Александр Прозоров

Клан

Глава первая

Город Неб,[1] остров перед первым порогом Нила,

3815 год до н. э.

Жаркое, изнуряющее солнце Кемета[2] тщетно пыталось проникнуть в прохладный зал сквозь оставленные под потолком окна, но его ослепительные лучи падали на множество свисающих с потолка хрустальных шаров и разбивались на несметное число крохотных многоцветных радуг, ничуть не утомляющих глаз. Точно так же и сухой горячий воздух, что дрожал над берегами великой реки, никак не мог проникнуть в обширные залы дворца, отгородившегося от пустыни речными протоками. Мелкая водяная пыль, что летела к острову из расщелины, через которую с ревом прорывался Нил, смешивалась возле острова с ветрами и защищала город от полуденного зноя.

Великий Правитель, Сошедший с Небес и Напитавший Смертные Народы Своей Мудростью, любил влагу. Он любил реки, стремительные струи воды, морские волны, ураганный ветер с холодными колючими брызгами. Он любил фонтаны, водопады, ручьи и озера. Он непостижимо любил влагу — пожалуй, даже больше, нежели ценил сорок девственниц, что еженощно обязаны были сменяться в его покоях.

Впрочем, за все время сорока шаров он так и не коснулся ни одной из девственниц, хотя выходили они из покоев измотанные, словно после долгих любовных ласк. Измотанные так, что отдыхали шесть дней и ночей, прежде чем снова могли войти в покои. Но вот вода… От близости к воде дыхание Великого учащалось, кожа толстела на глазах и из зеленой превращалась в искрящуюся изумрудную, полупрозрачную, так что под ней различались комки крови, бегущие по жилам…

— Нижайше умоляем Великого…

Послы с громким стуком упали на колени, и Мудрый Хентиаменти по прозвищу Черный Пес, тряхнув головой, оторвался от грустных размышлений. Ведь он восседал на троне не своею волей, а именем Нефелима, Великого Правителя, Сошедшего с Небес и Напитавшего Смертные Народы Своей Мудростью. И потому не имел права предаваться собственным думам.

В зале, отделанном прочным красным мрамором, царил блаженный прохладный полумрак. Четверо широкоплечих чернокожих вивитов, одетых только в набедренные повязки из обильно прошитого золотыми нитями полотна, с изогнутыми боевыми рубилами в руках застыли между троном из слоновой кости и просителями, а двое белокурых харранизов с веерами из страусиных перьев на длинных рукоятях овевали из-за высокой спинки Мудрого Хентиаменти легким ветерком. На полу же, перед ведущими к ногам ступенями, склонили к каменному полу бритые головы шиллуки — трое посланцев в накинутых на плечи шерстяных плащах.

— Нижайше умоляем Великого, — повторил один из просителей, — повернуть взор к нашим бедам и озарить нас своей милостью. По наущению колдунов пунтийских поднимаются ночами, лишенными света, мертвые воры и грабители, казненные по заветам предков и велениям Великого и брошенные в песках на корм шакалам. Безликие тени их врываются в шатры и святилища наши, выпивают души детей наших и лишают наших женщин плодовитости…

— Провинция Пунт?[3] — искренне удивился Хентиаменти. — Та, что поставляет Великому благовония и драгоценный кедр? Ужели тамошним номархам недостает милости правителя и они жаждут чужих душ?

— О милости и справедливости молим Великого, — жалобно простонали просители, упираясь головами в пол, и советник правителя поверил.

— Ступайте к домам и очагам вашим, — величаво кивнул он с трона. — Воля Великого Правителя, Сошедшего с Небес и Напитавшего Смертные Народы Своей Мудростью, защитит вас от злого колдовства. Нет надобности тревожить Нефелима такой малостью. Сегодня же до заката я своею волей пошлю в земли ваши семерых уаджитов, постигших тайны Великого. Они спасут вас от теней казненных.

Посланцы южного народа, не поднимаясь с колен и шурша лысинами по полу, отползли к вратам. Высокие створки приоткрылись, ненадолго показав кусочек выцветшего неба, и снова сомкнулись. В зале возникли желтолицые и узкоглазые орангалы, что нередко заплывают в Жемчужное море[4] со своих далеких островов, привозя дивные раковины, орехи размером с человеческую голову и прочные веревки, не боящиеся морской воды. Обитая в десятках дней пути от столицы, они не испытывали такого же страха перед волей Нефелима, что и просители ближних народов, а потому опустились на колени не у самого входа, а только подойдя к ступеням перед троном:

— Номарх Теплых островов спешит донести Великому, — без особого трепета в голосе и даже не склонив головы заговорил один из них, — что в знак почтения и уважения к нему воины всех племен наших выстроили пирамиду высотой в две сотни локтей, отделали ее черным стеклом и возожгли на вершине огонь в день прихода Сошедшего с Небес. Радуясь милостям его, номарх прислал Великому стволов красного дерева полста штук, золотых блюд чеканных полста штук, серебряных кубков полста штук, масла пальмового десять кувшинов, коры горького дерева пять корзин, соли молотой десять корзин.

— Великий Правитель, Сошедший с Небес и Напитавший Смертные Народы Своей Мудростью, получит известие о вашем подношении, — после короткого размышления кивнул Хентиаменти. Он решил не карать гостей за дерзость, раз уж они явились с подарками, а не с просьбами или недовольством. Пусть Нефелим слывет не только грозным, но и милостивым. — Но нет надобности тревожить Великого такой малостью, как осмотр даров Теплых островов. Я отнесу ему весть о вашей преданности, и он расстелет над вашими островами дыхание своей милости.

Мореплаватели отступили, поднялись с колен, но повернуться к советнику правителя мира спиной не рискнули, дошли до дверей пятясь. Опять створки на миг показали небеса, и в зал ступили новые просители: белокожие, с длинными курчавыми бородами и волосами, падающими на плечи, либо забранными на затылке в пучок, похожий на конский хвост. Хентиаменти поморщился. Его всегда раздражала эта манера диких обитателей страны Апи.[5] отращивать на себе, подобно диким животным, всю шерсть, что росла на теле. Любой египтянин с детства знал, что волосы на теле — обитель злых духов, липких запахов и мелких надоедливых насекомых. Однако такая простая истина почему-то никак не доходила до скудных умов уроженцев лесистых провинций за Зеленым морем.[6]

— О справедливости молим Великого, о мудрейший из его советников, — опустились на колени северяне, и смрад от их немытых тел достиг обоняния Черного Пса. Мало того что апианцы не брили волос и носили множество одежд, они еще и явились впятером, словно вони одного было бы недостаточно.

Однако Мудрый Хентиаменти сдержал свое презрение. Ведь он воплощал на этом троне не себя, а высшую мудрость и справедливость правителя мира. Поэтому советник лишь слегка склонил голову, разрешая северянам продолжать.

— Подлые шарданцы,[7] наказанные Великим за разбой на морях, своей гнусностью и хитростью стараются избегать кары, наложенной Нефелимом, — торопливо заговорил главный из просителей, самый длиннобородый, с большой золотой пряжкой, скрепляющей шерстяную ткань на плече. — Они выкладывают свои селения камнем, они роют между ними подземные ходы, проделывают лазы к причалам и продолжают выходить в море! Они заслуживают новой кары, мудрейший из советников! Иначе Зеленое море никогда не избавится от этих разбойников!

Хентиаменти прикрыл глаза, вспоминая суть спора… Да, действительно, на жителей острова Шардан два десятилетия назад была наложена кара. Умелые мореплаватели, они не только быстро вытесняли прочих корабельщиков и рыбаков с уловистых мест и торговых путей, но и повадились грабить одинокие суда, забирая имущество и отправляя на дно путешественников. Услышав про это, Нефелим разгневался и запретил морским разбойникам ступать ногой на землю. Однако, похоже, ушлые шарданцы не сгинули на своих посудинах вдали от берегов, а нашли способ выжить, не нарушая приказа…

— Великий Правитель, Сошедший с Небес и Напитавший Смертные Народы Своей Мудростью, не приказывал морскому народу умереть, — ровным голосом сообщил просителям советник. — Он запретил им ступать на землю. Если шарданцы роют подземные ходы и выкладывают улицы камнем, дабы не нарушить воли Нефелима и не коснуться ногой земли, это значит, что они с честью несут наложенную на них кару. За это не полагается новых наказаний. Ступайте. Тревожить Великого такой малостью нет никакой нужды.

Снова раскрылись и захлопнулись высокие створки, но на этот раз в зал никто не вошел.

Мудрый Хентиаменти позволил себе вздохнуть и поднял руку, останавливая опахальщиков со страусовыми веерами.

— Хет-ка-Хтах, — обратился советник к одному из них. — Ступай к номарху порта и вырази ему мое недовольство. Он не должен был пропускать в храм Великого мореплавателей с Теплых островов. Никакие дары не могут быть веским основанием для нарушения покоя Нефелима. Нам достаточно списка подношений.

Черный Пес поднялся с трона, поправил диадему, украшенную головой змеи с жутким немигающим взглядом, так пугающе похожим на взор Великого, спустился по ступеням и ушел в низкий проем за троном, невидимый посетителям. Проход был темен и низок. Настолько низок, что Сошедший с Небес, пожалуй, и не протиснулся бы здесь своим могучим телом, но правитель все равно никогда не появлялся в зале просителей. Здесь важных гостей от обычных попрошаек отделяли его советники.

Навстречу потянуло сыростью, и Хентиаменти недовольно поежился — даже прохлада бывает чрезмерной. Нога его переступила священное кольцо из черного стекла, вмурованного в стены прохода и защищающего внутренние покои от злых духов. По телу пробежал привычный холодок, уши различили тихие голоса в комнате слуг. Тихие… Значит, Великий еще спит…

Входить во внутренние залы, отделенные от покоев Нефелима всего одной стеной, дозволялось лишь избранным. Женщинам, повелевающим девственницами, самим девственницам, советникам и прорицателям. И, естественно, чернокожей страже из избранного племени вивитов, обитающего между третьим и четвертым порогом. Даже самые знатные из царей, ханов и жрецов, коим на родине поклонялись, как Великому, принесшему мудрость с небес на землю, никогда не видели этих выложенных черным вулканическим стеклом врат, высоких стен из красного гранита, лежащего на кипарисовых балках и подпертого круглыми колоннами потолка. Даже в тех редких случаях, когда советники не могли сами разрешить дело просителя, тот должен был ожидать волеизъявления Нефелима на улице. Великий выходил на залитую солнцем траву, возвышаясь над слугами подобно горе, и громогласно провозглашал свою волю. Не словами — правитель никогда не пользовался человеческой речью. Просто он вскидывал голову, и весь остров наполнялся его оглушающим рыком. Рыком столь могучим, что в замкнутых тенистых залах храма от этого гласа у людей лопались глаза и текла кровь из ушей, подгибались ноги и прерывалось дыхание. Рыком, от которого даже на открытом со всех сторон речном мысу просители падали ниц в священном трепете. Великий просто подавал голос — и всем смертным становилась ясна его воля до последней черточки…

Однако уже давно не раскатывался священный голос Великого ни над речными струями, ни в прохладных покоях огромных залов правителя. И тщетно ожидали пробуждения в предвратном помещении трое советников Нефелима и трое прорицателей, одетые лишь в набедренные повязки и черные платки, свернутые на гладко выбритых лысинах; о чем-то переговаривались две смотрительницы за девственницами. Тела женщин ограждали от любопытных взоров длинные туники, украшенные понизу красной полосой.

Невозмутимая чернокожая стража, словно высеченная из обсидиана, нерушимо застыла перед ведущими в покои вратами. Воины сжимали в руках бронзовые боевые топоры, покрытые магическими иероглифами, что вселяли во врага ужас. Мудрый Хентиаменти пересек зал, направляясь к вратам в покои Нефелима, — но, когда до поблескивающих священным камнем врат осталось всего несколько шагов, двое стражей опустили топоры на уровень плотно исшитых золотыми нитями набедренных повязок со свисающими вперед полотняными лентами. Это означало, что еще немного — и они отрубят ноги нечестивцу, вознамерившемуся встревожить покой правителя мира.

Главный из советников Нефелима остановился, вздохнул, вперившись взглядом в такие близкие, но недоступные ему створки.

— Сегодня настал сороковой день, Мудрый Хентиаменти… — Черный Пес вздрогнул от тихих, но неожиданных слов, произнесенных в самое ухо.

— Это ты, Всевидящий Сехем? — отступив на пару шагов, кивнул советник главному прорицателю. — Скажи мне что-нибудь вещее, всевидящий. Скажи мне что-нибудь доброе.

— Надо ли говорить это здесь? — чуть заметно пожал плечами прорицатель. — Надо ли запирать слова среди стен? Пойдем на мыс, Мудрый Хентиаменти. Отдадим вещие слова на волю ветров кеметских…

— Ты хочешь отдать вещие слова на волю ветров? — удивился Черный Пес, глядя прорицателю прямо в глаза.

Однако Всевидящий Сехем, облаченный в шелковую тунику через левое плечо, в высоком цилиндре из коры пробкового дерева, украшенном жемчугом и тонкими бирюзовыми лепестками, и в широком ожерелье из пластинок слоновой кости, выдержал тяжелый взгляд главного советника.

Хентиаменти кивнул:

— Ну, что же, идем.

Стоило двум высшим служителям Великого Нефелима покинуть дворец, как на них немедленно обрушился полуденный зной. С безупречно чистого неба Амон-Ра излучал бесконечные потоки ослепительного света. Горячий воздух заскользил по телам, словно пламя жертвенного костра, и Черный Пес остро позавидовал прорицателю, голову которого спасала пробковая триара, а плечи — широкое ожерелье. Сехем спокойно шествовал вперед, и только темно-темно-коричневая кожа урожденного египтянина в ярком свете казалась отлитой из электрона.[8] В отличие от чернокожего Хентиаменти, который еще младенцем был принесен в жертву одному из храмов Великого Правителя, Сошедшего с Небес и Напитавшего Смертные Народы Своей Мудростью, а потому не знал ни имен родителей, ни своего роду-племени, всевидящий Сехем родился и вырос на берегах Нила. Во дворец он попал благодаря дару прорицания, проявившемуся еще в детские годы. Предсказания Сехема исполнялись всегда. Просто всегда, без всяких исключений.

Египтянин обогнул дворец, облицованный снаружи светлым песчаником, вышел на широкий мыс, тянущийся в сторону первого порога. От коричневых потоков, струящихся справа и слева, потянуло легкой прохладой, ветер кинул в людей немного водяной пыли, принесенной с порога, и главный советник Нефелима почувствовал себя несколько лучше.

— Ты умен, Черный Пес, — остановился Сехем, продолжая глядеть перед собой, туда, где струи илистой нильской воды с ревом пробивались между скалами. — Ты ловок и умен. Сегодня настал сороковой день, как Великий не открыл глаз, а никто еще ни о чем не догадался. К нему не удалось пробиться ни единому просителю, от него не потребовалось ни единого совета. Во всех сторонах света жизнь течет своим чередом, и многие миллионы смертных по-прежнему уверены, что над ними простирается могучая рука Великого, защищая их своею волей и высшей мудростью от любых невзгод…

— К чему ты ведешь, Всевидящий?

— Ты умен, Черный Пес, — покачал головой прорицатель, — но даже ты не сможешь скрывать истину вечно. Когда Нефелим не показывается на мысу сорок дней, смертные еще готовы поверить, что в этом нет нужды. Когда он не покажется еще столько же, они начнут тревожиться. Если они не увидят Великого полгода, начнется ропот. И тогда уже никакие слова не смогут вернуть правителям веру подданных. Будет лучше, Хентиаменти, если смертные услышат горькую весть от нас, а не догадаются о ней сами.

— Но, может быть, — сглотнул советник, — может, он еще проснется?

— Он проснется, Мудрый Хентиаменти, — положил египтянин ладонь на плечо Черного Пса. — Он проснется, но не здесь и не сейчас. Его сон будет долог, очень долог. Сотни веков проплывут над его усыпальницей, прежде чем разум Великого, правившего миром пятьсот лет, отдохнет и обретет прежнюю силу; прежде чем он снова сможет волей своей поворачивать вспять реки, поднимать в воздух горы, призывать ураганы… Он вернется куда более сильным, нежели прежде. Наш правитель не умер, Черный Пес. Он всего лишь спит. Вот уже сорок дней, как он не поднимает веки, как перестали биться его сердца и остановилось дыхание. Но на теле Великого нет никаких следов тлена. Запах его по-прежнему чист и свеж, кожа ровна и крепка, цвет ее здоров, как никогда. Я вижу, что души Ка и Ах[9] еще не покинули тела, не допустили ухода Великого. Я вижу, что лишь Ба оставила нашего правителя, отправившись в путь между мирами ради постижения новой мудрости. Повелитель всех земель и народов почил, но не взошел на ладью миллионов лет, не вознесся на небо навстречу дню, не вошел в царство великой Аментет, не сразился с ужасной Амамат, пожирательницей Дуата. Вернется Ба в отдохновенное тело, откроются глаза его, отомкнутся уста его, вернется мудрость его на благодарные земли…

— Когда?! — перебил прорицателя Черный Пес.

— Тело должно отправиться на спокойные земли, на границу холода и островов, и храниться там в тишине и мире, ожидая часа, когда душа закончит путешествие. И лишь когда над усыпальницей начнут полыхать огни, когда защитники врат в мир мертвых займут место в его ногах, а вокруг усыпальницы соберутся хранители душ из трех стран пирамид — лишь тогда закончится отдых Великого, и он пробу…

— Не надо пророчеств, Сехем, — перебил египтянина советник. — Скажи мне, когда это случится? Когда я дождусь этого благословенного мига?!

— Ты не дождешься его, Черный Пес, — отвел глаза прорицатель. — Я вижу впереди много, много веков, когда смертные будут предоставлены сами себе и, лишенные мудрости, погрязнут в пороках. Силы горя и разрухи поработят их, превратив души в пристанища зла…

— Сколько, прорицатель?! Просто скажи, сколько лет нам придется жить без него?!

— Шестьдесят веков, Черный Пес, — вздохнул египтянин. — Долгих шестьдесят столетий… Что с тобой, Хентиаменти? Ты плачешь?

— Нет, прорицатель, — мотнул головой советник. — Я вижу, как Амон-Ра покинул небосклон Египта, погрузив его во мглу и холод. Я вижу, как рушатся прекрасные стены Неба, и над его руинами смертные бьются за зерно пшеницы или крысиный хвост, как цари и ханы считают себя высшими правителями и пытаются доказать это, засевая поля человеческими костями. Я вижу все это, и глаза мои режет болью. Человек слаб, жаден и неразумен. Кто удержит его от зла и направит на созидание без Великого Правителя, Сошедшего с Небес и Напитавшего Смертные Народы Своей Мудростью?

— Ты мудр, советник, — вздохнул прорицатель. — Тебе не нужен дар всеведения, чтобы познать будущее. Но должен напомнить тебе, Черный Пес, что ты обязан служить Великому, а не смертным. Твой долг не исполнен до конца.

— Разве я в силах хоть чем-то помочь Великому? — отер лицо советник, пытаясь понять, откуда взялась на них влага. Неужели он и вправду плакал? Или это всего лишь водяная пыль, прилетевшая от первого порога?

— Ты обязан построить ему усыпальницу, Черный Пес. Укрытие, в котором он обретет покой на все шестьдесят веков сна. Оно должно стоять вдали от людских селений, в холодных землях, где не так злобна гниль и где нет болезней. На острове средь текущей воды, но в морях, ибо тебе известно, сколь любит Великий текущую воду и как плохо ему, когда он оказывается вдали от озер и морей. Усыпальницу на десять дней пути потребно окружить алтарями Амона-Ра, дабы насытить землю его священным теплом. Ты должен упокоить Великого, выстроить и освятить алтари, оставить при усыпальнице стражу, которая приведет Нефелиму сорок девственниц в час его пробуждения и станет охранять его в пути на царствие туда, куда он пожелает. И только после этого ты станешь свободен от клятвы, которую принес при рождении.

— Оставить стражу, которая выстоит шестьдесят веков? — недоверчиво покачал головой советник. — Сохранить покой Великого на столь же долгий срок? Доставить девственниц на такой срок вперед? Возможно ли это, всевидящий Сехем? Устроить могилу на острове среди текущей воды, но средь морей, и при этом выстроить алтари на десять дней окрест? Ведь каждый из таких алтарей тоже должен стоять на острове. Разве может существовать такое место?

— Ты найдешь его, Черный Пес, — уверенно улыбнулся прорицатель. — Я знаю.

— Ну, так подскажи, где такое может быть?

— Во мне нет знания, Черный Пес, — пожал плечами египтянин. — Я всего лишь доношу слова богов и заглядываю за занавес будущего. Я знаю, что ты найдешь такое место и исполнишь завет Нефелима. А как ты сможешь это исполнить — это выше моего понимания…

Египтянин уважительно поклонился и направился в сторону храма, оставив главного советника Великого в размышлениях на широком песчаном мысу, омываемом неторопливыми водами коричневого Нила.

— Зачем ты покинул нас, о Великий? — бесшумно прошептали его черные губы.

Но в одном египтянин был прав: сон Нефелима не освобождал верного раба от службы. И даже если все смертные сгинут с лица мира в дикости своей и невежестве, он, Мудрый Хентиаменти, Черный Пес, обязан сделать так, чтобы Великий Правитель, Сошедший с Небес, не утратил при этом покоя, не лишился тела или одной из своих душ, чтобы возродился здоровым и отдохнувшим.

— Стражу и девственниц я могу взять с собой. Алтари построят слуги и советники, — так же тихо пробормотал Черный Пес. — Но где взять реку среди морей? Да еще множество островов на ней на десять дней пути.

Советник вздохнул и вслед за провидцем направился ко дворцу.

Одним из великих даров Нефелима смертным была карта.[10] Карта с очертаниями всех земель мира, выложенная прямо на стене храма, что обращена к морю — вниз по течению. Любой из мореплавателей мог невозбранно срисовывать карту в меру своего умения и пользоваться ею, путешествуя по миру. Реки, моря, озера отмечались тщательно отполированными бирюзовыми пластинами, равнины поблескивали изумрудами, горные хребты темнели обсидиановыми пиками. Некоторые из гор украшались белыми крохотными жемчужинами, некоторые — небольшими рубинами. Карта с детства поражала Черного Пса невероятной красотой и наглядностью, но только сегодня он подумал о том, что карта может послужить и своему создателю.

Моря, моря, огромные бирюзовые плоскости. Нет, в таких местах не бывает течения. К тому же, островов должно быть много, чтобы их хватило и на усыпальницу, и на алтари. Теплые острова? Нет, там нет течения. Да и египтянин напоминал, что усыпальницу хорошо бы выстроить в холодных и малообитаемых землях…

Черный Пес поднял глаза наверх и вздрогнул, обнаружив там два почти соприкасающихся внутренних моря. Между морями имелась тонкая земляная перемычка шириной не более дня пути, из одного моря в другое текла широкая река, на которой, как и в низовьях Нила, имелось множество островов.

— Наверное, как и на Ниле, там все утопает в болотах… — тихо заметил советник, но особого значения это уже не имело. Потому что на землях вокруг, на самой перемычке синели глазки сотен больших и малых озер. А значит — на них почти наверняка найдутся островки, где нетрудно выстроить алтари Амона-Ра. Можно было подумать, боги специально создали такое место, чтобы дать Великому Нефелиму приют для сна, который продлится десятки веков. Текучая вода, острова, моря. Все собрано вместе — и вдобавок на самой границе легендарных северных ледников.

— Прошу простить, если прерву важные размышления, мудрый Хентиаменти, но я докладываю о выполнении приказа.

— А, это ты, Хет-ка-Хтах, — кивнул вернувшемуся из порта опахальщику Черный Пес.

— Ты позволишь мне говорить, господин?

— Говори.

— Номарх Эбер-Са нижайше просил не гневаться на его проступок, Мудрый Хентиаменти. Он просил передать, что дары мореплавателей с Теплых островов дороги и присланы сверх наложенной Великим дани. Мореплаватели жаждали всего лишь узреть Нефелима, пусть издалека и не произнося ни слова…

— Хватит! — вскинул руку Черный Пес. — Я вижу, номарх сделал тебя самым ярым из своих защитников. Ступай обратно к нему и сообщи, что мне требуется три десятка кораблей для плавания в холодные воды, на каждом должно быть в достатке гребцов и опытные кормчие. Я отберу в путь дважды по девяносто самых сильных воинов, я возьму с собой всех девственниц и советников — пусть приготовит на них припасы. Я возьму все золото, что есть на острове, и лучших ювелиров. И возьму еще один, очень ценный и большой груз. Сроку даю… семь дней. Пусть поспешает, коли не жаждет узнать всю глубину моего гнева. Ступай.

* * *

Санкт-Петербург, Красное Село,

12 сентября 1995 года. 14:15

Промчавшись по Таллиннскому шоссе до поворота на Пушкин, Алексей сбросил скорость, отсчитывая перекрестки, на третьем повернул налево, миновал два панельных пятиэтажных дома, сквер с детской площадкой и оказался на тенистой улице с вековыми кленами. Здесь по сторонам стояли самые обычные избы-пятистенки, лишь изредка разбавляемые аккуратными кирпичными домиками. Заборы, дворы, сады, огороды — деревня деревней. И не подумаешь, что находишься в двадцатом веке в черте Санкт-Петербурга, северной столицы, второго по размерам города России.

Впереди показались стоящие поперек дороги два УАЗика, белый «жигуленок-шестерка», автобус ПАЗ с закрашенными окнами. Леша Дикулин отвернул с дороги на тротуар, заглушил мотоцикл, прислонил его к могучему древесному стволу, скинул каску, повесил ее на руль, пристегнул велосипедным замком с гибким стальным тросиком и двинулся к машинам.

— Куда это тебя несет? — Выступил поперек дороги молоденький мент в темно-синем «бронике», надетом поверх обычной формы с погонами младшего сержанта. За спиной висел короткоствольный автомат со сложенным прикладом, в руках покоилась длинная резиновая дубинка. Всем видом милиционер излучал уверенность в своей власти и праве повелевать обычными смертными. — Не видишь — оцепление!

— Капитан Нефедов мне нужен, — безразличным тоном ответил Алексей. — Который Сергей Леонидович. Есть здесь такой?

Сержант несколько секунд подумал, потом молча отвернулся. Дикулин прошел мимо, направляясь к белой «шестерке».

Следователь стоял здесь, обсуждая что-то со спецназовцем, одетым помимо «броника» еще и в кевларовый шлем с пластинами, делающий голову похожей на огромную восьмигранную гайку. О чем они говорили, Леша не расслышал, поскольку, увидев его, Нефедов кивнул:

— Ну, начинаем, капитан, — и шагнул навстречу, протягивая руку: — Привет, массажист. Долго ты чего-то.

— Так почти двадцать километров по спидометру, не считая светофоров. Чего у вас случилось? Спецназ-то зачем?

— Там четыре миллиона рублей, — скривился, словно от зубной боли, следователь. — Или двести тысяч долларов. При таких суммах внутри почти наверняка окажется вооруженная охрана. Так что лучше подстраховаться.

— А я зачем?

— А то не догадываешься? — Нефедов сплюнул. — Колдун он, естественно. Потомственный маг в седьмом колене снимет порчу, сглаз, прыщи и похмелье… — Сергей Леонидович захлопал себя по карманам, видимо, выискивая рекламный буклет, и безнадежно махнул рукой: — В общем, знахарь какой-то.

— Понятно… — Алексей расстегнул куртку, сдвинул поясную сумку вперед, расстегнул и переложил документы из нее в карман брюк. — Кстати, четыре миллиона — это не двести тысяч дохлых президентов, а всего сто с небольшим.

— Это ты потерпевшей потом расскажешь, — вздохнул следователь. — Как она в заявлении написала, так и говорю.

— Может, не знахарь, а урка какой-нибудь? — предположил Дикулин.

— Колдун. Точно колдун. Я ваши дела завсегда сразу узнаю. То золото-бриллианты сквозь стену уйдут, то вдруг десять свидетелей видят, как их из окна вытаскивают, да еще паспорт похитителя на улице подбирают, то потом ни одной собаки с показаниями не найти, и потерпевших нет, только вещдоки. Вот скажи, какого хрена больной бабке захотелось участкового письменно уведомить, что она кошку с нефритовыми глазами у соседа видела? Причем аккурат через час после того, как потерпевшая заявление о краже принесла?

— Может, совпадение? — пожал плечами Алексей.

— Ага, — кивнул Нефедов. — А спорим на два пива, что у бабки склероз, и она уже забыла, что писала и когда? Первый раз, что ли? Еще ни одного дела до суда не довел…

— Але, мужики, — придвинулся к ним капитан, — мы будем лясы точить или клиента брать?

Могучая фигура в бронежилете, оказавшись на расстоянии вытянутой руки, заслонила половину неба, и Леша Дикулин сразу почувствовал себя маленьким и уязвимым. Хотя недоростком никогда не считался. Впрочем, если зеленоглазый, коротко стриженный Алексей с едва наметившимися усиками, носом картошкой и узкими, словно выщипанными бровями смотрелся рядом с омоновцем поджарым русоволосым подростком, то лысый, розовощекий, упитанный сорокалетний Нефедов выглядел просто колобок-колобком.

— Брать станем, — буркнул следователь, откатываясь чуть в сторонку.

— А ты, видать, тот самый консультант, коего ждали? — Капитан наклонил голову, разглядывая Алексея сверху вниз, как жираф — прыгающего у копыт воробья. — Чего скажешь, консультант?

— Если есть задний выход, — Дикулин повернул голову к бревенчатому дому, — то его лучше подпереть чем тяжелым или клином подбить. Надеюсь, он закрыт? За ним присматривают?

— Угу, — коротко буркнул омоновец.

— Значит, входить будем отсюда, а с той стороны бойцы пусть просто следят, чтобы дверь и окна не отворялись. Если попытаются открыть, стреляйте по стеклам.

— Коли грохнут кого, отвечать кто будет?

— А он и ответит, — дружелюбно похлопал Алексея по плечу следователь. — Для чего еще нужны консультанты?

— Добре, — кивнул капитан и, натягивая на лицо маску, двинулся к растущему вдоль изгороди барбарису.

— Если у твоего знахаря нет оружия, это будет выглядеть смешно… — пробормотал Сергей Леонидович. — Десять автоматчиков против какого-нибудь старого хрыча.

— Да не мой он! — не выдержал Дикулин. — Не мой, а ваш! Это вы меня из дома выдернули с середины сеанса!

— За такие сеансы тебя лет триста назад быстро бы на костре поджарили.

— Это был просто массаж!

— Ага… Видали мы таких массажистов. Дай только бабу полапать на халяву.

Леша хотел возразить, что работает отнюдь не «на халяву», а за вполне приличные деньги, но вдруг увидел, как под самой стеной дома крадутся ребята в «брониках» с автоматами в руках. Он и заметить не успел, каким образом те просочились сквозь густой барбарис и высокий штакетник. Прижимаясь к стене, они сбоку поднялись на крыльцо, остановились по сторонам от двери.

— Внимание, гражданин Петр, — громко прокашлялся мегафон на крыше автобуса. — Гражданин Петр, говорит участковый пятнадцатого участка Красносельского района. Мы знаем, что вы в доме. Предлагаем вам добровольно выйти и сдаться милиции…

С последними словами самый рослый из омоновцев — похоже, именно капитан — отделился от стены, встал перед дверью, быстрым ударом ноги вышиб створку и отпрянул в сторону.

Алексей замер, вглядываясь в темноту за порогом…

Ничего… Совсем ничего…

Омоновцы, выставив вперед автоматы, медленно двинулись внутрь. Дикулин, оглянувшись на следователя, подошел к калитке, запустил за нее руку, оттянул задвижку и направился по выложенной красным кирпичом дорожке к крыльцу.

В доме пахло сеном: мятой, чабрецом, пересохшей осокой и полынью, — и все это Алексею очень не понравилось. Когда в подозрительных местах воняло гнилью и перегаром, он чувствовал себя намного спокойнее. Даже настоящим деревенским знахаркам, собирающим всевозможные травы и варящим целебные настои и зелья, никогда не удавалось выветрить из своих избушек запах обычного человеческого жилья. Ароматы трав смешивались там с благоуханиями борща, мяса, чеснока и лука. А здесь…

Не может человек не пить и не есть, не может он обходиться без пива или хотя бы кофе. Однако воздух здесь был абсолютно сухим, словно этот дом построили исключительно в качестве сушилки, словно в нем никогда не топили плиту, не кипятили чайник. Никогда не сушили белье и не промачивали обуви. Очень странно. Для человека…

Дикулин выждал с десяток секунд в прихожей, давая глазам возможность привыкнуть в темноте, потом шагнул в комнату, которая показалась залитой ярким светом.

Большой стол, закрытый белой скатертью с нитяными кисточками, череп барана на стене с подвешенными на рога травяными метелками, черная кошка на подоконнике, старое зеркало с облупившейся амальгамой и, опять же, парой мочалок по углам. Рядом с люстрой прицеплен китайский «голос ветра» с красными кисточками. Кресло за столом — кисточки на подлокотниках, прочный вычурный стул из красного дерева — на сиденье подушка с точно таким же украшением.

— Метелочник… — негромко пробормотал Алексей.

— Что? — нервно дернулся замерший у окна капитан.

— Метелочник, — пожал плечами Дикулин. — Есть такое течение в современном знахарстве. Они верят, что загрязненная энергия стекает с предметов по матерчатым кисточкам вниз, и таким образом все подвергается самоочищению. Пожалуй, правильнее их назвать экстрасенсами, да только язык поломается склонять… — Леша внезапно ощутил чью-то бесшумную усмешку и настороженно замер, медленно поворачивая голову.

Комната… Большая, светлая, почти пустая комната, в которой негде спрятаться…

Послышался грохот, из двери напротив возник запыхавшийся омоновец:

— На чердаке никого нет, командир. И в кладовке.

— И в дровяной пристройке тоже, — появился еще один. — Будем полы поднимать?

— Подождите… — вскинул руку Алексей.

— Ну что, массажист? — ввалился в комнату Сергей Леонидович, и помещение вмиг перестало казаться большим. Но все-таки тут по-прежнему оставалось немало свободного места.

— Помолчите секунду… — Дикулин достал с поясной сумки скляночку из-под нафтизина, выдернул бумажную пробку, высыпал на ладонь немного сероватого порошка. — Сидишь ты, чертище, прочь лицом от своей избищи. Поди ты, чертище, к людям в пепелище, поселись, чертище, сюда в избище… — Плавно поворачиваясь по часовой стрелке, Дикулин сдул с ладони порошок, и в этот момент словно марево дрогнуло перед зеркалом, и там из ничего вдруг проявился скуластый седоволосый мужчина в полосатом махровом халате.

Омоновцы клацнули от изумления челюстями, но сработали четко, метнувшись вперед и вывернув хозяину дома руки за спину. Тот не издал ни звука, но внимательно посмотрел Алексею в лицо, словно запоминая.

— Эк… Он… — издал странные булькающие звуки капитан.

— Глаза он нам отвел, — преувеличенно небрежным тоном сообщил Дикулин. — Похоже, настоящий попался.

— Ну, ты молодца, консультант, — хмыкнул омоновец и одобрительно хлопнул Дикулина по плечу. — Давайте, хлопцы, волоките клиента в автобус.

Омоновцы с задержанным вышли. Нефедов прокашлялся, двинулся вдоль стены, негромко цитируя по памяти: «Кошка, вырезанная из черного дерева, с двумя глазами из полированного нефрита. Высота статуэтки составляет тридцать два сантиметра, на переносице видны две глубокие поперечные царапины, вдоль спины нанесено пятьдесят семь штрихов, возможно, изображающих шерсть…»

— Знаю! — хлопнул себя указательным пальцем по лбу Алексей. — Вот же она!

Он повернулся к подоконнику, снял с него кошку и… ощутил, как словно в самый мозг вонзился холодный взгляд старика, голова которого пряталась в глубоком капюшоне.

* * *

— У меня для вас неприятное известие, Великие… — Старик вытянул из рукава тонкий шелковый платок и набросил его на хрустальный шар. — Нам больше не следует ожидать помощи от Пустынника.

— Опять! Это уже четвертый, Славутич…

Трех человек, сидящих за огромным круглым столом не менее трех метров в диаметре, отличить друг от друга внешне было совершенно невозможно. Длинные мантии из тяжелой парчи, широкие наборные пояса из кости, обширные капюшоны, позволявшие легко укрыть лицо от собеседников. И даже голоса были похожи: тихие, шипящие.

— Ты зря сделал его колдуном, Славутич. Он оказался слишком заметен.

— Сейчас столько магов, Изекиль, что среди них проще затеряться, нежели среди песка морского, — прошелестел первый старик. — Пустынник должен был только смотреть. А кому проще всего спрятать рабов, нежели не колдуну, к которому в день приходят десятки страждущих? Кому проще найти новых друзей, как не колдуну, дающему реальное исцеление или заговор?

— Но мы все равно потеряли Пустынника, — качнулся из стороны в сторону капюшон Изекиля. — А вместе с ним Око, на которое так надеялись.

— Я верну Пустынника, — пообещал Славутич.

— А Око?

— Я пока не ведаю, в чьей оно власти, Изекиль. Ты же знаешь, предметы силы не поддаются простой магии.

— Но они поддаются более простому воздействию!

— Не так просто выкрасть предмет из следственного отдела МВД! Мне понадобится время. Но я попытаюсь сделать так, чтобы они не отдали Око посторонним.

— А если оно окажется в руках Северного Круга?

— Не думаю, чтобы Северный Круг возродился, — на этот раз покачался капюшон Славутича, вторя отрицательным поворотам головы.

— Думая о будущем, нужно надеяться на лучшее, но готовиться к худшему, Славутич, — поднялся со своего кресла Изекиль. — Наша встреча принесла мне огорчение, Великие.

— И мне, — согласился Славутич, тоже поднимаясь.

— И мне, — впервые подал голос третий член триумвирата. — На севере у нас случается слишком много неудач.

— Я разделяю вашу заботу, Великие, — вздохнул Славутич. — Но вначале нужно вернуть Пустынника. Я хочу знать, почему он сдался.

С этими словами Великий повернулся спиной к прочим членам триумвирата и направился к отделанному кирпичом узкому ходу, темнеющему в стене. Минут пять он шел по шуршащему под ногами песку, потом повернул на винтовую лестницу, перед которой замерли трое коренастых, совершенно обнаженных плечистых стражников с желтыми глазами, поднялся на два витка и оказался на крохотной площадке, украшенной только человеческим черепом, что нелепо, под углом, выпирал из окаменевшей глины. Старик вложил пальцы в пустые глазницы, и перед ним раздвинулась дверь. Он вошел в светлую кабинку метр на метр, не глядя пошарил рукой слева, нажал кнопку верхнего этажа и начал неторопливо раздеваться: расстегнул пояс, уложил его в длинный деревянный пенал, обитый изнутри сафьяном, поместил на стеклянную полочку под зеркалом. Потом снял мантию, оставшись в светло-коричневом костюме, повесил на крючок. Несколько раз с силой протер ладонями лицо, сбрасывая заклятие на кошачий глаз, пригладил волосы, несколько раз кашлянул, повышая голос с шепота до обычного.

Теперь из зеркала на стене лифта смотрел уже не глубокий старик, а вполне моложавый мужчина, хотя и за пятьдесят, но еще довольно бодрый и крепкий. Только глаза отражали его безмерную усталость — но кто сейчас смотрит в глаза?

Двери лифта разъехались перед комнатой отдыха с диваном, холодильником, небольшим сервантом и электрическим чайником. Негромко напевая, мужчина вышел в нее, повернул налево, толкнул дверь, наклонился к крану, пару раз ополоснул лицо водой и только после этого вышел в служебный кабинет.

Обшитое дубовыми панелями помещение, метров десяти в длину и пяти в ширину, после глубокого подземелья показалось жарким и душным. Мужчина опустился в обитое черной кожей кресло за полированным столом с компьютером и бронзовым письменным прибором, нажал кнопку селектора:

— Зинаида, ты на месте?

— Да, Вячеслав Михайлович.

— Соедини меня со Степашиным. Тем, который сейчас куратором силовых структур в правительстве.

— Слушаю, Вячеслав Михайлович…

Кивнув, хозяин кабинета оперся локтями на стол, опустил голову и с силой потер указательными пальцами точки в сантиметре перед ушами.

— Устаю… Я начал уставать… Неужели старею? Или Москва действительно сделала все, что могла?

Селектор мелодично тренькнул:

— Вячеслав Михайлович, Степашин на проводе.

Мужчина резко выпрямился, снял трубку:

— Сергей Вадимович? Это Скрябин, из администрации президента. Помните такого? Вот и хорошо. На нас вышли ваши коллеги из Штатов. Фэбээровцы давно ищут одного террориста, а он, оказывается, сегодня задержан у нас в стране, в Питере. Причем по какому-то мелкому правонарушению. Если не ошибаюсь, скрывался он в Красном Селе… Да, Сергей Вадимович, они очень хотят его получить… Нет, документов пока никаких не прислали, но вы примите, пожалуйста, меры, чтобы этого типа сегодня же перевели в Москву. По признанию янкесов, задержанный очень опасен. Позору не оберемся, коли сбежит из изолятора для обычной шпаны. Хорошо, Сергей Вадимович, я рад, что вы меня поняли. Да, и обязательно поощрите всех, кто участвовал в задержании.

* * *

Санкт-Петербург, СИЗО № 7,

12 сентября 1995 года. 16:40

— Стоять! Лицом к стене! Ноги раздвинуть! Шире! — Конвоир расстегнул наручники задержанного, после чего открыл тяжелую железную дверь камеры: — Заходи, здесь пока посидишь. Захочешь чего следователю рассказать — стучи, выпустим.

Арестант, вздернув плечи, отступил от стены, повернулся, шагнул в камеру и только здесь наконец-то смог поправить сползший почти до локтей халат. Его появление было встречено взрывом хохота:

— Гляди, банщика привели! Чего, лох, с кроватки сняли? Ничего, здесь допаришься!

В камере размером метров двадцать и вправду было влажно, как в парной. Здесь стояли семь двухъярусных кроватей, а обитателей, казалось, было больше, чем спальных мест. Надышать они успели до такой степени, что теперь сами же сидели в майках, тельняшках, а то и вовсе раздевшись по пояс, но все равно обливаясь потом. К тому же в камере было явно скучновато, и на появление новенького отреагировала почти половина обитателей, сгрудившись вокруг арестанта в махровом халате.

— А может, это платье, мужики? — один из заключенных наклонился, задрал полы халата. — Какие у тебя ножки, цыпочка. Может, станцуешь, крошка?

— Пляски? — Новый арестант усмехнулся. — Пляски я люблю, арнани, хома неб, неб, шуги аллахар… — Окончание последнего слова он не произнес, а скорее выдохнул, подняв указательный палец правой руки над головой и совершая им вращательные движения. Подошедший к нему зэк качнулся, наскочил на соседа и моментально ощерился:

— Ты чего, ослеп? Куда прешь! — Он от души смазал ребром ладони товарищу по шее.

— Ах ты, шлемазл пархатый… — Полуголый брюхатый сокамерник ответил прямым в челюсть.

— Куда?! Ах ты, с-с-сука! Сюда смотри…

Плотно скопившиеся арестанты не могли не задевать друг друга в этой толчее, но сейчас случайные соприкосновения стали бесить их до безумия, до непреодолимой ненависти, вполне понятной в столь стесненных условиях. Замелькали кулаки, налились кровью глаза…

Прижимаясь спиной к сальной стене, одетый в халат арестант обогнул вспыхнувшую перед дверью жестокую драку, добрался до ближайшей свободной койки, уселся на нее и встретил перепуганный взгляд старика, сидящего напротив.

— Почему сидишь? — удивился новенький.

— Кто ты? — перекрестившись, спросил старик. — Именем Господа нашего, Иисуса Христа, спрашиваю…

— Мне сегодня не до того… — Качнулся к нему арестант в халате, вскинул руки со сжатыми в щепоть пальцами, резко развел их в стороны: — Катанда хари, алдо, хаш-хаш…

Старик замер, бессмысленно глядя перед собой. Новенький взял его за затылок, заставил встать, подвел к стене и с силой толкнул. Старик врезался лбом в стену, отшатнулся, снова врезался, на этот раз уже сам, отшатнулся, врезался…

Новенький улегся на его койку, вытянулся во весь рост и закрыл глаза.

Снова он поднялся только через три часа, когда железно громыхнул засов на двери. В камере к этому времени стало почти тихо. Зэки давно устали мутузить друг друга и, окровавленные, вымазанные в слюнях и соплях, валялись на полу, лишь изредка, из последних сил пиная тех, кто поближе. Только старик продолжал мерно стучаться головой о стену.

— Что здесь случилось? — после минутного замешательства поинтересовался надзиратель.

— Не знаю, — пожал плечами новенький. — Я все время спал.

— А кто ты такой?

— Потомственный маг и ясновидящий Петр, — кивнул заключенный.

— Тогда ладно, — облегченно вздохнул надзиратель, понимая, что отвечать за наличие телесных повреждений у заключенных ему не придется. — Давай, маг, поднимайся. С вещами на выход.

* * *

Ленинградское шоссе, участок между Будилово и Выдропужском. 13 сентября 1995 года, 02:25

Светло-голубой «Москвич», включив левый поворот, притормозил на реверсивной линии трехполосного шоссе, пропустил встречный «Камаз», щедро груженный щебнем, развернулся и отъехал на обочину. Фары и габаритные огни погасли, перестал виться сизый дымок из выхлопной трубы. Хлопнули дверцы, на дорогу вышли трое молодых людей. Джинсы, легкие куртки, футболки — эти парни лет двадцати ничем бы не отличались от тысяч сверстников, если бы не ярко-желтые, как подсвеченный янтарь, глаза со сдвоенными точками зрачков. Они вышли и замерли, глядя в сторону далекого Новгорода.

Несмотря на глубокую ночь, машины мчались по трассе одна за другой, ударяя по «Москвичу» слепящим «дальним» светом. Катафоты машины отвечали красными отблесками, глаза парней — желтыми, но никто из водителей не обращал внимание на странную троицу. Ну, желтые глаза и желтые. Может, желтуха у людей! И без того у каждого дел хватает. Столица рядом. А она, как известно, подобно горькому тонику, спокойно жить не дает. Это в провинции все можно делать с ленцой, никуда не торопясь, поглядывая на неспешно плывущие облака, мечтая об утренней или вечерней рыбалке, о кружке парного молока и мягкой постели. Но стоит человеку попасть в Москву — и он забывает цвет неба, мерное течение реки, вкус свежеиспеченного хлеба. Он словно электризуется аурой нетерпения, он суетится, спешит, он забывает о сне и отдыхе, он не знает покоя, он занят, занят, занят…

— Пора, — негромко произнес один из парней.

Второй кивнул, повернулся к багажнику, открыл.

— Будь осторожен, гамаюн голоден, — предупредил первый.

— Знаю… — Второй, удерживая за горло и лапы, вытащил из темноты птицу размером с петуха, но с длинным, как у павлина хвостом и крыльями, собранными из таких же длинных, как на хвосте, пушистых перьев. Птица забилась, сдавленно каркая — парень локтем захлопнул багажник, посадил ее сверху, чуть наклонился, вперясь зрачками в глаза птицы: — Арха-а-а… Арха-а, гамаюн, арха-а…

Он пару раз каркнул на птицу, снова зашипел:

— Арха-а-а… Арха-а-а…

Наконец гамаюн перестал биться, замер, уткнувшись кривым клювом чуть не в самые янтарные глаза. Парень разжал руки — птица не шелохнулась.

— Га-а… ма-а… ю-ю-юн… — тихо пропел он, вбивая глупой, хотя и колдовской птице нужный образ.

Мир словно пошел рябью, успокоился, но на дороге стоял уже не простенький «Москвич», а приземистый, вытянутый «Форд», с синей полосой от носа до кормы, с надписью «ДПС» на дверце и проблесковыми маячками на крыше. Молодые люди непостижимым образом оказались в милицейской форме, с яркими белыми портупеями, автоматами за спиной и полосатыми палочками в руках. Даже глаза у всех троих из желтых стали светло-голубыми. Правда, зрачки в них по-прежнему оставались двойными: один большой, и еще один маленький, чуть ниже главного.

На превращение ни одна из проносящихся мимо машин опять же не отреагировала. Все водители вдосталь насмотрелись в своей жизни и на «Москвичей», и на гаишников. Насмотрелись так, что мимо вторых предпочитали проноситься, отвернувшись в сторону, дабы не привлекать лишнего внимания.

Один из новоявленных милиционеров вышел вперед, вглядываясь в набегающий поток транспорта, неожиданно вскинул палку, ткнул на похожую на зубило вишневую «восьмерку», затем указал жезлом на обочину. Машина послушно затормозила, вильнула в сторону.

— Инспектор Серегин, — козырнул милиционер. — Покажите ваши документы, пожалуйста.

— А что случилось? — поправив очки, выглянул из окна круглолицый, коротко стриженный водитель лет тридцати в светлом плаще.

— Красная машина модели «Ваз 2108», — пожал плечами инспектор. — У нас таких в угоне около двухсот числится. Поэтому попрошу предъявить документы и открыть капот. Я хочу сверить номера кузова и двигателя.

— Вот, черт! Ну, почему среди ночи? Меня жена уже ждать, наверное, перестала… — Тем не менее водитель дернул рычаг замка капота, вышел из машины, протянул техпаспорт.

— Та-ак, — инспектор поднял капот, подпер его штангой. — Давайте смотреть. Номер кузова… Совпадает. Номер двигателя… Ничего не разобрать. Чего это он у вас такой грязный?

— Вот, блин… Сейчас, тряпку возьму… — Водитель скинул плащ, сунул его в открытое окно передней дверцы, оставшись в темном свитере. Отошел к багажнику, спустя несколько минут вернулся с тряпицей размером с носовой платок, полез под капот.

В этот момент второй инспектор, сдвинув автомат вперед, вскинул жезл и, выйдя чуть не на середину дороги, указал им на черную «Волгу» мчащуюся с включенными желтыми противотуманными фарами на бампере. Послышался визг тормозов, машина вильнула к обочине. Стекло водительской дверцы поползло вниз:

— Ты чего, одурел, служивый? Я же тебя чуть не снес! — в окне забелело открытое удостоверение с фотографией, печатями и размашистой подписью: — ФСК![11] Отходи, мы торопимся.

— Я в ваших бумажках ничего не понимаю, — мотнул головой инспектор и демонстративно снял автомат с предохранителя. — Знаю только, что наркоту и оружие как раз под таким прикрытием возят. Откройте багажник, пожалуйста.

— Ты чего, сдурел, служивый? — опешил водитель. — Да ты знаешь, с кем связываешься? Тебя же завтра собственное начальство с говном сожрет!

— Предъявите машину к осмотру. — Милиционер отступил и, широко расставив ноги, положил руку на затвор.

— Ну, родной, ты напросился… — Дверь распахнулась, на асфальт выскочил двухметровый верзила в кожаной куртке. Тут же коротко лязгнул передернутый затвор:

— Медленнее себя ведите, гражданин, — сухо потребовал инспектор.

— Ладно, служивый, я тебе багажник покажу. Но только завтра лично к вам в батальон приеду. Посмотрю, как ты перед начальством запоешь.

В этот момент первый милиционер вдруг схватил водителя «Жигулей» за шею чуть ниже затылка, с силой сжал пальцы, выдергивая жертву из-под капота, хлопнул ладонью по глазам и толкнул в сторону обочины:

— Беги!

И водитель побежал. Завывая от страха и не понимая толком, что он делает, бедолага перепрыгнул придорожную канаву, плеснув водой, на четвереньках забрался на противоположный склон, ринулся к березовой роще, белеющей в полусотне метров.

— Бежит! — вскрикнул второй инспектор.

— Бежит! — тем же тоном отозвался фээскашник, развернулся к жертве, рванул из-под мышки пистолет, передернул затвор.

— Уйдет! — Повернул лицо к машине инспектор.

— Уйдет! — Распахнулись задние дверцы, и наружу выскочили еще двое крепких ребят с пистолетами в руках. Тихо, словно хлопки из неисправного карбюратора, застучали выстрелы трех «макаровых». Водитель за придорожной канавой упал, поднялся, сделал два неуверенных шага, снова упал. Тем временем с заднего сиденья «Волги» наружу выбрался мужчина в полосатом махровом халате и, поглубже запахнувшись, пошел к «восьмерке». Инспектор заботливо приоткрыл ему дверцу, и мужчина сел за руль.

Водитель привстал, зашарил руками в траве, нашел очки, надел их на нос и снова рухнул. Тело стало мелко подрагивать.

— Костя, проверь!

Фээскашник, стоявший ближе к обочине, спрятал оружие, разбежался в два шага, перемахнул канаву, подошел к беглецу, перевернул на спину, приложил руку к шее:

— Готов. — Он вытер пальцы о траву и пошел назад.

— Едри твою налево, — сплюнул тот, что отдавал команду. — Всего сотню верст не довезли. Как теперь доложим?

Конвоиры забрались обратно в салон — с проворотом взвизгнули покрышки, срывая машину с места, и «Волга» умчалась в сторону Москвы.

— Скорее, — открыл инспектор дверцу «восьмерки». — Скорее, Пустынник, гамаюн голодный.

Спасенный из-под ареста мужчина выбрался наружу, быстрым шагом перебрался через канаву, вымочив полы халата почти до пояса, опустился на колени рядом с убитым, прижался губами к губам, с силой выдохнул, потом опустил руки на грудь, несколько раз толкнул, снова выдохнул в рот, еще раз толкнул сердце. Разумеется, искусственное дыхание не могло вернуть застреленного к жизни — но маг добивался совсем другого.

— Скорее! — крикнули с шоссе. Там опять поползла рябь. Патрульная машина исчезла, истаяла форма, оружие инспекторов. Стало видно, как на багажнике «Москвича» вьется схваченная за горло и лапы птица. — Скорее, я не смогу его долго держать!

Пустынник снова прикоснулся губами к губам мертвеца, но на этот раз он не выдыхал, а втягивал в себя воздух. На мгновение губы осветились бледно-зеленым светом, и маг облегченно выпрямился. Тут же, скребнув когтями по железу, птица гамаюн спрыгнула на землю. Захлопав крыльями, она перемахнула канаву, волоча за собой переливающийся всеми оттенками желтого шлейф перьев, опустилась на мертвеца и начала торопливо расклевывать лицо.

— Жена, сын, дача, квартира из одной комнаты, — буркнул Пустынник, выбираясь обратно на дорогу. — Не могли кого получше найти?

Он швырнул намокший халат прямо на дорогу, вытянул из «восьмерки» плащ, накинул на плечи.

— Хозяин приказал освободить немедля.

— Ладно, — кивнул маг. — Обойдусь пока этим.

— Хозяин приказал вызвать его, как найдешь приют.

— Не приказал, а попросил, — поправил парня с янтарными глазами Пустынник. — Мне он не хозяин. И поторопи птицу. Я думаю, ваше наваждение слетит со смертных минут через десять, и они примчатся за трупом.

— Гамаюна никто не может торопить, — покачал головой парень. — Пока он не выклюет весь мозг, не вернется. Он любит живой мозг. А захочешь помешать — такой морок наведет, во веки вечные не выберешься. Будь ты хоть смертный, хоть знахарь, хоть сам Великий.

— Может, ему тогда помочь?

— Не нужно, Пустынник. Пока он не поест, к нему лучше не подходить.

Маг пожал плечами, пошарил по карманам плаща.

— Вот они, — протянул документы убитого желтоглазый парень.

— Метелкин Анатолий Сергеевич… — Открыл права маг. — Смешно. Адрес: Москва, Большая Академическая. Никогда не слышал. Что же, побудем немного Метелкиным. Надеюсь, недолго. Мне перестало нравиться в здешних землях.

Оседлавшая мертвеца птица каркнула, подняла голову, взмахнула крыльями и выдала длинную переливчатую трель неожиданно приятным звонким голосом. Пожалуй, тот, кто слышал ее голос, но не видел трапезы, действительно мог счесть гамаюна райской птицей. Потом она, помогая себе редкими взмахами, направилась назад к шоссе и вскоре без посторонней помощи вернулась обратно на багажник.

— Тебя на сколько заговаривать, Пустынник? — поинтересовался парень. — Месяца хватит?

— Хватит, — кивнул маг.

— Арха-а-а… Арха-а, гамаюн, арха-а… — снова зазвучало в ночном воздухе, и на этот раз райская птица отозвалась почти сразу. Лицо мага начало округляться, волосы потемнели, стрижка стала короткой. Чуть выпятился живот, посинели глаза, ссутулились плечи. Пустынник нарисовал перед собой пальцем два ободочка, прямо из воздуха вытянул очки в тонкой металлической оправе, посадил их на нос, поправил. Посмотрел на свое отражение в стекле, кивнул.

Молодые люди с янтарными глазами открыли багажник, небрежно запихнули в него колдовскую птицу. Сами, не прощаясь, забрались в салон. «Москвич», пару раз мигнув левым поворотником, выехал на асфальт и начал разгоняться. Пустынник же, спрятав в карман документы, уселся в «восьмерку» и задумался, пытаясь разобраться в произошедшем за долгий, долгий день.

Ведь он всего лишь наблюдал. Пожалуй даже, еще не наблюдал, а только собирался. Готовился, ждал, когда придут первые смертные со своими глупостями, потом другие. Потом о нем услышат те, кто интересен, он повысит плату и приходить станут только избранные из смертных. Око позволяет не задавать вопросов. Оно само видит насквозь любого смертного, его знания, надежды, помыслы. Главное — чтобы кто-то из нужных людей пришел с любой пустяшной просьбой и ненадолго остался перед Оком. И вдруг… Ни Ока, ни знаний. Полицейские не просто вломились, они привели с собой колдуна и святош, не дав ни отвести глаза, ни спасти самое ценное из своего имущества. Еще ни разу он не попадал в столь глупое положение.

Что же теперь будет? Он согласился на предложение местного Круга за весьма высокую плату: три черепа первых арийцев. Настоящих ариев, потомки которых едва ли не перемешались со всеми людьми мира — у большинства земного населения их кровь уж точно имеется в какой-то примеси. Имея черепа первых ариев, Пустынник сможет не охотиться за плотью смертного, если вздумает произвести магический обряд, он использует вместо волос, ногтей или крови просто крупинки костной смеси. Хорошая цена за несколько месяцев работы. Но ведь никто не предупреждал его, что работа окажется столь опасной!

Пожалуй, местный Круг обязан компенсировать ему потери. Хотя бы частично. И они обязаны найти и вернуть Око! Ведь оно единственное на всей планете. Второго подобного предмета не существует.

Вдалеке показались желтые огоньки, стремительно выросли, превратившись в противотуманные фары. Послышался визг тормозов, и со встречной полосы вывернула, едва не вылетев в придорожную канаву, черная «Волга».

— Где он?

— Да вон, в траве валяется.

— Менты, естественно, уже смылись.

— Ты хоть номер их машины запомнил?

— А ты?

Ругаясь и громко переговариваясь, рослые ребята полезли через канаву, столпились возле тела.

— Ты смотри, его уже крысы пожрали!

— Блин, с собой брать надо было. Чего ты уехал?

— А чего ты сразу не сказал?

— Как-то из головы вылетело. Понервничал я, понимаешь?

— В рапорте чего писать станем, мужики? И это… Сюда вызывать кого нужно, или просто с собой жмурика заберем?

Что решат для себя его конвоиры, Пустыннику было совершенно безразлично. Он завел машину, включил ближний свет, вывернул на трассу и нажал на педаль газа. В зеркале заднего вида остались стоящая носом к обочине «Волга» с включенными фарами и несколько мужчин, копошащихся в их свете. Пустынник снисходительно усмехнулся, покачал головой:

— Смертные…

* * *

Москва, Большая Академическая улица,

13 сентября 1995 года. 04:45

Нужный дом Пустынник узнал без труда. Самые поверхностные воспоминания, вытянутые из мертвых душ, всегда наиболее яркие. Он помнил внешний вид дома и квартиры, помнил, когда купил машину и впервые увидел розовую ряху начальника. Помнил имена жены и сына. Но вот даты их рождений, свой номер телефона, наличие бабушек и дедушек — тут в памяти царила пустота. Может, их и нет никого?

Припарковав «восьмерку» у пятой парадной, маг поднялся на третий этаж, остановился перед железной дверью, мысленно еще раз проговорил:

— Метелкин Анатолий Сергеевич, — и вставил ключ в замочную скважину.

Метелкин Анатолий Сергеевич осторожно шмыгнул в прихожую, притворил за собой дверь. Не включая свет, скинул с себя ботинки, повесил плащ на вешалку и направился в кухню.

— Это ты? — хлопая заспанными глазами, вышла сюда же жена, зябко подтягивая к самой шее ворот короткого шелкового халатика. — Чего так долго?

— Менты тормознули, — небрежно пожал плечами Анатолий. — Решили, что машина в угоне. Еле отвязался.

— А чего у тебя с голосом?

Пустынник вздрогнул: вечно проблема с этими женщинами! Даже морок, наведенный гамаюном, и то ухитряются распознать. Казалось бы, райская птица способна копировать все в точности — а ведь все едино неладное чуют.

— В горле пересохло… — Маг вскинул к ее лицу сжатые в щепоть пальцы, резко развел их в стороны: — Катанда хари, алдо, хаш-хаш…

Женщина замерла. Как была — с полуоткрытым ртом, глядя перед собой, с одной рукой у ворота, а другой — слегка опущенной вниз.

Ее новый муж открыл холодильник, достал поддон с кубиками льда, вытряхнул все прямо на стол. Потом соскреб снизу с морозильника снег, бросил туда же. Начал слеплять из снега и прозрачных кубиков нечто, похожее на шар.

— Так, вроде держится. Теперь… — Он покрутил головой, выдвинул ящик, достал нож. Проковырял в получившемся шаре выемку глубиной сантиметра в два. — Теперь нам нужно…

Маг подошел к женщине, примерился, чиркнул ножом ей по пальцу. Порез моментально покраснел, на нем выступила кровь, несколько капель скатились вниз. Пустынник ловко поймал их точно в выемку, затер сверху снежной крошкой, посмотрел на свет: вроде разошлось. Заглаживая стыки, колдун еще раз обтер поверхность получившегося шарика руками и сунул его в морозилку.

— Как тяжело потерять все, — покачал он головой. — Элементарную вещь приходится на суррогаты менять.

Ожидая, пока «суррогат» застынет, он прошел из угла в угол, остановился перед женщиной. Выдернув ворот из сжатой руки, он развел в стороны полы халата, окинул взглядом скрытое под ним обнаженное тело, удовлетворенно хмыкнул: вроде хоть с этим повезло. Он помял упругую, совсем не отвисшую грудь, скользнул рукой по бедрам, запустил пальцы в пушок внизу живота. Однако ласкать бесчувственную статую быстро прискучило — маг запахнул на жене халат, отступил к окну. Окна выходили во двор, в самые кроны деревьев, и различить что-либо за листвой было совершенно невозможно.

— Ладно, будем считать, что хватит…

Пустынник достал ледяную сферу из холодильника, поставил ее на стол и наклонился, вглядываясь в искрящиеся под лампой грани.

— Славутич?.. — Он не увидел, а ощутил присутствие за сверкающей поверхностью здешнего мага, прячущегося в темноте, тут же протянул руку и выключил бра: нечего показывать лишний раз, где находишься и что творится вокруг.

— Ты цел, Пустынник? — прошептал старик, соблюдая вежливость. В старину почему-то считалось, что произнесенное шепотом заклинание слабее выкрикнутого в голос, и с тех пор маги общались именно так. Дабы собеседник не заподозрил, что в твоей речи спрятано злое заклятие. — Почему ты так легко сдался?

— Были обстоятельства, которые скрещивались чуть не перед глазами…

— Перестань, Пустынник, — перебил его местный Великий. — Мы говорим не по телефону, нас никто не подслушает. Выкладывай все как есть.

— Я заметил на улице топорников, а полицейские вломились под прикрытием колдуна. Мне было некуда деваться.

— Тебя выследили топорники? Как?

— Как?! — разозлился Пустынник. — Вы уверяли меня, Великие, что мне нужно всего лишь посидеть на окраине и прощупать, что в городе странного. А на меня уже через неделю насели и смертные, и топорники, и еще какие-то колдуны! Меня либо выдали, либо в Петербурге намного опаснее, чем вы говорили! Я требую компенсации! Я потерял…

— Ты не справился с простейшей задачей и требуешь компенсации? — Не расслышать в голосе Славутича насмешки не смог бы и глухой. — Впрочем, у Круга может быть иное мнение. Когда ты отчитаешься перед ним, тогда и решим. Я вытащил тебя на волю, если ты заметил. Отдыхай.

«Отдыхай!» Пустынник схватил со стола шар и со всей силы швырнул его в стену, расколотив в мелкую ледяную крошку. Старый местный колдун ухитрился парой фраз пнуть его по всем больным местам. Надсмеясь над потерями, попрекнул неумением, отказал в компенсации и намекнул, что это именно он находится перед Кругом в долгу! Проклятый маразматик.

Маг повернулся к тупо таращившейся женщине и со всего замаха влепил ей пощечину. Потом еще одну. Та лишь чуть покачнулась, как безмозглый магазинный манекен. Смертная…

Пустынник отвернулся, кивнул своему отражению в окне: там стоял не круглолицый тридцатилетний мальчишка, а взрослый, солидный мужчина, умеющий переносить неприятности и возвращать полученные удары. Отыграться на Славутиче он, конечно, не сможет: магическая защита Великих слишком прочна даже для него. Но если хорошенько оглядеться и терпеливо выждать момент — всегда найдется пробоина в самой прочной бреши. А пока и вправду можно отдохнуть.

Он легонько стукнул женщину по глазам тыльной стороной ладони:

— Ахнап!

Жена вскрикнула, схватилась за палец:

— О господи, Толя! Я обо что-то порезалась.

— Ерунда, царапина. У тебя есть пластырь?

— Да, сейчас достану. Ой, и щека почему-то болит. Отлежала, наверное. Надо будет теперь на другой бок ложиться. Иди, Толя, раздевайся. Я сейчас, быстро.

* * *

Славутич же, отодвинув шар, откинулся на спинку кресла и зажмурился от блаженства, купаясь в теплых потоках, что струились от камня, на котором лежала круглая столешница. Он чувствовал, как эти потоки смывают с тела усталость, уносят грязь, хвори, годы…

— Ты здесь, Великий?

— Да, Унслан, — не открывая глаз, кивнул старик.

— Я вижу, ты любишь проводить здесь время. — Второй член триумвирата занял свое место за столом. — Тебе не скучно сидеть в темноте?

— В темноте? — удивился Славутич. — А разве ты не чувствуешь? Разве ты не видишь света, что идет от камня? Унслан, я помню, что, согласно клятве, я должен буду отдать свое место тому, кого выберет Изекиль, равно как это сделал Ахтар, вместо которого наш третий Великий поставил тебя. Но ведь вы не можете быть чужаками, ты не можешь. Иначе тебя не принял бы ни Круг, ни камень. Ты сын этой земли — так неужели ты не чувствуешь?

Старик открыл глаза и, наклонившись вперед, положил на столешницу ладони с растопыренными пальцами:

— Этого камня руки человека коснулись впервые тысячи лет назад. Он помнит кровь жертвенных петухов, пламя ритуальных костров. Он помнит первые стоны и первые молитвы, он помнит, как над ним вырастал город. Неужели ты не чувствуешь, Унслан? Это сердце нашего города, это сердце нашей страны. Люди со всех сторон света помнят о Москве, желают ей могущества, и мысли, помыслы их собираются здесь. Это дань человеческих душ. Или ты думаешь, маги моего клана каждую неделю собираются здесь просто так? Хотя бы попробуй, Унслан. Это живая энергия. Это энергия живых душ, она куда сильнее мертвой. Я знаю, твоим учителем был Изекиль. Он пришел с запада и привык забирать энергию у мертвых. Чем больше людей умирает вокруг, тем сильнее он становится. Он любит убивать, убивать тысячами. Но ведь ты сын здешней земли, Унслан! Попробуй пить живую энергию, и ты увидишь, каков путь истины.

