительного объяснения, и высвободил свою руку.

– Послушайте, Изабель...

Однако не успел ничего сказать, потому что к нам подошел растерянный жених, Максим Иванович Аверинцев.

– Извините, сударь... и вы, сударыня... Вы не видели мою жену?

– Жену? А! – Я не сразу сообразил, что он имеет в виду Елену. – Простите, ничем не могу помочь. Я только что вернулся в усадьбу.

Изабель сказала, что видела Елену в саду, но с тех пор прошел, наверное, уже час.

– Она куда-то вышла, – подтвердил Аверинцев, – и все не возвращается. – Он дернул щекой. – В саду ее точно нет, я смотрел.

Он был явно обескуражен. Я выразил надежду, что его жена обязательно найдется, и молодой муж отошел в сторону.

– Странно, – внезапно сказала Изабель. – Я как-то не думала об этом, но месье Максим только что упомянул, и... Я действительно давно ее не видела.

Я пожал плечами:

– Может быть, Елена просто не желает идти к мужу?

– Почему? – заинтересовалась моя спутница.

Я смутился.

– Ну... боится. А может быть, она просто не любит его?

– Глупости, – решительно сказала Изабель. – Элен сама настояла на свадьбе. У месье Максима долгов на пятнадцать тысяч, ему некуда было деваться. Она влюбилась в него и захотела его получить, как получают куклу на день рождения. Ради ее каприза Веневитиновы заплатили все долги Аверинцева и купили стариковское имение. Наоборот, он должен ее бояться, а не она его.

– Откуда у вас такие сведения? – Я был сражен.

– От мадемуазель Бланш. – Изабель ослепительно улыбнулась, и я впервые заметил, что улыбка у нее прехорошенькая. – Прислуга все видит и все знает. Боюсь, у вас будут неприятности из-за месье Головинского, учителя верховой езды.

– Я не боюсь вызова на дуэль, – хмуро ответил я.

– О нет, дуэли не для него, – отозвалась моя спутница, безмятежно щурясь сквозь очки. – Просто мадам Анна очень им дорожит. Понимаете? Очень сильно дорожит.

Я едва не споткнулся. Проницательность Изабель начинала меня пугать.

– Не стоит так доверять сплетням слуг, – проворчал я.

– Это не сплетни, – возразила моя спутница. – Это правда.

И она посмотрела на меня с победным видом человека, который знает то, о чем даже не подозревают другие. Но я не успел на нее рассердиться, потому что навстречу нам вышли сама Анна Львовна в сопровождении экономки, Ирины Васильевны.

– О, господин Марсильяк! Гуляете? Скажите, вы нигде не замечали мою Элен?

Я и Изабель повторили ей то, что уже сказали Аверинцеву. Анна Львовна закусила губу.

– В чем дело, сударыня? – спросил я, видя, что она колеблется.

– Ах, стоит ли вас беспокоить! – отмахнулась хозяйка. Однако ее волнение все-таки взяло верх. – Элен нигде нет. Я послала слуг ее искать, и они никак не могут найти мою дочь. И Максим Иванович тревожится.

– Право же, Анна Львовна, – проговорила экономка, – что с ней может случиться?

– Вы, голубушка, просто глупы, – заявила ей хозяйка. – Случиться может все что угодно. Может быть, она упала в темноте и подвернула ногу...

Ирина Васильевна смущенно пожала плечами. Как по волшебству, рядом с нами из темноты соткался представительный Ряжский и участливо осведомился, что случилось. Анна Львовна стала объяснять ему, и Ряжский, почувствовав себя в знакомой стихии, сразу же принялся командовать. Собрать слуг! Узнать, кто из них в последний раз видел Елену Андреевну и где! Раздать всем лампы, разделиться и обыскать сад! Далеко она все равно никуда не могла уйти. Подошедший Головинский, злобно косясь на меня и выпятив опухшую губу, нетвердым голосом объявил, что готов идти куда угодно, после чего подтвердил свои слова, рухнув на бок.

– Отведите пьяного болвана в дом и дайте ему проспаться! – нетерпеливо крикнула Анна Львовна. – Ирина Васильевна! Надо последовать совету господина исправника. Зовите слуг!

В сущности, мне давно пора было возвращаться в N, но, бог весть отчего, я тоже почувствовал тревогу. Слуги, многие из которых не преминули выпить по случаю свадьбы, галдели и высказывали самые невероятные гипотезы. Смятение внес один поваренок, заявивший, что не так давно слышал со стороны леса звук, похожий на выстрел. В ответ дворецкий выдрал его за ухо и заявил, что нечего зря пугать порядочных людей. И потом, лес был слишком далеко, чтобы Елена отважилась пойти туда одна.

– Что-то мне все это не нравится, – вполголоса пожаловалась Изабель.

Сад наполнился голосами, шарканьем ног и трепетными отблесками света. Прохладный ночной ветерок пробежал по верхушкам деревьев, приятно освежил лицо.

– Елена Андреевна! Ау! Елена Андреевна!

Прошло полчаса. Теперь уже искали все, не только слуги. Анна Львовна плакала и говорила, что, если Элен поступила так нарочно, чтобы досадить матери, она выдерет дочь, несмотря на то, что та уже взрослая и даже замужняя. Андрей Петрович осторожно гладил супругу по волосам и, морщась, пытался утешить.

– Елена Андреевна! Елена Андреевна, отзовитесь!

Запыхавшийся дворецкий доложил, что весь сад обыскан, но невесты нигде нет.

– Может быть, она пошла в церковь?

– Да что она там забыла... – начала Анна Львовна, но посмотрела на мужа и махнула рукой. – Пошлите кого– нибудь к отцу, как его... к отцу Степану. И осмотрите сад еще раз!

Бледный как смерть Аверинцев ходил из угла в угол. Развязанный галстук болтался на воротнике его сорочки, как тряпка. На белом жилете темнели пятна вина. Максим Иванович пил, причем слишком много. Надо же, невеста сбежала... Такое хорошо в гусарском анекдоте, но не в жизни, не в жизни, господа!

Изабель только посмотрела на него, покачала головой и потянула меня за рукав из комнаты. В саду метались тени и, натыкаясь друг на друга, хриплыми голосами звали Елену Андреевну.

– Нет, так мы ее не найдем, – решительно заявила француженка. – В доме есть погреб? Есть? Мадемуазель Бланш! Посмотрите в погребе, может быть, она спустилась туда за чем-нибудь, оступилась и потеряла сознание. Я сама как-то раз, представьте себе... Ирен, будьте так добры, покажите нам комнату мадам Элен...

В комнате Елены Андреевны Изабель с поразившей меня стремительностью выдвинула несколько ящиков, осмотрела гардеробный шкаф и покачала головой.

– Нет... Что бы ни случилось, но ясно одно: она не сбежала по своей воле. Аполлинер! Идемте наружу, здесь слишком душно.

Я взял у Ирины Васильевны лампу и вслед за моей спутницей спустился в сад. Изабель осматривалась по сторонам. Озабоченное выражение не покидало ее лица.

– Что там такое? – внезапно спросила она, указывая на какое-то сооружение возле озера.

Я всмотрелся.

– Кажется, купальня. Да, купальня, я же видел ее.

– Ее еще не осматривали? Тогда идемте!

Мы обследовали купальню, но и там никого не оказалось. Честно говоря, я уже не знал, что и думать. В доме Анна Львовна рыдала и топала ногами. Ее истерический припадок был настолько сильным, что даже здесь, у воды, мы могли разобрать отдельные выкрики. В траве зажурчал сверчок. Изабель застыла на берегу озера, что-то сосредоточенно обдумывая и оглядываясь то на дом, то на черневший на том берегу лес.

– Может быть, она поссорилась с Аверинцевым, – нарушил я молчание, – а теперь сидит в каком-нибудь чулане и плачет? А выйти просто боится, потому что опасается, что маменька задаст ей трепку.

– Если она в доме, то почему ее до сих пор не нашли? – сердито спросила Изабель. – И потом, когда я ее последний раз видела, она вовсе не выглядела огорченной, ничего подобного.

Луна вышла из облаков, и по поверхности озера пробежала лунная дорожка. Свет озарил камыши, в которых деловито квохтали лягушки, и плавающие по поверхности островки кувшинок. На одном таком зеленом островке сидела пузатая лягушка. Как только лунный луч коснулся ее, она сердито квакнула и плюхнулась в воду с громким плеском.

А в следующее мгновение я увидел Офелию.

Она покачивалась на волнах озера, раскинув руки. Ее мокрые распустившиеся волосы змеились в воде вокруг головы, образуя колышущийся нимб. Белое подвенечное платье походило на гигантский распустившийся цветок, а невидящие глаза Офелии смотрели прямо на нас.

ГЛАВА ХХII

Нет, не так.

Все не так.

Я должен был написать, какой она была красивой, когда я видел ее в последний раз живой. Как она улыбалась, как опускала ресницы, слушая своего жениха... И она все еще была красива, когда на крики Изабель сбежались люди, и несчастную Элен вытащили из воды. С ее белого платья ручьями текла вода, вода...

Что еще? Ну да, я уронил лампу. Когда я понял, кто покачивается на поверхности озера, то разжал руку, и она разбилась у моих ног.

Помню, потом я выпил в доме. Никогда не любил пить, а тут вдруг потянуло на спиртное. Бывают, знаете ли, вещи, которые плохо укладываются в голове. Конечно, алкоголь не делает их более приемлемыми. Он просто дает вам передышку, вот и все.

Мы сидели в праздничной столовой, откуда не успели до конца убрать остатки яств, приготовленных кудесником-французом. Андрей Петрович, постарев на добрый десяток лет, нервно ходил из угла в угол. Максим Аверинцев, жених... нет, муж и вдовец, обмяк в кресле, оперевшись щекой о кулак и свесив голову. Изабель жалась возле стены, я сидел на стуле в трех шагах от нее. За закрытыми дверями кто-то рыдал и бился. Там Ирина Васильевна, баронесса Корф и мадемуазель Бланш тщетно пытались успокоить несчастную мать – она рвалась к телу, целовала остывшие руки, звала дочь по имени. Невыносимо было слышать все это, не то что видеть. Андрей Петрович уже распорядился послать за докторам Соловейко, и вот теперь мы, раздавленные происшествием, ждали...

В другие двери вошел Ряжский, глянул потухшим, но все же ястребиным взором. Подошел к отцу, тихо сказал ему несколько слов. Я расслышал только «мужайтесь»... У Андрея Петровича запрыгала челюсть. Он молча кивнул и отвернулся.

– Итак? – вполголоса молвил Ряжский, подойдя ко мне. – Как же такое могло случиться? Гуляла по берегу, оступилась, упала в воду и утонула?

– Почему? – вяло ответил я. – Могла и утопиться.

– Вы... вы... – начал исправник, сверкая очами. – Марсильяк! Умоляю вас, только не сейчас! В семье ужасное горе, а вы... – Он покосился на Андрея Петровича, который стоял возле окна спиной к нам. – Убедительно прошу вас не увлекаться всякими болезненными теориями!

– Но ведь Офелия утопилась, – кротко возразил я. – Разве не так?

– Вы бредите, милостивый государь!

Я попытался собраться с мыслями, но после коньяка, принятого почти на голодный желудок, это оказалось не так легко. Изабель вполголоса бросила мне несколько слов.

– Что она говорит? – нервно спросил Ряжский.

Я вздохнул.

– Рана на голове... У Елены на голове под волосами рана. Изабель заметила ее, когда тело переносили в дом, и сказала мне.

– И что это значит? – в полном ошеломлении спросил Григорий Никанорович.

Я пожал плечами.

– Скорее всего – убийство. Ее ударили по голове чем-то тяжелым, возможно, камнем... И потом столкнули в воду.

– Неслыханно! – вскинулся Григорий Никанорович. – Убивать невесту... в день ее свадьбы...

Я очень устал, и у меня не было сил на препирательства с ним. Поэтому я просто сказал:

– Мне нужно заключение доктора... Когда он осмотрит тело, все прояснится. Я же могу только сказать, что у Елены Вен... что у Елены Андреевны рана на голове, происхождение которой мне непонятно.

– Вот, вот, – сразу же успокоился Ряжский. – И отсюда вы сразу же делаете вывод, что имело место убийство... А бедняжка, может статься, просто гуляла по берегу, оступилась, ударилась обо что-нибудь и утонула.

Максим Аверинцев поднял голову. Лицо его поразило меня своей мертвенной бледностью.

– Она не любила гулять возле озера... Никогда туда не ходила. Ей недавно приснилось, что она тонет. И воды она боялась...

Андрей Петрович резко обернулся.

– Признайся, мерзавец, ты ее убил? – выпалил он, играя желваками.

– Я? – поразился Максим Иванович. – Бог с вами! Как же можно...

– Ты же ее ненавидел, я знаю! Это ты... ты!

И он набросился на зятя с явным намерением задушить его. Максим Иванович как-то пискнул и забился в могучих веневитиновских руках... Лицо его побагровело.

– Господа, господа! – кричал Ряжский, пытаясь растащить их. – Стыдно! Что вы, господа!

– Ты ее убил! – кричал Веневитинов, не слушая его. – Только ты мог это сделать!

Дверь, за которой находилось мертвое тело, грохнула и ударилась о стену. В столовую вошла Анна Львовна.

– Господи! – пронзительно закричала она. – Леночка умерла! Какое горе! Что вы? Совсем с ума сошли?

Ее глаза опухли от слез и были красны, губы посерели. Однако одного ее окрика оказалось достаточно, чтобы Андрей Петрович отпустил свою жертву, и полузадушенный Максим Иванович повалился обратно в кресло, растирая рукой шею.

– Вы мне ответите! – прохрипел он. – Вологодский хам!

– Убийца! – Веневитинов топнул ногой.

– Выскочка! Да будь ты проклят со своей дочерью и своей женой! Не нужны вы мне все и никогда не были нужны! Плевать я на вас всех хотел! Вот!

И в подтверждение своих слов Максим Аверинцев, вскочив с места, плюнул на пол.

– Да как ты смеешь? – выкрикнула Анна Львовна звенящим от негодования голосом. – Мы оказали тебе, голяку, честь, что в семью приняли!

– Ха! Подавитесь своей честью! Я дворянин, а вы кто? Ничтожества! Наоборот – вы должны быть благодарны мне за то, что я согласился жениться на вашей дочери! Если она вообще ваша, а не... какого-нибудь учителя, – добавил он, метнув на Андрея Петровича ядовитый взгляд.

Веневитинов тяжело покачнулся, побагровел и схватился рукой за грудь. Анна Львовна пронзительно взвизгнула.

– Вон! Вон из моего дома! Слышите? Чтоб духу вашего здесь не было!

– Полегче, мамаша! Потому что теперь здесь как раз мой дом, а не ваш, вот!

– Что? – в один голос вскричали муж и жена.

– Что? – вторил им ошеломленный Ряжский.

– А то! – пренагло отвечал Аверинцев. – Дом составляет законное приданое моей жены, а после ее смерти я наследую все ее имущество... Ну что, съели? А теперь вон отсюда, пока я вас взашей не выгнал!

Изабель шевельнулась у стены и что-то сказала.

– Что? – недовольно обернулся Максим Иванович.

– Я говорю, – уже по-русски промолвила француженка, – что это хороший мотив для убийство. Деньги, наследство – всегда самый первый причина. Да!

– Мадемуазель Плесси права, – проговорил резкий женский голос.

Мы обернулись и увидели Амалию Корф, стоявшую в дверях.

– Так что не спешите вступать в наследство, господин Аверинцев... Если доктор Соловейко подтвердит, что имело место убийство, вы будете первым подозреваемым.

Максим Иванович, как-то мгновенно стушевавшись, опустился обратно в кресло. Ряжский взглянул на часы и незаметно зевнул, прикрыв рот рукой. И все мы уже в молчании стали ждать прихода доктора.

* * *

«...Удар по голове сзади, нанесенный тупым предметом, возможно камнем, не являлся, однако же, причиной смерти... Судя по всему, жертва в бессознательном состоянии была стащена в озеро, и ее держали под водой до тех пор, пока она не захлебнулась».

Ставя точку в протоколе, я сломал перо и чертыхнулся. Вдобавок ко всему оказалось, что конец пера прорвал бумагу.

– Никита Егорыч! Тут у меня бумага... Перепишите, будьте любезны.

Явившийся на зов Былинкин состроил мученическую гримасу, скорее по привычке, но тут он увидел, что именно ему предстоит переписывать, и лицо его сразу же просветлело.

– Однако! – оживился он, пробегая глазами строки. – Значит, все-таки убийство?

– Угу, – промычал я.

– Аверинцев уже арестован? – деловито осведомился секретарь, глядя на меня преданным взором.

Я поморщился.

– Дело взял на себя сам Григорий Никанорович. По совету петербургской дамы.

Былинкин прищурился.

– Полагаете, она дала хороший совет?

– Несомненно, – твердо ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Былинкин вздохнул и вместе с моим заключением испарился в дверях.

Все та же муха, если не другая, монотонно жужжала возле стекла. Я положил голову на руки и задремал. Прошлой ночью мне совсем не удалосъ уснуть.

Сначала опрашивали свидетелей – человек сто, пьяных и полупьяных, трезвых и почти трезвых, слуг, гостей, родственников хозяев, дальних родственников... Никто ничего не знал! Никто ничего не видел, не заметил ничего подозрительного... И все как один сокрушались о погибшей.

Когда посветлело, стали обыскивать берег и почти сразу же нашли камень со следами крови и с несколькими русыми волосками, прилипшими к нему. Таким образом, вопрос об орудии убийства отпал. Оставался только один необходимый элемент головоломки – убийца, и как раз он отсутствовал начисто.

У Елены Андреевны не было врагов, о чем нам говорили все, кто знал ее. Не было врагов, но были наследники, вернее один наследник... Враги, правда, имелись у ее родителей, и они могли выбрать невесту в жертву – в качестве своеобразного способа мести.

Взять, к примеру, управляющего Зацепина, который как раз находился в городе... А Стариков – чем не подозреваемый? Или Максим Иваныч, который грозился выгнать Веневитиновых из усадьбы... Вон он как раз стучится в дверь, требует, чтобы я уходил... нет...

Я тряхнул головой и с усилием поднял ее со стола. В дверь и впрямь кто-то стучал. Бросив взгляд на часы, я понял, что спал около получаса.

– Войдите!

Мадемуазель Плесси остановилась на пороге и вздохнула, с сочувствием глядя на меня.

– Я вас потревожила, месье Аполлинер? Сидите-сидите...

Я снял очки и яростно протер глаза. Стало легче, но ненамного.

– Есть какие-нибудь новости? – спросил я.

– О! – Мадемуазель Плесси надула губы. – Грегуар лютует, – со значением сообщила она.

Фраза прозвучала в ее устах настолько дико, что я проснулся окончательно.

– Что, простите, делает Григорий Никанорович?

– Так сказал ваш человек, – ничуть не смущаясь, объяснила мадемуазель Плесси. – Тот, который наехал на пропавшего пассажира.

– Онофриев? – промямлил я, начиная понимать.

Изабель энергично кивнула несколько раз.

– Да, он! Так вот, Грегуар собрал всех подозреваемых, – продолжала она уже по-французски, – рассадил их по комнатам, а сам ходит из комнаты в комнату и кричит: «Я знаю, это ты сделал! Ты убил Елену Андреевну!» – Мадемуазель Плесси пожала плечами. – Ну как в таких условиях можно расследовать что-нибудь?

– И сколько у него набралось подозреваемых? – спросил я.

– Четверо. Во-первых, вдовец, потом бывший управляющий, потом прежний владелец усадьбы и какой-то конокрад. Но последнего пришлось сразу отпустить. Он вчера только и делал, что пьянствовал в местном трактире.

– А у остальных, получается, алиби нет?

– Управляющий говорит, что весь вечер был дома с женой. Конечно, в таких делах показания родных в расчет не берутся, но вся прислуга и дворник в один голос твердят, что хозяин никуда не уходил. Так что управляющего тоже отпустили.

– Мадемуазель Плесси... – не выдержав, я все-таки зевнул, – скажите, а кто, по-вашему, убил Елену Веневитинову?

Изабель застенчиво улыбнулась.

– О! В романах, знаете ли, убийцей всегда оказывается самое неожиданное лицо.

– А вы предпочитаете неожиданности? – заинтересовался я.

– Нет, – решительно ответила Изабель. – Но согласитесь, если ее убил муж в день свадьбы, это просто скучно. В конце концов, мог и подождать. Хотя бы из приличия!

Вошел Былинкин и, радостно улыбаясь, протянул мне переписанный набело протокол. Я сразу же увидел, что в тексте две довольно приличные кляксы.

– Что тут такое? – заинтересовалась Изабель. – О! – Она взяла протокол, повернула его боком, бросила взгляд на кляксы и решительно разодрала бумагу на четыре части. – Уволить вас мало, – на чистейшем русском языке сообщила она пораженному до глубины души секретарю, который смотрел на нее во все глаза. – Ступайте и перепишите еще раз! – добавила она уже по-французски, и Былинкин, пятясь, вышел в дверь.

– Изабель, – тихо спросил я, – что это было?

– Это? – расцвела бывшая гувернантка. – О, это слова, которые мой бывший хозяин часто повторял слугам. Я заметила, что после них все становились как шелковые, и решила, что вашему секретарю тоже не помешает их услышать.

Положительно, она нравилась мне все больше и больше. Если бы я не боялся, что мои намерения будут превратно истолкованы, я бы, честное слово, расцеловал ее.

– Ну ладно, Былинкина вы приструнили, – проворчал я. – А теперь говорите, зачем вы все-таки пришли ко мне. Насколько я понимаю, – добавил я, – у вас возникла какая-то мысль?

Изабель утвердительно кивнула.

– Выстрел в лесу, – сообщила она.

Хм, просто какое-то совпадение. До того как заснуть, я вспомнил о словах поваренка, которые никто не принял всерьез. В самом деле, Елена Андреевна не была застрелена. Но ведь что-то тот выстрел должен был значить?

– Все решили, – очень быстро продолжала француженка, – что мальчик обознался и перепутал выстрел со звуком фейерверка. Но я разговаривала с Сашей, и он настаивает, что к тому времени фейерверки уже давно закончились. Он довольно смышленый мальчик, и я не думаю, чтобы он лгал.

– Да, любопытно, – медленно проговорил я. – Возможно, поблизости находился какой-нибудь браконьер, и если так, то он мог видеть убийцу. – Я решительно поднялся с места. – Нам надо осмотреть лес.

– Представьте себе, я тоже так подумала, – гордо ответила Изабель и поправила очки.

ГЛАВА ХХIII

Снаружи царила самая благодатная погода, и Изабель сразу же как-то встряхнулась, расправила плечи и заулыбалась. Я, однако же, осторожно придержал ее за локоть, чтобы она, засмотревшись на безоблачное небо, ненароком не наступила в грязь.

– А, ваше благородие! Как изволит поживать ваша невеста?

В нескольких шагах от нас стоял конокрад Антипка Кривой и, осклабясь, переводил взгляд с Изабель на меня. Это был плечистый, длиннорукий малый, как говорили – наполовину цыган, черноволосый и загорелый. Со стороны своих цыганских предков он унаследовал горячую любовь к лошадям, которая то и дело заводила его слишком далеко. Я имел сомнительное удовольствие несколько раз сталкиваться с ним по службе, но еще ни разу мне не удавалось засадить его больше чем на месяц. Антипка был хитер и изворотлив, к тому же он обладал даром заводить везде друзей, которые были готовы давать какие угодно показания в его пользу. Странным образом, хотя он и был вором, о чем все прекрасно знали, в N его скорее любили, чем презирали. Ходили какие-то темные слухи о его подвигах – будто бы в трактире у Власа однажды он, вооруженный только ножкой от стула, один пошел на четверых пьяных возчиков и всех их утихомирил, но то было еще до моего приезда сюда. А еще, хотя Антипка был черен, как таракан, и к тому же крив на один глаз, в N за ним закрепилась прочная слава донжуана.

– Чего тебе? – неприязненно спросил я.

Изабель, вздернув брови, скептически разглядывала Антипку.

– Кто это? – спросила она у меня по-французски. Я объяснил.

– Фу-ты ну-ты... – пробормотал Антипка, на которого речь на незнакомом языке произвела, судя по всему, неизгладимое впечатление. – Ладно! Я, ваше благородие, вот чего сказать хотел. То, что у Веневитиновых невесту порешили, дело ихнее, а я человек маленький. Обидно, что кто-то подумал, – и он выразительно посмотрел на меня, – будто меня облыжно обвинять можно.

– Я тебя в чем-то обвинял? – пожал я плечами. – И потом, насколько мне известно, тебя уже отпустили.

– Еще бы меня не отпустили, – пробурчал Антипка, ковыряя землю носком сапога и косясь на совершенно невозмутимую Изабель, которая смотрела мимо него так, словно его здесь и не было. – Все в городе знают, как вы меня ненавидите, да только я вам не по зубам. Да-с!

Положительно, мне начинал надоедать бессмысленный разговор.

– Да кто ты такой, чтобы я тебя ненавидел? – вполне рассудительно, как мне казалось, ответил я. – Для такого, как ты, слишком много чести.

Конокрад слегка побледнел, несмотря на загар. Может быть, от недосыпания я плохо соображал, потому что Кривому Антипке ни в коем случае не следовало говорить подобные слова. О себе тот был очень высокого мнения, и тщеславие его было не на шутку уязвлено, когда он узнавал, что кто-то осмеливается в грош его не ставить.

– Со свету сжить хотите, – с горечью выговорил конокрад, потому что несколько торговок, пара мальчишек и приказчик из модной лавки уже собрались вокруг нас, прислушиваясь к странному разговору. – Ну да ничего. Бог – он все видит.

– Дурак ты, и больше ничего, – ответил я.

Его глаза вспыхнули злобой. Вне всяких сомнений, Антипка был не прочь сказать мне какую-нибудь дерзость, но тут подъехал экипаж Изабель, управляемый Аркадием, который слишком поздно натянул вожжи. Лошадь грудью толкнула конокрада, и он, взмахнув руками, полетел прямо в грязь. Зрители засмеялись. Весь красный, Кривой вскочил с земли.

– Смотри, куда прешь, дубина! – закричал он, грозя кулаком кучеру.

В ответ последний высказал Антипке все, что думал о тех умниках, которые сами лезут под колеса, и под конец выразил пожелание побывать на его похоронах. Кривой в долгу не остался, и, вне сомнений, перепалка продолжалась бы еще долго, если бы Изабель не забралась в карету и не велела трогать. Вскоре постылый N остался позади. Я прислонился головой к спинке сиденья и задремал. Проснулся я только от толчка, когда экипаж остановился.

– Уже приехали? – зевая, спросил я и, получив положительный ответ, выбрался наружу.

Изабель подхватила меня под руку, и мы направились вперед по тропинке, которая вела в глубь леса. Попутно моя спутница принялась пересказывать мне содержание какого-то очередного уголовного романа, почти сразу же проговорившись, кто именно в конце концов оказался убийцей.

– Ах, как неловко вышло, что я вам сказала! Ведь вы еще не прочитали книгу. Просто дело в том, что в действительности он был вовсе не тем, за кого себя выдавал, а...

Я тряхнул головой, пытаясь окончательно пробудиться. Навстречу нам из кустов выскочил лисенок, заметив нас, постоял на месте, поджав переднюю лапу, фыркнул и опрометью бросился обратно в кусты. Изабель меж тем увлеченно принялась пересказывать другой роман, который она недавно читала, а за ним третий.

«Зачем мы идем в лес? – смутно думал я, стараясь ненароком не зевнуть лишний раз. – Почти все браконьеры обитают в Лепехине, надо пойти туда, расспросить людей...»

«Так они тебе и скажут, даже если что и видели, – ехидно возразил мой внутренний голос. – Не дождешься!»

– Так мы ничего не добьемся, – сказал я своей спутнице. – Лес слишком большой, мы не сможем как следует обыскать его вдвоем.

– Мальчик, который слышал выстрел, утверждал, что стреляли не так далеко от усадьбы. Думаю, прежде всего стоит посмотреть в той стороне, – немного подумав, предложила Изабель.

Солнце зашло за неожиданно набежавшую тучу, и в лесу сразу стало сумеречно, прохладно и неуютно. Ели стояли нахохлившись, тоненькие сосенки слегка поскрипывали на ветру. Мадемуазель Плесси уверенно двинулась вперед, я, смирившись, зашагал за ней. Но вот выглянуло солнце и осветило лес, который сразу же приобрел праздничный, нарядный вид. Издалека послышался звон колокола, который все приближался. Значит, мы и в самом деле двигались к усадьбе.

Немногие рябины стояли, расправив оранжевые кисти ягод. На ходу я сорвал пару ягод, пожевал их, скривился и выплюнул, но желание уснуть зато чудесным образом куда-то исчезло. Изабель улыбнулась мне, и я поймал себя на том, что тоже улыбаюсь ей.

– Если и правда стрелял лепехинский браконьер, – сказал я, – то, скорее всего, дядя Митяй. Он большой охотник бродить по ночам. Говорит, что в темноте видит, как кошка. Он...

Изабель ушла на десяток шагов вперед, а я как встал, так и остался стоять.

Неподалеку от меня стояла невысокая рябина, усыпанная оранжевыми ягодами. Приглядевшись, я заметил на листьях какие-то бурые разводы и невольно насторожился.

– Изабель! Идите сюда.

Она обернулась и поспешила обратно.

– Что такое? Вы что-нибудь обнаружили?

– Не знаю, – проворчал я, косясь на рябину. – Давайте осмотрим тут все вокруг. Мне кажется... да, я почти уверен, что на листьях кровь.

И мы принялись за поиски, которые, впрочем, не заняли даже четверти часа. На поляне, полускрытой за кустами боярышника, мы обнаружили очередную загадку этого непростого дела, а именно – труп неизвестного господина с пулей в голове.

* * *

– Карманы, – сказал я, обращая внимание спутницы на одежду неизвестного.

– Вы думаете... – начала Изабель.

– В них явно рылись. Похоже, кто-то побывал тут до нас.

– Убийца? – шепотом спросила Изабель.

– По-видимому. – Я подошел ближе и склонился над трупом.

Мужчина был не молод, но и не стар, одежда вполне приличная, но ничего особенного. То же самое можно сказать и о его внешности. С некоторой неохотой я принялся ощупывать карманы. В сюртуке ничего не было. Я расстегнул пуговицы и увидел возле жилетного кармана золотую цепочку.

– А часы снять не успели, – заметил я, вытягивая их из кармана.

Щегольская крышечка, инкрустированная перламутром и украшенная диковинными вензелями. Тонкая работа, сейчас таких уже не делают.

Щелк!

Старинные часы прозвенели печальную и нежную мелодию и умолкли. Мы с Изабель, пораженные до глубины души, уставились друг на друга.

Потому что только что прозвучала та самая мелодия, которую довольно фальшиво напел нам управляющий гостиницы «Ренессанс» в славном городе Глухове. Значит...

– Что вы тут делаете, господа?

Изабель подскочила на месте. Я поспешно обернулся.

Возле старой сосны, ствол которой в лучах солнца отливал розовым, стояла баронесса Корф. За ее плечом виднелось негодующее лицо Григория Никаноровича. Я медленно выпрямился.

– Доброе утро, сударыня... Здравствуйте, Григорий Никанорович! Позвольте вас познакомить. Кажется, господин Стоянов уже никогда не будет вредить интересам Российской империи. Он мертв, и похоже на то, что его убили около двенадцати часов тому назад.

ГЛАВА ХХIV

Меня забросали вопросами. Я честно ответил на все. Баронесса снизошла до улыбки и объявила, что мне самое место в рядах их службы. Григорий Никанорович от ее слов сделался как-то задумчив и потер усы.

– У вас поразительная работоспособность, голубчик... Где бы вы ни появились, там сразу же – хоп! – и труп.

– Уж не думаете ли вы, что именно я их произвожу? – возразил я, пожимая плечами.

Меж тем Амалия Корф еще раз – весьма профессионально, должен признаться, – обыскала тело, но не обнаружила ни бумаг, ни кошелька – словом, ничего.

– Любопытно, – задумчиво пробормотала она.

Исправник вытер лицо платком и потребовал объяснений, заявив, что лично у него, к примеру, уже голова идет от всего кругом. Новое убийство как-то связано с гибелью Елены? Может быть, Стоянов видел убийцу? Что он вообще делал здесь? У него в усадьбе были сообщники? А может быть, Стоянов и убил несчастную дочь хозяев? Скажем, она заметила, что подозрительный неизвестный отирается возле усадьбы. Но тогда кто убил самого Стоянова?

– Терпение, милостивый государь, терпение, – хмуро отозвалась Амалия. – Уверяю вас, в свое время мы получим ответы на все вопросы, которые вас так интересуют. Покамест следует вызвать доктора и понятых, зафиксировать факт убийства и приняться за следствие. – Она улыбнулась Ряжскому, который жалобно смотрел на нее. – Не унывайте, Григорий Никанорович. Награды так просто не даются, их приходится зарабатывать.

Услышав последнее, Ряжский как-то приосанился, малость посветлел лицом и объявил, что сейчас же вызовет подмогу. Получив на то дозволение петербургской дамы, он поспешно удалился, причем сучья под его ногами трещали так, словно по лесу пробирался медведь.

Едва он ушел, баронесса Корф обернулась ко мне.

– Должна признаться, вы проделали превосходную работу, милостивый государь. Так что я очень, очень вами довольна. Скажите, – она слегка понизила голос, – вы никого не заметили вчера ночью в лесу?

– По правде говоря, меня там даже не было, – ответил я. – Мы с мадемуазель Плесси находились у озера, где и обнаружили тело... тело несчастной невесты.

Амалия нахмурилась.

– Но, может быть, вы видели кого-нибудь издали? – настаивала она. – Что-нибудь заметили особенное? Чье-то отсутствие, к примеру? Нет?

– Я пришел в усадьбу очень поздно. Боюсь вас разочаровать, но я ничего такого не видел, – отозвался я. И тут мне в голову пришла одна мысль: – А может быть, вам стоит расспросить мадемуазель Плесси? Она была на свадьбе все время.

Увы, оказалось, что мадемуазель Плесси как свидетель совершенно бесполезна. Она могла подробно перечислить все пирожные, которые изготовил ее соотечественник, но вот в том, что касалось людей, память у нее оказалась никудышная. Да и потом, за столом было столько гостей! Сначала все только сидели, а потом начались танцы, одни ходили туда, другие сюда, дети бегали и кричали... Разве за всеми уследишь?

– Я не о том, – отмахнулась баронесса Корф. – Но, может быть, вы заметили что-то особенное, что-то...

И в то же мгновение грянул выстрел.

* * *

Фуражка слетела с меня и упала на землю.

– А-а-а! – истошно завизжала Изабель и, кинувшись ко мне, сбила меня с ног, так что я покатился на траву вслед за своим головным убором.

– Оставьте меня в покое! – просипел я, пытаясь достать оружие. Бесполезно – оно застряло в кармане и не выходило наружу.

– Вы целы? – с тревогой спросила Изабель. – Я ужасно испугалась!

Тут я с опозданием сообразил, что она почти лежит на мне, и мне захотелось провалиться под землю.

– Со мной все в порядке, – сказал я, снимая листик, прилипший к ее щеке.

– Вы не ранены?

– Нет-нет! А вы не видели, откуда стреляли?

– Из-за деревьев, – подбородком указала направление Изабель. – А что, если он выстрелит снова?

Оглушительный треск был ей ответом, и в следующее мгновение из чащи с противоположной стороны леса вылетел кучер Аркадий, ругаясь на чем свет стоит.

– Осторожно, Аркади! – взвизгнула Изабель. – В нас стреляли!

– Да слышал я, слышал! – огрызнулся кучер. – Ох, полезли искать приключений на свою голову... – Он заметил труп и застыл на месте. – Это что, его ухлопали?

– Не ваше дело, – отозвался я, кое-как поднимаясь на ноги и отряхиваясь от прошлогодних листьев.

– Ну конечно, не мое, – фыркнул непочтительный кучер. – Так что, ее убили? – внезапно спросил он.

Тут только я заметил, что Амалия Корф сидит возле сосны, то открывая, то закрывая глаза, а на ее правом плече медленно расплывается красное пятно. Изабель ахнула, закрыла рот руками и подалась назад. Я поглядел на простреленную фуражку, на раненую, снова на фуражку...

– Амалия Константиновна!

Она только закрыла глаза и выдохнула:

– Доктора... сейчас же. Кажется, кость задета. Не повезло.

Кучер вопросительно поглядел на Изабель. Она утвердительно кивнула головой, и Аркадий со всех ног бросился бежать к усадьбе, в то время как я и мадемуазель Плесси занялись раной баронессы Корф.

* * *

– Рикошет, – сказал доктор Соловейко.

Я непонимающе уставился на него.

– Что, простите?

– Стрелявший метил в вас, попал, по счастью, только в фуражку... да-с. Могу вам сказать, что вершком ниже, и вы бы уже со мной не разговаривали.

– Это бы меня очень огорчило, – серьезно сказал я, и доктор глубокомысленно кивнул.

– Не стану с вами спорить... Итак, от выстрела фуражка слетела с головы, а пуля полетела дальше, задела ствол дерева и рикошетом отскочила в нашу гостью. Довольно неприятное ранение, должен вам сказать. Если бы мадемуазель Плесси не перевязала ее так ловко, что почти остановила кровотечение, у меня было бы гораздо больше хлопот, да-с... – добавил доктор с улыбкой.

Я пожал ему руку, попросил никому не сообщать о случившемся. Доктор пообещал, что не проговорится ни единой живой душе, но уже по тону его было ясно, что он считает подобные предосторожности излишними. Через несколько часов весь N и без его участия будет в курсе произошедшего.

– Ирина Васильевна – бывшая сиделка, я попросил ее ухаживать за раненой. Веневитиновы тоже обещают сделать все, что в их силах, хотя у них сейчас непростое время, вы понимаете...

– Похороны? – спросил я.

Доктор кивнул и продолжил:

– Что же касается баронессы... полагаю, при надлежащем уходе она уже через несколько дней будет на ногах. Но пока ей необходим полный покой.

Оставшись один, я достал записную книжку и кратко занес в нее все, что произошло нынче утром. А затем задумался, смежив веки.

Итак, Стоянов выбыл из игры... Кто его убил? Почему? А последний выстрел? Может быть, стреляли как раз в баронессу Корф, но промахнулись и попали в меня, и только отрикошетив, пуля нашла свою истинную цель? Или кто-то действительно хотел меня убить? Кто? Антипка Кривой, к примеру, которого я совсем недавно поставил на место? Или...

В дверях прошелестело женское платье. Даже не открывая глаз, я понял, что вошла Изабель.

– А почему вы такой хмурый, Аполлинер? Что-нибудь случилось?

– Вы забыли? – проворчал я, глядя на простреленную фуражку, которая лежала передо мной на столе. – Еще одно убийство и покушение на убийство. Так что особых поводов для радости нету.

– Ах, ну да, – закивала француженка. – Но, с другой стороны, самое главное, что вы живы. А с баронессой все будет хорошо. Григорий Никанорович приставил к ее комнате двух человек, так что ничего с ней не случится.

– А где сам Григорий Никанорович? – спросил я.

– Вернулся в город. – Изабель лукаво посмотрела на меня. – По-моему, он не в своей тарелке. Столько происшествий за последние дни, у людей накопилось множество вопросов, а у него ни одного ответа.

Я поморщился.

– Вряд ли следствие сильно продвинется, пока баронесса Корф больна, – буркнул я.

– Я бы так не сказала! – живо возразила француженка. – Я знаю по меньшей мере одного человека, который мыслит ничуть не хуже баронессы Корф.

И она бросила на меня настолько красноречивый взгляд, что, честное слово, я не нашелся, что ей ответить.

* * *

– По-моему, Никита Егорыч, вы слишком смелы в своих теориях.

– Григорий Никанорович! Да ведь, когда спокойствие империи поставлено на карту, может быть все что угодно! В конце концов...

Признаюсь, я вернулся в N с одной-единственной мыслью – как следует наконец выспаться, потому что к концу дня (а мне пришлось еще заполнять бумаги, вести допросы в усадьбе и заниматься прочими делами) я совершенно вымотался. Однако уже на пороге гостиницы меня встретил урядник Онофриев и радостно сообщил, что Григорий Никанорович жаждет меня видеть. Сейчас же! Немедленно!

...Я постучал в дверь и, услышав властное «Войдите!», толкнул ее. При моем появлении Ряжский и секретарь тотчас же смолкли. Кроме них, в кабинете никого не было.

– Прибыл согласно вашему приказанию, Григорий Никанорович, – сказал я.

Исправник переглянулся с Былинкиным. Мне показалось, что у секретаря был торжествующий вид, у Григория же Никаноровича вроде как смущенный. А впрочем, я слишком устал, чтобы делать какие бы то ни было выводы.

– Итак? – отрывисто спросил Ряжский, когда я сел. – Удалось выяснить что-нибудь новое?

– То же, что и всегда, Григорий Никанорович, – пожал я плечами. – Никто ничего не видел, не слышал и не замечал.

– Но ведь кто-то же стрелял в баронессу Корф! – вскинулся исправник. – Приехавшую, между прочим, из самой столицы!

Я кашлянул.

– Осмелюсь вам напомнить, Григорий Никанорович, что стреляли все же в меня.

– Э! – отмахнулся Ряжский. – Не обижайтесь, голубчик, но не настолько важная вы птица, чтобы вас убивать. – Я вспыхнул, но промолчал. – Разумеется, убить хотели баронессу, а в вас попали, думаю, случайно.

И как прикажете спорить с таким человеком? Правильно: никак.

– По поводу убийства Стоянова тоже ничего не удалось выяснить?

– Не совсем так. Доктор Соловейко извлек из тела пулю.

– Ну и?

– Стреляли из револьвера. Американского, скорее всего. А в меня... то есть в баронессу Корф стреляли из ружья.

– Гхм! – Исправник значительно сжал губы. – Полагаете, тут замешаны разные люди?

– Весьма возможно.

– Ага... Так-так... – Григорий Никанорович бросил быстрый взгляд на Былинкина. – Кстати, – внезапно решился он, – как поживает мадемуазель Плесси?

– Насколько мне известно, с ней все в порядке, – несколько удивившись такой постановке вопроса, ответил я. – А что?

– Да так, – загадочно молвил исправник. – Никита Егорыч, знаете ли, предположил тут, что она французская шпионка.

Это было так неожиданно, что я резко выпрямился на стуле.

– Вы шутите, милостивый государь?!

– Отчего же, Аполлинарий Евграфович, – обиженно возразил Былинкин. – И вообще, какие могут быть шутки в таком деле! Но, посудите сами, все выглядит довольно странно... Появилась какая-то француженка, о которой нам ничего не известно, приклеилась к вам непонятно отчего, ходит за вами по пятам, находит трупы... Куда вы, туда и она. Согласитесь, совершенно непонятно! Я не удивлюсь, если узнаю, что она никакая не гувернантка, а агент заграничного правительства. В конце концов, нам уже известно, что в деле замешаны немцы, а где немцы, там жди и французов.

– В самом деле, – поддержал его Григорий Никанорович. – И кучер ее тоже очень подозрительная личность!

Я попытался представить себе милейшую мадемуазель Плесси в роли заграничного агента, присланного по мою душу, но, честно говоря, мне это удалось с трудом, а вернее, не удалось вовсе. Близорукая женщина средних лет, охотница до уголовных романов, которые она поглощает пачками, никак не подходила на роль шпионки. Да и недотепа-кучер Аркадий, который едва справлялся со своими лошадьми, тоже не производил впечатления человека, способного справиться с чем-то большим, нежели сидение на козлах.

– Значит, мадемуазель Плесси – французская шпионка? – спросил я вслух.

– Именно так, – с готовностью отвечал Былинкин. – Я уверен, она охотится за чертежами, которые украли те двое немцев. Что, если она убила Стоянова и пыталась сегодня избавиться от баронессы Корф?

– Вы в своем уме? – уже сердито спросил я. – Как Изабель могла ранить баронессу, если мы трое были вместе?

– А может быть, стрелял кучер? – высказал предположение Григорий Никанорович.

Я покачал головой:

– Нет. Он появился совершенно с другой стороны. И потом, если допустить, что Изабель шпионка, то как вы объясните, что именно она остановила кровотечение у баронессы? Доктор Соловейко сказал, что, если бы не мадемуазель Плесси, последствия могли быть самыми плачевными.

Былинкин открыл рот. Такого оборота он явно не ожидал.

– Так что зря вы тут наябедничали, – добил я его. – Лучше бы рассказали, как сегодня утром она заставила вас переписывать бумагу и сказала, что вас надо гнать в шею. Уверен, Григорию Никаноровичу вы об этом не сказали.

– При чем тут это? – возмутился секретарь. Теперь он был красен как рак.

Я встал с места и сверху вниз с презрением посмотрел на него.

– При том, милостивый государь, что вы глупец! Мадемуазель Плесси – шпионка? Выдумали бы что-нибудь более правдоподобное. А еще лучше – занимались бы своими прямыми обязанностями, вместо того чтобы клеветать на честных людей.

– Вы не имеете права так со мной разговаривать! – заверещал Былинкин. – Я не желаю выслушивать от такого, как вы...

– Спокойно, господа, спокойно, – вмешался Григорий Никанорович, жестом приглашая меня сесть. – Довольно! – крикнул он, видя, что Былинкин никак не может успокоиться и готов продолжить. – Хватит ссориться. Ваша бдительность, Никита Егорыч, весьма похвальна, но, похоже, совсем не по адресу. А вы, Аполлинарий Евграфович, тоже, пожалуйста, держите себя в руках. Я понимаю, что вам обидно за невесту, но Никита Егорыч, так сказать, действовал из лучших побуждений...

Мне надоел весь этот вздор, и я поднялся.

– Прошу прощения, господа... У меня выдался непростой день, и к тому же так сложилось, что ночью я совсем не спал. Я... Позвольте откланяться.

– Конечно-конечно, голубчик! – вскричал Григорий Никанорович. – Разве мы вас задерживаем? Идите, конечно. И отдохните, обязательно отдохните! Завтра мы с вами примемся за работу. Столько дел, столько дел... И Венедикт Палыч чуть ли не каждый час требует к себе с докладом, как все продвигается. Суровые нынче времена! С начальственных лиц такой спрос...

Я откланялся и ушел.

ГЛАВА ХХV

Проснулся я в седьмом часу, когда на улице уже вовсю горланил очередной петух, а сквозь ставни пробивался жиденький серый рассвет. Лучи его высветили простреленную фуражку, брошенную на стул, и я отвернулся к стене, чтобы не видеть ее. Мне надо было спокойно поразмыслить.

Итак, все началось с человека, у которого в кармане был паспорт на имя Петровского. С человека, которого выбросили из поезда и который погиб, сломав себе шею.

Он был как-то связан с Леманном и Фридой Келлер и наверняка знал, где находятся чертежи. Но имени его Амалия Корф не смогла или не захотела мне сказать, а между тем я чувствовал, что это очень важно. Узнав, кем на самом деле был тот загадочный неизвестный, я сделал бы громадный шаг в расследовании.

Потому что именно убийство незнакомца было отправной точкой всего дела. Остальное – исчезновение трупа, обыск в моей квартире, гибель Стоянова и покушение на баронессу Корф – последовало позже, и я был уверен, что рано или поздно разберусь во всех обстоятельствах. Но сначала надо выяснить истинную личность владельца паспорта Петровского...

