Валерия Вербинина

Синее на золотом

Пролог

– Шагай!

Он получил такой толчок в спину, что едва не упал, но в последний момент удержался на ногах. Из раны надо лбом текла кровь, левое плечо, которое задел удар палаша, болезненно отзывалось на каждое движение.

– Пошевеливайся, ты!

Ступеньки, ступеньки – их было всего десять или двенадцать, но измученному сознанию казалось, что лестница никогда не кончится.

– Вперед!

Дверь протестующе взвизгнула, поворачиваясь на петлях, и на пленника наплыла мягкая волна жара. В камине полыхал огонь, бросая отсветы на настенные часы с маятником, стол, заваленный бумагами, и сидящего за ним человека, который запечатывал какое-то письмо. Возле стола вытянулся офицер в синей форме.

– В Париж, и как можно скорее, – сказал сидящий, протягивая письмо офицеру. Тот отдал честь и проследовал к выходу. Генерал перевел взгляд на конвоира.

– Вот, гражданин генерал… Привел, как вы велели. Это их командир.

Генерал зевнул и откинулся на спинку стула. Чувствовалось, что день был долгим, и даже этот человек, слишком молодой для своего звания, смертельно устал.

– Вам известно, что по закону каждый эмигрант, захваченный с оружием в руках, должен быть расстрелян на месте?

– Я не эмигрант, – холодно возразил пленник, вытирая кровь с лица. – Никогда не имел чести жить в вашей стране. И надеюсь, что не буду иметь, – глумливо прибавил он.

– Кто вы такой?

– Август-Станислав-Морис Браницкий. Польский дворянин.

…Он собрал все свои силы, чтобы не упасть, но потеря крови все же давала о себе знать, и он пошатнулся. Генерал вздохнул.

– Сядьте… Вы отлично говорите по-французски, польский дворянин.

– Я получил хорошее образование в отличие от некоторых, – задорно отозвался тот, опускаясь на ближайший стул.

– У вас есть какие-нибудь документы, подтверждающие вашу личность? – Похоже, француз решил игнорировать насмешки.

– Мое честное слово, – с готовностью ответил Браницкий.

Генерал пожал плечами.

– Для меня оно ничего не значит.

– О да, мне известно, что для сброда ничто не имеет значения, – уронил поляк.

Но собеседник, как оказалось, умел держать удар.

– Сколько раз я слышал эти слова: сброд, голоштанники, республиканская сволочь… Но если мы такие жалкие и никчемные, почему же мы все время бьем вас, высокородных и блестящих? А?

На это возразить было нечего. Поляк отвел глаза.

– Кроме того, – добавил генерал, – я не понимаю, что имеет против французов человек из страны, которую соседи раз за разом делят, как какой-нибудь огород. – Браницкий вспыхнул и стиснул челюсти. – Может, вам лучше было бы сражаться за вашу родину и с совсем другими врагами?

Пленник молчал. Дверь распахнулась, и, звеня шпорами, в комнату ввалился высокий адъютант в помятом мундире, который явно был ему маловат.

– В чем дело, Франсуа?

– Да, в общем-то, ни в чем, мой генерал[1], – усмехнулся адъютант. – Мы обыскали труп его денщика, думали, может, найдем какие бумаги, но…

Браницкий сорвался с места, но конвоир, не упускавший ни единого его движения, тотчас же оказался рядом и заставил сесть.

– Он мертв? – хрипло спросил пленник.

– Она, она, – адъютант ухмыльнулся еще шире. – Можно подумать, ты не знал, что это переодетая баба. Ни в жизнь не поверю!

Поляк глянул с ненавистью.

– Господин генерал, – с мольбой, неожиданной для гордеца, вдруг проговорил он, – заклинаю вас всем, что вам дорого… как офицер… как мужчина… – Он собирался сказать еще что-то, но генерал прервал его.

– Похороните тела, – велел он. – И женщину тоже.

– Слушаюсь, – сказал адъютант почтительно. – На сегодня еще будут распоряжения?

– Пока нет, – ответил генерал, и адъютант удалился, шаркая ногами. Вслед за ним комнату покинул конвоир, которого генерал отослал следить за погребением.

– Благодарю вас, – сказал Браницкий генералу. – Эта несчастная женщина заслужила гораздо больше, чем я мог ей дать. Она погибла из-за меня.

– Ваша жена?

– Нет. Моя жена далеко.

Генерал поморщился и потер пальцами веки. Часы нежно прозвенели половину и умолкли.

– Вы не эмигрант, не австриец, не пруссак. Зачем вы вообще пошли на войну? – внезапно спросил он.

– Чтобы оказаться от жены еще дальше, – со смешком ответил Браницкий. – К сожалению, поблизости была только одна армия, в которую я мог вступить. Если бы у меня был выбор, не исключено, что я предпочел бы вашу. Мне нравятся армии, где можно стать генералом в 20 лет.

– В 25, – поправил его собеседник.

– В самом деле? – притворно изумился пленник. – Можно узнать, что вы для этого сделали?

– Можно. Я бил врага везде, где его встречал.

Он был непрост, этот молодой человек с утомленным лицом; совсем непрост, подумал Браницкий, вытирая кровь с виска. Рана под волосами надсадно ныла.

– Значит, у республиканской армии большое будущее.

Он пытался говорить с сарказмом, но сам понимал, что этот сарказм выглядит нелепо. И все же ему не хотелось позволить какому-то выскочке, наверняка бывшему лейтенанту, если вообще не сапожнику, взять над собой верх.

– Похоже на то, – сказал генерал в ответ на его слова. – Можно узнать, зачем вы напали на моих людей? Чей приказ выполняли?

Браницкий улыбнулся.

– Ничей, – ответил он. – Я хотел… Впрочем, это уже неважно.

– Вы пытались отбить пленных, – напомнил генерал. – Восемь моих людей были убиты. Надеюсь, вы понимаете, что это значит… для вас.

Поляк вскинул голову.

– Меня расстреляют? Или вы возите с собой для таких случаев эту вашу омерзительную гильотину, чтобы не тратить пули? Лично я предпочел бы пулю.

– Можете не беспокоиться, гражданин, – усмехнулся генерал. – Вас расстреляют. – Он взял какую-то бумагу со своего стола и принялся просматривать ее. – Сегодня не день святого Ремакля, так что помилования не будет, гражданин Браницкий.

Пораженный его тоном, пленник уставился на француза во все глаза.

…Неожиданно Браницкий вспомнил, где раньше встречал своего собеседника. То-то, когда его втолкнули в комнату, ему показалось, что он уже где-то видел это лицо… косой шрам с правой стороны лба, задевающий переносицу…

Это было давно, и он, Браницкий, уже успел все забыть. Но его собеседник, судя по всему, не забыл, что и доказывали его слова о малоизвестном святом.

Август Браницкий не принадлежал к людям, которые склонны предаваться сожалениям. Но если бы он мог сейчас вернуться в тот осенний день, когда человек со шрамом впервые возник на его пути, можно не сомневаться, что Браницкий поступил бы с ним совсем иначе. Да, он бы обошелся с ним по всей строгости закона и уж точно не стал бы поддаваться на уговоры сердобольной кузины Амелии…

Ах, кузина Амелия, где же ты теперь?

Полено в камине ярко вспыхнуло и рассыпалось снопом оранжевых искр. Маятник невозмутимо постукивал, качаясь из стороны в сторону, и Браницкий с трудом заставил себя оторвать от него взгляд.

– Да, сегодня не день святого Ремакля, – сказал он.

Часть первая

Человек со шрамом

Глава 1

3 сентября в девятом часу утра шустрая серенькая мышка вылезла из норки и принялась обследовать комнату в доме почтенного верденского гражданина Конталье, которую давно уже привыкла считать своей вотчиной. Последние несколько дней за пределами дома творилась какая-то шумная чепуха. По улице с ржанием проносились лошади, проезжали телеги с ранеными, и где-то то и дело грохотали пушки, от выстрелов сотрясались стены. Но чепуха кончилась так же внезапно, как и началась, пушки умолкли, но зато вчера на улице еще громче кричали «ура» и пускали фейерверки. Сегодня все стихло, и мышь решила, что можно безбоязненно отправиться на поиски съестного. За предыдущие дни ей удалось только перехватить пару кусочков сыра да корочку хлеба.

По шнуру портьеры мышь забралась на стол, обнюхала лайковые перчатки, покосилась на огарок свечки неподалеку и почти решилась заняться перчатками, когда в нос ей повеял райский, волшебный аромат. То был запах ванильного крема, миндаля и нежнейшего заварного теста, который источало пирожное, лежащее на маленькой тарелке. Усики мыши затрепетали, она испустила радостный писк и, ничего не видя вокруг, засеменила к вожделенному лакомству, проворно перебирая лапками.

В следующее мгновение в нее полетел увесистый том «Галльских войн».

Очевидно, труд великого Цезаря перенял кровожадные замашки своего автора, хотя, возможно, виною всему были пространные комментарии, занимавшие добрых три четверти книги. Так или иначе, запущенный чьей-то рукой том смел со стола тарелку вместе с пирожным, разметал бумаги, перевернул огарок, опрокинул чернильницу и с громким стуком упал на пол. Мышь сдавленно пискнула и заметалась, но затем соскочила на пол и бросилась бежать.

– Черт подери! – заорал чей-то голос.

За дверями загрохотали шаги, забренчали сабли, и в комнату ворвался плечистый белокурый адъютант с румянцем во всю щеку.

– Что случилось, ваша светлость? Мы слышали страшный шум! В вас стреляли? Вы целы?

Его светлость герцог Брауншвейгский поднялся с кровати, на которой спал одетым, и вперил в адъютанта раздраженный взор.

– Никто в меня не стрелял! Эта чертова мышь… о! – Он застонал и схватился за щеку. Адъютант меж тем подобрал с пола книгу, у которой начал отходить переплет.

– Ненавижу латынь, – сварливо промолвил герцог, по-прежнему держась за щеку. Это было правдой – когда у него болели зубы, он ненавидел все на свете. – Сколько я спал?

– Два с половиной часа, ваша светлость. – Адъютант вернул огарок на место, поставил на стол тарелку, расколовшуюся на две части, и водрузил на нее перепачканное пылью пирожное. Все эти манипуляции он проделал с таким видом, словно важнее их не было ничего на свете.

– Уберите, – злобно дернув ртом, приказал герцог. – Все равно я не смогу ничего есть сегодня… В городе все спокойно?

– О да, ваша светлость. Местные жители счастливы, что их больше не обстреливают из пушек. Они вполне дружелюбны и не доставляют нашим войскам никаких хлопот.

На дворе стоял 1792 год. Минуло всего три года с тех пор, как пала Бастилия, этот ненавистный символ старого режима, оказавшийся на поверку всего лишь обветшавшей крепостью с несколькими безумцами внутри. Сколько иллюзий породили эти первые, самые славные дни Французской революции! Сколько речей было произнесено, одна красноречивее другой, о свободе, равенстве и братстве! Сколько людей поверили в то, что теперь, вот прямо сейчас, наступит новая жизнь, и она будет гораздо лучше прежней!

А потом наступило пробуждение, и оказалось, что новая жизнь многим задаром не нужна, а кое-кого попросту пугает. Свобода не прельщает того, кто и при старом режиме чувствовал себя вольготней всех, равенство не нужно тому, кто в глубине души считает себя выше прочих, а уж брататься с чумазыми голоштанниками, мелкими лавочниками и дурно пахнущими пролетариями – это вообще моветон, хуже которого не придумаешь. Самые предусмотрительные решили переждать грозу где-нибудь в безопасном месте, и в Англию, в Швейцарию, в германские государства потянулись родовитые аристократы и их любовницы, братья короля и принцы крови. Не может быть, говорили они себе, чтобы эта революция продолжалась долго; все скоро кончится, лавочникам и прочему сброду укажут на место, можно будет вернуться домой и вновь закатывать балы и веселиться как прежде.

Однако время шло, а гроза не то что не утихала, а разрасталась все шире, и в Кобленце, в Лондоне, в Женеве эмигранты с удивлением узнавали о все новых и новых реформах голоштанного правительства. Королевство для удобства управления поделили на департаменты вместо исторических провинций – глупость несусветная! Отменили титулы, упразднили даже обращение «господин», заменив его каким-то диким «гражданин»! Уничтожили церковную десятину и мало того – отобрали церковные земли, которые перепродали лавочникам! Выпустили бумажные деньги вместо золотых, завели какие-то дурацкие праздники, вместо белого королевского знамени предписали новое, трехцветное, сине-бело-красное… Сердца эмигрантов обливались кровью. Они наполнились ненавистью, когда правительство постановило конфисковать имущество бежавших за границу и продать его с молотка. Проклятые голоштанники зашли слишком далеко, и, раз король уже не мог их образумить, оставалось надеяться только на иностранные силы, которые приведут в чувство зарвавшихся лавочников.

А король…

Есть какая-то страшная закономерность в том, что в переломные моменты истории во главе государств непременно оказываются люди, менее всего способные управлять происходящими событиями. Людовик XVI был хорошим семьянином, обладал уравновешенным характером и, в общем, слыл неплохим человеком, но все эти качества, похвальные для частного лица, мало чем могли помочь ему как правителю. Он по-прежнему считался главой государства, имел право назначать и смещать министров, но власть ускользала у него из рук, и, что бы он ни делал, гроза продолжала бушевать. К тому же он совершил много ошибок, отстаивая свои права, но дороже всего ему обошлась неудавшаяся попытка бегства за границу. Отныне все было кончено: народ понял, что король боится его, а сам он уже не мог доверять своему правителю. Видя, что его обложили со всех сторон, Людовик решился на крайнюю меру – тайком призвал на помощь иностранные войска.

Самые проницательные европейские государи, обеспокоенные развитием событий во Франции, уже давно твердили о том, что пора положить конец произволу черни, не то революционная зараза может перекинуться и на их благополучные дома. Однако слова – это одно, а способными на действия оказались лишь двое: австрийский император, брат французской королевы Марии-Антуанетты, и его союзник – прусский король. К ним присоединился принц Конде со своим корпусом, набранным из эмигрантов, так что в распоряжении коалиции оказалась внушительная армия в 74 тысячи человек. Главнокомандующим был назначен герцог Брауншвейгский, старый военный с безупречной репутацией. Своей целью прусский король и австрийский император провозгласили возвращение Людовика на трон предков и восстановление во Франции законного порядка. Порядок мыслился примерно таким образом: мир – крестьянам, замки – аристократам, а приверженцев свободы, равенства и братства – на фонари, где им самое место.

Если бы союзники думали только так, то ничего страшного бы не случилось; но, на свою беду, они пошли на поводу у жаждущих отмщения роялистов и выпустили манифест, в котором герцог Брауншвейгский заявил, что сотрет Париж с лица земли, если с королевской семьей что-то случится. Манифест дошел до Парижа и вызвал там невиданное возмущение, итогом которого стало окончательное низложение короля и заключение его вместе с семьей в тюрьму Тампль. Таким образом, начало кампании нельзя было считать слишком удачным. Но вскоре оно с лихвой было возмещено военными победами. Как выяснилось, армия поборников свободы никуда не годилась. Французские войска отступали, офицеры-дворяне переходили на сторону врага, солдаты дезертировали толпами. Словом, все, решительно все обещало союзникам стремительный успех.

Арденнская армия под командованием генерала Дюмурье, последняя, на которую надеялись мятежники, была вынуждена отступить, но теперь даже новость о ее окончательном разгроме вряд ли обрадовала бы герцога. Он чувствовал себя старым, больным и несчастным. Вдобавок ко всему у него начала ныть простреленная когда-то нога, а это означало, что погода вскоре ухудшится. Он с отвращением поглядел на пышущее здоровьем лицо адъютанта и отвернулся, поудобнее прилаживая съехавший набок парик.

– Какие новости, Людвиг?

– Новости, ваша светлость? К полковнику Браницкому приехала какая-то дама.

– Вы иногда поражаете меня, Людвиг, – забурчал герцог, которому наконец удалось надеть парик как следует. – Я вас спрашиваю о военных действиях, об этом прохвосте Дюмурье, а вы мне о какой-то даме. Кто она такая, кстати?

– Она говорит, что родственница, – объявил Людвиг. – Но сестер у него нет, так что… гм!

И он со значением покосился на главнокомандующего.

– Думаете, жена? – проворчал герцог.

– Думаю, это было бы нежелательно, – в некотором замешательстве ответил адъютант. – Я хотел сказать, ваша светлость…

Но его светлость уже вспомнил, что полковника Браницкого – кстати, отличного военного и храброго малого – в качестве денщика сопровождала переодетая девица, что отношения, которые были между этой девицей и Браницким, ни для кого в войске не составляли тайны и что появление жены, пусть даже сто раз законной, вряд ли могло обрадовать ее мужа.

– Я надеюсь, вы были почтительны с этой дамой? – спросил герцог. – Указали ей, к примеру, хорошую гостиницу и сообщили, что полковник уехал куда-нибудь… по делам?

Адъютант приосанился и выпятил грудь.

– Она не захотела ехать в гостиницу. Сказала, что очень торопится и ей надо только передать полковнику кое-какие письма.

– Понятно, – вздохнул герцог. – А где он сам, кстати?

– Должен быть у себя, ваша светлость, если только…

– Георг! – крикнул герцог. В дверях показался старый слуга с узким, желтоватым лицом, на котором было написано кислое недовольство. – Сходи-ка к полковнику Браницкому да предупреди его, что его ищет некая особа, возможно, жена… а возможно, и нет, – добавил герцог, поворачиваясь к адъютанту. – В конце концов, может быть, она всего лишь его любовница.

– Она сказала, что он ей просто родственник, – объявил Людвиг. – Но кто станет ради просто родственника приезжать в действующую армию? Поэтому я сразу же заподозрил неладное, ваша светлость.

– Молодец, Людвиг, хвалю, – одобрил герцог, поправляя манжету. – Сообразительность никогда не повредит… ни в своих делах, ни в чужих. – Он улыбнулся, но тут проклятый зуб заболел с удвоенной силой. Увидев свирепую гримасу на лице своего повелителя, адъютант испуганно попятился. – Не пугайтесь так, Людвиг, это зуб. – Герцог сел в кресло и со вздохом поглядел на пирожное, которое совершенно потеряло вид. – Чертова мышь! Нарочно отложил себе одно пирожное с приема в нашу честь, хотел попробовать, когда зуб пройдет, так нет, эта бестия забралась на стол, чтобы его сожрать. Что слышно о Дюмурье?

– Ничего нового, ваша светлость. Он отступил с армией к Аргоннскому лесу. Вероятно, будет отступать до самого Парижа, – рискнул пошутить адъютант.

– Оставьте шутки при себе, Людвиг, – раздраженно пробурчал герцог. – Этот маленький тигр еще может показать когти.

Маленьким тигром враги прозвали Дюмурье за малый рост и энергичный характер. Вообще, этот генерал был одним из самых странных людей, которые поднялись на гребне революции. Он воевал в Семилетней войне, где получил 22 ранения, позже отличился на Корсике, а затем его понесло сражаться в Польшу, где он ухитрился схлестнуться с Суворовым и потерпел от него поражение. Между заварушками Дюмурье занимался деликатными миссиями, как тогда именовали шпионские поручения, и постоянно впутывался в истории, из-за которых периодически попадал в крепость. Все знали, что он интриган, распутник и прохвост, как его точно охарактеризовал герцог, что слово Дюмурье ничего не стоит и доверять ему нельзя, – и, однако же, когда отечество оказалось в опасности, пришлось обратиться именно к этому талантливому, но двуличному человеку. Впрочем, после того, как недавний кумир народа Лафайет бежал из Франции, у революционного правительства и выбора-то особого не было. Или довериться Дюмурье, его смелости и амбициозности и при этом надеяться, что он не продастся врагу, или вздрагивать при виде каждого фонаря.

– Если он тигр, то вы лев, – тотчас же нашелся искушенный в лести адъютант. – Значит, вы сильнее, ваша светлость.

В дверь постучали. Вошел придворный и, отвесив церемонный поклон, сообщил герцогу, что его величество прусский король был бы весьма рад видеть у себя главнокомандующего, чтобы тот доложил ему обстановку.

– Хорошо, граф, – ответил герцог. – Передайте его величеству, что я скоро буду.

Придворный удалился. Вернулся Георг с сообщением, что полковника Браницкого дома нет и неизвестно, где он обретается. Его денщика на месте тоже нет, зато Георг узнал, как зовут лучшего в округе зубодера, и если его светлости будет угодно…

– Нет, – огрызнулся глава армии в 74 тысячи человек и без пяти минут властелин Франции, – не надо мне никакого зубодера! У меня и так немного зубов осталось, пусть хоть эти мне послужат!

– Как будет угодно вашей светлости, – поклонился Георг. – Сказывают, что этот Сибулетт – просто кудесник. Зубы вынимает, как косточки из вишен, раз – и нету.

Герцог тихо застонал и схватился за сочинение Цезаря. Однако Георг, за много лет прекрасно изучивший привычки своего господина, успел скрыться за дверью аккурат за секунду до того, как в нее ударил тяжелый том.

В самом скверном расположении духа герцог вышел из дома, собираясь отправиться к королю. Верный Людвиг семенил сзади. Однако не успел герцог сделать и десятка шагов, как перед ним возникла женская фигура.

– Ваша светлость!

Герцог бросил на нее взгляд – и закоченел на месте, боясь шелохнуться от ужаса.

Глава 2

Герцог Брауншвейгский стал главнокомандующим не потому, что носил громкий титул. До того как судьба привела его в Верден, он много воевал и имел случай не раз доказать свою храбрость. Это был человек, закаленный в боях и, уж во всяком случае, привыкший смотреть в лицо опасности. Казалось бы, ничто не могло его испугать.

И тем не менее в это пасмурное сентябрьское утро герцог испытал настоящий ужас. Ни Дюмурье с его армией, ни потоп, ни чума не сумели бы оказать такое воздействие, какое произвело появление этой особы. Ибо она была крупная, высокая, дородная – и феерически некрасивая. Длинное лошадиное лицо усеяно бородавками, причем одна примостилась на кончике носа. Само лицо удачно выражало угрюмую замкнутость вкупе с совершенно неженской свирепостью. Громадный стан незнакомки был схвачен в темное платье с покушением на моду, которое, однако же, наводило присутствующих на мысли о бочках и прочих далеких от моды предметах. Жидкие русые волосы были подняты кверху и забраны в сложную прическу. На вид обладательнице всего этого великолепия было не меньше 30 лет (хотя на самом деле не так давно сравнялось 24).

– Что вам угодно, сударыня? – пролепетал герцог.

Монументальная особа сделала попытку улыбнуться. Лучше бы она этого не делала.

– Мы ищем господина Браницкого, – сказала она, и платье угрожающе кракнуло. – Здесь такое странное место, никто ничего не может сказать толком. Где он?

«Так это его жена? – ужаснулся герцог. – Боже мой!»

Таким образом, все получало свое объяснение: и фройляйн Луиза, которую Браницкий всюду таскал с собой под видом денщика, и то, почему этот польский gentilhomme[2] отправился добровольцем на войну с Францией. Если бы герцогу выпало несчастье иметь такую жену, он бы сам бежал от нее за тридевять земель. Душа его преисполнилась сочувствием к подчиненному.

И тут совершенно неожиданно показалось солнце. Собственно говоря, оно так и осталось за низко нависшими тучами, просто из-за спины монументальной особы вышла прехорошенькая молодая женщина с зелеными глазами и сделала очаровательный реверанс.

Герцог Брауншвейгский приосанился.

Герцог Брауншвейгский ожил.

И, что было поразительнее всего, у него даже перестал болеть зуб. Положительно, если красота неспособна спасти мир, то ей все-таки дано спасти хотя бы часть этого мира.

– Ваша светлость, умоляю вас извинить мою служанку Еву… Мы приехали рано утром, а до сих пор не можем найти господина Браницкого. Мне ужасно неловко беспокоить вашу светлость, но…

Его светлость озадаченно моргнул, открыл рот, закрыл его и тотчас же снова открыл, но теперь уже для того, чтобы сказать, что он находится в полном распоряжении фрау Браницкой и он сейчас же пошлет людей за полковником. Произнося эти слова, герцог свирепо покосился на Людвига, и адъютант тотчас же метнулся выполнять поручение.

«Надо же быть таким болваном, как Браницкий! Женат на такой красавице, а возит с собой лахудру, на которую и смотреть-то стыдно».

Как и все военные, герцог Брауншвейгский бывал порой очень груб.

– О нет, ваша светлость, я не имею чести быть женой господина Браницкого, – улыбнулась зеленоглазая чаровница. – Он женат на моей сестре, Шарлотте. Я еду в Труа, и она попросила меня передать ему несколько писем, если я его встречу.

Она говорила и улыбалась, и в ушах ее при каждом движении танцевали длинные изумрудные сережки. А герцог смотрел на нее и чувствовал, что тает, как воск, и это было чертовски приятно. У нее были длинные черные ресницы, нежная кожа и правильные черты лица, но главным было то, что она словно излучала свет. И это притягивало людей более другого.

Герцог Брауншвейгский объявил, что сестре Шарлотте невероятно повезло с мужем, который проявил себя как отважный офицер и за проявленную им доблесть был произведен в полковники. Не будь в войске Браницкого, он, герцог, чувствовал бы себя как без рук, и лично он не знает никого, кто бы мог сравниться с его подчиненным. В сущности, главнокомандующий говорил правду – он не знал никого другого, кто смог бы устроиться со своей любовницей так, как этот находчивый малый.

Вернулся Людвиг и доложил, что ему удалось найти полковника на площади, где тот допрашивает мародеров. Патруль поймал их неподалеку от Вердена, и теперь Браницкий с ними разбирается.

– Очень хорошо, – одобрил герцог, – мародерства я не потерплю. Людвиг! Проводите даму к господину полковнику, а я иду к королю.

Он учтиво поклонился прелестной belle-soeur[3] Браницкого и двинулся своей дорогой, думая о самых разных вещах – о том, какое действие производят на самого рассудительного мужчину красивые женские глаза, о своей старости и о чужой цветущей юности. Однако, входя в дом, где жил прусский король, герцог уже не вспоминал ни о женских глазах, ни о своем возрасте. Он перебирал в уме первые фразы своего доклада и между делом подумал, что, пока он в Вердене, хорошо бы завести кошку.

Пока герцог в приемной короля ждал, когда его примут, адъютант вел улочками молодую женщину и ее служанку Еву к полковнику Браницкому. Кое-где мостовая была разобрана, под ногами хлюпали лужи и какие-то грязные бумажки, от сырости превратившиеся в слякоть. Людвиг объяснил, что это были листовки с предложением о сдаче, которые забрасывали в город по приказу герцога.

Они вышли на площадь – самую заурядную, вымощенную серым булыжником и окруженную скучными домами. Дул ветер, и вывеска одной из лавок, на которой был изображен сапог, покачивалась с легким скрипом. У дверей дома напротив расположилась телега с запряженной в нее лошадью. На козлах сидел парнишка лет пятнадцати. Он не отрываясь смотрел на светловолосого офицера, который о чем-то говорил с солдатами, обступившими его со всех сторон. Офицер обернулся, заметил Людвига с его спутницами – и осекся на полуслове.

– Кузен![4] – проговорила зеленоглазая прелестница.

– Принцесса Амелия! – Он уже шел к ним своими широкими, пружинистыми шагами. – Дорогая кузина, какая приятная неожиданность! У меня нет слов, чтобы выразить, как я рад видеть вас, – добавил он, целуя кузине руку.

– Я тоже, дорогой кузен, – ответила Амелия серьезно. – Я привезла вам письма от Шарлотты.

– Надеюсь, с моей дорогой женой все в порядке? – спросил Браницкий.

– Она волновалась, что от вас долго не было вестей, – после небольшой заминки ответила молодая женщина.

Она только что заметила длинноволосого солдата, который держался несколько в отдалении от основной группы. Солдат равнодушно отвел глаза, но Амелия узнала его и все поняла. Это была Луиза, незаконная дочь их священника, любовница Браницкого, которая родила ему дочь. У самой Шарлотты детей не было, и это было одной из причин охлаждения Августа к браку.

Браницкий заметил, что Амелия переменилась в лице. Ему было и досадно, и немного неловко, но никаких угрызений совести он не испытывал.

– Благодарю вас, что помогли моей кузине найти меня, – сказал он Людвигу. – Можете идти, барон. И передайте его светлости, что я буду здесь – на случай, если ему понадобятся мои услуги.

Едва Людвиг скрылся за углом, Браницкий повернулся к женщинам.

– Признаться, я никак не ожидал вас здесь встретить, дорогая кузина… Надо же, и Ева здесь! С каждым днем все хорошеешь и хорошеешь.

– Вам бы все шутить, господин Браницкий, – проворчала служанка. Судя по всему, она давно привыкла к подобным замечаниям.

– Что касается того, почему моя жена не получала от меня вестей, – продолжал Браницкий, – то я удивлен не менее вас, дорогая кузина, ведь я писал ей три или четыре раза. Не следует забывать, что мы воюем, почта ходит неаккуратно, и мои письма могли затеряться.

Амелии стало скучно. Она поняла, что Браницкий забыл о ее сестре, забыл, потому что хотел забыть; что он не написал ни одного письма и что все его гладкие отговорки не более чем ложь. И оттого ей было особенно трудно смотреть на Луизу, которая стояла, бесстыдно подбоченившись, в своем нелепом мужском наряде.

– У Шарлотты все хорошо? – равнодушно спросил Браницкий.

– Да. Впрочем, она же сама вам написала…

Она повернулась к Еве, которая вытащила из сумочки письма и отдала ей.

– Вот, – проговорила Амелия.

Полковник повертел листки бумаги в руках и спрятал в карман.

– С вашей стороны было очень любезно приехать в Верден, чтобы передать все это мне.

– О, пустяки. Мне все равно надо было в Труа, я решила, что могу навестить вас по дороге.

– В Труа? – озадаченно переспросил Браницкий.

– Да, там у моего мужа… у моего покойного мужа было кое-какое имущество. Теперь я его наследница.

Она умолкла. Браницкий хмуро смотрел на вывеску с сапогом. Вот, значит, чем все кончается. Как она горевала, потеряв мужа, – редкая женщина стала бы так горевать; и он уважал ее за искренность, хотя вообще не склонен был уважать женщин. А теперь – замкнутое, красивое лицо и заветное слово «наследство». Никаких жалоб, никаких упреков, никаких слез. «А может быть, так и надо? – подумал Браницкий, глядя на Амелию. – Ведь все равно никакими слезами ее мужа не воскресить; он мертв, и ничья любовь уже не вернет его к жизни. А так, хоть он и был небогат, ей останется кое-какое имущество в утешение. Да, все правильно: мертвые остаются с мертвыми, живые – с живыми; наши дела не касаются их, их дела не касаются нас».

– Господин полковник!

К ним подошел молодой лейтенант.

– Прошу прощения, господин полковник, но мародеры… Что с ними делать?

– Ах да, – протянул Браницкий. – Ради бога, простите, дорогая кузина. Дела… – Он шагнул к своим солдатам. – Надеюсь, когда мы окажемся в Версале, я буду иметь честь представить вас их королевским величествам.

– Так война и в самом деле окончена? – спросила Амелия.

Браницкий пожал плечами.

– Еще неделя, самое большее две, если жители городов будут сопротивляться, – и мы в Париже. Без сопротивления мы добрались бы туда за пять дней. Да, война окончена… Ну, граждане мародеры, что еще вы мне расскажете? То, что вы не мародеры, я уже слышал.

Только теперь Амелия заметила, что солдаты в центре площади сгрудились вокруг четырех человек, одетых в лохмотья. Один из этих четверых, тощий и строгий, чем-то напоминал священника. Второй был маленький и лопоухий, он вертелся на месте и беспрестанно улыбался, пытаясь задобрить Браницкого. Третий был смазливый молодец с пышными усами, которые он то и дело поглаживал. Что касается четвертого, то, по мнению Евы, он не слишком отличался от своих товарищей. Кроме того, служанка заметила, что он нет-нет да поглядывал на ее госпожу, и Еве эти взгляды не понравились.

– Мы не мародеры, – сказал похожий на священника.

– Мы крестьяне! – вскинулся маленький.

– В самом деле? – холодно спросил Браницкий. – А Карл говорит, что поймал вас, когда вы обшаривали трупы.

– Он ошибся! – горячился маленький. – Мы… мы искали нашего брата!

– Этьена, – подсказал смазливый.

– Он воевал в армии, он был здесь, в Вердене! – кричал маленький. – Мы думали, он убит! Мы хотели найти его, чтобы похоронить!

Браницкий вопросительно поглядел на лейтенанта.

– Они обшаривали трупы, – упрямо сказал тот. – Никого они не искали, господин полковник, это обыкновенные мародеры.

– А ты что скажешь? – спросил Браницкий у четвертого, широкоплечего парня с рубцом от старого шрама на лбу. До сих пор этот человек не проронил ни слова.

– Мы его не знаем! – тотчас же вскинулся маленький.

– Это он мародер, а не мы! – добавил смазливый.

– Вот из-за таких, как он, и возводят напраслину на честных людей, – горько промолвил похожий на священника.

– Я не мародер! – возмутился человек со шрамом. – Этих людей я вижу впервые в жизни!

– При нем было оружие, – сказал лейтенант, подавая Браницкому саблю. Тот взглянул на нее и вернул подчиненному.

– Армейская, – сказал Браницкий. – Так что если ты не мародер, значит, дезертир либо лазутчик.

– Я не дезертир, – упрямо проговорил парень, покосившись на Амелию, которая стояла в нескольких шагах и могла слышать разговор.

– Все равно, – ответил Браницкий, которому надоел этот бессмысленный разговор. – Плауц! Расстрелять их. Пусть все знают, как его светлость относится к мародерам. – Он повернулся, собираясь уйти.

– Но, господин полковник… – несмело начал лейтенант, – у нас осталось мало пуль, и герцог велел их беречь. Неизвестно, когда подойдут обозы… – Он осекся.

– Хорошо, – сказал Браницкий, немного поразмыслив. – Можете повесить, я не имею ничего против.

Лейтенант растерялся. Судя по всему, этот молодой офицер прежде никогда не занимался казнями. Вся его фигура выражала внутреннюю борьбу.

– Господин полковник!

– Что еще? – сухо спросил Браницкий.

– Но у меня нет веревок!

– Так достаньте! – Лейтенант хотел еще что-то возразить, но Браницкий опередил его. – Если вы мне скажете, что у вас нет деревьев, то я вас самого велю повесить. Выполняйте!

В это мгновение Амелия, которая уже собиралась уйти, обернулась.

– Что такое, кузен? – спросила она. – Вы хотите повесить этих несчастных? За что?

Смазливый прежде остальных сообразил, какую выгоду можно извлечь из сердобольности неизвестной красавицы. Он утробно взвыл и кинулся к ее ногам.

– Сударыня! – прокричал он, цепляясь за подол платья. – Мы крестьяне… ей-богу, крестьяне! Мы не мародеры! Мы искали нашего брата…

– Этьена, – подсказал священник.

– Мы не виноваты! За что ж нас казнить? У меня жена, у него детки… Сиротами ведь останутся!

Ева стояла насупясь, и в голове ее пробегали разные любопытные мысли. Прежде всего она думала, как красиво смотрятся подобные сцены в романах и насколько уродливо выглядят в действительности. В самом деле, здоровый детина, валявшийся в ногах ее госпожи и хватавшийся руками за подол ее платья (сделанного, между прочим, из оливково-зеленого шелка), являл собой на редкость жалкое зрелище. Он тряс головой, разевал рот, черты его были искажены, по щекам катились слезы.

– Сударыня, мы не виноваты! – кричал маленький. – Клянусь богом!

– Мы честные люди! – стонал распростертый в пыли. – Сударыня!

Амелия нерешительно взглянула на Браницкого.

– Может быть, вы все-таки отпустите этих несчастных, кузен? – проговорила она. – Я знаю, что не смею просить вас, но что, если вы все-таки ошибаетесь?

Браницкий вздохнул. Упорствовать и далее было бы неделикатно по отношению к молодой женщине; да и по лицу лейтенанта Плауца он видел, что тот испытывал облегчение. Браницкий поймал лукавый взгляд Луизы (эта женщина понимала его без всяких слов) и напустил на себя строгий вид.

– Генрих! – Именно так он называл ее при посторонних.

– Да, господин полковник.

– Сегодня какой день?

– Третье сентября, – удивленно отозвалась его любовница.

– Я знаю, но какого святого?

Луиза задумалась.

– Кажется, святой Розалии.

– А вот и нет, – возразил парень со шрамом. – Сегодня день святого Ремакля. День затворницы Розалии будет завтра.

– Откуда ты знаешь? – с любопытством спросил Браницкий.

Пленник дернул плечом.

– Так, – ответил он. – Я пел в церковном хоре. Ну и…

Он тяжело покраснел, потому что Браницкий расхохотался. Нет слов, не слишком вежливо, но он даже вообразить себе не мог, что этот широкоплечий, крепкий парень пел когда-то в церковном хоре и получал тумаки от кюре за невыученную латынь.

– И кто такой этот святой Ремакль? – спросила Луиза. – Что-то я совсем его не помню.

– Арденнский епископ, – мрачно бросил парень. Больше всего его задело то, что над ним смеялись при Амелии, а он ничего не мог поделать. Он был очень гордым и тяжело переживал нанесенные оскорбления.

– А мы почти в Арденнах, – заметил Браницкий, перестав смеяться. – Ладно! В честь дня святого Ремакля я, так уж и быть, отпускаю вас, но вы обязаны немедленно покинуть город. Если я еще раз вас увижу, то велю повесить, слышите? И тогда все святые и епископы, вместе взятые, вас не спасут!

Он кивнул Плауцу, поклонился Амелии и двинулся прочь. Луиза зашагала следом.

– Ах, сударыня, – простонал смазливый, – вы даже представить себе не можете, что вы для нас сделали!

Амелия молча отстранилась, высвобождая подол. Почему-то теперь, хотя она знала, что поступила как должно, ей было немного неприятно. И эти люди, попавшие в беду, теперь тоже не вызывали у нее ничего, похожего на сочувствие.

– Идем, Ева, – сказала она. – Нам пора ехать.

Похожий на священника громко пререкался с одним из солдат, требуя, чтобы тот вернул ему золотую цепочку. Смазливый, поднявшись на ноги, отряхивал колени. К Плауцу подошел человек со шрамом.

– Чего тебе? – неприязненно спросил лейтенант.

– Мою саблю. Ты ее забрал, а на дорогах неспокойно.

Лейтенант посмотрел ему в глаза и молча бросил саблю в грязную лужу у ног пленника. Солдаты рассмеялись.

– Попадись ты мне! – добавил лейтенант, чтобы последнее слово осталось за ним.

На скулах человека со шрамом дернулись желваки, но усилием воли он все же овладел собой и подобрал испачканное оружие. Отойдя от пруссаков на достаточное расстояние, он вытер его и повесил на пояс, после чего направился к реке. Примерно в том же направлении только что удалилась зеленоглазая незнакомка, но, конечно, это было лишь совпадением.

В толпе на мосту Святого Креста он увидел Амелию, которая разговаривала с каким-то господином в сером сюртуке. Они обменялись несколькими словами, господин учтиво поклонился, и молодая женщина села в карету. Человек со шрамом проводил ее глазами и вздохнул.

Он двинулся к воротам Сент-Мену, не заметив, что в толпе стояли трое его знакомых, и эти трое тоже чрезвычайно внимательно смотрели на свояченицу полковника Браницкого.

– А дамочка-то богатая, – сказал тот, что смахивал на священника.

– Одни сережки сколько стоят, – поддержал его смазливый.

– Черт бы побрал этих пруссаков, – тоскливо промолвил маленький. – Мародеры им, видите ли, не нравятся. Синие[5] тоже сволочи порядочные, но хоть грабить не мешают.

– Ты это, язык не распускай, – шепнул священник. – Мало ли кто услышит.

– Чё делать-то будем? – деловито спросил смазливый.

– У меня есть одна мысль, – объявил маленький. – Надо только к куму Жильберу наведаться. У него лошади – просто загляденье.

– Правильно, – одобрил священник. – Надо убираться отсюда поскорее, а не то этот полковник еще про нас вспомнит. Вы как хотите, но у меня нет никакой охоты болтаться на веревке.

– Тогда айда, – сказал маленький. – Он недалеко живет.

Полчаса спустя трое всадников выехали через ворота Сент-Мену. Маленький мурлыкал какую-то песенку, в которой смешались мелодии и мотивы по меньшей мере пяти разных песен. Слова он тоже помнил нетвердо, так что порой у него выходила совершенная бессмыслица.

Спускаясь с холма, кавалькада попалась на глаза одинокому путнику, который шагал по дороге. Заметив трех друзей, он нахмурился и проводил их взглядом. Шагов через тридцать сошел с дороги, осмотрелся и свистнул. В чаще неподалеку послышался топот, и из-за деревьев выскочила светлая лошадь. Завидев человека со шрамом, она испустила радостное ржание и закружила на месте. Он похлопал ее по холке, чтобы успокоить, поднялся в седло и подобрал поводья. Всадник не сразу тронулся в путь, видимо, колеблясь, в какую сторону свернуть, но в конце концов принял решение, дал шпоры и углубился в лес.

Глава 3

Пока Амелия в сопровождении Евы едет в карете и ничего особенного не происходит, мы скажем о ней несколько слов, дабы благосклонный читатель не ломал себе голову.

Анна-Мария-Амелия, которую близкие называли просто Амелией, происходила из старинного рода фон Мейссенов, с незапамятных времен обосновавшегося на рейнских берегах. Род вел свое происхождение от Робера Гискара – норманна, который завоевал Сицилию и часть Италии, и его сына князя Отрантского, который отличился в Первом крестовом походе. О первом из Мейссенов летописи сохранили немногое. Он приходился князю незаконным сыном и не мог рассчитывать на отцовское наследство. Скитаясь по Европе, встретил свою будущую жену, за которой получил в приданое небольшой замок и землю Мейссен, давшую имя роду. Последующие поколения Мейссенов, как и подобает настоящим рыцарям, принимали деятельное участие во всех войнах, которые хоть как-то их касались, а еще больше в тех, которые их не касались вовсе. Но время шло, люди становились все более цивилизованными, и нравы Мейссенов тоже смягчились. После XV века среди них попадались не только воины, но и путешественники, и поэты, и даже коллекционеры; а отец Амелии, Леопольд фон Мейссен, был одним из самых образованных людей своего времени. Он переписывался с Вольтером и Дидро, сочинял ученые статьи и придерживался весьма прогрессивных взглядов. Так, он защищал право каждого человека на свободную любовь, что было с его стороны чистым лицемерием, ибо Леопольд много лет прожил душа в душу со своей супругой Аделаидой и даже не помышлял о том, чтобы изменить ей. Единственным, что омрачало их брак, было то обстоятельство, что из всех детей остались в живых только две дочери, Шарлотта и Амелия, а стало быть, со смертью Леопольда старинный род должен был оборваться. И Леопольд, вздыхая, смотрел на герб над входом в замок, изображающий феникса и прочие геральдические прелести, и думал о поколениях, чья жизнь прошла в этих стенах. Сам он был бесконечно далек от свирепых рыцарей, жестоких и прекрасных дам, крестоносцев, авантюристов и норманнских бродяг, но чем-то они его привлекали. Вместо сказок он рассказывал дочерям истории о предках – сюжеты, которые могли дать сто очков вперед легенде о Синей Бороде или заурядному повествованию о Красной Шапочке, чья выжившая из ума бабушка зачем-то поселилась по соседству с серым волком и едва не погубила и себя, и внучку.

Впрочем, сами дочери Леопольда вполне могли стать героинями какой-нибудь сказки, где старшая сестра непременно самая умная, а младшая самая красивая. С детства роли между ними распределились именно так. К четырнадцати годам Шарлотта уже прочитала всех передовых европейских писателей и изумляла отца здравостью суждений. Под его влиянием она стала сторонницей справедливости, гуманизма и просвещения, чем порой ставила в тупик свою практичную мать, которая помнила, что мужчины любят слушать склонных к философии девушек, но не любят на них жениться. Хорошо хоть, за младшенькой Амелией ничего подобного не водилось. Она была хорошенькая, зеленоглазая и лучезарная, и все встречные ловили себя на том, что готовы ей улыбнуться. Самой умной книге она предпочитала роман с картинками, игра с кошкой была ей милее, чем общество философа, а среди разговора о деспотизме, свободе и необходимости перемен она могла вдруг замолчать и загадочно улыбнуться. Однако Шарлотта первая заметила, что сестра вовсе не так проста, как кажется. На приеме у местного князя, куда семья выбиралась раз или два в год, юную Амелию приметил какой-то нахал и стал допытываться у нее, почему она не ест артишоки. По своему обыкновению, Амелия отмалчивалась до последнего, но, когда настырный собеседник наклонился к ней слишком близко, отодвинулась и звонко объявила:

– Я не люблю артишоков. Говорят, кто с них начинает, закончит огуречными припарками.

Князь открыл рот, Аделаида застыла на месте, а Шарлотта покраснела как маков цвет: артишоки слыли возбуждающим средством, а огуречные припарки – одним из незаменимых средств от сифилиса; намекать на это в приличном обществе значило нарываться на нешуточный скандал.

Однако все закончилось как нельзя лучше: князь объявил, что это самая остроумная шутка, которую ему довелось слышать. Если бы что-то подобное высказала Шарлотта, ее бы сочли глупой, дерзкой и дурно воспитанной; но Амелии почему-то все сходило с рук, даже смелые замечания, которые она подслушала у жившего неподалеку врача.

– Наша младшенькая будет иметь успех, – говорила Аделаида мужу.

– Может быть, – рассеянно отвечал тот. И, ложась вечером в постель, думал о том, что все дорожает, что издание очередного просветительского журнала, который он затеял, обходится ужасно дорого и что расточительность обожаемых им предков привела к тому, что он вряд ли сможет дать двум своим дочерям хорошее приданое.

Но все обошлось: дочери выросли и вышли замуж, сначала Шарлотта, затем Амелия – точь-в-точь как в сказке, где младшая сестра не должна опережать у алтаря старшую.

А потом сказка кончилась.

Шарлотта сама выбрала себе в мужья Августа Браницкого, и отец не стал перечить этому браку, тем более что Август происходил из более чем знатной семьи. В Польше у него были значительные имения, но он рано осиротел, и управляющий, чтобы мальчик не мешал ему распоряжаться имуществом, отправил Августа путешествовать, не забывая каждый месяц щедро снабжать деньгами. Себя, впрочем, управляющий тоже не забывал, но это выяснилось только через много лет. А пока Браницкий наслаждался свободой, ездил из одной страны в другую, служил офицером то там, то здесь и на каком-то из балов увидел Шарлотту. Она влюбилась в него с первого взгляда. Он не имел ничего против, тем более что она ему понравилась, и сделал предложение. Ее разговоры показались ему забавными, и он решил, что по крайней мере с ней будет не скучно. Скучно и в самом деле не было – было просто плохо. Что-то не заладилось в их браке с самого начала, хотя он не обижал ее и поначалу даже не изменял; но она вызывала раздражение, возраставшее с каждым днем, а несколько выкидышей, которые у нее произошли, только усугубили ситуацию. Вскоре он завел первую любовницу, затем еще одну, затем вообще стал стараться присутствовать в лоне семьи как можно меньше. Шарлотта плакала, бегала по докторам, пыталась найти в умных книгах совет, как расположить к себе мужа, как сделать хотя бы так, чтобы он обедал дома, о господи… Но умные книги говорили только о прогрессе, справедливости и человечности, и им не было дела до молодой женщины, которая рыдала ночами в подушку и никак не могла остановиться.

Шел 1789 год. 14 июля сестра Амелия вышла замуж, и в тот же самый день в Париже разразилась революция. Леопольд фон Мейссен встретил события с энтузиазмом – наконец-то начались перемены, которых так долго требовали все просвещенные умы. Шарлотта тоже поначалу была рада – уроки отца не прошли даром; однако вскоре через границу хлынули толпы эмигрантов. Они заполонили гостиные, салоны и замки; у них были затравленные лица, и хотя они пытались держаться с достоинством, страх сквозил в их словах и жестах. Пугливо понизив голос, эмигранты рассказывали, что творят новые власти. «Они» не уважают священников, «они» хотят ограничить власть короля, «они» сажают в тюрьмы несогласных с их взглядами, а еще есть гильотина, кошмарное изобретение какого-то доктора, и вот этой гильотиной палачи рубят головы всем, кому «они» не по вкусу. Браницкий в то время как раз сошелся с Луизой, и Шарлотта, чтобы забыться, устроила у себя салон, в котором стала принимать эмигрантов. Мало-помалу в ней произошла странная перемена: чем больше она слушала, тем слабее становилась вера в свободу, справедливость и человечность, которую ей привили в детстве. Оказалось, это всего лишь слова, за которыми скрывается все, что угодно; и когда озверевшая толпа врывается в тюрьмы и убивает беззащитных узников, женщин, стариков, священников – это гнусно, это гадко, это нельзя оправдать никакими высокими побуждениями; и когда другая толпа убивает придворную даму принцессу Ламбаль и, отрезав голову, на пике несет ее к окнам королевы – это просто зверство, которому нет названия. И Шарлотта поняла, что ее отец – мечтатель, ослепленный опасными химерами; что в самых умных книгах все не так, как в жизни, потому что в жизни революция – это отчаяние и кровь, человеческая жизнь обесценивается, а наружу вырываются самые отвратительные инстинкты. И когда муж неожиданно сообщил ей, что идет в армию, чтобы воевать с французами, она горячо поддержала это решение.

«Если бы она знала, – подумала Амелия, – почему он так решил… Но я никогда не скажу ей об этом. Наверное, он не напишет ей… или опять скажет, что письмо затерялось… Я сама ей напишу, что он жив, здоров и не ранен, что его произвели в полковники и у него все хорошо. Она наверняка будет счастлива узнать об эт…»

Окончание слова проглотила пуля, ударившаяся в стенку кареты. Ева завизжала, экипаж тряхнуло. Вторая пуля влетела в окно и разбила стекло.

– Якоб! – закричала Амелия. – Якоб, что происходит?

Снаружи доносились топот копыт и крики: «Стой! Стой, кому сказал, не то хуже будет!» Лошади испуганно ржали. Неожиданно карета замедлила ход.

– Сударыня, – пролепетала Ева, побелев как полотно, – это разбойники!

В представлении Амелии, которая в жизни ни разу не бывала за пределами своей законопослушной страны, разбойники – это такие люди, которые водятся исключительно в книгах и к концу а) оказываются переодетыми графами, б) раскаиваются и уходят в монастырь. Если же они осмеливаются из книг шагнуть в жизнь, то их незамедлительно хватают и подвергают казни.

Вопли, ругань, возня, карета останавливается, дверца распахивается и…

– Гы-гы! Не ждали?

Возле кареты стоял тот самый смазливый молодец с пышными усами, который всего несколько минут назад униженно валялся у нее в ногах, заливаясь слезами и уверяя, что он и его сообщники – обыкновенные крестьяне и вообще просто вышли подышать свежим воздухом.

Ева застыла на сиденье, крепко прижимая к груди шкатулку, где находились почти все деньги, которые ее госпожа захватила с собой в дорогу. Что касается Амелии, то она даже не успела испугаться. У нее в голове не укладывалось, как это так – она только что спасла человеку жизнь, и теперь он же на нее напал.

– Что вам угодно? – дрожащим от негодования голосом спросила она.

Смазливый осклабился.

– Слышь, Пьер, дама хочет знать, чего мне угодно! – крикнул он священнику, который держал лошадей. И Амелии: – Мне угодно ваше кольцо. И, – он покосился на Еву, – кубышку. Давайте их сюда, и без шуток, а то я шуток не понимаю.

Амелия поглядела на кольцо с изумрудным маркизом[6], который переливался на ее пальце. Кольца было ужасно жаль, это фамильная ценность, но делать нечего. Морщась, Амелия стала стаскивать его с пальца. Смазливый меж тем уже успел вытащить из рук у Евы шкатулку.

– Сударыня… – прошептала Ева. – Как же мы…

– Молчи, – велела Амелия, дернув ртом, и протянула кольцо грабителю – так, чтобы не коснуться его коротких пальцев с черной каймой под ногтями, вызывавшими отвращение.

– И сережки, – сказал смазливый деловито, пряча кольцо в карман.

Амелия поглядела ему в лицо, поняла, что тот не отступит, пока не отберет у них все, и стала вынимать из ушей серьги. На ее лице застыла гримаса гадливости, и смазливый – из-за этого выражения, из-за того, что она была настоящая дама, красивая, и пахло от нее дорогими духами, – решил, что убьет ее не сразу, а для начала как следует помучает, чтобы она не воображала о себе. Все равно, если пруссаки найдут тела, то решат, что путешественниц убили синие.

«Интересно, сколько мы выручим за висюльки?» – подумал он, глядя, как Амелия вынимает из уха вторую серьгу, и пригладил усы.

Затем откуда-то сверху и сбоку на него обрушилась ослепительная молния, и с окружающим миром стали происходить странные вещи. Деревья сдвинулись с мест в каком-то диком танце, небо закачалось и перевернулось, и мужчина повалился на землю. У самого его лица оказались опавшие прошлогодние листья, и по одному из них карабкалась божья коровка. Она расправила крылья и взлетела, и это было последним, что незадачливый убийца увидел в своей жизни.

Ева, в ужасе разинув рот, смотрела на человека со шрамом, который неожиданно выскочил откуда-то на лошади, держа в руке саблю. Первым ударом он уложил смазливого, вторым перерубил горло тому, кто был так похож на священника, но последний грабитель, лопоухий коротышка, сидевший на низенькой мохнатой лошади, не пожелал сдаваться просто так. В ошеломлении зажав в кулаке серьгу, Амелия смотрела, как ожесточенно рубятся лопоухий и человек со шрамом – так, что из клинков вылетают синеватые искры. Лопоухий полоснул противника ниже плеча и, казалось, почти достал его, но тот пригнулся в седле и снизу вверх ударил лопоухого саблей в грудь, а затем для верности добавил еще раз. Последний грабитель издал какой-то странный, крякающий звук, повалился с седла и больше не шевелился.

– Ой, – сказала Ева и втянула голову в плечи.

Амелия опустила глаза и увидела, как по подолу катятся две струйки крови, попавшие на него, очевидно, тогда, когда их спаситель разбирался с любителем чужих серег. Зашуршали и взметнулись листья – это человек со шрамом соскочил с лошади. Он покосился на служанку, чей нос с бородавкой выглядывал из-за плеча Амелии, вытер окровавленную саблю об одежду последнего врага и убрал клинок в ножны.

– С… с… сударыня! – тревожно дохнула Ева в ухо госпоже.

Амелия подняла голову. С робостью, которая могла показаться странной в человеке, который только что за здорово живешь прикончил троих бандитов, незнакомец со шрамом преодолел разделявшее их расстояние и подошел к ней. Его лошадь, светлая, какой-то странной желтоватой масти, мотнула головой и принялась щипать траву.

– Вы целы? – спросил незнакомец.

– Вы испачкали мне платье, – еле слышно ответила Амелия.

У незнакомца сделался такой вид, словно он услышал нечто очень странное. Во всяком случае, он явно смутился и принялся чесать правой рукой левую щеку.

– У вас кровь течет, – сказала Амелия.

Он опустил руку и посмотрел на рану на рукаве, который окрасился кровью.

– А… Ну да.

– Как вас зовут? – спросила Амелия, видя, что тот находится в явном затруднении и не знает, как продолжить разговор.

– Меня? Луи, – ответил он, глядя на нее исподлобья.

– Ева, – сказала Амелия по-немецки, оборачиваясь к служанке, – дай мне что-нибудь… Перевязать его.

– А если он с ними заодно? – всполошилась Ева. – Вы посмотрите на него, сударыня, на кого он похож! Конечно же, он такой же разбойник!

Амелия посмотрела – и не увидела ничего нового. Складный молодец, широкоплечий, высокий – пять футов семь дюймов[7], если не больше; одет в лохмотья, это верно, но, как говорил ее отец, не всем же ходить в шелках и бархате, и потом, нелепо придираться к гардеробу человека, который только что спас вам жизнь. Давно не стриженные темные волосы в беспорядке падают на плечи, голову держит высоко, и шрам на лбу ничуть его не портит. Лицо загорелое, открытое, черты приятные, и даже очень. И глаза. Амелии достаточно было поглядеть в них, чтобы понять, что ее новый знакомый не имеет никакого отношения к разбойникам. Воля ваша, но не может быть разбойником человек, у которого такие замечательные карие глаза с золотыми искорками, которые вспыхивают каждый раз, когда он смотрит на нее. И если что-то в облике Луи ее беспокоило, то, во всяком случае, не глаза и не улыбка, от которой на его щеках появлялись ямочки.

– Он всех нас убьет! – простонала служанка, ломая руки. – Вы видели, как он с ними разделался? Раз – и готово, а ведь у них тоже было оружие!

– Е-ва, – тихо и раздельно проговорила госпожа. И служанка угасла, служанка полезла в сумку, служанка достала какой-то непрезентабельный лоскут… но под взглядом Амелии, которая вдевала в ухо вторую серьгу, извлекла другой, получше.

– Подбери шкатулку, – распорядилась Амелия, вылезая из кареты. Луи, спохватившись, подал ей руку. – И не забудь мое кольцо, оно у него, – добавила она, оборачиваясь к Еве и кивая на труп первого грабителя.

Подобрав юбку, она переступила через убитого, возле которого лежала заветная шкатулка. Несколько золотых кружочков выкатилось и теперь поблескивало в траве.

Ева вышла из кареты и стала собирать деньги обратно в шкатулку, а Амелия занялась рукой своего спасителя. С его точки зрения, это была царапина, но он стал бы последним человеком, который вздумал бы мешать иноземной принцессе заниматься раной.

– Зря вы попросили полковника их отпустить, – выпалил он, когда Амелия наконец перевязала его. – Видно же было, что это за птицы.

Молодая женщина поморщилась.

– Они показались мне несчастными людьми, которые попали в беду, только и всего.

И тут она поняла, что именно в Луи ее настораживало. Дело вовсе не в лохмотьях и не в его нарочито простых манерах, а в том, как он держался. Выправка у него была явно военная, так что не зря кузен Браницкий принял его за лазутчика. Заодно военное прошлое объясняло и ловкость, с которой молодой человек обращался с саблей. Но тут Амелия услышала сдавленный крик служанки – и забыла обо всем на свете.

– Ева! Что случилось?

Служанка выронила шкатулку, рассыпав деньги, и, схватившись за голову, принялась причитать.

– Якоб! Наш кучер! Они убили его!

– Черт возьми! – вырвалось у Луи. Он вскочил на козлы, перевернул тело, которое обмякло на сиденье, потрогал его и, взглянув на женщин, покачал головой.

– Мне очень жаль, – проговорил он, закрывая убитому глаза.

– Мы должны вернуться домой, – решительно сказала Ева. Она опустилась на колени и вновь принялась собирать деньги. – Мы не можем ехать дальше, сударыня!

– Нет, – отрезала Амелия, глядя в сторону.

– Но Якоб! Как мы поедем без кучера?

Госпожа оставила вопрос без ответа.

– Мы должны похоронить его, – сказала она. – Он верой и правдой служил нашей семье много лет. Поблизости есть какой-нибудь город? Или деревня? Нам понадобится священник.

– Сударыня, нам лучше вернуться в Верден, – прошептала Ева. Она собрала все деньги и теперь стояла, прижимая шкатулку к груди обеими руками.

– Я не поеду обратно в Верден, – отозвалась Амелия, и нотки, прозвеневшие в ее голосе, заставили Луи пристальнее взглянуть на нее. – И не уговаривай меня!

– Он же сказал: всего неделя! – жалобно проговорила Ева. – Мы переждем в Вердене, пока они дойдут до Парижа и восстановят порядок, чтобы грабители не подстерегали людей на дорогах. И тогда мы поедем куда вам заблагорассудится! Всего неделя, сударыня!

– Я не хочу ждать, – отрезала молодая женщина. – Мы похороним Якоба, возьмем другого кучера и поедем дальше.

Ева хотела сказать еще что-то, но тут вмешался Луи.

– Если вам нужен кучер, то я могу пока им побыть. Я с детства при лошадях и умею с ними управляться. В той стороне есть какая-то деревня, мы можем отвезти туда беднягу и посмотреть, есть ли там присягнувший священник.

– Какой священник? – переспросила Амелия.

Несколько смущенно Луи пояснил, что теперь все священники приносят присягу Свободе и Равенству. Не так давно они присягали Нации, Закону и Королю, но в связи с последними событиями текст присяги малость изменился.

– А если священник не принесет присягу, что тогда? – полюбопытствовала Амелия.

Луи пожал плечами.

– Тогда ему не позволят служить и не будут выплачивать жалованье.

– А бога вы тоже заставили приносить присягу? – запальчиво спросила Ева. – Что за глупость! И ваш отец, сударыня, говорил, что это самая просвещенная страна Европы! Белены они тут все объелись, в самом деле?

Даже бородавка на кончике ее носа выражала возмущение.

– Полно, Ева, – вмешалась Амелия. – Священник все равно остается священником, приносил он присягу или нет. – Она обернулась к Луи. – Вы отвезете нас и бедного Якоба в деревню. Я должна позаботиться о похоронах. А потом, если вы не передумаете, поедем дальше. О деньгах можете не беспокоиться: я заплачу столько, сколько вы попросите.

Амелия была слишком хорошо воспитана, чтобы назначать спасшему ее человеку скромное кучерское жалованье, и поэтому предпочла оставить за ним решение этого вопроса. Ева нахмурилась. Ее бы ничуть не удивило, если бы проклятый оборванец не пожелал поймать ее госпожу на слове и не заломил какую-нибудь несусветную цену.

– Денег мне не надо, – сказал Луи сердито. – А до Труа я вас довезу, не беспокойтесь.

– Мы едем не в Труа, – отозвалась Амелия. – Мы направляемся в Амьен.

Глава 4

– Вы же говорили, что едете в Труа… – начал Луи и запнулся.

Его смущение было вполне объяснимо: Труа находится на юго-западе от Вердена, а Амьен – на северо-западе. Амелия внимательно посмотрела на собеседника.

– Кому? Вам, насколько помнится, я ничего не говорила.

– Ну, этому… – протянул Луи, пытаясь вспомнить, как звали полковника, по чьей милости он едва не познакомился с петлей. – А почему он назвал вас принцессой? – выпалил он неожиданно.

Ева открыла рот. Она страстно желала, чтобы госпожа поставила на место этого нахала, но Амелия только устало улыбнулась.

– Я младшая в семье. Это просто прозвище.

Конечно, подумал Луи, будь она настоящей принцессой, разве она путешествовала бы только с наводящей страх служанкой и кучером. И тем не менее он вынужден был признать, что семейное прозвище подходило ей как нельзя лучше. Не то чтобы она выглядела надменной, как принцесса крови; но было, было в ее лице какое-то отрешенное, далекое выражение, словно она находилась и здесь, и одновременно – мыслями, быть может, – где-то в другом месте, с другими людьми или в другом времени. И хотя это выражение ей очень шло, Луи бы, наверное, предпочел, чтобы она была чуть попроще, чуть доступнее, чем казалась. Он так и не смог заставить себя сказать ей общепринятое «гражданка» – уже по ее виду было понятно, что она может быть только госпожой.

– Так вы согласны поступить ко мне на службу? – спросила Амелия. – Полагаю, дня за три мы доберемся до Амьена – если, конечно, не случится ничего непредвиденного.

Луи был не самым подозрительным человеком на свете, но ему все-таки пришлось признать, что непоследовательность молодой женщины выглядит странно. Он отлично помнил, как она уверяла своего родича, что едет именно в Труа, и вдруг оказывается, что ей позарез нужно в Амьен. Ева беспокойно шевельнулась.

– Хорошо, – выпалил Луи. – Я доставлю вас в Амьен.

– Тогда едем, – просто сказала Амелия. – Что вы будете делать с вашей лошадью?

– Ничего. Мы заберем ее с собой, я просто привяжу ее сзади к карете.

Он забрался на кучерское место, пристегнул ремнем тело Якоба, чтобы оно не свалилось под колеса, и стал возиться с упряжью. Амелия провела рукой по лбу. Ей казалось, что она что-то забыла или упустила, не то чтобы важное, но…

– Ты нашла мое кольцо? – обернулась она к Еве.

Служанка посмотрела на нее с трепетом.

– Но он же мертвый, сударыня… Я боюсь.

– В чем дело? – спросил Луи.

– Мое кольцо, – ответила Амелия, кивая на тело, распростертое среди листьев. – Оно у него.

Луи шмыгнул носом (заставив Еву всерьез себя возненавидеть), спрыгнул на землю, быстро обыскал труп и поднялся с кольцом в руке.

– Благодарю вас, – ответила Амелия, но надевать драгоценность не стала, а спрятала ее в карман. Луи помог ей забраться в экипаж. Что же до Евы, то ей пришлось залезать туда самой, и Луи захлопнул за ней дверцу.

– Надеюсь, нам не придется жалеть, что мы связались с ним, – проворчала Ева. – И подумать только, что, если бы вы не попросили господина Браницкого отпустить этих негодяев, ничего бы не случилось!

Амелия ничего не ответила. Экипаж тронулся с места, на приличной скорости миновал лес и свернул на дорогу, которая привела путешественниц к небольшой деревушке. Луи подъехал к церкви и натянул вожжи.

Деревенский кюре оказался седым стариком, загорелым до черноты. Он хмуро выслушал Амелию и пустился в описание бед, которые простые люди терпят из-за войны. В соседней деревне синие забрали всех свиней и кур, а в их деревне пруссаки повесили одного из жителей и изнасиловали нескольких женщин. Амелия дала кюре два золотых и попросила похоронить Якоба и отслужить мессы за упокой его души.

– Далеко изволите ехать, сударыня? – спросил священник. Старый человек, он не привык к новомодным веяниям и до сих пор забывал употреблять слово «гражданин» вместо привычного «мсье».

– В Амьен.

Священник вздохнул.

– Я бы советовал вам быть осторожней, сударыня. Тут дело такое, война… разные люди, опять же, вокруг бродят. И свои порой хуже чужих оказываются, – прибавил он с отвращением.

Амелия не сказала ему, что прибыла из-за границы, а по ее французской речи никто не заподозрил бы чужестранку. Поэтому она не стала уточнять, что «свои» для нее были вовсе не те, что для этого старика.

– Вы давно уже живете здесь, наверное, все знаете, – проговорила она. – Возможно ли как-то обогнуть расположение войск, чтобы не встречаться с ними?

– Это вряд ли получится, сударыня, – отозвался старик. – Наши стоят лагерем в Сент-Мену, а Аргоннский лес просто так не объехать. Если же ехать через лес, то вы вряд ли мимо них проскочите. Там всего пять переходов, и везде посты.

– А если все-таки попытаться объехать лес?

Священник задумался.

– Тогда вы наскочите не на синих, а на австрийцев. Они идут со стороны Монмеди. Да и времени много потеряете… Уж не знаю, что и посоветовать, сударыня. Сейчас такое время, что лучше дома сидеть.

– Благодарю вас, – сказала Амелия и вручила ему еще несколько монет. – Если вас не затруднит, передайте их тем женщинам, которые… которые пострадали.

Кюре, которому поведение молодой дамы напомнило о бывшей хозяйке этих мест, великой благотворительнице графине М., которая теперь обреталась где-то в Англии, засуетился, кликнул людей, объявил, что Амелия может не беспокоиться, что ее человека похоронят в лучшем углу кладбища, под кустами сирени, и что ее поручение насчет женщин он выполнит непременно.

Когда Амелия вышла из церкви, начал накрапывать дождь, но вскоре кончился.

– Лошади не устали? – спросила она у Луи. – Как только Якоба похоронят, мы поедем дальше.

Луи ответил, что с лошадьми все в порядке, разве что молодая пристяжная немного дурит, но еды в деревне нет, лавки закрыты, и вообще… Тут он смешался. Ему было стыдно признаваться, что он с утра ничего не ел, даже не позавтракал, потому что надеялся быстро обернуться, а вместо этого угодил в плен к молодой женщине с зелеными глазами, потому что считал себя ее должником за то, что она спасла ему жизнь.

– Ева! – сказала Амелия, которая сразу же догадалась, в чем дело. – Дай ему поесть.

В Вердене Ева закупила всякой снеди, но служанке ничуть не улыбалось делиться ею с оборванцем, который сел на шею госпоже. Однако пришлось подчиниться: сердито сопя, Ева достала из-под сиденья кареты корзинку с едой, откуда торчали хлеб, бутылка вина и бок окорока. Луи, стоя рядом, смотрел, как Ева взяла хлеб, подумала, покосилась на новоиспеченного кучера и отломила от батона маленький кусочек.

– Это мне или воробьям? – поинтересовался Луи.

– Не хочешь, можешь не есть, – буркнула служанка по-немецки.

В следующее мгновение площадь возле церкви огласил возмущенный вопль. Кричала Ева, у которой Луи выхватил хлеб и, нимало не обинуясь, отломил от него добрую треть. Пришлось Амелии вмешаться и призвать служанку к порядку. Кроме того, она приказала дать кучеру вина и кусок окорока.

– Чтоб ты подавился! – с горечью промолвила Ева, видя, как проклятый оборванец, устроившись на козлах, без зазрения совести уплетает окорок. В ответ Луи расхохотался так, что едва не свалился на землю. Молодая пристяжная повела ушами и заржала.

– Ржет как лошадь, и ничего ему не станется! – возмутилась Ева.

Ее негодование выглядело так комично, что Луи захохотал еще громче и на сей раз и в самом деле едва не подавился. Он закашлялся, на глазах у него выступили слезы. А Ева в сердцах топнула ногой и побежала в церковь, где скрылась Амелия, – жаловаться госпоже.

Отчаянно жестикулируя, она объявила, что новый кучер – совершенно невыносимый тип, что он непочтителен, ест за четверых, вызывающе смеется и… И наверняка он обчистит их до нитки, как только они отвернутся.

– Скажи мне лучше: ты оставила его там одного? – неожиданно спросила Амелия.

Ева открыла рот. Она вспомнила, что деньги и вообще все их имущество было в карете и что ничто сейчас не мешало Луи хлестнуть лошадей и умчаться в облаке пыли. Подобрав юбки, она бросилась бежать из церкви.

Если бы Луи поступил именно так, как она полагала, если бы он воспользовался случаем и удрал, оставив их между двумя армиями без денег и вещей, Ева была бы, конечно, огорчена, но вместе с тем испытала бы и толику удовлетворения. Ведь она предупреждала госпожу, что оборванца не стоит брать на службу и что вообще ничего хорошего из этой затеи не получится. Поэтому служанка была почти разочарована, увидев, что Луи никуда не делся и что он по-прежнему сидит на козлах, истребляя верденские припасы. Он доел кусок окорока, отшвырнул бесполезную шкурку, перехватил взгляд Евы и широко ей улыбнулся. На его щеках вспыхнули ямочки. Ева ответила ему свирепым взором, забрала на всякий случай шкатулку из кареты и вернулась в церковь.

– Он там? – спросила Амелия.

– Да.

Подошел кюре и сказал, что для погребения все готово. Церемония заняла меньше часа, и Амелия, стоя под хмурым небом, бросила первый ком земли на гроб, опущенный в яму возле сиреневых кустов. Ева последовала ее примеру. Гроб забросали землей, и вскоре только небольшой холм напоминал о том, что совсем недавно был человек по имени Якоб, служивший кучером у Амелии, урожденной фон Мейссен.

Луи ждал женщин неподалеку от кареты. Присев на корточки, он гладил пестрого котенка, который играл со шкуркой окорока.

– Нам надо выбрать дорогу, по которой мы будем ехать, – сказала Амелия.

Луи передернул плечами и поднялся.

– А тут нет ничего хитрого. Доберемся до Шалона, а там свернем и через Реймс, Лан и Сен-Кантен доедем до Амьена.

– Меня беспокоит Аргоннский лес, – ответила Амелия после паузы. – Там войска.

– Если у вас бумаги в порядке, вам не о чем беспокоиться, – ответил Луи, испытующе глядя на нее. – Дорога ведет через лес, если пытаться его обойти, потеряем несколько дней… да и потом, войска сейчас повсюду.

Ева заметила, что Амелия колеблется, и попыталась вновь воздействовать на свою госпожу.

– Сударыня! Может быть, нам стоит вернуться? Пока мы не отъехали далеко от Вердена… Кто их знает, этих французов, что у них на уме? Кто не уважает священников, от тех можно всего ожидать.

Амелия отвернулась.

– Я не заставляла тебя ехать со мной. И ты знала, куда мы едем, так что все эти разговоры бессмысленны.

– Сударыня! – вскрикнула Ева, обиженная до глубины души. – Но посудите сами… если с вами что-нибудь случится? Если на нас снова нападут грабители? Если мы попадем под пули?

– Я не хочу даже слышать об этом, – отрезала Амелия. – Все, довольно. Мы едем в Амьен.

Луи подал ей руку и помог забраться в карету. Вслед за Амелией села в карету и Ева, и вскоре деревня осталась позади.

Глава 5

Из разбитого пулей окна тянуло ветерком, и Амелия подумала, что в Шалоне надо будет найти стекольщика, чтобы вставить новое. Она достала из-под сиденья сумку с набором для путешественника, решившего сочинять в дороге, и, взяв листок бумаги, заткнула им дырку в окне, за которым катился густой, угрюмый лес.

«Да, я же хотела написать Шарлотте…»

Приладив на коленях доску с углублением для чернильницы и перьев, она вывела первую строку письма – «Между Верденом и Шалоном, 3 сентября 1792 года», – но тут колеса заскрипели, карета остановилась. Снаружи послышались голоса.

– Кто такие? – строго спросил молодой офицер, подходя к карете. Позади него виднелись насупленные физиономии солдат, одетых в полинявшую синюю форму. – Черт возьми! – вырвалось у офицера, когда он увидел, кто сидит на козлах. – Луи? Где тебя черти носили? Мы уж думали, тебя сца…

– Тихо, Франсуа, – проговорил Луи, оглядываясь на карету и понизив голос. – Ни звука, понял? Ты меня не знаешь и в глаза не видел. Ясно?

– Ни черта не ясно, – упрямо объявил Франсуа. – Что за гражданка в карете? Откуда она взялась? Почему ты у нее вместо кучера?

– Это долгая история, – отмахнулся Луи, – потом расскажу, а сейчас у меня нет времени. Передай генералу, что герцог Брауншвейгский сидит в Вердене и вряд ли сразу же оттуда выйдет. У него не хватает боеприпасов, он ждет обозы. Так что у нас есть несколько дней, чтобы что-нибудь придумать. Ты меня слушаешь?

– Слушаю, – проворчал Франсуа, – и должен тебе сказать, что ты привез отличные новости. Дюмурье приказал армиям Келлермана и Бёрнонвиля идти на соединение с ним, он хочет дать сражение и задержать герцога, и нам нужно время, пока генералы подойдут сюда. Но ты же знаешь старика, он захочет знать, насколько твои сведения точны. Откуда они у тебя вообще?

– Прежде всего, – объяснил Луи, – меня этим утром хотели расстрелять.

Франсуа вытаращил глаза.

– Ну! Пруссаки?

– Да. Глупо получилось – я стал расспрашивать крестьян, а они меня сдали патрулю. В общем, их полковник велел меня расстрелять. Но лейтенант сказал, что делать этого нельзя, потому что пуль у них мало и герцог велел их беречь. Поэтому меня хотели повесить, и если бы не вмешательство этой дамы… Так что с боеприпасами у них точно туго.

– Понял, – кивнул Франсуа. – Если так, то получается, что время у нас есть, а время сейчас – это все. Я только одного не понял, кто эта гражданка. – И он кивнул на карету.

– Ты же понимаешь, – заметил Луи. – Долг платежом красен. Она едет в Шалон, я провожу ее туда и вернусь.

– В Шалон? А она не может быть шпионкой?

– Потому я и должен ее проводить, – загадочно отозвался Луи. – На всякий случай.

И они с Франсуа обменялись выразительными взглядами.

– Кто она вообще такая? – спросил Франсуа.

– Знакомая того полковника. – Отвечая, Луи неожиданно вспомнил, что даже не знает фамилию Амелии. Он знал только, что ее зовут Амелия, что у нее зеленые глаза и что только благодаря ей он мог смотреть сейчас на облака, на деревья и на потрепанные мундиры солдатов.

– А она хорошенькая?

Луи немного замялся. В душе, по правде говоря, он проклинал неуместное любопытство сослуживца, но тут, к счастью, Еве пришла в голову мысль выглянуть в окно, чтобы посмотреть, почему они стоят. Завидев ее, Франсуа изменился в лице и даже отступил на шаг.

– Боже! – простонал он.

– Я не хотел говорить, – объяснил Луи, пряча улыбку. – Ей-богу, только довезу ее до Шалона и вернусь. Если она поедет дальше и если я с ее помощью смогу узнать что-то ценное, то могу исчезнуть на несколько дней. Ты предупреди генерала, что я не просто так отлучился, а…

– Понял, – пробормотал Франсуа. – Ты только береги себя, ладно? А то эдак и пропасть недолго.

В ответ на весьма двусмысленный совет Луи разразился хохотом – таким жизнерадостным, что с ближайшей сосны взлетели несколько мелких птиц. Его товарищ отошел на несколько шагов и приосанился.

– Пароль? – официальным тоном спросил он.

– Победа навсегда! – звонко ответил Луи.

– Свобода, равенство, братство! – крикнул Франсуа.

– Или смерть![8] – закончил Луи.

– Проезжайте, гражданин, – важно разрешил Франсуа и сделал знак солдатам отойти в сторону. Гремя и покачиваясь из стороны в сторону, карета проехала пост и двинулась дальше.

В карете Ева повернулась к госпоже.

– Они даже не стали спрашивать у нас бумаги! – с удивлением заметила она.

– Что ж, это упрощает дело, – загадочно ответила Амелия, и ее глаза блеснули.

Пока они не проехали расположение французских войск, их карету останавливали еще четыре или пять раз, но благодаря Луи нигде не стали задерживать. Амелия закончила письмо сестре и запечатала его, когда карета наконец миновала Аргоннский лес и покатила дальше, к Шалону. Дорога здесь была широкая и удобная, но ее запрудили обозы, повозки беженцев и кареты, которые двигались к Парижу. Луи нетерпеливо чертыхнулся. Поток полз еле-еле, и ему пришлось придержать лошадей.

– Что творится, что творится! – пробормотала Ева, не веря своим глазам. – Сударыня, вы только поглядите!

Амелия посмотрела в окно и нахмурилась.

– Так мы и за два дня не доберемся до Шалона, – сказала она. – Луи! Здесь есть другая дорога?

– Есть, но она ведет не туда, куда нам надо, – ответил кучер. – Только время потеряем.

– Все равно, сворачивайте, – распорядилась Амелия. – Мне надо отправить письмо и купить кое-что.

– Как вам будет угодно, гражданка, – буркнул Луи. Ее переменчивость нравилась ему все меньше и меньше.

Ева подпрыгнула на сиденье.

– Сударыня! Вы слышали, как он вас назвал?

– В слове «гражданин» нет ничего обидного, Ева, – заметила Амелия спокойно.

– Но… но… – Ева искала слова, которые могли выразить ее возмущение, – и не находила.

– Тоже мне, прынцесса, – меж тем ворчал Луи, обращаясь, очевидно, к молодой пристяжной, которая настороженно водила ушами и косила глазом. – И что мы забыли в этом городишке?