— Если мой учитель столь плох, Славутич, зачем ты заключил с ним сделку? — возразил молодой Великий, поглубже натягивая капюшон.

— Я был слаб, — пожал плечами старик. — Я лишился силы и воли, я потерял друзей, я питал ненависть и зависть, я хотел сделать как лучше. Но моих сил хватило ненадолго. Я начал уставать. Однако это не значит, что я стремлюсь попасть в руки падальщика.

— Но ты дал клятву!

— И пока я ее не нарушил… — покачал головой Великий.

— Да… — согласился его более молодой собеседник и после небольшой паузы поинтересовался: — Скажи, Славутич, почему мой учитель так стремится проникнуть в Петербург? Ведь это больше не столица. Из него нет ни магического, ни обычного влияния.

— А разве Изекиль не рассказывал тебе о пророчестве? — Старик вздохнул. — Интересно, чему же он тогда вас учил? Этому пророчеству всего два столетия. Его дал безумный старик, святой Ипатий из Читы. Он предрек, что в году две тысячи четвертом от рождества Христова придет на трон русский дочь восходящего солнца. «И отверзнуца небеса, и станет диаволово небесным, а небесное диаволовым. И возопят дети во чревах, не желая выходить на свет божий, и заплачут мертвые от жалости к живым. Падет Русь великая к ногам иноземным, и развеется память о святой земле в пыли подорожной. Погаснет навеки свет благой над могилами предков, коли не явится со столицы севера белый витязь и не заслонит собой престол от черной нечисти». Вот так, Унслан. Девять лет осталось до исполнения пророчества.

— Или его неисполнения, — понимающе кивнул молодой член триумвирата. — А столица севера — это Санкт-Петербург. Понятно. Но ведь именно ты вместе с Изекилем истребил весь Северный Круг до последнего мага.

— С тех пор прошло семьдесят лет, Унслан. — Славутич сложил руки на груди. Он успел успокоиться, и голос его снова звучал тихим, вкрадчивым шепотом. — Круги Великих умеют не только умирать, но и возрождаться. Если алтарь круга намолен и сохранил энергетику, если люди не забыли столицу и удерживают ее в памяти своей, то возрождение может случиться в любой момент. Достаточно легкого толчка.

— Какого? — не удержался от любопытства Унслан.

— Какого… — На сей раз Славутич замолчал надолго, поглаживая шершавый стол, выпиленный из цельного дубового ствола. — Какого… Семь лет назад устал Великий Ахтар, и ты занял его место. Но ты не желаешь принимать энергию нашего алтаря, и влияние нашего Круга стало слабеть. Энергия ведь не идет в одну сторону, Великий. Люди делятся ею с нами, напитывая наши силы, а мы своею силой собираем вокруг себя страну. Ахтар ушел, Круг не получил замены, и границы начали осыпаться. Я не знаю, может быть, Изекиль хотел именно этого, но все семь лет мы не получаем из Петербурга ничего. Он больше не наш, он замкнулся. И если там оказался достаточно сильный маг, родившийся на русской земле, Северный Круг вполне мог возродиться. Если это так, к две тысячи четвертому году белый витязь из Петербурга вполне способен заслонить трон. Вряд ли это понравится Великому Изекилю.

— Какое приятное открытие. Оказывается, Великий Славутич решил помочь мне в воспитании ученика? — Третий член триумвирата пересек зал и сел за стол. — Продолжай, мне тоже интересно услышать что-нибудь новое.

— Из нового могу сказать, Великий Изекиль, — старик надвинул капюшон, — что я вытащил Пустынника из СИЗО и наш гость уже в Москве.

— А Око?

— Око осталось в Петербурге.

— Это плохо. — Изекиль вздохнул. — Я думаю, оно опасно. Оно может попасть в руки врагов. Того же Северного Круга, если он действительно возродился.

— Я сделал кое-что, Изекиль. Теперь тамошний следственный отдел очень долго не отдаст его кому бы то ни было.

— Я верю тебе, Славутич, — блеклые пальцы третьего Великого крепко сжали подлокотники кресла, — но мне очень не хочется рисковать. Насколько я помню, Око позволяет заглянуть в душу любого существа и познать все его тайны. Что будет, если маги Северного Круга все-таки доберутся до него и используют против нас?

— Северного Круга не существует, Изекиль. Мы уничтожили его до последнего знахаря.

— Да, славное было время, — сладострастно втянул в себя воздух Великий. — Под нож ушли все: от великих мудрецов до последнего астролога и предсказателя. Но с тех пор прошло семьдесят лет. На севере подросли новые маги. Я даже могу назвать десяток имен юных умельцев.

— Половина из которых уже успели продать тебе душу.

— Да, это так, Славутич. Они знают, кому будет принадлежать мир в следующем веке. Сколько можно цепляться за прошлое?

— Так чего же ты боишься, Изекиль?

— Того, что глупцы, пользуясь Оком, смогут распознать тех, кто предан лично мне. Ты обманывал меня уже дважды, Славутич. Обманул с тем чахлым семинаристом, обманул с южной жатвой. Я не хочу попасться в ловушку третий раз.

— Заключая с тобой договор, Изекиль, — погладил стол Славутич, — мы с Ахтаром обещали отдать тебе свои места, а не души людей. Мы не торгуем мертвечиной.

— Ты вовремя вспомнил про Ахтара, друг мой, — Великий сложил руки на груди. — Я терпелив, я умею ждать. И вот уже Ахтар устал, и вместо одного места в Круге я имею два. А ты — только одно. И тебе больше не удастся переломить судьбу. Ваше время ушло, старик. Люди умирают всегда. Чем больше их рождается, тем больше умирает. Они любят умирать. Умирать сами и убивать других. Поэтому я всегда буду сильнее вас, старики. И не забывай, что именно я поддерживаю магическую защиту Круга. У тебя на это уже очень давно нет возможности.

На этот раз Славутич не ответил, и в обширном подземном зале надолго повисла тишина.

— Скажите, учитель, — наконец разорвал ее Унслан. — Если у вас есть на севере слуги, почему не поручить им разузнать про Северный Круг?

— Все не так просто, — ответил Изекиль. — После ухода Ахтара, после появления в Петербурге этого странного профессора северяне совсем перестали молиться Москве. Мы теряем не только энергию, но и уверенность в преданности севера. Тамошние слуги не могут сообщить ничего внятного. Либо Северного Круга действительно нет, либо… Либо он слишком хорошо прячется. Северные маги моего клана слабы, а более опытные, которых мы посылали от имени нашего Круга, почему-то всегда пропадают. О Пустыннике Славутич хотя бы успел вовремя узнать. Но теперь в Петербурге осталось Око… Нет! — решительно закончил он. — Ока нельзя оставлять северянам. Это слишком опасно.

— Оно уже там, — напомнил Славутич.

— Ничего, — успокоил его Изекиль. — На Око у моих слуг силы хватит.

* * *

Санкт-Петербург, Заставская улица. Следственный отдел МВД,

13 сентября 1995 года. 11:35

— А-а, массажист, — поднял Нефедов голову на вошедшего Дикулина. — Ну, садись. Помнишь, мы вчера на два пива спорили, что так просто дело не кончится? Вот полюбуйся, сегодня экспресс-почтой принесли.

Следователь протянул Алексею толстую книгу в глянцевой обложке.

— Что это?

— Каталог, из «Маяковки»,[12] принесли по моему запросу, которого я не посылал. Вот, открываем на закладочке и читаем. «Кошка, вырезанная из черного дерева, с двумя глазами из полированного нефрита. Высота статуэтки составляет тридцать два сантиметра, на переносице видны две глубокие поперечные царапины, вдоль спины нанесено пятьдесят семь штрихов, возможно, изображающих шерсть». Буква в букву, как в заявлении потерпевшей. Получается, она приметы своей пропажи из каталога искусствоведческого списала?

— Так, может, это ее кошка в каталоге и записана?

— Ага, счас, — кивнул Сергей Леонидович. — Читай, там ниже фотографии владелец указан. Майк Торсен, Калифорния. На однофамилицу нашей хозяйки антикварного магазина никак не тянет. И что мне теперь делать? Моя потерпевшая уже не потерпевшей оказывается, а черт знает кем. Мошенница не мошенница, вор не вор. Придется теперь запрос в Штаты посылать, а котяру эту нефритовую пока вещдоком оформить.

Дикулин поднял глаза на черную деревянную кошку, что возвышалась на сейфе. Секунду поколебался, потом протянул руку и коснулся ее лба.

И опять словно искра ударила через пальцы, и цепкий взгляд пробил сознание до самого донышка:

— Значит, это ты смог одолеть Пустынника? — услышал он удивленный шепот и торопливо отдернул ладонь.

— Что ты там вошкаешься? — недовольно поинтересовался Нефедов. — Давай садись, протокол за понятого заполняй.

— Чего писать?

— Как всегда. Зашел, увидел, никто не прикасался. Приметы или с книги, или из заявления спиши.

— Сейчас…

В кабинете следователя на десяти квадратных метрах стояли целых два стола, два сейфа и шкаф, а потому притулиться для заполнения бумаг было обычно негде, но в этот раз Алексею повезло: сосед Нефедова отсутствовал, и Дикулин, нахально усевшись в его кресло, заполнил бланки быстро и опрятно.

— Молодец, — кивнул Сергей Леонидович, просмотрев показания, и сунул протокол в папочку. — Ну, иди, массажируй. Если что будет, я позвоню.

— Надеюсь, не скоро.

Алексей пожал протянутую руку, двинулся к двери и едва не сбил с ног девушку лет двадцати: кареглазую, с длинными каштановыми волосами, рассыпанными по плечам, чуть ниже его ростом. Он успел заметить только густые, чуть изогнутые брови, острый носик, легкую улыбку на губах, — но тут прозвучало:

— Садитесь, потерпевшая, у меня к вам возникло несколько вопросов…

И наваждение мгновенно пропало. Молодая ухоженная сучка. У простых девчонок статуэтки стоимостью в сотни тысяч долларов почему-то не пропадают…

* * *

Санкт-Петербург, Заставская улица,

14 сентября 1995 года. 03:05

Человек, который, то пропадая, то проявляясь в желтом свете фонарей, шел по улице со стороны Волковского кладбища, больше всего походил на обычного дачника: черный ватник, пятнистые штаны, короткие резиновые сапожки, брезентовый рюкзак за плечами. Подтверждала первое впечатление и форма рюкзака — ткань плотно облегала пятикилограммовый газовый баллон. Единственное, что отличало прохожего от сотен тысяч точно таких же обладателей садовых участков, — это палочка, на которую он опирался при ходьбе, ничуть при этом не хромая.

В паспорте, который лежал во внутреннем кармане ватника, указывалось, что Липин Михаил Ефимович родился в 1958 году, однако среди посвященных он был известен под кличкой Испанец еще с начала девятнадцатого века. Ходили слухи, что он пришел на русские земли с непобедимой армией Наполеона и после ее разгрома попался на глаза какому-то казачьему разъезду. Впрочем, это вполне могло быть ложью, поскольку смуглая кожа, острые скулы, нос с горбинкой, большие глаза в глубоких глазницах да иссиня-черные вьющиеся волосы неопровержимо выдавали в нем уроженца Ближнего Востока.

Напротив светлого здания следственного отдела Испанец скинул рюкзак, поставил его на тротуар, сел сверху, закрыв глаза и подняв лицо к небу. Со стороны могло показаться, что он здорово устал и теперь пытается перевести дух, но на самом деле именно сейчас Липин Михаил Ефимович и приступал к выполнению наиболее сложной части своей работы.

Сделав несколько глубоких вдохов, он остановил дыхание и усилием воли собрал весь свой разум, всю ауру, энергетику в одну невероятно плотную точку; удержав ее в таком состоянии сколько можно, внезапно, со слабым выдохом отпустил. Получив свободу, энергия словно расплескалась, разлетелась бесшумным взрывом на несколько сотен метров вокруг, и Испанец внутри себя ощутил окружающие дома, землю, канализационные колодцы, небо над головой — как обычный человек чувствует покалывание в пальце или холодок на ноге.

Покалывание означало присутствие в этом месте живого существа. Холодное означало пожилого или больного человека, горячее — ребенка, теплое — взрослого. Щекотными казались собаки и аквариумные рыбки, остро посасывало от кошек и магических предметов — и те и другие не могли существовать, не впитывая энергию из окружающего мира. Сейчас он воспринимал почти сотню людей за спиной, четырех человек впереди, на уровне земли, и только один достаточно сильный магический предмет в пустующем здании.

Испанец открыл глаза, совмещая энергетические образы с реальным строением. Получалось, что сосущее ощущение проистекало из некоей точки за третьим слева окном, на четвертом этаже. Несколько секунд «дачник» сидел, глядя на следственный отдел, потом поднялся, развернулся к жилому дому. Покачал головой и, подхватив рюкзак, прошагал под арку, во дворе повернул налево и вошел в ближайшую парадную.

— Коммуналки, — негромко отметил он, глядя на двери, окруженные гроздями звонков.

На самом верхнем, пятом, этаже он посмотрел налево, направо, выбрал дверь с ригельным, судя по скважине, замком, приложил к ней руку, замер. На лбу выступили капельки пота, дыхание участилось — наконец из квартиры послышалось легкое звяканье, и дверь поддалась. Испанец вошел в темный коридор, задумчиво оценивая двери выходящих на улицу комнат, присел перед одной, прижал губы к щели между косяком и дверью. Тихонько выдохнул воздух, потом с силой втянул. Повторил эту процедуру еще раз, еще, а когда в голове закружилось и щеки начали гореть, достал из кармана складной нож, просунул его в щель и отодвинул язычок захлопывающегося замка, явно не желая тратить лишних сил на то, с чем можно справиться без всякой магии. Войдя в комнату, псевдодачник аккуратно притворил за собой дверь и только после этого с наслаждением потянулся, сладко зевнув.

Вдоль правой стены комнаты, у большого красного ковра, лежали, прижавшись друг к другу, женщина лет тридцати и гладко выбритый парень лет восемнадцати. Испанец громко хмыкнул, удивляясь странному союзу, принесшему, однако, вполне осязаемые плоды — мальчишка лет пяти разметался в кроватке за изголовьем.

Разумеется, все трое спали — вытянуть из человека энергию настолько, чтобы тот умер, почти невозможно. Тем более — с расстояния в несколько метров. Ничего со смертными не случится. Ну, посетуют на то, что совершенно не выспались, хотя спали как убитые и безо всяких снов. Ну, пожалуются пару дней на слабость и сонливость, и все. Можно сосать энергию снова. Это не говоря уже о том, что, по негласному уговору, «задаивать» простых обывателей насмерть маги себе никогда не позволяли. Если люди начнут догадываться, что их используют как стадо дойных коров, они вполне способны устроить облаву на незваных «пастухов». А так — выдумали себе синдром хронической усталости и радуются.

Испанец подошел к окну, снял с подоконника на пол цветы, открыл внутреннюю створку, затем внешнюю. Шума он не боялся: после потери заметного количества энергии смертные несколько часов спят так, что их пушкой не разбудишь. Подтянув к себе стул, маг перевернул палочку, достал из кармана толстый резиновый жгут, зацепил петлей за рукоять, прижал ее ногой, затем двумя руками взялся за широкий ремень, привязанный к жгуту, и, выпрямляясь, натянул его, зацепив краем за резиновую насадку палки. Потом нащупал в кармане рюкзака угловатый камень, подобранный в куче строительного щебня, вложил в выемку ремня. Сел на стул, навел свое странное оружие на третье слева окно дома напротив, замер, прицеливаясь, большим пальцем начал сталкивать ремень вверх. Поначалу казалось, что у него ничего не получается, но внезапно послышался щелчок — толстая дубленая кожа соскочила с резины, жгут резко сжался, выбрасывая камень в цель. Почти в тот же миг послышался короткий «дзвяк!». От быстрого сильного удара стекло не разбилось, в нем лишь образовалась небольшая пробоина. Тем не менее ночного гостя это устроило вполне. Он скинул с палки и спрятал резинку, развязал рюкзак, прикрыл глаза, сосредотачиваясь, поднес к губам ладони, раскрыл их перед собой как два лепестка…

— Sont violents je descendrai les mots, — торопливо зашептал он на хорошем французском, — l’article pour la partie, la trouverez, ici la prenez, dans une large rue, dans les portes.

Испанец резко развел кисти, уставив указательные пальцы вперед, потом опустил правую руку, быстро открыл вентиль баллона, сжал пальцы, словно хватая невидимую газовую струю, толкнул ее вперед, к окну:

— Treize, Treize tourbillons, allez а cause des montagnes, levez а la montagne!

Он повел носом, кивнул, откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Баллон потихоньку шипел, постепенно покрываясь изморозью. На улице потихоньку начало розоветь небо, забренчал вдалеке ранний утренний трамвай.

Наконец Испанец удовлетворился своей работой, завернул вентиль, затянул узел рюкзака, после чего достал коробок спичек, с интересом тряхнул возле уха, открыл.

Скользнув по серной полоске, спичка вспыхнула с первой попытки. Ночной колдун, склонив голову набок, немного полюбовался расползающимся по тонкой деревяшке пламенем, а потом коротко разрешил:

— Беги…

На долю мгновения открытая створка и пробоина в стекле через улицу соединились тонкой голубой нитью, как тут же грохнул пугающий в ночной тишине взрыв — третье слева окно в ослепительной вспышке вылетело наружу. Пламя слегка осело, потемнело и заплясало красными огоньками. Испанец опасливо покосился через плечо — смертные безмятежно спали.

Гость аккуратно закрыл створки — впрочем, поднимать на подоконник цветы поленился, — закинул рюкзак за спину, взял палку, прихватил мимоходом яблоко со стола. На секунду остановился у двери, прислушиваясь к происходящему снаружи. В коридоре царила тишина. Кто проснулся от взрыва — прилип к окнам, кто ничего не услышал — дрых себе спокойно до звонка будильника.

Испанец, бесшумно ступая, скользнул из комнаты, мягко прокрался к входной двери и просочился на лестницу.

* * *

Санкт-Петербург, Заставская улица,

14 сентября 1995 года. 11:55

Алексей поднялся на четвертый этаж, вышел в коридор и остановился, глядя под ноги. По каменному полу неторопливо бежали струйки воды, по которым, как маленькие, но очень гордые кораблики, плыли хлопья пены. Дикулин, переступая ручейки, подошел к выделяющейся черным прямоугольником двери, заглянул внутрь:

— Добрый день, Сергей Леонидович.

— Издеваешься, массажист? — вздохнул следователь, который тоскливо замер посреди кабинета, больше напоминающего погашенный для ремонта котел угольной ТЭЦ. От столов, сколоченных из прочного огнеупорного ДСП, остались только скрюченные остовы, от деревянных стульев — вообще ничего. По странной прихоти огня на полу сохранилось несколько пятен зеленого линолеума. Еще выжили сейфы, обильно присыпанные пеплом расследованных и не очень уголовных дел, украшенные обугленными деревяшками и осколками стеклянного графина вкупе со стаканами.

— Солидно вы тут вчера покуролесили, — сочувственно кивнул Дикулин. — Отмечали чего-нибудь?

Нефедов повернул к нему лицо, и у Алексея сразу пропало желание шутить. Он прокашлялся, спросил:

— А что тут вообще гореть могло?

— Да дела и горели, будь они неладны!

— Это вообще не я, Сергей Леонидович, — пожал плечами Дикулин. — Честное слово, и в мыслях не имел.

— Да я знаю, Леша, — кивнул толстяк.

— А чего тогда звали?

— На сейф посмотри. Во-он ту головешку видишь? Опознать сможешь? Давай, Леша, постарайся…

Дикулин пожал плечами, взял в руки полуизогнутый, потрескавшийся и обугленный кусок дерева. И вдруг почувствовал, как по рукам поструилось тепло, меж лопаток забегали мурашки, и где-то там, по ту сторону бытия, опять ощутился живой интерес к его, Алексея Дикулина, личности. Он торопливо вернул останки на мокрый и закопченный сейф:

— Это кошка. Та, что у знахаря в Красном Селе нашли.

— Правда? — оживился следователь. — А опознать ты ее сможешь?

— Дык, опознал же!

— Нет, не так. По правилам, при понятых, с предъявлением еще четырех-пяти похожих головешек.

— Смогу.

— А как?

— Ну, — развел руками Алексей, — все вам расскажи, да покажи, да дай попробовать. Это мое дело. Консультант я или нет?

— Так точно опознаешь?

— Сергей Леонидович, да что случилось-то?

— Не знает никто, — пожал плечами следователь. — Около четырех утра что-то бабахнуло и в кабинете возник пожар. Экспертизы еще не делали, но добрые люди уже намекнули, что я статуэтку стырил, вместо нее корягу положил да поджигу какую-нибудь оставил. Она ведь, зараза, двести тысяч «енотов» стоит… Поди докажи, что не брал. Сгорело ведь все под корень…

— Опознаю, Сергей Леонидович, не беспокойтесь, — кивнул Дикулин. — Можете записывать в свидетели, отмажемся как-нибудь.

Он потоптался у порога еще немного, потом поинтересовался:

— Так я пойду, Сергей Леонидович?

— Да, Леша, — кивнул Нефедов. — Спасибо, что заехал. Хоть одно обнадеживающее известие за утро услышал.

— Если что, звоните…

Алексей развернулся, спустился вниз по лестнице, вытаскивая из кармана ключи от мотоцикла.

— Молодой человек! Молодой человек, подождите, пожалуйста!

На этот раз она была одета в двухцветное длинное приталенное пальто: все красное, но от правого плеча до пояса опускалась белая полоса. На шее — бледно-розовый шелковый шарф, в ушах — серьги с рубинами. Прежними остались только карие глаза, брови и собранные на затылке волосы.

— Молодой человек, простите за беспокойство… — Она приближалась быстрыми шагами, каждый из которых отмечался звонким цокотом каблучка по асфальту. — Я так поняла, что вы экспертом при следователе работаете?

— Нет, — отрицательно покачал головой Алексей. — Я тут так, вольным стрелком.

— Но ведь именно вы были в кабинете Сергея Леонидовича, когда я заходила?

— Но это еще не значит, что я эксперт… Извините…

Девица была, конечно, чертовски привлекательна. Но от нее за версту разило деньгами. Может, не шальными, но весьма солидными, и Алексей прекрасно понимал, что ему, обычному массажисту на вольных хлебах, изредка перебивающемуся заказами по решению проблем с разными знахарями и экстрасенсами, тут ничего не светило. А потому не стоило и кавалера галантного из себя строить — чем раньше уйдешь, тем меньше станешь ножки на каблучках вспоминать.

— Вы меня простите, пожалуйста. Меня Еленой зовут. Там, у следователя, была одна моя вещь…

Алексей замедлил шаг. Терпеть, как на нем испытывают женские чары, он не собирался, но и на откровенную грубость скатываться тоже не хотел.

— Нет больше вашей вещи, Елена, уж извините. Не повезло.

— Ее украли? — нагнала его, цокая каблучками, девушка.

— Нет, — вздохнув, остановился Дикулин. — Сгорела.

— А откуда вы знаете?

— Я ее видел.

— Значит, она все-таки достаточно сохранилась?

— Нет, — мотнул головой Алексей. — Одна головешка.

— Тогда откуда вы знаете, что это именно она?

Дикулин покачал головой, понимая, что зря позволил втянуть себя в разговор. Теперь нужно было что-то отвечать.

— Я ее опознал…

— Как?

— Какая вам разница? — перешел в контратаку Алексей. — Все равно это не ваша вещь, а американского коллекционера. Это во всех справочниках написано!

— В США никто не подавал заявлений о ее пропаже, — спокойно возразила девушка, — из страны по данным таможни ее не вывозили. Значит, эта статуэтка другая. И она — моя.

— Откуда вы знаете? Может, владелец как раз сейчас пишет заявление о пропаже!

— Он не может этого сделать. Он сейчас не в Штатах.

— Откуда вы знаете? Вы за ним следите? Почему? С какой целью? Почему ваше заявление дословно цитирует статьи из справочника? — Алексей сделал паузу, но молодая женщина не нашла, что возразить. — Извините, девушка, мне нужно идти.

Он быстрым шагом пошел со двора, но, огибая угол дома, не удержался и оглянулся. Елена стояла там, где они расстались, задумчиво поглаживая кончик носа пальцем с алым, в цвет пальто, ноготком. Душу мерзко кольнула обида, что ему никогда не доведется обнимать такую красивую женщину. Обнимать, целовать, называть своей. Всяк сверчок знай…

И в этот момент что-то тяжелое ударило его сзади по голове.

Глава вторая

Гиперборея,[13] река Нево,

3815 год до н. э.

Опустив тяжелую, совершенно неподъемную для обычных смертных, золотую крышку саркофага, Черный Пес перевел дух и с облегчением отер лоб. Хотя ему и не пришлось прикасаться к крышке руками, однако магия все равно отняла огромные силы. Рабочие стали прыгать вниз, дабы замазать щель ароматической пунтской смолой, а Мудрый Хентиаменти поднял глаза к холодному северному небу. Чисто голубое, высокое, ясное, оно все равно не дарило ни капли тепла.

Мог ли он когда-нибудь подумать, что на закате службы ему придется искать не тени, а солнечных лучей? Мог ли подумать, что станет дрожать от холода и проводить ночи у полыхающего костра?

— Мен-Сакка! Хеперенра! Ошриос! О Великий! Что мне делать, Мудрый Хентиаменти?

Черный Пес опустил глаза и понял, что закончившие работу у саркофага благовонщики отказываются подниматься наверх, выстроившись на коленях в изголовье Великого Правителя, Сошедшего с Небес и Напитавшего Смертные Народы Своей Мудростью. Что же, они проводили Нефелима в последний путь, честно выполнили свой долг и заслужили награду…

Черный Пес разрешающе кивнул. Номарх Эбер-Са поклонился, отбежал к строителям. Взявшись за веревки, те принялись опускать вниз толстые еловые и осиновые стволы, выкладывая их на столбы поперек раскопа. Вскоре сверкающий желтизной саркофаг и склонившие головы рабочие скрылись из глаз. Строители выложили еще один настил, уже вдоль, и принялись засыпать могилу влажной глиной. Хентиаменти жестом подозвал к себе исполнительного Хет-ка-Хтаха, в опахале которого не нуждался вот уже больше ста дней, и приказал:

— Ступай к номарху Нефер-Птаху, пусть кормит воинов. Скоро им понадобятся силы. Много сил.

— Слушаю, господин, — поклонился опахальщик и побежал к кораблям.

— Прости, Мудрый Хентиаменти, — услышал он тихий голос, — но почему ты приказал строить погребение из здешних больных деревьев? Ради Великого мы могли бы привезти с собой драгоценный ливийский кедр. Он вечен и благороден.

Черный Пес повернулся, оглядел с ног до головы смотрительниц за девственницами. Белокожая широкобедрая Нехбед в расшитой серебром тунике, в пробковых сандалиях. Ее бритую голову украшал широкий обруч, сплетенный из жесткого конского волоса и украшенный несколькими перьями коршуна. Черная, как безлунная ночь, Уаджет обходилась только наборным поясом из сандалового дерева и слоновой кости, да короткой юбкой чуть выше колен. С плеч, прикрывая грудь, ниспадало широкое ожерелье из серебряных пластинок, а бритая голова оставалась и вовсе без украшений. Именно им и их ста двадцати девственницам он вынужден доверить будущее Нефелима. Его покой, его силы, легкость его пробуждения. Смогут ли они выполнить столь тяжелое поручение? Выживут ли вообще в этих диких и холодных землях?

— Ступайте к номарху Эбер-Са, — распорядился Хентиаменти. — Пусть отдаст вам все паруса. Вы сошьете из них одежду, а корабли доберутся назад и на веслах.

— Ты не ответил, почему жалеешь хорошее дерево для Великого, Черный Пес! — дерзко вскинула подбородок бледная, как морские чайки, Нехбед. Глупая женщина. Он отдал им столько сил, научил почти всему, что знал сам, а они не понимают таких простых вещей…

— Шестьдесят веков… — повернулся спиной к смотрительницам советник Нефелима. — Шесть тысяч лет. Я даже представить себе не могу, как это много. А уж вы — тем более. Шесть тысяч лет, шесть тысяч зим. Что случится за это время? Уцелеют ли народы, что клялись в преданности Великому? Не захотят ли они нарушить покой Великого Правителя, Сошедшего с Небес и Напитавшего Смертные Народы Своей Мудростью? Или, может быть, тут родятся новые расы, забывшие Нефелима. Зачем рисковать? Драгоценный ливийский кедр вечен и будет привлекать внимание еще много веков. Каменные могильники станут вызывать любопытство тысячелетиями. А осина сгниет года за три. Земля осядет вниз, плотно обняв саркофаг, сверху вырастет трава и деревья. Спустя десяток лет здесь не останется никаких следов нашего приезда. Только тайна, растворенная во времени и расстоянии, способна защитить покой Великого. А когда настанет час пробуждения, он легко пройдет сквозь податливую глину, ему не придется ломать древесные стволы и раскидывать камни. Он просто выйдет, и для мира настанет возрождение.

— Прости наши сомнения, Мудрый Хентиаменти. Ты прав. Ты всегда прав…

Извинилась не Нехбед, извинилась поджарая чернокожая смотрительница с верховьев Нила. Но другая невольница, тридцать лет назад привезенная в дар Великому из-за Зеленого моря, продолжала хмуриться, лелея какие-то тайные мысли. Однако Черный Пес не стал обращать на это внимания. Ведь пеклась она не о себе, а о правителе.

— Когда вы останетесь одни, не стройте своего селения на этом острове. Пусть он остается одним из многих. Всегда держите наготове сорок девственниц. Никто не знает, в какой из дней Сошедший с Небес пожелает открыть глаза и выйти к свету. Никому никогда не рассказывайте о Великом и не указывайте место, выбранное для его сна. Вам нечего бояться. Хотя Великий спит, силы его продолжают исходить наружу и всегда будут пропитывать вас, делая сильнее, мудрее и быстрее прочих смертных. Я дал вам знания, научил всем обрядам, заклинаниям и жертвам, которые знал сам. В этом мире нет никого, кто сравнится с вами своим могуществом. Вы обязаны сохранить себя и покой Нефелима, передавая свое знание из поколения в поколение. Когда Великий проснется, вы должны отдать ему свои силы и стать первыми из слуг.

— Ты приказываешь нам совершить невозможное, Мудрый Хентиаменти, — голос Уаджет осип. — Зачем оставляешь нас одних? Ужели нет у тебя опытных номархов, храбрых воинов, умелых строителей? Пусть они возьмутся за охрану Великого, построят здесь крепость, подготовят непобедимую армию…

— Шестьдесят веков, — снова повторил Черный Пес. — Я могу поручиться за номарха, воспитанного мной, — но каким станет его сын или правнук? Мужчины всегда ищут славы. Когда это желание соединяется с силой, когда воин становится правителем, он всегда стремится покорить весь мир, установить власть везде, куда дотягивается его копье. Только женщина способна, имея силу и власть, потратить их не на захват чужого дома, а на покой в своем. Только вы и ваши дочери смогут поколение за поколением хранить сон Великого и не использовать свое знание для власти над другими смертными. Поэтому я запрещаю вам передавать свои тайны мужчинам. Никогда, вы слышите, никогда оставленная вам магия не должна попасть в мужские руки!

— Слушаю, господин. — На этот раз перед Черным Псом покорно склонились обе смотрительницы.

— Тогда идите, и заберите у Эбер-Са парусину. В этих землях она вам очень пригодится. Да, и пусть передаст вам все лодки. Здесь они намного нужнее.

За время разговора глубина усыпальницы уменьшилась на пять локтей. Черный Пес хлопнул в ладоши, вскинул левую руку:

— Пусть сюда призовут отважного Уаджит-Нефера и его воинов!

На кораблях, привязанных к деревьям, послышались выкрики десятников, топот ног. Не дожидаясь дополнительных команд, могучие чернокожие вивиты, гроза отступников, гордость дворцовой охраны, стали прыгать в яму и выстраиваться ровными рядами: спиной друг к другу, лицом наружу, с обнаженными ритуальными мечами в руках.

Разумеется, советник Нефелима понимал, что ни железо, ни оружейная бронза не смогут выдержать в земле шестьдесят веков. Поэтому мечи вивиты получили из храмовой сокровищницы: золотые лезвия, к кромкам которых приклеены острые, как шип акации, пластинки из священного черного камня. В последний путь воины надели самые надежные и дорогие доспехи — кирасы из толстой буйволовой кожи, усиленные бронзовыми наплечниками и кольцами из слоновой кости на груди.

Дворцовая стража заняла свои места, и рабочие продолжили сбрасывать глину, навсегда закрепляя вивитов в боевой позиции. Когда глина дошла им до плеч, строители ушли к кострам ужинать, а Черный Пес, подняв с земли бурдюк и стаканчик, вырезанный из пахучего сандалового дерева, осторожно, по лестнице, спустился вниз. Он остановился возле первого из воинов, присел, налил в стакан выдержанного пальмового вина.

— Когда над твоею головою начнут полыхать огни, когда защитники врат в мир мертвых займут место возле усыпальницы и на эти земли соберутся хранители душ из трех стран пирамид, Великий проснется, и его дыхание пробудит тебя. Готов ли ты до того часа сохранить верность Сошедшему с Небес и вновь отдать свою душу, если таковым будет его желание?

— Готов, Мудрый Хентиаменти, — хрипло отозвался воин.

— Тогда очисти свою плоть… — Черный Пес поднес стакан с вином к черным губам, дал воину выпить все до последней капли, — и отпусти свою тень, сохранив имя…[14]

Советник Нефелима выдернул из ножен черный обсидиановый нож и нанес вивиту быстрый укол в шею, меж позвонков. Воин мгновенно уронил голову, а Черный Пес перешел к следующему.

— Когда над твоею головою начнут полыхать огни, когда защитники врат в мир мертвых займут место возле усыпальницы и на эти земли соберутся хранители душ из трех стран пирамид…

Обход всех воинов занял весь остаток дня и отнял у Хентиаменти куда больше сил, нежели даже перемещение саркофага и его закрытие. Однако теперь он мог отдохнуть. Теперь он мог отдыхать очень долго…

Черный Пес ушел к женщинам, к их ярким кострам и заунывным песням, сел, накинув себе на плечи жесткий холст паруса и закрыл глаза, стараясь не слышать мерные удары тяпок по глине и шлепки падающей на усыпальницу земли.

К тому времени, когда он проснулся, усыпальница Великого Правителя, Сошедшего с Небес и Напитавшего Смертные Народы Своей Мудростью, отличалась от окружающей земли только ровным прямоугольником утоптанной глины. Да и то постороннему человеку это не могло броситься в глаза, поскольку глины на острове было раскидано много и похожие проплешины виднелись среди травы тут и там.

Советник Нефелима подобрал с земли обычную палку, которых немало валялось вокруг после разделки деревьев, вышел на середину усыпальницы и начал чертить лабиринт. К тому времени, когда номарх Эбер-Са прибежал от кораблей, Черный Пес закончил свою работу и, аккуратно ступая между линиями, вернулся в центр и воткнул палку туда.

— Это центр алтаря, — сообщил он номарху. — Там должен лежать камень. Большой камень. Линии показывают гребни вала. На нем должны лежать камни поменьше.

— Смилуйся, Мудрый Хентиаменти, — склонил бритую голову номарх. — Здесь нигде вокруг нет камней.

— Сними с кораблей балласт. Соберешь другой на обратном пути.

— Слушаю, господин…

На завершение обряда ушел весь день. Уже изрядно уставшие после долгих земляных работ строители еле ворочали тяпками, насыпая вдоль тонких извилистых линий земляной вал высотой в полтора локтя, утрамбовывая его, выкладывая камнями. Черный Пес не подгонял их: обряд освящения алтаря Амона-Ра все равно нужно производить на рассвете. А к рассвету все будет окончено в любом случае.

Почти перед закатом рабочие вышли на берег реки и опустились на колени, повернувшись к выложенному камнями лабиринту, что вырос посреди лесной вырубки. Все они были опытными строителями и прекрасно понимали: их работа закончена. Глядя на своих товарищей, на берег выбрались гребцы, судовая охрана, женщины команды. Последним, впереди всех, почти у самого края лабиринта преклонил колени номарх.

— Вы сделали все, как должно, смертные… — Черный Пес возвысил голос до звенящей высоты и вскинул перед собой обращенные к лицу ладони. — Радуйтесь, Сошедший с Небес любит вас и распространит любовь свою и благословение на детей и внуков ваших. Теперь возвращайтесь в Кемет и сообщите всем, что Великий обрел покой. Когда его Ба завершит путь через миры, когда она познает забытое и обретет новое, когда она вернется к правителю, Нефелим проснется с новыми силами и вернется к вам. Отплывайте, смертные. Немедленно.

Когда советник Нефелима говорит «немедленно» — значит, именно так и следует действовать. Не теряя ни мгновения, люди поднялись, направились к кораблям, без излишней суеты, но быстро заняли свои места. Упали в воду веревки, что удерживали огромные суда возле прибрежных деревьев, загрохотали весла, готовые вспенить воду. Но течение уже подхватило путников и понесло их в сумрак близкого моря.

Сто двадцать девственниц, покинув костры, столпились у кромки воды, провожая взглядами последнюю надежду на возвращение в теплый привычный Кемет. Никто из них еще не знал, что они остаются здесь не просто навсегда — к этому месту будут на невероятно долгий срок прикованы и все их потомки.

— Ничего, Нехбед и Уаджет научат вас быть сильными, но незаметными, — покачал головой Черный Пес, — храбрыми, но послушными, смертоносными, но мирными. Они научат вас всему…

Он отер руками лицо, а потом вошел в лабиринт, петляя между валами, что еще утром были простыми линиями. В центре лежал красный гранитный валун — может быть, взятый из каменоломен Неба.

Советник сел, извлек из ножен обсидиановый нож, воткнул его перед собой примерно до середины лезвия и, глядя в черное вулканическое стекло, запел:

— Рефека-а, тха, тха, метсох хирхури-и, цха, цха, перенсик харрих, дцогу-у-у…

Он пел и ощущал, как душа его наполняется простором, будто он взлетает ввысь, подобно птице. Стенки лабиринта, алтарь, земля — все словно разбегается в стороны, но мир при этом становится меньше, и одним взглядом он может окинуть сразу многие и многие земли… Очень скоро ему стало ясно, что напев его слышат все — все сорок советников Нефелима, все сорок Мудрых, что разошлись в стороны на много дней пути, дабы создать алтари Амон-Ра и напитать здешние земли божественной силой. Напитать так, чтобы сама земля стала для спящего Великого ласковой колыбелью, чтобы она поддерживала его тело и души и хранила их на протяжении столь долгого сна.

Черный Пес оборвал песню, торопливо выдернул из земли ритуальный нож, вернул его себе на пояс.

Теперь все Мудрые знают, что усыпальница закончена. Что завтра с первыми лучами зари алтари следует освятить. Это очень важно: освятить все алтари одновременно — тогда земля будет пропитываться со всех сторон равномерно и ее не станет разрывать магическими силами.

Он понимал, что алтарь из земли и камней не вечен. Что через несколько лет здесь вырастут кусты, деревья. Что расползающиеся корни, лесные обитатели, ветра и дожди постепенно сровняют его. Но прежде пройдет много веков. Лабиринт еще очень, очень долго сохранит свой рисунок — пусть даже высота валов будет в полпальца, в четверть — он все равно будет работать. А когда окончательно сровняется — сама земля сохранит память о том, как впитывать силу Амон-Ра.

К тому же Мудрые оставят после себя сорок алтарей — хоть один из них должен простоять все шестьдесят веков![15]

* * *

Рассвет подступил на удивление быстро. Строго следуя рисунку лабиринта, до Черного Пса добрались женщины, остановились за спиной.

— Небо светлеет, Мудрый Хентиаменти, — советник узнал голос Нехбед, — кто будет освящать алтарь?

— Я, — коротко сообщил Черный Пес. — Я хочу, чтобы это сделала ты, Уаджет.

Советник выпрямился, обнажил ритуальный нож, протянул его чернокожей помощнице. Затем полностью разделся и отдал одежду Нехбед. Встал на колени, хорошо зная, что вокруг, во всех сторонах света, в это самое время точно так же встают на колени еще сорок Мудрых — сорок хранителей знаний, что передал Нефелим смертным.

— Ты дашь знать, когда будешь готов, господин. — Уаджет поднесла нож к горлу Хентиаменти.

Сейчас, когда первые лучи упадут на землю, сорок Мудрых так же покинут мир, унося с собой знания, подаренные Сошедшим с Небес. В этом нет ничего страшного — ведь, проснувшись, Нефелим вернет эти знания людям. Зато теперь единственными обладателями магической силы останутся девственницы, и с этого мига никто и никогда не сможет их подчинить. А значит, они достойно сохранят покой Великого.

Ушедшие в море корабли никогда не доберутся до Кемета. Ни номарх, ни мореплаватели и представить себе не могут, какие холода случаются в здешних местах. Сейчас надвигается зима, а им предстоит долгий путь. Слишком долгий для смертных, не имеющих ни паруса, ни теплой одежды. Не смогут преодолеть широких просторов Гипербореи и слуги мудрых, что после освящения алтаря пойдут на юг своими ногами. Никто и никогда не доберется до Зеленого моря, никто и никогда не расскажет, где спит Великий.

Он, Черный Пес, сделал для Сошедшего с Небес все, что мог. Сохранил тайну усыпальницы, дал ей охрану, смог одарить эту охрану силой, неодолимой для всех прочих. Позаботился о девственницах, подумал о том, чтобы силу Великого никто не присвоил, не использовал для личной корысти.

Получается, выполнено все возможное. Черному Псу нечего больше делать в этом мире.

Мудрый Хентиаменти разрешающе взмахнул левой рукой и почувствовал, как острая грань обсидианового ножа с силой вжалась в горло и заскользила по коже…

* * *

Санкт-Петербург, набережная реки Монастырки,

14 сентября 1995 года. 11:55

Алексей пришел в себя от острой боли в затылке. Ему даже показалось, что он лежит на электроплитке — Дикулин дернулся, пытаясь отодвинуться или хотя бы потрогать больное место, и обнаружил, что привязан. Единственное, что он мог сделать, так это открыть глаза.

Над головой у него был высокий свод, выложенный из красного кирпича. Белить или как-то отделывать потолок никому не приходило в голову лет этак триста, а потому многие кирпичи изрядно выкрошились, хотя раствор выглядел еще весьма прочным. Алексей приподнял голову, окинув себя взглядом. Находился он на некоем столе, больше всего похожем на операционный: шириной сантиметров шестьдесят, слегка наклонный, он имел крестообразные отводы для рук и ремешки внизу для ног. Разумеется, конечности оказались надежно закреплены, и Дикулин был фактически распят.

Пленник повернул голову налево, увидел кирпичную стену с окошечком под самым потолком, растопленную жаровню с греющимися среди углей двумя железными прутами, какие-то непонятные, но весьма омерзительные с виду клещи, кованую стойку с крюками, длинный кнут, небрежно брошенный на пол. Слева он увидел двух бородатых мужиков в тренировочных костюмах, самозабвенно молящихся перед иконой Георгия Победоносца, огромное, в человеческий рост, распятие и пару плотницких топоров, лежащих на специально вбитых в стену крюках.

— От, блин… — Алексей попробовал прочность ремней, но они не поддались. — Топорники!

Мужики закончили молитву, истово перекрестились, отвесили Георгию Победоносцу земной поклон и поднялись на ноги:

— Ну что, оклемался, касатик?

По виду они больше всего напоминали натуральных отмороженных моджахедов: длинная густая борода, бритые головы. Правда, рожи у обоих были вполне рязанские, да и фигурой они больше походили на работящих крепышей, нежели на тоскливых и худосочных разбойников. Однако внешнее впечатление очень часто оказывается обманчивым.

Различались напарники разве носами: один имел нос картошкой, а другой — боксерский, расплющенный и сдвинутый набок.

— Стало быть, знаешь, к кому попал? — поинтересовался «боксер». — Интересно, откуда?

— А кто же вас не знает? — удивился Дикулин. — Топорники, тайная охранка православной церкви. Мочили всякого рода отступников, еретиков, просто хулителей. Язычников запугивали, староверов ловили. Я, правда, думал, что после восемнадцатого века вы в историю канули, но когда отца Меня зарубили, сразу сообразил: живы еще курилки, топоры не ржавеют.

— Мы отца Меня не убивали, — возразил второй мужик. — Там что-то уголовное случилось…

— Ага, — хмыкнул Алексей. — Папа Римский приехал и на тропинке подкараулил. Вы про свое алиби желтой прессе рассказывайте. Отец Мень Библию хотел перевести, а это грех. В Европе до Наполеона за это вообще котел с кипящим маслом полагался. Зарубили бедолагу топором, а это фирменная визитная карточка вашего ордена. Чего теперь юлите?

— Разговорчивый? Это хорошо… — «Боксер» обошел пленника, поворошил угли в жаровне, и от этого привычного жеста топорника у Дикулина меж лопаток пополз нехороший холодок.

— Меня-то чего сцапали? — уже не так жизнерадостно поинтересовался Алексей. — Я ни к какой церкви отношения не имею.

— А вот это мы сейчас и узнаем… — кивнул «боксер». — Сам расскажешь, или тебя сначала встряхнуть?

— Чего вам надо-то? — Дикулин предпочел отвернуться к иконе.

— Давеча ты, касатик, в Красном Селе в дом один входил. А дом нехороший, мы за ним пару дней как приглядывать начали.

— Так я с милицией входил! Меня консультантом вызвали.

— Консультантом чего?

— Ну, по колдовству.

— Значит, ты все-таки колдун, касатик? — Дикулин услышал, как в жаровне опять зашуршали угли.

— Никакой я не колдун, мужики! — Мотнул он головой. — Я с ними, наоборот, борюсь. Мы с вами, можно сказать, одним делом заняты!

— Странно что-то, — подал голос второй топорник. — Не православный, не крещеный, а с колдовством борешься. Не складывается что-то.

— Да ты рассказывай. Подробненько этак, раз сам говорить начал, — добавил «боксер». — И не бойся. Мы ведь пытать и сами не любим. Коли так обойтись можно, так и вправду миром лучше разобраться.

— Да нечего мне толком рассказывать, — вздохнул Андрей. — Девица одна меня приворожить в институте пыталась. А у меня предчувствие нехорошее какое-то появилось, я ее и послал подальше. А она к бабке одной сунулась, что при экзаменах хорошие отметки или билет простой иногда наколдовать могла. Та на меня порчу наводить стала. Я поначалу не верил, смеялся. Но когда все наперекосяк пошло, решил подстраховаться. Книжки кое-какие по этой теме почитал, на Кольский домой съездил — у меня там родичи дальние этим делом тоже баловались. Ну, кое-чего нахватался, подготовился, да и устроил бабке «встречный иск». Извел, короче, колдунью. Сгинула. Может, просто сбежала, но из институтских больше ее никто не видел.

Правда, меня из вуза все-таки выперли по ее порче. А я в свое время курсы массажистов проходил. Вот и решил попытаться по этой теме выкрутиться. Взял лицензию, объявления дал, возле дома развесил. Клиент шел хреново, а тут вдруг тип один появился. Ему про меня рассказали, как я бабку отбрил, а у него похожая залипуха, только по бизнесу. Я, в общем, подмогнул, заработал маленько. Потом еще клиенты появились. А поскольку при таком деле иногда кое в чем накладки с законом получаются — ну, там, то подкинуть кое-что ведьме в жилье надо, то вещь ее мелкую стырить, — я к ментам пару раз попадался. Там на меня Нефедов вышел, следователь. Предложил стукачом оформиться. В смысле бумажку подписать. Они меня под этим соусом от мелких накладок выручают, а я им по знахарским делам помогаю когда надо. Разговор в камере был, пришлось соглашаться. Вот так я в Красное Село и приехал — по вызову.

— Чего в доме нашли?

— Кошку деревянную, — ответил Дикулин. — Из-за нее там весь сыр-бор и начался.

— Где она сейчас?

— Сгорела.

— А ты откуда знаешь?

— Угольки видел.

— А если это не она?

— Я ее в руках держал. Ощущение от нее… Странное. Ни с чем не перепутать. А вы, что, меня сюда из-за этой чертовой кошки приволокли? Не могли просто на улице спросить? Я бы вам и так все рассказал.

— Нет, касатик, не скажи, — возразил «боксер». — Брякнул бы чего попало и побежал. А поди догадайся, верить али нет? А здесь ты все изложил в подробностях. И, пожалуй, мы теперича можем успокоиться. Понять, откуда слова твои берутся, да и сам ты тоже.

— Может, руки отвяжете?

— Да чего руки? Всего отвяжем. Ступай, касатик, с Богом. У нас на тебя обиды нет.

Вскоре Андрей с облегчением спрыгнул со стола, осторожно дотронулся пальцами до затылка, чертыхнулся:

— Слушайте, мужики, а вы не слыхали, что есть такие нежные способы отруба вроде платочка на нос или укола в задницу? На хрена топором-то по голове лупить?

— А мы, касатик, по нашему делу институты не кончали, мы все божьим промыслом и по велению души. Ты как, пойдешь, али еще чего рассказать хочешь?

— Ну вас, с вашим «промыслом», — отмахнулся Дикулин.

Второй топорник отворил толстую деревянную дверь, первым поднялся по узкой лестнице, вывел в обычный широкий коридор, на лестницу в три ступеньки — и Алексей оказался на улице. Через дорогу от него текла река, слева загораживали проход высокие железные ворота, справа поднимала свои синие стены Александро-Невская лавра.

Дикулин оглянулся. Домик был совсем маленьким, аккуратненьким. Красный кирпич, два этажа, крашенная в красный цвет крыша. Совершенно мирное, ничем не примечательное здание. Наверное, никто из тысяч людей, идущих в лавру, на него и внимания не обращает.

Леша перешел дорогу, заглянул с набережной вниз. Так и есть, из склона к реке выходила толстая труба. Канализацией она быть не могла — такого в городе уж давно нет, чтобы всякую вонь в реку спускать. А вот смывать кровь из…

— Молодой человек, вас не нужно подвезти?

Дикулин оглянулся и наткнулся на взгляд карих очей под густыми бровями.

— Вы?! — удивился он. — Здесь? Откуда?!

— Ну, — пожала девушка плечами, — мне показалось нехорошо бросать человека в подобной ситуации. Как-то неприлично. На предательство смахивает.

— В какой?

— Да я, — замялась потерпевшая, — я заметила, как вас два эти архаровца топором по голове тяпнули и в вездеход засунули.

— Какой еще вездеход? — не понял Алексей.

— Ну, такой, — попыталась изобразить что-то девушка. — Зеленый, угловатый. Вроде военного.

— А-а, «УАЗ», что ли?

— Наверное, — пожала плечами потерпевшая. — Вот я и решила на всякий случай проследить, куда вас повезли. Ну, и помочь, если понадобится. Подвезти, например. Они ведь о таких вещах не думают. Впрочем, я вижу, вы в полном порядке. Так что я, наверное, поеду. Извините, что отвлекла.

— Ой, это вы меня простите, Лена, — спохватился Дикулин. — Простите бога ради за грубость. Сами понимаете, после того, как топором по голове схлопочешь, соображалка начинает работать медленнее. Спасибо вам большое за сочувствие.

— Ничего, — покачала она головой. — Люди не должны оставлять друг друга в беде… Так вас подвезти?

— Меня… — мысленно прикинул местоположение следственного отдела Дикулин. С какой стороны к нему ни подбирайся, от метро с километр топать, а маршрутов автобусов и трамваев он не знал. Не привык пользоваться, больше на мотоцикле носился. — Если вас это не затруднит, Лена… То буду благодарен. Меня, кстати, Алексеем зовут. Лешей.

— Очень приятно. Вот моя машина, садитесь.

Разумеется, тачка новой знакомой была подобрана в цвет пальто. И, разумеется, это был не «Москвич». Приземистая, рубинового цвета «Тойота» на широких покрышках поначалу показалась Дикулину двухместной, но, открывая дверцу, он заметил позади узкий диванчик. На загнивающем Западе такую схему авто называют 2+2 — двое взрослых и двое детей — и применяют только на спортивных машинах. То есть под капотом у дамочки «лошадей» триста, бензин в баке «девяносто восьмой», запчасти только на заказ, штучное исполнение. Сиречь, если измерять стоимость такой «Тойоты» в российских мотоциклах, то счетчик зашкалит за несколько тысяч. Если мерить в «дохлых президентах», то их просто не сосчитать.

Алексей опустился на пассажирское сиденье, с любопытством покосился на правую руку спутницы. Обручального кольца нет. Интересно, кто же ее тогда так «упаковывает»? Не сама же она пару миллионов «зеленых» заработала? Дикулин имел некоторое представление о том, как живут люди с подобными суммами в «кармане», и хорошо понимал, что тут все должно быть отлично «схвачено» и с бандитами, и с органами правопорядка. А коли так — почему девчонка сама возле следственного отдела прыгает? Вместо того, чтобы трубку с телефона снять или «шестерку» послать?

И опять душу кольнула обида от осознания той пропасти, что разделяла его и эту красивую молодую женщину.

Машина тем временем мягко стронулась с места, перекатилась по мостику через Монастырку, неспешно добралась до площади Александра Невского, обогнула площадь и вдруг, с силой вдавив Алексея в спинку кресла, стремительно помчалась по Невскому проспекту. Змейкой проскальзывая между медленно ползущими автомобилями, «Тойота» за четверть минуты домчалась до площади Восстания и тут, вместо того чтобы повернуть налево, метнулась в сторону концертного зала «Октябрьский».

— Куда мы едем? — не понял Дикулин.

— У вас кровь на голове. — Лена повернула на улицу Маяковского. — Сейчас заедем ко мне, промоем рану.

— Куда это «к вам»? — Алексей мгновенно вспомнил недавние мысли про «бандитов» и «упаковщиков» девушки и с тоской подумал, что у топорников, возможно, сейчас было бы безопаснее.

— У меня здесь магазин неподалеку, — кивнула девушка. — Там и посмотрим.

И только сейчас до встряхнутых обухом святого топора мозгов борца с магами и колдунами дошло, что, увидев явное членовредительство, Лена не удивилась, не стала звонить в милицию или звать на помощь. Она поехала следом и дождалась, пока его выпустят. А значит…

— Так вы знаете про существование топорников? — выдохнул он.

— А кто же про них не знает? — Пожала плечами девушка с таким видом, словно речь шла о кухонных тараканах.

— Что, приходилось… — красноречиво поднял руку к голове Алексей.

— Нет, — усмехнулась Лена, — меня не били. Но наведываются довольно часто. Регулярно им что-то в моих товарах не нравится… — Машина выскочила на улицу Рубинштейна, промчалась через два перекрестка и стремительно затормозила перед вывеской «Антикварный магазин». — Вот и приехали. Пошли, пока продавщицы меня не заметили. Посмотрим, как без хозяйского глаза работают.

Обогнув «Тойоту», она сбежала по уходящим под короткий навес ступенькам. Звякнула колокольчиками и тут же хлопнула входная дверь. Алексей к этому моменту только-только успел ступить на тротуар и выпрямился. Позади пискнула включившаяся сигнализация, щелкнули соленоиды замков. Дикулин с сомнением посмотрел на дверь с картонной табличкой «открыто», однако решительно махнул рукой и пошел вниз.

Насчет того, чтобы продавщицы работали, его новая хозяйка явно погорячилась: в трех залах, каждый размером с двадцатиметровую комнату, царил полный и безупречный покой. В легкой прохладе две женщины лет по тридцать прогуливались между темными картинами, зеркальными горками, резными стульями, бронзовыми напольными часами и высокими зеркалами с облупившейся амальгамой. В застоявшемся воздухе Лена оставила за собой ощутимый вихревой след. Дикулин, следуя по нему, прошел за коричневое ореховое бюро с семью потайными ящиками — если верить ценнику, конечно, — обнаружил там обшитую жженой рейкой дверь, толкнул. И неожиданно оказался во вполне современном офисе: зеленые стены из жидких обоев, натяжной потолок, узкое пластиковое окно под потолком, стеклянный стол, сквозь который отлично различались обтянутые черными колготками коленки. Их владелица ковырялась в стоящем рядом с креслом высоком сейфе.

— Могу дать аспирин, если голова болит, — сообщила из железного нутра Лена. — А еще надежнее — баралгин вместе с но-шпой. Улучшает кровообращение. После нее и боли отпускают, и соображаешь лучше.

— В такой ситуации водка лучше помогает, — хмыкнул Леша.

— Водки нет, — выглянула из-за стальной дверцы хозяйка. — Могу налить коньяка.

— Да нет, спасибо, — отказался Дикулин. — Я же за рулем. Это я так, пошутил.

— Тогда обойдемся средствами попроще. — Девушка выставила на стол белый флакон с хлоргексидином, какой-то импортный аэрозоль, положила пучок ваты.

— Что, часто лекарства воруют? — кивнул Алексей на сейф.

— Нет, — покачала головой хозяйка. — Просто ценные вещи никогда нельзя класть туда, где их станут искать. Лекарства лежат для грабителей, если они все-таки вскроют эту махину. А то как бы от сердечного приступа не померли. Жалко… А теперь, мой друг, будьте любезны повернуться ко мне спиной и склонить голову.

По затылку пополз холодок, что-то металлически брякнуло, в мусорницу у стола полетел кусок розовой ваты.

— Так, тут хорошо, проплешины не останется… Та-ак, это всего лишь волосы… Еще чуть-чуть… — Послышалось шипение аэрозоля. — Ну, теперь почти все. Посидите немного в этой позе, я рану медицинским клеем залила. Минут за пять застынет, и можно гулять спокойно. Хотя, конечно, лучше в шляпе. Прядь волос у ранки будет казаться грязной.

— Спасибо… — Алексей немного помолчал, потом поинтересовался: — А чего так пусто в магазине? Время, что ли, нерабочее?

— Ну, здесь не бакалейная лавка, чтобы толпа крутилась, — отозвалась хозяйка. — У антикваров товар штучный, клиент редкий, разборчивый.

— А не прогорите при такой скромности?

— Ничего, выкручусь, — он ощутил в голосе собеседницы усмешку. — Даже магазин, и тот кое-как себя окупает.

— И на бензин для «Тойоты» остается?

— От магазина? — Теперь девушка откровенно рассмеялась. — Ну, на бензин, пожалуй, хватает.

— А на все остальное?

— Экий вы любопытный, Алексей… Ну, положим, так… В антикварном деле почти всегда продавец совершенно не представляет ценности своего товара, а больше половины покупателей мало разбираются в истинной стоимости покупки. Иногда за десять рублей можно купить вещь ценой в сотню долларов, а потом продать ее за четыреста.

— Хороший бизнес! — присвистнул Леша. — Помнится, это называлось…

— Это называлось обычной торговлей, — перебила его Лена. — Я покупаю вещь за те деньги, за которые ее соглашаются продать, и продаю за цену, которую соглашаются заплатить. Нож к горлу никому не приставляю. И если вы думаете, что это очень просто, попытайтесь сперва визуально различить бронзу начала и середины восемнадцатого века, или угадать на барахолке в куске лома ювелирное сокровище, или определить цену тому, чего никто и никогда не пытался продать.

— Я думал, все это есть в каталогах, — пожал плечами Дикулин.

— Так уж и есть… Хватит, поднимите голову, — разрешила хозяйка. — Ладно, сейчас я покажу тебе кое-что… Посмотрим, что ты скажешь о каталогах тогда.

Алексей поднялся, двинулся вслед за Леной к еще одной двери, покрытой теми же жидкими обоями, а потому мало заметной на фоне стены. Створка оказалась железной, за ней — решетка, и только после короткого коридора Дикулин очутился в еще одном помещении, увешанном картинами, с узкими светящимися прилавками вдоль стен.

— В те залы приходят те, у кого завелось чуток денег, и теперь они хотят купить дорогую безделушку жене на день рождения или похвастаться перед друзьями мебелью восемнадцатого века, — сообщила хозяйка. — Тот же, кто хочет вложить реальные капиталы и разбирается в вещах, идет сюда.

Дикулин ее не слушал. Он медленно приблизился к деревянному стенду, на полках которого были разложены инкрустированные самоцветами, покрытые мелким рисунком, сверкающие полировкой мечи, сабли, кинжалы, рапиры, ятаганы.

— Какая сказка… — Пальцы правой руки невольно сжались и разжались. Он оглянулся на хозяйку: — Можно?

— Ох уж эти мужики. Прямо как дети. Можно, попробуйте.

Первым Алексей взял в руку короткий, меньше полуметра, но широкий и толстый меч с грубо вырезанной из кости гардой, однако с крупным голубым камнем в навершии. Слегка взмахнул им, резко передвинул кончик клинка из стороны в сторону. Несмотря на массивность, меч управлялся легко, словно центр его тяжести находился в середине ладони. Никакого напряжения мышц, тяжелых замахов. Казалось, достаточно мысленного усилия — и сталь уже парирует направленный в сердце или голову удар.

— Хотите узнать, что такое деградация сильного пола? — поинтересовалась Лена. — Вот, возьмите. — Она сняла с полки и протянула Алексею шпагу с плетеной гардой. — Этим мечом мужи воевали тысячу лет назад. А вот этим — всего полтораста.

После меча шпага не весила почти ничего. Просто детская игрушка, баловство для женщин. Наверное, предложи такой клинок воину десятого века — за оскорбление сочтет.

Леша вернул шпагу на место, потянул с полки другой меч — шириной в три пальца, но длиной почти в метр, с разнесенными сантиметров на двадцать и загнутыми вперед плечами гарды. Вот это было оружие: весомое — но быстрое, послушное — но смертоносное.

— Вещь… — с чувством произнес он.

— Новодела здесь не держу, — сообщила хозяйка. — Каждый клинок в деле закалился, походы вынес, кровушки пролил.

— Я думал, они парадные, — удивился Алексей.

— Нет, — покачала головой Лена. — Сейчас мало кто верит, но самое ценное в них — это клинки, а не камни. А когда воин платит за лучшую сталь, он делает это не для того, чтобы таскать ее с собой на парадные приемы.

— Настоящие, значит… — Леша не без грусти расстался с мечом и потянулся к сабле.

— Подожди, еще кое-что покажу…

Хозяйка достала из-под витрины с оружием продолговатый футляр, открыла его, и Алексей увидел на зеленом бархате вовсе поразительную вещь: двойной персидский меч. Витая рукоять из яшмы, рубин в навершии, два изумруда на гарде, но клинок…

Дикулин уже видел такие мечи на фотографиях во всякого рода оружейных энциклопедиях: на одной рукояти поблескивали сразу два очень близко расположенных клинка. Но здесь — здесь между стальными клинками чернел, выступая острием над кончиками клинков, священный вулканический камень — обсидиан.

Задержав дыхание, Алексей взялся за рукоять и тут же почувствовал, как руку пробила, словно искра, жгучая энергия, сильно похожая на ту, что возникала от прикосновения к кошке с нефритовыми глазами — но только здесь по ту сторону не стояло никого. Это была просто энергия, и Дикулин понял, что уже не сможет жить без этого оружия.

— Сколько… он стоит…

— Я не могу назвать цену, — усмехнулась Лена. — Ты уронишь дорогую вещь и повредишь ее.

— Я могу… продать… Могу!

— Дай ее мне. Дай этот меч мне… — В голосе хозяйки прозвучали одновременно и страх, и надежда, и мольба. — Дай его мне, Леша. Положи в ладони.

Она вытянула руки перед собой ладонями вверх. В душе Дикулина появилось жгучее желание рубануть женщину сверху вниз остро отточенным лезвием по бьющейся над ключицей жилке — но он справился. Перехватил левой рукой за середину клинка опустил оружие в ладони хозяйки, немного так подержал, скрипнул зубами и разжал пальцы.

Лена быстро переложила меч в футляр, захлопнула крышку, торопливо сунула куда-то вниз, развернулась к гостю, приложила руку к его щеке:

— Леша, ты чего? Что случилось? — От неожиданно ласкового прикосновения, от скользнувшего по губам мизинца наваждение отпустило. — Ты как? Все хорошо? Это все топорники. Они ко мне тоже являются. То, говорят, вещь святая, ее храму подарить нужно, то иноверцам не продавай, то православным в дом не допускай. А у самих денег нет. Ничего не берут, только советуют…

Не переставая говорить, она опустила руку, плотно сжала его ладонь, вывела гостя из торгового зала, одной рукой запирая за собой засовы и вешая замки, пропустила в офис, посадила в кресло:

— Ну-ка, дай взгляну… Да, все в порядке, все застыло. Ну что? Тогда давай подброшу тебя обратно? — Она опять взяла его за руку своими теплыми, тонкими, мелко подрагивающими пальцами, провела через весь магазин и отпустила только на улице, перед машиной.

С Рубинштейна по Невскому и Лиговскому они промчались самое большее за пять минут. Лена притормозила у въезда во двор управления, заглушила двигатель.

— Вот. Извини, если что не так.

— Спасибо, — кивнул Алексей. Вздохнул, размышляя. Потом решился: — В общем, я был там, на задержании. Когда изымали кошку с нефритовыми глазами. Я до нее дотронулся, и у меня такое странное ощущение возникло, как будто током ударило. А сегодня, на месте пожарища, я дотронулся до обгоревшего куска и ощутил тот же удар. Поэтому я точно знаю, что сгорела именно кошка, ее не украли. Вот…

Итак, он рассказал все, что хотела узнать от него Лена. Все, что знал. Больше он ей не нужен.

Дикулин вышел из машины, захлопнул дверцу и только после этого наклонился к приоткрытому окну:

— Может, кофейку как-нибудь выпьем?

— Нет, спасибо, — покачала девушка головой. — Терпеть не могу кофе.

— Ну да, конечно… — Алексей ощутил, как в душе лопнула какая-то тонкая звенящая струна. А чего он еще хотел? Чудес не бывает… — Да, конечно. Спасибо, что подвезли.

— Нет, Леша, постой! — наклонилась она к пассажирской дверце и до конца опустила стекло. — Я, правда, терпеть не могу кофе. Столько его выпивать на деловых встречах приходится, что не лезет больше. Ты знаешь, я так закрутилась, что уже целую вечность ни в музеях, ни в театрах не была. Если бы меня кто-то пригласил, обязательно бы согласилась.

— Музеи? — Вернулся Дикулин к машине, лихорадочно вспоминая, куда можно пригласить Лену. И ведь времени уже почти семь!

— Вот, возьми визитку, — протянула белый прямоугольник девушка. — Там телефон магазина указан. Вместо двух последних цифр наберешь пять-два. Это уже я. Сегодня, правда, я туда не попаду. Но завтра с утра буду на месте. В общем, звони.

Она подняла стекло, и секунду спустя «Тойота» сорвалась с места.

* * *

Москва, Большая Академическая улица,

14 сентября 1995 года. 10:45

— Ты же на работу проспал, Толя! — От резкого толчка Пустынник откинулся на спину, сладко зевнул и открыл глаза.

Низкий, шершавый мелованный потолок, оклеенные зелеными обоями стены, вонючая герань на облупившемся подоконнике. Да уж, удружили Великие. Ни оплаты, ни Ока, ни отдыха нормального. Нанялся, называется, новую силу получить.

— Да вставай же, тебе только одеться время осталось.

— Ерунда, у нас сегодня совещание после обеда, — сымпровизировал наиболее безопасную, на его взгляд, отговорку Пустынник, потом сосредоточился, вспоминая имя жены, и попросил: — Марина, оставь мне двести рублей, нужно купить кое-что.