Я встал, зажег свет, взял чистый лист бумаги, очинил карандаш и принялся за работу. Когда-то я недурно рисовал и теперь надеялся, что мое умение окажет мне добрую службу. Затем полюбовался на рисунок и решил, что этого окажется вполне достаточно, после чего полез в кошелек. От ста рублей, пожалованных анонимным доброжелателем, еще оставалась весьма приличная сумма, и я решил, что могу без убытка для себя предпринять путешествие в славный город Санкт-Петербург.

Я облачился в штатскую одежду, однако же захватил с собой документ, удостоверяющий мою принадлежность к полиции. Тем временем за правой стеной кто-то завозился, раздался звон чего-то хрупкого и стеклянного, пришедшего в соприкосновение с полом, и приглушенный досадливый возглас на французском.

Сойдя вниз, я почти сразу же наткнулся на Марью Петровну, хозяйку заведения, – полную, румяную светловолосую женщину лет сорока пяти, весьма цветущей наружности. Почти всегда, когда я видел ее, она что-то делала по хозяйству, прибирала, считала и отдавала приказания немногим слугам, которые водились в «Уголке». Вот и сейчас она несла куда-то банку с вареньем, хмуро разглядывая ее на свет.

– Доброе утро, Марья Петровна, – сказал я. – Вам случаем не известно, когда ближайший поезд на столицу останавливается в Глухове?

Как я уже упоминал, в N нет железнодорожного сообщения – во многом благодаря самодурству Старикова, который в свое время не пожелал, чтобы по его землям проходила железная дорога. Поэтому всем любителям странствий и путешествий приходится ехать на ближайшую станцию в Глухов, где останавливаются почти все поезда, исключая разве что курьерские.

Марья Петровна поставила на стол банку, справилась в своем гроссбухе, в который она заносила всю более или менее полезную информацию, и ответила, что поезд только что ушел, а следующий ожидается через четыре часа.

– Тогда я, пожалуй, для начала позавтракаю, – сказал я.

Часу в девятом вниз сошла мадемуазель Плесси и тотчас же затеяла с хозяйкой жаркую дискуссию о кисейном зонтике от солнца, который она собиралась приобрести. По словам Изабель, решительно все владельцы модных лавок в N понятия не имеют о моде. А между тем зонтик совершенно ей необходим, она просто не знает, что с ней сделается, если хоть один луч солнца коснется ее лица.

– Так за чем же дело стало? – улыбнулась Марья Петровна. – Езжайте с вашим женихом в Петербург да купите там все, что ваша душа пожелает.

– Мы едем в Петербург? – оживилась мадемуазель Плесси, подсаживаясь ко мне. – А в столице много модных лавок? Должна вас предупредить, я очень, очень щепетильна в вопросах моды!

Я поглядел ей в лицо, вспомнил вчерашние намеки Былинкина и Григория Никаноровича... Да нет, вздор, вздор, вздор!

– И вот еще что, мадемуазель... – услышали мы густой, неторопливый голос хозяйки. – Скажите своему человеку, чтобы не бузил, а то он вчера играл в карты с моими лакеями, да ни с того ни с сего и принялся их лупить.

Изабель вытаращила глаза.

– В карты? Он играл? Боже мой! Какой кошмар! Вызовите его сюда немедленно! Я ему задам... этот, как его... головомойка!

Следующие четверть часа я имел удовольствие наблюдать истинную комедию. Вызванный хозяйкой Аркадий, на чьем лице красовался внушительных размеров синяк, бурчал, отрицал, возмущался, что здешние лакеи играют нечестно, божился, что больше не будет драться, и тут же, не сходя с места, пообещал свернуть шею половому Мишке, если тот попробует еще раз его надуть. Изабель звенящим от негодования голосом отчитывала его по-французски, прислуга ухмылялась, Марья Петровна твердила, что у нее честное заведение и все без обмана... Наконец мне их перебранка надоела, и я поднялся из-за стола.

– Аркадий! Запрягай лошадей.

– Ишь, раскомандовался... – пробурчал кучер, однако же отправился выполнять мой приказ.

Изабель чихнула и поправила очки.

– Знаете, – внезапно сказал я ей, – вы можете не ехать со мной, если вам не хочется.

– А если мне хочется? – обиженно возразила Изабель. – И потом, вы знаете, все эти убийства... В книгах они, может быть, и уместны, но как только я вспомню ту бедняжку в озере... – Она не удержалась, всхлипнула и вытащила платок. – Мне просто необходимо немного развеяться, – пояснила мадемуазель Плесси, немного успокоившись.

Я задумался. Собственно говоря, нехорошо обижать Изабель из-за глупостей, которые мне наговорили вчера исправник и секретарь. И еще, помнится, я подумал, что если дела будут и впредь продолжаться таким образом, то, пожалуй, скоро я и впрямь окажусь женатым. А когда через несколько минут я случайно услышал, как Изабель на ломаном русском тайком выспрашивает у хозяйки, не знает ли она, есть ли у меня в Петербурге невеста, причем Марья Петровна по доброте душевной всячески стремится ее успокоить, я окончательно укрепился в мысли, что Изабель Плесси является именно той, за кого себя выдает.

Без особых приключений мы добрались до глуховского вокзала, где приобрели два билета в первый класс. Мадемуазель Плесси хотела заплатить за себя сама, но я и слушать ее не пожелал.

Поезд, свистя и одышливо пыхтя, подкатил к станции. Засуетились носильщики, перрон наполнился спешащими людьми. Мы с Изабель поднялись в вагон и заняли наши места.

– Путешествия – это хорошо! – объявила она, улыбаясь мне.

Как только поезд тронулся, я извинился перед Изабель и вышел в коридор, где сразу же наткнулся на кондуктора.

– Уголовная полиция, – представился я. – Мы ищем вот этого человека, который несколько дней назад ехал на поезде Москва—Петербург. – И я развернул перед ним рисунок, на котором с максимальной точностью постарался передать черты лже-Петровского. – Вы не помните, был ли у вас такой пассажир?

Кондуктор ответил, что в его вагоне такого человека точно не было, и я отправился дальше. Я обошел весь поезд, включая грязный и прокуренный третий класс, и везде натыкался на один и тот же ответ.

В сущности, я не был удивлен, ведь между Москвой и столицей ходило несколько поездов, и, чтобы с первого раза попасть на тот, который был мне нужен, требовалось недюжинное везение. По моей мысли, незнакомец не мог появиться в поезде из ниоткуда. Он сел на какой-то станции, и хоть один из кондукторов обязан был его приметить. А узнав, откуда тот человек ехал, я, быть может, получил бы в руки ту самую ниточку, потянув за которую сумел бы распутать весь клубок.

Вернувшись в купе, я не обнаружил там Изабель, на диване лежала только ее книжка, которую она взяла с собой в дорогу. Французское заглавие повествовало о чем-то кровавом и зловещем, и я невольно улыбнулся. Похоже, моя спутница никогда не изменяла себе.

Она вошла, прикрыла дверь и села на место.

– А я-то думал, куда вы делись? – шутливо заметил я.

– О! Мне просто понадобилось выйти. – Она мило покраснела. – И еще кондуктора... Представляете, они сбились в коридоре и шушукались о каком-то полицейском в поезде. Из-за них я и задержалась, все никак не могла их обойти.

– О чем же они говорили? – как можно небрежнее осведомился я. – Ну, полицейский, ну и что?

– Понятия не имею, – отозвалась мадемуазель Плесси, вновь взявшись за свою книгу. – Если я правильно поняла, они боялись, что у них могут быть неприятности из-за какого-то Николя.

– Николая?

– Да, что-то вроде того. – Она беззаботно пожала плечами и углубилась в чтение.

– А как они выглядели? – через минуту спросил я, не утерпев.

Мадемуазель Плесси опустила книгу и посмотрела на меня поверх очков, что придавало ей необычайно ученый вид.

– Ну, двое обыкновенных кондукторов... Один старый, седой, другой коротышка. А потом подошел третий, такой блондин с усами и бегающими глазками. И они опять стали шушукаться.

Дверь растворилась, и тот самый светловолосый усатый кондуктор, которому я первому задал свой вопрос, одарил нас солидной улыбкой.

– Не желаете ли чего-нибудь, сударь, и вы, сударыня? До Петербурга еще далеко, но на следующей станции будет буфет.

– Да, расскажите нам подробнее про буфет, – необычайно вежливо молвил я. – Сколько минут поезд будет стоять на станции?

Он вошел, и в то же мгновение я ногой захлопнул дверь и схватил его за горло. Кондуктор так поразился, что даже глазки его – бегающие, как верно подметила мадемуазель Плесси, – на мгновение прекратили свое движение.

– Что вы, господин... – захрипел он умоляюще.

Изабель, опустив книгу, в легком ошеломлении смотрела на нас обоих.

– Вас в детстве мама не учила, что лгать нехорошо? – спросил я. – Особенно полиции.

– Право же, не понимаю, о чем вы... – пробормотал он.

Ослабив хватку, я швырнул его на диван возле Изабель, достал из кармана рисунок и развернул его.

– Меня интересует вот этот человек. Кто он, как его зовут, где он живет и с кем ехал в поезде. Ну?

Кондуктор дернул шеей и поправил покосившийся воротничок. Губы его стянулись в узенькую, недобрую линию.

– Странные у вас методы, господин полицейский... Чуть что – и сразу же хвать за горло... Я же вам уже сказал – в жизни не встречал этого человека. Не был он у меня в вагоне, готов поручиться. Я девять лет на железных дорогах служу, у меня дядя на телеграфе работает... Вы не имеете права так себя вести, а за горло хватать – тем более. У меня есть репортер знакомый, так я ему могу про ваше самоуправство рассказать. – С каждым словом малоприметный человечек обретал уверенность, а я все более и более терял почву под ногами. – Он вас так пропишет, что вас со службы погонят... Без выходного пособия, – глумливо прибавил он. – Так что держите руки при себе! Нет такого закона, чтобы вашему брату руки распускать.

Он совершенно очевидно что-то знал и для человека, которому нечего скрывать, вел себя слишком заносчиво. Поневоле я пожалел, что с самого начала избрал неверный путь. Просто он пытался меня провести, а я вранья терпеть не могу. Примирительно улыбаясь, я сунул руку в карман и подумал: «Надо было сразу предложить ему денег... Ясно же – дешевая, мелкая душонка, за целковый продаст и маму, и дядю, и телеграф в придачу».

– Послушайте, любезный... – начал я, и тут меня прервал визг Изабель. Бросив свою книжку, она лихорадочно рылась в ридикюле.

– Что такое? – сердито спросил я.

– Мой кошелек! – взвизгнула француженка. – Его украли! – Она вся раскраснелась, ее глаза горели. – Двести рублей, не меньше... – Она подскочила на месте. – Постойте, да это он! – заверещала она на весь вагон, указывая на опешившего кондуктора. – Больше никто не мог сюда войти! Конечно, он! Держите его, я сейчас же вызываю полицию! – Она вскочила с места.

– Право же, мадам, вы меня поражаете, – презрительно проговорил кондуктор. – Да кто бы стал меня держать на работе, если бы я такими вещами занимался.

– Ну мы еще посмотрим... – сказал я. – Вверх руки поднимите, пожалуйста.

– Вы не имеете права... – пробулькал он.

– Имею. Я полицейский.

Пожав плечами, кондуктор поднял руки. На лице его было написано совершенное презрение.

– Нет, все-таки я пожалуюсь на вас своему приятелю... – бубнил он, пока я обыскивал его карманы. – Просто черт знает что такое! На честного человека возводить напраслину...

– Напраслину, говорите? – спокойно спросил я.

И вслед за тем извлек из его брючного кармана розовый, трогательный, расшитый бисером дамский кошелечек, который я сто раз, не меньше, видел в руках мадемуазель Плесси.

ГЛАВА ХХVI

– Двести рублей – большие деньги, – сказал я, глядя в лицо совершенно раздавленного человечка. – Конечно, с хищением десяти тысяч казенных рублей с телеграфа, к примеру, не сравнишь, но вполне тянет на крупную кражу.

– Я не брал... – прошептал кондуктор. – Клянусь...

– Ага, рука сама взяла, – безжалостно оборвал его я. – Мне частенько приходится слышать такие оправдания. Кстати, ваш друг репортер случайно не хроникой занимается? Не то я могу дать ему хорошую тему для сообщения: взятие с поличным вора на Николаевской железной дороге[43].

– Протокол! – категорично потребовала мадемуазель Плесси. – В тюрьму его!

– И дядю могут попросить с телеграфа, потому что его племянник вор, – добавил я. – Погонят со службы без выходного пособия. А? Ну как?

Кондуктор переводил взгляд с меня на мою спутницу и обратно. Теперь у него был покорный, даже затравленный вид, и – признаюсь честно – подходил он ему куда больше, чем недавняя уверенность в себе.

– Хорошо... – прошелестел мужчина. – Чего вы от меня хотите?

– Правды, – коротко ответил я и постучал пальцем по рисунку. – Вернемся к нашим баранам, как говорят французы. Итак, повторяю свой вопрос. Кто это такой?

– Вы не отправите меня в тюрьму? – внезапно спросил кондуктор. – У меня семья. Я не виноват, честное слово. Я...

– Все зависит от того, что ты нам расскажешь, – сказал я. – Прежде всего, как тебя зовут?

– Николай. – Он хотел сесть, но поглядел на мадемуазель Плесси и предпочел устроиться на диване напротив.

Так... Стало быть, он и есть тот самый Николя, из-за которого двое кондукторов опасались неприятностей. Я послал мадемуазель Плесси благодарный взгляд.

– Как фамилия?

– Хомутов.

– Где живешь?

Он назвал адрес. С каждым ответом его плечи опускались все ниже. Я же, сев рядом с мадемуазель Плесси, заносил в записную книжку все его показания.

– Что за человек изображен на рисунке?

– Приятель мой.

Такого ответа я ожидал меньше всего, но решил пока не показывать своего удивления.

– Как зовут твоего приятеля?

Кондуктор вздохнул.

– Васька... Василий Столетов.

– Отчество знаешь?

– Знаю. Агеевич.

– Где живет?

– Где? Да везде понемногу... У него в Петербурге комната, он туда всегда возвращался.

– Мне адрес нужен.

Выяснилось, что Столетов в Петербурге предпочитал Васильевский остров.

– Замечательно... Чем он занимался, твой приятель?

– Так... – угрюмо пробормотал Николай. – Можно подумать, вы не знаете...

– Я бы хотел услышать твой ответ.

– Ну... Он по железным дорогам был специалист.

Мгновение я смотрел на него, не понимая.

– Вор?!

Плечи Николая Хомутова совсем поникли.

– Вы, полицейские, так называете, а бедному человеку жить надо, – тяжело вздохнул он.

И тут я понял все. Все-все, до самого конца. И то, почему Леманн и Фрида Келлер, имея с собой важнейшие чертежи, вдруг ни с того ни с сего неожиданно сошли с поезда; и то, почему они застряли на несколько дней в провинциальной глуши; и слезы шпионки, и ее красные глаза... и то, почему у мертвого Столетова не имелось при себе билета... Должно быть, агенты предусмотрели все и уже были готовы выбраться из России, но лишь одного не учли – что железнодорожный вор украдет у них вещи, а в их числе и бесценные листки голубой бумаги.

Как же просто все было на самом деле! И каким сложным казалось!

А Хомутов, которому уже нечего было терять, меж тем рассказывал, что Васька знал железную дорогу как свои пять пальцев... На одной из промежуточных станций Хомутов тайком пускал его в вагон, а дальше уже Ваську не надо было учить, что делать... Он крал у генералов, крал у дам, один раз обворовал директора императорского театра. Был дерзок, смел, находчив и, даже когда его чуть не схватили с поличным, так сумел отвертеться, что перед ним вынуждены были извиняться. Ну и, само собой, часть добычи Столетов всегда отдавал другу-кондуктору, который в случае чего всегда был готов его выручить. Правда, о последнем обстоятельстве Хомутов мне, конечно, не сказал, но я и так понял.

– И вы не боялись попасться?

– А что? – обиделся кондуктор. – Мы не жадничали, жадность – она не одного человека сгубила... Однажды Васька у одной актрисы гарнитур бриллиантовый стащил, так мы потом на вырученные за него деньги спокойно прожили месяцев девять, не меньше. С толком надо действовать... с расстановкой. – Он посмотрел на меня и отвел глаза.

– Ладно, – сказал я. – Недели две назад твой друг с твоего ведома обокрал очередных пассажиров. Что ты можешь о них сказать?

– Я? Ну... Обыкновенные вроде люди, ничего такого, не актеры, не знаменитости... Ехали в Петербург из Москвы.

– Подробнее, пожалуйста, – поторопил его я, видя, что он находится в затруднении.

– Да что там говорить... Дама молодая, красивая... Господин... высокий такой, молчаливый... Потом он, правда, ох как разговорился, когда обнаружил пропажу чемоданчика. Он, значит, отлучился ненадолго, а дама вроде как задремала. Ну, Васька и не растерялся... И чего они так кричали? Он у них только самый маленький чемоданчик взял.

– Что там было? – спросил я, чувствуя, как желваки ходят по скулам.

– Женские тряпки разные, шкатулка с колечками, деньги...

– Еще что?

– Еще? Да все вроде...

Я поглядел на его лицо. Лжет он мне или нет? Да нет, вроде не лжет... Наверное, чертежи были для предосторожности спрятаны во второе дно чемодана.

– Ты точно уверен, что там больше ничего не было?

– За кого вы меня принимаете? Да и колечки были так себе, прямо скажем, видали мы и получше... Деньги мы поделили, украшения – тоже...

– Фу, какая гадость, – заявила мадемуазель Плесси, до того молчавшая. – Аполлинер! Спросите у него, что они сделали с платьями.

Я перевел вопрос моей спутницы.

– Тряпки? Да на кой они мне... Ворованные – хлопот не оберешься. Васька их Китти отдал.

– Китти? Его подруга? – напрягся я. – Так, так... Как фамилия, где живет?

Выяснилось, что Хомутов знал только улицу, а дом – лишь примерно.

– Такой большой, штукатуренный по фасаду, в три этажа... А зовут ее Катя. Какая она Китти? Катя Кадочкина.

– Тоже воровка?

– Почему обязательно воровка? – вяло возразил кондуктор. – Швея она. И очень хорошая. Вася жениться на ней хотел. Ну и... ремеслом каким-нибудь заняться или лавочку там открыть...

Изабель вполголоса бросила по-французски пару фраз.

– Ты кое о чем умолчал, приятель, – сказал я, выслушав ее. – Что там с паспортом на имя Петровского? Кажется, он тоже находился в чемодане?

– А, ну да... – пробормотал Хомутов. – Паспорт там был, верно.

– И?

– Нам он был вроде ни к чему, но Васька сказал, что знает одного человека, который бы приобрел паспорт...

– Что за человек?

– Не знаю. Он мне не сказал.

– И что, у тебя и догадок никаких нет?

– Ну, – нехотя пробормотал Хомутов, – может, Альфред...

– Альфред, а дальше как?

– Не знаю я, ей-богу. Он весь такой из себя вежливый, приличный господин, а глянешь на него порой, так кажется, что такой за алтын зарезать может. Я с такими не вожусь, господин полицейский. У меня семья все-таки.

– И что, твой приятель не успел с ним встретиться?

– Почему не успел? Они вместе в поезде...

Тут кондуктор спохватился и хотел прикусить язык, но было уже поздно.

– В поезде, значит, встретиться условились? Почему?

– Потому что Альфреду так удобнее, – огрызнулся Николай. – Он как раз из Москвы ехал.

– Когда именно? Когда они должны были встретиться?

Николай закусил губу и отвернулся.

– Пять дней тому назад, – наконец выдавил он из себя.

– Что было дальше?

– Дальше? Господи... Альфред был в вагоне. В Глухове я впустил Ваську...

– Почему именно в Глухове? Что он там делал?

– У него был знакомый ювелир, которому он продавал колечки.

– А в Петербурге разве нельзя?

– В столице полицейские на каждом шагу. А Глухов... Провинция, тут все проще. И потом, в таком деле знакомые надежнее. Васька осторожный был человек.

«Недостаточно все-таки осторожный», – подумал я, вспомнив, в каком виде впервые обнаружил Ваську.

– Итак, Альфред в вагоне, Васька тоже сел. И что?

– Да ничего, – угрюмо пробормотал Николай, избегая моего взгляда. – В Глухове буфет, стоянка пятнадцать минут. Я даже не заметил, откуда эти появились...

«Дама и молчаливый», – отметил я про себя.

– Ну, двое, которых он обокрал. И как они смогли его найти? Чудеса...

– Дальше что было?

– Я пошел его предупредить. Дама хотя и улыбалась, но вид у нее был того... нехороший. Может, она кольцами дорожила очень? Деньги-то в чемоданчике небольшие были. Я зашел к Альфреду в купе, шепнул Ваське, что так, мол, и так... Он махнул рукой и ответил, что ничего они не докажут, а если попробуют его обвинить, им же хуже будет. По-моему, он просто никак не мог сговориться с Альфредом о цене за паспорт.

Потом поезд тронулся. Я пошел по купе, смотрю, те двое куда-то делись... Честно говоря, у меня отлегло от сердца. Я вовсе не хотел скандала, у меня семья...

Он замолчал. На его лбу собрались мелкие капельки пота.

– Договаривай, – велел я.

Кондуктор сморщился, как от физической боли.

– Договаривать? Я пошел в соседний вагон, и... меня заперли в тамбуре. Я не мог вернуться в свой вагон. – Он побледнел. – Дергал ручку, пытался открыть дверь – никак... А потом услышал крики – голос Васьки. Он кричал что-то вроде: «Я не знаю, вы не имеете права...» А потом все стихло. На ближайшей станции я по перрону вернулся в вагон, вызвал старшего кондуктора, чтобы он отпер тамбур... Васьки не было. Альфред сказал мне, что произошло что-то нехорошее. По его словам, он не стал покупать паспорт, потому что внимательно рассмотрел его и понял, что тот поддельный...

«Однако Альфред-то знаток», – подумалось мне.

– Васька сказал, что все равно продаст паспорт кому-нибудь еще. И вышел из купе. Тут они его и прихватили, в коридоре... А что было потом, я не знаю. Альфред сказал, случилась драка и Васька, кажется, выпал из вагона. Я не поверил ему. То есть до конца не поверил... Потом уже, когда поезд отошел от станции, увидел, как те двое бегут по перрону к извозчикам. Они были целы и невредимы, а Васьки нигде не было. Но я не мог даже пойти в полицию, потому что мне стали бы задавать вопросы... А у меня семья, я не хотел терять место.

– Теперь все? – спросил я. – Больше ты ничего не припоминаешь?

Хомутов покачал головой.

– А что еще? Поезд приехал в Петербург, а там началось такое... Прибежал начальник станции, криво застегнутый, с ним какие-то в штатском... Всех допрашивали насчет пассажира с паспортом на имя Петровского. По всему было видно, что дело серьезное... И я здорово струхнул.

«Значит, моя телеграмма дошла по назначению», – понял я.

– Один господин потом все меня пытал... Чем-то я ему не понравился, верно.

– Что за господин? – заинтересовался я.

– Так ведь он мне не представлялся. А остальные его Аркадием Сергеевичем величали. Важная персона, по всему видать...

Изабель зевнула и отвернулась к окну.

– Но я стоял на своем: ничего не знаю, ничего не видел. И потом старший кондуктор Шемякин подтвердил, что кто-то закрыл меня в тамбуре. Формулярный список у меня безупречный, и меня отпустили. Стали составлять перечень пассажиров, кто ехал в том вагоне, чтобы их опросить... Смешно – там офицер один был с дамой, а дама вовсе не его жена. Тяжело ему дома-то придется.

В ответ я заметил, что тяжело придется ему самому, если он утаил от меня что-нибудь. Николай Хомутов стал клясться и божиться. У него семья! Он готов здоровьем детей поручиться... И он больше никогда, ни за что...

– Ладно, – кивнул я, открывая дверь, – убирайся. Пока я тебя не трону. Но если ты опять примешься за старое, тебе не поможет даже дядя-телеграфист. Понял?

Николай встал с дивана и шагнул к дверям. Изабель вновь углубилась в чтение, словно ничего не случилось.

– Ваше благородие... – несмело начал кондуктор.

– Что тебе?

– А Васька? Что с ним-то? Мне те, которые со мной говорили, ничего о нем не сказали...

– Умер он, – сообщил я. – Погиб. Можешь в церковь сходить, помянуть своего друга. С Васькой Столетовым все кончено.

И почему-то, хотя кондуктор был мне абсолютно несимпатичен, я подумал, глядя на его лицо, что он непременно поставит за упокой души своего друга самую большую и дорогую свечу.

Люди – странные существа. И тут мне нечего добавить.

ГЛАВА XXVII

– И все-таки это были вы, – укоризненно покачал я головой, обращаясь к Изабель.

Француженка непонимающе посмотрела на меня.

– О чем вы, Аполлинер?

– Сами знаете, – упрямо заявил я. – О тех ста рублях, которые вы положили мне в карман так же ловко, как полчаса назад подсунули мошеннику-кондуктору свой кошелек, пока он сидел рядом с вами на диване. Думаете, я такой глупый, что ничего не заметил?

– О! – Изабель покраснела. – Вы все-таки заметили?

– Ну, не заметил, но догадался, – проворчал я. – Кто же вы такая на самом деле, мадемуазель? А?

– Будто вы не знаете, – отозвалась француженка. – Я – Изабель Плесси, мне... ну, скажем, чуть больше двадцати, и я все еще не замужем. – Она кокетливо посмотрела на меня. – И вообще я рада, что трюк с кошельком удался. В романе он прошел без сучка без задоринки.

– В каком романе? – глупо спросил я.

Изабель протянула мне книгу, которую читала.

– Вот в этом! На девяносто шестой странице... Видите? Там инспектор подбрасывает подозреваемому улику, чтобы заставить его сознаться.

Несколько мгновений я молча смотрел на нее, но потом меня прямо-таки прорвало:

– Мадемуазель Плесси! Так вы провернули не самый достойный, скажем прямо, трюк только потому, что прочитали о нем в книге? Так, что ли?

– Ну да, – подтвердила она, обиженно хлопая ресницами. – А по поводу тех ста рублей, в которых вы меня обвиняете, – обидчиво продолжала она, – я и сама в полном недоумении, откуда они могли взяться. Впрочем, уверена, что вам их подложила какая-нибудь тайная поклонница.

Она торжествующе посмотрела на меня.

– И вообще, – продолжала Изабель, видя, что я безмолвствую и только время от времени потираю рукою лоб, который отчего-то вдруг заныл, – вообще странно, что вы приписываете мне какие-то недостойные мотивы... между тем как если бы не я, вы бы так и не разговорили мерзкого кондуктора, сообщника вора.

Она была права, тысячу раз права. Очень кротко я попросил у нее прощения и сказал, что, конечно же, заблуждался на ее счет. Поэтому я ничего так не желаю, как искупить свою вину перед ней.

– Правда? – расцвела мадемуазель Плесси. – Ну раз так, вы купите мне в Петербурге самый лучший зонтик от солнца! Договорились?

И в знак примирения она протянула мне свою ручку, которую я почтительно поцеловал.

* * *

Тает, тает Петербург в фиолетовых сумерках. А в просторной комнате, освещенной слабым светом лампы, мечутся тени...

Прибыв в Северную столицу, прежде всего мы с мадемуазель Плесси направились по адресу, где проживал Василий Агеевич Столетов, безвременно покинувший сей мир. О нет, никто не опередил нас, и все вещи мирно лежали на своих местах. По правде говоря, вещей было много, очень много, и на то, чтобы осмотреть все, должно было уйти время.

– Что мы ищем? – деловито спросила Изабель.

– Листки голубой бумаги с чертежами, – ответил я. – А еще – небольшой чемодан.

И мы принялись за дело.

Газеты. Счета. Стопки крахмальных воротничков. Галстуки. Подробная инструкция по различным способам завязывания оных.

Не то.

Изабель прежде всего полезла в книжки и принялась их трясти. Как она объяснила, в книги часто прячут разные бумаги. Но, похоже, не в случае с покойным Столетовым.

Я перерыл ящики стола, нашел фамилию глуховского ювелира и переписал ее в свою записную книжку. Хоть одного скупщика краденого притянем к ответу, и то хорошо.

Изабель покончила с книжками (которых, по правде говоря, было совсем немного), присела на корточки и заглянула под кровать.

– Что вы там нашли? – поинтересовался я.

– Да ничего особенного, – отозвалась она, убирая пряди, выбившиеся из прически. – Там паутина. И ночная ваза. И еще какой-то чемодан.

– Чемодан? – воскликнул я и бросился к кровати.

Совместными усилиями мы извлекли его наружу и со значением поглядели друг на друга.

– На нем нет паутины, – сказала Изабель.

– И почти нет пыли, – заметил я.

Откинули крышку. Ничего. Я прощупал все швы, тщательно обследовал дно. В следующее мгновение крышка отвалилась сама собой, и я увидел хитроумное углубление, о котором бы нипочем не догадался, если бы не знал, что за люди владели чемоданом прежде.

Я сунул руку в углубление. Изабель подалась вперед, с любопытством глядя на меня. Протекли несколько томительных секунд.

– Ну что? – шепотом спросила Изабель.

Я вытащил руку.

– Ничего, – сказал я. – Нет, погодите...

И я извлек наружу обрывок бумаги – уголок листка голубого цвета.

* * *

– Чертов мерзавец! – выпалил я. – Или он уронил чемодан и таким образом обнаружил тайник, или... Или не знаю что! Ну скажите на милость, что ему стоило оставить чемодан немцев в покое? Ведь тогда чертежи уже были бы у нас в руках! А теперь ищи их по всему Петербургу... а то и в Берлине...

– Не стоит отчаиваться прежде времени, – заявила Изабель, подтаскивая чемодан поближе к себе. – Может быть, чертежи все еще здесь? Надо как следует обыскать чемодан. Вдруг они куда-нибудь завалились? Или тайников было несколько, а не один... В романах такое случается сплошь и рядом.

Я мог бы ей ответить, что все, что происходит в романах, является плодом фантазии автора и на самом деле никогда не имело места в действительности. Однако возьмите хотя бы меня: провинциальный полицейский, который ни с того ни с сего оказался втянутым в заговор с похищением бумаг государственной важности. Чем не сюжет для романа, в самом деле? Так что я решил отложить свои замечания до другого времени и рьяно принялся за дело.

Изабель вооружилась ножницами, я извлек из кармана складной нож, которым обыкновенно очинял карандаши. В течение последующих минут двадцати или около того мы рвали, кромсали и изничтожали несчастный чемодан. Глаза Изабель горели вдохновенным огнем, по лбу у меня текли ручьи пота. Мы распороли подкладку, отодрали внутренние отделения, изрезали кожу, заглянули в каждый уголок. Изабель сломала ноготь и несколько раз чуть не ткнула в себя ножницами. Наконец мы плюхнулись на пол среди груды обрезков кожи и обрывков ткани и уставились друг на друга.

– Ничего, – устало выдохнул я. – Негодяй успел-таки их продать.

– Плохо, – вздохнула Изабель. Она сдула со лба рыжую прядь, которая свешивалась ей в глаз, та снова упала, и девушка завела ее за ухо. – Что будем делать?

– Не знаю, – буркнул я. – Мне надо выпить. Немедленно!

На столе возвышалась початая бутылка вина. Я налил его в первый попавшийся стакан, но прежде, чем я успел выпить, мадемуазель Плесси выхватила у меня стакан и... опрокинула его содержимое себе в рот. Я остолбенел.

– Годится, – заявила затем мне феерическая особа, возвращая пустой стакан. – А теперь идем.

– Куда? – спросил я, глядя на нее во все глаза.

Мадемуазель Плесси важно подняла указательный палец.

– Если мужчина проворачивает какие-то дела, кто может знать о них? Он сам, те, с кем он имеет дело, и его женщина.

– Предлагаете нанести визит мадемуазель Китти? – спросил я.

В сущности, слова мадемуазель Плесси были не так уж глупы. А Изабель вдруг икнула, покачнулась и сделала попытку упасть, однако я подхватил ее.

– Она должна знать, – со значением промолвила Изабель, подняв указательный палец. – В конце концов, чертежи – не золотые слитки, у них ограниченный круг покупателей. И что-то мне подсказывает, что те самые покупатели сильно отличаются от людей, с которыми – ик! – ваш месье Столетофф обычно проводил свое время.

– Верно, – поразмыслив, согласился я. – Даже если он не посвящал Китти в свои дела, хоть что-нибудь она должна была заметить. Тогда едем искать большой оштукатуренный дом.

Я погасил лампу, и мы ушли. На лестнице Изабель цеплялась за меня и несколько раз чуть не упала.

– Мадемуазель, – серьезно произнес я, – по-моему, вы хватили лишнего.

– Да вы что? – возмутилась Изабель, делая попытку надменно выпрямиться, отчего оступилась и едва не покатилась вниз по ступенькам. – К вашему сведению, Аполлинер, я вообще не пью!

На улице я остановил извозчика и объяснил ему, куда ехать. В экипаже Изабель шумно вздохнула и прислонилась головой к моему плечу. Когда через несколько минут я посмотрел на мою спутницу, оказалось, что она сладко спит, а очки ее съехали на самый кончик носа. Меж тем снаружи начал накрапывать дождь. Карета уныло тащилась мимо каких-то трактиров, откуда доносились звуки гармоники, потом потянулись низенькие покосившиеся дома. Поворот, другой, и вот наконец улица, которая нам нужна.

– Тпрру, окаянная! Барин, приехали!

Изабель зевнула и с трудом разлепила веки.

– Что такое, мы уже в Париже? – пробормотала она.

Я распахнул дверцу и огляделся. Сколько я мог судить, на улице имелось всего два трехэтажных дома, причем оба были покрыты по фасаду штукатуркой.

– Изабель! Подождите меня здесь, я скоро буду.

– Ну что вы, Аполлинер! – игриво возразила мадемуазель Плесси. – Как же можно бросать порядочную девушку одну в таком месте? Я боюсь. – И, выбравшись из кареты, она решительно уцепилась за мою руку.

Темное облако подозрения вновь всколыхнулось на дне моей души. Она упорно не желала оставлять меня одного ни на минуту, что было совершенно очевидно. А что, если ее смешные ужимки, любовь к уголовным романам и захватывающим тайнам, равно как и ее привязанность ко мне, всего лишь маска, которую эта странная француженка использует, чтобы с моей помощью подобраться к чертежам поближе? Что, если никакой мадемуазель Плесси, внезапно получившей наследство гувернантки, не существует в природе? Если все ее слова ложь, хитросплетения лжи, в которых мне предназначено играть неприглядную роль одураченного?

«Надо будет навести о ней подробные справки, – размышлял я, идя с мадемуазель Плесси к ближайшему дому в три этажа. – Помнится, она называла фамилию семьи, в которой служила гувернанткой... Как же их звали? Париковы? Пастуховы? Вроде бы такая простая фамилия... Вспомнил – Пироговы. Точно, Пироговы!»

– О чем вы думаете? – капризно спросила Изабель.

Я пристально посмотрел на спутницу. Ничего особенного, обыкновенный женский вопрос, который, однако же, почему-то всегда выводит мужчин из себя.

– Я думаю о том, как найду чертежи и получу повышение, – сказал я. – И женюсь.

– О, – пролепетала мадемуазель Плесси, сразу же как-то приосанившись, – очень хорошая мысль!

«Да нет, она не притворяется, – успокоился я. – Такую наивность невозможно подделать даже при всем желании».

И я отправился к дворнику – наводить справки.

В первом доме нам сообщили, что Катя Кадочкина проживает не здесь, а в доме наискосок на втором этаже. Оказалось, ее хорошо знали в квартале – она считалась неплохой швеей, и к ее услугам охотно прибегали.

Я поблагодарил дворника за предоставленные сведения и направился туда, где жила Катя Кадочкина и где я наконец надеялся найти разгадку мучившей меня тайны чертежей.

Увы, несмотря на довольно поздний час, выяснилось, что Кати нет дома. Ее сосед, студент Родионов, сообщил нам, что девушка вместе со своей подругой Марусей отправилась в цирк. Но в какой именно цирк, студент, к сожалению, не знал.

– Обычно она ходит в цирк со своим приятелем, – пояснил молодой человек, – да он что-то уже несколько дней не объявлялся. Она ждала его, ждала, а сегодня взяла и отправилась с Марусей.

– Ах вот оно что... – пробормотал я.

И перед моим внутренним взором вновь возникла та программка из кармана Столетова, где говорилось... позвольте-ка... о самых смешных в мире клоунах... потом вроде бы обещали танцующих собак... и знаменитого акробата Лукарелли.

– Цирк Лукарелли! – Я возбужденно прищелкнул пальцами. – Наверное, она там. Скажите, она давно ушла?

Студент подумал и ответил, что, наверное, и часа не прошло.

– Если поспешим, – сказал я Изабель, – то поспеем как раз к концу представления. Едем!

И я увлек мою спутницу за собой.

ГЛАВА XXVIII

Маленький человечек с большим накладным носом закончил жонглировать тарелками, ловко подхватил последнюю из них зубами, раскланялся, сорвав гром аплодисментов, и удалился за кулисы. Цирк Лукарелли был полон, и кассир сообщил нам, что сегодня почти все билеты распроданы. Изабель следовала за мной с недовольным выражением лица.

– Надо было остаться и подождать ее возвращения, – проворчала француженка, даже не удостоив взглядом арену, на которой дрессировщик делал вид, что играет на скрипке, а собака, стоя на табурете на задних лапах, подвывала ему в такт. Судя по всему, этот номер пользовался большой популярностью, потому что публика покатывалась со смеху. – И вообще, я не люблю цирк.

– Дело не в цирке, – возразил я, – а в том, что в нашем деле любое промедление может слишком дорого обойтись. Я не хочу рисковать.

Изабель с мученической гримасой стряхнула с предназначавшегося ей сиденья шелуху семечек, испепелила взором сидящего позади мастерового, так что он даже поперхнулся очередной семечкой, и царственно села.

– Конечно, вам виднее, – обронила мадемуазель Плесси, с треском раскрывая веер и обмахиваясь им. – И как же вы рассчитываете найти вашу мадемуазель Китти? Среди такого скопления народа... – Она не договорила и повела плечом.

Собака взвизгнула особенно громко. Галерка лежала от хохота. Со своего места я видел клоунов возле кулис – рыжего в красном костюме и светлого в черно-белом, которые ожидали своего выхода. Мгновенно у меня в голове возникла дерзкая мысль.

– Подождите меня, я сейчас, – шепнул я Изабель и удалился, нащупывая в кармане кошелек.

Когда я вернулся, рыжий клоун уже закончил колотить белого. Теперь наступила очередь фокусника, и он уже вышел из кулис, но тут его опередил конферансье, который ответил:

– Дамы и господа! Почтеннейшая публика! Минуточку внимания! Следующий номер – особенный! Присутствующий здесь, на представлении, господин пожелал, чтобы все фокусы, которые вы сейчас увидите, были посвящены одной особе, а именно прелестной мадемуазель Китти Кадочкиной! Аплодисменты, дамы и господа, аплодисменты! Наша публика знает толк в подарках, которые не повторяются!

В партере вспорхнул смешок, все стали оборачиваться... и хорошенькая девушка в третьем ряду, конфузясь и сияя от счастья, закрыла лицо руками. Ее подруга настойчиво дергала ее за рукав и что-то шептала ей на ухо.

– Однако! – с невольным уважением ко мне за столь ловкий ход пробормотала Изабель. – Это они? Китти и Маруся?

– Они, – сказал я. – Идем!

И, не обращая внимания на фокусы «маэстро Лоренцо из Вероны», который наверняка появился на свет не далее Одессы, мы стали пробираться вперед. На нас шикали, публика возмущалась, а какая-то толстуха попыталась даже стукнуть Изабель по ноге зонтиком, за что та наступила каблуком ей прямо на мозоль.

– Караул, спасите! – взвыла толстуха. – Убивают, смерть моя пришла! Полиция!

– Я сам полицейский, – прошипел я. – И если ты не уймешься, ей-богу, засажу тебя за нарушение общественного порядка!

Кое-как мы с Изабель добрались до Китти, вернее, Кати, которая настолько была поглощена происходящим на сцене, что даже не обратила на нас внимания. Ее глаза сияли, завитки волос возле лба вздрагивали в такт, когда она смеялась или хлопала в ладоши. На Китти было розовое шелковое платье, по правде говоря, показавшееся мне слишком нарядным для простой швеи. Она была стройная, хорошенькая, с ямочками на щеках, и, глядя на нее, трудно было поверить, что девушка – подруга вора. Рядом с Китти сидела, очевидно, та самая Маруся, о которой упоминал студент Родионов, бывшая полной противоположностью своей соседки – плечистая, коренастая, с широким лицом и толстыми руками. Она первая обратила на нас внимание и нахмурилась.

– Кать, а Кать! – негромко позвала девушка, толкая подругу локтем в бок.

Но Катя, увлеченная представлением, только отмахнулась.

– Что вам угодно? – спросила Маруся, насупясь.

– Поговорить с вашей подругой Катей Кадочкиной, – сказал я.

– Мы с незнакомыми не разговариваем, – фыркнула Маруся и отвернулась.

– Тогда давайте познакомимся, – спокойно предложил я и достал документ. – Кстати, где предпочитаете беседовать: здесь или в участке?

– Ой, – растерянно пролепетала Маруся. – Кать! Тут энтот... охвицер!

Катя обратила ко мне свое прелестное оживленное личико. Хотя, едва девушка поняла, кто я такой, оживленность на нем уступила место настороженности.

– Чем могу служить? – спросила она, теребя пальцами завиток волос у щеки.

– А вы не догадываетесь? – вопросом на вопрос ответил я.

– Я? – пролепетала Китти. – Нет! Что вы...

– Можно занять ваше место? – обратился я к господину с жидкими усиками, который сидел по другую сторону от Китти. Тот приготовился было протестовать, но я опередил его, достав целковый. – Вот вам возмещение за билет.

Обрадованный господин тотчас же встал и удалился, а я сел рядом с Катей. Испуг и растерянность застыли в ее глазах.

– Простите, я ничего не понимаю... – начала она.

– А вот этого не надо, пожалуйста! – оборвал я ее. – Можно подумать, вы не догадывались, чем занимался ваш друг Василий Столетов.

– Я... – Китти моргала часто-часто, готовая расплакаться. Маруся глядела на нее, презрительно наморщив нос.

– Давайте упростим дело, – предложил я. – Никто не собирается сажать вас в тюрьму и обвинять в сообщничестве. По крайней мере, пока. Вы лишь расскажете мне то, что я хочу знать, а все остальное останется между нами. Договорились?

– Допрыгалась! – мрачно прогудела Маруся. – Так я и знала. Платья-колечки, стонет сердечко... Он воровал, да? Я же говорила, что он не похож на человека, который зарабатывает честным трудом.

Шквал аплодисментов прервал нас. Фокусник на сцене кланялся, прижимая обе руки к груди. Китти тихо всхлипнула и достала платочек.

– Да что ж я... я ничего... Вася – хороший... Я и не подозревала... И вообще, вы знаете, я его уже несколько дней не видела... да... – Она вытерла глаза и с надеждой покосилась на меня.

– О нем мы потом поговорим, – прервал девушку я. – Сейчас меня интересует чемодан. Хороший такой чемодан, коричневый, не слишком большой, который Василий привез со своего последнего дела.

Катя хлюпнула носом.

– У которого крышка сломалась, да? – робко спросила она.

Я кивнул.

– Что в нем было? Про паспорт и деньги я знаю. Что еще?

– Не знаю, – прошелестела Китти. – Вася ведь мне не все говорил...

– Спросите ее, что ей досталось из того чемодана, – бросила мне Изабель по-французски. – И дайте девчонке понять, что ее можно притянуть за сокрытие краденого.

– Что она говорит? – со страхом спросила Китти.

– Что ты дура, знамо дело, – высказалась знатная переводчица Маруся и отвернулась.

– В том чемодане были кольца и одежда, – напомнил я. – Ну же, Китти, что еще? – Она глядела на меня, явно не понимая, что начинало меня раздражать. – Вы видели чемодан? Василий рассказывал вам, что он в нем нашел?

– Он мне платье дал, – пробормотала Китти, окончательно теряя голову. – Еще, говорит, там платки были... галстуки какие-то... все вперемешку...

«Ага, ага, – понял я. – А все потому, что Леманну и Келлер пришлось покидать город в спешке...»

– А колец он мне не дарил... – Китти мяла и комкала в руках платок, избегая моего взгляда.

– Документы какие-нибудь были в чемодане? – напрямик спросил я. – Вспомните, Китти, это очень важно.

– Да нет, ничего... – бормотала она. – Только платье мне дал... и все...

– Кольца себе заныкал, – подала голос Маруся, – а ей, значит, тряпки. И бумагу на завертки.

– Какую бумагу? – спросил я.

– Да синенькие такие листочки, – робко ответила Китти. – Все исчерканные, некрасивые... На тебе, говорит, пригодятся что-нибудь завернуть. Все едино бумага...

У меня потемнело в глазах.

– Синенькие листочки? Восемь штук? Чертежи? Отвечай! – Я рванулся к Китти и затряс ее за плечи. – Так? Он их нашел, когда отвалилась крышка?

– Да вроде... – бормотала Китти, не понимая причины моей ярости. – Да они совсем грязные были, те бумажки... куда их на завертки...

– Чертежи... – простонал я. – Скажи мне наконец, там были чертежи? Да?

– Ну, да...

– Господи боже мой!

Новая волна аплодисментов потрясла цирк. Клоуны выскочили из-за кулис, причем рыжий шел на руках. На лице его была нарисована идиотская улыбка.

Запрокинув голову, я хохотал...

И никак не мог остановиться.

ГЛАВА XXIX

Какие только варианты я не держал в уме! Пытался предусмотреть и то, и это, предугадать тут, просчитать там! Ведь на кон было поставлено благополучие самой империи, и за чертежами на синих листках охотились агенты по меньшей мере трех держав, если считать и баронессу Корф! Что же должен был сделать Васька Столетов, если ценнейшие документы волею судьбы оказались у него? Он неминуемо должен был попытаться продать их, потому что ему самому они были ни к чему. Но откуда, откуда же железнодорожный вор мог знать ценность голубеньких листков? Что там на них было написано: направлено на утверждение? Мало ли что направлено, в самом деле... Бумага есть бумага, а значит, вполне подойдет для того, чтобы заворачивать в нее, скажем, сыр. А не сыр, так колбасу, черт побери! Потому что Васька Столетов, как и все дураки на свете, был донельзя практичен. Говорят, практичность – признак ума. Ничего подобного, как раз наоборот – признак его ограниченности! Во все времена практичные люди вязнут в тине повседневности, а мир двигают вперед фантазеры, мечтатели и чудаки, которых практичные люди, к слову сказать, от души презирают.

К черту практичных людей! Сейчас эта девушка с испуганным взором, которая так вздрагивает при каждом новом раскате моего смеха, скажет мне, что она уже успела употребить чертежи на хозяйственные нужды. И тогда, честное слово, я не знаю, что с ней сделаю.

А что я с ней сделаю, в самом деле? Если чертежи пропали, то все бесполезно. Значит, все мои поиски были напрасны, и я никогда не смогу выбраться из N, и мадемуазель Плесси не захочет выходить за меня замуж...

Если, конечно, она и в самом деле мадемуазель Плесси.