Однако он свернул на боковую дорогу, по которой и в самом деле оказалось ехать гораздо легче. Через четверть часа карета прибыла в крошечный, опрятный городок, где на главной площади высился фонтан с львиными пастями и росло тощее крошечное деревце. Когда карета подъехала ближе, Амелия заметила, что деревце увешано обрывками каких-то пестрых ленточек.

«Ни за что не буду отворять ей дверцу, – смутно подумал Луи. – Слуга я ей, что ли? И вообще она какая-то… непонятная. Когда я того парня зарубил у нее на глазах, у нее даже лицо не дрогнуло. Зато платье ее расстроило. Прынцесса!»

Тут он вспомнил тонкую ручку в своей руке, внимательные зеленые глаза – и сам не заметил, как оказался у дверцы кареты.

– Приехали, – буркнул он, помогая Амелии выйти.

– Что это за дерево? – спросила Ева, не утерпев.

Луи поглядел на деревце, увешанное ленточками.

– Это дерево свободы, которое граждане свободной Франции сажают в ее честь.

Ева озадаченно моргнула. Она и не подозревала, что в честь свободы можно сажать какие-то деревья и украшать их лентами. Очевидно, не подозревала об этом и темная кудлатая дворняжка, которая в этот момент как раз пробегала по площади. Одно ухо у нее торчало вверх, а другое смешно висело. Дворняжка бодро подскочила к дереву и задрала лапу.

– А ну пошла отсюда! – взревел какой-то сознательный гражданин, бросаясь на нее. Дворняжка протестующее гавкнула, но все же успела сделать свои собачьи дела и убежала.

– Роялистское отродье! – прокричал гражданин ей вслед, потрясая кулаком. Он покачнулся и едва не упал. У него была широкая красная физиономия, а в мутных глазах плавали страх и ярость. Было видно, что этот человек давно и отчаянно пьян.

К нему подбежала какая-то женщина с испуганным лицом и стала вполголоса его увещевать. Он огрызнулся и взмахнул руками, пытаясь оттолкнуть ее от себя, но потерял равновесие и едва не упал.

– Простите, – спросила Амелия, – вы не подскажете, где у вас почта?

Женщина испуганно взглянула на нее.

– Почта была там, – сказала она, кивая на здание перед ними. – Но почтмейстер запер ее и уехал в Бордо.

– Ник… какой не Бордо! – рявкнул ее муж, шатаясь. – Врет он все! У него брат в армии Конде! Вот он и помчался к нему навстречу! Все они одним миром мазаны… Долой! Да здрра… свобода! Сво-бо-да!

– Клод, прошу тебя! – простонала женщина. – Пруссаки скоро будут здесь! Не надо! Подумай хотя бы о детях!

– Так что же, почты нет? – спросила Амелия.

Женщина покачала головой.

– Мне также нужны стекольщик и портной, – продолжала молодая женщина. – Хоть они-то есть?

– Стекольщик Матьё – его друг, – сказала женщина горько, кивая на мужа. – Сейчас он пьян. Они оба напились, когда узнали, что Верден взят. Муж речи в местном клубе произносил, громил прежние власти, а теперь… Теперь получается, что все будет по-старому.

Амелия и Ева обменялись растерянными взглядами.

– Почтмейстер сбежал, стекольщик пьян, – проворчал Луи. – А как насчет портного, гражданка? Или, может, он повесился на портновской мерке в приливе патриотизма?

– Кто, Бонливе? – удивилась женщина. – Что вы, гражданин! Ему 73 года, и он пережил четырех жен. И пятую завел бы, чтобы пережить и ее тоже, да за него уже никто идти не хочет.

– И где этот Бонливе находится? – спросила Амелия. – Как его найти?

– А вон по той улочке, гражданка, – женщина указала на улицу, в конце которой темнела старая церковь. – Там и вывеску увидите. Он портной хороший, только вот берет дорого.

– Роялист! – заорал пьяница, качаясь. – Долой Бонливе!

– Он, как началась революция, объявил, что теперь у него клиентов больше нет, – пугливо объяснила женщина. – Что ж, он раньше всей местной знати шил, а до нас снисходить ему резону не было.

– Ева, – распорядилась Амелия, – ты остаешься здесь. Подожди нас, мы скоро вернемся.

В дом портного их впустил мальчик-слуга, который спросил, что им угодно.

– Моему человеку, – объяснила Амелия, кивая на Луи, – нужно одеться.

Луи вспыхнул.

– Послушайте, я вовсе не просил вас… – начал он сердито.

– Я не могу позволить, чтобы вы ходили в этом, – возразила Амелия спокойно. – Сегодня все утро шел дождь, и погода не улучшается. Если вы заболеете, кто будет моим кучером?

– Я не ваш человек, – буркнул Луи упрямо. – И никогда в жизни ничем не болел.

– Верю вам на слово, но мне будет спокойнее, если я буду знать, что вы тепло одеты и не рискуете простудиться.

Луи хотел сказать, что ему ничего не надо, но тут растворилась дверь, и вошел очень худой, очень высокий старик с осанкой владетельного князя и безукоризненными манерами. Он скользнул взглядом по Луи, перевел взор на Амелию и склонился в почтительном поклоне.

– Счастлив видеть в нашем городе столь достойную особу, сударыня, – объявил он. – Чем могу служить вашей милости?

Амелия объяснила, что Луи нужна новая одежда. Бонливе покачал головой.

– Сожалею, что должен вас огорчить, сударыня, но я не шью для господ санкюлотов, это не мое, да и удовлетворить их вкусы было бы затруднительно. – Он даже не пытался скрыть презрение, сквозившее в его голосе.

Кипя от злости, Луи сделал шаг вперед, намереваясь схватить гнусного старикашку за горло, но его остановил голос Амелии.

– Этот человек вовсе не санкюлот. Он спас мне жизнь.

– В самом деле? – с сомнением протянул Бонливе. – Что ж, тогда это кое-что меняет. Не все, но кое-что. Я, пожалуй, сниму с него мерку.

– Мы не можем оставаться здесь надолго, – вмешалась Амелия. – И я не могу ждать, пока вы сошьете ему одежду. По правде говоря, я думала, может быть, у вас есть какой-нибудь готовый наряд, который пришелся бы впору. Вы бы очень меня обязали, сударь.

Сударь смерил Луи испытующим взглядом и задумался. Что же до молодого человека, то он на всякий случай спрятал руки за спину. Соблазн схватить противного старика за горло был все-таки слишком велик.

– Пожалуй, – проговорил наконец портной, – у меня есть костюм, который заказал мне господин маркиз де ла Балю, и вот он точно будет впору вашему… человеку. Что же до господина маркиза, то он вряд ли будет в претензии, потому что, насколько мне известно, он сейчас пребывает в весьма отдаленных от Франции местах.

Луи буркнул, что его одежда его вполне устраивает, Амелия попросила портного показать костюм, Бонливе кликнул мальчика, и костюм явился. Сладострастно шурша, развернулся плащ с лиловым подбоем, вспорхнула в воздух белоснежная рубашка, взмыл и повис на ловких руках портного черный сюртук тончайшего сукна. Ворча и упираясь, Луи в конце концов все же позволил загнать себя за ширмы, после чего отступать было некуда. С ощущением человека, вынужденного уступить принуждению, он скинул свои обноски и влез в маркизову одежду. Бонливе стоял возле ширмы и подавал ему одну за другой части костюма.

– Поправьте манжету… Теперь другую… Нет, не так. – Портной зашел за ширму и принялся поправлять сам, после чего окинул свою жертву критическим взором. – Голая шея – это некрасиво. Подождите, я принесу вам галстук.

– Не надо мне никакого… – начал Луи в изнеможении, но старик уже кликнул мальчика и велел принести ему шейные платки, которые в те времена завязывались на шее и назывались галстуками. Когда слуга прибежал обратно, таща с собой целую охапку галстуков, старик безошибочно выудил из нее один, бормоча:

– Галстук должен выглядеть естественно, не бросаться в глаза, не сжимать шею и незаметно подчеркивать достоинства лица… – Он завязал его Луи и отступил на шаг. – Замечательно! Не будь вы санкюлотом, мой милый, я бы сказал, что у вас генеральская стать. Теперь только причесать волосы, и будете почти похожи на человека.

Луи хотел провалиться сквозь землю, но Бонливе был неумолим, и расческа была доставлена. Однако на этом мучения Луи не кончились, потому что старик послал маленького слугу за духами.

– Вы меня поражаете, мой милый, – объявил Бонливе после того, как Луи в который раз выразил свое недовольство. – Достойная дама желает вам добра, а вы делаете все, чтобы ее огорчить. Пятно у нее на платье – это кровь?

– Не ее, – буркнул Луи. Положительно, от портного ничто не ускользало.

– Я дам ей средство, чтобы ее смыть. Какие у нее манеры! А руки! Давно мне не приходилось видеть таких изящных рук. Разве что у ее величества Марии-Антуанетты, когда она соблаговолила заглянуть в нашу глушь.

– Не говорите вздора, она не похожа на королеву, она совсем другая, – проворчал Луи.

Глаза Бонливе сверкнули.

– Вот как? Вы что же, имели честь видеть ее величество?

– Да, – отрезал Луи, очевидно, выведенный из себя. – В Версале, а потом в Тюильри чуть ли не каждый день. – Он осекся. Бесцветные старческие глаза были прикованы к его лицу.

– Вы попали в чертовски хорошее общество, мой милый, – протянул портной. – Советую вам ценить это. Хорошее общество, знаете ли, на дороге не валяется… А, вот и ты, Поль! Ну как, удалось нам сделать человека из этого мсье?

Мальчик кивнул, благоговейно глядя на портного. Бонливе брызнул на Луи какой-то душистой смесью, отчего тот немилосердно начал чихать, и вытолкнул его из-за ширмы.

– Сударыня, прошу! Надеюсь, мой скромный труд придется вам по нраву…

Амелия, стоявшая у окна, повернула голову. Луи чихнул. Ему хотелось вытереть нос рукавом без всяких церемоний, но, черт возьми, как это сделать, когда ты одет как маркиз и поневоле вынужден вести себя соответствующим образом? Тут он увидел лицо Амелии, понял, что она довольна его преображением, и даже забыл, как отчаянно только что сопротивлялся.

– Да вы волшебник, сударь, – мягко заметила Амелия Бонливе. – Сколько я вам должна?

Услышав цену, Луи остолбенел, но Амелия, очевидно, вовсе не собиралась торговаться. Она заплатила Бонливе столько, сколько он просил. В придачу к костюму тот вручил ей небольшой пузырек: содержимое, по его словам, выводило любые пятна, Луи захватил свою одежду, и они попрощались с портным.

Глава 6

Ева уже начала волноваться, что Амелии долго нет, когда молодая женщина наконец-то показалась в конце улицы. За Амелией степенно шагал какой-то господин с узлом в руке, державший под мышкой саблю. Служанка мысленно возликовала. Наконец-то госпожа пришла в чувство и догадалась избавиться от оборванца, призвав на помощь вместо него достойного человека; но вот достойный человек подошел ближе, Ева вгляделась в него – и ахнула. Это был тот же самый бродяга, который называл себя Луи; но как же он преобразился! Плащ волной скатывался с плеч, вид поражал своей уверенностью, а на шее красовался повязанный каким-то невообразимым образом белый платок, красиво оттенявший загорелое лицо и темные волосы. Но Луи сам все испортил – видя, как Ева таращится на него, разразился хохотом. Амелия вопросительно оглянулась на него.

– Сударыня! – жалобно воззвала Ева. – Что же это такое?

– А я думала, вы уже знакомы, – заметила молодая женщина. – Возьми, Ева. Это средство для выведения пятен. Надо будет попробовать привести мое платье в порядок.

Ворча, Ева забрала средство. Луи забросил узелок со своим тряпьем на козлы и повернулся к Амелии.

– Мы возвращаемся на шалонскую дорогу? – спросил он.

Молодая женщина покачала головой.

– Двинемся в объезд. Я не хочу терять время.

Карета медленно покатила по городку, и Луи, который не так хорошо знал эти места, расспрашивал всех встречных, как добраться до Амьена, минуя шалонский тракт. Какой-то гражданин, перетаскивавший в экипаж корзины и свертки, сообщил, что на самом деле никакой сложности тут нет. Надо только проехать дальше, у старого дуба повернуть налево, затем на перекрестке еще раз налево, и примерно через полтора лье вы выедете на дорогу, которая ведет в Реймс. Луи чихнул и поблагодарил гражданина, а тот тем временем принялся запихивать в экипаж колыбельку, в которой спал младенец, не подозревающий о том, в какое непростое время ему выпало появиться на свет.

Карета миновала городок, повернула у старого дуба, который своей кроной заслонял полнеба, и двинулась дальше. На ходу Ева оттирала подол своей госпожи. Как оказалось, старый портной не солгал – средство и в самом деле было что надо. Луи правил лошадьми, хмуро поглядывая на небо. Тучи были желтоватые и больные, и внутри них что-то тяжко ворочалось и погромыхивало.

– Ей-богу, сейчас разразится гроза, – проговорил он.

В волнении он даже не заметил, что на перекрестке свернул не влево, а вправо. Дорога стала подниматься в гору. Упали первые капли дождя, и бумага, вставленная в разбитое стекло, тотчас же намокла.

– Какая неприятная погода в этой стране, – проворчала Ева.

Вдали отрывисто и грозно рявкнул гром, дождь полил сплошной стеной. Лошади замедлили ход. Уже в нескольких шагах на дороге не было ничего видно.

– Луи, что происходит? – крикнула Амелия.

– Вы что, не видите? – крикнул Луи в ответ. – Надо возвращаться!

– Нет, – отозвалась молодая женщина, – едем вперед!

– Куда? – рассердился Луи. – Мы все равно не доедем до Реймса сегодня! Слишком далеко!

– Поезжайте вперед, – повторила Амелия. – На вершине горы я видела какой-то замок.

Луи приподнялся на козлах и вгляделся, но сквозь белесые струи ничего не смог разглядеть.

– Там ничего нет! – крикнул он, отчаявшись привести упрямицу в чувство.

– Нет, есть! – настаивала Амелия. – Я заметила, когда мы были в долине!

– Делайте что вам велят! – поддержала хозяйку Ева.

Проклиная непогоду, скверную дорогу, ледяной дождь, Луи хлестнул лошадей. Дождь, словно обрадовавшись тому, что его жертвам некуда деться, перешел в мелкий град.

– А, чтоб тебе провалиться! – вырвалось у Луи.

Под стук градин карета прокатилась еще несколько сотен метров и неожиданно оказалась во дворе замка. Луи в изумлении поперхнулся.

Это было небольшое шато, всего в два или три этажа. Возможно, когда-то оно наводило страх на все окрестности, но сегодня смотрелось лишь как сильно обветшавшее, унылое жилище. Черные камни тускло блестели, омытые дождем.

– Интересно, кто тут живет? – буркнул Луи себе под нос, спускаясь на землю.

Он постучал в дверь, но никто не ответил. Луи постучал сильнее. Град прекратился, но дождь свирепствовал по-прежнему. Амелия с помощью Евы выбралась из кареты и подошла к Луи.

– Внутри никого нет, – сказал тот. – Ни одно окно не светится.

Он проследил за взглядом молодой женщины и увидел, что она смотрит на маленькую черно-белую кошечку, которая показалась из-за угла. Завидев незнакомых людей, кошка поджала одну лапку, но стоило Луи сделать к ней шаг, как она опрометью метнулась в какую-то щель.

– Там кто-то есть, – проговорила Амелия.

– Это вы из-за кошки так подумали? – спросил Луи. – Но она может быть и одичавшей.

– Нет. Это ухоженная домашняя кошка, за которой кто-то смотрит. Так что внутри точно живут.

Ева успела уже изрядно промокнуть, и к тому же ей наскучили препирательства. Она подошла к двери и налегла на нее всем телом. Та со скрипом подалась.

– Ничего себе! – вырвалось у Луи.

– Кажется, конюшня с той стороны, – сказала Амелия, щурясь сквозь пелену дождя. – Займитесь каретой и лошадьми, а потом идите в замок. Если внутри кто-то есть, мы заплатим за ночлег, потому что двигаться дальше по такой погоде нет смысла… Ева! Забери вещи из кареты.

…Наконец женщины переступили через порог.

Внутри замок оказался таким же, как и снаружи, – старое, мрачное, запущенное здание. Ступени лестницы немилосердно скрипели под ногами, где-то в подполе попискивали мыши.

– Никого, – прошептала Ева, которая шла следом за госпожой.

– Похоже на то, – рассеянно подтвердила Амелия.

Они вошли в большую комнату, должно быть, гостиную. Амелия скользнула взглядом по портретам на стенах, подошла к очагу, потрогала. Очаг был холоден и пуст.

– Похоже, наш друг оказался прав, – проговорила она. – В этом доме давно никто не живет.

Из гостиной они перешли в соседнюю комнату, которая оказалась библиотекой, полной книг. Вытянув из шкафа томик Стерна – французский перевод «Сентиментального путешествия», – Амелия взглянула на дату издания. M.DCC.XC, 1790 год. Стало быть, еще два года назад здесь кто-то жил и даже покупал книги.

– Наверное, они уехали, оставив здесь то, что не смогли увезти, – сказала служанка.

– За границу? Наверное, ты права.

Дверь отворилась, Ева вздрогнула от неожиданности, но это оказался Луи. Его волосы были мокры, плащ блестел от дождя. Он вытер лицо, обеими руками откинул назад волосы и поглядел на Амелию.

– Конюшня пуста, – сказал он. – Здесь точно никто не живет. А это что, библиотека? Много же у них было книг.

– Да, хорошее собрание, – подтвердила Амелия. – Сенека, Платон, Плутарх, Цицерон, энциклопедия, мадам де Севинье, романы, – она поглядела на книгу, которую держала в руках, – Стерн…

– А кто это такой? – не удержался Луи.

– Хороший писатель, – отозвалась Амелия, ставя том обратно на полку. – Большой оригинал… Здесь Лабрюйер, Руссо… Монтескье… опять Руссо… – И совершенно будничным тоном: – Мой отец с ним переписывался, помнится, даже ездил к нему в Швейцарию.

– Правда? – пробормотал Луи, глядя на нее во все глаза.

– О, отец много с кем переписывался. С Руссо, Вольтером, Д’Аламбером… А что тут? – Она обернулась к другому шкафу. – Много мемуаров… стихи… О, а вот и «Вертер». – Она улыбнулась, но ее глаза, как и всегда, когда она улыбалась, оставались серьезными. – Надо же, а я только утром его видела.

– Кого?

– Автора, господина Гёте, – пояснила Амелия. – Он тоже приехал в Верден.

– Зачем? – удивился Луи.

Амелия пожала плечами.

– По его словам, война – это такое событие, которое нельзя пропустить. Он сказал, что пишет сейчас небольшую пьесу для театра[9]. Очень любезный господин.

– Так это он был тогда на мосту? – догадался Луи.

Надо же, знаменитость, европейская величина, а с виду – самый обыкновенный человек. Луи был разочарован. Подумать только, ведь он тоже читал «Вертера», и вот – мало того, что автор ничего особенного из себя не представляет, так еще и не поленился притащиться во Францию, чтобы своими глазами увидеть, как она потерпит поражение.

– Вы нас видели на мосту? – вмешалась Ева. – Так вы что, следили за нами?

Луи ответил ей красноречивым взглядом, который без обиняков говорил, что если бы он и стал следить, то уж точно не за ней.

– Сударыня! – воззвала Ева к хозяйке, оскорбленная до глубины души.

– Хватит ссориться, – вмешалась Амелия. – Нам надо разжечь огонь, приготовить еду и высушить одежду. Ева, ты займешься провизией.

– А он что будет делать? – возмутилась служанка.

– А он пойдет искать дров для очага.

– Лошадей тоже надо накормить, – напомнил Луи, и тут из двери библиотеки потянуло ветерком. Луи машинально оглянулся – и увидел согбенного, дряхлого старика, который стоял на пороге, с любопытством переводя взгляд с одного непрошеного гостя на другого. Возле его ног крутилась черно-белая кошечка.

Первой опомнилась Амелия.

– Ради бога, простите, сударь, за наше вторжение, но с кем имею честь беседовать?

Старик вздохнул. Это был очень просто, почти бедно одетый человек с лицом, изрезанным морщинами. На голове у него был старомодный парик, какие теперь мало кто носил.

– Я Леон, сударыня… Просто Леон. Слуга в этом замке, почитай, уж столько лет… – Он задумался и пожевал губами. – Много, – сказал он наконец.

– А где хозяева? – вмешался Луи. Он вспомнил царившее вокруг запустение, конюшню, в которой не было ни единой лошади, и его удивление начало переходить в гнев. Неужели они уехали и бросили немощного старика одного?

– А хозяева в Англию уехали, – отозвался старик. – В прошлом году. Все надеялись, что вот-вот станет лучше, а оно не становилось. Ну, они собрались и отбыли.

Амелия не верила своим ушам.

– Но вы! Как они могли бросить вас? Почему не взяли с собой?

– Ну кто-то же должен приглядеть за замком, – обидчиво ответил старик. – Вещи тут… книги… мало ли что, вдруг растащат? А вы кто, сударыня, будете? – робко продолжал он. – Стар я стал, не слышу уже ничего…

– Я графиня Амелия фон Хагенау, – представилась молодая женщина, – а это мои люди, Ева и Луи. Мы едем в Амьен, но по шалонской дороге проехать невозможно, она забита беженцами. Вот мы и решили попытаться объехать… А потом полил ливень с градом, и так мы оказались у вас. Но вы не беспокойтесь, Леон. Я заплачу вам за ночлег… хорошо заплачу, – добавила она, волнуясь.

Старик махнул рукой.

– Что вы, сударыня! Не стоит беспокоиться, право же… У нас не гостиница, мы за постой не берем. Оставайтесь сколько вам будет угодно.

– Мы хотели бы разжечь огонь, если вы не возражаете, – заметил Луи. – И если у вас есть овес или хотя бы сено, чем можно накормить лошадей…

Леон задумался.

– Сена осталось немного, – сказал он, – во дворе под навесом. Идемте, я вам покажу. А вы, сударыня, – обратился он к Амелии, – располагайтесь, прошу вас, как дома. Я рад, что ко мне в кои-то веки заехали столь приятные гости… Сюда никто не забредает. Деревенские думают, что я давно умер… ну и бог с ними.

– Как же вы живете? – пролепетала Ева, глядя на Леона во все глаза.

Старик улыбнулся.

– Еды в погребах достаточно, есть и мука, чтобы испечь хлеб, и вино… мне ничего не нужно.

– Но вы же тут совсем один! – вырвалось у Амелии.

– Ну, не то чтобы совсем… ведь есть же Мими, – Леон указал на кошку. – Была у нас и лошадь, но ее угнал какой-то негодяй из деревни… – Он горько покачал головой. – А без людей… что ж, без людей можно обойтись, поверьте мне. – Он обернулся к Луи. – Вы насчет сена спрашивали, молодой человек? Идемте.

Оставшись одни, женщины беспомощно переглянулись.

– Какой ужас, – прошептала Ева. На глазах у нее стояли слезы. – Как они могли так поступить? Это бесчеловечно!

Амелия хмуро поглядела на полки. Да, вот вам и Сенека с мадам де Севинье. И ведь она всегда подозревала, что человек определяется не прекрасными книгами, которые он читает и даже знает наизусть, а лишь своими делами… С точки зрения Амелии, уехать и бросить немощного слугу было отвратительным поступком, и она была совершенно согласна со своей служанкой.

– Когда будешь готовить еду, – сказала она, – не забудь, что нас четверо.

Ева поклонилась и удалилась исполнять хозяйское поручение. Амелия подошла к портрету вельможи, висевшему на стене библиотеки, и долго смотрела на него.

Дверь резко хлопнула, и в комнату стремительным шагом вошел Луи.

– Мне надо поговорить с вами, – начал он, избегая называть Амелию как совершенно не шедшим ей словом «гражданка», так и старомодным «сударыня», против которого бунтовало все его непокорное, свободолюбивое существо.

– Говорите, – велела Амелия.

Луи подошел к ней и стал так близко, что она почти ощущала на лице его дыхание.

– Мне не нравится это место. Мне кажется, что нам лучше убраться отсюда как можно скорее, – сказал он.

– Почему?

Прежде чем ответить, Луи оглянулся, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает.

– Там во дворе могила. И появилась она не так давно.

Глава 7

– Вы не могли ошибиться? – спросила молодая женщина после паузы.

Луи покачал головой.

– Нет. Это плохо выкопанная могила, потому что очень неглубокая. В ней лежит чье-то тело.

– Вы уверены?

Луи раздраженно повел плечом. По правде говоря, Амелии он совсем не хотел говорить об этом, но раз уж она так упорно не желала верить…

– Я видел руку. Вернее, то, что от нее осталось. Я же говорю, могила неглубокая, и…

Он с досадой заметил, что Амелия не слушает его, глядя куда-то в сторону.

– Да, – наконец промолвила она, – тогда это все объясняет.

– Послушайте, – сердито сказал Луи, – место совершенно пустынное, никто не знает, где мы находимся… и сами мы ничего об этом замке не знаем. Пока не поздно, надо уезжать отсюда. Я вывожу лошадей.

– Не стоит, – ответила Амелия, и в ее голосе прозвенели новые, непонятные ему нотки. – Мы остаемся.

– Но могила!

– Вам не стоит волноваться, – с покровительственностью, которая была для него хуже прямого оскорбления, проговорила молодая женщина. – Уверена, Леон нам все объяснит.

– Как такое можно объяснить? – вспылил Луи. – Здесь произошло убийство, если не что похуже! Почему вы не хотите меня слушать? Почему вам вечно надо настоять на своем? Ведь ясно же, что ничего хорошего с нами не будет, если мы тут задержимся!

– Вы считаете меня упрямой, но вы не правы, – спокойно возразила Амелия. – Мы не можем возвращаться под проливной дождь. Нам надо отдохнуть, наши лошади тоже устали. Разожгите огонь в соседней комнате, скоро будем ужинать.

Она хотела выйти, но Луи, которому надоело, что с ним обращаются как со слугой, схватил ее за локоть. Амелия удивленно взглянула на него, и он заметил, как сверкнули ее глаза, – но этого оказалось все же недостаточно, чтобы он пожелал отпустить ее.

– Послушайте, – горячо зашептал он, – я понимаю, с виду он безобидный старик, но что, если на самом деле он в замке не один? Что, если здесь появятся его сообщники, о которых мы ничего не знаем? Безымянная могила – это вовсе не шутки, уверяю вас! Откуда нам знать, что за дела на самом деле творятся в этих стенах? Сегодня вы уже допустили одну ошибку, которая могла дорого вам обойтись. Неужели этого мало?

Амелия высвободила руку и отступила на шаг, вскинув голову.

– И что же за ошибку я успела сегодня совершить? – королевским тоном осведомилась она.

– Вы попросили отпустить этих мерзавцев, – напомнил Луи. По правде говоря, он вообще жалел, что затеял этот разговор.

– Я не люблю, когда вешают людей, – отрезала Амелия. – Действительно, я попросила отпустить четверых, один из которых – вы. Может быть, вас тоже надо было повесить?

Луи растерялся. Она словно нарочно переводила разговор на другую тему, о которой не время было говорить сейчас, когда они находились в подозрительном месте.

– Это глупо, просто глупо, – сердито проговорил он. – Вы хоть понимаете, что бы с вами было, если бы я не подоспел вовремя? Они бы обесчестили вас и убили, вот и все.

– Нет, – коротко ответила она.

– Нет?

– Ничего бы со мной не случилось, даже если бы вас не оказалось рядом. В дороге я всегда держу при себе пистолет. – Луи оторопел. – Поэтому займитесь лучше камином, а остальное предоставьте мне, – закончила она.

И все с тем же далеким выражением лица проплыла мимо него – и скрылась за дверью.

Оставшись один, Луи крепко выругался. Он и не подозревал, что в этой хрупкой, совсем юной женщине таится такое упорство. Но делать нечего: пришлось идти искать дров для очага. Он решил хотя бы не расставаться с саблей на случай, если дело все же обернется плохо.

Через час в гостиной вовсю полыхал камин, и черно-белая кошка, лежа на старом кресле, блаженно щурила на огонь свои зеленые глаза. Комната, притворявшаяся необжитой, неожиданно обрела гостеприимный вид, и при свете стало видно, что ковры на полу, выглядевшие старыми тряпками, на самом деле вытканы с большим искусством, что мебель вся старинная, очень крепкая и прочная, и что царившее здесь запустение было лишь следствием обычной неухоженности. Ева, чье лицо в отблесках казалось красным, накрывала на стол, а Леон сбегал куда-то и принес бутылку, покрытую таким густым слоем паутины, словно над ней поработало не одно поколение пауков.

– 1765, – вздохнул слуга, любовно смахнув паутину с этикетки. – Год смерти его королевского высочества дофина Людовика[10]. – Он покосился на Амелию. – Простите за дерзкий вопрос, но вы, сударыня, как я полагаю, роялистка?

– Нет, – ответила Амелия.

– О! Значит, вы сторонница республики?

– Нет. Я сама по себе.

Пробка оказалась слишком тугой. Луи по просьбе старика открыл бутылку, и вино запенилось в бокалах. Все расселись вокруг стола. «Ни за что не буду пить», – мрачно подумал Луи.

– Я бы хотел предложить тост, с вашего позволения, – заметил Леон, поглядывая на Амелию, которая, судя по всему, занимала его куда больше остальных гостей. – За всех честных людей, каких бы взглядов они ни придерживались. И за всех женщин, – добавил он с улыбкой.

Амелия, которая как раз подносила бокал к губам, замешкалась и поставила его на стол. Невольно Луи насторожился.

– Простите за дерзкий вопрос, сударь, – проговорила она, – но я правильно понимаю, что вы – не Леон?

Некоторое время старик молчал. Затем откинулся на спинку кресла.

– Вы правы, – сказал он. – Я – не он.

– Вы – граф д’Эпири, хозяин этого замка, верно? – продолжала Амелия.

– Как вы догадались? – удивился ее собеседник.

– Я видела портрет. В библиотеке.

– Никогда бы не подумал… – начал хозяин смущенно. – И потом, на нем я гораздо моложе.

– Вы мало изменились, – возразила Амелия. – А Леон – это был ваш слуга?

Граф кивнул.

– Он один остался здесь со мной, когда… Когда все уехали.

– Ваша семья? – вырвалось у Луи. Он начал понимать.

– Да, они уехали в Англию, – ответил граф. – А мы с Леоном остались. Я предложил ему хорошие деньги, но он так и не захотел уходить.

– Что с ним случилось? – спросила Амелия.

– Он умер. – Граф вздохнул. – От старости. Мы были с ним примерно одного возраста… Он служил у меня много лет. Я… я хотел позвать на помощь… кюре и людей из деревни… Но оказалось, что кто-то украл единственную лошадь, которая у нас оставалась. Я бы не добрался до деревни пешком… я слишком стар, поймите. И мне пришлось похоронить Леона во дворе. – Он покосился на Луи. – Боюсь, это плохо у меня получилось. Я понял, что вы заметили могилу.

Все оказалось куда проще, чем воображал человек со шрамом. Луи поглядел на благородное лицо старика, представил себе, каково это – жить в одиночестве в замке на отшибе, когда ветер воет за окнами и дождь хлещет в стекла, и его охватила злость.

– Простите мою прямоту, гражданин, – проговорил он, – но, по-моему, ваши родные – просто сволочи.

– О нет, нет. – Граф покачал головой. – Сын предлагал мне ехать вместе с ним, но я отказался. Дочери уговаривали меня, даже внуки… – Он вздохнул. – Они не хотели уезжать без меня. Но что мне делать в Англии? Я старый человек, сударь, и мне немного осталось. Я хочу умереть в своей стране. Сколько поколений моих предков воевало за нее, и в Столетнюю войну, и после… Думаю, я заслужил это право – уснуть здесь вечным сном. Конечно, когда Леон был жив, было проще. Он приносил из деревни новости, возил газеты, но бог прибрал его. Я не жалуюсь. У меня есть Мими, есть книги. Потом, когда живешь один, многое приходится делать самому, и время идет гораздо быстрее. Я знаю, что моя жизнь подходит к концу, но я к этому готов. – Он поглядел на лицо Амелии и ласково улыбнулся. – Ну вот, сударыня, вижу, что совсем вас расстроил… Давайте лучше ужинать. – Он повернулся к Луи. – Почему вы не пьете? Это прекрасное вино. И вы тоже, мадемуазель Ева… Прошу! За всех вас! Вы замечательные люди, вы навестили забытого старика в его уединении…

– Но вы не можете оставаться здесь, – проговорила Амелия, волнуясь. – Вы же совсем один! Послушайте, сударь, у меня в карете есть место, я могу отвезти вас… У вас же наверняка есть родственники, друзья, хоть кто-то, кто может о вас позаботиться. Вы не можете жить здесь один и просто… просто ждать смерти. Это ужасно!

Однако старый граф только покачал головой.

– Нет, сударыня. Благодарю вас, но я уже сделал свой выбор. Я не сдвинусь с места, я хочу умереть здесь и надеюсь, что так оно и будет. Сейчас неспокойно, и тем редким путникам, которые забредают сюда, я говорю, что я слуга Леон, которого оставили стеречь замок. А теперь скажите мне, что творится в Париже? Я уже несколько недель не имею вестей о том, что там происходит.

Луи объяснил, что в Париже произошло восстание, король заключен в тюрьму, а со стороны прусской границы на столицу движутся войска союзников, которые уже заняли Верден.

– Неужели наши армии настолько слабы, – спросил граф в волнении, – и некому даже противостоять захватчикам?

Стоило Луи упомянуть имя Дюмурье, как у старого графа заблестели глаза.

– А! Дюмурье! Я его помню, он воевал под моим началом в Семилетнюю войну… Ну, с Дюмурье им будет нелегко.

– А я думал, вы роялист и желаете победы союзников, – не удержался Луи.

– Да, я роялист, – просто ответил старик. – Но, сударь, я не верю в добрых соседей, которые просто так помогают тушить пожар. Каждый из них наверняка рассчитывает незаметно стащить при пожаре что-нибудь для себя, а уж когда пылает целая страна… – Он покачал головой.

Они поужинали, и, пока Ева убирала посуду, Амелия повторила свое предложение. Граф вновь ответил отказом. Сколько Амелия ни настаивала, сколько ни убеждала, граф стоял на своем.

– Мы можем завтра поехать в деревню, – наконец сказала она, – и нанять вам слугу, который будет ухаживать за вами.

– И который будет называть меня гражданином и говорить мне «ты», – иронически подхватил граф. – Вы очень добры, сударыня… так же, как и прекрасны. Но я никого не хочу здесь видеть.

Он попросил гостей устраиваться как им будет удобно, пригласил их брать из библиотеки любые книги и удалился в сопровождении Мими.

Луи улегся спать, но сон не шел. Он не мог перестать думать о старике, который сам выбрал свою судьбу и не жаловался на нее. И однажды, когда он будет сходить по лестнице, его хватит удар, и он покатится по ступеням, а у подножия лестницы будет уже мертв. И Мими будет ходить вокруг него и мяукать, а потом убежит в лес, одичает и забудет о нем. И о чем бы ни пытался думать Луи, мысли его неизменно возвращались к этой сцене.

Вконец измучившись, он решил пойти в библиотеку и взять чего-нибудь почитать на ночь. Когда он проходил через гостиную, от камина все еще веяло теплом, и в глубине дотлевали последние угли. В библиотеке при свете свечи Луи разглядел корешок той книги, которую вертела в руках Амелия, и вытащил том из шкафа. Раз она сказала, что автор хороший писатель, стоило познакомиться.

Возвращаясь через гостиную, Луи задержался у камина, чтобы погреть озябшие руки, и тут его внимание привлекли обгоревшие клочки бумаги между угольев. Вспомнив, что после ужина Амелия и Ева надолго остались в гостиной одни, он вытащил все, что пощадил огонь, и унес добычу к себе.

Судя по всему, в камине жгли бумаги нескольких видов, и на долю Луи достались кусок документа с печатью и некий список имен. Список почти целиком погиб, и все же Луи нахмурился, увидев на крошечном обрывке слово «лорд» и на другом обрывке пояснение «англичанин». Кроме них, можно было прочесть имя Никола и две «де», относящиеся к каким-то дворянским фамилиям.

«И все-таки что-то с ней не так», – подумал Луи, как следует разглядев свою находку.

Документ, который Амелия позаботилась сжечь в камине, был не чем иным, как паспортом на ее имя. Все вместе – какой-то список лордов и дворян (наверняка роялистов), а в особенности сожженный паспорт – отдавало нехорошей тайной, секретной миссией, да попросту шпионажем, который в XVIII веке не вызывал у приличных людей ничего, кроме брезгливого отвращения.

«Вот те на!» – грустно сказал себе Луи. Он вспомнил зеленые глаза Амелии и вздохнул.

И тут до его слуха донеслись какие-то странные звуки, не то всхлипы, не то стоны, так что он даже поднялся с места и на цыпочках, не взяв с собой свечу, выскользнул из комнаты.

Чем ближе он подходил к тому месту, откуда шел звук, тем более убеждался, что это кто-то плачет навзрыд, и даже не плачет – захлебывается слезами так, словно разрывается сердце.

Дверь была приотворена, и Луи бросил взгляд внутрь. Теперь он точно знал, кто именно так плакал, но это ничего не объясняло. Не смея войти (он был уверен, что его бы все равно прогнали прочь), он вернулся к себе и остаток ночи ворочался, пытаясь уснуть.

На душе было тревожно.

Глава 8

На следующий день путешественники попрощались с хозяином, который объяснил, как добраться до Реймса. Амелия повторила свое предложение отвезти графа куда он пожелает, но старик, как и вчера, ответил отказом.

Дорога, ведущая в Реймс, опять оказалась заполнена экипажами. Люди покидали насиженные места из страха перед пруссаками. Кое-где попадались группы солдат, дезертировавших из французской армии, но никто даже не пытался их задержать.

– Что будем делать? – спросил Луи у Амелии, когда им пришлось остановиться из-за повозки, которая опрокинулась где-то впереди и перегородила путь.

– Попытаемся объехать, – ответила молодая женщина, – а там видно будет.

И они опять стали пробираться окольными путями, но дорога становилась все уже. Карета перевалила через шаткий мостик и въехала в лес. Наконец Луи остановил лошадей.

– Предлагаю вернуться, – сказал он. – Так мы только время потеряем.

Амелия вышла из кареты и огляделась. Над головой чирикали птицы, белка, завидев людей, молнией взвилась вверх по стволу. Столбы солнечного света расходились до самой земли, в них плясали золотые пылинки и таинственно мерцали нити паутины. День явно обещал быть куда более пригожим, чем вчерашний, и только несколько туч на небе напоминали о том, что гроза может вернуться.

– Сначала поедим, – распорядилась Амелия. – А там будет видно.

Луи не стал спорить. Ева, кряхтя, выбралась из экипажа. От тряской дороги у нее болело все тело, но ведь госпожа не жаловалась, значит, она тоже не имела права жаловаться.

– Я пойду посмотрю, что да как, – объявил Луи и исчез.

Он вернулся через несколько минут и доложил, что неподалеку есть ручей и что неплохо бы напоить коней. Амелия не стала возражать, и Луи распряг лошадей и повел их к ручью. Свою тоже забрал с собой.

– А он хорошо управляется, – заметила Ева. – Не хуже покойного Якоба.

Она достала еду, расстелила на траве скатерть и принялась резать колбасу и пирог. Вскоре Ева объявила, что все готово и можно есть.

– Надо позвать Луи, – сказала Амелия. – Я схожу за ним.

Ручей плескался по камням, глубиной он был по колено, не больше. Лошади, наклонив свои красивые шеи, пили воду, и только светлая, подняв голову, вопросительно смотрела на Луи, который о чем-то говорил, начищая ей бок скребницей.

– Ничего я в женщинах не понимаю, – жаловался он. – Только вот эти глаза… эх! – Он вздохнул. – Как ты думаешь, они нарочно так смотрят, чтобы мы окончательно голову потеряли, или это нам только кажется? Иная посмотрит – и от нее только подальше убежать охота. И вроде красивая, и все при ней, а все равно – душа не лежит. А вот она… Как только она появилась, я даже перестал жалеть, что попался. Если бы только я мог понять, что все это значит…

– С кем это вы разговариваете, Луи? – прозвенел голос позади него.

Луи вздрогнул и уронил скребницу. Поднимая ее, он сконфузился и покраснел. Амелия, стоя в нескольких шагах, спокойно смотрела на него.

– Я… в общем-то…

– Вы, похоже, любите лошадей, – заметила она с подобием улыбки.

– Я? Ну, да… я еще в детстве был в Версале мальчиком при конюшне… – Он запнулся. – Привык к ним. И отец, он тоже был конюх… Ну и, словом…

Все это было совершенно лишнее, и ничего ему не давала его несвоевременная откровенность. Он сознавал, что, наверное, окончательно уронил себя в глазах молодой женщины, чей отец переписывался с самыми знаменитыми философами, и злился на себя – оттого, что в ее присутствии стыдился своего происхождения, оттого, что понимал, что не имеет никакого права его стыдиться, и оттого еще, что отчаянно перед ней робел. Обычно слова так и сыпались у него с языка, но в присутствии Амелии он терялся, сам не зная отчего.

– А ваша мать? – спросила она. – Кто она?

Луи дернул плечом.

– Я ничего о ней не помню. Она умерла, когда мне было года два. Меня воспитывала тетка.

– Она заменила вам мать?

– Какое там, – фыркнул Луи, – через день тумаки и попреки, что я сижу у нее на шее… я уж не чаял, куда сбежать от этакой заботы. А у отца была своя жизнь.

Он поглядел на Амелию, увидел на ее лице знакомое ему далекое выражение – и рассердился на себя еще больше.

– Откуда у вас этот шрам? – внезапно спросила она.

Луи насупился.

– Получил, – нехотя буркнул он. – На дуэли.

– Вот как? И из-за чего же вы с ним дрались?

– Из-за того, что он был сволочь. Вот так.

– И вы его убили?

– Нет, – с сожалением отозвался он, – не успел. Только покалечил… так, слегка. Но он это заслужил.

– Значит, не зря Ева вас боится, – заметила Амелия. – Она говорит, что вы опасный человек.

– Это я ее боюсь! – возмутился Луи.

Если бы его приятель Франсуа услышал эту шутку, он бы покатился со смеху; но на Амелию эта фраза не произвела ровным счетом никакого впечатления. И опять он видел перед собой это отрешенное красивое лицо – настолько отрешенное, что иногда его так и подмывало схватить ее и хорошенько встряхнуть, чтобы она взглянула на него по-другому, хоть с гневом, хоть с раздражением, но иначе.

«Я осел», – подумал он обреченно. Какого черта, в самом деле, он распустил язык? К чему ей знать о его тетке, об отце, о его жизни вообще? Все равно она никогда его не поймет, как и он ее. Да и не захочет понять.

– Ева приготовила еду, – сказала Амелия. – Она нас ждет.

Они поели, а потом двинулись дальше. Пару раз сбились с дороги, но к вечеру все же добрались до Реймса, где с большим трудом отыскали место в гостинице. Город был полон самых фантастических слухов – что Дюмурье уже удрал к врагам, подобно тому, как до него это сделал Лафайет, что в Париже вскоре вернут короля, а сторонникам свободы по старинке отрубят головы, не прибегая к гильотине. Но Амелию интересовало лишь, где найти стекольщика. Утром, едва заменив в карете треснувшее стекло, они снова тронулись в путь.

…Гром взорвался яростной канонадой, оглушил путешественников и покатился над землей, огрызаясь и ворча. Дождь, который хлестал отвесными струями, припустил еще чаще.

– Надо возвращаться в Реймс! – крикнул Луи.

Уже когда они покидали город, тучи налились свинцом и обещали скорую грозу. И в самом деле, стоило путешественникам отъехать от города меньше чем на два лье, хлынул дождь, и какой! Он превратил дорогу в жижу, в которой увязали лошади, ослепил кучера и, с яростью молотя по верху экипажа, почти оглушил обеих женщин. Вдобавок ко всему Луи умудрился сбиться с дороги, и теперь он даже не знал, в каком направлении они движутся.

Амелия крикнула что-то, но в реве грома он не расслышал ее ответ.

– Что? – крикнул Луи.

– Едем дальше! – донеслось до него.

Луи уже понял, что спорить с Амелией бесполезно. Бурча себе под нос разные слова, которые обычно отсутствуют в словарях французского языка, он хлестнул лошадей. Недовольно мотая головами, они перевалили через мост.

– Кажется, мы остановились, – заметила Ева, видя, что пейзаж за окном не меняется. Карета несколько раз дернулась и застыла на месте. Снаружи по-прежнему лил дождь.

Лошади храпели и фыркали. Амелия приотворила дверцу и высунулась наружу.

– Что там, Луи? – крикнула она, видя, что он стоит возле кареты и смотрит куда-то вниз.

– Я же предупреждал, что надо возвращаться! Мы завязли!

– То есть как? – пролепетала Ева.

– Карета застряла в грязи, вот что, – с досадой ответил Луи. – И я не могу сдвинуть ее с места.

Прежде чем он успел шевельнуться, Амелия распахнула дверцу и соскочила на дорогу, прямо в грязь.

– О боже, – беспомощно прошептала она, видя, что колеса ушли в вязкую жижу почти по самую ось.

У Луи вертелось на языке много разного – о том, что он предупреждал, сулил неприятности, и теперь, когда самое скверное все-таки произошло, это случилось исключительно по вине Амелии. Но он увидел ее потерянное лицо, по которому текли струи дождя, и прикусил язык, решив приберечь свое красноречие до другого раза.

– Может быть, если облегчить карету, мы сумеем выбраться? – предложила Амелия. – Ева!

Служанка вышла из кареты, вытащила оттуда кое-что из вещей, Луи стал тянуть лошадей за собой – бесполезно: с громким вздохом колеса вновь провалились в грязь.

– Черт! – выпалил Луи. Оглянувшись, он увидел Еву, которая смотрела на него с осуждением. – Только сказал, а он уже здесь.

Амелия распрямилась, как струна, глаза ее сверкнули.

– Перестаньте обижать ее, – сердито сказала она. – Если вы думаете, что достойно смеяться над человеком, который выглядит не так, как все, то заблуждаетесь.

Луи не мог не признать, что она права, и, смирив свой нрав, пробурчал нечто, что могло сойти за извинение. Он вновь попытался вывезти карету на ровную почву, но даже когда Ева попробовала подтолкнуть экипаж сзади, у них ничего не получилось.

– Влипли, – констатировал Луи.

– Что же нам делать? – спросила Амелия, оглядываясь.

Мост остался позади, слева и справа виднелись купы деревьев, а справа в отдалении за ними к тому же что-то темнело, но была ли это крыша дома или просто большое дерево, сказать было сложно.

– Возвращайтесь в карету, – сказал Луи. – Вы промокнете.

Амелия посмотрела на него так, словно он предлагал ей нечто очень странное.

– Я не хочу, – ответила она.

Луи вздохнул.

– Хорошо. Теперь вот что мы можем сделать. У нас есть моя лошадь, я сяду на нее и поеду за помощью, а вы оставайтесь здесь.

Это было вполне разумное предложение, но он почему-то был уверен, что она ответит отказом.

– Ева останется в карете и будет стеречь вещи. А мы поедем за помощью.

Луи нахмурился.

– Вы мне не доверяете? По-вашему, я могу сбежать и бросить вас здесь?

– Дело не в этом, – спокойно возразила Амелия. – Не думаю, что в такой дождь нам согласятся помочь бескорыстно. Придется договариваться… Ева! Подай мне кошелек.

Ева протянула ей кошелек и забралась в карету. Луи принялся отвязывать свою лошадь.

– Что вы делаете? – спросила Амелия.

– Вы же не можете идти пешком, – сердито сказал Луи. – Садитесь на нее, и идем.

Показалось ли ему или в ее лице и впрямь промелькнул страх?

– Я не сяду на лошадь, – резко проговорила Амелия. – Нет!

Луи поглядел на нее, понял, что она не переменит своего решения, и стал привязывать лошадь обратно.

– Вы можете ехать верхом, если хотите, – прибавила Амелия.

– Ну да, когда вы идете пешком, – обидчиво возразил он. – Наденьте хотя бы плащ. Вы намокнете.

– Ну и пусть, – отрезала она. – Ева! Ты остаешься. Мы скоро вернемся.

Дорога разъезжалась под ногами. От дождя в лужах вздувались пузыри, которые тотчас же лопались. Амелия шла впереди, но Луи без труда нагнал ее и набросил ей на плечи свой плащ.

– Зачем вы едете в Амьен? – спросил он, глядя ей в глаза.

Она взглянула на него удивленно, но от плаща отказываться не стала.

– Это не должно вас интересовать.

Он снова почувствовал себя слугой, которого ставят на место. Дорога пошла в гору, и идти по ней становилось все тяжелее.

– Может быть, вам вообще не стоит туда ехать? – выпалил он.

– Почему вы так думаете?

– Я слышал, как вы плакали ночью, – проговорил Луи, волнуясь. – У вас совсем не счастливый вид.

– Я не плакала, – отрезала Амелия.

– Но я слышал своими ушами…

– Вы ошиблись. Это была Ева.

Луи догнал ее и забежал вперед нее.

– Я видел, – упрямо проговорил он. – Это были вы. Так зачем вы едете в Амьен?

На сей раз она отвернулась.

– Я должна, – сказала она наконец.

– Почему?

– Я дала слово.

– Кому? – Он ничего не понимал. – Что это за слово, если из-за него вы сама не своя? Зачем вам ехать туда, куда ехать не хочется?

– Потому что я дала слово. Я поклялась.

И по ее лицу он понял, что она больше ничего ему не скажет. Он ломал себе голову. Что за слово она могла дать? Кому? Или она попала в какую-то скверную историю – иначе зачем бы ей рыдать тогда ночью в замке, и так страшно, как будто у нее душа рвется на части?

– Я могу чем-нибудь вам помочь? – спросил он.

Но Амелия мотнула головой.

– Нет. Мне никто не может помочь.

Она подняла руку и вытерла щеку.

– Вы плачете? – забеспокоился Луи.

– Нет. Это всего лишь дождь.

Где-то вдали блеснула молния, через несколько секунд глухо и грозно заурчал гром. Бок о бок Амелия и Луи прошли последние шаги – и оказались возле ограды, увитой плющом, за которой росли розовые кусты. Луи поднял голову, увидел большое здание с крестом над главным входом, окруженное конюшнями и более мелкими зданиями, и помрачнел.

– Это монастырь, – сказал он.

– И что? Попросим помощи у настоятеля или настоятельницы.

– Ах да, вы же, наверное, не знаете… – протянул Луи. – Все монастыри распущены, а их имущество продано.

Амелия немного подумала.

– Что ж… Тогда попросим помощи у нового владельца.

Но попросить не получилось. На их стук из-за ворот послышался злобный лай, и огромный пес стал бросаться на ограду, бренча цепью. Его глаза налились кровью, из пасти свисала слюна. Амелия отшатнулась. Она не боялась животных, но это определенно внушало страх.

– Славный песик, – мрачно сказал Луи. Он повысил голос: – Эй, есть тут кто-нибудь?

Никто не ответил. Амелия беспомощно оглянулась на своего спутника.

– Похоже, придется возвращаться, – сказал Луи. – Не расстраивайтесь, все равно что-нибудь придумаем… Идите вперед, я вас догоню.

Пес глухо зарычал и вновь стал кидаться на ограду. Убедившись, что Амелия отошла, Луи подскочил к ограде и, просунув сквозь нее руку, рванул на себя ветку розового куста, на которой оставался один-единственный белый цветок. Вне себя от бешенства цербер ринулся на него. Отдерни Луи руку долей секунды позже, пес наверняка отгрыз бы ему кисть, но Луи не зря был известен своей ловкостью. Он отскочил на дорогу вместе с похищенной веткой, а пес принялся лаять так яростно, словно хотел поднять на ноги весь ад.

– Ты мне напоминаешь одного моего знакомого, – сказал Луи на прощание, – такого же злобного и такого же глупого. Жаль, что ты с ним не встречался: вы бы составили отличную пару!

И, смеясь от души, он двинулся вслед за Амелией, на ходу обрывая с ветки розу. То, что шипами он поранил себе руку, в счет, разумеется, не шло.

Амелия оглянулась, пытаясь понять, куда Луи мог запропаститься. Дождь стал стихать, и она с облегчением подумала, что скоро все кончится, но не тут-то было. Страшный раскат грома потряс землю, и Амелия увидела, что в высокий вяз, который рос возле дороги, ударила молния. Дерево застонало, по ветвям его пробежали языки огня. Молния расколола ствол надвое, и одна его половина рухнула на дорогу, продолжая пылать.

Чувствуя, как под ногами колеблется земля, Амелия затрепетала. Луи схватил ее за руку и стащил с дороги.

– Там за деревьями какая-то хижина; бежим! Оставаться здесь слишком опасно.

Это оказалась не хижина, а старый полуразрушенный амбар, где пахло сеном и на балке дремала сова. Учуяв посторонних, она приоткрыла желтые глаза, встряхнула крыльями и вновь задремала. Впрочем, по крайней мере, здесь было сухо, и Амелия сбросила плащ.

– Что это? – спросила она, указывая на розу, которую Луи держал в руке.

Он покраснел.

– А… Это вам.

Она хотела отказаться, но вспомнила, где видела эту розу, и поняла, что именно он сделал, чтобы ее добыть.

– Благодарю вас, – неловко проговорила она.

Забирая цветок, она мимоходом коснулась его пальцев – и только тут заметила на них кровь.

– Вы поранились, – сказала она.

– Да, – ответил он. И безрассудно, не размышляя, просто потому, что на долю секунды ее рука задержалась в его руке, поднес ее пальцы к губам.

А потом он увидел ее глаза – зеленые, околдовывающие, мерцающие – и сгинул в них, увлекаемый безоглядной страстью, которая сжигала его изнутри. Он целовал ее мокрое лицо, лепестки губ, белую шею; он запутался в ее волосах, которые пахли дождем, в ее руках, в мокрой одежде, которая льнула к телу. Весь мир, кроме нее, перестал существовать; и каждый удар сердца был как удар молнии, и в груди у него словно распускалась пылающая роза.

Глава 9

Ева смотрела в окно кареты, по которому ползли струи дождя. По ее подсчетам, прошло больше часа с тех пор, как госпожа и конюх отправились искать помощь. Но вот до нее донеслось шлепанье чьих-то шагов по лужам, и она насторожилась.

Дверца распахнулась, и Амелия забралась в карету. На лице ее было привычное отрешенное выражение, разве что чуть более замкнутое, чем обычно, – но служанка приписала это тому, что шел проливной дождь и вообще все сегодня было против них.

– Вы нашли людей, сударыня? – спросила Ева. – Они помогут нам?

Амелия ответила не сразу.

– Там монастырь, который кто-то купил. А во дворе огромная цепная собака. Новые хозяева не стали выходить. – Она поморщилась. – Луи садится на коня, он поедет в деревню за помощью.

Дождь прекратился, а потом прибыли деревенские молодцы, которым Луи посулил хорошие деньги, если они помогут вытащить карету. Это оказалось не так легко, на вызволение экипажа ушел почти час. Наконец Луи сел на козлы, Амелия расплатилась со своими спасителями, а один из деревенских сел на лошадь и поехал показывать дорогу, которая ведет в Лан, чтобы дама, которая заплатила им настоящим золотом, а не презренными ассигнатами[11], не заблудилась еще раз. В четвертом часу дня карета уже въезжала в город.

Здесь с гостиницами дело обстояло гораздо лучше. Амелия помылась, переоделась, села у окна, за которым виднелся кусок нарядной белой церкви, и задумалась. Вошедшая Ева справилась, не нужно ли чего-нибудь ее госпоже.

– Нет, – ответила Амелия. – Наверное, я лягу отдохнуть. Попроси, чтобы меня не беспокоили.

Ева вышла, а молодая женщина легла в постель и закрыла глаза, но было слишком рано, и сон не шел к ней. «Главное – добраться до Амьена… Догадалась ли Ева? Нет, конечно, она слишком ко мне привязана… Но я не должна была делать этого. Это безумие… дождь сводил меня с ума, и я потеряла голову… потеряла… потеря…»

Спальня куда-то уплыла, а вместо нее возникла большая, светлая комната с камином. Амелия стояла возле двери, пытаясь выйти, – но ей не позволяли.

– Я хочу видеть его!

– Поверьте, вам не стоит этого делать, сударыня…

– Пустите меня! Пустите! Я должна его видеть!

Внезапно комната изменилась, и Амелия увидела, что вокруг нее стоят шкафы, как в библиотеке того старика, графа д’Эпири… Шкафы беззвучно повалились, а в следующее мгновение из пасти камина на Амелию хлынул кровавый поток. Она закричала…

– Сударыня! – Ева трясла ее за плечо, лицо у служанки было испуганное. Амелия прикрыла рукой глаза, собираясь с мыслями.

– Мне приснился сон. Всего лишь сон.

– Луи хотел вас видеть, – проговорила Ева. – Я сказала, что вы велели вас не беспокоить.

Амелия мрачно посмотрела на нее.

– Что ему надо?

– Он хотел знать, в котором часу мы отправимся завтра утром, – удивленно ответила служанка.

– А, – неопределенно протянула Амелия. Она немного подумала. – Я хочу поговорить с хозяином. Его зовут Бертен, верно?

– Да, сударыня. Позвать его?

Разговор Амелии с Бертеном получился не слишком продолжительным, и содержание его осталось для посторонних тайной. Известно, впрочем, что после него хозяин написал некую записку, которую попросил отнести своему зятю. Мальчик принес ответ менее чем через час, и хозяин вновь поднялся к Амелии.

– Он согласен, – объявил Бертен.

– Очень хорошо. Передайте ему, чтобы он был готов выехать завтра в восемь.

Луи поднялся рано утром. Он хотел отправиться в конюшню, проверить, как там лошади, но тут к нему заглянула Ева.

– Госпожа хочет с тобой поговорить.

Едва услышав, что его зовет Амелия, Луи просиял и тотчас же направился к ней.

– Ты хотела меня видеть? – спросил он.

Амелия сидела за столом в простом платье, которого он прежде на ней не видел, и он подумал, что оно ей очень идет. Он хотел поцеловать ее руку, но рука выскользнула из его пальцев, и опять он натолкнулся на отрешенный, упрямый взгляд. На краю стола лежал кошелек, который он успел вчера заметить в ее руках.

– Возьмите, – сказала она. – Надеюсь, этого хватит.

Ничего не понимая, он взял кошелек, увидел внутри него золотые монеты – и догадался. Его лицо дрогнуло, но он отказывался верить, что все кончится именно так, как и должно кончиться между госпожой и слугой, который ей не пара.

– Что это значит? – тихо спросил он.

Амелия отвернулась.

– Я наняла другого кучера, зятя хозяина. Он доставит нас с Евой в Амьен. А вы свободны.

– Ты не можешь поступить со мной так, – прошептал Луи. Он был очень бледен. – Что я тебе сделал? В чем был неправ?

– Не смейте говорить мне «ты», – проговорила Амелия, и по тому, как сверкнули ее глаза, он понял, что и впрямь все кончено. – Вы ни в чем не виноваты. Это была моя ошибка, но она не повторится.

– Это не ошибка, – горячо возразил Луи. – Я люблю тебя… вас. Не надо… не надо со мной так.

Все-таки она была сделана не из камня. На мгновение в ее лице что-то дрогнуло, и он уже воспрял духом, надеясь, что ему удастся ее переубедить… Но она только покачала головой.

– Вы ничего обо мне не знаете. Поверьте, так будет лучше. Я всем приношу несчастье. Я… – Она запнулась. – Так этого хватит? – спросила она, кивая на кошелек.

Этого уже он не мог стерпеть.

– Да пошла ты к черту! – в бешенстве выпалил он и, схватив кошелек, швырнул ей под ноги – так, что монеты рассыпались и затанцевали, кружа по всей комнате. И Амелия, несмотря на все свое самообладание, все-таки вздрогнула, когда за ним с грохотом затворилась дверь.

Ничего не видя перед собой, он слетел по лестнице, вбежал в конюшню, сел на свою лошадь и поскакал прочь – подальше от Лана, от своей судьбы, от этой лицемерной дряни, которая разбила ему сердце и втоптала его в грязь, так, словно он был слуга, существо второго сорта, которое и человеком-то является по недоразумению.

За городом он остановился. Он задыхался, сердце в груди было тяжелым, словно камень, перед глазами мельтешили кровавые колесницы. В ярости он ударил себя кулаком в лоб и выругался.

Он был оскорблен тем, как с ним обошлись, но едва ли не больше он был оскорблен самим собой – тем, что, несмотря ни на что, не мог перестать думать об Амелии, о ее тающих глазах и нежном лице. И чем дальше он уезжал, тем мучительнее ему хотелось вернуться.

Он покружил на месте, дергая поводья, так что его лошадь стала недовольно мотать головой, но наконец решился и двинулся обратно.

«Придумаю что-нибудь… попрошу прощения… Мне без нее не жить».

Завидев напротив церкви знакомую вывеску гостиницы, он воспрял духом, спрыгнул с лошади и взбежал по ступеням.

Лестница, удивленное лицо хозяина, который шел по коридору, дверь ее комнаты и вот…

В окно смотрелся хмурый сентябрьский день. Комната была пуста. Он опоздал.

Он закрыл за собой дверь и привалился к ней спиной. Обыкновенная комната, не слишком чистая, и кровать узкая, а стол хромает на одну ножку – он только сейчас это заметил. Ничто здесь не напоминало об Амелии, и даже запах ее духов растворился, исчез бесследно, словно ее никогда здесь и не было.

Пора было уходить. Опустив глаза, Луи заметил, как на полу что-то тускло блеснуло. Он присел и извлек из щели между половицами золотую монету – одну из тех, которые он бросил ей под ноги, когда они расстались, ее прощальный оскорбительный дар. Но теперь Луи не ощущал ничего, кроме тихой грусти. В конце концов, эту монету она держала в руках, этот золотой кружок сохранил тепло ее пальцев. Он поднялся и спрятал монету в карман.

– Все в порядке, гражданин? – спросил хозяин, когда Луи вышел из комнаты.

– Лучше не бывает, – буркнул тот.

Стремительным шагом он спустился по лестнице, вскочил на лошадь и покинул Лан. Вскоре он был уже на дороге, которая вела на юго-восток, туда, где среди лесов его ждала Арденнская армия, из которой он прибыл сюда.

А Амелия вечером того же дня велела кучеру остановиться, не доезжая до Амьена, и свернуть к небольшому замку с четырьмя зубчатыми башнями по углам.

– Что вам угодно? – настороженно спросил старый слуга, открывший дверь.

Прежде чем ответить, Амелия оглянулась на Еву.

– Я графиня Амелия фон Хагенау, – сказала она, – невеста виконта Оливье де Вильморена. Я приехала к своему жениху. Он написал мне, что будет в этом замке… по крайней мере, я так его поняла. Он здесь?

– Боже мой! – воскликнул слуга, пораженный до глубины души – Сударыня! Какая честь для нас! Конечно же, мы слышали о вас от господина виконта! Проходите, прошу вас! А это ваша служанка? Мы очень, очень рады видеть вас! Особенно в это время, которое дает так мало поводов для радости… Прошу вас следовать за мной!

И Амелия с Евой оказались в уютной гостиной, где в большом кресле сидел седовласый господин лет пятидесяти и вслух читал круглолицей молодой женщине какой-то роман.

При появлении Амелии господин опустил книгу и поднялся с места. Молодая женщина тоже встала.

– Господин маркиз, – торжественно откашлявшись, произнес слуга, – это графиня Амелия фон Хагенау, невеста господина виконта!

– Александр, маркиз де Доль, – представился господин, целуя руку Амелии. – А это Анриетта де ла Трав, моя племянница. Счастлив приветствовать вас под этим скромным кровом! – Он шутливо развел руками.

– А где Оливье? – еле слышно спросила Амелия. – Я думала, мой жених…

Она не закончила фразу. Маркиз пристально поглядел на ее лихорадочно блестевшие глаза, на красные щеки и слегка нахмурился.

– Я вижу, вы устали с дороги, – сказал он. – Лоран покажет вам комнаты. К сожалению, в связи с недавними прискорбными событиями у нас осталось очень мало слуг, но, может быть, оно и к лучшему. Меньше посторонних ушей, – закончил он с улыбкой. – Что же до виконта, то, я уверен, Анриетта сможет вам лучше меня рассказать, где он сейчас находится. Все дело в том…

Но Амелия не слышала конец фразы любезного господина. Прежде чем Ева успела ее подхватить, она упала на пол в глубоком обмороке.

Часть вторая

Девяносто третий год

Глава 1

В начале апреля 1793 года двое всадников возвращались из Парижа в Амьен. Тот, что ехал слева, был черноволос, с голубыми глазами и выразительным, хорошо вылепленным лицом. Тот, что скакал справа, был белокур и ладно скроен, но на лице его лежала печать заботы. Стоит также отметить, что оба всадника находились в самом расцвете молодости – каждому из них еще не исполнилось и двадцати пяти лет.

После Сен-Кантена, когда дорога пошла посвободнее, блондин оглянулся и, видя, что их никто не может услышать, заговорил громче.

– Вся надежда на то, что эту гнусную республику удастся прикончить в этом году. Кто мог подумать, что прославленный воин герцог Брауншвейгский окажется обыкновенным старым болваном! Вся Франция лежала у его ног, ему было достаточно сделать одно движение, чтобы вернуть закон в эту страну и восстановить монарха в его правах. Но старый глупец медлил и медлил, пока не оказалось слишком поздно: Дюмурье соединился с армиями Келлермана и Бёрнонвиля и дал ему решающий бой при Вальми. Как, как Дюмурье сумел сделать это? Со своей армией оборванцев, которых было меньше, чем закаленных пруссаков герцога, он нанес ему поражение и заставил уйти из Франции! Объясни мне, Арман, как такое возможно? Как герцог мог все потерять?

Черноволосый Арман только пожал плечами.

– Ты знаешь, Оливье, случается и так, что великие полководцы проигрывают решающие битвы, – сказал он. – Бывает и обратное – когда вроде бы посредственный человек обнаруживает искру гения, и как раз тогда, когда это нужнее всего. Мне кажется, с Дюмурье тоже произошло нечто подобное.

– Но ведь битва при Вальми не стала для союзников катастрофой! – вскричал Оливье. – Не настолько велики были потери, чтобы столь мощная армия не могла двигаться дальше!

– Ты забываешь о погоде, – напомнил Арман. – Само небо было тогда против нас, все время шли ужасающие ливни. А Дюмурье оказался вовсе не глуп и к тому же приказал своим людям отобрать у крестьян все припасы. Пруссакам просто было нечего есть, они мерзли и погибали от холода и болезней. И поэтому им пришлось уйти.

– Ты говоришь так, как будто дождь лил только на союзников, а синие были от него избавлены, – парировал Оливье. – И у них тоже было туго с припасами, и им тоже порой было нечего есть, но ведь они победили!

– Дело ведь не только в Вальми, – сказал Арман. – Россия воспользовалась тем, что происходит во Франции, и снова начала перекраивать Польшу. А Австрия и Пруссия не могли остаться в стороне, раздел затрагивал их интересы. Поэтому им пришлось выбирать – Польша или поход на Париж.

– Но ведь они все-таки пришли во Францию не для того, чтобы бесславно проиграть одну битву и удалиться! Почему герцог медлил? Зачем остался в Вердене, вместо того чтобы сразу же идти на Дюмурье? Если бы герцог не дал Келлерману время подойти со своими войсками, ведь ничего этого не случилось бы, пойми! Ни Вальми, ни позора отступления, ни пятна, от которого герцогу теперь уже не отмыться! А так – парижские негодяи сразу же везде раструбили о победе и в тот же день провозгласили республику.

Арман помрачнел.

– Если бы только это… Но они казнили короля.

– Да, этот год начался скверно, – подтвердил Оливье. – Сначала казнь короля, потом – победы Дюмурье в Бельгии, который сумел перевести войну за границу. Но, хвала небесам, нашлась управа и на этого недомерка.

– Да, он был достаточно хорош, пока побеждал, – усмехнулся Арман, – но стоило ему оступиться, и его враги сразу же подняли голову. Ты же видишь, Оливье, эта республика – свора презренных людишек, которые не имеют никакого понятия о государственном устройстве, но все, вплоть до последнего лавочника, рвутся к власти. Теперь Дюмурье обвинили в измене, а ты понимаешь, что это значит по нынешним временам.

– О да, скорый суд и еще более скорую расправу, – ответил Оливье. – Если ты проиграл битву, ты изменник; если ты к тому же носишь дворянскую фамилию, ты изменник вдвойне, и тебе самое место на эшафоте. А я так скажу, Арман: пусть! Чем гнуснее будут действия этого правительства, тем быстрее народ от него отвернется и тем легче нам будет вернуть трон Людовику XVII, законному наследнику своего несчастного отца. Кроме того, тот, кто пострадал за то, что сражался на стороне революционеров, и впрямь изменник, – уже потому, что предал своего короля. Так что все справедливо, Арман, все именно так, как и должно быть.

– Возможно, – отозвался Арман, – тем более что история учит нас, что такие драконовские меры говорят на самом деле о великой слабости. Похоже, что и в самом деле дни республики сочтены.

– И слава богу, – объявил Оливье. – Потому что лавочники не умеют воевать. Произносить речи, убивать в тюрьмах священников, посылать на казнь – сколько угодно. Но воевать они не умеют, и в этом наше спасение.

– Что ты собираешься делать? – спросил Арман.

– Я получил письмо от Ларошжаклена, он предлагает мне ехать в Вандею и бить синих под его началом. Он мой родственник, и мы прекрасно знаем друг друга, но меня смущает, что в его войске сплошные крестьяне. Кроме того, в Париже со мной связался наш друг из Кобленца, и это может оказаться гораздо интереснее. Его человек будет в Амьене, и мы договорились о встрече в известном тебе месте.

– Мне показалось, ты не хотел уезжать из Парижа, – заметил Арман. – Это, случаем, не из-за Терезы?

Оливье покачал головой.

– Нет, из-за моей невесты.

– Невесты? – Арман озадаченно нахмурился. – Постой, это та немка, которую тебе сосватали, потому что ее мать и твой отец состояли в родстве?

– Да, ее мать – француженка, – подтвердил Оливье. – Но ее отец передумал и выдал дочь замуж за какого-то графа, а потом граф умер. Мой отец тогда был серьезно болен, он настаивал, чтобы я написал ей, выразил свои соболезнования. Все-таки она из очень хорошей семьи… и к тому же вовсе не бедна.

– И мне пришлось отдуваться за тебя, – засмеялся Арман. – Я писал эти чертовы письма, пока ты приятно проводил время с Терезой.

Оливье иронически покосился на него.

– Черт бы побрал тебя с твоим эпистолярным стилем, Арман!.. Не сердись, но, похоже, она приехала сюда только из-за этого.

Арман распрямился в седле.

– Что?

– Я же тебе сказал. Ее родители умерли от оспы, она осталась одна и приехала сюда, во Францию. Каким-то образом ухитрилась добраться до Амьена, и это в самый разгар войны с пруссаками, представляешь?

– Ох, – промолвил Арман. Он явно был обескуражен. – Мне очень жаль, Оливье, что все так получилось. Ты ведь никогда не собирался на ней жениться.

– Да, но мой отец уже давно все решил, – поморщился Оливье. – А потом ее отец передумал, потому что я оказался для нее недостаточно богат. Теперь она вдова, совершенно свободна и ждет меня, а я не знаю, что делать. Потому и не хотел возвращаться.

– Где она сейчас?

– В замке маркиза Александра. Она приехала в начале сентября и сразу же слегла с горячкой. Все перепугались, решили, что это оспа, которую она подхватила от родителей, но оказалось, что она всего лишь простыла в дороге. Она долго болела, и все это время маркиз забрасывал меня письмами, когда я приеду.

– Понятно, – вздохнул Арман. – А сколько ей лет?

– Двадцать два.

– Он что-нибудь написал о ней? Она хорошенькая?

Оливье пожал плечами.

– Маркиз уверяет, что красавица. Но в его возрасте все женщины моложе пятидесяти кажутся красавицами.

– А Тереза тоже в замке? – спросил Арман.

Оливье кивнул.

– Я думаю, маркиз не просто так писал мне и торопил. Как бы то ни было, мои намерения вполне определенны. Я не собираюсь жениться на этой особе. Я не знаю ее, но подозреваю, что у нас нет ничего общего. Ее родители умерли, мой отец тоже умер, так что у меня нет никаких причин следовать чужим желаниям. Я уже не говорю о чувствах – это вообще смешно.

– Должен сказать, я считаю, ты совершенно прав, – заметил Арман. – Человек не должен жениться потому, что так захотелось его родителям. И если она приехала из-за моих писем… – Он немного подумал. – Пожалуй, я постараюсь отвлечь ее внимание.

– В самом деле? – улыбнулся Оливье.

– Да, раз уж я виноват в том, что она вообще тут появилась. Полно, Оливье, я думаю, тебе ничто не угрожает. Прежде всего, даже если она будет настаивать на свадьбе, у тебя найдутся тысячи доводов, чтобы отсрочить ее. Например, в стране идет война, ты – солдат своего короля и не имеешь права предаваться частной жизни, пока враг не будет изгнан окончательно.

– При таких условиях я, может статься, пожелаю, чтобы война никогда не кончалась, – проворчал Оливье, и оба рассмеялись.

Они свернули на боковую дорогу и через некоторое время оказались в аллее, образованной двумя рядами цветущих вишен. И хотя Арман никогда не считал себя чувствительным человеком, при виде этих деревьев, покрытых белоснежными цветами, у него сладко сжалось сердце. Еще он невольно подумал, что при жизни, полной треволнений, вполне может оказаться так, что он уже не увидит следующего цветения.

А потом он услышал нежный голос, который доносился из замка, стоявшего в конце аллеи. Голос был женский и выводил какую-то песню на незнакомом языке. Хотя Арман не понимал ни слова, ему показалось, что песня печальная и что та, кто ее поет, тоже невесела. Но этот голос под пронзительно-голубым небом, среди белопенного цветенья вишен оказал на него странное действие – словно лишь это и было настоящим в окружающем мире, а все то, о чем они только что говорили с Оливье – война, революция и попытки эту революцию сдержать, – превратилось в далекий мираж, развеявшийся на весеннем ветру, в видение из чужого страшного сна, которое поскорее хочется забыть. И Арман с удивлением обнаружил, что он взволнован.

– Кто это? – спросил он, поворачиваясь к Оливье. Но тот только плечами пожал.

Старый слуга уже шел им навстречу, бормоча слова приветствия, и морщинки на его лице сложились в радостную гримасу. Он сообщил им, что господин маркиз чувствует себя хорошо, и что госпожа Анриетта, племянница маркиза, ждет ребенка, который должен родиться в сентябре. Господина Себастьена де ла Трав, ее мужа, некоторое время назад арестовали эти помешанные, но потом отпустили. А госпожа маркиза…

– Кто это только что пел, Лоран? – не утерпел Арман. Песня уже стихла.

– Госпожа Амелия, – ответил старый слуга. – Их невеста, – он показал глазами на Оливье.

«Ах, ну да, конечно же», – подумал Арман. Кто еще мог в этой глуши распевать песни на незнакомом языке? Но теперь он не мог дождаться мгновения, когда наконец увидит обладательницу голоса.

Ева, стоя у окна, рассматривала прибывших из Парижа гостей, которые о чем-то говорили внизу с Лораном. Амелия сидела за роялем, пальцы ее лежали на клавишах, на лице застыло задумчивое выражение. Она явно витала в мире грез.

– Их двое, – объявила Ева, насупившись. – Блондин и брюнет. Думаете, один из них тот, кто вам нужен?

Амелия вздохнула, как человек, который только что очнулся.

– Иногда я и сама не знаю, что мне нужно, – ответила она, поднимаясь с места. – Подойди-ка сюда.

Когда Арман вошел в гостиную, в ней находились две женщины. Одна со скромным видом держалась в стороне, а вторая сидела за роялем. Первая была бледная, но миловидная, а вот о второй этого ни в коем случае нельзя было сказать. Она была красная, как помидор, и поглядывала на Армана исподлобья.

Кроме того, она была страшна, как созвездие смертных грехов.

«Черт возьми!» – подумал расстроенный Арман. Он был готов к тому, что обладательница прекрасного голоса окажется не слишком красивой – ведь природа любит пошутить, одаривая каким-либо талантом человека, с виду непримечательного, – но не ожидал, что невеста его друга настолько некрасива. Переборов себя, он подошел к страхолюдине и почтительно поклонился.

– Сударыня…

– Я имею честь говорить с виконтом Оливье де Вильмореном, не так ли? – спросила страхолюдина, косясь на свою служанку.

Анриетта де ла Трав вошла в комнату, увидела у рояля Еву, которой Арман кланялся со сконфуженным видом, заметила, как блестят глаза Амелии, которая держалась в стороне, и засмеялась. Анриетте нравилась Амелия – за предыдущие месяцы молодые женщины успели подружиться, и Анриетта сочла шутку подруги забавной.

– О! Арман! Как это мило с вашей стороны – обхаживать служанку нашей гостьи!

Арман вздрогнул и покраснел. Он понял, что его провели, его самолюбие было всерьез задето. С досадой он перевел взгляд на настоящую Амелию фон Хагенау. Он ожидал встретить на ее лице насмешку, но, к его удивлению, она даже не улыбалась.

– Это графиня Амелия, невеста нашего Оливье, – весело сказала Анриетта, – и не просите меня произнести ее немецкую фамилию, я постоянно ошибаюсь. А это шевалье Арман де Силлег де Бельфор, дальний родственник моего мужа.

Дальний родственник в смущении поклонился. Теперь, когда он заметил, что Амелия – красивая молодая женщина, он готов был подыскать ее выходке самое выгодное объяснение. Нет ничего удивительного, что она нервничала перед встречей со своим женихом и захотела сначала посмотреть на него со стороны, прежде чем знакомиться. Он осторожно взял ее руку. Пальцы были тонкие и горячие.

– Мы не могли встречаться с вами прежде? – осведомилась она. – В моей стране?

Арман собирался ответить, но тут вошел Оливье, бросил взгляд на Еву – и заиндевел, бросил взгляд на Амелию – и оттаял. Анриетта, смеясь, рассказала ему, как Арман по рассеянности едва не перепутал Амелию со служанкой. Оливье галантно попросил прощения за своего друга и дал понять, что уж он-то никогда бы ни с кем не спутал свою невесту. Амелия улыбнулась, а Арман, заметив эту улыбку, почему-то нахмурился.

– Я слышал ваше пение, когда мы подъезжали сюда, – сказал он Амелии. – О чем эта песня?

– О, о том же, о чем и все остальные. О любви и смерти.

Но тут вмешалась Анриетта, которая объявила, что обед скоро будет готов и что все обитатели замка будут рады услышать от гостей вести из Парижа.

– Мы привезли хорошие вести, – сказал Оливье. – Дюмурье бежал к австрийцам. Маленького тигра больше нет: он укрощен!

– Ура! – воскликнула Анриетта и захлопала в ладоши. – По такому случаю я попрошу у дяди бутылку лучшего вина. Не каждый день слышишь такую новость!