— А зачем тебе? — тут же насторожилась женщина. — У нас всего сорок тысяч до аванса осталось. А нам еще на дачу два раза ехать.

— Я хочу сделать тебе сюрприз.

— Какой сюрприз? Нам сахар взять надо для варенья, баллон газовый поменять…

Пустынник покачал головой, глядя на эту загнанную, как фермерский мул, женщину. Гладко зачесанные и собранные на затылке волосы, серое лицо, наскоро подведенные брови, сутулые плечи. Полное смирение перед невзгодами судьбы, которые давно воспринимаются, как нормальная жизнь. Да, тяжелый случай. Маг вздохнул, откинул одеяло и, усаживаясь, потребовал:

— Оставь. Вечером разберемся.

Жена Анатолия Метелкина подчинилась, недовольно бросив на стол две бумажки, и, презрительно отвернувшись, вышла. Вскоре хлопнула входная дверь. Ушла.

Пустынник поднялся, сходил в ванную, смыл с себя накопившуюся пыль, смрад тюремной камеры, полуторасуточную усталость. Потом остановился перед книжными полками, проглядывая корешки. Художественные, художественные, орфографический словарь, справочник металлурга, металлорежущие станки, методики отливок, печи мартеновские и восстановительные… Ну, что же, в общих чертах понятно, чем бывший хозяин занимался. Чем-то связанным с металлообработкой. Маг напряг память, пытаясь вызвать более четкие сведения из души мертвеца, но смог добиться только неясных образов небольшой каморки под самой крышей и огромного цеха, уставленного тяжеловесными станками. Впрочем, для того чтобы правдоподобно соврать случайному знакомому, этого вполне хватит, а ходить на завод вместо Анатолия Метелкина Пустынник не собирался. Однако дел у него все равно хватало. Новый хозяин квартиры неспешно оделся и быстрым шагом сбежал с лестницы.

Как ни странно, поверхностные воспоминания мертвых душ самые сильные. Видимо, потому, что они не связаны с сознанием, а существуют самостоятельно на периферии восприятия. Они хранятся не в глубинах памяти — они удерживаются в мышцах ног, рук, в привычных движениях пальцев. И когда выпиваешь душу, они, минуя сознание, проникают туда же. Именно поэтому Пустынник, заводя машину, привычным движением дважды пнул педаль, одновременно вытаскивая подсос, а потом, не давая заглохнуть холодному двигателю, почти минуту удерживал выжатым сцепление. Именно поэтому, намереваясь найти ближайший пункт обмена валюты, он позволил рукам повернуть на ближайшем перекрестке налево, потом направо в узкий, заросший старыми кленами проулок, где в торце пятиэтажного дома и обнаружилась небольшая каморка с толстыми стальными решетками на окнах.

— Добрый день, девушка, — наклонился он к окошку. — Я бы хотел обменять на рубли две банкноты по сто долларов.

Сотрудница обменника, слышавшая такие фразы раз сто на дню, согласно кивнула, приняла двести рублей, проверила их под ультрафиолетом, положила рядом с кассой.

— Паспорт, пожалуйста.

— Пожалуйста, — кивнул в ответ Пустынник, и опять ответ девушку полностью удовлетворил. Она отсчитала пачку пятидесятитысячных банкнот из ящика кассы, наклонилась вперед и пересчитала их еще раз, на глазах клиента.

— Восемьсот девяносто три тысячи восемьсот рублей.

— Спасибо. — Запихивая в карман зеленоватые бумажки, Пустынник вернулся к машине, развернулся, не спеша покатился обратно к Академической улице, представляя, как сотрудница обменника укладывает стольники в ящик с валютой. Ничего страшного. Когда она сунется за долларами, то подумает, что просто перепутала деньги местами, и никак не свяжет их с утренним клиентом.

Разумеется, Пустынник мог без особого труда заставить девушку разменять на рубли обычный тетрадный или даже кленовый листок — однако он, как и большинство других опытных магов, предпочитал не привлекать внимание смертных к странным событиям. Если человек видит, что вместо ста долларов у него лежит сто рублей — скорее всего, он обвинит в невнимательности себя. Если же вместо денег он обнаружит листок подорожника — мысли его могут принять совсем другое направление. А смертные, когда объединяются ради общей цели, часто оказываются куда опаснее самых страшных защитных барьеров и проклятий…

Шесть веков назад, когда Пустынник был еще неопытным мальчишкой, пил вино, ел мясо и брюхатил девок, маги попытались установить власть над миром. Это казалось таким простым делом! Ведь нескольких элементарных заклинаний хватало, чтобы возбудить ненависть целого селения против одного излишне самоуверенного священника или заставить брата пойти смертным боем на своего родича… Никто и представить себе не мог, что тупое вонючее быдло сможет не просто объединиться в своей ненависти к сильным этого мира, но и смести их со своего пути. В те годы многие, очень многие из умелых, сильнейших колдунов внезапно обнаружили, что не так-то просто подобрать нужные заклятия и провести требующий сосредоточенности и аккуратности обряд, когда к тебе рвется безумная толпа с вилами, топорами и косами, давит тебя ненавистью, защищается самыми неожиданными амулетами и символами.

Да, в те далекие годы тысячи, десятки тысяч самых мудрых и могучих магов оказались растерзаны в куски, распяты и замурованы в стены, закопаны живьем, сожжены на кострах. А потом пришла Святая Инквизиция, и еще долгих триста пятьдесят лет — почти четыре века! — старательно отлавливала уцелевших, вынюхивала, вылущивала, трудолюбиво просеивала дворян и рабов, священников и каторжников, чтобы выцедить среди них каждого, способного к развитию, стремящегося к истинному знанию, — и запалить под ним алый испепеляющий цветок.

Почти пятнадцать тысяч начинающих магов и опытных мастеров попались им в лапы и лишились своего бессмертия.[16] Маги, что ухитрились скрыться от обезумевшей толпы, отвести глаза, перенаправить ненависть на посторонних людей — не смогли спастись от кропотливых муравьишек с крестами на груди и пустыми сосредоточенными глазками. Отчаянье витало среди тех, кто еще недавно мнил себя властителями мира. Учителя шарахались от учеников, ученые выдавали себя за безумцев, слабые отказывались от вечности, присягая папскому престолу. Инквизиция уничтожала неофитов быстрее, нежели те успевали обрести знание, и казалось — это конец. Все кончено. Древнее знание уничтожено навсегда…

* * *

Пустынник, словно это случилось только вчера, ощутил неистребимый холод каменного подвала, освещаемого только десятком закрепленных в держателях факелов, смрад перемешанной с кровью и глиной гниющей соломы на полу, потрескивание углей в жаровне, в которой калились два железных прута. И хотя умом он понимал, что в ближайшие дни подобная кара ему не грозит,[17] — по спине, промеж лопаток, все ж таки расползся предательский ужас, а сознание едва не захлестнула паника. Он был молод, он только-только нащупал путь постижения знаний, тропинку к бессмертию, власти, и вдруг… Арест, инквизиция, допрос. И что теперь впереди? Цепляться за знание — это костер. Покаяться — епитимья, паломничество по святым местам, полное отступничество от постигнутого, утрата опыта, состояния души, способности к магии. А значит — жизнь обычного человека и смерть, неминуемая близкая смерть от старости.

Он стоял у стены под самым факелом. С того, обильно смоченного салом, капали на пол маленькие огненные шарики. Почему-то он мог думать только о том, что солома вот-вот загорится, и тогда ему не придется ни о чем беспокоиться, ни на что отвечать, тогда все образуется само собой, так или иначе. Но пламя с шипением гасло во влажной подстилке пыточной камеры, а проклятый святоша, завернувшийся в свою суконную рясу, все перебирал и перебирал сложенные перед ним на длинном дубовом столе листы серой дешевой бумаги.

Палач в кожаных штанах и дорогой атласной рубахе с длинными рукавами, откровенно позевывая, ворошил угли, стражник у ворот, засунутый в темную от времени, изрядно помятую кирасу, в шлеме с широкими полями, скучающе скоблил острием алебарды камни над входной дверью. Для них все было обыденно и неинтересно. Наверное, они костер под своей новой жертвой станут разводить с точно такой же скукотой и ленью.

Внезапно распахнулась дверь, и в подвал вошел благообразный старичок в коротком плаще, широко разошедшемся над затянутыми в синие чулки ногами, в бархатном берете с приколотым к нему длинным пером, очень похожим на гусиное.

«Адвокат! — сообразил молодой маг, и сознание его внезапно прояснилось. — Вот почему допрос не начинался».

— Сын мой, — поднял глаза на арестованного инквизитор. — Ты не должен проявлять страха. Мы собрались не для того, чтобы причинить тебе зло, а во имя спасения твоей бессмертной души и достижения истины. Ты находишься здесь перед лицом Господа нашего, а посему зарекаю тебя не оскорблять наш слух и Божье благословение ни малой, ни большой ложью.

На пытающегося уместиться за столом адвоката священник даже не смотрел, всячески выражая свое недовольство слишком поздним его появлением.

— Понял ли ты мои слова, сын мой?

— Да, — нашел в себе силы с достаточной твердостью кивнуть молодой человек.

— Ты ли носишь имя дона Альфонса де Тахо, сына идальго Эбро Тахо из Толедо?

— Да, святой отец, — кивнул маг.

— И ты проживаешь в Альбасете, во втором доме от Мельничьего моста?

— Да, святой отец.

Инквизитор вздохнул, склонившись к бумагам, немного почмокал губами, снова поднял голову, глазки его хищно сощурились:

— Ведомо ли тебе, дон Тахо, что свидетели дважды заставали тебя за сотворением богопротивных обрядов, сжиганием крови, собиранием следов человеческих ради наведения порчи на благонамеренных жителей Альбасета, о чем подробнейше отписано в доносах, поступивших на имя легата святого престола, его преосвященства Хуана Льоренте?

Арестант опять ощутил, как в животе остро засосало холодком, а священник, перекрестившись, ласковым, почти умильным тоном спросил:

— Признаешь ли ты свою вину, сын мой?

— Нет! — Молодой маг хотел ответить более развернуто, но увидел, что его престарелый адвокат уже дремлет, подперев подбородок кулаками, и запнулся.

— Должен признать, сын мой, — согласился инквизитор, — есть заблудшие, что стремятся руками церкви христовой отмстить обидчикам своим, либо корысти ради творят доносы свои. Назови нам, дон Тахо, имена недоброжелателей и ненавистников своих, и мы исключим сих лиц из твоих свидетелей и обличителей.

— Ненавистников… — сглотнул арестант. Как много он отдал бы сейчас за зелье, что позволяло смотреть чужими глазами! Как ему хотелось разглядеть, что написано на проклятых листках, разложенных перед инквизитором! Увы, приходилось полагаться лишь на свою догадливость и память. — Кабатчик Гальяно, что с улицы моей, может солгать, — кивнул он и пояснил: — Негодяй недавно пытался подать мне кислое вино, за что и был бит поделом. Пабло Абарка де Болеа, граф де Аранда мог оговорить из-за давней ссоры. Мы с ним бились дважды, но оба раза я ранил его, не пролив своей крови. Купец Кано недавно грозился местью. Якобы я дочь его соблазнил и смог добиться от нее многого. Хуан Крамлинк, лавочник из суконного ряда, выпросил у меня сто дукатов на год, дабы с честью дочь свою выдать. Обещал вернуть взятое серебром или тканями для моих нужд, но с возвратом затянул более чем на месяц. Мигель де Легаспи питал чувство к одной замужней даме, однако же она предпочла снизойти ко мне своим расположением. Булочник Рюи мог затаить недоброе. Недавно я сбил конем его младшего сына, выскочившего из-за повозки. Вилья Моратин, горожанин, живущий на площади перед храмом святого Петра, вроде искал со мною ссоры по неведомой мне причине, однако же быстро погас в своих желаниях…

Больше он никого вспомнить не смог.

— Всех ли ты назвал недоброжелателей своих? — прервал затянувшуюся паузу инквизитор.

Арестант подумал еще немного, потом кивнул:

— Да, святой отец. Я стараюсь вести благочестивую жизнь и не знаю, кого мог обидеть так, чтобы подтолкнуть к преднамеренной лжи.

— Достаточно, сын мой, — остановил его инквизитор. — Степень твоего благочестия установит следствие с полной достоверностью. Пока же я, следуя наставлениям легата и регламенту по проведению расследования, исключил показания тех, из названных тобою лиц, кто мог совершить оговор… Дон Альфонсо де Тахо… У святой церкви ныне нет обвинений, что мы можем выставить против тебя, сын мой. Видать, Господу угодно было оградить тебя от клеветы и очистить твое имя от подозрений. Ступай, и да пребудет с тобой милость Божия…

Пустынник так и не узнал, кто из названных им инквизитору людей написал донос. В те дни он не думал о мести. Вырвавшись из зловещего подвала, он в тот же день собрал книги, золото, повесил на бок дедовский меч из смертоносной толедской стали и умчался в Картахену, намереваясь отплыть в земли менее кровожадных арабов. Однако в порту он услышал про новые земли, открытые за океаном итальянским мореходом, и, отложив побег на три недели, дождался торговой каравеллы и отплыл туда — в дикие места, ныне называемые Америкой. Подальше от инквизиции, доносчиков, родственников, которых уже начал смущать его слишком юный вид.

Снова посетил родные земли Пустынник только через триста двадцать лет. К этому времени научившиеся прятаться маги уже смогли добиться главного: внушить инквизиции и церкви, что те победили. А после исчезновения охотников за головами еще почти сто лет — три поколения смертных — колдуны посвящали общие усилия тому, чтобы превратить борьбу церкви с инакомыслием в легенду, в сказку. В глупый бред, который овладел умами злобных религиозных фанатиков и отозвался бессмысленно пролитой кровью миллионов невинных людей.

Память смертных коротка — они забыли, с чего все началось. Они поверили, что следователи инквизиции были злобными карликами, которые пытали случайных жертв, вымогая у них ложные признания. Но опытные мастера знают истину, они сделали нужные выводы из прошлого и теперь всегда требуют от учеников скрытности, строят защитные убежища, плетут магические коконы, защищающие их обитателей от любых ударов извне — от злобы людской, от дурного взгляда, от умелого колдовства, от нежданной беды, от плохого слова. Они отводят от себя глаза, копят знание, воспитывают последователей. И очень может быть, что скоро смертные все-таки ощутят на своих шеях крепкое ярмо от новых хозяев.

* * *

Пустынник резко переложил руль, подъезжая к тротуару, заглушил мотор, наклонился вперед и оглядел витрину магазина. Тарелки, графины, хрусталь. Что же, очень может быть, здесь и удастся отыскать что-нибудь интересное.

Ему повезло, причем дважды. Войдя в магазин, он сразу увидел пузатый графин с пробкой, увенчанной большущим хрустальным шаром, пусть и покрытым мелкими гранями — а в качестве дополнительного сюрприза на прилавке у кассы дремал большущий черный кот.

— Беру, — указал маг на графин, доставая деньги, и, пока кассирша отсчитывала сдачу, пару раз погладил кота по загривку, а затем, изловчившись, рванул с его спины пук шерсти. Мохнатая жертва, зашипев, взметнулась над прилавком чуть не на метр, рванула в сторону дверей — но это уже не имело никакого значения.

Обратно в квартиру он вошел уже через десять минут. Поставил графин в ванную, пустил тонкую струйку — шар должен быть обязательно очищен проточной водой, — сам принялся шарить по ящикам письменного стола и вскоре наткнулся на пачку фломастеров.

— Отлично… — смахнув со стола салфетки и пластиковую хлебницу, Пустынник красным и зеленым карандашами нарисовал два треугольника, составившие звезду Давида, принес графин, водрузил его в центр каббалистического знака. Затем выложил на ладонь вырванный кусок кошачьей шерсти, подпалил его с помощью обычной газовой зажигалки. — Accepter, le feu, la nourriture, rendre j’itrangle!

Тонкие волоски почти мгновенно скрутились, превратившись в серый пепел — маг прихватил его в щепоть, чуть присыпал сам шар, остальное круговым движением высыпал на звезду. Опустил ладони на шар, закрыл глаза, напитывая его своей энергией:

— J’ouvre les yeux par la fenкtre premier humain…

Он замер, ожидая увидеть четкую и ясную картинку, — но вместо этого его окутал еще более глубокий мрак, местами пробиваемый мелкими голубыми и красными искорками.

— Ну же, ответь мне, Око, ответь…

Иногда, натолкнувшись на слишком сильную защиту, Око не могло заглянуть куда-то в потаенное место — но уж ответить, показать то, что происходит перед его глазами… Отвечало оно всегда, сразу и безупречно.

— J’ouvre les yeux par la fenкtre premier humain! Око, где ты? Отвечай!

Искры усилились, замелькали чаще, плотнее. Пустынник внезапно понял, что они пытаются составить какую-то картинку, меняются в цвете, собираются в определенных местах — но что все это означает, он понять не мог. Впрочем, означать это могло только одно: с Оком что-то случилось!

— Тысяча ифритов! — пробормотал он, подозревая, что лишился самой главной своей ценности. — Тысяча дохлых крыс!

Пустынник рванул ящик стола, выхватил первый попавшийся нож, полоснул себя по ладони, накрыл рукой хрустальный шар:

— Славутич! Славутич, я хочу услышать твой голос, я хочу взглянуть в твои глаза! Ну же, Славутич, не прячься. Я все равно дотянусь до твоей норы.

Драгоценная кровь пятисотлетнего мага, вытекая из пореза, смочила холодную поверхность шара, медленно впитываясь в поверхность заговоренного камня, и в шестнадцати километрах от Академической улицы начальник отдела планирования при аппарате президента тревожно поднял голову, кашлянул:

— Простите, коллеги, мне нужно на секунду отвлечься. Я обещал в это время сделать один очень важный звонок.

Над вытянутым столом послышался расслабленный вздох. Трое министров, двое начальников комитетов и генерал зашевелились, откинулись на спинки стульев, положили на полировку ручки и карандаши, потянулись к бутылкам с минеральной водой.

— Это ненадолго, — поднимаясь, кивнул Скрябин. — А вас, Павел Сергеевич, пока попрошу подумать, чем вы намерены кормить калужские дивизии все время, пока на хлебном комбинате не восстановят котельную. И запомните, что никаких запасов в мирное время вскрывать я вам не позволю, равно как и посадить тысячи человек на два месяца на одни сухари.

Последние слова Вячеслав Михайлович произнес, уже входя в комнату отдыха. Он торопливо сдернул с вешалки пуховик с глубоким капюшоном, накинул на плечи, поднял капюшон, открыл створку шкафа, шагнул в него и уже оттуда, из сумрака, поинтересовался, глядя прямо перед собой:

— Ты уже отдохнул, Пустынник? Ищешь новой работы?

— Где моя кошка, Славутич? — наклонился к шару заокеанский маг, ловя в хрустальных гранях черты Великого. — Куда вы спрятали Око?

— Неужели ты думаешь, Пустынник, что оно у нас?

— Я знал, я чувствовал! — зашипел Пустынник. — Вы заманили меня сюда, чтобы украсть мой амулет!

— Ты забыл, на какой земле находишься, Пустынник, — усмехнулся Славутич, прикрывая дверцу шкафа, и лицо его стало еще темнее. — Здесь не принято красть и обманывать. Если мы захотим отнять, то сделаем это в честной схватке. Захотим купить — так и скажем. Мы были честны с тобой, Пустынник. Ты должен был провести разведку в северной столице и получить оплату тремя черепами. Ты не принес ничего и ничего не получил. Тебе было сказано, что оставлять Око в Петербурге опасно. И Великий Изекиль принял меры к тому, чтобы оно не могло достаться Северному Кругу.

— Какие меры?!

— Я не знаю, Пустынник, — покачал головой Великий, — не интересовался. Но уверен, северяне до Ока не доберутся. Это точно.

— Что вы с ним сделали?!

— То, что необходимо.

— Вы убили его, твари!!! — Пустынник, не в силах сдержать ярости, хлопнул ладонями по шару и сорвавшийся с пальцев импульс энергии заставил хрусталь вскипеть и взорваться мельчайшим стеклянным порошком. — Вы убили амулет, который берегли десятки магов почти шесть тысяч лет! Проклятые гиперборейцы! Ради минутной выгоды вы готовы истреблять редчайшие артефакты, за которые настоящие колдуны платят веками рабства, которые передают только излюбленнейшим и доверенным из учеников! Кем вы себя воображаете? Нефелимами? Хранителями истины? Будьте вы прокляты! Ничего, настанет час, когда вострубят ангелы, раскрывая врата страданий. Мы сотрем вас в порошок вместе со всей вашей историей, истиной и верой! Русские будут пылать сальными свечками наравне со смертными ближних и дальних миров, моля о смерти, как о милости, а православный крест станет пропуском к мукам десятикратным, по сравнению с прочими…

Пустынник заметался по комнате, круша все, что попадалось на его пути.

Великая Амамат, как он ненавидел всю эту Гиперборею и ее Великих! Он ненавидел ее темной наследной ненавистью колдунов, тысячи лет назад изгнанных из здешних пределов за поклонение силам смерти и стремление к власти, ненавидел ненавистью слабого, которого беспричинно ткнул мимоходом в грязь лицом сильный бугай и, смеясь, пошел дальше, ненавидел ненавистью ограбленного к обидчикам, скрывшимся за высокими стенами, за крепкой стражей. Он ненавидел, ненавидел, ненавидел…

Славутич его ярости, разумеется, не видел: едва хрустальная сфера рассыпалась в прах, как контакт немедленно разорвался. Однако особой проницательности в данном случае и не требовалось. Вячеслав Михайлович Скрябин вышел из шкафа, небрежным жестом стряхнул несуществующую пыль, снял пуховик, остановился перед зеркалом: одернул пиджак, пригладил волосы. Слабо улыбнулся кончиками губ:

— Однако, кажется, наш гость немного огорчился…

* * *

Пустынник к этому времени уже успокоился, замерев над графином с оплавленным горлышком.

Да, с волевым ударом по шару он поторопился. Глупо. Теперь местные Великие будут знать, что он затаил обиду. И ударил энергией тоже зря. Все равно подобное нападение бесполезно против мало-мальски приличного мага. Волевой импульс хорош против обычных смертных — когда какой-нибудь невежа толкнет в лифте или подрежет на дороге. Вот тогда это срабатывает отлично: просто указываешь на него пальцем, и смертный тут же испытывает острую боль в боку или животе, а то и валится от внезапного сердечного приступа. Это уже как его здоровье позволяет. Кое-кто и помирает. Либо сразу, либо через пару дней, во сне — из-за нарушения энергетических потоков в организме и общей слабости.

Что же касается Великих — то их ни одно проклятие не проймет, и никакая порча не пробьется через защиту. Слишком сильны потоки, что находятся в их распоряжении, слишком опытны сами колдуны… Но и оставлять без ответа столь наглое уничтожение древнего амулета Пустынник тоже не собирался.

Он открыл форточку, выкинул в нее бесполезный теперь графин, наскоро прибрал в комнате, потом нашел на полке телефонный справочник:

— А, б… е, ж… и, к… Ага, вот. Кафе, квартиры, кинотеатры, кислород… Кладбище. Улица Головинское. Бред какой-то. Хотя ладно, поехали.

Он вернул справочник на полку, сунул в карман ключи от машины и побежал вниз.

* * *

Головинское кладбище не представляло собой ничего особенного: густая зеленая шапка леса, возросшего среди могил, железная решетка, часовня возле входа. Первым делом Пустынник завернул в храм, купил десяток церковных свечей. Жизнь простых смертных настолько переполнена верой в бога, что в большинстве житейских обрядов не обойтись без христианских атрибутов, энергетика которых тесно сплетается с энергетикой людей. Небрежно сунув свечи в карман, маг вошел в ворота, остановился перед нищим, в шляпе которого валялась зеленая бумажка и несколько монет.

— Слышь, родной, — Пустынник достал из кармана десятитысячную бумажку. — Я у тебя две пятидесятки куплю. Уж очень нравятся…

Он кинул в шляпу десять тысяч, взамен выбрав две желто-белые монеты по пятьдесят рублей. Пожертвованные на кладбище, они являлись собственностью земли мертвых — как раз то, что требуется.

— Проклятый сатанист, — пробормотал нищий, но денежку моментально загреб в карман.

Маг, в мыслях которого уже начал созревать некий план, двинулся по тенистой дорожке, бросая взгляды на надписи на могильных плитах. Май, декабрь, август… Ага, вот и то, что надо. Гена Кимов, дата рождения — восемнадцатое сентября шестьдесят восьмого года.

Воровато оглянувшись, Пустынник черпнул с могилы горсть земли и торопливо направился к выходу.

* * *

Санкт-Петербург, Смольный, столовая, банкетный зал,

14 сентября 1995 года. 17:45

Высокие окна банкетного зала были задернуты тяжелыми парчовыми шторами, и вечерним лучам удавалось пробраться внутрь только через узкую щель между карнизом и потолком, рассеиваясь в неясном полумраке. Света в помещении никто не включал, а потому очертания собравшихся за столом людей больше угадывались, нежели различались. Все они были в деловых костюмах: галстуки, рубашки, короткие стрижки. Даже обе женщины предпочли платьям юбку и пиджак.

Откинулась прикрывающая дверь в кухню занавеска, в зал быстрым шагом вошел еще один человек. Он оказался в мантии, с обычным для магов высокого ранга капюшоном на голове. Присутствующие вскочили, словно офицеры при появлении генерала, но вошедший небрежным жестом предложил им сесть, занял место во главе стола:

— Черемуха, что хозяин?

— Спокойно, о Великий, — отозвался упитанный, совершенно лысый мужчина. — Два раза порчу на него навести пытались, один гаврик вознамерился наговором на дым его заворожить и указ о предоставлении жилья подписать. Мы ему по тому же дыму икоту навели, чтобы о более земных вещах подумал. Он уже к невропатологу побежал, на колдовство больше не рассчитывает. Гаврик наш, местный, порча тоже из города. Похоже, либо забыли про нас в Москве, либо Изекиль понял, что хозяин под хорошим присмотром, и отвязался.

— Как девочки, Илаида? — повернулся маг к одной из женщин.

— Заключили договор с Мексикой об обмене выставками. Те обещали привезти одеяния тамошних жрецов в обмен на картины из Русского, но в Мехико случилось землетрясение, и все развалилось само по себе, без нашего вмешательства.

— А просто уничтожить эту коллекцию нельзя? — Пригладил короткие вихры скуластый мужчина перед ней. — Чтобы вообще голова больше не болела.

— Тегусиам после такого разозлится насмерть, — возразила женщина, — а он опасный противник. К тому же он почти наверняка захочет приехать, разобраться на месте, и вместо десятка нарядов мы получим настоящего, сильного колдуна из рода инкских жрецов.

— Дейчер, — кивнул Великий, — хорошо, что ты здесь. Как дела с гостем?

— Нет больше нашего гостя, — развел руками скуластый. — Арестовало его Фрунзенское РУВД, а москвичи в тот же день выдернули через ФСК. Я вмешиваться не стал, чтобы зря не светиться.

— Как арестовали? — не понял Великий. — За что?

— Заявление на него написали, на кражу. Вот милиция и повязала.

— Пустынника?! Обычная милиция за кражу взяла?! — За столом возникло веселое оживление. — Как же он дался-то?

— Вместе с группой захвата шел какой-то колдун, — пожал плечами Дейчер. — Видимо, достаточно сильный. Не наш. Я Пустынника вообще трогать не собирался. Подвел бы ему пару чиновников из Смольного, чтобы о нас не знали, и Москва бы опять на десяток лет успокоилась. Я, вообще, заподозрил, что тот парень из топорников. Крутились они возле нашего гостя. Но сегодня утром святоши стукнули бедолагу у следственного отдела и отволокли к себе на Монастырку. Значит, они его тоже не знают. Получается, посторонний маг у нас завелся. Не наш и не московский. Причем достаточно сильный, раз с Пустынником справился.

— Может, случайность? — подал голос еще один мужчина, тощий, как богомол. — Оказался рядом в тот момент, когда Пустынник испугался чего-то другого?

— Исключено! — покачал головой скуластый. — Я проверял, менты специально вызывали его перед штурмом дома, чтобы колдуна не упустить. К тому же именно этот новичок опознал сегодня в выгоревшей деревяшке Око Пустынника. Простому экстрасенсу такое не по зубам.

— Ну, и кто он? Откуда взялся?

— Мы провели обряд сжигания крови и заплетания нити на след, но покровителей среди духов у него пока не нашли. Зато по следу наплели трех обиженных чародеев из мира живых и одного среди мертвых. Подробнее пока никак…

— Ох, Дейчер, — постучал пальцем по столу главный из собравшихся. — Все у тебя свечи, клубки, пыль дорожная. Тебе никогда не приходила мысль, что существуют такие вещи, как телефон и архив? Снял бы трубку, вызвал справочную да и узнал: имя, место рождения, биографию, чем на жизнь зарабатывает.

— Прости, Великий, — смутился маг. — Я сегодня выясню.

— Нет, — покачал головой главный, — выяснять будет Черемуха. Он у нас отвечает за безопасность, вот пусть и прощупает эту странную личность.

— Я сделаю, о Великий, — кивнул лысый колдун.

— Прекрасно, — поднялся из-за стола главный маг. — И я еще раз прошу всех помнить о пророчестве. У нас всего девять лет. К тому моменту, когда Изекиль подомнет под себя Россию и начнет ее уничтожать, мы должны накопить достаточно сил и подготовить меры, чтобы к началу смуты отгородиться от остальной страны и выдержать натиск Дуата. Не дадим Изекилю превратить всю святую землю в царство мертвых.

— Прости, Великий, — тихо произнес худощавый, — но я не понимаю, почему мы все время готовимся к обороне вместо того, чтобы напасть? Ведь в пророчестве упомянут всадник с севера, который может спасти мир.

— Может — еще не значит, что спасет, Бобрук, — ответил ему Дейчер. — Ты просто не представляешь, кто такой Изекиль. За попытки установить культ Нехебкау[18] его прогнал с Руси еще Словен почти четыре тысячи лет назад. Он ушел в леса Италии, к лигурам, где и заразил будущих римлян любовью к смерти. Почти тысячелетие у них не обходился без кровопролития ни один праздник и ни одно богослужение. А потом он опять попытался проникнуть на святую землю, предложив князю Владимиру установить культ Перуна с человеческими жертвоприношениями. Его тогда Муромец прогнал, получив в отместку удар рогатиной в сердце. Культ кровавый искоренили тогда, христианство вместо него насадив. И вот Изекиль снова здесь, пробрался в самую Москву. Он очень умен и очень опытен, Бобрук. Наверное, черная Инпут выбрала его в свои наместники, но он живет так долго, как не удавалось еще никому из магов, и сохранил все свои силы. Нам никогда не одолеть его. У него слишком сильная защита. Если начать войну, за него вступятся вся Европа и Америка. Мы не можем быстро убить его, поскольку для этого нужно оказаться в его свите, внутри защитной оболочки. А Изекиль подпускает к себе только тех, кого желает сам.

— Но если эта возможность упомянута в пророчестве, значит, шанс на победу все-таки есть?

— Мы не можем рисковать существованием последнего центра цивилизации ради призрачного шанса, — сухо ответил Великий. — Поэтому для начала позаботимся о себе. Все.

Он резко развернулся и ушел в сторону кухни.

* * *

Москва, Большая Академическая улица,

14 сентября 1995 года. 19:45

— Где ты бы… — начала Марина Метелкина, открывая дверь и осеклась, увидев огромный букет алых роз. — Это откуда, почему?

— Я просто подумал, что уже целую вечность не дарил тебе цветов, — пожал плечами Пустынник, протянул женщине букет, наклонился и чмокнул ее в щеку. — Да, и кстати… — Он сунул руку в карман, отмерил наугад пачку денег, вытащил и протянул ей. — Вот, ты говорила, купить что-то надо.

— А-а… Откуда? — совершенно обалдевшая супруга уставилась в россыпь десятитысячных бумажек.

— Я наконец-то запатентовал способ ультразвуковой трамбовки стали, — уверенным тоном ляпнул Пустынник, — над которым работал последний год. Оформляю документы по применению его в Европе и Америке. Они по тысяче долларов в неделю платить обещают. Завтра еще дадут. Вот возьми. Там вино, фрукты. Да, видеокассет я нашему мальчишке несколько купил. Пусть посмотрит.

Маг всучил сумку с едой Марине, вторую сунул под вешалку, а сам повернул в ванную, включил воду, ополоснул лицо.

— Подожди, — прошла следом супруга Анатолия Метелкина. — А это надолго?

— Навсегда. — Пустынник вытерся, протиснулся мимо женщины, заглянул в комнату. Там выхрастый мальчишка уже совал в видик новую кассету. Имени его вспомнить никак не удавалось, а потому двойник главы семьи решил отпрыска не отвлекать, повернулся к жене: — Небось, не ели без меня? Ну, так давайте садиться. Штопор где?

— Подожди, — никак не могла прийти в себя жена. — А за что тебе будут столько платить?

— За то, что я придумал новый способ обработки стали, — пожал плечами маг.

— И сколько?

— Вообще-то, сколько захочу, — усмехнулся Пустынник. — Ты цветы-то в вазу поставь. Или не нравятся?

— Ой, конечно, нравятся, — спохватилась женщина. — Какая прелесть! Спасибо, Толя.

Она чмокнула мага в щеку, побежала на кухню, но минутой спустя высунулась снова:

— А-а…

— Сколько угодно, — кивнул Пустынник. — Построим дачу вместо времянки, баню построим, машину поменяем, мебель, квартиру. Все, что хочешь. Можешь тратить сколько угодно, мне еще дадут.

— А я? — оглянулся от телевизора мальчишка.

— И ты, — спокойно согласился маг.

— А тебе об учебе, а не о деньгах думать нужно, — моментально отреагировала женщина. — Пойдем, Толя, я тут салат сделала и сосиски сварила. Мясо вечером пожарю, хорошо?

Неожиданно Пустынник вспомнил, где обычно в этом доме хранится штопор, — открыл бар, достал деревянную полоску с торчащей в сторону хромированной проволочной спиралью, пару хрустальных фужеров на тонкой ножке, пошел на кухню.

Розы уже возвышались в вазе, затеняя половину стола. Салат из огурцов с помидорами горкой лежал в пластиковой миске, в эмалированной кастрюльке плавали пять сосисок, на сковородке на плите дожаривалась картошка. Маг покачал головой, но укорять женщину не стал, быстро вогнал штопор в пробку бутылки, выдернул и наполнил бокалы. Поднял свой, взглянул на женщину сквозь розовый полупрозрачный напиток:

— За тебя, моя любимая, за тебя. Если бы не ты, моя хорошая, я бы не смог добиться ничего. Ты самая лучшая из всех. Ты самая красивая, самая ласковая, добрая и терпеливая. Даже не представляю, как бы я без тебя жил, родная моя.

— Я? — словно не поверила своим ушам Марина. Потом подняла глаза на розы, прикоснулась ладонью к одному из бутонов. — Какая красота. Не ждала.

— Должна была ждать, — улыбнулся Пустынник. — Ведь ты же знаешь, что я люблю тебя и ради тебя готов на все. Я обещал тебе, что в нашей жизни все будет хорошо, и теперь я смогу свое обещание выполнить.

— Какой-то ты сегодня, Толя… — покачала она головой, беря в руки бокал с вином, — не такой…

— Просто самое тяжелое у нас теперь позади, — пожал плечами маг. — Я могу больше не думать о работе и деньгах. Теперь я стану думать и помнить только о тебе.

— Правда? — Марина прикоснулась пальцем к уголку глаза, словно хотела согнать оттуда непрошеную слезу. — Ты говоришь правду?

— Конечно, любимая, — кивнул Пустынник и еще раз приподнял фужер. — За тебя.

Женщина выпила вино, положила себе сосиски, потом разложила картошку со сковородки себе и магу, стала есть, время от времени бросая неуверенные взгляды то на мужчину, то на пахнущую сладковатым нектаром охапку роз. Пустынник, прикоснувшись к вину одними губами, с интересом наблюдал за происходящими в ней переменами. Она никак не могла поверить в то, что муж любит ее, как в медовый месяц, что для них оборвалась полоса нищеты и экономии. Но ее Толик сидел напротив, не отрывая глаз, а букет стоимостью в три его зарплаты занимал чуть не половину кухни. И она начинала верить…

— Ты чего не ешь-то, Толь? — кивнула она на сосиски.

— Чего-то не лезет уже, хорошая моя, — покачал он головой. — В фирме банкет устроили в честь подписания договора. Пришлось поесть вместе со всеми. Так что не хочу.

Разумеется, Пустынник не ел. Как и все опытные маги, он знал, что долголетие и еда несовместимы. С пищей в организм попадает не только энергия, но и шлаки, яды, грязь, которые постепенно накапливаются, отравляют человека и загоняют его в могилу. И каждый посвященный, желающий вырваться из толпы смертных в касту колдунов, первым делом постигал тайну чистого питания. Его секрет прост: не принимай пищу. Поглощай только энергию. Тогда тело твое, не занимаясь переработкой чуждой плоти в свою, не поглощая ничего и ничего не выделяя, перестает изменяться. И становится вечным.

Способов получения чистой энергии много. Тибетские дикари, говорят, каким-то образом впитывают ее прямо от солнца. Правда, в этих варварских местах достигшие уровня мага мудрецы зачем-то уходят из мира в горную долину под названием Шамбала, а потому ничего толкового про них никто никогда не слышал. Русские собирают энергию со всех смертных страны — в их столице есть какие-то алтари, на которые стягивается чувство любви к Родине, а потом глава Круга распределяет ее среди своих слуг.

Западная школа никогда не стремилась выстраивать общей иерархии или уходить из мира. Здесь каждый колдун сам за себя и выкручивается как умеет. Кто-то просто походя высасывает энергию с окружающих смертных. Кто-то выдаивает отдельных смертных досуха. Выбираешь себе жертву, ловишь, потом вешаешь на дыбу где-нибудь в подвальчике в уединенном месте и начинаешь жарить ее на углях, рвать ногти, выжигать клейма, переламывать по очереди все косточки до последней. Смертный воет и мечется от боли, выплескивая из себя все, что можно, и ты сосешь его энергию, сосешь, сосешь… Пока он не превращается в мертвый бесполезный кусок мяса. В свое время Пустынник научился обходиться без еды именно на таких «коровах». Когда он переехал в Америку, там не имелось ни церкви, ни чьего-либо пригляда за местными дикарями. Безо всяких ограничений колдун и дорвавшиеся до власти переселенцы пытали детей и взрослых, сжигали целые племена и роды, травили индейцев собаками и рубили им конечности, отпуская потом на волю. Энергия умирающих смертных лилась во все стороны не просто щедрыми потоками — она хлестала целыми морями и океанами, и не ощутить ее, не научиться впитывать было просто невозможно.

Увы, толпы индейцев, казавшиеся поначалу бесконечными, неожиданно быстро стали иссякать. На американской земле появлялись все новые колонисты из старого мира, а вслед за ними — церковь, охотники на колдунов, опытные европейские бойцы. И Пустынник, однажды уже испытавший прикосновение ласковых рук Святой Инквизиции, решил более не пользоваться простыми, но слишком заметными методами. Хотя по сей день, читая где-нибудь про то, как жителей какого-нибудь селения в Белоруссии, Вьетнаме или Сербии загнали в дом и сожгли живьем, он тут же представлял себе стоящего рядом мага — то ли в форме, то ли в скромном гражданском костюме, — купающегося в выхлестывающих на него потоках живой энергии. И с тоской вспоминал беззаботные времена ковбойской юности.

* * *

— Великий бог, как ты прекрасна, — покачал он головой, глядя на жующую картошку женщину. — Как жаль, что я так много времени потратил на работу и дачу, вместо того чтобы носить тебя на руках.

— Толенька… — Она остановилась, протянула вперед руку и накрыла своей ладонью пальцы Пустынника. — Ну, почему ты не говорил мне этого раньше?

— Прости, Марина, — смущенно улыбнулся он. — Я думал, ты и сама это знаешь.

* * *

Научившись впитывать и ощущать энергию, Пустынник заметил, что некоторые из смертных буквально лучатся ею. Они вырабатывают чистейшую и живительную энергию в огромных, просто невероятных количествах. Так много, что даже не замечают, если у них забирается большая ее часть. И нужен им для этого сущий пустяк: влюбленность, признание таланта, ощущение достатка. И как только они начинают ощущать себя счастливыми — энергия бьет из них через край. Для потомка стариного дворянского рода это стало не только привычным способом питания, но и утонченным развлечением: находить молодых девиц или азартных изобретателей, непризнаных поэтов или художников и начинать потакать их мечтам, тратить деньги и время, наблюдая, как, сперва не веря в удачу, а потом все более и более набирая уверенность, преображаются смертные, как взлетают на вершину счастья… Новые люди, новые судьбы, новые идеи, как сделать их счастливыми, чтобы потом пропитываться теплом их сочной ауры.

* * *

— А надо ли тебе завтра ходить на работу, хорошая моя? — ласково поинтересовался он. — Денег у нас вроде и так хватает.

— Что ты говоришь?! — даже испугалась женщина. — Где сейчас новую работу найти? Нам, что, лишние триста тысяч не нужны?

— Зачем? — хмыкнул Пустынник. — Всех денег не заработать. А чтобы потратить то, что есть, тоже нужно немало свободного времени. Бросай эту мороку, у тебя и с домом всегда хлопот хватает.

— Ты серьезно? — уже не так решительно переспросила она.

— Конечно, — кивнул маг. — Хватит тебе все на себе волочь. Пора жить за мной, как за каменной стеной. Так ведь у людей положено?

— Толенька… — Она обогнула стол и прижалась к Пустыннику. — Ты самый-самый лучший на свете.

И маг с наслаждением втянул в себе волну чистейшей жизненной энергии.

* * *

Он отключил смертных только за полчаса до полуночи: они настолько испереживались, узнав о свалившемся богатстве, что, наверное, не заснули бы вообще, не закрой он им глаза древним римским заклятьем. Уложив размякшие тела в постели, Пустынник снял со стены прямоугольное зеркало, отнес на кухню и поставил на стол, прислонив к стене. Сверившись с часами, положил на стол кладбищенские монеты, выстроил перед зеркалом три свечи, зажег их и выключил свет.

Четверть до полуночи — часы мрака, мгновения перемены одного дня на другой, мига безвременья и пустоты. Когда еще можно заглянуть в прошлое, как не в полночь? Особенно, если тебе помогут глаза мертвых, обитателей мира теней, царства небесного,[19] хранилища бессмертных душ.

Пустынник задернул окно, сел перед столом, закрыв глаза и сосредоточиваясь, а затем вдруг вперил взгляд в темноту между отраженными в стекле огоньками.

— Ouvrez les portes, arrкtez les heures, coutez ma voix et rien except lui!

Некоторое время не происходило ничего — пока вдруг тьма зеркала не дрогнула, соединив в единое целое огни свечей в реальном мире и в отражении. Тотчас кухня наполнилась ледяным холодом, колыхнулись занавески от несуществующего ветерка.

— Ouvrez les portes, arrкtez les heures, coutez ma voix et rien except lui! — повторил заклинание колдун и перешел на язык, более понятный местным умершим: — Пятаки могильные, закройте огнем святым глаза живых, откройте глаза мертвых!

Маг схватил крайние свечи, стремительно их перевернул, с силой втыкая язычки пламени в кладбищенские монеты, выждал несколько секунд, а потом, подняв горячие монеты за прилипшие к ним свечи, наложил их на свои веки и резко качнулся вперед, как бы ныряя в зеркало и одновременно воссоздавая в себе образ потерянной в Питере кошки с нефритовыми глазами.

Поначалу вокруг была темнота. Потом он начал различать крашеные стены, линолеум пола, два заваленных папками стола и даже печатную машинку на подоконнике. В кабинете было пусто, за окном сгустилась темнота — которая вдруг прорезалась тонким огненным шнуром. Пустынник усилием воли остановил течение времени, устремился вдоль нити пламени, пока не замер перед распахнутым окном, разглядывая лицо человека в комнате. Оглянулся, внутренне расслабляясь. Окно, из которого смотрела на мир кошка из черного дерева, вспухло ослепительным шаром, выбрасывая наружу стекла, рамы, какие-то обгорающие по краям лохмотья. И где-то там, в жутком пекле, навеки исчезало таинственное Око, которое некогда обнаружил лорд Корнарвон в гробнице Тутанхамона и уже спустя два месяца утерял его во второразрядной каирской гостинице. Вместе с жизнью.

Маг снял монеты с глаз, проморгался, возвращаясь в реальный мир, потушил третью свечу и положил зеркало стеклом вниз. Отдернул занавеску, глядя на снующие по улице маленькие автомобильчики и торопящихся прохожих. Смертные. Тысячи двуногих муравьишек, воображающих себя хозяевами судьбы и не ведающих, что вовсе не живут, а всего лишь копят в норках и кладовых пищу для господ, сумевших перешагнуть на более высокую ступень развития.

— Значит, это был Испанец, — задумчиво произнес маг. — Ну, что же. Когда меня грабят Великие, приходится лишь запомнить это на будущее. Но когда в разбой влезает всякая шпана, то не наказать негодяев просто неприлично, не будь я последним из славного рода де Тахо. Око отобрали Испанец и тот молодой колдун, запах которого я не забуду до самой его смерти. Посмотрим, принесет ли им это удачу.

Глава третья

Швеция, поселок Эстергетланде (в 30 километрах к юго-западу от Линчепинга),

21 мая 1240 года. Поздняя ночь

Холодный весенний ветер врывался в узкие, но высокие окна замка и метался под потолком; заставлял языки пламени плясать на смолистых факелах, отчаянно кидался на пылающий в трех огромных каминах огонь, но не мог справиться ни с влажным теплом в широком зале замка, ни с весельем за длинным дубовым столом, за которым пировали три десятка мужчин.

— Я токмо треск различить сподобился, — с хохотом повествовал рыжебородый Дидрик из Карльскуга, широкое седалище которого занимало едва ли не половину скамьи, — а вепрь ужо под брюхо метнулся. Ну, мыслю, кишки из брюха кобылы моей сей миг посыплются. И тут копье Сверксона нашего с другой стороны — хок! Я еле ногу вздернуть успел, не то ни сапог, ни пятки бы не осталось. А Сверксон тут ратовище отпускает, и копье-то, копье — само из-под кобылы бежать кидается. Ну, я… — Дидрик торопливо обглодал последние куски мяса с могучей, как его зад, лопатки, кинул кость в сторону, где к ней моментально кинулись с десяток гончих собак, опрокинул в глотку кубок вина, вылив половину красной, как кровь, жидкости себе на бороду и кожаную рубаху, и продолжил: — Тут я уж зверя не упустил. Сулицу перевернул и под себя: хок! Вепрь заверещал, что порося молочная, ну крутиться, и меня — набок. Я, стало быть, на Хольмгера Кнутссона падаю, он на Пиггинга Длинного, Пиггинг на Олафа. Все лежат, лошади ржут, собаки лают, а посреди вепрь, к земле мною приколотый, на месте крутится и визжит. И тут славный наш Биргер спешивается, вынимает меч и со словами: «Ты бы его еще на кол посадил» — вгоняет клинок кабану прямо в гриву. Тот падает, но брыкает напоследок. Копье Сверксона вырывается и мне ратовищем в лоб! Видать, мало я богам даров приношу, еще взять хотят!

С этими словами рыжебородый наполнил кубок, наклонил его было, словно хотел вылить на плотно утоптанный пол долю обитателей небес, но в последний момент передумал:

— А вот и не получат у меня ничего! За стурмана,[20] нашего выпьем, за славного Биргера[21] сына Миннешельда!

Тонкоскулый, с короткой бородкой мужчина лет сорока, в белой сорочке тонкого полотна, поверх которой была накинута подбитая горностаем меховая жилетка, благодарно кивнул, поднял свой серебряный кубок, отпил немного терпкого красного вина, откинул голову на спинку кресла.

Да, охота нынче удалась. И не только потому, что помимо десятка оленей им удалось завалить трех кабанов и одного злого после спячки медведя, а благодаря такому вот приключению, которое надолго остается в памяти воинов и о котором много лет рассказывают по всей Швеции. Охота удалась, и он, Биргер Миннешельд, сын Магнуса Миннешельда, владелец замка Бьельбу и всех окрестных земель, сыграл в этой истории хорошую роль. Не оказался в общей свалке, не струсил, один справился со зверем, да еще и порадовал всех удачной шуткой. Да, охота удалась.

Он глотнул еще немного вина, поставил кубок на стол и тяжело поднялся. От выпитого кружилась голова и распирало живот. Хозяин замка окинул усталым взглядом зал: тут и там валялись разбросанные пирующими кости, кое-где успели нагадить обожравшиеся объедками собаки, у дверей поблескивала не успевшая впитаться лужа. Впрочем, все это ерунда. Утром слуги принесут свежей соломы, накидают поверх старой, и пол снова станет чистым и желтым. А вот живот — это действительно серьезно.

Развязывая на ходу шнурки штанов, сын Магнуса Миннешельда отошел к стене и, повернувшись спиной к залу, с огромным наслаждением помочился. А когда, подвязав портки[22] на место, снова развернулся, то едва не подпрыгнул от неожиданности: перед ним темными недвижными фигурами возвышались двое монахов.

— Кто вы? — переведя дух, требовательно спросил хозяин. — И что вы делаете в моем замке?!

— Имя мое — кардинал Гельд, — качнулся в сторону монах, что стоял позади, — а перед тобой, сын мой, кардинал Гемонд. Мы посланники Святого Престола к русскому князю новгородскому Александру.

— Тогда вы изрядно заплутали, святые отцы, — пьяно рассмеялся Биргер. — Вам надобно идти верст этак три раза по девяносто, да все на восток. Правда, там Варяжское море… Но ведь вы умеете ходить по воде?

Последнюю фразу он произнес достаточно громко, чтобы от смеха взорвался весь стол.

— Я уже видел князя, стурман, — холодно сообщил кардинал Гемонд. — Теперь я пришел к тебе.

— Наверное, мы должны упасть тебе в ноги и благодарить за счастье? — хмыкнул Биргер.

Миннешельд шагнул мимо монаха к столу, за которым расхохотались веселой шутке его друзья, но кардинал Гельд заступил ему дорогу:

— У нас есть поручение к тебе, стурман, поручение от самого Папы.

— Ко мне? — усмехнувшись, Биргер все-таки остановился: не отпихивать же священника с дороги силой? — А почему бы вам не поехать с этим поручением к тевтонцам или ливонцам? Помнится, это крестоносцы давали клятву сложить головы за вашу веру.

— И твою, стурман, — напомнил монах. — И твою.

— Ты же знаешь, сын мой, — продолжил кардинал Гемонд, глядя на то место, где пару мгновений назад стоял Биргер, — ты знаешь, что Ливонский и Тевтонский ордена милостью русского князя владимирского Ярослава поселились на русских землях, приняли их в лен от русских и принесли клятву вассальной верности правителю Ярославу и сыну его Александру. И пока еще они имеют глупость соблюдать обещание, данное язычникам. Но ты, сын мой, ты от подобных обещаний свободен.

— А еще я свободен от присяги твоему Папе, монах, будь он хоть трижды святым! — отрезал хозяин замка. — Мне ничего не нужно ни от него, ни от тебя, ни от твоего приятеля. — Стурман отпихнул-таки в сторону второго посланника и двинулся к столу.

— Ты так уверен в этом? — размеренным голосом переспросил кардинал и хлопнул в ладоши.

Мир вокруг внезапно погас — погрузился в полную темноту, бесконечный непроницаемый мрак. В первый миг сын Магнуса Миннешельда подумал, что в зале погасли факелы, и выставил руки, чтобы ни на что не наткнуться. А потом сообразил, что не видит своих рук. Не видит окон с бледным, но все-таки различимым небом над макушками сосен, не видит огня в каминах, не видит угольков на дотлевающих факелах — и взвыл от ужаса:

— Что ты сделал, монах?! Что ты сделал, проклятый?! Я ослеп, да? Я ослеп?!! — Стурман заметался из стороны в сторону и вдруг различил в нескольких шагах тощую фигуру в длинной рясе и светлое пятно под суконным капюшоном. — Я вижу! Я вижу тебя, монах! Но что ты сделал со мной? Где я?

— Ты там, где мы можем поговорить без лишних ушей, сын мой, — скривив бледные губы, сообщил кардинал.

— Сгинь, сгинь, нечистый, — торопливо перекрестился хозяин замка, мгновенно вспомнив, что все-таки принимал христианскую веру. — Сгинь, именем Господа нашего Иисуса Христа, Пресвятой Богоматери и святой Маргариты, покровительницы странников. Кто ты такой, откуда ты взялся, нечистый дух, соблазнитель рода человеческого?..

— Кто я? — Откинул капюшон монах. — Ты можешь звать меня Изекиль, можешь звать меня «ваше преосвященство» или просто «святой отец». Меня не интересуют имена. Меня интересует только реальность. А в ней, в реальности, в том бренном мире, который ждет нашего возвращения, ты сказал, что тебе ничего от меня не нужно.

Стурман молча перекрестился, торопливо вытянул из-под рубахи ладанку с мощами святой Маргариты, несколько раз поцеловал.

— Ты ошибаешься, сын мой, — продолжил священник, презрительно наблюдая за его стараниями. — Кое-что тебе от меня все-таки надо. Ведь ты еще крепок и силен, ты достаточно знатен, тебя уважают многие воины этих холодных северных земель. Однако ты всего лишь стурман. Если же ты выполнишь мое пожелание, стурман Биргер, сын Миннешельда, я сделаю тебя королем.

— Ты лжешь, монах! — расправил плечи хозяин Бьельбу. — Как ты сможешь сделать меня королем? Кто ты такой, чтобы решать судьбы народов и их правителей?

— Меня зовут Изекиль, — повторил кардинал. — И если ты сомневаешься в моих способностях… Может быть, оставить тебя здесь одного?

— Ты колдун! — судорожно сглотнул стурман, на этот раз испугавшись по-настоящему. — Я сразу учуял, ты колдун, настоящий колдун.

— Ты можешь звать меня как хочешь, смертный. — Монах накинул капюшон. — Скажи одно: ты готов стать королем или мне поискать другого слугу?

— Воистину искуситель, — снова перекрестился стурман, — во имя Отца, и Сына, и Святого духа…

— Ты отказываешься? — кардинал поднял руки, готовясь хлопнуть в ладоши.

— Постой!!!

В душе сын Магнуса Миннешельда понимал, что идет на сделку с Дьяволом, но… Но разве у него появится другой подобный шанс? Король… Король Швеции. Основатель новой династии.

— Что ты хочешь за это, монах? Тебе нужна моя душа?

— Если бы мне понадобилась твоя душа, смертный, — скривился Изекиль, — я взял бы ее и без твоего согласия. Нет, стурман. Я хочу, чтобы ты захватил земли Невской губы и все острова этой реки.

— Зачем они тебе, колдун? — От изумления Биргер забыл про свои страхи. — Там же, окромя болот, и нет ничего? Две деревни, пять лодок, одна курица. Нева глубока, да залив перед ней мелок. Более двух саженей нигде не найти.[23] Новгородцы свои ладьи в обход, по Северному морю гоняют, ганзейцы когги в Пернаве[24] и Ругодиве[25] разгружают. Окромя ушкуев мелких да лодок рыбацких, никто там и не проплывет.

— Они нужны мне, смертный.

— Зачем?

На этот раз Изекиль надолго задумался с ответом, вперившись в человека немигающим взглядом. И наконец решился:

— Я открою тебе великую тайну, смертный. Тайну, о которой знают только избранные и из которой лишь я смог извлечь пользу. Ты должен знать, что все страны, все государства, империи, королевства, республики — все они подобны людям. У них есть своя печень, которая избавляет их тело от всякой заразы с помощью палача и эшафота, есть свой желудок, который переваривает любую добычу или пищу в золотые мешки ростовщиков, амбары торговцев, подвалы ремесленников. Есть свой жирок на голодные дни за толстыми стенами королевской казны. У них есть сердце. Правда, не у всех. Те королевства, у кого есть сердца, живут долго, очень долго и становятся сильными, могучими державами. Такими сердцами был Карфаген, Вавилон, Булгар. И когда враг поражал эти сердца, страны умирали навеки. Сердца умеют стареть. Постарел Рим — и сгинула непобедимая империя. Стареет Византия — и вскоре исчезнет и эта могучая страна. Стареет Киев. Государства умеют рождаться, и если у них есть сердце, они могут жить долго. Таково королевство франков, у которых забилось сердце в Паризии,[26] таково королевство норманнов, возродившееся вокруг Лондиниума.[27] Если у новой страны не нашлось сердца, то она обречена и скоро умрет, бесследно растворившись в веках. Сердце так и не забилось ни в Ганзейском союзе, ни в Священной Римской империи.[28] И в твоей стране нет этого сердца, смертный. Поэтому она обречена. Она или рассыплется на племена, либо станет частью более сильного соседа. Впрочем, это неважно. Страны рождаются, стареют и умирают. Но только одна держава вот уже тридцать веков не желает исчезать с лица земли. Ты знаешь, почему? Потому что у страны славян есть два сердца. Одно появляется где-то там, на юге, а второе постоянно бьется здесь, у Невской губы. Я чувствую льющуюся из него силу на самых дальних краях обитаемого мира, я вижу, как оно питает наложившее на него свою лапу племя. Но русские дики и невежественны, стурман. Они даже не подозревают, каким сокровищем овладели по недомыслию Создателя. И сейчас, когда Киев, их нынешнее сердце, дряхлеет с каждым годом — настала пора отобрать у них этот дар. Слушай меня внимательно, Биргер, сын Магнуса Миннешельда. Тот, кто будет владеть островами Невы, станет самым могущественным из всех правителей обитаемого мира. Сердце, что скрыто там, вечно — а потому и основанная им империя окажется вечной, пока существует небо, море и солнце. Твои дети станут править вечно, смертный, им покорятся все племена и народы, а несчастная Русь сгинет во тьме веков, едва рассыплются от ветхости стены дряхлого Киева.

— Я стану величайшим из королей? — пока еще с сомнением уточнил стурман.

— Да, смертный, — кивнул Изекиль, — ты станешь величайшим из всех.

— Если правителем стану я, — вкрадчиво поинтересовался Биргер, — то зачем все это нужно тебе?

— Ты назначишь меня своим главным епископом, жрецом, волхвом или кем-то еще, какая вера тебе понравится больше, — сообщил кардинал. — Я хочу обитать в алтаре, поставленном прямо над сердцем твоей будущей империи, хочу, чтобы только через меня шли его силы и чтобы только через меня посылали молитвы своим богам все подданные твоей страны. Мне — души, тебе — слава, злато и власть. Такое разделение добычи тебя устроит, смертный?

— Значит, ты все-таки пришел за душами, монах… — сделал вывод стурман.

— Да, я пришел за душами, — не стал отпираться Изекиль. — Так ты согласен покорить для нас эти земли?

Биргер медлил, продолжая сомневаться в услышанном. Вот так просто получить власть над Швецией? Да что там Швеция — над всем миром! Это казалось слишком невероятным. Нет ли здесь обмана, хитрой дьявольской увертки? Хотя, с другой стороны, как сможет колдун обмануть его, если вся воинская сила окажется в его руках, руках сына Магнуса Миннешельда? Если только он сможет назначить посланника Святого престола своим духовником и епископом своего королевства? Да и вообще — чем он рискует? Нева — дикие безлюдные болота, несколько рыбацких стоянок, десяток островов, сотня протоков. Ни укреплений ничьих не стоит, ни дозоров ратных. Приплыть с дружиной, с друзьями, поставить шатер, назвать землю своей. Там и воспротивиться его слову некому! А там уже ясно станет, лжет колдун папский али правду речет. Риска никакого, а удача может статься великой невероятно…

— Так ты согласен, смертный? — повторил свой вопрос Изекиль.

— Да!

— О чем ты, стурман? — услышал Биргер голос рыжебородого Дидрика и понял, что вновь находится в зале, возле пиршественного стола.

Твердым шагом дошел он до своего кресла, наполнил кубок и поднял его над головой:

— Задумал я, братья мои, погулять, повеселиться по морю Варяжскому, по реке Неве. Удаль показать, меч солнцу яркому подставить, с новгородцами за обиды прошлые расквитаться, за Сигтуну[29] спаленную, за спесь великую, и во славу предков наших! Пойдете ли вы со мной на земли языческие, братья мои?

— Пойдем! — как один рванули мечи из ножен разгоряченные пиром воины. — Веди нас, стурман, веди! На язычников, на Новгород! Слава стурману Биргеру, слава!

* * *

Санкт-Петербург, улица Рубинштейна,

17 сентября 1995 года. 17:35

Алексей Дикулин притормозил перед антикварным магазином, повернул направо сразу за рубиновой «Тойотой», перескочил поребрик, остановился рядом с витриной, заглушил мотоцикл и прислонил его к стене. Снял шлем, пригладил волосы, сунул руку во внутренний карман и уже в который раз убедился: билеты на месте.

— Ну, была не была, — решительно встряхнулся он. — Интересно только, зачем Лена просила меня так рано приехать? Может, хочет сказать, что это все-таки шутка?

То, что богатая дама и в самом деле откликнулась на его предложение пойти в театр, Лешу несколько удивило: мало ли чего наговорит человек после того, как ему пришлось встречать другого после пыточного подвала и отмывать ему раны? Одно дело — ляпнуть под настроение, и совсем другое — отвечать за свои слова уже в спокойном расположении духа. Но раз молодая антикварщица шла в своих поступках до конца, Дикулин тоже отступать не собирался.

Заперев руль на замок, он отстегнул с багажника запасной шлем, свой накинул на плечо и быстро сбежал по ступенькам.

— Ты уже? — Находившаяся в зале хозяйка несколько удивленно посмотрела на свои наручные часы, потом, словно не веря глазам, перевела взгляд на большие напольные, стоящие в углу, потом на электрические, что висели у потолка над входом, и покачала головой. — И ведь правда, уже половина. Ты точен. Это я никак ничего не успеваю. У меня еще один клиент никак не появляется. И еще на аукцион на Гороховую планировала заскочить.

— Так ведь время есть, — пожал плечами Алексей. — Или вы хотите сказать, что передумали?

— Ну вот, — хмыкнула девушка. — Стоит чуть пожаловаться, так сразу на «вы» начинают обращаться. Нет, раз договорились, значит договорились. Аукционы все равно все не обежишь, а если клиент заявится, ты сделаешь вид, что покупаешь инкрустированного малахитом слоника от Фаберже. Пусть знает, что за опоздание можно легко поплатиться хорошей вещью. Идем.

Она взяла гостя за руку, отвела к себе в кабинет.

— Сто лет не была в театре. Как я выгляжу? — Женщина крутанулась вокруг себя.

На этот раз на ней было длинное переливчатое платье в цвет волос, с длинным, почти до поясницы, разрезом на спине. Собранные на затылке волосы украшала заколка с тремя крупными изумрудами; зеленые камушки поблескивали также и в ушах, и на шее, перемежаясь с бесцветными бриллиантами ожерелья; на груди сидела золотая стрекоза с драгоценными глазами.

— Ты будешь самой потрясающей дамой во всем театре, — искренне признал Дикулин.

— Само собой, — скромно кивнула антикварщица. — Пойдем.

— Куда? — удивился молодой человек. — Ведь еще рано. Тут ехать три минуты.

— Я хочу заскочить с тобой к одной моей подружке, — безапелляционно сообщила Лена, забирая со стола сумочку. — Пойдем.

* * *

Ее подругой оказалась тоже хозяйка магазина — только уже готовой одежды. Там же, на улице Рубинштейна, только несколькими домами дальше.

— Вот, — обнявшись с блеклой дамой лет сорока, посторонилась девушка, — это Алексей.

— А что, неплохо, неплохо, — согласилась дама. — В смысле, телосложение нормальное, никаких сложностей.

— Да, я знаю, — обошла стол хозяйки Елена, оказавшись с женщиной по одну сторону, как бы вдвоем против него одного. — Кстати, Леша, а на чем мы поедем в театр?

— Я думаю… — запнулся Дикулин, внезапно понимая, что на мотоцикле, с которым он успел буквально сжиться, женщину в вечернем платье не повезешь. — Возьмем такси.

— Леш, — покачала головой Лена, — неужели ты считаешь, что мне стоит ездить в таком виде на общественном транспорте? В этих замызганных салонах, в которых сидел неизвестно кто и где невозможно ни вещь на сиденье положить, ни уронить чего-либо. Нет, ехать нужно на своей машине, так спокойнее. Я вот все думала, что у меня нет ни одного модного костюма, в котором прилично сесть на мотоцикл и посетить знакомых. Но ведь вот какое дело… Согласись, идти в театр в спортивном костюме как-то нехорошо. А если мы пойдем туда вместе, но настолько по-разному одетыми, это окажется еще хуже. Вот я и предлагаю: а что, если для начала купить не костюм для мотоцикла мне, а одежду для «Тойоты» тебе?

— Нет, — мотнул головой Алексей. — У меня хватает одежды. Да и денег я с собой не взял.

Мысленно он отметил, что даже имея деньги — ни за что не сунулся бы в такой дорогой бутик.

— Ничего, заплатить можно и потом, — пожала плечами девушка. — Ведь так, Алина?

— Нет, — категорически заявил Дикулин. Становиться альфонсом он не собирался ни в каком виде.

— Что ты на него насела, Аленушка? — укоризненно покачала головой хозяйка. — Может, он с тобой встречаться больше не собирается. Зачем ему тогда одеваться в стиле твоей машины? Ну, не нравишься ты ему, это бывает. Сходишь разик и так.

— Это неправда, — ответил Леша, чувствуя, как лицо наливается краской.

— Кстати, — спохватилась девушка. — Ты ничего не перепутал? Если «Смерть Тарелкина» — это опера, то почему она идет в БДТ?

— Нет, не перепутал, — покачал головой Дикулин. — Потому и купил билеты, что странным показалось. В БДТ плохих спектаклей не бывает.

— И ты действительно хочешь, чтобы я пошла туда вместе с тобой?

— Хочу.

— Тогда почему упрямишься? — Девушка вышла из-за стола к нему. — Правда, я очень давно не была в театре. Мне хотелось бы выглядеть действительно хорошо. И чтобы ты, Алеша, был рядом со мной. И чтобы ты был одет в том же стиле. Сделай это для меня, пожалуйста. — Лена взяла его за руку. — Говорят, мужчины должны идти ради женщин на жертвы. Пожалуйста, сделай для меня этот маленький подвиг, разреши выбрать для тебя костюм. Если я тебе действительно не безразлична, докажи.

«А ведь на деньги разводят, — внезапно сообразил Алексей. — Выберет мне „прикид“ тыщ на двадцать, потом всю жизнь расплачиваться за муру итальянскую придется».

Но, ощутив прикосновение Лены к своей руке, встретив ее умоляющий взгляд, он махнул рукой:

— Ладно, выбирай.

* * *

Москва. Тверская улица,

17 сентября 1995 года. 20:35

Мелкий моросящий дождик висел в воздухе туманной пеленой. Мертвенно-желтый свет фонарей отражался от множества луж, расплывался по мокрому асфальту, дрожал в капельках дождя, придавая улице оттенок нереальности. Однако жизнь на ней била ключом: прогуливались в одиночку или сбивались в кучки девушки, несмотря на прохладу одетые в короткие юбчонки и куцые курточки. Не спеша прокатывающиеся машины притормаживали рядом с ними, и то одна, то другая девушка ныряла в темноту салона, чтобы тут же умчаться куда-то в неизвестность.

Влажная, а потому кажущаяся особо яркой, вишневая «восьмерка» притормозила возле парочки девиц с пышными рыжими волосами, опустилось правое стекло.

— Сколько? — наклонился к окну круглолицый, коротко стриженный мужчина лет тридцати.