– Что-то я сегодня не слишком понятлив, – снова повернулся я к Китти. – Давай-ка с самого начала. Василий Столетов обнаружил в украденном чемодане чертежи на голубой бумаге. Ему самому они были ни к чему, и он отдал их тебе. Так?

– Так, – пролепетала Китти.

– Посоветовав употребить их на завертки. Так?

– Д-да...

– А где чертежи теперь? – безнадежно спросил я. – Что ты с ними сделала?

– Но я же вам сказала... На что мне такие грязные бумажки?

Китти пару раз озадаченно моргнула. И, честное слово, я не самый злой человек, но руки мои сами собой стали сжиматься в кулаки.

– Я их положила в уголочек, думаю, может, пригодятся. Мусор заворачивать, к примеру... А потом пришел тот господин...

– Что за господин? – насторожился я.

– Да не знаю... – недоуменно отвечала Китти. – Спросил, нет ли у меня старой бумаги какой, которая мне не нужна. Я решила, что он старьевщик, хотя для старьевщика он был... был хорошо одет слишком... Ну, я и отдала ему бумажки. Он хотел мне заплатить, да что уж я... за такую ерунду деньги брать... А что?

Я сидел в полном оцепенении, смотрел на ее хорошенький носик, на лилейную шейку... И думал о том, как хорошо было бы эту шейку сдавить покрепче. О нет, господа присяжные заседатели, вы не понимаете... Наш мир погубят не умные люди, не те, кто борется с холерой, оспой, смертоносными болезнями, не те, кто строит мосты и железные дороги, создает мелодии и пишет стихи... Нет, наш мир погубят равнодушные, безмозглые дураки, лишенные сердца и воображения, те, кто способен заворачивать сыр в нотные листы Бетховена и из цилиндра устраивать ночной горшок... Тьфу!

Так, довольно эмоций. Возвращаемся к нашим баранам...

– Держу пари, к твоим соседям старьевщик не заходил, – резко сказал я. – Как он выглядел?

– Ну, я не знаю...

– Вспоминай поживее, мне некогда с тобой тут возиться! Когда именно он появился, хорошо одетый господин?

– Позавчера... нет, по-моему, раньше. Я не помню...

– Приметы у него какие-нибудь особые были? – Я достал свою записную книжку. – Вспоминай же, Катя!

В публике вспорхнул смешок. Я поднял голову и увидел, что на арене появился третий клоун. Был он серьезен, сосредоточен и, пожалуй, самую малость даже мрачен.

– Ой, еще один! – восторженно взвизгнул какой-то зритель.

В следующее мгновение клоун достал из-за отворота своего пестрого костюма револьвер и, почти не целясь, выстрелил Китти в голову.

* * *

Публика, завороженная представлением, поначалу решила, что последовал очередной трюк, но когда девушка– зрительница упала, обливаясь кровью, а клоун выстрелил снова, на сей раз в меня, женщины пронзительно закричали, а мужчины, поняв, что дело нечисто, повскакивали с мест. Послышался треск опрокидываемых стульев, кто-то бежал к выходу, кто-то причитал во весь голос, мальчишки пронзительно свистели, и в толпе наверняка несколько расторопных воров не забыли завладеть чужими кошельками. Люди метались, сталкивались друг с другом, конферансье выбежал на арену и умолял публику успокоиться, но, по-моему, его слова только увеличили всеобщую панику. А стрелявшего, разумеется, к тому времени и след простыл.

Китти лежала возле кресел, тяжело дыша и время от времени с усилием открывая и закрывая глаза. Когда клоун выстрелил в меня, я успел нагнуться, и пуля просвистела надо мной, не причинив никому вреда. Но потом началось столпотворение, меня толкнули, сбили с ног, и я потерял очки. Стоя на четвереньках, наконец кое-как нащупал их, когда чья-то железная рука ухватила меня за локоть.

– Все в порядке, это я, – прозвенел надо мной голос Изабель Плесси.

Ее лицо маячило в вышине смутным пятном, и вообще все окружающее неожиданно потеряло резкость и превратилось в скучную мешанину размытых красок. Она подобрала мои очки и вложила мне в руку, а затем помогла подняться на ноги. Я и не подозревал, что в столь хрупкой женщине скрывается такая сила.

– Что с вами? – спросила она, видя, что я пытаюсь надеть очки, хотя оба стекла треснули и были безнадежно испорчены.

– Я ничего не вижу, – прошептал я. – Где моя записная книжка?

Изабель усадила меня, отыскала под стульями книжку и передала мне. Я поспешно спрятал ее в карман. Какое-то пятно причитало в нескольких шагах от меня. Я мучительно сощурился.

– Что это? – спросил я.

– Маруся, – шепотом ответила Изабель. – Она плачет.

Надо же, а ведь совсем недавно она чуть ли не злорадствовала оттого, что ее подруга попала в беду...

– А девушка? – спросил я. – Китти? Она ранена? Что с ней?

– Она умерла, – коротко сообщила Изабель.

Пятно застонало и завыло, как собака.

– Ка-а-а... тенька! Что ж такое? За что? Боже мой!

– У вас кровь на лице, – сказала Изабель. Какая-то белая прохладная тряпочка коснулась моего виска. – Надо же... Все-таки он и вас задел.

– Он бежал? – спросил я.

– Не знаю, – вздохнула Изабель, – но похоже на то. Ваши коллеги уже здесь, думаю, у них мы узнаем ответ на этот вопрос.

* * *

Потом было долгое и мучительное объяснение с моим коллегой Половицыным, который во что бы то ни стало хотел знать, что я делаю в Петербурге. Был вечер, плавно перетекающий в ночь, пятна, мельтешащие вокруг меня, шарканье сапог, грубые голоса нижних чинов... Все мне было совершенно неинтересно. Единственным, что могло иметь какое-то значение, оказался рассказ одного из укротителей о том, как он заметил за кулисами высокого неразговорчивого господина. Укротитель, по его собственным словам, спросил у господина, что тот здесь делает. Господин объяснил, что его нанял директор цирка, после чего прошел в уборную и совершенно спокойно стал гримироваться. Разумеется, из расспросов директора выяснилось, что он никого не нанимал и понятия не имеет о том, кем мог быть стрелявший клоун.

– Судя по всему, тот господин – Леманн, – сказал я Изабель. – Он узнал Китти, увидел, что я расспрашиваю девушку, и решил избавиться от свидетельницы.

– Гм, может, быть, – с сомнением покачала головой Изабель. – А откуда он узнал, что вы говорите именно с ней? Он ведь не знал ее в лицо.

– Просто он слышал мое дурацкое объявление, – с горечью признался я.

Изабель немного помолчала и возразила:

– А укротитель говорил, что господин появился уже позже.

И тут меня осенило.

– Он узнал платье! – Я взволнованно прищелкнул пальцами. – Ну конечно же! Бьюсь об заклад, на ней было платье Фриды Келлер, которое украл Столетов. То-то мне показалось, что оно выглядит слишком роскошно для простой швеи...

– Какой вы умный! – воскликнула Изабель. – Должна признаться, я даже не подумала о таком варианте... Баронесса Корф должна гордиться тем, что у нее такой толковый помощник!

Ах, как бы я хотел разделять ее уверенность... Но на самом деле я знал, что мне решительно нечем гордиться. Половицын сообщил нам, что мы можем идти, и я вместе с Изабель вышел под моросящий дождь. Стоило мне сделать два или три шага, как я споткнулся и едва не упал.

– Ну, – воскликнула мадемуазель Плесси, – куда это годится! Обопритесь о мою руку... Эй, извозчик! Извозчик!

Но проклятый извозчик не пожелал остановиться и проехал мимо, обдав нас вдобавок брызгами из лужи. Изабель топнула ногой и послала ему вслед звучное пожелание сломать себе шею на ближайшем перекрестке.

– Ничего, – сказал я, стараясь ее ободрить. – Дойдем пешком. Наша гостиница не так далеко.

Однако я упустил из виду, что «не так далеко» для зрячего человека превращается для того, кто почти ничего не видит, в настоящее путешествие, полное смертельных опасностей. Вокруг меня громоздились темные очертания домов с редкими пятнами света в окнах, изредка, фыркая, мимо проносилось что-то крупное и бесформенное, и только по цокоту копыт и окрикам возницы я понимал, что проследовал экипаж. Проплывали тени, смеющиеся женскими голосами, другие тени, пахнущие табаком, толкали меня, чтобы я уступил им дорогу. Под ногами хлюпали лужи, за открытым окном забренчал рояль, где-то заплакал ребенок... Два желтых пятнышка засветились у земли, жалобно мяукнули и нырнули в подворотню.

– Сюда, – сказала Изабель.

Если бы не она, я бы, наверное, давно пропал – или свалился под карету, или попросту сломал бы себе шею, споткнувшись на мостовой. Но Изабель ни на мгновение не отпускала меня от себя. Крепко держа меня за локоть, она уверенно руководила нашим передвижением по городу, неожиданно ставшему таким незнакомым, недобрым и враждебным.

– Осторожно, лужа... Теперь налево. Да не прямо теперь, а сейчас! Куда вы, Аполлинер? Здесь же фонарный столб, вы могли ушибиться!

Наконец мы добрались до нашей гостиницы, и Изабель все так же, крепко держа меня за руку, проводила меня до моего номера.

– Вот... Садитесь. Да не сюда, это камин... Вот сюда. Вы совсем, совсем ничего не видите? Ах, как досадно! Ну-ка, покажите мне ваши очки...

Я подал ей очки (одно стекло в них треснуло окончательно и почти целиком вылетело). Изабель повертела очки в руках, покрутила головой недовольно и вернула очки мне.

– Вот что, Аполлинер... Посидите пока здесь, а я схожу за кем-нибудь, кто сможет вам сделать новые очки.

– Не надо, Изабель, – сказал я. – И потом, сейчас уже поздно.

– Не спорьте со мной! – отозвалась она. – Я терпеть не могу, когда со мной спорят. Как я сказала, так и будет... Подождите меня, я скоро вернусь.

И, прошелестев платьем, ушла. Дверь затворилась с глухим стуком, и я остался один в мире, полном враждебных пятен, где не мог отличить камина от кресла.

Слепец, слепец! Ничего не добился, никого не нашел... Разве что выяснил, что покойный Столетов был безбожно, космически глуп, потому что отдал своей подружке на завертки чертежи, которые стоили целое состояние... На завертки, господи боже ты мой! Но до завертывания в них мусора, впрочем, не дошло, потому что некто, чьи приметы покойная Китти не успела мне сообщить, явился к ней домой под видом старьевщика и забрал чертежи, восемь листков на голубой бумаге. Просто так забрал, не заплатив ни копейки, ни гроша, ни... И черт его знает, как зовут того господина и где его теперь искать. Потому что он уже нашел то, что ему было нужно, пока я расследовал по поручению явного болвана убийство никому не нужной собачонки, и пикировался с баронессой Корф, и... и...

Я совершенно расклеился. В голову лезли одни только ехидные, злые и обидные мысли. Тупик... Тупик! И я ни на что не годен. Ни на что! Я, учившийся в университете и подававший надежды, которые уже никогда не сумею оправдать... Обыкновенный провинциальный полицейский, слепой как курица... Ничтожество! И еще хотел заткнуть за пояс баронессу Корф с ее холодными глазами... выделиться хотел, доказать, что, уж во всяком случае, не глупее ее... Ну что, что ей сказать теперь, когда дело так откровенно и бездарно провалено? Ведь, если бы не моя неуместная прыть, может быть, Катя Кадочкина была бы жива и сумела бы рассказать много интересного о том неизвестном, который явился к ней и завладел чертежами...

Я встрепенулся. Голоса... шаги...

– Должен вам сказать, я ни для кого не делаю исключений, – брюзжал старческий голос. – Разве возможно подобрать очки за пять минут? Это дело тонкое, сударыня, очень тонкое...

Дверь растворилась. Два пятна на пороге: зеленое – ага, платье мадемуазель Плесси – и темное, брюзжащее, пахнущее старостью и скукой.

– Ах, – щебечет зеленое платье, – вы никуда не ушли, Аполлинер! Вот, я привела к вам господина Роденбаха, который занимается подбором очков...

– Очень приятно, – смущенно пробормотал я, – простите, но без очков я ничего не вижу...

Господин Роденбах ворчал, фыркал, читая мне нотацию насчет того, что запасные очки всегда необходимо держать под рукой, иначе хлопот не оберешься. Зеленое платье порхало вокруг него, сулило двойную плату, осыпало комплиментами, льстило безудержно, ворковало, умоляло, уламывало, упрашивало... И добилось-таки своего. Менее чем за полчаса новые очки были подобраны, и мир вокруг обрел свою привычную стройность и законченность.

– Сколько я вам должен? – спросил я.

С моей точки зрения, Роденбах заломил чудовищную цену, но я не стал спорить и заплатил. Чудо-старичок собрал остальные очки и, посоветовав мне в другой раз быть осторожнее, удалился.

– Очень вам признателен! – обратился я к Изабель, целуя ее маленькую тонкую ручку. – Прямо не знаю, что бы я без вас делал.

– О, – просияла она, – поверьте, я бы тоже не смогла без вас обойтись! Что будем делать завтра? Искать того, кто похитил чертежи?

– Нет, – решительно сказал я, – с меня довольно. Возвращаемся домой.

– Но почему? – удивилась Изабель. – После того, как вам удалось так продвинуться...

Но я только покачал головой.

– Не стоит, мадемуазель Плесси... Да, я и в самом деле пытался помочь, но теперь понимаю, что у меня бы все равно ничего не получилось. Я не настолько умен, чтобы... Я постоянно совершаю ошибки, которые обходятся слишком дорого. – Изабель, не отрываясь, смотрела на меня. Вид у нее был обиженный. – Я не могу и не имею права заниматься расследованием столь сложного дела. Это расследование баронессы Корф, и только она должна им заниматься. От меня ей все равно не будет никакого толку.

– По-моему, вы ошибаетесь, – вздохнула Изабель. – Но, если вы хотите вернуться, почему бы и нет? Уверена, баронесса будет рада видеть вас, – язвительно добавила она.

Увы, у меня не было никаких причин разделить ее уверенность. Тем не менее я поблагодарил Изабель, и она ушла, пожелав мне спокойной ночи. Оставшись один, я достал записную книжку, вписал в нее несколько деталей, которые показались мне существенными, разделся, погасил лампу и лег спать. Потом пришел клоун, засмеялся и выстрелил в меня. Но, впрочем, это был всего лишь сон.

ГЛАВА XXX

– И должен вам заметить, милостивый государь, что нахожу ваше поведение совершенно непростительным! Нет, в самом деле возмутительная безответственность... В то время как в нашем уезде произошло покушение на убийство высокого должностного лица, – тут Григорий Никанорович зачем-то оглянулся на императорский портрет, взирающий на него свысока со стены, – лица, прибывшего к нам из самой столицы, и в то время как убийство – убийство! – юной прекрасной особы остается нераскрытым, вы, милостивый государь, вы...

Ряжский был в ударе. Он чувствовал в себе силы, волю и потребность распекать, и его хорошо поставленный, ораторский голос гремел и рокотал, разносясь по кабинету, вырываясь за его пределы, в коридор, на площадь за окнами, и заставляя даже унылые буквы на вывеске «Моды парижские, лондонские и иные прочие» ежиться от неловкости. Увы, посередине обличительного периода у исправника перехватило горло. Возможно, виною тому была обыкновенная чаинка, возможно, крошка хлеба, но факт остается фактом – Григорий Никанорович вытаращил глаза, побагровел, крякнул и разразился кашлем.

– Поехал в Санкт-Петербург! – проревел он, когда кашель немного отпустил его. – В то самое время, когда в нем так нуждались именно здесь! Неслыханно, милостивый государь, просто вопиющее...

Без стука в кабинет вошла баронесса Корф. Лицо ее было бледно, одна рука подвязана. За ней почтительной тенью семенил секретарь Былинкин.

– Доброе утро, – хмуро бросила мне баронесса. – Уже вернулись? Прекрасно.

Григорий Никанорович заметался по кабинету, лепеча приветственные слова – по адресу баронессы, смутные угрозы – по моему адресу, и в то же время выдвигая и задвигая стулья в поисках такого, который был бы достоин столь высокой гостьи. Наконец баронесса Корф села, поморщившись. Похоже было, что раненое плечо до сих пор причиняет ей боль.

– Окно затворите, – бросила она секретарю, и Никита Егорыч со всех ног бросился исполнять данное ему поручение. Он стукнулся о шкаф, тихо ойкнул, но, однако же, сумел добраться до окна и закрыть его. – Итак?

Последний вопрос был обращен явно ко мне.

– Возмутительное своеволие, – пропыхтел Григорий Никанорович. – Никому не сказавшись, взять и уехать...

– Отчего же? – уронила баронесса Корф. – Если молодому человеку удалось открыть что-то важное, то мы вряд ли будем на него в претензии... Я вас слушаю, Аполлинарий Евграфович.

Стараясь не глядеть на Ряжского и секретаря, который застыл в углу, подражая предмету мебели, я рассказал баронессе Корф о поездке. Не утаил ничего из того, что мне удалось выяснить, и не стал скрывать, что неожиданное появление клоуна свело на нет все мои планы. Баронесса хмуро глядела на меня, но во время моего рассказа не перебила ни словом. Только один раз на ее губах появилось подобие улыбки – когда я упомянул, как именно Китти рассчитывала употребить доставшиеся ей чертежи.

– Итак, подведем итоги, – сказала баронесса, когда я закончил. – Вы сумели разговорить кондуктора, который запирался, когда мои коллеги допрашивали его. Вам удалось установить личность человека, у которого оказались чертежи, и вы выяснили, что он не был никаким сообщником, а попросту оказался вором. Далее, вы отыскали его objet[44], которой достались чертежи, и выяснили, куда она их дела. Что ж, похвально.

Баронесса вздохнула. Ряжский кусал губы, и я видел, что он уже явно сожалеет о своей горячности.

– Однако в самый последний момент появился месье с оружием в руках, – продолжила баронесса, поморщившись, – и свел на нет все ваши усилия.

– Мне кажется, – поспешно сказал я, – тот человек и был Леманн.

– Да, конечно, Леманн, – сухо согласилась Амалия Корф. – Он превосходный стрелок. Но суть не в том. Вы пожелали отличиться, что похвально, но... – она дернула щекой, – ...насколько проще бы все было, если бы вы просто рассказали мне о ваших соображениях, и я могла бы подключить наших людей в Петербурге. А вместо этого...

– Но вы были ранены, – напомнил я. – Мне не хотелось лишний раз вас беспокоить. И кроме того, я вовсе не был уверен, что моя гипотеза – правильная.

Я и сам понимал, что мои оправдания звучат нелепо. Былинкин недовольно покрутил головой. Вероятно, по его мнению, я выставлял себя в смешном свете.

– Оставим пока в стороне ваши соображения, – уже раздраженно бросила баронесса. – Так или иначе, в результате ваших поспешных действий мои поиски едва ли не затруднились. Конечно, честь вам и хвала, что вы смогли вычислить Столетова и его подругу, но найти чертежи теперь будет невероятно сложно. По сути, вы обрубили единственную нить, которая вела к ним.

Григорий Никанорович приосанился и подкрутил ус. Теперь он был уверен, что не напрасно распекал меня, и к нему вернулся привычный победный вид.

– Я полагаю, надо будет опросить соседей Кати Кадочкиной, – высказал я свои мысли, – а также дворника. Возможно, они запомнили странного старьевщика. Хоть кто-то должен был его видеть, кроме нее!

Баронесса с иронией покосилась на меня и встала.

– Благодарю вас за столь ценное соображение, – обронила она. – Сама я, конечно, не могла до него додуматься... Всего доброго, господа.

Григорий Никанорович почтительно растворил дверь, и Амалия Корф выскользнула из кабинета, сердито шурша шлейфом своего алого платья. Ряжский закрыл дверь и с укоризной обернулся ко мне.

– Как бы выговор из-за вас не получить, – покачал он головой. – Нет, в самом деле, Аполлинарий Евграфович, что на вас нашло? Какая муха вас укусила, что вас понесло в столицу?

Я пожал плечами:

– Все, что мог, я сделал. Но отныне дело для меня закрыто. Даю вам честное слово дворянина.

Григорий Никанорович задумчиво поглядел на меня и рухнул на стул. Его секретарь постепенно возвращался из состояния мебели в более привычное, человеческое. Он кашлянул и приосанился.

– Никита Егорыч, откройте-ка окно, – попросил его Ряжский, – а то душновато тут, знаете ли... – Затем обратился ко мне: – А нам, пока вас не было, здорово пришлось поработать. – Ряжский достал из кармана какие-то часы и положил на стол. – Узнаете?

Я поднял крышечку, и часы заиграли знакомую печальную и нежную мелодию. Я резко захлопнул крышку.

– Часы Стоянова? – сухо спросил я.

– Гм, не только, – отозвался Григорий Никанорович, с довольным видом потирая усы. – Представьте, стали мы тут с доктором их рассматривать, а задняя крышка возьми и отворись ни с того ни с сего.

– Тайник? – поразился я. – В часах?

Ряжский кивнул.

– И что там было?

– А я думал, вы уже отошли от этого дела, – заметил Ряжский, но все же сжалился надо мной. – Несколько крошечных листочков, исписанных убористым почерком, по большей части на французском. Само собой, баронесса их сразу же забрала себе, но кое-что мы все же успели прочесть. – Ряжский перегнулся ко мне через стол. – Знаете, как он называет в своих листках ее? «La plus dangereuse femme du monde»[45], вот как. А вы ее захотели обойти! – Григорий Никанорович снова укоризненно покачал головой. – Леманн там значится просто как Л. Ну, с ним-то Стоянов не слишком церемонился: imbecile[46], и все тут. Про Фриду Келлер написал, что она крайне дерзкая особа и ни перед чем не остановится. Ну и все в таком духе... Кстати, как поживает ваша невеста?

– Хорошо, – машинально ответил я и тут же поправился: – Но она мне не невеста, Григорий Никанорович. А еще что-нибудь в листках было интересное?

– Да нет, ничего особенного, как ни странно, – ответил Ряжский. – Кстати, я должен перед вами извиниться, и Никита Егорыч тоже. – Он значительно кашлянул. – Мы ведь, как вы знаете, подозревали мадемуазель Плесси в том, что она шпионка. Так вот, покуда вы были в отлучке, Никита Егорыч не поленился и съездил к тем господам, у которых она служила.

– К Пироговым? – быстро спросил я.

Былинкин кивнул.

– Она несколько раз о них упоминала, – подхватил нить рассказа секретарь, – ну я и решил, что лишняя осторожность не помешает. Съездил, навестил... Очень хорошая семья, хлебосольная. Встретили меня замечательно. Да, говорят, служила у них мадемуазель Плесси... Такая блондинка, говорю я, высокая? Да нет, отвечают, и точно описали ее внешность. Госпожа Пирогова была очень смущена, ведь мадемуазель Плесси унаследовала такие деньги, а они с ней обращались как с прислугой... Очень хорошая семья, – с чувством добавил секретарь.

Все было донельзя скучно. Я и без них знал, что мадемуазель Плесси не могла быть никакой шпионкой, несмотря на недавние мои подозрения по ее поводу. Ведь, если бы она и в самом деле искала чертежи, ей ничего не стоило бы избавиться от меня, когда я брел по Петербургу, слепой и беспомощный. Достаточно было легкого толчка, чтобы я оказался под проносящейся мимо каретой, а мои внутренности – на мостовой. И никто бы не узнал, что именно произошло, да и хватились бы меня не скоро, если бы вообще хватились.

– Осторожность никогда не помешает, – назидательно молвил Григорий Никанорович. – Особенно в таком деле, как наше...

И пустился в бесконечные разглагольствования о том, почему именно нам стоит быть осторожными, хотя все и без него было очевидно даже младенцу. Былинкин стоял, хлопая глазами, и на каждую фразу начальника откликался словами «Да, Григорий Никанорович» или «Вы совершенно правы, Григорий Никанорович».

– Вот так, милостивый государь, – наконец закончил Ряжский. – А вас я убедительнейше попрошу заняться вашими прямыми обязанностями. Убийца Елены Андреевны уже сознался, так что осталось лишь оформить его признание надлежащим образом.

Такого оборота, признаться, я не ожидал и поэтому немного растерялся.

– Как сознался? И кто же он?

Былинкин и Ряжский снисходительно переглянулись.

– Как, вы еще не знаете? – спросил Григорий Никанорович. – И не догадываетесь? Конечно же, Стариков, бывший владелец имения, которое приобрела семья Веневитиновых. Жажда мести, обычное дело. Да он еще в тот вечер и пьян был. Теперь уже его никакой губернатор не вызволит. Убийство, да еще такое зверское, – Сибирью пахнет, не меньше... Так что вы займитесь им, голубчик. Можете идти.

ГЛАВА XXXI

Прощайте, чертежи, шпионы, дела государственной важности... Не будет больше ни стреляющих клоунов, ни поездок в далекий и манящий Петербург – ничего. Будет только Офелия, белое платье, кровь на берегу озера – убийство, темное, бессмысленное и жестокое. И именно мне предстоит поставить в этом деле точку.

Все оказалось просто. Проще простого, можно сказать. В день свадьбы Елены Веневитиновой с Максимом Аверинцевым Стариков пытался пробраться в церковь, но его не пустили. Тогда он отправился в Лепехино и основательно там нагрузился. Вечером несколько рыбаков видели, как он бродил возле озера, а потом куда-то исчез. На следующий день он напился допьяна в трактире у Власа и, когда зашла речь об убийстве, объявил:

– Это я ее убил.

Три человека слышали его слова, но из них только один, мещанин Жабиков, озаботился довести сказанное до сведения властей. Так Стариков был изобличен, арестован и посажен под замок.

...Я сидел напротив старого, потухшего и, судя по всему, смертельно уставшего человека. Его будущее, его жизнь, самая его участь зависели от моих вопросов, от протокола допроса, который я готовился заполнять. А я думал о том, что небо, кажется, опять заволакивает тучами, о том, что мое существование опять возвращается в привычную колею, и задавал себе вопрос, влюблен я в мадемуазель Плесси или нет.

– Ну-с, начнем, – заговорил я, – если вы не возражаете.

Итак, Стариков Илья Ефимович, дворянин, 1821 года рождения, вероисповедания православного, ранее к суду не привлекавшийся, вдовец. Что еще?

– Где проживаете?

Стариков качнулся на стуле. Растерянно мигнул.

– В этих... как их... меблированных комнатах. Хозяйка Евлампия Никитишна... а по фамилии Досифеева, кажется.

– Вам известно, в чем вы обвиняетесь?

Очень тихо в ответ:

– Да.

– Что вы имеете сказать по данному поводу?

Стариков пожал плечами:

– А что можно сказать? Ну убил я ее, сердешную...

Я был почти уверен, что он станет запираться, ссылаться на память, на пьяное состояние, в котором находился... Но он глядел вызывающе и словно даже гордился тем, что сделал.

– Опишите, как именно все произошло, – продолжил я, дернув щекой.

– Ну... С подробностями?

– Желательно.

Стариков вздохнул, глядя в пол. Плечи его поникли.

– Да я немногое помню... Утром меня в церковь не пустили, я на могиле сына хотел побывать, а они меня взашей вытолкали. И я в Лепехино отправился. Выпил, потом еще... Потом деньги кончились. Бродил где-то... не помню где. Пошел домой, но заблудился, наверное... Вышел к озеру... Фейерверки гремели – страсть. Потом она появилась... Ну я и того... Нашло на меня что-то... Словом, я ее задушил и бросил в озеро.

Я рассеянно глядел в окно. Стариков кашлянул.

– Задушили, значит? – спросил я.

– Ага.

– И она что же, не сопротивлялась?

Бывший помещик устало повел плечами:

– Думаете, женщина сможет сопротивляться мужчине? Я когда-то пятаки сгибал... – И он горделиво посмотрел на свои жилистые, заросшие седоватыми волосами руки.

– Что ж, резонно, – согласился я, записывая его показания. – Значит, та, кого вы убили, была Еленой Веневитиновой?

– Так точно, – с намеком на глумление над моей непонятливостью ответил подследственный.

– Как она была одета? – задал я следующий вопрос.

– Она-то? – Стариков задумался. – Обыкновенно. Синее платье... нет, голубое. Или серое?

– Может быть, белое? – спросил я.

Стариков покачал головой:

– Э, нет. Голубое платье, теперь я точно вспомнил.

– Откуда вы знаете? Ведь стояла ночь, было довольно темно.

– Знаю, потому что разглядел, – упрямо сказал Стариков. – Фейерверки энти окаянные... один за другим... фырк, фырк! И светло было как днем.

Я задумчиво посмотрел на него. По моим сведениям, когда запускали фейерверки, Елена Андреевна была еще жива. Она вместе со всеми гостями высыпала на террасу наблюдать за запуском. А убили ее примерно через час после того, как все закончилось. И это была только первая несообразность, которая обращала на себя внимание в рассказе Старикова. Далее. Елена не была удушена – ее ударили камнем по голове, а потом стащили в озеро. И еще: платье на ней было не голубое, а белое. Так что то, что мне рассказывал Стариков, совершенно не совпадало с реальностью.

* * *

– Ну конечно, – фыркнул Григорий Никанорович. – Конечно! Бьюсь об заклад, вы из его слов уже сделали вывод, что он невиновен и только попусту себя оговаривает по неизвестным нам причинам. Так? Я прав?

– Думаю, что Илья Ефимыч путает желаемое и действительное, – сказал я. – Он был пьян, зол, заснул где-то возле озера, а когда наутро узнал, что где-то там была убита Елена Веневитинова, решил, что убил ее. В конце концов, он ненавидел семью, которая отняла у него все достояние, так что никто бы не усомнился в его словах.

Ряжский деликатно зевнул и прикрыл рот рукой.

– Простите великодушно, Аполлинарий Евграфович... Вы газет не читаете? Нет? А зря: там иногда любопытные вещи пишут. Да будет вам известно, милостивый государь, что обыкновенное запирательство у преступников теперь не в чести. Они нынче очень любят все запутать, поводить нашего брата за нос... Да-с! К чему это я говорю? К тому, что Стариков, конечно же, прекрасно знает, что несчастную жертву он уходил камнем, и что платье на ней было белое, и что случилось все уже после того, как отгремели фейерверки. А вам он нарочно говорит обратное, чтобы вы поломали себе голову, помучились – вдруг не он убил? И вот вы уже во власти сомнений, взвешиваете, прикидываете, меж тем как дело выеденного яйца не стоит... Нет, вы мне объясните, к чему Старикову оговаривать себя? А?

– Не знаю, – признался я. – Просто, по-моему, он устал жить. Ему все надоело... и в то же время очень хочется причинить боль тем, кто его обидел.

– Э, батенька, да вы неизлечимы, – вздохнул Григорий Никанорович. – Ударились куда-то... в психологию, прости господи, о которой любят толковать господа романисты. Нет, ну к чему все ваши сомнения? Стариков сознался, вины своей не отрицает... Доведите дело до конца, и только.

Я поднялся с места.

– Хорошо... Я поеду в Лепехино, в кабак, где он пил в тот день, опрошу свидетелей. Может, и удастся выяснить что-нибудь.

– Этого я не могу вам запретить, – отвечал исправник. – Опрос свидетелей есть важнейшая часть вашей работы. Действуйте, голубчик. Но строго entre nous[47]: меня сильно удивит, если преступление совершил не Стариков.

И царственным мановением руки он отпустил меня.

* * *

Лепехино – небольшая деревенька в три десятка домов, кое-как разбросанных вдоль главной улицы. Когда-то домов, да и жителей, здесь было гораздо больше, но потом пришла воля, многие крестьяне подались в город, а оставшиеся с грехом пополам сводили концы с концами. Местом встреч большинства обитателей Лепехина служил трактир с криво нарисованным самоваром на вывеске. Заведение содержал Аким, грузный плечистый мужчина лет сорока пяти с гулким басом. Ходили слухи, что кулаком Аким может убить быка, если ударит того промеж рогов, но пока в окрестностях не обнаружилось ни одного быка, который бы пожелал проверить на себе верность досужих разговоров. При всей своей физической силе, впрочем, Аким был чрезвычайно набожен, трудолюбив, нередко давал в долг своим посетителям, причем сам, несмотря на то что торговал спиртным, в рот не брал ни капли. Жена у Акима была худая, тощая и сварливая, и хотя поговаривали, что она может улететь от одного дуновения мужа, однако же слушался он ее беспрекословно. Полицию она, по-моему, недолюбливала – один ее дядя коротал свои дни на каторге за убийство, и поэтому я был изрядно разочарован, когда, явившись в трактир, застал там вместо Акима только Марфу Игнатьевну. Женщина сразу насупилась, зыркнула на меня, не переставая вытирать стол, но мне ее взгляды были нипочем.

– Здравствуйте, хозяйка! А где Аким?

В ответ Марфа пробурчала нечто невразумительное, но что можно было истолковать в таком духе, что Аким сейчас отдыхает от праведных трудов.

– Зачем пожаловали, господин хороший?

– Будто ты не знаешь, – отозвался я.

Я намекал на то, что ей уже должно быть известно об аресте Старикова, так как в округе все новости распространяются чрезвычайно быстро, но Марфа отреагировала на мои слова как-то странно. Она принялась протирать стакан, и в следующее мгновение он выпал из ее рук и разбился.

– Ах, анафемское невезение! Ведь как чуяла я, как чуяла!

– Что именно? – поинтересовался я.

Однако Марфа оставила мой вопрос без ответа.

– Да ведь он по пьяни болтал! Мало ли кто что говорит, когда напьется... Я-то думала, у него духу не хватит, нет, не таковский он человек. Лошадь украсть – оно да, тут он мастак. А вот в человека стрелять – нет, не по нему такое.

И Марфа, сбиваясь и путаясь, рассказала, что несколько дней назад она своими ушами слышала, как Антипка Кривой хвастался в подпитии, что стрелял в полицейского, который осмелился его оскорбить. Я выслушал ее, искренне надеясь, что ни один мускул не дрогнул на моем лице при столь неожиданном известии.

– А где Антипка теперь, ты не знаешь? – спросил я.

Марфа ответила, что давно его не видела. Ну да Антипка – человек вольный, и всем известно, что он иногда неизвестно где пропадает неделями.

– Ладно, – сказал я. – Мне, собственно, нужно знать все о Старикове – что он говорил и делал в тот вечер, когда была убита Елена Веневитинова. Нам известно, что он выпивал тогда у вас. Кстати, сколько он выпил?

Марфа буркнула, что ее в тот вечер в трактире не было, а посетителей обслуживал Аким, и отправилась за мужем. Впрочем, хозяин немногое смог прибавить к тому, что я уже знал. По его словам, Стариков много пил, требовал еще и грозился, что он «им покажет». Под конец Акиму надоели его жалобы и угрозы, и, так как у посетителя кончились деньги, он попросту выставил его за дверь.

– Постыдился бы! – закончил Аким. – Уважаемый был человек, помещик, из образованных, а ведет себя, как какой-нибудь забулдыга.

И вслед за тем хозяин трактира произнес очень длинную и путаную речь о том, что пить имеют право разве что крестьяне и пролетарии, которым все одно заняться нечем, а уважаемые люди должны себя блюсти, иначе не будет никакого порядка. Да и государство рухнет, если будут наливаться до бровей водкой все кому не лень. В свете подобных откровений становилась понятна воздержанность самого Акима от спиртного, но мне уже было не до него. Я поблагодарил хозяина за предоставленные сведения, попрощался с хозяйкой и двинулся к покосившемуся домику на деревенской окраине, где, как я знал, должен был жить Антипка Кривой.

ГЛАВА ХХХII

– Значит, хвастался, говорите? – сказал Григорий Никанорович.

Я кивнул.

– Но потом, конечно же, Кривой узнал, что попал вовсе не в меня, а в петербургскую даму, и сильно струхнул. Поэтому решил переждать и скрылся. В его доме, по крайней мере, никого нет.

– Что ж, одной загадкой меньше, – буркнул Ряжский. – Во всяком случае, можно сообщить госпоже баронессе о раскрытии дела о покушении. Если, конечно, она еще не уехала.

– Баронесса Корф уезжает? – вырвалось у меня.

– Да, представьте себе, – отвечал исправник. – Доктор пытался ее переубедить, потому что она все еще неважно себя чувствует, но она настояла на своем. Потрясающий характер у дамы, доложу я вам.

– Думаю, она все-таки должна узнать, кто в нее стрелял, – сказал я. – То есть стреляли, конечно, в меня, а попали в нее... Что особенно неприятно.

– Верно, – согласился Григорий Никанорович. – Но то, что вы прояснили данный случай, кажется мне весьма важным. Я не хочу, чтобы в столице дурно думали о провинциальной полиции. Так что я немедленно распоряжусь насчет того, чтобы того молодчика арестовали, где бы он ни был.

Я немного поразмыслил.

– Насколько знаю, у него есть дама сердца в городе. Зовут Настасьей, держит мелочную лавочку или что-то вроде того. Можно будет начать с нее.

– Замечательно, – одобрил исправник. – Вот видите, Аполлинарий Евграфович, как у вас все ладится, когда вы, хм, не предаетесь вздорным фантазиям. Дело Старикова вы уже закончили?

– Нет, – после паузы ответил я, – осталось прояснить некоторые моменты.

– Когда вы их проясните, немедленно доложите мне. Мерзавец должен получить по заслугам.

Я выразил надежду, что убийца Елены, кто бы он ни был, действительно будет наказан, откланялся и ушел.

Так как я порядочно проголодался, то решил сначала заглянуть к Шумихиной и чего-нибудь перекусить, а уже после ехать в бывшую стариковскую усадьбу к баронессе Корф. Колымага Аркадия стояла возле «Уголка для проезжающих», но самого кучера нигде не было видно. Я взбежал по лестнице и почти сразу же услышал женские рыдания, голоса – один сердитый, который говорил по-французски, другой – принадлежащий хозяйке, который казался более спокойным и рассудительным. «Неужели с мадемуазель Плесси что-нибудь приключилось?» – забеспокоился я.

Изабель, с красными от слез глазами, полулежала на диване, держа в руке скомканную телеграмму. У окна, весьма иронически ухмыляясь, стоял кучер Аркадий, а добрейшая Марья Петровна металась по комнате с нюхательной солью в руках, от которой, однако же, Изабель решительно отказывалась.

– И он хочет оспорить завещание! – кричала она, отталкивая руку хозяйки. – Он, который даже не поздравил бедную тетушку с именинами и наверняка спал и видел, когда она отправится в мир иной... О! Теперь он хочет оспорить завещание! И мне пишут, что он уже нанял самого лучшего адвоката! Боже мой!

– В чем дело? – поинтересовался я.

Изабель всхлипнула и поднесла к глазам батистовый платочек. Аркадий осклабился еще шире.

– Телеграмма им пришла, – пояснил он своим хриплым разбойничьим голосом.

– Ее кузен намерен оспорить завещание тетушки, – объявила Марья Петровна, оборачиваясь ко мне. – Бедная мадемуазель совсем расстроена.

Словно в подтверждение ее слов, Изабель зарыдала и, несколько раз энергично стукнув ногой по полу, уткнулась лицом в диванную подушку.

– Ну, полно, – заговорил я, пытаясь успокоить ее. – Все не так страшно, как вы думаете. И завещание не так-то просто оспорить, можете мне верить.

– Мне всю жизнь не везло! – простонала Изабель. – Никогда... о! Никогда ничего не получалось, как я хотела! И теперь, когда... когда...

Рыдания душили ее.

– Вам нельзя сдаваться, – уговаривала постоялицу Марья Петровна, из нас четверых сохранившая более всего здравого смысла. – Вы должны бороться. Наследство, насколько я понимаю, весьма значительное, так что оно, безусловно, стоит того, чтобы судиться из-за него.

Изабель оторвалась от подушки, поправила очки, которые от избытка эмоций съехали набок, и жалобно хлюпнула носом.

– Вы думаете, я смогу добиться, чтобы завещание признали законным?

– Ну конечно, – отвечала Марья Петровна.

– Но ведь, значит, предстоят расходы! Ах, боже мой! – Изабель всплеснула руками. – А во Франции все так дорого! И хорошие адвокаты на дороге не валяются, – добавила она, несколько успокоившись.

– Вы можете пообещать адвокату долю от наследства, если дело будет выиграно, – сказал я. – Вряд ли он откажется, если и впрямь хороший адвокат.

Мадемуазель Плесси задумалась.

– Может быть, вы и правы, – проворчала француженка, с отвращением косясь на текст злосчастной телеграммы. – Но, значит, мне надо поскорее возвращаться домой, а я... Я столько лет не была во Франции!

– Во Францию я не поеду, – встрял кучер, хотя его никто и не просил. – Не на таковского напали.

– Молчи, дурак, – велел я.

Аркадий метнул на меня злобный взгляд и отвернулся.

– Но я не хочу уезжать! – решительно заявила Изабель. – Ведь сколько всего надо сделать! Заказать билеты, и... и... нет, я не готова! И я даже не купила себе зонтик от солнца!

Мы с Марьей Петровной принялись уговаривать ее в два голоса. Во-первых, она не может допустить, чтобы зловредный кузен оспорил-таки завещание и оставил ее без ничего. Во-вторых, есть дела, в которых промедление смерти подобно, и, конечно, все тяжбы по поводу наследства как раз к таковым и относятся.

– Ужасно! – простонала Изабель. – Ах, как все ужасно! Только что я была счастлива и беззаботна, как птичка, и вот... – Теперь она с отвращением покосилась на Аркадия. – Раньше я не понимала, почему в старину короли всегда вешали гонца, который принес дурную весть, а сейчас понимаю.

Марья Петровна отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

– Если вы поторопитесь, то успеете в Глухов на вечерний поезд, который направляется в Петербург, – вставил я. – Не переживайте, все образуется.

– Да? – обиженно надула губки мадемуазель Плесси. – А как же вы? Ведь вы ведете такие важные дела... Вдруг за время моего отсутствия с вами что-нибудь случится? Я никогда себе этого не прощу! – пылко прибавила она.

Марья Петровна кашлянула, велела Аркадию заняться лошадью и, выпустив его из комнаты, сама удалилась вслед за ним.

– Честное слово, Изабель, со мной ничего не случится, – сказал я. – Я же больше не занимаюсь тем делом. Пусть им занимается баронесса Корф.

– О, вы сейчас так говорите, а как только я уеду, опять приметесь за старое, – упрямо возразила Изабель. Она вздохнула и поправила пуговицу на моем сюртуке. – Пуговицу надо пришить получше... И почему я должна судиться из-за наследства, которое уже мне отписано? Я хотела посоветоваться с вами, но вас, как нарочно, не было.

Я ответил, что искал Антипку Кривого.

– На что он вам? – равнодушно спросила мадемуазель Плесси.

– Так ведь, оказывается, именно он стрелял в меня. И ранил баронессу Корф.

Изабель взглянула на меня с испугом.

– Боже! Так, значит, он? О, я была права, вы все еще занимаетесь этим делом! И как я могу оставить вас одного? Ведь с вами обязательно что-нибудь случится.

– Ничего со мной не случится, – отозвался я, немного раздосадованный ее заботой, которую я находил неуместной. – И об Антипке я узнал случайно, когда проводил следствие по поводу убийства Елены.

– Как все ужасно! – вздохнула мадемуазель Плесси, снова пробегая глазами текст злополучной телеграммы. – Но, если исходитъ из qui prodest[48], то в ее гибели мог быть заинтересован разве что жених... А между тем, насколько мне известно, его никто не арестовывал. – Она с отвращением скомкала телеграмму и сунула ее в карман.

– В убийстве Елены Андреевны уже сознался Стариков, – сказал я. – Однако его показания расходятся с действительностью.

Мадемуазель Плесси вздохнула. На ее глазах все еще блестели слезы.

– Ах, как я от этого всего устала, – неожиданно созналась она и поморщилась. – Убийства, приключения, загадочные тайны... брр! В жизни больше не прочту ни одного уголовного романа, буду читать только стихи, – заключила она, поднимаясь с дивана.

Каюсь, я не мог не улыбнуться ее заявлению. Мадемуазель Плесси обиженно нахмурилась.

– Ну вот, все надо мной смеются, – проворчала она.

Я хотел было начать оправдываться, но Изабель не дала мне вымолвить ни слова.

– Идемте лучше обедать, Аполлинер! – Она взяла меня под руку. – Скажите, вы будете мне писать в Париж? Да? Ну, тогда я спокойна. Интересно, что хозяйка приготовила нам сегодня?

* * *

Когда часа через полтора я прибыл в усадьбу Веневитиновых, то застал там настоящую суматоху. У меня екнуло сердце. Не случилось ли чего с баронессой Корф? Однако Ирина Васильевна успокоила меня, объяснив, что ищут учителя верховой езды.

– А что такое с господином Головинским? – спросил я, мгновенно вспомнив свое столкновение с малоприятным субъектом.

Ирина Васильевна пожала плечами:

– Анатолий Федорович был не в духе, поссорился с госпожой Веневитиновой и отправился кататься. С тех пор его и нет.

– Может быть, он отправился в N или в Глухов? – предположил я.

– Может быть, – согласилась экономка, подумав. – Но Анна Львовна беспокоится, потому что господин учитель был навеселе. Она боится, не случилось ли с ним чего-нибудь.

– Уверен, что господин Головинский скоро найдется, – сказал я. – Могу ли я видеть госпожу баронессу?

– Сейчас доложу ей о вас.

Амалия Корф, хмурясь, сидела в гостиной. Она делала вид, что читает книгу, но видно было, что ее мысли находятся далеко. В ярком дневном свете лицо баронессы казалось потускневшим и осунувшимся.

– А, господин Марсильяк! Сердечно рада вас видеть... Прошу вас, присаживайтесь.

– Вы уезжаете от нас? – спросил я, опустившись в широкое просторное кресло.

– Да, по делам, как вы знаете, – ответила баронесса. – Право же, теперь я жалею, что согласилась воспользоваться гостеприимством господ Веневитиновых. – Сарказм и неприязнь звенели в ее голосе. – Мне надо ехать в Глухов, чтобы поспеть на поезд и как можно скорее прибыть в Петербург, а я не могу сдвинуться с места, потому что мадам послала всех людей на поиски Головинского, и кучеров тоже нет.

Под мадам она, конечно, имела в виду хозяйку дома, и невольно я вспомнил намеки бойкой Изабель Плесси по поводу последней и учителя верховой езды. Были ли то обычные сплетни или, как настаивала Изабель, они отражали истинное положение вещей?

– Я скажу Григорию Никаноровичу, – откликнулся я на слова баронессы. – Уверен, он пришлет за вами экипаж.

– Вы меня очень обяжете, – заметила Амалия Корф. – Но, насколько я понимаю, вы ведь пришли ко мне не только за этим?

Ее прямота была достойна уважения точно так же, как и ее проницательность, и, ничего не утаивая, я рассказал ей о том, кто и почему стрелял в нас.

– Вероятно, вы считали, что там могли быть Леманн или Фрида Келлер. Однако в действительности в этом лесу прятался конокрад, который счел себя задетым моими неосторожными словами, – закончил я и умолк.

Амалия Корф смотрела в окно. Улыбки ее я не понимал.

– Положим, вы не могли знать, что именно я думала по данному поводу, – наконец заговорила она. – Однако я благодарна вам за то, что внесли ясность. Где Кривой теперь? Арестован?

– Пока нет, – сообщил я, – но мы его ищем.

Амалия пожала плечами и болезненно поморщилась от неосторожного движения.

– Что ж, – сказала она, – желаю вам всяческих успехов.