Ее щеки раскраснелись, глаза сияли. Амелия уже давно поняла, что все обитатели замка держат сторону короля, но даже среди родственников Анриетта слыла самой пылкой роялисткой. Она ненавидела революцию, республику, новые порядки – все, что грозило привычному укладу ее жизни. Каждое поражение синих было для нее слаще меда, каждая победа роялистов вызывала у нее взрыв радости. Бегство Дюмурье, который не дал союзникам завоевать Францию, определенно было победой, и эта победа явно заслуживала того, чтобы ее отметили в семейном кругу.

Глава 2

– Сначала Лафайет, потом Дюмурье! Поразительно!

– Интересно, почему все генералы бегут из армии синих?

– Наверное, такая хорошая армия, что ей даже генералы не нужны. Роза! Передайте мне соль, пожалуйста.

– Да, мадам Анриетта.

– Мы должны думать о нашем короле. Король умер – да здравствует король!

– Не забывайте о вдовствующей королеве, господа. Предлагаю тост за нашу государыню Марию-Антуанетту, и да хранит ее бог!

Они говорили, перебивая друг друга, а Амелия, которая не поспевала за разговором, переводила взгляд с одного лица на другое. Вот Александр, маркиз де Доль, нынешний хозяин замка, – благородное лицо, седые волосы, орлиный профиль. Вот Анриетта, его племянница, круглолицая брюнетка на четвертом месяце беременности, но это совсем незаметно, настолько искусно она подбирает платья. Вот Себастьен де ла Трав, ее муж, худощавый неприметный блондин с глазами слегка навыкате, отчего он напоминает Амелии какую-то сплющенную рыбу. Сбоку от него сидит мадам Клементина, престарелая тетушка маркиза, которая живет в замке уже много лет. И кто бы подумал, глядя сейчас на эту старуху с трясущейся головой, что когда-то она блистала при дворе Людовика XV, что из-за нее дрались на дуэлях, что у нее было бессчетное количество романов! А как она умела рассказывать о той эпохе! У нее была особенная манера выражаться, унаследованная от того двора, легкомысленного до неприличия, и в первые дни выздоровления Амелии именно она развлекала ее самыми разными историями о тех временах.

– О графине де Шантри я вам уже говорила? Она вернулась к мужу и даже родила ребенка – как полагали в свете, исключительно по рассеянности.

– И тут слуга падает на землю и говорит герцогу Ришелье: «Сударь, мочи нет, сейчас умру!» Ну, герцог был видный мужчина, и слюнтяев он не терпел. «Что за глупости, Пьер! – говорит он. – Умереть может любой дурак, в то время как выжить способен далеко не каждый».

– Король ее отличал, и она думала, что это продлится вечно. Но у короля было на этот счет свое мнение. У него вечности заканчивались очень быстро.

Тетушка Клементина жила в замке не одна, а с компаньонкой Розой, старой девой лет шестидесяти, тощей, сухой, желчной и к тому же страшной ханжой. У Амелии сначала возникло впечатление, что эти две женщины терпеть друг друга не могут, потому что они постоянно препирались. Странными казались лишь два обстоятельства: то, что окружающие не обращали на их ссоры никакого внимания, и то, что после самой громкой перепалки женщины как ни в чем не бывало садились в гостиной, и Роза читала вслух госпоже какую-нибудь книгу. Помимо этого, у них было два основных развлечения: у компаньонки – пугать госпожу ужасами, которые ждут после смерти развратников, а у почтенной дамы – шокировать старую деву подробностями своих романов. Послушать мадам Клементину, так она всю жизнь порхала из постели в постель, не ведая ни абортов, ни болезней и никогда не терпя в любви поражения; ее ни разу не отвергали, мужчины всегда восхищались ею и делали все, чтобы доказать ей свое восхищение. Но иногда, впрочем, и на нее нападало нечто вроде сожаления. Ей было семьдесят восемь лет, она промотала все, что имела, и теперь доживала свои дни в замке племянника – одинокая, без детей, без привязанностей, и как будто мало было того, что она сама обратилась в развалину, она была еще и обречена видеть, как гибнет весь ее мир – мир аристократических ловеласов, пудреных париков и нескончаемых придворных праздников. Единственным спасением были воспоминания, где все неизменно были молоды, галантны и хороши собой; и даже сам король, помнится, пригласил ее однажды на танец, и если бы не интриги госпожи де Помпадур… Но, впрочем, ее быстро утешил герцог Ш., и лишь потом она поняла, что он сам был частью этих интриг и притворялся, что влюблен в нее, дабы не подпустить к королю.

– Ах, дорогая, – вздыхала мадам Клементина, – если бы я знала о мужчинах столько, сколько знаю теперь, не исключено, что я бы предпочла остаться невинной!

– Вам бы это не удалось, – ехидно заметила Роза, – даже если бы к вам приставили целый полк!

– Ну, с полком-то, конечно, не удалось бы, – смиренно согласилась та.

Когда Амелия поправлялась, тетушка Клементина то и дело навещала ее; а так как старики болтливы, то молодая женщина вскоре получила полное представление о семье, в которой оказалась. Она узнала, что маркиз Александр увлекается разведением цветов, что по натуре он весьма гостеприимен, любит читать Данте в оригинале и не так давно женился по любви на некой Терезе д’Эрмон. Слово за слово, и Амелия выяснила, что Тереза, которая была примерно в два раза моложе мужа, отнюдь не разделяла его чувство. У нее было несколько романов, но больше всего она привязалась к Оливье де… Тут тетушка Клементина умолкла.

– Кто этот Оливье? – спросила Амелия. – Случайно не мой жених виконт де Вильморен?

Тетушка Клементина с жаром стала ее уверять, что она ничего подобного не имела в виду, но выражение ее лица говорило об обратном. Она вовсе не хотела огорчать молодую женщину, которая произвела на нее очень приятное впечатление; но, впрочем, Амелия восприняла известие о Терезе с поразительным спокойствием.

– А что же маркиз? – спросила она. – Неужели он не знает?..

– Дорогая, знает, конечно, но смотрит на это сквозь пальцы. Больше ему все равно ничего не остается… в его-то возрасте!

Сама Тереза сидела сейчас за столом по правую руку от маркиза Александра. Эта кудрявая темноволосая женщина не могла считаться красавицей, но была в ней какая-то изюминка – то ли удлиненные к вискам глаза, то ли длинная тонкая шея, то ли великолепные плечи, то ли кошачьи вкрадчивые манеры. Во всяком случае, она обращала на себя внимание. И Амелию, которой никогда в жизни не приходилось бороться ни за одного мужчину, невольно забавляла сложившаяся ситуация. Куда меньше она забавляла Терезу, которая предвидела, что у ее соперницы есть все качества, которые могут заставить любовника переметнуться к ней. При одной мысли об этом глаза Терезы темнели, и она начинала смеяться низким хрипловатым смехом, в котором сквозила угроза.

– Я слышал, Себастьена арестовали, но сразу же отпустили? – спросил Арман. – Как это произошло?

Себастьен де ла Трав поморщился.

– Кто-то донес им, что Никола был в войске принца Конде, – сказал он.

– Никола – это кто? – подала голос Амелия.

– Никола де Флавиньи – мой брат, – пояснила Анриетта, поворачиваясь к ней. – Когда все это началось, он эмигрировал. Потом он вступил в войско Конде и погиб в бою. – Она обернулась к мужу: – Откуда синие могли узнать об этом?

– Не знаю, – ответил Себастьен, – у этих негодяев везде шпионы. Думаю, проболтался кто-то из слуг, которые ушли от нас.

– Но синие вас отпустили? – спросил Оливье.

– А что им было делать? В нашей округе у каждого второго есть родственник или знакомый в армии Конде. Они спрашивали, что он делал за границей и не было ли от него вестей. Я им рассказал, что он погиб, и они от меня отстали.

– Если мы на заметке, то это плохо, – мрачно проговорил Арман. – Очень плохо.

Тереза улыбнулась.

– О, Арман, вы еще ничего не знаете, – весело сказала она. – Мы все тут ярые якобинцы. На улицу надеваем трехцветные кокарды и вместо месс поем «Карманьолу».

– Вы шутите, госпожа маркиза? – изумился Оливье.

– Никаких шуток, – отозвался старый маркиз. – Для всех синих мы свои. Как вы знаете, в прошлом я имел несчастье написать несколько статей, где говорил о необходимости преобразований. Заметьте, я до сих пор не отказываюсь от своих слов. Кое-что и в самом деле надо было изменить, но не таким же образом! Стоило разрушать Бастилию, чтобы переполнять Карм и Консьержери!

– Это парижские тюрьмы, – пояснила Анриетта Амелии. – Не дай бог туда попасть, из этих стен только одна дорога – на эшафот.

– И теперь вы вытащили свои статьи на божий свет? – спросил Оливье у маркиза.

– По необходимости, дорогой виконт. Опять же, мне легче было ходить к новым властям и просить за Себастьена. Но я сумел их обмануть. Я поклялся именем республики, что в моей семье нет роялистов и никогда не будет, произнес множество патетических слов, и Себастьена отпустили.

Оливье и Арман переглянулись.

– А это умно, господин маркиз, – заметил Арман. – Очень умно. Особенно теперь, когда мы ждем… одного человека.

Себастьен нахмурился.

– Вы назначили ему встречу в замке? – резко спросил он.

– Он едет из Амьена, и ему удобнее встретиться с нами здесь, – ответил Оливье. – Не беспокойтесь, кузен. Мы пробудем в замке всего один день.

– Полно, господа, – вмешался маркиз. – Любые гости желанны под этим кровом. Вы, Арман, и вы, виконт, можете оставаться здесь сколько пожелаете… как и все ваши друзья.

– Вы не понимаете, господин маркиз, – горячо проговорил Себастьен. – Когда моя жена ждет ребенка… Эта проклятая чернь звереет с каждым днем! Что, если вашего человека выследят и схватят? Что тогда будет с нами всеми?

– Себастьен! – вспыхнула Анриетта. – Как ты можешь так говорить? Разве эта страна не стоит того, чтобы бороться за нее? А что будет с нами, в конечном итоге совершенно неважно!

Она раскраснелась, ее глаза горели. Оливье поглядел на нее с невольным уважением.

– Я не могу сказать, что мне совершенно неважно, что будет с тобой, дорогая, – примирительно проговорил Себастьен. – Мы не должны подвергаться бессмысленной опасности, только и всего.

– Это не бессмысленная опасность! – отрезала Анриетта. – Если ваш человек именно тот, о котором я думаю… Мы столько времени ждали этого!

– Да, это он и есть, – подтвердил Арман.

– Он привезет конкретные предложения? – спросила Тереза, поводя плечом и улыбаясь Оливье.

Тетушка Клементина сладко всхрапнула и поникла головой в кресле. Разговоры, в которых не было ни слова о любви, ее утомляли.

– Перейдем в соседнюю комнату, – предложил маркиз. – Там и поговорим.

Лоран стал убирать со стола, и Роза принялась ему помогать. Маркиз Александр, Тереза, Себастьен, Анриетта и Оливье потянулись к выходу. Амелия подошла к окну и стала смотреть на вишневую аллею. Она не обернулась, даже когда почувствовала, что сзади нее кто-то стоит.

– Вы тоже можете пойти туда, – заметил Арман. – Вы ведь почти член семьи.

– Боюсь, я ничего в этом не понимаю, – сказала она. – И потом, я приехала из другой страны.

По ее тону он сразу понял, что дело вовсе не в этом. У Армана де Бельфора был большой опыт общения с женщинами, и сейчас он чувствовал, что Амелия предубеждена против него. Он заметил взгляды, которые она за столом бросала на Терезу и Оливье; эти взгляды говорили о многом. Конечно же, она знала, что у ее жениха есть любовница, и ее задело, что Оливье почти не разговаривал с ней. Можно было понять ее обиду – она приехала издалека, чтобы увидеться с человеком, которого ей прочили в мужья, и натолкнулась на такой прием.

А в соседней комнате Тереза, улыбаясь, подошла к своему любовнику, пока маркиз обсуждал что-то с Анриеттой и ее мужем.

– Ну, какого ты мнения о своей вдове? – спросила она. – Довольно мила, только вот бледновата, и плечи не слишком красивые.

– Я не заметил, – ответил Оливье, и это было чистой правдой.

– Она всем показывала твои письма, – сообщила Тереза, посмеиваясь. – Уверяла, что только они заставили ее пуститься в дорогу. Даже не заметила, что они написаны рукой Армана.

– И ты, конечно, ей сказала, – хмуро проговорил Оливье.

Тереза покачала головой.

– Она была так слаба после болезни, а я не настолько жестока, чтобы разочаровывать глупышку. Мой муж от нее без ума, Клементина – тоже. Она имеет большой успех у стариков!

– Тереза, перестань, – уже сердито шепнул Оливье. – Я вовсе не собираюсь на ней жениться, я уже много раз говорил тебе.

Его тон был так убедителен, а лицо так красноречиво, что Тереза поверила ему. Она не подозревала, что, говоря с ней, Оливье одновременно вспомнил, что разрешил другу заняться своей невестой, чтобы она не слишком досаждала ему самому. И это разрешение теперь смутно беспокоило его. Он любил Терезу и не собирался расставаться с ней; но и зарейнская красавица с отстраненным лицом оказалась ему не так неприятна, как он полагал и как хотелось бы Терезе. Зеленые глаза Амелии очаровывали, ее молчание обещало загадку, а нет ничего более увлекательного для мужчины, чем разгадывание женских загадок. Оливье был почти уверен, что на самом деле никакой загадки там нет и что Амелия в конце концов окажется такой же, как и другие женщины, которые встречались на его пути. Он был прав – и в то же время заблуждался.

Глава 3

Человек, которого так ждали Арман и Оливье, приехал в тот же вечер, и по манере держаться Амелия безошибочно угадала в нем высокопоставленного прелата. Он долго беседовал о чем-то с обитателями замка и уехал на следующее утро. Вскоре после отъезда гостя Арман и Оливье тоже стали собираться в дорогу.

– Если вас будут расспрашивать, – сказал на прощание Оливье маркизу, – то я приезжал к своей невесте. Больше вы ничего не знаете, а в замке не видели никого из посторонних.

Днем Арман и Оливье покинули замок и отбыли в западном направлении, а Амелия позаимствовала в библиотеке маркиза роман и устроилась полулежа на софе. Но она не переворачивала страницы, и Ева, вернувшись через полчаса, увидела, что книга по-прежнему раскрыта на первой главе.

– Я видела, как они уехали, – нарушила молчание Ева.

– И что? – рассеянно спросила Амелия.

Служанка вздохнула.

– Вы только и делаете, что мучаете себя, сударыня. Зачем?

– Я делаю лишь то, что должна делать, – возразила молодая женщина. – Может быть, это ничего не изменит – не знаю. Но если бы я не приехала сюда, мне было бы в тысячу раз хуже.

В комнате повисло тягостное молчание.

– Как вам показался ваш жених? – наконец спросила Ева.

Амелия неопределенно повела плечом. Человек как человек. Хорошая фигура, широкие плечи, красивые белокурые волосы золотистого оттенка, но нос птичий, подбородок маленький, черты лица не слишком выразительные. И серые глаза посажены чуть ближе, чем следует. Ничего не поделаешь, вырождаются дворяне. Вот его друг куда виднее: черноволосый, голубоглазый, с ломаными бровями. Тетушка Клементина рассказывала, что бабушка Армана была испанкой. При старом режиме этот юноша разбил не одно сердце и, казалось, был способен только на то, чтобы волочиться за девушками, но вот пришла революция, и оказалось, что изнеженный ловелас на самом деле хладнокровен, отчаянно храбр и способен на самые решительные поступки. Амелии было известно, что он замышлял освободить короля по дороге на место казни, но правительство, предвидя такую возможность, удвоило охрану, и попытка сорвалась. Несчастный король, и несчастные его жена и дети, которым, быть может, придется страдать еще больше, чем ему. Она вспомнила слова поэта, которого встретила на верденском мосту: «Сударыня, ныне мы присутствуем при грандиозном действе, которое ставит сама история», – и поморщилась. Она не любила грандиозные действа, ей по душе была спокойная, размеренная жизнь. Да и в театре она предпочитала комедии, а не драмы.

– Вы разрешите мне говорить откровенно, сударыня? – спросила Ева с необычной для нее робостью.

Амелия спокойно взглянула на нее.

– Мы же давно условились, Ева, что ты можешь говорить мне все, что считаешь нужным. К чему эти церемонии?

Ева подалась вперед.

– Сударыня, – горячим шепотом выпалила она, – мне все это не нравится. И то, что творится в этой стране, и то, что вы здесь, и этот замок, и эти люди. Ведь видно же, что они что-то затевают. И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что они хотят вернуть короля. И если уж я, простая служанка, вижу это, то и… ну, те, кого называют синими… республиканцы, которым только без короля и хорошо, они ведь тоже догадаются. И тогда… – Она запнулась. – Я за себя не боюсь, сударыня. Мне за вас страшно, что, если с вами что-то случится?

Но Амелия покачала головой.

– Ничего не случится, – сказала она. – И никто ни о чем не узнает. – Она посмотрела на лежащую перед ней книгу и захлопнула ее. – Роман какой-то скучный… Знаешь что, принеси-ка мне лучше ноты.

Пока Ева искала ноты, в одной из комнат замка человек заканчивал писать письмо.

«В революционный комитет города Амьена.

10 апреля I года единой и неделимой Французской республики.

Спешу уведомить вас, что в замок хорошо вам известного Александра де Доль на один день приезжали его родственники, господин виконт…»

Тут неизвестный спохватился, зачеркнул два последних слова и поставил вместо них предписанное республикой «гражданин», после чего вновь принялся скрипеть пером. Писал он медленно, потому что изменил почерк: в случае, если письмо попадет не в те руки, ничто не могло указать на его отправителя.

«…гражданин Оливье де Вильморен и гражданин Арман де Бельфор. Они прибыли из Парижа и привезли новость об измене генерала Дюмурье. Гражданин Оливье приехал в замок не совсем по своей воле, потому что здесь его ждет невеста, к которой он не слишком расположен. Это и есть та особа, о которой вы меня спрашивали, гражданка Амелия фон Хагенау. Касательно же того, не может ли она быть шпионкой роялистов, я должен ответить вам отрицательно. Все время, которое она находится в замке, я не упускал ее из виду. Она еще не вполне оправилась после болезни и целыми днями только и делает, что читает книги, гуляет в саду, говорит о цветах с господином маркизом…»

До него донесся мягкий фортепианный аккорд. Человек поднял голову, прислушиваясь к нежной мелодии, и на лице его возникло мечтательное выражение. Он вздохнул и приписал:

«…и играет на рояле. Полагаю, вышеозначенная особа никак не может являться шпионкой. Ее бумаги в полном порядке, ее рассказы полностью соответствуют тому, что мне известно о невесте господина…»

«А, черт!» – выругался про себя человек, зачеркивая опять не к месту вылезшего «господина».

«…гражданина Оливье. Несомненно, она является той, за кого себя выдает, что и доказывает отсутствие интереса с ее стороны к тому, что происходит во Франции.

Если мне удастся выяснить что-то новое о ней или об обитателях замка, я обязательно вам сообщу.

Сознательный гражданин».

А этажом выше Амелия, не подозревая о том, какая опасность нависла над ней из-за бдительности некоторых сознательных граждан, принялась наигрывать меланхолический ноктюрн.

Прошло несколько дней, и каждый день приносил новые слухи и новых гостей. В замке побывал разносчик товаров. У него была военная выправка, и сразу становилось ясно, что разносить он может разве что шпаги и пистолеты. Впрочем, доставил он на самом деле письмо для передачи «господину де Бельфору». Стоило ему уехать, как явилась какая-то дама под густой вуалью. Она долго говорила с хозяином замка о недавних волнениях в Амьене и выясняла, сможет ли маркиз воспользоваться этим недовольством и поднять округу. Но маркиз тактично ответил, что момент упущен, и дама уехала, весьма разочарованная. Из Парижа доходили странные новости: депутат Марат, ярый якобинец, арестован и предан революционному трибуналу.

– Ах, как было бы хорошо, если бы синие перегрызли друг другу глотки и король вернулся! – ликовала Анриетта. – Неужели это уже начинается?

Однако, к ее величайшему сожалению, Марата оправдали – эту весть привез вернувшийся Арман де Бельфор. Он прочитал письмо, которое ему отдал маркиз, и сжег послание, причем позаботился растереть даже оставшийся от него пепел.

– А где господин виконт? – спросил маркиз.

– Поехал к графу Ларошжаклену.

– Что вы предполагаете предпринять?

Арман ответил не сразу.

– Плохо то, что среди наших нет единства. Вы же видели эту даму, которая интригует от имени графа Артуа. Граф Прованский[12] тоже не всегда… – Он поморщился. – Наш король находится в заточении вместе со своей матерью. Так быть не должно! Их надо спасти, пока не случилось непоправимое.

– Вы настоящий рыцарь без страха и упрека, – заметил маркиз.

– Нет, – отрезал Арман. – Но я ненавижу, когда мучают женщин и детей.

– Значит, вы вернетесь в Париж?

Арман хмуро взглянул на него.

– Возможно, что все решится вовсе не в Париже, – ответил он. – Синие никак не могут справиться с тем, что творится в Вандее, и это вселяет в нас надежду. Кроме того, я виделся с одним человеком, который приехал из Англии. Похоже, что англичане решили всерьез приняться за дело, потому что они собирают армию, чтобы воевать на континенте. – Он слегка замялся. – А невеста Оливье еще здесь? Признаться, я ее не видел.

На самом деле он не слышал ее пения, когда подъезжал к замку, и отчего-то это вселило в него беспокойство.

– Да, она здесь, – ответил маркиз.

Когда Арман вошел в гостиную, Амелия и Тереза сидели на диване по бокам от Анриетты и о чем-то шушукались. Тетушка Клементина смотрела на них из угла с умилением.

– Но голова кружится ужасно, – донеслись до Армана слова Анриетты.

– Ну, это лучше, чем тошнота каждый день, – легкомысленно заметила Тереза.

– Головокружение – это хорошо, – с видом знатока объявила тетушка Клементина. – Тошнота – это к девочке, головокружение – к мальчику. А Себастьен так хочет сына!

– Все эти приметы – глупости, – возразила Амелия. – Я знаю, у моей матери кружилась голова, когда она меня ждала.

Она подняла голову, поймала взгляд Армана – и покраснела.

– Ну, вас трудно спутать с мальчиком! – сказал он, подходя к дамам, но сразу понял, что шутка вышла неудачной: не говоря ни слова, Амелия встала и вышла за дверь.

– Арман! – укоризненно сказала тетушка Клементина. Но тут же обо всем забыла, стоило ему улыбнуться. Она обожала Армана – этот отчаянный повеса напоминал ей кавалеров времен молодости, а то, что он постоянно рисковал своей жизнью, только прибавляло ему привлекательности. Она ограничилась тем, что потрепала его по щеке, когда он подошел, чтобы поцеловать ей руку.

– Я привез вам письмо, – шепнул Арман Терезе, когда Анриетта отошла.

Она взяла конверт, узнала почерк Оливье и просияла.

– Не обращайте на нее внимания, – сказала Тереза, указывая глазами на дверь, в которую вышла Амелия. – Она просто неотесанная немецкая глупышка.

Арман был несогласен, но, зная женщин, предпочел свое мнение оставить при себе. Его мучило, что он обидел Амелию – или, во всяком случае, сказал что-то, что она сочла обидным; и он отправился искать ее, чтобы просить прощения.

Он нашел ее в гостиной, где находился стол с шахматами и на стене висел женский портрет.

– Если я чем-то задел вас, сударыня, – неловко начал Арман, – я искренне молю вас о прощении.

Он натолкнулся на ее безразличный взгляд, как на стену, и остановился.

– Наверное, я должна поблагодарить вас за прекрасные письма, – сказала Амелия.

– Я не писал вам писем, сударыня, – поспешно проговорил он.

– Я видела у маркиза письма от виконта и от вас. Те, которые получала я, написаны вашим почерком. – Она распрямилась и посмотрела Арману прямо в глаза. – Наверное, с моей стороны было опрометчиво приезжать сюда без предупреждения. Передайте вашему другу Оливье, что я не считаю ни себя, ни его связанными каким-либо словом или обязательствами.

Арман хотел протестовать, лгать, уверять ее, что она не права, что она все не так поняла, что Оливье ее любит и жизнь отдаст за нее. Этого требовало его воспитание, которое предписывало защищать женщину от всего, что могло ее задеть, в том числе и от нелицеприятной правды; этого требовал его опыт общения с прекрасным полом, этого требовала его преданность другу. Он начал говорить – но Амелия просто не пожелала слушать. Она смерила его взглядом, полным королевского презрения, и ушла.

Он почувствовал, что растерялся. Это случалось не часто, и совсем редко – когда он имел дело с женщинами. В конце концов, все складывалось хорошо – она больше не считала себя связанной с Оливье, она была свободна, и он мог открыто за ней приударить, потому что она ему нравилась. Но он сейчас же понял, что теперь ее ничто не удерживало в замке, что она могла вернуться в свою страну, и в этом случае он уже ее не увидит. Встревожившись, он поднялся к маркизу.

– Кажется, я совершил ошибку, – проговорил он и вслед за этим пересказал хозяину замка разговор, который только что был у него с Амелией.

Выслушав его, маркиз вздохнул.

– Не мне ее судить, если она захочет покинуть замок, – сказал он. – И, разумеется, я не собираюсь ее удерживать.

Сердясь на себя за то, что этот недалекий садовник (как его именовал про себя Арман) заранее угадал его намерение, молодой человек все же поставил маркизу на вид, что на дорогах неспокойно, что если Амелия отвергает всякие обязательства, Оливье может с ней не согласиться, что воля родителей – такая вещь, с которой надо считаться, и вообще… Он наговорил бы невесть сколько глупостей, но тут прибежал встревоженный Лоран и сказал, что только что в замке появился раненый, и этот раненый – виконт де Вильморен.

Все заметались. Маркиз послал за доктором – единственным, которому можно было доверять. Терезе сделалось дурно, и Клементина стала приводить ее в чувство. Анриетта с Розой стали готовить корпию для перевязки. Амелия вызвалась им помогать, но с непривычки это плохо у нее получалось, и Тереза, придя в себя, вызвалась ее заменить. Доктор явился только через несколько часов, когда раненый потерял много крови. Впрочем, по словам эскулапа, который наконец вытащил пулю, самое страшное раненому не грозило.

– Организм молодой, крепкий… Ваш родственник поправится, господин маркиз.

– Где тебя подстрелили? – с тревогой спросил Арман у Оливье. – Как это случилось?

Оливье ответил, что он вез важные бумаги от Ларошжаклена и угодил в засаду. По счастью, ему удалось скрыться, но он уже терял сознание, подъезжая к замку. Теперь бумаги надо передать одному человеку в Амьене, а тот уже переправит их дальше по назначению.

– У меня такое чувство, – добавил Оливье мрачно, – что синие знали, в кого стрелять. Они точно ждали меня.

– Насчет писем не беспокойся, – сказал Арман. – Я сам их передам, ты только скажи кому.

– В Амьене… – начал Оливье, но оказалось, что их приключения на сегодня вовсе не кончились. В спальню ворвалась Анриетта с известием, что в замок пришли люди с бумагой, дающей им право на обыск.

– Лоран пытается их задержать… – Оливье попробовал приподняться, но со стоном упал на подушки. – Боже мой, они арестуют вас! – Она заломила руки.

– Что происходит? – спросила Амелия, заглядывая в комнату.

А тем временем революционные граждане с трехцветными кокардами ухитрились-таки оттереть Лорана от двери и принялись методично осматривать помещения. Один из граждан, судя по всему, страдающий рассеянностью, сунул при обыске в карман позолоченную солонку, приняв ее за золотую. Другой, очевидно, тоже из рассеянности, утащил полдюжины серебряных ложек.

Маркиз вышел незваным гостям навстречу, насильственно улыбаясь. На его сюртуке торчала трехцветная республиканская кокарда, надетая в самое последнее мгновение. За маркизом тенью следовала его жена с искаженным от страха лицом.

– Гражданин Буше! Какая честь! – с наигранным восхищением воскликнул маркиз при виде здоровяка, который возглавлял процессию. – А почему вы здесь? Что-нибудь случилось?

Гражданин Буше вручил ему бумажку, подписанную гражданином Равенелем, уполномоченным Конвента, который имел власть казнить, миловать, сажать в тюрьму, творить обыски и всячески притеснять граждан для блага единой и неделимой республики. Бумажка эта покамест предписывала обшарить замок гражданина Александра де Доль, бывшего маркиза, сверху донизу и, буде в замке обнаружится кто-либо со следами недавнего ранения, без промедления хватать всех, кто в оном замке находится.

Гражданин бывший маркиз при виде бумаги улыбнулся еще шире, словно ждал ее всю жизнь, и объявил, что это наверняка недоразумение, но для блага республики, единой и неделимой, он готов и не на такое. Один из гостей заглянул в комнату, где на столе лежало настоящее изумрудное ожерелье, и сделал к нему движение, но нарвался на тетушку Клементину, которая подняла крик, и предпочел ретироваться от греха подальше. Маркиз, Тереза, Лоран, Роза, Себастьен – все стояли и, не отрываясь, следили за действиями своих врагов. Обитатели замка не осмеливались обменяться словом, но у всех в головах засела одна и та же мысль: успел ли Оливье скрыться, помог ли ему Арман? Тереза испуганно вцепилась в локоть мужа – революционные граждане были уже у дверей той самой спальни, куда перенесли раненого. Роза стиснула руки так, что ногти впились в ладони. Себастьен стоял ни жив ни мертв.

– Так, а здесь что? – подозрительно спросил гражданин Буше, учуявший общую нервозность, и рывком распахнул дверь.

Затем он выпучил глаза и открыл рот.

В спальне у большого зеркала, расположенного напротив входа, стояла молодая темноволосая гражданка. На гражданке был корсет, панталоны, чулки и шелковые туфельки, а также изумрудные сережки. Больше ничего.

Возле гражданки стояла особа, как две капли воды похожая на жену Буше, – страхолюдная, угрюмая, с бородавкой на носу – и помогала ей примерять платье. В глубине комнаты, у кровати, заваленной платьями, веерами, платками и какими-то тряпками, находилась круглолицая молодая женщина, судя по всему, беременная.

– Я же говорю, валансьенские кружева, – объявила гражданка в корсете, разглядывая подол.

– Да, они лучше всего, – согласилась круглолицая.

Затем гражданка заметила Буше и повернулась в его сторону. Из ее глаз вылетели две изумрудные молнии, которые пригвоздили его к месту. И хотя гражданин Буше был вовсе не робким человеком, он все же малость струхнул.

– Что вы здесь делаете? – возмутилась круглолицая.

Страхолюдная, которая держала в руках платье, повернулась, и тут Буше с тоской убедился, что она и впрямь похожа на его жену. Особенно роднило их выражение лица, на котором была написана феерическая злоба.

– Это неслыханно! – кричала Анриетта. – Боже мой, честная женщина не может даже платье примерить, чтобы ее не побеспокоили! Что вам надо? – напустилась она на Буше. – Что вы ищете?

Арман де Бельфор, который с обнаженной шпагой притаился за ширмой, скрытой зеркалом, едва не рассмеялся и поспешно зажал себе рот свободной рукой, слыша, как гражданин Буше бормочет извинения. Он не хотел никого оскорблять! У него приказ! Он обыскивает замок, ему сказали, что тут может находиться раненый!

– Да, тут будет раненый, – заявила Ева, – если вы немедленно не уберетесь отсюда!

Она махнула на незваного гостя платьем. Красный как рак, гражданин Буше затворил дверь и шагнул в следующую комнату. Но в ней не было никого, кроме старой кошки, которая лежала на кресле и дремала.

Через полчаса, порывшись для проформы в конюшнях и погребах, граждане укатили в экипаже, который доставил их сюда. Как только экипаж скрылся из глаз, Лоран, словно забыв про мучившую его подагру, рысцой взлетел вверх по лестнице.

– Ушли, сударыня, – доложил он Анриетте, вытирая со лба пот.

Амелия (которая уже успела одеться) обменялась взглядом с Евой, и они стали стаскивать платья с кровати, на которой лежал Оливье. Когда граждане с бумагой вошли в замок и Амелия поняла, что скрыться раненому некуда, она предложила закрыть кровать платьями, чтобы было похоже на дамскую спальню, и принести из ее комнаты зеркало, а чтобы отбить у гостей желание входить, сняла верхнюю одежду.

– Вы даже не представляете, что вы для нас сделали! – с чувством проговорила Анриетта, сжимая ей руки.

– Боже, боже, и как же вы не испугались! – твердила Тереза, которая совершенно потеряла голову. – Какая вы храбрая!

Арман вылез из-за ширмы, и вид у него был немного сконфуженный – по правде говоря, сквозь щель между створками он заметил, как выглядит Амелия в корсете, и теперь она нравилась ему еще больше, а ее присутствие духа делало из нее и вовсе героиню. Явившаяся тетушка Клементина потребовала объяснений, как им удалось отделаться от республиканцев. Получив их, она ушла, но вскоре вернулась, неся с собой изумрудное ожерелье.

– Вот, – сказала она, протягивая его Амелии. – У вас доброе сердце, дитя мое. Да благословит вас бог! Это украшение мне когда-то подарил… а впрочем, неважно. – Она засмеялась странным, почти молодым смехом и махнула рукой. – Ничего у меня не осталось, только одно оно, но я уже старуха, к чему оно мне? Носите его, прошу вас! Эти камни очень подходят к вашим глазам.

Амелия смутилась и стала отнекиваться, Арман и Анриетта хором стали ее уговаривать, к ним присоединись хозяин замка и Себастьен. Наконец молодая женщина сдалась. Тереза смотрела на нее, кусая губы. Теперь, когда первый порыв благодарности прошел, она досадовала, что не догадалась сама сделать то, что предложила ее соперница, и особенно – что Оливье оказался обязан своим спасением не ей, а этой неприятной особе. Едва маркиза услышала, что кто-то должен вместо него доставить письма Ларошжаклена, она заявила, что Арману ехать в Амьен небезопасно, и вызвалась отвезти их сама.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, дорогая, – сказал ее муж после паузы. – Это может быть очень опасно.

– Ах, – воскликнула Тереза, – я буду счастлива сделать хоть что-то! Это самое малое, чем я могу вам помочь.

– По правде говоря, сударыня, – начал Арман, – ваш муж прав. Это и в самом деле очень опасно.

– Никто меня не заподозрит, – отмахнулась Тереза. – В конце концов, я женщина, и мой муж – уважаемый в округе человек. Меня не осмелятся тронуть.

Арман хотел возразить, что для республиканцев не существует такого понятия, как уважение, но тут вмешался Себастьен.

– Полагаю, госпожа маркиза права, – сказал он. – А мы с Арманом завтра перевезем раненого в безопасное место. Если Оливье останется здесь, не исключено, что синие вновь заявятся с обыском, и на этот раз всякое может случиться.

Поразмыслив, Арман согласился с Себастьеном, тем более что Оливье тоже одобрил их план. Раненый отдал письма Терезе и объяснил ей, кому она должна их передать. Однако Арман весь день не находил себе места. Он внезапно осознал, что ему совсем не хочется уезжать из замка. Он искал повода поговорить с Амелией, но она, очевидно, чувствуя неловкость из-за того, в каком виде ей пришлось показаться на глаза Буше, избегала шевалье. Он надеялся, что хотя бы после ужина сумеет застать ее одну, но не тут-то было – она села с маркизом играть в шахматы, а рядом пристроилась ее служанка. Когда часы пробили девять, Амелия попрощалась со всеми и ушла к себе в сопровождении Евы.

Поздно вечером гражданин Буше вернулся домой после непростого дня. Однако едва он вместе с женой и полудюжиной детей сел ужинать, как вошла служанка и объявила, что внизу в карете его ждет гражданин Сибулетт.

– Кто это? – неприязненно спросила хозяйка. – Чего ему надо, он что, в дом войти не может?

Ей не понравилось, что ее муж сразу же как-то странно засуетился, сорвал с шеи салфетку и чуть ли не бегом кинулся к выходу. Половицы стонали на разные голоса под его торопливыми шагами.

Он слетел по ступенькам и, завидев у тротуара карету, сел в нее. В карете было темно, и он видел только, как блестят глаза сидящего внутри человека.

– Ну? – холодно спросил тот, кто, очевидно, был гражданином Сибулеттом.

– В замке никого не было, – пролепетал Буше.

– Врешь!

– Ей-бо… клянусь республикой, гражданин! – заторопился Буше. – Я все осмотрел!

– Рассказывай, – продолжал его собеседник. – Это наверняка был Оливье де Вильморен, его ранили, он не мог далеко уйти! Ему некуда было деться, кроме как в замок своих родных! Ты его проморгал!

Буше стал клясться, что он не мог никого проморгать. Разве он не понимает, что именно поставлено на карту? Он старался изо всех сил!

– Кого ты видел в замке? – наконец спросил Сибулетт. – Кто именно там был?

Буше перечислил, напряженно морща лоб. Лоран, слуга… Сюзанна, глухая стряпуха, которая у них теперь и вместо прачки… Кучер Реми, его брат Венсан, который волком на них смотрел, когда они рылись в конюшне… Гражданин Александр, его жена Тереза, гражданин Себастьен де ла Трав, племянница хозяина, гражданка Анриетта… и эта, как ее… хорошенькая… перед зеркалом стояла…

– Перед каким еще зеркалом? – мрачно спросил Сибулетт.

Буше замялся, но все же рассказал, в каком виде он застукал немецкую графиню. Сибулетт задумался.

– А на кровати лежала куча тряпок, – сказал он внезапно. – Так?

Буше выпучил глаза.

– Вроде так… но…

У него на языке вертелся вопрос: «Откуда вы знаете?», но так как Буше успел немного изучить своего собеседника, то понял, что тот никогда ему не скажет.

– Эти шлюхи тебя провели, – безжалостно промолвил Сибулетт. – Он был там.

– Где? – изумился Буше.

Сибулетт поглядел на его лицо, подумал, что объяснять что-то такому дураку – только зря тратить время, и не ответил.

– Если вы мне разрешите… – начал Буше. Он понял, что проштрафился, и весь кипел жаждой деятельности. – Я могу обыскать там все заново! Возьму вдвое больше людей… От меня еще никто не уходил!

Сибулетт задумался.

– Нет, – внезапно проговорил он. – Пока не стоит. Пусть они думают, что им ничто не угрожает… Можешь идти. И держи язык за зубами, понял? Никому ни слова!

Буше заверил его, что он никогда, ни за что, даже если его будут резать на части, даже если…

– Свободен, – буркнул человек и махнул рукой, словно отпуская надоедливого слугу. И Буше, не чуя под собой ног и кланяясь карете, боком, боком вполз обратно в дом, как рак – в свою норку.

Оставшись один, человек некоторое время размышлял. Наконец он вытащил из кармана какую-то бумагу и придвинулся поближе к окну, чтобы внимательнее рассмотреть ее.

Это было письмо, написанное на довольно скверной бумаге неуверенной рукой и, судя по всему, не шибко грамотным человеком. Оно гласило:

«В риволюцыоный камитет.

Являясь риволюционером по духу и убиждениям, должен довезти до вашего сведения. Замок гражданина маркиза де Доль (бывшего), это гнездо роялистов. Они зло умышляют против свабоды. Я не много знаю, но я знаю. Кое-что. Завтра утром гражданка Тереза де Доль (это маркиза бывшая) поедет в Амьен. При ней будут письма от роялиста Ларошжаклена. Письма важные, если верно то-что я слыхал. Она должна их каму то доставить, а каму не знаю. Прашу принять меры. Если роялисты восторжествуют, это будет плохо. С ривалюцыоным приветом

Друг свабоды».

Прочитав письмо два раза, человек усмехнулся каким-то своим затаенным мыслям и спрятал его обратно в карман.

– Трогай, – велел он кучеру, и карета под мерный стук подков покатила по спящему городу.

Глава 4

На следующее утро Арман и Себастьен увезли Оливье, которого предполагали поселить в надежном месте. Днем Тереза отправилась в Амьен с письмами, но она не вернулась. Встревоженный маркиз отправился на поиски – и тоже пропал. В замке воцарилось уныние. На лицо Анриетты было страшно смотреть, у мадам Клементины все падало из рук, Роза волновалась так сильно, что даже перестала ругаться с госпожой. И когда поздно ночью в аллее раздался стук подъезжающего экипажа, Анриетта вскочила со стула и припала к окну. Несмотря на то, что был второй час ночи, в доме никто не спал.

– Боже, – воскликнула она, – это дядя!

И, опустившись в кресло, заплакала. Тетушка Клементина пыталась ее успокоить, но у нее у самой дрожали губы, а в глазах все еще метался страх.

Лоран бросился открывать дверь. Маркиз вошел первым, и слуга сразу же увидел, что он мрачен как никогда. Следом за мужем через порог переступила Тереза. Она была бледна как смерть, губы ее стянулись в тонкую недобрую нитку, но глаза сверкали подобно алмазам.

– Дядя! – закричала Анриетта, спеша вниз по лестнице. – Что случилось? Где вы пропадали?

Маркиз устало вздохнул.

– Терезу арестовали вместе с письмами, – сказал он. Анриетта ахнула и зажала рот рукой. – Но, кажется, все обошлось.

– Письма у синих? – пролепетала молодая женщина. – Боже мой! Что же теперь будет?

Тереза вскинула голову.

– Успокойтесь, Анриетта, – проговорила она надменно. – Синим письма не достались. Я их проглотила.

– Как же это получилось? – пробормотала Роза.

– А мсье де Ларсак? – вскрикнула Анриетта. – Тот, кому вы должны были передать письма? Они схватили его?

Тереза поморщилась.

– Нет, – ответила она. – Слава богу, у меня хорошее зрение. Я сразу же увидела этого гнусного типа. Он делал вид, что рассматривает вывески, но я поняла, что он ждет меня. – Тереза вздохнула. – Роза, дайте мне выпить, – тихо попросила она. – Меня допрашивали почти двенадцать часов.

Они вошли в гостиную, и Тереза без сил повалилась на диван. Роза поднесла ей стакан вина, который молодая женщина выпила, и только тогда ее щеки окрасились румянцем.

– Как только я увидела шпика, я поняла, что все пропало. Я не могла привести его к человеку, которого они ищут. Поэтому я… – Она запнулась. – Я пошла в шляпный магазин. Шпик остался на улице. Я сказала хозяйке, что подумываю купить у нее пару шляпок, и попросила чашку шоколада. Она хорошо меня знает, и поэтому принесла мне шоколад. Я попросила ее показать мне другие шляпки, и… Словом, как только она отошла, я проглотила письма. После шляпного магазина я отправилась к модистке. Шпик всюду ходил за мной, но, когда я направилась в четвертый или пятый магазин, его терпение лопнуло. – Она умолкла.

– Они не были с вами грубы? – с тревогой спросила Анриетта. – Мне даже страшно об этом подумать, но… надеюсь, они не били вас?

– Нет, они были очень любезны, – ответила Тереза спокойно. – Но когда тебя допрашивают много часов подряд, мысли начинают путаться. Несомненно, как раз на это они и рассчитывали.

– «Они» – это кто, сударыня? – спросила Роза.

Тереза откинулась на спинку дивана и полузакрыла глаза. Но из-под ее век все еще струился алмазный, нестерпимый, полный ненависти взгляд.

– Их было несколько. И Буше тоже заходил, но его быстро выставили за дверь… Да, – она повернула голову, – там был этот депутат, присланный Конвентом, Жюльен Равенель.

– Мне знакомо это имя, – быстро проговорил маркиз. – Его подпись была на ордере на обыск.

Тереза кивнула.

– Он все пытался меня убедить, что они все знают. Что для моего же блага мне лучше признаться, не то он может послать меня на гильотину. Это было ужасно… – Она прикусила губу. – А потом мне стало дурно, и я упала в обморок. Обморок меня спас… а потом пришел Александр и еще кто-то… не помню, все было как в тумане. – Она провела рукой по лицу. Ее пальцы дрожали.

– Меня не хотели к ней пускать, – сказал маркиз. – Мне пришлось бегать, унижаться, опять напялить кокарду, корчить из себя якобинца, умолять… Хорошо еще, что этот Равенель оказался очень молод. Будь на его месте кто постарше, он бы так просто ее не отпустил.

Утром в замок вернулись Себастьен и Арман де Бельфор. Узнав, что Терезу арестовали, но потом вынуждены были отпустить, Себастьен побледнел, а Арман стал ругаться.

– Мы должны быть очень осторожными, – объявил Себастьен. – Теперь эти мерзавцы просто так от нас не отстанут.

– Отстанут, если мы не подадим им повода, – вмешался маркиз. – Но это вовсе не значит, что мы отказываемся от своих планов. А что касается синих, то не будут же они следить за нами вечно. У них и без нас достаточно своих хлопот.

Маркиз как в воду глядел. В мае положение республиканцев значительно ухудшилось. Мало того, что ширилось восстание в Вандее, так еще взбунтовался Лион, второй по величине город Франции. Анриетта металась по комнате и твердила, что пора нанести ненавистной республике последний удар, чтобы та околела. Когда Себастьен кротко заметил: «Дорогая, не следует так волноваться, ты можешь повредить нашему ребенку», она ответила резкостью. Тереза, которая из осторожности не покидала теперь пределов замка, тосковала. Оливье находился далеко от нее, он выздоравливал, и Арман, который присматривал за другом, время от времени привозил от него вести; но приезжал он редко. Лишь одно утешало маркизу – то, что Амелия, судя по всему, не проявляла интереса к ее любовнику и даже не собиралась за него бороться. Тереза приписала это тому, что Амелия ее побаивается – это было гораздо более лестно для ее самолюбия, чем признать, что виконт ее соперницу вовсе не интересовал. И все же Терезу задело, когда Арман, в очередной раз приехав ночью, привез от Оливье письмо невесте, а ей, Терезе, доставил только коротенькую записочку.

Амелия открыла письмо и углубилась в чтение. По ее лицу нельзя было догадаться, волнует ли ее послание раненого, есть ли в нем что-то важное или это обычный набор любезностей. Искусно маневрируя, Тереза обогнула стол и подошла к Амелии сзади, чтобы видеть текст. Но немецкая гусыня, как ее про себя называла Тереза, неожиданно сложила письмо и, обернувшись, смерила ее холодным взглядом. В нем было столько презрения, что маркиза поневоле растерялась.

– Ну, что вам пишет господин виконт? – спросила она, пытаясь обратить все в шутку.

– Вас это не касается, сударыня, – отрезала Амелия.

Анриетта, которая вышивала в кресле возле камина, подняла глаза. Она достаточно хорошо знала маркизу, чтобы догадаться, что Тереза в ярости. Однако Анриетта, хоть и относилась к Терезе хорошо, все же в глубине души ее осуждала – так, как всякая верная жена осуждает неверную. И поэтому ей понравилась твердость, с которой Амелия поставила маркизу на место.

– И почему это меня не касается, позвольте спросить? – осведомилась Тереза, и ее глаза сузились.

Ссора была готова вот-вот разразиться, но, к счастью, в дверях показался маркиз. Вид у него был слегка озадаченный.

– Скажите, Анриетта, – обратился он к племяннице, – шевалье еще не уехал?

– Нет, дядя. Он с Реми на конюшне, они осматривают лошадь. Кажется, она захромала.

– Я могу сходить за ним, – вызвалась Амелия.

– Если это вас не затруднит, – сказал маркиз.

Амелия сходила на конюшню и передала Арману, что маркиз хотел бы с ним поговорить.

– Вы будете писать ответ? – неожиданно спросил Арман, когда они поднимались по лестнице. – Я мог бы отвезти его Оливье.

Амелии было нечего ответить, и по своему обыкновению она промолчала. Письмо, которое она получила, было пространной и вполне искренней хвалой ее доброте и красоте. Оливье благодарил ее за то, что она спасла ему жизнь, и объявлял, что если он когда-либо женится, то только на ней одной. Тем не менее, поскольку они еще плохо знают друг друга, он предлагает подождать хотя бы до следующего года, чтобы понять, подходят ли они друг другу. Потому что он, Оливье, хотел бы составить счастье ее жизни, но ни за что не желал бы стать ее несчастьем.

– Но вы не уедете домой? – с непривычной для него мольбой спросил Арман, заглядывая ей в глаза. Он тотчас же сообразил, что выдал себя с головой, и поправился: – Оливье не переживет этого! Он был так расстроен, когда узнал, что вы догадались о том, что я писал письма вместо него… – Амелия молчала, и он решил, что может вставить еще слово в свою защиту. – Это все из-за того, что Оливье совсем не умеет писать письма. Он боялся показаться смешным, он сам мне говорил…

Амелия неожиданно остановилась, и даже в полутемном коридоре он увидел, как сверкнули ее глаза.

– Почему вы все время лжете? – с отвращением спросила она.

И он опять растерялся – это он-то, Арман де Бельфор, волокита, который был уверен, что знает женщин как свои пять пальцев и что ни одна из них никогда его не удивит. И он, человек, который разбил десятки сердец, с беспокойством подумал: «Что это со мной, неужели я влюблен?»

Это было бы совсем плохо. Он не признавал той любви, о которой романисты написали тысячи томов; любовь как чувство – не как физическое влечение – тяготила его, он находил ее смешной, а зависимость от женщины – унизительной для себя, глупой и нелепой. Он не хотел ни от кого зависеть. Он ревниво оберегал свою свободу – на которую, надо сказать, покушались достаточно часто, потому что он был молод, хорош собой, знатен, богат. И вот нате вам, когда он все познал, все изведал, пришла какая-то дама, с зелеными глазами и в светлом платье, довольно заурядном, надо сказать, и причесана очень просто, и вообще она слишком бледная, но сердце у него бьется чаще, когда он чувствует возле себя аромат ее духов. Он услышал свое имя – и поднял глаза.

– Может быть, Арман, это письмо для вас, – сказал маркиз, протягивая ему распечатанное письмо.

Они находились уже в кабинете маркиза Александра. Арман глянул на подпись – и нахмурился.

– Мадам Зефирина-Мари де ла Винь… Должен признаться, я не знаю такую. – Он просмотрел заголовок. – И адресовано оно вам. Отчего же вы решили, что…

Маркиз улыбнулся.

– Дело в том, – сказал он, – что моя троюродная тетушка мадам Зефирина уже много лет как умерла. Так что она никак не может быть автором этого письма.

– Ага! – удовлетворенно промолвил Арман, который, судя по всему, питал особое пристрастие к письмам от почивших тетушек.

– Кроме того, – добавил маркиз, – я заметил, что кто-то осторожно открывал это письмо перед тем, как вновь запечатать и доставить нам. Но в самом тексте письма абсолютно ничего крамольного нет.

– Ну конечно, – усмехнулся Арман. – Попадись мне этот Буше… – Подойдя к двери, он тщательно затворил ее и оглядел комнату. – Так… камин летом, конечно, не топится. Ну ничего, сойдет и свеча.

Он поднес горящую свечу к странице, и Амелия с удивлением увидела, что под воздействием жара между строк стали проступать какие-то слова.

– Что там такое? – спросил маркиз. Арман нахмурился.

– «Р. вернулся благополучно. Необходима новая встреча. Человек из А. будет ждать вас 6 июня, около полудня, в городе на Королевской улице, возле книжной лавки. Наденьте красный шарф и белую розу. Человек подойдет к вам и попросит продать розу». – Арман вздохнул. – Все ясно. Р – это Робер де Ларсак, который должен был забрать письма. Тереза не пришла, он понял, что что-то неладно, и скрылся.

– А А. – это что? – спросила Амелия.

– Англия, – ответил Арман. – Так… 6 июня – это послезавтра. Одолжите мне розу, господин маркиз, и я отправлюсь.

– Не думаю, что это разумно, – после паузы заметил маркиз. – Прежде всего, письмо явно открывали. Кроме того, синие искали в замке раненого Оливье, а всем известно, что вы с ним друзья. Думаю, пойти должен я.

– Я – друг Оливье, а вы его родственник, – парировал Арман. – Велика ли разница?

Амелия кашлянула, и мужчины обернулись к ней.

– Кажется, доктор живет на Королевской улице? – спросила она. – Это тот самый, который лечил меня, когда я болела?

– Нет, – горячо воскликнул Арман, который сразу же понял, что именно она собирается предложить, – нет, вы не должны туда идти!

– Почему же? При условии, что больше никто не будет знать о содержании письма – только вы, я, господин маркиз, и все, – думаю, я буду в полной безопасости.

– А если вас схватят? – возмутился Арман. – Вы хоть знаете, какие сейчас порядки в этой стране?

– Меня осудят за то, что я захотела пойти к врачу? – возразила Амелия. – Или за то, что я ношу красный шарф?

Но Арман ее не слушал. Он был против и потому, что не хотел подвергать ее опасности, и потому, что ее желание помочь им – особенно после того, как ее дерзкая выходка спасла жизнь Оливье, – ясно указывало на то, что его друг ей вовсе не безразличен. Кто станет рисковать жизнью ради того, к кому равнодушен?

Что же до маркиза, то он колебался, но, когда Амелия пообещала ему, что будет осторожна, он скрепя сердце дал свое согласие. Арман вспылил, но это уже ничего не могло изменить: Амелия объявила, что послезавтра поедет в Амьен.

В полдень шестого июня молодая дама вышла из кареты на Королевской улице Амьена, которую по случаю отмены монархии уже успели переименовать в нечто более республиканское. Но жителям города было хоть бы хны, и они упорно продолжали именовать улицу Королевской.

Дама в красном шелковом шарфе, к бледно-розовому платью которой была приколота белая роза, задержалась возле витрины книжного магазина. Глядя на свое отражение в стекле, она поправила волосы и попыталась представить себе, как именно все это произойдет. К ней подойдет господин, похожий на переодетого священника, и попросит продать ему розу. Возможно также, у господина будет военная осанка. А возможно, он для конспирации нарядится в лохмотья, причем руки у него будут такие белые и чистые, что ни один человек в здравом уме не признает его за нищего.

– Эй, гражданка, продай-ка розу!

Ошеломленная, Амелия перевела взгляд на говорившего. Это был чумазый оборванец лет десяти с неописуемо нахальной физиономией. Амелия так растерялась, что не нашла ничего лучшего, как пробормотать:

– Что?

– Продай розу, кому говорят, – повторил оборванец. И вслед за тем, пользуясь ее замешательством, вырвал у нее из рук сумочку.

Амелия вскрикнула, а оборванец бросился бежать. Досадуя на свою нерасторопность, она кинулась следом за мальчишкой. По счастью, он бежал довольно медленно. На одной из узких улочек Амелия потеряла его, но тут же вновь увидела в десятке шагов от себя. Он насмешливо помахал сумочкой и рванул в какую-то дверь.

Не раздумывая, Амелия побежала за ним, но едва она вбежала в дом, как кто-то схватил ее за руку и отдернул к стене. Дверь захлопнулась. Амелия услышала сухой щелчок и увидела возле своего лица пистолет, который держал малый с бритой наголо головой и лицом, усеянным шрамами. Такое продолжение ей вовсе не понравилось.

– Вот, – сказал мальчишка, отдавая ее сумочку второму человеку, который находился в комнате. Это был рыжеватый малый флегматичного вида, с полным лицом и серыми спокойными глазами. Амелия уже открыла рот, изготовясь звать на помощь, но рыжий опередил ее.

– Где Оливье? – спросил он. По-французски он говорил довольно правильно, но с неистребимым британским акцентом.

– Сударь! – возмутилась Амелия, начиная понимать. – Так это что, вы назначили ему эту встречу?

– Разумеется, – ответил рыжий, меряя ее взглядом с головы до ног. – Так где он?

– Он ранен и поправляется, – ответила Амелия. – Поэтому не смог приехать.

– А Арман де Бельфор? – допытывался рыжий.

– Неотлучно при нем. Могу ли я узнать, с кем имею честь беседовать?

Рыжий сделал знак тому, что был в шрамах, и тот отвел пистолет от лица Амелии, но продолжал держать оружие в руке.

– Сначала вы, миледи, – очень мягко попросил он.

– Меня зовут Амелия фон Хагенау, и я невеста господина виконта, – сказала Амелия. – Так вы скажете, кто вы такой, наконец?

Рыжий задумчиво поднял глаза к потолку.

– Гм, невеста, – повторил он. – Сколько я помню, его невеста зовется мадемуазель Тереза.

Этого уже Амелия не могла стерпеть.

– Она не может быть его невестой, – промолвила она, начиная сердиться. – Она замужняя женщина, ее муж – маркиз Александр де Доль. Невеста Оливье – я.

– Ах вот оно что, – задумчиво протянул рыжий. – То-то их поведение показалось мне странным… – Он испытующе покосился на Амелию. – Скажите, а почему мсье Раймону пришлось вернуться?

– Какому мсье Раймону? – растерялась Амелия.

– Я говорю о мсье Раймоне, который должен был забрать письма, – пояснил англичанин мягко, и Амелия почти физически почувствовала, как в неприметной комнате, уставленной болванками для париков, сгустилась угроза.

– Я думала, – пробормотала молодая женщина, – письма должен был забрать Робер де Ларсак. Разве нет?

В глазах англичанина блеснули и погасли тусклые искры, и Амелия с опозданием сообразила, что ее проверяли.

– Так письма попали к синим? Робер ждал достаточно долго, но ваш человек не пришел.

– Оливье ранили, когда он вез их, – объяснила Амелия. – Человек, который пошел вместо него, был схвачен, но успел уничтожить письма, так что можете не беспокоиться.

– Я и не беспокоюсь, – отозвался англичанин невозмутимо. – Копии писем были доставлены нам с другим гонцом. – Он кивнул человеку в шрамах, и тот наконец убрал пистолет за пояс. – Прошу вас, мадам, – сказал он Амелии, протягивая ей украденную сумочку. – Прошу простить розыгрыш, но, если бы наше письмо перехватили… Мало ли кем вы могли бы оказаться.

Мальчишка радостно осклабился, и только тут Амелия поняла, почему она смогла так легко догнать его. Конечно же, он нарочно замедлил скорость, чтобы привести ее к этому дому.

– Вы свободны, Эдвард, – сказал рыжий, и его сообщник удалился, уводя с собой мальчика. – Кажется, я не представился, – проговорил англичанин светским тоном. – Я лорд Огастес Келсо, представитель интересов его величества в этой прекрасной, но сошедшей со своего пути стране. – Он поклонился. – Прошу вас, миледи, присаживайтесь.

– Ах, так вы лорд Келсо! – вырвалось у Амелии. – Признаться, я уже слышала о вас… в салоне Шарлотты Браницкой. Там еще была какая-то странная история, из-за которой вас выслали…

Лорд Огастес снисходительно улыбнулся.

– О да, история получилась неприятная… Мой друг дрался на дуэли с одним мелким принцем, каких в этой стране множество. У всех у них невероятно пышные титулы, а в качестве фамильного имения какая-нибудь развалюха и один огород. К сожалению, этот жалкий аристократ погиб, а я был секундантом. И семья покойного добилась моей высылки. Ужасно неловко получилось… – Он вздохнул, изучая Амелию своими спокойными серыми глазами. – Итак, сударыня, что именно вам известно о нашем деле?

– Только то, что мне рассказал маркиз Александр, – удивленно ответила Амелия. – Что вы… простите, что ваше правительство поддерживает роялистов, снабжает их деньгами и оружием, и что за эту поддержку они чрезвычайно вам благодарны.

Лорд Огастес слушал Амелию, потирая пальцем висок. Когда она закончила, англичанин улыбнулся.

– Думаю, что вы можете обрадовать маркиза и его друзей известием о том, что наше правительство решилось на нечто большее. Мы готовим армию под командованием герцога Йоркского, которая вскоре выступит в поход.

– Вы пойдете на Париж? – быстро спросила Амелия. – Чтобы свергнуть правительство и вернуть короля?

Лорд Огастес покачал головой.

– Пример герцога Брауншвейгского уже показал, к чему могут привести попытки завоевать Францию без подготовки. Нет, миледи. Сначала мы должны обеспечить себе надежный плацдарм для высадки наших войск. Затем мы высаживаем войска, которые и пойдут туда, куда им укажет правительство. В нынешних обстоятельствах такие действия представляются нам наиболее разумными. – Он сощурился. – Скажите, ваши друзья согласятся помогать нам в этом нелегком, но нужном деле?

– Я полагаю, – ответила Амелия, невольно заражаясь его официозным тоном, – что могу ответить вам утвердительно. Наши друзья готовы сделать все, что от них потребуется, чтобы освободить Францию.

Лорд Келсо удовлетворенно кивнул.

– Прекрасно. Итак, в чем заключается ваша, вернее, их задача. Требуется отправить в Дюнкерк надежных людей, которые будут доставлять нам сведения обо всем, что творится внутри города. Вам известно, где находится Дюнкерк, миледи?

– Это порт? – Амелия начала догадываться. – Неподалеку от Кале?

– Да, – ответил лорд Келсо. – И он не так уж далеко от Амьена, так что ваши друзья смогут добраться туда довольно быстро.

– Значит, вы хотите захватить Дюнкерк? А почему не Кале?

Лорд Келсо вздохнул. На его лице появилось скучающее выражение.

– Потому что Кале слишком хорошо укреплен. Что касается Дюнкерка, то его укрепления были срыты еще в начале века, когда Людовик XIV проиграл очередную войну. Конечно, позже Дюнкерк пытались укрепить заново, но он слаб и долго не продержится. В наших же интересах, чтобы он сдался как можно быстрее. Для этого нам в городе и нужны свои люди. Иногда не вовремя отворенные ворота творят чудеса, – пояснил он с улыбкой.

Амелия задумалась.

– Я передам ваше предложение моим друзьям. Уверена, они будут счастливы помочь вам. Однако могут возникнуть разные детали, которые придется обсудить. К примеру, сроки, деньги на подкуп часовых, способ связи и многое другое. Это все очень серьезно, – добавила она, волнуясь.

Лорд Келсо улыбнулся.

– Теперь я вижу, что ваши друзья не зря выбрали вас. Разумеется, вы правы, но я не смогу долго оставаться в Амьене – в Англии меня ждут дела. Вы можете смело обращаться к Эдварду. Во всем, что касается деталей, он незаменим.

– А Эдвард – англичанин? – спросила Амелия. – Под каким предлогом к нему можно приходить, чтобы не возбудить подозрений у синих?

– Эдварда здесь считают французом, – ответил лорд, – и он и в самом деле живет тут очень давно. Да, он наполовину англичанин, но по матери, и об этом уже никто не помнит. А что касается предлога, то, думаю, чтобы сходить к изготовителю париков, он не слишком и нужен.

– Изготовителю париков? – переспросила ошеломленная Амелия, вспоминая бритую голову.

– Ну да, ну да, – развеселился лорд. – Сапожник без сапог, что вы хотите… Но человек он надежный. Уверен, вашим друзьям будет легко найти с ним общий язык.

Глава 5

– Захватить Дюнкерк? – переспросил пораженный шевалье. – Они хотят захватить Дюнкерк? А как же Париж? Как же королева, которая томится в темнице вместе со своим сыном, нашим повелителем?

– Он не сказал ни слова о Париже, – ответила Амелия. – Как мне объяснил лорд Келсо, им нужен порт на континенте, куда они смогут перевозить свои войска. А затем…

– Но это же глупость! – вырвалось у Армана. – Почему не Гавр, он же гораздо ближе к Парижу? Почему именно Дюнкерк, на который англичане зарятся уже много лет? Что за цель они преследуют? Они ведь уже пытались захватить его в апреле, когда их корабли блокировали город с моря.

– Да, они забрасывали в Дюнкерк листовки и предлагали жителям сдаться, – заметил маркиз. – Но потом кораблям пришлось уйти.

– Осада со стороны моря – вздор, – фыркнул Арман. – Чтобы взять Дюнкерк, его надо отрезать с суши и блокировать с моря. Кстати, после этого бесполезного маневра кораблей из Дюнкерка были высланы все англичане. Вот поэтому им и понадобились сейчас осведомители внутри города. Да, теперь я понимаю их расчет!

– Скажите откровенно, Арман, – вмешалась Анриетта. – Вы сомневаетесь в людях, которые с самого начала поддерживают нас как могут?

– Чем они нас поддерживают, скажите на милость? – вспылил Арман. – Фальшивыми ассигнатами? Или старым оружием, которое охотно продают нам по двойной цене?

– Не все английское оружие старое, – примирительно заметил Оливье де Вильморен. Он почти оправился после своего ранения, и только легкая бледность показывала, что не так давно его жизнь была в опасности. – И цена, которую мы за него платим, вовсе не кажется мне завышенной.

Арман воздел руки, хотел сказать что-то резкое, но покосился на Амелию и прикусил язык. Маркиз Александр, хмурясь, напряженно что-то обдумывал.

– А мы можем выбирать своих союзников? – подала голос Тереза. – Допустим, что англичане и впрямь хотят прибрать Дюнкерк к рукам. И что? Если они помогут нам восстановить короля в его правах, цена вовсе не так уж высока.

– А что вы думаете, Себастьен? – спросил маркиз у мужа Анриетты, который до сих пор не проронил ни слова.

– Откровенно говоря, господа, я думаю, что мы можем только гадать по поводу истинных планов британского правительства, – отвечал Себастьен. – Я полагаю, если англичане захотят получить Дюнкерк, они его получат, с нами или без нас. Но если англичане захватят его без нас, нам будет не на что рассчитывать, а если мы им поможем, то они вряд ли захотят остаться в долгу. В конце концов, – добавил он с подобием улыбки, – думаю, на побережье не только Дюнкерк представляет для них интерес.

Он говорил так свободно и уверенно, что Амелия впервые посмотрела на него с интересом. Прежде он производил на нее впечатление скромного, неприметного, быть может, даже робкого человека, который во всем следовал решениям своей жены. Однако, судя по его замечаниям, Себастьен де ла Трав был умен и дальновиден. Он первым догадался, что, каковы бы ни были намерения англичан, у роялистов не было другого выбора, кроме как помогать им. Арман де Бельфор покачал головой.

– Продавать французскую землю в обмен на освобождение от тирании французской черни! Не думал я, что доживу до такого.

– Полно вам, Арман, – заметила Тереза весело. – Сначала вернем короля, а затем можно будет и поставить наших друзей на место. Дайте срок, и мы выставим этих господ обратно на их продуваемый ветрами остров.

– Действительно, – согласился маркиз, – вполне разумная мысль. В конце концов, пока мы вынуждены их терпеть, но ведь это же не будет продолжаться вечно.

– Согласен, – объявил Оливье. – Пусть берут Дюнкерк, если он им нужен. Потом мы все равно отберем все, что им отдали.

– Если у нас хватит сил, – напомнил Арман.

– Что касается меня, – заявила Анриетта, – то я бы с легкостью отдала все побережье, лишь бы только покончить с революцией.

– Мы и не сомневаемся в этом, дорогая, – ласково заметил маркиз. – Итак, поскольку возражений больше нет, предлагаю обсудить наши дальнейшие действия. Кому-то из нас придется отправиться в Дюнкерк и оказывать посильную помощь англичанам.

– У меня есть небольшой дом в Дюнкерке, который достался мне в наследство от бабушки, – сказала Анриетта. – Я давно в нем не была… очень давно, но это прекрасный предлог для приезда. Я поеду туда, осмотрюсь и пришлю вам весточку.

Себастьен резко распрямился в кресле.

– Нет, только не это! – вырвалось у него.

– Себастьен! – возмутилась Анриетта, задетая его тоном.

– Ты не можешь ехать в Дюнкерк, когда там затеваются военные действия! – кричал Себастьен, не слушая ее. – Это безумие! Ты хотя бы представляешь себе, что там будет твориться?

– Я немногое могу сделать для моего несчастного короля, – крикнула Анриетта, – но то, что я могу, я буду делать, слышишь? И не тебе удерживать меня!

– Дорогая, дорогая, – вмешался маркиз, – к чему все эти крайности? Вы ждете наследника, и неразумно подвергаться такому риску. Ваш муж совершенно прав!

– О! – сердито сказала Анриетта. – И вы туда же, дядюшка!

– Анриетта, к чему так рисковать? – спросил Оливье. – Предоставьте все нам, мы отправимся в Дюнкерк и все сделаем.

– Разумеется! – вскинулась молодая женщина. – Не обижайтесь, Оливье, но вы даже письма не можете доставить по назначению! Кроме того, синие уже знают о вас. Что, если им придет в голову удачная мысль вас арестовать?

Виконт вспыхнул, но тут, к счастью, вмешалась Тереза.

– Друзья, – проговорила маркиза примирительно, – давайте не будем ссориться. Вы же видите, Анриетте хочется поехать в Дюнкерк и сделать все самой. Нельзя не признать, что доля истины в ее доводах есть. Но нельзя и не признать, что оставлять ее одну в этом городе нельзя. Именно поэтому я предлагаю, чтобы мы с Розой и Себастьеном ее сопровождали. Вы, Александр, пока останетесь здесь, чтобы не привлекать к нашим передвижениям излишнего внимания. Что же до вас, Оливье, и вас, Арман, то вы войдете в город с английской армией. Как вам такой план?

Маркиз задумался.

– А тетушка Клементина? – спросил он. – Если Роза уедет, кто будет следить за ней? Я не могу брать новых слуг, неизвестно, кому они будут докладывать о том, что происходит в замке.

Тереза ослепительно улыбнулась.

– Уверена, наша очаровательная Амелия лучше всех уследит за дорогой тетушкой, – промурлыкала она. – Они так дружны! Не сомневаюсь, что они прекрасно проведут время вместе.

И тут Амелия, которая задумчиво смотрела куда-то в окно и, похоже, почти не слышала, что происходит вокруг нее, повернула голову.

– Роза останется с госпожой Клементиной, – сказала она. – А я поеду с вами в Дюнкерк.

Арман не верил своим ушам. Даже Оливье, казалось, и тот был смущен.

– Сударыня, – проговорил Оливье, – мы бесконечно благодарны вам за помощь, которую вы нам уже оказали, но… – Он беспомощно развел руками и оглянулся на друга. – Боюсь, вы даже не представляете себе, что вас может ждать в Дюнкерке. Потому что быть осведомителем… передавать сведения… – он запнулся.

– Если я не смогу служить осведомителем, – возразила Амелия, – то хотя бы отвлеку внимание от тех, кто будет этим заниматься. Просто я не смогу находиться здесь, в замке, в то время как все вы рискуете жизнью.

– Нет, нет, – вмешался Арман, – это исключено, сударыня. Ваше присутствие только возбудит у властей лишние вопросы. Ведь вы даже не француженка.

Амелия задумалась.

– Полагаю, я могла бы поехать под видом служанки, – наконец сказала она. – Как и Ева. Ведь никто никогда не обращает на слуг внимания.

– А что, в этом что-то есть, – заметила Тереза. – Может быть, мне тоже следует выдать себя за служанку? Чтобы никто ничего не заподозрил, – добавила она смеясь.

– Дело не только в этом, – отозвалась Анриетта, – ведь слугам гораздо легче узнать от других слуг важные сведения. Люди низших сословий иногда бывают чрезвычайно болтливы, и это нам на руку.

– Я готова служить делу чем смогу, – объявила Тереза и улыбнулась Оливье. Но он смотрел не на нее – он смотрел на Амелию, так, словно видел ее первый раз, и маркиза сразу же перестала улыбаться.

– Должен сказать, что я против, – упрямо сказал Арман. Ему не нравилась сама мысль о том, что эта хрупкая молодая женщина будет подвергаться опасности. – И потом, где вы добудете нужные бумаги?

– Полагаю, об этом можно будет спросить у Эдварда, – отозвалась Амелия. – Лорд Келсо сказал, что к нему можно будет обращаться с любыми вопросами.

И все принялись обсуждать, кого послать завтра к Эдварду и о чем с ним говорить.

– Для связи, наверное, придется использовать голубей.

– Вот и прекрасно! Я обожаю голубей!

Присутствующие выглядели оживленными, кое-кто даже позволил себе пошутить по поводу предстоящего задания. Один Себастьен был мрачен, и Арман прекрасно понимал отчего. Он боялся за жену, боялся за ребенка, и этот страх затмевал все остальные чувства.

– Не волнуйся, – сказал Арман, чтобы ободрить его. – Все будет хорошо.

– Я надеюсь, – пробормотал Себастьен. Его плечи поникли, он глядел исподлобья и морщился, как человек, который пребывает во власти одной мучительной мысли. Понимая, что никакие слова его не успокоят, Арман отошел к Амелии, которая стояла в эти мгновения у окна и рассматривала сад.

– Жаль, что я не пошел с вами к Келсо, – сказал он. – Мне надо было спросить его кое о чем.

– Вы давно с ним знакомы? – спросила Амелия.

Арман покачал головой.

– Нет, я только слышал о нем, но мы с ним не встречались – ни я, ни Оливье. Мне лишь известно, что он многое делает для роялистов, но сам вступает в контакт крайне редко. Вам повезло, что он был там.

Он отвечал почти машинально и все искал слова, которые не стыдно сказать женщине, чье присутствие наполняет тебя теплом, – слова, которые шли бы от сердца и звучали естественно, как та песня, которую она пела когда-то. Он терялся, потому что все, что приходило в голову, было штампами, заученными фразами, которые он до того произносил десятки раз. И остерегался повторить их, потому что больше всего на свете боялся вновь встретить этот открытый взгляд, услышать упрямое «Вы лжете» и увидеть, как она отвернется от него – отвернется окончательно. Арман был умен и знал, что чем большую неприязнь он будет внушать Амелии, тем сильнее она окажется расположена в пользу его друга, – в пользу того, кто ни капли не дорожил ею, кто до последнего оттягивал встречу с ней и даже не собирался ради нее порывать с любовницей. При мысли, что Амелия может разделить судьбу всех достойных, но обманутых женщин, которые имели несчастье связать свою жизнь не с тем человеком, Армана охватывала злость.

В последующие дни то один, то другой обитатель замка выбирался в Амьен, к изготовителю париков Эдуару Тийару. Тот одобрил мысль взять с собой в качестве прислуги тех, кто посвящен в дело, и объявил, что сделать фальшивые паспорта – не проблема, просто на это потребуется несколько дней. Что касается голубей, то оказалось, что у мсье Тийара в окрестностях Дюнкерка есть друг, который занимается разведением этих замечательных птиц, и друг этот будет счастлив вручить несколько особей друзьям лорда, причем совершенно безвозмездно.

Паспорта для служанок господина де ла Трава были готовы через полторы недели. Амелия значилась в них – по ее просьбе – как Амели Муассон, Ева – как Ева Муассон, ее двоюродная сестра, а Тереза получила имя Терезы Оливье. И хотя все прекрасно поняли, почему она взяла это имя, никто даже виду не подал.

Ранним утром в сопровождении четы де ла Трав новоявленные служанки сели в карету, которая должна была доставить их в Дюнкерк. Арман подошел вместо Лорана закрывать дверцу кареты. Ему хотелось еще раз взглянуть на Амелию, пока она была здесь, и он нашел, что наряд служанки ей очень идет.

– Возвращайтесь поскорее, – попросил он.

– О, не сомневайтесь, Арман, – сказала Тереза, улыбаясь Оливье, который стоял позади него. – Мы вернемся, обещаю вам.

Утро было чудесным, на листьях и цветах переливались в лучах солнца капли росы. Ничто не предвещало, что из пятерых в замок вернется только один человек…

Меж тем как карета катилась по направлению к Дюнкерку, в другой карете – почтовой – в Амьен уносились два письма.

Первое из них гласило:

«В революционный комитет города Амьена.

24 июня I года единой и неделимой Французской республики.

Согласно нашей договоренности ставлю вас в известность, что в настоящее время я сопровождаю на побережье гражданку Анриетту де ла Трав, которая собирается переждать там время до родов. По известным причинам политика интересует ее сейчас гораздо меньше, потому что все ее мысли только о будущем ребенке, и она не собирается делать ничего, что могло бы ему навредить. Что касается тех людей, о которых вы меня спрашивали, Армана де Бельфора и Оливье де Вильморена, то они давно не появлялись в замке. Ходят слухи, что они отправились в Лондон, что неудивительно, учитывая взгляды и симпатии этих господ (слово зачеркнуто и исправлено на) граждан. Всецело преданный вам

Сознательный гражданин».

Второе послание было еще короче первого, но зато в выразительности оставляло его далеко позади.

«В ревалюцыоный каметет.

Когда видешь чего вижу я, не можеш остатся безучасным. Хачу вам сообщить что гражданка Тереза де Доль (маркиза бывшая) отправилась в город Дюнкерк (на побережье) с секретным заданием от англичан здать его им. Ее любовник Оливье де Вильморен тоже замешан, патаму что англичане его друзья и он все это организовал. Советую вам задержать их как можно скорее не то будет позно. Ужастно изваротливы враги свабоды, и друзья ее страдают кагда видят что она попрана.

С ревалюцыоным приветом

Друг свабод».

Глава 6

Ветер с моря – соленый, соленый ветер. Всюду вода – каналы, речки, болота. Множество мельниц, нарядные белые домики с красными крышами, крестьяне, которые неохотно говорят по-французски и предпочитают ему фламандский. А у моря – дюны, и в дюнах все тот же переменчивый ветер.

Это Фландрия, земля, которая на протяжении веков переходила от одного властителя к другому, – земля беспокойная, богатая, вечное яблоко раздора между правителями, каждый из которых хотел обладать ею единолично. Сначала ею владели графы Фландрские, затем герцоги Бургундские, затем испанцы, у которых Дюнкерк отобрали англичане, – отобрали, чтобы продать через четыре года французскому королю… В результате город так обогатился, что и через много лет участники тех событий вспоминали о них с ностальгическим вздохом. В мирное же время жители промышляли рыбной ловлей, занимались китобойным промыслом и производством табачных изделий. Это были закаленные, крепкие люди. Французские короли покровительствовали Дюнкерку, и следует отдать им должное – они сумели его приручить. Шло время, один король сменял другого, и казалось, что заведенный порядок продержится еще долго… Но началась революция.

– Куда ехать, сударыня?

– На улицу Королевы! – кричит кучеру Анриетта. – Вдоль канала, потом через мост, по улице Капуцинов, мимо Большой площади на улицу Святой Варвары, после нее и начинается улица Королевы.

Канал, какой-то рынок, карета скрипит, цокают подковы…

– Эй, гражданин, не подскажешь улицу Капуцинов?

– Каких тебе Капуцинов, гражданин? Это нонче улица Свободы.

– А до Большой площади далеко? – продолжает кучер.

– Чудак человек, это же площадь Свободы. Недалеко, ты прямо езжай.

Ева в карете ежится – не то чтобы она была против свободы, просто на лицо сидящей напротив Анриетты страшно смотреть.

– А та улица, которая раньше была улицей Королевы, как называется? – вмешивается в разговор Тереза, улыбаясь прохожему.

– Улица Руссо, – отвечает гражданин, улыбаясь в ответ, и на глазах Анриетты выступают слезы…

Улица Королевы, она же улица Руссо, оказывается всего лишь маленькой и невзрачной улочкой на окраине города. Неподалеку, всего в каких-то трех сотнях шагов, расположена Южная улица, где находятся склады удобрений. Удобрения, как и следует ожидать, происхождения самого естественного и распространяют в теплом летнем воздухе незабываемое амбре. Кроме складов, улица Руссо может похвастаться соседством с пустырем, где водятся тучи ворон, а также с мельницей, которая давно бездействует.