— Что, паря, ласки захотелось? — Подошла к машине одна из девиц.

Водитель окинул ее оценивающим взглядом, кивнул:

— Сколько за ночь?

— Ты не горячишься, парниша? — наклонилась девица к самому окну. — Мы ведь не газировкой торгуем.

Мужчина расстегнул карман рубашки, извлек пачку стодолларовых купюр и сыпанул их на пассажирское сиденье:

— Хата есть?

— Так тебе еще и перекантоваться негде? Могу устроить, как в люксе. Ты в курсе, сколько люкс в «Москве» за ночь стоит?

Водитель сгреб деньги в выемку перед рычагом переключения передач и открыл пассажирскую дверцу.

— Ладно, подруга, я рванула, — оглянулась на напарницу девица. — Или парниша хочет повеселиться по-крупному?

— Одной мне хватит вполне, — покачал головой водитель, — я не жадный.

— Это хорошо, что не жадный, — обрадовалась девица, усаживаясь рядом. — Люблю щедрых мужчин.

— Не обижу. — Пустынник вывернул руль влево, вдавил педаль газа. — Значит, звать тебя сегодня будут Роксаланой, понятно? Мы немного побалуемся, почудим. Если понравишься, вся эта зелень твоя.

— Роксалана так Роксалана, — согласилась девица, оценив количество «стольников», смятых в выемке перед рычагом. — Роксалана — это значит Рокси?

— Не Рокси, а Роксалана, — хмуро поправил Пустынник. — Где твоя квартира?

— Налево на следующем светофоре, — недовольно откинулась на спинку кресла девица. — Там еще пара кварталов, и на месте.

* * *

Работала Роксалана в однокомнатной квартире, размещавшейся на третьем этаже кирпичного девятиэтажного дома. Большую часть комнаты занимала огромная кровать, размером с автогараж средних размеров, скромно прикрытая белым байковым одеялом. Окна закрывала плотная тяжелая штора, люстру заменяли четыре бра, развешанные над постелью, и торшер в противоположном углу.

— Наверно, ты устал, парниша. — Едва прикрыв за собой дверь и торопливо скинув туфли, девица упала на постель, вытянула вперед руки, немного поизвивалась, перевернулась на живот, приподняла туго обтянутую джинсовой тканью попочку, завиляла ею.

— Кухня у тебя тут есть? — опустил сумку на пол Пустынник.

— Что?! — извернувшись, оглянулась на него девица.

— Кухня. Плита, сковородка, спички, — уточнил маг.

— А зачем?

— Вот, — он достал из сумки полиэтиленовый пакет с эскалопами. — Пожарь это. Лучше с красным вином.

— Я тебе что, кухарка?

— Роксалана, — удивленно приподнял брови последний из рода Тахо, — кто здесь платит деньги? Я взял тебя на всю ночь, чтобы ты исполняла мои причуды. Так что иди и работай.

— Блин, совсем народ охренел, — слезла с постели девица. — Скоро пол мыть заставят.

Она ушла из комнаты, и вскоре Пустынник услышал характерный треск падающего на раскаленное железо мяса. Маг посмотрел на часы, отошел к окну, отодвинул занавеску, взглянул на небо. Потом вернулся к постели, бухнулся на нее и вытянулся во весь рост.

Прошло около получаса, прежде чем в комнату с глубокой тарелкой в руках вошла хозяйка:

— Вот, пожарила. Теперь что?

— Теперь ешь.

— Как «ешь»?

— Ешь-ешь, — кивнул Пустынник. — Меня это возбуждает.

— Может, мне тогда раздеться?

— Успеется, — махнул рукой маг. — Пока просто ешь.

Роксалана недоуменно покачала головой, но вслух ничего не сказала — уселась на стул возле торшера и принялась жевать. Ела она руками. Видимо, считала, что так эротичнее. Когда мясо кончилось и девица облегченно поставила пустую тарелку на пол, Пустынник снова сверился с часами:

— Теперь давай подождем двадцать минут.

— Слыхала я про проблемы с эрекцией, — не удержалась от саркастического замечания Роксалана, — но чтобы до такой степени!

Пустынник скривился, вытащил из нагрудного кармана еще сто долларов и протянул ей:

— На, чтобы вдохновение не иссякло.

— Сотню «дохлых президентов» за целую тарелку горелой свинины?

— Это уж как сама приготовила, — расплылся в улыбке маг. — А ты думала, я тебе доверю для себя стряпать?

— Надеюсь, ты хотя бы возбудился?

— Еще как! — Пустынник сверился с часами. — Раздевайся.

— Сейчас, музыку включу.

— Не надо, — покачал головой маг. — Просто разденься.

Роксалана встала и, покачиваясь и водя бедрами, начала неторопливо раздеваться. Однако даже эти ее старания угодить клиенту пропали даром: Пустынник отвернулся, порылся в своей сумке, достал коробку со школьными мелками, открыл.

— О, — встрепенулась Роксалана, — будем играть в учительницу и ученика?

— Будем, — кивнул Пустынник, кладя рядом с мелом отвертку. — С тобой было приятно поиграть…

Он выпрямился, стиснул ей грудь, потом сунул ладонь между ног. Девица с преувеличенной страстью застонала, закрыла глаза, закинула голову. Маг погладил ей живот, отмерил две фаланги от пупка вправо, подхватил с пола отвертку и нанес резкий короткий удар.

Роксалана только охнула, складываясь пополам, но сильная рука перехватила ее за горло, в то время как вторая вывернула за спину локоть. Хватка была жесткой и умелой — девушку выгнули до боли в пояснице, наклонили вперед и держали в этой неудобной позе, пока вязкая струйка из раны падала на мел, постепенно заполняя коробку. А потом грубо отпихнули в сторону.

— Ах ты, урод, — выдохнула она, обретя способность говорить. — Ах ты, тварь. Ах ты, сволочь.

Роксалана прижала руку к ране, отняла, с ужасом посмотрела на окровавленную ладонь.

— Ублюдок! Ну, я сейчас… — Она кинулась в прихожую, но Пустынник, склонившийся над мелками, резко ткнул в ее сторону указательным пальцем, и девица споткнулась, ударилась в косяк, отлетела на постель. На левом боку, чуть ниже ребер, начал багроветь обширный ожог.

Маг подошел к ней, наклонился, почти коснувшись ее губ губами, но в последний момент остановился:

— А нужна ли мне эта никчемная душа? Чего в ней может быть интересного? Пожалуй, главное — чтобы она другим не досталась.

Пустынник выпрямился, огляделся по сторонам. Потом сходил на кухню, вернулся с полиэтиленовым пакетом из-под мяса, надел Роксалане на голову и стянул вокруг шеи.

Девица неожиданно очнулась, заметалась — но маг обнял ее крепко, как пылкий любовник, прижал к себе, не давая сорвать пакет, и уже спустя пару минут хозяйка квартиры обмякла.

Пустынник побаюкал ее еще немного, потом осторожно положил у стены, развернулся и рывком поднял постель, поставив ее набок, ногой разметал в стороны пыль, опустился на колени.

— Мел, пропитанный желчью, вытекшей на нечистое животное, — негромко пробормотал он, очерчивая на полу желтоватый круг.

За кругом он начертал пентаграмму, вписав в каждый из ее углов по древнему иероглифу, истинный смысл которых уже давно затерялся в веках, в центр пентаграммы поставил стакан с водой, насыпал вокруг могильную землю. Затем прошел по комнате — снял со стены зеркало, вынес на кухню. Обшарил карманы мертвой проститутки, обнаружил крохотное зеркальце и тоже выкинул из комнаты. Сорвал с нее серьги, цепочку, дешевые кольца — тоже выкинул прочь. Разделся сам, оставив всю одежду за порогом.

Магические книги утверждают, что ожившие мертвецы не выносят зеркал и железа, но Пустынник за пять веков успел набраться опыта и знал: покойники непредсказуемы. Их может привести в ярость любой предмет и всякая живая плоть. Поэтому, совершая обряд, лучше не иметь на себе вообще ничего. И крайне желательно — не быть смертным.

Он приоткрыл занавеску, выглянул наружу. Там по-прежнему моросил дождь, небо плотно закрывали тучи. Однако маг чувствовал — пора. Ночь проложила границу между днями и открывает врата новой дате. Восемнадцатое сентября. Если могильный камень не врет — то это дата рождения некоего Геннадия Кимова. День, когда линии его судьбы сходились в одну точку, когда глаза его впервые увидели свет — а потому в этот день он должен легче всего откликаться на зов.

Пустынник достал церковные свечи, расставил их по углам пентаграммы, зажег, сам отступил в круг:

— Ouvrez doret vivant et mort! Au Nom des dieux passe et futur j’ordonne! — начал он ритуальное заклинание, после чего перешел на язык мертвеца: — Вызываю и выкликаю из могилы земной, из доски гробовой, из жизни вечной, предтечной. От пелен савана, от гвоздей крышки гробовой, от цветов в гробу, от венка на лбу, от монет откупных, от червей земляных, от иконы на груди, от последнего пути. Прочь с глаз пятаки, руки из темноты, ноги шелохни по моему выкрику, по моему вызову. К кругу зазываю, с погоста приглашаю. Иди ко мне, раб Божий Геннадий! Домовина без окон, дверей, отпусти спящего вдали от людей. Сюда, сюда, я жду тебя! Отпусти его, сила сна, хоть на час, хоть на полчаса…

Огни на свечах заплясали, послышалось поскрипывание половиц, по спине потянуло холодком. Бухнула дверь — раз, другой. Жалобно тренькнул звонок. Однако Пустынник знал: если он хочет получить действительно умелого воина, то помогать нельзя. Мертвец обязан сам проникнуть сквозь стены и двери, преодолеть любые запоры, влекомый неодолимым призывом.

— Ouvrez doret vivant et mort! Au Nom des dieux passe et futur j’ordonne… — начал он повторять заклинание с самого начала.

Дверь загрохотала с новой силой, зазвенели стекла за занавесками, содрогнулись стены. Послышался тихий злобный вой, словно в центр русской столицы проникла целая стая голодных таежных волков. И лишь когда Пустынник начал читать заклятие в третий раз — комната внезапно заполнилась влажным гнилостным запахом, вой сменился полной тишиной, а за спиной мага послышались тяжелые шаги.

Мертвец остановился совсем рядом, качнулся в одну сторону, в другую. Остывающая девка ему показалась неинтересна, колдуна в круге он и вовсе не ощущал. Зато он почувствовал свое, родное — могильную землю, которая мнилась ему символом покоя. Он сделал шаг, еще — и очутился в центре пентаграммы. Скакнули в высоту языки пламени, упал стакан, растеклась в стороны вода. Мертвец шарахнулся в сторону — но границы магического рисунка, подобно стенам, удержали его внутри. Ловушка захлопнулась.

— Долго ты добирался, — покачал головой Пустынник, выходя из круга и останавливаясь перед порождением смерти. — Долго…

Мертвец молчал. Выглядел он еще вполне крепким: гниль успела сожрать только глаза, куски мяса с плеч и на левой ноге, разъела одежду. Впрочем, такие существа все едино черпают свою силу не из плеч, а из неведомой энергии вечного Дуата. Никаких корней через тело не прорастало, никаких слизней и червей видно не было. Это хорошо: примесь живой энергетики только вредит, когда используется сила мертвая.

— Имя! — потребовал Пустынник.

Мертвец промолчал, и маг потребовал снова:

— Имя!!!

Повинуясь взмаху руки, подпрыгнули на высоту полуметра языки пламени, и мертвец замычал от муки.

— Имя?

— Геннадий…

— Ты лжешь! — рявкнул Пустынник, вглядываясь в черные глазницы. — Имя твое: Альварадо Педро, но ты привык отзываться на прозвище Испанец. Имя твое — Альварадо Педро. Иди и принеси его мне!

Маг снова взмахнул рукою, заставляя разгореться сильнее церковные свечи. Не для того, чтобы послать мертвеца за чужой душой — мертвые и так с трудом переносят существование в этом мире без своей, отлетевшей, души и всеми силами стремятся завладеть чужими. Он хотел, чтобы вырванное из замогильного мира существо считало себя Испанцем и охотилось именно на него. И чтобы оно вернулось.

— Ты мой раб, Альварадо Педро, — произнес он, не обращая внимания на жалобный вой пленника. — Я вызвал и создал тебя, я владею твоим телом и твоей болью, твоим прошлым и будущим. Ты мой раб во всех мирах и жизнях, ты понял? Отвечай!

— Я… твой… раб… — выдавил из себя мертвец.

— Помни об этом, — опустил руку Пустынник, и пламя свечей осело.

Маг огляделся, тряхнул рукой в сторону своей опустевшей сумки — она коротко полыхнула и осела пеплом, — после чего вышел из квартиры, захлопнув дверь. Мертвец топтался в центре пентаграммы еще минут двадцать — пока свечи окончательно не догорели, и только после этого покинул комнату, с полной невозмутимостью к всему земному пройдя сквозь стену рядом с окном. Бездыханная Роксалана осталась одна, с ужасом смотря сквозь тонкую пленку полиэтиленового пакета и сжимая в кулаке несколько вырванных из блокнота листочков в клеточку, на каждом из которых было небрежно написано: «енот».

* * *

Санкт-Петербург, улица Рубинштейна,

17 сентября 1995 года. 23:20

Алексей остановил «Тойоту» у магазина Лены, заглушил двигатель, с завистью покачал головой:

— Какая великолепная машина!

— Нет, — поправила его девушка, — какой прекрасный спектакль. Спасибо, Леша. Если бы не ты, я бы, наверное, уже никогда в жизни в театр не попала.

— Почему же так печально?

— Ну, — пожала она плечами, — сам обычно о спектаклях не думаешь. Думаешь о работе. И встречаешься с теми, кто только о ней и думает… Да… Да, я просила Алину отправить твою одежду сюда. Хотела бы пригласить тебя домой на чашечку кофе, но видишь, твой мотоцикл здесь.

— Ах да, — вспомнил Алексей о суровой прозе жизни. — Сколько с меня за костюм?

— Не знаю, — пожала плечами девушка. — Алина счет или потом пришлет, или к тебе в одежду сунула. А ты что, хочешь забрать его прямо сейчас?

— Не знаю, — эхом отозвался Дикулин. — Вроде я его купил.

— Да, я помню, — согласилась Лена. — Только подумала, что, если ты станешь приезжать за мной на одном транспорте, а вместе мы станем отправляться на другом, было бы хорошо, чтобы у меня лежало что-то, во что тебе можно было бы переодеться. Хотя, конечно, можешь забрать его прямо сейчас.

— Нет! — моментально отреагировал Алексей. — Пусть будет!

Лена весело рассмеялась, и Леша, поняв, что настал подходящий момент, наклонился и поцеловал ее в губы. Девушка ответила — хотя и не с такой страстностью, как он надеялся.

— Мы на улице, Леша, — тихо предупредила она. — Здесь не нужно…

— А где нужно? — чуть отстранился он.

— Найдем… место… А теперь тебе нужно переодеться, пока к магазину наряд не подъехал. Сигнализацию я сниму, но в позднее время они все равно приглядывают. Не повезло.

Уже через десять минут Дикулин помахал вслед отъезжающей «Тойоте» и завел своего верного «Ижака». Все происходящее казалось ему все более и более странным. Богатая и ослепительно красивая девчонка сама добивается его внимания, покупает одежду, намекает на желательность дальнейших отношений. Неужели и вправду влюбилась? То, что это не развод на деньги, теперь стало совершенно понятно — и хорошо, что он не позволил себе подобного намека в магазине. Странно… Или, может быть, она действительно рафинированна до такой степени, что готова переплачивать из своего кармана, лишь бы кавалер не выбивался из стиля ее гардероба? Да-а, тогда с ней придется тяжело… И тем не менее, Леша совершенно не собирался отказываться от такой удачи, раз уж она сама плыла к нему в руки.

— Подарок судьбы, — пробормотал он и дал полный газ, спрыгивая с тротуара на мостовую.

* * *

Москва, Большая Академическая улица,

17 сентября 1995 года. 23:45

— Подарок судьбы, — прошептал Пустынник в самое ухо женщине, надевая ей на шею широкое бриллиантовое колье.

— Что это?! — ахнула Марина, открыв глаза и увидев свое отражение.

— Самое красивое колье из ювелирных магазинов Москвы самой прекрасной женщине этого города. — Маг сжал ее плечи, прижимая к себе. — Ты самая лучшая женщина, которая только существует на этой земле. И я невероятно счастлив, что встретил тебя, что ты согласилась стать моею. Теперь ты будешь купаться в золоте и драгоценностях, я стану носить тебя на руках, я преподнесу тебе все, что только может подарить тебе этот мир…

— Толенька, счастье мое… — Она извернулась, подняла к нему лицо, обхватила за шею. — Неужели это ты? Какой ты…

Пустынник удовлетворенно отметил, что перед ним была уже не серая мышка, которую он увидел на кухне в свой первый вечер, а настоящая женщина. Глаза смертной пылали, щеки порозовели, губы дышали жаром. Купаясь в хлещущей из своей временной жены энергии, маг наклонился, закрывая губами Марине рот, скользнул языком внутрь, ощутив встречное прикосновение ее языка, прижал женщину к себе, медленно провел ладонью ей по спине, нашел поясок, нащупал на нем узел, потянул кончик махровой ленты, распуская его. Перехватил пальцами ворот, развел и отпустил, позволяя халату соскользнуть, обнажая тяжело дышащую добычу, опять повернул лицом к зеркалу, прошептал в самое ухо:

— Ты посмотри, как это красиво…

Обнаженная женщина, на ключицах которой пускали синие отблески десятки бриллиантов, улыбнулась, закрыла глаза, откинув голову назад, отдаваясь ласкам ставшего невероятно страстным мужа. А тот целовал ее плечи, гладил бедра, осторожно касался подушечками пальцев напряженных сосков.

Пустынник, продолжая левой рукой наглаживать ее грудь, правой скользнул вниз, проник сквозь густые кудряшки, мягко нажал пальцем. Смертная застонала, несколько раз резко дернула бедрами, вцепилась ему в волосы.

— Пойдем, — попросила она.

— Я хочу видеть, — изобразил еще более тяжелое дыхание маг. — Я хочу тебя видеть, счастье мое, моя любимая. Ты так красива, ты прекрасна, как сама жизнь…

— Пойдем… — Женщина уже не просила, она умоляла.

— Мариночка моя, ненаглядная моя, желанная… — продолжал нашептывать Пустынник, ускоряя движения пальца, погруженного в горячую влажную тесноту. Он понимал, что момент энергетического импульса совсем близок и сбиваться с ритма нельзя. Еще несколько секунд — и ему останется лишь придать импульсу форму, превратить его не в бесполезно потраченную силу, а в выстрел, который потрясет всю планету. — Мое чудо, моя сказка, моя Мариночка…

— А-а-а!!! — Сладострастный экстаз смертной взорвался с мощностью, способной снести весь город — захоти кто-нибудь из магов так пошутить. Но Пустыннику было не до веселья. В его распоряжении имелось всего лишь несколько мгновений, пока он, оседлав, словно мальчишка орловского рысака, мощнейший энергопоток, не признающий времени, расстояний и границ, мог использовать его силу в своих интересах. Всего несколько мгновений — но он успел услышать чей-то вызов и ответить на него, отправив в открытые души столь ненавистный запах, взломав с помощью подаренной силы слабые перегородки чужого разума и желаний.

— А-а-а… — Тело Марины обмякло. Вяло пытаясь уцепиться за мужа, она сползала на пол, но Пустынник успел подхватить женщину. Маг легко поднял ее, отнес на постель, уложил, прикрыв одеялом:

— Спи, моя хорошая, отдыхай, — наклонился и поцеловал смертную. — Спи, родная.

Черт возьми, в эту минуту Пустынник действительно почти любил ее!

* * *

Иркутск, Первомайская улица,

18 сентября 1995 года. 00:20

— Давайте, девочки, по чуть-чуть, и начнем, — предложила хозяйка. Ее явные пятьдесят лет неумолимо пробивались в мелких морщинках — их не могла скрыть даже яркая косметика, — в редких волосах, пусть и перекрашенных в огненно-рыжий цвет, в плоской груди — пусть и спрятанной под спортивный костюм.

— Почему все время девочки? — возмутился толстяк в костюме-тройке, грудь которого перечерчивала золотая цепочка, идущая к жилетному карману.

— Да ладно вам, Сергей Салохович, — укорила курчавая остроносая женщина в длинном свитере крупной вязки. — Можно подумать, вас просят выйти за дверь.

— Но, Инга Алексеевна, согласитесь, — пригладил седые волосы толстяк, — я отнюдь не «девочка», я кавалер.

— В таком случае поухаживайте за дамами. — Хозяйка, успевшая выставить из бара на стол пять рюмок и бутылку «Черного монаха», открыла ящик и достала штопор. — Или вы обиделись?

— Эх, Оленька, — махнул рукой Сергей Салохович, — разве ж можно долго обижаться на таких прелестниц?

Он вогнал штопор в пробку, рванул. Пробка подалась, послышался легкий хлопок.

— А как пахнет! — восхитился «кавалер», наполняя бокалы. — Сразу чувствуется настоящий виноград. Тамара Семеновна, Елена Павловна, прошу к столу.

Приглашенным женщинам было так же «под полтинник», но они молодиться не пытались, а потому обращаться к ним по имени толстяк не рисковал.

— За удачу, девочки, — вздохнула рыжая Ольга. — Похоже, нам наконец-то повезло.

Она резко опрокинула в себя вино, поставила рюмку на подоконник, пересекла комнату, опустила крышку секретера и достала что-то плоское и широкое, завернутое в белую фланельку.

— Вот, — развернула хозяйка ткань. Под ней оказалась треугольная доска, в центре которой, в круглом пазу, лежала круглая же медная пластинка с тремя отверстиями, в которых виднелись латинские буквы и арабские цифры. Углы доски украшались крупными клыками, смотрящими вверх. Ольга еще раз заглянула в секретер, достала три коромыслица с колокольчиками на концах, осторожно опустила на клыки. — Вот. Вы даже не представляете, как трудно было выклянчить ее в музее хотя бы на день. Это итальянская вещь, шестнадцатый век. Говорят, что в ее углы вправлены зубы оборотней, убитых в тот год в лесу под Тулузой, а доску проклял сам Бенторио Медичи, и поэтому у нее есть свой собственный дух-покровитель. Еще не было случая, чтобы умершие не откликнулись на призыв этой доски.

Вино было мгновенно забыто — бутылку и бокалы собравшиеся оставили на подоконнике, сами обступили стол.

— Хитрость в том, — продолжала хозяйка, — что вызывать нужно не самого умершего, а демона Алазара, духа-покровителя доски. А потом уже дух разыскивает и приводит того, кто нужен.

— Вы полагаете, — кашлянул толстяк, — Пушкина уместно тащить к себе таким образом, чуть ли не за шиворот. Поэт ведь, э-э-э, может и обидеться?

— В потустороннем мире свои законы, — категорически отрезала рыжая хозяйка. — Зато, когда Александр Сергеевич поможет нам расшифровать последнюю главу «Евгения Онегина», то сомнений в важности использования спиритической науки при изучении творческого наследия умерших авторов не возникнет уже ни у кого. Давайте готовиться, девочки. Доску завтра нужно отдавать, а нам, может быть, кучу стихов записать придется.

Собравшиеся задвигались — кто-то задергивал занавески, кто-то закрывал зеркала, кто-то расставлял по углам комнаты и зажигал свечи. Разумеется, комната панельной пятиэтажки после этого не стала напоминать храмовый алтарь или хотя бы гостиную старинного особняка — но в некотором приближении таинственную обстановку, необходимую для древнего обряда, удалось соблюсти. Наконец хозяйка выключила свет, все уселись за стол.

— Значит, — шепотом начала Ольга, — поначалу диск-указатель трогать не нужно. Первым вызываем демона. Когда он придет, должны закачаться коромысла и зазвенеть колокольчики. Демона отправляем за духом Пушкина, и уже потом беремся за диск. А сейчас пока просто соединяем руки.

Собравшиеся за столом, взяв друг друга за руки, склонили головы, и рыжая хозяйка низким, заунывным голосом завела:

— Призываем тебя, демон Алазар! Призываем тебя, демон Алазар! Явись на наш призыв, ответь на наши вопросы, успокой наши души… Тебя вызываем именами земными и небесными, демон Алазар. Приди к нам, войди в наши сердца, открой свои тайны…

Не удержавшись, Ольга приоткрыла глаза, посмотрела на колокольчики — те ничуть не колыхались.

— Демон Алазар…

Зеленые цифирьки электрических часов над секретером мигнули, меняя показания. Тридцать пять минут, тридцать шесть, тридцать семь.

— Демон Алазар, — уже не без тоски пропела хозяйка, глядя на колокольчики, — если ты здесь, то дай нам знать…

Внезапно все три коромысла древней спиритической доски крутанулись вокруг своей оси с такой скоростью, что колокольчики оборвались и улетели в стороны, диск подскочил, перевернулся и с силой врезался вниз, выбив щепу из любовно выжженной буквы «G».

— Демон Алазар? — растерянно пробормотала женщина, и тут ее тело внезапно выгнуло дугой, она утробно завыла на одной ноте, заметалась, мертвой хваткой вцепившись в руки Сергея Салоховича и Инги Алексеевны. Те тоже выпучили глаза, захрипели, вскочили на ноги, но рук не разжали, продолжая замыкать круг. Остальные женщины, похоже, реагировали спокойнее, но глаза открыли и разжать рук не пытались.

Внезапно все прекратилось. В тот самый миг, когда в далекой Москве Марина Метелкина начала расслабленно оседать на пол, в Иркутске спириты разжали руки и шарахнулись в стороны, испуганно глядя друг на друга.

— Кажется, это в Санкт-Петербурге, — первым прервал молчание толстяк.

— Надо в аэропорт, на самолет, — согласно кивнула Инга Алексеевна, смущенно одергивая свитер. — Только у меня нет таких денег.

— И у меня, — добавила хозяйка.

— У меня на пятерых тоже не хватит. — Сергей Салохович задумчиво почесал в затылке. — Но есть место, где можно их взять. Если милые дамы проследуют за мной, мы быстро решим эту проблему.

Спириты быстро переобулись — верхней одежды никто надевать не стал, — вслед за толстяком вышли на лестницу, спустились вниз, пересекли заставленный автомашинами двор, вошли в парадную пятиэтажки напротив, поднялись на третий этаж. Мужчина позвонил в обитую кожзаменителем дверь, подождал, позвонил еще раз, более настойчиво. Наконец изнутри послышалось мерное пошаркивание:

— Господи, да кто же это там? Два часа ночи на дворе.

— Это я, Моисей Ааронович, — прокашлялся толстяк. — Откройте, пожалуйста.

— Сергей Салохович? — изумились за дверью. — Что же вы в такое время?

— Мне принесли удивительный раритет, Моисей Ааронович. Просят совсем недорого, но, сами понимаете, нужна консультация. Срочная. Вы не беспокойтесь, я хлопоты компенсирую.

— Ну… — Дверь приоткрылась, взлохмаченный старик в махровом халате выглянул наружу через щель. — О, и вы здесь, Оленька? И вы, Инга Алексеевна? Догадываюсь, догадываюсь. Опять что-то зороастрийское из древней Персии?

Он прикрыл дверь, звякнула цепочка.

— Хорошо, входите. Что у вас?

— Вы нас извините за поздний визит, Моисей Ааронович, — смущенно одернула свитер самая молодая из гостей, — нам это очень нужно.

И она с широкого, как заправский футболист, замаха врезала старику голенью между ног. Тот шумно выдохнул, сложился почти пополам. Инга Алексеевна торопливо сняла туфельку и насколько раз ударила острой шпилькой в подставленный затылок. Следом за ней в прихожую начали протискиваться остальные спириты и так же принимались бить хозяина ногами или подвернувшимися предметами: толстяк тыкал его зонтиком, рыжеволосая Ольга — стоявшим перед дверью резиновым сапогом. Впрочем, упавший на пол старик не только не дергался под ударами, но даже и не дышал.

— Это там! — Наконец остановился запыхавшийся толстяк. — Он оттуда всегда деньги выносил. Шуршал страницами, потом выходил…

Всей компанией они вломились в ближнюю к прихожей комнату, одну стену которой полностью занимал книжный стеллаж, начали торопливо сбрасывать с полок томики в тяжелых кожаных переплетах, пергаментные рулоны, статуэтки моржовой и слоновой кости. Внезапно в воздухе расцвел фейерверк денежных купюр.

— Здесь! — обрадованно сообщила Ольга, встряхивая томики Толстого и Достоевского — из страниц выскальзывали долларовые и пятидесятитысячные банкноты. — Тут хватит.

Грабители быстро собрали налетевшие деньги, распихали по карманам и покинули квартиру. На улице Сергей Салохович остановил «жигуленка» с битой правой фарой, наклонился к открытому окну:

— Голубчик, отвезите нас в аэропорт, пожалуйста.

— А сколько вас? — чуть наклонился вперед рыжий лохматый водитель в светлой рубашке.

— Пятеро.

— Нет, папаш, не могу, — включил передачу водитель. — Вы ко мне просто не поместитесь.

— Но нам очень нужно… — Толстяк протянул руки внутрь салона, ухватил мужчину за шею, рванул к себе. Машина сорвалась с места — видимо, водитель отпустил сцепление, — пропрыгала несколько метров и заглохла. Толстяк рук не разжал — и его жертва оказалась наполовину выдернутой из окна. Сергей Салохович держал несчастного «стальным зажимом», перехватив локтем под подбородком, усиливая захват второй рукой, наваливаясь сверху всей своей массой и поворачиваясь по часовой стрелке. Совсем тихо хрустнули позвонки. Спирит уронил тело на землю, открыл водительскую дверцу, вытолкнул в окно ноги, оглянулся на женщин:

— Садитесь!

Взревел на повышенных оборотах двигатель, «жигуленок» несколько раз по-козлиному скакнул и помчался по улице.

Спустя двадцать пять минут все пятеро вошли из ночного мрака в залитый электрическим светом зал аэропорта, повернули к стойке продажи билетов:

— Голубушка, нам нужно пять билетов до Санкт-Петербурга, — сразу за всех обратился толстяк. — На ближайший рейс.

— Одну минуту… — Девушка в синей форме с желтыми нашивками застучала по клавишам компьютера. — Да, есть билеты. Рейс через четырнадцать часов.

— Да, спасибо, мы подождем.

Получив в руки заветные книжечки с изображением самолета на обложке, спириты вышли в зал ожидания, уселись напротив часов и замерли, следя за медленно ползущей стрелкой.

* * *

Новгородский детинец,

13 июля 1240 года. Незадолго до полудня

В просторной, светлой горнице детинца пахло сладким медом, свежеструганным деревом, горячим хлебом и… И упрямством.

— Да говорю же вам, бояре, — горячо убеждал курчавый безусый юноша с пронзительно-голубыми глазами, в атласной малиновой рубахе и черных шароварах, заправленных в яловые сапоги, — надобно крепостицу на Шелони ставить. Путь пеший на подступах к городу огородить, рубежи укрепить западные.

— Почто злато тратить понапрасну, княже? — Трое гостей, сидевших за столом, выглядели куда солиднее: с окладистыми бородами, с посохами, украшенными золотым оплетением и навершиями с самоцветами, все как один были одеты, несмотря на жару, в тяжелые шубы. — Откель для Новгорода опасности с запада взяться? Не далее как о прошлом годе кавалер ливонский приезжал, магистр тамошний, Андрей фон… фон… фон Вельфен,[30] прости Господи… — Боярин Тугарин переложил посох в левую руку и широко перекрестился. — В общем, о прошлом годе магистр ливонский крест на верность тебе целовал, рубежи клялся стеречь западные от иноземцев всяческих. Так о чем печаль?

— Так то не христиане православные, бояре, — не выдержав, стукнул кулаком по столу юный князь. — Схизматики то немецкие, истинную веру отринувшие, из земель святых изгнанные! Коли от Бога они так легко отошли — разве можно обычной их клятве верить? Нрав разбойничий народов западных известен издавна, и обещания свои они исполняют, токмо если дубину пудовую над головой у них держать! Разве ж удержится серый волк от разбоя, коли стадо без пастуха углядит? Разве ж удержит схизматика клятва, коли узнает он про бок неприкрытый у соседа? Вот когда крепость у них над головой возвышаться станет, тогда и про клятвы свои они не забудут!

— Не сочти за обиду, княже, — пригладил бороду недавно избранный посадником боярин Терентьев, — однако же молод ты, горяч. Страхи твои понятны, однако же и схизматикам есть чего опасаться. На землях они сели на чужих, племена тамошние их ласкою не жалуют и токмо волею князя Ярослава терпят. Коли отринутся ливонцы от Руси, земля под ногами у них полыхнет, стар и млад подымутся, погонят крестоносцев обратно за море. Подозрения твои понятны, однако же сие всего лишь подозрения. А строительство крепости настоящего серебра требует, да немало. И дружину в ней содержать потребно, за стенами следить. Тяжелая ноша сие для казны новгородской.

Юноша рывком поднялся, прошел по белым, поскрипывающим при каждом шаге половицам, распахнул створки окон, забранных гладкой блестящей слюдой, всей грудью втянул свежий воздух. Четыре года назад он долго пытал отца, зачем тот пустил на исконные русские земли чужаков. И не просто чужаков, а схизматиков, татей, разбойников урожденных, заливших святую землю кровью стариков и младенцев. Ярослав сказал: «Схизматикам на русской земле все едино не выжить. Но поселил я их на рубежах западных, на путях, по которым ляхи на наши селения рати водят. Хотят крестоносцы, не хотят — а оборонять Русь им придется».[31] Но таковые планы хорошо во Владимире задумывать. А здесь, в Новгороде, ливонцы — вот они, рядышком. Так и норовят украсть где что плохо лежит. Да еще бояре над каждой гривной трясутся.

— Не будет у вас рубежей крепких, бояре, — повернулся Александр к гостям, — и серебра не будет. Не сохраните. Не ливонцы, так ляхи придут, не ляхи, так шведы пожалуют. Мне серебра не дадите — они вашу мошну растрясут. Да так растрясут, что плакать нечем станет. Растрясут досуха!

— Ты нас не пугай, княже, — стукнул посохом об пол боярин Тугарин. — Мы не на полатях выросли, не в сундуках богатство свое нашли. И на ушкуях погулять довелось, и за море походить, и булатом позвенеть. Оттого и цену серебру знаем! На нужное дело — дадим. А на баловство…

Скрипнула дверь, в горницу вошел простоволосый старик в серой потрепанной рясе с длинной, почти до пят, бородой, с перекрученным посохом, сделанным из соснового корня.

— А ты еще кто таков?! — окинул его взглядом новгородский князь. — Кто тебя сюда пустил?

— А разве меня кто-то может остановить? — спокойно возразил новый гость.

— Волхв, — первым сообразил многоопытный посадник. — Волхв к князю явился…

Он поднялся, не теряя достоинства отступил от стола с богатыми яствами, слегка поклонился, а затем осторожно, вдоль стеночки, двинулся к выходу. Двое других бояр после короткого колебания последовали его примеру.

— Ты волхв? — Увидев поведение знатных гостей, князь понял, что к старику следует отнестись с должным уважением, и понизил тон. — Тогда ты зря тревожился. Веру я чту православную, исповедую заветы Господа нашего Иисуса Христа, ношу крест его мученический, а потому слова языческого от тебя не приму.

— Не примешь, княжич? — Тяжело ступая, приблизился к нему волхв. — Во имя слова греческого языка земли родной разуметь не желаешь? А слово предков своих тоже отринешь? Заветы Словена и Роса,[32] первые грады на сих берегах поднявших, князя Гостомысла,[33] и внука его Рюрика[34] ваш род основавшего, слова воительницы княгини Ольги,[35] и Ярослава Мудрого[36] Олега Вещего,[37] и Владимира Мономаха[38] Русь Великую прославивших, ты тоже отринешь?

— Кто ты таков, язычник, чтобы от имени предков моих говорить?! — возмутился Александр.

— Не я, земля русская стонет, — поднял посох старик. — Ступила на землю святую нога чужеземца злобного, вот и заплакала земля, спасителей скликает, защитников, что растила она, кормила, водой ключевой отпаивала…

— Где? Кто напал? — От нехорошего предчувствия у князя меж лопаток побежал холодок: ужели не успел? Ужели пришли-таки крестоносцы бесчестные на новгородскую землю?

— Ныне с рассветом на Неве, возле речушки Ижорской, высадились рати свенские, числом немалым.

— На Неве? — с облегчением перевел дух князь. — Чего им там делать? Там, окромя болот, и нету ничего. Постоят, комаров покормят, да и сами убегут.

— Сами убегут? — Волхв вытянул посох и больно хлопнул юношу по плечу. — Сами? Это так тебя учили землю отчую защищать? Это так ты честь предков своих бережешь?

— Э, старый, ты чего? — От второго удара князь увернулся, отбежал за стол. Отскочил, уклоняясь от третьего тычка. Чувствовал он себя самым что ни на есть глупым образом. И стражу звать, чтобы от старика немощного защитили, — позора не оберешься, и меч против старца тоже обнажать нехорошо, но и чтобы лупили его, как щенка глупого, Александр позволить не мог.

— А ну, стой! — выпрямившись, решительно рявкнул он. — Ты на кого руку поднимаешь? Из ума выжил, язычник старый? На кол захотел?

— Я слышу речь не мальчика, но мужа, — опустил посох волхв. — Да только отвагу свою, княжич, не мне — ворогам отечества своего показывать надобно.

— Кому показывать, старик? Топи одни округ Невы. Некому там воевать, да и не за что. Кораблям торговым через нее ходу нет, земель под пахоту тоже. С ижорцев али води и дани не взять никакой. Сегодня есть они, а завтра сели на лодки — и нет деревни. Мыслю я, купцы лифлянские или свенские на шнеках своих малых к Новгороду супротив течения шли, да притомились и на отдых встали.

— Купцы не ставят на берегах шатров воинских, князь, не вкапывают кресты, не точат мечей, не держат по два десятка ратников на каждой лодке, — покачал головой старик. — Торопись, князь. Каждый день, каждый час отравляют они чистую землю, что тебе от предков в наследие осталась. И сами при этом силу из сей земли черпают. Силу, токмо русским воинам предначертанную.

Немигающий взгляд волхва завораживал и одновременно тревожил, отнимал волю — но побуждал к действию.

— Ладно, старик, — тряхнул головой юный князь. — Я пошлю отроков найти у причалов ладьи свободные, пройдем с дружиной к берегам невским, проверим, что за гости там появились.

— Это долго, княжич. Коней седлайте, да скачите туда на рысях.

— Да ты с ума сошел, старик! — опять не выдержал князь. — Топи там кругом! Не то что конному, пешему нигде пути нет.

— Не бойся, княжич, — понизил голос волхв, — земля в тамошних местах умная. Кому топью непролазной загородится, а кому скатертью под копыта выстелется, кого закружит, кого сама к цели выведет. Ты ее не бойся. Ты ей не чужой, ты ей заступник. Приди на берег, изгони супостата, а землицу-то поцелуй да с собой горсть возьми. Ты ее хранишь — она тебя хранить станет. От стрелы, от меча, от злого навета. И не найдется тогда силы, что сможет тебя побороть, не случится битвы, в которой ты не одолел бы ворога, не родится воин, что сможет тебя сразить…

Внезапно Александр понял, что волхва в горнице уже давно нет, хотя голос его и продолжал звучать. Князь тряхнул головой, разгоняя наваждение, потер ушибленное посохом плечо, отошел к окну. Внизу, на широком, утоптанном до каменной твердости дворе отдыхали дружинники. Некоторые валялись на привезенном нынче с заливных лугов и еще не убранном сене первого покоса, четверо, разбившись попарно, бились на кулаках. Дружинники постарше, пользуясь покоем, доводили клинки до безупречной остроты, правя острие кусочками жесткой буйволовой кожи. Однако девятнадцатилетний мальчишка видел сейчас перед собой не их, а шитые золотом шатры, что нахально встали на исконно русских невских берегах, видел воняющих застарелым потом крестоносцев, топчущих сочную молодую траву, позорные вымпелы, реющие над пустынными — но русскими! — болотами.

А что если старик обманул? Пришел непонятно откуда, сгинул непонятно как. Кто такой, зачем являлся — неведомо… Послушаешься его, погонишь дружину через бесконечные приневские вязи — вымажешься в грязи по уши, никуда не доедешь, не добьешься ничего, кроме позора на всю жизнь: князь, дружину на войну с комарами водивший. Александр Болотный…

До чего же ему не хватало в эти минуты отца! Опытного, расчетливого, уверенного.

А что, если и вправду чужаки на Неву пришли?

— Таврило! — толкнув от себя створки окна, высунулся из окна князь. — Таврило Олексич, дружину в седло подымай! По одному заводному, на три дня припаса. Торопись, вести дурные у меня. Мишка, на площадь вечевую беги, созывай охотников со мной на немца идти. Пусть тебе под руку сбираются, да по северной дороге меня нагоняй. Подвод не бери, пусть припас в сумки на заводных коней вьючат. На три дни уходим. Ротмир, броню мою неси! Торопитесь, други мои. Чую я, земля плачет. Подмоги нашей ждет. Торопитесь!

Во дворе началось оживление. Десятники и сотники, выбираясь из тенистых закутков, где пережидали жару, выходя из дверей людской или кухни, начали скликать своих ратников; поползли, распахиваясь, ворота конюшни, послышался звон железа, тихий шелест извлекаемых на свет божий кольчуг.

Александр отступил, расстегивая ворот рубахи. Все, решение принято, сомневаться поздно. Обороняя отчие земли, лучше перестараться, нежели ворога прозевать. Позора бояться потом станем, когда будет чего стыдиться. Стянув через голову атласную косоворотку, он поднялся по узкой лестнице к опочивальне, молча сунул уже ждущему в дверях Ротмиру снятую рубаху, принял от него белую, длинную, шелковую, со шнуровкой на груди. Юный князь всегда надевал под доспех шелковое исподнее. Оно и кожу холодит, и вшей с блохами отпугивает, коли долго без бани путь держать приходится. Поверх натянул стеганку с коротким рукавом, обшитую сверху бархатом, — в войлочном поддоспешнике в жару слишком тяжело. Накинул на плечи плащ, скрепив углы на левом плече простенькой медной пряжкой. В броню пока облачаться не стал — рано вроде, дома ворога опасаться ни к чему.

— Саша! — По лестнице в легком сарафане с вышитым розами передом, в платке на волосах взбежала девочка шестнадцати лет. — Что случилось? Отчего исполчаетесь?

Жена. Александра.

Прощаться князь еще не умел. Когда научишься — всего-то несколько месяцев, как обвенчались. Только свыкаться стали, что теперь вместе навсегда, и вдруг — прощаться.

— Вести до меня с Невы нехорошие дошли, — взял ее за руки правитель. — Мчаться надобно, вызнавать. Мыслю, сеча грядет.

— Ты возвращайся, князь, — кивнула молоденькая супруга. — Береги себя. Яков!!!

— Да, княгиня, — выдвинулся из-за спины хозяйки вихрастый ловчий, приехавший из Полоцка вместе со двором невесты.

— С князем отправишься. Головой за него отвечаешь!

— Слушаю, княгиня!

Паренек развернулся, побежал вниз по лестнице — переодеваться. Следом ринулся Ротмир. Князя облачить мало — нужно еще и самому в поход изготовиться.

— И ты себя береги, хозяюшка моя. — Александр кивнул, разжал пальцы, прошел мимо супруги и начал спускаться.

— Постой! — Александра сбежала, обхватила его, сколько хватило сил, прижалась к груди, постояла так несколько мгновений, отстранилась, перевела дух. — Теперь иди… — Она широко перекрестила мужа. — Да поможет тебе Бог.

Когда князь вышел на крыльцо, дружина уже выстроились во дворе: ровные ряды устремленных к небу рогатин, вытянутые капелькой щиты, поводья заводных коней накинуты на луки седел. Всхрапывают лошади, нетерпеливо стуча копытами в землю. Две тысячи опытных, хорошо снаряженных, готовых к смертельной схватке воинов.

Подбежал Ротмир, подвел скакуна с седлом поверх алого потника, с привьюченными на крупе щитом, рогатиной и колчаном с луком и стрелами. Князь поставил ногу в стремя, поднялся в седло, подобрал поводья, еще раз оглядел дружину:

— Ну, други мои, не пожалеем живота своего за землю отчую, не посрамим земли русской!

— Умрем за тебя князь! — вскинув рогатины, закричали дружинники. И словно в подтверждение их зарока над Новгородом поплыл звон вечевого колокола.

Князь Александр отпустил поводья и дал шпоры коню, на рысях выводя дружину из детинца.

Застоявшиеся в конюшне скакуны шли ходко. Всего за четыре часа дружина добралась до Глухой Керести, переседлалась, снова пошла широкой рысью, еще до сумерек домчалась до Тороковского брода через Оредеж, перешла реку и разбила лагерь на северном берегу. Сюда же час спустя подошли еще сотен пять новгородцев во главе с гридней[39] Михаилом — добровольцы, решившиеся ради славы, веселья и во имя покоя любимого города поддержать князя в ратном деле.

С первыми лучами солнца снова поднявшись в седло, рать двинулась через Стречинскую топь. К удивлению князя, копыта тяжело нагруженных скакунов не проваливались в торфянистую влажную землю, под ними даже вода не чавкала. По тропе, по которой обычно с трудом протискивался один всадник, кованая конница шла по трое в ряд. Александр слышал, как за спиной дружинники удивляются засушливому лету, и даже дышать боялся, дабы не спугнуть невероятную удачу. Между лопатками полз холодок, а душу наполняла железная уверенность — все правда! Волхв не обманул. С болотами не обманул — значит, и про схизматиков на Неве тоже правда.

К полудню вязь осталась позади — дружина поднялась на Дружную горку и… Наткнулась на лагерь оружных ладожан, отдыхающих возле костров. Один из ратников вскочил, подбежал к Александру, торопливо поклонился:

— Тебя дожидаемся, княже. В подмогу пришли. А я староста малуксинский, Ратослав, за старшего выбран.

— Откуда прознали, что подмога нам потребна? — окинул взглядом бивуак Александр. Ладожан собралось примерно пять сотен. Значит, дружина уже в три тысячи ратников получается. Неплохо.

— Прости, княже, мы не верили поначалу, но волхв наш, отшельник Дубович, из леса вышел и сказывал, нужны мы тебе. И место указал, куда сбираться. Вы к кострам садитесь, молодцы. Откушайте, пока горячее все, а там дальше пойдем.

Перекусив и переседлавшись, дружина поскакала вперед, превращая узкую лесную тропу в утоптанный тракт. Спустя час пересекла Оредеж еще раз. Здесь к рати присоединились три сотни ижорцев. Услышав, что их так же заставил выступить в поход местный колдун, князь особо не удивился. Он уже думал о предстоящей сече, как о деле решенном. Враг есть, он стоит на берегу Невы в устье Ижоры. И его нужно истребить.

— Воевода! — подозвал к себе девятнадцатилетний полководец Данилу Олексича. — Дружину до Ижоры доведи, но реку не переходите, становитесь лагерем. Костров не разводить! Пусть отдохнут и кони, и ратники наши. Со свежими силами поутру в сечу пойдем. Я вперед поскачу, гляну потихоньку, каково ворог наш обосновался.

— Добро, княже, — кивнул дружинник. — Да токмо одного я тебя не пущу, хоть голову руби… — Воевода оглянулся. — Мишка! Два десятка молодцев возьми да с князем отправляйтесь. Коли хоть волос с головы его упадет, с тебя спрошу!

— Коли с него волос упадет, у меня ужо головы не будет, — небрежно отмахнулся гридня. — Ну, кто тут первыми построился? За мной поскакали!

* * *

Как ни противились дружинники, на разведку князь пошел все-таки без них. Согласился только Михаила с собой взять да Якова, который, ссылаясь на приказ княгини, не отступал от Александра ни на шаг. Они оставили с малым отрядом коней, рогатины, шлемы и щиты. Князь даже епанчу.[40] снял, дабы фибула под солнцем не блеснула. После чего вброд, по грудь в воде, пересекли холодную Ижору и, таясь по кустарникам, потихоньку добрались до самого наволока.[41]

— А ведь это не крестоносцы, — пробормотал Александр, на всякий случай таясь за стволом могучего вяза, что возвышался над гибким ивняком. — Вымпелы, доспехи, шатер богатый, щиты с гербами… Свены! Выходит, зря я на магистра грешил.

— Шнеков-то, лодок сколько, княже, — тихо удивился гридня. — Сотни полторы, не менее. Их тут тысяч девять, а то и более. Супротив нас, почитай, вчетверо. Управимся, княже?

— Смотри, как гуляют. Бражничают, веселятся, охранения никакого не выставили. Внезапно ударим — почитай, вдвое страшнее покажемся. Вот уже и не вчетверо их будет больше, а всего вдвое. Мы — воины русские, православные, с нами Бог. А они — схизматики, души у них пустые, мертвые. Стало быть, каждый наш ратник сильнее вдвое. Вот мы уже и на равных. А теперь на берег смотри, Миша. Топкий он, корабли на него свены вытащить не могут, на бок те лягут. Потому шнеки далеко от берега стоят, сходни длинные. Без сходней за борт прыгать — завязнешь. Коли еще и в доспехе тяжелом скакнешь, то и утонуть недолго.

— Это точно, княже, — кивнул дружинник. — Дно тут илистое.

— Так вот. У свенов половина рати на берегу стоит, а половина на кораблях отдыхает. Видать, опасаются, что мы по воде подойдем. Коли вдоль берега ударить да сходни посносить, то на берегу схизматиков уже вдвое меньше, нежели нас, останется. Без сходен со шнеков так просто на помощь не прибежишь. Чуешь, о чем я говорю?

— Ага, княже, — тихо засмеялся гридня. — Мы сперва вдоль берега пойдем, сходни посбрасываем. А уж потом на сам лагерь повернемся.

— Нет, Миша, — покачал головой юный полководец. — Коли всей ратью вдоль берега идти, пока разметаем да развернемся — лагерь к обороне изготовится. Поэтому я с дружиной ударю сразу на шатер и тех, кто землю русскую топчет, истреблю. А вдоль берега ты с новгородцами пойдешь. У самого устья ижорского сюда перейдешь да вдоль берега и вдаришь. Половину свенов вырежем, а уж потом про остальных думать станем. Согласен?

— Как скажешь, княже… — снова кивнул дружинник. — Ох, и славный завтра будет денек. Погуляем с братками от души, надолго запомнят свены наше веселье!

Князь и двое воинов так же тихо, как подошли, отступили под кроны деревьев и вернулись к русскому ратному лагерю.

* * *

Санкт-Петербург, проспект Юрия Гагарина,

19 сентября 1995 года. 15:15

— Нет-нет, Антонина Павловна, — покачал головой Алексей, разминая мышцы у нее на шее. — Какими бы у меня руки ни были, а позвоночник я трогать не стану, и не просите. Это слишком опасное место, категорическое табу для любого приличного массажиста. Это же основа управления для всего организма. К нему подходит столько нервных клеток, что даже пальцем вдоль него провести — и то можно вред нанести. У меня, кстати, случай был такой. Пришла клиентка одна, пожаловалась, что у нее внезапно нога стала отказывать, попросила размять немного. Ну, я работаю, а она — видать, удержаться не смогла — рассказывает. Что намедни с мужчиной познакомилась. Обходительным таким, чувственным. В общем, такой хороший, такой хороший, да еще и массаж ей общий сделал. Ну, я тут сразу и скумекал, откуда приволакивание ноги взялось — наверняка, как раз за позвоночник и хватанулся. Правда, ей ничего говорить не стал. Зачем расстраивать человека? Может, у них все еще впереди. Предупредил только, что дня три еще потерпеть с ногой придется, а потом все нормально будет… Все, Антонина Павловна, со спиной я закончил, переворачивайтесь.

— Что ты все Антонина Павловна, да Антонина Павловна, — посетовала женщина, укладываясь на спину. — Просто Тоня.

— Хорошо… Тоня, — кивнул Дикулин.

Он уже успел привыкнуть к тому, что своего массажиста многие дамы воспринимают как мальчика для интимных услуг. И зачастую шел навстречу клиенткам. Но далеко не всем — благо его прейскурант «интима» не предусматривал. Антонина Павловна при неполных сорока за своим телом следила очень качественно. Далеко не все студентки-старшекурсницы смогли бы похвастаться такой же внешностью. А если так — то почему бы и нет? Хотя бы в качестве поощрения ее стараний? Пусть знает, что еще может нравиться молодым паренькам.

— А как же тогда быть с мануальными терапевтами, Леша? — Женщина зажмурила глаза, отдаваясь рукам массажиста. — Они ведь как раз позвоночник и давят, и тискают, и даже вбивают.

— Это костоправы, что ли? — рассмеялся в ответ Дикулин, разминая ей мышцы чуть выше колен. — Есть такое старинное русское слово. И, кстати, вызывает у всех вполне верные ассоциации. Я про это так скажу. Отрицать не стану, есть среди них великолепные лекари, с даром от Бога, — мертвеца на ноги поставят. Но вот ведь какая беда: на один талантище сотня шарлатанов приходится. Поэтому шансов от болячек излечиться куда меньше, нежели калекой стать. Хотите мое мнение узнать? Не рекомендую.

Алексей перешел от ног к животу, оглаживая его по часовой стрелке: от самого низа наверх, вправо, и снова вниз, чуть не до самого тазобедренного сустава. Клиентка замолчала, чуть вздрагивая при каждом его движении. И в этот момент раздался дверной звонок.

— Вот леший! — не удержался Дикулин. — Ну, почему именно сейчас? — Он покосился на часы: — Вроде сегодня на день у меня никому не назначено.

Звонок повторился, доказывая, что был не случайным.

— Одну минуту, Тоня. — Массажист, сберегая тепло, накрыл женщину одеялом.

На лестничной площадке, за дверьми стоял человек в сером двубортном костюме: невысокий, крепкого сложения, лысый, но розовощекий, он сразу вызывал в памяти классическую фразу о «мужчине в полном рассвете сил». Единственное, что не понравилось Алексею, так это глаза — темно-коричневый диск с белесой окаемкой показывал, что гость носит линзы, причем линзы цветные. Похоже, ему было что прятать в своем взгляде. К тому же, уже успевший пообщаться с добрыми и недобрыми колдунами, Дикулин сразу почувствовал присутствие в ауре здоровячка неестественной составляющей и немедленно опустил между ним и собой мысленное стекло, настраивая подсознание на отражение возможных энергетических импульсов.

— Администрация города, — вскинул толстяк перед собой красненькую книжечку таким жестом, словно это было удостоверение сотрудника спецслужб.

— В таком случае вы, наверное, ошиблись адресом, — пожал плечами массажист. — Это жилая квартира.

— Да-да, я понимаю, — кивнул гость, — это жилая квартира, вы — Алексей Дикулин, тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения, с неоконченным высшим образованием, не женат. Прописан в Санкт-Петербурге с тысяча девятьсот девяносто третьего года, тогда же получил лицензию на проведение общего и лечебного массажа.

— У вас плохо с памятью, — вздохнул Дикулин.

— Почему? — не понял лысый.

— Демонстрируя свою осведомленность, вы не назвали номер моего телефона. А я его, заполняя анкету для получения лицензии, указывал. Что, запомнить не смогли? Все остальные сведения именно из нее. Если хотите доказать свою осведомленность и всеведение, назовите институт, который я не смог закончить. Про него у меня в налоговой не спросили.

— Я могу ответить только то, что всего лишь уточнял, с кем имею дело, Алексей, — спрятал свое удостоверение толстяк. — И еще то, что мне нравится ваша хваткость. Меня зовут Михаил Ефимович, и у меня есть к вам серьезный разговор. Я могу войти?

— К сожалению, у меня сейчас клиентка, Михаил Ефимович. Я не могу выгнать ее ради обычного разговора. Даже с представителем администрации города. Все-таки это моя работа.

— А я подожду, — решительно шагнул вперед лысый, и Алексей вынужденно посторонился. — У меня на разговор с вами запланировано два часа. Так что время есть.

— Хорошо, — вздохнул Дикулин. — Проходите налево, на кухню. Там есть чайник, кофе, сахар, газовая плита. Так что, надеюсь, не растеряетесь.

Он вернулся в комнату, снял с женщины одеяло и сообщил тоном, полным искреннего сожаления:

— Иногда в нашей жизни появляются гости, от которых невозможно избавиться. Давайте продолжим массаж… Антонина Павловна.

Перейдя с живота на руки, Алексей промял их от плеч до кончиков пальцев, после чего снова накрыл сомлевшую клиентку одеялом и, наклонившись к уху, тихо прошептал:

— Отдохните немного, я сейчас сделаю кофе.

Он уже давно усвоил, что хороший массажист должен быть немного энергетическим вампиром. Снимая с пациента часть энергии, он вызывает то самое дремотно-блаженное состояние, которое и ассоциируется с полноценным расслабляющим массажем. К тому же, именно в верхнем, снимаемом слое ауры обычно и содержится вся грязь, порча, усталость, злость, которая накапливается у человека за два-три дня. Когда энергетика восстанавливается за счет новой, чистой ауры, выработанной организмом, клиент начинает чувствовать себя намного бодрее — более отдохнувшим, посвежевшим, энергичным, нежели до сеанса.

Демонстративно не обращая внимания на скучающего у окна гостя, Дикулин поставил на огонь чайник, потом отправился в ванную, встал под душ, привычно нашептывая наговор от порчи, сглаза, дурного слова и прочей пакости: «Ты вода, текла из-за гор, по полям, лесам, лугам широким. Под небом синим, в ночи черной. В тепле грелась, в холоде мерзла, черноту снимала, красоту открывала. Унеси и с меня слово темное, глаз черный, мысли дурные…» Сняв грязную энергетику с женщины, он отнюдь не собирался оставлять ее на себе.

Затем он приготовил кофе, поставил на поднос крохотную сахарницу, блюдечко с одним пирожным, отнес в комнату, поместил на высокий табурет рядом с массажным столом.

— М-м, какой запах, — приоткрыла глаза женщина. — Ой, пирожное…

— Сегодня можно, — мягко сообщил Алексей, — я разрешаю.

— Просто сказка. Кофе в постель, тепло, руки такие ласковые. Вот бы мне мужа такого.

— Ну, что вы, Антонина Павловна, — пожал плечами Дикулин. — За те черты, которые ценят в любовниках, мужа обычно начинают считать слюнтяем. Лучше приходите сюда. Я всегда гарантирую вам кофе на массажный стол, теплое одеяло и немножко неги.

— Прощальная фраза? — Женщина дотянулась до кофе, поднесла к губам, немного отпила. — Это значит, что мне пора?

— Ни боже мой! — вскинул руки Алексей. — Никогда в жизни не стану выгонять своих клиентов. В этом доме им рады в любое время дня и ночи.

— И ночи? — с интересом уточнила Антонина Павловна.

— Если я дома — то да, — тоже сделал маленькое уточнение Алексей.

— А дома мы не бываем никогда… — с сожалением вздохнула женщина. — Кстати, сколько сейчас времени?

— Четыре часа.

— Да что же ты молчишь?! — вскинулась клиентка. — Я, вообще, хотела только на час заскочить, слегка расслабиться. А уже три прошло.

— В моем доме всегда рады пациентам, — с улыбкой повторил Дикулин.

— Отвернись, мне нужно одеться.

— Зачем? Я выйду. — То, что женщины, только что лежавшие на массажном столе в полном неглиже, внезапно начинали стесняться своего массажиста, Алексея давно перестало удивлять.

Он удалился в коридор, дождался, пока следом выйдет клиентка, подал ей руку, чтобы та смогла надеть туфли.

— Спасибо, — обувшись, Антонина Павловна выпрямилась, задумчиво сморщила губы. — А на завтра у вас свободное время есть?

— Массаж нельзя делать чаще, чем через день. И реже, чем через два. То есть при проведении курса массажа интервал между сеансами не должен превышать двух дней и быть меньше одного. Курс — пятнадцать процедур. Не больше двух курсов за год. По медицинским показаниям требуется, чтобы организм минимум полгода отдыхал от массажа, а клиенты — от массажиста.

— Отдыхать полгода от массажиста? — оценила скрытый юмор женщина. — Да, в этом что-то есть. Значит, пятнадцать процедур — это получается месяц-полтора?

— Да.

— Я разберусь со временем и перезвоню.

— Хорошо… — Алексей прикрыл за клиенткой дверь, согнал с лица приветливую улыбку и отправился в кухню.

— Освободились? — Поднялся с подоконника Михаил Ефимович. — Ну, и когда следующий клиент?

— А сегодня какой день? Вторник? Тогда поздно вечером.

— Однако, я смотрю, вы не перенапрягаетесь.

— А зачем? На жизнь и так хватает. Кофе будете?

— Спасибо, нет.

— Общий массаж и так штука достаточно изматывающая, — наливая себе в чашку кипяток, сказал Дикулин. — Особенно, если делать все на совесть. Мне же как раз важно, чтобы каждый пациент ощутил максимальную отдачу от каждого сеанса. Здесь не поликлиника, у меня потока нет.

— Я понимаю, — кивнул лысый. — Много свободного времени, хочется развлечься, поиграть в сыщики.

— Это вы о чем?

— Ну, например, об участии в захвате международного террориста в Красном Селе.

— Он вдобавок еще и террорист? — усмехнулся Алексей, прихлебывая обжигающий напиток. — А по виду не скажешь. Только у меня одна большая просьба: не говорите, что и вас тоже интересует, каким образом я отличил сгоревшую кошку стоимостью в полкило бриллиантов от обычной деревяшки.

— А как вы это сделали?

— Не скажу.

— Почему?

— Подписку давал. Тайна следствия, — выбрал Дикулин вариант, гарантированно прикрывающий от дальнейших расспросов. Ему совсем не улыбалось пересказывать одно и то же в четвертый раз. — Отличил и все.

— Ну, и ладно, — махнул рукой Михаил Ефимович, — не в этом суть. Мне куда больше интересны приработки, которыми вы занимаетесь в свободное от массажа время. Помнится, именно на этом капитан Нефедов вас и завербовал? Было пару лет назад такое дело, как проникновение в чужое жилище с целью оставления там привязанной к игле двойной скрученной нити?

— Не передергивайте, гость дорогой, — покачал головой Алексей. — Проникновения не было. Было подбрасывание иглы через замочную скважину. Я же не виноват, что после этого у гадалки случилась истерика, а меня опознали бабки у подъезда? Было бы проникновение, я бы уже за решеткой парился. А так в отделении даже статьи толковой никак подобрать не могли. Пытались мелкое хулиганство впаять — и то состав не вытанцовывался. Тем более, — довольно ухмыльнулся он, — тем более, что гадалка окончательно сдурела и даже соврать ничего толкового не могла.

— Да, я внимательно изучил этот случай, — кивнул Михаил Ефимович. — От нее после этого стали уходить клиенты, потом ей включили счетчик за неисполнение каких-то обязательств и в конце концов она покончила собой, трижды бросившись вниз головой на камни с балкона дачного домика. Совесть вас за это не мучит, гражданин Дикулин?

— Ни капельки, — Алексей откинулся на спинку стула. — Занималась бы она каким-нибудь простым, мирным делом. Двор бы подметала, массаж делала, гадала бы просто, в конце концов. Но зачем же порчу на чужие сделки, на бизнес наводить? Я всего лишь лишил клопа доступа к крови. А то, что он после этого копыта отбросил — его личное дело.

— Я не про гадалку, я про налоговую инспекцию, — скромно кашлянул гость. — Что же вы, лицензию берете на одну деятельность, а занимаетесь другой?

— А разве вы из налоговой инспекции? — в свою очередь удивился Алексей. — Или надеетесь заняться шантажом? Ну, так попутного ветра в горбатую спину. Ищите, доказывайте. Во-первых, все это были разовые приработки. Во-вторых, ни один из заказчиков не подтвердит, что он тронулся умом и приглашал какого-то массажиста для магической защиты своего бизнеса от сглазов. В-третьих, что вы предъявите суду в качестве доказательств? Иголку с двойной ниткой? Успехи в делах моих клиентов? Не смешите меня, Михаил Ефимович. Кто же даже в нашей стране купится на такую суеверную чушь? Никто за нее и «дохлого президента» не даст.

— Браво, Алексей, отличный ответ, — кивнул гость, вполне удовлетворенный отповедью. — Похоже, на мякине вас не проведешь, на неожиданные нападки вы реагируете совершенно адекватно.

— Спасибо за комплимент, — кивнул Дикулин. — И я был о себе того же мнения. Что дальше?

— Вы совершенно правы, Алексей, я не из налоговой полиции. — Лысый прошелся по кухне. — Я из службы безопасности Смольного дворца. Мы бы хотели предложить вам работу.

— Работу? — Дикулин отрицательно покачал головой. — Ходить каждый день к восьми тридцати и уходить в семнадцать ноль-ноль? Отчитываться перед кем-то за каждый свой шаг и потраченное время? Вы знаете, отвык я давно от такой жизни. Не нравится.

— Ну, знаете ли, Алексей… — Толстяк уселся за стол. — Есть такое прекрасное изобретение, которое придумано специально для того, чтобы компенсировать всякого рода неудобства. Оно называется «материальное вознаграждение».

— Если бы мне были нужны деньги, Михаил Ефимович, — отнес Дикулин в раковину грязную посуду, — я бы просто удвоил количество клиентов. Или назначил более высокую плату.

— То есть или ухудшили бы качество, или распугали тех пациентов, что уже есть, — покачал головой лысый гость. — Сомневаюсь, что это у вас получится.

— Получится. Да желания нет. Свободное время я ценю выше денег.

— Может быть. Но работа — это вообще-то не жизнь на цепи круглые сутки. Есть свободное время, выходные дни.

— Сейчас у меня все дни выходные, — пожал плечами массажист. — Хочу — работаю, хочу — нет. Хочу — назначаю часы приема, хочу — отказываюсь.

— Однако, положим, утроить свой доход так просто, как удвоить, вы уже не сможете, молодой человек, — невозмутимо предположил Михаил Ефимович. — Или учетверить. К тому же, как я понимаю, если вы брались за осаживание всякого рода ведьм и вампиров, это занятие вам нравится. Раз деньги вы цените меньше свободы. Так вот, я предлагаю вам не рабство. Я предлагаю вам постоянную работу в той области, которая вам нравится, с соответствующим риску вознаграждением. Есть такая возможность. И даже необходимость. Сейчас ответа требовать не стану, вы слишком настроены на отрицание. И визитку оставлять не стану — вижу, сами не позвоните. Подумайте недельку, а потом я вас найду.

— Ну, надо же, Смольный забеспокоился о магических напастях… — Алексей посмотрел гостю прямо в глаза. — А сами-то как?

— Я? — Здоровячок раскрыл ладонь, наклонил к ней голову, ловя краем зрачка, над линзами. Алексей увидел, как зловеще сверкнул повернутый внутрь камень перстня, и, нутром чуя близкую опасность, схватил из солонки щепоть белого порошка, вскинул перед собой. В воздухе запахло гарью, Михаил Ефимович резко сжал кулак, вскинул голову, улыбнулся:

— Отличная реакция, молодой человек. Вы нам подходите.

— А что будет, если снять линзы? — Алексей подобрал со стола и растер между пальцами осевшую из воздуха липкую гарь.

— Это смотря кто попадется, — доброжелательно растянул губы в улыбке Михаил Ефимович. — Вы, например, вполне можете выжить. Так что через недельку, я думаю, увидимся. Всего доброго. Думайте, Алексей.

* * *

Санкт-Петербург, проспект Юрия Гагарина,

19 сентября 1995 года. 19:50

До прихода последней клиентки оставалось десять минут, и Дикулин решил попробовать еще раз, последний. Снял трубку радиотелефона, нажал кнопку повтора и откинулся с подлокотника дивана на спину. После непродолжительного треска импульсного набора раздался гудок, потом второй, а затем вдруг послышался запыхавшийся женский голос:

— Алло?