Она мне никогда не понравится, внезапно понял я. Не нравилась мне прежде и не нравилась сейчас, но в то мгновение я с необыкновенной отчетливостью осознал, что сия высокомерная дама с холодным голосом и неприятными манерами всегда будет вызывать у меня отторжение. Да, она устала, была ранена, и дело, из-за которого она приехала сюда, складывалось вовсе не так, как ей того хотелось, но в сердце своем я не находил для нее оправдания.

Кто-то робко поскребся в дверь.

– Войдите! – резко крикнул я.

Вошла гувернантка-француженка, мадемуазель Бланш, и с растерянным видом остановилась у порога.

– О, месье, как хорошо, что вы здесь... Это снова случилось. Вы должны пойти туда.

– Что еще случилось? – хмуро спросил я.

Мадемуазель Бланш озадаченно мигнула, ее нижняя губка задрожала.

– Они нашли его... месье Анатоля. Он мертв.

– Что, упал с лошади и сломал себе шею? – спросил я, все еще не понимая.

– Нет. – Мадемуазель Бланш мотнула головой. – Он убит.

ГЛАВА ХХХIII

Сосенки в лесу укоризненно качают головами, сплетницы-березки торжествующе перешептываются. В ветвях заливаются птицы. Кто знает, может, они тоже говорят об убитом?

Староста и понятые вызваны из деревни. Урядник Онофриев, трезвый и важный, держит в поводу лошадь Головинского, которую нашли в полусотне шагов от места преступления. Доктор Соловейко, глядя на бесформенную груду у наших ног, болезненно морщится. К нам подходит Григорий Никанорович, бодрый и энергичный как всегда.

– Добрый вечер, господа!

– Для кого он добрый, а для кого не очень, – ворчит Соловейко, пожимая протянутую руку.

– Что тут у нас? – не обращая внимания на его замечание, говорит Ряжский. – Да... – Увидев мертвое тело, он слегка отпрянул, и на лице его изобразилось замешательство. – Ну что ж... Упал с лошади, ударился головой о камень и испустил дух. Право же, господа, не вижу причин, почему надо говорить непременно об убийстве... Вы что-то хотите сказать, доктор?

Соловейко нахмурился.

– Если бы он ударился головой, у него бы была одна рана на голове, – сердито сказал он. – А теперь полюбуйтесь на это месиво. Неужели похоже, что он ударился один раз?

– Ну... ну... – Ряжский замялся. – Может быть, звери его потрепали?

– Нет, – сказал я. – Мы нашли камень, на нем брызги крови и сгустки мозга. Похоже, что несчастного били, пока не забили насмерть. Кто это сделал, нам пока неизвестно.

– Камень? – быстро спросил Григорий Никанорович. – Вы хотите сказать, как и в деле Елены Веневитиновой?

– Да, – ответил я. – Но Стариков совершенно точно тут ни при чем. Он ведь уже находился под стражей.

– Ну да, конечно же... – растерянно пробормотал Ряжский.

Было видно, что он говорит первое, что приходит ему на ум. Доктор Соловейко пристально поглядел на исправника, нахмурился и покачал головой.

– У вас есть... гм... какие-нибудь теории... версии? – нерешительно спросил Григорий Никанорович.

– Пока никаких, – ответил я. – Я велел людям обыскать лес. Может быть, и удастся обнаружить что-нибудь, хотя я не слишком на это надеюсь.

– До чего же все неприятно! – в сердцах выпалил Ряжский. Он отвернулся, чтобы не смотреть на мертвеца. – Кстати, по тому делу, о котором вы мне докладывали... Я велел арестовать Настасью. У нее в конюшне нашлась лошадь, на которой Кривой обычно ездит. Однако его самого нигде нет.

– Настасья сказала что-нибудь? – спросил я. – Где сейчас Кривой?

– Ну вы же знаете наш народ, – фыркнул Григорий Никанорович. К нему мало-помалу возвращалась былая уверенность. – Настасья уверяет, что она-де волнуется за Кривого, потому что лошадь вчера сама к ней пришла, а всадника на ней не было. По словам Настасьи, она боится, что с ее ненаглядным Антипкой могло произойти какое-нибудь несчастье. Она клялась и божилась, что на уздечке лошади были следы крови.

Я взглянул на коня Головинского, которого Онофриев по-прежнему держал в поводу.

– Да, если бы животные умели говорить, они бы нам многое рассказали, – заметил я.

Доктор Соловейко, наклонившись над трупом, что-то внимательно рассматривал.

– В чем дело, доктор? – спросил его я.

– У него сжата левая рука, – поднял на меня взгляд доктор. – Поначалу я не обратил внимания, но теперь...

– Может быть, там какой-нибудь след, ведущий к убийце? – заволновался Ряжский. – Пуговица, или клочок ткани, или что-нибудь еще...

– Сейчас посмотрим, – проворчал Соловейко и, опустившись на корточки, не без труда разогнул окоченевшие пальцы. В них и в самом деле был зажат какой-то предмет.

– Однако! – вырвалось одновременно у меня и у Ряжского, как только мы увидели его.

Это было обыкновенное перышко.

* * *

– Перо? – пробормотал Ряжский, во все глаза глядя на улику. – Ничего не понимаю, честное слово! При чем тут оно? Откуда вообще взялось?

– Странно, – протянул я, осторожно вынимая перо из пальцев доктора. – Очень странно!

– Вот именно! – горячился Ряжский. – Ладно бы, если б в руке у погибшего оказался клок из гривы лошади или что-нибудь такое... Но он ведь не на курице верхом ехал!

– Мне кажется, перо от подушки, – заметил доктор.

– От подушки? Скажете тоже! – свирепо фыркнул исправник. – Его же не подушкой душили, несчастного Анатолия Федоровича! Нет, все никуда не годится! Не лезет ни в какие ворота!

Слушая рассерженного Григория Никаноровича, я подумал, что наконец понял, отчего так не люблю его. Дело в том, что Ряжский принадлежал к людям, которые во всем и всегда предпочитают простые решения. Нет трупа у насыпи – нет убийства. Есть убийство – виноват тот, у кого самый очевидный мотив. Сложности – вздор, никаких проблем на самом деле не существует, и от вопроса к ответу всегда ведет самая короткая дорога. Я же был не таков. Я не закрывал глаза на сложности и не отрицал их существования, а Ряжский считал, что я все всегда сознательно запутываю. Любые трудности только подхлестывали меня, а у Ряжского опускались руки, едва он понимал, что намеченная им картина ничуть не совпадает с действительностью. Я не удивился бы, если бы по возвращении в N он вдруг пожелал учинить сторожам самый строгий допрос с тем, чтобы заставить их сознаться в том, что они за мзду на какое-то время выпустили на волю Старикова и тот смог совершить второе убийство.

– Так или иначе, именно перо было зажато в пальцах убитого, – сказал я. – Полагаю, в свое время мы сумеем отыскать объяснение столь странному факту.

– Да уж, голубчик, вы, пожалуйста, постарайтесь! – буркнул Григорий Никанорович. – Добро бы пуговица или что важное, а тут – нате вам! – перо... Да нас в газете скоро пропечатают с такими уликами! – жалобно добавил он.

Воротился становой, один из тех, кого я послал обыскивать лес, и доложил, что никаких следов душегуба обнаружить не удалось.

– Что вы намерены делать с телом, ваше благородие? – спросил он, зябко ежась. – Со стороны Лепехина идет большущая туча, не ровен час, будет дождь.

Я оглянулся на начальника полиции.

– Полагаю, мы можем перенести тело, – нехотя буркнул он. – Надо бы дать знать отцу Степану. Конечно, Головинский нездешний, но, видно, бог так судил, что ему придется упокоиться здесь. Вы не знаете, у него имелись родственники?

– Полагаю, об этом должна быть осведомлена Анна Львовна, – сказал я. – Надо будет спросить у нее.

* * *

Тело переложили на носилки и отнесли в усадьбу. Мадемуазель Бланш, увидев мертвеца, взвизгнула и лишилась чувств. Меж тем вдали грозно и глухо зарокотал гром, и через несколько минут уже лило как из ведра.

«Н-да-с... – подумалось мне, – если следы и были, то их наверняка смоет дождь». И я отправился к Анне Львовне.

Веневитинова сидела в кресле, комкая в руках платочек. Глаза ее были красными от слез, маленький ротик сжался в по-детски беспомощную, недовольную гримасу.

– Он умер? – тихо спросила она, когда я вошел. – Произошел несчастный случай?

Я покачал головой.

– Доктор Соловейко считает, что имело место убийство, и я разделяю его мнение.

– Ах! – прошептала Анна Львовна. – Но кто мог? Кто осмелился?

– Вы не знаете, у него были враги? – спросил я. Женщина посмотрела на меня со странным выражением в глазах и ответила почти с вызовом:

– Кроме вас – никаких.

Она явно знала о моей ссоре с Головинским. Черт возьми, уж не собирается ли барынька обвинить меня в убийстве ее любовника? Я разозлился.

– Нет, постойте, – внезапно встрепенулась хозяйка имения. – Еще... как его... конокрад... Ведь Анатоль поймал его! Значит, убийца он! – Глаза Анны Львовны засверкали. – Немедленно – слышите? – немедленно найдите его! И в Сибирь! Нечего церемониться! Иначе я... иначе вы... Иначе вы, сударь, распрощаетесь со своим местом! И уж если я так говорю, то, знайте, я своих слов на ветер не бросаю!

Ее решительность должна была пугать, а вызывала лишь жалость. Я немного поколебался перед тем, как задать свой следующий вопрос:

– Скажите, сударыня... Когда мы нашли господина Головинского, у него в руке был зажат один странный предмет. Вы не могли бы сказать, откуда он мог взяться?

– Вы что-то нашли? – быстро спросила она. – Что? Поверьте, если я смогу помочь, я всегда...

Достав из кармана перо – коротенькое, меньше двух вершков – я на ладони протянул женщине.

Мне довелось на своем веку видеть немало лиц, но клянусь вам – если бы я показал ей зажженную бомбу или гремучую змею, Анна Львовна испугалась бы гораздо меньше. Она привстала в кресле, приоткрыв рот, и с невыразимым ужасом посмотрела на меня. Но прежде, чем я успел сделать хоть движение, хозяйка дома пронзительно закричала и повалилась на пол в глубоком обмороке.

* * *

Да-с, господин Марсильяк... Вы желали громких дел? Хотели вырваться из удушающей тины провинциальной жизни? Ну так вот вам сломавший шею вор на насыпи, вот вам дело о похищенных чертежах, а коли вам их мало, то получите в придачу и Офелию, а заодно и учителя верховой езды с размозженной головой. Что, месье Марсильяк, каковы ваши успехи? Нашли чертежи? Или, может быть, уже обнаружили убийцу, который рыщет вокруг поместья Веневитиновых? Подозреваете кого-нибудь? Знаете ли вы хоть что-нибудь? А может быть, вы уже завидуете господину Ряжскому, приверженцу простой картины мира? Дело о чертежах вас вообще не касается, о нем вы благополучно можете забыть. Остается только Офелия да фатоватый бедняга, на которого вы не так давно столь сурово напустились... И сумерки. И дождь, который скрывает все следы.

Или все и в самом деле было просто, до смешного просто, а вы только все усложняете? Стариков убил Елену, а несовпадения сочинил, потому что расхотел идти на каторгу. А учителя убил конокрад – ведь покушался же он на вас, хотя вы гораздо меньше его обидели...

Но при чем же тут перо и истерический припадок у хозяйки дома, сваливший ее в постель? Да еще добрейший доктор Соловейко, у которого вообще нет привычки паниковать понапрасну, все же нехотя уронил что-то о возможности нервной горячки.

Нервная горячка... нервная... Так что же все-таки значит перо в кулаке убитого?

Я допросил всех горничных, допросил мужа, Ирину Васильевну, Бланш, дворецкого, лакеев... Ни у кого даже догадки нет по поводу того, что бы оно могло означать.

А за окном шаркает дождь... Но, несмотря на непогоду, баронесса Корф, молодая женщина с глазами цвета ржавчины, уже уехала. Петербург, Невский проспект, мосты и сфинксы ждут ее, которая сама чем-то напоминает сфинкса. И что-то мне подсказывает: она доведет-таки до конца дело, которое ей поручено. О, можете не волноваться, вы, господа в Вене, Праге, Берлине... Она опередит вас, найдет чертежи. Ну а я... Я, скорее всего, ничего не найду. Ничего...

Откуда же все-таки взялось перо? Я же помню глаза Анны Львовны в тот момент, когда она его увидела... Веневитинова поняла, догадалась. О чем? Может, перо с одежды убийцы? Вздор... Или... или же оно – какой-то знак?

Через два часа баронесса Корф уже будет в вагоне поезда. Могу поклясться – в первом классе. Такие, как она, всегда ездят только первым классом. Поезд тронется в путь, станционные фонари растают вдали... Ее попутчики наверняка будут задавать себе вопросы, к кому именно едет красивая блондинка с ничего не выражающим лицом... Завяжут ничего не значащий разговор... Попутчики... попутчики... Ну конечно же!

Дверь болезненно взвизгивает, поворачиваясь на петлях. Я поднимаю глаза.

– А! Месье Марсильяк...

Андрей Петрович Веневитинов красен, пьян и источает удушающий запах – смесь дорогого табака и еще более дорогого коньяка. Ворот его сорочки расстегнут, рукава закатаны, в руке бутылка... Лицо жалкое и наглое одновременно...

– Что сидите тут один, Аполлинарий? Выпейте лучше...

– Я не пью, – резко бросаю я.

Но Веневитинов уже, шатаясь, добрался до кресла и рухнул на сиденье напротив меня.

– Не пьете? – ухмыльнулся Андрей Петрович после того, как я несколько раз повторил свой отказ. – З-занятный вы человек...

– Вы бы лучше о жене подумали, – сердито упрекнул его я. – Ей так нужна ваша поддержка, а вы вместо того свинством занимаетесь.

– Поддержка? – Веневитинов откинулся на спинку кресла. – После того как я мечтал, как этот мерзавец свалится на каком-нибудь пригорке и сломает себе шею... – Он вызывающе выставил подбородок. – Да, я знаю, что изобличаю себя в ваших глазах, но я его не убивал. Может, и к сожалению... Так не будете пить?

Он приложился к бутылке и выпил порядочный глоток.

– Проклятый дом, – без всякой связи с предыдущим проговорил хозяин дома. – Как я его увидел, так у меня внутри что-то екнуло... Но я никогда не мог переубедить Анну. Никогда... Она уже решила, что поместье нам вполне подходит... И Елене оно понравилось... А теперь мерзавец Аверинцев грозится отнять его у нас. Адвоката даже нанял... Не на таковских напал!

Я киваю. Мне скучно, неинтересно... Максим Аверинцев, овдовевший в день своей свадьбы, вначале пытался, что называется, по-хорошему выставить тестя с тещей из дома, который он считал своим, но потом понял, что у него ничего не выйдет, по крайней мере здесь, уехал в столицу и уже там обзавелся юристом, готовясь к борьбе за наследство жены. А Веневитинов, совсем раскиснув, живописует мне, что в делах он сам – о-го-го («говорю без ложной – ик! – скромности»), но вот жена всегда делала с ним все, что хотела... Ему не нравилась усадьба, не нравился жених Елены, но Анна сказала, что проще иметь зятя, которого можно будет держать на коротком поводке... И Головинского Андрей Петрович ненавидел, но терпел увлечение Анны, потому что понимал, что рано или поздно оно пройдет...

– Ах, какая же она упрямая... Но я любил в ней и ее упрямство тоже. Помнится, – он снова отпил из бутылки, – мой отец из-за нее со мной не разговаривал некоторое время... А что получилось? Сыночек наш, Павлуша, родился в день Петра и Павла, и я хотел его Петром назвать... в честь отца... А Анна говорит: нет, мне имя не нравится, пусть он Павел будет... И ведь настояла на своем! Отец, конечно, обиделся. Он мать мою всегда в строгости держал... не понимал новомодных веяний... А она ему назло сделала, Анна-то... Он все хотел, чтобы она ему руки целовала, как, значит, исстари заведено, да... Ну Анна и фыркнула, что много чести, вчерашнему мужику руки целовать... и сына, значит, Павлом окрестила... Убью конокрада, – без особой злобы прибавил Веневитинов. – Как он мог доставить ей такое горе... Если уж я терпел... какое он имел право?

Однако убивать Антипку Кривого ему не пришлось. Часы отстучали, кряхтя, половину часа, когда вошел сконфуженный урядник Онофриев и доложил, что в версте от Лепехина, в овраге, крестьяне нашли тело. Кто-то не поленился всадить в Антипку Кривого шесть пуль, и, как определил вызванный на место доктор Соловейко, мертв Антипка был уже довольно давно, – не менее двух дней.

ГЛАВА ХХХIV

– Убыль населения в наших краях, Аполлинарий Евграфович, не внушает мне оптимизма, – сказал мне на прощание доктор, когда мы с ним договорились насчет вскрытия.

Когда злой, уставший, промокший до нитки, я поднимался по ступеням «Уголка», был уже десятый час вечера. Прежде всего – переодеться... Затем горячий ужин, ванна... И что еще? И Изабель. Обязательно поговорить с Изабель, поделиться новостями, открыть, что я в тупике. Офелия... Головинский... Перо... Привязалось же ко мне то перо, господи боже ты мой!

– Где мадемуазель Плесси? – спросил я у Марьи Петровны.

Хозяйка непонимающе взглянула на меня.

– Мадемуазель Плесси уехала... Разве вы забыли о телеграмме?

– Так скоро! – вырвалось у меня.

Марья Петровна пожала плечами.

– Я думала, вы понимаете, Аполлинарий Евграфович... Деньги не ждут.

Черт бы тебя подрал с твоей грошовой моралью... Я разозлился так, что почувствовал, как у меня заполыхали щеки.

– Она передавала мне что-нибудь?

– Ничего особенного... Ах да, она сказала, что у нее нет времени, но что потом, когда ее дело разрешится, она обязательно напишет вам.

Мне почудилось, что Марья Петровна смотрит на меня даже с некоторым сочувствием – о котором, однако же, я вовсе ее не просил. Конечно, только что во мнении уездных сплетниц я был женихом – или почти женихом – смешной, но состоятельной французской мадемуазель, и вдруг оказалось, что и за состояние ей придется побороться, да и сам жених ввиду возникших обстоятельств брошен за ненадобностью, как какая-то сломанная игрушка. Было от чего проникнуться к нему жалостью, к которой примешивалось обычное российское злорадство – ай, не по чину ты пожелал взять, батенька, да и мамзель Плесси тоже... того...

Нелепо, глупо, просто нелепо, твердил я про себя, взбираясь по лестнице на второй этаж, где располагались наши с Изабель номера. Я вовсе не считал себя ее женихом и не думал, что мадемуазель Плесси мне что-то должна или чем-то обязана. Более того, я не был влюблен в нее и не собирался в нее влюбляться, да и меркантильные соображения меня тоже нисколько не волновали. И, однако же, этот поспешный отъезд – ни записки, ничего, только несколько слов, брошенных наспех хозяйке, – не на шутку задел меня. Я вошел к себе в номер, хлопнув дверью (чего почти никогда не делал прежде), и с досадой и отвращением стал стаскивать мокрую, прилипшую к телу одежду.

Да уж, обидно... Только что рядом была забавная, легкомысленная и все же неглупая женщина, с которой можно было поговорить о чем угодно, и вот – она уехала, и в жизни моей образовалась пустота. Видно, привык я за эти дни к Изабель, раз ее исчезновение произвело на меня такое впечатление...

Стук в дверь.

– Аполлинарий Евграфович! Прикажете разогреть ужин?

– Да, конечно, Марья Петровна...

Все слуги наверняка уже видят очередной сон, так что ванну принять точно не удастся. Марья Петровна суетится, потому что до нее наверняка уже дошли слухи о новых убийствах и она жаждет узнать новости из первых рук... Съехать, что ли, обратно в свою квартиру? Нет уж, я брезглив... После того, как в ней побывал кто-то из иноземных господ – Леманн или Стоянов, – не желаю, увольте...

От нечего делать я бесцельно побродил по комнате, поднял крышку прадедушкиной музыкальной шкатулки, которая начала тихо вызванивать свою нежную и печальную мелодию... Но мне хватало печалей и в собственной жизни, и я опустил крышку. Мелодия оборвалась. Внизу хозяйка вполголоса, чтобы не нарушать приличий, переругивалась с кухаркой, которая не желала разогревать мне ужин. Словам, которые сыпались из уст почтенной вдовы Шумихиной, мог позавидовать любой ломовой извозчик.

Я посидел в кресле, попытался читать какой-то номер «Осколков», который попался на глаза, но он был глуп, назойлив и скучен, как и вообще вся пресса подобного рода. Дождь уныло барабанил по стеклам, внизу перебранка хозяйки с кухаркой завершилась поражением последней. Мне надоело сидеть в комнате, и я вышел в коридор. Дверь номера мадемуазель Плесси была приотворена, и я вошел.

Неуютная комната, линялые занавески, унылые олеографии на стенах... Однако в следующее мгновение все это стерлось, отступило на задний план из-за разлитого в воздухе тонкого аромата. Вероятно, то были французские хорошие духи, к которым питала пристрастие мадемуазель Плесси, – и, хотя она покинула комнату несколько часов назад, запах живо хранил память о ее пребывании здесь. В нем был какой-то нежный, изысканный букет, скромный, почти девичий, аромат не то фиалок, не то вербены, а впрочем, я совершенно не разбираюсь в запахах. Невольно я подумал, что духи более подошли бы какой-нибудь блондинке, чем мадемуазель Плесси с ее рыжими волосами. Вся постель пропахла ими.

Я заглянул в шкаф, в котором ничего не было, бросил взгляд на стол, где тосковал обычный чернильный прибор с бледными чернилами и затупленным пером. Подушка на постели лежала криво, и я решил поправить ее. Приподнял – и увидел его.

В голове моей сделалось пусто, как в обворованной дочиста кассе. Я просто стоял и таращился на предмет, которого никак не должно было быть здесь. Что под подушкой в номере бывшей гувернантки может делать отличный американский револьвер? Нет, я, конечно, многое способен себе вообразить, но не такое же!..

Я взял револьвер в руки. Он был тяжелый и лег в ладонь послушно, как проверенное, надежное оружие. Я откинул барабан – он был полностью заряжен. И тут способность мыслить начала возвращаться ко мне.

Мадемуазель Плесси была взбалмошна и обожала уголовные романы, но какой бы эксцентричной она ни была, Изабель не стала бы хранить у себя под подушкой заряженное оружие. Для подобного надо было быть человеком совершенно другого склада.

Я вернул барабан на место и бегло осмотрел револьвер. Ничего особенного в нем не обнаружил и не знал, что и думать. С одной стороны, я имел свидетельство Былинкина, который не поленился съездить к бывшим хозяевам Изабель, которые подтвердили, что она является именно той, за которую себя выдает. С другой стороны, шпион Стоянов был застрелен именно из американского револьвера, да и доктор Соловейко, осматривая труп Кривого, пришел к мысли, что конокрад тоже был застрелен из револьвера. С третьей стороны... С третьей стороны, я никак не мог себе вообразить мадемуазель Плесси с оружием в руках. Тогда что, оружие ей просто подбросили, чтобы окончательно сбить меня с толку? Но поспешный и, будем откровенны, весьма подозрительный отъезд Изабель как раз в то время, когда баронесса Корф тоже должна вернуться в Петербург... Черт побери!

Нет, гувернантка вовсе не та, не та, за кого выдавала себя! И это не значит, однако же, что Былинкин солгал. Да, он был у Пироговых, но он же не показал им ту, которая нам известна как Изабель Плесси, а просто перечислил ее приметы. Что, если некая женщина убила настоящую Изабель, надела очки и рыжий парик и, подражая ее манерам, с ее документами явилась в город N? Ведь люди, охотившиеся за чертежами, были способны на многое. И они вполне могли попытаться убить баронессу Корф, как только она сядет на петербургский поезд.

Я подскочил на месте как ужаленный. Петербург! Ну конечно же! Я должен ее предупредить, должен во что бы то ни стало!

– Аполлинарий Евграфович, ужин готов...

Не знаю, что подумала Марья Петровна, когда Аполлинарий Евграфович выскочил как ошпаренный из номера мадемуазель Плесси и понесся по лестнице вниз, крича, что ему срочно надо на станцию в Глухов, и требуя любого извозчика, кого угодно, но срочно.

– Это вопрос жизни и смерти! – сообщил я, задыхаясь, стоя уже у двери.

– Это как-то связано с делом, которое вы расследуете? – замирая от сладкого ужаса, спросила хозяйка.

Я поклялся ей честью (проклиная в душе ее неуместное любопытство), что непременно... обязательно... по возвращении расскажу только ей одной все детали своего захватывающего расследования. Поняв, что дело серьезное, Марья Петровна вспомнила: на конюшне стоит Арап, которого обыкновенно запрягают в ее бричку, но вообще он конь хороший, смирный и может ходить и под седлом. Словом, заключила Марья Петровна, если дело и впрямь спешное, можно взять его.

Я чуть не расцеловал хозяйку. Я заверил ее, что верну ей коня в целости и сохранности, что о ее Арапе напишут в губернских газетах, потому что он послужит раскрытию неслыханного злодейства, и посулил еще несколько глупостей в том же духе. Словом, ужин остался стыть на столе, а я углубился в темную ночь.

* * *

План мой был таков: добраться до станции, удостовериться, что Изабель и баронесса Корф уехали в одном поезде, и послать телеграмму на следующую станцию петербургской даме, в которой предупредить ее о возможной опасности, а также известить столичную полицию. Но пока я трясся на Арапе в направлении Глухова по скверной дороге (скверной – благодаря стараниям Щукина, который уворовал большую часть отведенных на улучшение путей сообщения казенных денег), в голове моей обрели окончательный вид некоторые мысли, которые я не сумел додумать раньше. В частности, мне показалось, что я знаю, кем на самом деле мог оказаться тот таинственный господин, который явился к Китти и забрал чертежи.

Подъехав к станции, я обнаружил, что она ярко освещена, а по перрону расхаживает вдвое больше жандармов, чем полагается. Удивленный, я спросил у начальника станции, что случилось. Он кашлянул, расправил усы и обьяснил:

– Поезд его императорского величества только что проследовал мимо.

– А состав на Петербург отправился по расписанию? – быстро спросил я.

– Так точно-с. Следующий ожидается через два часа.

Я поблагодарил его и отправился в кассу, где первым делом спросил, на какой поезд села мадемуазель Плесси, француженка с рыжими волосами. Кассир посмотрел на меня удивленно и объяснил, что такая особа билета не покупала. Дальнейшие расспросы и разъяснения ни к чему не привели – кассир стоял на своем.

– Может быть, она перепутала и взяла билет в Москву? Вспомните хорошенько, это очень важно, – настаивал я.

Кассир состроил мученическую гримасу (отчасти напомнившую мне Былинкина, когда тому приносили бумаги на переписку) и вновь повторил, что никакая француженка, тем более рыжая, билета на поезд не брала. Меня оттеснил от кассы дородный господин, навьюченный дюжиной коробок и шляпных картонок, за которым следовала его супруга. Последняя прошипела, чтобы он взял билеты до столицы, и, окатив меня, как кипятком, злобным взглядом, шепотом принялась ругать родителей мужа, его брата, какую-то сестру Евдокию, которая целыми днями играет гаммы, и вообще весь свет, который не давал им спокойно отдохнуть на даче в этой местности.

Я прогулялся по перрону, всматриваясь во все лица. Изабель не было. Зашел в зал ожидания первого класса, и... мое сердце сделало скачок. На угловом диване сидела баронесса Корф и угрюмо разглаживала рюш на платье. Ее ботинки и шлейф были густо забрызганы грязью.

– Амалия Константиновна! – вырвалось у меня.

– А, господин Марсильяк... – подняла она глаза.

Я поспешно подсел к ней и оглядел зал. Однако Изабель Плесси нигде не было видно, и мысленно я воздал хвалу богу.

– Вы, кажется, должны были уехать на предыдущем поезде. Разве не так?

Баронесса поджала губы.

– Я бы и уехала на нем, если бы не здешние дороги. Мой экипаж застрял в грязи на полдороге к станции, и пока мы выбирались оттуда, поезд ушел. Так что я еду в Петербург следующим поездом.

– Вы не видели Изабель? – спросил я.

– Вашу невесту? – Амалия вскинула брови, с любопытством рассматривая меня. – Нет. А что?

– Значит, она нигде вам не попадалась?

– Вынуждена огорчить вас, – улыбнулась баронесса. – Если вы собираетесь искать ее здесь...

– По правде говоря, мне бы не хотелось ее найти, тем более здесь, – вздохнул я. И вслед за тем сообщил баронессе о находке под подушкой. Насколько я мог судить, Амалии Корф мой рассказ явно не понравился.

– Разумеется, все это выглядит очень подозрительно, – буркнула она, когда я закончил. – Значит, вы считаете, что мадемуазель Плесси на самом деле...

– Фрида Келлер, – сказал я.

– Кто? – поразилась баронесса.

– Фрида Келлер, – повторил я. – Я уверен. Дама с европейскими манерами, отменная притворщица... – Я собирался продолжить, но улыбка Амалии Корф озадачивала меня.

– Нет, – обронила она. И повторила: – Нет.

– Вы полагаете? – недоверчиво спросил я.

– Я не полагаю, а знаю, – спокойно ответила Амалия. – Видите ли, Фрида Келлер мне очень хорошо знакома, я ее знаю как саму себя. Ваша мадемуазель Плесси никак не может ею быть.

– Но тогда... – в изнеможении начал я, – тогда, может быть, она является сообщницей Стоянова?

– Стоянов работал один, – холодно возразила Амалия. – Нет-нет, господин Марсильяк. Если бы Изабель Плесси... если бы ее интересы, скажем так, были противоположны моим, она бы спокойно дала мне истечь кровью, когда ваш конокрад меня ранил. Заметьте, мадемуазель даже ничего особенного не нужно было делать. И вообще... – Она вздохнула. – Не обессудьте, но я плохо представляю вашу даму сердца в роли опасной шпионки. Для такой роли она слишком глупа. – Баронесса взяла в руки револьвер, бегло осмотрела его и вернула мне. – Не самая новая модель, насколько я могу судить. Да и забывать оружие под подушкой... – Амалия поморщилась. – Для настоящей шпионки слишком опрометчиво.

– Думаете, я зря волновался? – спросил я.

– Полагаю, ваша дама приобрела где-то револьвер из чистого романтизма, начитавшись книжек. – Баронесса Корф говорила очень спокойно. – В любом случае я благодарна за попытку предостеречь меня. Впрочем, обещаю вам, если я увижу мадемуазель Плесси, то буду осторожна, – с улыбкой добавила она.

– Мне нужно сказать вам еще кое-что, – начал я. – Мне кажется... нет, я почти уверен, что догадался, кем был господин, пришедший к Китти за чертежами.

Амалия подняла на меня глаза и слегка изменившимся голосом промолвила:

– Я внимательно вас слушаю. Так вы знаете, у кого сейчас находятся чертежи?

ГЛАВА XXXV

– Попутчик, – сказал я.

– Что, простите? – вскинула брови баронесса Корф.

– Дело в том, что... – Я замялся. – Эта мысль пришла мне в голову еще в имении Веневитиновых. Я думал о поезде, о людях, которые едут в одном вагоне, и, мне кажется, догадался, кто мог забрать чертежи.

– Продолжайте, – необычайно любезным тоном произнесла баронесса.

Я вздохнул и потер рукою лоб.

– Мы установили, что вора, Василия Столетова, убили Клаус Леманн и Фрида Келлер. Так?

– Так, – кивнула Амалия. – Они не хотели его убивать, собственно говоря. То есть, – со смешком поправилась она, – убили бы, но позже. Когда он рассказал бы им, куда дел украденные чертежи.

– Но он, судя по всему, не успел сделать этого, – сказал я. – Более того, он выпал из вагона, сломав себе шею, что сделало дальнейшие расспросы совершенно невозможными.

Баронесса улыбнулась. Ее глаза были по-прежнему прикованы к моему лицу.

– Вы случаем не пишете романов? Нет? Жаль. Иногда вы выражаетесь как по писаному. Советую вам подумать, в конце концов, литературное поприще – далеко не самое худшее из возможных... Продолжайте, прошу вас.

Я не стал говорить ей, что уже начал записки по мотивам двух дел, с которыми мне довелось столкнуться в нынешнее лето. А просто продолжил:

– Я вижу происшедшее так. Леманн схватил Столетова и стал требовать от него, чтобы он вернул чертежи. Но Столетов, который даже не понял, какую ценность представляют попавшие к нему бумаги, никак не мог взять в толк, чего от него хотят.

– Он кричал, что честный человек и никакой не вор и что он немедленно вызовет кондуктора, – задумчиво проговорила Амалия Корф, и ее глаза сузились. – Грозил... то есть я думаю, что он так делал, судя из описания его характера... что обратится в полицию. Но, конечно же, его ответы совсем не устраивали господина Леманна и его спутницу.

– И Леманн стал его душить, – подхватил я, – крича, что, если он не вернет чертежи, его убьют. Было много шуму, и слово «чертежи» повторялось очень часто. Большинство пассажиров, считая, что имеет место обыкновенный скандал, попрятались в купе, однако кое-кто из них слышал слова, которыми обменивались Столетов и его мучители. И сделал соответствующие выводы.

– Вам положительно надо работать в Особой службе, сударь, – усмехнулась Амалия. – А дальше?

– Дальше не было ничего интересного, – сказал я. – Похоже, господин Леманн немного переборщил, и Столетов выпал из вагона. На следующей станции немцы поспешно вышли, так как боялись, что убийство обнаружится. А тот, кто слышал перепалку и понял, в чем дело, спокойно поехал дальше. В Петербурге он явился к Китти, забрал чертежи и... и все.

– Откуда же он знал, что бумаги у Китти? – осведомилась Амалия, прямо-таки обжигая меня взглядом.

– Он был знакомым Столетова и знал его привычки, – отвечал я. – Кроме того, вор пытался продать ему одну вещь, которую нашел в том чемодане.

Амалия усмехнулась.

– Вы имеете в виду паспорт? – спросила она.

– Да, – сказал я. – Господин, скупающий ненужную бумагу, который явился к Китти, господин, непохожий на старьевщика, – Альфред. Он слышал все, что тогда происходило в поезде, и сделал свои выводы. Он понял, что украденные бумаги стоят огромных денег, и решил сорвать куш.

– А почему тот господин не пытался вступиться за Столетова? – прищурилась Амалия. – Ведь он же должен был понимать, чем все может закончиться для его друга.

– Друга? – Я пожал плечами. – Не преувеличивайте, баронесса. У воров не бывает друзей.

– Как и у всех остальных людей в нашем мире, – вздохнула Амалия и полезла в сумочку. – Благодарю вас, господин Марсильяк. Ваш рассказ был чрезвычайно интересен, но...

И баронесса протянула мне бумажку, на которой было написано: «Альфред», причем слово было несколько раз подчеркнуто и к тому же обведено жирной чертой.

– Вы уже догадались? – только и мог вымолвить я.

Амалия спрятала бумажку, загадочно улыбнулась.

– Хоть это и было не слишком легко, поскольку господин Леманн не без вашей помощи лишил нас самого ценного свидетеля, – сказала она и покосилась на меня.

– Значит, вы едете в Петербург искать Альфреда? – спросил я. – Но мы не знаем, где именно он может находиться. Кондуктор, к примеру, упоминал, что Альфред ехал из Москвы.

Амалия вздохнула и без малейшего смущения призналась:

– Да, его будет нелегко найти. А вы? Как бы действовали вы на моем месте?

Я немного поразмыслил:

– Похоже на то, что Альфред – темная личность, и в столичной сыскной полиции его должны знать. Если Альфред – имя, то... Не так уж много Альфредов в нашей империи, согласитесь. Но, скорее всего, это кличка, и она опять-таки должна быть известна сотрудникам сыска. Перво-наперво я бы пошел к Диме Водянцеву, мы с ним вместе учились в университете. Он сейчас как раз работает в санкт-петербургской уголовной полиции. Думаю, у него я бы навел нужные мне справки, а дальше было бы видно.

Амалия улыбнулась:

– Великолепно. Просто замечательно. Должна признаться, что ваше рвение уже в который раз может сослужить мне добрую службу. Вы поедете со мной в Петербург?

Предложение прозвучало так неожиданно, что поначалу я даже растерялся.

– Вы полагаете, я смогу быть вам полезен?

– Конечно, – очень спокойно отвечала баронесса Корф. – Прежде всего вы уже находитесь в курсе всего дела, а у меня есть свои причины не посвящать в него лишних людей. И потом, учитывая ваши подозрения относительно мадемуазель Плесси... – Она усмехнулась и с улыбкой прибавила: – В конце концов, кто-то же должен меня охранять.

Самого главного, конечно же, она не сказала – того, что, по-видимому, собиралась удерживать меня в поле зрения, чтобы я не мог проболтаться о своем открытии кому-нибудь другому. И тем не менее я не колебался ни единой секунды.

– Сочту за честь ехать с вами, баронесса.

– Прекрасно, – отозвалась Амалия Корф. – У вас есть с собой деньги? Вот и отлично. Проедемся вместе первым классом.

* * *

– И все же я оказался прав, – сказал я. – Альфред – не имя, а прозвище.

...От Москвы до Петербурга, как известно решительно каждому гимназисту, имеющему дело с учебником арифметики, 604 версты, а от Глухова до Петербурга – значительно меньше. Будь я романистом, то не преминул бы начинить эти версты леденящими душу опасностями и невероятными приключениями. Да куда мне! Никто, решительно никто не покушался ни на меня, ни на баронессу Корф во время нашего путешествия. Не было ни отравы, подсыпанной тайком в кофе, ни смертоносных стрел, смазанных ядом кураре, ни попыток удушения. Ничего. Я спал вполглаза, несколько раз выходил в коридор, но так и не встретил никого, похожего на загадочную Изабель Плесси или на высокого молчаливого господина по фамилии Леманн. Впору было разочароваться в важности нашей миссии.

По прибытии в Петербург я предложил отправиться в гостиницу, но баронесса отказалась. По ее словам, она ставила дело превыше всего, и, не скрою, такой подход очень мне импонировал. Так что я с легкой душой отправился на встречу со своим университетским приятелем.

– Ну что он вам сказал? – нетерпеливо спросила баронесса Корф, которая в карете дожидалась моего возвращения.

– На самом деле человек, который нас интересует, вовсе не Альфред, а Збигнев Вишневский, – ответил я. – Альфред – прозвище, у него, видите ли, был попугай с таким именем, в котором он души не чаял.

– Понятно, хотя такие подробности и не имеют отношения к делу, – сухо обронила баронесса. – Где он живет, этот господин?

– Когда он в Петербурге, то живет в собственной квартире в доме Берггольц, – доложил я и назвал адрес. – Да, мой знакомый предупредил меня, что месье Альфред – человек довольно непредсказуемого нрава. Он аферист, игрок, прекрасно стреляет из пистолета и, по слухам, входит в шулерскую шайку некоего Рубинштейна. Падок до денег, многократно уходил от суда, вхож во многие приличные дома...

– Мелочи мне неинтересны, – прервала меня баронесса и достала из сумочки револьвер. Но тут карету занесло, Амалия ударилась раненым плечом о стенку и охнула, выронив оружие.

– Осторожнее, – сказал я, возвращая ей револьвер. – Вам стоит поберечь его до поры до времени. Альфред подозревается в нескольких убийствах, и, если правда то, что мне о нем сказали, так просто он чертежи не отдаст.

– В самом деле? – усмехнулась баронесса, пряча оружие. – Впрочем, я полагаю, нам вдвоем его будет проще переубедить. – И она велела кучеру везти нас к дому Берггольц.

* * *

Месье Альфред, он же пан Вишневский, занимал прекрасную просторную квартиру в бельэтаже. Швейцар внизу сказал, что жилец уже три дня как уехал в Москву, и не желал пропускать нас, однако магические слова «сыскная полиция» заставили его подчиниться.

На площадке второго этажа были всего две двери. На одной висела табличка «Иннокентий Говорков, адвокат». На второй значилось, что здесь проживает тот человек, который был нам нужен. Я позвонил. Ни шороха. Ни звука...

– Что, и правда никого нет? – спросила баронесса, нервно кусая губы.

Я позвонил и на всякий случай еще и постучал в дверь. У Говоркова заиграл рояль, но мелодия вскоре оборвалась.

– Может, высадить дверь? – предложила моя спутница.

– Но у нас нет предписания об обыске, госпожа баронесса, – ответил я.

Амалия поглядела на меня. В ее взоре мне, бог весть почему, почудилась насмешка.

– Вот как? Значит, вы ставите какие-то предписания превыше благополучия империи?

– Я вовсе не то имел в виду, госпожа Корф. Но я слуга закона. Такой же, как и вы.

Судя по лицу баронессы, она собиралась сказать мне какую-то колкость, но в это мгновение раздался легкий скрип. Дверь квартиры Альфреда приотворилась. Амалия отпрянула и выхватила оружие. Я тоже на всякий случай отскочил к стене.

– Кто здесь? – быстро спросил я. Сердце мое колотилось как бешеное. – Господин Вишневский?

Ни звука в ответ. Я напряг слух, и мне показалось, что я слышу что-то вроде шагов человека, удаляющегося на цыпочках. Мы с моей спутницей переглянулись.

– Думаете, это ловушка? – тихо спросила она.

– Не знаю, – ответил я и распахнул дверь. За ней никого не было. – Я пойду первым, – сказал я, вынимая револьвер, доставшийся мне от мадемуазель Плесси.

– Я за вами, – быстро ответила Амалия.

Квартира была роскошная, со вкусом обставленная. Всюду старинная мебель, позолота, большие зеркала... В общем, судя по тому, что я видел, дела у шулера и афериста шли весьма неплохо. И, хотя я всюду ожидал встретить засаду и старался передвигаться с максимальной осторожностью, в первых пяти комнатах мы не обнаружили ни души.

– Но ведь кто-то же открыл нам дверь, – вырвалось у Амалии. – Когда мы пришли сюда, она совершенно точно была заперта!

Ответ на мучивший нас обоих вопрос обнаружился в последней комнате. И принял он облик пухлолицего морковно-рыжего господина, щегольски одетого, в цилиндре, с тросточкой в руках. Он небрежно развалился в кресле, и его глаза оглядывали нас с явной усмешкой.

– Э-э... Господин Вишневский? – пробормотал я, на всякий случай перехватывая револьвер поудобнее.

– Нет, – ответил незнакомец с улыбкой, от которой на его щеках появились и исчезли ямочки. – Меня зовут Акробат.

Он ни капли не походил на акробата – скорее уж на довольного рыжего кота, объевшегося сметаны. Физиономия у Акробата была круглая, кожа – белая, как у большинства рыжих, а глаза – серые, плутовские. Он ничуть не боялся оружия в наших руках, и уже одно это должно было настораживать.

– Мы ищем Альфреда, – сказала Амалия. – Раз уж вы находитесь в его квартире, то, может быть, объясните нам, где он находится?

– Вы баронесса Корф? – вопросом на вопрос ответил странный человек. – Баронесса Амалия Корф?

– Не вижу смысла отрицать, – сухо ответила моя спутница. – А что?

– Не могли бы вы убрать это... – Мужчина в кресле сделал жест тросточкой, показывая, что наши револьверы ужасно ему мешают. – Я как-то больше привык общаться с хорошими людьми без оружия, знаете ли.

Амалия вопросительно поглядела на меня. Я быстро окинул взглядом комнату и, убедившись, что, кроме рыжего господина, в ней никого нет, убрал револьвер. Амалия опустила руку с оружием, не переставая, однако, следить за человеком в кресле.

– Нам нужен Альфред, – повторила она. – Или Збигнев Вишневский, называйте его как хотите.

– О, Альфред с некоторых пор многим нужен, – оживился Акробат. – Вы ищете чертежи, верно?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что я даже немного растерялся.

– Какие чертежи? – Баронесса Корф и бровью не повела. Положительно, эта женщина владела собой куда лучше, чем я.

– Ну, баронесса... – протянул рыжий. – Всем известно, что именно вам было поручено их отыскать. И мой хозяин поручил мне упростить вашу задачу.

– Ваш хозяин?

– Господин Рубинштейн, – пояснил рыжий. – Он знал, что рано или поздно вы поймете, кто взял чертежи, и придете сюда. И попросил меня передать вам послание.

Амалия нахмурилась. Тонкая поперечная морщинка прорезала ее переносицу.

– Ему нужны деньги? – резко спросила она. – Сколько?

Рыжий вздохнул.

– Боюсь, баронесса, мы с вами не поняли друг друга. Чертежи и в самом деле находятся у моего хозяина, но они не продаются. Видите ли, господин Рубинштейн и так достаточно богат, – со смешком пояснил наш странный собеседник. – Он наслышан о ваших подвигах... и вашей красоте, поэтому готов уступить вам их бесплатно. При одном условии – если вы обыграете его в карты.

– Что? – вырвалось у меня.

– Что? – одновременно со мной вопросила ошеломленная баронесса.

– Сегодня вечером в особняке господина Рубинштейна в одиннадцать часов, – спокойно ответил рыжий. – Если вы обыграете моего хозяина, то получите чертежи, которые вам так нужны. Если же он обыграет вас – не взыщите, но чертежей вы не увидите. Кстати, моему хозяину прекрасно известно, что у вас есть очень влиятельные друзья. Так вот, если вы попытаетесь обмануть его и, скажем так, испортить игру, он уничтожит чертежи прежде, чем ваши друзья доберутся до них. Понятно?

– Вздор какой-то, – недоуменно покачал я головой. – Рубинштейн – известный шулер, он в любом случае выиграет. Не слушайте его, Амалия! Это просто глупо!

– Мой хозяин ручается, – важно заявил рыжий, – что игра будет честной.

– И мы должны ему верить? – фыркнул я. – Да игра – просто ловушка!

Рыжий вздохнул. На лице его была написана откровенная скука.

– Если бы мой хозяин хотел вас убить, он легко мог сделать так, чтобы вы не вышли за пределы этой квартиры, – заметил он в пространство. – Если вы опасаетесь за свою жизнь, то смею вас уверить, что сегодня у господина Рубинштейна состоится большой вечер, приглашено более двухсот человек гостей. Так что вы и ваш друг будете в полной безопасности, госпожа баронесса. Если, конечно, послушаетесь меня и сделаете то, что я скажу. Вы и господин – простите, не знаю вашего имени – можете свободно пройти в особняк, но известить кого бы то ни было об игре не сможете.

Амалия, кусая губы, сосредоточенно смотрела на него.

– Все должно быть честно, – прибавил рыжий, ухмыляясь. – И не сомневайтесь, мы будем пристально следить за каждым вашим шагом.

– А если я откажусь? – внезапно спросила баронесса. – Что тогда?

Рыжий укоризненно покачал головой:

– Тогда вы никогда не увидите чертежей. И вашей родине придется очень, очень несладко.

Амалия нахмурилась.

– Может быть, ваш хозяин все-таки возьмет деньги? Есть, знаете ли, суммы, которые могут смутить даже самого богатого человека, – со значением прибавила она.

– Нет, – безмятежно отвечал рыжий. – Мой хозяин любит игру, и ему нравятся красивые женщины. Именно поэтому он и решил сыграть с вами. Можете считать, что вам повезло – будь мой хозяин человеком другого склада, он бы давно продал бумаги немцам или австрийцам. И никто бы его не упрекнул, ведь вы сами виноваты, что не сумели его опередить.