Дом, который достался Анриетте в наследство, вполне соответствовал улице, на которой находился. Прежде всего, он носил громкое название «Золотые ворота». На самом деле это было унылое и ветхое жилище в два этажа, где обретались трое слуг – старый дворецкий, который служил бабушке Анриетты, немолодая горничная, тоже оставшаяся от прежней госпожи, и кухарка. Кухарка сразу же огорошила хозяйку заявлением, что она не прислуга, что слуг нонче нет, а есть только служащие, и так их и следует называть. Анриетта, которую после площади Свободы ничто уже не могло удивить, дала ей расчет и объявила, что служащая может отправляться на все четыре стороны. Кухарка убралась, а кучер Реми с дворецким принялись переносить в дом вещи. Тереза ходила по комнатам и только пожимала плечами, видя повсюду толстый слой пыли, пауков и запустение. Амелия заметила клавесин и подняла крышку, но инструмент был безнадежно испорчен. Что касается Евы, то она размышляла, сколько понадобится времени, чтобы привести дом в порядок, и была вынуждена заключить, что его проще снести напрочь, чем пытаться тут устроиться.

– Неужели нельзя было хоть немного прибраться к моему появлению? – с досадой спросила Анриетта. – Ведь я же предупредила заранее, что приеду!

– Ах, сударыня, – лепетал дворецкий, – мы столько лет вас не видели! Это такая честь для всех нас! Но слуги пошли совсем негодные, только деньги драть горазды. Если вам угодно, я распоряжусь…

– Не стоит, – отозвалась Анриетта, – мои горничные сами этим займутся. Скажите мне лучше, Кристоф, какие перемены случились в городе, пока меня не было?

Старик принялся изливать душу. Он говорил об английских кораблях, которые пытались блокировать город, да ушли ни с чем, о тревожных слухах, приходящих из Парижа, о том, что из-за республиканских веяний было переименовано множество улиц, так что теперь все путаются. Площадь Дофины стала площадью Равенства, Бастионная улица превратилась в Спартанскую, зато Замковая теперь улица Сцеволы. Беррийскую улицу переименовали в улицу Прав Человека, а улица Иезуитов стала улицей Вольтера, – будь последний жив, он бы не преминул съязвить по поводу столь занятного чередования. Однако больше всего повезло улице Бойни, которая в одно мгновение превратилась в улицу Человечества.

– А улица Короны, сударыня…

Но Анриетта перебила старика, решительно объявив, что она не хочет больше ничего слышать об этих гнусностях. С нее довольно, она приехала сюда, потому что доктор предписал ей морской воздух, и здесь она останется до родов, а может быть, и дольше.

– Счастье-то какое, сударыня! – взволновался старый слуга. – Только вы не забудьте на двери написать мелом, что и вы теперь в доме, не то мало ли что.

– Это еще зачем? – поразился Себастьен, который только что вошел в комнату.

Дворецкий объяснил, что город находится на полуосадном положении и что власти распорядились, чтобы на двери каждого дома был вывешен список живущих в нем людей.

– Свобода, равенство и братство в действии, – вздохнул Себастьен. – Ладно, мы не собираемся перечить властям…

– А горничные, сударыня, горничные? – встревожился старик. – Позовите их сюда, я задам им работу.

– Нет, – твердо ответила Анриетта, – горничные будут слушаться только меня, а вы, Кристоф, идите и распорядитесь, чтобы нам приготовили что-нибудь поесть. Мы проголодались с дороги.

«В самом деле, – помыслила Анриетта, – надо будет чем-то занять Амелию и Терезу, чтобы они не вызывали подозрений. Так, чуть-чуть».

Но в первый же день стало ясно, что ни одна, ни другая женщина никак не могут сойти за прислугу. Когда Анриетта попросила маркизу для вида вытереть пыль, та сдула ее со стола, да так ловко, что вся пыль полетела самой же Терезе в лицо. Что же касается Амелии, то едва Анриетта начала говорить о ее обязанностях, как наткнулась на отрешенный, королевский взгляд – и почувствовала живейшее желание рассыпаться в извинениях, а сразу же вслед за этим провалиться под землю. В самом деле, Амелия являлась последним человеком, которого можно было представить себе в качестве прислуги.

– Хорошо, – объявила наконец Анриетта, – вы, Тереза, займетесь закупкой провизии, а что до вас, Амелия, если кто вас спросит, отвечайте, что вы белошвейка и давно служите у нас.

– Я не умею шить, – удивленно ответила Амелия.

– Это неважно. Все равно никто об этом не узнает.

Но если Амелия не умела шить, то Тереза еще меньше умела выбирать продукты. Первый же ее поход на рынок ознаменовался тем, что она притащила в «Золотые ворота» несвежую рыбу. Ева, которую произвели в кухарки по случаю увольнения предыдущей служащей, в крайнем раздражении сняла с себя фартук и сама отправилась за провизией, бурча себе под нос разные немецкие слова, которые самым невежливым образом ставили под сомнение умственные и прочие способности госпожи маркизы.

Вернулась Ева через три часа, когда Амелия и все остальные обитатели дома уже начали волноваться.

– Что-нибудь случилось? – спросила Амелия.

Ева поглядела на нее мрачно, шмякнула на стол здоровенную рыбину кило в три весом и стала доставать из корзины прочую снедь.

– Рынки отсюда далеко, сударыня. Долго идти, да еще через каналы по мостикам… брр! – Ева повела своими могучими плечами и вплотную занялась рыбой. – К тому же пришлось поторговаться, как же без этого… Рыбы и морских гадов видимо-невидимо, мясо есть, фрукты и овощи… – Она покосилась на светлое платье своей госпожи. – Вы бы ушли куда-нибудь, сударыня, – добавила Ева, терзая рыбу, – не то юбку можно испачкать.

– Скажи, – внезапно спросила Амелия, – а на рынке цветы продаются?

– Продаются, но дорого, – ответила Ева, подумав. – А зачем вам?

Она тотчас же сообразила, что вопрос явно лишний, когда живешь по соседству со складами удобрений. Поняв, что Ева ей не поможет, Амелия отправилась к дворецкому Кристофу.

– Цветы – это баловство, – прокряхтел Кристоф. – Старая госпожа их не признавала, и немудрено: дня три постоят, попахнут, и все. – Однако он все же снизошел до того, чтобы выдать великую тайну: – Неподалеку от города есть Долина роз, местные ее называют Розендаль, это по-фламандски, значит, а французы – Розваль. Вот там полно цветов.

– Благодарю вас, – сказала Амелия. – А как туда добраться?

Кристоф замялся. По правде говоря, за последние шесть лет, прошедшие со смерти старой госпожи, он редко выходил из дома и успел забыть, в какой стороне что находится.

– Да там все, там, – прокряхтел он, неопределенно взмахнув рукой. – Говорю же, полно цветов, ее сразу видно.

И на следующее утро Амелия отправилась искать загадочное место с поэтическим названием Долина роз.

Желая обогнуть Южную улицу, молодая женщина сделала приличный крюк, заодно полюбовалась на новый фасад церкви Святого Элуа, оформленный в классическом стиле, и наконец оказалась возле ворот, где ее остановил солдат в синей форме.

– Эй, гражданка, куда идешь?

Амелия не любила фамильярности, и обращение на «ты» казалось ей недопустимо вольным, если не оскорбительным. Но она вспомнила, что на ней простое ситцевое платье служанки, вспомнила, зачем приехала в Дюнкерк, и подумала, что ради этого можно и потерпеть.

– За цветами, – ответила она часовому, и это было чистой правдой.

– За цветами? – прищурился солдат. – Ты что же, ими торгуешь?

– Нет, я живу возле Южной улицы.

– А, Вонючая улица! – развеселился солдат и беспрепятственно выпустил Амелию из города.

Она шла по пыльной дороге, которая привела ее к Фюрнскому каналу. Перейдя через мост, Амелия забеспокоилась. Слева было чье-то ветхое и бедное жилище, а за ним громоздились унылые песчаные дюны. Подойдя ближе, Амелия заметила среди дюн какое-то движение. Это оказался упитанный заяц, который поднялся на задние лапы, с любопытством разглядывая незваную гостью. Амелия хлопнула в ладоши. Заяц отбежал на несколько шагов, но вновь остановился. Молодая женщина осмотрелась. Вокруг было царство песка, которое скрашивали лишь кое-где проглядывающие островки травы, которые никак не могли сойти за Долину роз. Где-то поскрипывал кузнечик, в небе пронзительно кричала, как раненая, какая-то птица. Амелия оглянулась на зайца и увидела, что к нему присоединился еще один, и оба они смотрели на нее.

– Вы не знаете, как мне пройти в Долину роз? – спросила она.

– Знаю, – ответил заяц.

Амелия прекрасно знала, что находится вовсе не в сказке и что зайцы, какими бы любопытными они ни были, говорить не умеют. Поэтому она обернулась – и увидела возле себя маленького оборвыша, который застенчиво ковырял в носу. Поймав взгляд Амелии, он опустил руку и потупился.

– Ты живешь в том доме? – спросила молодая женщина.

Мальчик кивнул.

– Долина роз во-он там, – сообщил он, показывая направление. – Там красиво. А здесь только песок. И зайцы. У них в дюнах норы, – гордо добавил он, видя, что красивая дама стоит и слушает его, не перебивая. – Мой папа на зайцев ставит силки. Вы найдете дорогу или вам показать?

Амелия вернулась в город к обеду, неся с собой охапку самых разных цветов, и заметила, что надпись на двери их дома изменилась. Теперь она гласила:

Кристоф КейвертЭмма ван Линден

Себастьен де ла Трав

Анриетта де ла Трав

Амели Муассон

Ева Муассон

Тереза Оливье

Реми Беллон

В доме царило напряжение, за закрытой дверью кто-то плакал. Ева взяла из рук у Амелии цветы, и вдвоем женщины стали расставлять их по вазам.

– Что-нибудь случилось? – спросила Амелия.

Ева вздохнула.

– У мадам Анриетты едва не случился выкидыш. Ее муж чуть с ума не сошел. Слава богу, доктор попался хороший, который еще бабушку мадам Анриетты знал. Теперь мадам Анриетте придется месяц, а то и больше, лежать в постели. А она так хотела поехать к знакомым, посмотреть, может, ей удастся вызнать что ценное.

– А что госпожа маркиза? – спросила Амелия.

Прежде чем ответить, служанка зачем-то оглянулась.

– Злится. Непривычная она… И вообще… Ей дворецкий сказал «ты», так она его чуть не побила. – Амелия улыбнулась. – Честное слово! – с жаром воскликнула Ева.

На словах план лорда Келсо был идеален: Анриетта приезжает в город, где у нее много знакомых, узнает необходимые сведения и голубиной почтой переправляет их куда надо. А на деле Анриетте пришлось по настоянию доктора лежать в постели, и когда она попыталась незаметно улизнуть, обычно тихий Себастьен устроил скандал. Голуби, которых должен был доставить знакомый мсье Тийара, явились только через две недели, причем тот, кто принес их, заломил чудовищную цену, а на слова Себастьена, что ему уже должно быть заплачено, дерзко ответил, что он никого не заставляет покупать у него птиц. И, помимо всего прочего, оказалось, что к людям, которые были наделены в Дюнкерке властью, подобраться не так легко. Прежде Анриетта слишком редко бывала в городе, чтобы у нее мог сложиться значительный круг знакомых, а те, что помнили ее бабушку, в основном сидели в своих домах и брюзжали на новый режим, и толку от них не было никакого. Видя беспомощность Анриетты, Тереза решила взяться за дело сама.

– Я узнаю то, что нам надо, – объявила она.

– И как же вы это сделаете? – спросила Амелия.

– Дорогая, – ответила маркиза, – всем на свете заправляют мужчины. А кто заправляет мужчинами? Конечно же, женщины. Надо только завлечь пару-тройку глупцов, которые принимают решения. В постели языки развязываются быстро… если хорошо постараться, разумеется.

– И вы на это готовы? – спросила Амелия после паузы.

– Вы меня удивляете, дорогая. Ведь это всего лишь кожа, и больше ничего.

Амелия вовсе не считала, что физическая любовь – это всего лишь кожа; но она не собиралась убеждать маркизу в том, что та неправа. С самого детства Амелия не любила спорить и доказывать свою правоту. Ей было вполне достаточно сознания того, что она права; мнения других ее волновали мало.

Узнав о плане Терезы, хозяйка дома горячо одобрила его, заявив, что для спасения королевства хороши любые методы.

– Прежде всего, – объявила Анриетта, – надо подобраться к военным. Они все пришлые, на них у меня нет никакого выхода, а между тем нам очень надо знать, что они затевают.

– Хорошо, – сказала Тереза, подумав, – вечером я отправлюсь в таверну «Попутный ветер», где собираются синие. Изображу из себя гадальщицу по руке.

– Вы умеете гадать? – удивилась Анриетта.

– Нет, но нет такого дурака, который не хотел бы узнать свое будущее. На это я могу поймать любого.

– А предсказания? Как же вы будете их делать?

Тереза пожала своими ослепительными плечами.

– Человеку надо говорить то, что он хочет услышать. Посулю каждому оборванцу генеральское звание, долгую жизнь и богатство. Ну, и награды, само собой. После этого с синими можно будет сделать что угодно.

В реальности, впрочем, все получилось по-другому. Тереза в и самом деле прихорошилась и отправилась в таверну, где почти сразу же к ней подсел какой-то офицер в плохо заштопанной синей форме. Тереза улыбнулась ему и предложила погадать по руке.

– Ты станешь генералом! – объявила она, делая вид, что с восхищением разглядывает линии руки.

– Э, красотка, я уже генерал, – равнодушно ответил оборванец. Тереза озадаченно уставилась на него. В ее представлении генерал – это было что-то помпезное, с золотыми эполетами и всякой мишурой на мундире. А тут – не угодно ли – сидит какой-то, весь из себя невзрачный, и на локте заплатка, и одной пуговицы не хватает. Но Тереза умела держать удар.

– Значит, станешь маршалом.

– Звание маршала отменили, – зевнул генерал. – Так что не получится.

– Ну, может, его еще вернут, – предположила Тереза, чувствуя, что тонет и ей срочно надо спасаться. – Ради такого красавца!

Генерал, которого звали Жан-Батист, не стал возражать, и Тереза, следуя своему плану, нагадала ему богатство, долгую жизнь и множество наград.

– Как ты хорошо гадаешь! – вздохнул генерал и увлек ее под лестницу, туда, где был темный закуток, пригодный для всяких темных – и не очень – дел.

Оттуда генерал вышел через четверть часа, слегка растрепанный, застегивая на ходу штаны.

– Ты куда? – изумилась Тереза. В ее представлении мужчина не должен был уходить так быстро.

– К себе, – лаконично ответил Жан-Батист по фамилии Журдан. – Завтра мне надо уезжать. Спасибо, красотка, ты была очень мила. Не скучай без меня!

И, посвистывая, направился на свою квартиру. Он даже не подозревал, что все это окажется правдой – и маршальство при империи, и богатство, и награды, и долгая жизнь, которая позволит ему увидеть восемь режимов власти: старый, революцию, Директорию, империю, первую реставрацию, Сто дней, вторую реставрацию и под занавес – воцарение Луи-Филиппа.

Пока Тереза пыталась подобраться к военному командованию, Амелия тоже не теряла время даром. Она ходила за цветами и нашла более близкую дорогу в Розендаль – через провал в городской стене, где обычно дежурили два часовых, которые скоро уже знали ее в лицо и выпускали беспрепятственно. Общаясь с Эммой, старой горничной, Амелия выучила довольно много слов по-фламандски и через несколько дней могла уже бегло изъясняться. Заодно она научила Еву, и служанка с изумлением обнаружила, что стоит ей на рынке заговорить по-фламандски, как цены чудесным образом снижаются. Но вообще продукты стоили дорого, даже в пересчете на бумажные деньги, и Ева не переставала сокрушаться, что у себя дома они могли бы накупить вчетверо больше того, что тратили на еду здесь.

Иногда Амелия уходила гулять к морю. По утрам над ним поднималась сплошная масса серого тумана, который вскоре рассеивался; по вечерам, когда заходило солнце, море превращалось в сказочный мираж из золота и синевы. Само море, белоснежные паруса кораблей в порту, маяк, который возвышался возле форта Рисбан, чем-то привлекали Амелию, волновали ту часть ее крови, которая перешла к ней от далеких норманнских предков, морских бродяг и путешественников.

Волновали они и Себастьена, однако с совершенно другой стороны.

– На рейде я насчитал около двух десятков небольших кораблей, которые не могут представлять опасности для англичан, – говорил он жене, которая писала под его диктовку очередное голубиное донесение. – Что касается форта Рисбан, то он полностью восстановлен и готов к обороне. Когда я был на обеде у родственника твоей бабушки, он упомянул, что раньше в форте было 12 пушек и 4 мортиры. После обеда мы беседовали о том о сем, и я выяснил, что пушек теперь 18, а мортир 7.

– Да, если англичане захотят провести высадку с кораблей, форт Рисбан им помешает, потому что он контролирует значительную часть побережья, – буркнула Анриетта.

– Но не всю, – улыбнулся Себастьен и продолжил диктовать: – Что касается городских укреплений, то они в относительно хорошем состоянии. Несмотря на то, что в этом веке их несколько раз уничтожали, их каждый раз возводили вновь. Сейчас в городе продолжаются работы по улучшению существующих укреплений и их обороне. Я несколько раз пытался сосчитать число пушек, которые охраняют город, и полагаю, что их никак не меньше семидесяти.

– Это не так уж много, – заметила Анриетта, дописывая фразу. – Что-нибудь еще?

– Пока все, – сказал Себастьен, садясь к жене на кровать. – Скажи, как ты сегодня себя чувствуешь?

Анриетта ответила, что хорошо. Забота мужа и трогала ее, и раздражала, и молодая женщина никак не могла избавиться от этого смешанного чувства.

Откуда-то сбоку до них донеслось воркование клавесина, и Себастьен удивленно поднял голову.

– Что это? – спросила Анриетта.

– Сейчас узнаю, – ответил тот, поднимаясь на ноги.

Через минуту он вернулся с известием, что Амелия привела какого-то синего, который пообещал починить им инструмент. Она встретила его возле укреплений, они разговорились, и она пригласила его к ним. Анриетта раздраженно передернула плечами.

– Надо будет ей сказать, чтобы она не приводила в дом посторонних, особенно солдат врага, – промолвила она сердито. – Мы не можем быть уверены, что его появление здесь случайно.

Себастьен нахмурился.

– Я пойду присмотрю за ними, – сообщил он и скрылся за дверью. Однако через час хозяин дома вернулся совершенно успокоенный.

– Он действительно починил клавесин. Его зовут Сильвио, он из Савойи и еле-еле говорит по-французски, в основном по-итальянски. И знаешь что? Оказывается, он обычно охраняет пролом в городской стене, через который Амелия ходит в Розендаль. Очень удобное место, чтобы начать там атаку.

– Надо обязательно сообщить англичанам об этом, – оживилась Анриетта. – А что синий, уже ушел?

– Да, и даже не пожелал взять деньги. Забавные они все-таки люди.

Через несколько дней Амелия, как обычно, отправилась за цветами в Долину роз. Стояла жара, кузнечики стрекотали как оглашенные. По дороге, важно вертя хвостами, тянулась стайка гусей, а навстречу им шагали двое солдат в синей форме.

– Жарко, – проворчал один из солдат, вытирая лоб.

– Si[13], – подтвердил второй.

Из-за поворота показался всадник на взмыленной лошади. Гуси, вмиг утратив важный вид, с возмущенным гоготаньем и хлопаньем крыльев брызнули в разные стороны. Поравнявшись с солдатами, всадник натянул поводья и остановился.

– Ну, что? – спросил он. – Нового ничего нет?

– С этой стороны все спокойно, генерал, – отозвался первый солдат. – Никто из крестьян не замечал в окрестностях никаких подозрительных людей.

– Ладно, возвращайтесь в город, – распорядился генерал. – Ну, как тебе у нас, Сильвен? – спросил он у второго солдата.

Савояр Сильвио, которого во французской армии сразу же окрестили Сильвеном, неопределенно пожал плечами.

– Il mare un po’ freddo, generale[14], – сказал он извиняющимся тоном. Это был кроткий, тихий малый, в прошлом – настройщик музыкальных инструментов, живший крайне размеренной жизнью. Когда в Савойю вошла французская армия, он бросил все и записался в нее добровольцем. Несмотря на миролюбивый характер, Сильвио был известен своей храбростью, и товарищи его уважали, хоть и подшучивали над его французским.

– Не думаю, что море сейчас холодное, – сказал генерал с сомнением.

– Он говорит, – вмешался первый солдат, – что море тут какое-то серое, а это неправильно. Море должно быть синее.

– Azzuro[15], – кивнул савояр. Генерал засмеялся.

– Море как море, Сильвио, – сказал он. – Ладно, идите, ребята. Отдыхайте до вечера, потом вы мне понадобитесь.

Он дружески кивнул солдатам и двинулся дальше. Метров через двести генерал поравнялся с девушкой в голубом ситцевом платье, которая вышла с боковой тропинки, неся в руках огромный букет цветов. Над букетом вилась, жужжа, мохнатая пчела, и девушка пыталась отогнать ее рукой. Генерал придержал лошадь.

– Эй, гражданка, куда идем? – весело спросил он.

Амелия опустила букет, за которым было не видно ее лица, и подняла глаза.

Перед ней на светлой лошади сидел человек со шрамом.

Глава 7

Позже, когда Амелия будет мыслями возвращаться к этой встрече, она попытается понять, какие чувства она испытала, вновь увидев перед собой человека, которого так оскорбила при их последнем свидании. Конечно, некоторое значение имел тот факт, что, когда они расстались, Луи был всего лишь кучером, а теперь, судя по его виду, мог оказаться даже генералом; но вовсе не это волновало ее.

Она не чувствовала страха – ни за себя лично, ни страха разоблачения, которым ей грозила встреча. Удивление – может быть, и отчасти, как ни странно, – некоторую скуку. Амелия предвидела, что ей предстоит неприятная сцена, а любые выяснения отношений ей претили. Однако на ее лице ничего не отразилось.

Узнав ее, Луи сразу же перестал улыбаться. По правде говоря, в первое мгновение он совершенно растерялся. Сколько раз он мечтал, чтобы судьба еще раз свела его с Амелией, чтобы он мог с ней поквитаться, и какие только глупости не лезли ему в голову! И вот, когда на пыльной дороге из Дюнкерка в Розендаль его мечта стала реальностью, он не может вымолвить ни слова, и его хватает только на то, чтобы смотреть на нее и в глубине души опасаться, что это сон или мираж, или просто чужая женщина с похожим лицом.

Пчела важно сказала «жжж» и приземлилась на самую красивую розу в центре букета. Мираж покосился на нее, дунул на лепестки и тряхнул цветами. Пчела взлетела, но тотчас снова опустилась на чашечку розы.

– Вот так встреча, – проговорил Луи наконец. – Так ты добралась до Амьена?

Он увидел, как сверкнули глаза Амелии, и понял, что сказал что-то не так; но ему было уже все равно.

– Ты в Дюнкерк? Я могу проводить тебя до города. – Он говорил и уже соскакивал с лошади. – Букет, наверное, тяжелый. Дай мне, я понесу.

Он протянул руку – и опять наткнулся на этот взгляд, который казался ему презрительным и высокомерным. И от этого взгляда у него вся кровь вскипела в жилах.

– Не смейте говорить мне «ты», – тихо проговорила Амелия. – Кроме того, я ни о чем вас не прошу.

Она сделала движение, чтобы уйти, но Луи рванулся вперед и поймал ее за руку.

– Вы делаете мне больно, – прошептала Амелия. Он придвинулся к ней совсем близко, и она увидела, как горят бешенством его глаза.

– Если ты еще раз скажешь мне «вы», я оторву тебе руку! – со злостью выпалил он.

И, чувствуя одновременно облегчение оттого, что наконец выговорился, и стыд оттого, что не сумел сдержаться и показал себя с самой худшей стороны, выпустил ее.

Амелия с удивлением поглядела на него, и он почувствовал себя совсем гадко – так, как если бы у него поднялась рука на беззащитного ребенка. Он искал, как бы поправить то, что сделал, и ничего не приходило ему в голову.

– Если вам больше нечего сказать, прощайте, – спокойно проговорила она.

И удалилась по пыльной дороге – принцесса, настоящая принцесса: это чувствовалось даже по ее походке, по ее спине, по тому, как она держала голову. И он не посмел ее удержать.

Он постоял возле своей лошади, беззвучно ругаясь. Он забыл, зачем он выехал из Дюнкерка, забыл обо всем на свете; больше всего он хотел сейчас сделать что-нибудь, чтобы она не смотрела на него так. Чертыхнувшись, он сел наконец на лошадь и поехал следом за Амелией, но не проехал и полкилометра, как увидел, что она поравнялась с его солдатами. Амелия и Сильвен обменялись несколькими словами, после чего она улыбнулась, дала ему розу и двинулась дальше. Терзаясь по поводу того, что бы это могло значить, Луи подождал, пока Амелия отойдет, и подъехал к солдатам. Он хмурился и избегал смотреть на розу, которую савояр прицепил к своему мундиру.

– Тут только что проходила гражданка, – сказал Луи, стараясь говорить как можно более равнодушно. – Вы знаете, где она живет?

– Конечно, generale, – отозвался Сильвен. – Возле Вонючий улица, в доме, который называться «Золотые ворота».

– А откуда ты знаешь? – мрачно спросил Луи.

– Он ее хозяйке клавесин чинил, – объяснил второй солдат, и Луи немного воспрял духом.

А Амелия меж тем продолжила свой путь и вскоре была уже в городе. Миновав канал, она свернула на улицу Руссо и уже вошла во двор, когда неожиданно кто-то схватил ее за руку.

Вскрикнув, Амелия отшатнулась и, поскольку у нее в руках был только букет, с размаху ударила этим букетом в физиономию нападавшего. Тот попятился, озадаченно потирая лицо, и, только увидев синие глаза и черные волосы, Амелия сообразила, что перед ней стоит вовсе не тот, о ком она только что думала, а Арман де Бельфор.

– Простите, сударыня, – прошептал он, – я, должно быть, напугал вас. Вы не могли бы впустить нас в дом? Мы оказались в городе засветло и не хотим, чтобы посторонние нас видели.

Тут Амелия заметила под навесом виконта, одетого по-простонародному. Впрочем, Арман де Бельфор в этом смысле ему не уступал.

– Сзади есть черный ход, – сказала Амелия. – Идите туда, я сейчас впущу вас.

И она поспешила в дом, чтобы заодно предупредить Анриетту о прибытии ее друзей.

Анриетта, которая сидела в кресле, радостно приподнялась с места.

– Наши здесь! Значит, будут хорошие новости! Себастьен! Иди скорее сюда!

И, пока Амелия впускала Оливье и Армана через черный ход, Анриетта вызвала Эмму и велела ей звать доктора, который жил на другом конце города, а дворецкого послала к аптекарю за каким-то лекарством.

Тереза, услышав, что приехал Оливье, тотчас же побежала вниз. Она была готова броситься любовнику на шею, но неподалеку находилась Амелия, которая меняла в вазах цветы, и виконт ограничился тем, что поцеловал маркизе руку.

– Ты мог бы быть со мной поласковее, – прошептала маркиза, прижимаясь к нему всем телом.

Оливье оглянулся через плечо на Армана, который подошел к Амелии с какой-то любезностью. Чем дальше, тем больше де Вильморен жалел, что опрометчиво дал другу разрешение заняться своей невестой. Кроме того, хотя Оливье вовсе не считал себя влюбленным в Амелию, его отношение к браку с ней успело измениться. Своими поступками она показала, что она не красивая пустышка, а находчивая, преданная женщина. И он решил, что, когда город будет взят, он сделает ей предложение, и будь что будет. В конце концов, поскольку Тереза разумная женщина, она поймет, что он все равно не сможет на ней жениться.

Себастьен спросил у Армана, когда англичане собираются выступить в поход.

– Они собирают войска в Ганновере[16]. Полагаю, через несколько недель мы увидим их в Дюнкерке.

– А что лорд Келсо? – спросила Амелия. – Вы видели его?

– Лорд Келсо сейчас в Лондоне, насколько мне известно, – ответил Арман, улыбаясь ей. – Он будет руководить действиями на море и появится здесь вместе с английскими кораблями.

– И когда же это произойдет? – нетерпеливо спросила Тереза.

– Сначала они хотели выступить в июле, но, наверное, их следует ждать в августе. Это не так легко – согласовать движение войск по суше и по морю, так что проволочки неизбежны.

– Ну что ж, мы так долго ждали, что подождем еще, – заметила Анриетта. – Значит, вы приехали сюда, чтобы сообщить нам эту новость?

Прежде чем ответить, Арман оглянулся на Оливье.

– К сожалению, нет, – сказал он после паузы.

– Нам пришлось приехать, потому что нас к этому вынудили весьма печальные события, – мрачно проговорил Оливье. – И мы не уедем, пока не выясним, кто из нас предатель.

Тереза ахнула.

– Вы хотите сказать… Оливье! Вы подозреваете, что среди нас находится шпион?

– Не подозреваем, – ответил за друга Арман. – Это совершенно точно. К счастью, заместитель Буше, Ивернель, оказался падок на деньги, иначе все вы давно уже были бы обезглавлены.

Он заметил, как побледнела Амелия, и запнулся.

– Не стоит сгущать краски, Арман, – вмешался Оливье. – Хотя нельзя отрицать, что сребролюбие гражданина Ивернеля действительно оказало нам услугу. – Он пояснил: – Около месяца назад в Амьен пришел донос, написанный кем-то, кто живет в замке и знает все о наших планах. Ивернель сразу же понял, какую выгоду сулит это послание, и припрятал его для себя. Спустя некоторое время он явился к маркизу Александру и стал вымогать у него деньги, грозя разоблачением.

– Боже мой, – прошептал Себастьен. Он был еще бледнее, чем Амелия.

– И что же сделал дядя? – спросила Анриетта, кусая губы.

– Он поступил как умный человек: заплатил деньги и сразу же дал знать нам, – объяснил Арман. – К сожалению, мы не сразу получили известие. Представляете, этому негодяю Ивернелю было мало денег, он стал требовать, чтобы дядя продал ему замок. Но тут подоспели мы.

– Вы убили Ивернеля, – проговорила Анриетта. Ее глаза лихорадочно блестели, ноздри раздувались.

– Я ни капли не жалею о том, что нам пришлось это сделать, – ответил виконт. – Признаюсь вам, это было куда легче, чем думать все эти дни, кто среди нас предатель.

– Вы забрали донос? – спросила Тереза.

– Да, в самом деле, что с доносом? – подал голос Себастьен.

– Он у нас, – ответил Арман. – Пока мы ехали сюда, мы успели как следует его изучить. И должен вам сказать, мы почти уверены, что знаем, кто его написал.

Анриетта умоляюще поглядела на мужа, который держался очень прямо, заложив руки за спину. Себастьен дернул щекой и опустил глаза, но почти тотчас же поднял их.

– Что ж… Я подозревал, что рано или поздно это произойдет. – Голос его звучал безжизненно и глухо. – Этот донос написал я.

Это было так дико, так странно слышать, что Амелия остолбенела. Арман тоже застыл на месте, не веря своим ушам.

– Вы? – не то проскрипел, не то просипел Оливье. – Так это были вы?

– Мне пришлось, – ответил Себастьен. Его рот подергивался, глаза моргали часто-часто. Сейчас он походил уже не на рыбу, а на животное, попавшее в капкан. – Помните, меня арестовали? Вы еще удивлялись тому, как легко меня отпустили. Так вот тогда это и произошло. Их человек предложил мне содействие, если я…

– Боже мой, Себастьен! – простонала Тереза. – Себастьен! Как вы могли?..

– Он сказал, – упрямо продолжал де ла Трав, – что моя жена ждет ребенка, что в моих же интересах помогать им, потому что иначе они возьмутся за нее, и мало ли что может случиться с ней в тюрьме… Вы не знаете, что это за люди. Мне пришлось согласиться. Я…

– Оливье! – закричал Арман, бросаясь вперед. – Оливье, не надо!

Но Оливье уже кинулся на тщедушного Себастьена и, повалив его на пол, стал душить. Лицо виконта налилось кровью, оно было еще ужаснее, чем искаженное лицо человека, который барахтался в его руках.

– Оливье! – прорыдала Анриетта. – Умоляю вас!

– Так это был ты! – кричал виконт. – Ты написал эту гнусную бумажку! И чтобы спасти свою жену, ты написал… про Терезу! Про Терезу и меня!

Арман пытался оттащить своего друга от Себастьена, но Оливье вовсе не собирался отпускать свою добычу. Анриетта рыдала, Тереза, у которой подгибались ноги, без сил опустилась на диван, и только Амелии удалось сохранить типично немецкое присутствие духа.

– Ева! – закричала она. – Ева!

Загремели ступени лестницы, хлопнула дверь, и Ева ворвалась в гостиную. На ней по-прежнему был фартук, в котором она мирно чистила морковь на кухне. Объединив свои усилия, Арман и служанка смогли-таки оттащить виконта от его жертвы. Себастьен, кашляя, согнулся надвое и стал растирать шею. Оливье попытался вырваться, чтобы снова броситься на него, но между ним и хозяином дома встала Амелия.

– Довольно! – крикнула молодая женщина. – Хватит!

– Я ничего не писал про Терезу! – отчаянно прохрипел Себастьен. – Не знаю, откуда вы взяли… – Он закашлялся. – Когда меня отпустили, я сразу же рассказал обо всем Анриетте! И мы решили, что мое положение шпиона может пригодиться, чтобы дурачить синих…

– Дурачить? – взвизгнул Оливье. – Сукин сын! По-твоему, написать открытым текстом, что Тереза едет в Дюнкерк, чтобы сдать город англичанам, называется дурачить? Это называется смертный приговор!

Себастьен открыл рот.

– Оливье, – прошептала Анриетта, – что вы такое говорите?

– Мы ничего такого не писали! – вскричал Себастьен. – Что вы выдумываете, Оливье?

– Покажи им! – крикнул Оливье Арману. – Ну? Посмотрим, как у него хватит духу отрицать!

Арман угрюмо покосился на Амелию, которая стала свидетельницей этой безобразной сцены, и, досадуя на себя, достал замызганный листок.

– Вот, – сказал он, протягивая письмо ей. – Прошу вас, прочитайте это вслух. Полагаю, кое-кому будет полезно это услышать.

Амелия поглядела на него, на белое, как платок, лицо Анриетты, на умоляющие глаза Себастьена, на Терезу, которая застыла на диване, кусая пальцы, покосилась на своего жениха, которого по-прежнему держала Ева, и развернула листок.

– Здесь написано… «В революционный комитет. – Амелия вздохнула. – Когда видишь, чего вижу я, не можешь остаться безучастным. Хочу вам сообщить, что гражданка Тереза де Доль (маркиза бывшая) отправилась в город Дюнкерк (на побережье) с секретным заданием от англичан сдать его им. Ее любовник Оливье де Вильморен тоже замешан, потому что англичане – его друзья и он все это организовал. Советую вам задержать их как можно скорее, не то будет поздно». – Амелия покачала головой. – Боже, сколько тут ошибок!.. «Ужасно изворотливы враги свободы, и друзья ее страдают, когда видят, что она попрана. С революционным приветом друг свободы».

И тут случилось нечто поразительное: Тереза, которую многие считали несгибаемой, даже циничной, поникла головой и зарыдала. Ева открыла рот.

– Что все это значит? – прошептала Анриетта.

– Я этого не писал! – возмутился Себастьен. – Какой друг свободы? Что за чушь? Я всегда подписывался «сознательный гражданин», как мы условились с этим… с этим мерзавцем! И все свои донесения я согласовывал с Анриеттой, чтобы не написать ничего такого, что могло нам навредить! У меня есть копии!

– Да, у нас есть копии, – подтвердила Анриетта. – Дайте сюда, пожалуйста…

Она взяла листок из рук Амелии, перечитала написанное и покачала головой.

– Вот оно что… Они завели в нашем доме еще одного шпиона, чтобы следить за нами. Негодяи!

– Позвольте нам все-таки разобраться, – вмешался Арман. – Так ваш муж не писал этого?

– Нет, конечно, – сердито ответила Анриетта.

– А я вам не верю, – неожиданно подала голос Тереза. – Почему я должна вам верить? В этом гнусном доносе не говорится ни о вас, ни о вашем муже. Зато там упомянуто мое имя! И Оливье!

– Я могу вам доказать, показать все, что мы писали этому гнусному Сибулетту! – крикнула Анриетта.

– Сибулетт? – поразился Арман. – Это еще кто такой?

Себастьен наконец поднялся с пола и, хромая, подошел к жене.

– Это у них главный, – с отвращением промолвил он. – Я не видел его, я имел дело только с Буше, который действовал по его указке. Из того, что мне сказал Буше, я понял, что он сам его до смерти боится. По его словам, Сибулетту достаточно сказать слово, чтобы голова слетела с плеч. У него везде свои шпионы, и он все время вербует новых. Как он подобрался ко мне, вы уже знаете. Мне пришлось согласиться, потому что я не хотел потерять ее… – Он обнял жену за плечи. – Но я готов поклясться, что не вредил нашему делу! Я делал все, чтобы успокоить синих и отвести им глаза!

Анриетта сжала его руку и сплела свои пальцы с его пальцами. На щеках молодой женщины все еще блестели следы слез, но она смотрела с вызовом.

– Я вижу, что, несмотря ни на что, вы не верите нам. – Свободной рукой она достала из кармана ключ. – Амелия, прошу вас… В моем кабинете наверху. Левый ящик секретера… Там лежат копии всех донесений, которые мы отправляли.

– Я пойду с вами, – быстро проговорил Арман.

Вдвоем они поднялись по лестнице, вошли в комнату Анриетты, и Амелия отперла ящик секретера. Внутри обнаружилась связка бумаг, символически обвитая синей лентой.

– Вы ей верите? – неожиданно спросил Арман. Спросил, по правде говоря, просто так, чтобы услышать ее голос.

– Не знаю, – призналась Амелия. – Если они не предатели, то кто же тогда?

И они понесли связку вниз.

Оливье сел за стол и принялся читать про себя послания, которые он передавал Терезе, а та – Амелии. Арман, стоя за стулом последней, читал поверх ее плеча. Что же до Евы, то она попросила разрешения вернуться на кухню и заняться фазаном.

– Если я буду вам нужна, сударыня, зовите меня, – сказала она Амелии и исчезла.

Судя по копиям, послания отправлялись Сибулетту довольно аккуратно, два раза в неделю. Все они содержали в себе дату отправки и были подписаны псевдонимом «Сознательный гражданин». С некоторым смущением Амелия убедилась, что ее имя в донесениях попадалось чаще остальных. Похоже, ее персона не на шутку интересовала Сибулетта, – вероятно, потому, что она прибыла из-за границы. Арман, заметив это, метнул на Себастьена уничижающий взгляд.

Дочитав последнее донесение, Тереза отдала его Амелии.

– Здесь не хватает одного доноса, – сказала она холодно. – Того, из-за которого меня задержали с письмами Ларошжаклена. Где оно?

– Госпожа маркиза! – воскликнул Себастьен. – Клянусь вам!

– Я готова поклясться здоровьем всех своих близких, – твердо проговорила Анриетта, – что мы непричастны к вашему задержанию. Но теперь, когда нам известно о втором шпионе, я уверена, что именно он отправил донос, после которого вы были арестованы.

– Допустим, – согласилась Тереза, поразмыслив. – Хотя ничто не мешало вам изменить почерк и отправить еще пару доносов от имени мифического друга свободы. Кто предал один раз, тому нельзя доверять!

– Мы не предатели! – крикнула Анриетта, топнув ногой. Она явно теряла самообладание. – Не смейте называть нас так!

– Послушайте, Анриетта, – вмешался Арман. – Я понимаю, что вашего мужа заставили шпионить и так далее, но, черт возьми, почему вы ничего не сказали нам?

– А вы не понимаете? – воскликнул Себастьен. – То, что знают один или два человека, еще может остаться в тайне; но чем больше людей посвящено в дело, тем больше вероятность, что кто-то проговорится. Не обязательно нарочно, достаточно нечаянно. А для меня и моей жены это означало бы смерть, поймите!

– Вы сомневались в нас? – спросил Арман. – Скажите откровенно: вы в нас сомневались?

– Если и так, вас тоже нельзя назвать образцом доверия! – Анриетта перешла в атаку. – Ведь вы только что готовы были поверить, что мой муж – предатель! – Она прижала кулаки к вискам. – Господи, если бы эту картину увидели синие, они бы животы надорвали от хохота!

– Это просто смешно, – устало проговорил Себастьен. – Посмотрите на мои письма и на донос этого друга свободы. Вы видели, на какой бумаге он писал? Видели, сколько он делал ошибок? Как он формулировал свои мысли, боже мой, – и какие мысли! И что, вы всерьез поверили, что это я? Да и вообще, зачем мне губить госпожу маркизу и вас, Оливье? Какой в этом смысл?

Его слова подействовали, хоть и не сразу. Присутствующие настороженно переглядывались. Оливье был бледен, Тереза не поднимала глаз. Первой решилась, как всегда, Амелия.

– Хорошо, – сказала она, подошла к Анриетте и сжала ей руку. – Я вам верю. Это были не вы.

И когда Арман увидел, как изменилось лицо Анриетты, как она заплакала – от радости, от облегчения, что хоть кто-то верит ей, – он отбросил последние сомнения.

– Думаю, это были не вы, – сказал он. – Впрочем, мы с Оливье с самого начала подумали на одного из ваших слуг.

Тереза подняла голову.

– На кого?

– На Реми Беллона, вашего кучера. Все остальные слуги пишут без ошибок, только Реми никогда не питал склонности к грамоте. Да и этот жуткий почерк очень похож на его.

Глаза Терезы сверкнули.

– Ах, мерзавец! – прошептала она. – Ведь Реми… ведь он имел наглость когда-то предложить мне… я подумала, что он шутит! Вот как он решил мне отомстить!

«Значит, кучер», – подумала Амелия. Когда-то он предложил красивой маркизе навестить его на конюшне, может быть, даже намекнул на ее связь с Оливье… а когда она не ответила взаимностью, решил…

Что же он мог решить, боже мой?

– Откуда он знал? – внезапно спросила Амелия.

– Что? – Арман удивленно обернулся к ней.

– Откуда он мог знать? Об англичанах, о Дюнкерке, о наших планах… Откуда ему могло это быть известно? Он же целые дни проводит при лошадях. Кроме них, его больше ничто не интересует.

Арман и Оливье озадаченно переглянулись.

– Это все слуги, – холодно уронила Тереза. – Кто-то из наших слуг проболтался, вот этот мерзавец и решил… послать донос куда следует.

– Но хуже всего, что кучер до сих пор с вами в Дюнкерке, – добавил Оливье. – И мы не знаем, что еще он сумел узнать.

Анриетта побледнела. Себастьен встревоженно поглядел на нее.

– Дорогая, как ты себя чувствуешь? Все эти треволнения… они могут повредить…

– Со мной все хорошо, – проговорила Анриетта, вымученно улыбнувшись. – Вы все думаете, что я слабая, а я гораздо сильнее, чем вам кажется.

В следующее мгновение до слуха всех, кто находился в комнате, донесся громкий стук в дверь.

Это был нетерпеливый, требовательный и, можно даже сказать, властный стук. Услышав его, даже Арман изменился в лице, а Тереза затрепетала, несмотря на присущее ей дерзкое хладнокровие.

Что же до Анриетты, то она тихо ахнула и упала в обморок.

Глава 8

Генерал обмакнул перо в чернильницу и уже собрался поставить свою подпись, как перо хрустнуло в его пальцах и разломилось на две части, прорвав бумагу. Чертыхнувшись, генерал взял другое перо, но едва он занес его над бумагой, как жирная капля скатилась с кончика пера и упала на документ.

Генерал вздохнул и стал ругаться. Когда он закончил, даже солнце в небесах покраснело. Впрочем, люди более реалистичного склада приписали бы это тому, что день катился к вечеру, и море за окном мало-помалу превращалось в расплавленное золото.

Дверь комнаты без стука приотворилась, и в образовавшуюся щель просунулся сизый нос пьяницы. У обладателя носа были серые светлые глаза, полные непритворного плутовства. Пьянство и плутовство являлись, вероятно, основными качествами чисто выбритого блондина лет сорока, одетого в видавшую виды рясу.

– Ты чего лаешься? – деловито спросил блондин.

– Перья никуда не годятся, – буркнул генерал. – Я пять штук извел на один запрос, а они все ломаются. Да и чернила слишком жидкие.

– И все тебе у нас не нравится, – поддразнил его блондин. – Только прибыл, и уже то не так, да это не этак! – Он шмыгнул носом, и его глаза почти закрылись, как в предвкушении хорошей шутки. – Кстати, у меня для тебя отличная новость! Твой солдат Дюбюи только что родил!

Генерал, который за мгновение до того решил выпить воды из кружки, поперхнулся и отчаянно закашлялся.

– Ты смеешься, что ли, гражданин Кассандр? – спросил он, откашлявшись. – Что значит – родил?

Священник, которого называли Кассандром, довольно осклабился.

– То и значит. Это была, стало быть, жена солдата Понталье, ей не хотелось мужа одного отпускать, ну, она и переоделась в мужскую одежду и записалась вместе с ним в полк. А теперь срок ей подошел, и она родила у маркитантки Сюзетты.

– Нет, ты точно издеваешься! – простонал генерал. – Черт возьми! Мало мне обозных шлюх, которые крутятся в гарнизоне! Дезертиров! Больных в лазарете, которых больше, чем коек! Так еще и солдат Дюбюи рожает! О-о!

Видя его неподдельное отчаяние, Кассандр согнулся в три погибели и разразился сипловатым хохотом. Судя по всему, священник попался тот еще весельчак.

– Очень смешно! – буркнул генерал. – По бумагам у меня должна быть 1000 солдат, а их едва наберется 300! Триста человек, черт возьми, на целый город! Что я буду делать, если на нас нападут? Мне приказано защищать Дюнкерк до последней капли крови, и я готов, но откуда мне взять людей? Черт возьми!

– Спокойно, мой мальчик, спокойно, – проговорил священник, вмиг став серьезным. – Ты не один, есть еще отряд Северной армии в Гивельдском лагере, там находится больше трех тысяч человек на случай атаки англичан. Другие отряды Северной армии тоже стоят неподалеку и в случае чего сумеют тебя выручить.

– Если бы только это! – вновь начал заводиться генерал. – Но ведь тех людей, которые есть, надо чем-то кормить, им надо давать одежду и оружие! А что у меня? Продовольствия мало, обмундирование никуда не годится, а про порох и пули я вообще молчу. Я шлю запрос за запросом, – он яростно встряхнул бумажкой, которую писал до появления священника, – и что я получаю в ответ? Отписки! Недавно я был в Париже, и что я там видел? Толстые довольные морды поставщиков и их шлюх. Все сытые, гладкие и одеты хорошо! А мои солдаты уже ходят стрелять дичь в дюнах за городом, чтобы прокормиться. Скажи, гражданин, так и должно быть?

– Я и сам только что из Парижа, – ухмыльнулся Кассандр, – кому ты это рассказываешь? А солдаты твои молодцы, конечно. Я слышал, в дюнах не только зайцы водятся, но и куропатки, и даже дупеля.

И он со спокойствием выдержал раздраженный взгляд своего собеседника.

– Я, собственно, чего к тебе шел, – продолжал Кассандр развязно. – Раз у солдата Дюбюи теперь дочка, надо ведь ей дать имя, то да се… Как ты думаешь?

– Делай что хочешь, – буркнул генерал, который огрызком пера пытался поставить подпись под документом.

– Я и хотел с тобой посоветоваться, – сообщил священник. – Как ее назвать: Свобода или Справедливость?

– Ты в своем уме, гражданин Кассандр? – вскипел генерал. – Назови девочку нормальным именем! Анн, или Мари, или…

– Понял, – кивнул его собеседник. – Значит, я назову ее Республикой.

И он с неподобающей для духовного лица стремительностью скрылся за дверью, потому что генерал, судя по всему, собирался запустить в него жестяной кружкой.

Через секунду сизый нос Кассандра вновь появился в щели.

– Совсем забыл спросить, – широко ухмыляясь, промолвил священник. – Крестным отцом стать не хочешь?

Генерал, чье терпение истощилось, вскочил с места, но Кассандр довольно заржал и исчез.

Тихо застонав, генерал сжал виски руками и опустился на место. Хотели отличиться? Показать себя? Так не угодно ли – вот вам генеральское звание, вот вам Дюнкерк, стратегический пункт недалеко от границы с Бельгией, он же порт, на который много лет зарятся англичане. Приказ: защищать, не пускать и отстоять. Важное задание? Само собой. И для его выполнения у вас будут обносившиеся солдаты, которые устали от всех и вся, весельчак Кассандр, которого зачем-то прислали из столицы следить за положением дел, на бумаге – всяческое содействие, а на деле – полное равнодушие… и еще солдат Дюбюи, который оказался женщиной на сносях.

– Тьфу!

Он кое-как все же поставил подпись, вызвал своего приятеля Франсуа, которого при переводе в Дюнкерк забрал с собой в качестве адъютанта, велел ему немедленно отправить бумагу по назначению и повалился на кровать. Франсуа пробежал глазами текст.

– Слушай, гражданин генерал, – сказал он серьезно, – зачем ты сам писал-то? В другой раз скажи мне, я напишу как надо.

Генерал мрачно покосился на него.

– Я еще не привык к новому званию. Ладно, в другой раз позову тебя.

– Ага, – кивнул Франсуа и удалился, шаркая ногами.

Генерал прикрыл глаза рукой и стал вспоминать, что еще он не сделал. Завтра прежде всего надо будет посмотреть, заделали ли пролом в стене. Поговорив с савояром Сильвеном, Луи уяснил, что Амелия постоянно ходила через этот пролом, и сразу же отправился туда. Он осмотрел место и понял, что оно представляет собой отличную точку для прорыва врага в город. А так как Луи почти не сомневался относительно цели, с которой Амелия прибыла в город, то он сразу же распорядился починить стену и вслед за этим отправился в дом на улице Руссо.

Визит в «Золотые ворота», по правде говоря, получился малость скомканным. Входная дверь была открыта, а в гостиной несколько человек хлопотали вокруг лежащей на кресле без сознания беременной женщины. Какая-то кудрявая брюнетка возмущенно говорила востроносому блондину, стоявшему возле нее:

– Надо же было этой бестолковой Эмме так нас напугать! Мы думали, это пришли по нашу душу, а оказалось, она просто привела доктора, которого встретила на полдороге.

– И хорошо, что привела, – буркнул блондин. – Все-таки мы обошлись с Анриеттой слишком сурово.

– Рад, что вы это признаете! – запальчиво встрял третий, тощий и смахивающий на рыбу, который метался возле потерявшей сознание женщины. Старик доктор меж тем щупал у нее пульс.

Генерал поднял руку, кашлянул и громко постучал по открытой двери гостиной. Все тотчас обернулись к нему, за исключением доктора и его пациентки, и генерал почти физически почувствовал, как вокруг него сгустился чужой страх.

– День добрый, граждане, – сказал он.

И вслед за этой фразой наступила тишина. Амелия, стоявшая в углу возле статного брюнета, безразлично посмотрела на незваного гостя и отвела глаза. Ни одна жилочка в ее лице даже не дрогнула.

Первым опомнился гражданин, похожий на рыбу.

– Простите, сударь… гражданин, но как вы сюда вошли? – пролепетал он.

– Через дверь, – честно ответил генерал. – Она была открыта.

Блондин и кудрявая обменялись ошеломленными взглядами.

– Тереза, – прошипел блондин, – вы не закрыли дверь!

– Но я… – начала она. Лицо ее сразу же не понравилось вновь прибывшему – потасканная мордочка мелкой хищницы, на которой словно была написана вся ее ничтожная жизнь. Остальные, впрочем, были ничуть не лучше – отъявленные роялисты, судя по взглядам, которые они бросали на его синий мундир. «Черт возьми, – думал расстроенный генерал, – как же ее занесло в эту компанию?» Он покосился на Амелию, но она по-прежнему не говорила ни слова и не двигалась.

– Можно узнать, кто вы такой, гражданин? – подал голос брюнет возле нее.

– Можно, гражданин, – спокойно ответил генерал. – Я генерал Лазар Ош, прислан из Парижа командовать местным гарнизоном. Вы хозяин этого дома?

– Я хозяин этого дома, – вмешался рыбообразный. – Я Себастьен де ла Трав… а это моя жена, Анриетта. – Он кивнул на женщину в кресле, которая только что приоткрыла глаза и тихо застонала. – Простите, чему обязан вашим визитом?

– Да так, – уклончиво ответил генерал. – Пока ребята заделывают дыру в укреплениях неподалеку, я решил пройтись, ознакомиться с местными жителями. Все-таки ваш дом довольно близко от городских стен. Кто еще здесь живет?

– Так ведь на двери все написано, – удивился Себастьен. – Я, моя жена, дворецкий Кристоф, служанка Эмма, потом… – он запнулся, потому что от волнения забыл, как по бумагам величать их «слуг».

– Тереза Оливье, – объявила кудрявая. – Я их горничная. А это мой брат Эмиль Оливье и его кузен, – она кивнула на брюнета. – Кажется, я вас уже где-то видела, гражданин генерал. Не в таверне ли «Попутный ветер»?

Теперь и он вспомнил, где раньше видел эту особу – кажется, она гадала солдатам по руке. По правде говоря, гадалок Луи терпеть не мог – в свое время одна из них предсказала ему, что он не доживет до тридцати лет, а в прошлом месяце ему исполнилось двадцать пять. Поэтому он отвернулся от Терезы и поглядел на молодую женщину в ситцевом платье, которая до сих пор не проронила ни слова. К ее запястью прилип белый лепесток розы.

– А вы, должно быть, тоже горничная? – спросил генерал у Амелии.

– Белошвейка, – прозвучал тихий ответ. – Амели Муассон.

– Что ж, Муассон – прекрасная республиканская фамилия[17], – одобрил генерал. – Кто-нибудь еще есть в доме?

– Реми Беллон, – после не вполне понятного колебания ответил Себастьен. – Он кучер. – Он оглянулся на Анриетту, которая, приподняв голову, с немым вопросом в глазах смотрела на него. – Понимаете, моей жене сделалось дурно, я послал за доктором, и…

– Ясно, – вздохнул генерал. – Что ж, гражданин, спасибо за разъяснения. Надеюсь, с вашей женой все будет хорошо. Всего доброго, граждане.

Он кивнул присутствующим и, все еще чувствуя напряжение, витающее в атмосфере, двинулся прочь.

Выйдя из дома, он прочитал список жильцов, красовавшийся на входной двери. Никакого Эмиля Оливье, равно как и его кузена, в списке не значилось, и генерал нахмурился. Зато там значилась одна особа, про которую Себастьен начисто забыл и с которой генерал был бы не прочь сейчас увидеться.

Он обогнул дом и как раз налетел на Еву, которая тащила корыто, полное морковных очистков.

– Здорово, гражданка Муассон, – сказал генерал Ош с широкой улыбкой.

Ева подняла голову, увидела искрящиеся карие глаза, ямочки на щеках, мундир с эполетами, который, хоть и слегка помятый, все же чертовски был к лицу его обладателю, – и застыла на месте как вкопанная.

– Давно не виделись, а? – продолжал генерал.

Однако Ева не была бы Евой, если бы ее можно было всерьез ошеломить столь вульгарным приемом.

– Да мне хоть бы век тебя не видеть. Невелика потеря!

– У, не говори, – возразил генерал. – Кстати, с каких пор ты сестра Амелии, а?

– А с каких пор ты щеголяешь в этом мундире? – тотчас же нашлась служанка, которой крайне не понравилось, что собеседник назвал ее госпожу по имени.

– С таких, с которых меня произвели в генералы, – объявил Ош.

– Это тебя-то? – с сомнением протянула Ева. – Меня, между прочим, тоже можно разрядить в шелка и жемчуга. Только от этого я никогда не стану принцессой.

К ее удивлению, Луи только расхохотался.

– Ева, – объявил он, отсмеявшись, – тебе никто не говорил, что ты прелесть?

Прелесть Ева, которой действительно прежде никто не говорил ничего подобного, потупилась. Генерал поглядел наверх, где над вторым этажом нависал уродливый чердак, и всякая улыбка исчезла с его губ.

– Ах, Ева, Ева, – вздохнул он, качая головой. – Интересно, что вы тут затеваете?

Проследив за его взглядом, Ева увидела голубя, который сидел на чердачном окне.

– Почтовые голуби и фальшивые паспорта, – проговорил Ош. – Хотел бы я увидеть письма, которые носят эти голубочки. Полон дом роялистов, и твоя госпожа с ними заодно. Ты знаешь, Ева, что с ней может случиться? – Ева молчала, охваченная ужасом. – Думаю, что знаешь. Передай своей хозяйке, что я даю ей время до полуночи, чтобы она попыталась мне все объяснить. Иначе я вернусь сюда завтра утром, перерою это шпионское гнездо и предам всех военному суду. Надеюсь, ты меня поняла, гражданка Муассон. – Он кивнул ей и зашагал прочь.

Ева смотрела ему вслед, и ей показалось, что корыто в ее руках стало тяжелым, как сизифов камень. Еле волоча ноги, она добрела до канавы, выплеснула в нее очистки и двинулась обратно. Едва она вошла в кухню, как в дверях появилась Амелия, и Ева пересказала ей разговор с бывшим кучером, не опустив ни единого слова. Вскоре к ним заглянул Арман де Бельфор.

– Сударыня, почему вы здесь? Идите к нам. Или вас так расстроил визит синего генерала? Наверняка это какой-нибудь бывший лавочник, если не кто похуже. – Он говорил и искал взгляд Амелии, но она упорно его избегала.

– Простите, сударь, – неожиданно проговорила она. – У меня болит голова. Я хотела бы прилечь. – Она встала. – Ты принесешь обед ко мне в комнату, – добавила она по-немецки, обращаясь к Еве. – Мне надо отдохнуть.

И она проскользнула мимо Армана в дверь, по-прежнему не бросив даже взгляда в его сторону, – так, словно его здесь и не было.

Арман нахмурился. Порой ему казалось, что Амелия не просто не расположена к нему; он чувствовал с ее стороны ледяную враждебность, которую, по его мнению, он совсем не заслужил. Чтобы хоть как-то утешиться, он стащил у Евы грушу, предназначенную для десерта, и поднялся наверх, где заговорщики обсуждали, что делать дальше.

А Амелия, не раздеваясь, легла на кровать в своей спальне и стала смотреть на большой букет цветов, который стоял на столе. За окном полыхало солнце и в ветвях деревьев щебетали птицы. Решив подремать несколько минут, она закрыла глаза – и сама не заметила, как заснула глубоким сном.

Глава 9

Грохот ног, хлопанье дверей, встревоженные голоса…

– Генерал!

Он открыл глаза – и с неудовольствием увидел возле себя Кассандра, который тряс его за плечо. Бросив взгляд в окно, Луи убедился, что снаружи уже стемнело.

– Который час? – спросил он, зевая. – И что случилось? На нас напали?

– Ты говоришь по-английски? – спросил Кассандр.

– Который час? – повторил Луи.

– Одиннадцать вечера. – Священник сел на кровать, и тут стало видно, что лицо у него серое от усталости, отчего все черты кажутся словно стертыми. – Так ты говоришь по-английски или нет?

– Ни слова, – честно ответил Луи. – А в чем дело?

Кассандр вздохнул.

– Мои люди взяли шпиона, – сказал он. – Он вез послание для англичан. – Тут только Луи заметил, что в правой руке священник держит распечатанное письмо, продранное в одном месте и, похоже, даже заляпанное кровью. – Только вот беда – написано оно по-английски, а я ни бум-бум.

Луи зевнул. Интересно, подумал он, стало быть, у Кассандра есть свои люди… которые ловят (он снова зевнул) английских шпионов… Значит, вот для чего веселого священника на самом деле прислали из Парижа. Ну что ж, Конвенту нельзя отказать в предусмотрительности. Обезвреживать агентов врага – дело, без сомнения, нужное и достойное, хотя… хотя… а, черт побери!

– Надо допросить шпиона, – объявил Луи сквозь зевоту. Он не спал несколько дней, и оттого это пробуждение давалось ему так тяжело. – Где он?

Кассандр скривился, как от зубной боли.

– То-то и оно, что допросить его можно будет только на Страшном суде. Когда шпион понял, что его обнаружили, он стал сопротивляться, ну, моим людям и пришлось его пришить.

Генерал взял у священника письмо и просмотрел его, морща лоб.

– Надо найти кого-то, кто понимает по-английски.

– Ага, первого встречного, – фыркнул Кассандр. – Который может ввести меня в заблуждение.

– Ладно, – объявил Луи. – Тогда вот что можно сделать. У меня есть словарь, оставь письмо мне, я постараюсь его перевести.

– Если не знаешь язык, словарь тебе мало поможет, – возразил Кассандр. – Эх, что бы им стоило писать по-французски, как все приличные люди!

Поскольку все приличные люди в то время действительно говорили и при случае могли написать письмо по-французски, требование Кассандра нельзя признать некорректным.

– У тебя есть кто-нибудь на примете, кто знает английский? – спросил Луи. – Кто-то, кому можно доверять?

– Есть, – нехотя ответил Кассандр. – Один учитель, завтра или послезавтра его ко мне доставят. Он не в Дюнкерке живет. – Он посмотрел на письмо и вздохнул. – Ладно, я перепишу текст и отдам письмо тебе. Может, у тебя и впрямь что получится. Только потом вернешь мне, понял?

– Договорились, гражданин! – весело ответил Луи.

Через четверть часа Кассандр принес письмо и положил его на стол.

– Смотри не потеряй, – сказал священник на прощание.

Он уже взялся за ручку двери, когда Луи окликнул его.

– Слышь, Кассандр… Я вот тут размышлял… – Он поколебался, но все-таки собрался с духом и выпалил: – Как ты думаешь, как расположить к себе женщину? Если она даже в твою сторону не смотрит… и вообще?

Кассандр озадаченно мигнул и повернулся к своему собеседнику, который уже жалел, что вообще завел этот разговор.

– Сын мой, – сказал священник, и морщиночки на его лице заиграли и сложились в уморительно лукавую гримасу, – да будет тебе известно, что я против того, чтобы бегать за женщинами, которые даже не смотрят в твою сторону. Хотя одно безотказное средство все-таки есть, – добавил он. – Начни ухаживать за ее лучшей подругой, и внимание дамы тебе обеспечено.

Луи вспомнил хищное личико Терезы, вспомнил усеянную бородавками физиономию Евы – и нахохлился. А священник, заметив это, захохотал уже во все горло.

– Будет тебе ржать, отче, – сердито одернул его генерал. – И вообще, для духовного лица что-то ты слишком хорошо в этом разбираешься.

– Гражданин генерал, – сказал Кассандр, все еще давясь от смеха, – ты забываешь, что я двадцать лет принимал исповеди. Уверяю тебя, за одно то, что я на этих исповедях наслушался, мне должно быть обеспечено место в раю.

– Ну, а про подругу тебе кто сказал? – поинтересовался генерал.

– Граф де Клермон, – отозвался священник. – О, ему пришлось долго исповедоваться, когда он гнил заживо после своих амурных похождений. – Его глаза потемнели. – Ладно, гражданин генерал, что-то я с тобой заболтался. Если найдешь в письме что интересное, сразу же скажи мне.

Он ушел, а генерал зажег свечу и принялся за работу. Первый абзац кое-как складывался в связный текст, но второй упорно отказывался переводиться. «Может быть, это какой-то шифр? – размышлял генерал. – И как вообще понять, шифр это или нет?»

Часы на ближайшей церкви пробили полночь. Луи вздрогнул и уронил перо. Когда он поднял его, в дверь заглянул адъютант.

– Гражданин генерал, – доложил Франсуа, весело блестя глазами, – там к тебе какая-то гражданка. Пустить?

Гражданин генерал заметался, как гражданин петух в курятнике, куда нагрянула с визитом гражданка лиса. Он сунул письмо в стопку бумаг на столе, накинул мундир, заметил, что две пуговицы на мундире болтаются, чертыхнулся, застегнул мундир, оторвал при этом одну пуговицу с мясом и сделался красен как маков цвет. Проклиная свою неловкость, а также денщика Юбера, который был горазд только лопать за четверых, генерал сел за стол и велел Франсуа впустить гостью, но тут же сообразил, что тогда сцена приобретет слишком официальный характер, и вскочил с места.

– Прошу, – сказал Франсуа, впуская Амелию.

И, поймав выразительный взгляд генерала, кашлянул, отдал честь, сделал оборот вокруг себя и улетучился в дверь.

«Нет, все-таки надо было начать с подруги», – смутно помыслил Луи, поймав взгляд Амелии. Этот взгляд прямо-таки источал холодное отчуждение; и то, что он был генералом республиканской армии, как и то, что жизнь и смерть ее друзей были в его власти, ничего не меняло. Она по-прежнему оставалась принцессой из зарейнской страны, а он по-прежнему был для нее никем; и когда он осознал, что это положение вещей может длиться вечно, он растерялся.

– Надеюсь, я не опоздала, – сказала она ровным голосом.

Он взял ее за руку: ее пальцы были холодными как лед, хотя ночь была теплой. И все-таки он не отпускал их, смутно надеясь, что они хоть чуть-чуть потеплеют от его прикосновения.

– Вы говорили с моей служанкой, – продолжала Амелия, и он видел, как в полутьме блестят ее глаза. – Надеюсь, я правильно поняла ваши условия.

– Почему ты не можешь говорить мне «ты»? – сердито спросил он.

– Почему вы не можете говорить мне «вы»? – парировала она.

Сейчас он был готов сделать все, что она бы попросила; но если бы он согласился, это бы еще больше отдалило их друг от друга.

– Чего вы хотите? – спросила Амелия. – Если денег, у меня есть драгоценности, но немного. – Она вытащила из кармана платок, в котором тускло поблескивали ожерелье с зелеными камнями и такое же кольцо – то самое, которое когда-то пытался отнять у нее грабитель, – и положила их на стол.

Это было уже слишком. Кровь бросилась ему в лицо.

– За кого ты меня принимаешь? – выпалил он.

– А за кого я должна вас принимать? – ответила она, смело глядя ему в лицо.

Что бы он ни делал, она неизменно вкладывала в его поступки самый дурной смысл; и от этого впору было впасть в отчаяние. Все же он попытался хоть как-то исправить положение.

– Мне ничего не нужно, – проговорил он неловко. – Кроме тебя.

Он поцеловал ее руку, другую, волосы, висок, под тонкой кожей которого билась голубая жилка. Амелия молча отвернулась, не отвечая. На ее лице была написана скука. Он стал перед ней на колени, прижался лицом к ее платью. Бесполезно: ее руки по-прежнему были холодны как лед.

– Я бы так хотел, чтобы ты полюбила меня, – умоляюще прошептал он. – Хоть немного.

– Нельзя заставить другого полюбить себя, – отозвалась она.

– Даже если я люблю тебя? – спросил он.

Амелия ничего не ответила. Это была мука; он мучил себя, мучил ее, и ведь в конце концов она была совершенно права. Он поднялся с колен и поглядел на нее, пытаясь уловить в ее лице хоть какое-то движение. Но она оставалась безучастной; он по-прежнему ничего для нее не значил. Чувствуя себя глубоко оскорбленным, он отошел к окну.

– Убирайся, – проговорил он наконец. Амелия удивленно посмотрела на него. – Я не желаю тебя больше видеть, слышишь? – с ожесточением продолжал он. – Больше никогда в жизни!

Прошуршало к выходу шелковое платье. Миг – и она исчезла за дверью, исчезла из его жизни, так, словно ее никогда и не было. И он впервые подумал о том, как хорошо было бы умереть.

Чувствуя себя полностью опустошенным, он вернулся за стол и неожиданно увидел на краю стола платок, в котором поблескивали ее украшения. Первым его порывом было схватить этот платок и вышвырнуть в окно, но он спохватился, что Амелия может о нем подумать после этого, сгреб платок со стола и выскочил из комнаты.

Город спал, только кое-где поблескивали редкие огни. Сообразив, какой дорогой она должна вернуться, он двинулся следом за Амелией и нагнал ее на мосту через канал. Услышав за собой его торопливые шаги, она обернулась и отпрянула. Она никогда еще не видела такого выражения на человеческом лице – смесь яростной решимости, какой-то детской обиды и, несмотря ни на что, упрямой гордости. Невольно ей стало его жаль.

– Вот, – сказал он, протягивая ей платок. – Вы забыли. Держите, мне ничего от вас не надо. Нате!

Она все-таки заставила его назвать ее на «вы». Видя, что она стоит на месте, он взял ее руку и почти силой вложил в нее платок.

Луна выскользнула из-за облака. Ее бледные лучи запутались в волосах Амелии, осветили спящий город и мост, сгорбившийся над черным каналом. В следующее мгновение Амелия закричала.

Проследив за направлением ее взгляда, Луи увидел в воде труп молодого мужчины, который плыл, раскинув руки. Вокруг тела колыхалось мутное пятно.

Амелия в ужасе зажала рот рукой. Луи оттащил ее от перил и прижал к себе.

– Тихо, тихо, – прошептал он. – Кто это? Что случилось?

Она мотнула головой. В ее глазах стояли слезы.

– Это Реми Беллон… наш кучер… Боже мой, они убили его!

И она зарыдала, уткнувшись лицом в его одежду.

– Кто они? – спросил Луи, начиная догадываться. – За что убили? Что происходит?

– Они подумали, что это он… – начала Амелия и осеклась. – Я не могу, – наконец прошептала она.

– Ладно, – легко согласился Луи. Он видел, что она испугана, видел, что у нее для этого есть свои причины, и понимал, что она все равно ему ничего не скажет; но все это не имело никакого значения по сравнению с тем, что она была рядом с ним. – Но в ночном городе может быть небезопасно, – продолжал он, заглядывая ей в глаза. – Я провожу тебя до дома.

Она замотала головой.

– Я не хочу… не хочу.

Куда домой? К Себастьену, который тайком писал доносы, в каждом из которых упоминалось ее имя? К Анриетте, которая упивалась злобной радостью, когда на днях из Парижа пришла весть об убийстве одного из вождей республиканцев, Марата? К Терезе, которая по понятным причинам ненавидит ее? К Арману, к Оливье, которые, вероятно, и были теми, кто убил несчастного кучера?

– Я сойду с ума, – прошептала Амелия.

– Не надо, не надо, – горячо зашептал Луи. Он обнял ее, стал гладить по волосам, как ребенка, чтобы успокоить, чтобы на ее лице не было этого страшного отчаяния, при виде которого он совершенно терялся. – Не плачь, пожалуйста, не плачь! Я знаю, что я не такой… и ты совсем другая… и твое прозвище, оно так тебе идет… – Он говорил, сбиваясь на каждом слове, только чтобы отвлечь ее, чтобы она перестала рыдать так ужасно, как когда-то в холодном замке всеми забытого старика. – Ты такая красивая, и у тебя такие глаза… самые красивые из всех, что я видел. Только не плачь! У меня никого нет, кроме тебя… и это ужасно, когда тебе плохо, а я ничем не могу тебе помочь.

Она подняла на него глаза, и он воспользовался этим и вытер слезы с ее щек.

– Так не бывает, чтобы никого не было, – нерешительно проговорила она. – Должны же быть хотя бы родители, братья, сестры… хоть кто-то!

Он покачал головой.

– Это правда. Я совсем один и всегда был один. Ты знаешь, зачем я стал генералом? Я хотел снова встретиться с тобой, но не как простой солдат, а иначе… Я хотел, чтобы ты обратила на меня внимание. Я знаю, ты плохо думаешь обо мне… ну… – Он запнулся, видя ее неподвижный взгляд, устремленный на него.

– Почему ты назвал себя чужим именем? – внезапно спросила она. – Почему сказал, что тебя зовут Луи, когда…

– Это мое имя, – возразил он. – Я Луи Лазар Ош, так меня и зовут. Просто… – он покраснел. – После казни короля имя Луи стало[18]… ну… в общем…

Он замялся. Амелия, видя это, только грустно улыбнулась.

– Нет, – сказала она, – тебе совсем не идет быть Лазарем.

– Правда? – пробормотал он, теряясь окончательно, потому что она говорила ему «ты» – и так просто, словно они были знакомы много-много лет, с самого детства.

Ветер, гулявший над каналом, скользил по их лицам, перебирал волосы. Где-то промчался всадник, и цоканье копыт его лошади долго отдавалось эхом в ночи. Амелия зябко поежилась.

– Давай вернемся к тебе, – попросила она.

…Позже, когда они лежали в постели, обнявшись, он поцеловал ее в плечо и сказал:

– Амели… Выходи за меня замуж.

От него не укрылось, что она была немного озадачена. По правде говоря, родители воспитали Амелию в уверенности, что мужчины придерживаются одного порядка в отношениях с женщинами: сначала брак, а постель – потом. Кто из женщин имеет несчастье начать с постели, никогда не добьется от мужчины предложения руки и сердца.

– Ну… – протянула она, – я не знаю…

– А что тут такого? – настаивал он, глядя на нее сияющими глазами. – Я – генерал, вчерашний лейтенант, ты белошвейка… Мы будем отличной парой!

На этот раз она не удержалась и рассмеялась. Правда, она тотчас же умолкла, боясь, что ее смех может его оскорбить. Но, как оказалось, Луи ничуть не обиделся.

– Слава богу, наконец-то я услышал, как ты смеешься, – проворчал он. – Я уж думал, этого никогда не произойдет.

Он сразу же раскаялся в этих словах, потому что ее нежное лицо тотчас же приобрело знакомое ему далекое, непроницаемое выражение. Но он погладил ее по щеке, и она вновь улыбнулась.

– Ты свободна, я свободен, – продолжал он. – Почему бы и нет? Поженимся, заведем детей…

Она отвернулась.

– В чем дело? – спросил он. Амелия мотнула головой и как-то сжалась.

– У меня не может быть детей, – наконец выдавила она из себя. – Никогда.

– Почему? – удивился он.

– Потому, – отрезала она. И сжалась еще больше, словно он хотел ее ударить. На глазах ее вновь выступили слезы.

– Перестань, перестань, – зашептал он, притянув ее к себе. – В чем дело? Ты болела? У тебя был выкидыш?

Она заколебалась, но все же кивнула несколько раз.

– На позднем сроке.

– Мальчик или девочка?

– Мальчик. – Она все-таки не сдержалась, и слезы хлынули рекой. – Это случилось, когда… когда погиб мой муж. И доктор сказал… он сказал, что больше никогда…

Она задыхалась от слез, на это было больно смотреть, но Луи продолжал расспрашивать. Он знал, что если она выговорится до конца, если наконец освободится от этой ноши, то ей станет легче.

– Отчего погиб твой муж?

Амелия отвернулась. Она ответила не сразу.

– Он упал с лошади на охоте, сломал шею… и сразу же умер. Это произошло почти у меня на глазах. Только что все было хорошо, и вдруг…

Так вот почему она так боялась лошадей…

– Эти люди, которые в доме, твои родственники? – спросил Луи. Она не отвечала, глядя куда-то перед собой, и он поспешно добавил: – Можешь не волноваться за них. Кто бы они ни были, я никогда…

– Я знаю, – просто проговорила Амелия. – Ты не такой. – Она вздохнула. – Но они мне не родственники. И они приехали в Дюнкерк, чтобы шпионить в пользу англичан.

– Я тебя ни о чем не спрашивал, – возразил он, немного уязвленный тем, что она переводила разговор именно на эту тему, о которой – именно сейчас – он не хотел ничего знать.

Но Амелия только улыбнулась, и при виде ее лучезарной улыбки он забыл обо всем.

– Значит, я ничего тебе не говорила, – легко согласилась она и поцеловала его.

Глава 10

Рассвет уже занимался над морем, когда Амелия поднялась и накинула платье. Луи спал, прикрыв глаза рукой. Бросив взгляд в его сторону, она подошла к окну – и тут заметила заляпанный чем-то темным край листа, который торчал из вороха бумаг на столе.

Потянув за край, Амелия извлекла из вороха продырявленное письмо на английском языке. Судя по надписи на нем, оно было адресовано лорду Огастесу Келсо.

Лежа на кровати, Луи сквозь расставленные пальцы следил, как Амелия села за стол и, хмурясь, прочитала письмо от начала до конца. На мгновение ему стало грустно, так грустно, как не было еще никогда в жизни. Он понял, что роялисты специально подослали ее, чтобы она выведала, чтобы узнала…

«Значит, все ложь», – с горечью подумал он. И ее поцелуи, и смех, и тающие зеленые глаза, и…

Амелия шевельнулась, встала с места и, держа письмо в руке, подошла к нему. Он отвернулся, чтобы не видеть ее лица.

– Луи, – шепнула она. – Ты не спишь?

Он убрал руку и мрачно посмотрел на нее.

– Я тебя разбудила, виновата. Что это за письмо?

– А что, там не написано? – довольно резко спросил он. – Это послание, которое взяли вместе со шпионом. Ты не должна его видеть.

– Но я уже все равно его увидела, – отозвалась Амелия. – И даже прочитала.

– Вот как? – неопределенно протянул он. – Ты умеешь читать по-английски?

– Ну да. В самом письме ничего особенного нет. Тут написано, чтобы лорд Келсо поторапливался с кораблями, потом про герцога Йоркского, который надеется покрыть себя в этом походе славой, и дальше еще много рассуждений о том, как англичане сильны, а французы слабы. Это кровь? – Она указала на темное пятно на листе.

– Да, – ответил Луи. – Тот шпион не дался живым.

– Странно, – заметила Амелия, – потому что я же говорю, в тексте ничего особенного нет. Разве что… – она прикусила изнутри губу и задумалась. – Подержи-ка, – наконец сказала она, отдав ему письмо. – Я зажгу свечу.

– Уже светло, – напомнил Луи. Но она зажгла свечу, отбросила назад волосы, которые падали ей на лицо, и подошла к нему.

– Что ты собираешься сделать? – спросил он недоверчиво.

– Так, проверить кое-что. Держи лист прямо. И смотри, чтобы он не загорелся.

Она стала водить свечой возле письма, и Луи с изумлением обнаружил, что между строками первого письма проступают другие, которые были до сих пор невидимы.

– Так я и знала, – объявила Амелия. Она погасила свечу и поставила ее на пол. – Дай сюда.

Ему не хотелось выпускать из рук драгоценный листок. Луи колебался, искал подвох, которого не было; но Амелия вынула письмо из его пальцев и прочитала строки, написанные невидимыми чернилами.

– Что ж, – сказала она, пожимая плечами, – теперь понятно, почему шпион защищался до конца.

– Что там написано?

– А вот слушай. «Имею честь доложить вашей светлости, что все готово. Шестнадцать бочек с порохом стоят в подвале ратуши, там, где республиканцы устроили склад, между бочек с маслом и вином. Все бочки с порохом помечены белым крестом и находятся в одном углу. Миссис Хаммер уверяет, что достаточно одного сигнала, и бочки будут взорваны. В ее надежности я не сомневаюсь.» Подписано просто «С.».

– О черт! – вырвалось у Луи.

Амелия с удивлением обернулась к нему.

– Зачем им это надо – взрывать ратушу?

– Затем, что в ратуше находится городской совет, – ответил Луи. – И затем, что взрыв в центре города повлечет за собой панику. – Он вскочил с кровати и стал одеваться. – Послушай, мне надо отдать кое-какие распоряжения. Как, ты говорила, зовут человека англичан?

– Это не он, а она, – ответила Амелия. – Мадам Хаммер.

Луи тряхнул головой.

– Не может быть! Все англичане уже давно высланы из города!