— Здравствуй, Леночка, — ляпнул от неожиданности Алексей.

— Леша, ты? — Голос в трубке повеселел. — Конечно, ты. Кто еще может так меня называть?

— Леночка, я по тебе соскучился, — уже смелее сообщил Дикулин.

— Приятно слышать, — теперь уже девушка засмеялась. — И какой из этого следует вывод?

— Нам нужно увидеться.

— Ты купил билеты? Куда?

— Нет, на этот раз я хочу прокатиться с тобой на мотоцикле.

— А-а, это меняет дело. — Теперь собеседница говорила серьезно. — Приличный мотоциклетный костюм купить не так просто. Костюм для верховой езды не подойдет, комбинезон… Да, это выход. Комбинезон из лайки с оторочкой на ногах и рукавах можно взять у Марго из «Стирлинга». Но ее еще поймать нужно. Думаю, раньше чем за два дня я не управлюсь. Шлем у тебя какого цвета?

— Красного.

— А какого оттенка? Теплого или холодного?

— Чего? — не понял Алексей.

— Ну, какого он вообще цвета? Алого, кораллового, малинового, пунцового, вишневого, кумачового, киноварного, рубинового, пурпурного, багряного, розового, бордового?

— Я могу привезти и показать, — предложил молодой человек.

— За находчивость ставлю тебе пять, — развеселилась Лена, — а за знание цветов — два. Пожалуй, я куплю шлем в пару к костюму. Надеюсь, он пригодится мне не на один раз? А куда мы поедем?

— Я хочу пригласить тебя на рыбалку. Позагораем, искупаемся, отдохнем на свежем воздухе.

— Позагораем? — изумилась девушка. — Леша, ты, наверное, уже месяца два на календарь не смотрел. Ты хоть помнишь, что сентябрь на улице? Третья декада завтра начинается.

— Ну, положим я знаю место. Ты мне доверяешь?

— Даже и не знаю… — заколебалась Лена. — Это там, где двенадцать месяцев свой костер жгут?

— Почти.

— Но ведь это сказка?

— Так ты мне доверяешь или нет?

— Пожалуй, да… — после некоторого колебания согласилась девушка. — Но, может быть, не стоит так усложнять? Может, оставим такие поездки на лето, а сами просто сходим в музей? В Русском, помнится, выставка Верещагина открылась.

— Там много народа, — как можно естественнее отказался Дикулин. — А мне бы хотелось посоветоваться с тобой по одному очень важному для меня вопросу.

— Какому?

— Вот там и обсудим.

— Нет, Леша, — с неожиданной твердостью потребовала Елена. — Так не пойдет. Раз сказал «а», говори и «б». Я не хочу несколько дней ломать голову над тем, что могло случиться.

— Да это…

— Говори немедленно или забудь сразу про любые поездки!

— Мне предложили работу… — отступил Алексей, решив не перегибать палку. Не так уж он был уверен в чувствах девушки, чтобы рисковать только возникшими отношениями.

— И все?

— Мне предложили работу в Смольном.

— Мэром Санкт-Петербурга?

— Нет, конечно.

— Начальником отдела социальных проблем.

— Нет.

— Тогда соглашайся.

— Но ты даже не знаешь, кем именно!

— Какая разница? В Смольном всегда можно разнюхать что-то интересное. Там услышать, там спросить, там через плечо заглянуть. Конечно, соглашайся.

— Это ведь придется каждый день на работу ходить…

— Ну и что? Половина города так живет. Хочешь, я тебе взятку дам?

— А вот давай за город съездим, там и обсудим.

— Ну вот, — хмыкнула Лена, — не успел устроиться, а уже за жабры берешь. Конечно, поеду, куда мне теперь деваться. Когда ты за мной заедешь?

— Ну, если тебе нужно два дня, чтобы выбрать костюм, тогда… Тогда давай в пятницу, в десять утра.

— Домой заедешь?

— Могу домой… — екнуло у молодого человека в груди: неужели к себе позовет?

— Тогда записывай адрес: проспект Науки, дом восемьдесят два. Код парадной…

* * *

Берег Невы рядом с устьем Ижоры,

15 июля 1240 года. Утро

Предводитель шведского войска стурман Биргер, увидев в щель полога идущего к лодке колдуна, выскочил из-за стола, выбежал наружу:

— Ваше преосвященство!

Изекиль остановился, величаво, всем телом, повернулся навстречу, степенно перекрестил воина и протянул руку для поцелуя. Сын Магнуса Миннешельда, не рискнув на виду у всего войска демонстрировать неуважение к церкви, преклонил колено, коснулся протянутой руки губами.

— Мы еще долго будем сидеть на этом болоте, колдун? — тихо спросил он. — Мы должны построить крепость до первых холодов, снабдить ее припасами и камнеметами.

— Не крепость, а столицу, смертный, — поправил Изекиль, глядя мимо главы войска на макушки деревьев. — И чтобы столица будущей империи обрела могущество, она должна стоять в точке силы. А ее еще нужно найти. Здесь вся земля пропитана силой. Чтобы найти центр, источник этой мощи, нужно время. Это место и должно стать центром столицы, оказаться точно под алтарем главного храма.

— Тогда, может быть, я начну строить крепость просто на излучине? — предложил Биргер. — А храм для тебя мы поставим потом, когда ты выследишь свою главную точку?

— Ты так торопишься строить крепость? — перевел Изекиль взгляд на воина. — Что-то до сего момента я не замечал у тебя страха перед русскими. Ты ни охранения не выставил, ни засеки вкруг лагеря не поставил.

— А чего тут бояться? — пожал плечами стурман. — Кругом одни болота. Новгородцы, если и подойдут, то по реке. С пороками, судовой ратью, лестницами. Засекой от них не загородиться. Нужно крепость ставить, пока они не поняли, что я сюда навсегда пришел, а не просто отсиживаюсь вдали от людских глаз.

— Ты мыслишь правильно, смертный, — кивнул колдун. — Однако же законы войны и законы магии совпадают редко. Чтобы столица оказалась нерушимой, чтобы росла, не боясь ни врага, ни мора, чтобы притягивала к себе слуг со всего мира, она должна быть заложена в центре силы, а не сбоку от него. Поэтому жди. Строить еще рано.

— Безделье разлагает войско, колдун.

— Это не только твоя будущая столица, смертный, но и моя, — покачал головой Изекиль. — И она должна быть заложена с соблюдением ритуала, после которого ее за всю историю никто уже не сможет ни завоевать, ни срыть, ни проклясть. Жди!

Колдун опять осенил воина крестом и неспешно направился к лодке с шестью гребцами, что уже третий день катала его по протокам и ручьям. Стурман, не удержавшись, раздраженно сплюнул и повернул назад, в свой шатер.

— Да ты что, брат мой, лицом темен, — хохотнул рыжебородый Дидрик, по кожаному поддоспешнику которого темной струйкой текло пролитое вино. — Никак, вместо благословения проклятие получил?

— Сам не знаю, — бухнулся в кресло Биргер, подтянул к себе целиком запеченного цыпленка и попытался разодрать надвое. Однако стурману не повезло и в этом: у куренка оторвалась только лапа. Да и то без мяса — костяшка одна. Глава войска раздраженно швырнул ее в полог шатра и опрокинул в рот высокий оловянный кубок с вином.

— Чего ищет в здешних болотах папский посланец? — осторожно поинтересовался остроносый Пиггинг, пригладив темно-синий бархат бригантины[42] на груди.

— Ищет место, избранное Богом для нового города, — грохнул кубком о стол Биргер. — Не дает строить крепость в том месте, что просто удобно для обороны.

— А не послать ли нам этого кардинала… обратно к Папе? — предложил Дидрик и, не дожидаясь ответа, радостно захохотал.

— И правда, — согласился с рыжебородым Хольмгер Кнутссон. — Что нам мнение какого-то святоши? Он ведь мечом махать не станет, за нашими спинами отсидится. Пусть в церкви командует, а не в походе воинском.

— Его нам в епископы прочат, — наиболее правдоподобно оправдался стурман. — Не хочу ссориться.

— Тогда давайте выпьем! — потянулся к кувшину с вином Дидрик.

Это предложение устроило всех. Воины наполнили кубки, осушили, наполнили еще раз. Настроение главы войска несколько улучшилось, и он снова потянулся к цыпленку.

— Что это там за топот? — внезапно насторожился Пиггинг Длинный. — Мы вроде коней с собой не везли?

Биргер, оторвав цыпленку грудку, запихал ее себе в рот — но тут с улицы донеслись крики ужаса, вопли боли, стоны. Стурман замер, прислушиваясь и боясь поверить своим ушам, потом вскочил, метнулся к пологу шатра, откинул его в сторону — и недожеванный кусок вывалился на траву из растерянно открывшегося рта…

Вдоль самой кромки воды неслась кованая конница: островерхие шлемы, низко опущенные копья, щиты со вставшими на дыбы львами, отливающая на солнце сталь плотно облегающих тело кольчуг и зерцал. Куски торфа и глины взлетали из-под копыт выше голов всадников, и так же высоко вскидывались тяжелые сходни: под прикрытием ударных сотен по берегу мчались всадники, которые цепляли сходни боевыми топориками на длинных рукоятях и волочащимися по воде железными «кошками». Еще один отряд, смяв растущий по краю наволока ивняк, молча выметывался на открытое пространство — и это зловещее молчание вселяло в душу мертвенный ужас.

— А-а-а… — Одна за другой в голове стурмана проносились команды, которые требуется отдать, но, еще не успевая их произнести, он понимал, что уже поздно, безнадежно поздно. Строиться к бою? Те кнехты, что находятся в лагере, уже рассеяны, а те, что на палубах — не выберутся без сходен на берег. Переколят их, как лягушат, завязших в тине. Лучники? Пока они схватятся за оружие и изготовятся к стрельбе, все уже смешается, и невозможно будет различить своих и чужих, выстрелить по врагу, не рискуя задеть шведов. К оружию? Поздно сбираться — сеча в разгаре!

Кованая рать, сотня за сотней выплескиваясь из кустарника, мчалась по лагерю, затаптывая шипастыми подковами тех, кто не успел вскочить или споткнулся на скользкой траве; широкие рогатины кололи шведов в спины, вырывали ребра, пробивали насквозь еще живых, но уже безнадежно мертвых людей. Шведы — опытные, отважные воины; многие из них хватались за топоры, вырывали из ножен мечи и пытались сойтись с врагом лицом к лицу, но встречали только смерть. Разве может пеший боец — без строя, без копья, без рожна — хоть что-то противопоставить мчащейся на всем скаку многопудовой махине? Кто успевал закрыться щитом — рогатина прободала насквозь вместе со щитом, кто отбивал наконечник копья — того сшибала с ног конская грудь, а потом на руки, на ноги, на мягкий живот и ребра опускались, дробя кости, тяжелые копыта. Застигнутые врасплох шведы могли только кричать, кричать от боли и предчувствия смерти — или бежать, надеясь на чудо.

Биргер закрыл глаза, снова открыл — но ничего не изменилось. Его храбрую, способную покорить любое государство Европы, рать просто истребляли — быстро, деловито и безжалостно. Шведы ложились под копыта, безоружные и бездоспешные — кто же станет валяться у костра на травке и пить вино в шлеме и с алебардой или копьем, луком на боку, топориком за ремнем или шестопером на поясе, кто станет в такую жару таскать на себе железо без особой нужды? И единственная польза, которую принесла пятнадцатитысячная армия своему командиру — так это то, что русская конница завязла в ее окровавленной массе, которую требовалось рубить и колоть, колоть и рубить. Закованные в железо всадники уже не мчались во весь опор — они двигались неспешным шагом, истребляя тех, кто пытался сопротивляться.

— К оружию! — Стурман вернулся в шатер, снял со столба перевязь с мечом, перекинул через плечо, заткнул за пояс топорик, взял овальный щит с родовым гербом, нахлобучил подшлемник, сверху нацепил шлем — надеть прочие доспехи он просто не успевал. Рядом так же торопливо расхватывали мечи и щиты гости. — К оружию! Трубач, сбор играй!

Трубача поблизости не нашлось, но громкие призывы Биргера сделали свое дело: к нему подтянулись пять-шесть десятков воинов, что оказались поблизости, а также остановились несколько улепетывающих, перепрыгивающих костры, кнехтов.

— Копейщики — вперед! У кого щиты на руках? В первый ряд становись!

В ближних шатрах нашлось полтора десятка копий, три алебарды — и маленький прямоугольник, выстроившись в плотную стену, ощетинился жалами. Неожиданную крохотную армию с ходу попытались разметать несколько дружинников, но одному копье пробило ногу, и он вылетел из седла, у второго стальной наконечник пробил грудь коня, третьему скакуну опытный кнехт рубанул мечом по ноздрям — тот встал на дыбы и скинул всадника. Стурман перевел дух, огляделся, громко закричал:

— Ко мне! Все ко мне! Швеция! Швеция!

Если собрать под знамя хотя бы пару сотен бойцов, отойти к берегу, прикрыть корабли, дать им возможность навести сходни и спустить подкрепление… Русских от силы тысячи три, не больше. Силы, оставшейся на кораблях, вполне хватит, чтобы разметать их и вырвать победу.

Между тем свалившийся с коня дружинник вскочил на ноги, обежал шатер, рубанул веревки, удерживающие центральный столб — и огромная, шитая золотом палатка, взмахнув, словно парусами, белым пологом, стала заваливаться на шведов.

— Ко мне! Новгород, Новгород! — На этот раз соратников сзывал юный князь. Он увидел подрубленный Саввой шатер, падающий на свенов, и отлично понял, что это самый лучший, а может, и единственный шанс сломить остатки сопротивления. — Ур-ра-а!!!

Не дожидаясь подмоги, Александр дал шпоры коню и опустил рогатину, разгоняясь на десятке саженей свободного пространства.

Стурман отскочил на несколько шагов, с ненавистью глядя на собственную палатку, так легко развалившую прочное боевое построение, краем глаза ощутил движение, развернулся, увидел налетающего всадника с развевающимся за плечами алым плащом, пронзительно-голубой взгляд, безусое лицо.

«Юнец!» — облегченно мелькнуло в голове, тело наполнилось спокойствием: сейчас он убьет этого мальчишку, и в отряде появится еще одно копье. Рогатина метилась в грудь — Биргер повернулся правым боком, выдвинул вперед меч, готовясь отпихнуть смертоносный наконечник в сторону, чтобы обратным ударом перерубить коню горло. Однако князя не зря обучали лучшие дружинники и воеводы — в последний момент он поддернул копье чуть-чуть вверх, и оно оказалось на вершок перед переносицей врага. Тот дернул головой в сторону, не успевая вскинуть тяжелые меч и щит, — наконечник чиркнул свена по щеке, резанул ухо и ударил во внутреннюю сторону шлема. Страшный рывок швырнул голову врага назад — так, что хрустнули, подобно ломаемой лучине, позвонки. Ремень под подбородком лопнул, шлем сорвался и отлетел к самой Неве, но воина все равно откинуло на несколько шагов назад, да так, что он сбил с ног двух кнехтов.

— Швеция!!! — Слева на князя кинулся долговязый схизматик. Александр, спасая ногу, подставил под удар клинка свой щит, рванул поводья, пытаясь повернуть скакуна для копейного удара.

— Умри! — Яков наконец нагнал князя, наклонился с седла, пытаясь вонзить свой меч в обманчивую беззащитность бархата. Пиггинг чуть повернулся, и остро отточенный булат, распоров ткань, бессильно скользнул по спрятанным под ним стальным пластинкам.

Русский ратник, не ожидавший, что оружие так легко провалится вперед, потерял равновесие, начал заваливаться с седла, и швед с удовольствием добил его, рубанув чуть ниже шеи. Однако потерянных на быстротечную схватку мгновений хватило, чтобы князь повернул коня и со всей силы ткнул врага рогатиной. Прямого копейного удара бригантина не выдержала, и холодная сталь вошла Пиггингу Длинному в сердце.

Александр отпустил засевшую во вражеском доспехе рогатину, выхватил меч.

— Ой, мама, мамочка… — воя от боли,[43] крючился на земле полоцкий ловчий.

— Живой?! — обрадовался князь и принялся рубить последних кнехтов, все еще путающихся в ткани шатра.

Тем временем Дидрик, подхватив раненого стурмана на руки, понес его к ближайшему кораблю. Прикрывая толстяка, к берегу медленно пятились, выставив копья, последние полтора десятка сохранивших выдержку шведов. Заметив это безобразие, в погоню кинулся Миша, но никто из новгородцев его порыва не заметил и не поддержал. Всадника благополучно опрокинули в воду, и пока он, отчаянно ругаясь, барахтался в вязком иле, воины забрались на борт. Шнек с раненым военачальником тут же отошел от берега, а следом за ним стали отваливать от залитого кровью наволока и остальные корабли.

Провожая их, князь с окровавленным мечом в руках въехал в реку почти по брюхо коня, словно боялся от пришедших из-за моря разбойников какого-нибудь подвоха. И лишь когда последний шнек скрылся за излучиной реки, он снова выбрался на берег, спешился, опустился на колени и поцеловал освобожденную землю.

* * *

Кардинала Гемонда шведы подобрали немного ниже Охты, впадающей в Неву с северной стороны. Священник поднялся на борт, окинул взглядом окровавленных людей, что отдыхали на скамьях для гребцов, и, не задавая никаких вопросов, встал на носу корабля.

— Швеция! — простонал стурман Биргер, качнул головой из стороны в сторону. — Швеция, вперед!

Он взмахнул рукой, ударился ею о лавку и открыл глаза.

— Слава Господу, ты жив, брат мой, — перекрестился Дидрик и с силой дернул себя за бороду. — Клянусь святой Бригиттой, твои позвонки трещали так, что я не надеялся снова увидеть твою голову на плечах.

— Что случилось? — Сын Миннешельда приподнялся на локтях, оглядываясь.

— Русский князь едва не оторвал тебе голову, — охотно сообщил рыжебородый, — но Бог оказался на твоей стороне, и все обошлось парой царапин.

— Куда мы плывем?

— Русские разбили нас, брат, — пожал плечами Дидрик. — Приходится драпать. Хорошо хоть, они пришли без ладей, и нас никто не преследует.

— А-а-а! — Стурман разглядел на носу фигуру кардинала, вскочил, выдернул меч из ножен своего рыжебородого друга, подбежал к монаху и со всего размаха снес ему голову…

Не снес — в последний момент рука подвернулась, клинок прошел чуть выше головы. Биргер ударил еще, со всей силы, меж лопаток — но опять сталь отклонилась и проскочила мимо. Он рубанул вновь — и вновь промахнулся. Казалось, что папский посланец окружен неким коконом, по которому соскальзывает оружие, опасное для кардинала.

— Хватит прыгать, — повернул голову Изекиль. — Свалишься за борт.

— Ты знал, — в бессилии опустился на скамью стурман. — Ты знал все с самого начала, колдун. Заманил меня королевским титулом и превратил в посмешище.

— Ты наивен, как все смертные, сын Миннешельда. Какой прок в знании будущего? Ты знаешь, что добьешься успеха, — перестаешь стараться и терпишь поражение. Ты знаешь, что проиграешь, — опускаешь руки и теряешь даже то, что имел. Знание будущего не приносит ничего, кроме беды, смертный, и даже самые точные из пророчеств еще не принесли удачи тем, кому посчастливилось их услышать. Не надо гадать о будущем. Будущее дoлжно делать. Поэтому ты станешь королем, смертный. Я хочу, чтобы ты передал тайну, которую я открыл тебе, своим детям и внукам. А они — своим потомкам. Киев стар, он дряхлеет с каждым годом. А вместе с ним дряхлеет и Русь. Еще одно-два поколения — и она падет. Нельзя дать ей возродиться снова. Вы должны отобрать у русских Неву и построить здесь столицу. Иначе… Иначе мне придется вас наказать. — Изекиль отвернулся от стурмана и зловеще улыбнулся. — И поверь мне, от моего наказания вас не сможет укрыть даже смерть.

* * *

Колдун сдержал свое слово: стурман Биргер стал сперва ярлом, а потом и королем Швеции. Он оказался мудрым и дальновидным правителем, расширил и укрепил границы страны, построил много городов и новую столицу, ныне известную как Стокгольм, он постоянно и очень много жертвовал церкви, словно пытался загладить некий тайный грех, он провел много удачных и не очень военных походов. Но ни в одном из них он не допустил столь позорных ошибок, как при походе на Неву. Может быть, потому, что рядом с ним больше не появлялся советчик в длинной черной сутане и в красной шапочке кардинала.

Глава четвертая

Любек, гостиница «Рыбий хвост»,

12 января 1521 года. Ранние сумерки

Густав Эриксон Ваза, усевшись за темный потертый стол, выложил на него все три своих кошелька и вывернул наизнанку. Оба кожаных были пусты, а из бархатного, с вышитым золотой нитью родовым вензелем Ваза, выпала маленькая медная монета. Последний пфенниг, чудом застрявший где-то в матерчатых складках. Хватит, чтобы последний раз поужинать внизу копченой селедкой и запить ее кружкой жиденького дешевого пива. И на этом — все.

Худощавый дворянин с тонкими усиками и коротенькой бородкой, оставленной только на самом кончике подбородка, встал, подошел к затянутому промасленной парусиной окну, толкнул створки, впуская в комнату холодный уличный воздух. Снаружи, падая с хмурого неба, кружились крупные, белые, пушистые снежинки. Это было единственным его утешением: в Любек пришел мороз. Холод сковал залитые помоями, усыпанные конским навозом улицы, на которые горожане каждое утро, а то и среди дня выплескивали содержимое ночных ваз, не дал растаять чистому покрывалу, выпавшему поверх многовековой грязи из низких туч, и впервые за два года шведскому дворянину удалось вдохнуть полной грудью чистый, свежий воздух, а не гнилостную помоечную вонь. Но Густав Эриксон не мог порадоваться этому чудесному вечеру, который стал самым безнадежным во всей его жизни. Еще никогда, никогда за свои двадцать пять лет он не ощущал подобной тоски и уныния, не смотрел в будущее с таким страхом. Даже находясь в плену у датчан, даже во время бегства, он всегда знал: можно рассчитывать на помощь отца, на поддержку родственников и друзей.

Однако после кровавой бани,[44] устроенной шведскому дворянству королем Кристианом Вторым, все изменилось самым печальным образом. Отец мертв, друзья мертвы, родственники мертвы. Если же кто и уцелел — то предпочитает прятаться в укромных поместьях или в чужих странах. Теперь никто не пришлет ни единого цехина, чтобы беглый дворянин не умер с голоду, не похлопочет перед датчанами о помиловании за былую неверность. Все…

— А ведь я теперь стурман, — внезапно сообразил Густав. — Глава дворянского рода Ваза. Умереть от голода, став владельцем всего наследного имущества. Смешно.

В голове промелькнуло шальное желание качнуться вперед, вывалиться из окна и разбиться вдребезги о мерзлую грязь, покончив разом со всеми проблемами, но стурман удержался. И не потому, что убоялся греха самоубийства или безвременной смерти — просто, выпав со второго этажа, он рисковал разве что покалечиться, и ничем более.

— Надеюсь, хоть трактирщик в ближайшие дни не придет требовать плату за комнату, — вздохнул он, поворачиваясь спиной к окну. — Может, чего-нибудь продать?

Однако за время плена, а затем — двухлетнего бегства молодой дворянин не успел обзавестись лишним имуществом. Каждый день он надеялся, что его позовут назад, домой. Либо король проявит милость, помиловав бывших противников, либо умрет, уступив место более доброжелательному наследнику, либо у отца появится успех в его начинаниях и он сможет защитить Густава хотя бы в собственном замке. Но время шло, а ничего не менялось. Позором было бы заложить свой меч, но мечом Густав Ваза на чужбине не обзавелся. Приемлемо было бы пожертвовать дублетом, но теплая ватная куртка, отороченная лисицей, в такую погоду требовалась ему самому. И единственное, что мог бы продать Густав Эриксон Ваза — так это свою душу.

— Продал бы, — согласился дворянин. — Да только кто ее купит?

— Я, — прозвучал ответ со стороны дверей.

Густав вздрогнул от неожиданности, перевел взгляд с темной фигуры опоясанного тонким кожаным ремешком, непривычно худощавого монаха в темной рясе на дверь. Толстый засов пребывал в том же положении, что и раньше: задвинут на всю длину на случай, если внутрь ввалится пьяный заблудившийся моряк или внезапно появится хозяин с требованием платы.

— Как вы сюда вошли?

— Ты не о том спрашиваешь, смертный, — подошел к столу монах, остановившись напротив дворянина. — Ты должен спросить, какую плату я предложу тебе за твою жалкую душонку.

— Она не жалкая! — моментально вскинулся родовитый дворянин.

— Может быть, может быть, — в голосе гостя прозвучала усмешка. — Это хороший вопрос для торга. Так она продается или нет?

— Ты демон-искуситель?

— Я тот, кто может уйти, если ты не прекратишь задавать глупые вопросы. Так ты желаешь заключать сделку, смертный, или нет?

— Во имя Отца, и Сына, и Святого духа, — торопливо перекрестился дворянин, после чего начертал крест в направлении гостя: — Сгинь, сгинь, нечистый!

— Да, пожалуй, ты прав, — клокочуще рассмеялся монах, откидывая капюшон, — тебе нужно как-то ко мне обращаться. Ты можешь называть меня «святой отец». Можешь — «ваше преосвященство». А можешь — просто Изекиль. И перестань скликать имена распятого каждую минуту. Если бы не я, его первоапостольской церкви не существовало бы уже лет этак семьсот.

— Если ты священник, то зачем тебе моя душа?

— А разве ты забыл, смертный, что все мы есть пастыри душ человеческих? — Бледные губы, почти не выделяющиеся на фоне белого, как пергамент, лица, растянулись в улыбке. — Так ты готов заключить сделку?

— Чего ты хочешь от меня, монах?

— Ну, наконец-то я услышал хоть один разумный вопрос, — заправил руки в рукава Изекиль. — Я хочу, чтобы ты начал войну с Россией, захватил у нее земли Невской губы, саму реку и все острова на ней. Я хочу, чтобы ты основал там крепости, а затем построил столицу в указанном мною месте и признал меня главой церкви своей страны.

— Я? — горько рассмеялся Густав. — И как, по-твоему, я смогу это сделать?

— Это не сложно, — кивнул священник. — Россия издыхает. В ней ныне нет никакой власти. Бояре травят друг друга и прочих смертных. С юга ее рубежи грызут крымские татары, с востока — казанские, с запада — литовцы. Она похоже на перезрелый плод, готовый вот-вот свалится в руки того, кто не поленится раскрыть ладонь. К сожалению, смертные недолговечны, а память их коротка. Они забывают свой долг. Наследники забывают заветы предков, династии теряют троны, как протертые башмаки. Всего триста лет назад я сделал из Швеции крепкую страну, дал ей хорошую династию, указал, как вести себя в будущем. Ан нет уже ни страны, ни династии, ни тех, с кого спросить за неисполнение указа. Позор: она оказалась провинцией Дании — страны данников, веками плативших Руси серебро за право жить на этих берегах. Вот уж не верил, что судьба извернется столь странным образом. Данники стали хозяевами, вольные варяги — рабами. Почему вы не удержали свободы? Почему не забрали у Руси Неву? Не могу же я делать все сам! У меня хватает хлопот и в других краях и странах по насаждению своей веры. Я не могу сидеть в этом медвежьем углу вечно!

— Возможно, Московия и издыхает, монах, — согласился дворянин. — Но только чем я могу ее так напугать, чтобы она отдала мне хотя бы безлюдные болота? Я могу украсть лодку и доплыть на ней до Невы, но у меня нет даже меча на случай, если к моему костру выйдет пара тамошних волков.

— Меч? — удивился монах. — Тебе нужен не меч, тебе нужна страна и крепкая армия.

— И где я ее возьму? — оглядел свою комнатушку Густав Эриксон. — В сундуке и под столом я уже искал, а в кошельке больше роты не помещается.

— Ерунда, — небрежно отмахнулся монах. — Ты имеешь знатное происхождение, тебя несложно сделать шведским королем. Я не хочу иметь дела с данниками и их страной. Мне слишком памятно их недавнее прошлое.

— Королем Швеции? — остолбенел дворянин от сделанного мимоходом предложения. — Меня? Но… Но как? Кристиан не позволит даже заикнуться об этом!

— А ты собираешься спрашивать его разрешения? — удивился Изекиль и накинул на голову капюшон. — В таком случае ты куда более глуп, нежели я думал. Прощай.

— Постой! — кинулся за странным гостем дворянин. — Стой! Я понимаю, я знаю. Короли понимают только силу. Но… Но он уже вырезал в Швеции почти всех дворян. Кто может встать на мою сторону? Кому сражаться против датчан? Нас разгромили всего год назад!

— Ну, что же, — остановился монах, — попытаюсь проверить твой ум еще раз. Ответь мне: что необходимо для победы в войне?

— Сильная армия, — торопливо сказал Густав Эриксон, чуть подумал и добавил: — Надежные союзники… Еще нужны деньги.

— А если короче?

— Армия… Деньги.

— Еще короче.

На этот раз дворянин задумался на несколько минут, делая выбор, и наконец решился:

— Деньги.

— Вот видишь, смертный, — кивнул монах. — Оказывается, не все так безнадежно. Какая разница, перебили датчане всех шведов до единого или кого-то оставили на развод, если главным все равно является золото? Будет золото — будет и победа.

— Но где его взять? — Дворянин подобрал со стола свой последний пфенниг и зажал в кулаке.

— Мы сейчас где, в Любеке? Значит, нужно идти в ратушу и просить у них в долг. Отдашь, когда станешь королем.

— Кто же мне поверит? Кто поверит в то, что я стану королем, что верну золото?

— Я пойду вместе с тобой, — спокойно сообщил священник и нехорошо рассмеялся: — И пусть только попробуют не поверить человеку, за которого я поручусь.

* * *

Спустя две недели в Данию пришли вести о возникших в подвластных шведских землях, в провинции Даларна, антиправительственных волнениях, во главе которых встал беглый заложник Густав Эриксон Ваза. Посланные на усмирение мятежников войска столкнулись, к своему изумлению, не с местными дворянами и наспех вооруженными землепашцами, а с матерыми немецкими наемниками, не умеющими ничего другого, кроме как воевать. Вдобавок флот Ганзейского союза начал атаковать датские корабли, перевозящие оружие и подкрепление в восставшую провинцию. Зажатые в крепостях и замках, оставшиеся без поддержки, датские гарнизоны один за другим сдавались или истреблялись после осады и штурма многотысячной наемной армией. Уже через два года исход войны был решен окончательно и бесповоротно, и шестого июня тысяча пятьсот двадцать третьего года Густав Эриксон объявил себя королем независимой Швеции.

* * *

Московский кремль, Царские палаты,

15 мая 1539 года. Утро

Князь Иван Васильевич Шуйский вошел в светелку стремительным шагом, чуть согнув руки в локтях, чтобы длинные рукава собольей шубы, крытой синим, шитым золотом сукном, не волочились по полу, и без предисловий огрел няньку своим тяжелым, дубовым посохом:

— Почто царевич не одетый?! Послы ляхские, вестимо, со двора своего отъезжают, а встречать их некому! Кнута давно не пробовали, дармоедки? Ужо я вам!

— Сей минут, батюшка, — торопливо закланялись сплошь щекастые, в тяжелых иноземных платьях тетки, приставленные к Ивану.

— Ужо я вас! — грозно повторил князь. — В палатах посольских жду.

Шуйский вышел, и царевич тут же получил от няньки крепкую затрещину:

— Шевелись, гаденыш, бояре ждут! — Тетка принялась стаскивать с мальчишки серую, давно не стиранную рубаху.

— Маринушка, — плаксиво захныкал мальчик, — кушать хочется. Хлебушка дай. Кусочек хлебушка — и пойду я тотчас. Знаю я послов иноземных, сидеть там мне долгонько. За полдень, не менее.

— Поговори еще, выкормыш Телепневский, — отвесила тетка еще одну затрещину. — Буду я тут бегать. Слыхал, что Иван Васильевич сказывал? Спешить надобно. Давай, ферязь натягивай! И попробуй хныкнуть еще, вмиг розги схлопочешь.[45]

Поверх расшитой серебряной нитью и подбитой горностаем ферязи на царевича накинули соболью шубку, на шею повесили две толстые золотые цепи, на пальцы нанизали десять крупных перстней с дорогими самоцветами, поволокли за руку через сводчатые переходы. Перед резной дубовой дверью посольских покоев царевича встретил обрюзгший от хлебного вина Михайло Тучков, критически окинул правителя Руси сивым взглядом, сунул ему в руки скипетр и державу, поднес к самому носу пахнущий кислой капустой кулак:

— Смотри, Ванька, не ляпни чего! Молча сиди, не то враз ума добавлю. Давай, к трону иди. Послы польские как раз прибыли, приема ждут.

За дверью послышался громкий голос рынды, возвещающего выход Великого князя, государя Всея Руси. Створки поползли в стороны. Царевич Иван, судорожно сжимая тяжелый шар державы, — скипетр не весил почти ничего, — пересек обширное помещение, на стенах которого красовались худосочные святые, благословляющие присутствующих, уселся на жесткий деревянный трон, стоящий на небольшом возвышении. Склонившие головы чуть не до пола бояре выпрямились, послышался тихий гомон.

— Молчи, царевич, — тихо предупредил возвышающийся по правую руку Иван Шуйский. — Молчи, не то худо тебе будет.

Князь пригладил голову, и на царевича повеяло слабым ароматом жаркого.

— Государь наш, Иоанн Васильевич, милостиво соизволил от дел важных державы своей оторваться и слова брата своего, короля Сигизмунда выслушать, — обратился он к одетым в узкие кафтаны польским послам. Шерстяные чулки на иноземцах делали их похожими на недокормленных цыплят на тонких лапках.

— Его величество король Речи Посполитой Сигизмунд Первый повелел мне, ничтожному рабу своему, передать тебе, Великий князь Московский Иоанн, свои пожелания мудрости, здоровья и долголетия, а так же сие письмо… — Сочно пахнущий копченой рыбой посол подошел ближе, опустился на колено и протянул царевичу туго скрученную и запечатанную шелковой лентой с сургучной печатью грамоту. Ее принял Михайло Тучков, а князь Шуйский, кротко склонив увенчанную высокой бобровой шапкой голову, ответил:

— И королю Сигизмунду от нас передавай пожелания долгих лет, здоровья крепкого и мудрости в делах Речи Посполитой. Дружбу его государь наш, Иоанн Васильевич, ценит и по мере сил своих готов словом добрым и делом ответить.

— Дело у нас, Великий князь, одно, общее. — Посол, несмотря ни на что, обращался только к царевичу. — Крестоносцы тевтонские рубежи тревожат беспрестанно, разор землям и людям творя. Посему, мыслим мы, единой силой нам супротив ворога стать надобно, ударить на них с востока и запада, научить уму-разуму, заставить позабыть навеки, как на земли славянские с мечом приходить.

— Слова ты речешь мудрые, гость дорогой, — вежливо ответил князь Шуйский, — однако же одна беда не приходит. Земли русские разор терпят от татар безбожных ногайских, от крымского хана, слуги османского. От братьев-славян тоже разор идет, от Великого Княжества Литовского. На одном языке мы с ними речи ведем, одному Богу молимся,[46] однако же хуже Ордена немецкого нам эти соседи. Намедни на Смоленск покусились, в Новгород лазутчиков засылают, под свою руку зовут. Слышали мы, и королю Сигизмунду они покоя не дают. Рати наши разбросаны по рубежам разным, ратную службу непрестанно несут, а потому сил свободных для войны с Орденом ныне на Руси нет. Вот если бы король польский совместно с ратями нашими княжество Литовское приструнил, тогда и супротив крестоносцев сила бы освободилась немалая.

Посол ответ выслушал внимательно, поклонился:

— Слова сии, Великий князь, до повелителя своего я донесу в точности. С сим ответом поспешать мне надобно, за что прощения прошу.

Гость еще раз поклонился и быстрым шагом направился к дверям, уже на ходу о чем-то переговариваясь с двумя сопровождающими его шляхтичами.

— Все, Ванька, ступай, — уже без особого смущения похлопал князь Тучков царевича по плечу.

Иоанн, проглотив публичную обиду, поднялся — все бояре тут же согнулись до пола, — удалился в ту же дверь, в какую вошел. Здесь не было никого — похоже, няньки не ожидали, что прием закончится так быстро. Царевич сунул державу под мышку, по полутемным коридорам пошел в свою светелку. Здесь скинул на сундук тяжелую шубу, заглянул за занавеску на окне, в шкафчик рядом с привезенным из Франкского королевства бюро, на всякий случай заглянул и в бюро. Нет, тетки не оставили ничего — ни крынки с водой, ни миски с кашей, ни куска хлеба. Иоанн Васильевич забрался на сундук поверх шубы, подтянул к себе ноги, обнял колени. Пытаясь заглушить голод, попытался вспомнить что-нибудь хорошее. Но в голову почему-то лезла давешняя картина с мертвой матерью: царица лежит на постели, раскрыв рот, кожа покрыта темными пятнами, а рядом князья Тучков и Глинский, братья Шуйские роются в ее сундуках, выискивая кошели с серебром.

— Убью… — тихо пробормотал царевич. — Подрасту — всех убью, кого успею. И нянек, и Шуйских проклятых, и Тучкова. Нож украду да зарежу, пока не поняли.

— Нехорошо это, Иоанн. Грешно токмо о мести в жизни думать. Черствеет душа от мыслей таких, черной становится, как туча грозовая. Душно рядом с человеком таким становится, нет к нему ни у близких любви, ни у врагов уважения.

— Любви? — усмехнулся царевич вошедшему в светелку старику в длинной серой рясе, с прихваченными на лбу ремешком волосами и длинной седой бородой, опускающейся ниже опоясывающей чресла простой конопляной веревки. — Может, это у тебя мать отравили, а отца прямо на глазах зарезали? Может, тебя через день кормят да порют, как последнего конюха? Нет им прощенья! Задавлю, всех задавлю, до кого дотянуться смогу.

Появлению странного гостя мальчишка ничуть не удивился. Он привык, что в его комнаты заходят все, кому не лень.

— Прощать нужно уметь, вьюноша, — покачал головой старик. — Легко быть добрым, коли растешь в сытости и неге. Тяжело душу сохранить, чрез испытания шагая. Нельзя зло безнаказанным оставлять, коли умышленно чинится. Но надобно и заблудших прощать, не пятнать жизнь свою кровью невинной.

— Боишься, всех Шуйских изведу под корень? — злобно зыркнул на гостя мальчишка. — Думаешь, род Тучковых оборву? Не бойся, не дадут. Истребят меня, как к совершеннолетию дело подойдет, побоятся венец великокняжеский на меня возложить. Побоятся к власти допустить. Знают, что памятлив — и не допустят. Потому помыкать ныне и не опасаются. Для них я мертвый уже. Вместо меня на стол иного кого выберут.

— Человек предполагает. Однако не все во власти смертных, царевич. — Старик подошел ближе, оперся на посох, вырезанный из прочного соснового корня. — Есть еще земля русская, воля и желание ее. И коли сочтет она, что достоин ты ее милости, коли люб ей окажешься — не даст тебя в обиду, безвременной кончины не допустит.

— Что-то пока она меня не очень защищает, старик.

— А пока и защищать некого, — небрежно пожал плечами гость, сложив на посохе ладони и поставив на них подбородок. — Не свершил ты пока ничего. Ни широты душевной не выказал, ни мудрости. Тлен земной, не человек. Есть ты, нет тебя — разницы никакой.

— Ступай прочь, старик, — опять уткнулся носом в колени царевич. — И без тебя много кому хаять находится. Сирота — он всегда сирота. Хоть роду княжеского, хоть смерд черный.

— Не скажи, царевич, не скажи, — усмехнулся гость. — И для сироты безродного учителя завсегда находятся. Темному делу учат али от посулов гнусных спасают, но находятся. А уж наследник княжеский, да без дедков, волхвов ученых, травников, да чтецов — и вовсе редкость. Оттого и пришел я к тебе. Слово хочу тебе сказать. Слово малое, но важное.

— Что же ты сказать мне можешь, старик? — хмыкнул мальчишка. — Бог терпел и нам велел? Не судите и несудимы будете?

— Я хочу рассказать тебе, как устроен мир, царевич. — Гость поймал глазами взгляд мальчишки и более уже его не отпускал. — Он огромен, наш мир, и сложен, но одновременно несказанно прост. Живет в нем всего пять народов. За морем-океаном живет народ, что молится правителям своим, как богам. Никто из них не думает о себе ничего, лишь выполняет указы царей тамошних. Указы те цари пишут лишь кровью своей, но более никто, кроме жрецов, проливать ее права не имеет. Даже воины в битвах крови там не проливают, а хватают врагов живыми и ведут жрецам на суд. На восток от нас, за степью разбойничьей, обитают народы труда и красоты. Ничего в жизни они не ценят выше, чем мастерство в работе и красоту окружающего мира. Даже названия своих стран они избрали подобными стихотворным строкам. Страна Восходящего Солнца. Поднебесная Империя. На запад от нас живут народы смерти, ничего не ценящие выше, нежели умение убивать. В убийстве ближнего они видят высшую доблесть, в ограблении слабых — величие. Каждый из них в соседе своем подозревает врага, поэтому печется только о себе и жесток ко всем остальным. В этом мире сами названия стран похожи на купчии. Земля франков, земля бриттов, земля пруссов. На юге живут народы, древностью подобные нашему. Они хитры и наивны, они неспешны, но настойчивы. Доблестью для них считается торговля, а души их настолько чисты, что лишь они избирают себе правителями поэтов и пророков, доверяя красивому слову более, нежели древности родов. И есть в нашем мире еще один народ. Это народ любви. Он не самый трудолюбивый. Его представители трудятся лишь настолько, чтобы удовлетворить свои нужды, посвящая свободное время играм и размышлениям. В его землях нет рабов. Воины этого народа сильны и отважны, но никогда не обнажают мечей своих ради порабощения иных племен, а токмо для защиты рубежей своих, либо племен слабых, подвергшихся нашествию врагов более могучих. Люди эти доброжелательны и часто прощают неблагодарность спасенных от смерти, прощают врагов своих, прибежавших за спасением. Они не отягощают души свои злом и любят правителей, способных к благородству. Волею Создателя любовь эта способна сбираться вокруг тех, к кому обращена. Когда народ этот ценит свою столицу — она на глазах крепчает и растет. Когда народ этот восхищается правителем своим — частица силы каждого человека вливается в его душу, и могущество правителя становится безграничным. Своим взглядом он сможет поднимать мертвых и исцелять живых, своей волей он сможет порождать города и раздвигать границы. Не будет ему равного ни в битве, ни в разуме, ни в благородстве. Потому что не сможет правитель этот обрести любви народной без благородства и ответной любви к простым смертным. Слышишь ли ты меня, царевич? Ежели мысли твои будут токмо о мести и смерти, никогда не заслужить тебе любви на Руси. Научись прощать. Прощать даже тех, кто дважды достоин смерти. Тех, кто исполнен к тебе ненависти. Только тогда люди русские поверят, что нет зла в душе твоей. Только тогда они отдадут тебе свою любовь. И с этого часа не найдется в мире силы, способной тебя одолеть.

— И это все? — переспросил мальчишка.

— Нет, не все, — покачал головой старик. — Есть еще сердце мира, которое бьется в северных пределах русской земли и которое нельзя упустить в руки народа смерти, ибо тогда они зальют кровью весь мир. Но об этом тебе сказывать слишком рано. Твои руки слишком слабы, чтобы защищать или принимать.

— Тебя Иван Бельский прислал, старик? — чуть приподнял голову царевич. — Просил я его сказочника мне привесть, да токмо через день маменьку отравили, а его самого в поруб посадили. Федора Мишурина, дьяка отцовского, я тоже просил, но его точно убили, сам видел. Мне Василий Шуйский его кровью все шаровары залил, когда глотку резал. Год, почитай, миновал, а ноги все едино сквозь порты жгет. Князя же Бельского, сказывали, голодом заморить хотели, да токмо жив он как-то. Ужель помнит про просьбу мою?

— За сказочника меня первый раз принимают, — беззлобно усмехнулся гость, — такого до сего мига не случалось. Мыслю я, у тебя, как у прочих смертных, веры в слово мое не появится, пока чуда не явлю. Ладно, быть посему. Все едино без чуда сего не обрести тебе мудрости правителя и знания человеческого. Вот, возьми… — Старик протянул царевичу крохотный нательный крестик на завязанной крупным узлом бечевке. — Вместо своего наденешь и носи.

— Зачем? — не понял Иоанн, хотя крест все-таки принял.

— Прислони его к стене.

— К какой?

— К любой.

Мальчишка пожал плечами, прислонил крест к рубленой стене у себя за спиной — и чуть не упал, потеряв опору. Собранная из сосновых, в три ладони толщиной, бревен перегородка сгинула, как и не было, а за ней открылись палаты, размером чуть не втрое больше посольских. Яркий солнечный свет струился из забранных слюдой окон, отражался от выбеленных сводов и растекался по помещению, почти не оставляя темных углов. От стены до стены ровными рядами возвышались шкафы, плотно заставленные книгами.

— Что это? — восхищенно пробормотал царевич.

— У тебя нет достойных дядьев — здесь собраны мысли самых мудрых из смертных. За тобой нет пригляда — зато у тебя есть время для чтения. У тебя хотят отнять право на жизнь — но никто из предателей не подозревает, с кем им придется столкнуться. Это моя библиотека, царевич. Ты можешь войти в нее из любого места — достаточно прижать к стене крестик. Ты можешь пользоваться ею, сколько пожелаешь — до тех пор, пока глаза твои будут способны читать, а ум твой будет нуждаться в знании. И помни мои слова. Сила Руси не в жестокости. Ее сила — в любви.

* * *

Санкт-Петербург, Крестовский остров, набережная Мартынова,

20 сентября 1995 года. 20:20

В зимнем саду, что прятался за глухим деревянным забором и широкой полосой пышного жасмина, еще не успевшего сбросить листья, тихо журчала вода, разносились пряные ароматы цветущих роз. Высокие пальмы, поднявшие свои листья почти до самого потолка, жадно ловили свет ослепительных кварцевых ламп. Уютно журчал водопадик, падая на россыпь малахитовых валунов — вода струилась по зеленым камням и растекалась по овальному прудику, в котором вокруг пары белых лилий плавали красные и белые китайские карпы. Звучала тихая музыка. Испанец любил Шопена, и его мелодии всегда тихонько наполняли дом, служа задним фоном для всех прочих звуков. Сам колдун обнаженным возлежал в шезлонге, рядом с журнальным столиком из некрашеной лиственницы.

— Шартрез? — Синеглазая Ирина, одетая только в приколотый к русым волосам голубой бант, уловила легкий кивок хозяина, наполнила бокал, после чего отставила бутылку, пригладила волосы господина. Испанец небрежным жестом скользнул у нее между ног, коротко стиснул грудь, после чего поднес к губам ликер, коснулся его кончиком языка, вдохнул сладковатый запах, отставил обратно.

Отказавшись ради бессмертия от горячего жаркого и легкого французского вина, отринув еду и питье, Испанец отнюдь не утратил способности ощущать запахи, различать тонкие оттенки вкуса — и с удовольствием предавался этим маленьким наслаждениям. Он утратил возможность вступать с женщинами в интимную связь — но не лишился чувствительности к их ласкам, а потому юная красивая невольница, хорошо зная свои обязанности, опустилась на колени и стала целовать его бедра, поглаживая бледные колени.

* * *

Мир жил, развивался, придумывал паровозы, машины и мотоциклы вместо лошадей, теплоходы и самолеты вместо старых добрых нефов, граммофоны, магнитофоны, телевизоры и лазерные проигрыватели вместо менестрелей — но отношения между людьми оставались все теми же, что и триста лет назад. Правда, если раньше рабынь брали на шпагу или покупали на торговой площади, то теперь их получали за долги, либо они сами отдавались в пленницы за пригоршню зеленых американских фантиков. Оно и проще. Если раньше приходилось думать, что делать с постаревшими или надоевшими наложницами, то теперь он просто переставал им платить — и пусть выкручиваются дальше как знают.

— Ну же, давай, давай! — привстал он с шезлонга, видя, как на плазменной панели, повешенной между пальмами, бело-синие прорываются к воротам. — Ну, давай… Бей!.. Мазила!!! — Испанец рухнул обратно на шезлонг, пнул невольницу ногой: — Пошла вон, надоела!

Одним из немногих изобретений, которые нравились выходцу из далекой Байонны, были телевизоры и футбольные трансляции. Но вот беда — старые и новые удовольствия никак не совмещались. Разве можно спокойно предаваться мирным утехам, когда «Зенит» уже в который раз безнадежно проигрывает?

— Пошла отсюда! — рыкнул Испанец, схватил бокал и жахнул им о мраморный пол: — И убери здесь! Осколками весь пол завален.

Однажды колдун не удержался и вытянул-таки «Зенит» в чемпионы страны, аккуратно насылая порчу по очереди на каждую команду-соперника. Но в дальнейшем такое развлечение показалось ему скучным. Он хотел, чтобы питерские футболисты выигрывали сами. Между тем, они почему-то не разделяли его желаний. Испанцу хотелось прямо сейчас, не сходя с этого места, испепелить всех футболистов одной шаровой молнией — но кто тогда станет играть за его команду?

— Подлые шакалы! — выругался он, попытался встать, но вовремя вспомнил про разбросанные на полу стекла и снова откинулся на подголовник шезлонга. — Ну, смотрите у меня, — пробубнил себе под нос колдун. — Если не забьете хотя бы два мяча — сделаю вам в команде два инфаркта. На кого выпадет, по жребию.

Внезапно несколько раз громко факнула сирена сигнализации, после чего в углах помещения тревожно замигали синие лампочки. Испанец выругался: вот не нашлось какому-нибудь бомжу другого времени к нему во двор забраться. Под кустиком, видно, захотелось переночевать. Или окна открытые поискать. Ладно, охрана разберется — зря, что ли, он «Скифу» каждый месяц за двух бездельников у входа платит? Им вроде даже пистолет один на всех выдан. Тем более, что сине-белые, словно расслышав далекую угрозу, перехватили мяч и дружно ринулись в атаку.

— Ну, давайте, давайте, паршивцы! — привстал на шезлонге Испанец.

Со стороны черного хода послышался истошный вопль невольницы, перешедший в булькающее хрипение. Это было уже серьезно. Правда, импульса освобождения жизненной энергии колдун не ощутил — значит, горла Ире никто не рвал, просто сознание потеряла.

— Проклятые охранники… — Испанец покосился на «тигровую лапу», лежащую у стеночки декоративного пруда, снова на экран, опять на лапу. Зенитовцы отчаянно атаковали, привлекая к себе внимание, не давая нагнуться за оружием. Двое защитников кинулись бело-синим навстречу, нападающий дал пас на другой край поля, там мяч аккуратно принял еще зенитовец, вышел один на один с вратарем… Почти за самой спиной послышались тяжелые шаги, и Испанец, громко выругавшись, скатился с шезлонга, схватил «тигровую лапу» и выпрямился во весь рост:

— Ну, кто тут еще? — Покачал он древним китайским оружием, которое представляло собой три толстых стальных прута, остро отточенных, сваренных у основания, согнутых под прямым углом и разведенных на два пальца друг от друга. Садовник называл «лапу» «тяпкой» и ковырялся боевым оружием в земле, да и сам колдун под настроение иногда рыхлил ею землю под цветами или вяло растущими пальмами. И все же Испанец был уверен, что при необходимости без труда снесет этой «тяпкой» половину черепа какому-нибудь грабителю или вырвет пару ребер залетному рэкетиру.

Однако к нему пожаловали не те и не другие — обостренное обоняние колдуна ощутило смрад разлагающейся плоти, запах затхлости и вечной сырости. А уже затем он увидел выбредающего из-за кокосовой пальмы гостя. Вытекшие глаза, лохмотья кожи на лице и плечах, похожие на струпья клочья подсохших за время пути гнилых тряпок. Мертвец ничего не говорил, не спрашивал. Он просто тупо наступал на хозяина особняка, чуть повернув и наклонив голову, словно отыскивал его на слух.

— Давненько я не встречал таких тварей, — вздохнул Испанец. — Кто же тебя породил в этом тихом городке?

Мертвец попытался дотянуться колдуну до лица. Тот снисходительно усмехнулся, а потом прошел «тигровой лапой» гостю вдоль живота. Стальные когти впились в податливую плоть и вырвали крупный кусок склизкого мяса. Гость замычал, принялся тыкать вперед кулаками. Колдун чуть сдвинулся в сторону и снова взмахнул своим оружием, вырывая еще клок мертвечины. Боли его противник, естественно, не чувствовал, но это ничего не меняло: с оторванными руками и ногами он все равно много не навоюет.

— Вратарь падает, не доставая мяча, ворота пусты. Успеют ли зенитовцы воспользоваться таким уникальным шансом? — взревел в телевизоре комментатор.

— Проклятье! — Махнув «лапой» гостю по лицу и сорвав с него нос, Испанец перепрыгнул шезлонг, остановился перед экраном.

— Удар! Штанга! Еще удар… На два метра выше ворот! Какое потрясение для болельщиков!

— Идиоты!!! — схватился за голову колдун и тут же получил страшный пинок в спину, от которого перелетел невысокую стеночку и рухнул в пруд, едва не выплеснув наружу его величавых обитателей. — И этот еще тут…

Испанец поднялся и тут же упал обратно, уворачиваясь от смертоносного удара: мертвец завладел «тигровой лапой» и, даром что безглазый, действовал ею вполне уверенно.

— Кто ты такой? Кто тебя послал? — отплевывая воду, поинтересовался Испанец, выбираясь из прудика на другую сторону. — Кто тебе нужен?

— Альварадо Педро… — неожиданно соизволил ответить мертвец.

— Глупый вопрос, — укорил себя колдун. — Как будто непонятно, к кому он пришел.

Мертвец, вместо того чтобы обогнуть крохотный прудик по газону с фиалками, перешагнул бортик и, расплескивая воду, направился к хозяину дома. Рыбки моментально всплыли кверху брюхом, словно глотнули цианистого калия.

— Ну, какой паразит, — возмутился Испанец. — Сад истоптал, невольницу почти угробил, теперь рыбок потравил! Ладно, давай сделаем иначе, тупая мертвечина. Я здесь. Иди сюда. Тебе нужен Альварадо Педро? Я здесь.

— Я здесь! — заревел в ответ мертвец, ускоряя шаг.

— Правильно, — согласился Испанец, отступая к ведущим в дом раздвижным дверям. — Я здесь. Альварадо Педро.

— Альварадо Педро, — эхом повторил мертвец, следуя за хозяином дома.

Колдун, поминутно оглядываясь на гостя, остановился перед кабинетом, быстро настучал шифр на кодовом замке, повернул ручку. Мертвец, оставляя влажные следы на драгоценных персидских коврах, которыми был выстелен коридор, торопился следом. Время от времени он разрывал воздух перед собой трехзубым оружием.

— Альварадо Педро… — позвал за собой гостя Испанец, включил в комнате свет, пересек ее и снял со стены прекрасный толедский клинок, с которым прошел половину Европы, с явным наслаждением рассек им воздух и встал в фехтовальную позицию. — Как давно я этим не занимался!

— Альварадо Педро!

Вломившись в кабинет, мертвец повернулся к нему, замахнулся «тигровой лапой». Бывший кирасир принял удар на повернутое плашмя лезвие, легко откинул в сторону и классическим прямым выпадом пробил гостю грудь. Это стало последней ошибкой в его долгой, очень долгой жизни. Мертвец моментально перехватил мага за оказавшееся так близко запястье, рванул к себе и впился губами в губы. Ведь он не хотел смерти Испанца. Испанцем он считал себя. Мертвому телу для ощущения жизни, ощущения своего реального существования не хватало только души — и он взял, он вернул себе душу умелого рубаки, утонченного ценителя маленьких радостей, дворянина из мелкого разорившегося рода Педро. В кабинете осталось лишь тело, не имеющее никаких признаков насильственной смерти, если не считать бледности на лице и множества набухших под самой кожей кровеносных сосудиков — явного признака сильной сердечной недостаточности.

* * *

Московский кремль, Царские палаты,

14 января 1547 года. Середина дня

Слюдяное окно покрылось толстой шубой изморози, практически не пропуская света, и царевич Иоанн поднялся из-за бюро, соскреб ее ногтями, потом отошел к внутренней каменной стене, в которой проходил дымоход, прижал к ней ладони, отогревая руки. Ножа, а тем более кинжала или сабли ему никто не доверял, а потому он привык в случае нужды пользоваться подручными средствами и чаще всего — собственными руками. Стряхнул капли — Шуйские по-прежнему жадились на всем, что касалось Великого князя, и никаких рушников в светелке не имелось.

Не желая касаться драгоценной книги влажными руками, Иоанн прогулялся по комнате, распахнул входную дверь:

— Эй, кто тут сидит. Квасу мне велите принести.

— Может, тебе еще и девку с вином подослать? — хохотнул одетый в шитую алым катурлином ферязь холоп, игравший с двумя приятелями в кости. Времена изменились, и за подросшим царевичем приглядывали уже не тетки-няньки, а московские бояре со своими ратными людьми.

— Девка мне не по чину, — холодно возразил юноша, — мне боярыня положена, коли захочу. Зелья же бражного не терплю.[47] Квасу хочу.

— Ужо, побежал. — Холоп закинул кости в деревянный стакан, несколько раз встряхнул.

— А не ты ли уговаривал меня Василия Шуйского ядом извести? — прищурился на него Иоанн. — Странно, что после дела сего тебя при моих покоях оставили. Надобно дядюшке, Ивану Васильевичу, пожаловаться.

— Да ты что, княже? — С лица заносчивого холопа мгновенно сошла краска. — Помилуй, обознался ты. А квасу враз принесут. Моргнуть не успеешь.

Царевич, кивнув, вернулся в светелку, встал перед бюро с раскрытой книгой, перелистнул страницу, пробежал глазами еще несколько строк, восхищенно покачал головой:

— Хитер, хитер царь Итакский… И счастлив. Не было у него бояр, ни единого. Токмо товарищи да вороги. А предателей — ни единого.

Царевич поднялся, снова подошел к окну и поскреб оставшийся на слюде иней. Здесь, в сердце Руси, никак не верилось в существование земель, где не нужны ни печи, ни душегрейки, где зима неотличима от лета, где не случается вьюг, а травы зеленеют круглый год.

Хлопнула дверь. Иоанн ощутил, как в светелке пахнуло холодом, резко обернулся. Увидев его, смерд в длинном и пухлом овчинном тулупе сорвал с головы лисий треух и рухнул на колени, ткнувшись головой в пол:

— Батюшка наш, царевич Иоанн.

— Кто ты таков? Откуда? — сделал шаг к нему Великий князь.

— Ерошка я, черный пахарь муромский. Холопу кошкинскому коня свого отдал, дабы пред очи твои допустил. Мир меня послал к тебе, батюшка наш. Плач идет по земле русской, нету больше мочи нашей от разбоя боярского да татарского. Разбойники казанские что ни год на села наши налетают, девок и пахарей хватают, в басурманию свою, в неволю уводят, на потребу утехам детишек продают. Добро, трудом честным нажитое, разоряют все. Татары безбожные тащат, что найдут, а бояры наши, заместо отпора ворогу, туда же тянутся. Воеводы суда праведного не вершат, родичей своих от любого злодейства оправдывают, чужое добро сотоварищам своим присуждают. А коли зажиточный кто появится, так холопы боярские да воеводские на улице кого живота лишат, через тын во двор перебросят, да тут же и ломятся, хозяина вяжут, на суд волокут, а добро его промеж собою делят. Поборы на людей черных бояре кладут безмерные, а коли разор у кого наступил, то прощения им от тягла не дают. Нету сил больше миру, хоть в гроб ложись. С одной стороны петля татарская, с другой — плеть боярская, а заступников ни с какой стороны не приходит. Видать, погибель пришла люду православному. На тебя одного надежа, батюшка. Татаровье похваляется на земли наши сесть, нас с рождения рабами записать. А и не страшит участь сия более, потому как страшнее нынешнего уж и не станется.

— Тяжело, говоришь? — задумчиво переспросил царевич.

— Нету мочи, батюшка, — размашисто перекрестился проситель, и в голосе зрелого бородатого мужика зазвучали слезы. — О счастии ужо и не мечтает никто. Хоть от одной из напастей избавь, и то всю жизнь за тебя Бога молить станем. От татар оборони, а уж бояр стерпим. Или бояр осади, а с басурманами отобьемся как-нибудь, спрячемся, стерпим. Кого сможем, выкупим.

Иоанн молчал. Чудилась ему в надрыве мужика неясная хитрость. Может, Шувалов подослал, дабы тайные мысли Великого князя вызнать? Ведь, вестимо, задумывается князь: не пора ли резать наследника престола, не пора ли нового, послушного выбирать?

Смерд ждал — руки с силой мяли шапку, словно именно в ней таились все напасти земли русской. Так лазутчик это шуйский али и вправду мир посланника с плачем в Москву снарядил? Куда ответ свой мужик понесет — в город Муром или в палаты ближние?

— Тяжело, говоришь? — повторил Иоанн.

А ведь все едино, правду речет ходок. Лазутчик он, нет — только стонет земля русская под копытами татар казанских, от безнаказанной вольницы боярской. И остановить ужас этот лишь одно может: единая рука крепкая. Рука, пред которой склонятся все до единого.

— Батюшка наш, Иоанн Васильевич, — тихо напомнил о себе смерд.

Царевич отвернулся к окну, приложил ладони к стеклу, а потом отер ледяными руками лицо. Нет, невозможно жить, не веря никому, подозревая предателя в каждом. Верить нужно, верить.

— Встань! — скомандовал просителю Иоанн, подходя к бюро и выдергивая с полки лист серой бумаги. Взял гусиное перо и принялся быстро писать своим красивым округлым почерком. — Дошли до меня слухи, что дядюшку моего, Бельского Ивана, по хвори али из корысти сторожа из узилища выпустили. Коли ты до меня дошел, то и к нему добраться сможешь. Грамоту сию отдашь. Не сможешь Бельского найти — к митрополиту Даниилу пробирайся. Он все еще под стражей, но пастыря не всяк холоп удержать сможет, коли тот воли захочет. Но лучше князя разыщи. Он, коли понадобится, силой митрополита вызволить сможет. Все, ступай.

Царевич проводил ходока до двери, выглянул, ткнул пальцем в единственного холопа, сидящего в комнате:

— Молодец, что смерда пропустил, не забуду. Коня ему верни, награду из моей казны получишь. А теперь боярина своего ищи, пусть ко мне идет немедля.

Тон царевича был настолько повелительным и уверенным, что оружный человек, приставленный к нему в стражи, послушно кивнул и выскочил из светелки. Иоанн вернулся к себе, остановился перед бюро, погладил кончиками пальцев рукописные строки:

— Ну, что же, хитроумный Одисей. Пора и мне познать, что такое быть царем без царства, войска и подданных. И может ли разум мой беду сию перебороть и во власть реальную оборотить.

— Почто звал, Иоанн Васильевич? — судя по запаху вина и жаркого, холоп вырвал своего господина из-за пиршественного стола. Шитая золотом ферязь, кротовья шуба с длинными рукавами, сабля кривая на поясе… Нет, с саблей к князю Шуйскому простого боярина никто бы не пустил. Стало быть, пировал тот где-то в другом месте. Кремль большой, князей в нем несчитано, и у каждого свои святые, свои крестники.

— Слыхал я, боярин Кошка, племянница Анастасия у тебя есть, — улыбнулся царевич. — И сказывали, такая она красавица, что в жены Великому князю достойна, хоть и роду невеликого. Уж не ее ли заметил я намедни во время приема свенского? В красном углу, под образами стояла.

— Была на приеме племянница, — неохотно признал боярин, пока не понимая, к чему клонит его знатный подопечный.

— Красавица, — кивнул Иоанн. — Такой царицей быть впору. И вот что я скажу. Жениться я хочу на твоей племяннице. Люба она мне. С такой пред Богом обвенчаться не стыдно.

— Сего князь Шуйский не позволит, — покачал головой Кошка. — Род наш невеликий, с ними от века не роднился.

— Шуйский не позволит, — согласился царевич. — А вот я своею волей захотеть могу.

— Шуйский…

— Да знаю я, о чем ты думаешь, — приблизился к боярину шестнадцатилетний мальчишка, глядя прямо в глаза. — Знаю. Думаешь ты, что не сегодня-завтра живота меня Шуйские лишат и связываться со мной проку нет. Однако же помыслить ты об ином должен. Кем останешься ты после моей смерти? Боярином средней руки, коих на земле нашей славной тысячи. А коли племянница твоя женой моей, царицей станет — возвысится ваш род невероятно. Не появится более такой возможности, боярин, ни у тебя, ни у детей, ни у внуков твоих. Токмо я возвысить вас могу. И токмо живой. Думай, боярин Кошка. Один день тебе даю. Ежели без тебя с делом своим управлюсь — кол тебя ждет. С тобою — ждет тебя слава, а племянницу твою Анастасию — место рядом со мной на престоле. Вот таков мой сказ.

Боярин облизнул мгновенно пересохшие губы. Ему действительно было о чем подумать. И от принятого решения зависела судьба не только его, но и всего рода Кошкиных. Из никого стать царским родичем — это был приз, ради которого стоило рискнуть.

— А не обманешь, царевич?

— Слово у меня одно, боярин Кошка, — мотнул головой Иоанн, — и коли уж я его дал, нерушимым оно останется навеки. Славы лжеца мне не надобно. Один раз живу — и позором себя покрывать не намерен. К тому же… К тому же племянница твоя и вправду красавица редкостная.

* * *

Два последующих дня прошли для шестнадцатилетнего Иоанна в ужасающем томительном ожидании. Каждый стук, каждый выкрик, торопливые шаги мнились ему, как приговор: все раскрылось, и Шуйские бегут его убивать. Однако минула ночь, пролетел день, и еще ночь — а он оставался жив. Ранним утром шестнадцатого января семь тысяч пятьдесят шестого года в дверь светелки тихо постучали, затем внутрь ступил боярин Кошка в сопровождении нескольких холопов при саблях и со щитами за спиной, низко поклонился:

— Кони ждут, Великий князь.

Иоанн поднялся, перекрестился. И решительно двинулся за ним.

Великий князь быстрым шагом шел по коридорам кремлевского царского дворца, окруженный свитой — впервые в жизни преданной, а не враждебной ему свитой. И никто из князей, служек, бояр не обращал на это внимание. Потому что довольно долго свита эта была его стражей. Раз куда-то ведут — значит, нужно.

Распахнулись двери золоченой темницы Иоанна — он полной грудью вдохнул морозный воздух, сбежал по ступеням крыльца, с необычайной легкостью взметнулся в седло. Два десятка кошкинских холопов окружили его, настороженно глядя по сторонам, кавалькада сорвалась с места — и никто до сего мига не заподозрил неладного, не попытался схватить Великого князя, не отдал команды запереть ворота кремля, перебить изменников. А между тем народу на площадях и улицах главной крепости страны оказалось неожиданно много, причем очень многие прятали под тулупами сабли и кистени.

«Холопы князя Бельского, — с облегчением понял Иоанн. — Значит, вырвался. Теперь меня Шуйским уже не взять. Опоздали».

«Бо-о-о-м!» — потянулся над городом глубокий голос главного колокола Успенской колокольни. «Бо-о-ом!» — возвещал он Москве о каком-то важном, судьбоносном событии. «Бо-о-ом!» — скликал он горожан к своим крестам.