– Ну это еще не поздно исправить, – проговорила Амалия, поднимая револьвер.

Возможно, она хотела запугать нашего собеседника, однако же рыжий оказался человеком не робкого десятка. Миг – и цилиндр, пущенный с силой, летит в Амалию, трость – в окно, так что стекло разлетается на мелкие куски, и вот уже Акробат спрыгивает с подоконника вниз во двор.

– Черт побери! – ошеломленно воскликнул я, и мы оба с Амалией бросились к окну.

Рыжий подобрал свою трость, издевательски раскланялся и, прежде чем мы успели что-либо предпринять, скрылся за углом дома.

– Вот негодяй! – бессильно обронила Амалия.

Мне было нечего добавить к ее словам, и поэтому я промолчал.

– Н-да, в хорошенькое я попала положеньице, – буркнула моя спутница. – Сколько у нас времени до одиннадцати часов?

ГЛАВА XXXVI

– Вы намерены принять его условия? – я не верил своим ушам.

– А что, у меня есть какой-то выбор? – с некоторым раздражением в голосе ответила моя Амалия. – Вы забываете о том, какую важность имеют чертежи.

– Напротив, ни секунды не забываю, баронесса, – возразил я. – И мне представляется, что карточная игра, в которой на кон поставлены известные вам восемь листков, придумана Рубинштейном только для отвода глаз, а на самом деле чертежи уже давно проданы неизвестному лицу или лицам, которые заинтересованы в ослаблении Российской империи.

– Вы так полагаете? – спросила баронесса Корф.

– Просто уверен.

– Что ж, возможно, вы правы. А возможно, и нет, – отозвалась она. – Но пока есть хоть один шанс заполучить чертежи, я должна его использовать. – Она дружески взяла меня под руку, и мы зашагали к выходу из квартиры. – Подумайте сами: к чему столько хлопот? Зачем было посылать сюда Акробата, который дожидался именно моего прихода? Ведь вспомните, дверь отворилась как раз после того, как вы назвали мое имя. Для чего вызывать на игру, выставлять условия и вообще затевать все это? Если бы Рубинштейн хотел просто продать чертежи, он бы не стал предпринимать столько усилий даже для отвода глаз. Да, мы-то с вами знаем, что Альфред, получив чертежи от Китти, отнес их своему хозяину, но, уверяю вас, никакой суд не принял бы в соображение наши слова в качестве доказательства.

– Значит, вы считаете, что все, что тут рассказал Акробат, правда?

Баронесса Корф на мгновение остановилась и, окинув меня цепким взглядом, ответила со смешком:

– Только между нами, господин Марсильяк... Меня сильно удивит, если все это окажется правдой.

– Вот видите! – воскликнул я. – И тем не менее вы готовы играть по правилам, которые вам навязывает Рубинштейн. Ведь нам даже неизвестно, чего именно он добивается!

– Ну чего он добивается, как раз более или менее понятно, – с восхитительной иронией отозвалась моя собеседница. – Если то, что я слышала о господине Рубинштейне, соответствует истине, он настоящий авантюрист. Сейчас он жаждет помериться силами с несравненной баронессой Корф, а чертежи, которые я ищу, – хороший предлог вынудить меня принять его условия. Со своей стороны, могу вам обещать, что ничего у него не выйдет. Эта игра слишком важна для меня, чтобы я позволила себе ее проиграть.

Мы прошли мимо чопорного швейцара и вышли на улицу. Почти сразу же я увидел их. Двое господ в цилиндрах стояли на противоположном тротуаре и делали вид, что разговаривают, однако их взгляды, устремленные на нас, выдали их с головой.

– Похоже, господин Рубинштейн держит свое слово, – вполголоса заметил я Амалии, которая хмуро покосилась на неизвестных. – Помните, Акробат предупредил нас, что не даст нам известить наших друзей.

– Очень предусмотрительно с его стороны, – сухо обронила баронесса. – Однако мы не собираемся никого извещать. Мы просто поедем в ресторан.

– В ресторан? – удивился я.

– Да, мой дорогой кавалер. Я чертовски проголодалась!

* * *

Мы поужинали в прекрасном ресторане, причем в одном зале с нами оказался и господин в цилиндре с противоположного тротуара. Мало того, когда я спросил счет, оказалось, что он уже оплачен.

– Кем? – спросила Амалия. Ее глаза метали искры.

– Господином Рубинштейном, – поклонился метрдотель. – Не угодно ли еще чего-нибудь, сударыня?

Он получил отрицательный ответ и степенно засеменил к следующему столику.

– Предупредительность нашего противника просто изумительна, – покачала головой Амалия. – Который час?

– Двадцать минут одиннадцатого.

– Прекрасно. Посидим еще минут десять, а потом пойдем. Я недаром выбрала именно этот ресторан – неподалеку находится особняк Рубинштейна.

– Вы по-прежнему намерены принять участие в игре? – не удержался я.

– Вы чрезмерно все усложняете, господин Марсильяк. – Амалия взглянула на меня иронически. – На самом деле все очень просто: либо я выигрываю и получаю чертежи, либо проигрываю и не получаю ничего.

– А если Рубинштейн солгал нам?

Амалия пожала плечами.

– Тогда он пожалеет, что родился на белый свет, – сказала она с такой простотой и убедительностью, что я невольно поежился. – О, вот и кофе несут. Допьем – и двинемся в путь.

По-прежнему считая, что баронесса не права и что идти на поводу у авантюриста и человека заведомо бесчестного – истинное безрассудство, я все же восхищался целеустремленностью Амалии Корф, ее непоколебимостью и готовностью поставить на карту буквально все, если понадобится. Тогда я еще не подозревал, что ставки окажутся гораздо выше – настолько высоки, что игра приобретет другой смысл и совершенно другое значение.

Я допил кофе, подал руку Амалии, и мы направились к выходу. Краем глаза я заметил, что незнакомец в цилиндре остался за своим столом и не сделал попытки последовать за нами. Разгадка его поведения оказалась достаточно простой: снаружи нас поджидал второй господин. Двигаясь за нами на расстоянии десяти шагов, он проследил, чтобы мы добрались до особняка Рубинштейна, никуда не сворачивая на своем пути.

Было еще достаточно светло. Город закутался в белую ночь, как в легкую шаль, и фонари отбрасывали мягкий, рассеянный, кружевной свет. Чем ближе мы подходили к назначенному месту встречи, тем сильнее я сомневался в успехе нашей затеи. Я машинально замедлил шаги и обернулся, ища в толпе нашего соглядатая. Он ухмыльнулся, приподнял цилиндр. У него была испитая физиономия мелкого жулика, и мне мучительно захотелось огреть провожатого по затылку, чтобы стереть с его лица дерзкую усмешку.

Прохожих в тот час было еще много – навстречу нам шли мастеровые, женщины со стертыми усталостью лицами, двое или трое гуляк, которые едва держались на ногах, офицер с поднятым воротником... В черной воде канала дробился и дрожал лунный свет, на перекрестке городовой отчитывал извозчика, который опрокинул пролетку. Лошадь лежала на дороге, тяжело дыша, и бока ее мерно раздувались и опускались. Когда мы проходили мимо, она повернула голову и проводила нас таким осмысленным, почти человеческим взглядом, что поневоле мне стало не по себе.

Запахло дешевыми духами, тень в более чем открытом платье отлепилась от стены и засмеялась, но тотчас же заметила, что я со спутницей, и вновь провалилась в ночь. Быстрой походкой нас обогнал спешащий куда-то чиновник, хор певчих под предводительством осанистого дьякона заколыхался мимо и свернул к небольшой церкви. Я ощутил капли дождя на своем лице и смахнул их рукавом.

– Нам сюда, – сказала Амалия.

* * *

Огромный, выстроенный покоем[49] особняк бесстыдно глядел на нас своими незашторенными желтыми окнами. Парадная дверь была распахнута настежь, к подъезду то и дело подкатывали щегольские коляски и ландо.

– Вы не передумали? – спросил я у Амалии.

Молодая женщина отрицательно покачала головой.

Волны света, на всех лестницах – мягкие ковры, вдоль перил – цветы, выписанные из Ниццы. Здесь было все, о чем мечтает скромный мещанин вечерами в своей плохонькой, продуваемой ветрами квартирке, которую он делит с семьей, клопами и мышиным выводком, прочно обосновавшимся под полом. Тяжелые сверкающие люстры, картины на стенах, фонтан из шампанского посреди зала, вышколенная прислуга, а женщины... Ах! Почти все они были слишком молоды, слишком красивы и слишком уверены в себе, чтобы быть порядочными.

Человек Рубинштейна не солгал нам: в особняке и в самом деле затевался грандиозный вечер, и, судя по лицам, которые я видел вокруг, здесь собрались все петербургские аферисты, шулера, мошенники и шантажисты. Их спутницы, щеголявшие в более чем открытых нарядах, представляли почетный цех содержанок и представительниц древнейшей профессии. Для солидности общество было разбавлено несколькими актерами, парой журналистов и необъятной толщины китайцем, которого сопровождала черноволосая прелестница с голой спиной. На ее шее переливалось, притягивая завистливые взоры присутствующих дам, тяжелое ожерелье в три ряда, а в сложной прическе мерцали бриллиантовые шпильки.

– Что-то мне все это не нравится... – внезапно остановился я и повернулся к своей спутнице. – Может быть, еще не поздно уйти?

– Куда это вы собираетесь уйти, а? – промурлыкал голос над моим ухом.

В следующее мгновение я увидел Акробата. Он широко улыбался – теперь уже как кот, который съел не одну, а две миски сметаны.

– Что тут за сборище? – спросил я у него, указывая на окружающих нас людей.

Акробат поднял брови.

– У господина Рубинштейна сегодня день рождения, – пояснил он. – По такому случаю он устроил торжественный прием, на который пригласил всех своих друзей.

Я покосился на Амалию.

– Боюсь, мы не заслужили чести быть его друзьями, – обронила она иронически. – Помнится, вы говорили что-то об игре...

– Не так скоро, госпожа баронесса, – ласково откликнулся Акробат. – Лиу!

От толпы гостей отделилась маленькая, стройная китаянка в черном платье. Она взглянула на Амалию и улыбнулась. Я заметил, что моей спутнице ее улыбка не понравилась.

– Наши вернулись? – спросил у нее Акробат.

– Вернулись, – без малейшего намека на акцент ответила китаянка. – Утверждают, что госпожа баронесса и (последовала ядовитая улыбка в мою сторону) ее друг выполнили условия, которые были им выдвинуты.

– Они не пытались известить кого-нибудь, подать какой-нибудь знак?

– Наши друзья утверждают, что нет.

– Приятно иметь дело с честными людьми, – заключил Акробат, оборачиваясь к нам. – А теперь попрошу вас сдать оружие.

– Простите? – быстро спросил я.

– Ну, не могу же я пропустить вас к хозяину с вашими громоздкими револьверами, – промурлыкал этот рыжий кот в человеческом облике. – Еще, не ровен час, приключится что-нибудь... Оружие, пожалуйста.

Амалия едва заметно кивнула. Я вынул револьвер, доставшийся мне от таинственной мадемуазель Плесси, и не без сожаления отдал его Акробату.

– Вот и прекрасно... Теперь ваш черед, госпожа Корф.

Амалия вздернула подбородок.

– У меня ничего нет, – сухо сказала она.

– Позвольте вам не поверить, – все так же ласково молвил Акробат, и его глаза засветились. – Я же прекрасно помню тот замечательный образчик огнестрельного оружия, который вам угодно было наставить на меня в квартире Альфреда.

– А сейчас у меня его нет, – парировала Амалия. – И что же вы собираетесь предпринять? Будете меня обыскивать?

– Я не могу обыскивать даму, это неприлично, – вздохнул Акробат. – Для подобных дел у нас есть, – он поглядел на китаянку, – Лиу.

Амалия вспыхнула.

– Вы не посмеете! – почти прошипела она.

– Я – нет, а Лиу – да, – ответил рыжий мерзавец. – Подумайте сами, баронесса: вы ведь хотите увидеть чертежи? Вот и решайте, что вам дороже.

Повисла томительная пауза. Наконец Амалия сквозь зубы промолвила: «Ну, хорошо», залезла в какой-то скрытый карман своего платья и извлекла оттуда оружие. Акробат одобрительно кивнул и отдал его китаянке. Мой револьвер он спрятал себе в карман.

– Вот и прекрасно, – одобрил он. – Полагаю, больше вам ничего не надо разъяснять. Но повторю: вы получите чертежи только в том случае, если сумеете выиграть их у господина Рубинштейна в честной игре. Если же вы попытаетесь завладеть чертежами как-то иначе или в разгар веселья вдруг появятся ваши друзья из Особой службы, господа из сыскной полиции или кто-нибудь еще, не обессудьте, но о чертежах вам придется забыть. Я понятно изъясняюсь?

– Понятнее не бывает, – кивнул я.

– Кстати, где ваш хозяин? – поинтересовалась Амалия. – В конце концов, мы тоже гости, а он так и не соизволил появиться. – Баронесса нахмурилась. – Или на самом деле Рубинштейн – это вы?

– Нет, – проговорил чей-то голос позади нас. – Рубинштейн – это я.

ГЛАВА XXXVII

Сразу же оговорюсь, что я мало что знал о Рубинштейне. Мой университетский товарищ, работавший в сыске, только мельком упомянул о нем в связи с Альфредом. Поэтому, естественно, когда шел с баронессой Корф на встречу с ним, пытался хотя бы приблизительно представить себе человека, поставившего столь оригинальные условия сделки. Почему-то мне рисовался господин ростовщического вида, с надменным мясистым лицом, в возрасте от сорока до пятидесяти лет, холеный, приземистый, благоухающий дорогими сигарами и иланг-илангом, одетый в безупречно сшитый костюм, со сверкающими запонками и имеющий по два кольца на каждом пальце. Однако из всего набросанного моим воображением с действительностью совпала разве что одна черта – последняя.

Ибо у господина, который стоял теперь перед нами, и впрямь оказалось больше колец, чем пальцев, но этим сходство с моим мысленным портретом и ограничивалось. Прежде всего настоящий Рубинштейн оказался гораздо моложе, чем я его представлял, на вид ему было лет двадцать пять, не больше. Во-вторых, он был высокий – даже выше меня, хотя сам я считаю себя человеком далеко не маленьким. Длинное стройное тело, облаченное в превосходный фрачный костюм, венчала маленькая головка с черными волнистыми волосами, тщательно расчесанными на боковой пробор и нафиксатуаренными. Глаза темно-карие, почти черные, большие, оленьи, влажные, лицо немного скуластое, и на этом лице написано живейшее любопытство. Линия рта капризная, мальчишеская, уши маленькие, неплотно прижатые к голове, а на шее выпирает большой кадык. Пальцы у Рубинштейна были длинные, тонкие, как пишут в романах, артистические, – но, зная род его работы, вы бы не стали обольщаться на сей счет. От Рубинштейна пахло какими-то тяжелыми духами, которые плохо вязались с его молодостью и блестящим оленьим взглядом.

– Добрый вечер, госпожа баронесса, – проговорил он. – Похоже, мне сказали о вас правду – вы действительно пунктуальны, и вы красавица.

Амалия протянула ему руку, которую хозяин особняка очень почтительно поцеловал. Акробат стоял, заложив руки за спину и слегка покачиваясь на носках, а по невозмутимому лицу Лиу вообще нельзя было понять, о чем она думает. Странным образом, однако же, после появления хозяина я немного успокоился. Он действительно походил на человека, который из тщеславия мог пожелать помериться силами с самой баронессой Корф. Такой ребяческий поступок, как мне представлялось, был вполне в духе молодого авантюриста.

Отпустив руку Амалии, Рубинштейн повернулся ко мне.

– Николай Рубинштейн, – представился он. – А вы, если не ошибаюсь, Аполлинарий Марсильяк?

Я подтвердил, что он прав. Рубинштейн лишь задумчиво скользнул по мне взглядом, и я был рад, что он не стал подавать мне руку, поскольку вряд ли пожелал бы пожать ее.

– Угодно ли вам познакомиться с моими гостями, госпожа баронесса? – спросил необычный молодой человек у Амалии, и та ослепительно улыбнулась.

– Право же, сударь, не стоит... Уверена, все ваши гости замечательные люди, но вы же знаете, за чем я сюда пришла.

– Тогда шампанского?

Возле нас в то же мгновение оказался лакей с подносом.

– Я бы предпочла увидеть чертежи, – проговорила Амалия, не переставая зорко наблюдать за собеседником.

Рубинштейн вздохнул. Акробат сделал знак лакею, и тот исчез.

– Что ж, раз так, придется исполнить ваше желание, прекрасная дама, – промолвил наш странный хозяин. Он подал Амалии руку, и они зашагали вперед.

Я двинулся за ними, про себя отметив, что Акробат и Лиу тоже сопровождают нас. Какая-то дамочка, хохоча, уже плескалась в фонтане из шампанского. Судя по всему, веселье было в полном разгаре.

Мы миновали зал, поднялись по лестнице, пересекли коридор, в котором уныло сохла в кадке всеми забытая печальная пальма, и вошли в просторную, обитую голубым шелком комнату, посередине которой стоял карточный стол красного дерева. Лиу подошла к нему и стала отодвигать стулья. Рубинштейн покосился на Акробата, тот кашлянул и вышел в коридор, тщательно притворив за собой дверь.

– Чертежи, – спокойно проговорила Амалия.

– А я-то полагал, что вы будете более любезны, – вздохнул Рубинштейн.

Он подошел к большой картине, висящей на стене, и откинул ее в сторону, как дверцу. За картиной обнаружился несгораемый шкаф. Поколдовав над замком, Рубинштейн распахнул сейф и в следующее мгновение повернулся к нам, держа в руках стопку голубых листков. Амалия сделала шаг вперед. Лиу быстро распрямилась.

– Я должна убедиться, что чертежи – те самые, – сердито сказала баронесса Корф.

– Пожалуйста, – спокойно промолвил Рубинштейн, подошел к столу и положил на него листки, местами грязные и измятые. Восемь страниц.

Стукнула дверь, и вошел Акробат, неся серебряный поднос с грудой нераспечатанных колод. Амалия бегло проглядела бумаги. Я, стоя за ней, смотрел поверх ее плеча. На листках были какие-то сложные чертежи с множеством пометок, однако мне показалось, что я понял, что именно на них изображено. Акробат кашлянул.

– Время вышло, – внезапно сказал Рубинштейн. И прежде чем мы успели опомниться, сгреб листки со стола, бросил их в сейф и захлопнул дверцу. – Ну так что, играем?

Амалия пристально поглядела на него. Верхняя ее губа задралась, обнажив зубы, а лицо сделалось таким злым, что в то мгновение, пожалуй, уже никто не смог бы назвать ее красивой.

– Что ж, играем, – проронила она со смешком и села за стол.

– Не угодно ли вам выбрать колоду? – спросил Рубинштейн, занимая место напротив нее.

– Выберите вы, Аполлинарий Евграфович, – бросила мне баронесса.

Я поглядел Акробату в лицо и взял самую нижнюю колоду с подноса. Где-то рядом – то ли в коридоре, то ли в соседней комнате – зазвенел чей-то пьяный смех, но он вскоре оборвался. Акробат поставил поднос на столик в углу и встал возле дверей. Лиу, скрестив руки на груди, прислонилась к стене. Рубинштейн с треском вскрыл колоду и задал следующий вопрос, стараясь казаться беспечным:

– Итак, во что играем?

– А во что вы предлагаете? – подняла брови баронесса.

Акробат ухмыльнулся и принялся смотреть в окно. Лиу шевельнулась, достала веер и стала им обмахиваться.

– Да, я же забыл, – проговорил игрок. – Вы ведь человек не азартный... насколько мне известно.

– Верно, – согласилась баронесса, косясь на сейф, в котором лежали заветные чертежи.

И тут я вспомнил – вернее, не то чтобы вспомнил, а сообразил... Я видел чертежи минуту, не больше, но ведь я должен был... должен был сразу же понять, что это значило! Я подался вперед. В горле у меня пересохло.

– Амалия Константиновна... – нервно прошептал я.

– Вы не играете, – сразу же осадила меня Лиу. Взгляд ее все время перебегал с меня на молодую женщину за столом.

Я облизнул губы. Акробат бросил на меня скучающий взгляд и отвернулся.

– Вы хотите что-то сказать? – вежливо осведомился Рубинштейн, не переставая тасовать карты.

– Нет, – быстро ответил я.

Рубинштейн обернулся к баронессе.

– Странно, что вы не любите карт, – сказал он. – По крайней мере, я имел удовольствие встречаться за карточным столом с одним из ваших родственников... с вашим дядей Станиславом.

– В самом деле? – усмехнулась Амалия. – Да, дядя обожает карты. А я – нет.

Показалось ли мне или колода на мгновение замерла в тонких пальцах Рубинштейна?

– И как поживает ваш дядя Станислав? – спросил он. – Я слышал, его жена серьезно больна.

– Благодарю вас, ей гораздо лучше, – вежливо ответила Амалия.

– В самом деле? – Рубинштейн улыбнулся широкой, по-мальчишески озорной улыбкой. – Поразительно!

– Что именно вы находите поразительным? – осведомилась Амалия тоном великосветской дамы.

– Все, – ответил Рубинштейн. – И Станислава, и жену. Видите ли, – голос его зазвучал неприязненно, почти угрожающе, – у баронессы Корф есть дядя, но вовсе не Станислав, а Казимир. Кроме того, он терпеть не может семейную жизнь и никогда не был женат. – Рубинштейн положил карты и поднялся с места. – Вы не баронесса Корф, раз не знаете таких простейших вещей. Нет, вы не Амалия Корф, хоть и пытались выдать себя за нее... Кто же вы, сударыня?

Не думаю, что он получил бы ответ на свой вопрос. Миг – и та, кого я всегда считал баронессой Корф из Особой службы, распрямилась с миниатюрным револьвером в руках, которого я никогда у нее не видел. Но прежде, чем она успела выстрелить, Лиу подскочила к ней сзади и, закрыв веер, звенья которого неожиданно сложились в острый нож, что есть силы вонзила его самозванке в шею.

ГЛАВА XXXVIII

Я никогда не думал, что кровь может хлынуть фонтаном, что такое только сплошь и рядом происходит в уголовных романах, – однако теперь своими глазами убедился, что подобное и впрямь возможно. Должно быть, Лиу попала жертве прямиком в сонную артерию – струя забила с такой силой, что брызги долетели до подвесок люстры и даже до занавесок на окнах. Та, которая выдавала себя за Амалию Корф, не то засипела, не то захрипела и в судорогах повалилась на пол. Рубинштейн стоял, очень бледный, и вытирал кровь с лица.

– Что ты наделала! – вырвалось у него.

Лиу обернулась к нему, ее глаза горели, ноздри раздувались.

– Она хотела убить тебя! Хватай его, он пришел с ней! – Последние слова относились явно ко мне.

Я вцепился в первое, что попалось под руку, – в поднос с картами со стола – и от души приложил им рыжего по физиономии. Он повалился, и я бросился к двери, но Лиу не унималась. Она подскочила к жертве, которая еще билась в агонии, и подобрала валяющийся возле тела на ковре револьвер.

– Не уйдешь! – торжествующе выкрикнула она, и я услышал, как щелкнул взводимый курок.

Дверь распахнулась мне навстречу, и я остолбенел. На пороге стояла спутница китайца – та самая черноволосая красавица, сверкающая бриллиантами, как рождественская елка – огнями.

– Беги, болван! – выкрикнула она и вытолкнула меня в коридор.

Прогремел выстрел, и пуля выбила фонтанчик известки из стены. В следующее мгновение бриллиантовая дама выхватила из прически шпильку, оказавшуюся на поверку тонким кинжалом, и с непостижимой ловкостью метнула его в китаянку.

– Лиу! – закричал Рубинштейн.

Я бросил взгляд в комнату и увидел, как Лиу с кинжалом в груди оседает на ковер.

– Вы... вы... – пролепетал я. Но бриллиантовая уже крепко ухватила меня за руку и поволокла по коридору, крича:

– За мной! Быстрее, быстрее!

– Вы... вы кто? – пролепетал я. – Как вы...

– Все объяснения потом, потом, потом! Что у вас за талант, Марсильяк, постоянно путаться под ногами... Сюда!

– Держите их! – кричал уже где-то вдалеке Рубинштейн. – Не дайте им уйти!

Мы кубарем скатились по лестнице и бросились в коридор. Вслед прогремело несколько выстрелов.

– Сюда! Живее!

Мы вылетели из особняка через черный ход. На слабо освещенной улице, под единственным фонарем прохаживался бородатый дьякон. Я тотчас же признал его – всего несколько минут назад он прошел мимо меня к церкви вместе с хором.

– Аркадий! – закричала моя спутница. – Аркадий, свисти!

Дьякон меланхолично кивнул и поднес к губам свисток. Должно быть, тот прежде принадлежал соловью-разбойнику, потому что от пронзительного свиста у меня заложило уши. Вмиг улица наполнилась людьми, вокруг загрохотали тяжелые сапоги.

– Окружить дом! Никого не выпускать! – командовала моя спутница. Затем обернулась ко мне, глаза ее сверкали: – Ну? Вы их видели?

– Кого? – тупо спросил я, от последних событий, похоже, начисто утратив способность соображать.

– Чертежи! – Моя спутница топнула ногой. – Ну? Они у него?

– У Рубинштейна, – только и кивнул я, – в несгораемом шкафу. Но...

– Чертежи у Рубинштейна! – прокричала она, оборачиваясь к лжедьякону. – Вы поняли, Аркадий? Не медлите!

– Попрошу, сударыня, не учить меня моему ремеслу, – обидчиво ответил дьякон, снимая бороду и как-то ловко скидывая рясу, под которой оказалась превосходная штатская одежда. Я глянул оборотню в лицо и закоченел.

– Позвольте! Но ведь это же... Это же кучер!

Лжедьякон, он же Аркадий, кучер мадемуазель Плесси, надменно выпрямился.

– К вашему сведению, милостивый государь, – прохрипел он, сверкая очами, – я никакой не кучер, а действительный статский советник Аркадий Пирогов. Да-с! И вы меня чрезвычайно обяжете, милостивый государь, если будете впредь титуловать меня «ваше превосходительство»!

Мне показалось, что я сплю и вижу сон... Я поглядел на мою спутницу – и понял. Эти глаза, эта улыбка...

– Постойте... – пролепетал я. – Погодите! Вы... вы Изабель Плесси, так?

– Не совсем, – ответила она. – Я баронесса Амалия Корф.

В особняке меж тем творилось нечто неописуемое. Где-то трещали выламываемые двери, где-то звенело разбитое стекло. Кто-то кричал и угрожал, женщины визжали. Во втором этаже распахнулось окно, и Акробат проворно спрыгнул вниз, но, прежде чем он успел вскочить на ноги, его уже крепко схватили и прижали к земле.

– Ведите его в дом! – приказал Пирогов. – Никого не выпускать!

– Ничего не понимаю... – бормотал я. – Вы – Амалия... а кто же была та, другая?

– Фрида Келлер, – ответила настоящая Амалия, блестя глазами и загадочно улыбаясь. – Как Рубинштейн угадал, что перед ним не я?

– Дядя Казимир... – Я уже не соображал, что говорю. – Из-за дяди... холостого... Но как же вы... А телеграмма? В ней сообщалось о вашем прибытии...

– Дорогой вы мой, – усмехнулась Амалия, прислушиваясь к звукам, долетающим из особняка, где кто-то рыдал, кого-то хватали и кто-то порывался немедленно уйти, но его не пускали. – Где вы видели, чтобы секретные телеграммы посылались открытым текстом? Такое встречается только в романах, и то не в самых лучших.

– Но почему...

– Потому что Стоянов спрятал тело, вот почему. Леманн и Келлер не подозревали, что он следит за ними. Поняв, что Столетов погиб, Стоянов сошел с поезда, купил лошадь у барышника и во весь опор помчал к телу, рассчитывая найти на трупе нечто, что приведет его к чертежам. А Леманн с Фридой задержались, потому что искали извозчика, который бы их подвез и не стал бы задавать лишних вопросов. И вот, когда они прибыли туда, где рассчитывали обнаружить тело вора, там его уже не было. Естественно, они решили, что труп увезла полиция, и придумали дерзкую комбинацию с появлением особого агента. Им было известно, что я нахожусь за границей... то есть они думали, что я все еще там... и Фрида решила выдать себя за меня, предварительно послав соответствующую телеграмму. Можете представить себе мое удивление, когда я заявилась в кабинет к Ряжскому, а увидела там телеграмму... Ну и, конечно, находиться рядом с Фридой, которая действовала под моим именем, – это было нечто, доложу я вам. Нет, я подозревала, что ваши городские чиновники – изрядные болваны, но вот так запросто принять все на веру, не спросить ни документов, ни сопроводительного письма... Придется сделать им внушение, нельзя же, в конце концов, быть такими доверчивыми. А вы, конечно, молодец, господин Марсильяк... Можете быть покойны, ваше усердие не останется незамеченным.

– Мое усердие?

Однако в тоне баронессы Корф не было ни капли насмешки.

– Да, ведь именно вы послали телеграмму о погибшем пассажире. Тотчас же в нашем ведомстве поднялся страшный переполох, господин Пирогов принялся за расследование... А чтобы местная полиция не путалась у него под ногами, велел успокоить уездное начальство телеграммой, что такого пассажира в поезде не было. Он опросил кондукторов, пассажиров, но особого результата не получил. И тогда генерал Багратионов решил, что пора и мне подключиться к делу. Негласно, разумеется. Ну я и решила, что прежде всего надо начать с вас. Навела кое-какие справки, узнала, что ваши предки – французы... Кстати, некий Люсьен де Марсильяк, знаменитый журналист, случайно не приходится вам родственником? Одно время мне пришлось с ним общаться[50].

– Нет, я не знаю ни о каком Люсьене, – сердито ответил я. – Но, раз он смог преуспеть при республиканском строе, то, надо полагать, прохвост, каких поискать.

Амалия поглядела на меня смеющимися глазами.

– Возможно, вы и правы, – сказала она. – Но в тот момент меня больше интересовали вы, чем он. Я узнала, что вы учились в университете, но не окончили курса из-за стесненных обстоятельств, не женаты, не взяточник...

– Позвольте, сударыня...

– Ведь Игумнов, которого осудили за убийство, вам предлагал деньги, и много, а вы не согласились замять дело. Да, не согласились.... хотя Григорий Никанорович и был не против.

– Вам и это известно? – Я смотрел на нее во все глаза.

– О, моему ведомству нет равных по части наведения справок, – усмехнулась баронесса. – Так что я придумала смешную гувернантку-француженку и отправилась знакомиться с вами. На всякий случай, конечно, условилась с тетушкой Аркадия, что, если вдруг начнут расспрашивать обо мне, она подтвердит, будто Изабель Плесси служила у нее и, получив наследство, уехала.

Вот оно что! Верно, ведь помещица, которую расспрашивал Былинкин, по фамилии Пирогова. Помнится, тот еще рассказывал, как женщина смутилась, когда он явился к ней...

– Бьюсь об заклад, вы не просто так выбрали для себя образ, – проворчал я, исподлобья поглядывая на собеседницу.

– Вы угадали, – призналась Амалия. – Одинокая женщина, не очень хорошо говорящая по-русски, француженка, взбалмошная достаточно, чтобы никто ее не принимал всерьез, внезапно разбогатевшая, чтобы объяснить появление Аркадия с собственной каретой...

– Из него получился поразительно скверный кучер, – буркнул я. – Впрочем, неудивительно – ведь на самом деле он действительный статский советник. И очки вы, наверное, надели не зря, а чтобы было легче втереться мне в доверие. Ведь человек, который все время их носит, быстрее проникнется симпатией к тому, кто видит так же плохо, как и он.

Амалия вздохнула.

– Ничего не поделаешь, такова моя работа, – без зазрения совести призналась она. – Помню, каким я увидела вас впервые – сутулый брюнет, обшлага обтрепаны, волосы подстрижены кое-как и уже отросли... Зато глаза синие, – добавила она с улыбкой.

Я думал, что меня нелегко вогнать в краску. Оказалось, однако, что я был не прав.

– Глаза голубые, – сердито поправил я мою собеседницу. – Значит, все-таки вы сунули мне в карман ассигнацию?

– Я. Считайте, что они попали к вам из казенных расходов, – добавила баронесса.

Я хотел что-то сказать, но она перебила меня:

– Нет-нет, я вовсе не хотела вас обидеть, просто мне стало вас жалко. У вас тогда был такой вид, словно вы хотели повеситься или утопиться, просто еще не решили окончательно, какой из способов избрать. Позже, ознакомившись с вашими записками, я поняла, что была права.

Такого я уже не мог вынести.

– Позвольте! Вы что же, читали...

– Да, читала, – с ошеломительной откровенностью призналась феерическая особа. – И должна вам сказать, что мне ваш слог скорее нравится. Немного суховато, конечно, и порой кажется, что вы полицейский протокол сочиняете, но – весьма и весьма недурно. Только, если хотите иметь популярность, не забудьте приписать пару-тройку описаний дамских нарядов на полстраницы да вставьте еще какие-нибудь пейзажные красоты в романтическом духе.

– Терпеть не могу описания природы, – сварливо заметил я. – И в книгах всегда их пропускаю. Да и потом, мои записки все равно не будут иметь успеха, даже если их и напечатают. Ведь, если рассудить хорошенько, автор предстает в них глупцом, а публика подобного не любит.

– Вы все еще сердитесь на меня, что я вас провела? – спросила Амалия. Несмотря на то, что было уже довольно темно, я мог поклясться, что она улыбается. – Но, в конце концов, вы же недолго оставались в заблуждении. Довольно скоро вы начали подозревать, что я вовсе не та, за кого себя выдаю. Потому-то я ни на мгновение не выпускала вас из виду.

– Почему? Вы меня подозревали? – Мой голос был полон горечи.

– Нет, просто вы слишком догадливы, и я боялась, что Фриде Келлер в один далеко не прекрасный момент придет в голову мысль избавиться от вас, – очень просто ответила баронесса.

Я вспомнил, как лже-Амалии не понравилось, когда я рассказал ей о своей экспедиции в Глухов, о том, что мне удалось там узнать. Да, но ведь именно она позвала меня ехать с ней в Петербург искать неуловимого Альфреда... Почему? Да потому, что я упомянул о своем однокурснике, через которого легче всего навести справки, вот почему! Потом, уже когда мы ехали в карете, Фрида Келлер сочла, что я ей больше не нужен, и достала револьвер, но, на мое счастье, экипаж подскочил на каком-то ухабе, она ударилась раненой рукой и выронила оружие... Потом я упомянул, что Альфред опасен, и она решила повременить с моим убийством, с моей помощью добраться до Альфреда и уничтожить нас обоих... А потом уже она не могла ничего сделать, чтобы не спугнуть Рубинштейна, потому что его люди пристально следили за нами...

– Что? – спросила Амалия, от которой не укрылись моя задумчивость и мое замешательство.

– Ничего, – буркнул я. И тут еще кое-что вспомнил. – Скажите, а обыск в моей квартире, когда я вернулся и там все было перевернуто вверх дном...

Амалия вздохнула.

– Тут, каюсь, я должна перед вами повиниться, – сказала она. – Аркадию вы пришлись по душе куда меньше, чем мне, – может быть, потому, что постоянно указывали на его ошибки. Ну он и решил, что вы что-то скрываете.

– Что? – болезненно вскрикнул я. – Так тот погром устроил он?

– Ну не сердитесь на него, – протянула Амалия. – Аркадий – человек, может быть, слишком прямолинейный, но в своем роде неплохой и очень предан делу.

– И к тому же он великолепный актер, – проворчал я. – Так изображать высокомерное презрение к недалекой француженке не смог бы даже Южин.

Амалия весело хмыкнула.

– Игра тут вовсе ни при чем, – стала объяснять она, и в темноте я увидел, как блестят ее глаза. – У нас с месье Пироговым действительно довольно сложные отношения. Однажды он провалил важное дело из-за чрезмерной любви к картам, так что мне из-за него пришлось выкручиваться самостоятельно[51]. Да и потом, одной игры мало, знаете ли. Взять хотя бы меня – когда я поняла, что вы мне уже не доверяете, мне пришлось утрировать, переигрывать, делать из моей милой гувернантки чуть ли не карикатуру. И долго это, конечно же, продолжаться не могло. Но тем не менее мы хорошо поработали вместе.

– Да, – отозвался я. – Вряд ли бы я справился без вас... Ведь именно вы догадались про вид из окна – что Стоянов шпионил за немцами. И именно вы указали мне на подозрительного кондуктора... Наверняка же его сослуживцы вовсе не совещались в коридоре, что из-за него им придется туго, да? Я прав?

– Не совещались, – кивнула Амалия, – и все же я уверена, что они знали о его делишках. К тому же, полагаю, Леманн и Фрида подкупили кого-то из них, чтобы, как только Столетов вновь появится, им сразу же дали знать. Шпионы не случайно выбрали гостиницу, которая находилась так близко от вокзала.

– Наверное, вы правы, – поразмыслив, согласился я. – Можно вопрос? Кто убил Стоянова?

– Конечно, Фрида Келлер, которая как раз от вас и узнала о том, что болгарин ни на мгновение не выпускал их из виду.

– А конокрад? Кто убил его? В беднягу всадили целых шесть пуль.

– Шесть пуль, говорите? – задумчиво проговорила баронесса. – Боюсь, работа Леманна. Тот был в ярости из-за того, что Фрида ранена, ну и... обошелся со стрелявшим по-свойски. – Она говорила и нет-нет да бросала взгляды в сторону особняка, который был теперь полностью оцеплен людьми в штатском и городовыми. – К сожалению, Аркадий не всегда мог следить за Леманном, хотя мы знаем, что он несколько раз встречался с Фридой. Но я уверена, что Антипку застрелил Клаус.

Я глубоко вздохнул:

– Должен признаться, госпожа Корф, я все же кое-чего не понимаю... Вы знали, кто такая Фрида Келлер, и знали, где находится Леманн. Почему же ваши люди не арестовали их?

Амалия усмехнулась:

– Почему? Тому были причины, господин Марсильяк. Во-первых, названные особы являются подданными германского императора, и против них не было достаточных улик. А во-вторых, какой смысл их арестовывать, пока они искали чертежи... Мы пристально следили за их действиями и таким образом могли не тратить лишних усилий. А как только чертежи оказались бы у них, мы бы сразу же взяли их с поличным.

– То есть вы позволяли им таскать для вас каштаны из огня? – Похоже, что в волнении я стал изъясняться, как наш брандмейстер.

– Ma foi[52], Аполлинарий Евграфович... Вы должны понимать, что не я одна здесь принимаю решения. Генерал Багратионов сказал, что трогать парочку покамест нецелесообразно, и мне оставалось только подчиниться. Потом, когда я догадалась, что чертежи попали к Альфреду, я оставила Аркадия наблюдать за немцами, а сама отправилась в Петербург, чтобы проверить свою догадку.

– Значит, вы успели на предыдущий поезд? – спросил я.

– Да, уехала на императорском поезде, – просто ответила Амалия, а я не стал объяснять ей, что имел в виду обычный поезд, проезжающий через N несколько ранее. Моя собеседница продолжала: – Мы проверили квартиру Альфреда, но там никого не оказалось. Оставили наших людей в доме и стали ждать.

– Знаю, – кивнул я, вспомнив играющий рояль. – У адвоката напротив.

– Адвокат тут ни при чем, – отрезала Амалия. – Все дело в каминной трубе, которая идет снизу вверх и в которой хорошо слышно все, что происходит в квартире Альфреда. Так что наши люди засели в квартире этажом выше и стали ждать. Сразу же должна вам признаться, что появление Акробата мы пропустили, зато интереснейшая беседа между ним и вами была услышана почти целиком. Так я и очутилась здесь.

Я вспомнил, что в бумагах Стоянова моя собеседница именовалась самой опасной женщиной на свете, и подумал, что, наверное, так оно и есть. Хотя, с моей точки зрения, комплимент все-таки сомнительный.

– Должен вам сказать, – заметил я, – что вы были великолепны. Если бы не револьвер под подушкой, я бы, наверное, все-таки поверил, что вы и есть Изабель Плесси.

Амалия вскинула на меня глаза.

– Ах, вот оно что! Вы его нашли? Так глупо получилось, что я его забыла... Это, наверное, уже Изабель постаралась, – с улыбкой пояснила моя собеседница. – Она такая неловкая... А где мой револьвер, кстати?

И я объяснил, что оружие у меня забрал Акробат. А затем продолжил:

– Должен вас поблагодарить, потому что вы спасли мне жизнь. Я ведь не узнал вас, когда вы стояли рядом с тем китайцем, и... и наверное, ни один человек не мог бы вас признать, даже если бы удостоился чести знать вас раньше.

Амалия поморщилась.

– Боюсь, вы не правы, – сказала она. – Один человек в вашей богом забытой глуши все-таки узнал меня, когда я явилась под видом мадемуазель Плесси. Поразительно, но ни парик, ни манеры забавной гувернантки не смогли обмануть месье Эмиля.

– Месье Эмиля? – с удивлением переспросил я.

– Да. Помните того повара-француза, которого пригласили Веневитиновы? Когда-то он распоряжался на обеде в моем доме. Это было, еще когда я была замужем. Как он сумел меня признать – загадка, но мне стоило большого труда убедить его ничего никому не говорить. По-моему, он все же проболтался своей соотечественнице, мадемуазель Бланш, потому что она была так любезна со мной, отвечала на любые вопросы. Но, слава богу, дальше ее дело не пошло, так что можно считать, что мне повезло. Кстати, отчасти с помощью повара мы нашли господина Цзы.

– Китайца, который вас сопровождал?

– Да. Он был знаком с Рубинштейном и, к счастью, оказался в числе приглашенных. Цзы любит поесть, и мы условились, что он отведет меня на вечер, а взамен месье Эмиль приготовит для него роскошный обед.

Баронесса вдруг чихнула, и я забеспокоился:

– Вам холодно? Простите, ради бога... Я должен был раньше догадаться. – Я снял с себя сюртук и набросил ей на плечи.

– Благодарю вас, – сказала Амалия, – вы очень любезны.

К нам приблизился невысокий господин в штатском.

– Госпожа баронесса, похоже, в деле возникла сложность... Рубинштейн наотрез отказывается открывать сейф. Более того, он угрожает чуть ли не европейским скандалом... Аркадий Сергеевич уже отчаялся привести его в чувство.

– Никакого скандала не будет, – твердо ответила баронесса. – Идемте, Марсильяк, посмотрим, что там еще придумал этот господин.

И вместе с ней мы двинулись обратно к особняку.

ГЛАВА XXXIX

Вновь мы оказались в той же самой комнате, где на столе остались лежать игральные карты, а с подвесок люстры до сих пор капала кровь убитой Фриды Келлер. Когда мы с Амалией вошли, Рубинштейн о чем-то яростно пререкался с Аркадием Пироговым. Акробат, сложив руки на груди, стоял в углу и с саркастическим выражением лица слушал их перепалку. Кроме них троих, в комнате было еще пять человек, судя по всему, работающих по Особому ведомству. Трое стояли у окон, а двое стерегли дверь. Нас с баронессой Корф, впрочем, они пропустили беспрекословно.

– О, – вскричал в тот момент Рубинштейн, взмахнув руками, унизанными дорогими кольцами, – я знаю, откуда идут гонения! Вам угодно измываться надо мной, потому что одна моя фамилия...

– Досталась вам от вашего отчима, известного афериста Рубинштейна, который вас усыновил по расположению к вашей маменьке, – закончила за него Амалия, выходя вперед. – На всякий случай, если вы запамятовали, напоминаю, что сама ваша маменька – русская, а отец – португалец, служащий посольства, который забыл о вашем существовании, едва вы родились. Так что довольно о гонениях, сударь. Право, даже не смешно.

Рубинштейн раскрыл рот и изумленно воззрился на черноволосую красавицу в вечернем платье, на плечах которой все еще был мой сюртук.

– Кто это? – пораженно спросил хозяин дома, оборачиваясь к Пирогову. – Еще одна из ваших дьявольских штучек?

Амалия меж тем подошла к сейфу и внимательно осмотрела замок.

– Чертежи были там? – спросила она у меня, не оборачиваясь.

– Да, – ответил я, – если только он не успел их куда-нибудь перепрятать. Но...

– Амалия Константиновна, – сердито вмешался Пирогов, – я положительно не знаю, что мне делать. Он не хочет открывать сейф!

Баронесса пожала плечами и села на диван.

– Что ж, как говорит известный налетчик Валевский, нет такой женщины, которая устояла бы перед поляком, и нет такого сейфа, который устоял бы перед динамитом, – заметила она в пространство. – Вызывайте Таубе, есть работа по его части.

– Таубе? – Пирогов, казалось, не верил своим ушам.

– Ну да. Куда приятнее иметь дело со специалистом, который может точно все рассчитать. Хотя... Дом-то ведь все равно не наш, так что какое нам дело?

Амалия обменялась с Пироговым чрезвычайно очаровательным и, однако же, весьма двусмысленным взглядом.

– В самом деле, – пробормотал Пирогов, пожимая плечами. – Таубе! И как я мог о нем забыть?

– Но позвольте, вы что, собираетесь тут взрыв устраивать? – вмешался Рубинштейн. – Я хозяин дома, в конце концов... И я протестую!

Не слушая его, Амалия обратилась к Пирогову:

– Аркадий Сергеевич, будьте так любезны... Вон у того господина, – она кивком головы указала на Акробата, – находится моя вещь. Верните ее мне.

Один из штатских возле дверей шевельнулся, подошел к баронессе Корф и, отдав честь, протянул ей изъятый у Акробата револьвер.

– Благодарю вас, – мило улыбнулась Амалия, пряча оружие. Бриллианты сверкали и переливались на ее запястьях и шее.

Пирогов меж тем шепнул что-то на ухо одному из своих людей, тот кивнул и скрылся за дверью.

– Подождем, – вздохнула Амалия. – Давненько я не видела, как работают с динамитом!

– О, госпожа баронесса, – отвечал Пирогов, весь искрясь улыбками, – сейчас и увидите, ждать нам недолго.

– Позвольте, позвольте, господа... – заволновался Рубинштейн, переводя взгляд с него на Амалию и обратно. Он собрался с духом. – Значит, это вы баронесса Корф?

– Вы угадали, – равнодушно отозвалась та.

Рубинштейн улыбнулся.

– Хм, любопытно... – Затем сунул руку в карман, и две или три фигуры угрожающе качнулись по направлению к нему. – Ничего особенного, господа, – пояснил он с сияющей улыбкой, доставая из кармана ключ. – Я, кажется, говорил вам, что потерял ключ и не могу отпереть сейф? Но я такой рассеянный... Видимо, просто положил его не в тот карман.

– Открывайте сейф, Рубинштейн! – сухо приказал Пирогов. – И помните: если выкинете какой-нибудь фокус, то вам не поздоровится.

– Право же, господин Пирогов, – отозвался хозяин дома, – вы меня обижаете!

Пирогов и еще два человека стали за ним, зорко следя за его действиями. Акробат страдальчески сморщился и стал глядеть в сторону. Даже Амалия поднялась с места и, делая вид, что все происходящее ни капли ее не интересует, подошла к столу.

– Прошу, – непринужденно промолвил Рубинштейн, открывая дверцу.

Пирогов подался вперед. Его помощники как-то разом выдохнули.

Сейф был пуст.

* * *

– Ну и как прикажете это понимать? – просипел Аркадий Пирогов.