– А что, если она не англичанка? – внезапно спросила Амелия. – Что, если… если Хаммер – это просто английский перевод ее фамилии, а на самом деле ее зовут Марто?[19]

– Может быть, – с сомнением протянул Луи, – хотя сейчас меня больше волнуют бочки. – Он взял у Амелии письмо и поцеловал ее. – Я пошлю Франсуа проверить всех гражданок по фамилии Марто, которые живут в Дюнкерке.

– И имеют доступ в подвал ратуши, не забудь, – напомнила Амелия.

Пока Луи метался и отдавал приказания, через Лилльские ворота в город въехала карета, внутри которой сидели трое. Двоих отличала довольно свирепая наружность, третий был зажат между ними – тщедушный мужчина лет сорока пяти, одетый в штаны, рубашку навыпуск и при этом босой. Волосы его были всклокочены, на носу криво сидело пенсне, а в руках он мял ночной колпак, который был на нем надет в то мгновение, когда граждане свирепой наружности выдернули его из постели. Небольшие темные бакенбарды окаймляли его лицо, причем правая оказалась несколько короче левой – возможно, потому, что в задумчивости человек имел обыкновение ее пощипывать. Сейчас, впрочем, его отличала вовсе не задумчивость, а затравленная покорность. Он попытался посмотреть в окно, чтобы понять, куда его везут, но конвоир грубо толкнул его локтем в бок. Неизвестный с сипением втянул в себя воздух и больше не отрывал взгляд от колпака, который прыгал в его руках.

– Тпрру! Приехали!

Свирепый номер один выскочил из кареты и придержал дверцу. Свирепый номер два уверенно выдернул свою жертву из кареты и поволок ее за собой. В доме вновь прибывших встретил слуга, который сообщил двум свирепостям, что гражданин Кассандр почивает и велел его не беспокоить. Враз утратившие свирепость громилы смущенно переглянулись.

– Ничего, – объявил номер первый, – мы подождем.

– Да-да, подождем! – поддержал его напарник.

Когда Кассандр проснулся в семь утра, он узнал от слуги, что к нему прибыли его кузены с учителем, которые ждут в коридоре. Священник тотчас же вылетел из постели, оделся и метнулся за дверь.

– Я же просил! – рявкнул он. – Как только доставите! В любое время дня и ночи! Поднять меня на ноги! Что, неужели так трудно запомнить?

Громилы потупились и стали клясться, что они не посмели побеспокоить, и вообще…

– Молчать! – Голос священника лязгнул, как нож гильотины. – Здравствуй, Патрик, – совершенно другим тоном промолвил он, оборачиваясь к спутнику громил.

– Здравствуйте, гражданин Кассандр, – пролепетал Патрик.

– Заходи, учитель, – фамильярно пригласил его священник. – А вы, – он обернулся к громилам, – остаетесь здесь! И никого не пускать, слышите?

Патрик вошел в комнату, вдохнул воздух, полный пыли, и чихнул.

– Не выношу сквозняков, – пробурчал Кассандр. – У меня есть для тебя работенка, гражданин ирландец.

– Опять? – попытался возмутиться учитель.

– А что тут такого?

– Гражданин, вы каждый раз клянетесь, что эта наша встреча последняя, но проходит время, и меня опять… отрывают от семьи и везут! Не понять куда! – Он говорил и яростно мял ночной колпак, словно тот был его злейшим врагом. – Так не годится, гражданин Кассандр! У меня семья! Дети! У меня старший болен, я не могу надолго отлучаться, я…

– Полно тебе, Патрик, – прервал его сетования Кассандр, улыбаясь самой добродушной улыбкой, от которой, однако же, ирландец почему-то втянул голову в плечи и отступил на шаг к двери. – Ты должен гордиться, что помогаешь Франции побеждать твоих извечных врагов, англичан. Да и бумажка совсем короткая… – Он взял стул и поставил его посреди комнаты. – Садись.

Патрик сел. Кассандр вручил ему копию письма и стал возле него, положив ему руку на шею, там, где бился пульс.

– Чтобы ты не вздумал меня обмануть, – пояснил Кассандр. – Учти, по биению твоего сердца я сразу же пойму, если ты решишь соврать.

– Я хоть раз обманывал вас? – вскинулся ирландец.

– Раз на раз не приходится. Переводи, что там написано.

…Луи проводил Амелию мимо часовых, лег в постель и, прижавшись щекой к подушке, которая до сих пор хранила аромат волос любимой женщины, попытался уснуть, но не тут-то было. Дверь распахнулась, и в комнату влетел священник, ругаясь на чем свет стоит.

– В чем де-ело? – спросил генерал, зевая.

– Да он меня дурачит, вот в чем! – вскипел Кассандр. – Чтобы из-за такого никчемного письма… – он умолк, глядя на послание, которое лежало на столе. – Это еще что такое? Откуда тут еще текст?

– Он от пламени появился, – объяснил Луи. – Когда бумага нагрелась…

– Ах, осел! – вскричал Кассандр. – Ну и осел же я! – Он схватил письмо со стола. – Молодец, генерал, светлая голова! – добавил он, уже скрываясь за дверью.

Луи зевнул и закрыл глаза, но едва он стал засыпать, как дверь распахнулась снова.

– Гражданин генерал! – Кассандр тряс его за плечо. – Срочное дело! Оказывается, в погребе под ратушей агенты чертовых англичан заложили шестнадцать бочек с порохом! Скорей, надо слать людей, чтобы забрать бочки оттуда! И еще искать одну бабу, будь она неладна…

Луи повернулся на постели и сердито примял кулаком подушку.

– Шестнадцать бочек, помеченных белым крестом, – буркнул он. – Я уже забрал их и отвез в форт Рисбан. Порох нам еще пригодится. – И, сочтя, что все сказал, отвернулся к стене и закрыл глаза.

– Так ты прочитал? – опешил Кассандр.

– Нет, – отрезал Луи, открыв глаза, – не я. Я не говорю по-английски. Письмо мне перевели.

Тут Кассандр так удивился, что даже малость приоткрыл рот.

– Ты знаешь, гражданин генерал, – доверительно сообщил он, садясь на постель, – что десять человек из десяти на твоем месте сказали бы, что прочитали письмо сами?

– Мне нет до них дела, – кротко ответил Луи. – Я хочу спать. Я не спал уже три дня.

Он закрыл глаза, но тут до него долетел голос священника:

– А эта, как ее, Хаммер? Ты ее нашел?

– Я поручил это дело Франсуа, – пробормотал Луи, подложив ладонь под щеку. – Он обещал… – Он зевнул. – И ратуша… ведь не каждая сможет…

Не договорив, он уснул. Кассандр поглядел на него, качая головой, затем поднялся с места и бесшумно выскользнул из комнаты. Так же тихо он притворил за собой дверь и отправился искать Франсуа.

Адъютант генерала Оша обнаружился во дворе, где он соскакивал с лошади. Завидев его, Кассандр разразился непристойным хохотом. Одна щека Франсуа была разодрана, а на другой красовались свежие следы чьих-то ногтей.

– Это, должно быть, смешно, гражданин? – надулся Франсуа. В глубине души он был очень высокого мнения о своей внешности. – Чертовка чуть не выцарапала мне глаз! Еще немного, и я бы окривел!

– Да ладно, гражданин, – хохотал Кассандр, – каждый жертвует республике чем может! Где она? – спросил он, внезапно перестав смеяться.

– Ее повели в тюрьму. Мадам Марто, она уже лет десять в ратуше навроде ключницы… знает все замки и прочее. Остальные Марто никакого отношения к ратуше не имеют. Ну, я пришел к ней с ребятами, обыскал все – ничего. И тут замечаю, она все время в сторону колыбельки ребенка поглядывает. Сунулся туда, а там в подушке бумаги. Тут она на меня и кинулась.

– Бумаги давай сюда, – велел Кассандр, протягивая руку. – Что еще?

Франсуа отдал ему небольшую связку листков, исписанных убористым почерком.

– Да ничего, – буркнул адъютант. – Ее муж кричал, что будет жаловаться, но мы его тоже взяли.

– А где ребенок? – внезапно спросил Кассандр. Франсуа удивленно посмотрел на него.

– Дома, со служанкой.

– А, да-да, это правильно, – кивнул Кассандр и отправился к себе.

Учитель по-прежнему сидел на стуле посреди комнаты, только теперь в ней находились еще двое громил.

– Чем болен твой ребенок? – внезапно спросил Кассандр.

Патрик потупился.

– Я не знаю. Он кашляет и кашляет, и…

– Возьмите в Дюнкерке лучшего врача, – распорядился священник, – и отвезите его к Патрику домой. Лилльские доктора вряд ли согласятся ехать в ту деревню, где он живет. Врача потом доставите обратно. Да, и вот еще… – Он выдвинул ящик стола, вытащил из него десяток золотых, подошел к учителю и вложил монеты ему в руку. – На лекарства твоему ребенку, – коротко пояснил священник. – Будь здоров, Патрик. И береги себя. Может быть, ты мне еще понадобишься.

– Но здесь много, – забормотал ирландец. – Право же, гражданин…

– Ну, я все-таки тебя побеспокоил, – снисходительно объяснил Кассандр. – Вытащил из постели, оторвал от семьи… – Он обернулся к громилам. – И обращайтесь с ним повежливее. Все-таки он наш союзник.

Громилы синхронно кивнули и, почтительно взяв Патрика под локти, повели его из комнаты. А священник тем временем вызвал слугу и велел доставить к нему мадам Марто.

Ближе к вечеру Луи проснулся, и вскоре к нему заглянул Франсуа, который доложил, что он нашел мадам Марто.

– Гражданин Кассандр уже вынудил ее во всем признаться. Оказывается, она давно была связана с англичанами, как и ее муж. Сначала она пыталась отпираться, но наш священник… – Франсуа замолчал.

– В чем дело? – насторожился Луи.

– Он приказал не кормить ее ребенка, не поить его и положил за стеной, чтобы она слышала его крики. Ты представляешь, что это такое? Конечно, она не выдержала и во всем призналась. Она же все-таки мать, – в сердцах добавил адъютант.

Луи вскочил и принялся натягивать мундир.

– Куда ты? – забеспокоился Франсуа.

– Я набью ему морду, – объявил генерал. – Сукин сын!

– Кому это ты набьешь морду, а? – И с этими словами на пороге показался священник, который ухмылялся своей блаженной, пьяной улыбкой.

– Это ты велел не кормить и не поить ребенка, чтобы заставить женщину сознаться? – напустился на него генерал.

– Гражданин генерал! – обиделся священник. – Что ж я, чудовище, что ли? Я взял у знакомой хозяйки ребенка, который все время вопил, и положил его за стеной, а гражданке Марто сказал, что он ее. Ну, она и созналась… и заодно выдала нам всех известных ей в Дюнкерке шпионов. В ее бумагах я тоже обнаружил немало интересного. – Он протянул генералу список, в котором значилось три десятка фамилий. – Всех этих людей надо арестовать, а дальше я сам ими займусь.

Луи взял список, увидел, что в нем нет ни Амелии, ни ее знакомых, и вздохнул с облегчением.

– Франсуа, это тебе, – сказал он, передавая ему список. – Делай, что велит гражданин Кассандр.

– Кроме того, – добавил священник, – в городе в настоящее время находится некая Анриетта де ла Трав, ярая роялистка. Ее тоже вместе со всеми ее домочадцами надо препроводить в тюрьму.

И он с любопытством стал ждать, что за этим последует.

– Франсуа, выйди, – сказал Луи после паузы. Адъютант скрылся за дверью. – Я знаю, что эта женщина – роялистка. Но арестовывать ее нельзя.

– Почему?

– Потому что она ждет ребенка.

Кассандр пожал плечами.

– Она вполне может родить и в тюрьме. Мы обеспечим ей лучшие условия.

Луи пристально поглядел ему в лицо.

– Ты соврал, – неожиданно сказал он. – О гражданке Марто. Ты и в самом деле приказал не кормить и не поить ее ребенка.

Священник вздохнул и свесил голову.

– Да, – без малейшего намека на угрызения совести признался он. – И знаешь что, генерал, если для спасения города мне пришлось бы придушить ее младенца у нее на глазах, я бы это сделал. Ты знаешь, сколько ей заплатили за то, чтобы она и ее муж взорвали ратушу, когда появятся англичане? Сто золотых. Как по-твоему, город нашей республики Дюнкерк стоит сто золотых?

– Не в этом дело! – вспылил Луи. – Но так нельзя!

– И в этом тоже, – медовым голосом возразил Кассандр. – Противно не то, что люди продаются, – противно то, что они продаются задешево. Если бы мы не перехватили это письмо, если бы не поняли, что в нем содержится, погибли бы люди, и мы потеряли бы целый город, отличный порт, который потом наши враги использовали бы для военных действий против нас. А ты предлагаешь мне сокрушаться по поводу какого-то крикливого младенца. – Он пожал плечами. – Так что там с Анриеттой де ла Трав? Почему ее нельзя арестовывать? Только откровенно, без этих глупостей. Ну?

Луи глубоко вздохнул.

– Я знаю, что она шпионка, – сказал он наконец. – Но у меня есть в доме человек, благодаря которому я буду знать о каждом ее шаге.

Кассандр немного подумал.

– То есть ты предлагаешь оставить ее на свободе, чтобы следить за ней и таким образом узнавать, что затевают англичане. Кстати, этот твой человек – это случаем не женщина? Молодая, с зелеными глазами?

– Да, – буркнул Луи, досадуя на себя.

– Хм. – Кассандр почесал щеку. – Это она перевела тебе письмо?

– Какая разница? – вспыхнул Луи. – Да, она! И что с того?

Он увидел устремленный на него пытливый взор священника – и растерялся.

– Ладно, можешь забирать свою Анриетту и свою Амелию тоже, – наконец сказал Кассандр. – Но я хочу, чтобы ты знал. Скоро в Дюнкерк должен прибыть Жюльен Равенель, представитель Конвента. Про него рассказывают всякое, но верно одно: церемониться он не любит. Если он сочтет, что ты обманул его доверие, если из-за шпионов, которых ты оставил гулять на воле, англичане войдут в город, он снимет с тебя голову. Ты готов принять на себя такую ответственность?

– Да, готов.

– Вот и прекрасно. Как ты намерен поступить с гарнизоном? Ты говорил, что у тебя не хватает людей.

– Придется вооружить национальную гвардию, – ответил Луи. – У меня нет другого выхода.

– Что ж, это разумно, – одобрил священник. – А я, со своей стороны, буду всячески поддерживать слух, что как только англичане войдут в город, они прежде всего примутся за тех, кто грабил их корабли, и все у них отберут. Когда опасность угрожает нажитому добру, патриотизм резко идет в гору.

Он дружески хлопнул Луи по плечу и удалился.

А Амелия тем временем уже давно была в «Золотых воротах», куда вернулась точно так же, как покинула их, – через черный ход. Ева встретила ее известием, что господин виконт и его друг уехали утром, что оба хотели попрощаться с ней, и Еве пришлось выкручиваться, чтобы они не заглянули в спальню и не увидели, что там никого нет.

– Что-нибудь еще произошло в мое отсутствие? – спросила Амелия, беря яблоко. Ева нерешительно покосилась на нее.

– Случилось, – ответила она. – Кучер Реми исчез.

– Знаю, – хмуро отозвалась Амелия. Она подошла к окну и прищурилась. – Кто это там у канавы – кот? Бедняжка, какой он тощий!

С той ночи Амелия зажила двойной жизнью. День она проводила в «Золотых воротах», а как только становилось темно, выскальзывала из дома, если знала, что Луи ее ждет. Им удавалось видеться лишь урывками, но и это было счастьем при той жизни, которую он вел. Он вооружал отряды национальной гвардии, ободрял новобранцев, проверял посты, высылал разведчиков и сам нередко выезжал из города, чтобы проверить их донесения; он ничего не желал оставлять на самотек. У него был дар вести за собой людей, и вскоре даже закаленные в боях воины беспрекословно слушались его. Кассандр добился, чтобы из Лилля привезли пули и порох, и хотя их не хватило бы в случае длительной осады, это было все-таки лучше, чем ничего. Сам Кассандр занимался работой со сведениями, которые приходили к нему со всех сторон, и ловил шпионов врага. Он сразу же заметил, что Амелия имеет на генерала большое влияние, и это ему крайне не понравилось. Он не верил этой красивой даме и, для того чтобы не упускать ее из виду, сделал так, что в «Золотые ворота» в качестве нового кучера приняли его агента. И хотя отчеты последнего не позволяли подозревать Амелию в двойной игре, Кассандр беспокоился.

– Что она делала сегодня? – спрашивал он у агента.

– Да ничего, – удивленно отвечал тот. – Играла с Разбойником во дворе.

Кассандр, который сидел за столом, уставился на агента с немым вопросом в глазах.

– Это кот, – пояснил тот, – его кухарка так прозвала после того, как он едва не утащил у них рыбину больше весом, чем он сам. Такой, знаете ли, бродячий кот, весь в шрамах, тощий, страшный. Раньше к нему нельзя было и подступиться – он людей боялся, видно, его часто били, а вот она как-то сумела его приручить.

– Зачем ей кот? – буркнул Кассандр.

– Ну так в доме полно мышей. Хозяева же долгое время там не жили.

Кассандр вздохнул.

– Свободен, – наконец сказал он. – И не выпускай ее из виду, ясно? Не нравится мне все это, по правде говоря.

Священник был умен и знал, что когда человек влюблен, никакие доводы на него не подействуют; и все же он попытался поговорить с Ошем.

– Кажется, тебя в детстве учил какой-то кюре? – Как и все хитрецы, Кассандр предпочел начать издалека.

Ош, который сидел за столом, подперев кулаком щеку, и изучал какую-то карту, поморщился. Он был не настолько прост, чтобы его можно было ввести в заблуждение подобным началом.

– Я до сих пор могу просклонять по-латыни слово rosa, если тебе интересно, – сказал он.

Кассандр кивнул.

– В таком случае, – объявил он, – ты должен помнить историю о гражданке Юдифи, которая гильотинировала гражданина Олоферна подручными средствами. А ведь он тоже был знатный полководец.

– Я не полководец и вряд ли им стану, – возразил молодой человек, пожимая плечами. Его глаза озорно блеснули. – И вообще, может, ей просто с ним не понравилось? – предположил он.

Кассандр мог по своему положению являться кем угодно, но прежде всего он был французом, который больше всего на свете ценит острое словцо. Священник разинул рот, вытаращил глаза и принялся хохотать как помешанный.

– Смотри, – сказал он, неожиданно перестав смеяться, – я тебя предупредил. А то в жизни всякое бывает. Что, если она предложит тебе сдать город в обмен на свое белое тело, а? У тебя хватит сил удержаться от соблазна? – Он увидел, как переменился в лице его собеседник, и поспешил перевести разговор на другую тему. – Ладно. У меня плохие новости из Лондона. Флот в семь кораблей собирается блокировать Дюнкерк.

– Девять, – поправил его генерал. – И среди них большой корабль «Непобедимый». Командуют экспедицией лорд Келсо и адмирал Мэтьюз. – Он пожал плечами. – Как видишь, мне уже все известно.

Священник знал, что этот вопрос совершенно лишний, но все же не удержался от того, чтобы его задать.

– Это ее сведения? – поинтересовался он. Луи не ответил. – Если в деле и впрямь принимает участие «Непобедимый», у нас будут неприятности. У этого корабля отличные дальнобойные пушки.

Луи поглядел на него и развернул к нему карту, которую изучал в этот миг.

– Смотри, – сказал он. – Вот город, который соединен с морем узким каналом. Вот форт Рисбан и маяк. Форт Рисбан охраняет побережье, но недостаточно. С другой стороны от него развалины Белого форта. Если бы Белый форт был в порядке, я бы приказал перетащить туда пушки, и дело с концом. Но пушек мало, а форт в руинах. Поэтому, – Луи глубоко вздохнул, – я приказал укрепить развалины мешками с песком и спрятал за ними три пушки. Мои люди дежурят там день и ночь, мой часовой дежурит на маяке возле Рисбана. Они не застигнут нас врасплох.

– Три пушки – это мало, – проворчал Кассандр.

– Я тебе говорю, – терпеливо повторил Луи, – если бы форт был в порядке, я бы дал туда хоть десять пушек. Но задача Белого форта – сыграть на неожиданности и попытаться потопить хоть пару кораблей. Если высадка все-таки случится и он не сможет долго обороняться, что ж – там несколько бочек с порохом, из тех, которыми англичане хотели взорвать ратушу. Солдаты взорвут форт и отойдут в город. – Он посмотрел Кассандру в глаза. – Скажи, ты все еще думаешь, что я хочу сдать Дюнкерк врагу?

Священник усмехнулся.

– Пусть тебя не касается то, что я думаю, – сказал он, поднимаясь с места. – Хотя я думаю, что мало кто сработал бы так же хорошо, как ты.

Ош пожал плечами.

– Это будет видно, когда придут англичане.

– Может быть, – рассеянно ответил священник. – И все же мне не нравится, что в городе остались шпионы англичан, которые передают им сведения. Ты знаешь, кого я имею в виду.

Луи покачал головой.

– Ты о голубиной почте? Ее больше нет.

– Как так?

– Они завели кота, – объяснил Луи, – чтобы он ловил мышей. А он забрался на чердак и вместо этого передушил всех голубей.

Кассандр был уверен, что этого кота звали Разбойником и что Амелия нарочно так устроила, чтобы лишить роялистов связи с внешним миром. Но странное дело: изобретательность молодой женщины была ему не по душе. Он предпочел бы, чтобы она допустила промах, который позволил бы ему арестовать и ее, и ее хозяев. Он по-прежнему подозревал ее в нечистой игре; у него не было никаких доказательств, но он чуял, что что-то с ней не так, совсем не так, как должно быть. И оттого он тревожился, видя ее рядом с генералом; он опасался, что она использует Луи в своих целях, сломает ему жизнь и, может быть, даже приведет его на эшафот. Но когда дело касалось Амелии, Луи ничего не желал слышать.

Как-то, когда они с ней были вдвоем, Луи вспомнил, что ему надо написать одну бумагу, и, ворча на скверные перья и жидкие чернила, поднялся.

– Будет тебе, – сказала Амелия, блестя глазами. – Лежи, я сама напишу.

Она встала, как была без ничего, накинула на себя его мундир и села за стол.

– Перестань, – сказал Луи ей вдогонку, – этими перьями писать невозможно. Я уже пробовал. Ты только руки испачкаешь.

Амелия вздохнула и, увидев какой-то чистый лист, выглядывавший из кучи, для начала попробовала несколько раз расписаться на нем. Луи поднялся, подошел к ней и поцеловал ее в плечо. Почему-то, когда она писала, у нее перья не ломались и чернила не брызгали.

– Ну вот, – сказала она и хотела вытащить исписанный лист, чтобы выбросить его; однако Амелия со смущением убедилась, что это оказалась страница какой-то книги. Перевернув книгу, она поглядела на заглавие. Это было «Сентиментальное путешествие», которое она уже видела прежде.

– Ну да, я ее взял, – признался Луи. – Ты же сказала, что он хороший писатель.

Он взял книгу из ее рук и посмотрел, что она написала.

– Я думал, тебя зовут по-другому, – удивленно протянул он, увидев на странице повторяющуюся надпись «Анна-Мария-Амелия фон Мейссен».

– Это моя девичья фамилия, – пояснила Амелия.

Луи взял перо из ее рук и зачеркнул все «фон Мейссен» на странице, написав сверху свою фамилию. Перо тотчас же показало свой строптивый характер и, кракнув, прорвало страницу.

– Не порть книгу, – сердито сказала Амелия. От отца она унаследовала бережное отношение к любым печатным изделиям.

– Ты выйдешь за меня? – настойчиво спросил Луи. – Да?

Амелия покачала головой.

– Сколько это продлится? Год, два, три? А потом ты скажешь, как муж моей сестры, что тебе плохо без детей, что я тебе надоела, и отправишься искать приключений?

– Ну, можно же прожить и без детей, – протянул Луи, сбитый с толку ее горячностью. Он и не подозревал, настолько для нее это больная тема.

– Можно. Год, или два, или три. – Она вздохнула и отложила книгу[20]. – Давай я лучше напишу твой приказ.

Однако Луи был настойчив и не собирался отказываться от своего намерения. Рано утром, сообразив, что впервые за несколько недель у него выдалось свободное время, он объявил, что ему срочно надо кое-куда сходить, и повел Амелию за собой.

– Что ты придумал? – спросила она, когда часовые выпустили их из города и они двинулись по направлению к форту Рисбан.

– Увидишь, – отвечал Луи с загадочным видом. – Солнце скоро взойдет, надо спешить.

– Куда спешить? – Амелия была сбита с толку. Она ничего не понимала.

Но вот показался маяк, возле которого скучал одинокий часовой. Заметив генерала, он приосанился и хотел отдать честь, но Луи только махнул ему рукой и повел Амелию внутрь маяка.

– Здесь слишком высоко! – крикнула Амелия. Задрав голову, она смотрела на ступени, которые кончались где-то далеко вверху. – Я не смогу туда забраться!

Луи только пожал плечами.

– Ничего страшного, я тебя отнесу, – объявил он.

– Ты сошел с ума! – возмутилась Амелия. Но он уже схватил ее в охапку и потащил вверх. Амелия верещала и для виду упиралась, Луи смеялся, то и дело целуя ее на ходу, его глаза сияли…

…Боже мой! И кто мог подумать тогда, что этот человек, который так легко на руках втащил ее по громадной лестнице на верхнюю площадку, – что он же будет всего через четыре года умирать от туберкулеза в отвратительном городе Вецларе и, умирая, ловить ее руки и шептать, задыхаясь: «Ты будешь помнить меня, когда я умру? Ты не забудешь меня?» Кто, кто мог сказать тогда, в этот ясный августовский день 1793 года, что все закончится именно так?

А тогда – савояр Сильвио, который ходил взад-вперед по площадке, завидев ввалившегося генерала с Амелией, выпучил глаза и уронил фуражку.

– Брысь, – сказал ему Ош.

Сильвио заметался, подобрал фуражку, зачем-то отдал честь, растерянно ухмыльнулся и сгинул. Амелия огляделась. Сзади остался Дюнкерк, четко очерченный своими стенами, на которых там и сям виднелись пушки, а впереди лежало море, над которым медленно поднималось солнце. Чайки парили в вышине, и красота была такая, что захватывало дух.

– Вот, – сказал Луи. – Я все время здесь бываю, и… ну… я хотел, чтобы ты тоже это увидела.

Ветер развевал ее темные волосы, и она была такой красивой – как это море, это солнце, это небо, – что он не удержался и поцеловал ее, и еще раз, и еще…

– Ну, – начал он, – так ты по-прежнему не хочешь…

Он не успел договорить «выйти за меня», потому что Амелия вдруг посерьезнела и оттолкнула его.

– Луи! – Он попытался обнять ее, но она стукнула его по плечу и подняла руку, указывая на что-то вдали. – Луи, смотри! Корабли!

Они шли из устья Темзы, выстроившись треугольником. Впереди двигался «Непобедимый», рассекая волны, и его белоснежные паруса трепетали на ветру. Солнце освещало деревянную фигуру на носу корабля, которая изображала змееволосую горгону Медузу, убивающую одним своим взглядом. И при виде этой громады, которая надвигалась на Дюнкерк, Луи почувствовал, как у него сжалось сердце. Он никого не боялся, но он был реалистом и понимал, что означает противостоять врагу, который собрал такие силы.

– Да, – прошептал он. – Началось!

Часть третья

Свидание с тенью

Глава 1

– Граждане Дюнкерка! Чрезвычайное положение! Мы находимся в состоянии войны! Маяк потушен! Запрещается выходить на лодках в море! Запрещается покидать город без разрешения! Запрещается зажигать свет после наступления темноты! Всякий, кто зажжет свет ночью, чтобы подать сигнал врагу, будет расстрелян на месте! – Глашатай, который выкрикивал на улице слова приказа, умолк, но через несколько мгновений вновь стал надрываться: – Граждане Дюнкерка! Чрезвычайное положение! Мы находимся…

В гостиной «Золотых ворот» Тереза захлопнула ставни, и их сухой стук отрезал окончание фразы. Анриетта, которая сидела, сложив руки на животе, и ее муж растерянно переглянулись.

– Что будем делать? – спросила Тереза.

– А что мы можем сделать? – подал голос Себастьен. – Мы и так сделали все, что могли. Теперь нам остается только ждать.

Он предвидел, что эти слова вызовут у его жены протест – но даже Себастьен не догадывался о его силе. Анриетта раздраженно повернулась к нему.

– Ждать? Чего ждать? И что такого особенного мы сделали, скажи на милость? Мы даже не сумели подобраться к главарям синих. Я каждый день слышу имя этого выскочки, этого генерала…

– Оша, – подсказала Тереза.

Анриетта встряхнула головой.

– Бывшего сержанта, боже мой! – В ее голосе зазвенели истерические нотки.

– Я слышала, он вообще был конюхом, – подлила масла в огонь маркиза.

– Неважно, кем он был, – вмешался Себастьен. – Важно, что теперь он решает в Дюнкерке все, и по его милости англичане уже потеряли два корабля.

Это было правдой: когда английская эскадра подошла к Дюнкерку, адмирал Мэтьюз заметил на берегу развалины какого-то форта, которые имели столь жалкий вид, что он даже не подумал их опасаться. В следующее мгновение развалины заговорили, и голос их был ужасен. Он рокотал, подобно грому, и слова его равнялись силе ядер, которыми из развалин обстреливали ненавистных англичан. Пушки Белого форта били без перерыва, и прежде чем корабли успели перестроиться, два из них получили тяжелые пробоины и пошли ко дну. Тем не менее оставшиеся корабли, встав в некотором отдалении, сумели блокировать город со стороны моря, но о высадке было нечего и думать, потому что берег с одной стороны охранял ощетинившийся орудиями форт Рисбан, а с другой – этот форт-калека, застигший Мэтьюза врасплох.

– У англичан еще остались шесть кораблей, – напомнила Анриетта. – И «Непобедимый». И со стороны границы движется целая армия под командованием герцога Йоркского.

Без стука в дверь вошла Амелия, бросила на присутствующих рассеянный взгляд.

– Где вы были? – спросил Себастьен. – Мы вас искали.

Молодая женщина неопределенно повела плечом.

– Я ходила в город. Везде расклеены приказы, и на каждой площади глашатай по-французски и по-фламандски объясняет, что в них написано. – Она села. – А почему нельзя ночью зажигать свет? – внезапно спросила она.

Анриетта поморщилась.

– Во время осады Вердена наши друзья-роялисты ночью зажигали огонь в городе, чтобы пруссакам было удобнее целиться. Похоже, этот генерал не так уж глуп.

– И солдаты его обожают, – сказала Тереза со смешком. – Еще бы – он каждому говорит «ты» и каждого помнит по имени.

– В любом случае его время скоро кончится. – Анриетта обернулась к Амелии. – Вы слышали новость? Синие, которые стояли в Гивельдском лагере между Дюнкерком и армией англичан, позорно отступили, вместо того чтобы принять бой. Эти люди должны были защищать Дюнкерк от нападения со стороны суши, но, к счастью, их храбрости хватило только на то, чтобы быстро бегать!

– Да, я уже слышала об этом, – ответила Амелия. – В городе множество солдат, а за городом их еще больше. Это и есть те самые, беглецы.

– И что с ними будут делать? – осведомилась Тереза.

Амелия подумала, что роялисты все равно узнают новости от слуг, и решила ничего не скрывать.

– Ими занялся генерал, как его… Ош. Он разделил их на группы и смешал со своими людьми. Командуют везде тоже его люди. Многие солдаты при отступлении дезертировали, но тем не менее гарнизон значительно укрепился. Вместе с национальной гвардией в Дюнкерке и вокруг него теперь не меньше трех тысяч человек.

Однако эта новость не произвела того впечатления, на которое она рассчитывала.

– Три тысячи – это мало, – уронил Себастьен. – У герцога Йоркского 46 батальонов и 54 эскадрона. Часть войск обеспечивает прикрытие и доставку обозов, а основной корпус будет осуществлять осаду. Даже если считать только пехоту, которая будет заниматься осадой, а это 28 батальонов, у герцога Фредерика в несколько раз больше людей, чем у выскочки.

– А как же остальные силы синих? – нерешительно спросила Амелия. – Я имею в виду те, которые не в Дюнкерке? Разве они не смогут оказать поддержку… – она запнулась.

– Главные силы Северной армии вместе с их главнокомандующим Ушаром далеко, – заявила Тереза. – Пока они подойдут, все уже будет кончено. Главное, чтобы герцог Йоркский как можно скорее вошел в город.

Анриетта нахмурилась.

– Если бы у нас были голуби, мы бы отправили сообщение, что в Дюнкерке мало сил. Но этот гадкий кот уничтожил всех голубей. И зачем только, Амелия, вы взяли его в дом!

– Он казался таким ручным, и потом, мне просто стало его жаль. – Амелия умоляюще поглядела на Себастьена. – Может быть, мне удастся доставить ваше сообщение?

– Нет, нет, – покачал головой де ла Трав, – это ни к чему. Вы разве не слышали приказ этого мерзавца? Никто не смеет покидать Дюнкерк без разрешения.

Но Амелия стала настаивать. Некоторые солдаты привыкли, что она ходит за цветами в Розендаль, и знают ее в лицо. Может быть, она сумеет уговорить кого-нибудь выпустить ее? А потом вернется обратно.

– Должна признаться, это мысль, – протянула Тереза. – В самом деле, если бы вам удалось передать герцогу Фредерику, что в городе мало синих, вы бы очень нас обязали.

Амелия кивнула, ее щеки зарделись румянцем.

– Я согласна, – недрогнувшим голосом объявила она. – Мсье де Вильморен и мсье де Бельфор находятся в армии англичан и знают меня в лицо. Я отыщу кого-нибудь из них и все передам, а они расскажут герцогу. Не думаю, что у меня возникнут какие-то трудности.

Тереза помрачнела. Стало быть, эта глупышка шла на нешуточный риск только ради того, чтобы увидеть Оливье. И хотя Тереза была роялисткой, она все же не удержалась от мысли, как было бы хорошо, если бы Амелию схватили синие и расстреляли как шпионку.

Получив тысячу наставлений и наконец выйдя из «Золотых ворот», Амелия почувствовала укол совести. Ей не по душе было то, что она обманывала этих людей. Ей нравилась Анриетта, нравился Себастьен, и даже к Терезе Амелия не питала ненависти. «Зачем же я это делаю? – спросила она у себя. И сама же себе ответила: – Нет, не потому, что я верю в свободу и справедливость, и во все то, о чем отец так убедительно рассуждал перед гостями в замке, когда я была девочкой…» Посреди улицы бежал ручеек, через который было переброшено бревно. Амелия взобралась на него и, ловко балансируя, перешла на другую сторону. Она была так поглощена своими мыслями, что даже не заметила, что за ней крадучись следует их новый конюх, Андре.

Но вот и ворота, и один из часовых, к счастью, Филипп, приятель савояра Сильвио.

– Куда идешь, гражданка?

– А вот этого тебе знать вовсе не следует, гражданин.

Филипп смущенно поскреб подбородок. Он несколько раз видел ее с генералом и не хотел попасть впросак.

– Пароль? – наконец спросил он.

– Свобода. – Пароли устанавливал Луи, и они не были для нее тайной. – Отзыв?

– Вселенная. Проходите, гражданка…

Амелия шутливо отдала Филиппу честь и стрельнула в него зелеными глазами. Филипп вздохнул и еще долго провожал ее глазами, пока она шла по дороге.

А Андре, едва Амелия покинула город, тотчас же отправился к гражданину Кассандру.

– Она ушла, – донес запыхавшийся агент. – Покинула город.

– Так я и думал, – буркнул Кассандр. – Сейчас она отправится к англичанам и донесет им, что у нас в пять раз меньше сил, чем у них. – Он покачал головой. – Ладно! Рано или поздно герцог все равно бы об этом узнал. Надо срочно сменить пароли, чтобы нас не застигли врасплох.

Миновав последний французский пост, Амелия оказалась на той же самой дороге, по которой она столько раз ходила в Долину роз. Солнце спряталось за тучей, и на мгновение Амелию охватил страх. Она захватила с собой пистолет, но легко предвидела ситуацию, в которой он не смог бы ее выручить. Преодолев себя, она двинулась вперед. «Англичане носят красные мундиры… Я говорю по-английски. Я объясню им…»

Впереди показался всадник в красном мундире. По его бокам двигались еще двое. И ей сразу же захотелось бежать – со всех ног, точно так же, как заяц удирает в нору, чуя опасность.

Но ей было некуда бежать. Она вытащила из кармана белый платок и несколько раз махнула им в воздухе, после чего двинулась навстречу всадникам. Солнце вновь вышло из-за тучи, и она видела, как оно золотит пыль, вздымающуюся из-под копыт лошадей. Одна из лошадей мотнула головой и чихнула.

– Добрый день, сэр, – проговорила Амелия по-английски, когда между ней и всадниками оставалось несколько шагов. – Я иду из Дюнкерка. У меня важные сведения для его светлости от его друзей.

Молодой человек, который ехал посередине, – круглолицый, курносый, с жидкими темными волосами – с тоской оглянулся на своих спутников.

– В этой стране что, все говорят только по-фламандски? – на чистейшем французском спросил он. – Черт знает что такое!

– Вы француз? – изумилась Амелия. – Роялист из войска герцога Фредерика?

– Однако! – в свою очередь, изумился всадник. – А вы кто такая, – он смерил ее взглядом, – сударыня?

– Сначала вы, – заявила Амелия. Всадник вновь окинул ее взглядом, но решил, очевидно, что терять ему нечего, и пожал плечами.

– Меня зовут Никола де Флавиньи, – представился он. – И хоть по рождению я француз, но тем не менее в настоящее время я лейтенант его величества короля Британии.

Амелия сразу же перестала улыбаться.

– Вы лжете. Вы не можете быть Никола де Флавиньи. Никола де Флавиньи мертв.

– Мертв? – вытаращил глаза всадник. – Позвольте, но…

– И я знаю об этом от его сестры, – отрезала Амелия, отступая на шаг и поудобнее сжимая пистолет в кармане. Лже-Никола мрачно поглядел на нее.

– С Анриеттой все в порядке? – спросил он. – Ее не тронули? А дядя?

– Вы даже и о ее дяде знаете? – холодно спросила Амелия.

– Да, знаю! – рассердился ее собеседник. – Потому что это и мой дядя тоже! Маркиз Александр де Доль, который живет в замке возле Амьена, разводит розы… А его жена – эта… эта… – он хотел сказать резкость, но сдержался. – Маркиза Тереза, – проговорил он, дернув щекой. – Может быть, вам угодно, сударыня, чтобы я описал узоры на коврах или сюртук слуги Лорана? А что тетушка Клементина, она еще жива?

Амелия нерешительно кивнула.

– Так я и думал, – объявил Никола. – Она всех нас переживет, с нее станется. Она пережила всех мужей, всех любовников, теперь остались только родственники.

Молодая женщина заколебалась. Он говорил так уверенно и притом походил на Анриетту, как брат походит на сестру. У обоих были одинаковые очертания лица, одни и те же глаза, одинаковый цвет волос…

– Если вы и в самом деле Никола, – наконец спросила Амелия, – почему ваша семья считает, что вы умерли?

– О, для этого у меня были свои причины. Позже я их объясню. – Он вздохнул. – Если вы встречали мою сестру, может быть, вы знаете, где она сейчас?

– Знаю. Она в Дюнкерке.

– Это она послала вас? – осведомился Никола. Не сводя с него глаз, Амелия кивнула. – У вас есть сведения для нас? Тогда, – он соскочил с лошади, – идемте, я провожу вас к герцогу. Как вас зовут, сударыня?

– Графиня Амелия фон Хагенау. Я невеста виконта де Вильморена. Я приехала из-за Рейна, – продолжала она, поколебавшись, – и мне кажется… то есть я почти уверена, что мне приходилось слышать ваше имя раньше. Кажется, вы дрались с кем-то на дуэли? В моей стране?

– Нет, – хмуро ответил Никола, – я был секундантом. Не угодно ли вам сесть на лошадь, сударыня? Нет? В таком случае я тоже пойду пешком. Говорят, это полезно.

И все четверо – он, молодая женщина и двое всадников в красной форме – двинулись по направлению к деревне Онскот, в которой герцог Фредерик устроил свой штаб.

– Это была очень нашумевшая дуэль, – заметила Амелия, поглядывая на своего собеседника. – Кажется… то есть я почти уверена… вас же выслали после нее из страны? – Брат Анриетты молчал. – Все общество было на вашей стороне. Родные погибшего дуэлянта поступили с вами просто бесчеловечно!

Никола резко остановился.

– Бесчеловечно, сударыня? – проговорил он, еле сдерживаясь. – Если бы вы были там… если бы вы видели этого несчастного, который корчился на холодной земле… он ведь умер не сразу… если бы вы слышали, как он стонал, что его жена не переживет этого… И доктор ничего не мог сделать! Он умер по дороге… – Никола так яростно дернул за узду, что конь мотнул головой и недовольно заржал. – Черт бы побрал эти дуэли! Из-за какой-то неосторожной фразы… – Он поглядел на застывшее лицо Амелии и опомнился. – Впрочем, вам это, наверное, неинтересно… Вы хотели знать, почему семья считает меня мертвым. Меня тяжело ранили в одной стычке, я месяц провел между жизнью и смертью… Но выжил, хотя слухи о моей смерти дошли до семьи. Я узнал об этом, но не стал их опровергать. Иначе – иначе мне пришлось бы вернуться домой и постоянно сталкиваться с… с тем, кто победил на той дуэли. А я не мог. Мне тошно было видеть его, поймите! Я воевал, я видел разное, но когда я вспоминаю, как рыдал этот несчастный, умирая… мне вот здесь делается нехорошо. – Он стукнул себя по груди. – У него была старая мать, он был обыкновенный человек, молодой, только жить и жить… и он никому не делал зла. Я узнал, я потом расспрашивал о нем разных людей, которые его знали. Как он мучился, умирая, как… – Никола покачал головой. – Тогда я верил, что это было дело чести. А сейчас я вовсе не уверен в этом. И я не уверен, что высылка из страны была для нас, для тех, кто принимал в дуэли участие, достаточным наказанием.

– Я ничего об этом не знала, – тихо сказала Амелия, когда они снова тронулись в путь. – Простите. Мне было известно только то… то, что говорили в гостиных. – Она поколебалась. – Значит, я не должна говорить вашей сестре, что вы живы?

Никола задумался.

– Скажите ей, что я жив, – промолвил он нехотя. – Но попросите ее, чтобы она никому не говорила. А впрочем… – он поморщился. – Впрочем, я сам ей напишу.

– Боюсь, я вряд ли смогу отнести ваше письмо, – возразила молодая женщина. – Меня могут обыскать, когда я вернусь в город. Сами понимаете – синие… Мало ли что может прийти им в голову.

– Тогда просто скажите ей, что я жив. Что дядя Александр, здоров?

– Да, с ним все хорошо. – Она улыбнулась. – А вы знаете, что ваша сестра и ее муж ждут ребенка? Они уже решили, что если родится мальчик, его назовут в вашу честь.

– О, – воскликнул Никола, – какая замечательная новость! Вы настоящий добрый ангел, сударыня… Так какие сведения у вас есть для его светлости? Мы сможем взять город приступом? Потому что, скажу вам откровенно, отступление солдат из Гивельдского лагеря весьма насторожило герцога. Он считает, что в Дюнкерке ему готовят ловушку, что его заманивают, чтобы потом уничтожить.

Амелия пристально поглядела на своего собеседника.

– Разве у герцога не осталось осведомителей в городе? – небрежно спросила она, срывая на ходу какую-то ромашку.

– Беда в том, – пояснил Никола, который тотчас же сорвал целый пук ромашек и поднес их своей спутнице, – что оборванец, который там командует, арестовал всех наших шпионов. Герцог и лорд Келсо все продумали, нашли людей, которые согласились взорвать ратушу в начале осады, чтобы в городе началась паника, синие отвлеклись и всякое такое. – Он вздохнул. – Но каким-то образом генерал – не помню, как его зовут, у меня плохая память на имена сброда – прознал о наших планах… Оставалась надежда только на одну семью, от которой прилетали вести с голубями, но потом и голуби перестали появляться, так что мы решили, что и до этой семьи синие добрались.

– Это ваша сестра и ее муж, – объяснила Амелия. – А с голубями случилось несчастье, их передушил бродячий кот, поэтому мы и не могли подать вам весточку.

– Герцог очень жалел о том, что сведения перестали поступать, потому что эта семья всегда доставляла очень точные данные. Но даже мне не сказали, что это была моя сестра Анриетта. – Никола улыбнулся, и его глаза потеплели. – Так что именно вам известно?

И Амелия рассказала ему, что в городе никак не меньше десяти тысяч солдат, что республиканцы всерьез настроены дать бой, что из Лилля им успели подвезти провиант и порох, так что город даже в случае осады продержится не меньше месяца. Слушая ее, Никола становился все более и более мрачным.

– Десять тысяч солдат! Откуда? – Он покачал головой. – Допустим, те, что отступили из Гивельдского лагеря… хотя там было, по нашим сведениям, всего три с половиной тысячи человек. Плюс гарнизон Дюнкерка, это максимум тысяча. Итого четыре с половиной…

– И национальная гвардия, – напомнила Амелия. – Местные жители боятся, что англичане, когда придут, станут отбирать у них имущество, потому что благосостояние города построено на ограбленных английских судах.

– Да как это можно доказать через столько лет, – проворчал Никола, – ведь война не вчера случилась, сударыня… Но, положим, этот генерал – кудесник и собрал всех, кого только мог. Я полагаю, тысячи две он мог набрать в городе. Четыре с половиной и две…

– И еще подкрепления, которые подошли откуда-то с запада, – солгала Амелия. – Ночью они тайком вошли в город. Мы живем на улице Королевы, это недалеко от укреплений. Недавно там целую ночь было какое-то движение, а наутро все жители только об этом и говорили. Что-то синие затевают, это точно.

У нее ныло под ложечкой, взмокшая от пота одежда липла к телу, губы стягивались в гримасу, которая – она это чувствовала – неминуемо должна была казаться самой фальшивой улыбкой на свете. Но Никола смотрел на Амелию и видел только прелестную молодую женщину, которая несла целую охапку ромашек, – женщину, в чьих глазах застыла тревога, потому что она не привыкла шпионить и искренне боялась за себя и за его родных.

– В таком случае, – решительно проговорил он, – герцогу обязательно надо об этом знать. Получается, он не зря опасался, что ему готовят ловушку.

– А меня к нему пустят? – спросила Амелия.

– Разумеется, сударыня, – галантно ответил Никола. – Только… кажется, у вас при себе пистолет? Очень разумно, но его придется сдать.

– Это пустяки. Главное для меня – предупредить герцога.

Однако, когда их наконец после долгих проволочек допустили к персоне Фредерика, герцога Йоркского, Амелия обнаружила, что ее опередили.

– Клянусь вам, ваша светлость! – лепетал сильно небритый брюнет лет тридцати пяти, низко кланяясь герцогу. – Город еле-еле защищен… а укрепления – да разве это укрепления? Дунь на них, и они повалятся…

– Кто это? – осведомился Никола у адъютанта и получил ответ, что это мистер Марто, муж той дамы, которая обещала помочь англичанам взорвать ратушу.

Мистера Марто вместе с женой посадили в тюрьму, да он оказался настолько ловок, что сбежал. Пылая жаждой мести, он прямиком отправился к герцогу, чтобы рассказать ему все, что знал.

Сердце у Амелии упало.

– Сколько солдат в городе? – мрачно спросил герцог. По-французски он говорил почти без акцента.

– И трех тысяч не наберется, ваша светлость! – заторопился Марто. – Мало, совсем мало, да еще они постоянно сбегают! Все об этом знают, я же слышал, как тюремщики между собой шушукались!

– Ваша светлость, – вмешался Никола, – у меня другие сведения, и доставлены они особой, которой я доверяю куда больше.

«Нет!» – беззвучно вскрикнула Амелия. Но Никола уже повторил ее ложь – и про припасы из Лилля, и про таинственный отряд, подошедший ночью, и про то, что синие готовы защищаться до последнего. И чем больше он говорил, тем сильнее становилось изумление на лице мсье Марто.

Вскинув голову так, что заныла мышца, Амелия заставила себя улыбаться герцогу, который в некотором изумлении рассматривал госпожу графиню, которая в простеньком ситцевом платьице явилась из осажденного города, дабы принести ему последние вести.

– Э… – наконец промолвил герцог, – должен сказать, что ваши сведения, сударыня… и ваши, мсье… некоторым образом… – он откашлялся, – то есть совсем расходятся. Да!

Амелия царственно повела плечом.

– Я передаю только то, что попросила мне сказать госпожа де ла Трав, сестра господина де Флавиньи, – уронила она. – Насколько мне известно, госпожа де ла Трав еще ни разу не доставила вам неточные сведения.

– Это верно, – пробормотал герцог, – это верно. И мы очень ценим… ее участие. Да!

– Но это неправда! – пролепетал мсье Марто и угас. – Какие ночные подкрепления? Откуда? Господи боже мой, да Ушар с Северной армией далеко, он бы не успел…

– Я думаю, все это очень легко проверить, – вмешался Никола. – Мои люди взяли утром крестьянку, которая недавно была в Дюнкерке. Вот ее мы и можем расспросить.

Будь Амелия самым хладнокровным человеком на свете, она и то растерялась бы от этого удара, который на нее обрушила судьба. Крестьянка! Какая-нибудь болтливая кумушка с рынка… где языки развязываются еще легче, чем кошельки, и где обсуждаются все последние вести…

Герцог кивнул адъютанту – типичному британцу с бульдожьей челюстью и маловыразительным взглядом, – и через минуту тот вернулся, ведя на буксире дородную фламандскую матрону в веснушках, отчаянно курносую, с серыми глазами, которые с беспокойством перебегали с одного лица на другое. Амелия стиснула букет, прижимая его к груди. Сердце колотилось как бешеное, перед глазами то и дело пробегали огненные искорки. Больше всего в это мгновение она боялась упасть в обморок и незаметно прислонилась к стене.

– Дюнкерк, – втолковывал Никола крестьянке. – Дюнкерк, понимаешь? Сколько там солдат?

Крестьянка со страхом посмотрела на него и затараторила по-фламандски. Герцог, сидя в большом резном кресле, нервно обмахивался веером. Ему было жарко, было душно и в конечном итоге смертельно скучно. Он родился принцем, и ему полагалось любить войну; но методы, которыми из него в юности пытались сделать образцового офицера, навсегда внушили ему отвращение к военному делу. Тем не менее он был настроен сделать все, чтобы исполнить свой долг как подобает. Он отлично знал, какая роль отводилась его армии в общем плане операций против Французской республики, и в его намерения не входило попасться в ловушку, которую ему уготовил в Дюнкерке какой-то генерал с оскорбительно короткой фамилией.

– Дюнкерк! – повторил Никола, возвышая голос. – Ты понимаешь, что я тебе говорю?

Но, конечно же, она не понимала, потому что съежилась и еле слышным голосом повторила то же самое, что говорила до этого. Тут Амелия не выдержала.

– Она говорит, что только продавала овощи, – перевела молодая женщина. – Она поехала на рынок. В город очень тяжело было пробраться, всюду посты. И на рынке все сейчас дорогое, но для продавцов это хорошо. У нее четверо детей, и их надо чем-то кормить. Она не знает, чем она провинилась, и умоляет ее простить. У нее самые лучшие овощи в округе, и она готова за это поручиться.

У герцога сделался такой озадаченный вид, как будто он впервые в жизни услышал слово «овощ». Невозмутимый адъютант с бульдожьей челюстью и тот растерянно моргнул. Никола с удивлением обернулся к Амелии.

– Как, госпожа графиня, вы говорите на их языке?

– Да, – подтвердила Амелия. – А вы? – обернулась она к Марто.

– Я – нет, – пробормотал тот, отводя глаза. – Я не местный… из Перпиньяна я. Жена хотела меня научить, да я… что уж…

И тут Амелия поняла, что спасена; и Луи спасен, и она сумеет отсрочить приход англичан в Дюнкерк, хотя бы на день, на два… а два дня на войне могут значить очень много.

– Что вы хотели узнать? – спросила она у Никола. – Говорите, я переведу.

И брат Анриетты принялся задавать вопросы, которые Амелия переводила на фламандский; крестьянка отвечала, и Амелия объясняла по-французски, что именно только что сказала почтенная торговка овощами.

– В городе много солдат? – допытывался Никола.

– Цены на овощи очень высокие? – перевела Амелия. Крестьянка с жаром кивнула несколько раз, и ее искреннее лицо могло убедить кого угодно.

– Потому что все дорожает! Хлеб, масло, мука, овощи… да и рыба тоже!

– Она говорит, что солдат очень много, – объяснила Амелия, с лучезарной улыбкой поворачиваясь к герцогу. – Никогда еще она не видела в городе столько людей в форме.

– Это правда, что в город подошли ночью подкрепления? – спросил Никола. – Спросите ее, что она о них знает.

– Ты что-нибудь знаешь о том, что творится в городе? – перевела Амелия. – Сколько там солдат, какое у них настроение?

Крестьянка задумалась и наконец ответила, что солдат не слишком много, и вообще, крестьяне, которые живут неподалеку от города, то и дело видят беглецов из доблестной республиканской армии. Один такой беглец недавно хотел ограбить ферму папаши ван Дорена, да дочка хозяина пристрелила его из ружья. Сказав это, крестьянка сконфуженно покосилась на Амелию.

– Она боится ошибиться, – перевела Амелия, – но ночью в городе и впрямь было какое-то движение. Все происходило тайно, только наутро все равно стало понятно, что в городе прибавилось народу. К ван Дорену, ее родственнику, у которого она остановилась на ночь, подселили аж семь человек. А у него совсем маленький дом.

Никола задал еще несколько вопросов, и крестьянка с помощью Амелии ответила на все. Марто стоял бледный и растерянный, покусывая губы. Он не понимал, что происходит. Наконец герцог шевельнулся и поднялся с места.

– Хорошо, – промолвил он, – теперь мне все понятно. Мсье Флавиньи! Дайте этой доброй женщине деньги – не очень много – и отпустите ее. Очень хорошо, что благодаря ей мы наконец смогли узнать правду. Что же до вас, сударь, – он повернулся к Марто, – то зря вы думали, что сумеете меня обмануть. Я сразу же учуял подвох, когда мои люди вошли в пустой лагерь! Просто так на войне такие вещи не делаются!

– Ваша светлость! – простонал Марто, ломая руки. Но герцог Фредерик не дал ему закончить.

– Вы шпион синих, – торжественно промолвил он, – и вы пытались завлечь меня в ловушку. Но никто не сумеет провести герцога Йоркского!

Как и многие вельможи той эпохи, герцог порой выражался о себе в третьем лице, – надо полагать, для удобства историков.

– Я с самого начала стал подозревать вас, – продолжал герцог, – когда вы заявили, что якобы бежали из тюрьмы. Из французских тюрем просто так не убежишь! Сазерленд! – Он кивнул адъютанту. – Уведите его.

– Какие будут распоряжения относительно этого человека, ваша светлость? – спросил Никола.

– А какие могут быть распоряжения? – пожал плечами герцог. – Расстреляйте его как шпиона, и все. – И, не обращая более внимания на Марто, он повернулся к Амелии. – Могу я просить вас, сударыня, оказать мне честь отобедать со мной? Ваша храбрость и преданность друзьям поистине изумительны!

Глава 2

За старой печкой трещал сверчок. Где-то сердито рокотало море, а под полом шуршала неутомимая мышь, и все эти звуки раздражали Армана. Битый час он пытался сочинить письмо, но слова упорно отказывались складываться в связный текст. Ему хотелось сказать так много, что он не знал, с чего начать.

Вошел хозяин фермы, на которой расположились несколько офицеров английской армии, включая Армана. Это был кряжистый старик, смотревший исподлобья и неохотно говоривший по-французски. Арман уже успел понять, что старик был вовсе не за республиканские власти, но появление в этих краях англичан ему тоже не по душе, тем более что солдаты сразу же стали приставать к его дочерям. Оливье быстро навел порядок, но старик не испытывал по этому поводу никакой благодарности. Будь его воля, он бы вообще обошелся и без англичан, и без республиканцев. Кроме того, хозяин был прижимист, а каждый из постояльцев ел за четверых, да и лошади их исправно уничтожали его овес. Заметив, что Арман не доел мясо и теперь писал что-то на листе бумаги, старик укоризненно вздохнул и стал убирать со стола.

Мышь вновь завозилась под полом, сверчок заскрипел, хозяин стукнул о стол чашкой, и тут терпение Армана истощилось. Крепко выругавшись, он сорвался с места и пулей вылетел за дверь. Хозяин посмотрел ему вслед, пожал плечами и стал доедать мясо с тарелки, хватая его пальцами.

Не останавливаясь, Арман проскочил через небольшую дубовую рощу и оказался на дороге, которая вела в Дюнкерк. Заметив, что он до сих пор держит в руке исписанный листок, молодой человек скомкал его и отбросил от себя.

Его снедало беспокойство. Голуби с вестями от Анриетты не появлялись уже несколько дней, и Арман весь извелся. Раньше она присылала письма довольно регулярно, и ее внезапное молчание могло означать что угодно. От Оливье Арман уже знал, что почти все английские шпионы, засланные в Дюнкерк, были арестованы, и его мучило подозрение, что Анриетта могла оказаться в их числе. А раз так, значит, Амелии тоже угрожала опасность. И он ничем, ничем не мог ей помочь.

– Господи боже мой!

Он выдохнул и попытался собраться с мыслями. Он и сам не знал, чего он хотел: пробиться в город с боем или сейчас же, наплевав на все, попытаться проникнуть в Дюнкерк под видом крестьянина, торговца, кого угодно, чтобы заглянуть в дом на улице Королевы и убедиться, что с Амелией все в порядке. Он бы не стал ее беспокоить, лишь оставил бы ей письмо… письмо, которое…

Он обернулся, ища взглядом скомканный листок, но тот уже катился по дороге, подгоняемый ветром. Арман бросился за ним и стал его ловить. Он наконец-то понял, как именно ему надо написать свое послание, чтобы не оскорбить ее чувства; и на листке уже была фраза, с которой следовало все начать. Он почти ухватил комок бумаги, но тот подпрыгнул и покатился дальше. Арман кинулся на четвереньки, ловя его. Комок пролетел еще два шага и замер у ног какой-то особы, одетой в светлое ситцевое платье. Прыгнув, как кузнечик, Арман наконец-то накрыл бумажный ком ладонью, поднял глаза – и встретился с насмешливым взглядом Амелии. Кровь бросилась ему в лицо.

Он поднялся – пыльный, грязный, без мундира, в одной белой рубашке и красных штанах; нелепый, нелепый, трижды нелепый – из-за английской формы, из-за того, что прыгал сейчас по дороге за этим глупым листком, из-за того, что был так небрежно, так расхлябанно одет. Мысли у него путались. Она здесь – значит, все в порядке; но что именно она здесь делала? Ему показалось, что он знает ответ.

– Вы ищете Оливье? – спросил он. – Я не ожидал вас здесь увидеть.

Амелия вздохнула.

– Меня послали предупредить герцога. Я возвращаюсь в город.

– Это опасно, – тотчас же возразил он. Светская улыбка тронула ее губы.

– Не для меня. И потом, если я не вернусь, Анриетту начнут подозревать.

– Можно я провожу вас? – спросил он, теряя голову.

– Нет.

Он скомкал листок в кулаке и спрятал руки за спину.

– Я могу передать Оливье… – начал он и запнулся. По правде говоря, в это мгновение он больше всего желал, чтобы никакого Оливье вообще никогда не было на свете.

Амелия подумала, что и в самом деле надо бы сказать что-нибудь для Оливье, иначе ее действия могут показаться подозрительными. Ведь если не ради своего жениха она помогает роялистам, то ради кого? Поэтому она ответила первое, что ей пришло в голову:

– Да, конечно. Передайте господину виконту, что я его люблю.

Если бы Арман находился не в таком взвинченном состоянии, он бы догадался, что подобные слова не передают через третье лицо. Но в его положении логические рассуждения давались ему с трудом.

– Вы его любите? – прошептал он.

Амелия сделала шаг прочь; и Арман, чувствуя, что еще немного – и она ускользнет, и он навсегда ее потеряет, отбросил последние остатки гордости. Кружева слов, туманные намеки, многозначительные обещания – все это было хорошо в Версале, на балу, в каком-нибудь маскараде; здесь же была война, и каждый его день мог стать последним.

– А как же я? – спросил он. – Амелия, как же я? Ведь я… я люблю вас.

Прежний Арман, ловелас и обольститель, притаившийся в глубине его души, бунтовал против искренности; едва ли не главное правило обольстителя – никогда не признавайся первым, что влюблен, особенно если влюблен по-настоящему. Своим признанием ты словно отдаешься на милость другому человеку, ты пленник, скованный по рукам и ногам. Но новому Арману, Арману влюбленному, было все равно, что думает о нем прежний. По правде говоря, ему был безразличен весь свет – весь, кроме нее. Амелия подняла голову, ее глаза сверкнули.

– Вы не можете меня любить, – каким-то новым, незнакомым ему голосом проговорила она. – Нет!

– Но это правда! – воскликнул он. – Как только я услышал ваше пение там, в аллее замка… и эти вишни… и ваши глаза… Я все время думал о вас с тех пор. Я пытался вас забыть, потому что вы и Оливье… – он запнулся. – Он мой родственник, мой друг, но когда я думаю о вас и о нем… о нем и о вас, мне не хочется жить. Это безумие, но иногда я думаю, что если бы я не писал письма… те, из-за которых вы приехали во Францию, мне было бы легче. Только тогда я бы не увидел вас… и моя жизнь была бы пуста, пуста, пуста. Лишь вы одна придаете ей смысл, и если я буду побеждать, то только ради вас, и если я умру, то я умру за вас. Я не знаю, что будет со мной, я не знаю, что будет с нами всеми, но я хочу, чтобы вы знали это, Амелия.

Он видел по ее лицу, что она взволнована; однако блеск ее глаз не нравился ему. Она стиснула руки так, что побелели костяшки пальцев.

– Как вы смеете… – прошептала она. – Говорить мне – мне… Боже мой!

– Да, я не должен был говорить, – настойчиво продолжал Арман, – потому что он мой друг, а вы его невеста, так решил его отец, и с этим не спорит он сам. И если вы любите Оливье, для меня все кончено, и я готов с этим смириться. Я не скажу о нем ни одного дурного слова, и если вы опасаетесь, что я могу как-то поступить ему во вред… – Он умолк, потому что все время говорить об Оливье было выше его сил. – Я ничего не прошу у вас, я знаю, что не имею ни на что никакого права, я хочу только одного – жить, дышать и думать о вас… только и всего, мне больше ничего не надо. – Амелия молчала, и, видя это, он осмелился выговориться до конца: – Если бы я знал, что для меня остается какая-то надежда… что, может быть, я сумею однажды заслужить ваше расположение, вашу дружбу… Я знаю, я совершил много ошибок, я никогда не был ангелом, но если я имел несчастье чем-то задеть вас, я умоляю о прощении… Клянусь вам, я никогда не хотел причинить вам боль. Единственное, в чем я виноват, так это в том, что люблю вас… без памяти люблю. И ничто, ни один человек на свете не заставит меня разлюбить вас.

Оливье де Вильморен, который возвращался из разведки, натянул поводья и озадаченно нахмурился. Ему показалось, что он видит за деревьями свою невесту; но самым странным было то, что перед ней стоял шевалье и что-то горячо говорил ей. Ветер развевал его темные волосы, и Амелия смотрела на него, не отрываясь. Но вот она повернула голову, увидела Оливье – и отвела взгляд.

– Бессмысленно, сударь, – сказала она. – Я не люблю вас и никогда не полюблю. Прощайте.

И, не проронив более ни слова, она скользнула прочь.

Арман остался стоять на солнцепеке, стиснув в руке бесполезную бумажку. Весь мир вокруг него словно умер, и единственным, что он ощущал, было безграничное отчаяние. Прежде ему казалось забавным разбивать сердца и играть этими осколками; теперь его собственное сердце было разбито одной-единственной фразой, которую произнесла молодая женщина с зелеными глазами и усталым лицом. Ради нее он был готов перевернуть небо и землю; но это небо и эта земля были вовсе не нужны ей. Какой-то всадник подъехал к нему и остановился. Арман поднял руку, прикрывая глаза от солнца, и увидел, как Оливье де Вильморен соскакивает с лошади.

– Это была Амелия? – быстро спросил виконт. – Что она здесь делала?

– Ее прислала Анриетта, – сквозь зубы ответил Арман. – Она привезла из города сведения для герцога.

У него не было никакого желания разговаривать с приятелем. Заметив, что он все еще сжимает в руке черновик письма, он размахнулся и забросил его в кусты, после чего побрел к себе, не слушая, что ему говорит Оливье.

– Ты меня слышишь? – спросил Оливье настойчиво.

У Армана руки чесались дать ему пощечину, вызвать на дуэль и убить; но он знал, какое горе причинит Амелии, знал, что она после этого будет о нем думать, и неимоверным усилием сдержался.

– Что случилось? – мрачно осведомился Арман.

– Англичане высадились с «Непобедимого» на берег. Как только они закрепятся на берегу, они дадут нам знать.

Приближаясь к Дюнкерку, Амелия услышала доносящуюся с берега канонаду, и ее сердце сжалось. «Луи! Боже мой, что с ним?» На первом французском посту она назвала пароль.

– Пароль сменился, гражданка, – сказал солдат и схватил ее за руку.

– В чем дело? – возмутилась Амелия.

– В том, что нам велено хватать всякого, кто скажет старый пароль, – объяснил солдат. – Ну-ка, красотка, шагай!

Он передал ее другому солдату, который отконвоировал ее в Дюнкерк и привел в дом, где жил Кассандр. Когда они шли по улице, с берега донесся оглушительный взрыв.

– Что это? – спросила Амелия.

– Должно, взорвали что-то, – спокойно ответил солдат.

– А где генерал Ош? – Она беспокоилась все сильнее и сильнее.

– Откуда мне знать?

Однако от часового, который охранял вход на половину Кассандра, Амелия все-таки сумела узнать, что генерал, получив известие о высадке, тотчас же вскочил на коня и отправился на берег. Вместе с ним поехал и священник.

Они вернулись через час, грязные и мрачные. Левая рука у Кассандра была перевязана, и сквозь повязку проступало красное пятно.

– Вот, гражданин, – отрапортовал солдат, кивая на Амелию, – доставили. Она сказала старый пароль.

Завидев Луи, Амелия расплакалась и бросилась ему на шею.

– Какого черта! – вспылил генерал, оборачиваясь к священнику. – Зачем ты это сделал?

– Я лишь позаботился о ее безопасности, – объяснил Кассандр. – Мало ли что может случиться с красивой дамой, которая отправилась навестить своих английских друзей.

И он с вызовом посмотрел на Амелию.

– Ты была у англичан? – спросил Луи. – Не стоило этого делать.

– Я видела герцога Йоркского, – выпалила Амелия. – И Марто, мужа той женщины. Он бежал из тюрьмы и сразу же отправился к ним. – Кассандр распрямился как струна и даже изменился в лице. – Он донес им, что в городе мало солдат, но я сказала, что прибыли подкрепления из Северной армии. Они думают, что у вас десять тысяч человек. Я не знаю, сколько они будут так думать, но я их убедила, что у меня точные сведения. А Марто герцог приказал расстрелять, потому что решил, что он ваш шпион. – Она глубоко вздохнула. – Что это была за канонада на берегу?

Кассандр усмехнулся.

– «Непобедимый» начал обстреливать из своих дальнобойных орудий форт Рисбан и берег, и под прикрытием огня англичане попытались предпринять высадку.

– Они атаковали Белый форт, потому что его легко захватить, – объяснил Луи. – Наши пытались помешать высадке, но не сумели. Лейтенант Планшонне велел солдатам уходить, а сам остался и взорвал форт, когда англичане были уже близко. Он мертв, но и у них огромные потери. Остатки англичан вернулись обратно на корабли. Мы взяли два десятка пленных.

– И что теперь будет?

– Ничего особенного, – вмешался Кассандр, хищно скалясь. – Скорее всего, англичане попытаются повторить высадку. Но если они сумеют закрепиться на берегу, дело плохо. Герцог Йоркский со своими силами уже в половине лье от города, и мы окажемся между двух огней. – Он покачал головой. – Что за орудия у этого «Непобедимого»! Не зря этот чертов корабль носит свое имя.

– Надо уничтожить корабли, пока не подошли войска по суше, – сказал Луи.

– Да? И как ты предполагаешь это сделать, мой мальчик? Рисбанские орудия не достанут корабли в море, тем более что те держатся вне зоны поражения наших пушек.

– Я пошел к себе, – сказал Луи. – Если будет что-то новое, дай мне знать.

И он удалился, уводя с собой Амелию.

– Все-таки тебе не стоило уходить из города, – сказал Луи Амелии, когда они вошли в его комнату. – Я не сомневаюсь, ты хотела нам помочь, но…

И он испугался, когда она опустилась на пол и стала захлебываться рыданиями. Это была настоящая истерика; слезы текли ручьем и никак не могли остановиться.

– Я не хотел тебя обидеть, – прошептал он, сев на пол рядом с ней. Он дотронулся до ее волос, но она отдернулась и замотала головой.

– Нет, – простонала она наконец. – Это не ты… не ты.

– Это из-за твоих друзей? – Но она снова мотнула головой.

– Они расстреляли его, – прошептала она.

– Кого?

– Марто. Мужа той женщины. Они решили, что предатель он, а не я. И герцог велел… он велел…

Больше она ничего не смогла сказать. Рыдания душили ее. Луи притянул ее к себе, поднял с пола и усадил на кровать, а сам стал перед ней на колени и взял ее руки.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – сказал он. – Ты считаешь, что виновата в его смерти. Но… – он сжал ее пальцы. – Это война. Я все время вспоминаю Планшонне, он был простой славный парень. Дома у него остались три дочери. Он был не из этих краев, но стоял до конца, а когда понял, что англичане берут верх, он взорвал форт. – Луи вздохнул. – Он выполнял мой приказ, я был уверен, что он отойдет с солдатами и из укрытия подожжет фитиль, но он не стал никуда уходить, наверное, просто не успел. Когда англичане поднялись в Белый форт, он выстрелил в одну из бочек с порохом, и все взлетело на воздух. Своим поступком он спас нас, но, знаешь, я все время думаю о его вдове и дочерях… и мне кажется, для них это вовсе не утешение. Они бы предпочли, чтобы он был жив. И я не знаю, кто прав, я, или они, или Планшонне, или никто. Мы воюем, вот и все. Мы делаем то, что можем. Но я знаю, что если бы мне дали выбирать, сидеть ли в безопасности или быть здесь, в осажденном городе, каждую минуту рискуя быть убитым, я бы все равно остался здесь. Я сын этой страны, и я буду ее защищать до конца, чего бы мне это ни стоило. – Он поднял руку и легонько дотронулся до ее губ. – Ты тоже сделала свой выбор, но твое положение иное. Ты можешь отказаться в любую минуту, и я не стану тебя осуждать. Ты и так сделала много… очень много. Не надо себя истязать, Амелия. Если ты чувствуешь, что больше не можешь…

Она опустила глаза.

– Нет, – сказала она еле слышно, – я уже решила. Я тоже пойду до конца.

Грохнула дверь, и в комнату влетел взъерошенный Франсуа.

– Черт! – вспылил Луи, поднимаясь с колен. – Когда ты научишься стучаться?

– Англичане прислали парламентера, – выпалил Франсуа. – Он доставил письмо для городского совета, но я сцапал послание, прежде чем его доставили по назначению. – Он вручил Луи пакет. – Подписано герцогом Йоркским, – со значением прибавил он.

– А мне ничего нет? – спросил Луи.

– То-то и оно, что ничего, – ответил Франсуа, ухмыляясь. – Занятно, да? Правда, парламентер объявил, что скоро появятся люди, которые будут говорить с тобой особо.

Луи взял пакет, сломал печать и пробежал послание глазами.

– О господи, – сказал он. – Нет, вы только послушайте. «Любовь к человечеству, которая отличает английскую нацию, заставляет меня использовать любую возможность, дабы уменьшить людские страдания. Сие превосходное соображение, равно как и незначительность находящихся в вашем распоряжении средств, которые позволили бы вам сопротивляться великолепной армии, мной возглавляемой, что привело бы – если бы вам пришла в голову безумная мысль и впрямь противостоять моим силам – к разрушению вашего города и гибели множества людей, живущих в нем, ибо в этом случае они оказались бы во власти разъяренных солдат, – итак, все эти доводы побуждают меня предложить вам сдаться победоносной армии его величества короля Великобритании. В случае капитуляции Дюнкерк будет пользоваться всеми преимуществами, которые правительство моей страны предоставляет народам, живущим по его законам и под его покровительством, после чего счастье и процветание вернутся в ваш город, некогда обильный, но ныне стонущий под тяжким грузом забот»[21]. Дальше он пишет, что если мы не сдадимся, он с болью в сердце прикажет нас уничтожить, и в конце прибавляет, что дает срок в 24 часа для ответа.

Выслушав послание герцога, Франсуа не сдержался и начал хохотать как сумасшедший.

– Вот это обращение! Ай да гражданин герцог! Интересно, кто его учил французскому? Я бы и то выучил лучше, честное слово. – И он передразнил: – Великолепная армия! Счастье и процветание! Но прежде всего любовь к человечеству, которая отличает англичан. – Тут он посерьезнел. – Слушай, а что же тогда отличает французов?

– Любовь к женщинам, – ответил Луи, поглядев на Амелию.

Она улыбнулась, а Франсуа приосанился и решил, что непременно расскажет о словах генерала всем знакомым. Они явно стоили того, чтобы их повторить.

– Это письмо составлено так, словно Дюнкерк никто не защищает и его укрепления никуда не годятся, – заметила Амелия.

– А, это обычное запугивание, – отмахнулся Луи. – Ничего особенного. – Он протянул письмо адъютанту. – Передай его кому следует. Хотя… – он поколебался, – пусть Кассандр для начала на него взглянет. Городской совет – это как раз по его части.

– Обязательно показывать письмо этой сволочи? – проворчал Франсуа. Он встретил сердитый взгляд генерала и вздохнул. – Ясно. Тогда иду к гражданину свя… то есть Кассандру. Ххм! – Он церемонно отдал честь Луи, поклонился Амелии и скрылся за дверью.

– Мне надо сейчас идти, – сказал Луи, оборачиваясь к молодой женщине. – Но ты можешь остаться здесь.

Амелия покачала головой.

– Нет. Меня ждут в «Золотых воротах». Я должна им сказать, что выполнила их поручение.

– Будь осторожна, – попросил он.

– Да, – прошептала она и поцеловала его.

Дверь Амелии открыла Эмма, старая горничная. За ее спиной стояла Тереза, и хотя маркиза, завидев соперницу, попыталась придать своему лицу радостное выражение, ее кошачьи глаза неприязненно сузились.

– Мы уже начали беспокоиться, – сказала Тереза. – Вас так долго не было…

– Меня задержали синие, когда я возвращалась, – объяснила Амелия, входя в дом.

Ей пришлось присутствовать при настоящей буре, которую устроила Анриетта, разъяренная тем, что англичане провалили высадку с кораблей. Себастьен тщетно пытался успокоить жену, которая не желала ничего слушать. Наконец Анриетта исчерпала запасы гнева и обратилась к Амелии с вопросом, удалось ли ей передать герцогу важные сведения. Молодая женщина заверила ее, что все в порядке, просто на обратном пути ее остановили, потому что она не знала пароль. Впрочем, ее быстро отпустили, потому что сегодня у синих и без нее хватает проблем.

– Где Ева? – спросила она.

– Кажется, на кухне, – ответил Себастьен.

Когда Амелия появилась на кухне, Ева сражалась с кочаном капусты, бубня себе под нос, что за такую цену в их краях она могла купить целого теленка. Амелия закрыла за собой дверь и опустилась на стул. Ева исподлобья покосилась на нее.

– Вы сегодня плакали, – буркнула она. – Что-нибудь случилось?

– Да, – ответила Амелия. – Я узнала, что Никола де Флавиньи жив.

Ева охнула и уронила нож, но тотчас же подобрала его.

– Он находится в армии англичан, – продолжала Амелия, – и я его видела.

– Он вам что-то сказал? – мрачно спросила Ева.

Амелия ответила не сразу.

– Кое-что. Но это ничего не меняет. А Арман де Бельфор решил, что он в меня влюблен.

Служанка, рубившая капусту, не рассчитала силу и засадила нож в стол.

– Осторожнее, Ева, – проговорила Амелия укоризненно. – Так и пораниться недолго.

Ева вздохнула и одним движением извлекла нож из стола, словно из куска масла.

– Не знаю, что вы задумали, – проворчала она, – и зачем вы решили помогать этому висельнику Луи… – Амелия слегка нахмурилась, и этого «слегка» было достаточно, чтобы служанка прикусила язык. – Но это нехорошо, сударыня, это не по-христиански, то, что вы делаете, – выпалила Ева, не сдержавшись. – Мадам Анриетта такая хорошая женщина, ее муж, ее дядя такие приличные люди, а вы хотите причинить им горе!

Амелия редко сердилась по-настоящему, но, когда она сердилась, все, кто находился рядом, испытывали желание куда-нибудь спрятаться. Увидев, как полыхнули глаза госпожи, как она взвилась со стула, Ева невольно пожалела, что вообще затронула эту тему.

– Вот как? Значит, я не права? Мои предки строили церкви, ходили в крестовые походы и сражались с язычниками; по-твоему, я не знаю, что по-христиански, а что нет? – Ева попятилась и втянула голову в плечи. – И я должна все простить и забыть? И жить дальше, словно ничего не случилось? Вся моя жизнь, вся моя жизнь… – Лицо Амелии было искажено, в глазах стояли слезы. – Долгие месяцы я каждую ночь видела во сне, как его привезли! – крикнула она. – Ты знаешь, что это такое, снова и снова видеть и понимать, что ты ничего не сможешь изменить? Вы словно сговорились: и ты, и священник, и отец… все вы твердили мне одно и то же! Простить! Забыть! Как будто бы я не простила, если бы могла! Потому что это легче всего! Но для этого надо иметь не сердце, а камень!

И она в ярости стукнула себя рукой по груди.

– Сударыня!.. – пролепетала Ева. – Сударыня!

– Мне померещилось или вы ссоритесь? – С этими словами в кухню заглянул Себастьен. Он озадаченно нахмурился, когда Амелия, вся в слезах, пробежала мимо него и скрылась у себя в комнате.

Ева, по-прежнему держа в руке нож, бессильно опустилась на стул.

– Что-то не так? – встревожился хозяин дома.

– Я была не права, – почти беззвучно ответила Ева. – Только и всего.

– Вот как? – неопределенно протянул Себастьен. – Что ж, бывает. Скажете Кристофу, когда ужин будет готов.

Когда он скрылся за дверью, Ева вновь принялась готовить, но отчего-то у нее, обычно такой ловкой, все валилось из рук, так что пришлось позвать на помощь Эмму. Вечером все собрались за столом, и Анриетта произнесла горячую молитву, чтобы сегодня англичане наконец вошли в город.

И они и в самом деле вошли.

Глава 3

– Не стрелять! – протяжно крикнул Франсуа. – Это парламентеры!

Он волновался, на лбу у него выступили мелкие капельки пота. Кассандр, стоя в тени позади генерала, набросил капюшон на голову, чтобы не было видно лица, и сунул руки в рукава.