Царевич сошел с коня перед распахнутыми, несмотря на трескучий мороз, вратами Успенского собора, шагнул внутрь. Увидел дядюшку — князь Бельский постарел страшно, сморщился весь, словно забытый на солнце огурец, под глазами висели бесцветные кожаные мешки. Но сами глаза сияли. Он все-таки выиграл, одолел всех врагов и теперь возводит на престол своего племянника.

— Венчается на царствие раб Божий Иоанн, сын Васильевич…

Обряд длился долго, часа два, не менее, и когда новый царь Всея Руси вышел из храма, на Успенской площади было не протолкнуться от собравшихся здесь людей. Прибежали и братья Шуйские, и вечно пьяный Телепнев. Стояли у палат Поместного приказа в окружении челяди, сверлили ненавидящим взглядом, но сделать ничего не могли. Потому что можно тайно морить царевича и понукать им, ако псом смердящим, но творить сие открыто никак невозможно. Люди кругом, люди, не бояре бесчестные. Не дадут в обиду помазанника Божьего, не подпустят ни убийц, ни тюремщиков. Сейчас все народ решал: кому верить, кого любить, кого защищать, а кого и карать.

— Радуется взгляд мой, видя вас, любимые чада мои! — прокатился над площадью молодой, срывающийся голос. — Я, милостью Божией, царь русский, отныне бразды правления в руки свои принимаю и первым делом повелеваю: дабы воеводы поместные суды чинили не корысти ради, а по совести своей, выбрать на местах старост доверенных одного от людей служилых, одного от людей черных. И старостам этим избранным на судах воеводских сидеть должно от часа первого до последнего, и ни единого приговора без их согласия принятым не считать!

— Слава! Слава государю нашему! Слава царю Иоанну!

— Повелеваю! — вскинул руку юноша. — Дабы не плакали более матери, не множились сироты на земле русской, повелеваю всем готовиться к войне с ханством Казанским. Хватит терпеть на груди басурман безбожных, не будут более пить кровушку русскую. Именем Господа нашего, Иисуса Христа, клянусь: набеги разбойничьи татарские рукою своей остановлю.

— Слава! Слава! — с новой силой взорвалась площадь.

— Повелеваю! Дабы всем миром одолеть напасть страшную, отныне не токмо детей боярских в рати свои созываю, но и любого, кто пожелает живот за землю отчую положить. Охотникам сим для прокорма земли из казны нарезать повелеваю, а из них самих сбирать полки стрелецкие, кои под моей рукой находиться станут.

И опять кричали горожане от радости, подбрасывая в воздух меховые шапки. Понимали ли они, что сейчас, прямо на их глазах, происходит переворот во всем укладе древнего русского государства? Что впервые появляется регулярное войско, и царь более не зависит от мечей своих бояр и их холопов? Что кончается своеволие князей и воевод, и отныне исполнение закона зависит от суда присяжных? И что уложения и правила в разных уездах теперь принимает местное выборное собрание? Наверное, не понимали. Но чувствовали: мир меняется. И меняется в лучшую сторону.

— Повелеваю! — Поднятая рука государя заставила площадь притихнуть. — Повелеваю всем, кто до сего часа меня бесчестил, обиды всяческие чинил, добро мое крал, слова не принимал, о Руси, отчизне нашей, не заботился, с иноземцами сношения тайные имел… Кто мошну свою за счет казны государевой набивал, ратных дел не вел, кто имя русское позорил… Кто предал… — На миг он прикрыл глаза, вспомнив синие пятна на мамином лице, кровавые брызги на своих штанах, голодные дни, когда целыми днями во рту не бывало и куска хлеба, драные нестираные рубахи. И огромным усилием выдохнул одно слово: — Прощаю… Не хочу, чтобы в царствии моем кто-то в страхе жил, от государя своего таился. Прощаю, дабы одним народом под одной рукой на ворогов государства нашего все до единого подняться могли. Прощаю!

И хотя последние слова он произнес вполголоса, люди на огромной Успенской площади взорвались еще более яростными криками восторга, чем ранее. Однако последнее решение отняло у царя столько сил, что говорить еще что-либо он уже не мог.

— Едем, — кивнул он боярину Кошке. — В Александровскую слободу поедем. Не люб мне кремль более. Здесь оставаться не хочу.

* * *

Спустя две недели царь Иван IV обвенчался с племянницей боярина Кошки Анастасией Захарьиной-Юрьевой, а по весне к стенам разбойничьей Казани двинулась могучая русская рать, в составе которой, наряду с поместным боярским ополчением, впервые шли стрелецкие полки, набранные из обычных добровольцев. В одна тысяча пятьсот пятьдесят втором году Казанское ханство вошло в состав Московского государства. Набеги степных разбойников на восточные рубежи государства прекратились навсегда. Спустя год на верность Иоанну Васильевичу присягнуло Астраханское ханство, вслед за ним в Россию влилась Сибирь, чей хан Едыгей добровольно принял царскую руку; русского подданства запросили черкесские племена — народы Северного Кавказа и ближних к нему земель. Узнав, что Ливонский орден уже пятьдесят лет не платит положенной дани, Иван Грозный распустил его, а жители Лифляндии присягнули на верность Москве. Русь расширялась с невероятной скоростью, за считанные годы увеличив свои пределы в десятки раз.[48] И мало кто связывал это с тем, что русский царь Иоанн Васильевич чаще прощал своих недругов, нежели карал их. За все пятьдесят лет своего правления он предал смерти не более двух тысяч человек — в пятнадцать раз меньше, нежели было убито во Франции во время резни гугенотов, в двадцать раз меньше, нежели повесили в Англии за время «огораживания», в пятьдесят раз меньше, нежели истребили испанцы в Нидерландах, в десятки тысяч раз меньше, нежели уничтожили европейские поселенцы в Америке за тот же период. Он вошел в историю как наиболее гуманный — и в то же время как самый ненавидимый врагами страны государь, самый оболганный из правителей России. Как единственный русский правитель, после смерти которого на протяжении поколений народ слагал плачи, а годы его царствования вспоминал как золотое время Руси.

* * *

Стокгольм, королевский дворец,

29 сентября 1560 года. Конец дня

— «Мы для королевского челобитья разлитие крови христианской велим унять… — Стоя перед креслом, в котором, закрыв глаза, отдыхал престарелый король, принц Эдвард читал грамоту со свисающей на шелковой ленте сломанной печатью. — Если король свои гордостные мысли оставит и за свое крестопреступление и за все свои неправды станет нам бить челом покорно своими большими послами, то мы челобитье его примем и велим наместникам своим новгородским подкрепить с ним перемирье по старым грамотам, также и рубежи велим очистить по старым перемирным грамотам; мы не захотим нигде взять его земли через старые рубежи, потому что по своей государской справедливости мы довольны своими землями, которые нам бог дал из старины. Если же у короля и теперь та же гордость на мысли, что ему с нашими наместниками новгородскими не ссылаться, то он бы к нам и послов не отправлял, потому что старые обычаи порушиться не могут. Если сам король не знает, то купцов своих пусть спросит: новгородские пригородки Псков, Устюг, чай, знают, скольким каждый из них больше Стекольны…» Зачем ты это сделал, отец? — внезапно оборвал чтение молодой человек. — Зачем ты начал войну с русскими? Зачем наши войска под рукой Якоба Брагге просидели все половодье возле неприступного Орешка? Зачем мы рубились с ними на Вуоксе и едва не потеряли Выборг? Зачем полегли сотни наших дворян у Кивинеббзе? Ради чего? Ныне новгородцы продают у себя на торгу шведского работника за гривну, девку — за пять алтын, наших рыбаков их же ладьи не пускают в море. Половина армии сгинула без всякой пользы, а теперь ты вынужден вымаливать мир у русского царя и терпеть его унизительные шутки!

— Это плата за наш трон, сын мой, — внезапно ответил, по-прежнему не открывая глаз, король. — Я дал клятву начать войну с Россией в обмен на помощь в восстании, в свержении датской власти над нашей родиной. Я заключал этот договор тридцать лет назад, сын мой. Ты не поверишь, но Русь походила тогда на полудохлого лося, которого оставалось только освежевать и порезать на куски. Я обещал начать с ней войну в обмен на помощь в освобождении нашей родины от иноземного владычества и сдержал свое слово.

— Ты лжешь, старик!

— Кто здесь? — дернулся в кресле король, пытаясь заслониться от предзакатного солнца, бьющего в окно, но все равно не смог разглядеть ничего, кроме высокого темного силуэта.

— Кто ты таков?! — Перехватив грамоту в левую руку, принц Эдвард положил правую на рукоять меча. — Как ты смеешь…

— Оставь, сынок! — Густав Первый Ваза поднялся и сделал шаг навстречу странному гостю. — Я узнаю этот голос. Вот видишь, монах, я сдержал слово. Я обещал тебе начать войну с русскими, и я ее начал…

— Ты лжешь, старик, — оборвал его Изекиль, становясь все чернее и плотнее, словно вбирал в себя из углов комнаты весь имеющийся здесь мрак. — Я не просил тебя начинать войну с Россией. Я требовал захватить Неву и ее острова.

— Но я попытался, — опять прикрыл глаза ладонью король. — Я начал войну, и русские победили.

— Но почему ты не сделал этого раньше?! Почему ты не сделал этого тогда, когда Иван только вступал на престол, почему ты не сделал этого пятнадцать, двадцать лет назад, пока в русских землях не было никакой власти и никто не желал даже пальцем ударить ради ее интересов?

— Я не мог начать войну на востоке, — покачал головой король. — Здесь шла война с Любеком и Норвегией.

— А зачем ты в нее ввязался? Ты же получил свою свободу! Чего тебе хотелось еще? И почему ты не захватил Неву после этой войны?

— У нас в стране начались бунты, — вспомнил Густав. — У меня не было сил…

— Ты лжешь! — возвысил голос Изекиль. — Вместо исполнения клятвы начал повышать налоги, пока смертные не взбунтовались.

— Но мне нужно было вернуть долг Любеку, который оплатил мою войну с датской короной…

— Ты снова лжешь! У тебя были деньги. Ты конфисковал церковные земли и богатства католической церкви.

— Но я…

— Ложь, только ложь и ничего, кроме лжи… — приблизился вплотную Изекиль. — Ты думал, смертный, если дела веры послали меня за океан, то я не узнаю, что тут происходит? Настало время платить…

Колдун схватил короля за волосы на затылке, привлек к себе и впился в губы долгим поцелуем. А когда разжал пальцы, на пол упало бесчувственное тело.

— Теперь ты будешь королем, — повернулся к Эдварду священник. — И на тебе теперь долг передо мной за этот престол. Ты должен отнять у русских Неву, приневские земли и все острова на реке и рядом с ней. Силой этого теперь не сделать. Поэтому мирись с Русью, кланяйся ей, целуй ей пятки, но убеди русских в своей дружбе. Там, где нельзя добиться своего силой, то же можно сделать предательством. И не вздумай обмануть меня. Я не уйду навсегда. Пройдет несколько лет, и я вернусь спросить долг. Помни об этом…

Последние слова прозвучали уже из пустоты — Изекиль исчез.

— Отец, — склонился над стариком Эдвард. — Отец…

На теле короля не имелось никаких ран, никаких пятен, свидетельствующих об отравлении, никакой крови. Король Густав тихо и мирно ушел в небытие. Его место отныне принадлежало королю Эдварду.

* * *

После заключения мира новым правителем Швеция стала самым честным и последовательным союзником Руси. Страна отлавливала пиратов, мешавших русским рыбакам и торговым ладьям на Балтике, и отправляла их головы в Москву; после начала Ливонской войны решительно сражалась на стороне Ивана Грозного; в Смутное время билась плечом к плечу с русскими против поляков, обороняя своими ратями Псков, Новгород, Орешек. А после наступления мира — ушла, оставив истинным хозяевам богатые города, а себе за службу тихонько прибрала только несколько никчемных болотин, окружающих Неву да острова, что находились на этой полноводной, но бесполезной для торговых кораблей реке…

Глава пятая

Село Измайлово близ Москвы, потешные полки,

10 августа 1689 года. Четыре часа пополудни

Земляной вал крепости возвышался над сухим, поросшим травой рвом сажени на три. Гребень охраняли две сотни высоких, чуть не в косую сажень ростом, бугаев с толстыми оглоблями в руках. Командовал ими худосочный, наголо бритый воевода в платье иноземного покроя — видать, один из голландских или английских наемников, которых хватало на Руси и в армии, и в домах боярских.

— То-овсь! — крикнул предводитель, и молодцы опустили оглобли.

— А-а-а! — Из-за ближних кустов выскочили и ринулись на крепость сотен пять таких же молодых ребят с оглоблями, но только в повернутых задом наперед шапках.

— Стоять насмерть! — приказал командир и вскинул перед собой, словно шпажный клинок, ореховую трость.

До нападающих оставалось двести саженей, сто, пятьдесят — когда вдруг меж защитниками выдвинулись три пушечных ствола и тут же плюнули дымом: «бабах!» Первые ряды врага снесло напрочь, среди тех, кто шел далее, тоже опрокинулось полтора десятка человек. Остальные, побросав оглобли, пустились наутек, пригибаясь и закрывая головы руками.

— Вперед, гренадеры! — скомандовал иноземец, посылая подчиненных в контратаку, но удар пришелся в пустое место: все враги уже разбежались.

— А, как я их, герр Берц? — От пушечного наряда отделился рослый, наголову выше даже самых высоких «гренадеров», мальчишка с крохотной головой. На плечах его болталась овчинная душегрейка, ноги обтягивали плотные шерстяные штаны, светлые кудри трепались на ветру. — Разом всех шарахнул!

— Да, мой господин, — почтительно поклонился иноземец, — удар был нанесен в самый… гроссшлисс… ключевой момент, ваше величество.

— Нет, герр Берц, здесь я всего лишь господин бомбардир.

— Да, мой господин, — согласился наемник. — Но позволю себе спросить, что будет с этими несчастными… — Он красноречиво обвел рукой поле боя, усеянное бездыханными телами и стонущими ранеными.

— Ничто, — отмахнулся царевич. — Я же по ним не щебнем, я репой пареной палил. Может, и зашибло кого али покалечило слегка, но до смерти побить не могло. Пойдем во дворец, победу станем праздновать, добычу делить…

— То дело доброе, — моментально согласился иноземец. — Гренадеры, назад! Закрепить позицию. Всем отдыхать, петь песни и веселиться!

Дворцом царевич называл рубленную в два жилья избу, украшенную парусиновым навесом перед дверьми и трехцветным знаменем на коротком флагштоке. «Победителей» встретил маленький оркестр из трех дудочников и двух гусляров, игравший что-то неразборчивое, но очень громкое.

— Слава Петру Великому, победителю басурман! — В одиночестве сидевший за столом в обширной горнице старичок в шубе и домашних тапочках поднялся с укрытой ковром скамьи, радостно раскинул руки.

— Сегодня сеча прошла славно, князь, — сообщил ему мальчишка, усаживаясь в красный угол. — Залпа пушечного Меньшой не ожидал, спугался насмерть. Бежали все, аж догнать ради полона никого не смогли.

— Да, отважен ты, отважен, царевич… — Старичок пьяно всхлипнул, утер слезу. — Как вижу тебя, так сразу батюшку твово вспоминаю, Алексей Михайловича. Вот бы порадовался за сыночка свово, за Петечку…

— А, ступай прочь, Салтыков, — отпихнул князя мальчишка. — Несешь не знамо что. А чего нас мало так за столом, герр Берц?

— Так бежали все, ваше величество. И Меньшой ваш, и дворяне его, что османами командовали. Кому же охота под картечь лезть? От не пришел покамест никто.

— Так, пареная репа же там?

— А на стволе сего не написано, мой господин, — пожал плечами иноземец и деловито уселся напротив царевича. — Опять же, мыслю, с полусотни саженей и репа бьет не слабо. Голову, может, и не снесет, но дух вышибет крепко. Может, кто из дворян под выстрел-то и попал. Они люди отважные, в первых рядах завсегда идут. Ну, мой господин, за вашу прекрасную победу!

Наемник наполнил свой бокал, поднял по направлению к царевичу, тут же выпил, подтянул к себе запеченного на вертеле зайца и принялся отрывать заднюю ногу.

— Нехорошо вдвоем сидеть, герр Берц, — покачал Петр, осушив кубок. — Послать кого-нибудь за ними надобноть…

Иноземец деловито обгладывал кость, словно не слышал ни единого слова. Царевич, что-то про себя недовольно буркнув, поднялся, вышел в людскую:

— Алексашка? Степка? Лука? Есть здесь кто-нибудь?

— Я здесь сижу, — услышал он в ответ тихий старческий голос.

— Кто таков? — резко обернулся на голос царевич.

— Да уж кто есть, — задумчиво ответил старец в сером потрепанном балахоне, восседающий на небрежно сколоченном из неструганых досок табурете. Седые волосы старика перехватывал темный от времени ремешок, правая рука придерживала высокий крученый посох.

— Монах? Откуда взялся? Кто тебя сюда звал, кто пустил?

— А кто же меня удержит? — пожал плечами старик.

— А и ладно, без разницы, — махнул рукой царевич. — За стол пойдем, монах. Посидишь, выпьешь с нами. Скучно без компании.

Петр дернулся к двери — но словно наткнулся на невидимую стену: пальцы его никак не дотягивались до рукояти, тело не приближалось к ней ни на шаг.

— Куда же ты собрался, позорище мое? — вздохнул старик. — Дай хоть посмотрю на тебя, раз уж пришел.

— Что сие значит? Кто творит сие? Ты, старик, смотри, не шути! Ты что, колдун?

— Зови как знаешь, то мне без кручины, — разрешил старик. — А скакать перестань. В глазах мельтешишь.

— Что тебе от меня нужно? — Царевич наконец смирился и перестал рваться к двери. — Ты хочешь меня умертвить?

— Кому ты нужен, убожество? Что с тебя проку, дабы бояться тебя, добиваться смерти твоей? Устал я, засиделся у алтаря Московского, а уходить страшно. И оставаться страшно, потому как погибель земли русской видеть приходится. Мыслил ли Муромец Великий, когда алтарь мне передавал, старый Круг хоронил, а новый на силу благословлял, чем я за доверие расплачусь? Поначалу блюл, следил и за миром, и за алтарем, да вот промахнулся все же, проспал. Недоглядел, как дед твой, Мишка Романов, Неву шведам подарил. Серебро пожалел за службу давать, решил болотиной никчемной расплатиться. А те и рады…

— Как ты смеешь?! — кинулся на старика царевич. — Как ты меня назвал?!

— Что есть, так и назвал, — невозмутимо ответил гость, мимо которого непостижимым образом промахнулся мальчишка. — Дед твой за глупость и безволие на царствие был помазан, и потомки у него такие же. Не понимал он, что нет в мире никчемных земель, у каждой хоть какое-то, но богатство имеется. Где нивы густые, где воды чистые, где руды дорогие, а где и масло горючее. В болотах же приневских, на реке, остров есть. В любой день ветреный тихо на острове том, в любой мороз лютый — холода на том острове не замечаешь. Птицы перелетные любят на нем отдыхать, не протолкнуться на нем от них бывает. А коли человек на нем заснет — спит сутки сном беспробудным, а потом месяц свежим себя чует, ни днем, ни ночью отдыха не просит. На сем острове странном таится секрет силы земли русской. Непобедимости ратей ее, могущества духа ее, безграничности истории ее. Но не уберег Мишка тайного места, выкинул, как помои кухонные, — а шведы подобрали. Оттого и питается ныне империя свенская силами ворованными, покоряет народы ближние и дальние, границы что ни год раздвигает, и никто противостоять не способен их клинкам и воинам. Расцветает Швеция на силе тайной — да хиреет без нее Русь. Москва стареет. Почитай, шесть веков Круг наш земли словом и делом прикрывал, устали. А алтарь передать некому. Нет и не будет новой столицы, и Руси более не будет. Ползет на нее нечистый дух. Что ни дом — иноземцы в учителях ходят. Что ни боярин — в обновках западных. Царица полюбовника иноземного завела, ты с варягами вино распиваешь. Иноземцы хитрые богатство русское увозят, доспехи и мечи русские по весям себе на нищету скупают, да русских же еще уму-разуму поучают. Пришли крестоносцы подлые в самое сердце Руси — а набата никто не бьет, никто не встает на защиту веры отчей, души, правды русской.

— Понапрасну распаляешься, старик, — отмахнулся Петр. — Русь и с Казанью, и с Чингизом управилась. В Европе и близких им по доблести нет.

— Не то, не то молвишь, — покачал головой старик. — Рати с востока никому не страшны. За добычей они приходят, за славой. Коли меч слаб, от них завсегда данью откупиться можно, словом покорным. Крестоносцы же западные в дань душу народа требуют, его веру святую, а уж потом и землю. И потому невозможно с ними мира иметь, погибать или побеждать надобно. Ибо на самые невинные уступки согласившись — рабом становишься навсегда. Не может быть победителя без души, потому и выхода из ловушки не существует.

— Перестань ерунду молоть, — несколько успокоившись, прикрикнул на гостя Петр. — Иноземцы — люди полезные, послушные. Особливо в ратном деле удобны. У них в Европе, почитай, что ни год по нескольку войн случается. Оттого и опыту у них больше.

— Не у них опыта больше, а у вас дури. Эх, умирает Москва, умирает Русь. Думал, баба-царица под иноземца легла — так хоть мужи знатного рода найдутся. А какой ты муж? С ворогами лижешься, по своим с пушек пуляешь, со шведами ссориться и мыслей нет. Не царь ты, никчемный человечишко. С тобою Русь и умрет. Некому ее спасать. Продали, предали, пропили…

Старик с кряхтением поднялся и ушел прямо в стену, на глазах изумленного царевича. Тотчас откуда ни возьмись набежали холопы:

— Звал, батюшка? Звал, Петр Алексеевич?

— Пошли вон! — отогнал людишек царевич, подошел к стене, прощупал снизу доверху, выискивая щели. — Лука, на какую сторону эта стена выходит?

— Так, во двор, батюшка. Вона, и окно далее имеется, глянуть можно. Аккурат на хлев, я так мыслю.

— А кто счас в хлеву?

— Дык, коровы наши. Машка, Дарья, Бурена, Ромашка. Пасти, конечно, выгоняем, но на ночь в хлев. Подоить там, овсом подкормить…

— Все, хватит, — остановил его царевич. — Сам знаю, на что хлева нужны. Стало быть, никчемный человечишко? Ну, это мы еще посмотрим…

Нервно потирая усы, он быстрым шагом вошел в комнату с накрытым столом. Не обращая внимания на собравшихся здесь гостей, налил себе полный кубок вина и опрокинул в рот, поглощая большими глотками. Отерся, перевел дух:

— Ну что, добрались, пугливые? Грохота пушечного спугались?

— Спужаешься тут, государь, — отозвался один из новоприбывших. — Митьке Кошевичному репой так в брюхо замутузило, по сей час разогнуться не может, да все штаны в том, чему внутри живота быть положено. А Меньшому, Сашке, глаз чуть не выбило. Эй, ты где? Покажись!

На другом конце стола поднялся Меншиков — сын царского конюха, определенного тем в помощники пекарю, но сбежавшего к царевичу и за то награжденного званием сотника. Левый глаз паренька набух и покраснел, между веками осталась только тонкая щелочка.

— То неважно! — Петр налил себе еще вина. — Важно нам отвагу проверить, дабы быть к деяниям великим готовыми. Мы еще покажем, кто здесь человечишко ничтожный. Повелеваю всем полкам потешным на коней садиться! На Москву пойдем немедля! Государь я российский али нет?[49] На трон пора садиться. Хватит под юбкой бабьей прятаться.

За столом наступило неуверенное молчание. Наемники, отпрыски боярских родов, развлекавшиеся вместе с царевичем, и простые сотники переглядывались, не выказывая особого энтузиазма. Им сегодня и потешной стрельбы пареной репой с головой хватило, а на подступах к Москве под картечные заряды идти придется, да малыми силами против полнокровных полков стрелецких. Это уже не шутки.

— За тебя хоть к черту на рога! — неожиданно разорвал тишину Меншиков. — Токмо подкрепиться дозволь, государь. Мы тут все с утра не жрамши. А потом… — Он поднял свой кубок: — Выпьем же за государя нашего, Петра Алексеича!

От предложения выпить не отказался никто, после чего гости начали наполнять свои тарелки.

— За отвагу государя нашего, за великие планы его! — опять подскочил сотник. — Пусть правит вечно!

Присутствующие, равно как и сам царь, еще раз осушили бокалы. Но не успели они как следует утолить первый голод, как сын конюха снова вскочил, в очередной раз произнося здравицу своему повелителю. После четвертого тоста в голове Петра зашумело, глаза начали слипаться.

— Сейчас, мои храбрые солдаты, — пробормотал он. — Хватит есть, нужно идти на Москву. Сегодня или никогда…

* * *

— Государь, государь… Государь, поднимайтесь. Петр Алексееич, да просыпайтесь же вы!

Царь поднял голову, недовольно ей тряхнул и тут же взвыл от резкой боли в висках:

— О Господи! Где я? Сколько сейчас времени?

— За полдень уже, государь, — чуть отодвинулся Сашка Меншиков, наполовину лица которого расползся страшенный сизый синяк. — Поднимайтесь же скорее! Отец письмо прислал: донес кто-то царевне о разговорах ваших вчерашних. Холопов она послала убить вас, скачут ужо. Стрельцов мутит, сама на трон венчаться хочет.

— А я?

Сотник потешных полков молча перекрестился.

— Проклятье! — У Петра мгновенно выветрились остатки хмеля. Он скатился с широкой перины, схватился за штаны, принялся натягивать поверх исподнего. — Дал Господь сестрицу. Теперь чего?

— Кони оседланы. Бежать надобно. Салтыков молвил, в Троице-Сергиев монастырь укрыться можно. Настоятель там митрополитом недавно рукоположен. А митрополит вам благоволит. Опосля того, как земли округ Амура Софья китайцам отдала, он царевну на дух не переносит. Предательницей кличет.

— Ну, так поскакали… — Подпрыгивая, юный царь натянул сапоги и, прихватив с кресла кафтан, ринулся к двери.

До высоких, потемневших от времени стен обители Петр с небольшой свитой домчался всего за два часа, и только когда за ним закрылись две пары дубовых ворот, а пушкари заняли свои места на стенах возле тюфяков, пищалей и бомбард, государь несколько успокоился, однако к настоятелю в келью не пошел — понурив голову и кусая губы, он измерял широкими шагами утоптанный монастырский двор от стены до стены.

— Стрельцы! — закричали монахи с надвратной башни.

Царь остановился, словно налетев на невидимое препятствие, повернул голову к воротам, но пойти туда сам не решился.

— Меньшой, где ты там?! — подозвал он сотника. — Иди, посмотри, что там происходит?

Сын конюха стремглав помчался к лестнице, через несколько минут вернулся:

— Стрельцы московские, государь, — запыхавшись, сообщил он. — Тегиляи синие и красные. Еще полки иноземного покроя[50] подходят. Рать великая собирается. Как бы штурмовать обитель святую не посмели, — торопливо перекрестился он. — Нешто зачем силу такую собирать?

— Понятно, — кивнул царь, ощутив меж лопаток неприятный холодок. — Стало быть, сестрица до конца идтить решила. Понравилось ей на троне русском. Ну ладно, ступай.

— А не пойду, государь! — вскинулся паренек. — С тобой останусь, Петр Алексеич. Ты мой государь.

— Верю тебе, — порывисто обнял мальчишку столь же юный царь. — Верю. Ну, коли так, то и крест нам принимать общий…

— Может, сперва перекусим, Петр Алексеич?

— То правда, — вздохнул царь. — Поесть тоже надобно. Пошли, узнаем, чем братия потчуется.

На монастырь медленно опускалась ночь. Холодная мгла разрывалась тысячами и тысячами костров, раскинувшихся за стенами, и несколькими факелами, пылающими на монастырских башнях. А когда первые утренние лучи разогнали сумрак, к вратам подошел одинокий богатый боярин в соболиной шубе, крытой алым, шитым золотом, сукном; под ней виднелась столь же дорогая ферязь и свисающая с пояса длинная сабля. В руке боярин сжимал посох, коим и постучал в ворота:

— Воевода стрельцов московских, боярин Андрей Шувалов к государю нашему Петру Алексеевичу челом бьет!

Воевода отступил, дожидаясь ответа. Спустя примерно полчаса сухо загремел засов калитки, наружу через приоткрытую створку вышел Петр, в одной шелковой исподней рубахе и коричневых шароварах, заправленных в яловые сапоги. Следом протиснулся Меншиков, с силой сжимая пальцы на рукояти спрятанного пока в ножны палаша.

— Здрав будь, воевода Шувалов, — кивнул юный государь. — Реки, зачем звал?

— И ты здрав будь, государь наш Петр Алексеевич, — низко, почти до земли поклонился ему боярин. — Послала нас на тебя царевна Софья с нехорошим наказом. Однако же помыслили мы, воеводы, сотники стрелецкие да дети боярские, и так разумели. Грех великий кровь царскую проливать. Не станем мы сего позора на душу свою брать. Твою руку принимаем, Петр Алексеевич. Ты — царь наш словом Божиим, тебе и править.

Юный царь улыбнулся. Сперва неуверенно, потом широко, потом еще шире, пока наконец громко не захохотал. А затем решительно приблизился к воеводе и крепко, до хруста в костях, его обнял.

— Любо, любо! — оглушительно заорали столпившиеся в воинском лагере стрельцы и наемники, издалека наблюдавшие за встречей. — Государю Петру Алексеичу… Слава! Слава! Слава!!!

* * *

Нарва, русский лагерь вокруг Ивангорода,

19 ноября 1700 года. Три часа пополудни

Дружно грохнули бомбарды, выплеснув клубы густого белого дыма, и пушкари, подступив к ним с банниками, принялись старательно прочищать стволы от недогоревших кусочков пыжей и пороховых комьев. Царь запрыгнул на бруствер, прошел по нему из стороны в сторону, пытаясь хоть что-то разглядеть в плотном дыму, но просветов не было. Попали пушкари в цель, промахнулись — оставалось только гадать.

— Холодно, государь, — поежился Меншиков, который щеголял ныне в суконном мундире, скроенном по немецкому образцу: с большими накладными карманами, шитьем по вороту и узкой донельзя, так что полы кафтана топырились в стороны, талией. — Может, пойдем, вина выпьем?

— Постой…

Порыв ветра разорвал белую пелену. Вдалеке, под стенами крепости, стали видны стрельцы, засевшие за утыканным кольями наружу земляным валом и время от времени стреляющие в сторону врага. Отсюда, с насыпи для пушек, разглядеть, по кому ведется стрельба, было невозможно. Слева жахнули могучие пищали — и новые облака дыма закрыли видимость.

— Пойдем в палатку, государь… — опять запросился сын конюха.

— Не боись, — спрыгнув с насыпи, хлопнул его по плечу Петр. — Северный бастион шведский развалим и через брешь в стене внутрь пойдем. Вишь, они никак его заложить под нашей пальбой не могут? Рождество, мыслю, уж на том берегу, в ратуше Наровской справлять станем. Там и согреешься.

— Буду бояться, государь, — мотнул головой сотник. — Про короля Карла свенского многое сказывали хвалебного. Воюет, дескать, дюже. А рати свенские по всем Европам лучшими в мире обзывали.

— Сам знаю, — поморщился царь. — Да токмо рати эти не здесь, ныне они за морем союзников наших датских воюют, короля Фредерика в Зеландии. А мы тут тем временем ему крепости ощиплем да губу Невскую для себя ими же и огородим.

От крепости донеслись истошные крики, беспорядочная пальба. Петр, уже направившийся было вслед за сотником, обернулся торопливо полез обратно на насыпь:

— Что это там такое деется? Никак, на вылазку гарнизон шведский отчаялся?

— Не стрелять! — положил Меншиков руку на плечо ближнего пушкаря. — Пусть дым маленько развеется…

Прежде чем в белых облаках наметились просветы, прошло несколько минут, и тогда глазам государя, его приближенного и пушкарей открылась ужасающая картина: прижатые к валу стрельцы, смешавшись с невесть откуда взявшимися кирасирами, рубились насмерть, падая один за другим, хотя и прорежая грозными бердышами ряды конницы. Ворота Ивангорода отворились, и оттуда в помощь нападающим выскакивали новые сотни. А по дороге, ведущей вдоль реки, быстрым маршем приближались плотные ряды шведской пехоты.

— Огонь! — заорал Меншиков. — Картечь в стволы! Наводку опускай!

Бомбарды плюнулись ядрами в сторону древней русской крепости, после чего пушкари, выбивая деревянные клинья, с помощью которых регулировался угол возвышения, повернули стволы вдоль насыпи, принялись подносить тяжелые бумажные пакеты с крупнокалиберными пищальными пулями взамен приготовленных в зарядных ящиках ядер. Ветер опять смел с позиций дым. Стало видно несколько шведских сотен, во весь опор мчащихся на позиции осадной артиллерии.

— За мной! — выхватил саблю царь, но сотник сграбастал его за пояс, рванул вниз, поволок с позиций.

Опять жахнули пушки, почти в упор сметая первые ряды конницы, но перезарядить свое мощное оружие еще раз русские уже не успели — из дымовой пелены один за другим начали выскакивать кирасиры и рубить палашами отмахивающихся банниками пушкарей. Мимо вся в пене промчалась лошадь без всадника. Сотник, отпустив Петра, погнался за ней, скоро вернулся, ведя ее в поводу, и подсадил дико озирающегося царя.

— В Гдов! — заорал Меншиков, пытаясь перекричать громыхающую со всех сторон стрельбу, вопли ярости, стоны умирающих. — В Гдов гони! Туда выходить будем!

Со стороны выкопанных вокруг крепости валов донесся ровный треск, потом снова и снова, с частотой человеческого дыхания.

— Плутогонами шведы палят, — понял сотник. — Похоже, теперь точно задавят. Уходить нужно. Уходить, пока всех не побили…

Однако разгромленной русской армии повезло: преследовать и добивать ее никто не стал. Сняв осаду с Нарвы, разнеся в пух и прах опасного врага, шведский король, только что победивший Данию и молниеносно перебросивший войска на прибалтийское побережье, так же резко развернулся против Польши.

* * *

— Как же так? — обхватив голову руками, покачивался за столом деревенской избы царь. — Как, почему? Когда он успел?

Петр отказался от предложения гдовского воеводы поселиться в его доме и, дабы не попадаться лишний раз на глаза горожанам, занял жилище местного рыбака, которого стрельцы покамест выгнали с семьею в амбар. В тесной хибаре лишнего места не имелось, а потому минуты позора переживал с государем только его верный сотник.

— Дык, флот у него и свой, и английский, и голландский. Все они на Карловой стороне, — пожал плечами Меншиков, пытаясь растопить печь. — Что за хозяева, все дрова сырые! А шведский король — вояка лихой, от и обернулся, куда не ждали.

— Ерунда все это, — покачал головой царь. — Ну-ка, брось палки да сюда садись. Было мне, Сашка, знамение. Видать, от самого Господа. Дескать, вся сила русская на одном из островов Невы спрятана. И пока земли эти русскими оставались, то и армии наши непобедимы были. А ныне на островах этих швед осел. Оттого и справиться с ним никто не может.

— Странно сие, государь, — пожал плечами сотник. — Коли острова эти рати любые непобедимыми делают, то как шведы захватить их смогли?

— Обманом, Сашка, обманом, — вздохнул Петр. — Союзниками нашими во время Смуты на эти земли пришли, да так на Неве и остались.

— Ну так, стало быть, обманом и назад взять их надобно!

— Как? С залива к Неве ныне нам путь заказан, отбил Карл Ивангород, краденный у нас, обратно. А с Ладожского озера шведы в крепости нашей, ворованной же, Орешке сидят и в реку никого не пропустят. Других путей к заветному острову нет. Болота одни округ Невы, армию туда не провести.

— Какие болота, государь? — наклонившись вперед, перешел на шепот Меншиков. — Ноябрь ныне, зима на носу. Замерзнет все скоро. Карла с армией своею куда-то на запад ушел. Кто нам помешает?

— Ты… — задохнулся царь, потом неожиданно схватил за уши, притянул к себе и поцеловал в губы: — В дворяне тебя, Сашка, отныне произвожу! И землю на прокорм жалую, на вечные времена! Прав ты, стервец. Земли тут безлюдные, дорог никто отродясь не видел. Кто нас остановит?

* * *

Река Ижора, 50 километров выше впадения в Неву,

12 декабря 1702 года. За час до полудня

Подпиленные саперами осины рухнули на лед, и первые стрелецкие сотни начали одна за другой выходить на реку, направляясь вниз по течению. Прочно схватившаяся под жестоким морозом Ижора даже не потрескивала, а потому царь, решительно махнув рукой, разрешил:

— Сани ни к чему. На колесах пушки ведите. Бог даст, не провалятся. Стрельцов придержите, пусть наряд пушкарский следом за псковской тысячей пойдет. Не приведи Господь, шведы появятся! Так дабы картечью их похлестать успели, пока прочие полки развернутся.

— Да откуда им взяться, государь? — удивился едущий рядом с Петром Меншиков, из-за лютого холода сменивший изящную французскую треуголку на лисий малахай. — Вона как в Польше завязли. Второй год за ними следим.

— О прошлом разе мы Карла тоже не ждали, — сухо возразил царь, — однако же явился. Сей урок нам впредь наукой пусть будет. Не разевай рта, гофмейстер, лучше по сторонам смотри внимательней.

Пятидесятитысячная армия вытянулась длинной черной змеей, ползущей по безупречно белым, заснеженным, приневским землям, и к тому времени, когда первые сотни уже начали готовить ночлег в трех верстах от Невы, последние участники похода еще только выходили из леса на ижорский лед. Зато следующим утром, разбившись на сотни и полусотни, стрельцы в ярко-зеленых, красных, малиновых, синих тегиляях начали выхлестываться на Неву. Разгоняясь по наезженным санным следам, они поворачивали налево и направо по скованным льдом протокам, что ныряли здесь и там под искрящиеся инеем кроны деревьев.

Казалось, русские всадники заполонили все пространство вокруг. В первый же час в плен попали два десятка не ожидавших подобного оборота рыбаков и две бабы, на беду свою вышедшие к полынье полоскать белье. Город Ниеншанц торопливо захлопнул ворота, загрохотал тревожным колоколом. Перепуганные солдаты маленького гарнизона с тревогой следили с бревенчатых стен, как русские пушкари разворачивают свои батареи напротив главных и единственных ворот городка, однако первыми стрелять не решались — а ну обойдется? Самим напрашиваться на каленые ядра им совсем не хотелось.

— А городишко-то свой они построили неправильно, — задумчиво сообщил царь, во главе небольшой свиты наблюдая за быстрыми и умелыми действиями артиллеристов, которых до изнеможения тренировали почти весь минувший год. — Не на острове построили, на берегу.

— За крепостью ров, — сообщил один из бояр. — Так что, почитай, на острове городишко.

— То ров, Данила Елисеевич, — оглянулся на него царь. — А ров завсегда засыпать можно. Тебе поручаю шведов стеречь. Обложите плотно, дабы ни войти, ни выйти никто не смог. Пальбы не начинайте, порох на случай беды пригодиться может, а везти его сюда далече. Лагерь воинский стройте, мы тут встать намерены надолго. А ты, Сашка, со мной отойди…

Отъехав от свиты на две сотни саженей, Петр придержал коня:

— Тебе, друг мой верный, поручаю то, чего другим и сказать не могу. Возьми людей самых доверенных, поезжай округ. И сделай так, Меньшой, чтобы никаких следов пребывания шведского, датского, английского али иного какого духа даже памяти малой не оставалось. Земля сия русская есть, и никаких сомнений иных ни на земле, ни на небесах остаться не должно. Не бывало здесь никогда шведов, и все тут. Понял?

— Да, государь… — с некоторым сомнением кивнул Меншиков.

— Ну, так делай!

Сын конюха кивнул еще раз, задумчиво поглаживая гладко выбритый подбородок, а затем решительно дернул повод коня, поворачивая к группе всадников, что выделялись на фоне ярких тегиляев европейским покроем одежды…[51]

* * *

Почти полгода, день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем государь всея Руси исследовал невские острова, подолгу расхаживая по каждому из них, иногда возвращаясь на тот, где уже был, а затем снова продолжая никому не понятные поиски. Сперва царь совершал свои поездки пешком, а после ледохода — на небольшой рыбацкой лодке. Он запрещал стрельцам строить деревянные дома, вынуждая их мерзнуть в палатках и шатрах, а когда первого мая не вынесший осады Ниеншанц сдался — запретил его занимать, приказав спалить начисто. Чтобы и следов никаких не осталось. И только шестнадцатого мая тысяча семьсот третьего года после долгих раздумий приказал всем боярам, сотникам и офицерам приехать на крохотный островок в месте самого широкого разлива Невы, далеко ниже по течению и от Ижоры, где когда-то высаживался ярл Биргер, и от Охты, в устье которой стоял Ниеншанц, хоть как-то перекрывая несколькими своими пушечками русло реки. В присутствии огромной толпы Петр взял у солдата лопату, вырезал из сырой земли два куска дерна, сложил их крестообразно и коротко сказал:

— Здесь быть городу.

Еще долго разные советники пытались объяснить государю, что ни крепость, ни город, ни тем более столица у самых северных границ стране не нужны, но царь оставался непреклонен. Финский залив оказался непроходим для кораблей — Петр распорядился прорыть канал. Исконные торговые пути России шли через Архангельск — Петр запретил Архангельску внешнюю торговлю. Город заливали наводнения — Петр повелел надсыпать острова. Он упирался вопреки всем разумным аргументам: вопреки нездоровому климату и рыхлым землям, вопреки целесообразности и законам стратегии, но добился своего. Русь получила новую столицу. И именно там, откуда исходила основная сила ее существования.

* * *

Шведский король Карл продолжал одерживать победу за победой, громя армии европейских стран одну за другой, а тем временем, пользуясь отсутствием основных сил врага, царь Петр захватил Нотебург, Нарву и Дерпт,[52] основал Кронштадт, выстраивая вокруг новой столицы широкое кольцо обороны из старых и новых крепостей. Убедившись в надежности своего приобретения, с тысяча семьсот шестого года царь начал реформировать армию, вводя рекрутский набор, обучая новые части по европейскому образцу и заменяя слишком хозяйственных и склонных к обдумыванию приказов стрельцов полностью оторванными от дома и содержащимися из казны солдатами.

К тысяча семьсот восьмому году король Карл XII начисто разгромил Данию, Польшу и Саксонию, лишив Россию всех ее союзников. Но это уже не имело никакого значения, поскольку она успела уже достаточно уверенно обжить свои исконные священные земли. Летом тысяча семьсот девятого года под Полтавой сошлись в генеральном сражении русские и шведские войска… Это стало последней датой в истории имперской Швеции. С того дня Швеция превратилась в тихую и мирную буржуазную страну.

* * *

Санкт-Петербург, аэропорт Пулково,

21 сентября 1995 года. 08:45

Пассажиры рейса № 773 «Иркутск — Санкт-Петербург», выходя с бегущей дорожки подземного выхода с летного поля, поднимались наверх к встречающим, после чего опять спускались на пол-этажа и поворачивали налево — к залу получения багажа. И только пять гостей города на Неве — четыре женщины и один мужчина — сразу прошли к автоматическим дверям, после чего проследовали направо, к остановке автобуса. Спустя полчаса рейсовый «Икарус» распахнул свои дверцы возле станции метро «Московская». Однако пятеро спиритов не стали спускаться в подземный переход, а двинулись прямо через дворы в сторону проспекта Гагарина. Спустя пять минут они пересекли улицу Ленсовета, еще через четыре вышли к широкому скверу, тянущемуся вдоль всего проспекта, от начала до конца. В этот момент по проспекту с ревом промчался мотоцикл, и путники остановились.

— Он пропал, — растерянно закрутил головой толстяк. — Я больше не чувствую его запаха.

— Он не пропал, Сергей Салохович, — поправила его остроносая Инга Алексеевна, свитер на которой свалялся мелкими катышками. — Он передвинулся. Вот туда…

Она указала в начало проспекта.

— Да, — подтвердила Ольга, которая по-прежнему пребывала в спортивном костюме. — Он там, запах есть. Но слабеет.

— Он уезжает… — Толстяк торопливо затрусил через сквер, перебежал проезжую часть и замахал руками. Почти сразу к нему подрулила бежевая «Волга». Водитель наклонился к полуопущенному стеклу пассажирской дверцы:

— Куда надо?

— Туда! — нетерпеливо подпрыгивая, Сергей Салохович указал вдоль проспекта.

— Куда «туда»? — не понял водитель.

— Ну, туда, в ту сторону, — замахал рукой толстяк.

— В какое место нужно-то?

— Ну, туда… — опять показал спирит.

— Ты сперва пойми, куда ехать хочешь, — сплюнул водитель, — а уж потом тормози.

«Волга» сорвалась со своего места и умчалась вдоль проспекта, а Сергей Салохович опять замахал руками. К тому времени, когда дорогу пересекли женщины, от него уже уехали две машины.

— Отойди, мы сами, — посоветовала ему Ольга и, привстав на цыпочки, замахала мчащемуся зеленому «Москвичу» с драной, вымазанной черной грунтовкой, правой дверцей. Тот вильнул к бордюру, остановился. — Молодой человек, нам нужно к первому дому по проспекту. Подвезите, пожалуйста, мы очень опаздываем.

— К первому дому? — удивленно переспросил круглолицый водитель в милицейском кителе со споротыми нашивками. — Там же промзона сплошная, одни заводы!

— Да-да, — закивала рыжая, — мы на работу опаздываем.

— На работу? — Водитель с удивлением окинул взглядом спортивный костюм женщины, помятые платья ее подруг. Но предпенсионный возраст дам, их потуги на ухоженность несколько успокоили бывшего милиционера, и он открыл дверцы. — Ладно, поехали.

Вперед села Инга Алексеевна, остальные женщины втиснулись на задний диван. Едва захлопнулись дверцы, как Ольга наклонилась вперед, обхватила водителя локтем под подбородок и откинулась назад, выдергивая его к себе. Тамара Семеновна и Елена Павловна, презрев приличия, ухватили его за руки, а остроносая молодая леди, торопливо сняв туфлю, принялась со всей силы мутузить несчастного острой шпилькой по лицу, по глазам, по шее под Ольгину руку. Однако минуты проходили за минутами, а жертва не желала умирать ни от удушья, ни от травм. В конце концов, водителя уложили головой на заднее сиденье, после чего Ольга села ему на лицо всем своим весом. Бедолага изогнулся дугой, застучал ногами по панели магнитолы, крышке бардачка, приборной доске — и затих. На всякий случай женщина посидела еще немного, пока ее подруги пытались нащупать пульс своей жертвы, после чего Инга Алексеевна позвала толстяка.

Сергей Салохович устроился за рулем, немного проехал по проспекту Гагарина, перед автозаправкой повернул к густому кустарнику с заболоченной мусорной ямой перед ним. Спириты выкинули труп к старым коробкам из-под моторных вкладышей, бутылкам от импортного пива и рваным полиэтиленовым пакетам, после чего снова выкатились на проспект. Теперь они могли пускаться в погоню без глупых объяснений и оправданий.

Толстяк гнал машину вперед как только мог, но уже после нескольких перекрестков дорога стала все более сужаться, на ней появилось множество глубоких ям, через которые «Москвич» пробирался с немалым трудом, и наконец превратилась в пыльный переулок, что уперся в широкую улицу, заполненную непрерывным потоком машин. Знак перед перекрестком предписывал поворачивать только направо, то есть практически назад. Сергей Салохович повернул, потом, на ближайшем перекрестке, еще раз — и уткнулся в закрытый железнодорожный переезд. Он выругался, сдал чуть назад, вкатился в какой-то проулок, еще один — и опять оказался перед выездом на оживленную улицу. Толстяк вырулил направо, но на ближайшем перекрестке уже не стал отворачивать, а развернулся в обратную сторону и припустил по проспекту. Виадук черед железнодорожную одноколейку, перекресток, пост через широкую реку и… Спириты оказались перед «Т»-образным перекрестком.

— Куда? — повел носом мужчина.

— Налево, — указала Инга Алексеевна.

Толстяк послушался, повернул, но уже через триста метров уперся в новое «Т».

— Теперь направо, — дружно скомандовали с заднего дивана.

Сергей Салохович выскочил на четырехполосный и почти пустой Московский проспект, дал газу, перемахнул мостик и… почти сразу уперся в строительный забор.[53] Громко проклиная все и всех, толстяк развернулся, перед мостом вырулил налево, на набережную.

— Туда, туда, — оживились женщины. — Он впереди.

Увы, переехав Невский проспект и миновав Михайловский замок, спириты опять оказались перед оживленной улицей, по которой предписывающий знак требовал поворачивать только направо. Сергей Салохович послушался и начал по узкой улочке проезжать перекрестки: один, второй, третий.

— Налево, — требовала Инга Алексеевна.

— Налево, — шипели женщины сзади.

Однако светофор за светофором знаки в красном ободке указывали одно и то же: левый поворот запрещен…

В эти самые минуты Алексей Дикулин затормозил возле блочной пятиэтажки на проспекте Науки, приткнувшись передним колесом в бордюр перед рубиновой «Тойотой», откинул подножку, снял шлем и подошел к парадной напротив машины. Набрал код домофона.

— Леша, это ты?

— Я.

— Хорошо, я спускаюсь.

— Понятно, — развел руками Алексей, отпустив кнопку. — Чашечки кофе на дорогу не предвидится. Ладно, день длинный. Посмотрим, что будет дальше.

Спустя минуту щелкнул замок двери, на улицу легким шагом вышла Елена — в плотно обтягивающем ярко-желтом, с красными полосами от груди на бока, комбинезоне из какой-то мягкой кожи. Волосы были заплетены в десяток плотных косичек, так же переплетенных в одну общую косу. В ушах хищно поблескивали оправленные золотом рубины, в руке покачивался точно такой же, как комбинезон, желтый шлем с красными полосами от стекла назад.

— Черт возьми, до чего же ты красива! — поморщился Алексей, понимая, что под такой пассажиркой его бывалый «Ижак» будет выглядеть старой, полуразвалившейся сикаракой. И хорошо, если водитель не произведет точно такое же впечатление.

— Спасибо, я знаю, — скромно кивнула девушка. — А это что? — указала она на закрепленный на багажнике рюкзак.

— Палатка, надувные матрасы, одеяло, полотенца, складная удочка, — пожал плечами Дикулин. — Мы ведь собирались ловить рыбу и загорать?

Лена красноречиво прищурилась на низкие тучи, ползущие по небу, коротко выдохнула, словно надеясь разглядеть облачко пара, склонила голову набок:

— Значит, купаться, ловить рыбу и загорать? Ну-ну… Ладно, раз обещала довериться — значит, посмотрю, что ты придумал. Поехали.

Она решительно направилась к мотоциклу, села на пассажирское сиденье, а когда Алексей занял свое место, обхватила его, крепко прижавшись к спине. Дикулин даже сквозь толстую косуху ощутил жар ее тела, облизнул мгновенно пересохшие губы, убрал подножку и с силой пнул рычаг кикстартера. Двигатель не подвел, схватившись с полоборота. Молодой человек, упираясь кончиками кроссовок в асфальт, вывел своего двухколесного коня на открытое место, воткнул первую передачу и дал полный газ, выворачивая в сторону путепровода на промзону «Парнас».

* * *

Санкт-Петербург, Невский проспект, дворец Белосельских-Белозерских, Красная гостиная,

21 сентября 1829 года. 18:25

— Боже мой, Андрей! Да вас не узнать, милый мой! Боже мой, вы просто Геракл! — Княжна Юлия, словно занервничав, одним движением распахнула веер и принялась торопливо им обмахиваться. Зажатые в тугой корсет белоснежные груди с манящей темной щелью между ними несколько раз приподнялись и опустились в такт участившемуся дыханию. Девушка перехватила взгляд офицера и немедленно прикрыла веером свое декольте вместе с изумрудным колье и небольшой черной мушкой. — Я вижу, вы стали настоящим офицером, дорогой кузен. Даже не верится, что именно с вами мы всего десять лет назад играли в солдатиков и фрейлин.

— С тех пор прошла целая вечность, Юлия, — подступил ближе к княжне прапорщик в темно-синем мундире с золотыми пуговицами, в коричневых лосинах, с длинным палашом, свисающим на ремнях с широкого, тисненного золотом пояса. Плотные кудри молодого человека заставляли заподозрить, что нынешнюю ночь он провел в бигудях, да и рыжие густые усы носили следы тщательного ухода. — Мы больше не мальчик и девочка, но ваш голос, ваши глаза с тех пор не покидают моего сердца. Вы самая прекрасная девушка из всех, кого я встречал в своей жизни!

— Да, граф Андрей, когда-то я была чуть не вдвое выше вас, а ныне вы уже на голову переросли свою бывшую няньку… Вы стали настоящим мужчиной. — Девушка протянула ему руку, и офицер, упав на колено, с трепетом прикоснулся к ней губами.

— Юлия, счастье мое. Ваши голубые глаза не покидали моей памяти на протяжении всего этого похода! Ваши золотые волосы, коралловые губы, ваши тонкие брови, ваш голос, улыбка. Я все больше понимаю, что не могу жить без вас, что мои чувства к вам становятся лишь крепче и могут покинуть сердце только вместе с жизнью!

— Что вы говорите, кузен, — прикрылась веером княжна. — Вы заставляете меня краснеть.

— Юлия, любовь моя, — все еще оставался на колене молодой граф. — Мне сказали, что за все время турецкого похода вы не позволили приблизиться к себе никому, несмотря на попытки многих несчастных добиться вашего внимания. Могу ли я надеяться, что вы храните верность именно мне?

— Встаньте, кузен. — Девушка сложила веер и жестом повторила приказание. — Встаньте. Если вас это утешит, то могу сказать, что вы первый мужчина, который вошел в эту комнату и который находится со мной наедине. Однако в первую очередь это связано с родственными чувствами, которые я к вам питаю. К тому же, Андрей, не забывайте, что я заметно старше вас. Нас разделяют целых четыре года.

— Однако вы куда прекраснее этих бледных девчонок, что кружатся на балах, не имея иных достоинств, кроме юности. Я уже знаю, какой вы стали, княжна, и насколько красивой останетесь на всю жизнь.

— Вы еще молоды, кузен, — девушка опять прикрылась веером, — и слишком доверяете воспоминаниям юности. Пройдет несколько лет, вы возмужаете еще больше, встретите иную партию и забудете о детских играх навсегда.

— Значит, по-вашему, — вскинулся офицер, — я достаточно взрослый, чтобы взламывать стены Браилова и рубиться с янычарами, но слишком молод, чтобы прикоснуться к вашим губам?!

— Так вот, значит, чего вы хотите… — Княжна сложила веер и прижала к подбородку. — Вы хотите прикоснуться к моим губам.

— Да! — твердо заявил офицер. — Я не собираюсь отказываться от своих слов и желаний. Я люблю вас, Юлия, и я хочу целовать вас, обнимать. Но более всего на свете я бы хотел добиться от вас ответного чувства и столь же страстного желания.

— Вы стали настоящим мужчиной, Андрей… — Младшая княжна Белосельская-Белозерская в задумчивости прикоснулась кончиками пальцев к щеке юного офицера, ощутила, как он, слегка склонив голову, попытался ответно прижаться к ним лицом, и чуть отступила. — Неужели вы действительно любите меня так сильно?

— Я отдам за вас жизнь, княжна! Ради вас, Юлия, я умру без единого колебания, я помчусь на край света, я… Я переверну этот мир!

— Вы говорите искренне, Андрей?

— Да я… — задохнулся офицер, чуть вытащил палаш из ножен и тут же в громким щелчком вогнал его обратно. — Приказывайте!

Княжна окинула взглядом обитую темно-бордовым шелком гостиную, потом указала веером на кресло, стоящее рядом с софой на резных изогнутых ножках. Гость тут же присел на его край, уперев конец ножен в паркетный пол, уложил руки на эфес с золотыми кистями темляка и чуть приопустил колено. Вся его поза выражала готовность мгновенно сорваться с места и мчаться в указанном направлении. Сама девушка присела на софу, тщательно расправив широкие бирюзовые юбки.

— Я хочу открыть вам одну тайну, кузен, — потупив взгляд, тихим голосом заговорила она. — И я надеюсь, что вы, Андрей, как мой родственник, как русский офицер, как мужчина, наконец, сохраните ее от всех, кто только попытается ее узнать. Даже от моих родителей.

— Клянусь честью! — Мужчина перекрестился, после чего чуть выдвинул саблю и поцеловал сверкающий клинок.

— Тогда слушайте, — вздохнула она. — Вы знаете, Андрей, что за всю свою жизнь я не допустила до себя ни одного мужчины и не приняла ничьих знаков внимания. Теперь я расскажу вам, почему. Много лет назад мне приснился сон. Во сне я увидела сфинксов. Это были хранители врат в страну мертвых. Они вырезаны из прочного сиенита и возрастом равны вечности. Я стояла в начале аллеи сфинксов, что в незапамятные времена охраняли от живых людей врата в мир мертвых. И услышала я слова о том, что найдется герой, который заберет этих сфинксов из давно умершей страны, перенесет в страну живую и поставит в ее столице, на берегах Невы, неподалеку от Петропавловской крепости. И было мне сказано в этом сне, что я обязана сохранить свою чистоту для этого героя, что должна быть верна ему всю жизнь до того часа, как сфинксы появятся на Неве и после этого до конца жизни. Тогда я не придала особого значения этому сну, кузен, но он заставил меня проявить интерес к таинственной египетской стране. К своему изумлению и ужасу, я узнала, что там, ныне засыпанная песками, действительно существует аллея сфинксов, и во главе ее стоят два человекольва, целиком высеченные из сиенита. И что местные дикари называют их хранителями врат в мир мертвых. В тот день и час поняла я, что явившийся мне сон был не простым, а вещим. И с того дня поклялась я хранить чистоту и верность для неведомого героя, который явится на берега Невы с двумя сфинксами, хранителями врат в страну мертвых. Вот так, кузен. Теперь вы знаете мою тайну и, я думаю, перестанете тешить себя напрасными надеждами.

— Сфинксы из Египта, — пробормотал офицер. — А что… А что, если я… я доставлю их к вашим ногам?

— Вы? — удивленно приподняла брови Юлия. — Тогда получится… Что свою верность я храню именно для вас. И тогда мне придется исполнить ваше желание.

— Я сделаю это, княжна. Я сделаю это для вас и не спрошу награды! — порывисто вскочил мужчина. — Я привезу сфинксов в Петербург и освобожу вас от обета, Юлия! А потом буду с трепетом ждать вашего решения. Теперь прошу простить меня, но мне придется покинуть ваше драгоценное для меня общество. Я отправляюсь в Египет немедленно!

* * *

Москва, Большая Академическая улица,

21 сентября 1995 года. 10:25

Пустынник вышел на кухню, подкрался к Марине, жарящей яичницу с помидорами, стремительно обнял ее, поцеловав в шею.

— Колдуешь, хорошая моя?

— Да, завтрак делаю. Есть будешь?

— Нет, — мотнул головой маг, усаживаясь за стол. — Ребенок-то где?

— В школе, — изумленно повернулась к нему метелкинская супруга. — Ты чего, уже дни недели путаешь?

— Так на работу ходить не нужно, — сладко потянулся Пустынник, — вот и запоминать ни к чему.

— Это ладно, Толя, — выключила газ женщина. — Только ответь мне на один вопрос: ты почему ничего не ешь?

— Не хочу растолстеть, — зевнул колдун. — На банкетах и презентациях от еды не отвертишься, обидятся. Так что придется дома воздерживаться. Опять же на продуктах экономия.

— Причем тут продукты? — возмутилась Марина. — У тебя появилась другая женщина, да?

— С чего ты взяла? — опешил Пустынник.

— С чего, с чего. Вот уже неделю у нас с тобой не было нормального секса, только какие-то ласки странные. Ты непонятно куда пропадаешь из дому, ты ешь где-то на стороне. Там лучше готовят, да?

— Каждый раз, пропадая из дому, я возвращаюсь с деньгами, между прочим, — напомнил колдун. — И каждый день стараюсь приласкать тебя так, чтобы тебе было хорошо. Тебя, а не какую-то вымышленную любовницу. Мне нельзя сейчас растрачивать сексуальную энергию, мне приходится много думать, чтобы не ошибиться. Про даосизм слыхала? Нельзя тратиться на все сразу! Или мышление, или секс. Но я делаю так, чтобы тебе при этом было хорошо. Тебе, а не мне. Чем же ты недовольна?

— Мне не хватает твоего внимания.

— Подожди, — вскинул палец колдун. — Я выполняю все твои прихоти, я позволил тебе бросить работу, я ласков с тобой, как никогда прежде, я доставляю удовольствие тебе, а не себе. Какое еще внимание тебе нужно?

— Я хочу, чтобы ты ел мою еду, чтобы ты отдавался мне сам. Чтобы я знала, чем ты занимаешься.

— Неделя, — пробормотал Пустынник. — Ну, надо же, всего одна неделя…

Он понял, что в ближайшие часы никакой энергии от женщины получить не сможет.

— Чего неделя? — переспросила Марина.

— Ничего, — покачал головой Пустынник. — Кушай, пока не остыло.

Он поднялся из-за стола и ушел в комнату.

Неделя. Прошла всего неделя, прежде чем затюканная нищетой, жизненными невзгодами и нехваткой времени женщина, осыпанная нежданным богатством и вниманием, от состояния счастья перешла к недовольству. Семь дней — и она стала непригодной в качестве источника пищи.

В этот момент по комнате пополз гнилостный запах, и маг встрепенулся, моментально забыв про неприятности. Вонь стала сильнее, дохнуло сыростью. Послышался легкий треск разрываемой бумаги, с полки посыпались книги, и прямо из стены выдвинулся мертвец. В его наружности произошли заметные изменения: из груди торчал эфес меча, в животе появилась глубокая рваная рана, на лице отсутствовал нос. И тем не менее, он пришел — а значит, именно он вышел победителем в схватке за душу Испанца.

— Испанец… — злорадно захихикал маг. — Я нашел для тебя отличное вместилище. Надеюсь, ты доволен? Впрочем, для начала мне хочется пощупать твою память…

Пустынник жестом подозвал своего раба, после чего крепко припал губами к его губам, сделал глубокий вдох… В тот же миг тишину разорвал истошный женский визг. Колдун скосил глаза, увидел падающую без чувств Марину. Вот ведь тоже принесло дурочку! Он сделал выдох, возвращая мертвецу захваченную душу, отстранился, потер пальцами виски, оценивая полученные знания. Ну, пальмочки, золотые рыбки и голые девки были ему неинтересны. Воспоминание о том, как Испанец по приказу Изекиля уничтожил Око — тоже. Но вот круг знакомых проигравшего схватку колдуна… Оказывается, в Санкт-Петербурге был не один, а целых четверо слуг Великого. И всех троих, оставшихся в живых, Испанец знал. А теперь знал и Пустынник.

— Отлично, — кивнул маг. — Изекиля мне, конечно, не достать. Зато я могу бить по его исполнителям. Значит, Лука, Кипара и Готик. Ну, посмотрим, посмотрим, сколько вы протянете с хорошим противником и помогут ли вам покровители из Великих…

В душе у колдуна появился хищный азарт, настроение заметно улучшилось: уже давно, очень давно ему не приходилось вести поединок с достойным противником. Впрочем, схватку одного против троих — это можно назвать настоящей битвой. Пожалуй, такое удовольствие будет стоить Ока. Достойная месть Изекилю и проверка своего мастерства и находчивости в реальном сражении.

— Хотя, нет, — спохватился он. — Война не против троих, а против четверых. Как там, кстати, мои спириты?

Перешагнув лежащую женщину, он вышел на кухню, выставил на стол хрустальный графин, погладил холодной ладонью шар на его пробке, а затем внимательно вгляделся в поблескивающую поверхность, вызывая в памяти запах рыжеволосой медиумши, через которую он заворожил всю замкнутую на нее группу… Очень скоро он различил волосы женщины, услышал тяжелое дыхание ее компаньонок, отстранился от шара, сохраняя ментальный контакт. Спириты мчались куда-то на машине, причем, судя по обуревавшей их злости, хорошо держали след.

— Отлично, — кивнул он, взмахом руки убирая из шара искривленную картинку. — Думаю, сегодняшнего дня он не переживет.

Колдун, помогавший полиции его арестовать, не показался Пустыннику опытным магом. Скорее, какой-то любитель, вообразивший себя сверхъестественным существом. Пятерых смертных, зачарованных на убийство, на такого хватит с лихвой. Их ненависть заблокирует любую магическую контратаку, а драться одному против пятерых, да еще напавших неожиданно, да еще не имея никакого оружия… Хорошо, что смертные уже давно не носят при себе ничего опасного для окружающих. Нет, сегодняшнего дня недоучке не пережить. А душа его никого не интересует — мелочевка.

То ли дело Лука… Этот ушлый колдун просочился в настоятели какого-то пригородного храма в Тимачево и чуть не задаром сосет энергию молитв, которой его в церкви буквально заливают ничего не ведающие прихожане. А на церковном погосте он же, как истинный последователь Изекиля, проводит черные мессы, заполучая себе уже энергию злобы, а заодно создавая всякого рода атрибуты для магических обрядов, вербуя себе рабов и учеников, упиваясь властью над жизнью и смертью. К такому врагу не очень-то и подступишься.

Послать к нему толпу зачарованных убийц? Так Лука способен сам выставить отряд преданных, не боящихся проливать кровь, бойцов. Посылать заклятия? Нет, он прикрыт силой не только собственных амулетов, но еще и мощнейшей энергетикой православной Церкви. Явиться для схватки лично, попытаться пробить защиту на месте, используя свои заклинания и амулеты? При прямом контакте действовать, конечно, проще, чем на расстоянии — но ведь Лука, увидев Пустынника, легко может послать в схватку учеников, прикрыв их своей энергетикой. Найти себе еще каких-нибудь знахарок и спиритов, поднять нескольких мертвецов да привезти с собой? И пока зачарованные люди и мертвецы свяжут боем учеников колдуна, самому попытаться справиться с Лукой? Нет, исход схватки непредсказуем, а энергетическую защиту Церкви, которая прикрывает любого настоятеля, так просто не пробить. Сложно все это и малоэффективно. Между тем, Пустынник хотел обеспечить себе гарантированную победу.

Вот если бы лишить Луку защиты Церкви…

— Нужно бить его не снаружи, а изнутри, — сосредоточенно потер виски маг. — Чтобы не проламывать христианский щит, а сразу подойти к противнику со спины. А ну… — Он снова огладил хрустальный шарик ладонью и вызвал в памяти запах топорника, что караулил дом в Красном Селе чуть не с первого дня.

Рыцарь тайного церковного ордена, как и подобало истинному защитнику дела православия, молился. Пустынник отстранился, еще… и оказался снаружи здания — двухэтажного, отдельно стоящего особнячка из красного кирпича. Узкая набережная, медленно текущая река. Слева — светло-бирюзовые ворота, за ними высокий шпиль над облупившимся зданием.

— Да это же лавра! — с облегчением вздохнул колдун и развеял картинку. — Ну, что же, половина дела сделана.

Он вернулся в комнату, к мертвецу, что, тупо покачиваясь, продолжал стоять на том же месте.

— Да, мой милый Испанец, тебя же тоже нужно куда-то убрать… — Колдун огляделся. — Ну-ка, красавчик, полезай в шкаф. Глаза я от тебя отведу. Я, конечно, не гамаюн, но на несколько дней моих заклинаний хватит. Давай, давай, шевелись.

Прикрыв за мертвецом дверцу, Пустынник присел рядом с женщиной, аккуратно постучал ее по щекам:

— Милая, что с тобой? Что случилось?