Акробат беззастенчиво ухмылялся. Рубинштейн прикусил губу и покосился на Амалию, которая как ни в чем не бывало уселась за стол и разглядывала карты.

– Боюсь, господа, вы ошиблись, – заявил он. – У меня нет и не было никаких чертежей.

– Но Марсильяк же видел их! – рявкнул Пирогов.

– Может быть, он обознался? – кротко предположил шулер. Его глаза были по-прежнему прикованы к баронессе, которая не обращала на него ровным счетом никакого внимания. – Впрочем, что я говорю... Здесь же присутствует сама баронесса Корф, об уме и проницательности которой мы все так наслышаны. Вот пусть она и отыщет чертежи... если, конечно, они вообще существуют.

И, закончив свою речь, он победно улыбнулся.

– Амалия Константиновна! – плачущим голосом воззвал Пирогов. – Ну что прикажете делать с таким, а?

Амалия вздохнула и подняла глаза.

– Я склонна доверять Аполлинарию Евграфовичу: чертежи, несомненно, были в сейфе. Весь вопрос в том, куда они оттуда делись. – Она поморщилась и слегка задумалась. – На открывание сейфа, как я заметила, уходит три минуты. Пока мы бежали вниз... Потом вы дали сигнал, и наши сразу же ворвались в дом... Аркадий Сергеевич, обыщите его как следует.

– Уж не думаете ли вы, что я держу их при себе? – презрительно спросил Рубинштейн, но все же подчинился. Из его карманов были извлечены платок, портсигар, брелок и тому подобные мелочи, ни одна из которых не могла привести нас к пропавшим вторично чертежам.

– Из дома никого не выпускали? – спросила Амалия.

– Никого, – твердо ответил Пирогов. – Вот этот, – он кивнул на Акробата, – пытался удрать, но его взяли.

– Обыщите комнату, а также соседние, – приказала Амалия. – Нет, вздор. Он должен был открыть сейф, закрыть его и спрятать чертежи, для чего потребно время. Но как раз времени у него и не было.

И баронесса вновь углубилась в изучение карт.

Пирогов отдал приказания своим людям, посулил награду тому, кто отыщет чертежи, и вскоре в комнате поднялся настоящий бедлам. Господа в штатском простукивали стены, заглядывали в вазы, ощупывали стулья и диванные подушки. Рубинштейн хмуро глядел на Амалию. У его ног один из агентов, отвернув ковер, ползал по полу и простукивал дощечки на предмет наличия тайника под паркетом.

– Вы ничего не найдете, – заявил шулер баронессе. – Можете даже и не стараться. Если я не скажу вам, где чертежи, вы ввек их не отыщете.

Амалия подняла глаза.

– Хотите предложить мне сыграть с вами? – спокойно поинтересовалась она, но глаза ее так сверкнули, что я, даже не зная продолжения, невольно поежился.

– Да, – просто ответил Рубинштейн.

Аркадий издал какой-то сдавленный звук и умоляюще покосился на баронессу.

– На кону – спокойствие империи, – вздохнула та. – Как заманчиво! Аполлинарий Евграфович, подайте-ка мне канделябр...

Не успела она договорить, как я уже стоял на ногах.

– Это еще зачем? – нервно спросил шулер.

– Так, – загадочно ответила Амалия.

Пораженные ее тоном присутствующие уставились на баронессу во все глаза, но я не стал задавать вопросов, а просто снял с камина самый тяжелый канделябр и поднес ей.

– Ну, он что-то слишком легкий, – протянула необыкновенная женщина, со значением глядя на Рубинштейна.

В следующее же мгновение я увидел, как человек, который должен был уже по самому характеру своей профессии отличаться завидным хладнокровием, слегка побледнел и нервно сглотнул. А после легкой паузы спросил:

– Зачем вам канделябр?

– Будто вы не знаете, – отвечала баронесса Корф, глядя ему прямо в глаза.

И вновь повисло в воздухе томительное молчание... Я держал канделябр на весу, и запястье у меня уже начало ныть.

– Карты крапленые? – спросил от окна Пирогов.

– Разве шулер способен играть честно? – вопросом на вопрос ответила баронесса.

Рубинштейн дернул щекой и угрюмо уставился на свои манжеты. Амалия обернулась ко мне.

– Поставьте канделябр на место, Аполлинер... – Она и сама не заметила, как позволила своенравной мадемуазель Плесси вкрасться в свою речь. А затем продолжила, обращаясь к притихшему хозяину дома: – А на будущее, милостивый государь, запомните... Я никогда не сажусь играть с шулерами. Ясно?

Она бросила на стол карты, поднялась с места и подозвала меня:

– Подойдите-ка сюда... Посмотрите внимательно, прошу вас. Что-нибудь изменилось в комнате с тех пор, как вы бежали отсюда?

Я огляделся. Картины на стенах... Серебряный поднос, который вновь водрузили на столик... Занавески...

– По-моему, ничего.

– Ответ неверный, – коротко отозвалась Амалия. Подойдя к Пирогову, она шепнула ему на ухо несколько слов, и тот с удивлением взглянул на нее. Пробормотал: «Я сейчас же распоряжусь», – и вышел. А через минуту вернулся с несколькими агентами, которые несли тела Лиу и Фриды Келлер.

– Начните с китаянки, – велела Амалия и отвернулась.

Рубинштейн хотел что-то сказать, но умолк.

– Вот они! – возопил Пирогов.

Он выпрямился, возбужденно сверкая глазами и потрясая тоненькой пачечкой голубых листков, которую держал в руке. На лицо Рубинштейна в то мгновение было страшно смотреть. Глаза его как-то запали, превратившись в два провала, на молодом лице вдруг пролегли морщинки, рот сжался.

Амалия пожала плечами:

– Я так и знала. У него не было времени, чтобы подыскать бумагам новый надежный тайник. – Хм, спрятать важнейшие документы на трупе... Браво! Ведь никому и в голову не пришло его обыскивать.

Рубинштейн закусил губу. Агенты, закончившие сложнейшее дело, радостно улыбались, кое-кто уже поздравлял Пирогова. Тогда я подошел к Амалии и шепнул ей на ухо несколько слов.

– Уведите их! – крикнул Пирогов, указывая на Акробата и его хозяина. – Они мне больше не нужны.

Акробата вывели из комнаты, тела унесли. Амалия подошла к Пирогову и быстро просмотрела голубые листки один за другим, после чего обернулась ко мне.

– Да, вы правы, – сказала она внезапно потяжелевшим голосом и обратилась к агентам, которые готовились увести шулера: – Стойте! Мне надо задать ему один вопрос.

Пирогов в недоумении вздернул брови, но перечить не стал. Агенты отдали ему честь, почтительно поклонились Амалии и вышли за дверь. Теперь в комнате оставалось только четверо: я, баронесса, Пирогов и хозяин дома.

– Полагаю, вы уже узнали все, что хотели узнать, – пробормотал Рубинштейн, не глядя на Амалию.

– Ну, положим, не совсем, – с кошачьей вкрадчивостью ответила она. – Где настоящие чертежи, господин Рубинштейн?

ГЛАВА XL

– Что? – болезненно вскрикнул действительный статский советник.

– Бумаги, которые вы держите, – очень хорошая копия или, возможно, частично копия, частично настоящие чертежи, – пояснила Амалия, не сводя с шулера огненного взгляда. – Вероятнее второе, потому что Фрида Келлер тоже видела бумаги и сочла их подлинными. Однако господин Марсильяк заметил то, чего она не заметила.

– Здесь все уголки на месте, – волнуясь, сказал я и вслед за тем рассказал Пирогову, как мы с Амалией нашли обрывок чертежа в логове Васьки Столетова. А на листах, которые представил Рубинштейн, все уголки были на месте.

– Ну так что? – спросила Амалия, глядя на Рубинштейна. – Вы изготовили копию чертежей, тем более что сделать это легче легкого, и захотели их продать? Кому?

– Я тебя в тюрьме сгною! – взвыл Пирогов, теряя самообладание. – Где чертежи? Куда ты их дел?

– Не было никакой копии! – вспыхнул Рубинштейн. – Здесь все, что мне принес Альфред! Я не... – Он хотел еще что-то сказать, но замолчал. Я заметил, что, пока он говорил, Амалия не отрывала взгляда от его лица.

– Но если здесь копии, то, значит, все надо начинать сначала... – простонал Пирогов, который явно терял голову. – Ах, черт возьми...

– Наберитесь терпения, Аркадий! – велела Амалия. – Что именно вам сказал Альфред, когда принес чертежи?

Рубинштейн исподлобья взглянул на нее. Его плечи поникли.

– Сказал, что есть возможность обтяпатъ неплохое дельце, – устало промолвил он.

– И?

– Я был не против. Но потом узнал, что на поиски бумаг послали вас, и мне захотелось... захотелось помериться с вами силами.

Последние слова Рубинштейн произнес тихо и скороговоркой, словно стыдясь их.

– Врет, – категорично заявил Пирогов, в волнении запуская руки в свои волосы. – Как пить дать, врет! Ух, я бы этих ученых... по крайней мере, некоторых... Своими бы руками придушил! Знал же, мерзавец, над чем работает! Нет, подавай ему непременно шуры-муры с белокурой мамзелью, чтоб ее... А жена, видите ли, для него недостаточно хороша! – Действительный статский советник заметался по комнате. – Черт возьми! Вот черт возьми!

– Полно вам, Аркадий, – укоризненно сказала Амалия и вновь обратилась к Рубинштейну: – Кто еще, кроме вас и Альфреда, знал, что чертежи у вас?

– Лиу, – после некоторого колебания ответил Рубинштейн. – И мой сводный брат.

– Это который Акробат? – подняла брови Амалия. – И как они отнеслись к вашей затее – не продавать чертежи, а сыграть на них?

Рубинштейн пожал плечами.

– Думайте что хотите, но Лиу бы никогда меня не предала. – Он вздернул подбородок. – А брат сказал, что идея отличная. Он тоже был о вас наслышан и был не прочь сбить с вас спесь.

– Так я и поверил! – огрызнулся Аркадий. – Чтобы чертежи, которые стоят... Да один черт знает сколько они стоят! И просто так взять и поставить их на кон?

– Мне совершенно неинтересно, верите вы мне или нет, – холодно ответил игрок, – потому что я говорю правду. А чертежи именно те, которые мне принес Альфред. И все уголки там были на месте, так что ищите листки с оторванными уголками где хотите.

– Мы так и сделаем, – отозвалась Амалия. – А где сейчас Альфред, кстати?

Рубинштейн немного подумал.

– Насколько я понял, он опасался неприятностей как раз из-за бумаг. Честно говоря, я не спрашивал у него, куда он направляется. Заплатил ему за чертежи столько, сколько он запросил, и мы расстались. Возможно, Альфред направился в Москву – там у него дача в Сокольниках и квартира неподалеку от Газетного переулка.

– Дача в Сокольниках, говорите? – вскинулся Аркадий. – Замечательно... Горелов! Проводите месье Рубинштейна.

Шулер кивнул ему головой, отвесил поклон Амалии и удалился в сопровождении человека в штатском, который, однако же, отличался военной выправкой.

– Ну-с, Амалия Константиновна, что вы обо всем этом думаете? – спросил Пирогов.

Баронесса Корф вздохнула:

– Думаю, что Рубинштейн нам не лгал, когда сказал, что листки попали к нему от Альфреда. Я очень внимательно следила за его лицом, он был явно поражен, когда узнал, что у него оказалась копия.

– Стало быть, Альфред? – проскрежетал Пирогов.

– Ну да, Альфред, – подтвердила Амалия. – Он состоял в шайке Рубинштейна и отлично знал, что, если что-то утаит от шефа, ему придется несладко. Однако Альфред жаден, вот и решил подстраховаться. Сделал с чертежей копию и, вероятно, смешал листки, так что подлинные оказались в каждом наборе. Один экземпляр он, как принято в их шайке, доставил хозяину и получил за него неплохие деньги, а второй... Второй, очевидно, решил продать самостоятельно.

– Вот как раз второй меня и беспокоит, – вздохнул Пирогов. – Итак! Амалия Константиновна, я еду в Москву. Во что бы то ни стало нужно задержать прохвоста, пока чертежи не попали во враждебные руки. Что же до вас, то вы пока отдыхайте. День выдался для вас непростой, и... – Он говорил и все более терялся под пристальным взглядом собеседницы. – Гхм! К тому же один экземпляр чертежей вы уже отыскали, продемонстрировав, так сказать, совершенно блестящие способности, и...

– Вы хотите сказать, что с меня хватит? – осведомилась Амалия.

– Голубушка, – вздохнул Пирогов, – ну зачем вы так? Мы с вами давно на службе, хорошо друг друга знаем... Не мешайте мне, хорошо? Ваш, не в обиду вам будь сказано, авантюризм, конечно, великолепен, но мы последовали вашему плану, а в результате получили одни осложнения. – Он покачал головой. – У мерзавца Рубинштейна такие высокие покровители, особенно из числа дам... Да и гости – кокотки, шулера и прочая canaille[53] – тоже не преминут нажаловаться куда следует. Еще и в газетах пропечатать могут...

– Ах, какой ужас... – вздохнула Амалия с фальшивым сожалением в голосе.

Пирогов покосился на нее и почему-то побагровел.

– Не подумайте, что я вам не признателен, Амалия Константиновна. Напротив, очень даже благодарен... – Он поглядел на часы и выразительно кашлянул, напомнив мне тем самым Григория Никаноровича, который всегда так делал, когда хотел избавиться от докучного просителя. – Простите великодушно, госпожа баронесса, дела... Мне еще надо распорядиться...

– Конечно-конечно, Аркадий Сергеевич... Кстати, что там насчет Леманна?

– О Леманне можете не беспокоиться, – отозвался Пирогов. – Он должен был уехать на одном поезде с Фридой, но она опоздала из-за плохой дороги, так что он отправился один. Подумал, вероятно: все равно они с ней потом встретятся, а время на вес золота. Да и мои молодцы наверняка его уже взяли.

– Вы им сказали, чтобы они были с ним осторожны?

– Ну разумеется, госпожа баронесса! А сейчас простите, я должен спешить...

Пирогов поклонился на прощание, еще раз повторил, что ценит, уважает и помнит, и был таков. Амалия поглядела на меня и улыбнулась.

– Да, не так я хотела закончить это дело... Вы что-то хотите у меня спросить?

– Да, – ответил я. – Кто такой Таубе? Вы хотели послать за ним, чтобы он открыл сейф.

Лицо баронессы посерьезнело.

– А вы никому не скажете?

– Слово дворянина!

– Таубе – человек, который видел живьем еще государя Павла Петровича, – сказала Амалия. – Ему девяносто два года, и он уже давно не работает в нашей службе, хотя с ним иногда советуются по поводу некоторых вопросов. Обычно за ним посылают, когда дело совсем не ладится. – И она улыбнулась. – Куда вы теперь намерены отправиться, Аполлинер?

– Не знаю, – откровенно признался я. – Наверное, в гостиницу... По правде говоря, я немного устал.

– Ну зачем же в гостиницу? – возразила баронесса. – Вы вполне можете переночевать у меня в особняке... Так даже удобнее – вас там никто не потревожит. Заодно расскажете мне, как продвигается расследование убийства у Веневитиновых.

– Двух убийств, – поправил я. – Второй жертвой оказался учитель верховой езды Головинский.

– Двух? Ах, щучья холера... – Амалия поморщилась, как от физической боли. – Зря я тогда уехала оттуда. Конечно, чертежи были важнее, но, скажу вам откровенно, Веневитиновы очень меня беспокоят... Так что у них произошло?

* * *

Мы взяли извозчика, и экипаж покатил вдоль по набережной. Пока ехали, я успел рассказать Амалии все, что знал. Она слушала меня, задумчиво щуря глаза, а как только я закончил, вздохнула и сняла с головы черный парик вместе со шпильками.

– Чертовски утомительно было все время таскать его на себе, – усмехнулась она, пряча парик и стягивая сеточку, державшую ее настоящие волосы. Несколькими движениями поправила прическу.

Забыв о Веневитиновых, я смотрел на нее во все глаза.

– Что такое? – подняла брови моя спутница.

– Так и думал, что вы блондинка, – пробормотал я. – То есть... простите... просто ваши духи...

Тут я окончательно сконфузился и почел за лучшее умолкнуть. Но Амалия настаивала, и мне пришлось рассказать, почему я так сказал.

– Честно говоря, об этой детали я не подумала, – призналась она. – Стало быть, по-вашему, светловолосые предпочитают легкие запахи, брюнетки – тяжелые, а рыжие – яркие и резкие? Весьма условное утверждение, по правде говоря. Хотя на будущее нужно будет учесть ваше замечание, – прибавила она с загадочной улыбкой.

Карета остановилась, и мы вышли. Я хотел заплатить извозчику, но он отказался взять деньги, объяснив, что ему уже уплачено. Я не стал спорить и зашагал вслед за баронессой. Дверь отворил старый слуга.

– Здравствуй, Яков... Все наши дома?

Слуга неодобрительно поджал губы.

– Аделаида Станиславовна и Михаил Александрович почивают-с, – доложил он. – А Казимир Станиславович в клубе. Небось вистует, – горько добавил он.

– А, ну ладно, неважно, – отозвалась Амалия. – Со мной господин Марсильяк, он помогал мне по работе и сегодня переночует у нас. Кстати, Яков: любые пожелания гостя выполнять беспрекословно! Хорошо?

– Обижаете, Амалия Константиновна! – с достоинством ответил слуга. – Мы, почитай, не пришлые какие– нибудь, понимаем... Мы в семье уже столько лет, что и молвить боязно. Еще от дедушки вашего мух отгоняли...

Амалия рассеянно кивнула и стала подниматься по лестнице, но тут вверху последней закрутился вихрь оборок, и почтенная дама (как пишут в романах – со следами былой красоты), всплеснув руками, с несвойственной ее возрасту прытью сбежала по ступеням и заключила баронессу в объятья.

– Амели! А мы уж заждались! Какая ты бледная, моя дорогая! Надеюсь, все прошло хорошо? Или опять государственная тайна? Сколько тайн, боже мой! Я все никак к ним не привыкну, честное слово! О! – Дама заметила меня и, отшатнувшись назад, прикрыла рот рукой. – А молодой человек кто? Твой жених?

– Их маменька-с, – почтительным шепотом доложил мне Яков, пока Амалия по-польски говорила с дамой, очевидно, прося ее осторожнее выбирать выражения. – Особа весьма... весьма! – со вздохом закончил слуга, не решаясь вымолвить более. – Прошу за мной, я покажу вашу комнату.

Однако до комнаты дело не дошло, потому что в то мгновение на сцене появилось новое лицо – белоголовый мальчик в ночной рубашонке. С восторженным писком он подбежал к Амалии и вцепился в ее юбку. Вслед за мальчиком явилась и няня, молодая, круглолицая и краснощекая.

– Амалия Константиновна, он совсем меня не слушается! Третий час ночи, а он не хочет спать! Услышал, что вы пришли, и сразу же с постели соскочил! – восклицала она беспрерывно.

– Ничего, Даша, – улыбнулась Амалия, – пусть. Сегодня можно.

– В такое время дети должны быть в постели, – неодобрительно заметил Яков. – Избалуете вы его, Амалия Константиновна.

Баловник меж тем крутился вокруг Амалии, трогал ее браслеты, смеялся счастливым смехом и под конец добился того, что его взяли на руки. Тогда он прижался к ее плечу и затих.

– Ваш сын? – спросил я у баронессы.

– Да, Мишенька... Миша, поздоровайся с гостем!

– Здрасти, – застенчиво сказал Миша. – У тебя сабля есть?

– Нет, – признался я. – Но зачем тебе?

– А у моего папы есть, – важно сообщил Миша. – А у тебя лошадь есть?

– Может быть, вы хотите поужинать? – вмешалась мать Амалии. – Тяжелая работа, я все понимаю...

Я хотел ответить, что ей незачем беспокоиться, но Амалия опередила меня.

– Честно говоря, я бы сама сейчас поела чего-нибудь, – заявила она, и Аделаида Станиславовна умчалась, как ураган, отдавая на ходу распоряжения. – А тебе пора спать, – добавила Амалия, обращаясь к Мише. Ребенок надул губы, но она легонько поцеловала его в нос и пообещала: – Я тебе сказку расскажу. Идем!

И понесла мальчика на руках в его комнату, а Миша, весело смеясь, стал теребить ее колье.

* * *

Тают, тают за окнами белесые петербургские сумерки, но я не спешу уходить к себе. Как приятно сидеть в уютной столовой, смотреть в карие глаза моей собеседницы, в которых нет-нет да вспыхивают золотистые искорки, и говорить... Или молчать. Молчать, пожалуй, даже еще лучше. На столе между нами – остатки холодного ужина, на стене улыбается итальянский портрет. Мне нравится дом, нравится неброская, удобная мебель, красивые драпировки, ковры с тонким рисунком... Лампы притушены, и оттого кажется, что у баронессы Корф загадочный, колдовской вид. Она уже переоделась в простое кремовое домашнее платье и сняла драгоценности. Теперь я вижу, что у нее молодое, уставшее лицо, а под глазами лежат синие тени. Тихим голосом она рассуждает о том, что уже сделано, и о том, что предстоит сделать.

– По правде говоря, я ожидала чего-то подобного – я имею в виду копии... Сделать их было нелегко, но вполне возможно. Ну что ж... Теперь делом займется Пирогов, он открытым текстом попросил меня не вмешиваться. Конечно, разведет сейчас бурную деятельность, на всякий случай еще раз обыщет особняк Рубинштейна сверху донизу, пошлет уйму депеш на границы... прикажет проверить подозрительных иностранных агентов... допросит всех, кого можно, и даже – кого нельзя... Но...

Она о чем-то задумалась. Тонкая морщинка прорезала ее переносицу.

– Амалия Константиновна... – начал я.

Амалия метнула на меня хмурый взгляд.

– Что касается вас, Аполлинарий Евграфович, то можете не волноваться... Я подам рапорт, и вас переведут в столицу.

– Вы всерьез считаете, что я помог вам в этом деле? – недоверчиво спросил я.

– Конечно, – ответила баронесса Корф. – Разве я не говорила вам, что вы везучий человек? Вы всегда оказывались именно там, где нужно. Взять хотя бы того кондуктора – ведь вы сели именно на тот поезд, где он ехал, хотя ничего не рассчитывали заранее.

Я не стал напоминать ей, что без ее помощи мне бы ни за что не удалось разговорить сообщника Столетова, и просто спросил:

– А что вы думаете про то, другое дело? Я до сих пор не могу себе уяснить...

– Что именно?

– Взять хотя бы перо в руке Головинского... И потом, гибель Элен Веневитиновой – она как-то связана с убийством учителя верховой езды? Ведь как раз в ту ночь Фрида Келлер убила Стоянова. Может быть, Елена что-то заметила, за то и была убита?

– Пока я не могу сказать ничего определенного, – отозвалась Амалия. – Мое личное мнение, что тут обошлось без Фриды, но... – Она умолкла и покачала головой. – Я только надеюсь, что Стариков все-таки ни при чем. Потому что в таком случае получается, что Елена погибла и по моей вине тоже.

– Почему? – в удивлении спросил я.

– Потому что Старикова освободили по моей просьбе, – сухо ответила Амалия. – В тот первый раз, когда его обвинили в убийстве собаки... – Она не закончила фразу, прикусила губу и о чем-то задумалась.

– Значит, губернаторская телеграмма... – несмело начал я.

– Да, именно я дала губернатору знать о случившемся. – Она откинулась на спинку кресла и отпила из бокала. – Кстати, о собаках. Вы нашли того, кто их убил?

– Я и не искал, – честно сознался я.

– А ведь собаки прекрасно укладываются в схему, – внезапно проговорила Амалия, не слушая меня. – Смотрите: первая собака была любимицей Анны Львовны, вторая – тоже. Затем была убита ее единственная дочь, а потом – учитель верховой езды, которым, судя по всему, Анна Львовна очень дорожила. И еще перо в его руке, при виде которого Веневитинова так переменилась в лице... Вы были правы – это знак, нарочно оставленный убийцей, знак, который Анна Львовна отлично поняла... Но она не пожелала ничего вам объяснить. Погибают только дорогие ей существа... Да, очень даже может статься, что причина всему – месть.

– Месть? Но за что?

– А вот сие мне неизвестно, – отозвалась Амалия. – Но, судя по молчанию дамы, вряд ли за какой-то добродетельный ее поступок. – Баронесса решительно поднялась с места. – Надо будет навести справки о прошлом Анны Львовны, причем подробные. Вы случаем не знаете, какова ее девичья фамилия? Где она родилась?

– Нет, – ответил я. – Но такие вещи довольно легко выясняются.

– В самом деле, – согласилась Амалия, глядя на часы и потирая рукой лоб. – Ну что ж... Простите великодушно, что я вас так задержала. Яков уже показал вам комнату? Ну и прекрасно. Если что-то понадобится, зовите прислугу. А я, честно говоря, слишком устала.

– Спокойной ночи, Амалия Константиновна, – сказал я, целуя ей руку.

И, когда дверь затворилась за ней, прибавил:

– Спокойной ночи, Изабель.

ГЛАВА XLI

Спал я, как мне показалось, совсем недолго. Где-то поблизости хлопнула дверь, я соскочил с кровати и, протерев глаза, спешно надел очки. Машинально подумал в то мгновение, что револьвер мне бы отнюдь не помешал.

У порога стоял, с удивлением глядя на меня, неизвестный мне господин. Он был низенький, полноватый, с брюшком, какое обычно бывает у довольных собой и жизнью людей. В руке господин держал трость с позолоченным набалдашником.

– Кто вы такой? – неприязненно спросил я, мысленно прикидывая, чем бы запустить в незваного гостя, если он вздумает сделать хоть одно угрожающее движение.

– Я? – чрезвычайно поразился господин. – Я Казимир Браницкий, шляхтич. И... и живу в этом доме!

Я убрал руку от прикроватной лампы, к которой уже было потянулся, и недоверчиво уставился на него.

– Извините, ради бога... Так вы родственник баронессы Корф?

– Родной дядя, – важно ответил человечек.

Ну да, вспомнил я, конечно же... Дядя Казимир, который любит играть в карты и из-за которого погибла Фрида Келлер.

– Извините, что побеспокоил вас, – тем временем продолжал Казимир. – Я... кажется, я перепутал комнаты. Моя спальня как раз напротив, а я, честно говоря, немного гульнул в клубе... А вы, значит, наш гость? Сослуживец баронессы? Яков что-то говорил мне, но я, простите, не помню вашу фамилию...

– Меня зовут Аполлинарий Евграфович Марсильяк, – сказал я.

– Казимир Станиславович, – представился человечек, пожимая мою руку. – Можно я у вас тут посижу немного? Я... – он конфузливо улыбнулся, – припозднился, по правде говоря, что, боюсь, сестре не понравится.

– Да ради бога, все равно я уже не сплю. Кстати, какой сейчас час?

– Сейчас? Гм... – Казимир поглядел на свои щегольские жилетные часы. – Половина десятого. Нет, вру... одиннадцатого. Без четверти одиннадцать, – жалобно уточнил он. – Вы женаты?

– Нет.

– Я тоже, – сообщил мужчина, садясь на стул с высокой изогнутой спинкой. – С меня одной Адочки хватает. – За дверью послышались чьи-то быстрые шаги, и Казимир втянул голову в плечи. – Она моя сестра, и то так меня распекает... А ведь с женой было бы еще хуже!

– Казимир! – послышался за дверью протяжный голос Аделаиды Станиславовны. – Казимир! Где ты? – И вслед за тем прозвучали несколько энергичных слов на польском языке.

– Я слышал, что вам холостая жизнь больше по душе, – сказал я. Казимир озадаченно замигал обоими глазами.

– Правда? От кого?

– От Рубинштейна.

– В самом деле? – расцвел Казимир. – И как его дела?

– Неважно. По-моему, он в тюрьме.

– Так ему и надо, – кровожадно одобрил дядюшка Амалии. – Однажды, вы не поверите, он выиграл у меня пять... нет, десять тысяч рублей. Исключительный мерзавец! Вы знаете, про него говорят, что он пальцами видит масть. Мне Альфред по пьяному делу выболтал, а я думаю, Альфреду можно верить. Вы знакомы с Альфредом?

– Так, немного, – уклонился я от прямого ответа.

– А больше и не следует, – вздохнул Казимир. – Плут, каких свет не видывал! Если у вас есть деньги, то он вокруг ужом вьется, а если нет – изображает родства не помнящего. Иду я, к примеру, сегодня... ну, проигрался, но не то чтобы слишком... а он на извозчике катит и от меня рожу лица воротит. Признавать, видите ли, не хочет!

Я почувствовал, как у меня заныло под ложечкой.

– Как сегодня, пан Браницкий? Разве Альфред не в Москве?

– Гм... – задумчиво пробормотал Казимир, глядя себе под ноги, – ну, если я сегодня ухитрился побывать в Москве... Хотя нет, вряд ли. Ведь мелькнул он передо мной в десятом часу, а из Москвы так скоро не вернешься... Куда вы, сударь?

Но я, не слушая его и кое-как натягивая на себя одежду, бросился к дверям.

* * *

– Дядя Казимир, вспомни, где именно ты его видел! Это очень важно!

– Казимир! Ты слышал? Делай, что тебе говорят!

– Казимир Станиславович, пожалуйста!

– Ну что вы все на меня насели? – отбивался дядюшка. – Я только что пришел... у меня голова болит, у меня изжога... мне... – Он загоревшимся взором уставился на графин с коньяком. – Мне опохмелиться надо! – И пан Браницкий протянул к графину свою белую пухлую ручку.

Аделаида Станиславовна выхватила у него графин и посулила, что Казимир больше никогда не увидит выпивки, если не скажет, где именно он видел Альфреда. Казимир стонал и жаловался, Амалия требовала ответа, и немедленно.

– Я проигрался! – промямлил Казимир. – Мне деньги нужны!

Аделаида Станиславовна сердито топнула ногой, после чего разразилась длинной негодующей речью. Амалия заверила дядюшку, что даст ему еще достаточно денег, чтобы он мог проигрываться хоть каждый день в течение месяца, и тогда Казимир согласился напрячь свою хромающую память.

– Где именно я его видел, хоть убей, не помню, – наконец, после долгого раздумья, сообщил он. – Вроде бы возле какой-то церкви, а может, и нет. – Он глубоко вздохнул. – И куда ехал Альфред, я тоже не знаю.

– Кто же знает? – сердито спросила Амалия.

– Извозчик, – со вздохом сообщил Казимир. – Николай... нет, Никита Тесемкин. Я его знаю, потому что он меня возил.

– И он вез сегодня Альфреда? – вырвалось у Амалии. – Спасибо, дядюшка! – И она расцеловала этого толстого и, по-видимому, совершенно ничтожного человечка в обе щеки. – Яков! Карету мне, немедленно! Марсильяк, вы со мной?

– Куда угодно! – с готовностью отозвался я.

– Тогда подождите меня, я сейчас...

* * *

Время уходит, уходит... Мы ищем Тесемкина, наводим справки в адресном столе, у других извозчиков... Дома Тесемкина нет, но его жена сообщает, что как раз в такое время он обычно пьет чай в трактире Гранатова. Скорее в трактир... И точно, Тесемкин отыскивается там.

– Седок? В десятом часу утра? Как же, помню... Попросил подвезти его к дому Мироновой...

– Больше ты ничего не запомнил? Может быть, он говорил что-нибудь?

– Нет, ничего.

Скорее в карету... Стучат по мостовой лошадиные подковы.

– Гони! К дому Мироновой...

Я в недоумении. Дом, куда поехал Альфред, хорошо известен в Петербурге. Там живут актеры, писатели – словом, преуспевающая богема. Что забыл там сообщник Рубинштейна?

– Тпрр! Приехали, госпожа баронесса...

Швейцар представителен, как генерал, и величав, как архипастырь. С большой неохотой он сообщает нам, что господин Вишневский, которого мы знаем под кличкой Альфред, и в самом деле был здесь утром. У кого? Господин Вишневский нередко захаживает к актрисе Захаркиной, сценический псевдоним Соловьева. Впрочем, у нее бывает много всякого народу. Вот и сегодня вскоре после Вишневского заглянул какой-то господин. Когда именно? Часов в десять утра.

Ах, время, время! Ведь уже за полдень...

– Ты не знаешь, они до сих пор там? – спрашиваю я.

Это похоже на чудо, но швейцар подтверждает, что никто из квартиры Захаркиной не выходил. Господа до сих пор там.

– Как выглядит второй господин, который к ней пришел? – спрашивает Амалия.

Швейцар морщит лоб:

– Иностранец... По-русски едва изъясняется. Лет пятьдесят, должно быть. Невысокий, волосы светлые с проседью...

– Хорошо. Стой тут и никого не выпускай...

Я взбегаю по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Но что удивительно – баронесса Корф почти успевает за мной, хоть и с трудом. Подходя к двери актрисы, я вижу, что она неплотно закрыта. Мы с Амалией переглядываемся, и моя спутница достает оружие.

– Следуйте за мной и держитесь начеку, – шепчет Амалия. – От Гаррисона можно ожидать чего угодно...

– Светловолосый – Гаррисон? – схватываю я с полуслова.

– По описанию – он... Работает на англичан. Человек не то чтобы особенно опасный, но... жутко неприятный...

Я толкаю дверь, и мы оказываемся в квартире актрисы. Судя по всему, Захаркина преуспевает, но я почти не обращаю внимания на детали обстановки, потому что каждую секунду ожидаю нападения.

Однако никакого нападения не происходит, зато в кокетливой гостиной с копиями (а может быть, и подлинниками) Фрагонара на стенах мы находим три тела. Мужчины убиты наповал, женщина еще дышит. Я быстро осматриваю остальные комнаты. Никого...

– Идите за врачом, Марсильяк... – говорит Амалия, наклоняясь над женщиной и пряча оружие. – Полиция подождет.

Я иду к двери, но от порога оборачиваюсь и смотрю на тела.

– Актриса, Гаррисон и Альфред – все здесь... Но кто же их убил?

Женщина на ковре издает тихий стон... Ее розовый пеньюар весь залит кровью.

– Тише, тише, – шепчет Амалия, держа ее за руку. – Врач сейчас придет... Вам нельзя двигаться.

Я вспомнил, что этажом ниже видел табличку врача, и бросился туда. По счастью, доктор оказался дома... Когда мы вернулись в квартиру Захаркиной, я увидел, что она что-то шепчет Амалии.

– Боже! – воскликнул доктор. – Простите меня, но... но... – Он искал слова и не находил.

– Я с вами согласна, – быстро сказала Амалия. – Убийство на почве ревности – действительно ужасно!

Получив такое объяснение, доктор заметно взбодрился и приступил к делу. Амалия отвела меня в сторону.

– Я задавала ей вопросы, просила говорить только «да» и «нет», потому что боялась, что она не доживет до конца нашего разговора, – сказала баронесса. – Все было просто, мой друг, очень просто... Она была любовницей Альфреда, и похоже на то, что они вдвоем и задумали аферу: Альфред сделал вид, что уехал в Москву, когда отдал чертежи Рубинштейну, а на самом деле скрывался у Захаркиной, думая над тем, кому бы сбыть чертежи. Актриса была немного знакома с Гаррисоном и предложила его. Тот пришел... А потом появился высокий человек, которого никто не ждал... Он убил Гаррисона и забрал чертежи... Альфред бросился на него, но незнакомец выстрелил и в него... потом в нее... И ушел.

– Значит, швейцар нам солгал? Ведь он сказал, что никто больше не посещал актрису.

– Вы забыли о том, что этажом ниже живет доктор, – возразила Амалия. – Чего уж проще: сказал, мол, идешь к доктору, и шагай к тому, кто тебе нужен... По крайней мере, сама я частенько так поступаю. – Она умолкла и нахмурилась.

– Ну и у кого же теперь чертежи? – спросил я. – Неужели у...

Амалия дернула щекой.

– Гаррисон назвал того мужчину по имени... Захаркина говорит, что, когда он увидел незнакомца, у него вырвалось: «Клаус». Значит, это был Леманн.

– Но Пирогов же клялся, что арестует его! – вырвалось у меня. – Даже вроде говорил, что его уже задержали.

– Значит, Пирогов солгал, – отрезала Амалия. – Или же Леманн каким-то образом ушел от слежки. Так или иначе, нам надо спешить... Когда отходит ближайший поезд на Вержболово?[54]

ГЛАВА ХLII

– Если он с чертежами доберется до Эйдкунена, – сказала Амалия, – мы пропали.

Карета баронессы мчала нас на вокзал. Кучер гнал лошадей так, словно по пятам за нами следовала погоня. Я поглядел на часы и в отчаянии вскрикнул:

– Не успеваем!

Амалия обратилась к кучеру и велела ему ехать еще быстрее.

– Лошади не выдержат! – возразил тот. – Верьте слову, сударыня!

И, словно назло, после перекрестка дорогу нам перегородила груженая подвода. Кучер баронессы в сердцах... Но я лучше для блага читателей опущу то, что он сказал по адресу владельца подводы, но, честно скажу, не каждый день услышишь такие проклятия даже из уст ломовых извозчиков.

– Если поезд уйдет, – сказал я Амалии, которая в изнеможении откинулась на подушки, – мы можем послать телеграмму на границу...

Но баронесса Корф отрицательно покачала головой:

– Сударь, я по опыту знаю, что в нашей работе, если предстоит сделать что-то важное, надо сделать это самому, ничего никому не перепоручая. Вы полагаете, на границе служат не такие же чиновники, как и везде в нашей империи? Думаете, они откажутся от взятки, если им ее предложат? Нет, конечно, я извещу пограничные службы, но... но не стану чересчур полагаться на их действия.

Наконец городовые расчистили путь, и мы поехали дальше. Однако, хотя кучер баронессы и старался изо всех сил, по прибытии на вокзал мы узнали, что поезд в направлении границы уехал двадцать минут назад. Амалия ушла отправлять телеграммы и беседовать с начальником вокзала. Когда она вернулась, по блеску ее глаз я понял, что у нас появилась надежда.

Первыми ее словами были:

– Марсильяк, как вы смотрите на то, чтобы прокатиться на курьерском поезде?

– А что? – быстро спросил я.

– Так как он курьерский, то на одной из промежуточных станций обгоняет поезд, который нам нужен. Если не приключится кукуевской катастрофы[55], – она поморщилась, – у нас есть все шансы догнать господина стрелка.

– Я согласен! – быстро объявил я.

– Тогда идемте, я уже взяла билеты. Курьерский отправляется через десять минут.

* * *

Свистит локомотив. Проносятся мимо полустанки.

Если не приключится катастрофы...

Мелькают унылые телеграфные столбы. В одном месте на проволоке сидит сутулая ворона и, встряхнув крыльями, издает хриплое карканье.

Небо темнеет, на курьерский наваливается вечер.

«И-и-и-и! – сипло воет локомотив. – Поберегись!»

Стуча и грохоча, состав проходит по мосту. Далеко внизу волнуется, вьется река.

Только бы не опоздать... Только бы успеть!

Сумерки стиснули поезд, обступили его со всех сторон. Я вижу в стекле отражение лица моей спутницы, которая о чем-то сосредоточенно думает. Мне хочется заговорить с ней, но я не смею.

«И-и-и! Поберегись!»

Остановка. Ах, скорее бы в путь! Я разворачиваю какой-то журнал, который принес кондуктор, но строчки прыгают перед глазами, и никак невозможно сосредоточиться на их смысле.

Наконец-то... Начальник станции дает сигнал, и поезд плавно трогается в путь. Какой-то пассажир успел вскочить в вагон в самое последнее мгновение и теперь, стоя в коридоре у наших дверей, горделиво похваляется своей ловкостью. Он-де всегда успевает вскочить в самую последнюю секунду... Кондуктор просит его пройти на место, и как-то очень быстро выясняется, что пассажир перепутал поезда и сел на курьерский, который едет в обратном направлении...

– Но мне надо в Петербург! – кричит он. – Срочно! Остановите поезд!

Кондуктор пытается урезонить его, но субъект принимается бурно возмущаться... Мол, он должен быть в Петербурге, а до всех остальных пассажиров ему дела нет... Будь это в его власти, он бы не поленился развернуть поезд в обратном направлении... Кажется, суетливый мужчина намерен скандалить, но обещание кондуктора, что он сможет сойти на следующей остановке и уже там сесть на петербургский поезд, немного успокаивает неудачливого пассажира.

Стучат колеса, в окна темным крылом бьет ночь. Амалия смотрит на часы.

– Мы его догоняем? – спрашиваю я.

– Похоже на то, – отвечает она.

Телеграфные столбы застыли во тьме, как угрюмые великаны. Поезд замедлил ход. Мы подъезжаем к большой станции, и уже отсюда я вижу, что на путях стоит огромный, неповоротливый состав с темными окнами.

– Идем! – говорит Амалия. Лицо ее сосредоточенно и полно решимости.

Мы выходим на перрон. Свежий ветер дует нам в лицо, шевелит волосы моей спутницы.

– У вас есть оружие? – внезапно спрашивает она.

Машинально я ощупываю карман. Ах, черт побери!

– Нет, – говорю я, – у меня ничего нет.

– Плохо, – замечает Амалия.

Она не успевает сказать больше, потому что к нам подбегает пассажир-растяпа и, запыхавшись, спрашивает, верно ли, что вон тот поезд отправляется в Петербург.

– Откуда нам знать, сударь? – отвечаю я. – Спросите у носильщика или станционного служащего.

Пассажир с надеждой в лице бросается к служащему на перроне и получает от него ответ, что поезд следует в Берлин. Тогда непутевый пассажир хватается за голову и грозится написать в газету... пожаловаться... и еще подать в суд на управление железных дорог... Они не имеют права так с ним обращаться!

– Какой странный господин, – не удержавшись, замечаю я Амалии. Она отмахивается:

– Это Корольков, водевилист... Глупец, каких мало, и к тому же посредственность. Идемте брать билеты.

Мы поднимаемся в вагон до третьего свистка.

– Будьте осторожны, – хмуро говорит Амалия. – Герр Леманн – человек довольно своеобразный, и ему вряд ли понравится, что мы его нашли.

– Постараюсь его не пропустить, – говорю я.

– Учтите, он вряд ли едет в своем, так сказать, натуральном виде, – морщится моя собеседница. – По нашим сведениям, человек, которого мы с вами сейчас ищем, большой мастер перевоплощений, так что советую быть предельно внимательным.

– Постараюсь, – снова обещаю я. – Но мы ведь даже не знаем наверняка... Что, если его нет в поезде? Если он избрал для бегства другой путь?

– Такое тоже может быть, – соглашается Амалия. – Одна надежда на то, что чертежи – дело срочное. Нашим противникам они нужны как можно скорее, так что Леманн, заполучив их, вряд ли стал бы медлить.

– Кстати, – говорю я, когда мы тихонько пробираемся по коридору, – мне кажется, я понял, что именно изображено на чертежах... Не до конца, конечно, но – в общих чертах.

– Советую вам поменьше распространяться о них, – отвечает Амалия. – Не то недолго и под военный суд[56] угодить. Не подумайте, что я пытаюсь вас запугать, просто вы сами должны понимать, что это дело – не шутка. – Она поправила волосы и очаровательно улыбнулась. – Как я выгляжу?

– Очень хорошо, – искренне ответил я.

– Ну что ж, тогда вперед!

Она поправила револьвер в сумочке, тряхнула головой и открыла дверь в ближайшее купе.

– Прошу прощения, господа! Я ищу моего мужа, а он куда-то запропастился... Вы его не видели? Такой высокий господин, молчаливый... Нет? Ах, простите, ради бога, что побеспокоила!

Мы обошли все купе первого класса, не пропустив ни одного человека, и везде Амалия пыталась «найти своего мужа». Дамы встречали ее ворчанием, но мужчины оказывались куда любезнее и стремились дать как можно более точный ответ. В соседнем, мол, купе едет господин, подходящий под ее описание... Хотя подождите, у того господина уже есть жена... И вообще, мол, просто преступление – оставлять одну такую хорошенькую женщину!

Поезд медленно рассекал ночь.

– Идем во второй класс? – спросил я.

Мы перешли в следующий вагон, и Амалия вновь принялась «искать своего мужа». А я, чтобы не мешать ей своим присутствием, отправился дальше, поминутно спотыкаясь о шляпные коробки, какие-то чемоданы с необыкновенно острыми углами и выставленные в проход узлы. Разбуженные пассажиры шипели и шикали на меня, и я был почти рад, когда перебрался в следующий вагон, где было не так много вещей и людей. Внимательно заглядывая во все лица, я дошел почти до конца прохода, и тут мне навстречу попался кондуктор с фонарем.

– Простите, сударь, что вы тут делаете? Благоволите вернуться на место.

– Я жену ищу, – вдохновенно солгал я. – А вы не знаете, до Вержболова еще далеко?

– Достаточно, – подтвердил кондуктор. – Если вам угодно, могу вас разбудить, когда мы приедем на границу.

– Спасибо, – отозвался я, – но сначала я должен найти свою жену. Она... она у меня француженка. Ужасно бестолковая особа!

И я двинулся дальше, вполголоса зовя: «Изабель! Изабель!» Кондуктор пожал плечами и удалился.

Как и следовало ожидать, никаких следов Изабель Плесси мне обнаружить не удалось, равно как и следов милейшего господина Леманна. И тут... тут я почему-то вспомнил рукава кондуктора, которые были ему коротковаты, вспомнил, как, разговаривая со мной, он тщательно прикрывал свою лампу...

Кажется, у меня вырвалось ругательство. Перепрыгивая через узлы, я бросился бежать по проходу обратно. Надо как можно быстрее предупредить Амалию! Ведь кондуктор удалился как раз в направлении ее вагона...

Я выскочил на вагонную площадку, рванул дверь тамбура, но она была заперта. Какой-то сгусток мрака кинулся на меня, я едва успел увернуться и все же получил такой удар в грудь, что согнулся надвое. Лжекондуктор, он же Клаус Леманн, молча бросился на меня. Он сбил меня с ног, и в следующее мгновение я ощутил, как его пальцы сомкнулись у меня на горле.

Вагон тряхнуло. Я попытался ударить Леманна по ногам, но у меня ничего не вышло, а он стискивал мое горло все сильнее... Из последних сил я изловчился и ткнул его пальцами в глаза. Леманн коротко вскрикнул и отшатнулся. Я вскочил на ноги, но прежде, чем успел ударить его, он уже снова бросился на меня. Мы покатились по площадке, беспорядочно лягаясь и колотя друг друга. Я ударил его в колено, он взвыл и заехал мне в лицо. Мои очки упали на пол... Ничего не соображая, зная только, что если совершу хоть одну ошибку, то мне конец, я рванулся к бесформенному пятну в кондукторской одежде и попытался вцепиться ему в горло. Мы снова упали, Леманн ударил меня раз, другой... По лицу у меня текла кровь, я попытался ударить своего противника в челюсть, но промахнулся. Вагон дернулся, как раз когда я пытался подняться на ноги, Леманн хрипло выругался по-немецки и ухватился за перила. В следующее мгновение он ударил меня головой в лицо, и я рухнул как подкошенный. Поезд набирал скорость... Леманн ударил меня, затем второй раз, его руки опять вцепились в мое горло... Перед глазами у меня замелькали кровавые круги, я пытался вырваться, но он был сильнее, а я к тому же почти ничего не видел.

Внезапно ослепительная вспышка прорезала мрак, за ней еще одна, и что-то теплое потекло у меня по лицу. С немалым усилием я разжал руки немца, и в следующее мгновение он повалился на пол. Повалился и больше не двигался. Дверь тамбура, в которую, как я слышал во время борьбы, кто-то упорно и безуспешно ломился изнутри, распахнулась.