– Не стрелять! – повторил часовой на стене приказ адъютанта. – Парламентеры!

– Не стрелять… не стрелять… – эхом пронеслось по цепи.

Луи заложил руки за спину. На стене реял трехцветный флаг, хлопая на ветру, и генерал задержал на сине-бело-красном полотнище свой взгляд. Луи ощущал какой-то странный азарт и любопытство и в то же время нечто вроде предвидения, которое упорно твердило ему, что эти переговоры ничего не изменят, что ему предложат сдать город, а он ответит отказом, и этим все кончится. Тем временем от ворот отделились четыре фигуры и стали приближаться. Впереди шагал солдат в красной форме, который нес белый флаг. За ним двигались три тени в английских мундирах. Луи услышал, как Кассандр сзади разочарованно выдохнул.

– Прислали каких-то мелких сошек, – сказал священник с отвращением. – Ни одного командира.

Одна из мелких сошек – высокий брюнет с красивым, резко очерченным лицом – замедлила шаг. Луи сразу же вспомнил, где видел его прежде, только тогда брюнет был одет гораздо проще. Конечно же, это был тот самый тип, который стоял возле Амелии в «Золотых воротах» и косился волком на его мундир. Второго, блондина с птичьим носом, Луи тоже видел в этом доме. А вот третий, черноволосый гражданин лет сорока с воинственно торчащими усами и высоким облысевшим лбом, прорезанным морщинами, был ему знаком куда раньше, и, по правде говоря, это было одно из знакомств, без которых вполне можно обойтись.

– Чтоб мне провалиться! – хрипло объявил третий и разразился потоком ругательств. – Никак это гражданин Ош, который когда-то состоял под моим началом! Знал бы заранее, с какой сволочью придется вести переговоры, ни за что бы не пошел!

– Замолчите, Ларсак, – выразительно прошипел Оливье. – Не забудьте, вы представляете персону короля.

Но Ларсака было не унять.

– Ну что, солдат? – глумливо продолжал он. – Помню я те времена, когда ты чистил мне сапоги да за мелкую монетку копал огороды крестьянам. Для такого, как ты, это было самое подходящее занятие! – Он впился взглядом в шрам на лбу своего противника. – Жаль, я тогда поскользнулся и только по лицу тебя задел. Паршивое дело – драться на морозе!

– В чем дело, господа, вы уже знакомы? – вмешался Арман.

– Пять лет назад он был моим командиром, – пояснил Луи. – Гражданин Робер де Ларсак любил бить солдат по лицу. Он называл это поддерживать дисциплину, но мне такая дисциплина не понравилась. Я вызвал его на дуэль и проучил. После этого ему пришлось уйти из гвардии.

Злобно улыбнувшись, Ларсак поднял правую руку, и все присутствующие увидели, что на ней отрублены три средних пальца.

– Еще ничего не кончено, солдат, – угрожающе сказал он. – Я научился драться левой рукой, чтобы ты знал, и вернулся в армию. – Он оглянулся на своих спутников. – Я пришел сюда как парламентер, так что считай, что тебе повезло. Попадись ты мне в другой раз, и я убью тебя как собаку.

– Довольно, господа, довольно, – вмешался виконт. – Ни к чему все это сейчас. – Он обернулся к Ошу. – Вы, как я понимаю, генерал Лазар Ош, командующий гарнизоном города Дюнкерка?

– Вы правильно понимаете, – ответил Луи. – А вы, кажется, – он прищурился, – Эмиль Оливье?

Его собеседник вскинул голову.

– Я виконт Оливье-Гаспар-Мари де Вильморен, – холодно промолвил он, – а это мой кузен, шевалье Арман де Силлег де Бельфор. С господином Робером де Ларсаком, полагаю, вы уже знакомы… господин генерал.

– Да какой он генерал! – фыркнул Робер.

– Полагаю, городской совет уже успел изучить предложение его светлости герцога Йоркского о капитуляции, – продолжал Оливье. Кассандр закашлялся. – Лично мне оно представляется весьма разумным.

– А мне нет, – коротко ответил Луи.

Арман де Бельфор искоса поглядывал на него, кусая губы. Мысленно он клял себя за то, что вместе с Оливье согласился отправиться на переговоры с генералом голоштанников. Как, как он мог забыть, что тот уже видел их в городе! Конечно же, сразу же после того, как они уйдут, он прикажет арестовать Анриетту, и Амелию, и…

– Это просто нелепо, сударь, – промолвил Оливье. – У вас меньше людей, чем у нас. Нам известно, что вы собрали всех, кого только могли, но десять тысяч человек для защиты такого города – это мало. Тем более что к нам уже подошли подкрепления… и, кроме того, мы заблокировали город со стороны моря, так что никто не сможет вам помочь.

Кассандр сразу же перестал кашлять и навострил уши. «Черт возьми! Так что, она и впрямь сумела им внушить, что у нас столько людей? Или он нарочно дурачит меня, отлично зная, что нас можно взять чуть ли не голыми руками? Но тогда к чему вообще эти переговоры?»

– От имени его величества короля Великобритании я… – начал Оливье.

– Кстати, – самым неучтивым образом перебил его Луи, – старик Георг окончательно свихнулся или только наполовину?

– Да, – хмыкнул Кассандр, – это очень важный вопрос!

Робер де Ларсак хрипло рассмеялся.

– Я не понимаю, сударь, что вы имеете в виду, – промолвил Оливье после небольшой паузы.

– Да все очень просто, – пояснил Луи, широко улыбаясь. – Старик сошел с ума, его сын – напыщенный дурак, а я должен быть совсем ненормальным, чтобы сдавать целый город дураку и сыну сумасшедшего. Как по-вашему? – обратился он к Арману.

– По-моему, сударь, – проговорил Арман, изо всех сил стараясь сохранить хладнокровие, – ваши шутки весьма дурного тона.

– А что еще вы ждали от бывшего солдата! – вскинулся Ларсак.

– Шутки? – удивился Луи. – Не вижу тут ничего смешного. Я, гражданин, француз и не менял родину на красивый мундир чужой страны. Когда я вижу дурака, я называю его дураком, а когда вижу красавицу, то называю ее красавицей, – со значением прибавил он.

И без особого удовольствия он увидел, как Арман изменился в лице. «Конечно, – подумал Луи, – он к ней неравнодушен, разве может быть иначе… А она? Что он значит для нее?»

– Все это, без сомнения, интересно, но мы хотели бы узнать решение городского совета по поводу предложения его светлости, – проговорил Оливье.

– Какого городского совета? – изумился Кассандр.

– Городской совет должен был ознакомиться с письмом, которое вам ранее передал наш парламентер, – терпеливо пояснил Оливье. – И что, почтенные граждане города всерьез намерены сражаться до последнего? Чтобы потерять все, что они имеют?

– Ах, вы об этом! – протянул Кассандр. – Видите ли, гражданин, какая штука. Письмо передали мне, а я человек рассеянный и куда-то случайно его задевал. Потерял, понимаете? Так что это замечательное послание до совета не дошло. Жаль, ужасно жаль, – там были такие художественные обороты! Клянусь, они не снились ни гражданину Буало, ни гражданке Севинье, светочам нашей литературы.

Ош отвернулся, пряча улыбку. Ах, Кассандр, Кассандр… Все-таки какой он занятный хитрец! Судя по всему, священник не страдал особой щепетильностью и не задавался вопросами по поводу методов, которые могли привести его к желанной цели; важнее всего была сама цель, и раз он достиг ее, все остальное не имело значения.

– Впрочем, все потерянное когда-нибудь находится, – присовокупил Кассандр. – Думаю, через пару дней письмо где-нибудь обнаружится.

Поскольку письмо требовало немедленного ответа, «найдется через пару дней» имело примерно такой же смысл, что и «не найдется никогда». Оливье растерянно оглянулся на Ларсака, но тот смотрел в сторону и злобно шевелил усами. Виконт был далеко не глуп, но сейчас он чувствовал себя не в своей тарелке, разговаривая с людьми, которые столь явно презирали этикет войны и играли по каким-то своим правилам.

– Пленные, – вполголоса напомнил Арман.

– Да, – кивнул Оливье. – Вы захватили в плен нескольких наших людей.

– Нескольких англичан, – уточнил Луи. – 18 человек, если быть точным.

– Мы бы хотели их обменять, – продолжал Оливье.

– У вас есть наши пленные?

– Нет, – ответил Арман. – Но мы…

– Тогда обмен не состоится, – вмешался Кассандр. – Разве что вы собрались обменять их на других англичан или на роялистскую сволочь, которая воюет на вашей стороне. Ничего личного, граждане, просто я тоже люблю называть вещи своими именами.

– Я роялист, и я этим горжусь, – парировал Оливье. – А вы предатель. Вы предали своего короля.

– Короли уходят, родина остается, – отрезал Кассандр. – Свою родину я не предавал. Я не пришел на нее вместе с чужеземными полками.

– Вы отказываетесь отдать нам пленных? – вмешался Арман. – Мы хотели предложить вам выкуп.

– Не стоит, – ответил священник. – Пленные будут расстреляны.

– Вы об этом пожалеете, – промолвил Оливье.

– У нас больше пятнадцати тысяч солдат, – уронил Кассандр. – Думаешь, мне нужны твои англичане? Нам нет никакого смысла кормить лишние рты – своих хватает.

Робер де Ларсак беспокойно шевельнулся. Стало быть, хваленая шпионка Анриетта де ла Трав проворонила еще пять тысяч человек, которые незаметно проскользнули в город и смешались с гарнизоном. О-хо-хо, нелегко здесь придется англичанам.

– Кассандр, придержи язык.

Со стороны это выглядело так, словно генерал был сердит на священника за то, что тот проговорился; но причина была совсем в другом. Луи не понравилось, как уверенно Кассандр рассуждал о расстреле пленных – не потому, что священник вмешивался в ту область, где только генерал имел право отдавать приказы, а потому, что бессмысленные убийства в принципе претили Ошу. Ведь все равно скоро начнутся боевые действия, англичане наверняка будут брать пленных, и незачем подавать врагам пример столь жестокой расправой.

– Все, гражданин генерал, молчу, – поспешно ответил Кассандр; и это тоже выглядело так, словно он и сам понял, что проговорился.

Арман нахмурился.

– Будь у вас хоть тридцать тысяч, – проговорил Оливье, силясь сохранить лицо, – мы все равно возьмем Дюнкерк и сотрем город с лица земли.

– Это вряд ли, – безмятежно парировал Луи. – Потому что я уничтожу его до того, как вы сюда войдете.

– Хвастун! – фыркнул Ларсак.

– Довольно тратить время на пустые разговоры, господа, – оборвал его Ош. – В этой жизни важны не слова, а дела. – Он насмешливо покосился на Армана. – Сделайте мне честь, нападите на меня, и я буду иметь честь ответить вам на языке войны. Именно так и решаются разногласия между людьми нашей профессии.

– Вы отказываетесь от капитуляции? – спросил Оливье.

– Рад, что вы это наконец-то поняли, – ответил Луи.

– Что ж. – Виконт вздохнул. – Будет очень жаль разрушать такой замечательный город. Но вы не оставляете нам иного выбора, господин генерал.

– Плевать на его выбор, – фыркнул Ларсак. – Делайте с пленными что хотите. – Он угрожающе выставил указательный палец левой руки в направлении Оша. – Но учти, солдат, когда ты мне попадешься, пулю на тебя я тратить не стану. Я по-другому с тобой разберусь, небом клянусь!

– Жду не дождусь, – усмехнулся Луи. – Франсуа! Проводи гостей.

– Слушсс, – почтительно просипел Франсуа. – Эй! Следуйте за мной, граждане.

Когда парламентеры наконец удалились, Луи повернулся к Кассандру. Священник снял с головы капюшон и смело встретил взгляд генерала.

– Надеюсь, ты пошутил по поводу пленных? – спросил Луи. – Здесь я решаю, кого расстреливать, а кого нет.

– А что, ты и впрямь собираешься оставить их в живых?

– Да. Потом мы обменяем их на наших.

Священник усмехнулся. Лицо его неожиданно сделалось жестким.

– Не получится, – сказал он. – Потому что я уже велел их расстрелять. Они мертвы.

Луи почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Ему было все равно, что вокруг часовые, что они видят его и наверняка потом будут судачить; у него руки чесались взять Кассандра за горло покрепче и держать так, не отпуская. Он сделал угрожающее движение, но священник быстро отскочил назад.

– Но, но, – проговорил Кассандр примирительно, – подумай-ка получше, генерал. Они были в плену и много чего видели. Их наверняка будут расспрашивать; и что, ты хочешь, чтобы они доложили нашим врагам, что вместо пятнадцати тысяч войска у нас не наберется и трех, а укрепления держатся на честном слове? И что после этого будет? Правильно, этот дурак герцог Йоркский поймет, что мы его провели, и радостно бросит все войска на приступ, после которого город не продержится и двух часов. Ты хочешь, чтобы все закончилось именно так? Чтобы мы потеряли Дюнкерк и чтобы этот мерзавец, твой бывший командир, выполнил свою угрозу и собственноручно тебя зарезал? Тебе, может, это все равно, – добавил Кассандр, – но я знаю одну очаровательную особу, которая сильно расстроится, если тебя убьют.

– Не смей говорить о ней! – вспылил Луи. – И не смей упоминать ее имя!

– Все, молчу, – объявил Кассандр, но молчать он точно не собирался. – Может, ты объяснишь мне, почему она так тебе помогает? Я трачу черт знает сколько денег на подкуп нужных людей, и то они водят меня за нос и постоянно обманывают. Я собираю по крупицам информацию, выжимая ее то тут, то там. Я лезу вон из кожи, предпринимаю невиданные усилия, но черт возьми! Если бы я осыпал любого из моих агентов золотом, если бы я в придачу взял в заложники всю его семью, я бы и то не осмелился попросить его пойти в штаб англичан и ввести в заблуждение их главнокомандующего. Ты хоть понимаешь, что это такое?

– Я ее ни о чем не просил, – хмуро ответил Луи.

Священник улыбнулся.

– Да, это высшая добродетель – не просить ни о чем, и чтобы люди ради тебя все равно разбивались в лепешку. Хотя обычно этой добродетелью наделены женщины, причем далеко не добродетельные. – Он хотел похлопать генерала по плечу, но по лицу Луи понял, что не стоит этого делать, и вовремя убрал руку. – Ладно. Она ведет какую-то непонятную игру, но пока эта игра нам на руку. Парламентеров мы спровадили, что ты намерен предпринять дальше?

– Я написал Ушару и попросил, чтобы Северная армия поторопилась прислать сюда подкрепления, – сказал Луи. – Кстати, ты тоже обещал ему написать. Ты же говорил, что он скорее послушается тебя, чем меня.

– Подкрепления будут, – сказал Кассандр.

– Мы еще не получили ответа, – напомнил Ош.

– Это неважно. Можешь не волноваться, Ушар не посмеет бросить нас на произвол судьбы.

– Хорошо, – кивнул молодой человек. – В таком случае я отправляюсь на берег. – Он хотел уйти, но Кассандр удержал его.

– Постой-ка, – проговорил священник. – Что это ты задумал, а?

– Мне просто надо навестить кое-кого в форте Рисбан, – объяснил Луи.

Но священник упрямо покачал головой.

– Я же по глазам вижу: ты что-то задумал. Ну?

Луи вздохнул и свесил голову.

– Ладно, – сдался он. – Я хочу взорвать «Непобедимый».

– Ты сошел с ума? – вытаращил глаза Кассандр. – Чем? Стреляя по нему из форта? Ядра только в воду уйдут.

– Пушки тут ни при чем. И форт, если честно, тоже.

– А, я понял, – протянул священник. – Хочешь пробраться на борт под покровом темноты и запалить пороховой погреб?

– Нет, это не пройдет, англичане не настолько беспечны, – ответил Луи. – У меня другой план.

…В таверне «Попутный ветер» Тереза как раз закончила гадать по руке Филиппу, приятелю савояра. За окнами уже было темно, но Филипп никуда не торопился. Ему нравилось сидеть здесь, в этом грязноватом зале, где за столами галдели знакомые солдаты, играя в карты или просто потягивая вино. Тереза оказалась просто милашкой, впереди его ждали одни награды и победы, и он чувствовал себя на седьмом небе.

Хлопнула дверь, и вошел очередной солдат, небритый, в грязной форме. По привычке Тереза сделала ему глазки, и он подсел к их столу.

– Здорово, Мерлен, – сказал Филипп. – А где Сильвен? Я его жду, а он не идет чегой-то.

– Сильвен на маяке, – ответил Мерлен. – У него самое острое зрение, к тому же он в своей Савойе был знатный охотник, ну, генерал его и оставил.

– Ваш генерал вам прямо продохнуть не дает, – промурлыкала Тереза.

– У, гражданка, и не говорите, – объявил Мерлен. – Я только сменился, мы прям замучились мину эту мастерить, чтоб, значит, на воде держалась как надо.

Тереза насторожилась.

– Мину? Да вы что! А что за мина?

– Это, значит, чтоб англицкий корапь взорвать, – скороговоркой пояснил Мерлен. – Это генерал наш все придумал. У, генерал – голова! Сколотили мы, значит, под его присмотром типа плота, потом прикрепили на него бочки с порохом…

– Откуда порох-то? – спросил Филипп. – У нас же его мало.

– А это, значит, не наш порох-то, – объяснил словоохотливый Мерлен. – Это англицкий, которым они в городе чего-то взорвать хотели, вот бочки оттуда и остались. Щас стемнеет совсем, и на плот сядут двое наших, чтобы, значит, его направить к большому кораблю. Потом они в воду спрыгнут, мина подойдет к кораблю, генерал и подаст знак.

– Что за знак? – вытаращил глаза Филипп.

– Да стрелять по мине, дуралей, – объяснил Мерлен. – Паф! – Он пальцами изобразил пистолет, и Тереза невольно вздрогнула. – Для такого дела стрелок отменный нужен, вот твой приятель Сильвен и вызвался. Я же говорю, он там на маяке топчется, ждет. С маяка корабль как на ладони виден.

– Глупости все это, – забурчал Филипп. – Какой выстрел? Фитиль надо, как все нормальные люди делают, наши и подожгут его, прежде чем спрыгнуть в воду.

– Ага, а фитиль возьмет и погаснет, – ухмыльнулся Мерлен. – Там же кругом море, голова! Плеснет на него водой, и все… Не, наш генерал молодец. Такое придумать – я бы точно не догадался!

Глава 4

– Все готово, – сказал Кассандр.

Двое солдат, которые переоделись в темную рыбацкую одежду, уже ждали на берегу. Возле них стояли еще несколько – те, которые мастерили плот и сейчас собирались помогать стащить его в воду.

– Сильвен надежный человек? – спросил Кассандр у генерала.

Не отрываясь от подзорной трубы, тот буркнул: «Да».

– Ну, будем надеяться, – промолвил священник и отошел в тень.

Ош обернулся к солдатам.

– Сейчас, – сказал он негромко. – Когда луна зайдет за облако.

Ветер шевелил его волосы. Луи поглядел на плавучую мину, готовую отправиться по волнам в свой первый и последний путь, подумал о Дюнкерке, об Амелии, которая в этот час наверняка спала, и улыбнулся нежной, мечтательной улыбкой, которую так странно было видеть на этом решительном лице.

– Пора, – внезапно сказал он.

Луна зашла за облако. Возня, сопение, несколько приглушенных ругательств… и вновь спокойствие, вновь плеск волн, в котором едва различим другой звук – звук работающих весел.

– Плывет, – дохнул Кассандр. И больше не добавил ничего.

Припав к подзорной трубе, Луи следил, как плот, еле-еле различимый в ночи, скользит с волны на волну. Один раз он, судя по всему, закружился, и у Луи похолодело в груди, но гребцы сумели выровнять плот.

…На верхней площадке маяка Сильвио проверил ружье и прицелился. Generale сказал, что он выстрелит в воздух, и тогда Сильвио должен стрелять по бочкам. У него есть несколько секунд, максимум – минута, иначе англичане успеют обнаружить плавучую мину, и тогда Дюнкерку конец.

Сзади послышались чьи-то легкие шаги, и Сильвио невольно обернулся. Неужели generale сам решил…

Но это был вовсе не генерал.

– Привет, солдатик, – ласково промурлыкала Тереза.

На ней было открытое темно-красное платье, которое позволяло видеть все, что надо, и воображать все, чего не надо. Сильвио оторопел.

– Ви что тут делать? – пролепетал он. – Это маяк! Сюда проход запрещен!

– Ну, – протянула Тереза, – я просто хотела тебя навестить. Ты разве меня не помнишь?

– Я… – начал Сильвио, соображая, что она была подружкой Филиппа… и Филипп говорил, что она милашка… но все-таки странно, как она смогла забраться сюда, потому что внизу была охрана… да…

Ему надо было не размышлять, а просто стрелять в упор. Но Сильвио был честный человек. Он не сумел выстрелить в женщину – даже когда она прыгнула на него, как тигрица, и ударила его ножом в грудь – раз, другой, третий, и еще, и еще… Он повалился, хрипя, а Тереза все била и била.

– Вот тебе! На! Получай! Республиканец! Синий!

Перед глазами у него все плыло, во рту стоял противный железистый привкус, и кровь уже текла изо рта на пол… Тяжело дыша, Тереза наконец остановилась.

– Я подвел, – пролепетал несчастный савояр, и взгляд его застыл. Бывший настройщик музыкальных инструментов умер.

Желая еще хоть как-то выразить свою злость, Тереза пнула его ногой. Откуда-то снизу донесся выстрел.

– Ничего вам не будет, – сказала Тереза торжествующе.

Все удалось даже лучше, чем она рассчитывала, и теперь пора было уходить, пока ее не схватили.

…Луи опустил пистолет, из которого он только что выстрелил, и стоял, напряженно прислушиваясь. Кассандр схватил его за руку.

– Ничего, – прошептал Луи.

– Он предал нас! – выпалил священник. – Сейчас луна выйдет из-за облака, и англичане обнаружат мину! Все пропало!

Отшвырнув пистолет, Луи бросился бежать к маяку. Священник кинулся следом за ним, но длинная одежда мешала ему. Кассандр отстал.

Луи завяз в песке, споткнулся и упал, но тотчас же вскочил на ноги. Никогда в жизни он еще так не бегал. Он не видел никого и ничего перед собой, кроме маяка; и маяк этот становился все ближе. Внизу на ступенях лежало тело часового; Луи не стал даже тратить время на то, чтобы перевернуть его. Все его мысли были теперь только об одном – успеть, успеть наверх, пока луна не вышла из-за облака. Он распахнул дверь и во тьме, положившись лишь на свою память, стал взбираться по лестнице, перепрыгивая сразу через три ступени.

А затем навстречу ему ринулась тень, он скорее угадал, чем увидел блеск лезвия во мгле, успел отскочить к стене и выхватил саблю. Не раздумывая, он наугад рубанул саблей воздух. Тень взвыла от боли, скатилась вниз по ступеням и канула во тьму, а Луи благополучно преодолел оставшиеся ступени и оказался на верхней площадке. Он сразу же увидел труп Сильвио и перевел взгляд на «Непобедимый».

Луна вышла из-за облака, и сразу же стало понятно, что на корабле происходит какое-то движение. Часовой, перегнувшись через борт, показывал на предмет, который покачивался в воде у правого борта. На верхней площадке маяка Луи оглянулся, ища глазами ружье. Его не было. Мешая ругательства с горячими мольбами, Луи обшарил все вокруг и, вновь бросив взор на тело солдата, увидел, что из-под него торчит приклад. Умирая, Сильвио упал на ружье, и оттого Тереза не заметила его, когда уходила. Если бы она догадалась найти ружье и бросить его вниз, все было бы кончено.

Ружье погибшего савояра было мокрое и скользкое от его крови, но Луи было все равно. Он приладил приклад и тщательно прицелился. На «Непобедимом» ударил колокол, поднимая всех по тревоге. В следующее мгновение Луи выстрелил.

Ему показалось, что прошла целая вечность, пока пуля летела, распарывая воздух. Он успел даже подумать: «Не попал», в конце концов, он очень плохо видел мину и почти наугад выстрелил туда, куда указывал часовой.

А потом раздался взрыв.

Грохот настиг Кассандра на берегу, священник покачнулся и пригнулся, закрыв руками уши. Плавучая мина расцвела диковинным огненным цветком, и во все стороны полетели куски обшивки корабля. С «Непобедимого» донеслись отчаянные крики. Корабль содрогнулся от носа до кормы. Правый борт полыхал, в нем зияла пробоина.

А затем раздался второй взрыв. Это взлетел на воздух пороховой погреб.

Кассандр рухнул на песок и безумными глазами смотрел, как ломаются мачты, как рвутся снасти, как горят белые паруса, превращаясь в пылающие лохмотья, и огонь с них перекидывается на паруса стоящих вблизи кораблей. Это было жуткое, невероятное, фантастическое зрелище. Звон корабельных колоколов сверлил воздух, но и он не мог заглушить криков людей, которые гибли под обломками, срывались с палубы, падали в воду. Горели уже три корабля, четвертый, подняв якорь, спешно пытался отойти, но вот на его палубу повалился полыхающий кусок мачты, и матросы заметались, пытаясь потушить пожар. Что же до «Непобедимого», то от взрывов он развалился на две части, которые стали тонуть. Дольше всего держалась фок-мачта, но и она, не выдержав, рухнула, увлекая носовую часть с собой под воду. И когда от корабля остались лишь обломки, рассеянные по воде, Кассандр поднялся на ноги, возвел глаза к небу и перекрестился. Паруса кораблей полыхали, и огонь их отражался в глубине его зрачков.

В «Золотых воротах» Амелия проснулась от возгласов на улице и топота под окнами. В дверь постучали, и через мгновение на пороге возникла Ева.

– Сударыня! Там… там англичане… корабли!

Амелия быстро оделась и вышла в гостиную. Здесь из окна можно было видеть часть бухты, где вовсю полыхал пожар, от которого сделалось светло как днем. Анриетта прильнула к окну, ее глаза были полны слез.

– Они подожгли корабли, – прошептала она. – Как они сумели?

– Наверное, напали на них под покровом темноты, – предположил Себастьен. – Странно, я думал, что англичане осторожнее. Получается, что голоштанники застигли их врасплох.

– Это ужасно! – простонала Анриетта.

– Ну, не так уж ужасно, дорогая. Ведь у англичан остается сухопутная армия, а с ней ничего не случилось.

Но тут внизу раздался требовательный стук в дверь. Анриетта вскрикнула, Ева побледнела, а у Себастьена забегали глаза.

– Открой дверь, – сказала Амелия служанке.

Через минуту в гостиную, шатаясь, вошла Тереза – но в каком виде! Поперек ее лица змеился широкий порез, из которого текла кровь.

– Госпожа маркиза, что с вами? – пролепетал Себастьен.

Тереза замотала головой и повалилась в кресло.

– Я пыталась, – простонала она. – Я убила их.

– Кого? – тихо спросила Амелия.

– Солдата… на маяке и другого, внизу… часового. Я узнала, что затевают синие. Они соорудили плавучую мину. Я хотела им помешать.

– Но вы должны были сказать нам! – возмутилась Анриетта.

– У меня не было времени! – Голос Терезы сорвался на крик. – Не было, поймите! А потом пришел другой… какой-то синий… мы встретились на лестнице, я хотела убить и его тоже, но он ударил меня саблей. – Она зарыдала. – Какой негодяй! Ударить по лицу – женщину – саблей!

Себастьен нахмурился.

– Он видел вас? Он может узнать вас?

– Не знаю, – с отвращением ответила Тереза.

Амелия, не отрывая от нее взгляда, подала ей платок, чтобы вытереть кровь.

– Вам надо бежать из города, – вмешалась Анриетта. – Иначе вас могут найти. Такую рану, как у вас, будет непросто объяснить.

– Знаю! – крикнула Тереза, отбрасывая платок соперницы. – Но у меня нет денег. У меня ничего нет!

– У меня есть деньги, – вмешался Себастьен. – Не беспокойтесь, госпожа маркиза. Сейчас мы подумаем, что можно сделать.

– Я пойду к себе, – негромко промолвила Амелия. – Если я вам понадоблюсь…

Анриетта хлопотала вокруг маркизы, вытирая кровь. Себастьен заверил Амелию, что, разумеется, они обязательно ее позовут. Чувствуя на душе тяжесть, молодая женщина выскользнула из гостиной и вернулась к себе, но ей не спалось. Едва рассвело, она вышла из дома. Их новый конюх Андре, скаля зубы, объявил, что не то два, не то три английских корабля уничтожены, что еще несколько пострадали от пожара, а жители Дюнкерка, несмотря на запрещение покидать город, хлынули на берег, потому как прилив принес много всякого добра, которое принадлежало англичанам.

Берег был усеян обломками погибших кораблей, какими-то бочками и ящиками, к которым солдаты в синей форме старались никого не подпускать, и трупами англичан. Кассандр метался, хрипло выкрикивая приказания.

– Это что? – кричал он, указывая на одну из бочек. – Вино? К черту! Возьмите вон тот ящик, там ядра, и тащите его в форт… И этот тоже! Все пригодится!

Он едва не наступил на какую-то гражданку, которая обшаривала труп англичанина, отскочил в сторону и выругался. Гражданка подняла голову и осклабилась, а у Амелии потемнело в глазах. Это была та самая фламандская крестьянка, речи которой она столь удачно переводила его светлости герцогу Йоркскому.

– Здравствуй, гражданка, – сказала крестьянка на чистейшем французском языке.

Амелия так растерялась, что не нашла ничего лучше, как спросить:

– Так вы говорите по-французски?

– А то, – ответила крестьянка спокойно, пряча кошелек с английскими монетами. – Торговать же надо, а покупатели всякие бывают. Тебе редис не нужен? Или, скажем, укроп? У меня столько укропа, что и девать некуда, – сообщила она весело.

Амелия подумала, что случилось бы, если бы в лагере англичан крестьянка выдала ее – а для этого было достаточно лишь заговорить по-французски, – и ей стало не по себе. Фламандка торжествующе улыбнулась, и Амелия машинально отметила, что вид у этой веснушчатой широколицей крестьянки вовсе не простоватый и запуганный, как казалось когда-то, а, напротив, очень даже смекалистый и хитрый.

– О, – сказала фламандка, переходя к другому трупу, – смотри-ка, а у него на руке кольцо. Красивое!

Она принялась сдирать кольцо с пальца мертвого офицера, а Амелия, чтобы не видеть этого, поспешила прочь. За ее спиной крестьянка сцепилась с каким-то горожанином, который тоже предъявил права на украшение.

Волны, шипя, обегали какую-то деревянную фигуру, которая лежала на линии прибоя, частично зарывшись в песок. Амелия вяло поглядела на нее и увидела змееволосую женщину с грозным взором и раскинутыми руками. «Горгона Медуза», – сообразила молодая женщина, но ее внимание уже переключилось на то, что лежало у ее ног.

– Еще вот эти два ящика несите в форт, и хватит, – распорядился священник.

– А как же вино? – тоскливо спросил кто-то из солдат.

– Можешь сам его выпить, – отрывисто бросил Кассандр. – Всю бочку. Или даже все бочки.

Странным образом, однако, эта шутка приободрила солдат, и они быстро уволокли оставшиеся ящики. Священник подошел к Амелии. Она просто стояла и смотрела на труп англичанина, распростертый на берегу. Это был рыжеватый мужчина, еще молодой, с одутловатым маловыразительным лицом. Возле его ноги копошился маленький краб. Заложив руки за спину, Кассандр пристально поглядел на Амелию.

– Кажется, я должен вас поблагодарить, – сказал он негромко. – Вы спасли город. Не знаю, почему вы это сделали, но тем не менее – спасибо вам.

Она ничего не ответила. Она по-прежнему стояла – стояла и смотрела; и тщетно он пытался прочесть на этом красивом – слишком красивом, по его мнению, – и замкнутом лице хоть намек на чувства.

– Ваш знакомый? – спросил он, кивая на труп. Краб уже взобрался на ногу мертвецу и задумчиво шевелил клешнями.

– Я плохо его знала, – ответила Амелия.

– И кто же это?

– Лорд Огастес Келсо.

Он не подал и виду, насколько для них важна эта весть. Он уже видел на берегу труп адмирала Мэтьюза, а теперь оказалось, что человек, который доставил им столько хлопот и являлся одним из вдохновителей нападения на Дюнкерк, тоже мертв.

– Где Луи? – внезапно спросила Амелия.

– С ним все в порядке, – буркнул Кассандр. – Хотя ночью какая-то сволочь попыталась убить его, когда он был на маяке.

В нескольких шагах от них фламандская крестьянка приглушенно взвизгнула. Ее противник отобрал у нее кольцо и вдобавок ударил ее кулаком в лицо. Она повалилась, но тотчас же поднялась, выкрикивая ругательства на двух языках.

…Наверное, в то мгновение Амелии окончательно все опротивело. Не говоря ни слова, даже не попрощавшись, она повернулась и побрела обратно в город – и спина у нее была такая, словно молодая женщина разом постарела на десяток лет.

Когда Амелия проходила ворота, в глаза ей бросилась согнутая в три погибели фигура, судя по всему, старой женщины, которая шагала, закрывая лицо капюшоном плаща. Рядом со старухой двигался Себастьен де ла Трав, заботливо поддерживая ее за руку, и Амелия вздрогнула, уловив под капюшоном сочащийся злобой блеск глаз Терезы. Солдаты в воротах пытались навести хоть какой-то порядок, но толпа перла и перла на берег, в то время как нагруженные добычей горожане шли в обратном направлении. Амелия была едва ли не единственной, кто возвращался с пустыми руками.

«Значит, Себастьен решил воспользоваться ситуацией и помочь Терезе покинуть город, – подумала она. – Что ж, по крайней мере, больше она никому не сможет навредить».

Тем временем Кассандр вернулся к себе и стал разбирать почту. Через минуту к нему заглянул Луи.

– Слушай, – сердито сказал генерал, – это ни на что не похоже. Я же велел никого не выпускать из города!

– А я отменил твой приказ и разрешил пускать народ на берег, – парировал священник. – Пусть порадуются богатству, которое на них свалилось.

– Черт тебя дери, – вспылил Ош, – англичане совсем близко от города, разведчики донесли, что они движутся сюда! Что я буду делать, если они нападут на нас?

Кассандр усмехнулся.

– Закроешь ворота и предоставишь тех, кто вышел из города, их судьбе. Кто идет на поводу у своей жадности, заслуживает ровно этого. Впрочем, хватит о глупостях. – Он сломал печать очередного послания. – Лорд Келсо и адмирал Мэтьюз погибли, равно как и несколько сотен солдат и матросов. Знаменитого корабля «Непобедимый» больше не существует – благодаря тебе. Это еще не победа, но… – он умолк и впился в строки письма.

– В чем дело? – спросил Луи.

Вместо ответа Кассандр с размаху швырнул письмо на стол, припечатал его ладонью и выругался.

– Так англичане движутся к городу? – немного успокоившись, спросил он.

– Похоже на то, – подтвердил Луи, – и то, что мы вывели из строя их корабли, для них ничего не значит. Хотя теперь они не смогут взять нас в клещи, отрезав с моря и с суши одновременно.

– Ч-черт, – проскрежетал священник. – Дьявол! – Он стукнул кулаком по столу. – Я отдам этого сукина сына под суд!

– Кого? – спросил Луи, ничего не понимая.

– Ушара, главнокомандующего Северной армии, – злобно бросил священник. – Полюбуйся, что он мне пишет. – Он расправил бумагу с текстом. – В связи с нехваткой людей и прочее бла-бла-бла вынужден отказать гарнизону Дюнкерка в помощи и так далее. Выкручивайтесь как можете. – И он снова ударил кулаком по столу с такой силой, что подсвечник подпрыгнул и завалился набок. – Черт! А Жюльен только недавно смог выехать из Парижа! Если бы он был здесь, я бы… Этот Ушар у меня бы поплясал, богом клянусь!

– Жюльен – это… – начал генерал.

– Гражданин Равенель, депутат Конвента, – ответил священник. – Мой брат.

«Ух ты, как интересно все оборачивается», – подумал Луи. Стало быть, депутат Равенель, о чьей суровости ходят легенды и который уже снял головы с нескольких нерадивых военачальников, – брат Кассандра. Что ж, в свете этого многое становилось понятно… даже слишком многое, по правде говоря.

– А раньше ты об этом не говорил, – заметил Ош.

– А ты и не спрашивал, – парировал священник. – Но ты можешь не бояться меня – по крайней мере, пока ты служишь республике так, как ты служишь.

– С какой стати мне тебя бояться? – возразил Ош, задетый за живое.

– С такой, что в свое время тебя отличил и повысил генерал Ле Венёр, а Ле Венёр был дружен и с Лафайетом, и с Дюмурье – двумя предателями родины. Поэтому мне и поручили приглядывать за тобой – на всякий случай. Если бы ты не оправдал доверие Франции, мне достаточно было поставить свою подпись вот на этой бумаге, – он вернул на место подсвечник, порылся в кипе бумажек на столе и выудил из нее одну, – и твоя голова слетела бы с плеч. – Он помахал бумажкой в воздухе. – Хочешь взглянуть?

Луи мрачно поглядел на него. Миг – и он выхватил листок из руки Кассандра и, отойдя к окну, стал изучать его. Это и впрямь был составленный по всей форме приказ о его аресте, в котором отсутствовали лишь дата и подпись ответственного лица.

– Я думал, тебя зовут Равенель, – уронил Луи, оборачиваясь к священнику. – А тут значится, что подписать должен гражданин Кассандр Сибулетт.

– Это я и есть, – подтвердил священник. – Сибулетт – это мое прозвище.

– А почему именно Сибулетт? – спросил Луи, возвращая ему приказ. На самом деле генерал находился в смятении, но гордость запрещала ему обнаруживать свои истинные чувства.

– Чтобы враги республики плакали[22], – коротко ответил священник. – Однако похоже на то, что в Дюнкерке они будут надо мной смеяться. Я подвел тебя, мой мальчик. Я был уверен, что Ушар не посмеет ослушаться моего приказа, а он ответил отказом. У нас нет сил, чтобы достойно встретить англичан.

– Я слышал об Ушаре немало хорошего, – возразил Луи. – Он храбрый генерал и достойный человек. Если он отказал, у него были свои причины. Северная армия ослаблена, новые рекруты ненадежны и думают только о том, как бы дезертировать. – Кассандр молчал. – Я знаю, мы слабы, знаю, у нас мало людей, но это ведь не первый раз, когда республика в опасности, и все равно мы держимся, несмотря ни на что. При Вальми было не лучше, и все же наши храбрые солдаты…

– Вальми! – вспылил Кассандр. – Черт тебя дери, не смей говорить мне о Вальми, слышишь? – Он вскочил с места и подошел к Луи вплотную. – Ты ни черта не знаешь, запомни! Мальчишка! Сопляк! Вальми! Это была жалкая пушечная перестрелка в тумане, наугад, вслепую! И самые большие потери мы понесли, когда случайно взорвался наш же ящик с боеприпасами! – Он стиснул кулаки. – Ну-ка, скажи мне, генерал Ош, какого дьявола после этой перестрелки, которая совершенно ничего не решала ни в плане стратегии, ни в плане логики, ни вообще ни в каком из планов, – так вот, можешь ли ты мне объяснить, почему прославленный военачальник, герцог Брауншвейгский, тогда отступил? Ну? – Глаза Кассандра горели бешенством, из его рта вылетали мелкие брызги слюны. – Потому что боялся Дюмурье? Грош цена твоему Дюмурье, его били все, кому не лень! Потому что все время лил дождь и прусским войскам было нечего жрать? Так у наших ситуация была не лучше! Потому что на востоке начался дележ Польши? Черта с два! Он отступил, потому что я, я, Кассандр Равенель по прозвищу Сибулетт, купил его! С потрохами, понял? Со всей его военной славой и нищим герцогством Брауншвейгским! И он продался, да, мой мальчик, как продается последняя шлюха! Для начала я подобрался к его слуге под видом зубного лекаря, а уж дальше все пошло как по маслу. Конечно, он ломался! Он не хотел соглашаться сразу, потому что набавлял себе цену! Он взял Верден, дорога на Париж была открыта, он мог диктовать любые условия! И эту, – тут Кассандр грязно выругался, – графиню фон Лихтенау, подстилку прусского короля, я тоже подкупил, чтобы она склоняла его к миру и заставила увести войска из Франции! Да! Я! По приказу Дантона! Потому что Дантон, что бы о нем ни говорили, умеет не только брать взятки, но и давать их, когда надо. А тогда мы ни на кого не могли положиться! Ни на кого, кроме наших врагов! Потому что армия была развалена! Страна – развалена! Власть – развалена! И судьба лучшей страны Европы, – лучшей, кто бы там что ни говорил! – висела на волоске! И я удержал этот волосок! – Он стукнул себя кулаком в грудь, в его глазах стояли неподдельные слезы.

Луи застыл на месте. Он видел, что Кассандр явно не в себе, иначе он бы никогда не пошел на столь откровенное признание.

– Я – червь земной, простой священник, простой француз, который любит свою родину! Не Дюмурье! Не солдаты, которые в тот день мечтали только об одном: чтобы все поскорее кончилось, и плевать им было на родину, плевать на ее величие, плевать на все на свете, кроме их огородов и мелких дел! Потому что всем – всегда – на все – плевать! А мне – нет! И Дантону тоже нет! И тебе, – уже другим тоном добавил священник, успокаиваясь. – Я же вижу людей насквозь!

– Но я тоже был в этой армии, – упрямо возразил Ош. – Значит, я тоже ничего не стою?

Кассандр вздохнул и опустился на угол стола.

– Ладно, будь по-твоему, – устало промолвил он. – Скажи мне откровенно, только без всех этих клятв и прочей мишуры. Ты можешь противостоять герцогу Йоркскому? Со своим гарнизоном, с солдатами из Гивельдского лагеря, с национальной гвардией, которая готова пойти за тобой? Ты можешь отстоять город нашей республики Дюнкерк от посягательств врага?

– Я… – начал Луи.

– Нет, нет, – перебил его священник. – Я верю тебе на слово, что ты сделаешь все. Но у тебя не хватит людей. Поэтому кто-то должен привести сюда недостающие силы. – Он поднялся. – Значит, это буду я.

– Что ты задумал? – спросил Луи с беспокойством.

– Ничего особенного. Я отправлюсь навстречу моему брату. В Дюнкерке ему все равно делать нечего, и мы сразу же, не теряя времени, поедем к Ушару. Генерал не посмеет ослушаться представителя Конвента. А если мне не повезет и я разминусь с Жюльеном – что ж, у меня достаточно полномочий на севере страны, чтобы заставить генерала слушаться. Один раз он прислал мне отписку, но второй раз этот номер не пройдет.

– А если англичане тебя схватят?

– Я священник. Меня не тронут.

Луи поглядел ему в лицо и понял, что Кассандр уже все решил за них обоих. Да, в сущности, у них все равно не было другого выхода.

– Хорошо, – проговорил генерал. – Что мне делать?

– Продержаться три дня. Мне нужны только три дня. Если дело повернется так, что какой-нибудь предатель откроет ворота или случится нечто подобное, бросай город, собирай всех людей и отходи к Ушару. Если ты почувствуешь, что не в силах держаться дальше, взрывай Рисбанский форт и тоже уходи. В случае чего я прикрою тебя перед Конвентом. Но если мы потеряем Дюнкерк, то отбить его обратно будет трудно, так что постарайся все же продержаться.

– Можно вопрос, гражданин? – решился Луи. – Если ты сумел, как говоришь, купить даже герцога Брауншвейгского, почему не получилось сделать того же самого с герцогом Йоркским? Если ты считаешь мой вопрос неуместным, можешь не отвечать, – быстро добавил он.

Кассандр усмехнулся.

– Нет, мой мальчик, твой вопрос вполне уместен. Не скрою, я пытался подобраться к герцогу Йоркскому. И лорд Келсо получил от меня через посредника очень большую сумму денег. Получить-то получил, но вот выполнять свои обещания насчет Дюнкерка отказался, а напротив – стал еще больше подстрекать влиятельных людей, чтобы те готовили армию для захвата. Пойми, подкуп – не гарантия того, что человек выполнит взятые на себя обязательства. – Он зло улыбнулся. – Зато сегодня я видел его труп, который жрали крабы, и это меня утешило. Ладно, ступай. Через несколько часов я покину Дюнкерк под видом простого кюре, и после того, как я уйду, прикажи закрыть ворота, чтобы никто ничего не заподозрил.

Он крепко стиснул руку Луи, кивнул ему на прощание и вернулся за стол, чтобы прочитать оставшиеся письма. Первым было малограмотное послание, которое обличало Терезу де Доль и ее любовника Оливье де Вильморена. Священник прочитал донос и бросил листок в огонь. Он хотел взяться за следующее письмо, когда заметил в куче посланий пакет с немецкой надписью и потянулся за ним. Письмо было отправлено его осведомителем, который жил за Рейном, посещал эмигрантские гостиные и собрал немало ценных сведений. Несколько недель назад Кассандр послал ему запрос и теперь с нетерпением читал текст, начинающийся словами: «Милостивый государь, относительно графини Амелии фон Хагенау, вдовы, о которой вы изволили спрашивать меня в вашем предыдущем письме, спешу уведомить вас, что…» Дальше следовали несколько строк, написанных в столь же витиеватом и изысканном стиле, и пока священник читал их, лицо его приобретало все более изумленное выражение. Подняв брови, он еще раз перечел письмо, в замешательстве стал тереть подбородок и наконец бросил взгляд на дверь, за которой несколько минут назад скрылся Ош.

– Да, – промолвил Кассандр, – это интересно!

Он задумался о том, стоит ли ему вернуть Луи, чтобы пересказать ему содержание письма. Кассандр не сомневался, что генерала оно касается непосредственно, но долгий опыт работы с людьми научил его, что никогда не стоит торопиться. В конце концов, ничто не могло помешать Луи заявить, что осведомитель священника ошибся или нарочно вводит его в заблуждение.

– Ладно, – буркнул Кассандр, – этим я займусь потом, когда вернусь. Сейчас главное другое.

Он переоделся в потрепанную рясу, еще раз проверил все карманы, чтобы ни один предмет не выдал его истинных занятий, захватил с собой Библию, четки и крест, а также достаточное количество денег и кое-какую еду. Через полчаса его видели кумушки у городских ворот, а затем он скрылся из Дюнкерка, пропал, исчез, словно его никогда тут не было.

Глава 5

День начинается. Завтрак для госпожи Амелии, госпожи Анриетты, ее мужа, а потом – слуг. Госпожа Тереза покинула город, но, с точки зрения Евы, так даже лучше. Потом на рынок. Рынок полупуст. Ни мяса, ни птицы, только рыба, от одного вида которой уже мутит всех обитателей «Золотых ворот». Да и рыба хоть так себе, а цены на нее еще выше, чем вчера.

– Ты с ума сошел? – возмущается Ева.

– А что такого? – отвечает продавец. – Англичане уже, почитай, под стенами стоят. Бери, гражданка, завтра еще дороже будет…

С ощущением, что ее режут средь бела дня, Ева отдает деньги (не свои, кстати сказать, хозяйские, но оттого не менее обидно). Накупив в придачу всякой мелочи, она возвращается домой, по пути то и дело уступая дорогу военным, потому что город набит синими. Солдат явно больше, чем вчера, – это даже Еве заметно.

– Посторони-ись! Уступи дорогу, гражданка!

Возле кухни крутится Разбойник, поглядывает умильно, топорщит разодранное в драке ухо. Ворча на госпожу, которая прикормила этого супостата, Ева все же отдает коту рыбную голову и хвост, которые он съедает подчистую. Тем временем служанка долго возится с рыбой, выдумывая новый рецепт, но, когда Эмма подает на стол, сразу же становится ясно, что старания Евы пропали даром.

– Рыба! – восклицает Анриетта, отталкивая тарелку. – Я уже видеть ее не могу!

– В самом деле, – брюзжит Себастьен, – неужели вы не могли найти чего-нибудь другого?

У Евы на языке так и вертится ответ: «Сходите на рынок да потолкайтесь там сами», но она слишком хорошо воспитана, чтобы позволять себе подобные замечания.

– Наверное, на рынке ничего другого не было, – заступается Амелия, и щеки Евы розовеют. Даже сейчас, хоть прошло уже много лет с той поры, как она поступила на службу, она не может отделаться от ощущения, что у нее лучшая госпожа на свете.

– Однако, – пробормотал Себастьен, кладя в рот кусочек, – а рыба… гм… ничего! – Он откашлялся. – Что слышно в городе, Ева?

– Да ничего не слышно, сударь. Везде солдаты.

Анриетта насторожилась.

– То есть как?

– Весь город наводнен войсками, – объяснила Ева. – У меня такое впечатление, что солдат в Дюнкерке стало раз в пять больше, чем вчера.

Секрет на самом деле заключался в том, что Луи велел нескольким соединениям солдат промаршировать по улицам там и сям, чтобы успокоить жителей и создать впечатление больших сил, которые присутствуют в Дюнкерке. Но, разумеется, роялисты не могут этого знать.

– Так что же, – пролепетала Анриетта, – они успели вызвать подкрепления из Северной армии?

Вопрос повис в воздухе, потому что снаружи донесся цокот множества копыт и шум колес. Все бросились к окнам и увидели отряд республиканской кавалерии, которой командовал Франсуа. Отряд направлялся к укреплениям, таща с собой несколько пушек. Себастьен нахмурился.

– Скоро здесь будет жарко, – проговорил он, оборачиваясь к жене. – Может быть, нам стоит переехать куда-нибудь? Можно прекрасно устроиться у твоих родственников, они живут в центре, на Голландской улице.

– С какой стати мне уезжать? – вспыхнула Анриетта.

– С такой, что неразумно рисковать будущим нашего ребенка из-за… – Себастьен запнулся, подбирая слова, но жена опередила его.

– Из-за каких-то глупостей? По-твоему, это так? Я должна забыть о королевстве, о нашем короле, о…

– Господи боже мой, да я не прошу тебя забыть! – закричал Себастьен, теряя голову. – Мы в осаде! Городские стены совсем рядом! Англичане наверняка начнут стрелять из пушек, а синие будут отвечать! Кто знает, как все обернется? А если у тебя начнутся схватки, а доктор откажется сюда идти? В центре гораздо спокойнее!

– Нет, – отрезала Анриетта, – я никуда не уеду. Я хочу сама, своими глазами увидеть, как англичане выбьют из города этих негодяев.

И тут Амелия, не выдержав, вмешалась.

– Зачем вам это? – с горячностью, совершенно для нее непривычной, спросила она. – Вы уже сделали все, что могли. Ваш муж прав: оставаться здесь неразумно! Как вы можете так поступать? Ведь вы же мать, почти мать! Неужели вы хотите узнать, что это такое – потерять собственного ребенка? Да я и злейшему врагу не пожелаю такого, поверьте!

– А я думала, вы храбрее, – сердито проговорила Анриетта. – Почему я должна уезжать из своего дома? Бежать – от кого, от синих, которых я не боюсь, или от англичан, наших союзников? Вы оба неправы. Я не сдвинусь с места!

Себастьен отодвинул тарелку. Его лицо было очень бледно.

– Иногда, – глухо проговорил он, – я сожалею о том, что поддался на уговоры и вообще приехал сюда.

Обед закончился настоящей бурей – Анриетта тоже отшвырнула тарелку и стала кричать мужу, что он трус, что его место в войсках роялистов, что Оливье и Арман в тысячу раз лучше его, потому что воюют, ни от кого не скрываясь. Она даже попрекнула его доносами, которыми он пытался сбить с толку неведомого Сибулетта. Услышав это, Себастьен вскочил, сжав кулаки, но сдержался – неимоверным усилием сдержался и вылетел из комнаты, яростно грохнув дверью. А Анриетта, одержав победу, уронила голову на руки и стала рыдать.

Первым движением Амелии было подойти к ней и попытаться утешить, но она не стала этого делать. Инстинктивно наша героиня питала отвращение ко всем семейным склокам и скандалам. Ее родители всегда жили душа в душу, и сама она никогда не стремилась никому нарочно осложнить жизнь. Не то чтобы Амелия была чрезмерно покладистой – когда надо, она умела добиться своего; но в Анриетте ее сердило отсутствие здравого смысла и нежелание понять, что в какой-то момент жизни собственные дела должны стать важнее всего остального мира.

– Вы считаете, что я неправа? – проговорила Анриетта, всхлипывая.

Как можно мягче Амелия принялась ее уговаривать. Ведь она должна на днях родить, доктор живет далеко, от тех, кто находится в доме, будет мало проку. Наверняка ее дядя, маркиз Александр, беспокоится, как и все родные. И ее брат Никола, о котором она думала, что он умер, – ее брат жив, и, конечно, он хотел бы, чтобы с его сестрой все было хорошо.

Услышав о Никола, Анриетта сразу же перестала плакать, засыпала Амелию множеством вопросов и, узнав, что брат до сих пор переживает из-за той давней дуэли, помрачнела.

– Право, я не знаю, в чем дело, – сказала она, – там произошла какая-то странная история, о которой толком ничего не известно. – Она вздохнула. – Конечно, если Никола не хочет, чтобы о нем знали, мы никому ничего не скажем. И… – она поколебалась, – наверное, Себастьен все-таки прав. Если я переберусь на Голландскую улицу…

Ее слова прервал далекий пушечный выстрел. «Бумм», – глухо донеслось из-за стен, но этого было достаточно, чтобы вороны, которые в изобилии водились на пустыре возле «Золотых ворот», поднялись в воздух и с хриплым граем заметались над улицей Руссо, ранее – улицей Королевы.

– Анриетта, – тихо проговорила Амелия, – вы сказали, что…

Но Анриетта уже не слушала ее: она отодвинулась, и на лице ее застыло напряженное внимание. «Бах», – ответила вторая пушка. «Бам, бам», – солидно возразили сразу две пушки. «Бах, бах, бах». В спор вступили еще три пушки. Канонада продолжалась несколько минут, а затем стихла так же внезапно, как и началась.

Встревожившись, Амелия пошла искать Себастьена.

– Вы слышали? – спросила она. – Что это было?

– Ничего особенного, – отмахнулся де ла Трав. – Войска прощупывают друг друга. Это просто разведка, госпожа графиня.

…Вот и вечер. Волшебный, кружевной летний вечер. И снова – разговор пушек, но уже далеко-далеко, на другой стороне города, а на этой – ружейная стрельба, редкая и словно через силу. И Амелия сидит, стиснув руки, и думает, что где-то там, в войске под трехцветным флагом, находится человек, который ей дорог, и она ничего не может поделать теперь, чтобы помочь ему. Ей мерещатся тела, разорванные пушечными выстрелами, штыковые атаки, наскоки кавалерии, и Амелия мучительно морщится, и ежится, и бледнеет, и сжимает ладонями виски.

Топот ног под окнами, ругательства, перемещения солдат, какой-то раненый бредет, придерживая руку, и Ева, которую послала Амелия, подходит к нему, предлагает перевязать его и накормить в обмен на последние новости.

– Ну, че… – бурчит раненый, уплетая уху за обе щеки. – Наскочили эти… мы отбились. Они снова пытались наскочить… мы палить начали из пушек. Генерал приехал, все осмотрел, ядра есть, всего вроде хватает… И тут бабах! Лошадь под ним убило английским ядром. – Амелия, стоявшая в углу, вздрогнула. – Ну, он поднялся… Смешные эти англичане, говорит. В пехоту меня хотят перевести, наверное. Сел на другую лошадь и уехал. – Он с тоской поглядел на чистое дно тарелки. – А добавку можно, гражданка? А то мне того… скоро снова в бой.

…Тает-тает кружевной вечер, солнце в кровавой дымке валится за горизонт, волоча по морю алый шлейф. Давно уже стихла пушечная пальба, молчат ружья, и Дюнкерк застыл темной массой над каналами, над шлюзами, над речушкой Панн, затаился и молчит. Маяк потушен, в городе не светится ни один фонарь, ни одно окно – все помнят о приказе, который запрещает зажигать свет после наступления темноты, и наказании тому, кто его ослушается. А в море уцелевшие английские корабли еще пытаются делать вид, что они блокируют порт, но их мало, они слабы, и у них не хватит сил, чтобы произвести высадку. Если бы не приказ герцога Йоркского, они бы уже ушли обратно в Англию, но герцог и слышать не хочет о том, что хотя бы отдаленно напоминает о поражении.

Луи поспал полчаса, завернувшись в плащ – чудо-плащ с лиловым подбоем, который он всюду возил с собой и который не мялся, не пропускал воду и вообще был словно нарочно сделан для командира, оказавшегося в гуще военных действий. Затем его разбудил Франсуа, который доложил, что пришли военачальники и глава национальной гвардии, с которыми Ош собирался держать военный совет.

– Это хорошо, – сказал Луи, поднимаясь. – Зови их сюда.

Он выслушал подробные доклады своих подчиненных, спросил о потерях, о раненых и записал данные, чтобы потом отразить их в обязательном для каждого генерала донесении Конвенту.

– Итак, граждане, – сказал он, разворачивая карту Дюнкерка, – вам уже известно, что нам удалось уничтожить несколько кораблей противника. Однако полностью исключать угрозу с моря не следует. Я приказал перевезти из форта Рисбан в город восемь пушек, но остальные орудия остались там. Часть солдат переброшена в форт, но остальные по-прежнему охраняют берег. Не исключено, что англичане вызовут корабли на подмогу, и тогда нам придется несладко. Покамест угрозой высадки мы можем пренебречь, так что остаются сухопутные войска противника. – Палец его скользнул по карте вниз. – Форт на юге неплохо укреплен и сегодня с успехом отразил атаку. От имени Франции благодарю вас, гражданин. – Седой полковник, к которому относились эти слова, наклонил голову. – К сожалению, остальные форты, которые прикрывали Дюнкерк со стороны суши, были в свое время разрушены, и рассчитывать на них мы не можем. Тем не менее наше положение вовсе не плохо, потому что характер местности не дает войскам противника развернуться. Здесь, на юго-западе, они будут зажаты между каналами – Мардикским, Бурбурским и Бергским. С юго-востока тоже атаковать неудобно, там Фюрнский и Моэрский каналы. На юге, как уже вам известно, форт, который мешает им подступиться с этой стороны. Поэтому следует скорее ожидать атаки с запада и с востока. Будь я на месте герцога Йоркского, я бы зашел с восточной стороны.

– Почему? – спросил Франсуа.

– Это только моя догадка, – вздохнул Луи. – При атаке с запада, даже если англичане пройдут стены, они окажутся между ними и водой – внутренним портом и Бергским каналом.

– А с востока город внутри стен опоясывает канал Кюнетт, – напомнил Франсуа. – Так какая разница?

– Такая, что он гораздо уже и его легче пройти, – ответил Луи. – Кроме того, атакуя с востока, герцог может не бояться, что наша Северная армия застигнет его врасплох – их силы находятся на западе.

– И что же, по-вашему, предпримет герцог Йоркский? – спросил полковник. – Будет все-таки атаковать с востока?

– Возможно, он попытается прорваться в город именно с восточной стороны. Но так как силы герцога окружили Дюнкерк, я думаю, он предпримет вдобавок и отвлекающий маневр, начнет обстреливать город со всех сторон.

– А на восток бросит основные силы, – уточнил Франсуа.

– Это только моя догадка, – вздохнул Луи. – Во всяком случае, на его месте я именно так бы и поступил.

– Что ж, – подытожил полковник, – скоро мы сами все увидим.

Луи дал подробные распоряжения, отпустил людей и сел писать отчет для Конвента. Франсуа замешкался у дверей.

– Что-то я не видел сегодня гражданина Кассандра, – промолвил он. – Где этот великий храбрец, мастер воевать с бабами?

– Он отправился за подмогой, – ответил Луи. – Ты не в обиде, что я поставил тебя на восточную стену? Это то место, где мне нужен человек, который не подведет.

– Я тебя не подведу, – пообещал Франсуа. – Только… – он замялся.

– Что? – спросил Луи, поднимая голову.

– Конечно, это хорошо – дурачить горожан, чтобы они поверили, что в Дюнкерке чуть ли не 20 000 войска, и перестали паниковать. И то, что ты сказал про каналы, тоже верно. Но укрепления… – он покачал головой. – Ты меня знаешь, мы давно воюем вместе, и я говорю тебе: достаточно нескольких пушечных выстрелов, и откроется брешь. А что за этим последует, ты знаешь не хуже моего. Само собой, мы будем стоять до последнего, но боюсь, что это последнее наступит очень быстро. У проклятых англичан слишком много сил.

– Я уже думал об этом, – коротко ответил Луи.

– И что надумал? – спросил Франсуа. Луи, оперевшись на кулак, хмурился и поглядывал в окно. – Если бы старые форты были в порядке, мы бы не подпустили англичан близко к городу даже при тех силах, что у нас есть. Зеленый форт, форт Доброй Надежды, Шато-Гайяр, он же Веселый замок… забавные названия давали фортам в старые времена…

– Не вынимай мне душу, – попросил Луи.

Ах, где снега былых времен, где старые укрепления времен Людовика XIV, которые делали из города неприступную крепость? Всё неудачные войны этого века да мирные договоры, в каждом из которых чертовы англичане непременным условием ставили разрушение цитаделей Дюнкерка. И все же сколько угодно можно презирать французских королей за их уступчивость, за их военные поражения, но он, Луи Лазар Ош, держится до сих пор в немалой мере благодаря руинам этих фортов, да кое-как восстановленным укреплениям, да каналам, которые приказал прорыть все тот же Людовик.

– Слушай, – уже сердито проговорил Франсуа, – ты не хуже моего понимаешь, что англичане рано или поздно прорвутся в город, если этот чертов священник не успеет привести войска. Поскольку я командую восточной стеной, я хотел бы знать твой приказ на случай прорыва. Прикажешь лечь костьми до последнего человека – не проблема. Прикажешь отойти за канал и попытаться встретить там англичан – тоже не проблема. Но если англичане отбросят нас за канал, мы окажемся в кольце воды в центре города, и они просто додавят нас.

Луи отложил письмо, мгновение поколебался и развернул карту.

– Ладно, – сказал он. – Все равно я уже давно об этом думал. Приказ мой такой: ты держишься до тех пор, пока сопротивление не станет бессмысленным. Затем собираешь людей и отступаешь вот сюда, где пересекаются три канала. – И он объяснил Франсуа, что именно он должен будет предпринять.

– Ты сошел с ума? – остолбенел адъютант.

– Конечно, это крайний вариант. И я очень надеюсь, что Кассандр успеет вовремя привести подкрепления.

Франсуа вздохнул.

– Ладно, я все понял, Луи. Подкреплений не будет – этот чертов священник просто сбежал. Северная армия нам не поможет, Ушару на нас плевать. Будем держаться сколько сможем, а потом сделаем как ты сказал. – Он отдал честь. – Не беспокойся, я никому не проболтаюсь. Если что, я с тобой.

Приступ начался рано утром. От грохота пушек Анриетта вскочила с постели. Город обстреливали со всех сторон, республиканцы стреляли в ответ, не подпуская врага. Улица Королевы находится в восточной части города, и здесь канонада была сильнее всего, – судя по всему, враги рассчитывали прорваться именно с этой стороны. Несколько ядер упали в канал, одно из них попало в мост. С высоты укреплений Франсуа видел, как массы солдат в красных мундирах пытаются подобраться к городу, но они вязли в песке, и за это время его стрелки и пушкари успевали хорошенько прицелиться. Один из пушечных выстрелов оказался настолько удачным, что разнес в клочья английскую батарею. Поняв, что настал благоприятный момент для контратаки, Франсуа сел на лошадь, приказал пушкам умолкнуть и повел кавалерию за собой. Его отчаянная вылазка устрашила англичан и заставила их отступить.

Оливье получил легкое ранение, когда синие перешли в атаку. Если бы не Арман, виконта бы зарубил саблей один из гусар, но де Бельфор подоспел вовремя и фактически спас своему другу жизнь. Они вернулись в английский лагерь, приведя с собой уцелевших солдат.

– Черт подери, – ярился Оливье, – любому сапожнику было понятно, что мы станем атаковать с востока! Надо было попытаться обойти форт и вклиниться между ним и городом, там, где синие не ждали нападения!

Поняв, что англичане были вынуждены отступить, Анриетта разразилась слезами. Она целый день не ела, напряженно вглядываясь в происходящее снаружи и отмахивалась от любых попыток мужа заставить ее отойти от окна. Что же до Евы, то она собиралась, как обычно, отправиться на рынок, но Амелия запретила ей выходить из дома. Пришлось хозяевам доедать вчерашнюю рыбу. Впрочем, чтобы их утешить, Ева испекла необыкновенно вкусные булочки.

– А Разбойника ты покормила? – спросила Амелия после ужина.

– Да что с ним станется, – проворчала Ева. – Поймает себе ворону какую-нибудь, вот ему и завтрак, и обед, и ужин.

Однако служанка все же вышла за дверь черного хода с кусочком рыбы для кота. Там во тьме на Еву надвинулся чей-то высокий силуэт, и она не на шутку струхнула.

– Тихо, тихо, – проговорил Луи, – это я. Где Амелия?

Вид у него был измученный, мундир испачкан порохом и грязью. Амелия метнулась мимо Евы и бросилась Луи на шею.

– Ты жив! – проговорила она. – Боже мой, ты жив!

Ева исподлобья поглядела на них и подозвала кота, который, завидев рыбу, закурлыкал так, словно родился вовсе не котом, а голубем.

– Вам надо уходить, – сказал Луи Амелии. – Всем вам: тебе, Еве… И остальным тоже.

Она отстранилась от него и покачала головой.

– Я никуда не уйду.

Он сжал ее руки.

– Послушай, город долго не продержится. Ваш дом слишком близко от укреплений. Если ты не хочешь уходить из Дюнкерка, можешь с Евой перебраться поближе ко мне, я найду тебе квартиру. Так я буду спокойнее за вас обеих.

– А если они что-то замыслят? – возразила Амелия. – Анриетта полдня металась и вспоминала Шарлотту Корде, которая зарезала Марата. Что, если она попытается подослать к тебе убийц? Я должна знать, что у нее на уме!

– Я не боюсь умереть, – сказал Луи после паузы.

– Это всего лишь слова, – отрезала Амелия. – Глупые слова, потому что, когда человек умирает, остаются его близкие, те, кто любил его, и они безутешны. Пока я рядом с этими людьми, я знаю, что они замышляют, и я знаю, что всегда смогу тебя предупредить. – Она поцеловала его.

Ева кашлянула и покосилась в сторону кухни.

– Кажется, Эмма идет, – сказала она.

Но это оказалась не Эмма, а дворецкий Кристоф. Когда он спустился в кухню, то увидел, как Ева и Амелия спешно возвращаются в дом с черного хода, причем белошвейка явно не хочет идти, а кухарка незаметно подталкивает ее. Кристоф кашлянул.

– Что? – спросила Ева, видя, что он молчит и переводит взгляд с нее на госпожу.

– Еды в доме нет, вот что, – прокряхтел дворецкий. – Я, конечно, понимаю, война и все такое, но вот при старой госпоже…

Ева махнула на него полотенцем.

– Есть овощи и редис. Пока будем есть их.

– Да ты что? – изумился старик. – Это что, еда, что ли? Еда – это поросенок молочный, положим, или гусь, или куропатка…

– А мы жребий кинем, – сказала Ева зловеще. – Кому быть вместо гуся, а также поросенка. На несколько дней точно хватит.

Кристоф с ужасом поглядел на нее, увидел, что она взялась за нож (которым собиралась резать огурцы), и, пролепетав нечто неразборчивое, выскочил из кухни. Амелия, смеясь, опустилась на стул, но в смехе ее звенели нотки, которые служанке не понравились.

– Между прочим, – внезапно сказала Ева, – он вам дело предлагал.

– Знаю, – ответила Амелия, сразу же перестав смеяться.

– Так почему же вы отказались? Разве вам не хочется быть с ним? Или вы верите, что госпожа Анриетта и впрямь сможет ему навредить? В ее-то состоянии?

– Из-за ее состояния я и остаюсь, – просто ответила Амелия. – Она скоро должна родить, и я думаю, что мне придется ей помогать. Кто еще в этом доме разбирается в родах? А доктор живет далеко.

Ночь сгустилась за окнами. Ева плотно затворила ставни, чтобы снаружи ничего не заметили, и зажгла в углу свечу. Кухня сразу же приобрела сказочный, колдовской вид, и глаза Амелии стали казаться такими изумрудными, такими глубокими… За дверью черного хода кто-то жалобно мяукнул.

– А выстрелов больше нет, – заметила Ева. – Тихо… Благодать.

Амелия кивнула. Было уже поздно, но ей не хотелось идти спать. Наверху ворочался и вздыхал в постели Кристоф. Эмма в своей комнате тоже не спала – она молилась. Себастьен и Анриетта стояли у окна гостиной, вглядываясь во тьму.

– Иди спать, дорогая, – мягко сказал Себастьен. – Утром англичане возобновят осаду. Ночью они не могут воевать – ничего не видно.

– Жаль, – вздохнула Анриетта. – Если ночью напасть… внезапно… – Она покосилась на мужа. – Иди, Себастьен. Я сейчас приду.

Он поцеловал ее в висок и вышел. В кухне Амелия поднялась с места.

– Надо впустить кота, – сказала она. – Он там мяукает, ему страшно… Пусть лучше он побудет здесь.

В гостиной Анриетта постояла у окна, кусая губы. Затем решилась, распахнула ставни, зажгла фонарь и поднесла его к окну.

Амелия открыла дверь. Разбойник подбежал к ней, но неожиданно кот остановился. Шерсть его стала дыбом, он мяукнул и метнулся прочь. «Что это с ним?» – поразилась молодая женщина, и в то же мгновение ее накрыл грохот взрыва.

– Огонь в городе! – отчаянно закричал часовой на стене, и Франсуа тотчас же вскочил на ноги.

– Огонь в городе! – заорал он. – К оружию!

Рев английских пушек перекрыл его слова, но солдаты уже поняли, что происходит, и им не надо было ничего объяснять.

– Черт возьми! – В английском лагере Арман вскочил на ноги. – Эти безумцы что, атаковали нас?

Он побежал искать офицеров, которые объяснили бы ему, что творится. Оказалось, что в городе зажгли огонь, и пушкари, которые понесли накануне порядочные потери и только и ждали повода, чтобы отомстить французам, не удержались и начали стрелять.

Заговорили французские пушки, и завязалась беспорядочная канонада. Герцог Йоркский пробудился от шума и потребовал объяснений, кто посмел стрелять без его приказа. Его адъютанту Сазерленду пришлось отправиться к пушкарям с требованием прекратить огонь, но на полдороге его настигло французское ядро, разорвав надвое. В конце концов Оливье донес до пушкарей приказ главнокомандующего, и порядок был с трудом восстановлен.

– Не стрелять! – закричал Франсуа, заметив, что англичане прекратили огонь. – Не стрелять, я сказал!

Убедившись, что огонь стих, он велел перенести раненых в ближайший госпиталь, вскочил на лошадь и велел двум кавалеристам ехать за собой. Мешая ругательства с угрозами, он проскакал по мосту через канал и углубился в улицу Руссо, где был зажжен едва не погубивший их всех свет. Спрыгнув с лошади, Франсуа в ярости ударил ногой в дверь.

– Открывай! Открывай, предатель!

Изнутри донесся какой-то подозрительный шум, и все стихло. Ругаясь так, что даже звезды от ужаса стали падать с небес (хотя некоторые, вероятно, объяснили бы это простым совпадением), Франсуа обежал дом и заметил крупную женщину, которая металась вокруг другой, лежащей на пороге черного хода. На щеке ее змеилась тонкая струйка крови.

Франсуа так и подмывало придушить и первую, и вторую гражданку, но тут свет луны упал на лицо лежащей, и адъютанту сразу расхотелось рукоприкладствовать. Амелия открыла глаза и с усилием перевела взгляд с Евы на Франсуа.

– Слава богу! – застонала служанка. – Я уж думала, что вы погибли!

– Что здесь случилось? – напустился на нее Франсуа. – Здесь жгли свет, я видел! Кто? Кто посмел?

– Я не знаю! – зарыдала Ева. – Мы услышали взрыв и потом канонаду! И звук был такой, словно ядро попало в дом!

Франсуа вспомнил зиявшую сбоку от окна второго этажа дыру, которую он заметил, подъезжая к дому, оттолкнул Еву и побежал наверх. Чертыхаясь так, что оставшиеся на небе звезды благоразумно предпочли померкнуть, он взобрался по лестнице, миновал узкий коридор, ткнулся в одну дверь, за которой никого не оказалось, затем в другую… В следующее мгновение Франсуа прикипел к порогу, да так там и остался.

На полу валялся разбитый фонарь, от противоположной стены остались одни воспоминания, а неподалеку от фонаря под обрушившейся балкой лежала бледная молодая женщина, судя по всему, беременная. Глаза ее были открыты, и невидящий их взор смотрел прямо на Франсуа. Под ее телом растекалась темная лужа крови.

Возле женщины ползал на коленях, ломая руки, неправдоподобно седой гражданин без сюртука, и его белая рубашка была заляпана кровью. По щекам гражданина текли слезы, он рыдал и никак не мог остановиться.

– Анриетта! – стонал он, – Анриетта, боже мой, что же ты наделала! Зачем, зачем? Ах, Анриетта!

За спиной Франсуа кто-то из его людей сделал движение, чтобы подойти и взять Себастьена, но Франсуа поймал своего подчиненного за локоть.

– Не надо, – сказал он устало. – Не стоит.

Вся его злость куда-то улетучилась при виде ужасающего, невыразимого горя, которое испытывал распростертый на полу человек. Себастьен поднял голову, увидел синие мундиры – и на коленях пополз к Франсуа.

– Умоляю! Пожалуйста! Это моя жена… наверное, ей сделалось плохо, она забыла, что нельзя зажигать свет… Ее придавило! Я не могу сдвинуть балку! Умоляю вас, помогите мне! Может быть, она еще жива… Может быть, ее еще можно спасти!

Франсуа покосился на своих подчиненных, хотел сказать, что все бесполезно… но не стал. Объединенными усилиями они стащили балку с тела Анриетты, и Себастьен кинулся к ней. Он трогал ее запястья, пытаясь уловить биение пульса, прикладывал ухо к груди… Франсуа отошел, привалился к стене, и тоска грызла его, глодала, как кость. В дверях прошуршали женские платья, вошла Амелия, за ней Ева, которая поддерживала ее за локоть, появились еще какие-то старики и стали на пороге, косясь со страхом на лица солдат…

– Надо звать доктора! – отчаянно закричал Себастьен. – Кристоф! Эмма!

Дворецкий отвел глаза. Старая Эмма в ужасе перекрестилась. Пошатнувшись, Амелия опустилась на колени возле Анриетты, потрогала пульс на шее, на запястье, поглядела на Себастьена и покачала головой.

– Нет, – закричал он, сразу поняв, – нет, нет! Нет!

Он не дал Амелии закрыть умершей глаза. Он гладил лицо жены, которое становилось все бледнее и бледнее, целовал ее руки и плакал не скрываясь.

Отлепившись наконец от стены, Франсуа двинулся к выходу.

– В другой раз будьте поосторожнее, – буркнул он на прощание. – Из-за вас едва не погибли люди.

Никто не ответил ему, да он и не ждал ответа. Во дворе он вскочил на лошадь, не сразу попав ногой в стремя, подождал, пока его подчиненные тоже поднимутся в седло, и маленькая кавалькада двинулась обратно к укреплениям.

Глава 6

Оливье не спал всю ночь. Незадолго до рассвета, в последний раз обойдя часовых, он наконец вернулся к себе и попытался уснуть, но едва он закрыл глаза, как снаружи послышался какой-то шум, и через минуту на пороге показался Арман. Судя по всему, шевалье находился не в духе, потому что он хлопнул дверью гораздо громче обычного.

– Что-то не так? – спросил виконт, зевая. – Опять синие?

Арман сел на свою кровать. Лицо у него было угрюмое.

– Я только что узнал, – сказал он. – Англичане близки к тому, чтобы взять Тулон.

Оливье вздохнул.

– Тулон находится на другом берегу – средиземноморском. Какое отношение это имеет к нам?

Арман ответил не сразу.

– Я думаю о том, что будут о нас говорить после этой войны, – наконец промолвил он. – Разве ты не видишь, что происходит? Англичане хотят отобрать у нас все порты, притворяясь, что помогают делу роялистов. Тулон, Дюнкерк – это же все звенья одной цепи! Они хотят по-прежнему властвовать на море и чтобы мы были слабой, униженной державой… а мы? Мы помогаем им – по своей воле! Я чувствую себя предателем, Оливье. Я променял свою честь и родину на пустые слова… и ведь я знаю, что, когда все кончится, когда Дюнкерк будет во власти герцога, англичане отделаются какой-нибудь мелочью, полком людей или деньгами, которых заведомо не хватит для наших целей. И это сводит меня с ума! Получается, что эти оборванцы, синие, бывшие конюхи, жалкие адвокаты, все они лучше нас, потому что можно говорить что угодно, но они защищают страну. Но я не могу быть на их стороне! На стороне людей, которые сажают в тюрьмы детей и посылают на казнь женщин! Это бесчеловечно!

– Успокойся, Арман, – проговорил виконт. – Ты забываешь, что их страна – не наша страна.

– Да, но и та страна и эта называется Францией, – возразил Арман. – И как их разграничить? Что, двадцать лет назад, при королях, страна была одна, а потом стала другая? Или я должен повторять, как некоторые выжившие из ума старики в Кобленце, что революция – это какой-то заговор, который возник из ничего? Химера, мираж? Почему же мы столько боремся с этим миражом и не можем его одолеть? А если мираж – вовсе не они, а ты, я и герцог Йоркский?

Оливье хотел обратить все в шутку и сказать, что кто-кто, а герцог Фредерик точно не является миражом, но тут в дверь постучали, и виконт понял, что теперь уже ему не уснуть до самого утра.

– Войдите! – крикнул он. – Чтоб вас черт побрал, – вполголоса добавил он.

Арман мрачно покосился на вошедшего Робера де Ларсака. Бывший командир Оша ухмыльнулся и перевел взгляд на лежащего Оливье.

– Господин виконт, вас не затруднит пойти со мной? Солдаты графа Бэйли задержали одну особу, которая выбралась из Дюнкерка. Бэйли решил, что она шпионка, и принялся сам ее допрашивать, но с его французским… – Ларсак ухмыльнулся еще шире. – Я только что случайно узнал о ней, потому что Бэйли вбил себе в голову, что ее послали синие. Она говорит, что искала вас.

– Как ее зовут? – вмешался Арман.

– Она говорит, что ее зовут Тереза, маркиза де Доль, – объяснил Ларсак. Оливье поднялся с постели и стал натягивать мундир. – Весьма запоминающаяся особа, и на лице у нее, – он показал, – вот такой шрам.

Друзья переглянулись.

– Когда я видел ее последний раз, у нее не было никакого шрама, – промолвил Арман. Он уже забыл о своих терзаниях, потому что его переполняла тревога за Амелию. Откуда у Терезы на лице шрам? Неужели на их дом напали эти мерзавцы, и Терезе пришлось бежать?

Граф Бэйли, которому герцог Йоркский поручил заняться отловом шпионов и вообще подозрительных людей, расположился в маленьком домике среди дюн. Раньше здесь жили охотник-фламандец и его сынишка, и они могли считать удачей, что их не вышвырнули из собственного дома, а милостиво разрешили ютиться в сенях – при условии, что они не будут слишком часто попадаться господину графу на глаза.