— А-а?! — Открыв глаза, Марина судорожно схватила его за руку, подняла голову, посмотрела на окно. — Он ушел?

— Кто?

— Этот… — Она отерла рукой лицо. — Толя, Толенька…

— Да что случилось?

— Я как вошла… Мне показалось, что ты целуешься с каким-то чудовищем. Вроде ожившего мертвеца.

— Зайчик мой, ну ты даешь, — покачал головой Пустынник. — Смотри, тебе с твоей ревностью еще и не то померещится. Знаешь, что я тебе скажу: ты пока приляг, отдохни. Я сейчас быстро смотаюсь по делам, потом вернусь, и мы с тобою съездим, купим тебе новое платье и украшения. А вечером пойдем в театр. Ты хоть помнишь, когда мы последний раз были в театре?

— Но я его видела, Толя! Своими собственными глазами!

— Это от переутомления, — ласково погладил маг женщину по голове. — Тебе нужно немного отдохнуть. Хотя бы несколько часов. Давай, встанем… Вот, так… — Пустынник проводил Марину до кровати. — Вот, а теперь ложись, я тебя одеялом укутаю. Теперь закрой глаза и ближайшие два часа их не открывай, хорошо?

Колдун оделся, прихватил ключи от машины и сбежал по лестнице вниз.

Первый раз он притормозил у газетного киоска, спросил карту Санкт-Петербурга. Ее у продавщицы не оказалось, но зато она послала клиента в ближайший книжный магазин. Здесь маг окинул взглядом полки отдела сувенирных изделий, ничего не увидел, подозвал к себе продавщицу.

— Простите, девушка, мне нужна карта Санкт-Петербурга.

— К сожалению, отдельной карты нет, — оглянулась та на полки. — Есть справочник «Желтые страницы». Там карта вклеена. Показать?

— Да, если можно.

Продавщица достала откуда-то из-под прилавка и выложила толстый талмуд с надписью «Телефонный справочник», раскрыла на первых страницах:

— Вот…

В справочнике город был разделен на два десятка секторов, каждый из которых изображался подробнейшей схемой. Пустынник без труда нашел на нем Александро-Невскую лавру, ткнул пальцем в дом за ней:

— Набережная реки Монастырки, дом три.

— Будете брать?

— Да, конечно.

— Пятнадцать тысяч в кассу, пожалуйста.

Колдун кивнул, заплатил престарелой тетке в очках-линзах двести рублей, получил двести тысяч сдачи, чек и, прихватив книжку с успевшей помяться обложкой, вернулся в машину, стремительно развернулся.

— Милая, не беспокойся, это я! — крикнул он, возвращаясь в квартиру. — Забыл сделать несколько звонков.

К счастью, в квартире Метелкиных телефон протянули и на кухню. Пустынник ушел туда, прикрыл за собой дверь. Набрал код междугородной связи, восемьсот двенадцать, ноль девять.

— Алло, справочная? Дайте мне пожалуйста телефон по адресу: набережная реки Монастырки, дом три… Нет, номера квартиры нет, это организация… Не знаю, тут в рекламе не указано. Давайте все, я разберусь… Спасибо.

Абонентов телефонной сети в маленьком домике оказалось аж девять. Маг вздохнул, придвинул к себе графин, огладил хрустальный шарик и снова перенесся в далекий сводчатый подвал, в котором двое топорников общались с незнакомым ему монахом. Пустынник снял трубку, набрал код города и номер телефона. Послышались длинные гудки. Прошла минута, другая — никто не отвечал. Маг нажал кнопку отключения связи, набрал следующий номер.

— Алло? — почти сразу ответили на том конце провода.

Топорники же спокойно продолжали свое дело. Пустынник повесил трубку, набрал третью комбинацию цифр.

— Редакция слушает…

— Опять не то, — разорвал колдун связь и сделал четвертую попытку.

И тут ему наконец повезло: едва в трубке зазвучали гудки, как служители церкви синхронно повернули головы, а один из них быстрым шагом пошел к лестнице. Пустынник нажал на рычаг: сам он разговаривать с топорниками не хотел. Да и звонок они отследить могут. Главное — теперь он знает их номер.

— Я скоро вернусь! — крикнул Пустынник отдыхающей Марине и опять вышел на улицу.

Теперь ему требовалась женщина. Не взрослая, способная оказать решительное сопротивление, и не молодая — чтобы голос звучал не по-детски. Не поверят ведь топорники ребенку. Девушка лет пятнадцати-двадцати. Школьница, студентка, юная мамаша. Увязаться следом в парадную, а когда жертва откроет ключами дверь — вломиться в квартиру вместе с ней. А там — делай что хочешь. Однако колдуну повезло: чуть не сразу, выйдя во двор, он увидел девицу, гордо помахивающую сотовым телефоном, висящим на запястье на коротком ремешке. Пустынник повернул следом за весело мурлыкающей красоткой с окрашенными «перьями» серо-рыже-зелеными волосами, в короткой, несмотря на зябкую погоду, кожаной куртяшке и плотно облегающих черных джинсах, и когда она шагнула в парадную соседнего дома, торопливо скользнул следом, рванул за плечо:

— Один поцелуй, крошка… — Маг прижал ее к стене, прильнул к губам, сделал глубокий вдох, после чего отпустил жертву.

Девица схватилась за горло, выпучила глаза, бесшумно захлопала ртом; коленки ее подогнулись, лицо мертвенно побледнело. Пустынник спокойно снял телефон с ее руки, быстро набрал номер, поднес трубку к уху. Два длинных гудка, щелчок:

— Да благословит вас Господь, — вкрадчивым голосом ответил топорник.

— Спасибо, святой отец… — украденный голос звучал звонко, хотя и с легкой хрипотцой. — Рассейте мои сомнения, святой отец. Я сама из поселка Тимачево, под Петербургом. Верующая. У нас отец Афанасий в храме служит. И вот пригласил он меня на кладбище завтра ночью, перед полуночью. Сказывает, служба там будет. Я вот и сомневаюсь: разве может быть служба ночью, да еще и на кладбище?

— А кто вы, дочь моя? Почему мне звоните?

— Я с сомнениями к тете Лизе обратилась, — немного тише, чтобы не сорваться на писклявость, ответил Пустынник. — А она ваш телефон и дала. Здесь она живет, в Тимачево. Сказала, чтобы я с вами посоветовалась.

— Что за тетя Лиза? — не отставал топорник. — Откель меня знает? Как ее по имени-отчеству, фамилия как?

— Простите, я, наверное, ошиблась, — испуганно пискнул колдун и отключил трубку. Потом присел возле скрючившейся девушки, откинул ее на спину, повернул голову лицом вверх, опять прикоснулся к губам, с силой выдохнул.

Разноцветная красотка с хрипом втянула воздух, закашлялась, втянула снова. Оперлась руками в грязный пол, поднялась, привалилась спиной к стене.

— Ну что, очухалась? — присел рядом Пустынник.

Девушка кивнула.

— А говорить можешь?

— На… Наверное… — с трудом выдохнула она.

— Ну, так никому о случившемся не говори, понятно? — Маг дождался кивка и погладил ее по голове: — Запомни, смертная. Никогда не входи в парадную, в лифт или еще куда с незнакомыми мужчинами. На улицах столько подонков, а ты даже по сторонам не смотришь. И еще… — Он оттянул нагрудный карман курточки и сунул в него телефон: — Впредь постарайся быть скромнее, хорошо?

— Что… Что со мною было? — наконец справилась с языком девица.

— Ничего, — поднялся Пустынник. — Тебя даже не изнасиловали. Хотя ты явно напрашивалась. Ладно, прощай. У меня еще много дел. Я наметил себе на сегодня культурный отдых. Мне нужно успеть расслабиться и побаловать свою даму.

* * *

Санкт-Петербург, Зимний дворец,

Рождественский бал. 10 января 1830 года. 19:30

Белый зал Зимнего дворца был залит ярким, почти дневным светом пятисот восковых свечей, сияющих в держателях на стенах и двадцати подсвечниках, выставленных перед окнами, на трех огромных люстрах, что свисали чуть не до самых голов гостей. Оркестр занимал место в левом, ближнем к крепости, углу, оставляя остальное пространство для танцующих. Бал открывал сам император. Взяв за руку юную Елену Горчакову, он вывел девушку в центр зала и, в такт звукам полонеза, повел ее по кругу. Следом начали торопливо выстраиваться другие пары.

Младшая княжна Белосельская-Белозерская, легонько обмахиваясь веером, стояла рядом с матерью и вполуха слушала разговоры престарелых тетушек, обсуждающих столь странный выбор: уж не выбрал ли себе царь новую фаворитку? Юлия довольно часто оставалась без кавалера на танец — все прекрасно знали, что путь к ее сердцу закрыт для всех, и приглашение не даст ничего, кроме нескольких туров по залу и вежливого раскланивания.

Не желая погружаться в сплетни, девушка отошла к окну, вгляделась в темноту. Там, на противоположном берегу Невы, над Петропавловской крепостью, в честь праздника полыхали сотни факелов. Еще два костра горели над ростральными колоннами чуть в стороне. Увлекшись, княжна совсем не заметила возникшего вокруг нее волнения и повернулась только после громкого, требовательного покашливания.

— О, простите, ваше величество, — глубоко присела она перед Николаем в вежливом поклоне.

— Наша затворница скучает? — жестом разрешил ей подняться император. — Известная недотрога и мужененавистница. Однако, однако, кто бы мог подумать…

Николай Первый взял ее под локоть и не спеша повел вдоль окон, вызвав новую волну перешептываний за спиной.

— Значит, недотрога и затворница? — повторился царь. — Вот уж от кого не ожидал, так не ожидал. Не думал, что именно вы, княжна, захватите в столь жестокий плен одного из доблестнейших моих офицеров.

— О чем вы, ваше величество? — не поняла девушка.

— О нем самом. О кузене вашем, Муравьеве Андрее Николаевиче. Бурную деятельность сей офицер в Египте развернул, постоянно ваше имя с почтением поминая. Выискал неких сфинксов, за стражей мертвых почитаемых, и мыслит сюда, в Россию, их перевезти. Посла нашего, графа Рибопьера, сна и покоя лишил, всяческой поддержки требуя.

— Да, мы говорили с кузеном об этих сфинксах, — признала Юлия Белосельская-Белозерская. — Сказывали, что сии памятники есть древнейшие в истории человеческой. И помыслили мы, что не в пустыне дальней им стоять надлежит, а здесь, на берегах невских, в столице просвещенной Европы. Была у нас надежда сюда их перевезти и подарить вашему величеству в знак наших чувств верноподданических.

— Хороший подарок, — рассмеялся император. — Мне и за мой же счет! Разве вам неведомо, что сторговал граф Муравьев этих сфинксов за шестьдесят две тысячи рублей золотом у тамошнего английского посланника?

— Сие я узнала впервые, — встревожилась девушка. — Не беспокойтесь, ваше величество, я немедля переправлю деньги кузену. Причинить вам какой-либо ущерб у нас и в мыслях не имелось…

— Вы опоздали, княжна Юлия, — чуть крепче сжал локоть девушки император. — Меня посетила та же мысль, что и вас: о том, что сфинксам древним место не в диких краях, а здесь, на Неве, пред Академией Художественной, дабы ваятели юные наблюдать могли, к какому совершенству им стремиться следует.

— Я прошу у вас прощения, ваше величество, — попыталась поклониться девушка, но государь удержал ее:

— Не нужно. Я доверяю вкусу Андрея Николаевича. Если он доносит, что находится от сфинксов в неописуемом восторге, стало быть, так оно и есть. Тем более, что золото казенное, видимо, обратно в казну и вернется. Да вот нашелся у вас конкурент нежданный, француз известный, Шамполион. Вдвое против нашего предложил. А англичане, известное дело, людишки лживые, слова своего держать непривычны. Тем более, когда такой барыш намечается. Так что отдаст посланник наших сфинксов французам, княжна, не устоит перед корыстью. А жаль. Однако же не буду более вас удерживать, княжна. На танец приглашать не стану. Подозреваю, и так изрядно испортил славу вашу затворницы, и более ее рушить не хочу…

С предельной вежливостью император Николай поцеловал руку девушки, после чего быстрым шагом направился в сторону княжны Горчаковой. Юлия, провожая его, опустилась в глубоком реверансе, склонив голову, и простояла так не менее минуты. Затем торопливо покинула бальный зал и направилась в туалетную комнату, позвав за собой служанку, что поджидала ее на стуле, скромно сложив руки на коленях.

— Чего желаете, госпожа? — поклонилась девушка, когда за ними закрылась дверь комнаты.

— Не госпожа, а сестра, — хлопнула ее веером по плечу княжна. — Француз Шамполион сфинксов наших перекупить пытается. Мчаться кому-то туда надобно немедля, на перекладных. И Андрею Муравьеву тоже помощь может понадобиться, золотом. Что-то судьба бунтовать начинает. Прорицание новое надобно. Все, ступай. Карету мою возьмешь и гони. Кучер пусть через три часа возвращается, я обожду и матушку удержу.

Княжна Юлия обернулась к зеркалу, поправила чуть сбившиеся локоны и величественно направилась обратно в зал.

* * *

Ленинградская область, трасса Р-33, поселок Гарболово,

21 сентября 1995 года. 10:45

Алексей выскочил из деревни, добавил газу, разгоняясь до предела, за три минуты доехал по шоссе до россоха, повернул налево, промчался до озера, что открылось по левую руку, и двинулся направо, на заросший проселок. Здесь ему пришлось сбросить скорость километров до сорока — Дикулин несколько раз круто повернул, огибая оставшиеся с финской войны доты, поднялся на взгорок, спустился вниз, к озерцу метров ста в диаметре, но останавливаться не стал, а покатился по утоптанной тропинке, огибая водоем с правой стороны.

Еще один холм, еще один спуск, поворот вокруг поросшего чахлыми березками болотца. Тропинка стала песчаной; к счастью, осенняя сырость слепила песчинки в единое целое, и заднее колесо не зарывалось, как это нередко случается, по самую ступицу. Мотоцикл поднялся на пологий холмик, а затем осторожно скатился к показавшейся впереди воде, виляя между вцепившимися в землю узловатыми корнями сосен.

— Вот, — сказал он, заглушая двигатель и слезая со своего двухколесного друга. — Летом тут еще кто-то появляется, уж больно место хорошее. А по весне или осенью — и вовсе никого. Дорог нет, ближайший поселок в двадцати километрах. Без велосипеда или мотоцикла не доберешься.

— Да, хорошо, — согласилась Лена, перекидывая ногу через сиденье и снимая шлем. — Пахнет-то как!

Пока Алексей, прислонив «Ижа» к дереву, отстегивал резинки с багажника и снимал рюкзаки, она сбежала по песчаному откосу к воде, присела, похлопала ладонью по поверхности воды.

Противоположный берег, низкий и поросший густым кустарником, отступал от силы на полсотни метров, в длину озерцо имело метров семьдесят. Слева и справа густо росли кувшинки, но перед пляжем, образовавшимся внизу холма, вода оставалась чистой.

— Там, слева, ручеек вытекает, — сообщил, подойдя к девушке с топором в руках, Дикулин. — Говорят, впадает в Лемболовское озеро. Если застрянем, можем бросить бутылку с запиской. Глядишь, кто-нибудь выловит и придет на помощь.

— Да, люди сейчас отзывчивые, — согласилась девушка. — Не пройдет и пятидесяти лет, как кто-нибудь прочитает почту и обязательно поспешит на помощь.

— Зачем так печально? — усмехнулся Алексей. — Может быть, уже через десять. Как ни странно, но здесь ловится щука. Честное слово, два раза попадались. Говорят, здесь протоки есть подземные, и крупная рыба то ли из Лемболово, то ли вообще из Ладоги приходит.

— Да я вижу, Леша, место здесь хорошее, — кивнула Лена. — Когда тепло, здесь, наверное, вообще здорово. Жалко, моя «Тойота» не пройдет. Вот только вода… — Она опять сполоснула руки в озере. — На месте рыбы я бы в такую холодрыгу сидела в норке и клевать никуда не ходила. Это если ты надеешься что-то поймать.

— Потерпи полчасика, — попросил Дикулин. — Сейчас костер разведу — сделаю кое-что. Посмотрим, что ты скажешь тогда.

Он пошел за озеро, хорошо зная, где всегда есть хворост, и скоро вернулся с охапкой сухих сучьев. Несколько тех, что помельче, перерубил и собрал щепки, на паре палок сделал «елочку», все вместе уложил на скомканную газету, чиркнул спичкой. Когда газета занялась — положил сверху еще несколько сухих веток. Вскоре на старом кострище весело запылал новый огонек. Алексей выпрямился, достал из поясной сумки пакет со смесью медного купороса, горчицы, выдержанной четыре полнолуния в свете ночного светила, заговоренных на Ивана Купалу семян конского щавеля, черного мака и собранного в самый жаркий день пляжного песка.

— Стану, не помолясь, выйду, не благословясь, выйду в чисто поле, в широкое раздолье, — забормотал Дикулин. — Навстречу мне семь буйных ветров, семь вихоров и семь ветровичей. Пошли они на святую Русь зеленого лесу ломать, и на поле из кореня вонь воротить, и пещеры каменные разжигать. Вы, ветра, леса не трогайте, кореня не выдувайте. Вы взлетайте, ветра, ввысь, взгляните на чисто небушко, на жарко солнышко.

— Что это? — заинтересовалась девушка.

Дикулин трижды сплюнул через левое плечо, высыпал смесь в огонь. Послышался громкий треск, в пламени запрыгали зеленые искорки. Вверх взметнулось мутно-желтое облако.

— Смотри. — Молодой человек подошел к спутнице, обнял ее за плечо. — Смотри внимательно…

Облако взлетало все выше и выше, пока, спустя несколько минут, не прикоснулось к низким тучам. Те начали стремительно съеживаться, словно пенопласт, на который пролили свежий растворитель, и вскоре над озером появилась широкая рваная дыра, сквозь которую с чистого голубого неба вниз глянуло солнце.

— Что это было?

— Подожди, — остановил девушку Дикулин.

Он выкатил из разгорающегося костра уголек, затушил его в песке, затем растер пальцами в черную пыль. Перемешал с порошком из другого пакета, прошел от берега озера до верха холма и вернулся обратно к воде, очертив пылью широкую дугу, с помощью которой отрезал от прочего мира большой кусок пляжа с костром и мотоциклом. Остатки порошка вместе с бумагой Алексей бросил в огонь — над линией задрожал воздух, заклубился туман. Белесая стена поднималась все выше, пока не сравнялась с вершинами деревьев. Молодой человек снял косуху, кинул ее на песок возле костра, расстегнул рубашку. На пляже у озера стало быстро теплеть.

— Что происходит, Леша? — расстегнула молнию комбинезона девушка.

— Я хотел бы тебе кое в чем признаться, Аленушка… — Алексей расстегнул карман рюкзака, достал несколько стеклянных блюдечек, пакет молока, нарезанный крупными ломтями батон белого хлеба. — И я думаю, что лучше сделать это здесь и сейчас. Мне кажется, теперь ты не сочтешь меня ненормальным или не примешь мои слова за шутку. Понимаешь, в этом мире есть силы, которые плохо доступны объяснению и пониманию. Но они существуют. В этом мире живут существа, которые стараются не показываться на глаза обычным людям, которые не похожи на нас и способны на многое, недоступное нам. Я не всесилен. Просто я чуть-чуть приподнял покров тайны и научился дружить с теми, кто не желает быть замеченным.

Он остановился возле одинокой березки, у корней которой пышно разросся куст шиповника, поставил блюдце, налил в него немного молока, положил ломоть булки.

— Вы, берегини лесные, духи травяные, лесачи и лесавки, смоляные и зеленые. Подношение мое примите, едой моей угоститесь, за беспокойство не сердитесь. Я вам завсегда рад, и вы на меня зла не держите… — Молодой человек поклонился кустарнику, в котором послышались непонятные шорохи, и стал спускаться к озеру.

— Однако тут становится жарковато, — призналась Лена, расстегнула молнию до конца, сняла комбинезон, оставшись в коротких, чуть ниже колен, лосинах и футболке с надписью: «Интерпресскон-95». — Значит, ты колдун? Тогда, может быть, ты меня приворожил? То-то я понять не могу, чего меня к тебе так тянет?

— Нет, — резко остановился молодой человек. — Нет, Аленушка, ничего я не делал. Именно поэтому меня так и волнует, что ты обо мне подумаешь, что скажешь. Ведь если мы и дальше станем встречаться, рано или поздно ты все узнаешь. Это трудно не заметить, и лучше я признаюсь сам, сразу, чем буду оправдываться через неделю, месяц или год. Я занимаюсь магией, Лена. Это связано с моей работой. И с той работой, которую мне предлагают.

— А я не верю! — с вызовом вскинула голову девушка. — Никакой магии не существует. Все это ерунда и выдумки.

— Не существует? — усмехнулся Дикулин. — Тогда иди сюда.

Он взял ее за руку, подвел к воде.

— Попробуй, холодная?

— Холодная, — согласилась Лена.

Молодой человек присел у кромки воды, поставил на мокрый песок четыре блюдца. В одно налил немного молока, в другое положил булку, в третье налил немного густого янтарного меда. Потом откупорил вино, пролил немного в воду, после чего до краев наполнил четвертую мисочку и прямо из горла сделал несколько больших глотков:

— Вы, навки и болотницы, водяные и полуденницы, русалки и криксы, ты, хозяин озерный. Подношение мое примите, едой моей угоститесь, за беспокойство не сердитесь. Я вам завсегда рад, и вы на меня зла не держите. Отпробуйте меда сладкие, вино горячее. Сами повеселитесь, с нами порезвитесь, сами согрейтесь, да омута не морозьте. Нас за пятки не хватайте, наше тепло не уносите.

Он сделал еще глоток, вылил в воду остатки вина, повернул голову к девушке:

— Ну, а теперь попробуй.

— Потеплее стало, — признала Лена, зачерпнув ладонью из озера. — А зачем ты сам пил? Ты ведь за рулем.

— Если самому не отпить, наговор почему-то не действует. Я сейчас, бутылку уберу, чтобы не мусорить. — И Алексей пошел к рюкзаку.

Лена проводила его настороженным взглядом, потом кончиком указательного пальца коснулась уголка глаза и быстрым движением нарисовала на воде круг, в который вписала несколько иероглифов. Темный контур круга с древними письменами начал медленно тонуть, пока не лег на песок, где начал потихоньку растворяться. Девушка снова зачерпнула воды, и на этот раз результат ее удовлетворил: она наклонилась, сполоснула лицо, омыла руки до локтей:

— Какая теплая! Как тебе это удалось?

— Ну, — пожал плечами молодой человек, снимая рубашку, — ты же все равно в это не веришь.

Оставшись в одних плавках, он разбежался и нырнул в воду. Спустя секунду появился над поверхностью, отфыркиваясь и крутя головой.

— Так нечестно, — обиженно надула губы Лена. — Я тоже хочу!

— Так давай, ныряй сюда.

— У меня купальника нет.

— Я же тебя предупреждал, что будем купаться!

— Кто же в это поверит в такую погоду?

— В какую?! — указал на небо Алексей.

Из разрыва в облаках на землю хлестало ослепительное солнце, меж туманными стенами стремительно накалялся песок.

— А это надолго?

— Пока костер горит. Я вылезу — еще дров подброшу.

— Да-а… — Девушка присела на берегу, поводила рукой в воде.

— Леночка… — улыбнулся Дикулин, загребая воду. — Ну же, Лена. Это последний шанс искупаться в этом году. Пойдет снег — нам сюда будет не добраться.

— Ладно, — решилась Лена. — Давай-ка отвернись. Я сейчас.

Алексей послушно отвернулся, лег на спину и вскоре услышал тихий плеск.

— Ой, хорошо-то как! Мечта.

Он извернулся, подплыл к девушке:

— Ну как?

— Это блаженство! Ты не поверишь, лучше, чем на Канарских островах. Даже вода теплее, а пляж еще лучше. Там чернота одна, а тут… А тут никого. Весь океан твой, хоть и маленький.

Лена остановилась рядом. Леша скользнул рукой по ее телу и понял, что девушка купается без одежды — совершенно без ничего. Она не отстранилась, и молодой человек мог прикоснуться к ее спине, обнаженным бедрам, бокам — но в черноватой торфяной воде не мог разглядеть ничего, кроме плеч.

— Хороший мой, ты не перегрелся? — неожиданно оттолкнула она его от себя, повернулась на живот и быстрыми саженками поплыла к противоположному берегу. Алексей погнался за Леной, но она неожиданно нырнула, после чего вплыла почти у самого пляжа: — Хорошо, косички заплела. Теперь и не испачкаются, и завьются сами.

Дикулин переплыл озеро еще раз, обнял девушку за спину, крепко прижал к себе, ощущая ее всем телом. Она извернулась, усмехнулась, пригладила ему голову, расправила волосы:

— Так будет лучше. Леша, у тебя наверняка есть с собой полотенце. Иди, принеси его, положи на берегу и отвернись. Не могу же я надевать белье на мокрое тело?

Алексей выполнил ее просьбу — нашел в рюкзаке тонкое байковое одеяло, оставил на берегу, сам пока подбросил в костер несколько толстых валежин, перерубил еще несколько, чтобы не дожидаться, пока они перегорят в огне. А когда все-таки рискнул оглянуться — прекрасная антикварщица возлежала на одеяле, подставив спину ласковому солнышку и прикрыв футболкой место чуть ниже поясницы. Молодой человек с чувством вздохнул. Лена приподняла голову, потом подвинулась, освобождая на одеяле место рядом с собой. Второго предложения не потребовалось, Дикулин в ту же секунду растянулся возле своей красавицы, но вылежать долго не смог: обнаженное тело манило, звало, дышало жаром. Алексей повернулся набок, осторожно провел кончиками пальцев Леночке от плеча к поясу.

— Что случилось? — сонно спросила девушка.

— Да вот… — Дикулин почесал в затылке. — Думаю… Хочешь, я сделаю тебе массаж?

— Массаж? — с интересом приоткрыла один глаз антикварщица. — Массаж хочу.

— Отлично, — сразу почувствовал себя в своей тарелке Алексей. — Тогда расслабься. Полностью. Доверься мне, я не причиню тебе никаких неприятностей. Просто расслабься. Если что-то покажется лишним или не понравится — не говори «нет». Скажи: я хочу другого. Хорошо?

— Ладно, — согласилась Лена. — Но только непонятно, почему нельзя говорить этого слова из трех букв?

— Все очень просто… — Леша начал с привычной тщательностью разминать сухожилие над левой пяткой. — Дело в том, что, произнося это категорическое отрицание, человек весь подсознательно напрягается, готовится дать отпор. А это совершенно несовместимо с требованием полной расслабленности. При этом практически любую просьбу можно произнести иными словами, без лишнего напряжения.

— Надо же, какие тонкости! — удивилась девушка. — Ты просто профессионал, да и только.

* * *

Санкт-Петербург, Невский проспект, дворец Белосельских-Белозерских, Красная гостиная,

15 июля 1832 года. 14:40

Княжна Юлия вошла в гостиную быстрым шагом и тут же замерла, глядя на Андрея Муравьева — одетого в гражданское платье, загорелого, с выцветшими до белизны усами.

— Это вы, — наконец промолвила она.

— Да, Юлия, — кивнул он. — Я хочу пригласить вас в Академию Художеств, кузина. Там во дворе стоят два истукана, которые мне хотелось бы вам показать.

— Простите меня, Андрей, — покачала головой девушка, — но я не выдержала. Я была там во время выгрузки. Это… Это они. Те самые сфинксы.

— Я привез их, — просто сказал граф.

— Андрей… — Княжна подошла и взяла его за руки. — Значит, я действительно хранила верность именно тебе.

— Я знал, — кивнул молодой человек. — Я верил. Ты даже не представляешь, что это было! Сперва я искал среди песков, затем едва не вызвал на поединок какого-то местного ляха. Но сфинксов забрал за долги английский посланник, и мне пришлось искать золото на выкуп. Потом их едва не перехватил Шамполион, но во Франции началась смута, и его то ли ограбили, то ли посадили в Бастилию.[54] Потом никто не соглашался везти стражей смерти, и мне пришлось обыгрывать в карты итальянского капитана, дабы обязать его словом чести. Сфинксы не влезали в трюм — нам пришлось строить специальный причал и выпиливать часть борта, потом…

Княжна оборвала горячую речь молодого человека, наложив ему на губы свой тонкий пальчик с пронзительно-красным, как рубин, ноготком и, покачав головой, подвела итог монологу:

— Ты сделал это. Сделал. Наверное, теперь я, как честная девушка, обязана исполнить твое желание.

— Нет, — гордо вскинул подбородок офицер. — Я сделал это не для того, чтобы обязать тебя клятвой. Я сделал это, чтобы избавить тебя от обета!

— Молчи, глупый! — На этот раз молодому человеку на рот легла вся ладонь. — Молчи. Я давала обет, я должна исполнить твое желание. Нет, неправда. Я хочу исполнить твое желание. Ты понял? Хочу!

Граф Муравьев кивнул, и она убрала ладонь.

— Так чего ты хочешь, кузен? Если по-прежнему только поцелуй, то я готова одарить тебя им прямо сейчас. Или, может быть, ты хочешь большего? Ты хочешь большего, отвечай?! — потребовала княжна.

Мужчина, после некоторого колебания, кивнул еще раз.

— Тогда я должна подвергнуть тебя еще одному испытанию, — сжала девушка его ладони. — Испытанию терпением. Сейчас ты уйдешь и больше не покажешься здесь еще три месяца и двадцать четыре дня. Ты не станешь искать встреч со мной, не будешь меня видеть. Три месяца и двадцать четыре дня. Через сто пятнадцать дней у меня будет день рождения. Ты не должен приходить на этот праздник. Ты должен прийти на следующий день. На следующий день в этой самой комнате я стану ждать тебя с раннего утра. И если ты придешь, если ты не передумаешь, не откажешься, не выберешь другую, то я выполню любое твое — ты слышишь? — любое, совершенно любое твое желание. Любое! А теперь уходи. Уходи… — Она закрыла лицо ладонями. — Уходи, пока я не совершила какой-нибудь глупости!

* * *

Сфинксы, стражи врат мертвых из страны пирамид, заняли свои места на высоких гранитных пьедесталах только в апреле тысяча восемьсот тридцать четвертого года. В этот месяц у графа Андрея Николаевича Муравьева родился первый ребенок, и он привез полюбоваться новым памятником из окна кареты обеих женщин — жену Юлию и дочь Ольгу.

* * *

Ленинградская область, трасса Р-33,

21 сентября 1995 года. 14:25

Зеленый «Москвич» с драной дверцей доехал до перекрестка за Гарболово, повернул налево, натужно разогнался, но уже через пару километров женщины застучали толстяка по плечу:

— Не туда, Сергей Салохович, не туда, назад!

Мужчина затормозил, развернулся, поехал в другую сторону, но километра через три сам ощутил, что ненавистный до дрожи в коленках запах стал удаляться. Он развернулся снова, поехал медленнее, всматриваясь вправо от дороги, и скоро заметил съезд. Толстяк повернул, петляя вместе с проселком между дотами, пока не скатился к небольшому лесному озерцу.

— Дальше, дальше, Сергей Салохович, — нетерпеливо сообщила остроносая соседка. — Он где-то дальше, совсем рядом.

— Не видите, Инга Алексеевна, дальше проезда нет? — заглушил двигатель спирит. — Дальше придется пешком.

— Скорее, скорее давайте, — потребовала Ольга. — Побежали.

Близость жертвы пьянила, вызывала нетерпение, желание добраться наконец до цели долгого пути и поставить последнюю точку.

В трех километрах от них, на песчаном берегу, Алексей Дикулин как раз заканчивал массаж. Лена лежала на спине, прикрыв бедра футболкой, а грудь — двумя одноразовыми носовыми платочками. Леша отпустил размятую руку, после чего тихо сообщил:

— Есть еще девять точек, которые требуется промассировать, но при работе с ними нужно быть особенно осторожным…

Дикулин наклонился к ее лицу, несколько раз поцеловал одно закрытое веко, затем другое, сдвинулся чуть ниже, скользя поцелуями по краю ее губ. Лена не выдержала, схватила его за затылок, прижала к себе, впившись в губы чуть ли не зубами, тело ее выгнулось. Правой рукой массажист двинулся вниз, к бедрам, ощутил влагу, почувствовал желание девушки, ее страстность… как вдруг антикварщица резко отстранилась:

— Стоп! Стоп, Леша, остановись.

— Что такое, Елена моя прекрасная… — пробормотал он, чувствуя, что вот-вот взорвется, однако девушка холодным и твердым, как гранитное надгробие, голосом потребовала:

— Убери свою руку.

Дикулин, тяжело дыша, отпрянул, уселся рядом, тряхнул головой, пытаясь отогнать страсть и успокоиться. В душе пульсировала острая обида: как, почему, за что? Почему именно сейчас, в последний момент? Она с ним играла, чтобы потом прогнать? Чтобы сделать это побольнее? Теперь ему хотелось уже не целовать девушку, в которую мгновение назад он был страстно влюблен — ему хотелось ее убить.

— Постой, Алексей… — Она, присев, схватила его за локоть. — Ты самый лучший, самый… Самый настоящий из всех, кого я встречала. И я хочу, чтобы именно ты стал моим мужчиной. Но только не сейчас. Я не могу сейчас. Я могу стать твоей только через два месяца и десять дней.

— Какая сказочная точность!

— Леша, Лешенька. Всего два с половиной месяца — и я соглашусь на все, чего ты только пожелаешь.

Дикулин вырвал у нее свой локоть, поднялся, подхватил у костра топор и исчез в тумане.

Когда он вернулся с охапкой хвороста, Лена уже была одета. Не полностью — только в футболку и лосины. Она сидела на корне сосны, провожая его испуганным взглядом. Алексей принялся злобно кромсать хворост топором, несколько веток кинул в огонь, достал из рюкзака складную удочку и направился к воде, на ходу разматывая снасть.

— Стой! — перегородила ему дорогу девушка. — Ответь мне, Леша, скажи хоть что-нибудь. Ты будешь ждать? Или исчезнешь завтра, как будто тебя никогда и не было?

— Что за бред? — опустил удочку он. — Почему именно два месяца и десять дней? Откуда эта ересь?

— Тебе же наверняка приходилось заключать договора, Леша. И ты прекрасно знаешь, что у них есть срок действия и что условия договоров требуется исполнять.

— Странные у тебя какие-то договора, Леночка. Два месяца и десять дней. И что ты обязана делать все это время?

— И ты прекрасно знаешь, Лешенька, что очень часто условия договоров разглашению не подлежат. — Девушка взяла его за руки: — Всего два месяца, Леша. Неужели эти семьдесят дней невозможно перетерпеть? Два месяца, десять дней. После четырех часов вечера я исполню любые твои желания, как золотая рыбка. Неужели ты готов бросить меня только потому, что я не поддалась сразу, сейчас, немедленно? Твоя любовь не способна выдержать даже такого испытания?

— А разве я говорил тебе о любви?

— Вот, значит, как… Тогда прости, — опустила она руки.

— Нет, постой. Черт, как они надоели! — Алексей отшвырнул удочки. — Подожди, Лена, ты не поняла. Все это должно происходить не так! Не таким образом. Стой! Это я должен был тебя обнять, сам. И сказать: Леночка, ты самая прекрасная девушка на этом свете. Ты самая лучшая, самая желанная, самая родная для меня женщина. Мне не нужен никто, кроме тебя, отныне, присно и во веки веков. Потому что я тебя очень люблю. Я люблю тебя больше жизни, больше солнца, неба, больше лета, больше всего на свете. Больше самого света. И я хочу…

— Ну, почему именно сейчас?.. — прошептала девушка, глядя ему через плечо.

— Почему я тебя?.. — сбился от неожиданного ответа Дикулин, а потом оглянулся.

Из тумана один за другим на пляж выскочили толстый мужчина в костюме-тройке, с золотой цепочкой через живот, рыжая моложавая бабка в спортивном костюме, остроносая женщина средних лет в длинном потасканном свитере и еще две тетки лет по пятьдесят.

— Действительно не вовремя, — вынужден был согласиться с антикварщицей молодой человек.

В этот момент толстяк наклонился и со всей скорости врезался ему головой в лицо. Дикулин, взмахнув руками, опрокинулся на спину. Рыжая бабка плюхнулась сверху, прижимая голову к земле, толстяк и тетки постарше принялись торопливо пинать его ногами, остроносая сняла туфлю с тонкой шпилькой, замахнулась, прикидывая, куда бить. Лена быстро обхватила ее левым локтем за лицо, дернула к себе, вынуждая поднять подбородок и коротким отработанным движением ударила выставленным большим пальцем в бьющуюся на шее синюю жилку. Тут же отступила, давая мертвому телу рухнуть, куда ему удобнее, и приглядываясь к тому, что происходит на песке.

А на песке Дикулин понял, что его хотят убить. Просто убить, без всяких экивоков. Так, как поступали с ним, никто не шутит. Он задыхался под непомерно тяжелой задницей и не мог ни дышать, ни встать, ни спихнуть ее с себя, ни даже укусить через толстую ткань; он не видел, куда можно бить руками и ногами. И если он оставался жив до сих пор, то только потому, что у нападающих не хватало сил так быстро забить его насмерть.

Вдруг левая рука нащупала лодыжку сидящей на голове тетки. Леша перехватил ее покрепче, правой рукой поспешно нашел стопу, крутанул вправо. Рыжая взвыла от неожиданной боли, приподнялась с головы. Дикулин разглядел мужика, сжал ноги и вонзил их ему в живот сдвоенным ударом. Толстяк моментально сложился, хватая ртом воздух, а Алексей вывернулся из-под тяжелой бабищи, попытался встать — на спине, на руках моментально повисли пятидесятилетние тетки, пригибая к земле. Мгновением спустя к ним присоединилась рыжая.

«Сейчас завалят и забьют», — понял Алексей, с натугой сделав шаг, еще шаг. Сил удержать всю бабью массу не оставалось. А совсем рядом, отдышавшись, уже поднимался на ноги толстяк.

— Лена, беги! — прохрипел Леша из последних сил.

— Куда? — отозвалась девушка.

И ведь она действительно не знала, как, куда выбираться из леса!

Еще шаг — Дикулин увидел на земле топор и стал заваливаться на него. Сперва на колени — ладони накрепко вцепились в гладкую рукоять остро отточенного рабочего топорика. Он покосился вниз, увидел чью-то ногу, без какого-либо замаха тюкнул по колену. Послышался жалобный вой, тяжесть с левой стороны свалилась — Леша опрокинулся вправо, хорошенько толкнувшись ногой, по инерции довернулся, оседлывая врага, и, разглядев горло, кончиком лезвия торопливо чиркнул по нему. В стороны моментально ударили струи крови, хватка на плечах ослабла. Дикулин вскочил, увидел хромающую на него с вытянутыми руками, рыжую пожилую тетку. Но решение уже было принято, первая кровь смела все барьеры: он взмахнул топором, направляя обух в висок — и женщина рухнула рядом со своими еще копошащимися подругами.

Толстяк отвернул в сторону, выхватил из костра толстую валежину, попытался попасть пылающим концом Алексею в лицо. Молодой человек пригнулся, посылая топор навстречу — тяжелое лезвие вошло Сергею Салоховичу глубоко в лоб. Последний удар пришелся в спину дамы, поднявшейся было из кровавой кучи, и на этом битва завершилась.

— Какой ужас, — потерянно покачала головой антикварщица. — Леша, да ведь ты весь в крови. Давай, быстро, в озеро забирайся, пока не засохла!

Вымотавшийся донельзя Дикулин спустился к берегу и буквально рухнул в воду. Прохлада освежила, он уселся, поджав ноги, по горло в воде.

— Ничего себе! Что это было? Чего они на меня накинулись?

— Скажи лучше, чего мы с ними будем делать? Тебя ведь посадят, Леша. Никто не поверит, что это пенсионерки кинулись на тебя, а не ты их в лес заманил. — Лена покачала головой. — Нужно как-то все спрятать, пока свидетели не появились.

— Ничего, — отмахнулся Алексей. — Позову болотников, они уберут. Кого сожрут, кого в тину на будущее утащат. Но вот какого лешего эти пенсионеры на меня набросились? Да еще в такой момент… Слушай, милая, а может, это из твоего договора?

— Нет, к нему они никакого отношения не имеют, — уверенно мотнула головой Лена. — Но на милую я согласна.

— Я хотел сказать, моя Аленушка, что очень тебя люблю, — закончил наконец-то свое объяснение Алексей. — Правда, эти гады испортили и пикник, и настроение.

— Я хочу сказать, — подошла к кромке воды девушка, — что тоже тебя люблю. Хотя это должно было прозвучать совсем иначе.

— В следующий раз буду тебя слушаться. — Алексей макнулся с головой и выпрямился во весь рост. — Лучше бы мы пошли в музей. Спрячься, пожалуйста, за холм. Сейчас я стану звать болотников, а они совершенно не выносят человеческих глаз.

Глава шестая

Берлин, рейхсканцелярия,

29 июня 1940 года. 16:20

Сухощавый, как гончий пес, со впалыми щеками и бледными губами, фюрер отрешенно смотрел в сторону приоткрытого окна, перед которым легкий сквознячок колыхал темно-коричневую занавеску.

— Штаб вермахта предлагает включить трофейные французские танки в состав наших войск. Они практически не выработали моторесурса, к ним имеется значительное количество боеприпасов. Эрих фон Левински предполагает использовать их во вспомогательных частях, а также в боях со слабо вооруженным противником…

Гитлер чуть заметно кивнул, и Мартин Борман, быстро сделав отметку, перелистнул страницу.

— Концерн «Мессершмитт» жалуется на нехватку испытательных полигонов для отработки новой техники. Они просят передать им французские аэродромы на северном побережье. В качестве вариантов можно предложить им базы в Бельгии или потеснить флотских в Пенемюнде.

Фюрер приподнял два пальца, и его личный секретарь понимающе кивнул:

— Бельгия. — Листок переместился влево. — Английские корабли стали появляться на путях наших сухогрузов из Норвегии. Металлурги уже несколько раз подавали тревожные записки и даже внесли крупную сумму в ваш личный фонд. Я полагаю, вам надлежит передать в штаб флота указание разработать меры по защите наших внутренних коммуникаций. Никель для нашей промышленности важнее мифической борьбы за Северную Атлантику. С блокадой Англии прекрасно справятся и подводные лодки.

Адольф Гитлер кивнул, и рейхслейтер, сделав отметку, облегченно выпрямился. Закрыл одну папку, убрал в тонкий кожаный портфель, достал другую. Затем вынул из кармана платочек и торопливо промакнул лоб. Несмотря на прохладу, царящую в кабинете рейхсканцлера, он потел. Впрочем, Мартин Борман, в чей китель можно было запихнуть четырех Гитлеров, и ростом почти на голову возвышавшийся над своим шефом, в присутствии своего фюрера потел всегда. От главы победоносной Германии исходило что-то вроде жара, заставляющего потеть мужчин, а женщин — плакать и кидаться под колеса авто, накладывать на себя руки из-за истеричной любви, присылать письма с просьбами позволить родить ребенка от обожаемого фюрера.

Однако Гитлер оставался непреклонен. Сводя с ума всю страну, он никогда не вступал ни с кем в интимные связи, никогда не ел публично, никому и никогда не позволял увидеть себя обнаженным — просто удалялся вечером в небольшую комнатку с узкой солдатской кроватью, а утром выходил оттуда одетым.[55] И рейслейтер — самый близкий и преданный фюреру человек — за шесть лет достаточно близких отношений так и не смог разгадать истинную натуру повелителя Третьего Рейха. Чего тот хотел? К чему стремился? О чем думал, когда вот так, слабо замечая происходящее вокруг, невидящим взором уставлялся в потолок.

— Ваш фонд растет, мой фюрер. Вы не желаете выплатить из них пособия старым членам партии?

Гитлер поднял руку. Борман торопливо вложил в нее ручку, указал, куда поставить подписи в банковских письмах.

— И еще… — Рейхслейтер торопливо спрятал драгоценные бумажки. — Согласно поступающим из Польши сведениям, истребление евреев там происходит опережающими, по сравнению с запланированным, темпами. Патриоты, поддерживающие новый режим, истребляют жидов в таких количествах, что на многих предприятиях стала возникать нехватка квалифицированной рабочей силы. Я предложил бы принять некоторые меры для сохранения части евреев и воспроизводства их в необходимых количествах.

На этот раз фюрер отрицательно покачал головой:

— Если мы решили покончить с еврейским вопросом, Мартин, то не должны идти на попятный, а уж тем более — препятствовать праведному стремлению простых людей истребить всю эту гнусную породу.

— Однако из-за этого могут случиться перебои с поставками в армию формы и продовольствия…

В этот момент приоткрылась дверь и внутрь заглянула Эльза — с безупречными чертами лица, с гладко убранными назад волосами, с высокой грудью под сахарно-белой блузкой и тонким черным галстуком. Фюрер, хотя и не вступал в интимные отношения с женщинами, подбирал себе в секретарши только самых красивых девушек.

— Поступила телефонограмма из Управления безопасности, господин канцлер. Там только два слова: «Черный Ангел».

— Прикажи подать мою машину! — вскинулся Гитлер, и взгляд его полыхнул, как у влюбленного юноши. — Я немедленно выезжаю в Вевельсберг. Предупредите охрану замка: пусть будут настороже и не пропускают никого постороннего.

— Слушаюсь, господин канцлер.

Девушка исчезла за дверью, а фюрер повернулся к рейхслейтеру:

— Подумай еще раз над моими словами, Мартин. Или мы — или они. Евреи живучи, как тараканы, и способны пролезать к власти из самой вонючей грязи. Оставь хоть одного — и спустя полвека твои дети станут рабами его детей. Не беспокойся о том, чего мы лишимся после их уничтожения. Беспокойся о том, чтобы уничтожить всех, не пропустив никого.

Фюрер поднялся, дружески похлопал Бормана по плечу и быстрым шагом вышел из кабинета.

* * *

Машина остановилась в трехстах метрах от замка. Водитель прекрасно знал, что, стоит ему заехать на траву даже одним колесом, проникая в запретную зону, как с высокой надвратной башни ударят сразу пять станковых пулеметов. Вевельсберг был построен по личному распоряжению Гиммлера всего несколько лет назад знаменитым немецким архитектором Бартесом, и хотя внешне напоминал очень большой сарай, он был прекрасно приспособлен для обороны самым современным вооружением и против любого врага.

Фюрер открыл дверцу и медленным шагом направился по низкой траве к прямоугольнику света, сияющему в воротах. Крохотная щуплая фигурка, скрывающая в себе невероятную энергию, что бросила под ноги Германии всю самодовольную Европу.

— Гауптштурмфюрер Детлих! — выступил из тени ворот затянутый в черную форму эсэсовец и вскинул руку в приветствии, громко щелкнув каблуками до глянца начищенных сапог. — Я прошу вас назвать пароль, мой фюрер, или мне придется застрелить вас!

— Зеленая трава, — поднял руку в ответном приветствии Гитлер. — Я прибыл первым?

— Черный холм, — посторонился офицер, пропуская в замок главу страны. — Никак нет, вы третий. Унтерштурмфюрер, проводите канцлера в замок.

Лейтенант СС, скрывавшийся за стеной вместе с тремя здоровенными бойцами, вооруженными винтовками, вышел вперед, вскинул руку. Среди эсэсовцев вообще не было никого ниже метра девяносто, и тщедушная фигурка фюрера терялась на их фоне.

— Хайль! Прошу следовать за мной, мой фюрер!

Унтерштурмфюрер первым проник в узкий и прямой коридор, выложенный из неотесанных валунов. Бойцы, передернув затворы, шагнули туда следом за канцлером. Таков был приказ самого Гитлера: на входе во внутренние помещения Вевельсберга не доверять никому. Даже ему самому.

Впереди открылась арка, увенчанная сверху свастикой — символом солнца и вечной жизни. По стенам, прямо поверх камней, бежали нанесенные красной краской иероглифы. Лейтенант вошел в арку, развернулся, вытащил из кобуры «Вальтер», оттянул затвор, после чего навел оружие рейхсканцлеру точно в переносицу.

Фюрер расстегнул пуговицу кителя на груди, засунул под него левую ладонь. Минутой спустя вынул и наложил на один из иероглифов. В коридоре послышался низкий протяжный гул. Унтерштурмфюрер СС немедленно опустил и спрятал оружие, после чего посторонился и вскинул руку в приветствии, старательно щелкнув каблуками.

Адольф Гитлер вошел в обширный зал, подождал, пока сопровождающий его караул удалится, после чего распахнул следующие двери. Здесь тоже несли караул двое подтянутых парней лет двадцати — светловолосые, голубоглазые, двухметрового роста. Со стола, который находился справа от дверей, фюрер взял ленту с золотой свастикой, вписанной в двойной круг, поцеловал, повесил себе на шею. Проследовал мимо караульных, раскрыл дверь в следующий зал — обширный и высокий настолько, что потолок терялся в сумраке, а дальнего конца не было видно вообще.

Гитлер повернул направо, сдвинул потайную панель, нажал кнопку. Угол зала ушел вверх, открыв узенькую витую лесенку, уводящую под пол.

Внизу, в небольшой пещере, освещенной только факелами, двое наголо бритых, желтокожих, узкоглазых, худосочных солдат в форме пехотинцев вермахта, подобострастно кланяясь, накинули ему на плечи пурпурную мантию, после чего с помощью ворота подняли решетку, открывающую путь дальше.

Из темноты за решеткой послышалось угрожающее рычание, зажглись желтые огоньки, но маленький человечек в мантии решительно шагнул вперед, и мрак начал медленно рассеиваться. Причем источником света были не лампы или факела, и даже не Адольф Гитлер — при приближении фюрера мертвенным желтоватым светом засияло прислоненное к дальней стене копье с темным от времени древком, с рассохшимся и побежавшим трещинами торцом и коротким граненым наконечником, на котором различались несколько темных пятен. Предание гласило, что это сохранились капельки крови распятого Христа,[56] но… Кто знает, кто знает.

Мертвенный свет заставил попятиться нескольких крупных псов с когтистыми лапами и широкими пастями, из которых на каменный пол капала тягучая розовая слюна. Фюрер протянул руку к Копью, и оно, признав владельца, мелко задрожало, а затем само качнулось навстречу человеку. Сторожевые собаки, испуганно взвизгнув, разбежались, свет из желтого сделался белым, почти дневным. Удерживая Копье правой рукой, Гитлер покинул пещеру, повернул налево и через тайный ход, спрятанный в стене, вышел в зал Валгаллы — главный зал замка Вевельсберг, находящийся точно под обширным холлом, годным только для приемов и балов. Зал, известный каждому члену ордена «СС», поскольку именно здесь они приносили свою клятву и именно сюда возвращались после смерти: здесь, в склепе, в котором полыхал вечный огонь, находилась чаша, на треть заполненная перстнями погибших или умерших эсэсовцев. И рано или поздно перстень каждого избранного должен был туда попасть.

Напротив склепа полукругом стояли пять кресел из темного мореного дуба, с украшенными свастикой спинками, расписанными иероглифами ножками и подлокотниками. В одном из них уже развалился Генрих Гиммлер, среди магов больше известный под именем Гарпий. Мантия на нем расползлась в стороны, открывая черный мундир офицера гестапо. Второе кресло занимал лысый желтолицый Агарти, который вместо мантии предпочитал длинное желтое дхоти, наброшенное прямо на голое тело. Правда, при этом он по-прежнему оставался в своих неизменных зеленых перчатках. При виде Гитлера оба встали и низко поклонились — не фюреру, Копью.

— Вот и ты, Легионер, — перебирая четки, кивнул Адольфу Агарти. — Шарманщика сегодня не будет, а значит, Черный Ангел, наверное, ждет только тебя, чтобы удивить нас своим появлением.

— А разве мое появление вас чем-то удивляет? — услышали они насмешливый голос. Группенфюрер СС Вайстер уже сидел в четвертом кресле в своем безупречно-черном мундире, закинув ногу на ногу и небрежно постукивая по коленке коротким гибким хлыстом. — Не знал…

Впрочем, имя «Вайстер» не было настоящим для Черного Ангела — его придумал Гитлер, когда решил внести древнего колдуна в списки «СС», не без юмора использовав одно из имен Одина. Равно как не было его именем и «Карл-Мария Виллигут», на которое канцелярия выписала ему документы — ведь должен же был группенфюрер показывать какие-то документы, посещая государственные учреждения? Черный Ангел не помнил ни своего имени, ни племени, не места рождения. Просто ему нравились обитавшие вдоль Рейна народы, и в минуты хорошего настроения он создавал для них империи; иногда же ему приедалось это баловство — он куда-то исчезал, а созданные империи рушились в прах. Сейчас Ангела забавляло изображать человека: повелевать, думать, посылать смертных на битву, придумывать хитроумные планы, возвеличивающие его любимый Рейн. И он с удовольствием посещал заседания Круга, почему-то названного «Туле», и руководил организацией «Аненербе», сотни сотрудников которой пытались хоть как-то уследить за его мыслями и идеями.

— Ты вернулся? — кивнул Гитлер, крепко сжимая Копье Судьбы — щедрый подарок все того же Ангела.

— Мне кажется, да, — развел руками группенфюрер.

— И что, что ты узнал? — нетерпеливо наклонился вперед Агарти. — Ты нашел Шамбалу? Первые арийцы там?

— Конечно, я нашел Шамбалу, — довольно улыбнулся Ангел. — Вот только ни про каких арийцев в золотых гробах, которых можно было бы оживить, там никто не слышал.

— Ты лжешь! — вскочил Агарти, взмахнув зелеными перчатками. — Всем известно, что арийцы разошлись из Гоби на север и восток, основав Шамбалу и став прародителями германской расы! Наимудрейшие из арийцев спрятаны в золотых гробах в глубоких пещерах Тибета, и мы обязаны разбудить их, восприняв древние учения, совместив их с современной наукой и породив новую, высшую расу, которая унаследует мир!

— Об этом известно всем, желтомордый, — почти дружелюбно ответил группенфюрер, — всем, кроме самих арийцев.

— Ты… — задохнулся Агарти, — ты… Да я тебя…

Тут он махнул рукой и сел обратно в кресло, видимо, сообразив, что вступать в поединок с Черным Ангелом — себе дороже.

— Ладно, — смилостивился группенфюрер, — кое-что я все-таки услышал. Истории про далеких предков, что спят в золотых одеждах, ожидая пробуждения, бродят давно, и я их уже знал. Но на этот раз решил уяснить все до конца. Правда, все это сказки, сказки. Никто толком ничего не знает, и в Шамбале, и в песках Самарканда. И все же бродит поверье, что есть сила, охраняющая вечность славянской Руси. Что есть где-то в невских землях могила, где похоронен предок в золотом саркофаге, и что родом он откуда-то из Сахары, но проснуться должен именно здесь. Так как, нравится вам эта могила? Она, правда, одна, но про другие, подобные ей, никому и нигде неизвестно.

— Ее надо вскрыть, а арийца оживить! — торопливо заработал четками Агарти. — Про остальные могилы за тысячи лет могли забыть и смертные, и маги. Но сам первый ариец — он должен помнить!

— Так нам русские это и позволят, — хмыкнул Гарпий. — Нева — владения Московского Круга, посторонних они к себе не допустят.

— А разве нам требуется их разрешение? — Агарти сжал четки в кулаке и ткнул обтянутым зеленой тканью пальцем в сторону Копья Судьбы. — Разве это не достаточный аргумент для того, чтобы потребовать себе права на могилу Перворожденного?

— Могила Перворожденного — слишком большая ценность, чтобы Московский Круг отдал его просто так, без боя. И я никогда не поверю, что они еще не узнали о ее существовании — за те три тысячи лет, что владеют этими землями, — покачал головой фюрер.

— Какая разница? — возмутился Агарти. — У нас есть Копье Судьбы! Пока им владеем мы, нет силы, способной нас одолеть! Мы сметем русских с лица земли, как пыль со ступеней храма вечности! Мы смоем их, как божественный ливень — грязь с древних статуй!

— За всю свою историю русские еще не проиграли ни одной войны, — тихо возразил Гитлер. — И меня тревожит эта их глупая привычка. Они брали Берлин уже два раза, и я не хочу, чтобы третий подобный случай произошел по моей вине.

— У нас есть Копье Судьбы! — стукнул кулаком по подлокотнику кресла Агарти. — Оно делает нашу армию непобедимой! Вспомни, мы уже покорили Польшу, и почти без потерь. Мы покорили Францию, Грецию, взяли Крит, и тоже без потерь, хотя враг превосходил нас силой многократно!

— Четырнадцать тысяч, — кашлянув, сообщил Гарпий.

— Что? — не понял Агарти.

— Мы потеряли в Польше четырнадцать тысяч смертных убитыми, и тридцать тысяч было ранено, — уточнил Гиммлер. — При этом за двадцать восемь дней войны пшеков перебито семьдесят тысяч и тысяч двести ранено. Во Франции и Бельгии с прочей мелочью мы потеряли за сорок четыря дня войны сорок пять тысяч смертных и сто одиннадцать тысяч солдат было ранено. Французов и их прихвостней истреблено сто двадцать пять тысяч и двести девяносто тысячи ранено. На Балканах мы потеряли четыре тысячи смертных, в основном — при высадке на Крит. Шесть с половиной тысяч было ранено. Мы перебили семьдесят тысяч союзников и сто сорок тысяч ранили. Там были югославы, греки, британцы, австралийцы, новозеландцы — но силе Копья не смог противостоять никто! В общем и целом, мы воевали в Европе сто двадцать девять дней, полностью разгромили французскую, польскую, югославскую, греческую, норвежскую, датскую, бельгийскую и голландскую армии и три британских экспедиционных корпуса. За все время мы потеряли шестьдесят семь тысяч убитыми и сто пятьдесят тысяч — ранеными. Низшие расы утратили в боях двести семьдесят тысяч убитыми и шестьсот тысяч ранеными. И все это при том, что мы воевали против врага общей численностью восемь миллионов смертных силами в два с небольшим миллиона немцев. Так что сила Копья Судьбы увеличивает мощь армии как минимум в четыре раза. А скорее всего — раз в десять. Ведь для быстрого и полного уничтожения врага мало быть равным ему, нужно еще и превосходить его в несколько раз. Сегодня мы можем выставить против русских где-то три с лишним миллиона подготовленных для боя смертных. У русских армия составляет около шести-семи миллионов человек. Так что наше преимущество будет даже более подавляющим, нежели в Европе. Три против шести — это заметно больше, чем два против восьми. Даже если считать русских супервоинами, их командиров — невероятными гениями, а Московский Круг — колдунами, способными ослабить воздействие Копья в несколько раз, то даже в этом случае мы управимся с Советским Союзом… Ну, пусть будет немного дольше, чем с Францией: за два месяца. Ну, самое большое — за три.[57]

— Мы избрали своим символом свастику, знак вечности и огня, русские — пентаграмму холода и ночи, — задумчиво произнес Гитлер. — Наш праздник — день солнцестояния, общий же праздник их страны — первое мая, праздник Вальпургиевой ночи. Словно сама судьба готовит русских для схватки с нами, они противостоят нам во всем, от символики до границ, от учений до праздников, от истории до военного искусства. И ныне они готовятся к большой войне. Мои генералы задергали меня сообщениями о новых танках, самолетах и дивизиях, о том, как быстро и жестоко расправились русские с нашими узкоглазыми друзьями на Дальнем Востоке. Еще никогда и никому не удавалось разгромить русских. У русских есть Круг опытных колдунов, какового до сего времени не имелось ни у кого в Европе. Стоит ли совать голову в пасть льву, если не уверен, что сможешь вытащить ее обратно? Не потеряем ли мы Германию ради вскрытия всего лишь одной могилы?

— Как смеешь ты сомневаться, Легионер?! — в возмущении вскочил со своего места желтолицый Агарти. — Ты забыл, что самый смысл создания Рейха состоит в возрождении расы ариев и заселении ими нашей планеты? Что мы обязаны найти и разбудить всех Перворожденных, где бы они ни были и чего бы это ни стоило?! Как смеешь ты ставить существование какой-то там Германии выше шанса прикоснуться к мудрости предков?! Даже если мы ошибемся, путь к поиску Перворожденного дороже жизни миллионов жалких смертных. Их удел — рождаться и умирать, давая нам пищу, служа нашим удобствам и нашим целям.

— Создать Германию было не так просто, чтобы отказываться от такого мощного инструмента ради сомнительного опыта, — спокойно возразил фюрер. — Не так часто магам удается напрямую руководить целой империей. Куда чаще нам приходится отсиживаться в тени, дабы не привлекать внимания к своему бессмертию.

— Ты? — задохнулся от ярости Агарти. — Ты еще будешь учить меня, как должен вести себя истинный маг? Не я ли нашел тебя в грязи и неизвестности[58] и вытащил к славе? Не я ли указал тебе путь к силе и власти? Не я ли подарил тебе бессмертие? Не я ли допустил тебя к Копью Судьбы?

— Ну, положим, я тоже принял в этом некоторое участие, — заметил Черный Ангел, откинувшись на спинку кресла и сцепив руки за головой. — И, положим, владельца Копья выбрал именно я. В тебе слишком много самолюбия, желтолицый, и слишком мало здравого смысла. Да, я знаю, что ты хочешь возродить древний народ агарти, что нежился четыре тысячи лет назад в плодородной долине Гоби, а потом бежал от наступающей пустыни, теряя на своем пути вождей и жрецов. Наверное, самых первых и самых мудрых из них действительно можно возродить. Но при чем тут Германия? Ты думаешь, я пришел сюда ради твоего дикого племени? Ради каких-то жалких Перворожденных? Да плевать мне на них десять раз на каждого. Я пришел сюда, чтобы принести величие племенам Рейна! И не смей говорить о них свысока, желтомордый!

— Я создал эту Германию! — взмахнул четками Агарти. — Она моя!

— Ты лжешь, — покачал головой группенфюрер. — Ты всего лишь основал новый Круг. Все остальное сделали маги, что решились стать его членами. Или, может быть, ты собирался сам, со своей круглой желтой рожей, зелеными лапами и плешью в полголовы заворожить всю немецкую нацию? А? Или на такую работу согласится Гарпий? Что скажешь, рыцарь Черного Ордена?

— Ну, уж нет, — отмахнулся Генрих Гиммлер. — Предпочитаю общаться со смертными по одному. И хорошо бы при этом, чтобы смертный висел на дыбе, а под пятками у него стояла жаровня с углями. И тянуть, тянуть из него все, чего он может и не может отдать, пока не останется от туши тонкая, тонкая шкурочка…

— Вот так, Агарти, — подвел итог Черный Ангел. — Никто из вас, кроме Легионера, не способен заворожить миллионы людей и заставить их повиноваться. Никто, кроме него, не способен послать их с песнями на смерть или вознестись к власти на их любви. Именно он правитель Германии, Агарти. И именно ему, а не в Круг, и уж тем более не тебе я принес Копье Судьбы. И сам я вошел в твой Круг не ради твоих заклинаний, а только увидев, что Германия снова взлетает на вершину славы, и если ей помочь — она станет всем миром.

— Если ты хочешь, чтобы Германия стала всем миром, — тихо огрызнулся желтокожий колдун, усаживаясь обратно в кресло, — ей все равно придется сразиться с русскими и Московским Кругом.

— Может быть, — усмехнулся группенфюрер, — может быть. И все-таки Легионер прав. Русские не так просты. Могила Перворожденного — и об этом ты не можешь не знать — наполняет обитающее в священном месте племя силой правды и чести и делает непобедимым. Про это ты почему-то не упомянул. Копье Судьбы против Могилы Перворожденного. Оба они делают свою армию непобедимой. Сила против силы, магия против магии. Не все так просто, не все так просто. К тому же не стоит забывать, что никакая магия не способна заменить доблесть и отвагу воинов, их готовность идти в бой по приказу своего повелителя и с радостью принимать смерть ради его славы. Копье Судьбы еще может сделать японцев по своему духу равными испанцам, а испанцев — германцам. Но оно не способно принести победу тем, кто не имеет ни армии, ни доблести, ни готовности сражаться.

— К чему ты говоришь все это, Ангел? — хмуро поинтересовался Агарти.

— К тому, что Легионер прав дважды. Русские не проиграли ни одной войны. Они не французы или голландцы и всегда готовы драться. Ты, желтолицый, выбрал для своего плана Германию потому, что немецкий солдат тоже всегда готов сражаться, и сражаться отважно. Легионер смог заворожить немцев, заморочить их и заставить по первому его жесту кидаться на пулеметы и колючую проволоку. У русских такого правителя нет. Но способен ли один фюрер заменить армии три миллиона солдат, чтобы компенсировать численное преимущество врага?

Группенфюрер многозначительно замолчал.

— Я знал, что тут что-то не так, — кивнул Гитлер, разжав ладонь на древке Копья и водя ею вверх и вниз, словно лаская вожделенное оружие. — Я предчувствовал, что у однорукого хозяина Кремля что-то есть за пазухой. Какой-то секрет, талисман, что сделает его неуязвимым против Копья. Потому-то он и ведет себя так уверенно. Значит, я сделал правильно, что завел с ним дружбу и переговоры о разделе сфер влияния. Германии нужно сперва покорить весь мир, а уже потом, силами всей планеты, мы наведаемся в берлогу русского медведя.

— Если нам удастся пробудить от спячки Перворожденного, вывести его из состояния самадхи и прикоснуться к знаниям древних, — перебирая четки, спокойно напомнил Агарти, — мы овладеем энергией тонких материй. Арийцы смогут взглядом поднимать огромные камни и обрушивать их на врага, они взглядом станут переворачивать танки и останавливать самолеты.

— Но прежде нам придется сразиться с русскими, Агарти, — покачал головой фюрер. — Ангел только что сказал тебе, что это невозможно.

— Да ну! — заливисто рассмеялся группенфюрер, хлопнув себя плетью по ладони. — Разве я это говорил? Я всего лишь заметил, что народ, живущий возле могилы Перворожденного, — непобедим. Представь себе, Легионер, что земли вокруг могилы будут зачищены от славянских селений, и туда переселятся избранные из племен Рейна. Народ, составляющий костяк твоей армии и твоей страны. Копье Судьбы и могила Перворожденного, — резко наклонился он вперед, — что в этом мире сможет противостоять подобному тандему? Весь мир падет перед Германией и будет лизать тевтонские сапоги, в то время как вы станете истреблять народы, освобождая земли для истинных хозяев. Пожалуй, после такого я решусь оставить земную суету и уйти в сон. В конце концов, я слишком долго топчу эти дороги и уже порядком устал. Почему бы мне, подобно Такгуту, не хлопнуть напоследок могильной плитой?

— Такгут… — расплылся Агарти в мечтательной улыбке. — Я помню этого степняка. Вместе с монголами он брал Иерусалим по просьбе этого русского… Как его?.. В общем, какого-то Невского. Они утащили могильную плиту с усыпальницы пророка Исы[59] и еще кучу всяких христианских колдовских атрибутов. Крестоносцы тогда чуть не утопились от ярости! Правда, к этому времени Такгут был уже в изрядном возрасте и говаривал о желании отдохнуть. Спустя пару веков он встряхнулся, создал свое государство, а потом начал копить энергию, выпивая ее у всех, кто только оказывался в его власти. Рассказывали, что он складывал из голов пирамиды и строил крепостные стены из свежих черепов, мостил ими улицы и заваливал горные расселины. За полвека он накопил такую силу, что мог, подобно Перворожденным, вызывать ураганы и гасить солнце, передвигать горы и осушать моря. Когда силы его стали бесконечны, он дал волю усталости. Но не стал скрываться в тайном убежище или глухом урочище, подобно другим магам, а улегся спать в центре своей столицы, закрыв могилу самым страшным проклятием, которое смог придумать.