– Черт побери! – прозвенел надо мной в вышине голос Амалии. – А вы что тут делаете?

Я ощупал пол вокруг себя, надел очки и поднял голову. Вопрос, как оказалось, был обращен вовсе не ко мне, а к Рубинштейну, который стоял на площадке, опустив вдоль тела руку с револьвером.

– Это вы стреляли? – в полном остолбенении спросил я у него.

Тот кивнул.

– Заберите у него оружие, – велела Амалия.

– Я хотел вам помочь, – сказал Рубинштейн, отдавая мне револьвер. Глаза его были прикованы к Амалии, на меня он даже не смотрел.

– Почему? – быстро спросила она.

Рубинштейн пожал плечами:

– Просто так... Вы назвали меня шулером, который никогда не играет честно. Но это неправда... Я могу играть честно, если захочу. И потом, мне не понравилось, что Альфред меня надул.

– В самом деле? – Амалия позволила себе подобие улыбки. – Дайте сюда... – Она протянула ко мне руку, и я послушно отдал ей оружие. – И обыщите Леманна, только осторожно... Может быть, он еще не мертв.

Ее предположения подтвердились – когда я перевернул немца и начал обыскивать его одежду, он приглушенно застонал. Я испачкался в крови, но все же нашел в потайном кармане жилета восемь листков голубой бумаги – те самые, которые мы искали. В одном месте бумага была прострелена насквозь – очевидно, туда угодила пуля Рубинштейна. Я отдал листки Амалии, которая бегло просмотрела их и спрятала в сумочку.

– И что теперь? – спросил Рубинштейн.

– Теперь? – Амалия улыбнулась, и ее глаза блеснули. – На ближайшей станции мы сдадим этого бедолагу в больницу. Кстати, пусть доктор осмотрит и вас, Марсильяк... А потом мне придется писать рапорт обо всем случившемся. В общем, предстоит довольно скучная бумажная работа... Но вы можете быть спокойны, господа, ничье усердие не останется незамеченным.

– Я вовсе не из-за того оказался здесь, – обиженно (как мне показалось) возразил Рубинштейн.

Локомотив сипло засвистел. Поезд сбавил ход. Судя по всему, мы подходили к станции.

– Я учту, – загадочно ответила Амалия на слова Рубинштейна.

Но он почему-то сразу приосанился и стал глядеть с самодовольством, как человек, добившийся своего, так что я едва удержался от искушения скинуть его вниз с площадки. Согласен, для служащего полиции мысль была довольно странная, не говоря уже о том, что тот, с кем я желал бы обойтись столь сурово, только что спас мне жизнь. Однако, вероятно, такова человеческая натура: даже после его весьма своевременного появления я не стал относиться к шулеру лучше. Он был мне решительно неприятен. А неприятнее всего было то, что Амалия, очевидно, не разделяла моего мнения. Напротив, она была очень любезна с Рубинштейном, который не преминул отвесить ей несколько ладно скроенных комплиментов. По его словам, из всех женщин он был наиболее всего неравнодушен к блондинкам. Если бы поезд в то мгновение не остановился, Рубинштейн бы наверняка успел признаться, что питает особое пристрастие к особам из тайной службы, проживающим в Петербурге. И тогда, честное слово дворянина, я не знаю, что бы с ним сделал.

ГЛАВА XLIII

После той ночи я несколько дней не видел баронессу Корф. По ее указанию я вернулся в Петербург, где лечил свои синяки и дописывал главы этих записок, которые я в один прекрасный день надеюсь все же предложить читателю. Дело о похищенных чертежах было закончено, но оставалось еще одно, и Амалия пообещала мне, что мы непременно займемся им, как только она немного освободится. Сознаюсь, не то чтобы я не поверил ей... но все же счел бы извинительным, если бы по какой-то сверхважной причине она отступилась бы от своего слова. Впрочем, оказалось, я плохо ее знал. Однажды утром она вошла ко мне в комнату, сияющая, оживленная, и с улыбкой посмотрела на меня.

– Особая служба или сыскная полиция? – были первые ее слова.

Удивленный и непонимающий, я попросил объяснений.

– Я дала знать о вашем усердии куда следует, – сказала Амалия, устраиваясь на стуле, – так что теперь у вас есть выбор. Столичная сыскная полиция или наша служба к вашим услугам... Решайте!

Подумав, я честно сказал баронессе, что служба в полиции мне ближе, а к работе под начальством Багратионова я, пожалуй, не готов – не умею перевоплощаться в других людей и, кроме французского, не знаю никакого другого иностранного языка.

– Значит, все же полиция, – сказала Амалия и (как мне показалось) легонько вздохнула. – Полагаю, вы правы. В нашей работе надо быть немножечко авантюристом, а вы человек серьезный, обстоятельный... Пожалуй, полиция в самом деле вам подходит больше.

Я поблагодарил ее и между прочим спросил, как обстоят дела у Рубинштейна. Ответ моей собеседницы поразил меня.

– А кто такой Рубинштейн? – осведомилась она тоном человека, который слышит имя впервые в жизни.

Сердясь на себя, я попросил прощения, что осмелился упомянуть при ней известного столичного шулера.

– Ну я-то в карты не играю, – совершенно равнодушно отозвалась Амалия. – На что он мне?

Ее интонации, убежденность, совершенно искреннее выражение лица – все, вместе взятое, могло обмануть даже самого проницательного следователя. Но тут баронесса посмотрела на меня и весело рассмеялась:

– Право же, дорогой друг, я не узнаю вас... Неужели вы хоть секунду могли допустить, что я придаю этому господину какое-то значение?

– Мне показалось, что он увлечен вами, – предпочел я не отвечать на поставленный вопрос.

– И вы поверили, что он кинулся в погоню за нами только для того, чтобы мне помочь?

– А у него могли быть другие причины?

– Конечно, – безмятежно отозвалась Амалия. – К примеру, он хотел опередить нас и первым добраться до чертежей. Или же захотел обелить свое имя перед властями, помогая нам. Вообще должна сказать вам, Аполлинарий Евграфович: для того, чтобы исподтишка выстрелить человеку в спину, не требуется особого героизма. Но, конечно, месье Рубинштейну я ничего подобного говорить не стала. Генерал Багратионов считает, что он еще может нам пригодиться когда-нибудь в будущем. У него обширные знакомства и определенная renommée[57], а в нашем деле такими людьми пренебрегать не стоит.

– В Петербурге его считают завидным женихом, – не удержался я. – Богат, хорош собой, молод...

Но тут Амалия так рассмеялась, что я замолчал, досадуя на свою несдержанность.

– Нет, – сказала она, – нет. Сознаюсь вам, я далека от того, чтобы считать себя самым умным человеком на свете, но для того, чтобы увлечься таким господином, как Рубинштейн, надо быть совсем deraisonnée[58]. А замуж я больше не выйду никогда, даже если мне прикажет сам государь император. Семейная жизнь... Одним словом, не для меня, – поморщившись, закончила Амалия.

По ее тону я понял, что она больше не хочет говорить на данную тему, а баронесса, помолчав, сказала, что мне надо написать заявление о переводе из N в Петербург. Я сел за стол и под ее диктовку написал требуемый документ.

– Но ведь нужны, наверное, какие-то аттестации... – нерешительно начал я. – Боюсь, Ряжский откажется мне их дать.

– Ничего не нужно, – сухо ответила Амалия, забрала у меня заявление, бегло просмотрела и сунула в сумочку. – Бумагу я сама отнесу Зимородкову, он мой старинный знакомый. Думаю, вы с ним сработаетесь. – Она вздохнула. – Вы готовы ехать?

– Куда угодно! – искренне ответил я.

– Тогда навестим для начала господина Аверинцева, – сказала Амалия. – Он судится с Веневитиновыми за наследство и, похоже, в конце концов все-таки добьется своего. Посмотрим, что он сможет нам рассказать о своей теще, Анне Львовне Веневитиновой.

– Вы полагаете, он будет разговорчив?

– Еще бы! Когда вы наводите справки о каком-то человеке, прежде всего надо обращаться к его врагам и уже потом – к слугам, друзьям и родным. Будьте уверены: если в прошлом Анны Львовны есть какое-то пятно, ее зять должен об этом знать.

* * *

Однако наши ожидания не оправдались. Максим Иванович был, конечно, рад узнать, что у его тещи какие-то неприятности, однако ничего особенного о ней нам сообщить не смог, кроме того, что Анна Львовна заправляла всем в доме, выдавала себя за дворянку и при том не гнушалась бить горничных по щекам.

– Ее муж занимается торговыми операциями, – сказал я. – Может быть, она разорила кого-нибудь?

Аверинцев желчно ответил, что его бы подобное не удивило, потому что семейка у них премерзкая.

– Вы говорите, Анна Львовна утверждала, что она из дворян, – сказала Амалия. – Не помните случаем, какая у нее девичья фамилия и откуда она родом?

Максим Иванович задумался и сообщил, что фамилия Веневитиновой до брака была то ли Маркелова, то ли Мерцалова, а родилась она где-то в Тверской губернии, где у ее отца находилось имение.

– Впрочем, вы можете навести справки у ее тетки, – добавил он. – Анна Львовна не шибко с ней общалась, потому что тетка имела несчастье как-то раз попросить у нее денег, ну а она не дала.

По словам Аверинцева, тетка Анны Львовны жила в Петербурге, что значительно упрощало дело.

– Насколько я помню, фамилия тетки Нилова, и она вдова полковника, – сообщил Максим Иванович. – Анна Львовна при мне как-то получила письмо и порвала его, так что адреса, не обессудьте, не знаю. Кажется, Нилова воспитывала ее после смерти родителей, а теща моя считала, что та ее обобрала.

Попрощавшись с Аверинцевым, который не смог более вспомнить ничего для нас ценного, мы направились в адресный стол. Как оказалось, полковница Нилова и в самом деле существовала, так что мы прямиком отправились к ней.

Бывшая опекунша Веневитиновой обитала в довольно скромной квартире, где царили чистота и порядок, словно мимоходом намекающие гостям на какую-то благородную бедность. Полковница оказалась совершенно седой, очень прямой женщиной лет шестидесяти пяти, с прической, которую я видел разве что на портретах покойной императрицы. Когда компаньонка доложила о нас и мы вошли, Нилова сидела в кресле. На коленях у нее лежала кошка, и полковница гладила ее ссохшейся старческой рукой.

– Что вам угодно? – настороженно осведомилась Нилова.

Я объяснил, что провожу дознание по поводу гибели Елены Веневитиновой и собираю сведения о ее родных. Как оказалось, полковница еще не знала о случившемся, и я рассказал ей об убийстве невесты, умолчав об остальных смертях.

– Страсти-то какие! – воскликнула полковница. – Вот страсти! И кого же вы подозреваете?

Я ответил, что подозрений у нас великое множество, но мы пока знаем слишком мало. Впрочем, у нас есть версия, что Елену могли убить враги Анны Львовны. Сама помещица говорить о них не желает, но, может быть, они известны полковнице? Ведь как-никак она воспитала Анну и должна много знать о ней.

– Да уж, намучилась я с ней в свое время, – вздохнула Нилова. – Дерзкая, своенравная девчонка! Вы не поверите, но никакого сладу с ней не было.

– Вы состоите с ней в родстве. В каком?

Нилова сердито поглядела на меня и отвернулась.

– Ее отец Лев Сергеевич Маркелов был моим братом, ежели вам угодно знать. Мать умерла, когда Анне шел десятый год.

– А потом умер и отец? – спросила Амалия. – И вы стали опекуншей?

– Отец-то умер, – вздохнула полковница. – Только прежде еще раз женился. Братец мой, изволите видеть, был с характером. Он хотел сына, чтобы ему все имущество передать. Имение Ревякино, акции, все прочее, – пояснила полковница.

– Значит, он был богат? – быстро задал я вопрос.

– Очень, – с отвращением отозвалась полковница. Кошка поглядела на меня, сверкнув желтыми глазами, и зажмурилась. – Богат и прижимист, как... – Нилова, судя по всему, хотела сказать что-то резкое, но покосилась на икону напротив и сдержалась. – Снега зимой не допросишься. Первую жену все поедом ел, что она ему дочь родила, а сына родить не может. Едва она упокоилась, как сразу же новую жену подыскивать стал. И ведь нашел-таки!

– И что тут удивительного? – не удержался я. – Он ведь был богат, так что ему новую жену найти – легче легкого.

– Ах, сударь вы мой, да вы вникните хорошенько, – возразила полковница. – Какая порядочная женщина согласится на такое? Братец-то мой, Левушка, вон что выдумал! Пусть-де невеста сначала родит ему сына, а потом уж он на ней женится.

– Однако! – вырвалось у меня.

– И тем не менее нашлась одна, которая была на все согласна, лишь бы, значит, в дворянские жены пролезть, – вздохнула полковница. – Родила-таки сына, а он, значит, опосля на ней и женился. – Старушка поджала губы. – Сразу же он и завещание на Петрушу написал, мол, все только ему одному, а родной дочери – почти ничего. Нет, вы как хотите, но ведь не дело – родных детей-то обделять!

– Петруша – таково имя сына? – уточнил я.

Полковница кивнула и продолжила:

– Вот вы, милостивый государь, упомянули про врагов, так я сразу же о нем вспомнила, сердешном.

– Так что там случилось? – нетерпеливо поторопил женщину я. – Отец умер, а завещание куда-то пропало, и Анну признали единственной наследницей? Так, что ли?

– Если бы! – вздохнула полковница. – Нет. Так получилось, что Петруша умер прежде отца. Ах, мой бедный брат... Ему было тяжело это вынести. Ненадолго он пережил мальчика, совсем ненадолго.

Я нахмурился.

– А затем Анна сделалась единственной наследницей, и вы стали ее опекуншей, – подытожил я. – Так?

– Так, – подтвердила полковница, гладя кошку.

– А мачеха Анны? – внезапно спросила Амалия. – Мать Петруши? Как она восприняла происшедшее?

– А вы бы как себя чувствовали на ее месте? – подняла брови полковница. – Если бы мой брат умер и Петруша все унаследовал, она бы распоряжалась всем нашим достоянием, пока мальчик бы не вырос. А так – ей удалось отсудить только какие-то крошки. Конечно, она боролась, но мы не постояли за деньгами, наняли лучшего адвоката, и он очень удачно повернул дело. Опять же, ее прошлое было против нее – она бывшая певичка или что-то вроде того. Ну наш адвокат и нашел свидетелей, которые такое стали рассказывать о ее жизни, что пришлось закрытое заседание проводить. – Нилова скривилась. – И после этого Анна смела меня обвинять, что я хотела ее обобрать! Имение, видите ли, продала... а что было делать, когда все соседи на нас косились? И вообще мы с моим покойным мужем только и думали о том, чтобы фамильные деньги чужакам не достались.

– Ну что ж, все ясно, – сказал я, – за исключением одного момента. Судя по вашим словам, мачеха и в самом деле могла затаить злобу на Анну Львовну. Кстати, вы не скажете, как ее звали?

– По фамилии, что ли? – с готовностью отозвалась полковница. – Как же мне не помнить жену родного брата! Ее звали Мария Петровна Киселева, вот как. Вы уж ее отыщите беспримерно! Я ее помню, была и у брата Льва на свадьбе. Она ради денег была на что угодно готова!

Я успокоил почтенную полковницу и вновь принялся расспрашивать о ее племяннице. Может быть, у Анны были еще какие-нибудь враги? Отвергнутые женихи, к примеру... Однако полковница не помнила ничего подобного. Как я понял, свадьбу племянницы она не одобряла, потому что Анна вышла за внука бывшего крепостного, который сумел выбиться в люди. Но Анна такая – если что втемяшит себе в голову, ее не переубедить. Она сразу же решила, что Андрей, которого они встретили в каком-то путешествии на пароходе, и есть тот человек, который ей нужен. После свадьбы Веневитинов сразу же принялся упрекать Нилову и ее мужа в том, что они были слишком расточительны и не следили за имуществом как следует. Полковница была до глубины души возмущена его наветами и даже сейчас горячилась, доказывая мне, что они с мужем недосыпали день и ночь, чтобы у Аннушки все было хорошо. А она так с ними обошлась! Нет у современных людей благодарности, и даже понятия о ней не наблюдается!

Я поблагодарил Нилову за содействие и вместе с Амалией удалился.

– В самом деле, потерянные деньги – серьезный мотив, – говорил я, спускаясь по лестнице. – Сколько драм происходит из-за наследства – не счесть.

Амалия поежилась.

– Как вы считаете, полковница и ее муж в самом деле обворовывали племянницу? – внезапно спросила она.

– А что? – Я даже остановился. – Вы разве подозреваете почтенную даму?

– Нет, – вздохнула Амалия. – Пока я подозреваю, что забыла наверху свои перчатки.

Мы вернулись к двери полковницы. Дверь, как и в прошлый раз, открыла ее компаньонка, блеклая, бесцветная, неопределенного возраста женщина в некрасивом и немодном платье. Видно было, что жизнь для нее – тоска и рутина и что в тоске до самой смерти не будет никакого просвета. Амалия объяснила, почему мы вернулись. Компаньонка поглядела в передней и на столике действительно обнаружила забытые баронессой перчатки.

– Простите, Вера Илларионовна, я ужасно рассеянна, – сказала моя спутница.

Лично я подумал, что ее можно упрекнуть в чем угодно, только не в рассеянности, но промолчал. Амалия поманила блеклую особу к себе и понизила голос:

– Насколько я понимаю, вам известно, зачем мы пришли?

Компаньонка робко оглянулась на дверь в гостиную и кивнула.

– Значит, вам должно быть известно, что утаивать правду от полиции нехорошо, – внушительно проговорила баронесса Корф. – Боюсь, у вашей хозяйки будут неприятности.

Вера Илларионовна потупилась. В следующее мгновение в пальцах Амалии что-то сверкнуло и легло в ладонь компаньонки. Вера Илларионовна изумленно взглянула на это «что-то», и глаза ее загорелись блеском, который я даже не мог подозревать в такой далеко не блестящей особе. Она вспыхнула до корней волос, еще раз оглянулась на дверь и спрятала золотую монету в карман, после чего дала нам знак выйти наружу. Мы повиновались, и Вера Илларионовна притворила дверь.

– Я слышала, что она вам рассказала, – горячо прошептала компаньонка, глядя на мою спутницу. («Еще бы ты не слушала, – подумал я. – Наверняка у тебя в жизни других развлечений нет».) – Клавдия Сергеевна – добрейшая женщина, но ее тоже можно понять. Не хочет бросать тень на семью, а как же иначе?

Вера Илларионовна сглотнула и продолжала:

– Я до сих пор помню, как они ссорились. Аннушка ей одно, Клавдия Сергеевна – другое, Аннушка давай перечить, а полковница тогда кричит: «Молчи, душегубка! Убийца!» Вот так.

– Убийца? – в оцепенении переспросил я, но Амалия послала мне предостерегающий взгляд.

– Полковница ее все время душегубкой называла, – прошептала компаньонка. – И было за что. Ведь она, когда ей годков пятнадцать было, и удавила Петрушу.

– Брата? – мрачно спросила Амалия.

– Да. – Вера Илларионовна несколько раз кивнула. – Подушкой удавила. И никто бы ни о чем не догадался, если бы доктор в пальцах ребенка перо не нашел и не сказал отцу.

Перо! Так вот оно что!

– Аннушка его всегда ненавидела. И свою мачеху – тоже. Только и думала, как бы им навредить. Ну и... вот. Доктор хотел поднять шум, довести дело до суда, но семья предпочла замять. Только Лев Сергеевич после той истории тяжко заболел, да так и не оправился. Очень скоро умер-то, и года не прошло.

Так вот почему Анна Львовна наотрез отказалась называть сына Петром и окрестила его Павлом! Она не хотела, чтобы имя напоминало ей об убийстве, которое она совершила – и которое так и осталось безнаказанным.

– Когда потом был суд из-за наследства, – добавила компаньонка, – мачеха Аннушки пыталась обвинить ее в убийстве, но тому доктору дали хорошую взятку, и он под присягой заявил, что ребенок умер естественным путем. Тем дело и кончилось.

– Ясно, – сказал я. – Вы не знаете, что потом стало с той женщиной? С матерью Петруши?

Но Вера Илларионовна лишь покачала головой:

– Мне только известно, что она получила какие-то деньги и уехала. Больше не объявлялась, и никто ее не видел.

Я искренне поблагодарил компаньонку за содействие. Полковница из глубины квартиры несколько раз позвала Веру Илларионовну, и та поспешила обратно, а мы с Амалией стали спускаться по лестнице.

– Ну что, теперь ищем Марию Петровну Киселеву, бывшую певичку, вдову тверского дворянина Льва Сергеевича Маркелова? – спросил я.

– Разумеется, – хмуро ответила Амалия. – И, по правде говоря, я думаю, нам стоит поспешить.

– Почему?

– Потому что у Анны Львовны еще двое детей. Если наши предположения верны, убийца вряд ли их пощадит.

Она была совершенно права, и я задумался. А затем предложил:

– Можно отправить телеграмму в N. Предупредить, чтобы Ряжский был настороже. Конечно, сами Веневитиновы тоже будут начеку, но лишняя предосторожность не помешает.

– А я пока постараюсь отыскать одного человека, – сообщила Амалия. – Он знает все об актрисах и певицах за последнюю четверть века. Если он согласится нам помочь, это будет гораздо быстрее, чем наводить справки через официальных лиц.

ГЛАВА XLIV

– А то был еще такой случай, сударь вы мой. Была у премьера Дымкина жена, актриса Денисова. И страсть как она невзлюбила драматурга Зырянского, который с труппой сотрудничал. И вот, можете себе представить...

В маленькой квартирке стоял удушливый чад. Пахло керосином, прокисшими щами, нестираным бельем и старостью. Всюду – на полу, под столом, на подоконнике – были навалены как попало кипы газет и книг, выпущенных давным-давно и забытых, верно, всеми, исключая разве что авторов. Одно стекло в окне было надтреснуто, а в углу в клетке сидел, нахохлившись, старый облезлый попугай неопределенного цвета с ободранным хвостом. Под стать ему был и хозяин унылого жилища – согбенный старичок с хитрыми серыми глазками и маленьким заостренным носиком, Игнат Максимович Колокольников, театральный рецензент, завсегдатай всех премьер и великий знаток богемной жизни.

Признаться, мне хватило нескольких минут общения для того, чтобы я пожалел, что вообще познакомился с ним. Не то чтобы он был глуп и действовал раздражающе, как иные старики, – нет, он был хитер и до крайности разговорчив, но беседовал обо всем, кроме того, что нас интересовало. Похоже, Игнату Максимовичу доставляло удовольствие испытывать наше терпение, и он наслаждался тем положением, в которое мы попали, явившись за обыкновенной справкой и тем самым поставив себя в зависимость от него.

– Хитрющая баба, сударь вы мой! И вот, стало быть, для того чтобы, так сказать, скрыть свои шашни с драматургом, она и стала всячески показывать, что терпеть его не может. Если бы не комическая старуха[59] Хохлова...

Амалия повернулась ко мне. На лице ее была написана досада.

– По-моему, он просто выжил из ума, – бросила она мне по-французски. – Надо будет сказать Верещагину, чтобы уволил его и взял другого рецензента. Этак он скоро Шекспира от Мольера не отличит!

Колокольников несколько раз озадаченно моргнул. Веки у него были красноватые, набрякшие, совершенно лишенные ресниц.

– Гм, так о чем бишь я... А вы, сударыня, значит, изволите быть знакомой с господином Верещагиным? Главным редактором?

– Мы с господином Верещагиным старые знакомые, – отозвалась Амалия, стряхивая какую-то ниточку с рукава. – Я его знала еще тогда, когда он был простым репортером, до дого, как он столь удачно женился и дела его пошли в гору[60].

Мне показалось, что в ее тоне мелькнуло неодобрение. Или только показалось?

– Ну тогда... тогда... – Игнат Максимович замялся. Затем с необычайной робостью промолвил: – Может быть, сударыня, вы замолвите за меня словечко? Чтобы его милость прибавили мне хотя бы по копеечке за строчку... А то стар я стал, молодые рецензенты зубастые пошли, нашего брата, старика, не уважают...

Попугай в клетке встрепенулся.

– Карамболь! – хрипло рявкнул он. – Дерржись!

– На жизнь не хватает... – вздохнул старик. – А тут еще птица эта... прожорливая до страсти... Только и делает целый день, что ест.

– Сказать, конечно, я ему могу, – отозвалась Амалия, – но ходят слухи, что господин Верещагин прижимист до неприличия. Поэтому мы сделаем проще. – Она достала из кошелька трехрублевку и положила ее на кипу газет. Игнат Максимович сглотнул слюну. – Итак?

– Мария Петровна Киселева, – напомнил я. – Та самая, которая удачно вышла замуж в Тверской губернии. Кажется, она была певичкой...

Старик вздохнул.

– Киселева, Киселева... Знал я нескольких Киселевых, которые подвизались на сцене в разном качестве. Был Киселев, дай бог памяти, Дмитрий, jeune premier[61], он теперь станционный буфетчик... Потом Марья Егоровна Киселева, которая вышла замуж за какого-то поручика... Он еще ее из ревности чуть не ухлопал потом... целая история была... – Колокольников пожевал губами, припоминая. – Потом был Алешка Киселев... ну тот помер лет десять назад от белой горячки... Настасья Киселева, она в Орле мелочную лавку держит... Ну и ваша Марья Петровна, наконец... Бывала она пару раз в столице, в Москву тоже заезжала... Голоса у нее особого не было, зато ноги она умела показывать. Тоже талант, не отнимешь... Киселев, первый ее муж, был антрепренер, он через два года после свадьбы от чахотки умер. А собственная фамилия ее была Шумилина... нет, Шумихина... Ну да, Марья Петровна Шумихина.

– Как?! – болезненно вскрикнул я. – Шумихина?

А ларчик просто открывался, сказал бы наш брандмейстер... Марья Петровна! Хозяйка «Уголка для проезжающих», румяная вдова... та самая, к которой неровно дышал Ряжский, та самая, которая, по его словам, не хотела идти на свадьбу Елены под предлогом неотложных дел... Боже мой!

– Клянусь подагрой! – прокричал попугай, топорща жидкие перья. – Драма! Невыносимо!

– Что с вами, вам нехорошо? – участливо осведомился старик.

В глазах у меня и впрямь потемнело, но – от злости... Я рванул воротник.

– И она потом вышла замуж в Тверской губернии? – допытывалась Амалия. – Вы уверены?

– Сударыня! – с чувством сказал Колокольников, разводя руками. – Конечно, она и была... Искала себе, так сказать, тихую гавань... ну, вы понимаете...

Амалия откинулась на спинку стула. Я видел, что она хотела многое сказать, но не стала. Она залезла в кошелек и вынула из него еще одну трехрублевку.

– Вот... Купите ему корма... – И баронесса мотнула головой, указывая на попугая. – Простите, Игнат Максимович, нам надо идти.

– А зачем она вам понадобилась? – полюбопытствовал Колокольников, провожая нас до двери. – Певичка она была так себе, актриса – тоже... Али натворила чего?

– Много чего, – уклончиво ответил я, не желая вдаваться в подробности.

В тот же день мы уехали обратно в N. С вокзала я дал телеграмму Ряжскому, чтобы он немедленно задержал Марью Петровну Шумихину и не отпускал ее до нашего появления.

* * *

– Все ясно, – твердил я, когда мы ехали на извозчике с глуховской станции в N, – теперь все ясно... Марья Петровна все же сумела получить небольшую часть наследства мужа. Она перебралась в N и на полученные деньги открыла гостиницу. Вероятно, тогда она еще не помышляла о мести, но судьбе было угодно, чтобы женщина, убившая ее ребенка, купила имение по соседству... Аннушка, душегубка, как ее называла родная тетка, была богата, счастлива, выдавала замуж дочь, и не похоже было на то, что призрак убитого маленького мальчика тревожит ее сны... И тогда Марья Петровна решила отомстить, ей было невыносимо глядеть на торжество убийцы. Сначала она убила двух собак, что сошло ей с рук, более того – никто на нее даже не подумал. Потом, улучив момент, разделалась с Еленой... нарочно так рассчитала день ее гибели, чтобы родителям было больнее всего... А потом наступил черед Головинского, о котором все знали, даже священник отец Степан, что он любовник хозяйки усадьбы. Может быть, ничего бы не произошло, если бы Анна Львовна с семьей не приехала сюда... Ведь мачеха не искала с ней встречи, все началось уже после того, как Веневитиновы перебрались в Старово. А после убийства Головинского, не удержавшись, Марья Петровна оставила знак, который должен был указать Анне Львовне, за что ее казнят. И та поняла, что именно означает перо... Очень хорошо поняла! Но не могла ничего рассказать полиции, потому что иначе ей пришлось бы упомянуть об убийстве, которое совершила она сама.

– Да, теперь все сходится, – подтвердила Амалия. – Надеюсь, Ряжский уже получил нашу телеграмму и распорядился относительно этой особы. Хотя, с другой стороны... – моя спутница поморщилась, – он к ней неравнодушен, как вы говорите. Так что дело ему поручать нельзя.

Но вот и N, и площадь, и модная вывеска, и пожарная каланча, и куры, уныло месящие грязь. Я соскочил на землю и помог спуститься баронессе. Но нетерпение мое оказалось столь велико, что я, забыв о приличиях, вошел в здание прежде нее.

– Григорий Никанорович у себя? – крикнул я Былинкину, который встретился мне в коридоре.

– У себя, – отвечал удивленный Былинкин. – Но...

Не слушая его более, я без стука влетел в кабинет.

Григорий Никанорович Ряжский, в расстегнутом мундире, сидел за столом и тихо лил слезы. Я настолько оторопел при их виде, что в первое мгновение даже цель моего приезда вылетела у меня из головы.

– Григорий Никанорович!

Исправник поднял голову... Вид у него был растерянный, потухший, жалкий. Он искал слов – и не мог найти.

– Что вам угодно? – проговорил он наконец прерывающимся голосом.

– Я прислал вам телеграмму, – торопливо заговорил я. – Относительно Шумихиной... Вы ее получили?

Ряжский дернул щекой.

– Получил... – Он взял со стола листок с телеграммой и махнул им. – Только зачем? Издеваться изволите, милостивый государь?

– Я не понимаю вас, Григорий Никанорович, – уже сердито заговорил я. – В деле об убийстве Елены Веневитиновой открылись новые обстоятельства, и я... Дело в том, что Марья Петровна Шумихина – бывшая мачеха Анны Львовны. А Анна Львовна много лет назад убила ее ребенка.

– Все уже неважно, – усталым голосом промолвил Ряжский. Он едва бросил взгляд на Амалию, которая стояла в дверях и внимательно слушала. – Вы разве не слышали? Ах, ну да, конечно, у вас важные дела в Петербурге, и я уже получил бумагу о вашем переводе... Далеко пойдете, милостивый государь!

– Так что случилось, Григорий Никанорович? – спросила моя спутница.

Ряжский отвернулся. Негнущейся рукой кое-как застегнул пуговицы мундира.

– Марья Петровна погибла вчера под поездом. На глуховской станции... Упала на рельсы...

Честное слово, я ожидал услышать все что угодно, только не это. И я как стоял, так и рухнул на стул, не дожидаясь приглашения.

– Она пыталась покинуть N и уехать? Так, что ли?

– Нет, – безнадежно ответил исправник, – нет... Она за материей ездила... для новых занавесок... в N же все втридорога... – Он вытер слезы. – Я ей предлагал уговорить торговцев сбавить цену... а она не захотела... И под поезд упала... Я... я... – Он хотел что-то сказать, но из его горла выходили только какие-то сдавленные звуки. – И мне же пришлось ее опознавать! – в отчаянии проговорил исправник. – Боже... боже! На что она была похожа! Я никогда, никогда...

Он был в совершенном отчаянии. Мне было жаль его, но что я мог ему сказать? Что женщина, которую он, по-видимому, любил, оказалась хладнокровной убийцей и что ей, если рассуждать логически, повезло, что она не дожила до ареста и суда? Но я даже злейшего врага не осмелился бы утешать подобными доводами.

– В семье Веневитиновых все в порядке? – спросила Амалия. – С их детьми ничего не случилось, я надеюсь?

– А что с ними может случиться? – пожал плечами Ряжский. – Веневитиновы продают Старово и переезжают в Петербург. Андрей Петрович сказал, им тяжело здесь жить после гибели дочери. Правда, местные шепчутся, что Веневитиновы продают имение, чтобы бывшему зятю ничего не досталось. Сами понимаете – наши суды долго тянутся. Пока суд да дело, как говорится... – Он вгляделся в Амалию. – Простите великодушно, сударыня, не знаю вашего имени, хотя... Мы с вами нигде прежде не встречались?

– Нет, – спокойно ответила моя спутница.

Ряжский вздохнул.

– Пока вы были в отсутствии, господин Марсильяк, тут такая оказия приключилась... Даже вроде как скандал. Прибыл чиновник особых поручений от губернатора и всех распек. Дескать, мы за баронессу Корф – вы ее, конечно, помните, – приняли совершенно другое лицо и даже бумаг у нее не спросили... Влетело нам по первое число. Щукин с тех пор в постели лежит, бедняга, никак оправиться не может... А вы, как я понял, на повышение пошли, значит... да-с... А это, как я понимаю, невеста ваша?

– Нет, – отозвался я. – Это баронесса Амалия Корф.

ГЛАВА XLV

– Все время меня почему-то записывают в ваши невесты, – пожаловалась Амалия, когда мы наконец вышли от Ряжского. – Даже странно, честное слово... Жаль, что у ваших записок будет такой конец.

– Вы имеете в виду Шумихину? – спросил я.

– Именно. Публика любит, чтобы всякое расследование завершалось непременным разоблачением преступника, и ей дела нет до того, что есть множество нераскрытых преступлений и множество таких, где убийца, хоть и изобличенный, с легкостью уходит от возмездия. В книге все должно быть четко расставлено по местам.

– Порок наказан, добродетель торжествует? – улыбнулся я.

– Вот именно, дорогой мой. А у нас убийца – и она же, согласитесь, отчасти жертва, потому что лишилась ребенка, – так вот, у нас убийца погибла прежде, чем мы успели доказать ее вину.

– Я могу довести дело до конца, – возразил я. – Хотя теперь, наверное, уже и не имеет смысла. Ведь Марья Петровна мертва.

– Верно, – согласилась Амалия. – Как вы считаете, она покончила с собой?

– А вы считаете, что это невозможно? – быстро спросил я.

– Могли быть разные варианты, – хмуро ответила баронесса Корф. – Например, ее столкнули под поезд – случайно или умышленно.

– Кажется, я понимаю вас, – медленно проговорил я. – Хотя, с другой стороны... Мне кажется, вложив перо в руку убитого Головинского, она тем самым показала, что ее месть окончена.

– С таким же успехом она могла и дать понять, что все только начинается, – вздохнула баронесса. – Кроме того, если говорить начистоту, то у нас вообще нет доказательств того, что все случившиеся убийства связаны между собой. Представьте на миг, что первую собаку задушили дети, вторую из мести, скажем, Антипка Кривой, Елену Веневитинову убил Максим Аверинцев, чтобы не пришлось долго ждать наследства, а Головинского – Веневитинов, который, по его же собственным словам, ненавидел учителя.

– А перо?

– Веневитинов вложил его для отвода глаз, – отозвалась Амалия, – потому что знал о прошлом своей жены.

– Это было бы слишком жестоко, – проворчал я.

– Зато идеально отводило бы подозрения от него самого, – возразила Амалия. – А еще, знаете ли, брошенные любовницы иногда совершают убийства. Что мешало Анне Львовне убить учителя, который, к примеру, дал ей понять, что она ему надоела? Ведь раньше она уже однажды убила... Перо же она оставила для отвода глаз, а истерику перед вами разыграла, чтобы окончательно сбить вас с толку. Вот вам и версия, которая ничуть не хуже вашей. И на самом деле оказывается, что Марья Петровна Шумихина, она же Киселева, тут совершенно ни при чем.

– Хорошо, – спокойно сказал я, – мы доведем дело до конца. С чего начнем?

– С «Уголка для проезжающих», – отозвалась Амалия. – Надо же вам забрать вещи, раз уж вы переезжаете в столицу. Заодно и попытаемся разговорить прислугу. Люди, которых не замечают, на самом деле видят очень многое. Надо только найти к ним правильный подход.

* * *

Внешне в «Уголке» ничего не изменилось. Все было так же, как всегда, и только прислуга ходила с суровыми, заплаканными лицами. Я объявил, что мне поручено провести расследование по поводу несчастного случая, и достал свою записную книжку. Перечеркнув все, что имело отношение к делу о похищенных чертежах, начал заполнять новую страницу.

Первый же лакей, вызванный для допроса, показал, что в Глухов Марью Петровну отвозила кухарка Пелагея, потому что Марья Петровна лошадей не слишком любит, а Пелагея с ними управляется не хуже любого кучера. Я подробно расспросил лакея, как Марья Петровна вела себя в последние недели.

– Может быть, она выглядела радостной или, наоборот, казалась подавленной?

Однако лакей объявил, что хозяйка была совершенно такой же, как и всегда.

– Она когда-нибудь упоминала Веневитиновых?

– Нет, кажется. Да они у нас и не жили.

Единственное, что вспомнил лакей, – так это, что, когда стало известно о гибели Елены Веневитиновой, Марья Петровна не удержалась и сквозь зубы, но довольно явственно проворчала: «Так им и надо». Я отпустил свидетеля и вызвал Пелагею.

Кухарка, которая, на моей памяти, только и делала, что бранилась с хозяйкой, пришла с красными глазами, опухшими от слез. Да, она отвезла хозяйку на станцию в Глухов. Марья Петровна казалась очень оживленной и все время говорила о покупках, которые она намеревалась сделать.

– Только, по-моему, тут все дело было не в занавесках, – объяснила Пелагея. – Кажется, господин Ряжский собирался сделать ей предложение, вот она и хотела пошить новое красивое платье. Она вообще превеликая модница была. Где какой турнюр или косыночка... все понимала и могла объяснить.

Пелагея собиралась уже возвращаться со станции, как вдруг услышала крики, прибежала обратно – и увидела под поездом только раздавленную ногу. Ей сделалось дурно, и дальше она мало что помнит. Но господин начальник станции был с ней очень любезен, вызвал свою жену и велел напоить ее чаем, а сам послал за Ряжским.

– Каких-нибудь знакомых вы встретили на станции? – спросил я. – Кого-нибудь, кто живет поблизости?

Я записал ответ кухарки, задал еще несколько вопросов и сказал, что вызову ее, если она мне понадобится. Спрятав записную книжку, я поднялся к Амалии, которая осматривала вещи погибшей.

– Что-нибудь удалось отыскать? – спросил я, входя в комнату.

– Пока ничего, – отозвалась Амалия. – Ни предсмертной записки, ни покаянного письма, которые так любят оставлять наши самоубийцы. Думаю, она не покончила с собой.

– А я почти уверен, что нет.

Амалия подняла на меня вопросительный взгляд, и я пояснил:

– Дело в том, что на станции была Анна Львовна Веневитинова. Кроме того, Марья Петровна, похоже, решила, что Ряжский сделает ей предложение. В последние дни она была очень оживленной и собиралась шить новое платье.

– Новое платье? – вздохнула Амалия. – Тогда точно не самоубийство. Знаете что, Марсильяк, съездите-ка вы к мадам Веневитиновой, а я пока поищу здесь. Есть один вопрос, на который я пока не нахожу ответа.

– Хорошо, – сказал я. – Если Веневитиновы еще не уехали, я попытаюсь ее разговорить. Но, боюсь, придется нелегко.

* * *

В Старове царили суета и суматоха. Слуги, обливаясь потом, таскали чемоданы, узлы, какие-то свертки. Судя по всему, семья Веневитиновых покидала нас навсегда.

Я поднялся по лестнице и спросил у Ирины Васильевны, здесь ли Анна Львовна.

– Да, она здесь. Вы хотите с ней поговорить? Подождите минуточку...

Она ушла в гостиную и неплотно затворила за собой дверь. До меня донесся голос Анны Веневитиновой:

– Нет, скажи ему, что меня нет! Я не желаю его принимать!

Мне наскучила эта комедия, и, толкнув дверь, я вошел.

– Добрый день, сударыня. У меня есть к вам несколько вопросов по поводу Марьи Петровны Шумихиной. Вашей мачехи, – уточнил я.

На ее щеках вспыхнули розовые пятна. Она нетерпеливо махнула рукой, и Ирина Васильевна удалилась.

– Ну? – почти насмешливо спросила Веневитинова. – Так что именно вы желали бы узнать?

Ее ноздри раздувались, глаза сверкали, маленький ротик сжался. Передо мной была уже не та страдающая и запуганная женщина, какой я видел ее всего несколько дней тому назад. Она торжествовала, она одержала победу. И мне хватило одного взгляда на ее лицо, чтобы понять, что я не ошибся. Конечно же, она убила свою мачеху – так же хладнокровно, как до того убила ее сына.

– Ведется расследование ее гибели, – продолжал я спокойно, сдерживаясь изо всех сил. – И мне все известно. О вашем брате Петре и о том, что означает перо в руке Головинского.

– В самом деле? – презрительно фыркнула Анна Львовна. – И что же именно вам известно?

– К примеру, то, что вы убили брата, задушив его подушкой. И если бы доктор не нашел перо у него в руке, никто бы даже не подумал на вас.

Анна Львовна с вызовом посмотрела на меня.

– Вот как! Значит, старая мерзавка вам все разболтала? – И она добавила по адресу своей тетки несколько совершенно неприличных в устах женщины слов, которые мне бы не хотелось здесь повторять. – Ну тогда вам должно быть также известно, уважаемый месье Марсильяк, – помещица презрительно подчеркнула голосом мою фамилию, – что все подозрения с меня давно сняты. Доктор оказался просто старым дураком, только и всего. Он и сам сказал на суде, что сделал поспешные выводы. Никто никогда меня не обвинял!

– Однако, когда вы увидели перо от подушки, вы сразу же поняли, что оно означает, – резко проговорил я. – Это вы убили свою мачеху?

– Что за вздор вы говорите! Стыдитесь!

– Да, вы толкнули ее под поезд. Вы были на глуховской станции одновременно с ней. Я думаю, вы заранее все рассчитали. Кто-то из ее прислуги проболтался вам о том, куда Киселева едет, и вы решили принять меры, прежде чем она доберется до ваших сыновей. Не так ли, сударыня?

– Да вы просто сошли с ума! – выкрикнула Анна Львовна, быстро шагая по комнате. – Как вы смеете обвинять меня, милостивый государь?

– Я? Я смею. У меня есть свидетели, которые видели вас на станции.

– Да? И что это доказывает?

– Вы ненавидели ее, вы всегда ее ненавидели. А когда узнали, что именно она стоит за всеми убийствами...

– Ах вот оно что! Стало быть, вы все знали и не приняли никаких мер? Какая интересная у нас полиция, право!

– Нам стало известно только недавно! А вы догадались, кто убил вашу дочь, и молчали! Потому что вы – убийца! – Я и сам не заметил, как, подобно своей собеседнице, сорвался на крик.

– Я? Ну знаете ли! Вы мне смешны! – Она кричала уже в голос, алые пятна на ее лице чередовались с белыми, но глаза горели тем же торжествующим, нестерпимым огнем. – Вы ничтожество, и правильно все вокруг говорят про вас, что вы ничтожество! У вас ничего нет против меня! Я была на станции? Сто человек были в тот день на станции! Кто у вас есть? Свидетели? Нет у вас никаких свидетелей! Ничего у вас нет против меня, и не будет! Убирайтесь!

– Вы не имеете права указывать мне на дверь!

– Еще как имею! Это мой дом! Андрей! Андрей!

По тому, как быстро в комнате появился ее муж, я понял, что он находился за дверью и все слышал. Однако вид у него был сконфуженный, и стоял он, понурив голову.

– Андрей, – закричала Анна Львовна, топая ногой, – выгони его!

Веневитинов сделал шаг по направлению ко мне.

– Только попытайтесь, – сказал я, – и я засажу вас в тюрьму.

Он застыл на месте, нерешительно косясь на жену.

– В самом деле, – промямлил он, – довольно странно... Приходят, начинают возводить на честных людей напраслину...

– Тряпка! – крикнула Анна Львовна.

– Вы вашу жену называете честным человеком? – спросил я. – Она задушила беззащитного ребенка, собственного брата и столкнула женщину, свою мачеху, под поезд. Странные у вас представления о честности!

– О, да! – звенящим от бешенства голосом выкрикнула хозяйка дома. – Нашли о ком жалеть! О старой... старой дряни и сопливом младенце, который вопил целыми днями! И из-за него, потаскухина отродья, я должна была остаться нищей? Как будто отец построил свое богатство не на деньгах моей матери, не на ее приданом! А меж тем дня не проходило, чтобы он не упрекал ее, что она, видите ли, не в состоянии родить ему сына! Мерзавец! Мерзавец!

– Аннушка... – пролепетал Андрей Петрович. Никогда прежде я не видел его таким униженным. – Аннушка, ради бога...

– Оставь! – отмахнулась она. – Ты видишь, кого, оказывается, надо жалеть? Кафешантанную певичку! А до моей дочери никому дела нет! Да моя Елена была в сто раз лучше их всех!

– Мы бы все равно выяснили, кто ее убил, – сказал я. – Но вы решили опередить правосудие.

– Вот как? Вы так считаете? Ну что ж, докажите! Я, милостивый государь, законы знаю! Сейчас не то время, когда можно произвольничать! Где ваши доказательства? Я была на станции, чтобы посмотреть расписание поездов! Ну? Что? Да-да, хотела узнать расписание, и нечего на меня таращиться! Мы переезжаем в столицу! А что какая-то дрянь свалилась под поезд, так туда ей и дорога!

Она задыхалась... Но в одном Анна Львовна, к сожалению, была права – у меня не было против нее никаких улик. Никаких. Одна лишь моя личная убежденность.

– Вы мне отвратительны, – сказал я.

– Вы мне тоже, – без малейшего стеснения отозвалась женщина. – Вон!

– Душегубка! – со злостью бросил я ей от дверей. Но не испытал никакого удовольствия, увидев ее ошеломленное лицо. И, уходя, с такой злостью хлопнул дверью, что она чуть не слетела с петель.

ГЛАВА XLVI

– Словом, ничего я от нее не добился, – закончил я, пересказывая Амалии результаты моей поездки к Веневитиновым.

– Нет, почему же, – возразила баронесса Корф. – Вы были там, вы говорили с ней и видели ее лицо. Несомненно, именно она убила свою мачеху. По крайней мере, вы в этом убеждены, и вашей уверенности для меня вполне достаточно. Теперь надо двигаться дальше.

– Я был очень зол, – признался я. – Больше всего меня взбесило выражение ее лица... не знаю даже, как его передать... Она словно гордилась тем, что сделала! И знала, что мне нечем ее уличить, – в сердцах добавил я.

– Ну тут-то она вряд ли права, – отозвалась Амалия. – Сто человек, по ее словам, находились на станции? Стало быть, хоть кто-то да успел что-то заметить. Найти свидетелей – вопрос времени... только, пока мы будем их искать, мадам, скорее всего, будет уже за границей. Хотя и там ее можно будет достать, – добавила моя собеседница. – Но на самом деле важно не это.

– А что? – с любопытством спросил я.

– Фотографии, – отозвалась Амалия.