Войдя в дом, Арман сразу же услышал голос Терезы, которая яростно с кем-то спорила. Ординарец не хотел их пускать, но Оливье просто оттолкнул его плечом и вошел.

– Наконец-то! – вскричала Тереза. – Оливье, это вы!

Маленький кругленький граф Бэйли, который больше всего смахивал не на аристократа, а на актера-комика, надулся. Он уже мысленно рисовал себе, как герцог расхвалит его за поимку шпионки, которая выдавала себя за маркизу, и нате вам…

– Ви знать эта сьпион? – на прескверном французском обратился он к виконту.

– Да-да, – подтвердил Арман, подражая его выговору. – Ми знать. Ви не изволить волноваццо, господин граф!

Робер де Ларсак прыснул, но тотчас принял серьезный вид. Оливье же, увидев изуродовавший Терезу шрам, на мгновение изменился в лице – и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы улыбка тотчас же сползла с ее губ.

– Госпожа маркиза, что случилось? – вмешался Арман. – На вас напали? Откуда у вас это… это… – он вовремя сообразил, что не стоит говорить женщине о шраме, и запнулся.

– Я узнала о планах синих, – проговорила Тереза. – Они собирались взорвать корабль. Я пыталась им помешать… Но меня ранили.

Она умоляюще поглядела на Оливье. Ведь все это она делала только ради него и ждала теперь хоть слова ободрения; но Оливье молчал и смотрел в сторону.

– Все этта отшень кароши, – объявил Бэйли. – Господин виконт, ви удостоверять, что это тот женщин, который ви знать?

– Да, – тихо проговорил Оливье, – это она.

– Тогда я заняться други люди, – важно сказал граф и позвонил в колокольчик. – Ви свободен, мадам. Стивен! Ведите сюда остальных.

– Скажите, – проговорил Арман, понизив голос, – а с остальными, которые в городе… – он перехватил взгляд Оливье. – С госпожой де ла Трав и ее мужем все в порядке?

– Да, – ответила Тереза, – она скоро должна родить.

– А с госпожой графиней? – решился он.

Тереза собиралась ответить колкостью, что Амелия относится к тем людям, с которыми никогда ничего не происходит, но тут солдаты ввели пойманных возле города подозрительных граждан. Граждан было четверо: крестьянин с испуганным лицом, сельский священник в потрепанной рясе, какая-то старуха с корзинкой и хрупкий красивый юноша в черном, вокруг шеи которого был в несколько оборотов повязан белый платок. При виде юноши глаза Терезы засверкали.

– Ах! – воскликнула она, – это вы! Как поживаете, гражданин Равенель? – И она сделала задержанному издевательский реверанс.

– Ф чем дело, сударыня? – спросил Бэйли.

– Вам повезло, господин граф! – задорно крикнула Тереза. – Вы задержали синего! – Она вытянула руку, указывая на юношу. – Вот он! Это Жюльен Равенель, депутат Конвента!

Бэйли озадаченно моргнул. Что до Армана, то он тоже испытывал некоторое изумление. Ему казалось, что депутат Равенель, известный своей суровостью, должен быть желчным, разочарованным в жизни государственным мужем лет сорока или около того. А тут – не угодно ли – какой-то темнокудрый юнец, изящный, как картинка, и одетый, как истинный аристократ.

– Ви и в самом деле Равенель? – спросил Бэйли. – Депут… депют… – он споткнулся о слово «депутат» и побагровел.

– Может быть, вы сначала выучите французский язык, гражданин? – предложил юноша. – Тогда и поговорим.

Бэйли затравленно оглянулся на французов и решил начать с Терезы.

– Откуда ви знать, что это Равенель? – требовательно спросил он.

– Он допрашивал меня когда-то, – ответила Тереза. – Если бы он мог, он бы послал меня на гильотину. Но у него не хватило доказательств!

Сельский священник вздохнул и принялся перебирать четки. Это был светловолосый, неулыбчивый человек с сурово сжатым ртом. Крестьяне, разинув рты, таращились на золотые эполеты маленького английского офицера.

– Вы Жюльен Равенель? – спросил Ларсак, нагло, в упор рассматривая юношу. – Ничего себе! – И он разразился оскорбительным смехом.

– Что ви делать возле наш город Дюнкерк? – осведомился Бэйли.

– А это ваш город? – удивился Равенель. – Не знал!

Бэйли дернул щекой и буркнул по-английски, что они все равно возьмут Дюнкерк, чего бы это им ни стоило. Равенель стоял и улыбался, и Армана не покидало неприятное ощущение, что этот юноша даже в плену ощущает свое превосходство над ними. Во всяком случае, держался он безупречно.

– Граф, – вмешался Ларсак, – может быть, вам нужна помощь? Если вам угодно, я могу заняться этими крестьянами, чтобы вы не тратили время зря. – Он кивнул на остальных задержанных.

– Да, конечно, – с облегчением промолвил Бэйли. – Узнайте у них, кто они такие и что тут делают.

– Идемте, госпожа маркиза, – сказал Оливье. – Вам надо будет где-то устроиться, пока мы не вошли в город.

Тереза вышла в сопровождении Армана и Оливье, но даже в дверях то и дело с ненавистью оборачивалась на Равенеля. Он же словно вовсе не замечал ее.

– Каков мерзавец! – в сердцах проговорила она, когда они вышли наружу. – Этот ваш Бэйли… не знаю, с чего он вообразил себе, что я шпионю для синих! А ведь если бы я не сказала ему о Равенеле, наверняка он бы его упустил!

В домике охотника Робер де Ларсак принялся допрашивать задержанных крестьян, в то время как в другом углу комнаты Бэйли пытался вызнать у Равенеля, для чего он пытался пробраться в Дюнкерк. Однако беседовать с депутатом было нелегко: он притворялся, что не понимает французского своего собеседника, и между делом говорил умопомрачительные дерзости, которые выводили из себя английского аристократа и придавали его лицу вовсе не аристократический клюквенный оттенок.

Что же до Ларсака, то он не сомневался, что ему выпала легкая миссия. Олухи-часовые в последнее время хватали всех подряд, и одного взгляда на лица крестьян было достаточно, чтобы понять, что те никогда не были шпионами. Для начала Ларсак взялся за старуху. Он не предложил ей сесть, а оставил стоять и забрал у нее корзинку. Старуха протестующе замычала.

– Э, да ты немая, – сказал Ларсак с брезгливым сожалением. В корзинке обнаружился гусь, которому недавно свернули шею. Судя по всему, старуха несла его продавать.

– Это Магда, ваша милость, – вмешался крестьянин. – Она у нас немножко не в себе, но женщина хорошая. Она в Зюйдкоте живет, я ее знаю. Вы уж не сердитесь на нее. – Он облизнул губы и заискивающе улыбнулся.

– А ты кто? – сурово спросил Ларсак.

– Я, ваша милость? – заторопился крестьянин. – Я Корнелиус ван Райк, тоже из Зюйдкота. У меня там ферма.

– По-моему, – задумчиво проговорил Ларсак, – ты республиканец.

– Я? – ужаснулся крестьянин.

– Конечно, – ухмыльнулся Ларсак, – вон у тебя рожа трехцветная. Нос красный от пьянства, под глазами синяки, а кожа белая. А?

И он захохотал, довольный своей шуткой. Крестьянин в остолбенении уставился на него.

– Куда ты шел и зачем? – внезапно прекратив смеяться, проговорил Ларсак. – Признавайся быстро!

– Да что ж… помилуйте… – пролепетал крестьянин. – У меня в городе кум, он мне денег должен… а что, если его убьют? Кто мне долг вернет? Вот я и хотел в Дюнкерк пройти, долг с него стребовать… а не то убьют? Мне деньги нужны, у меня семья большая…

– Дурак, – сказал Ларсак, качая головой. – Война идет. Тебя же из-за этих денег убить могли!

– Конечно, дурак, – смиренно согласился крестьянин. – Не стоило ему в долг давать, ненадежный он человек… А ваши скоро город возьмут? Очень бы мне хотелось кума увидеть да долг вернуть…

Ларсак подвинул к себе корзинку, пощупал гуся, понюхал его и улыбнулся.

– Ладно, – уронил он. – Можете оба проваливать. – Магда замычала и затрясла головой. – А гусь твой никуда не годится. Тухлятиной торгуешь? А ты знаешь, что за это я могу тебя повесить?

Магда замерла на месте, бросила умоляющий взгляд на ван Райка, на священника… Оба притворились, что ничего не видят.

– Катитесь, – проговорил Ларсак, пряча корзину. Его денщик был мастером готовить блюда из птицы, и он предвкушал, какой завтрак его ждет через пару часов. – Стой! А ты куда? – спросил он священника, который явно собирался уйти с остальными.

– Я, сын мой? – удивился священник, оборачиваясь. – Я было решил, что вы отпускаете меня с этими добрыми людьми.

– И вовсе я тебя не отпустил, я еще и не беседовал с тобой толком, – возразил Ларсак, желчно щурясь. – Как тебя зовут?

– Я отец Кассандр, – скромно промолвил священник. – Бывший кюре с земель графа де Клермона. Возможно, вам приходилось о нем слышать.

– Приходилось ли? – хмыкнул Ларсак. – Да он мой троюродный дядя. Правда, я в жизни видел его раза четыре, не больше. Как он поживает?

Священник возвел очи к потолку.

– Граф де Клермон преставился два года назад. – На лице его было написано такое смирение, что в это мгновение Робер де Ларсак, пожалуй, не отказался бы у него исповедоваться. – Ах, какой святой человек был ваш дядюшка, только жить и жить! Но горе, которое он испытывал, видя, что творится кругом, подорвало его силы. Он умер, оплакиваемый всеми честными людьми.

– У него остался сын, – напомнил Робер. – Садитесь, святой отец, и простите, что я вам раньше не предложил… да. – Он провел рукой по лицу. – Так что стало с новым графом? Признаться, я давно не имел вестей от моих родственников.

Кассандр сел и убрал руки в широкие рукава рясы, как это частенько делают священники.

– Безбожники, антихристы, – горько промолвил Кассандр, – добрались и до молодого графа де Клермона. Они обвинили его в том, что он сторонник короля, заточили его в тюрьму и приговорили к смерти.

Собственно говоря, конец жизни новоиспеченного графа положил сам Кассандр, но он не без оснований полагал, что его собеседнику вовсе не стоит знать таких подробностей.

– Черт подери! – тоскливо проговорил Робер, откидываясь на спинку стула. У него даже пропал аппетит.

– И меня хотели посадить вместе с ним, – добавил Кассандр. – Но добрые прихожане предупредили меня, и мне удалось скрыться. С тех пор я блуждаю по Франции. У меня есть родственники, которые позволяют мне жить у них, но богомерзкие республиканцы – да разразит их гром! – нигде не дают мне покоя. Поэтому я стараюсь нигде не задерживаться.

– Прекрасный замок был у моего дядюшки, – вздохнул Робер, погружаясь в воспоминания. – И охота… ах, какая охота! – Он покачал головой. – Простите, святой отец, – спохватился он, – я даже не спросил вас. Может быть, вы хотите чего-нибудь поесть или выпить?

Кассандр как-то замялся. Из другого угла комнаты донесся рев Бэйли, которого пленник сумел-таки вывести из себя своими издевками. От Робера не укрылось, что благочестивый кюре невольно вздрогнул.

– Ладно, – объявил Ларсак, беря корзину с гусем, – идемте ко мне, святой отец. Обещаю, об этом завтраке вы не пожалеете!

Он хлопнул священника по плечу и повел его к дверям. Испытывая неподдельную муку, Кассандр побрел следом за ним. По счастью, Робер де Ларсак жил недалеко от дюн. Он поручил гуся заботам денщика, налил вина себе и собеседнику и погрузился в воспоминания о добрых старых временах, когда не было ни революции, ни республиканцев и чернь знала свое место. Кассандр пригубливал вино и поддакивал. Будь его воля, он бы давно разорвал Ларсака на части вместе со спесивым британским коротышкой, который допрашивал его брата, и ощущение ужасающего бессилия не покидало его. На той, другой стороне он имел власть над жизнями генералов и главнокомандующих; на этой он был всего лишь священник, которому к тому же приходилось соблюдать осторожность, чтобы его не вычислили и не раскрыли.

– А ведь я вас вспомнил, – как ни в чем не бывало объявил Ларсак, подливая себе вина. – То-то мне показалось, когда я вас увидел, что я вас где-то уже встречал.

Кассандр отлично помнил, где именно Ларсак мог встречать его прежде – во время переговоров о капитуляции Дюнкерка, – но заставил себя улыбнуться и сказать избитую истину, что мир тесен и даже теснее, чем думают некоторые. Вошел денщик, таща блюдо с гусем, источавшим дивный аромат. Священнику кусок не шел в горло. Робер спросил его, почему он мало ест, и Кассандру пришлось солгать, что за время своих скитаний он привык к воздержанности в пище. Денщик Ларсака вышел, но вскоре вернулся.

– Граф Бэйли просит вас к себе, – сказал он.

– Какого черта ему надо? – буркнул Ларсак. Он отдыхал душой в обществе собеседника, почтенного человека, который к тому же знал его дядю, и надо же было англичанину вмешаться именно сейчас.

– Вам придется заняться человеком, которого они схватили.

– Опять? – мрачно спросил Ларсак. – Они что, не могут сами его расстрелять?

Кассандр замер на стуле.

– В чем дело, сын мой? – спросил он, сопроводив свои слова самой елейной улыбкой.

– Очевидно, Бэйли собирается расстрелять этого Равенеля, – объяснил Ларсак. – Немудрено – этот синий достаточно испытывал его терпение.

– Я думал, – пробормотал священник, – захваченных в плен стараются обменять. Нет?

– Обычно да, – согласился Ларсак, вытирая пальцы от гусиного жира и поднимаясь с места, – но эти мерзавцы в городе недавно расстреляли наших пленных, так что долг платежом красен. – Он бросил салфетку на стол и повернулся к денщику. – Жак, позовите солдат. Полагаю, пять человек будет достаточно.

– Будет сделано, господин капитан, – ответил Жак.

– Терпеть не могу расстреливать, – пожаловался Ларсак. – Но англичане отчего-то поручают это именно нам – очевидно, верят, что так они меньше замараются. – Он хмыкнул. – Черт, придется же ему чем-то глаза завязать. – Он взял со стола испачканную жиром салфетку. – Ничего, это сойдет.

– Я могу пойти с вами? – хрипло спросил священник.

– Сколько угодно, святой отец, – осклабился Ларсак.

Он отправился к Бэйли, который вручил ему приказ о расстреле и велел привести его в исполнение. Двое солдат уже копали могилу возле дюн, вихрастый мальчишка – сын охотника – стоял неподалеку и смотрел на них. Только на его лице Кассандр уловил нечто, похожее на человеческое выражение; всем остальным, казалось, не было никакого дела до происходящего. Солдаты обменивались шутками, Ларсак позевывал. Подошел охотник и увел сына, сказав ему несколько резких слов по-фламандски. Над морем начало всходить солнце. Несколько солдат в красных мундирах собрались в отдалении, посмотреть, как будут казнить республиканца. Вскоре появилась и воинственная особа, которая выдала Жюльена, – та самая, со шрамом через все лицо. За Терезой следовали Оливье и Арман.

– Я хочу посмотреть, как его казнят, – объявила она.

Ее ноздри раздувались, на изуродованном лице застыло кровожадное удовлетворение. Двое англичан вывели из дома Жюльена Равенеля. Он шел очень спокойно, глядя перед собой, словно направлялся на прогулку; но Кассандр отлично понимал, чего стоит это спокойствие. Солдаты подвели пленника к краю ямы и отошли. Бэйли стал зачитывать приказ о расстреле, но позорно путался на каждом слове, и солдаты Ларсака – все французы из числа сторонников монархии – стали смеяться. Красный, как его мундир, Бэйли отдал бумагу Ларсаку, и тот без запинки прочел ее от начала до конца.

– Приступайте, – сказал Бэйли.

Ларсак подошел к юноше, сжимая в руке салфетку, но тот тихо произнес несколько слов.

– Что он говорит? – крикнула Тереза, не сдержавшись.

– Говорит, что ему не надо завязывать глаза, – ответил Ларсак. – И еще у него есть последнее желание – пообщаться перед смертью со священником.

– У нас нет католического священника, – ответил Бэйли сухо.

– Я священник, – подал голос Кассандр.

Арман и Оливье обернулись к нему, глаза Терезы полыхнули злобой. Ларсак поколебался, но потом все же подошел к Кассандру.

– Вы исповедуете его? – спросил он. – Только быстро.

– Это мой долг, сын мой, – ответил Кассандр. Губы едва повиновались ему.

Солдаты расступились перед ним. Чувствуя себя ничуть не лучше человека, вздернутого на дыбу, он подошел к брату. Труднее всего было встретить взгляд Жюльена, и на мгновение священнику захотелось выдать себя, крикнуть им в лицо, что он, Кассандр Равенель, всегда ненавидел роялистов и врагов своей родины и истреблял их везде, где только мог. Но он увидел, как брат едва заметно качнул головой, призывая его к спокойствию, и повиновался.

– Как вас зовут, отец мой? – громко спросил Жюльен.

– Отец Кассандр. – Он стоял, стиснув в руке четки, и не заметил, что они врезались ему в ладонь до крови. – Помните, сын мой: Бог все видит.

– И на все закрывает глаза, – кивнул Жюльен. – Я бы хотел поговорить с вами наедине.

Ларсак поколебался, но все же велел солдатам отойти на несколько шагов, чтобы они не слышали исповедь приговоренного. В любом случае бежать пленнику было некуда.

– При таких грехах, как у него, он будет исповедоваться до утра, – бросила Тереза Оливье.

Арман нахмурился.

– У него есть право исповедоваться, кем бы он ни был. Будь он сто раз наш враг, мы не вправе проявлять к нему неуважение.

– О, – протянула Тереза, – вы так говорите, шевалье, потому что вас он не допрашивал. Уверяю вас, если бы вам пришлось иметь с ним дело, вы бы заговорили совсем иначе!

– Прости, – тихо сказал Жюльен брату, когда понял, что их никто не может слышать. – Я не сумел приехать в Дюнкерк до того, как его окружили англичане. Дела в Лионе приняли совсем плохой оборот, и меня послали туда, а потом я отправился в Дюнкерк. Я писал тебе письма, но, наверное, они не дошли.

– Я думал, что ты занят в Париже. Я просил подкреплений из Северной армии, но Ушар отказал мне. Тогда я отправился к нему сам. Англичане задержали меня, но я выберусь. Они не знают, кто я такой.

– Я знал, что могу рассчитывать на тебя, брат, – кивнул Жюльен. – Этот генерал в Дюнкерке – он надежен?

– Да.

– Я хочу, чтобы ты знал: я ничего им не сказал. Ни единого слова.

– Я и не сомневался в этом, брат. – У Кассандра задрожали губы, когда он произносил эти слова. Он бы предпочел, чтобы расстреляли его самого, но не Жюльена.

– А как вообще расстреливают? – спросила Тереза у Ларсака. Тот мрачно поглядел на нее.

– Копают могилу, потом ставят на краю могилы… Связывают руки, завязывают глаза… но если человек отказывается, то можно и без этого. Потом я командую солдатам. Готовьсь, целься, пли… Иногда приходится добивать, чтобы человек не мучился, но у меня стрелки хорошие, проверенные. Затем могилу засыпают. Вот и все.

– Зачем вам это, госпожа маркиза? – не удержавшись, спросил Оливье.

– Так, – загадочно ответила Тереза.

– Вы скоро закончите, святой отец? – крикнул Ларсак священнику. По правде говоря, капитану все это уже начало надоедать.

– Сейчас, сударь, – коротко ответил Кассандр. От ненависти к говорившему у него свело горло.

– Брат, – внезапно проговорил Жюльен, – скажи мне, что я сделал все, что мог.

– Да.

Жюльен закусил губу.

– Прощай, – прошептал он. – Передай маме… а впрочем, ничего не надо. – Он вздохнул. – Пусть мама считает, что я умер от болезни. Она не переживет, если… если узнает.

– Она ничего не узнает, обещаю тебе, – прошептал Кассандр.

– Святой отец! – возвысил голос Ларсак. – Пора!

Бэйли уже ушел, понимая, что все и так будет сделано без него. Кроме того, англичанин не любил присутствовать на расстрелах.

Кассандр прочитал молитву, перекрестил своего брата и отошел назад, чувствуя, как под ним подгибаются ноги. Жюльен стал на краю могилы, заложив руки за спину. Среди дюн показался заяц и, поднявшись на задние лапы, уставился на группу людей на берегу. Пятеро солдат выстроились напротив пленника. Ларсак откашлялся, прочищая горло.

– Господин капитан, – промурлыкала Тереза, – а можно я буду командовать?

Ларсак поперхнулся.

– Тереза, – вырвалось у Армана, – что вы затеяли?

– Мне так хочется, – объявила маркиза, ослепительно улыбаясь. – Вы же не против, господин капитан?

Если бы Ларсак сказал, что он против, это выставило бы его в смешном свете перед присутствующими тут роялистами, а этого он не хотел. Досадуя на себя, он отступил, а Тереза стала на его место. Жюльен распрямился, глядя ей в глаза.

– Готовьсь! – крикнула она.

– Да здравствует революция! – крикнул Жюльен в ответ. – Смерть тиранам! Да здра…

– Целься! Пли!

Грянул нестройный залп. Испуганный заяц брызнул прочь. Жюльен покачнулся, по груди его побежали струйки крови, и он упал в могилу. Ларсак подошел, посмотрел и пожал плечами.

– Засыпайте, – велел он солдатам.

Священник шагнул к нему, и машинально капитан отметил, что тот был очень бледен. Ох уж эти чувствительные души, беззлобно помыслил про себя Ларсак. Столько ненависти к синим на словах, а на деле…

– Благодарю вас, господин капитан, – сказала Тереза Ларсаку.

Как настоящая аристократка, она протянула ему руку для поцелуя, но Ларсак повел себя вовсе не как настоящий аристократ, сделав вид, что ничего не заметил.

– Поздравляю вас, госпожа маркиза, с тем, что вам удалось удачно выбраться из города, – промолвил он. – Полагаю, что теперь вашему счастью с господином виконтом ничто не угрожает, – если, конечно, не считать господина маркиза, – с усмешкой прибавил он.

Тереза нахмурилась и машинально бросила взгляд через плечо, ища глазами Оливье. В былые времена он мог убить человека и за гораздо меньшее оскорбление. Однако оказалось, что виконт и Арман уже отошли и стояли на дороге, причем ни один из них даже не смотрел на Терезу. Невольно она растерялась.

– Вы забываете еще о невесте Оливье, на которой его хотел женить отец, – ответила она своему собеседнику. – А для Оливье воля отца многое значит.

– Да ведь она умерла, – ответил Ларсак благодушно. – Еще в прошлом году умерла от оспы вместе со всей своей семьей, разве вы не знали? Я думал, вам давно все известно.

И тут Тереза почувствовала, как земля в буквальном смысле слова ускользает у нее из-под ног.

– Как, – пролепетала она, – Амелия фон Хагенау умерла? Но этого не может быть!

Глава 7

– Нет, нет, нет, – крикнул Арман, – это какая-то ошибка! Вздор, просто вздор!

– Очень странно, – пробормотал Оливье. – И откуда такая уверенность, что она умерла?

Сначала Тереза вызвала их, чтобы Робер де Ларсак повторил и им новость о смерти графини Хагенау, затем все четверо принялись спорить, и спор продолжался уже в доме, где на время осады расположились виконт и шевалье. Наконец Ларсак вышел из себя.

– Послушайте, – вскипел он, – да ведь я сам, своими глазами видел врача, который рассказал мне об их смерти! Там вся семья умерла от оспы! Эта ваша Амелия, ее мать, ее отец и пять человек слуг! Арман, вы разве не слышали об этой истории? Ведь в то время вы тоже были в стране!

– Меня выслали, – мрачно ответил молодой человек. – Из-за дуэли.

– А, ну да, это произошло уже после дуэли, – подумав, согласился Ларсак. – Но поймите, виконт, мне даже в голову прийти не могло, что вам неизвестно о смерти вашей невесты!

– Вы были на похоронах? – вмешался Оливье. – Вы видели, как хоронили мою… эту женщину?

– В самом деле! – поддержал друга Арман. – Ведь вас же не выслали из страны. Вы остались там!

– Вы в своем уме? – возмутился Ларсак. – Чтобы я ходил на похороны умерших от заразы?

– Вы не понимаете, – лепетала Тереза. – Ведь осенью к нам из-за Рейна приехала его невеста! Амелия фон Хагенау, я видела ее бумаги! И у нее были письма, которые Оливье… которые слали его невесте!

Ларсак вздохнул и повалился на стул.

– Так. Первый вопрос, господин виконт: прежде вы знали вашу невесту?

– Но я…

– Вы знали ее в лицо, черт подери? – взревел Ларсак. – Да или нет?

– Нет! – ответила за любовника Тереза. – Он не знал! Его отец хотел их свадьбы! Но Оливье даже не был с ней знаком!

– У меня был только ее портрет, – пробормотал Оливье. – На котором ей 15 лет. Там… там девушка в парике, довольно некрасивая… Поэтому я и не захотел с ней знакомиться. А потом ее отец нашел ей другого жениха…

– Господи боже мой, – забурчал Ларсак, – какие к черту портреты, виконт? 15 лет! Да в этом возрасте все выглядят совсем не так, как потом! – Он вздохнул. – Стало быть, невесту свою вы не знали… и, разумеется, кое-кому было известно, что вы ее не знали. Поэтому в вашем доме и появилась совершенно другая женщина, которая назвалась Амелией фон Хагенау. И, мне кажется, я даже знаю, кто ее туда послал и зачем. Потому что – вы меня простите, господа, но ваши взгляды мало для кого были тайной.

Арман оцепенел. Все и в самом деле оказалось просто – проще некуда. Лучезарная Амелия, зеленые глаза… а на самом деле, конечно, никакая не Амелия, а шпионка синих. И тут ему на ум стали приходить одна за другой разные малозначительные детали, которые, собранные вместе, и впрямь выглядели чертовски подозрительно. Она никогда не настаивала на своем браке с Оливье… более того, никогда даже не говорила о нем! Зато она очень умело втерлась в доверие к старому маркизу, к болтливой тетушке Клементине, подружилась с Анриеттой… и вызвалась ехать с ней в Дюнкерк! Зачем? Да затем, чтобы докладывать синим обо всем, что замышляли их враги! И доносы, для виду малограмотные, конечно же, посылала тоже она… да еще коварно убеждала роялистов, что кучер не мог быть автором доносов – разумеется, для того, чтобы они настояли на своем!

– Она была здесь, – хрипло напомнил Оливье.

– В лагере? – остолбенел Ларсак. – Зачем?

– Принесла вести от Анриетты, – прошептала Тереза. – Она сама вызвалась сюда идти… И мы ей верили. Мы считали, что она одна из нас! Ненавижу!

Ларсак нахмурился.

– Прежде всего следует узнать, какие именно вести она принесла, – буркнул он. – Не исключено, что синие с ее помощью нарочно вводили нас в заблуждение. Затем… – Он задумался. – А где она сейчас? – внезапно спросил он.

– В Дюнкерке, – ответила Тереза. – С Анриеттой и Себастьеном.

– И вы ни разу не заподозрили ее? – промолвил Ларсак. – Н-да…

– Я ее убью! – закричала Тереза. – Клянусь, я убью ее!

Но Ларсак только покачал головой.

– Не следует торопиться, госпожа маркиза. Напротив, хорошо бы взять ее живой и узнать, на кого она работает и какой именно урон она успела нам нанести. Эти сведения могут дорогого стоить.

– Скорее всего, она шпионка этого Сибулетта, – с отвращением ответил Оливье. – Жаль, что мы не можем до него добраться и свернуть ему шею.

– Да, мне известно, что он прячется от всех, – подтвердил человек, полтора часа назад евший гуся за одним столом с Сибулеттом. – А если это вовсе не Сибулетт, а… берите выше, господа?

– Робеспьер? – подскочил на месте Арман. – Вы что, хотите сказать…

– Я хочу сказать, что пока мы ничего о ней не знаем, – объяснил Ларсак. – Пока нам известно, что она не та, за кого себя выдает, и к тому же наверняка шпионка синих. Но шпионы бывают разные, господа. Как по-вашему, она любит деньги?

– Не знаю, – угрюмо ответил Арман. Он представил себе, как Амелия получает за предательство жалованье из рук какого-нибудь омерзительного, похожего на паука Сибулетта, и его охватило отчаяние.

– Если бы она любила деньги, – раздумчиво заметил Ларсак, – мы бы могли ее перекупить. Гораздо хуже, если она действует по убеждению.

– Какая разница, почему она делает то, что делает? – крикнула Тереза. Даже рубец на ее лице, и тот искривился от ненависти. – Она достойна лишь одного – смерти!

Однако на этом патетическом месте им пришлось прерваться, потому что примчался запыхавшийся вестовой от полковника и доложил, что противник предпринял вылазку из форта и напал на расположенный напротив лагерь англичан.

С некоторым неудовольствием герцог Йоркский убедился, что его планы по захвату города пока не могут осуществиться, потому что у противника совершенно другие планы. Полдня англичанам пришлось отбиваться от врага, который, ничуть не обинуясь, атаковал их за пределами городских стен. Едва англичане прогнали французов обратно в форт, как синие напали сразу в нескольких местах, захватили несколько пушек и одно знамя. Видя такую отвагу, герцог поневоле укрепился во мнении, что его одурачили и что в городе находится куда больше чем пятнадцать тысяч солдат, – слишком уж уверенно они шли в атаку.

…Вечером Франсуа отправился к генералу.

– Атака – это, конечно, хорошо, это собьет их с толку. Но люди гибнут! Мы не сможем атаковать все время, наши силы тают!

– Значит, придется оставить форт Рисбан. Ночью перебросим солдат и пушки оттуда в город, кроме нескольких. Этого хватит, чтобы держать английские корабли в отдалении.

– А если англичанам на подмогу подойдут новые корабли? – встревожился Франсуа.

– Пока кораблей нет, – отрезал Луи. – Если надо выбирать между фортом и городом, я выбираю город. Город сможет простоять и без форта, но форт без города – меньше чем ничто.

Пока город жил войной, в «Золотых воротах» готовились к похоронам Анриетты. Старая Эмма нашла нескольких бывших монашек, которые обмыли тело, а кучер Андре привел гробовщика. Поседевший за одну ночь Себастьен помог перенести тело жены и уложить его в гроб. Было решено похоронить Анриетту рядом с ее бабушкой, но отпевание из-за начавшейся стрельбы получилось скомканным. А потом где-то глухо стали бить пушки, и Себастьен, не забывший, отчего погибла его жена, заплакал. Эти проклятые орудия не хотели смолкать даже на ее похоронах.

Осиротевший без хозяйки дом сразу же стал казаться угрюмым, огромным и пустым. Амелия бесцельно ходила из угла в угол, не зная, чем себя занять, что делать. На столе до сих пор лежала книга Анриетты, ее заколка, ее кольцо… Разбойник из угла следил за молодой женщиной, но потом не выдержал, робко подошел к ней и потерся головой о ее платье. Вошла Ева и сказала, что ужин готов.

– Мне не хочется есть, – отмахнулась Амелия.

Она села, глядя на заколку. За затворенной дверью послышался какой-то вскрик, глухой голос Кристофа, и все стихло.

– Это ее муж, – прошептала Ева. – Он очень страдает из-за… из-за того, что произошло. Вы же знаете, как это бывает.

– Нет, – внезапно проговорила Амелия. – Не хочу больше ничего знать.

– О чем вы, сударыня? – Ева смотрела на нее во все глаза.

– О чем? – вспылила Амелия. – Я устала, пойми! Я не хочу больше страдать! Ах, как это легко – говорить, как страдание целительно, как оно облагораживает душу, как оно возвышает! Но все это ложь! Страдание не целительно! Оно приближает человека к воротам ада, и не в той жизни, а в этой! Пусть те, кто верит, что страдание возвышает и очищает, – пусть они сполна испытают его на себе! Пусть они мучаются всю жизнь, пусть их близкие умирают у них на глазах, пусть познают сполна голод, и нищету, и презрение! А я – я не хочу! И я не хочу никому больше причинять боль. Я видела тело этого злого человека, которое лежало на берегу. Он был похож на сломанную куклу, боже мой! С меня хватит, я отказываюсь, я не хочу больше ничего! – Она закрыла лицо руками и расплакалась. Ее спина вздрагивала от рыданий.

Ева отвела глаза.

– Я всегда говорила вам, сударыня, – промолвила она негромко, – что нам не стоило приезжать сюда.

– Нет, стоило, – возразила Амелия. Она вытерла слезы и поглядела на заколку. – Ведь у нее все было – семья, любящий муж, даже ребенок, которого она не дождалась. Зачем, зачем она зажгла свет?

В ту ночь Ева долго не могла уснуть. Впрочем, в «Золотых воротах» никто не спал.

Под утро Амелия задремала, но через несколько часов ее разбудили пушечные выстрелы. Герцог Йоркский, получив разъяснение от Ларсака, что шпионы противника нарочно преувеличили силы последнего, дал приказ атаковать город сразу с востока и с юга. Пушки обстреливали форт, в то время как массы солдат в красных мундирах пытались обойти его, чтобы напасть на Дюнкерк напрямую. С восточной стороны, которую держал Франсуа, англичане били по укреплениям без передышки. Чувствуя, что враг удвоил усилия, Франсуа решил послать к генералу гонца, но тут примчался сам Ош. Он показывался везде, ободрял солдат, отдавал приказания; несколько раз в него стреляли, но он до сих пор был цел и невредим.

– Мы не продержимся! – заорал Франсуа. – Я делаю что могу и даже больше, но англичане…

Пуля ударила в стену возле того места, где он стоял.

– Что за люди! – выругался Франсуа. – Даже разговор не дадут закончить толком!

– Ладно, – решился Ош. – Оставайся здесь, я займусь этим сам. Мне нужны пять кавалеристов на свежих лошадях.

Франсуа посерьезнел и посмотрел ему в лицо.

– Значит, пора?

– Да. Я не сдам им город.

Франсуа позвал людей, в которых был уверен, и велел им следовать за генералом, а сам продолжал командовать обороной. Луи тем временем разделил кавалеристов на две группы, объяснил, что именно они должны делать, и послал одну группу на шлюз, который связывал внутренний порт Дюнкерка и Бергский канал, а сам с двумя всадниками отправился туда, где пересекались три канала – Моэрский, Фюрнский и Кюнетт.

…В домике смотрителя за шлюзами было чисто и бедно, и лишь от пушечных выстрелов, которые доносились из-за стен, дрожала посуда на столе и вино в стакане.

– Ишь, – проворчал старый смотритель, – и не угомонятся никак…

Дверь распахнулась, и, задевая ножнами сабли за косяк, а головой касаясь верха дверного проема, в комнату ввалился малый в синей форме, со следом от старого шрама на лбу. Смотритель остолбенел.

– Ты смотритель? – спросил генерал Ош. – Пошли со мной. Твои помощники мне тоже понадобятся!

Через минуту смотритель уже был снаружи. Его помощники, трое здоровенных парней, угрюмо выслушали приказ генерала.

– Но это невозможно! – простонал смотритель. – Невозможно! Город будет затоплен!

– Как раз то, что нужно, – отрезал Ош. – Открывайте шлюзы! Все шлюзы, на всех трех каналах! А вы, – он обернулся к своим спутникам, – помогайте им, живо!

В это же самое время вторая группа кавалеристов, которых он послал, добралась до шлюза на Бергском канале и открыла его.

– Заряжай пушки! – кричал Франсуа на восточной стене. – Заряжай!

– Ядер больше нет! – крикнул кто-то из солдат.

Чувствуя бешенство, как и любой человек, который рвется в бой, но вынужден подчиниться силе обстоятельств, Франсуа замысловато выругался, плюнул и топнул ногой.

– Кавалерия, слушай мою команду! Отходить в город за канал! Пехота остается здесь! Примкнуть штыки! Мы их встретим!

Он услышал свист ядра, но даже не стал нагибаться. Вслед за этим донесся грохот обвалившейся стены, и Франсуа увидел, что в укреплениях образовалась брешь.

Не тратя ни секунды, он выхватил саблю и бросился к пролому. Туда уже лезли солдаты в красных мундирах. Франсуа уложил одного, второго, третьего, затем подоспели его люди, воодушевленные примером командира, и стали рубиться с противником. Завязалась жаркая схватка. Франсуа ранили в руку, в плечо, в щеку, его едва не застрелили из ружья, но вовремя подоспевший лейтенант успел заколоть врага. Пушки били по укреплениям, бреши все множились. Франсуа покачнулся, лейтенант схватил его и оттащил в сторону.

– Гражданин полковник, надо уходить!

Шатаясь, Франсуа сделал несколько шагов прочь, но внезапно сообразил что-то, вернулся, снял с древка французский флаг и поцеловал его, несмотря на то, что его самого теперь уже обстреливали со всех сторон.

– Это мы вам не оставим! – крикнул он задорно.

Денщик подвел ему лошадь. Не без труда Франсуа поднялся в седло – сказывались ранения, которые он получил, – и стал руководить отступлением своих людей, следя, чтобы оно не переросло в панику.

На юге города форт был отрезан от Дюнкерка, и англичане шли на приступ, штурмуя и форт, и городские укрепления.

– Сдавайтесь! – кричал Робер де Ларсак седому полковнику, который командовал фортом. – Сдавайтесь, и вам сохранят жизнь!

– А пошел ты!.. – был ответ.

Ворона, взлетевшая с пустыря возле «Золотых ворот», издала хриплое карканье и в страхе поднялась повыше. С высоты птичьего полета было прекрасно видно, что происходит в городе. Вот слева красные фигурки в трех местах прорвали стену и гнали солдат в синем… А внизу ручеек из красных фигур тоже прорвался в город, но там синие фигурки пока держались и не пускали.

Внезапно тонкие ленты каналов стали набухать и шириться на глазах. Первым взорвался Бергский. Вода хлынула через дамбу и полилась на равнину, снося все на своем пути. Она поволокла за собой солдат в красном, смяла их ряды и залила пушки, сбила с ног Робера де Ларсака, и он, ослепленный, стал барахтаться, ругаясь на чем свет стоит. Кое-как он поднялся на ноги, но вода доходила ему до пояса, и через дамбу неслись все новые и новые потоки. Из форта Луи донесся торжествующий крик.

– Да здравствует республика! Бей англичан!

В своей комнате Амелия подошла к окну – и поразилась, увидев, как поднялся канал Кюнетт, и вода в нем вот-вот готова хлынуть через край. «Они открыли шлюзы!» – сообразила она. Но тут она увидела солдат в красном, которые бежали по улице, и сердце у нее упало. Не раздумывая, она бросилась вон из комнаты.

– Ева! – закричала она, сбегая по лестнице. – Ева, запирай все двери, никого не пускай! Слышишь? Никого!

Ева уже и без ее указаний заперла черный ход и закрыла окно ставнями, понимая, что дело идет к захвату города, а в такие моменты грабеж неизбежен.

– Кристоф! – Амелия увидела старого дворецкого и переключилась на него. – Двери заперты? Ты запер двери?

– И не надо на меня кричать, я не глухой, – обиделся слуга. – Двери закрыты. Да что случилось-то? Шумят тут только… без толку…

Он явно собирался ворчать и дальше, но тут входная дверь, закрытая только на один хлипкий замок, распахнулась от удара, и на пороге показался Арман, державший в руке окровавленную саблю.

В следующее мгновение их взгляды с Амелией скрестились.

До этого он много раз представлял себе, как они встретятся и что именно он скажет этой жалкой шпионке, которая так ловко обвела их всех вокруг пальца. Но стоило ему увидеть это королевское лицо, эти глаза в черных ресницах, как он вспомнил о Бэйли, о юноше в яме, и его охватил ужас. Не отдавая себе отчета в том, что он делает, он крикнул:

– Амелия! Беги! Беги, черт бы тебя побрал!

Она непонимающе посмотрела на него… но сзади уже надвинулась чья-то тень. До Амелии донесся крик Евы, а потом она ощутила удар по голове, мир подернулся темной пеленой – и не стало ничего.

Ничего.

Совсем.

Глава 8

Холодно… Голова тяжелая-тяжелая. И еще кто-то постоянно плачет на одной и той же ноте, и это ужасно утомляет.

– Сударыня! Вы живы! Слава богу! Я уж думала, этот негодяй убил вас!

И Ева заходится в плаче, и на кончике ее носа, на самой бородавке, тоже дрожит слеза.

Амелия попыталась приподнять голову, но оказалось, что сделать это тяжело, почти невозможно, так что ей пришлось отказаться от этой мысли. Дотронувшись до головы рукой, она обнаружила, что на лбу у нее лежит намоченное холодной водой полотенце, и поморщилась. Она лежала на какой-то жесткой кровати, а сверху нависал сводчатый потолок. Окно в комнате было совсем маленькое, и свет почти не проходил сквозь него.

– Где я? – прошептала она.

Ева хлюпнула носом.

– Онскот, – сказала она, – или Гондскооте, я так и не разобралась. Французы говорят так, фламандцы – этак…

– Почему я здесь? – спросила Амелия. – Что с Дюнкерком? Он взят?

Ева с испугом посмотрела на нее.

– Неужели вы ничего не помните? Господин виконт ударил вас, а потом они увезли вас… и я побежала за вами. Они не хотели меня брать, но им пришлось, потому что я не отставала… – Служанка поколебалась. – Они знают, что вы не Амелия фон Хагенау, – наконец решилась она.

– А, – вяло промолвила Амелия, закрывая глаза. – Ты сказала им, кто я?

Ева энергично затрясла головой.

– Нет! Я же дала вам клятву… А клятвы даются для того, чтобы их исполняли! Они ничего не знают.

– А Дюнкерк? – упрямо повторила Амелия.

– Они почти взяли город, – вздохнула Ева. – Но синие открыли шлюзы… Хлынула вода. Англичанам пришлось отступить. Теперь, кажется, шлюзы закрыли, спешно чинят стены… Только город все равно долго не продержится.

Дверь растворилась, и на пороге нарисовался один человек, или даже двое – Амелия не была уверена. Все плыло перед ней как в тумане.

– А! – доносится до нее насмешливый голос Робера де Ларсака. – Мадам пришла в себя?

– Не смейте так с ней говорить! – шипит Ева.

Амелия закрыла глаза. В детстве все легко: закроешь глаза, решишь, что вокруг ничего нет, и можно воображать елку, увешанную игрушками, или новую куклу, которую подарят на именины, или книжку, где много всяких сказочных историй. Но сейчас внешний мир упорно не желал ее отпускать. Она услышала звяканье стекла, звук льющейся жидкости – и, открыв глаза, натолкнулась взглядом на лицо Армана, который протягивал ей стакан воды.

– Выпейте. Вам станет легче.

Он увидел, как потемнели ее глаза. Она резко оттолкнула его руку – с такой силой, что вся вода выплеснулась ему в лицо.

– Хорошенькое начало, – уронил Робер де Ларсак. – Как я понимаю, сторонники республиканцев не приемлют услуг от роялистов? Что ж, дело ваше, прекрасная дама. Но за то, что вы натворили, вам все равно придется отвечать! – Он повернулся к двери. – Господин де Флавиньи! Будьте так добры, подойдите сюда.

Арман вытер лицо, поставил стакан и сел. По правде говоря, он уже жалел, что пришел сюда. Она явно ненавидела его, это было видно по ее лицу. А он-то, глупец, признавался ей в любви! Готов был дать ей свое имя, если она окажет ему честь стать его женой!

В комнате прибавилось народу. Вошел Никола де Флавиньи, за которым следовал Себастьен де ла Трав. Никола был мрачен – он только что узнал о смерти сестры и о том, что вместе с ней погиб и ее нерожденный ребенок. Вслед за ним вошла Тереза, обмахиваясь веером. Ее губы кривились в злобной усмешке. Последним появился Оливье де Вильморен и стал возле дверей, скрестив руки на груди.

– Интересно, что вы сделаете со мной? – с вызовом спросила Амелия. – Перережете мне горло, как несчастному кучеру Реми?

Ларсак вопросительно обернулся к Оливье.

– Это я его убил, – мрачно ответил тот. – Я думал, что он доносит на нас.

– Неужели вы это сделали? – бросила Амелия. – Я-то полагала, это больше в духе вашего друга. – И она кивнула на Армана.

– Довольно, довольно, – вмешался Робер де Ларсак, который, похоже, решил взять на себя роль обвинителя. – Сейчас, сударыня, вас должна больше заботить ваша собственная судьба. – Он обернулся к брату Анриетты. – Посмотрите как следует, Никола. Эту особу вы отвели к герцогу Йоркскому, считая, что она передает важные и, главное, достоверные сведения от вашей сестры?

– Да, – хмуро ответил Никола, – это она.

– Теперь вы, Себастьен. Верно ли, что вы и ваша жена просили эту особу передать герцогу, что в городе собрано не меньше десяти тысяч солдат для его защиты?

– Не десяти тысяч, а трех, – поправил его Себастьен.

– Которые, однако же, в передаче этой особы превратились в десять, – мягко заметил Робер. – Что заставило его высочество принять несколько неверных решений и дать передышку осажденным, вследствие чего они сумели уничтожить наши корабли и как следует подготовились к осаде. – Он королевски пожал плечами. – И это не единственный странный поступок этой особы. Достаточно вспомнить хотя бы доносы, которые отправлялись в революционный комитет…

Тут Амелия не выдержала.

– Я никогда не писала доносов, – отрезала она. – Это скорее специальность мсье, – она глазами указала на Себастьена.

– Но вы не отрицаете, – вкрадчиво промолвил Ларсак, – что нарочно ввели герцога Йорскского в заблуждение относительно истинного числа солдат в Дюнкерке?

И Арман, хоть он и отменно владел собой, все же вздрогнул, когда услышал совершенно равнодушное:

– Нет, не отрицаю.

Робер де Ларсак весь подобрался, как зверь, готовый к прыжку.

– И вы не графиня Амелия фон Хагенау, урожденная фон Нейхард, – промолвил он. – Потому что она умерла от оспы больше года тому назад.

– Нет, – еще равнодушнее ответила Амелия, – не она.

Арман закусил губу. Это становилось невыносимым. Он был готов встретиться с врагами на поле битвы, в осажденном городе, где угодно; но видеть, как в унылой комнате унылого замка мучают эту бледную женщину с пепельными губами, было выше его сил.

– Вы шпионите для этого гнусного Робеспьера? – допытывался Ларсак. – Или ваш хозяин – неведомый господин Сибулетт?

– Я не шпионка.

– Но вы сознаетесь, что нанесли нам непоправимый урон? – вспылил Никола. – К чему эти условности?

Амелия поморщилась и, стянув полотенце со лба, приподнялась на кровати. Ева бросилась к ней и помогла ей сесть.

– Да, – совершенно спокойно сказала Амелия, – я вредила вам везде, где могла и как могла. Потому что я вас ненавижу.

И, услышав, как зазвенел ее голос, даже видавший виды де Ларсак немного растерялся.

– Мы ничего вам не сделали! – возмутился Себастьен.

– Это вы так думаете, – возразила Амелия. Ее щеки окрасились бледным румянцем. – И впредь, когда вы обращаетесь ко мне, прошу вас титуловать меня «ваша светлость», раз уж вы считаете себя настоящими аристократами, а не сторонниками республиканцев, которые титулов не признают.

– С какой стати мы должны так вас называть? – надменно осведомилась Тереза.

– Потому что я принцесса Амелия Винтербергская, – ответила Амелия.

Никола де Флавиньи застыл на месте. Робер де Ларсак остолбенел. И тут Арман понял все… Понял, почему на ее лице было такое отвращение всякий раз, как он сталкивался с ней; понял, почему она не хотела его видеть, почему она не хотела ничего знать о его любви. Все из-за дуэли, на которой был убит человек – дуэли, после которой Армана выслали за пределы страны, равно как и секундантов, Никола де Флавиньи и лорда Огастеса Келсо. Ведь это она и мать убитого добились этой высылки; его даже не выслушали, не пожелали знать, что он не виноват, совсем не виноват…

– Ваш муж – принц Винтербергский? – пролепетал Себастьен.

– Был, – холодно ответила Амелия. – Теперь я вдова по милости вашего друга Армана, который его убил. А моему мужу было всего двадцать один год!

– Я не убивал его! – отчаянно вскрикнул Арман. – Бог свидетель, я не убивал его!

– Лжете! – закричала Амелия. – Вы лжете, вы всегда лжете, вы никогда в жизни не говорили ни слова правды! Вы убили моего мужа! Вот он стоит, ваш секундант, будь он проклят! – И она выбросила вперед руку, указывая на Никола. – Но вы побоялись входить в дом, когда привезли тело! Трусы, жалкие трусы! Вы послали вместо себя доктора! И он мне сказал, что я вдова! Что моего мужа больше нет! Что он погиб на дуэли с каким-то роялистом, человеком без родины и чести! С которым поссорился на новогоднем маскараде в доме моей сестры… моей сестры, боже мой! И еще он мне сказал, что это несчастье, но что мне надо жить дальше, и добавил, что дуэль была честной! Боже мой! Да какое мне дело, какой она была? Почему я должна была потерять мужа, которого любила, и потерять… все потерять…

Она не могла продолжать. Задыхаясь от рыданий, она повалилась лицом в подушку.

– Черт возьми, – растерянно промолвил Ларсак. Больше ему не пришло в голову ничего, что могло хоть как-то выразить его чувства.

В следующее мгновение Арман де Бельфор поднялся с места, вытащил из-за пояса пистолет, подошел к Никола и направил дуло ему в лоб.

– Мне надоели эти игры в прятки, сударь, – сказал он зло, и тут даже Тереза не признала его голоса. – Мне говорили, что вы находитесь в войске, но до сего дня вы упорно избегали встречи со мной. Согласен, на моей совести много грехов, но я не убивал человека, о котором тут только что говорилось. Кто-то другой убил его, прикрывшись моим именем, а вы и почтенный лорд почему-то промолчали. – Он взвел курок. – Ну? Так кто это был? Только не вздумайте мне говорить, что пошли секундантом к неизвестному человеку.

Амелия подняла голову. Никола де Флавиньи облизнул губы.

– Полно вам, Арман, – вмешалась Тереза. – Это глупо. Неужели вы и в самом деле собираетесь убить его, если он вам не скажет?

– Я дал слово, – пробормотал Никола, но голос его прозвучал тускло и неубедительно.

Арман покачал головой.

– Слово аннулируется, – сказал он. – Ну? Так кто был этот храбрец, который даже имя свое побоялся называть?

– Уберите пистолет, Арман, – сказал Оливье спокойно. – Это смешно. Кстати, этот храбрец – я, если вам интересно. – Он с вызовом встретил взгляд Амелии. – И, поверьте, мне искренне жаль, что вы не умерли вместе с вашим горячо любимым супругом. Это избавило бы нас от множества хлопот.

– Послушай, это смешно, – пробормотал Себастьен. – Ты же никогда не выезжал за Рейн!

– Выезжал, – возразил Оливье, – вместе с Терезой навещал там по одному делу графа Прованского, но тайно. Потом она пожелала побывать на маскараде у госпожи Браницкой, у которой такой замечательный салон, и я взялся ее туда сопровождать. Тереза немного выпила и стала кокетничать с одним господином в маске, а он возьми да скажи ей, что она ему неинтересна, потому что его жена все равно лучше. Конечно, Тереза обиделась… и позвала на помощь меня.

– Все было совсем не так! – возмутилась маркиза. – Он оскорбил меня! – Она обернулась к Амелии. – Ваш муж меня оскорбил!

Амелия поглядела на ее пылающее притворным негодованием лицо, на веер, трепетавший в ее руках, – и разразилась хохотом.

– Ах, какой шрам! – проговорила она в промежутках между приступами смеха. – Как он вам идет, сударыня! Просто потрясающе! – И вновь принялась хохотать. Раз уж ей теперь не удастся добраться до той, из-за которой погиб ее муж, можно хотя бы словесно ранить ее, да побольнее.

– Это был он? – спросил Арман у Никола. Брат Анриетты нехотя кивнул, и Арман убрал оружие.

– Почему ты назвался моим именем? – требовательно спросил он у виконта.

– Потому что мой отец умирал, – просто ответил Оливье. – И он бы не выдержал скандала, да еще из-за Терезы. Она ему никогда не нравилась. А твое участие в дуэли никого бы не удивило.

– О да! – вскинулся Арман. – И в салоне госпожи Браницкой, наверное, никто не знал меня в лицо! Почему же потом, когда я стал настаивать на своей невиновности, никто ни слова не сказал в мою защиту? А?

– Я же тебе говорю, это произошло на маскараде. Все в масках. Я и знать не знал, что он какой-то там принц, пока не вызвал его. А потом мне было уже все равно.

Амелия перестала смеяться. Я должна была давно понять, сообразила она. Ведь Арман был уверен, что Оливье не встречался с лордом Келсо. А между тем англичанин говорил, что поведение Терезы и Оливье показалось ему странным… Значит, он видел их прежде! И как же она сразу не додумалась до этого!

– Значит, вы так нас ненавидели, что стали вредить нам, чтобы отомстить за мужа? – спросил Робер де Ларсак. – Только из-за этого?

– По-вашему, это недостаточная причина? – вспыхнула Амелия. – Вы разрушили мою жизнь!

– И вы все продумали, – устало промолвил Себастьен, – узнали о невесте Оливье, о том, что она умерла, назвались чужим именем…

Амелия опустила глаза.

– Если бы я оставила все как есть, – очень тихо проговорила она, – если бы поступила так, как советовали мне родители, священник, друзья… то есть те, кого я считала друзьями, я бы сошла с ума. Я хотела понять, что произошло. Я хотела увидеть человека, который оставил меня вдовой, посмотреть ему в глаза! И да, я обманула вас. Но я колебалась, я не знала, что мне делать. Мне нравилась Анриетта, и господин маркиз тоже был добр ко мне, и… все были обычные люди, со своими недостатками и достоинствами, но не чудовища, не… – Она запнулась. – Я готова была отказаться от мыслей о мести, но потом я случайно встретила лорда Келсо. Он был секундантом на дуэли. И он сказал мне о моем муже… сказал слова, которые я не смогла бы простить никогда в жизни. Ему казалось забавным то, что произошло. И тогда я решила, что не оставлю этого так. Что я разрушу вашу жизнь, как вы разрушили мою, чтобы вам было так же плохо, как было мне. А поскольку выше всего вы ставили ваше дело, что ж – я стала помогать вашим врагам.

Робер де Ларсак вздохнул. По правде говоря, он находился в большом затруднении.

– Все это чрезвычайно поучительно, – проговорил он, – но посудите сами, чего вы добились, ваша светлость? Человек, который убил вашего мужа, жив и здоров, равно как и его секундант мсье де Флавиньи. Дюнкерк мы возьмем уже завтра. Должен признаться, это была неплохая мысль – открыть шлюзы, но своим поступком синие навредили себе едва ли не больше, чем нам. Так что все ваши усилия были напрасны. Да, вы смогли ввести нас в заблуждение на несколько дней, но теперь-то мы знаем правду и знаем, что в Дюнкерке почти нет людей для защиты. Хотя гражданин Ош неплохо сражался, вынужден отдать ему должное, – добавил Ларсак. – Пожалуй, я изменю свое решение и, когда он мне попадется, все-таки прикажу его расстрелять.

– Хорошо бы расстрелять их вместе, – вмешалась Тереза. – Вы, кажется, забыли, что мы собрались здесь, чтобы судить эту особу за то, что она сделала. Может быть, она не шпионка, но она раз за разом предавала нас!

– Никакого суда не будет, – вмешался Арман. – У нас нет прав судить эту женщину.

– О! – вырвалось у Терезы. – Я всегда замечала, Арман, что вы к ней неравнодушны! И что, мы просто простим ее и отпустим? Вы, кажется, забыли, что Анриетту только что похоронили!

– Оставьте мою жену! – вспылил Себастьен. – Анриетта погибла из-за несчастной случайности! В ее смерти никто не виноват!

– Да, но эта жалкая особа сделала все, чтобы провалить дело, за которое ваша жена была готова отдать жизнь! – крикнула Тереза. – Разве не так? Разве я не права?

Но Себастьен только упрямо мотнул головой.

– Моя жена умерла. Довольно! Не нужно больше смертей!

– А я не согласен, что мы не имеем права ее судить, – тотчас же поддержал свою подругу Оливье.

– Еще бы, – бросил Арман, – ты же сам только что признался, что хотел бы, чтобы она умерла!

– А ты хотел помочь ей бежать! Я же отлично помню, что ты хотел ее предупредить, когда мы пришли за ней!

– Наш Арман не выносит, когда мучают женщин, – с издевкой напомнила Тереза. – У него чувствительное сердце.

– Если говорить откровенно, – вмешался Ларсак, – то в мирное время мы бы не имели права судить эту даму. Но в военное время вступают в силу другие законы.

– Прекратите, Ларсак, – сердито проговорил Никола де Флавиньи. – Послушать вас, так можно казнить человека, женщину к тому же, за то, что она любила другого. – Он повернулся к Амелии. – Я помню ваше лицо, когда я начал говорить о той дуэли. Если бы я только знал!..

– Ого, – раздумчиво заметил Ларсак, – кажется, мнения разделились. Я, Арман и госпожа маркиза за суд, а шевалье де Бельфор, мсье де Флавиньи и мсье де ла Трав – против.

– Никакой судь не будеть, – донесся уверенный голос от двери, произносивший французские слова с чудовищным акцентом.

И все присутствующие увидели на пороге Бэйли, который стоял, покачиваясь на носках, и с интересом ждал, когда они закончат свою беседу.

– Прошу прощения, сударь, вы о чем? – насторожился Арман.

– Этот госпожа, – пояснил Бэйли, кивая подбородком на Амелию, – ввести в заблуждение его светлость герцог Фредерик. Поэтому только герцог Йоркский иметь право принять решений, как ее наказать. Все ваши сведений очень интересен, и я уверен, что герцог пожелает вас выслушать. Он займется этот дел сразу же после взятий Дюнкерк. Да!

И, довольный тем, что сумел произнести столь длинную речь почти без ошибок (как ему казалось), он достал платок и вытер им лоб.

– И что со мной будет, сэр? – спросила Амелия по-английски.

Поняв, что ему не надо говорить по-французски, коротышка оживился еще больше.

– Это мне неизвестно, миледи. Но могу вас заверить, что шпионов герцог карает весьма сурово. Полагаю, вы сумеете убедить его, что действовали по принуждению или по какой-либо другой весомой причине. Иначе это весьма, весьма расстроит герцога, а когда он расстроен… – Бэйли улыбнулся и развел руками.

– Никто меня не принуждал, – ответила Амелия. – Я действовала сама.

– Боюсь, герцог этого не поймет, – спокойно промолвил Бэйли и обернулся к остальным присутствующим. – Господа, и вы, мадам маркиз, прошу вас выйти отсюда. Служанка этот дама может остаться. У двери комнаты я поставил часовой, чтобы дама и ее служанка не мог уйти куда вздумается. От имени герцог Йоркский, господа, я благодарить вас за содействий. – И он сердечно улыбнулся.

Пока в онскотском замке проходил этот импровизированный процесс, в Дюнкерке синие солдаты, которым кое-где приходилось передвигаться по щиколотку в грязной воде, таскали на укрепления булыжники из разобранной мостовой и мешки с песком, чтобы заполнить бреши, сделанные накануне англичанами. Ош верхом на лошади объезжал укрепления, отдавал приказы и справлялся о состоянии духа солдат. Но лицо его было мрачно, и две тонкие морщинки то и дело прорезали переносицу.

– Ядер нет, – доложил Франсуа, вытирая рукавом лоб. Он наравне с простыми солдатами таскал мешки, укрепляя стену.

– Три ящика вам подвезут, – сказал Луи. – Я приказал полностью эвакуировать форт Рисбан и форт Луи, оружие и солдаты оттуда скоро будут в городе. Мы оставляем побережье.

– А форт на юге? – спросил Франсуа.

– Там все затоплено, потому что дамба на канале не выдержала, – объяснил генерал. – Англичане не рискнут снова штурмовать с юга, а в этих обстоятельствах форт и мне не нужен.

Франсуа восхищенно покрутил головой.

– И все-таки это здорово, – сказал он. – Ты был готов затопить город, но не сдать его. У меня бы духу не хватило принять такое решение, честно.

– Я что, по-твоему, варвар? – буркнул Луи. – Мне что, не жаль людей? Я же сначала все изучил. Открыть шлюзы – эта мера была хороша для того, чтобы устрашить нападающих. А вода поднялась всего на несколько футов, так что в городе никто не погиб. Ну, на первых этажах кое-где стало сыро, но до центра города вода даже не дошла. – Он повернулся. – Кстати, мне надо навестить кое-кого.

У Франсуа было ощущение, что он знает, кто этот кое-кто. Во всяком случае, удивляться он не стал.

– Погоди, генерал, – окликнул он Оша. – Мост через канал разрушен ядрами, надо ехать в объезд. Я тебе покажу безопасную дорогу.

Он оставил вместо себя помощника наблюдать за тем, как восстанавливают стену, и вместе с Ошем поехал на улицу Королевы.

При виде пробоины от ядра, зиявшей во втором этаже «Золотых ворот», Луи изменился в лице.

– А, да, – спохватился Франсуа. – Вчера ночью одна гражданка в доме зажгла свет. Она ребенка ждала, может, ей плохо стало, не знаю… Но англичане стали стрелять, и одно их ядро угодило в дом.

– Кто-нибудь погиб? – мрачно спросил Луи.

– Только она сама.

Луи соскочил с лошади и, обойдя дом, зашел с черного хода. В кухне царил форменный разгром. Под распахнутым настежь шкафом жался к стене кот хулиганской наружности, которого Луи несколько раз видел прежде возле дома. Заметив генерала, Разбойник жалобно мяукнул и сделал к нему движение. Кот хромал на одну лапу – когда Амелию увозили, Разбойник попытался вцепиться Оливье в ногу, но тот просто отшвырнул его.

– Черт возьми, – мрачно сказал Луи, – что тут произошло?

– Не знаю, – ответил Франсуа.

Они вышли к лестнице, и тут Луи увидел седовласого гражданина лет семидесяти, который рысцой бежал вверх по ступеням.

– А ну стой! – заорал Ош и кинулся следом за Кристофом.

Но старик прибавил прыти и скрылся из виду. Ругаясь на чем свет стоит, Ош побежал следом за ним и распахнул первую попавшуюся дверь.

Он и сам не знал как, но он сразу же понял, что это была комната Амелии. При его появлении толстая старая служанка, которая рылась в комоде, отпрянула с испуганным лицом. В руках у нее был ворох женских тряпок.

– Где хозяева? – рявкнул Ош. – Отвечай!

Эмма залепетала, что хозяйку только похоронили… а хозяин поседел… а потом прибежали англичане и всех увели с собой. И Себастьена, и кухарку, и еще эту… белошвейку.

– Амелию? – Ош дернул щекой. – Вещи на место положи.

Эмма поколебалась, но нехотя вернула вещи на место.

– Я могу идти? – пробормотала она. – Я слежу за домом, когда хозяев в нем нет. Я уже много лет, гражданин генерал…

– Стой, – сказал Франсуа внезапно. – Что это у тебя в левой руке?

Это оказалось дорогое ожерелье, украшенное зелеными камнями. Луи поглядел на Эмму так, что она попятилась.

– Что еще ты украла, дрянь?

В глазах старухи мелькнула ненависть, но она все же вернула кольцо с изумрудом, которое рассчитывала продать знакомому ювелиру.

– А серьги где? – спросил Луи.

Проклиная про себя ненасытную алчность республиканцев, которые сами грабили, а другим не давали, Эмма вернула драгоценность, которую до появления синих успела спрятать в карман.

– Пошла вон, – сказал Луи. Он не был грубияном, но сейчас его так и подмывало врезать ей как следует.

Эмма удалилась, чтобы излить душу Кристофу, который успел прибрать к рукам пачку фальшивых ассигнатов и теперь, дрожа, ждал на чердаке, чем закончится визит незваных гостей. В комнате Амелии Луи сел на кровать, сложил возле губ руки и о чем-то мрачно задумался.

– По-моему, все просто, – нарушил молчание Франсуа. – Пришли друзья хозяина и увели ее с собой.

– А если они узнали, что она нам помогала? – возразил Луи.

Разбойник, хромая, вошел в дверь, нерешительно покосился на людей, но все же подошел к Луи и потерся головой о его ногу.

– Возьми кота, – сказал Ош, поднимаясь с места. – Надо будет забрать ее вещи. Если она вернется, милые слуги их точно не отдадут.

Вещей оказалось немного – несколько платков, пара платьев, книга на немецком, напечатанная затейливым готическим шрифтом, крошечный флакон духов, веер, шаль и украшения, которые генерал отнял у Эммы. У Луи создалось впечатление, что Эмма уже успела кое-что стащить для себя, но при мысли, что опять придется иметь дело со старухой, он почувствовал такую гадливость, что у него аж скулы свело.

Ему стало интересно, что за книгу Амелия возила с собой. Он открыл том, но тут на пол упал сложенный вдвое листок, который был спрятан между страниц. Луи наклонился и подобрал его. Это оказался рисунок карандашом, на котором был изображен молодой человек, светловолосый, с приятной улыбкой. На обороте рукой Амелии была сделана короткая надпись по-немецки, но Луи не знал языка и не смог ее прочесть.

…Весь вечер и часть ночи Луи объезжал город, подбадривал, отдавал приказы, проверял, все ли готово к обороне. Разведчики доносили о движении в лагере врага, и Ош понимал, что вскоре ему придется иметь дело с серьезной атакой врага. В третьем часу ночи он лег на кровать, накрылся плащом и уснул, приказав в случае чего немедленно разбудить его. Через несколько часов он проснулся оттого, что его тряс за плечо денщик Юбер, и лицо у Юбера было такое, что Ош мгновенно понял: произошло что-то ужасное.

– Мой генерал, – пролепетал Юбер, – часовые… они донесли… – Он собрался с духом и наконец выпалил: – Корабли!

Луи сбросил плащ, поднялся на ноги, взял подзорную трубу и подошел к окну, из которого открывался отличный вид на пролив.

Поднималось солнце, и хмурое море, окутанное туманной дымкой, преображалось на глазах. Но не красоты восхода в это мгновение волновали Оша, а военные корабли, которые шли по направлению к городу, рассекая волны. В утреннем тумане нельзя было сказать с уверенностью, но, судя по всему, кораблей было никак не меньше пяти.

Луи сразу же понял, что это значит. Форт Рисбан оставлен по его собственному приказу, и больше никто не защищает их от нападения со стороны моря. Вновь прибывшие английские корабли соединятся с теми, что еще стоят возле Дюнкерка, и организуют высадку, после чего город будут штурмовать уже с трех сторон – севера, запада и востока. С юга не подобраться, там земля затоплена, но в данных обстоятельствах это уже не имело никакого значения.

Он оглянулся на Юбера и увидел на лице этого простого парня отражение своих собственных чувств. Все пропало. Он не отстоит город – не отстоит, потому что у него не хватает людей и почти нет пороха и ядер. Он сделал все, что мог, но этого все равно оказалось мало. Англичане уже завладели Тулоном, теперь на очереди Дюнкерк.

Его охватила такая страшная тоска, какой он не ощущал никогда в жизни. Очевидно, правы те, кто называл его жалким сержантом и бывшим конюхом; права была и Ева, которая сказала, что мундир не превращает кого попало в генерала. Он взялся не за свое дело – и потерпел заслуженное поражение. Да, у него достаточно оправданий, но сам-то себя он оправдывать не желал. Победа есть победа, поражение есть поражение. Все остальное в конечном итоге не имело никакого значения.

Корабли вышли из полосы тумана, и теперь было заметно, что их никак не меньше десятка. Машинально Луи поднес трубу к глазу. Ветер раздувал паруса, чайки реяли над мачтами, оглашая море своими пронзительными голосами записных сплетниц.

А потом на переднем корабле подняли флаг, который развернулся и заплескался по ветру. Он был полосатый, сине-бело-красный, и как две капли воды походил на флаг Французской республики. В следующее мгновение корабль обернулся огненным смерчем и из всех орудий ударил по находившемуся ближе всех английскому кораблю, который сторожил Дюнкерк.

Глава 9

– Отпусти! – жалобно взвыл гражданин Кассандр. – А-а! Генерал, ты сейчас меня задушишь!

Однако Ош не желал его отпускать. Напротив, он стиснул священника покрепче и рассмеялся.

– Ты с ума сошел? – рассердился Кассандр. – Так и кости сломать можно!

– Ладно, ладно, – сказал Ош, выпуская его. – Мы уж думали, ты попал в плен и не вернешься.

– Меня и правда схватили, – признался священник, – но потом отпустили. Кроме того, англичане дали мне отличную лошадь, чтобы бедный священник, враг синих, мог спокойно добраться к своим родственникам. Лошадь я загнал, но благородное животное пало во имя республики. Труднее всего было добиться помощи от наших сразу же, а не через неделю или месяц. Я орал, уговаривал, грозил и, кажется, приобрел себе больше врагов, чем за всю предыдущую жизнь. Зато я смог доставить тебе по морю боеприпасы, пушки, людей и еду.

– Ты молодец, Кассандр, – искренне сказал Ош. – Своим появлением ты просто спас нас. Теперь я уверен, что у меня хватит сил отбить любую атаку.

– Так, – объявил священник. – Сначала я хотел бы узнать, что случилось в городе за время моего отсутствия. А затем мы займемся англичанами. – Он понизил голос. – Ушар получил приказ – идти на герцога Йоркского. Теперь ему некуда деться.

– А почему он медлил раньше?

Кассандр пожал плечами.

– Секрета тут никакого нет. У него тридцать тысяч солдат, из которых две трети – необстрелянные олухи последнего набора. А у герцога Йоркского в два раза больше сил, и это вовсе не новые рекруты. Кроме того, Ушар по природе осторожен и не любит лезть на рожон. – И без перехода: – У тебя мрачный вид, мой мальчик. Что-нибудь случилось?

– Нет, – коротко ответил Луи, – ничего.

Кассандр не стал настаивать. «Я не я, – подумал он, – если тут не замешана эта зеленоглазая лжеграфиня, которая морочит нам головы». Впрочем, у него оставалось слишком много важных дел, чтобы он стал задерживаться на этой мысли.

Шестого сентября генерал Ушар атаковал английские войска, и одновременно из Дюнкерка совершили вылазку несколько тысяч человек под командованием Оша. Попав между двух огней, англичане были вынуждены снять осаду и отойти. Французская армия уверенно наступала, оттесняя противника к границе.

На следующий день Ушар держал со своими офицерами военный совет, на котором присутствовал также представитель Конвента, присланный вместо погибшего Жюльена Равенеля. Хотя французская армия оттеснила противника, ничего еще не было решено окончательно, и следовало выработать план военных действий. Мнения на совете разделились: офицеры не хуже генерала знали, что силы противников неравны, и понимали, что одно крупное поражение может им дорого обойтись. Ушар предложил остаться на оборонительных позициях; представитель Конвента, по профессии акушер, не хотел ничего об этом слышать и настаивал на немедленной атаке. Ош хмурился и покусывал суставы пальцев. Ему тоже больше по душе было нападать, чем обороняться, но он понимал ответственность, которая лежала на главнокомандующем, и причины, которые заставляли его настаивать на осторожных действиях.

– Снять осаду с Дюнкерка – полдела! – кричал акушер. – Нужно разгромить армию врагов нашей родины, чтобы отбить у них охоту еще раз наведаться к нам!

– Это все слова, – отмахнулся старый знакомый Терезы генерал Журдан. – Реальность, гражданин, такова, что у нас вдвое меньше людей, чем у них.

– Каждый француз стоит пяти англичан! – в запальчивости объявил акушер.

– Надо же, а я знаю таких, которые ни гроша не стоят, – отозвался его собеседник.

Офицеры рассмеялись. Акушер вздрогнул и покраснел.

– Англичане стянули свои силы в Онскот. Вот там мы и должны нанести удар!

– Простите, гражданин, – вмешался Ушар, – вы разбираетесь в военном деле?

Акушер не разбирался ни в чем, кроме своего ремесла, но во времена всеобщего равенства некоторые люди разделяют убеждение, что каждый может все, независимо от наличия или отсутствия таланта. Однако вопрос главнокомандующего требовал ответа.

– Не стоит разбираться в военном деле, чтобы понимать его суть, – вывернулся депутат.

Кассандр, сидевший рядом с Ошем, поморщился. Священник терпеть не мог дураков, и тем более – дураков навязчивых. Он еще раз горько пожалел, что брата больше нет в живых. Жюльен умел обращаться с людьми, не восстанавливая их против себя, его уважали и генералы, и простые солдаты. Он бы сумел найти к Ушару подход – без патетических фраз и без ненужных угроз.

– Что ж, прекрасно, – объявил Ушар, улыбаясь, что в сочетании с его шрамами производило жутковатое впечатление. – Тогда я готов уступить вам место главнокомандующего.

Услышав хохот присутствующих, акушер не то что покраснел, а прямо-таки побагровел.

– Должен вам напомнить… – забормотал он. – У меня есть власть! Я могу смещать генералов… – он увидел глаза Ушара, которые смотрели на него в упор, и смешался. – Я имею право делать вам замечания… следить за тем, как выполняются указы Конвента.

– Вы приказываете, чтобы мы напали на Онскот? – прямо спросил Ушар. – При том, что у нас не слишком много сил и что наши рекруты еще плохо обучены? Вы этого требуете?

– Я не отдаю вам приказы, – нахохлился акушер. – Делайте как считаете нужным, вы сами будете нести ответственность за ваши решения.

Ушар повел своими широкими плечами.

– Если бы у нас были точные сведения о расположении английских войск в Онскоте и вокруг него, я бы не стал колебаться. Но все, что мы знаем, это то, что англичане подготовили отличные редуты и как следует укрепились. Лезть в драку, не зная, что именно нас ждет, может быть, и признак отваги, но лучшая отвага та, которая употребляется с умом. Пока мы остаемся на прежних позициях. – Он обвел взглядом присутствующих. – Возражений нет?

Никто не возражал, и офицеры и генералы потянулись к выходу.

Ош чувствовал некоторое разочарование. Он надеялся принять участие в военных действиях, но, раз предполагалась оборонительная тактика, его помощь, судя по всему, не требовалась. Он как раз думал над тем, вернуться ли в Дюнкерк, где он оставил вместо себя Франсуа, или подождать, когда к нему подошел генерал Журдан.

– Слышь, генерал… Мои кавалеристы только что взяли человека, точнее, он сам к ним пришел. Он говорит, что у него важные сведения, но он хочет говорить только с тобой.

Кассандр, услышав эти слова, подошел к генералам.

– Это женщина? – быстро спросил Луи.

– Кхе, – кашлянул в кулак Журдан, – я бы так не сказал.

– Ладно, – вмешался священник, – ведите его сюда.

И вскоре на пороге появился солдат в синей форме, впереди которого шел Арман де Бельфор. От Журдана не укрылось, что Луи, завидев пленника, нахмурился.

– Хм, – уронил Кассандр. – Шевалье де Бельфор!

Арман скользнул взглядом по его лицу, тотчас же вспомнил, где его видел, и усмехнулся.

– Не знал, что вы воюете на стороне синих, святой отец, – сказал он. – Хотя, если честно, мне все равно. Вы позволите?

Он сел за стол. Луи, поколебавшись, устроился напротив. Кассандр отошел к окну, а Журдан, которому было страсть как любопытно, что все это значит, остался возле дверей, отослав солдата.

– Вы хотели говорить со мной, – сказал Луи. – Зачем?

– Затем, что я хочу сдать вам Онскот, – последовал спокойный ответ.

Кассандр открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал и удержался. Разумеется, это была ловушка, но ему было интересно знать, что же последует дальше.

– В каком смысле – сдать? – спросил Луи.

– В прямом. Я знаю, что вы хотели бы захватить это место, но англичане успели отлично подготовить его для обороны. Я готов рассказать вам все, что знаю, чтобы облегчить вам штурм.

– И зачем вы это делаете?

Арман откинулся на спинку стула.

– Исключительно по личным причинам, – сказал он после паузы. – Только не думайте, что меня прельщают ваши хваленые республиканские добродетели. Потому что люди вовсе не свободны, не равны друг другу по талантам, внешним и моральным качествам, и могут считаться братьями только применительно к своим близким.

Луи поймал себя на том, что нервно покусывает суставы пальцев, и убрал руку.

– Вы ее видели? – спросил он напрямик.

– Да, – ответил Арман, не выказав ни малейшего удивления. – То, что она находится у них в плену, и является причиной моего желания помочь вам. А попала она в плен только потому, что помогала вам.

Тут Кассандр поглядел ему в лицо, понял, что шевалье не шутит, что отныне у французской армии появился шанс, и отбросил последние колебания.

– Мы вас слушаем, – сказал он необычайно вежливо и даже добавил: – сударь.

Арман потер щеку.

– Если вас не затруднит, я хотел бы получить лист бумаги и перо, – проговорил он. – Мне проще нарисовать всю диспозицию, чем долго ее объяснять.

…Утром 8 сентября Амелия проснулась от звуков выстрелов, которые доносились откуда-то из-за города. От Бэйли Амелия уже знала, что Онскот укреплен так, что занять его французам невозможно, поэтому она просто повернулась на другой бок и попыталась заснуть снова, но не тут-то было. Выстрелы вскоре переросли в ожесточенную канонаду. Все указывало на то, что завязался нешуточный бой. Амелия слышала топот на лестнице, приглушенные ругательства и команды, которые отдавали английские офицеры. По восклицаниям, которые время от времени доносились до нее, она узнавала, что французы не продвигаются, но и не отступают, что огонь с обеих сторон ведется убийственный, но пока неясно, у кого перевес. Время катилось за полдень, Амелия сидела возле окна, пытаясь уловить смысл происходящего, но оттуда было плохо видно, что творится на равнине, потому что деревья загораживали обзор. Потом во двор замка ворвался вестовой, крича, что два генерала, командующие наступлением, уже ранены и что французы скоро должны отойти. Однако огонь не стихал; никто не хотел сдаваться и никто не собирался отступать.

Журдан был ранен; Кассандр наскоро накладывал ему повязку возле какой-то изгороди, за которой прятался бледный от ужаса депутат Конвента. Акушер наблюдал за битвой, но не осмеливался вмешиваться в ее ход.

– Все пропало, – плаксиво причитал он, – все пропало, мы погибли!

– Во французском языке нет такого слова, – отрезал священник. Он проверил повязку и ободряюще улыбнулся генералу.

– У них в Онскоте в два раза больше народу, чем у нас! – простонал акушер, теряя голову. – И где Ушар? Что он делает?

– Готовит штыковую атаку, – ответил Журдан, блестя глазами.

Акушер оторопел.

– В-вы пойдете в штыковую атаку? – прошептал он.

– Да, – просто ответил Журдан. – Или мы возьмем этот чертов городишко, или здесь будет моя могила, третьего не дано.

К ним подъехал Ош, ведя в поводу лошадь Журдана.

– Ты готов? – крикнул Луи. – Тогда поехали!

Через несколько минут Амелия услышала крики и увидела бегущие по направлению к замку фигуры в красном.

– Они взяли приступом редут! – кричал бежавший впереди солдат. – Французы взяли редут! Они вошли в Онскот!

– Теперь они запрутся в этом замке, – прошептала Ева.

Но Амелия только покачала головой.

– Этот замок просто дом без рва, без укреплений, без ничего. Он долго не продержится. Хотя, наверное, они оставят в замке часть гарнизона, чтобы выиграть время и отступить. – Она осмотрелась. – Помоги-ка мне забаррикадировать двери. И не подходи к окну.

Стрельба шла уже в нескольких улицах отсюда, но гораздо более вяло. Все до смерти устали – как французы, которые по трупам врагов вошли в город, так и англичане, которые имели все основания рассчитывать на победу, но тем не менее потерпели поражение. Из окна Амелия увидела, как герцог Йоркский со своим штабом покидает замок, наскоро отдав несколько распоряжений. Вслед за ним скрылись несколько генералов и маршалов. Двери замка захлопнулись, и английские солдаты заняли позиции в окнах и на крыше, готовясь прикрыть отход своих командиров.

…Луи подъехал к Ушару, который стоял возле взятого редута, глядя на убитых солдат в синих и красных мундирах.

– Генерал, – сказал Луи, вытирая кровь с лица, – Онскот наш!

– Да, но какой ценой, – угрюмо проговорил Ушар, – какой ценой…

– Замок на Фюрнской улице еще не захвачен, – напомнил один из офицеров. – Внутри остались английские солдаты, и похоже на то, что они будут сопротивляться.

Ушар сощурился.

– Этот тот самый замок, где полтора месяца заседал герцог Йоркский со своими прихвостнями? Плевать на него. Подтащите поближе орудия и разнесите его из пушек.

– Нет! – вырвалось у Луи. – Нет, только не это! – Он знал от Армана, что Амелию держат в замке.

– Выполняйте мой приказ, молодой человек, – уже сердито сказал главнокомандующий.

Луи хотел спорить, убеждать, настаивать, но тут, по счастью, появился взбудораженный акушер. Поняв, что республиканцы одержали победу, он уже прикидывал в уме, какими словами распишет в донесении Конвенту свою великую роль, и прежде всего стал требовать от Ушара, чтобы тот немедленно стал преследовать отступающих англичан.

– Вот как? – вскинулся генерал. – При тех потерях, которые мы понесли, штурмуя эти проклятые редуты? Да у меня раненых несколько тысяч, а про убитых я вообще молчу! Идите вы в ж… со своими указаниями, гражданин!

Акушер покраснел, побледнел, замигал глазками, попытался возвысить голос… Тщетно: главнокомандующий и слышать ничего не хотел. Впрочем, споря с депутатом, он забыл о своем приказе расстрелять замок из пушек, и Луи решил воспользоваться этим.

Наступила ночь. В одной из комнат замка Оливье де Вильморен стоял и смотрел на черное знамя с надписью золотыми буквами: «Французское дворянство». Никола де Флавиньи и Себастьен де ла Трав ушли вместе с герцогом Йоркским, Робер де Ларсак находился на редуте и, наверное, был уже мертв. Теперь в замке оставались несколько сотен солдат, и в качестве командиров – он сам и Бэйли.

Тереза подошла к Оливье и стала с ним рядом, глядя на знамя.

– Я же просил тебя уйти, – сказал он негромко.

– Я тебя не брошу, – упрямо возразила она. – В городе теперь гораздо тише, как думаешь, что делают синие?

– А тут нечего думать, – ответил Оливье. – Англичане отступали в спешке, бросив пропасть всякого добра. Конечно, синие все прибрали к рукам. – Он вздохнул. – Где Арман?

– Его нигде нет. Он куда-то пропал еще вчера. – Она поколебалась. – Думаешь, он мог нас предать?

Оливье ничего не ответил. Тереза посмотрела на него и двинулась к дверям, но на полпути задержалась возле стола, на котором виконт разложил заряженные пистолеты и ружья, готовясь к обороне замка, и незаметно взяла один пистолет.

– Куда ты? – спросил Оливье, когда она была уже у дверей. – Это вовсе не женские игрушки. Положи пистолет на место.

– Я хочу убить эту дрянь, – решилась Тереза. – Она до сих пор в той комнате, в которую ее посадил Бэйли. Это из-за нее мы все потеряли!

– Черт, – усмехнулся Оливье. – Я совсем о ней забыл. – Он подошел к столу и взял с него еще один пистолет. – Подожди, я пойду с тобой.

Глава 10

– И захвачено у врага, – диктовал Кассандр акушеру, – 21 осадное орудие.

Акушер кивнул и, зевая, написал в отчете Конвенту: «41». Священник покосился на него, но ничего не сказал.

– 3000 ядер, – продолжал он. Акушер зевнул еще шире и написал: «6000».

– 400 бочек с порохом. – Бочки тоже на бумаге волшебным образом удвоились. – А также ружья, седла, лопаты… – Кассандр немного подумал и объявил: – в огромном количестве.

За окнами была глубокая ночь, но тем не менее до священника и депутата доносились визгливые звуки скрипок. В соседнем трактире солдаты танцевали и веселились, радуясь, что остались в живых.

Дописывая фразу, акушер зевнул так широко, что Кассандр увидел его нёбо.

– Ладно, – сжалился священник. – Остальное допишем завтра.

Шатаясь на ходу от недосыпания, депутат удалился. На лестнице его едва не сшиб Ош, который спешил куда-то; однако, едва он захотел выйти из дома, как железная рука Кассандра поймала его за локоть.

– Стой! Ты куда?

– А тебе обязательно знать? – проворчал молодой человек.

– Я и так знаю, куда тебя несет на ночь глядя, – объявил Кассандр. – Держу пари, в замок, где томится в неволе некая особа. – Он вернулся к столу, заткнул за пояс два пистолета и подошел к генералу. – Черт с тобой. Пошли!

– Журдан лежит в постели, – объяснил Ош, когда они вышли из дома. – Его снова ранили, когда он шел на редут, ведя солдат за собой. Но он не отказался дать мне несколько десятков человек. Плюс мои люди, в которых я уверен, да еще нападение ночью, которое застигнет их врасплох… Кстати, нам надо захватить с собой еще одного человека. Он знает, как устроен замок, и знает, где ее держат.

…В замке Ева подняла голову, прислушиваясь. Кто-то еле слышно поскребся в дверь.

– Амелия, – прозвучал глухой голос Оливье, – откройте!

– Не отвечай, – шепнула молодая женщина служанке. Но стук повторился, на этот раз настойчиво.

– Мы продержимся тут месяц, и за это время вы околеете с голода! – крикнул Оливье, теряя самообладание и пиная дверь.

– Ну и пусть, – насмешливо ответила Амелия по-немецки. – Вам-то что за печаль?

В ответ Оливье выстрелил в дверь на уровне ручки.

– Открой дверь! – закричала Тереза. – Все равно мы вытащим тебя оттуда!

– Не открою!

– Что, боишься? – закричала маркиза, выведенная из себя.

– Конечно, – крикнула Амелия, – потому что ваша красота разит наповал!

Тереза стала топать ногами и ругаться. Оливье поглядел на дверь, обшитую дубом, вздохнул и вызвал солдат.

– Выбивайте дверь, – велел он. – Да поживее!

Услышав частые удары, от которых приставленная к двери кровать стала шататься, Ева побледнела и вцепилась в рукав Амелии. Дернувшись, та высвободилась и взяла со стола тяжелый канделябр.

Поняв, что выбора у них нет, Ева схватила серебряный поднос. Дверь наконец дрогнула и слетела с петель.

Солдат, первым ворвавшийся в комнату, получил по голове канделябром и упал. Второй от греха подальше предпочел отступить, но тут в дело вмешался Оливье де Вильморен. Он сумел перехватить руку Амелии, однако Ева вероломно напала на него сзади и приложила его подносом по голове.

– Довольно! – крикнула Тереза, беря ненавистную соперницу на мушку.

И в то же самое мгновение до них донесся грохот пушечного выстрела.

Под покровом ночи люди Луи установили напротив замка пушку из числа захваченных, и одного выстрела оказалось достаточно, чтобы проделать в воротах дыру. Республиканцы бросились на приступ, англичане, засевшие в замке, стали отстреливаться.

Воспользовавшись моментом, Амелия схватила Еву за руку и бросилась бежать из комнаты. Коридор, еще коридор, но вот навстречу бегут солдаты в красных мундирах, на ходу заряжая ружья, и Амелия со служанкой вбегает в первую попавшуюся дверь. Перед ними открывается какой-то просторный зал с портретом английского короля на стене и огромным столом, крытым бархатной скатертью. На скатерти сиротливо стоит блюдечко с овсяным печеньем.

– Нам надо спрятаться! – кричит Амелия, но в дверях уже видна Тереза, которая дышит местью. Маркиза выстрелила в Амелию, но промахнулась.

Амелия, таща за собой Еву, выбежала в другую дверь. Ступеньки, ступеньки, снова какой-то коридор, где мечется и заливается лаем короткошерстая белая собачонка. Не замок, а черт знает что!

– Сударыня, – стонет Ева, – я не могу так быстро бежать! Ах! У меня сейчас сердце лопнет!

– Глупости, Ева! – кричит Амелия. – Умереть может всякий, но выжить способен далеко не каждый!

Она и сама не знает, откуда к ней пришла эта нелепая фраза. Но Ева подбирает юбки, чтобы было удобнее бежать, и больше не жалуется. Какая-то комната с запахом солдатских ног, еще одна, огромная лестница… и, сбежав по ней, Амелия падает прямо в объятья Луи, который только что ворвался в замок во главе своих солдат.

– Ты жива! – кричит он. – Боже мой, ты жива!

– Луи! – кричит Амелия. Она только что заметила Оливье де Вильморена, который стоит наверху лестницы с пистолетом в руке. Еще мгновение, и дуло пистолета смотрит прямо на них.

Оттолкнув Амелию, Луи успел закрыть ее собой, но пуля попала ему в грудь, и он упал.

– Хоть одной сволочью будет меньше, – процедил виконт сквозь зубы.

Но тут он увидел среди нападающих Армана, который рвался прямо на него, и прицелился. Бесполезно: единственная пуля была уже истрачена.

Выхватив шпагу, Арман де Бельфор кинулся на своего лучшего друга. Оливье отскочил и достал свою. Кипя яростью, Арман погнал его наверх.

Кассандр подбежал к Амелии, увидел, что Луи мертв, и хотел отвести душу в крепком ругательстве, но тут его внимание отвлекло лицо кудрявой женщины с кошачьими глазами и свежим шрамом. Кассандр отлично знал, кто она такая. Забыв обо всем на свете, он бросился за его обладательницей.

Арман загнал Оливье в узкий коридор, где было тяжело фехтовать, но тут виконт провел обманный прием и вырвался, поменявшись с Арманом местами. Нырнув, шевалье рассек ему плечо. Выругавшись, Оливье отступил, и Арман изловчился и приложил его гардой по лицу. Однако виконт не собирался сдаваться: он дважды полоснул противника и отступил к залу, где хранились знамена. Арман бросился за ним, но Оливье опередил его и схватил со стола заряженный пистолет. Он повернулся, чтобы выстрелить в противника, но споткнулся о древко какого-то черного знамени и упал. В следующее мгновение шпага Армана пронзила его насквозь.

– Прощай, друг, – проговорил шевалье.

Бой в замке продолжался; солдаты сражались уже в саду, один из них получил пулю в голову и упал в колодец. Едва дыша, чувствуя, как кровь из ран струится по одежде, Арман вернулся к Амелии и уже издалека увидел, что Луи, чья голова лежала у нее на коленях, открыл глаза и улыбается. Он пошарил рукой на груди и достал золотую монету.

– Вот, – сказал он, улыбаясь. – Это твоя счастливая монета. Она уже не первый раз спасает мне жизнь.

Видя, как Амелия расплакалась и обняла Луи, Арман почувствовал себя так, словно на него обрушились небеса. Он встретил сочувственный взгляд Евы и отвел глаза.

К утру Онскот был полностью освобожден от сил противника; те англичане, которые не погибли и не успели отступить, сдались в плен. Что касается Луи, то он куда-то скрылся, – как говорили некоторые, отдохнуть после тяжелого дня. В отличие от него Кассандр отдыхать не собирался. Он занялся задержанным графом Бэйли, а потом велел привести к себе некую особу, которую сам захватил в плен. Тереза, которая надеялась, что синие на сей раз ничего не сумеют поставить ей в вину, держалась просто и почти смиренно. По ее версии, она сопровождала брата, которого убили при штурме. Она очень сожалеет о его смерти и никогда не сумеет утешиться. Однако странное дело – чем больше она разглагольствовала о погибшем брате, тем жестче становился взгляд ее собеседника.

– К сожалению, я не смогу вас отпустить, – сказал наконец Кассандр. – Ваше поведение не внушает мне никакого доверия. – И он улыбнулся такой улыбкой, что Тереза, хоть она и отчаянно храбрилась, все же затрепетала.

– Я готова на все, чтобы заслужить ваше доверие! – объявила она. – Я могу рассказать вам, если вы хотите…

Кассандр вежливо выслушал ее предложение и покачал головой. Все данные, которые она могла привести, либо устарели, либо были уже ему известны.

– Боюсь, вы ничем не можете мне помочь, госпожа маркиза, – сказал он.

Тереза вздрогнула: она ни слова не сказала ему о своем титуле.

– Так вы знаете… Принцесса сказала вам?

– Какая принцесса? – неосторожно спросил священник.

– Та, которая… – начала Тереза и умолкла.

Священник распрямился на своем стуле.

– Вы говорите о той, которая называет себя Амелия фон Хагенау?

– Да, – решилась Тереза. – И мне все известно о том, кто она такая. Она сама призналась. Но если вас интересуют эти сведения, – она подалась вперед, – я должна иметь гарантии, что вы отпустите меня. Если вы поклянетесь на Библии, что не причините мне вреда, я, так уж и быть, все расскажу вам об этой зарейнской принцессе.

Кассандр вздохнул. Соблазн положительно был слишком велик.

– Почему именно на Библии? – спросил он.

– Я знаю священников, – ответила Тереза. – Такую клятву вы не нарушите никогда.

– В самом деле? И откуда же вы их знаете?

Тереза с вызовом улыбнулась.

– У меня был любовник священник.

– Да, некоторые дамы думают, что это лучший способ приблизиться к Богу, – со смешком промолвил Кассандр. – Только они заблуждаются. – Он шевельнулся и извлек из кармана Библию в потрепанной обложке. – Хорошо. Я клянусь на этой книге, что не причиню вам вреда и отпущу вас. Вы довольны?

Тереза поглядела ему в лицо, на книгу, на которой лежала его ладонь, и решилась.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда слушайте…

И она пересказала Кассандру все, что ей было известно о принцессе Амелии Винтербергской, урожденной Амелии фон Мейссен. Выслушав свою собеседницу, священник задумался.

– Нет, – сказал он внезапно, – это не совсем то, что мне нужно. Вы не могли бы своей рукой написать то, что я вам продиктую? Уверяю вас, – добавил он, – это вовсе не для пользы дамы, из-за которой вы потеряли вашего… брата.

– Сто луидоров, – объявила Тереза, – и я напишу все, что вам угодно, хоть то, что эта особа – прусская шпионка.

– Нет, это не понадобится, – ответил Кассандр. Он полез в стол, достал из него солидно звякнувший мешочек, положил его рядом с маркизой и пододвинул ей чернильницу и лист бумаги. – Пишите, сударыня, прошу вас. Сначала заголовок: «9 сентября I года единой и неделимой Французской республики…»

Услышав, что именно он просил ее написать, Тереза несколько удивилась, но все же выполнила его просьбу.

– И как же это может ей повредить? – спросила она, ставя размашистую подпись.

– Весь вопрос в том, к кому попадет эта бумага, – загадочно отозвался Кассандр и позвонил в колокольчик. Вошел молодой лейтенант. – Шарье! Я закончил с этой дамой и с английским графом, которого допрашивал до нее. Будьте так добры, отведите их вон под то дерево, которое видно из моего окна, и расстреляйте. – Он дружески кивнул Терезе и спрятал подписанную ею бумагу в ящик стола.

Шарье схватил Терезу за локоть и попытался вывести, но она ухватилась за стол.

– Нет! – прорыдала она. – Вы не можете так поступить со мной! Вы дали слово! Вы поклялись! На Библии!

– В самом деле? – уронил священник, доставая книгу. – Вот на этой?

Он снял с Библии обложку, и стало видно, что это том пьес Расина. Тереза раскрыла рот. Она ждала чего угодно, но только не этого.

– Великолепный автор, – продолжал священник. – И все пьесы у него о страсти, о долге и о чувстве. А какая поэзия! Некоторые предпочитают Корнеля, но я с ними не согласен.

И он сделал движение рукой, разрешая увести приговоренную. Задыхаясь от слез, Тереза выкрикнула ему в лицо несколько оскорблений, которые могли вывести из себя даже камень. Но Кассандр только улыбнулся.

– Что ж вы, гражданка? После того, как вы столь отважно командовали расстрелом, вам должно быть интересно, каково быть на той, другой стороне. Потому что неполный опыт, как нас учит Монтень, и не опыт вовсе.

А потом он присел на подоконник и следил, пока все не было кончено.

Он не чувствовал ни радости от того, что отомстил за своего брата, ни морального удовлетворения, ни даже злорадства, что все обернулось именно так. Все было уже предрешено в то мгновение, когда в саду онскотского замка он схватил убегающую Терезу за волосы. И он стал думать о том, куда ему надо будет поехать теперь, что предпринять и каких людей навестить в Париже, чтобы добиться от них нужных ему решений.

Впрочем, для начала он решил отправиться в Амьен.

Глава 11

– Прошу вас, гражданин, – сказал Лоран. – Как прикажете доложить о вас?

Кассандр на мгновение задумался.

– Скажи господину маркизу, – промолвил он наконец, – что к нему приехал человек, который хочет отблагодарить его за оказанную услугу. – И он сердечно улыбнулся.

Лоран хотел сообщить, что маркиз Александр находится в саду, где возится со своими цветами, но слово «господин» и тем более «маркиз», которые употребил незнакомец, произвели на старого слугу магическое действие. Он поклонился, попросил священника подождать в гостиной и удалился.

Кассандр огляделся. Старая мебель, изящные вазы, на столике – неоконченная партия в шахматы, причем фигурки вырезаны настолько искусно, что можно было даже различить черты лица.

Маркиз пришел через несколько минут, держа в руке какое-то растение, чей корень он пристально рассматривал. Он бросил рассеянный взгляд на Кассандра и предложил ему сесть, но тот отказался.

– Я имею честь знать вас, гражданин? – после некоторого колебания спросил маркиз.

– В некотором роде, – ответил священник. – Если вы не возражаете, – он покосился в сторону Лорана, который стоял в дверях, – я бы предпочел побеседовать с вами наедине. Я привез очень важные вести, сударь. Хорошие вести, – многозначительно добавил он.

Александр бросил взгляд на старого слугу, и тот удалился.

– Я весь внимание, мсье, – промолвил маркиз. От него не укрылось, что священник не стал садиться и остался на ногах.

– Кажется, я забыл представиться, – сказал его собеседник. – Меня зовут Кассандр. Я проезжал мимо и решил лично навестить друга свободы, благодаря которому мы смогли справиться с ее врагами.

Маркиз кисло улыбнулся.

– Каждый здравомыслящий человек выступает за свободу, а вовсе не за притеснение, – ответил он.

– Да, но не каждый станет слать столь художественные письма в революционный комитет. Благодарю вас, сударь, от всей души.

Александр нахмурился.

– Я не понимаю, сударь, о чем вы, – уже холодно сказал он.

– Полно, полно, гражданин, – оборвал его Кассандр. – Мне известно, что именно вы писали нам доносы, имитируя почерк и малограмотность вашего кучера Реми. Мой вам совет: в следующий раз, когда вы пожелаете ввести меня в заблуждение, не используйте деепричастные обороты вроде «являясь революционером». Кучера так не выражаются. Я уж молчу о том, что такие слова, как «злоумышляют» и «восторжествуют», тоже выходят за рамки словарного запаса обычных граждан.

– Мне кажется, что вы хотите меня оскорбить, – хрипло проговорил маркиз. Его глаза были прикованы к лицу священника, но тот только безмятежно улыбнулся.

– К чему эти жалкие увертки, гражданин? Уж со мной-то вы можете быть откровенным. Тем более что, как я уже сказал, я привез хорошие вести. Двое людей, которых вы желали погубить, мертвы. Ваша жена и ее любовник уже не потревожат вас. Вот только незадача, пострадали ведь и другие люди, кроме них. Ваша племянница погибла, не успев разродиться, ее муж ушел вместе с английским войском и никогда не вернется во Францию, иначе его здесь гильотинируют. Да и очаровательную графиню из-за Рейна вы тоже не увидите. Но ведь это совсем смешная цена за ваш покой, не так ли?

Александр почувствовал, как у него подгибаются ноги, и опустился в кресло, по-прежнему сжимая в руке бесполезное растение. Маркиз не мог знать – как, впрочем, и Кассандр, – что Себастьен де ла Трав еще вернется, но не в годы революции, а уже при императорском режиме, когда эмигрантам будут сделаны значительные послабления.

– Вы издеваетесь надо мной, – прошептал маркиз.

– Я? Ничуть, гражданин. Мне интересно лишь одно: зачем вы это сделали? Зачем раз за разом выдавали нам вашу жену? Ведь вы вполне могли развестись с ней, республиканские законы это позволяют.

– Вы называете это посмешище законами? – вспылил маркиз. – И что, я должен был отпустить ее и смотреть, как она наслаждается вместе со своим… вместе с виконтом де Вильмореном? – Он распрямился в кресле, его глаза засверкали. – Я взял ее из нищей семьи! Я дал ей свое имя, дал положение, на которое она не могла рассчитывать! А она – она обманывала меня в моем же доме, с моим же родственником! И все знали! И я должен был это терпеть! Когда все вокруг потешались надо мной! Старый рогоносец, красивая жена, молодой любовник – это же любимый сюжет нашей литературы, сколько комедий на этом построено! Но в жизни, мсье, все вовсе не так смешно!

– И поэтому вы решили подружиться со свободой, – вздохнул Кассандр, – и, так как ваша жена помогала роялистам, стали писать на нее и на ее любовника доносы. Вы рассчитывали, что их гильотинируют, а вы овдовеете и будете счастливы с розами в своем саду. Но неужели не было другого способа избавиться от нее или ее любовника? Вы могли вызвать его на дуэль, к примеру.

– И оставить ее вдовой, к ее удовлетворению, – иронически ответил маркиз. Он дернул локтем и повалил несколько шахматных фигурок. – Вам, наверное, неизвестно, что виконт де Вильморен – один из лучших фехтовальщиков Франции.

– Был, – поправил его священник. – Что ж, мне остается поздравить вас. Вы избавились и от соперника, и от бесстыдной жены… браво. Мне остается только надеяться, что в дальнейшем наше сотрудничество будет столь же плодотворным.

Маркиз нахмурился.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Понимаете, понимаете, – ласково ответил Кассандр. – Потому что тот, кто однажды ступил в эту реку, уже из нее не выберется. У вас масса родичей на роялистской стороне, и я буду чрезвычайно вам признателен, если вы будете, как и прежде, передавать нам то, что узнаете от них. Псевдоним для переписки я оставляю за вами прежний: «Друг свободы». Да, и не делайте больше таких нарочитых, чудовищных ошибок. Вы человек образованный, они совершенно вам не к лицу.

– Я никогда не стану… – прошептал Александр.

– Станете. Конечно, станете. И будете исправно получать деньги, за особо важные сведения – в двойном размере, за этим я лично прослежу. Все будут вас уважать, вы будете по-прежнему разводить розы, и ваша жизнь будет восхитительно идиллической. Не говоря уже о том, что никакой Буше в жизни не посмеет тронуть вас.

– А если я откажусь? – неожиданно спросил маркиз. – Что тогда?

– Тогда, – благодушно ответил священник, – все роялисты узнают, по чьей милости погибли их друзья. А приверженцы королевских лилий почему-то очень скверно относятся к тем, кто предал их интересы.

– Вы не оставляете мне выбора, – пробормотал маркиз.

– Ах, выбор, – отмахнулся Кассандр. – Полно вам, сударь. Как будто вы не знаете, что выбор – это лишь возможность совершать ошибки. Я лишь помогаю вам таких ошибок избежать. И в конечном итоге никто никогда не узнает о том, что вы нам помогаете. За это я ручаюсь.

Он улыбнулся и, коротко поклонившись на прощание, удалился. Маркиз Александр остался в гостиной один. Он положил растение на стол и обхватил руками голову. Сейчас он больше всего жалел не о том, что по его милости погибли люди, а о том, что сам он оказался недостаточно хитер и попался этому священнику с такими проницательными ледяными глазами. Маркиз даже не поднял голову, когда в другом конце гостиной открылась маленькая дверь, которую скрывали высокие ширмы.

– Александр… – пролепетал старческий голос.

Ему сделалось совсем тошно. Черт бы побрал эту старуху, в раздражении подумал он. Вечно она шныряет повсюду и во все сует свой нос.

– Что, тетушка Клементина?

Она стояла на пороге, дрожа всем телом. По густо накрашенным щекам катились слезы, оставляя на белилах и румянах уродливые следы.

– Александр… Как же ты мог…

И она зарыдала, дрожа еще сильнее; ее опирающаяся на дверь рука со вздувшимися венами, вся в коричневых старческих пятнышках, конвульсивно сжималась и разжималась.

– Полно, тетушка Клементина, – проговорил он, чувствуя мучительную неловкость. – Идите к себе. Я могу вызвать Розу.

– Нет, нет… – простонала она. – Не надо! Боже мой, всю жизнь… всю мою жизнь я считала тебя честным человеком… Ты один не бросил старуху, от которой все отвернулись. И твои цветы… и твои книги… Ты был такой хороший, Александр! Как ты мог! Ведь Анриетта… и та девочка, Амелия… Как же ты мог? Боже мой, за что мне это, за что…

– Перестаньте! – крикнул он, теряя самообладание. – Вам не понять, что я чувствовал тогда! И никто из вас не хотел понять! Да с кем я говорю, – добавил он с презрением. – Ведь вы всю свою жизнь только и делали, что предавались разврату! Ни на что другое вы были не способны! И ваш второй муж застрелился из-за вас! Вы разбивали семьи, вы вели себя гнусно… и теперь смеете приходить ко мне – ко мне! – и читать мне морали! Убирайтесь! – Его голос сорвался на визг.

Она вытерла слезы. Парик на ее голове немного перекосился, но она не стала его поправлять.

– Я уйду, – прошептала она. – Не сердись, Александр. Я уйду. Ты не сердись. Я недолго буду тебя стеснять.

Она всхлипнула и очень тихо прикрыла за собой дверь.

Александр просидел несколько минут в кресле, тупо глядя в одну точку. Он чувствовал себя совершенно разбитым. Потом он услышал истошный крик, доносящийся откуда-то с лестницы, и выбежал из комнаты.

Кричала Роза, держась за перила. Возле нее на лестнице лежал поднос с расколотыми чашками.

– Господин маркиз! Боже мой! Зачем она это сделала?

Он посмотрел в пролет – и ужаснулся, увидев внизу нелепую старческую фигурку с разметанными руками. Парик окончательно свалился с почти безволосой головы и лежал рядом с телом.

– На моих глазах! – стонала Роза. – Я поднималась по лестнице… а она шагнула в пролет! Но, может быть, у нее случилось минутное помешательство? Я всякое думала о ней, но чтобы она покончила с собой… Она же никогда!.. И она так любила жизнь… Она хотела дожить до ста лет!

Ему сделалось нехорошо. Он покачнулся, но Роза помогла ему устоять на ногах.

– Да, – прошептал он, – наверное, она просто сошла с ума. Мы все иногда сходим с ума.

Но в груди у него что-то противно ныло. Ему было тошно с самим собой.

Не подозревая обо всех этих событиях, которые произошли в замке после его визита, Кассандр продолжил свой путь в Париж, где у него состоялось несколько важных встреч. Однако ему пришлось провести в столице больше времени, чем он рассчитывал, потому что брат больше не мог ему помочь. Пришлось ходить в гости к депутатам, навещать салоны их жен, возобновлять старые связи. Кроме того, Кассандру пришлось отчитаться перед людьми, которые в тот момент управляли Францией, о том, как удалось отстоять Дюнкерк. Этой победе придавали большое значение, потому что после бегства Дюмурье республиканцев преследовали сплошные неудачи. Впрочем, в начале октября был взят Лион, а через несколько дней удалось нанести вандейцам поражение в битве при Шоле; но Кассандр был слишком умен и скоро заметил, что вовсе не военные действия ярче всего характеризуют власть в данный момент. Как раз в эти дни террор был поставлен на повестку дня, принят закон о подозрительных лицах, и, наконец, казнена королева Мария-Антуанетта. Кроме того, правительство явно взяло курс на борьбу с клерикализмом, и это тревожило Кассандра – не только потому, что сам он был священником, но и потому, что он отлично понимал роль церкви в жизни страны. Покамест, однако, он смирился и, чтобы не возбуждать лишних вопросов, стал везде появляться в светской одежде.

В конце октября, получив подтверждение своих полномочий на севере Франции, он вернулся в Дюнкерк, где рассчитывал застать Оша, который приводил в порядок поврежденные укрепления города. В городе священник узнал, что генерал уже справился со своей задачей, после чего ему поручили завладеть Фюрном, Ньивпортом и Остенде. Кассандр отправился в знакомый ему Онскот и обнаружил, что люди генерала уже готовятся выступить в поход. Такая стремительность весьма порадовала священника. Не понравилось ему лишь то, что первым человеком, которого он увидел на улице, выходя из кареты, был Арман де Бельфор, одетый в штатское. «Интересно, что он тут забыл?» – подумал священник, хмурясь.

Он нашел Луи в одной из комнат замка, где Франсуа под его диктовку писал послание министру.

– «Как раз сейчас, когда я пишу вам, я заканчиваю последние приготовления, чтобы атаковать Фюрн». – Луи задумался. – Пиши дальше. «Там я рассчитываю обедать завтра, в Ньивпорте – послезавтра и через четыре дня – в Остенде».

– Хвастун! – буркнул священник, не удержавшись от улыбки.

Луи быстро обернулся.

– А, гражданин Кассандр! Что-то давно тебя не было видно. Садись, садись! Я сейчас закончу письмо, и мы поговорим.

Он продиктовал Франсуа еще несколько строк, подписался, велел адъютанту отправить послание по назначению и, когда тот вышел, сел напротив Кассандра.

– Думаешь, тебе и впрямь удастся взять Фюрн? – спросил священник.

– Я почти в этом не сомневаюсь, – беззаботно ответил генерал. – Как Париж? Оттуда порой странные вести доходят.

– Ничего странного, жизнь идет своим чередом, – ответил Кассандр. – Значит, через четыре дня ты будешь в Остенде?

– Да, – подтвердил Луи. – А потом уйду из армии и женюсь.

Кассандр отменно владел собой, но, услышав эту новость, он все же переменился в лице.

– На ней?

– Тебя что-то удивляет? – холодно спросил Луи.

– Это она настаивает на твоем уходе из армии? – допытывался священник.

Луи отвернулся.

– Ей не нравится то, что в последнее время творится в стране, – наконец ответил он. – И мне, если честно, тоже.

– Ты это о чем?

– Сам знаешь, – отрезал генерал. – За что казнили королеву? Пусть она была легкомысленная, расточительная австриячка, пусть когда-то советовала есть пирожные голодающему народу, но больше против нее не было ничего. Это не суд! Ей отрубили голову за то, что она не нравилась народу, но, черт возьми, она же все-таки женщина, мать, и двое ее детей теперь круглые сироты! Что с ними будет? А этот закон о подозрительных? Что, теперь любого можно посадить в тюрьму просто так, за здорово живешь, и даже причин особых не надо? А генерал Ушар? – Его глаза потемнели. – За что его арестовали? Он не предавал родину, он не пытался бежать, он выиграл битву при Онскоте, и что? Оказывается, он виноват в том, что недостаточно рьяно преследовал врага. И кто об этом судит? Какой-то акушер, который все время битвы – я готов на суде сказать об этом – прятался за изгородью. Нельзя так разбрасываться человеческими жизнями! Нельзя лить кровь, словно это вода!

– Относительно Ушара все уже решено наверху, – заявил Кассандр. – Акушер уже рассказывает направо и налево, как только благодаря ему была выиграна битва и он со знаменем в руках мчался перед полками в атаку. Разумеется, в таких обстоятельствах тому, кто действительно битву выиграл, придется устраниться.

– И ты это стерпишь? – сердито спросил Луи. – Мне казалось, ты честнее! Я думал, ты настоящий республиканец!

– Да, я республиканец, – спокойно ответил человек, который через несколько лет присягнет императору Наполеону и станет одним из лучших в команде министра полиции Фуше. – Но с гибелью брата мое влияние уже не так сильно, как прежде. И я не стану вступаться за Ушара, который бросил нас в Дюнкерке на произвол судьбы. Мне жаль только, что своим решением ты губишь себя. Я вижу в тебе великий военный талант, который может принести и тебе, и стране огромную пользу. Но раз ты решил, что после Остенде уйдешь в отставку…

– Да, я так решил, – ответил Луи. – И если ты собираешься угрожать мне, чтобы я отказался от своего намерения, тебе лучше сразу же встать и уйти.

– Я не настолько глуп, чтобы угрожать будущему главнокомандующему, – усмехнулся Кассандр. – А ведь ты еще можешь им стать.

– Хватит, Кассандр. Я не главнокомандующий и никогда им не буду. Я возьму три бельгийских города, и на этом все закончится.

– А ты уверен, что потом не пожалеешь об этом, а? Кем ты будешь – бывший генерал, бывший республиканец, который отказался от всего ради нее? И думаешь, она будет в состоянии оценить твою жертву?

– Ты не знаешь ее так, как я, – возразил Луи.

– Я знаю людей. И я знаю, что любой женщине милее быть любовницей герцога, чем женой лакея. А еще я знаю, что если мужчина дает женщине превратить себя в половую тряпку, то потом она будет только вытирать о него ноги.

– Довольно, – поморщился Луи. – Ты испытываешь мое терпение.

– Все, больше ни слова, – объявил священник, поднимаясь с места. – Надеюсь, ты пригласишь меня на свадьбу. В конце концов, если ты все знаешь о своей невесте, то ты должен и знать, что я вовсе не чужой ей человек. – И он повернулся, собираясь уйти.

– Ты это о чем? – насторожился Луи.

Кассандр повернулся, на его лице было написано самое искреннее удивление.

– Ты же говорил, – терпеливо повторил он, – что все о ней знаешь. Стало быть, ты должен знать, что на самом деле она никакая не Амелия фон Хагенау. Амелия фон Хагенау умерла от оспы много месяцев назад.

– Я знаю, что ее девичья фамилия фон Мейссен, – проговорил Луи. – Что значит – умерла? Это что, какая-то из твоих очередных штучек?

– Так я и думал, – объявил Кассандр. – Она тебе не сказала. Ах, женщины, женщины! – Он покачал головой. – Хотя я могу ее понять. Ты хотел знать, почему она назвалась Амелия фон Хагенау? Ну надо же было ей взять какое-то имя, вот я и дал ей его. Потому что она – мой человек. И все это время она следила за тобой… по моему прямому приказу.

Луи застыл на месте.

– Ты врешь! – вспылил он. – Я встретил ее первый раз в Вердене, и она даже не обратила на меня внимания!

– О да, она ехала к жениху по имени Оливье де Вильморен, – усмехнулся священник. – Потому что настоящая Амелия фон Хагенау была почти что с ним помолвлена. Мне нужен был свой человек в этом гнезде роялистов, и я разработал этот план и запустил туда ее. Кстати, она рассказала мне о вашей встрече, только ни она, ни я не могли предвидеть, что ты станешь генералом. А уж потом, когда вы встретились в Дюнкерке, я решил, что грех упускать такую возможность. Это вышло случайно, а в нашей работе случайности очень важны.

– Зачем же она стала работать на тебя? – тихо спросил Луи, проводя рукой по лбу. Он был очень бледен.

– Потому что муж оставил ее в нищете, – объяснил священник. – Деньги, конечно, а ты что думал? Революция ее не интересует, да ты и сам успел в этом убедиться.

Но провести Луи было не так легко.

– Ты же всегда терпеть ее не мог, – выпалил он. – Я же помню! И почему я должен верить, что она – твоя шпионка?

– Я притворялся, – отрезал Кассандр, – потому что не был в тебе до конца уверен. Кроме того, если бы я поощрял ваше знакомство, ты куда меньше стремился бы к ней. Препятствия разжигают человека. Хочешь мне сказать, что я свинья? Да пожалуйста! Но когда мне надо было спасти Дюнкерк, я не думал о всяких сантиментах!

Однако чем увереннее он говорил, тем яснее понимал, что Луи не верит ни единому его слову. Генерал упрямо покачал головой.

– Нет, нет, нет. Ты врешь, Кассандр! Тебе хочется, чтобы я остался в армии, и ради этого ты придумываешь всякую чушь! Опомнись, в конце концов! Сколько в армии генералов, кроме меня? Тоже мне, потеря! Да любой сможет взять этот чертов Фюрн, были бы люди! Что, мало в нашей армии людей, которые умеют воевать?

Кассандр подошел к нему вплотную, и Луи невольно поразился, видя злость, написанную на лице священника.

– Пушечного мяса всегда хватает. А вот голов, которые умеют одерживать победы, маловато! Думаешь, я переживаю из-за Фюрна? Да плевать мне на Фюрн и на всю Бельгию в придачу! – Он выхватил из-за отворота сюртука запечатанную бумагу. – На! Любуйся! Мне было велено отдать тебе это, когда ты возьмешь Остенде, но черт с тобой! Все равно мне теперь придется искать другого человека!

– Это что, приказ о моем аресте? – спросил генерал, стараясь говорить как можно более равнодушно.

– Читай! – рявкнул Кассандр.

Ош посмотрел на него, взял бумагу и сломал печать. Это был приказ о назначении генерала Лазара Оша главнокомандующим Мозельской армии с неограниченными полномочиями. Документ был заверен по всем правилам, разве что дата на нем была проставлена на неделю вперед.

– И раз уж мы начали читать важные бумаги, – добавил Кассандр, вытаскивая из внутреннего кармана какой-то сложенный вчетверо листок, – то вот тебе собственноручное признание дамы, которую взяли в этом самом замке маркизы де Доль. Как ты помнишь, она и ее друзья догадались, что твоя ненаглядная Амелия – шпионка, и приперли ее к стенке. В страхе она наговорила им много чего интересного, только вот тебе почему-то не пожелала это повторить! Читай!

Луи положил приказ на стол и принялся читать бумагу, которую Тереза написала под диктовку Кассандра. Она содержала в себе подтверждение слов, которые священник сказал молодому человеку об Амелии, – что она была шпионкой, что действовала по приказу Сибулетта и передавала республиканцам все сведения, которые ей удавалось узнать, а также следила за республиканским генералом.

– Почему я должен верить всему этому? – спросил Луи, изо всех сил пытаясь сохранять спокойствие.

– Вовсе не должен, – парировал священник. – Просто пойди с этой бумагой к своей даме сердца, спроси у нее, верно ли, что она не Амелия фон Хагенау, и посмотри на ее лицо. Ты и сам все увидишь, мой мальчик. Она, конечно, умна и хитра – иначе я просто не взял бы ее на службу – но не настолько.

Он сердечно улыбнулся Ошу, вышел из комнаты, покинул замок и в отличном настроении отправился на поиски Армана де Бельфора, которого нашел в кабачке с кораблем на вывеске. Арман пил дешевое вино и сразу же отставил стакан, когда завидел священника.

– Хочешь, я составлю счастье твоей жизни? – без обиняков спросил Кассандр. – Я же знаю, почему ты остаешься в Онскоте. Это из-за нее, да?

– Вас это не касается, – возразил шевалье.

– Значит, тебя не касается то, что некая особа скоро останется одна, – вздохнул священник. – И некому будет ее утешить.

– С чего вы взяли, что Ам… что она останется одна? – мрачно спросил Арман. – Насколько мне известно, они собираются пожениться.

– Вот как? И от кого же тебе это известно?

– От Евы.

– Что ж, служанка лучше госпожи знает, где ее счастье, – со смешком промолвил Кассандр. – Только меня сильно удивит, если свадьба состоится.

Арман поглядел на его ухмыляющуюся рожу, положил на стол потрепанный бумажный ассигнат – уплату за выпивку – и быстрым шагом двинулся к выходу.

А в саду онскотского замка Луи подошел к Амелии, которая сидела на скамье в нескольких шагах от колодца. Возле ее ног крутился Разбойник.

Заметив Луи, который приблизился стремительным шагом, Амелия улыбнулась, и при виде этой лучезарной улыбки он на мгновение растерялся. Но он тотчас же вспомнил, что она все время обманывала его, и его охватила злость.

– Когда ты уезжаешь? – спросила она, поднимаясь с места. – Я рада, что ты пришел попрощаться.

– Мы должны поговорить, – отрубил он, и тон ей не понравился. Она сразу же перестала улыбаться.

– Поговорить? О чем?

– О тебе.

От него не укрылось, что на ее лицо набежало облачко. «Он знает», – подумала она. Знает, что принцесса – вовсе не детское прозвище, а ее настоящий титул; пусть ее муж вовсе не был богат, но он принадлежал к одной из самых родовитых семей Германии. И она предвидела, что, хотя Луи – человек прямой и открытый, все эти подробности и громкий титул вызовут у него неприятие. Она-то знала, что все это условности, но для него они имели совершенно иной смысл, чем для нее.

– Это правда? – напрямик спросил он.

– Что именно?

– Ты вовсе не Амелия фон Хагенау, – выпалил он с ожесточением, которое было ей совершенно непонятно. – Потому что настоящая Амелия давно умерла!

– Да, от оспы, – ответила она. – Но послушай, Луи…

Она сделала к нему движение, но он отдернулся.

– Так ты все время лгала мне! – вырвалось у него. – Все время! Боже мой!

– Хорошо, я тебе лгала! – уже сердито проговорила она. – Но какая разница, кто я на самом деле? Разве это что-то меняет?

– Меняет, – возразил он, глубоко оскорбленный упорством, с которым она делала вид, что ничего особенного не произошло, что то, что она шпионила за ним по заданию Кассандра, пустяк, мелочь, не стоящая внимания. – Потому что я больше не могу тебе доверять. Я не знаю, любишь ли ты меня на самом деле и любила ли вообще… или ты просто хотела использовать меня в своих целях, потому что тебе так было нужно!

– Это неправда! – крикнула она, и Луи понял, что его слова задели ее за живое. – Я клянусь тебе, что это неправда!

Разбойник насторожился. Ему не нравился оборот, который принимал разговор, пугали странные интонации голоса молодой женщины, и он мяукнул, словно пытаясь призвать говорящих успокоиться. Но его никто не слышал.

– Вот как? Разве я могу верить твоим клятвам? – Он смотрел ей прямо в глаза, и она растерялась, чувствуя, что происходит что-то непоправимое, что-то, что ломает все то хорошее, что им удалось создать из пепла и руин этой страшной войны. – Скольким ты клялась до этого, Амелия? И что, ты не предавала их, как предала тех людей, которые считали себя твоими друзьями?

И тут – как ей показалось – она поняла. Все было просто, ужасающе, оскорбительно просто. Он ее разлюбил. Вот чем объяснялись эти разговоры о ее настоящем имени, о недоверии, о предательстве. Урожденная фон Мейссен многое могла стерпеть, но не последнее обвинение. Гордость ее была слишком сильна. Очень медленно она опустилась обратно на скамью. Когда Оливье ударил ее по голове, она получила серьезное сотрясение мозга и теперь почувствовала, как у нее начинает мучительно ныть затылок.

– Я не желаю разговаривать об этом, – отрезала она. – Довольно. Можете думать обо мне что хотите, я все равно не могу вам этого запретить.

Это был конец. Она опять говорила ему «вы»; и если бы не это короткое, злосчастное слово, он бы, наверное, бросился к ее ногам и умолял бы простить его. Потому что на ее лице отразилось такое смятение, такая боль, такая душевная мука, что ему невольно сделалось стыдно. А Амелия смотрела мимо него и думала только об одном – лишь бы не заплакать, когда угодно, только не сейчас.

Он колебался, но Амелия не говорила ни слова, а потом его окликнул Франсуа. Пора было выступать на Фюрн; но инстинктивное, неотвязное ощущение какой-то недоговоренности не оставляло его.

– Когда я вернусь… – начал он.

Она подняла голову и хлестнула его взглядом, как плетью.

– Можете не утруждать себя, – холодно сказала она. – Когда-то вы сказали, что не желаете меня больше видеть. Можете не волноваться: вы меня больше не увидите.

И она отвернулась, чтобы не видеть, как он уходит из ее жизни – навсегда, как она полагала; но она ошибалась. Высокая тень скользнула по траве прочь, потом раздались команды кавалеристам, перестук подков… и все.

Разбойник мяукнул и потерся о ее юбку. Амелия наклонилась и взяла его на руки. В голове у нее вертелись какие-то обрывки мыслей, и она смутно подумала, что только кот не предал ее, и что эта бурлящая, клокочущая страна не для нее, слишком многое она тут испытала, и что солнце сейчас по-осеннему неласковое, то улыбнется, то спрячется.

А потом к ней подошел Арман и сел рядом. Он видел ее лицо, догадывался, что она чувствует, и боялся своими словами только усугубить ее состояние. Разбойник недовольно покосился на него и шевельнул хвостом.

– Я думала, вы давно уехали, – наконец проговорила Амелия.

– Мне некуда уезжать, – ответил шевалье; и это была чистая правда.

– А я скоро уеду, – равнодушно промолвила она. – Вместе с Евой.

– Домой?

– Да. Здесь меня больше ничто не удерживает.

– Как и меня, – быстро сказал Арман, – если вас больше здесь не будет.

Амелия вяло улыбнулась.

– Пожалуйста, – с мольбой попросил он, отбросив все условности, – скажите мне, что я могу сделать, чтобы вы улыбнулись, и я сделаю это, клянусь!

– Перестаньте говорить глупости, – велела Амелия. – У меня от них голова болит. – Она поморщилась.

– А у меня болит сердце, когда я вижу вас несчастной, – прошептал он. – Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Нет. Мне никто не может помочь.

– Вы по-прежнему меня ненавидите? – Он запнулся.

– Вас? Нет. Сейчас – нет.

Ободренный этим «нет», которое столько значило для него, он умолк. Золотая листва на деревьях казалась в солнечных лучах еще ярче. Кот на коленях молодой женщины щурил глаза, и было слышно, как стрекочет последний кузнечик в высокой траве.

Эпилог

В середине ноября 1793 года Мозельская армия пришла в движение и двинулась в сторону границы, где собрались значительные силы прусских и австрийских союзников. После первой битвы при Кайзерслаутерне, которая продолжалась три дня, казалось, что французы разбиты, но едва армия немного перевела дух, как Ош снова начал наступление. Взяв Рейсгоффен и Фрошвейлер, он заставил противника отойти к Верту, где настиг его и снова разбил. Между тем наступила зима, и хотя было не так уж холодно, в некоторых местах рыхлый снег стоял по колено; но Луи не собирался останавливаться. Старый генерал Вурмзер, у которого было больше людей, чем у французов, попытался подстеречь противника на болотистой равнине, но из этого ничего не вышло; Ош принял бой и вынудил австрийцев отступить в Виссамбур, который был укреплен настолько хорошо, что все считали, что взять его приступом почти невозможно. Тем временем французская Рейнская армия под командованием Пишегрю шла на соединение с Мозельской, чтобы совместно действовать против Виссамбура, захвату которого Конвент придавал огромное значение.

Кассандр вошел в дом, где расположился главнокомандующий, и справился у первого попавшегося ему навстречу адъютанта, может ли генерал его принять.

– Он диктует письмо, – ответил адъютант.

– Хорошо, – кивнул священник, – я подожду.

Он сел в коридоре. Из-за двери до него доносились обрывки слов: «был слишком занят и не мог отчитаться ранее… раненый вел себя как герой, вернее, как истинный республиканец… при первой же возможности пришлю вам знамена, которые я захватил у противника». Подумав, что это может продолжаться еще долго, Кассандр поднялся с места и вошел в дверь не стучась.

Луи, сидевший за столом, поднял глаза. По выражению его лица, по тому, как сверкнули его глаза, священник догадался, что генерал хотел выругаться, однако Ош сдержался.

– Что-нибудь еще, мой генерал? – спросил почтительно молодой адъютант.

– А черт его знает, – буркнул Луи. – Терпеть не могу эти бумажки… Про захваченные знамена я сказал? Тогда все.

Он поставил внизу подпись и отдал письмо адъютанту, который скрылся за дверью.

– Ты мог бы устроиться в доме получше, – заметил священник. Он сел, не дожидаясь приглашения. Впрочем, что-то подсказывало ему, что Ош предложил бы ему сесть не раньше второго пришествия.

– Ты явился ко мне, чтобы говорить об этом? – прищурился Луи.

Кассандр усмехнулся. Он ни капли не обижался на обращение генерала, – отчасти в силу возраста и опыта, отчасти потому, что в глубине души отлично сознавал, что заслужил нелюбовь.

– Тебе не приходит в голову, что мне просто интересно узнать, как у тебя идут дела? – мягко проговорил он.

– Дела? – хмыкнул Луи. – С Вурмзером нелегко воевать, должен тебе признаться. Он же родом из этих мест, и у него тут куча родных и знакомых. Я же – сам понимаешь, чужой, и меня встречают соответственно. На дорогах полно беженцев, целые семьи покидают дома и уходят в Пруссию. Я делаю что могу, чтобы люди не боялись, но солдаты после боя не всегда оказываются на высоте.

Хлопнула дверь, вошел Франсуа, который принес с собой охапку дров для камина. Но он заметил сидящего перед столом Кассандра и, чертыхнувшись, уронил несколько поленьев.

– Ты когда-нибудь научишься стучаться, а? – ворчливо спросил Луи.

– Извини, руки были заняты, – ухмыльнулся адъютант. Он понизил голос: – Если тебе понадобится выкинуть его в окно, я буду поблизости.

После чего он широко улыбнулся гостю, подбросил в камин несколько дров и исчез.

– И все-таки зачем ты приехал сюда? – внезапно спросил Ош.

Священник улыбнулся.

– Комитет общественного спасения хочет, чтобы после соединения обеими армиями командовал один человек.

– Меня это не удивляет, – пожал плечами его собеседник. – Весьма разумное решение. К тому же Пишегрю старше меня и больше воевал.

Он заметил задумчивое выражение на лице Кассандра и невольно насторожился.

– Да, да, – сказал Кассандр. – Командовать будешь ты.

– Ты уверен? – мрачно спросил Луи.

– Мне не нравится Пишегрю, – спокойно проговорил священник. – В нем есть что-то от Дюмурье, хотя до сих пор он держался почти безупречно. И мне будет куда спокойнее, если он окажется у тебя в подчинении, а не наоборот.

– Один вопрос, – хмуро сказал Луи. – Это назначение – твоих рук дело?

Кассандр покачал головой.

– Не совсем. Скажем так: меня спросили, я ответил. Меня попросили объяснить, я объяснил. Все. Если бы не твои заслуги, меня бы никто не послушал, так что считай, что ты всем обязан себе самому.

Он поднялся с места.

– Пишегрю это не понравится, – внезапно проговорил Ош. – Мне бы точно не понравилось.

– Да плевать на Пишегрю, – отмахнулся священник. – Главное, справишься ли ты. А он в любом случае подчинится, потому что знает, что его ждет в случае отказа.

– Справлюсь, – пообещал Луи.

– Вот и прекрасно, – объявил Кассандр, подходя к двери. – Я остановился в «Веселом поросенке» напротив. Если что, генерал, заходи, я всегда рад тебя видеть.

Едва Кассандр ушел, в дверь снова, не стучась, ввалился Франсуа. Вид у него был встревоженный.

– Слышь, генерал… Несколько часов назад ребята захватили группу беженцев, которые хотели уйти через Рейн в Германию. Я подумал, может, тебе это будет интересно… – Он собрался с духом. – Она тоже там.

Он сразу же понял, кто эта «она», и в груди у него словно что-то на мгновение оборвалось. Его бросило в жар.

– Одна?

– Нет. С ней эта, ее служанка… И еще один. Тот, кто сдал нам Онскот.

– Я думал, она давно уехала из страны, – буркнул Луи. Он хмурился и смотрел мимо адъютанта. – Что она здесь делает?

– Ева сказала, ее госпожа хворала, и они не могли двигаться быстро. Она и впрямь выглядит не слишком хорошо… бледная очень. Я хотел предложить им нашего доктора, но она отказалась.

– Возмутительно, просто возмутительно, – пыхтела меж тем Ева, которую вместе с Амелией и остальными пленниками засунули в крошечную комнатку, где полтора десятка человек смогли с трудом разместиться. – Я же говорила вам, сударыня: надо было выбрать другую дорогу!

Она сердито покосилась на Армана, который не произносил ни слова. Разбойник на руках Евы тревожно озирался на безучастных, молчаливых людей вокруг них.

– Перестань, – проговорила Амелия. – Ты же видела его адъютанта. Я уверена, нас отпустят. Зачем мы ему?

– А если не отпустят? – возразила Ева. – Что тогда?

– Подкупим часовых и бежим, – сказал Арман беспечно. Он улыбнулся Амелии, и она, забыв обо всем, улыбнулась ему в ответ. Он сжал ее руку и переплел свои пальцы с ее пальцами. Тем неприятнее ему стало, когда кто-то осторожно потянул его за локоть.

– Сударь!..

Он обернулся – и встретился взглядом с изможденным немолодым мужчиной. Вместо правой руки у него был пустой рукав.

– Де Ларсак? – прошептал изумленный Арман. – Что вы здесь делаете?

Робер де Ларсак горько скривил рот.

– Видите? – Он кивнул на висящий рукав. – Я потерял руку при отступлении. Пуля раздробила кость, врач сказал – либо ампутация, либо гангрена и смерть. Я предпочел ампутацию. – Он оскалился. – Я хотел добраться до Гессена, там у меня семья, но меня, как и вас, схватили эти мерзавцы. А вы не хуже моего знаете, кто ими командует. Как только он меня увидит, мне конец. Если вдруг вам удастся бежать, вы не забудьте предупредить меня, хорошо? Обещаю, что не буду вам обузой.

Через несколько минут в дверь вошел Франсуа. Он объявил, что генерал Ош приказал отпустить всех беженцев и дать им право свободного прохода. Пусть идут куда заблагорассудится.

Пленники задвигались и разом заговорили. Амелия поднялась с места. На мгновение у нее закружилась голова, но Арман сжал молодой женщине руку и помог ей удержаться на ногах.

– Я хочу домой, – прошептала она. – Я больше не могу.

– Нам надо добраться до Рейна и переправиться на другую сторону, – вмешалась Ева. – Придется опять искать кого-нибудь, кто согласится нас отвезти.

Франсуа, оказавшийся возле нее, со значением кашлянул.

– Мне поручили оказывать вам всяческое содействие, – объявил он. – В последней битве мы захватили отличную карету, которая раньше принадлежала графу Вурмзеру. Вам стоит сказать только слово, и наш кучер отвезет вас куда вы скажете.

– Мне все равно, – ответила Амелия. – Пусть будет карета графа, я согласна.

– Вы не возьмете меня с собой? – прошептал Ларсак, едва Франсуа отошел. – Умоляю вас, сударыня! Моя семья… они все там, в Гессене… Мне бы только увидеть моих детей, я больше ни о чем не прошу.

Амелия поглядела на его осунувшееся лицо, на лихорадочно горящие глаза и кивнула.

– Хорошо, вы поедете с нами. Если будут спрашивать, скажите, что вы слуга Армана.

Ожидая, когда подадут карету, она села и раскрыла книгу – последнюю, которая у нее оставалась. Она забыла о листке с портретом, который был вложен в том, и, когда рисунок упал на землю, Арман поспешно подобрал его и протянул ей. Амелия взяла листок, и взгляд ее упал на слова на обороте, которые она написала вскоре после смерти мужа.

«Я никогда не забуду тебя».

Ей захотелось плакать. Жизнь упорно брала свое; он остался на берегу реки, которая разделяет живых и мертвых, а она – на другом берегу, среди тех, кто дышит, и смеется, и любит, и страдает. Он был теперь не больше чем прах, воспоминание, которое было ей бесконечно дорого, – но всего лишь воспоминание, тень человека, которым он являлся когда-то; а Амелия, как и всякое существо из плоти и крови, не могла жить среди теней. Ах, как же они любили друг друга – до того дня, когда он сказал, что ему надо увидеться кое с кем, поцеловал ее и ушел. Через несколько часов в карете привезли его тело. Тогда она, должно быть, обезумела от горя, которое обрушилось на нее так внезапно, так несправедливо, так жестоко. И она не могла простить людей, из-за которых он оказался на том берегу, – людей, которые остались здесь, и дышали, и смеялись. И это мучило ее до того, что она решила ехать во Францию и во что бы то ни стало отыскать их и отомстить.

Арман что-то говорил, но она не расслышала его слова. Амелия подняла голову.

– Я откажусь от всего этого ради любви к вам, – сказал он. – Я знаю, что не могу предложить вам многого. Теперь я вовсе не богат, и я понимаю, что мое прошлое… – он запнулся. – Я мечтаю только об одном: быть там же, где вы, и видеть вас. Больше я ничего у вас не прошу.

Ева, которая успела простудиться, шмыгнула носом. Ей ужасно понравилось, как шевалье объяснялся в любви, и она не сомневалась, что госпожа даст правильный ответ. Франсуа подошел и сказал, что карета готова. Амелия поднялась с места и захлопнула книгу.

– Едем, – сказала она шевалье, улыбнувшись ему. И Ларсак, согнувшись в три погибели и закрывая лицо полой плаща, побежал открывать перед ней дверцу.

Когда карета, на дверцах которой до сих пор оставался герб графа Вурмзера, выезжала из городка, навстречу ей попался отряд гренадеров, тащивший с собой пленника, которого конвоиры щедро угощали пинками. Но Амелия не заметила его, а остальные и вовсе не обратили внимания.

Луи слышал, как уехала карета, но он запретил себе подходить к окну. Адъютант, который писал под его диктовку очередной приказ генералам, выжидательно смотрел на него.

– На чем мы остановились? – наконец спросил Ош.

Адъютант кашлянул.

– Вы начали: «Я требую…» и замолчали.

– А, ну да, – сразу же вспомнил главнокомандующий. – Пиши дальше. «Требую, чтобы ты общался с Вурмзером только посредством пушек и штыков. Нам ни к чему вести с ним переговоры».

Он закончил диктовать приказ, поставил подпись, и тут в комнату заглянул Франсуа.

– Его поймали, – объявил он. – Того, кто хотел отбить пленных. Все остальные погибли, в живых остался только он один. Так что я им займусь.

Однако генерал решил, что разговаривать с пленником будет куда интереснее, чем диктовать очередное указание подчиненным или донесение в Конвент. Луи любил свое дело, но иногда обилие бумажной писанины начинало его раздражать.

– Скажи, чтобы его доставили ко мне, – велел он и потянулся за сургучом.

И через мгновение в комнату ввели того самого самоуверенного полковника, который когда-то в славном городе Вердене хотел его расстрелять, а потом повесить. Кроме того, Луи отлично помнил, что этот самый полковник приходился Амелии родственником. Впрочем, он уже в начале разговора решил, что не даст этому обстоятельству повлиять на его волю.

По лицу Браницкого он видел, что тот совершенно не помнит его, и, когда посторонние удалились из комнаты, все же не удержался от искушения напомнить об их встрече. Поляк поднял голову…

– По-моему, вы теперь жалеете, что вам не удалось меня повесить, – насмешливо заметил генерал.

И тут, что с ним случалось довольно редко, Браницкий весьма энергично выбранился по-польски.

– Боже мой, – сказал он, когда немного успокоился. – И зачем только кузина Амелия вступилась тогда за вас…

– Кажется, вы с ней родственники? – как можно небрежнее спросил Луи.

– Я женат на ее сестре. – Браницкий беспокойно шевельнулся. – Кстати, раз уж вы собираетесь меня расстрелять, я хотел бы написать жене письмо.

– Мне казалось, вы терпеть ее не можете, – напомнил Луи.

– Эта женщина достойна всяческого уважения, – возразил пленник, – и, уж во всяком случае, имеет полное право узнать, что овдовела.

Генерал подвинул к нему лист бумаги и чернильницу.

– Как ее зовут? – внезапно спросил он.

– Шарлотта. Шарлотта-Аделаида-Луиза. Она урожденная фон Мейссен, из старинной и очень хорошей семьи.

Вот оно что. Стало быть, хотя бы о своей девичьей фамилии Амелия сказала правду.

Браницкий начал писать, но его рука замерла над листом бумаги.

– Нет, – неожиданно сказал он, – я не могу. Скажите, генерал… – Он глубоко вздохнул. – Это правда, что она у вас в плену?

– Кто? – удивился Луи.

– Амелия. Я расспрашивал людей… искал ее всюду. Она попала в скверную историю, очень скверную, и все по моей вине.

Он искренне волновался, это было заметно по его лицу. Луи мрачно посмотрел на него.

– Дама, о которой вы говорите, никогда не была у меня в плену, – резко проговорил он. – С чего вы взяли?

– Да? – прошептал Браницкий. – Но тогда… что же я напишу ее сестре? Я был уверен, что она поехала в Труа… а потом знакомый роялист оказался в Труа и по возвращении дал мне знать, что моя кузина туда не приезжала. Я встревожился… Шарлотта слала мне совершенно безумные письма. В голову мне приходило бог знает что… А потом на улице я увидел старуху в ее платье. В том же платье, в котором Амелия была в Вердене… я мог бы узнать его из тысячи.

– Что за старуха?

– Эмма, кажется. Так ее звали. Я думал… может быть, ее ограбили или убили… мою кузину, я хочу сказать. Но все оказалось совсем не так. Она обманула нас, Шарлотту, меня, своих родителей… Она поехала вовсе не в Труа, а в Амьен, потому что там находились люди, из-за которых погиб ее муж.

– Насколько мне известно, ее муж погиб, упав с лошади, – напомнил Луи. Но Браницкий только нетерпеливо отмахнулся.

– Это был первый муж… полное ничтожество, ее за него выдали родители, знаете, как это бывает… Не то чтобы она его не любила, но не стала слишком горевать, когда он погиб. А через несколько месяцев она встретила принца Винтербергского. Он был небогат, почти беден, но они полюбили друг друга и поженились. Она была очень счастлива, она вся светилась. А потом его убили на дуэли. Он поссорился с каким-то роялистом в салоне ее сестры… я забыл сказать, что моя жена – убежденная роялистка. И тот роялист убил его. Арман де Бельфор, вот как его звали. Секундантами были лорд Келсо, англичанин, и Никола де Флавиньи, тоже роялист… Это было ужасно, видеть, что было с Амелией. Она ждала ребенка, но когда ее муж погиб… ребенка она потеряла. Она чуть с ума не сошла от горя. – Он умолк. – Мы все уговаривали ее смириться и забыть… я никогда не прощу себе, что не понял ее намеков. Как-то она заговорила со мной… Наверное, она хотела, чтобы я нашел этих людей, всех троих, вызвал их на дуэль и убил. У нее же нет братьев, вступиться за нее некому, а отец… он не признает дуэлей вообще. Но я не понял. И тогда она решила найти этих людей сама. Мать ее мужа во всем ей помогала… поддерживала как могла. Она тоже жаждала мести. Кто-то из них узнал, что друг Армана де Бельфора, Оливье де Вильморен, был помолвлен с одной дамой из их краев… дамой, которая умерла от оспы и которую тоже звали Амелия. И мать принца помогла сделать моей кузине фальшивый паспорт, чтобы она приехала к этому Оливье под видом его невесты. – Браницкий покачал головой. – Что за характер, боже мой, что за характер… Почему она не потребовала открыто, чтобы я нашел этих троих? Я бы сделал это… Разве я не член семьи? Но вместо этого она решила действовать сама.

Он поглядел на генерала, и Браницкому показалось, что его собеседник потрясен. Принцесса… принцесса Винтербергская… Вот откуда взялся сожженный паспорт в камине замка… ее собственный, в котором было написано, что он принадлежит принцессе Амелии Винтербергской, а не графине Амелии фон Хагенау. И список… Англичанин… двое дворян… Секунданты и дуэлянт!

– Она всегда молчала, никогда ни с кем не делилась своими переживаниями… Моя жена поверила, что она поедет продавать какое-то имущество, которое получила после мужа по наследству. Но от нее долго не было писем, и Шарлотта встревожилась. Я стал наводить справки… и понял, что Амелии нет в Труа и никогда не было. Я не знал, что думать. Потом я встретил ту фламандку, Эмму… Она не слишком много знала, но едва она назвала имена… Анриетта де ла Трав… сестра Никола де Флавиньи… какой-то человек, которого называли виконтом, еще один, шевалье… Тогда я все понял.

Я искал Амелию, но идет война, и я мало чего добился… Нашел только Никола де Флавиньи. Я дал ему пощечину. Он не хотел со мной драться, но я его заставил. – Браницкий стиснул челюсти. – Мы дрались прямо в обеденном зале гостиницы… и я его убил. Лорд Келсо, как мне стало известно, погиб. Арман де Бельфор куда-то исчез. Может быть, она успела добраться до него, не знаю… Но я не прекращал ее искать. Сегодня один из беженцев, которые добрались до нашего лагеря, упомянул, что видел какую-то некрасивую служанку, всю в бородавках, которую госпожа называла Ева… Это ее служанка, Амелии. Я воспрянул духом, решил, что она где-то рядом… Но тот человек сказал, что беженцев ваши драгуны захватили в плен. У меня кровь вскипела в жилах… Я взял своих людей и самовольно поехал… да, поехал отбивать пленных. Получилось глупо, конечно… – Он вздохнул. – Но я все равно ни о чем не жалею.

И он с удивлением посмотрел на Луи, который вытянул у него из рук начатое письмо. Генерал оторвал верх со строками Браницкого – бумаги в армии не хватало – и своим решительным почерком написал на чистом обрывке листка несколько слов.

– Вы не хотите дать мне закончить письмо? – изумился поляк.

– Нет, – ответил Луи, ставя подпись. – Мне почему-то кажется, что вашей жене будет куда приятнее услышать всю эту историю от вас лично.

Он протянул обрывок Браницкому, и тот увидел, что это пропуск, который предписывал выпустить его на свободу.

– Вы не станете меня расстреливать? – пробормотал Браницкий, совершенно растерявшись.

– Нет, – отрезал Луи. – Я только что вспомнил: у нас не хватает пуль. Да и деревья поблизости не водятся.

Он дружески кивнул поляку, вызвал адъютанта и попросил проводить гражданина до постов.

Оставшись один, Ош несколько секунд кусал губы, но затем решился, прицепил саблю, набросил на плечи плащ – тот самый, непромокаемый – и стремительным шагом вышел из комнаты. В коридоре он столкнулся со своим главным адъютантом.

– Франсуа! Давно она уехала?

– Ее отпустили, как ты сказал, – отвечал удивленный Франсуа. – С этим ее Арманом и слугами. Что-нибудь не так, генерал?

– Куда она поехала?

– Они направились к Рейну, насколько я понял. Тут дорога возле города, она раздваивается, и та, которая налево…

– Я понял, – перебил его Луи. – Скажи, чтобы седлали мою лошадь, да поживее!

Часовые на улице отдали ему честь. Он потоптался на месте, ожидая, когда подадут коня, но тут завидел вышедшего из гостиницы напротив Кассандра Равенеля. Ни мгновения не колеблясь, Луи подскочил к нему и от души заехал ему в челюсть.

Кассандр глухо крякнул и отлетел к стене. Когда он поднялся, его рот был красным от крови.

– Сукин сын! – заорал генерал. – Так ты наврал мне! Ты выдумал все это нарочно… нарочно! Про нее!

Кассандр выплюнул осколки зубов и оскалился.

– Если ты так ей доверял, то почему тогда поверил мне, а? – крикнул он в ответ. – Может, потому, что хотел поверить?

Луи схватил его за горло и крепко стиснул. Но священник лишь разразился своим характерным, сипловатым смехом.

– Брось, мой мальчик! Ты и сам понимаешь, что рано или поздно это бы произошло! Да, я обманул тебя! Но лишь потому, что не хотел видеть, как она разобьет тебе сердце и испортит жизнь! Потому что она поиграла бы тобой и бросила! Что я, мало видел таких историй?

– Ты так ничего и не понял, – прошептал Луи, отталкивая его. – Ничего!

Ему подвели ладного гнедого коня, и генерал вскочил в седло.

– Постой! – крикнул Кассандр, начиная по-настоящему тревожиться. – Ты что? Куда ты едешь? Там же неприятель! Луи, стой!

Но генерал уже дал шпоры коню и умчался в облаке снежной пыли.

Плащ развевался за его спиной, как диковинные крылья, дыхание со свистом вырывалось изо рта. Он мчался по дороге, потом по заснеженной равнине, ловя на снегу хорошо различимый след широкой кареты. Одна мысль владела им, одна мысль направляла его: успеть! успеть любой ценой! Все остальное не имело значения.

В карете Робер де Ларсак поглядел в окошко, проделанное сзади, и нахмурился.

– Мне кажется, за нами едут, – проговорил он.

Ева охнула и покрепче прижала к себе кота. Амелию с утра мутило, а тряска в карете только усугубила ее состояние, поэтому она ничего не сказала.

– Гони! – крикнул Арман кучеру. – Живее!

– Наверное, это из-за герба на карете нас преследуют, – нерешительно пробормотал де Ларсак. – Он слишком виден.

– Сколько их? – спросил Арман.

– Только один.

Всадник меж тем все приближался. Робер де Ларсак всмотрелся в него, и на мгновение ему показалось, что он узнал преследователя по манере держаться в седле. Роялист откинул плащ, и сразу же стало видно, что под ним спрятаны два пистолета. Один из них Ларсак и достал уцелевшей левой рукой.

– Что вы задумали? – пробормотала Ева.

– Ничего особенного, – отвечал тот. – Скажите кучеру, чтобы он остановил карету за тем поворотом. Я сойду.

– Не нужно, – проговорил Арман, поняв, что он задумал. – Мы отвезем вас к вашей семье. Не стоит делать этого.

Ларсак горько улыбнулся.

– Зачем им немощный калека, сударь, – проговорил он. – Нет, я уже принял решение. Сейчас будет поворот.

Карета остановилась, и Ларсак выскочил наружу.

– Прощайте, шевалье, – проговорил он. – Можете не волноваться, я прикрою вас. Удачи!

И он отвесил находящимся в карете изысканный поклон.

Карета двинулась дальше. До Рейна было уже рукой подать. Река застыла между белых берегов широкой темной лентой, и когда Ева увидела ее, вздох облегчения вырвался из груди служанки.

На причале столпились человек семь беженцев. Едва они узнали герб на карете, как загалдели и заахали. Арман выбрался из кареты и помог выйти Амелии, а затем и Еве.

– Нам надо перебраться на тот берег, и как можно скорее! – крикнул Арман, подбегая к лодочнику.

– Все спешат, сударь, все спешат, – флегматично ответил он. – А что граф Вурмзер? Мы тут ждем не дождемся, когда он наконец прогонит французов обратно.

– О графе Вурмзере можете не беспокоиться, – ответил Арман. – Но поймите, мы очень спешим! За нами кто-то гонится!

Лодочник вздохнул и стал скрести за ухом.

– У меня в лодке восемь мест, – промямлил он. – Только одно свободно, сударь.

Услышав его слова, Амелия полезла в карман и достала оттуда кольцо с изумрудом.

– Вот, – сказала она. – Держите. Так сколько в лодке мест?

– Пожалуй, потеснимся, – пробормотал лодочник. – Только вот фрау… – Он замялся, не зная, как величать Еву, и желая поделикатнее намекнуть, что вообще-то столь представительная особа должна занимать не одно место, а два.

– Мы с мужем останемся здесь и подождем, – неожиданно объявила немолодая дама с сухим лицом и бриллиантовыми сережками в ушах. – Раз уж вы родные графа Вурмзера и за вами гонятся… Думаю, вы должны переправиться на тот берег прежде нас.

И она оглянулась на своего крохотного мужа, который как-то скис и съежился, не смея возражать.

– Благодарю вас, – прошептал Арман.

…Луи в нетерпении дал коню шпоры. Он чувствовал, что Рейн уже близко, что скоро он увидит Амелию… но тут раздался грохот выстрела, конь сделал скачок куда-то в сторону, издал жалобное ржание и рухнул в снег. Луи слетел с седла и упал на спину.

– Стерн! – закричал он, бросаясь к коню, который ронял кровавую пену и поводил большим черным глазом. – Стерн, черт тебя дери! Как же ты…

Однако в следующее мгновение он уже вскочил на ноги. Возле него стоял Робер де Ларсак.

– Здорово, солдат, – ухмыльнулся тот. – Кажется, в прошлый раз мы не закончили наш разговор. Ну что, продолжим?

Он наставил на Луи второй пистолет, но генерал сорвал с себя плащ и ударил им Ларсака по руке. Пистолет упал в снег.

– Неплохо, – сказал Ларсак, доставая саблю. – Кстати, этому приему тебя научил я, если ты забыл.

– Послушай, – проговорил Луи, – я очень спешу! Мне надо успеть!

– Нет, нет, – возразил Ларсак. – Из-за тебя я потерял пальцы на руке, потом руку, и ты говоришь, что куда-то спешишь? Сначала мы закончим наш разговор, солдат!

Он скользнул вперед и взмахнул клинком, нанося удар. Луи выхватил саблю. Клинки взлетели и встретились, и еще раз, и еще, и еще… Время застыло, он словно вернулся во времена своей бесшабашной юности, когда его звали задирой Ошем, весельчаком Ошем; ему было 20 лет, стоял декабрь 1788 года, – холодный, морозный декабрь, и снега тогда тоже намело по колено… совсем как сейчас. Луи едва не пропустил смертельный удар и только в последнее мгновение успел отскочить назад.

Они бились возле мельниц на Монмартре, а потом здесь, на заснеженной молчаливой равнине, и опять возле мельниц, и еще раз здесь, в четверти лье от Рейна, и все время его противником был Робер де Ларсак, неумолимый, словно судьба. В каждый удар Ларсак вкладывал всю свою ненависть, все свое презрение; его губы злобно кривились, обнажая клыки, кровь текла по его одежде – Ош уже успел задеть его саблей по ребрам. Передвигаться в снегу было неудобно, Луи один раз упал, но успел вскочить прежде, чем Ларсак успел ударить его саблей, лезвие только задело его ниже плеча. Удар, и еще удар, а потом легкий звон, и оружие Робера вылетает из его руки, и сам он шатается, с недоумением глядя на свою пустую ладонь.

В первое мгновение Луи хотел прикончить его, но увидел пустой рукав, отчаяние, написанное на лице врага, и его разобрала злость – на себя самого, на жизнь, которая не оставляет выбора. Он тяжело дышал, его одежда была в крови; ему тоже досталось.

– Убирайся, – сказал он Ларсаку.

Робер посмотрел на него, словно не понимая. Луи вложил саблю в ножны и, пошатываясь, побрел прочь. В следующее мгновение он услышал звук взводимого курка.

Он обернулся… Так и есть: Ларсак подобрал пистолет, валявшийся в снегу, и теперь хладнокровно целился в него. На его губах была написана торжествующая улыбка. Он выиграл.

– Прощай, солдат, – сказал он.

Грянул выстрел, и во лбу Робера де Ларсака образовалась темная дырочка, откуда полилась кровь. Он рухнул в снег и больше не двигался.

Подняв голову, Луи увидел священника, который подъехал к нему на каурой лошади. В руке Кассандра дымился пистолет. Рот у священника распух, но тем не менее он улыбался.

– Я так и знал, что нельзя оставлять тебя одного, – сказал Кассандр просто. Посмотрел на его лицо и добавил: – Ладно, черт с тобой. Бери мою лошадь. Ты еще успеешь ее нагнать.

Луи даже не сказал спасибо, потому что каждая секунда была на счету. Он лишь кивнул, поднялся в седло и помчался по направлению к Рейну.

Уже подъезжая к реке, он увидел лодку, которая медленно отплывала от берега. Флегматичный лодочник неторопливо работал веслами. Кроме него, в лодке было человек шесть или семь, не больше.

– Стой! – закричал Луи. – Стой! Поворачивай к берегу, кому говорят!

Лодочник увидел на берегу какого-то типа в форме генерала республиканской армии и в ужасе заработал веслами так, словно за ним гнались черти. Лодка стремительно удалялась от берега.

– Амелия, подожди! – закричал Луи из последних сил. – Подожди! Я должен тебе сказать… Пожалуйста, не уезжай! Амелия!

Он спрыгнул с лошади, упал, поскользнувшись на ледяной корке, тотчас поднялся на ноги… Тем временем лодка уже приближалась к середине Рейна. Все же Луи бросился бежать по рыхлому снегу, но, когда он выскочил на причал, лодка была совсем далеко, почти у немецкого берега. Поскользнувшись, он снова упал. Стоя на одном колене, Луи безумным взглядом следил, как она уплывает, и на глазах у него выступили слезы. Двое стариков стояли на причале, вцепившись друг в друга – нелепый крошечный человечек и его жена в бриллиантовых сережках, и с недоумением смотрели на плачущего генерала.

В лодке Амелия, которая сидела, опираясь на руку Армана, открыла глаза. Ей послышался какой-то крик, и голос показался ей знакомым, но у нее кружилась голова, последние дни ее мутило, и вообще она чувствовала себя прескверно. Разбойник мяукнул, перелез с колен Евы на ее колени, прижался к ней и затих. С неба начал падать снег. Амелия поглядела на французский берег, подумала обо всем, что она оставляла там, обо всем, что ей довелось там пережить, и ее охватила грусть. Арман поглядел на нее и встревожился.

– Ты плачешь? – спросил он.

– Нет, – сказала она, – это просто снег.

Примечания

1

Во французской армии при обращении к старшим офицерам принято добавлять «мой».

2

Дворянин (франц.).

3

Здесь: свояченица (франц.).

4

В ту эпоху кузеном (кузиной) называли любого дальнего родственника или свойственника примерно одного возраста с говорящим.

5

Синие – республиканцы; белые – роялисты.

6

Ограненный камень удлиненной формы, заостренный сверху и снизу.

7

Приблизительно 1 м 83 см (речь идет о старых футах и дюймах, которые были больше современных).

8

Полный текст лозунга революции.

9

Скромность господина Гёте делает ему честь. В то время он как раз начал сочинять «Фауста».

10

Сын Людовика XV и отец королей Людовика XVI, Людовика XVIII и Карла X, который умер при жизни своего отца.

11

Бумажные деньги времен революции, которые были подвержены сильной инфляции.

12

Граф Прованский (будущий Людовик XVIII), граф Артуа (будущий Карл X) – братья казненного короля Людовика XVI, лидеры эмиграции.

13

Да (итал.).

14

Море немножко холодное, генерал (итал.).

15

Синее (итал.).

16

Короли немецкого Ганновера в ту эпоху являлись одновременно и королями Англии.

17

По-французски это слово означает «жатва».

18

По-французски имя Людовик – Луи.

19

Hammer (англ.), marteau (франц.) – молот.

20

О том, в чьи руки потом попала эта книга, можно прочитать в романе «Похититель звезд».

21

Это подлинный текст обращения. Оригинал приведен в книге Виктора Дероде «Histoire de Dunkerque», Лилль, 1852 год.

22

Сибулетт – по-французски «лук».

Content

Валерия Вербинина
Синее на золотом

Пролог

Часть первая Человек со шрамом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая Девяносто третий год

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть третья Свидание с тенью

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог

Примечания