– Что? – Я решил, что ослышался.

– Я нашла альбом Марьи Петровны, – пояснила баронесса Корф.

Мы сидели в комнате Шумихиной, и закатное солнце, заглядывая в окно, золотило волосы молодой женщины. – Она подала мне довольно тяжелый и пухлый альбом в сафьяновом переплете. – Вот, взгляните... – Отец, мать, родственники, знакомые, какие-то актеры; одна фотография порвана на четыре части и потом склеена... какая-то неудачная любовь, должно быть. – Мы листали страницы, бегло просматривая карточки, многие из которых пожелтели от времени. – Есть снимок первого мужа, того, который Киселев. Вот он, – пояснила Амалия. Со страницы на меня глядел узкогрудый франт с тревожными глазами. – Есть и портрет второго мужа, правда, только один. (Мужчина в усах и с ухоженной бородой, сощурясь, смотрит перед собой, большие пальцы рук он заложил в карманы.) Переверните страницу, там фотография имения, которое могло бы отойти ее сыну. То самое Ревякино, о котором говорила полковница и в продаже которого ее упрекала племянница, наша любезная душегубка.

Это был большой, красивый дом, простоявший, должно быть, не меньше века. Различные флигели и пристройки обезобразили его, но фасад, колоннады, фронтон – все было великолепно и несло на себе отпечаток времени, которое ушло безвозвратно и чей след теперь лишь способен наполнять душу смутным сожалением – словно ты утратил что-то, что и не должно было тебе принадлежать.

– Очень красиво, – искренне сказал я. – Немного напоминает дом моего прадедушки, но тот был в более французском стиле.

– Смотрите дальше, – велела Амалия.

Однако дальше не было ничего интересного. Какие-то групповые фотографии – Марья Петровна с двумя подругами, которые прячут руки в муфты, Марья Петровна на эстраде у рояля в позе «дивы», Марья Петровна и какой-то старичок с подобострастной улыбкой, потом – внезапно – Марья Петровна сорокалетняя, потяжелевшая, с расплывшимися контурами лица... После них следовали две или три фотографии, и альбом кончался. Нет, в нем еще были чистые листы, но карточек больше не было.

– Заметили? – нетерпеливо посмотрела на меня Амалия.

– Что, простите? – глупо спросил я.

Баронесса Корф тяжело вздохнула и стала объяснять мне, как маленькому:

– Карточки Петруши... мальчика... в альбоме ни одной нет. Вам не кажется это странным? Если ради сына она не поколебалась пойти на убийство, то... как же может быть, чтобы она не хранила его карточек?

– В самом деле, – согласился я. – Может быть, они лежали отдельно, в каком-нибудь другом месте?

– То-то и оно, – с досадой ответила Амалия. – Я обыскала всю комнату, но ничего не нашла. Какие-то счета из прачечной, старые афиши, несколько писем от первого мужа, два лотерейных билета... Но фотографий сына нет.

– Может быть, их просто не успели сделать? – предположил я.

– Может быть. – Амалия поморщилась. – Хотя такое мне трудно понять. Ведь даже снимок имения она сохранила.

Мы в молчании уставились друг на друга.

– И что вы теперь думаете? – спросил я наконец.

– Я думаю, – с досадой ответила Амалия, – что мы слишком мало знаем о том деле, с которого все началось.

– Вы имеете в виду убийство Петруши?

– Совершенно верно. А потому я собираюсь поехать в Ревякино и все как следует разузнать. Может быть, живы еще какие-то участники тех событий... Во всяком случае, стоит попытаться.

– То убийство произошло четверть века тому назад, – напомнил я. – Слишком долгий срок, Амалия Константиновна.

– Нет, мой дорогой, – возразила баронесса, поднимаясь с места. – Дело было шумное, лакомое для провинции. Оно обсуждалось не раз и даже не тысячу раз, след таких дел в глуши сохраняется на долгие годы. Это вам не столица, где самое громкое разорение забывается на следующий день.

Лично я считал, что поездка в Ревякино нам мало что даст. Однако, как выяснилось из последующих событий, заблуждался.

* * *

Старый дом был все так же прекрасен, как и много лет тому назад – несмотря на то, что хозяйственных пристроек и всевозможных уродливых флигелей стало еще больше. Зато неподалеку от усадьбы был отрыт пруд, и было видно, как возле дна шныряют шустрые маленькие рыбки.

Я представился новому владельцу Ревякина, довольно молодому человеку, который, как оказалось, недавно женился. Он сказал, что усадьбу эту приобрел еще его отец.

– А кто-нибудь в округе помнит старых хозяев? – спросил я. – Мы ищем людей, которые бы знали их лично.

Молодой человек подумал немного и ответил, что вряд ли сможет нам помочь. Кажется, в деревне жила старая нянька Аннушки Маркеловой, но старуха уже лет пять как умерла. Прочие слуги разбрелись кто куда, и их судьбой он не слишком интересовался.

– Полагаю, вам лучше спросить у священника, отца Якова... А я, к сожалению... – И он конфузливо развел руками.

Я поблагодарил его, и мы с Амалией удалились. У дверей хозяин окликнул нас и пригласил поужинать позже у него, если мы не успеем вернуться на станцию.

– Если хотите, можете переночевать у нас... – с улыбкой добавил он. – Моя жена будет очень рада. В наших местах редко попадаются образованные люди.

Амалия поблагодарила за любезное приглашение и сказала, что мы, возможно, воспользуемся им, после чего мы отправились искать священника. Тут, признаться, нам повезло куда больше, потому что отцу Якову было около шестидесяти, и он отлично помнил те давние события.

– Тягостное дело, сударь... – вздохнул священник. – И самое главное, Анна ведь тогда еще ребенок была, а так запиралась – чисто закоренелая преступница... Но надолго ее не хватило, и когда отец стал на нее кричать, во всем созналась... Она-то говорила, что хотела только поиграть с братцем, да кто же так играет-то... Самое нехорошее, сударь, так это то, что раскаяния в ней не было ни капли. Через день после похорон девочка играла и веселилась как ни в чем не бывало... А отец ее вскоре слег, да и не оправился от такого удара...

– А кто именно первым понял, что имело место убийство, доктор? – спросила Амалия.

– Доктор Ястребов, да... Он потом перебрался в Тверь, а года три назад умер. Марья Петровна хотела, чтобы на суде он говорил в ее пользу... Говорят, деньги ему большие посулила, ну да полковник, дядя Анны, дал еще больше... Вот он и заявил, что никакого убийства не было. Да и отец Анны, когда все открылось... не мог же он тогда родного ребенка выдать... Но все равно все вокруг знали, что случилось. Знали – но помалкивали... А Марья Петровна уехала потом. Куда – не знаю... И что с ней сталось, тоже не ведаю.

– Она была заботливой матерью? – спросил я.

– Она-то? Конечно, как же иначе... Петруша ведь ее сын был.

– Да, конечно... Он родился здесь, в усадьбе?

– Нет, в Твери, там доктора получше. А у доктора Ястребова однажды роженица умерла... Марья Петровна и сказала, что не будет здесь рожать.

– А правда, что Маркелов женился на ней только после того, как она родила ему сына? – осведомилась Амалия.

– Ох, правда... Пытался я его вразумить, мол, нехорошо он все-таки поступает... но Лев Сергеевич уперся и ни в какую. Так и настоял на своем... Ну а что вышло? Так, что хуже и не придумаешь...

Амалия поблагодарила священника, и мы удалились.

– Похоже, что ничего нового мы так и не узнали, – проворчал я.

– Терпение, Аполлинер, терпение, – отозвалась Амалия. – Есть у меня одна мысль... – Она заметила кладбищенские кресты и остановилась как вкопанная. – Правда, это пока не мысль, а так, подозрение... Интересно, где его похоронили?

– Мальчика? – спросил я.

– Похоже, здесь господское кладбище, – отозвалась Амалия, не слушая меня. – Идем!

И мы двинулись вперед по дорожке, извивающейся между могилами. Когда-то кладбище было довольно богатое, ухоженное, но время и нерадение живых сделали свое. На надписях облупилась позолота, мрамор надгробий искрошился, некоторые кресты покосились, а земля поросла травой и репейником, над которым гудели пчелы.

– Мое почтение!

Как из-под земли, перед нами вырос худой сутулый субъект с запавшими глазами и торчащими скулами. Он заложил руки за спину и поклонился как-то в сторону, косясь одним глазом на мою спутницу.

– Вы кто такой? – неприятно пораженный, спросил у него я.

– Я? Никодим, сторож местный, – удивленно ответил субъект. – Мальчишек гоняю, а то они повадились на кладбище играть, супостаты... Отец Яков этого страсть как не любит. А еще я певчий, на клиросе пою, – зачем-то прибавил субъект. – Отец Яков говорит, у меня голос хороший...

– Мы ищем могилу Петруши Маркелова, – вступила в беседу Амалия, доставая монету. – Она здесь?

Никодим покосился на монету, кашлянул и приосанился.

– А как же, сударыня... Всенепременно. Вы имеете в виду того мальчонку, которого сестрица задавила? Да тут он лежит, куда ж денется...

Болтая всякий вздор, он провел нас между могил к небольшому надгробию с художественно исполненной фигурой плачущего ангела. Вокруг могилы все поросло травой, и я заметил, как Амалия поморщилась, будто от физической боли.

– Может быть, уйдем? – тревожно предложил я. – Боюсь, здесь мы уже ничего не узнаем...

– Кто-нибудь присматривает за могилами? – спросила Амалия, не глядя на сторожа.

– Я, – осклабился Никодим и зачем-то сдернул с головы свой кургузый картуз.

– А кто-нибудь сюда приходит вообще? Господа какие-нибудь... – пояснила моя спутница, видя, что сторож находится в недоумении.

– Господа? Ну, инженер тут как-то был, который к ревякинским господам в гости заезжал... Он дорогу перепутал и ругамшись сильно, потому как сказал, что кладбищ вообще не любит. Чудак, ведь сам же однажды там окажется... – Рожа Никодима расплылась в широкой улыбке. – Помещик один проезжал мимо, господин Парфенов... Он прежним господам родственник дальний, – пояснил сторож. – Тоже посетовал на запустение. Посетовал, значит, и дальше себе отправился...

Старик умолк. Амалия стояла, хмуро глядя перед собой. Наконец нагнулась и сорвала вьюнки, которые облепили надгробие и скрывали часть надписи. Прочитала вслух:

– «Покойся с миром». Что ж...

– Не понимаю... – Я покосился на Никодима и продолжил по-французски: – У вас есть какие-то подозрения? Какие?

– Не говорите глупостей, – с непонятным раздражением оборвала меня Амалия. – Все дело в фотографиях, поймите! Если женщина не хранила фотографий своего ребенка, значит, она им не дорожила. А раз не дорожила, зачем ей кого-то убивать? А вот отец...

– Какой еще отец?

– Отец ребенка, конечно!

Я в остолбенении уставился на баронессу.

– Амалия... Но ведь он давно умер!

– Марсильяк, иногда вы меня просто бесите своей непонятливостью, – уже сердито сказала моя собеседница. – Кто вам сказал, что Лев Сергеевич Маркелов обязательно должен быть отцом ребенка?

– Но... но... – Я искал слова и не находил.

– В конце концов, кем была Киселева? Артисткой! Сами знаете, какие в той среде нравы... Предположим, у нее был любовник, она забеременела... И тут подвернулся болван Маркелов со своей навязчивой идеей иметь наследника. Вспомните, что нам сказал священник... Где были роды? В Твери! По правде говоря, я не удивлюсь, если любовник в тот момент находился где-то поблизости... А в усадьбе было бы гораздо труднее объяснить присутствие постороннего человека.

– Значит, вы думаете, – медленно проговорил я, – что убийца не мать, а отец?

– Ну да! Тогда бы объяснялся разрыв во времени, который меня беспокоит, – отозвалась Амалия. – Столько лет прошло... Почему? Почему было не отомстить сразу же, скажу еще грубее – не избавиться от Аннушки немедленно, и отомстив, и убрав одновременно претендентку на наследство? Вот как вы это понимаете?

– А вы?

Амалия пожала плечами:

– Если у Петруши был другой отец, то он вряд ли был богат. Что, если ему пришлось куда-то уехать зарабатывать деньги? А Лев Сергеевич Маркелов был не слишком молод... Может быть, Марья Петровна рассчитывала, что овдовеет и соединится со своим любовником? Но он вернулся слишком поздно. Не знаю...

– А может, он вообще не знал о ребенке? И только недавно случайно узнал? – вдохновенно предположил я. – Повстречал Марью Петровну, ведь у нее гостиница, там останавливаются разные люди...

Амалия кивнула.

– Вот-вот... Думаю, вы правы. Наверное, так оно и было...

Она повернулась, собравшись уходить, но внезапно ее внимание привлек какой-то предмет, лежащий под вьюнками у надгробия. Амалия осторожно отвела вьюнок носком туфли.

– Марсильяк...

Но я уже наклонился и подобрал... головку совершенно увядшей розы.

– Значит, никто не приходил? – холодно спросила Амалия. Однако ее взгляд прожигал Никодима насквозь.

Бедный сторож даже немного попятился.

– Чудно! Но вы же того... спрашивали о господах... а та, которая сюда приходила, она женщина была... Богом клянусь...

Я схватил его за воротник.

– Женщина? Что за женщина, какая она из себя? Отвечай!

– Ваше... ваше благородие... – сипел сторож, – как перед богом... Еще зимой было... вьюга... все могилы замело... но я ей показал... она мне целковый дала... она розу и принесла...

Амалия извлекла из кошелька рубль.

– Приметы, приметы говори! – нетерпеливо выкрикнул я. – Какие у нее глаза, волосы? Сколько ей лет?

– Ваше... вашество... – Никодим сипел и с надеждой косился на рубль. – Да не знаю я, сколько ей лет! Лицо того... не слишком старое, а волосы вроде как совсем седые... Одета хорошо, но не барыня, сразу видать...

Я поглядел на Амалию. Она кивнула мне, и я отпустил сторожа.

– Держи, – сказала баронесса, отдавая ему рубль, – ты его заработал. Скорее, Марсильяк! Мы должны успеть... Во что бы то ни стало!

ГЛАВА XLVII

Ус-петь... Ус-петь... Ус-петь – отстукивает вагон на стыках рельсов. Курьерский поезд летит на всех парах. Опять курьерский... И снова, как и в прошлый раз, мы пытаемся на нем догнать судьбу...

– Ничего не понимаю, – говорю я Амалии, которая рассматривает снимки в альбоме Марьи Петровны.

– А я, кажется, понимаю, – говорит она и протягивает мне один из снимков. – Узнаете?

Три молодые женщины с муфтами. Натянутые – специально для фотографа – улыбки.

– Да, – говорю я, – это она.

Ус-петь... ус-петь...

– Если бы мы знали, где они живут, – замечаю я, – могли бы предупредить их... дать телеграмму...

Амалия морщится:

– Я дала телеграмму Зимородкову. Он узнает, где они живут, и постарается принять меры.

Меня очень занимает Зимородков, которого Амалия называет просто по фамилии и который является моим будущим начальником. У меня возникает впечатление, что они давно знакомы, но сейчас не время для неуместного любопытства[62].

– Вы хорошо его знаете? – не выдерживаю я.

– Кого? Сашу? Да, пожалуй, хорошо... Когда-то мы были с ним замешаны в... в одном деле...

Что за дело, баронесса говорить не хочет, а я и не настаиваю. Сам Зимородков, впрочем, встречает нас на вок– зале. Он высокий брюнет с угрюмо-застенчивым лицом и шрамом над верхней губой. Амалия представляет нас друг другу, и мы обмениваемся рукопожатием.

– Кстати, о Веневитиновых, – говорит Зимородков, когда мы идем к карете. – Мой помощник Богданов отыскал их и задержал ту особу, о которой вы писали... Все прошло достаточно легко, потому что Веневитиновы остановились в известной гостинице. Так что можете не беспокоиться, Амалия Константиновна.

Богданов уже ожидал нас в управлении сыскной полиции. Судя по всему, он горел жаждой произвести впечатление своей расторопностью и битых четверть часа описывал, как искал Веневитиновых, как нашел их и задержал опасную особу, о которой писала баронесса Корф.

– Вы видели детей? – нетерпеливо спросила Амалия. – Они в безопасности?

– С детьми все хорошо, – успокоил ее Богданов. – Они с гувернанткой.

– Прекрасно, – сказала Амалия. – Теперь нам остается только допросить убийцу.

Богданов позвонил в колокольчик, и через минуту полицейский ввел в кабинет мадемуазель Бланш. Увидев ее, я онемел.

– Но... но это же не она! – вырвалось у меня. – Где Ирина Васильевна, экономка?

Богданов побледнел, покраснел, сказал, что ему указали на мадемуазель Бланш как на Ирину Васильевну...

– Кто указал? – резко спросила Амалия. – Дама с седыми волосами?

– Да, – пролепетал Богданов.

– Она и была Ириной Васильевной, – сказал я.

Меж тем Амалия обратилась к Бланш и по-французски спросила ее, что она тут делает. Гувернантка объяснила, что мадам Ирен сказала ей, что с ее, Бланш, паспортом не все в порядке и поэтому ей надо пройти с господином полицейским. Бланш удивилась, но не стала протестовать. Она уважает закон и надеется, что недоразумение скоро разъяснится.

– Боже мой! – простонал я. – Но если вы говорите, что дети остались с гувернанткой, значит, Ирина Васильевна выдала себя за нее? Скорее! Надо во что бы то ни стало остановить ее!

Богданов заметался, стал скликать людей и отдавать распоряжения. Зимородков подошел к баронессе.

– Амалия Константиновна, мне очень жаль, что все так вышло... Честное слово, я считал его самым толковым из моих помощников, но, очевидно, ошибался. Скажите мне, что я могу для вас сделать?

– Отвезите нас в ту гостиницу, – сказала Амалия, – надо расспросить людей. Дорога каждая секунда! Впрочем, боюсь... – она закусила губу, – боюсь, мы опоздали.

В гостинице мы узнала, что Веневитиновы у себя, отдыхают. Дети еще утром ушли с Ириной Васильевной и не возвращались, а гувернантку-француженку зачем-то задержала полиция. Наверное, неприлично себя вела, предположил управляющий.

– Произошла ошибка, – отрезала Амалия, – ее уже отпустили. Вы не видели, куда именно Ирина Васильевна увела детей?

Мы втроем – Амалия, я и присоединившийся к нам Зимородков – опросили слуг, извозчиков, которые дежурят возле гостиницы, дворников близлежащих домов, даже нищих. Один из нищих вспомнил, что мимо него прошла седая дама, которая вела за руки двоих детей. Они завернули за угол и скрылись из виду.

В пятом часу вниз спустился Андрей Веневитинов и почти сразу же натолкнулся на меня.

– Милостивый государь, – заговорил он, угрожающе насупив брови, – должен вам заметить, что ваше присутствие здесь... Просто неслыханно! Я буду вынужден подать на вас жалобу в соответствующие органы!

– Боюсь, я не приму вашу жалобу, – сказал Зимородков, подходя к нам. – Тем более что мой подчиненный виновен лишь в том, что пытается спасти ваших детей.

– Что за вздор вы говорите! – фыркнул Веневитинов. – С моими детьми все в порядке, они гуляют!

– У нас есть все основания полагать, что дама, с которой они гуляют, Ирина Васильевна Белявская, – убийца, – сказал Зимородков. – Судя по всему, именно она убила вашу дочь и еще одного человека, близкого к вашей семье.

Андрей Петрович сначала возмутился, заявил, мол, все это какой-то бред, у его жены никогда не было нареканий на экономку, но затем по нашим лицам понял, что дело серьезно, и окончательно растерялся. Он стал бегать по гостинице, искать Ирину Васильевну (которой, как мы знали, там не было с самого утра), потом бросился к жене. Та вышла к нам, еще более надменная, чем обычно, и потребовала объяснений, которых мы не могли ей дать, потому что сами еще многого в тот момент не знали.

– По-моему, вы ошибаетесь, – заявила Анна Львовна Зимородкову (меня она предпочитала вообще не замечать). – У Ирины Васильевны были превосходные рекомендации, иначе бы я не взяла ее на службу!

И тут к Зимородкову подбежал один из тех полицейских чинов, которые по его распоряжению явились нам на подмогу, и шепнул что-то ему на ухо. Зимородков изменился в лице.

– Прекрасно... Очень хорошо! Оставайтесь поблизости, прошу вас, и не спускайте с нее глаз...

Швейцар распахнул дверь, и Ирина Васильевна, экономка Веневитиновых, женщина, которую мы подозревали в двух убийствах, ровной походкой переступила порог гостиницы. Она была бледна, но глаза ее сверкали. Детей с ней не было.

– Вот! Вот же она! – закричала Анна Львовна. – Где вы были? Вы что, совсем с ума сошли? Где Павлуша и Николенька? Отвечайте!

Но Ирина Васильевна лишь посмотрела на нее и улыбнулась одними уголками губ.

– Вы никогда их не найдете, – сказала она. – Никогда. Все кончено.

Полицейские окружили ее, но женщина вела себя спокойно и, по-видимому, вовсе не собиралась сопротивляться. Андрей Петрович застыл на месте. Его жена, запрокинув голову, испустила дикий крик.

– Нет! Не может быть! Не верю! Где мои дети? Отдайте моих детей!

Она попыталась броситься на экономку. Ее оттащили... Управляющий гостиницей метался вокруг нас и твердил, что происходящее совершенно неприлично, люди смотрят... Действительно, все, кто в те мгновения оказался поблизости, смотрели только на нас.

– Я допрошу подозреваемую в ее номере, – распорядился Зимородков. – Гридасов, отведите ее туда. Анне Львовне нужен доктор, я полагаю...

Веневитинова рыдала, и тщетно муж пытался ее успокоить. Ирина Васильевна посмотрела на нее с холодной улыбкой, от которой даже мне стало не по себе. Затрудняюсь сказать, чего больше было в ее лице – презрения или какого-то усталого, равнодушного торжества. Но, во всяком случае, то было лицо человека, который считал, что выполнил свое дело.

* * *

– Ваше имя?

– Ирина Васильевна Белявская.

– Возраст?

– Благоволите заглянуть в мой паспорт. Там все написано.

– Должен вас предупредить, сударыня, что я состою в сыскной полиции, а вы обвиняетесь в тяжком уголовном преступлении.

– Мне нечего скрывать.

– Вы убили детей, Павла и Николая Веневитиновых?

– Я.

– Вы сознаетесь в преступлении?

– Сознаюсь.

– А их сестра, Елена? Ее убийство – тоже ваших рук дело?

– Да. А после нее я убила учителя верховой езды Головинского, который состоял в недозволенной связи с ее матерью.

– Почему?

– Он был мне противен своими ужимками, своей грубостью и своей неуместной игривостью. Кроме того, Анна Львовна очень им дорожила.

– Вы хотели убить всех, кем она дорожила, не так ли?

– Да.

– Почему?

– Потому что она убила моего сына.

– Поясните, пожалуйста. Вы имеете в виду Петра Маркелова? Того, кто был известен как сын Марьи Петровны Киселевой и Льва Сергеевича Маркелова?

– Он никогда не был их сыном. Это был мой ребенок. Только мой.

* * *

Белые сумерки спускаются на Петербург. В белой дымке тают каналы и дворцы, тает адмиралтейская игла... Но печаль моя не тает.

Да, она рассказала нам все. Теперь, когда она добилась своего, ей уже было нечего скрывать. И в конце концов все оказалось так просто...

Ирина была молода и влюблена, но жизнь казалась ей адом, потому что отец ее будущего ребенка отказался от нее. Тогда она служила гувернанткой, и родители ее любовника выставили ее за дверь. Она чувствовала себя преданной всеми и хотела утопиться, но однажды встретила Марью. Они не дружили, о нет, просто были знакомы, потому что были знакомы их отцы. Марье надоело ее безрадостное существование несостоявшейся примы, и она хотела выгодно выйти замуж. По ее словам, она нашла «подходящего дурака», но беда была в том, что тот хотел иметь сына. А сама Марья не могла иметь детей. Именно ей первой пришел в голову блестящий, как казалось тогда, план.

– Слушай, а может, мне притвориться беременной? Покапризничаю, поломаюсь, поношу подушку под платьем, заплачу доктору... А когда у тебя родится ребенок, выдам его за своего. Ну как?

Сначала Ирина и слышать не хотела о подобном, но потом заколебалась. Она хорошо знала Марью и знала, что на нее можно положиться.

– А если родится не сын, а дочь? Что тогда?

– Тогда Лев замуж меня не возьмет, но пообещал дать денег. Значит, разделим деньги, вот и все!

И она согласилась. Марья все устроила, и в Твери Ирина родила хорошенького мальчика. Роды были тяжелые, она едва не умерла, и доктор сразу же дал ей понять, что больше детей у нее, судя по всему, не будет. Марья поклялась, что будет заботиться о ребенке как о своем родном сыне, что было в ее собственных интересах. Сердце у Ирины сжалось, когда она отдавала младенца Марье, но только на мгновение. Она прекрасно знала, что ей не по силам обеспечить сына.

Марья вышла замуж и щедро заплатила ей. Раз или два она привозила Петрушу в Тверь, чтобы никто ни о чем не догадался, и Ирина убедилась, что та держит слово. У ребенка и в самом деле было все, а впереди его ждало блестящее будущее. Лев Сергеевич хотел, чтобы Петруша пошел по гражданской части, и мечтал для него о карьере и орденах. Ирина успокоилась. А потом деньги мало-помалу вышли, и она устроилась на работу к одной чахоточной княжне, которую семья отправила лечиться в Ментону. В Ментоне Ирина прожила несколько лет, а когда княжна, несмотря на уход докторов, все же умерла, почти сразу же нашла работу в другой русской семье.

Шло время, Ирина вспоминала о сыне, но не так чтобы часто. Она думала, что когда-нибудь обязательно встретит его, но не станет огорошивать вестью, что те, кого он всегда считал отцом и матерью, на самом деле ему чужие. Наконец, заработав достаточно, чтобы обеспечить себе безбедную старость, она вернулась на родину и решила навестить Марью, узнать, как дела у нее и сына. Но уже в Твери, в гостинице ей рассказали, что случилось...

Все было кончено. Петруша, ее смеющийся, ласковый мальчик с ямочками на щеках, самый лучший ребенок на свете, единственный, которого она могла иметь, погиб. И погиб не из-за несчастного случая, не по недосмотру, не от смертоносной болезни, а оттого, что какая-то девчонка так возненавидела его, что не поколебалась лишить жизни... Это было ужасно.

Она думала, что умрет прямо там, в гостинице... Но не умерла. Ирина словно окаменела. Потом женщина собрала свои вещи и села на первый попавшийся поезд – кажется, он ехал в Москву... Ей нечего было там делать, но она сняла квартиру, ходила в лавки, на рынок... книги читала... и все думала, думала... Ей много не надо было от жизни, хотелось только, чтобы Петруша был счастлив... а его у нее отняли. И Ирине больше не для чего было жить.

Дни шли за днями, а она металась, и колебалась, и не знала, что ей делать дальше. Потом решила навести справки о той, которая лишила ее единственного ребенка. Ах, если бы та влачила свои дни в нищете, если бы ее раздавила карета, оставив, однако, в живых, если бы жизнь стала для нее сплошной мукой... Но убийца ее была вполне счастлива, процветала, у нее был муж, какой-то оборотистый малый, как говорили, и самое главное – у нее были дети. Трое детей...

Ирина не хотела ей мстить... тогда не хотела... Но та женщина жила как ни в чем не бывало, для нее все было в прошлом и даже упоминания не стоило... И Ирина стала ее искать... увидела как-то издали: женщина ела с аппетитом, почти чавкала... в белом платье... полное, довольное лицо... Отвратительно! Сразу же было видно, что она ни капли не раскаивается. А рядом с ней сидел ее муж... Противно было даже смотреть на них, на их сытое, чавкающее счастье. И она возненавидела их.

Она не спала ночами, мучилась... Потом была зима, и она решила съездить на могилу сына. Ирина мечтала, что весь мир будет у его ног, а между тем все, что она, мать, могла дать ему теперь, была лишь холодная роза, которую она везла с собой от самой столицы.

Она увидела его могилу... и заброшенное кладбище, занесенное снегом... Ее Петруша был забыт. Всеми забыт. Как будто его никогда и не было... Наверное, в тот миг Ирина и решила, что не оставит этого так. Она отомстит им. Всем!

Через знакомых она узнала, что Веневитиновы ищут кого-то вроде экономки, женщину, которая смотрела бы за хозяйством и следила за слугами. Ирина собрала свои рекомендации, которые, как она думала, ей больше не понадобятся, и явилась к Анне Львовне. То, что она служила у княжны, а потом у какого-то генерала, произвело на Веневитинову большое впечатление, и Ирина Васильевна получила место.

Теперь она жила с Анной Львовной в одном доме – и чем больше узнавала ее, тем больше ненавидела. Муж не чаял в супруге души, а та, не скрываясь, изменяла ему с каким-то альфонсом, нанятым под видом учителя верховой езды... С собой Ирина Васильевна привезла книжку о ядах – сначала она думала убить Анну Львовну. Но отравление показалось ей слишком хлопотным делом, да и достать яд не так-то легко... Кроме того, если раньше она хотела просто убить Веневитинову, то теперь направление ее мыслей изменилось. Смерть мгновенна, она избавляет даже от страданий. А Ирина Васильевна хотела заставить убийцу своего сына страдать... и страдать как можно сильнее... Кроме того, она не была еще уверена, что у нее хватит духу довести дело до конца... убить...

– И тогда вы решили начать с собак. Верно?

– Да. Отвратительные создания, везде гадили, кусались... Но задушить их оказалось очень легко.

Потом настал черед Елены, старшей дочери Анны Львовны. Ударить сзади камнем, подержать под водой, пока девушка не захлебнется... – все это она проделала так спокойно, что сама себе удивилась... Неприятнее всего было, однако, то, что, возвращаясь в дом, она чуть не наступила на спящего Старикова.

– Верно, – подала голос Амалия, которая до того молчала. – В тот вечер на вас было голубое платье... Помните, Марсильяк, что он говорил? Что на Елене было голубое платье... На самом деле он просто в пьяном бреду перепутал вас с ней.

Затем настал черед Головинского. Он был пьян, поругался с Анной Львовной, занес руку, чтобы ударить ее... Андрей Петрович, белый как мел, с трясущейся нижней челюстью выгнал его из дому. Головинский сел на лошадь, и та побрела в лес. Он качался в седле и наконец упал. А когда поднял голову, рядом стояла экономка.

– Он обругал меня... Велел помочь ему подняться... И тогда меня что-то ослепило, какая-то злоба... Я ненавидела его, как мерзкое насекомое. У меня в руке был камень, и я била его камнем, пока... пока он не затих. Потом я вложила ему в руку перо, пошла к озеру, умылась и вернулась домой. Никто ничего не заметил...

– Перо было знаком?

– Да. Я хотела, чтобы она поняла. И еще... я почувствовала, что больше не могу. Я очень хорошо относилась к Елене, поверьте... Она была не похожа на свою мать. И то, что я сделала... – Ирина Васильевна умолкла. – И мальчики были такие славные... Я помню, что говорила как-то, мол, они злые, но это неправда... Я больше не хотела никого убивать. Я устала... так устала... И даже ее горе, ее слезы, которые я видела, не доставляли мне больше никакого удовольствия.

– Значит, вы решили остановиться?

– Да.

– Вы знали, что ваша подруга, Марья Петровна, находится в городе?

– Кто-то при мне упоминал о ней. Но я не желала с ней встречаться. Да она бы, наверное, не узнала меня при встрече... Я ведь сильно изменилась.

– А потом вы узнали о том, что Анна Львовна столкнула ее под поезд, и решили, что недостаточно отомстили? Так?

– Нет-нет... Тут другое... Когда господин Марсильяк пришел к Анне и стал говорить, что все знает... она начала твердить всякое про моего сына... обижать его... а ведь он уже давно не мог за себя заступиться... Я не выдержала. И решила, что убью ее сыновей, чтобы она осталась одна, совсем одна... чтобы она поняла, каково... каково быть одной... Но я никак не могла улучить момент, чтобы увести их... И тут в гостинице появился молодой полицейский... Я ему указала на Бланш, мол, она и есть экономка, а ее предупредила, чтобы ничего не говорила, не то хуже будет. Вроде у нее проблемы с паспортом, но я скажу хозяевам, они все уладят... Вот.

– Что вы сделали с детьми? – спросил Зимородков. Он был очень мрачен.

– Этого я вам не скажу, – отозвалась Ирина Васильевна. – Ей – скажу... Она мать, она имеет право знать.

Лицо женщины было безмятежно. Ирина Васильевна сидела, сложив руки на коленях, и вся ее фигура дышала странным спокойствием. Зимородков кивнул полицейскому, который стоял у двери, и тот впустил Веневитиновых. Очевидно, они находились в коридоре и все слышали. По лицу Андрея Петровича текли слезы, Анна Львовна задыхалась.

– Мерзавка! – выкрикнула она. – Подлая дрянь! Убийца!

– Сударыня, – проговорил Зимородков, морщась, – прошу вас...

– Будь ты проклята! – кричала Анна Львовна, не слушая его. – И ты, и твой сынок, и твоя подружка... Вы все несчастное отродье!

– Я-то несчастная? – сказала Ирина Васильевна, странно усмехаясь. – Да нет, я везучая, что ты... Могу даже своим везением поделиться.

Она сунула руку в карман и достала из него кусок веревки, испачканный кровью.

– Что? Что это? – пролепетала Анна Львовна, в ужасе глядя на него.

– Это? – отвечала Ирина Васильевна. – Веревка удавленника, которая всегда приносит счастье... – Она рассмеялась и задорно качнула веревкой в воздухе. – Я твоих детей ею давила. Хочешь, поделюсь своим счастьем? Чтобы и ты могла удавиться, – голосом, полным ненависти, добавила она.

То, что произошло вслед за тем, я не забуду до конца своих дней. Анна Львовна как-то качнулась, взвыла и осела на пол... Андрей Петрович кинулся к ней, но она билась, рвала на себе волосы и кусала руки. Из ее рта потекла пена...

– Доктора, скорее! – крикнул Зимородков. Он обернулся к Ирине Васильевне: – А вы... вы... – Он выхватил веревку из ее руки. – Вы бесчеловечны!

– Вы ее жалеете? – совершенно равнодушно спросила Ирина Васильевна. – Странно... Ее все жалеют, а меня – нет. – Женщина пожала плечами. – А впрочем, мне все равно.

И больше она не проронила ни слова.

ГЛАВА XLVIII

Это дело – о жертве, ставшей палачом, – произвело в столице много шума, но уже потом. А вскоре после описанных событий я провожал баронессу Корф на вокзал. Кажется, ее ждал Париж, хотя я был вовсе не уверен, – Амалия ведь не из тех людей, которые делятся подробностями своей работы. И все же мне было грустно, что она уезжает и, может быть, я больше никогда ее не увижу.

– Но вы вернетесь? – спросил я.

– Конечно! – ответила она. – Кстати, как продвигаются ваши записки?

Я сказал, что близки к завершению и что, если они когда-нибудь увидят свет, издание будет посвящено ей. Баронесса улыбнулась.

– Только не ставьте мое имя полностью, – попросила она, – а то ваши читатели могут подумать бог весть что. Напишите просто: «Посвящается А. К.», и все.

Я пообещал, что исполню ее просьбу, и мы заговорили о моей новой службе. Я заметил между прочим, что мне очень нравится работать с Зимородковым, потому что он добросовестный и умный человек.

– Да, Саша очень хороший человек, – подтвердила Амалия. – Правда, немного замкнутый, но это ничего. Не думаю, что у вас возникнут с ним трудности.

– Он очень жалел, что нам не удалось спасти детей, – сказал я. – Но кто бы мог подумать, что убийца – Ирина Васильевна!

– Да уж, – вздохнула Амалия. – Она всегда казалась такой рассудительной, уравновешенной особой... Что же с ней будет?

– Не знаю, – отозвался я, – хотя сильно сомневаюсь, что ее адвокату удастся растрогать присяжных. Все-таки четыре убийства... Сейчас она находится в женской тюрьме, священник много с ней беседует, но без толку. Что ей ни скажет, она все ссылается на известные слова, мол, «око за око»...

Амалия поморщилась.

– А по делу Марьи Петровны выяснили что-нибудь? Нашлись свидетели, которые видели, что именно Веневитинова столкнула ее под поезд?

– Один свидетель, кажется, есть, – сказал я, – поручик в отставке. Но его показания нам уже ни к чему, потому что Анна Львовна сошла с ума.

После встречи с убийцей своих детей Веневитинова так и не оправилась. Она бормотала что-то бессвязное, отталкивала всех, кто к ней приближался, не узнавала мужа и то и дело принималась рыдать. Ее доктор не скрывал от меня, что считает ее выздоровление маловероятным.

– А что же Андрей Петрович? Ведь он прежде был так ей предан. И потом, они пережили такое горе...

– По-моему, Андрей Петрович уже утешился, – ответил я. – Во всяком случае, он махнул на свою жену рукой, разъехался с ней и совсем ее не навещает.

Амалия зябко передернула плечами.

– Кто же за ней ухаживает?

– Вы ни за что не поверите... ее тетка, старая полковница. Хотя следить за такими больными очень нелегко.

Однако баронессе, очевидно, не хотелось говорить на эту тему, и она завела речь о городе N, о котором, по ее словам, нередко вспоминает.

– Занятный городок, – сказала Амалия. – Вы имеете оттуда какие-нибудь вести? Как поживают ваши знакомые?

– Да, я недавно встречал в Петербурге Зацепина, бывшего управляющего в Старове, – сообщил я. – Он уже отыскал новое место, и, кажется, дела его идут в гору... Рассказал мне, что Былинкин отрастил волосы и носит прическу а-ля Марсильяк. Брандмейстер так же сыплет пословицами, у доктора Соловейко все по-прежнему... Стариков много пьет и каждому, кто хочет купить Старово, рассказывает, что имение проклято, так что покупатели рады убраться от греха подальше. А Григорий Никанорович – вы не поверите – увлекся Настасьей, бывшей подругой Антипки Кривого... Будто бы он в ней души не чает, но жениться не хочет, говорит, что не желает оскорблять светлую память Марьи Петровны. У «Уголка для проезжающих» новые хозяева, а священник...

Я готов был продолжать и дальше, но тут к нам подошел служащий и объявил, что поезд уходит через пять минут и что госпоже баронессе лучше поторопиться. Амалия поднялась с места.

– Благодарю вас... До свидания, Аполлинер, и берегите себя.

– Я провожу вас, – сказал я.

Мы вышли на перрон, и первый, кого я там увидел, был щегольски одетый молодой человек с маленькой головой и волнистыми волосами. Завидев нас, он обрадовался, будто встретил старых знакомых.

– О! Госпожа баронесса! Какими судьбами? А я, представьте себе, тоже еду за границу. Добрый день, господин Марсильяк!

На руках у него по-прежнему было перстней больше, чем пальцев, а на губах сияла улыбка. Амалия вздохнула.

– Добрый день, месье Рубинштейн, – проронила она. – Рада видеть вас.

Шулер заявил, что он самый счастливый на свете человек, потому что удовольствие путешествовать вместе с баронессой Корф превосходит все его мечты.

– А я по-прежнему не играю в карты, – откликнулась та, загадочно глядя на него.

– О, я тоже взял за правило не играть в карты с женщинами, – без запинки парировал авантюрист. Он отвернулся и стал считать чемоданы, которые, пыхтя, тащили по перрону рыжий Акробат и еще двое каких-то личностей весьма подозрительного вида.

– Амалия Константиновна, – тихо сказал я, убедившись, что Рубинштейн не слышит нас, – если хотите, я велю его арестовать. Его поведение просто возмутительно!

– Не утруждайте себя, Аполлинер, – сверкнула глазами Амалия. – Заверяю вас, что у этого господина нет ни единого шанса.

Она ослепительно улыбнулась мне, подала билет кондуктору и поднялась в вагон.

Локомотив протяжно свистнул. Рубинштейн подошел к кондуктору и сунул руку в карман. Недоумение показалось на его лице.

– Прошу вас, сударь, не задерживайте отправление поезда, – сказал кондуктор.

– Да ведь билет был здесь, я сам положил его сюда... – бормотал игрок. – И паспорт... – Он поискал и в других карманах, но ничего не обнаружил. – Федор, – обратился он к рыжему, – ты не знаешь, куда я дел билет?

Амалия была уже в вагоне. Я видел, как она села у окна и помахала мне рукой. Прозвучал третий свисток.

– Сударь, где ваш билет?

– Да был он у меня! – кипятился авантюрист. – Ума не приложу, куда я мог его деть! Акробат, поищи у себя в карманах!

– Да ты что, совсем с ума сошел? – возмутился рыжий, но Рубинштейн так посмотрел на него, что он поспешно стал выворачивать карманы.

Я отвернулся, скрывая улыбку.

– Поезд отправляется, дамы и господа! Осторожно! Поезд отправляется!

Рубинштейн яростно препирался с кондуктором, но тот, не слушая его, уже поднялся в вагон. Состав тронулся с места, и я еще видел, как на прощание молодая женщина, сидящая у окна, махнула мне рукой.

– Счастливого пути, Амалия! – сказал я. И про себя добавил: – И вам тоже, Изабель!

Рубинштейн подошел ко мне, горячо сетуя на вокзальных воров и их неуместную жадность. Акробат меж тем спокойно уселся на груду чемоданов и стал ковыряться зубочисткой в зубах.

Я посоветовал огорченному авантюристу составить жалобу в полицию по всей форме и ушел. Больше, во всяком случае, мне на вокзале было нечего делать.

И теперь, когда мои записки подошли к концу, я точно знаю, чем они будут начинаться. Для читателей я поставлю инициалы посвящения, которые они вряд ли удостоят пристальным вниманием. Но для меня эта книга навсегда посвящается

несравненной Амалии Константиновне,

баронессе Корф,

которая удостоила меня своей дружбы, —

женщине, которой я обязан всем, что я имею,

и которую не забуду никогда,

пока я жив.

Аполлинарий Марсильяк,

Санкт-Петербург, 1884 год.

Примечания

1

Имеется в виду крестьянская реформа, одним из последствий которой оказалось постепенное разорение помещиков.

2

Сара Бернар, знаменитейшая актриса того времени.

3

1 верста равняется 1,06 километра.

4

Знаменитый сыщик, герой романов Э. Габорио, чрезвычайно популярных в то время.

5

Костюм (выражение эпохи).

6

Лотерея с моментальным розыгрышем призов.

7

В массе, целиком (франц.).

8

Ах, месье! Какое несчастье, я вас ранила! Месье, я искренне прошу у вас прощения! (франц.)

9

Месье, как вы бледны! Вам необходим доктор! (франц.)

10

Вы мой соотечественник, верно? Ах, как мне повезло! (франц.)

11

Полицейский (франц.).

12

Чемодан (франц.).

13

Но у вас кровь! (франц.)

14

Последствия (франц.).

15

Нет, я знала, что скоро сделаю это (франц.).

16

Родителей (франц.).

17

А я смеялась, потому что – помните пословицу: хорошо смеется тот, кто смеется последним. Так вот, последней оказалась я (франц.).

18

Знаете, это все-таки странно. Почему никогда не спрашивают: любите ли вы взрослых? Некоторые считают детей ангелами, но это не так. Есть хорошие дети, есть плохие дети – здесь все как у взрослых. Вы понимаете? (франц.)

19

Но не так-то легко отыскать такой экипаж в провинции (франц.).

20

Но это так здорово: ехать куда вздумается, делать что хочется! (франц.)

21

Теперь я возвращаюсь к себе домой. Надо уладить кое-какие дела. Бедная тетушка Габриэль! Наверное, она была самым неприятным человеком из всех, кого я знала, но она сделала мне больше всех добра. Это потрясающе! (франц.)

22

Церковь? (франц.)

23

Что он говорит? (франц.)

24

Я хочу немного прогуляться (франц.).

25

«Тайна красной комнаты» (франц.).

26

Собаки? Какой ужас! (франц.)

27

Мы поедем вместе! (франц.)

28

Что он говорит? Это что, шутка? (франц.)

29

Поесть (франц.).

30

Пообедать (франц.).

31

Эта спаржа похожа на резину. Почему богатые люди ее едят, не могу понять (франц.).

32

У них больной вид (франц.).

33

До свидания, мадемуазель! (франц.)

34

Добрый вечер, господа! Добрый вечер, месье Аполлинарий! Я вам принесла книги, которые вы просили (франц.).

35

Ваше платье (франц.).

36

Кто там? (франц.)

37

Полиция (франц.).

38

Ах, боже мой! (франц.)

39

Как? (франц.)

40

Генрих Брокар, Альфонс Ралле – владельцы знаменитых до революции парфюмерных фабрик. Между прочим, у Ралле некоторое время работал Эрнест Бо, создатель «Шанели №5». (Прим. автора.)

41

Высокий орден, I степень которого, в частности, давала право на потомственное дворянство.

42

В XIX веке топазы в подавляющем большинстве были желтого цвета, поэтому топазовым назывался именно желтый цвет. (Прим. автора.)

43

Так называлась дорога между двумя столицами, Петербургом и Москвой, построенная при Николае I.

44

Здесь: любовницу (франц.).

45

Самая опасная женщина на свете (франц.).

46

Болван (франц.).

47

Между нами (франц.).

48

Кому выгодно, заинтересованное лицо (лат.).

49

То есть в форме буквы П («покой» – название формы кириллицы).

50

Читайте об этом в романе «Письма императора», издательство «Эксмо».

51

Об этом читайте в романе «В поисках Леонардо», издательство «Эксмо».

52

Право же (франц.).

53

Шантрапа, сброд (франц.).

54

Знаменитая пограничная станция Российской империи (ныне это Вирбалис в Литве). Следующим городом, уже за границей, был немецкий Эйдкунен. (Прим. автора.)

55

Имеется в виду случившаяся в 1882 году страшная железнодорожная катастрофа возле деревни Кукуевка, когда погибли десятки людей.

56

В России XIX века только военный суд мог приговорить к смертной казни.

57

Репутация (франц.).

58

Зд.: глупой, бестолковой (франц.).

59

Театральное амплуа.

60

Читайте об этом в романе «Отравленная маска», издательство «Эксмо».

61

Первый любовник, актер на роли молодых героев (театральное амплуа).

62

О Зимородкове и его истории знакомства с Амалией можно прочитать в книге «Отравленная маска», издательство «Эксмо».

Content

Валерия Вербинина
ПУТЕШЕСТВЕННИК ИЗ НИОТКУДА

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА ХII

ГЛАВА ХIII

ГЛАВА ХIV

ГЛАВА ХV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XXI

ГЛАВА ХХII

ГЛАВА ХХIII

ГЛАВА ХХIV

ГЛАВА ХХV

ГЛАВА ХХVI

ГЛАВА XXVII

ГЛАВА XXVIII

ГЛАВА XXIX

ГЛАВА XXX

ГЛАВА XXXI

ГЛАВА ХХХII

ГЛАВА ХХХIII

ГЛАВА ХХХIV

ГЛАВА XXXV

ГЛАВА XXXVI

ГЛАВА XXXVII

ГЛАВА XXXVIII

ГЛАВА XXXIX

ГЛАВА XL

ГЛАВА XLI

ГЛАВА ХLII

ГЛАВА XLIII

ГЛАВА XLIV

ГЛАВА XLV

ГЛАВА XLVI

ГЛАВА XLVII

ГЛАВА XLVIII

Примечания