— Да, — подтвердил Черный Ангел, — это было именно так. Такгут лег отдыхать в центре Самарканда, провозгласив, что тот, кто вскроет его усыпальницу, не просто навлечет на себя беду. В тот же час на страну нечестивца обрушится страшнейшая война. Государство будет разгромлено и уничтожено до основания, народ его будет истреблен до последнего человека, а память о нем истерта из страниц истории.

— Самарканд? — встрепенулся Гарпий. — Но ведь это земли нынешнего Союза? Значит, если могилу вскрыть сейчас, то проклятие обрушится на русских!

— Хорошо замечено, — одобрительно кивнул Ангел. — Если русские вскроют могилу Такгута, то проклятие обрушится на их голову и их страну. Тогда на стороне Союза будут могила Перворожденного и шесть миллионов солдат, а на стороне Рейха — Копье Судьбы, проклятие Такгута и три с половиной миллиона воинов. При подобном раскладе у русских остается не так много шансов на успех…

— Думаю, организовать такую операцию не составит труда, — пожал плечами Гитлер. — Послать недорогого лазутчика с надежными документами, он вскроет могилу.

— Не все так просто, мой фюрер, — почесал себе хлыстом подбородок Черный Ангел. — Проклятие обычно не имеет привычки спрашивать документы. Оно просто обрушивается на виновника. А в данном случае виновником окажется Германия.

— Тогда что делать?

— Нужно, чтобы русские сделали это сами.

— Как?

— Понимаете, господа, — зажмурившись от удовольствия, буквально расплылся в кресле группенфюрер, — возвращаясь с Тибета в Германию, я проезжал через Москву и неожиданно встретил одного удивительного знакомого по имени Изекиль.

— Я знаю такого, — удивился Гарпий. — Во времена моего ученичества под его командой мы славно выжгли все местные поселения в Прибалтике. Точнее, выморозили, выбив славян в зимние леса из теплых деревень. Тогда мы тоже могли мостить улицы черепами и складывать из них башни. Энергия умирающих текла ручьями, собираясь в настоящие озера. Именно в те славные годы я отказался от вещественной пищи и питья и перешел в когорту бессмертных.

— А я застал его в Китае, во время опиумной войны, — кивнул Агарти. — Правда, он показался мне французом.

— Он может быть кем угодно, — пожал плечами группенфюрер, — поскольку уже забыл, кем является на самом деле. Ходили слухи, что он знаком с самой богиней Амамат и должен был подчинить ей земли Гипербореи, но братья Словен и Рос выгнали его из этих мест и с тех пор он затаил ненависть ко всем их потомкам. Именно поэтому я сильно удивился, когда узнал, что Изекилю удалось купить себе место в Московском Круге.

— Не может быть! — подпрыгнули одновременно все присутствующие колдуны.

— Полностью согласен, — кивнул Ангел, довольный произведенным впечатлением.

— Но как, почему? — взволнованно спросил Гарпий. — Он отказался от мести и теперь служит русским?

— Нас с вами не должен интересовать вопрос «почему?», — поморщился группенфюрер. — Как может подтвердить наш друг Агарти, каждый идет к своей цели своим путем. И иногда путь оказывается удивительно замысловатым. Мог ли подумать родовой колдун страны Агарти, что для возрождения своего племени ему придется сперва выстроить и привести к славе далекую лесистую Германию? Мог ли знать Изекиль, что ему удастся проникнуть в Круг самой ненавистной для него страны? Главное — что он вошел в этот Круг. И хотя он всего лишь один из троих — но на то, чтобы организовать вскрытие могилы Такгута, его власти хватит.

— Когда? — потребовал ответа Агарти. — Когда он сможет это сделать?

— Когда получит согласие на свои условия, — пожал плечами группенфюрер.

— Какие?

— После разгрома Союза он становится членом нашего Круга и получает в свое распоряжение души и энергию всех обитателей нынешней России. Их надлежит истребить до последнего, но делать это только в его присутствии, и чтобы только он мог поглощать энергию умирающих.

— Ничего себе! — возмутился Гарпий. — Если вся добыча достанется ему, то какой нам смысл вообще затевать эту битву?

— Он получит души русских, энергию потомков Словена и Роса, мы же — могилу Перворожденного, а значит — весь остальной мир. И потом, включение в Круг такого сильного колдуна, как Изекиль, как минимум утроит нашу мощь. Даже если я решу уйти на отдых.

— Но выжрать энергию целой страны?! — не унимался Гарпий. — Это просто наглость! Изекиль — сильный колдун и здорово поможет, если выпустит проклятие, но он должен принять нас в долю, хотя бы пополам. Иначе я не соглашусь!

— А я от своего имени согласился, — усмехнулся группенфюрер. — Энергию можно получить там или тут, ее бывает много или мало. Но уйти в сон, создав всемирную Германию — мне нравится такое окончание пути.

— Души — не самое главное, — согласился Агарти. — Главное — это завладеть могилой Перворожденного. Мы поднимем его из спячки, возродим расу ариев и сделаем ее могучей как никогда. Все остальное — мелочи. Ты сможешь получить свою энергию мертвых, когда мы станем зачищать землю для новой расы.

— Двое за, один против, — подвел предварительный итог Черный Ангел. — Похоже, решающее слово остается за Легионером. Что скажете, мой фюрер?

— Души или Германия? — Гитлер перевел взгляд на сияющее Копье, огладил его древко, словно спрашивая совета. — Энергия или будущее? За все нужно платить, Гарпий. Будущее Третьего Рейха — это ценность, за которую можно отдать все.

— Сделка принята! — рассек воздух хлыстом группенфюрер. — Две самые храбрые из земных рас, проклятие и Копье против могилы. Самые сильные заклинания и самые могучие из народов сойдутся в этой битве! Это будет величайшее зрелище в истории человечества. Воистину, ради того, чтобы увидеть подобное, стоило появиться на свет. Я рад за тебя, Легионер. В самый важный момент истории ты не сплоховал.

— Постой, — вскинул руку Адольф Гитлер. — Когда Изекиль хочет вскрыть могилу?

— Ты недооцениваешь силу проклятия, Легионер, — покачал головой Ангел. — Оно предвещает войну, а значит, могила будет вскрыта именно в тот момент, когда ты решишь начать битву.

— Я верю в силу проклятия и в свое Копье, — вздохнул фюрер, — но без доблести воинов они все равно не смогут ничего изменить. Я хочу получить время на подготовку к этой войне. Немецкие войска должны быть сильны как никогда. Речь идет о будущем нашей расы!

— Сколько ты хочешь времени?

— Хотя бы год!

— Мы сделаем проще, — кивнул Черный Ангел. — Просто назови дату, мой фюрер.

— Дату? — Гитлер задумался. — Год. Это должно случиться летом — наш амулет, символ вечности и жара, наиболее силен летом. Мы должны разгромить русских до холодов, когда сила переходит к их пентаграмме. Значит, начинать следует в начале лета. Пусть это будет день летнего солнцестояния, день нашей наибольшей силы, главный праздник наших предков. Двадцать второго июня сорок первого года.

* * *

Санкт-Петербург, набережная реки Монастырки,

21 сентября 1995 года. 12:05

— Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим…

Мужчина в черной рясе заворочался на столе, застонал, дернул руками, словно проверяя узы на прочность, приподнял голову, оглядывая сводчатый подвал.

— Где я? — Он еще раз, уже вполне сознательно, попытался вырвать руки из пут. — Где я? Кто вы такие? Что вам нужно?

— Не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Яко Твое есть Царствие и сила и слава вовеки. Аминь.

Рыцари церкви, не отвлекаясь на его крики, спокойно закончили молитву, после чего подошли к распятому на пыточном столе пленнику. Тот, что походил на боксера, придвинул ближе жаровню, в которой на пылающих углях уже раскраснелся железный прут.

— Вы сатанисты, да? — сглотнул пленник, и его жидкая, коротенькая бородка почему-то мелко затряслась. — Вы станете меня пытать?

— Коли понадобится, то и станем, — спокойно согласился бородатый крепыш, после чего перекрестился на распятие в углу. — Нам, милостью Божией, сие не в баловство, в обязанность вменено.

— Вы, — опять закрутился пленник, — вы же христиане? Я вижу, христиане. А я кто, вы знаете?

— Ты — отец Серафим, настоятель храма Николаевского со Средней Рогатки, — сообщил второй бородач, деловито задирая подол расы. — Ты глянь, а он, оказывается, в джинсах бегает. Снимать станем, али прямо сквозь них жечь?

— Сквозь жечь, — кивнул «боксер». — Чего жалеть одежу бесовскую?

— Как жечь? — дернулась жертва. — Зачем?

— А ты почто, настоятель, — шлепнул его ладонью в лоб бородач, — ты почто в храме господнем песнопения джазовые и роковые дозволяешь, молитвы на слова новые перекладываешь, хористок всяких за алтарь допускаешь?

— Так ведь… Так ведь век двадцатый на дворе! — забормотал священник, не отрывая взгляда от жаровни. — Менять нужно стиль работы. Чтобы молодежь к себе привлечь, надо ломать стереотипы. Новая музыка, новые слова, молитвы смогут увеличить паству, сделать ее более молодой, растущей. Вон, на Западе, в костелах…

— Ты нам схизматиков на священной земле не поминай! — ударил второй бородач священника куда-то под рясу, и тот выпучил глаза от боли. — Они веру свою давно диаволу за тридцать сребренников продали. Нет в них более ни Бога, ни таинства, а токмо страсть десятину али пожертвования с обращенных содрать. Оттого за каждой овцой и гонятся. Наша же церковь святая, православная. Она не корысть ищет, она о душах людских беспокоится. Таинства нам даны самим первосвященником Андреем Первозванным, и его слово мы в точности храним. Только его слова в уши Господа нашего попадают, только его обряды от наваждений бесовских спасают, от хулы черной, от заклятия колдовского…

В этот момент откуда-то из-за стены послышался протяжный телефонный звонок. Бородач удивленно посмотрел на «боксера». Тот пожал плечами. Тогда топорник одернул на своей жертве рясу, вышел к лестнице, на окошке которой и стоял старый эбонитовый аппарат, снял трубку.

— Да благословит вас Господь, — вкрадчивым голосом ответил он.

— Спасибо, святой отец… — Голос на том конце провода звучал звонко, хотя и с легкой хрипотцой. — Рассейте мои сомнения, святой отец. Я сама из поселка Тимачево, под Петербургом. Верующая. У нас отец Афанасий в храме служит. И вот пригласил он меня на кладбище завтра ночью, перед полуночью. Сказывает, служба там будет. Я вот и сомневаюсь: разве может быть служба ночью, да на кладбище?

— А кто вы, дочь моя? — приподнял брови топорник. — Почему мне звоните?

— Я с сомнениями к тете Лизе обратилась, — ответила незнакомая девушка. — А она ваш телефон и дала. Здесь она живет, в Тимачево. Сказала, чтобы я с вами посоветовалась.

— Что за тетя Лиза? — облизнул губы топорник. — Откель меня знает? Как ее по имени-отчеству, фамилия как?

— Простите, я, наверное, ошиблась, — испуганно пискнула собеседница и бросила трубку.

Топорник хмыкнул, покрутил трубку в руках, вернул ее на рычаг. Вышел в подвал.

— Кто там? — требовательно поинтересовался «боксер».

— Даже не знаю, — пожал плечами бородач. — Некая девица совета спросила. Вроде как на черную мессу ее завтра заманивают. Причем зовет священник, из церкви тимачевской.

— Телефон наш откуда знает?

— Не сказала, — развел руками топорник. — Испугалась расспросов моих и трубку бросила. На некую тетку Лизу сослалась. Может, монашенка из епископской обслуги? Али из семинарии, из архива кто проболтался?

— Странно сие, — вздохнув, кивнул «бородач». — Однако же проверить будет надобно. Отступники церковные — это наш крест, отмахиваться от него нельзя.

Топорник взялся за раскаленный железный прут, помешал угли и снова обратился к пленнику:

— Так что вы сказывали о джазе, святой отец?

* * *

Самарканд, мавзолей эмира Тимура,

20 июня 1941 года. 15:15

Несмотря на одуряющую жару, успевшую выжечь всю зелень в городе и вокруг, под куполом гробницы царила прохлада и таинственный полумрак. Впрочем, темнота, по всей видимости, не была достаточной, чтобы мешать работе фотоаппаратуры, и в руках молодого кинооператора Малика Каюмова почти непрерывно стрекотала камера.

Вокруг каменной усыпальницы, что-то негромко бормоча себе под нос, бродил Михаил Герасимов — неизменный консультант всех комиссий по вскрытию гробниц знаменитых личностей «для подлинной идентификации их погребений и создания их подлинных объективных портретов». Работы проводились по инициативе Академии наук, и антропологу уже довелось открывать мраморную гробницу Ярослава Мудрого в Софийском соборе в Киеве, вести раскопки могилы основоположника таджико-персидской поэзии Рудаки в кишлаке Панджруд, вскрывать погребение адмирала Ушакова. Поэтому новое задание не вызывало у него особого трепета — чего нельзя было сказать об остальных членах экспедиции.

Заместитель председателя СНК УзССР Тажмухамед Кары-Ниязов, выдающийся писатель и историк Садриддин Айни, известный востоковед профессор Семенов — каждый высказывал свои научные теории о жизни и смерти знаменитого Железного Хромца, и для каждого приближался час истины. Тяжесть атмосферы вокруг прикрытого каменной плитой тела ощущал только мальчишка, сын Садриддина Айни, испуганно жавшийся к своему отцу.

— Следов вскрытия, повреждения гробницы лично я не вижу, — наконец сделал вывод Герасимов. — Думаю, могила не ограблена и находится в первозданном виде. Предлагаю оставить Тимура в покое до завтрашнего дня, чтобы провести вскрытие могилы и полное ее описание за один день. К сожалению, если допустить даже незначительный перерыв, некоторые находки из захоронений могут быть утрачены.

— Не Тимура, а неизвестного тимурида, — поправил антрополога Кары-Ниязов. — Сам Тимур, как известно, захоронен в Герате.

— Не в Герате, а в Шахрисабзе, или в Атраре, — моментально вмешался Семенов. — Известные нам факты…

— Товарищи, товарищи! — вскинул руки Герасимов. — Давайте оставим ваши споры до завтра. Завтра все станет ясно раз и навсегда.

Он уже успел наслушаться ожесточенных споров и хорошо знал, что из членов комиссии только Айни считал, будто Железный Хромец покоится именно здесь, в Самарканде.

— Пойдемте, нам нужно хорошо отдохнуть, завтра будет очень много работы.

Продолжая тихие споры на таджикском языке, ученые двинулись к выходу и внезапно наткнулись на трех стариков в длинных потрепанных стеганых халатах, с увесистыми крючковатыми посохами, словно вырезанными из уродливых деревьев, что растут на каменистых горных склонах.

— Остановитесь! — потребовал от ученых один из старцев и раскрыл какую-то старинную книгу, что держал в руках. — Вот это книга старописьменная. В ней сказано, что, коли тронет кто могилу Тимурлана, всех настигнет несчастье, война.

— О Аллах, сохрани нас от бед! — воскликнули все трое, вскинув ладони к небу.

Шестидесятитрехлетний Садриддин Айни, благодаря своему возрасту имевший право разговаривать с мудрецами на равных, взял книгу, надел очки, внимательно просмотрел ее и поднял глаза на стариков:

— Уважаемый, вы верите в эту книгу?

— Как же иначе, — кивнул тот, — ведь она начинается именем Аллаха!

— А что за книга это, вы знаете?

— Важная мусульманская книга, начинающаяся именем Аллаха и оберегающая народ от бедствий, — степенно ответил старец.

— Эта книга, написанная на фарси, всего-навсего «Джангнома», — вежливо улыбнулся Айни. — Книга о битвах и поединках, сборник сказок о вымышленных героях.

Книгу взял в руки Кары-Ниязов, внимательно пролистал и в знак согласия кивнул. Затем ее ухватил протиснувшийся вперед кинооператор. Впрочем, он начал перелистывать страницы не от начала книги, как положено, а по-европейски, слева направо, и все поняли, что языка фарси молодой человек все равно не знает.

— Мы не совершаем святотатства, уважаемые, — кивнул старикам Айни, возвращая книгу, — мы пытаемся познать наше прошлое, что очень важно для нашего народа, для вас и ваших детей.

— Вы называете сказками мудрость предков и готовы накликать страшную беду на свой народ ради пустого любопытства, — покачал головой старик. — Остановитесь, пока не поздно. Заклинаю вас именем Аллаха и могилами ваших отцов.

— Мы всего лишь осмотрим могилу, восстановим облик похороненного здесь тимурида и вернем все на место со всем уважением, — вмешался Семенов. — Покойный не потерпит никакого ущерба и позора.

— Горе, горе стучится в двери домов наших, — вновь покачал головой старик, перехватил книгу под мышку и, отвернувшись, направился прочь. Оба его спутника двинулись следом.

Члены комиссии зашагали в другую сторону, и только Каюмов с камерой в руках попытался нагнать старцев, надеясь сделать несколько интересных кадров. Но когда вслед за стариками он повернул за угол мавзолея, то увидел лишь пустую улицу, по которой ветер сметал желтую горячую пыль.

* * *

На следующее утро в мавзолее оказалось тесно и душно от множества работающих людей и поднятой ими вековой пыли. Члены комиссии стояли в стороне, наблюдая, как рабочие в светлых, словно выцветших, гимнастерках трудятся вокруг усыпальницы. Крышка прилегала к основанию чрезвычайно плотно, а потому пришлось довольно долго искать хоть маленькую щелочку, к которой можно приложить острие топора. Наконец место было выбрано. Бригадир самолично размахнулся кувалдой. Удар, другой — и внезапно крышка с легким хлопком приподнялась сразу на полсантиметра, выпустив наружу легкое, словно пыльное, облачко, быстро растворившееся в воздухе. Его никто даже не заметил, поскольку общее внимание было приковано к самой гробнице.

В открывшуюся щель, примерно в полуметре от первого топора, был вставлен второй и парой несильных ударов загнан внутрь. Рабочие нажали на топорища, приподнимая крышку усыпальницы, немедленно завели ломы. Десять человек, взявшись за края плиты, поднатужились, сняли ее, осторожно отнесли в сторону, опустили на деревянные козлы и облегченно перевели дух.

Вперед вышел Герасимов, склонился над костными останками, быстро и уверенно прощупывая их пальцами. Все затаили дыхание. Минута, другая, третья…

— Ну что, останки сохранились хорошо, их явно никто не тревожил, — наконец выпрямился антрополог. — Предварительно можно сказать, что останки, скорее всего, принадлежат уроженцу Средней Азии, знатному человеку, который умер в глубокой старости. Имеется хорошо заметное повреждение коленного сустава. Согласно перечисленным признакам и на основании имеющихся у нас сведений, я предполагаю, что это останки эмира Тимура.

— Да, это так! — не выдержав, радостно воскликнул по-таджикски Садриддин Айни. — Я был прав, это Хромец.

Он не знал, что в эти самые секунды в тысячах километрах на запад рейхсканцлер Германии Адольф Гитлер, с силой потерев виски, поднял взгляд на застывшего перед ним Германа Геринга.

— Рано или поздно это придется делать все равно, мой друг. Но столь благоприятных обстоятельств не сложится, скорее всего, больше никогда. Русские затеяли перевооружение, а мы полностью отмобилизовали и вооружили вермахт, на восточном направлении собрано три с половиной миллиона солдат, новейшие танки и самолеты. Звезды выстроились в благоприятную позицию, руны предсказывают полную победу через два месяца. Завтра наступает праздник солнцестояния. Если и начинать, то именно сейчас. Я верю в отвагу и мужество немецкого солдата, в самоотверженность народа Германии. Поднимайте люфтваффе в небо, Герман. Именно вам я предоставляю право нанести первый удар по русскому медведю. Поднимайте свои самолеты, Герман, отдавайте приказ. Мы начинаем войну.

* * *

Москва, Большая Академическая улица,

22 сентября 1995 года. 11:10

Пустынник развалился в кресле и, поглаживая шарообразную пробку графина, задумчиво созерцал Марину, застывшую в бигудях, с одной рукой в кармане халата и указующим на потолок пальцем другой — в той самой позе, в какой ее остановило парализующее заклятие мага, которому надоело слушать постоянный зудеж.

— Испанец, иди сюда, — наконец хлопнул он в ладоши. — Похоже, общаться с тобой мне становится интереснее.

В платяном шкафу послышалось шевеление, побрякивание меча, который никто так и не удосужился выдернуть из груди покойника; скрипнула дверца, и на ковер ступила сочащаяся гнилью нога. Пустынник поморщился, но ничего не сказал — когда имеешь дело с мертвецами, приходится мириться с некоторыми побочными неприятностями.

— Ну что, друг мой… Сегодня вечером, я думаю, Луку ждет один очень неприятный сюрприз. Однако остаются еще двое твоих и Изекилевых знакомцев. Что бы нам такого веселого придумать на их счет? Кипара… Кипара, значит, развлекается преподаванием на факультете восточных языков и изучением сибирского шаманизма? Хорошая тема для колдуна, который хочет повысить свою квалификацию… Почему бы нам не устроить ему маленький экзамен, Испанец? Сибирских шаманов он, может, и изучил, но вот что знает он о болотных духах ацтеков? Ребята здорово прониклись водяными демонами горячих гейзеров. Правда, нам понадобится дохлая крыса, болотный мох и торфяная вода, но это добро мы уж как-нибудь добудем. Ты ведь не откажешься отнести посылку нашему другу?

Мертвец тупо смотрел прямо перед собой, никак не реагируя на шутку хозяина.

— Ладно, — кивнул маг, — подумай над этим вопросом. А я подумаю над Готиком. Это тип уже опытный, его на крашеную бусинку не купишь. Почитай, шесть веков в мире крутится. И это только то, что я знаю. У него есть защита от любых напастей, постороннего под свою крышу он не пустит. Даже для обычного разговора. Сделать ему ловушку на дороге? Нет, почует. Без хорошего нюха он бы так долго не протянул. Жилище тоже должно быть под прикрытием. Обитает он тут долго — такую стену наверняка успел наколдовать, атомной бомбой не пробить. А у меня заклинаний такой мощности в запасе нет. Тут нужен инструмент тонкий и действенный, как игла шприца. Одна капля цианида — но точно в сердце. Но с цианидом к нему сквозь защиту не пробиться — заговоренная дальняя аура заблокирует, отведет, запутает, приблизиться не даст. Я и сам похожую защиту выстраивать умею, а Готик — волк старый, оборону держать научился…

Пустынник встал с кресла, прогулялся по комнате, задумчиво потирая виски. Мимоходом пнул Марину, но особо не старался — все равно ведь ничего не чувствует.

— Ладно, попробуем зайти с другого пути. Кого он к себе под крышу запускает? Во-первых, тех, у кого сосет энергию. Но этих он наверняка фильтрует и держит дома… Нет, не получится. Этак целый гарем содержать придется. Для нормальной жизни магу или нужно постоянно кого-то в счастливом состоянии удерживать, или, наоборот, раз в неделю кого-то запытывать до смерти. Или сосать по чуть-чуть, но у сотни-другой смертных. Счастье не прокатывает, не тот Готик колдун. На пыточном подвале за столько лет он бы наверняка попался. Остается плавное доение большой толпы. Вот только кого он пасет?

Маг, чувствуя, что набрел на интересную мысль, забегал по комнате.

— Готик сейчас сидит в строительном отделе в администрации Петербурга. Посетителей он наверняка всех блокирует от греха. Это народ такой — вечно или порчу чиновнику норовят притащить, или ненавистью заразить, или сглаз привесить… Хотя если он сидит на своем месте достаточно долго, то вполне мог отфильтровать себе пласт безопасных гостей и теперь потихоньку прикармливает их всякими подачками в меру своей возможности. Чтобы приходили почаще. Ну, еще секретаршей наверняка пользуется. Сидит при нем какая-нибудь дура — давно проверенная и безопасная…

Пустынник замер: секретарша! Это было именно то, что нужно. Ее Готик впустит в схему своей защиты без всякой опаски, и если она вдруг произнесет заклинание на смерть — ничего не успеет сделать. Вот только как заставить секретаршу выучить заклинание на смерть, убедить ее произнести его перед своим шефом и сделать так, чтобы она не умерла от него сама, раньше — пока зубрит и тренируется? Тут требуется найти нечто очень простое, запоминающееся с первой попытки, безопасное для смертных и смертельное для магов… Так, чтобы она сама не сообразила, что творит.

Колдун зачесал в затылке, роясь в памяти, и внезапно рассмеялся: а ведь есть! Есть одно маленькое проклятие, которое он придумал сам, еще в самом начале новой судьбы. Он развлекался с ним в корчмах и на постоялых дворах, заставляя жадных купцов или надменных дворян внезапно превращаться в жадных, все поглощающих боровов, вычищающих подряд любые объедки, что оставались на кухне или в амбарах хозяина. Простое заклятье, побуждающее желудок в сотни раз быстрее переваривать все, что только в него попадает. Совершенно все! Тут главное — вовремя знамением отмахнуться, дабы самому под это не попасть.

— Эй, Испанец, — окликнул он мертвеца. — Топай вниз, садись в машину и жди меня. Стой! Дай глаза отведу, чтобы прохожие не пугались… Вот, теперь ступай.

Пустынник взялся за телефон: код города, номер справочной:

— Дайте, пожалуйста, номер приемной начальника строительного отдела администрации города. Спасибо. — Колдун повесил трубку, потом снял ее снова, набрал тот же код, затем номер приемной: — Девушка? Примите, пожалуйста, срочную телефонограмму. Вы записываете? «Решение подключения водной магистрали к поселку Акарохни Орхальегь принято» Подпись: Саламатин. Записали? Повторите, пожалуйста…

Рука на этом конце провода выполнила торопливое знаменье, а на том — выдвинула ящик стола, доставая верхнюю из копившихся неделями плиток шоколада.

— Повторите, пожалуйста, — попросил звонивший.

— «Решение подключения водной магистрали к поселку Акарохни Орха Льег принято»… — Татьяне так сильно захотелось кушать, что она, не дожидаясь конца разговора, содрала бумагу с плитки, отломила кусочек и кинула его в рот.

— Нет-нет, девушка, — испугались в телефоне. — В слове «Акарохни» ударение на второй гласной, а дальше будет не два, а одно слова. И последняя буква — мягкая. «Егь». Понимаете, у нас тут три поселка с очень похожими, созвучными названиями, и мне бы очень не хотелось, чтобы по моему разрешению воду подключили кому-то другому. Я надеюсь, вы сами прочитаете эту телефонограмму Аркадию Давыдовичу? Повторите еще раз, очень вас прошу. Я в долгу не останусь, честное слово. По бутылке шампанского за каждое слово.

Тане, запихавшей в рот всю шоколадку, сейчас было не до шампанского — больше всего ей хотелось добежать до столовой и нормально пообедать. Такого жуткого голода она не испытывала еще никогда в жизни. Но секретарша, верная своему долгу, проглотила шоколад и послушно повторила:

— «Решение подключения водной магистрали к поселку Акарохни Орхальегь принято. Подпись: Саламатин».

— Вот теперь все правильно, — обрадовался мужчина в телефоне. — Шампанское за мной. Большое спасибо.

— Пожалуйста, — бросила трубку Татьяна, выгребла из ящика еще две шоколадки, очистила, наложила одну на другую и, откусывая большие куски, быстро съела. — Нет, сейчас прочитаю шефу телефонограмму — и в столовую. А то так и загнуться недолго.

Она поднялась со своего места и, прихватив блокнотик, открыла внешнюю дверь кабинета, постучала во внутреннюю.

— Что, Танечка? — поднял голову начальник.

— Поступила телефонограмма, — секретарша поднесла блокнот к глазам: — Решение подключения водной магистрали к поселку Акарохни Орхальегь…

Слова достигли ушей многовекового колдуна, ничего не сообщили его разуму, но почти мгновенно взломали подсознание, корежа давно устоявшуюся работу организма и заставляя насмерть высохший желудок наполниться кровью и выплеснуть из себя едкий, быстро разъедающий все вокруг желудочный сок. Но если у секретарши внутри еще имелись остатки завтрака, которые приняли на себя первый удар, если она успела несколько раз подбросить в кислотный очаг кусочки сладкой плитки, то у Готика внутри уже больше шестисот лет не имелось ни-че-го. И желудочный сок начал разъедать то, что было: внутренности.

— А-а-а… — захрипел колдун от внезапной резкой боли внутри, чуть привстал и тут же, повинуясь обычному животному инстинкту, сложился пополам. — А-а-а… — Волна давно позабытой, присущей только смертным, боли захлестнула сознание, мешая понять, что происходит, быстро найти спасительный защитный наговор. — А-а-а… — Он прижал руки к животу, тут же отдернул, ощутив новую волну боли, поднес к глазам и увидел, как разъедаемая кислотой плоть лохмотьями отваливается с костей.

— И-а-а-а-а-а!!! — поднеся скрюченные пальцы ко рту, завизжала секретарша.

Аркадий Давыдович вытянул к ней руки, попытался что-то пробормотать, но задохнулся на полуслове и рухнул набок. Его желудок еще продолжал работать, выделяя все новые и новые порции кислоты — но места для души в растекающейся плоти уже не оставалось.

* * *

В эти самые минуты за семьсот километров от него Пустынник зевнул и хлопнул ладонью по глазам застывшую перед ним женщину в бигудях.

— …неделю не можешь отвезти сахар на дачу. Ты его даже не купил!

— Марина, у меня была напряженная неделя, — устало опустился обратно в кресло колдун.

— Что, не нашлось десяти минут купить мешок песка и кинуть его в багажник?

— Если это так важно, купила бы сама.

— Что, на горбу тащить?

— Взяла бы такси.

— А до машины волочь?

— Заплатила бы таксисту, он бы кинул в багажник.

— А потом куда?

— Заплатила бы, он бы отвез на дачу, выгрузил и привез тебя назад.

— Отвез, привез. Ты хоть помнишь, что у сарая стена отошла и его нужно ремонтировать?

— У нас куча денег. Найми рабочих, пусть сделают.

— Они сделают! За ними глаз да глаз нужен. А кто следить станет?

— Найми прораба, пусть следит.

— Вот именно! Тот пусть следит, этот пусть делает. Сам палец о палец ударить не желаешь!

— Все, хватит! — вскочил Пустынник и со всей силы жахнул кулаком о дверцу шкафа. — Хватит! Что с тобой, женщина?! Я покупал тебе цветы и носил на руках, я водил тебя в театры, дарил платья и драгоценности, я освободил тебя от работы и посвящал тебе все свободное время. Я добивался для тебя оргазма три раза в день, я водил тебя в рестораны и заказывал на дом готовую еду. Я засыпал тебя деньгами. Я сделал для тебя все! Ответь же мне, женщина: почему ты не хочешь быть счастливой?! Прошло всего девять дней: где твоя радость? Где твое счастье? Где оно?!

— Счастье! — фыркнула Марина. — Тебе хорошо о счастье мечтать на всем готовеньком. А у меня каждый день голова болит: что тебе надеть, чем тебя кормить, белье в машину постирать сунуть, высушить, погладить. То надо, это, как белка в колесе! И ты тут вечно развалишься. Только и мыслей, как меня полапать. Никакой помощи не дождешься. Ты уже столько времени на деньгах сидишь, а до сих пор машину поменять не удосужился! Перед соседями стыдно, на чем в твой театр ездить приходится.

Пустынник кивнул, обвел комнату глазами.

Все, это жилье больше не напоминало родник с чистой, щедро бьющей энергией. Это была черная, глубокая и вонючая яма, способная сама досуха высосать кого угодно. Колдун подбросил вверх пробку от графина, поймал и направился к двери.

— Толя, ты куда? — с неожиданной тревогой окликнула его женщина.

— Я занят, — отрезал маг и захлопнул за собой дверь.

Усевшись во дворе в машину, он открыл оба окна, чтобы избавиться от сладковато-въедливого запаха невидимого посторонним соседа, завел двигатель и, не прогревая его, выкатился на Большую Академическую улицу. Вскоре маг уже вывернул из города на север.

За пределами столицы Пустынник снизил скорость, вглядываясь в указатели, и, заметив табличку «Городская свалка», повернул вслед за «Камазом» с мусорным контейнером вместо кузова.

Свалкой оказалась огромная, высотой с пятиэтажный дом, и уходящая вдаль вонючая гора с торчащими из склонов бумажками, тряпками, ножками стульев и глянцевыми боками старых газовых плит. От узкой асфальтированной дороги ее отделял бетонный забор, покрашенный в жизнерадостный голубой цвет. На въезде стоял шлагбаум, в обитой старой вагонкой будочке сидел охранник в черной форме с нашивками в виде оскаленной кошачьей морды. Колдун притормозил рядом, вышел из машины. Охранник тоже распахнул дверцу, выглянул:

— Чего надо?

— Клошары на свалке есть?

— Кто?

— Ну, нищие, бездомные, бродяги. Асоциальный элемент, грязь человеческая.

— Ты чего, журналист?

— Нет. — Пустынник достал из кармана двадцать долларов, развернул. — Мне нужна дохлая крыса. Только не свежеубитая, а именно дохлая.

— Зачем она тебе?

Только в России могли задать такой вопрос! Спрашивать клиента о том, зачем ему что-то нужно! Кому какое дело? Дохлая крыса нужна ему потому, что он платит за нее двадцать долларов, и все!

Однако вслух колдун ничего не сказал. Он просто достал из другого кармана еще десять тысяч рублей и присоединил к двадцатке:

— Доллары тебе, рубли тому клошару, который ее найдет и принесет. Полчаса хватит?

Охранник протянул руку, но маг тут же прибрал обратно «баксы» отдав только рубли:

— Остальное в обмен на тушку. Надеюсь, полчаса вам хватит?

Тот запер будку, скрылся за оградой и уже минут через пять вернулся со срезанной наискось пластиковой канистрой. Внутри валялись даже не одна, а целых три крысы разных размеров.

— Устроит, — кивнул Пустынник, отдавая «зеленые». — Я возьму самую крупную.

— Ты дурак или издеваешься? — хмыкнул охранник, пряча деньги. — На хрена они мне тут? Бери все и уматывай, пока не засекли.

Да, и такое тоже могло быть только в России. В Штатах нищий или потребовал бы шестьдесят долларов, или отдал только одну тварь. И содрал бы барыш за упаковку.

Пустынник кинул добычу в багажник, сел за руль, развернулся и вдавил педаль газа. До Санкт-Петербурга оставалось еще шестьсот пятьдесят километров, а время давно перевалило час дня.

* * *

Подходящее болотце колдун заметил только в шесть часов вечера, на подъезде к селению со странным названием Тошно. По правую руку от шоссе метров на двести тянулась топь, покрытая плотным зеленым мхом. Пустынник скатился на обочину, разулся, закатав штанины выше колен, достал банку с дохлыми крысами, выбрал из них наиболее разложившуюся, остальных закинул в кусты, после чего затопал в самую вязь, чавкая выступающей из мха водой. Остановившись возле низкой, скрюченной березы, он взял крысу за морду, голым хвостом очертил широкий круг, захватывающий деревце, потом руками — именно этого требовал ритул — разорвал брюшину склизкой твари, достал печень, с силой сжал, выдавливая на мох ее содержимое, отер руку о кору березы, сорвал ветку, начертал на окропленном мхе ацтекские знаки огня, вытянул из-под него несколько зеленых прядок, торопливо навязал на них узлы прохлады и воды,[60] полил все это содержимым выжатого крысиного сердца. Потом вырвал мох вокруг обвязанных прядей, кинул в канистру, туда же сунул березовую ветку, вдавил мох, набрал примерно половину банки воды и направился обратно к «восьмерке». Сунул все в багажник, а потом долго оттирал руки под мыльной струйкой воды, что вылетает из брызгалок омывателя.

От Тошно до окраины Петербурга оставалось всего полста километров. Промчавшись это расстояние за двадцать минут, Пустынник, повинуясь не столько дорожным указателям, сколько запаху Кипары, уже ощутимому в тонких колебаниях материи, в поселке Шушары перед путепроводом повернул направо, проехал километра три по какой-то захудалой, заброшенной дороге, потом свернул налево и въехал в район Купчино. Отсюда до улицы Гашека «восьмерка» довезла его всего за три минуты.

Кипара, появившийся в мире бессмертных всего полтораста лет назад, родился где-то в Индокитае, но созерцательную философию тамошних колдунов не принял, возжелав личного обогащения. И, надо сказать, добился своего — когда постиг, что ради бессмертия от чревоугодия, алкоголизма, похоти и наркотиков необходимо отказаться. Похоже, Кипара пережил тогда немалый шок, поскольку бросил родину и перебрался в холодные земли Сибири. Наверное — подальше от соблазнов. Как бы то ни было, молодой колдун сделал выбор и теперь вел скромный профессорский образ жизни, старательно выискивая все новые и новые знания. Видимо, рассчитывал стать сильнейшим среди магов и захватить власть в мире колдунов — точно так же, как когда-то сделался непререкаемым хозяином то ли в Бангкоке, то ли в Гонконге. Пока же будущий властитель мира ютился в одной из квартир девятиэтажного блочного дома.

Машину Пустынник оставил на улице, прошел с канистрой во двор и, не обращая внимания на косые взгляды прохожих, намотал на березовую ветку болотный мох, смочил в канистре, струйкой из нее же нарисовал широкий круг, захватывающий не только ведущую к парадной дорожку, но и часть газона, подъездную дорогу и вытоптанную землю за ней. Влажным мхом размашисто написал в центре круга имя Кипары, после чего отошел к помойке и выбросил использованные колдовские инструменты в бак. Оглянулся. Прохожие, покрутив пальцами у виска, уже расходились, влажный след на теплом асфальте быстро подсыхал. Еще несколько минут — и от приготовленного капкана не останется никаких следов.

Еще раз помыв руки под струйкой «брызгалки», колдун открыл пассажирскую дверцу:

— Испанец, иди к парадной и спрячься там в кустарнике. Если Кипара выберется из гейзерной ловушки, убей его. Он будет слаб, ты справишься.

«Восьмерка» дрогнула, чуть присела и тут же выпрямилась, избавившись пусть от невидимого, но весьма тяжелого тела. Тут же обнаружилась дыра в спинке кресла, пробитая торчащим из спины мертвеца клинком. Пустынник раздраженно сплюнул, но менять что-либо было уже поздно. Он уселся за руль, медленно покатился по улице, глядя по сторонам. Спустя пару перекрестков возле автозаправки он наконец-то увидел долгожданную надпись: «Автомойка». Колдун завернул к ней, тормознул перед воротами, вышел и кинул ключи начищающему бляху солдатского ремня пареньку в оранжевой робе:

— Отдрайте ее снаружи и изнутри. Со всякими там шампунями, освежителями и отдушками. А то что-то тухлятиной в салоне воняет. Надоело. Туалет у вас есть?

— Есть, — кивнул парень. — Вход со стороны улицы. Подождите, я его сейчас отопру.

Оставшись один в крохотной, обшитой синем пластиком каморке с унитазом и умывальником, Пустынник взглянул на себя в зеркало, тяжело вздохнул. Гамаюн работает хорошо, и скинуть образ Метелкина будет непросто. Но придется постараться. Отныне, после исчезновения из Москвы и подготовки капкана на Кипару, старая личина будет только мешать. Спокойнее вернуть свой истинный облик.

* * *

Санкт-Петербург, улица Гашека,

22 сентября 1995 года. 19:25

Профессор Института иностранных языков Евгений Павлович Кедров подъехал к дому на такси, расплатился, оставив молодому человеку «на чай» две тысячи рублей, и, помахивая папкой с тисненными золотом инициалами, вошел во двор. С серого осеннего неба светило неожиданно теплое, ласковое солнце, радостно чирикали воробьи, воюя у помойки за батон заплесневелого хлеба, рядом сонно развалилась на асфальте толстая, ленивая рыже-белая кошка. Все вокруг радовались неожиданно теплым денькам бабьего лета, и профессор, приняв последние зачеты от возвратившихся после каникул студентов, думал сейчас не о том, чему станет учить новый курс, и даже не о том, что получил приглашение от аспиранта Рыбакова приехать к его деду на Канконар, на Кольский полуостров.

Еще на втором курсе узкоглазый студент признался, что его престарелого дедушку считают последним шаманом обрусевшего самоедского племени, но старик, запуганный большевистскими набегами на всех смертных, причастных к любым эзотерическим знаниям, категорически отказывался от этого звания. И вот все-таки отступил перед напором внука. Может, чем и поделится старик перед смертью?

Но это будет потом, после первой сессии. А сегодня, в теплый вечер пятницы, профессор Кедров думал о том, куда отправиться в грядущие выходные, чтобы, жмурясь на небо, покидать в воду бамбуковую поплавочную удочку, удивляя соседних рыбаков небывалым уловом. А еще больше тем, что пойманных огромных лещей и судаков Евгений Павлович, едва снимая с крючка, тут же отпускает обратно в воду.

Профессор раскланялся с соседкой по лестничной площадке, улыбнулся мамаше, катящей коляску вдоль стены боярышника, увидел впереди другую дамочку, волокущую за собой девчонку уже лет десяти.

— Будешь упрямиться — вот, дяде отдам, — пригрозила женщина.

Профессор кивнул в ответ, подумав о том, что сало, вытопленное из некрещеной девственницы, весьма пригодилось бы для состава, наделяющего мага способностью летать. Ох, допросится дурочка — можно ведь и увезти ребенка. Подманить, заворожить, увезти в лес, да и привязать над костром, сделав на поясе прорезы в коже для стока вытопленного жира…

Евгений Павлович повернул к своей парадной — как вдруг воздух дрогнул от прозвучавшего из-под ног его имени, и в тот же миг в радиусе трех метров взметнулась плотная белая стена пара.

— Мама-а-а! — жалобно завопила девчонка, вместе с родительницей оказавшаяся внутри круга и отскочившая от белого клуба, словно от огня.

Стена пара быстро утолщалась, сжирая свободное пространство и сгоняя трех человек в самый центр.

— Ничего, не бойтесь, — пробормотал профессор, зажимая папку под мышкой. — Туман боится тепла. Сейчас мы его рассеем. Колядо, колядо, колесо солнца, жар небесный, свет весенний, туман развей, пар согрей, небо пока…

Он еще не успел добормотать наговор, как туман, прыгнув вперед, поглотил своих жертв. Профессор сделал вдох — и замер с раскрытым ртом. Его легкие словно наполнились огнем, оказались залиты пламенем. Девочка и ее мать тоже резко замолкли, и Кипара прекрасно понимал, почему. Он торопливо начертал в воздухе знак холода, повернулся, нарисовал еще один, повернулся в третью сторону. Туман попятился, в воздухе закружились хлопья снега, плавно оседая вниз. Однако обожженные внезапным нападением легкие продолжали гореть, голова закружилась от нехватки воздуха. В это мгновение из клубов высунулась белая трехпалая лапа, схватила профессора, рванула к себе — от неожиданности тот потерял равновесие, упал в горячие клубы. На него тут же вскочил кто-то раскаленный, кто-то схватил за ноги, кто-то — за шею. Кипара извернулся, начертал знак холода. Горячие демоны мгновенно сгинули, на профессора опять посыпался снег. Он покосился на руку: в том месте, за которое его ухватили, быстро набухал обширный ожог. Точно такой же вырастал на ноге и саднил на шее. Холодный воздух, врываясь в легкие, обжигал их с той же силой, что и раскаленный пар.

Из тумана высунулись сразу две лапы — одна рванула жертву за волосы, другая за ступню, таща в разные стороны. Кипара взвыл от боли, опять отмахнулся морозными заклинаниями, сел в центре насыпавшегося сугроба, тяжело, с громким хрипом, дыша. У него горело уже все тело, с разной лишь степенью ожога в различных местах. Накопленная энергия, собранная за неделю со студенческой аудитории, стремительно таяла, едва удерживая жизнь в изрядно искалеченном организме. При этом каждое заклятие на холод тоже отнимало толику сил.

«Круг ведь был совсем маленький, — вспомнил маг. — Мне нужно просто выйти за его пределы. Только выйти из круга — и я спасен…»

Он рывком поднялся, бросился вперед, надеясь пробиться сквозь клубы наружу, — но невидимые в белесой пелене демоны сделали ему подножку, опрокинули, оседлали, схватили за руку, не давая начертить знаки. Кипара пробормотал весеннее заклинание чукотских шаманов, и демоны опять шарахнулись в стороны. Тело, одежду, асфальт вокруг покрыла изморозь. Колдун поднялся, начертал перед собой знак холода, сделал шаг в очистившееся снежное пространство. Начертал еще знак и сделал еще шажок.

Теперь он пробирался вперед медленно, но уверенно, вовремя отбиваясь от появляющихся из пелены лап. В белых клубах он не заметил только одного: начертанное в центре имя завернуло его движение, и он шел не наружу, он ступал по окружности, всего в полуметре от внешней стены западни.

Время шло, высасывая силы колдуна, а туман никак не хотел кончаться. Лап же становилось все больше. Они дергали профессора, толкали его, били, делали подножки, пока, наконец, он не споткнулся и снова рухнул в густой пар. На истерзанное, обожженное, почти сваренное тело навалились десятки врагов, удерживая ноги, руки, затыкая рот и вонзая когти в глаза. Кипара изогнулся в последней судороге — и затих.

Туман начал рассеиваться. Потоки горячей, пахнущей тиной воды потекли вдоль поребриков, сливаясь в канализационные люки, и на мокром асфальте перед дорожкой к дому остались лишь три безжизненных тела, распаренных и покрасневших от полученных ожогов.

* * *

Пустынник в эти минуты стоял на Кантемировской улице, зажав в кулаке ключи от машины, и глядел в сторону общежития Политехнического института, краем глаза фильтруя текущую от станции метро толпу, выискивая в спектре аур серую и безжизненную, переполненную тоской и одиночеством. Таких здесь, как и на любом краешке планеты, хватало с избытком. Однако сейчас магу требовалось, чтобы женщину беспокоило только одиночество, а не уныние от грядущей встречи с ненавистными соседями. Чистая тоска. И еще: его избранница должна быть достаточно симпатичной.

Вот его обостренного восприятия коснулась еще одна «серость». Обычное уныние одинокой женщины, для которой наступающие выходные не сулят ничего, кроме уборки, стирки, рюмочки вина со старой подругой и бесконечного просмотра телевизора. Полная пустота, которую усиливает ощущение недавней утраты… Не глобальной, но все-таки чувствительной… Кот, что ли, сдох? Или собачка?

Колдун отделился от стены, старательно прислушиваясь к исходящим от дамочки эмоциям. Нет, встречаться она ни с кем не собирается, ни с соседями, ни тем более с мужем. Что делать в выходные, не знает — ее жизнь посвящена только работе. Мышка серенькая… Но выглядит отнюдь не чахлой: со спины видно, как подчеркивает ее широкие бедра стягивающий талию пояс плаща; русые волосы собраны на затылке в большую кичку, открывая высокую смуглую шею. Если бы не две тяжелые сумки в руках, которые заставляли женщину сутулиться, сводить вперед плечи и пригибаться к земле… Пустынник ускорил шаг, прикоснулся к ее спине:

— Марина, это ты?

— Кто? — Женщина обернулась, маг увидел высокую грудь, круглое лицо с голубыми глазами, чуть изогнутые брови невероятно дымчатого оттенка, длинные ресницы, острый, словно выточенный резцом мастера, носик над узкими, но алыми губами, прижатые волосами к голове уши, в мочках которых сверкали бесцветными камушками крохотные золотые серьги. — Нет, вы обознались.

— Да нет же, это ты, ты! — уверенно кивнул колдун. — Мы же с тобой вместе, в одной школе учились! Забыла, как я тебе на третий этаж в форточку ромашки подбросил? Это я, Толик.

— Нет, — вздохнув, покачала головой его избранница. — Вы ошиблись.

— Марина, да вспомни же, — удержал Пустынник женщину за локоть. — Москва, Большая Академическая, Анатолий Метелкин. Ну?!

— Нет, — грустно усмехнулась она. — Во-первых, меня зовут Татьяной. Во-вторых, я никогда в жизни не училась в Москве.

— Не может быть! — упрямо мотнул головой маг. — Второй такой красивой женщины существовать не может!

— Может, как видите, — пожала плечами женщина и прошла мимо него.

— Постойте, Таня, — снова нагнал ее Пустынник.

— Что?

— Ну, ну… — в растерянности развел он руками. — Ну, давайте я вас хоть подвезу немного. Провожу. Чего вы мучиетесь с такими сумками?

— Зачем?

— Да просто, — пожал плечами колдун. — Наверное, потому, что вы как две капли воды похожи на мою одноклассницу, на которой я едва не женился. К тому же у меня есть машина и свободное время. Вы позволите вам помочь? Вы же ведь сейчас уйдете, и я не увижу вас больше никогда в жизни!

Татьяна продолжала колебаться. Она посмотрела на отъезжающие автобусы, до упора набитые торопящимися домой пассажирами, на толпу на остановке. Повернула голову к незнакомому мужчине:

— Я живу далеко. На проспекте Культуры, в самом конце.

— Так это хорошо, — уверенно забрал у нее сумки Пустынник. — Я смогу любоваться вами подольше.

Он быстрым шагом дошел до «восьмерки», спрятанной в тесном проулке с громким названием Парголовская улица, уложил сумки в багажник, открыл перед женщиной дверцу, помог сесть в приторно пахнущий сиренью салон.

— Откройте окно, Таня, — попросил колдун, заводя двигатель, — машина только после мойки, насквозь отдушками пропахла. Такое ощущение, что это не выветрится никогда в жизни… — Он выехал из переулка, влился в поток машин, повернул налево, к «Площади Мужества». — Вы только показывайте, куда ехать, пожалуйста. А то я, как вы могли догадаться, москвич. Не очень хорошо здесь ориентируюсь.

— Почему же вы тогда решили, что я училась с вами в одной школе?

— Вы красивы, вы очень красивы. Эти зовущие губы, эти глаза, этот точеный носик никогда в жизни не забуду. — Колдун покачал головой. — Глупо как все. Мы после школы собрались пожениться. Но поссорились. По мелочи. Она с родителями уехала. И все. Вот, я так холостяком и остался. Не встретил второй такой. — Пустынник покосился на спутницу, потом резко принял вправо, остановился.

— Что случилось?

— Я сейчас… — выскочил колдун, подбежал к цветочному развалу, быстро собрал несколько роз, хризантем, гвоздик, гладиолусов, вернулся и вручил всю эту охапку пассажирке: — Это вам, Танечка. За то, что вы так прекрасны. За то, что вы есть.

И тут Пустынник наконец-то ощутил первую волну тепла, которую излучила восхищенная женщина. Она еще не верила в происходящее, она еще думала, что все это — память незнакомца о какой-то Марине, что все это чужое и временное. Но цветы были перед ней, они излучали аромат только для нее и только ей холодили руки. И Татьяна невольно начала примерять на себя отблески чужой страстной любви.

Больше они не разговаривали, если не считать того, что женщина указывала дорогу. Наконец машина остановилась возле относительно нового четырнадцатиэтажного дома — так называемой «точки».

— Ну вот, — кивнула пассажирка. — Спасибо вам большое, я приехала.

— Подождите, Таня, — попросил колдун, глуша «восьмерку». — Я не могу отпустить вас так просто. И навсегда. Пожалуйста.

— Придется, — пожала плечами женщина. — Ничего тут не поделать.

— Нет, можно. Давайте, я… — Пустынник посмотрел на часы. — Поздно-то как уже. Давайте, я приглашу вас в ресторан? Вы ведь наверняка устали после работы, вам хочется поесть, отдохнуть. Не исчезайте.

— Вы зря стараетесь, Анатолий, — наклонила голову к цветам женщина. — Я — не Марина. Я — это не она. Вы напрасно пытаетесь себя обмануть.

— Я приглашаю не ее, я приглашаю вас. Таня. Татьяна, Танечка. Какое чудесное имя. Оно такое же красивое, как вы. Клянусь, я никогда в жизни не перепутаю ваших имен. Как никогда не перепутаю вас. Я знаю, ее больше нет. Зато я встретил вас. С первого взгляда понял, что… Что нельзя вас отпускать. Бог мне этого не простит.

— Скажите, Анатолий, — повернув из цветов голову, спросила пассажирка. — Вы что, не отдадите мне сумки, пока я не отвечу?

— Ой, — схватился за голову Пустынник. — Совсем забыл! Ну, конечно же, сейчас открою.

Он выскочил, поднял крышку багажника. Татьяна вышла следом, и тут же стало ясно, что взять одновременно цветы и сумки она не сможет.

— Похоже, вам придется меня проводить, — признала она.

— Что же, в нашей жизни есть и приятные моменты, — достал сумки колдун и захлопнул крышку багажника.

Вместе они поднялись на седьмой этаж. Татьяна отперла замок, пропустила его вперед, а затем, чуть оттерев мужчину в сторону, прошла с цветами на кухню. Зашелестела вода. Пустынник заглянул в комнату. Новенькие обои с камышами на сиреневом фоне, допотопный телевизор, одинокий диван и совершенно не стыкующееся с ним по стилю кресло, письменный стол и забитый книгами зеркальный шкаф. В прихожей на вешалке имелись только куртка и драповое пальто, обувная полка тоже выглядела весьма потрепанной. В общем, при всей чистоте и ухоженности богатством жилище не блистало. Присутствия мужской руки тоже не ощущалось. А это именно то, что требовалось. Вопрос только, насколько отзывчивой окажется хозяйка?

— Я могу предложить кофе, — крикнула с кухни Таня.

— Нет! — резко отказался Пустынник. — Только не так!

— Что случилось? — вышла в прихожую женщина.

— Не нужно так, — уже тише повторил маг. — Сейчас ты станешь варить кофе, готовить ужин. Потом мыть посуду, вспоминать про другие хлопоты. Не хочу… — Он взял ее руки за кончики пальцев, чуть приподнял. Женщина не отстранилась. — Пусть этот день станет не только праздником для меня, но и радостью для тебя. Мы поедем в хороший ресторан, и тебе не придется думать ни о еде, ни о посуде, ни о чем-либо еще. Ты будешь сидеть напротив меня, а я стану рассказывать тебе, насколько ты прекрасна. — Он наклонился и прикоснулся к ее пальцам губами. — Пожалуйста, Танечка. Очень тебя прошу.

Пустынник почувствал, как со стороны женщины потек к нему теплый ручеек энергии, как забилось ее сердце. Таня очень осторожно вынула пальцы из его руки.

— Подожди. Я переоденусь и приведу себя в порядок.

* * *

Ленинградская область, поселок Тимачево, сельское кладбище,

22 сентября 1995 года. 23:55

Отец Сергий, закрыв ворота храма, перекрестился, вышел с церковного двора, но повернул не налево — туда, где десятками окон светился поселок, — а направо, и через два десятка шагов проник через никогда не запирающуюся калитку на кладбище. Под еще не облетевшими кронами кленов, вдали от фонарей, ночная мгла казалась совершенно непроницаемой. Здесь пахло зеленью, свежестью, прохладой. Здесь царил вечный покой, который под одеялом темноты должен был всегда оставаться нерушимым. Шорох, разлетающийся от уверенных шагов священника, бесследно тонул в ветвях кустарника, в высоких колосьях никогда не кошенной травы, между древними и еще совсем новыми памятниками.

Наконец отец Сергий остановился. Он поднял лицо к небу, вскинул руки, с которых сползли до локтей свободные рукава рясы.

— Здесь ли вы, дети мои? — низким голосом пропел он.

— Мы здесь, здесь, здесь… — с разных сторон ответили ему.

— Храните ли вы верность хозяину нашему, владыке ночи и владетелю душ наших? — снова вопросил священник.

— Храним, храним, храним, — прокатился над могилами ответ.

— Готовы ли вы войти во врата отца вечности, хранителя вечного огня, породителя смерти?

— Готовы…

— Но примет ли он вас в свое лоно, отворит ли врата?!

На кладбище вновь опустилась звенящая тишина. Медленно, как капающая с сосновой доски смола, тянулось мгновение за мгновением. Ничего не происходило…

— Сколько времени… — Сдавленный шепот прозвучал громче колокольного звона.

— Заткнись, идиот, — так же оглушительно тихо ответили ему. — Еще несколько секунд до полуночи.

Дрогнули ветви, несколько кленовых листков, сорвавшись от резкого движения, спланировали на землю — и стало ясно, что мир вокруг меняется. Небо оставалось все таким же черным, так же смыкались над головами кроны деревьев — но кресты, ограды, склеп перед священником стали различимы довольно ясно. Особенно — кирпичная стена, обращенная к отцу Сергию. Она сперва побелела, потом налилась малиновой краснотой, поползла огненными пятнами, словно упавшая на костер бумага, засверкала совершенно ослепляюще — и наконец расползлась, открыв пылающие врата внутрь древней усыпальницы.

— Господин принял наши молитвы! — Священник подошел к пылающим вратам, развернулся на языках огня. — Но приготовили ли вы для него положенную жертву?

— Да, отче! — Двое крепких молодых ребят в кожаных куртках с перевернутыми крестами на рукавах и начищенными свинцовыми черепами вместо пуговиц выволокли к склепу девчонку лет пятнадцати в легком сатиновом платьице, со связанными за спиной руками и кляпом во рту. — Вот, возле клуба взяли. Городская, на танцы скакала.

Священник кивнул, взялся тонкими пальцами за ворот платья, с силой рванул, швырнул в сторону. Следом сорвал лифчик и трусики. Девочка забилась в крепких руках, но сделать ничего не смогла. Отец Сергий внимательно осмотрел обнаженное тело, вымеряя пальцами расстояние между родинками, затем кивнул:

— Да, нашего владетеля устроит такая жертва. Входите во врата, дети мои.

Сам отче вошел первым, следом втащили девочку ближние из его помощников. Затем, один за другим, внутрь просочились еще семнадцать молодых ребят. Отец Сергий остановился перед висящим на стене перевернутым распятием, вскинул руки, при этом низко кланяясь:

— Именем царя тьмы и хранителя огня, пожирателя душ и владетеля смертных… Повелеваю!!!

На стенах склепа сами собой вспыхнули высокие языки пламени над десятками черных свечей, заливая помещение пляшущим светом. Огненные врата затянулись и теперь отливали краснотой, словно раскаленный на огне железный лист. Отец Сергий развернулся — крест на его груди оказался так же перевернутым и кроваво отливал десятками небольших рубинчиков.

— Приготовьте жертву, — распорядился он.

Девочку опрокинули на стоящий посреди склепа стол, притянули к нему за плечи ремнями.

— Тебе страшно повезло сегодня, наша королева, — наклонился к ней священник и ущипнул пальцами за сосок с такой силой, что юное тело содрогнулось от боли. — Тебе невероятно повезло, ибо сегодня тело твое станет алтарем для мессы нашей, кровь твоя станет напитком нашим, уши твои станут ушами самого Сияющего. Ты уйдешь сегодня во мрак Ада, отнеся его повелителю слова нашей преданности и плоть нашей страсти…

Отец Сергий опустил руку к низу ее живота, вогнал палец в расселинку, спрятанную в курчавом пушке. Глаза несчастной, и без того запуганной, окончательно переполнились ужасом.

— Разведите ей ноги, — недовольно распорядился отче. — Так нам будет неудобно.

Трое сатанистов с готовностью ухватились за щуплые коленки, растащили их в стороны, прихватили ремешками, и отец Сергий снова с видимым удовольствием вогнал пальцы в сокровенную щелочку:

— Готовься, счастливица, королева наша. Настает твой высший час.

Девочка мотала из стороны в сторону головой, поскольку больше ничего сделать не могла.

Тут стена моргнула, пропустила сквозь себя два белых пятна, снова раскалилась. Сатанисты увидели двух крепких бородатых мужичков в длинных холщовых рубахах и заправленных в черные яловые сапоги шерстяных шароварах. Оба были опоясаны веревками, из-за которых торчали обычные плотницкие топоры. Больше всего они напоминали дровосеков из старых русских сказок.

— Ты глянь, — вздохнул один, со свороченным на сторону носом, — и впрямь шабаш бесовский.

— Как вы сюда попали? — растерянно выпрямился священник.

— А разве ты забыл, отступник, что на освященной земле стоишь? Нет здесь бесам силы над словом Божиим ни днем, ни ночью.

— Ну, как пришли, так и уйдете, — решил отче. — С молитвою. Ребята, связать их — и к алтарю.

Четверо оказавшихся вблизи от гостей сатанистов двинулись на «дровосеков». Один попытался прыгнуть вперед — «боксер» перехватил его руку, рванул к себе, одновременно отстраняясь, и мальчишка врезался головой в стену. Трое других, сообразив, что их не боятся, попятились.

— Да вы что, смертные?! — возмутился священник. — Пред лицом владетеля нашего стоите! Убейте их! Их всего двое!

Сатанисты, вынимая из карманов кастеты, цепи от бензопил, «телескопы», начали подтягиваться к гостям, выстраиваясь полукругом, однако нападать не решались.

— Сайхат, Герман! — зло приказал отец Сергий.

Двое самых крепких ребят — те, что приволокли к склепу жертву, — почти синхронными движениями вытащили из-за спин длинные железные пруты и, растолкав полукруг, шагнули к «дровосекам». Те тоже рванули из-за пояса топоры. «Боксер» принял прут на древко топора, толкнул обратно, нажал левой рукой чуть сильнее — холодный обух глухо ударил Германа в лоб. Сатанист начал падать, а топор уже метнулся дальше, снося свистящую цепь и вместе с ней врезаясь в прикрытую только кожаной курткой грудную клетку. Второй топорник от прута просто ускользнул, рубанул своим оружием Сайхата в висок, тут же с размаха огрел концом топорища другого поклонника дьявола между глаз. Рыцари церкви работали молча, споро и уверенно. Они били концами рукоятей в солнечные сплетения, рубили головы, охлаждали обухами черепа и проламывали ребра. Они не спрашивали паспортов, не выясняли возраста, трудностей детства, степени виновности, не рассуждали о гуманизме — они просто искореняли ересь, как это делали их деды, прадеды и прапрадеды и как это еще не один век будут делать их внуки.

Сатанисты вдруг поняли, что все происходит по-настоящему: настоящая кровь, смерть, боль, что сегодня будут убивать не какую-то жалкую беззащитную девчонку, а их самих — и все сразу кинулись врассыпную, прячась под алтарь, зажимаясь по углам, пытаясь вылезти в забранное решеткой и ржавым железным листом окно.

— Трусливые уроды! — взревел священник, сорвал со стены распятие, жахнул им об пол. Перекладины креста отлетели, центральная деревяшка треснула наискось, образовав на конце острие. Отец Сергий вскинул палку, направив на топорников: — Амамхет рангу антараго льюци!

С острия сорвалась молния, заметалась по склепу, спалив в легкий пепел нескольких сатанистов, но вокруг бородачей словно заиграла серебристая сфера, спасая их от магического пламени.

— С нами Бог, вера и слово Иисусово!

— А-а! — ринулся священник на «боксера», намереваясь проткнуть его острием получившейся огромной щепы.

Бородач отбил ее топорищем, крутанулся вокруг оси, выходя отступнику за спину и со всего замаха всадил освященный топор наискось меж лопаток. Послышалось шипение, в часовне запахло жженой резиной.

— Во славу Божию! — воскликнул топорник, перекрестился и выдернул свое оружие.

Священник упал на колени, покачался, словно в раздумье, а затем рухнул лицом в затоптанный цементный пол.

* * *

Санкт-Петербург, проспект Культуры,

23 сентября 1995 года. 01:35

Пустынник подъехал почти к самому подъезду, выключил габаритные огни и заглушил двигатель.

— Вот, — кивнул он, — кажется, я не заблудился.

— Да, — вздохнула Татьяна. — Спасибо тебе за этот вечер. Вот уж не думала, что так кончится сегодняшний день.

— Это тебе спасибо, — не согласился Пустынник. — Сегодня я был самым счастливым человеком.

— Уже половина второго ночи, — отметила женщина. — Ты на каком берегу?

— В каком смысле? — не понял колдун.

— Ох, москвичи, — рассмеялась она. — Мосты у нас в два часа разводят. Если ты на левом берегу живешь, то домой до утра не попадешь. Не проедешь.

— А я и не думал.

— Вот именно… — прикусила губу женщина. — Ты ведь сегодня, кстати, совсем не ел в ресторане, я заметила. Может, поднимешься, кофе выпьешь? Заодно и с адресом своим разберешься. Мне совсем не хочется, чтобы ты из-за меня в машине перед поднятыми пролетами рассвета дожидался.

Она все еще колебалась, все еще не верила. Но душа уже излучала куда больше тепла и силы, нежели у всех посетителей «Метрополя» вместе взятых.

— Да, — кивнул Пустынник. — Наверное, кофе бы сейчас не помешал.

Лифт поднял их наверх. Таня подошла к двери, оглянулась. Колдун, повинуясь безмолвному призыву, обхватил ее за плечи, привлек к себе, впился в губы долгим поцелуем. Женщина даже задрожала от вспыхнувшего желания, отстранила его от себя:

— Что ты делаешь? Люди кругом.

— Где?

— Ну, здесь, за стенами… — обвела она рукой лестничную площадку, после чего открыла дверь.

Они вошли в прихожую и, едва захлопнулась дверь, Пустынник снова привлек ее к себе. И опять, едва любовная страсть начала затмевать ее разум, Таня отстранилась.

— Не нужно. Я сейчас, поставлю чайник.

— Ты чего, Танечка? — непонимающе спросил маг.

— Не хочу. Это не мое, чужое. Ты ведь все время не обо мне, ты о ней думаешь. Я же чувствую.

С легким шипением вспыхнул под чайником газ. Таня открыла холодильник, выложила на стол хлеб и колбасу.

— Подожди, пожалуйста. Я сейчас, умоюсь.

Пустынник, пожав плечами, присел на подоконник.

Женщина ушла в ванную, там громко зашумела вода. А мгновением спустя колдун ощутил такую волну звериной тоски, страха одиночества, что сорвался с места, распахнул дверь и рванул Танечку к себе. Но на этот раз не стал ее обнимать и целовать, а подхватил на руки и понес в комнату, шепча в ухо прижавшейся к нему женщины:

— Милая моя, единственная моя, родная, желанная. Неповторимая моя. Единственная, единственная, единственная…

Покрывая лицо, шею, волосы женщины поцелуями, маг уложил ее на диван, сдвинул ворот платья, прикоснувшись губами к плечам, груди. Расстегнул пуговицы на спине. Татьяна выгнулась, закинула голову, закрыв глаза. Она еще собиралась как-то протестовать, отказываться, но вслух не сказала ничего. Ткань поползла ниже. Пустынник скинул лямку бюстгальтера, сдвинул чашечку, открывая розовый, на глазах заостряющийся сосок. Колдун тронул его языком — и женщина наконец-то сдалась, полностью отдаваясь ласкам. Колдун впился в ее губы своими, одновременно поднимая подол, скользнул пальцами по животу, опустил их чуть ниже, скользнул снова, но уже под резинкой.

— Толя… — Ее пальцы впились мужчине в волосы, тут же испуганно разжались. — Толенька…

Колдун приподнялся, снова опустился, прижимая ее руку телом, а сам проник наконец-то в ее горячую влажную пещерку и очень осторожно, стараясь не спугнуть, начал ее ласкать. Истосковавшееся по любви тело отреагировало незамедлительно, и хотя женщина еще пыталась проявить какую-то самостоятельность, очень скоро ураган страсти снес ее здравомыслие и волю.

Все, на что хватило Таню после первого оргазма — это предложить раскрыть диван и избавить ее от одежды. После второго она попыталась проявить ласку в отношении Пустынника — но он быстро пресек эту самостоятельность и заставил свою жертву забиться от страсти в третий раз, после чего Танечка провалилась в сон.

Упившийся энергией, как проглотивший мамонта удав, колдун поднялся, отошел к двери, любуясь распластанной обнаженной женщиной, ее рассыпавшимися волосами, чуть приоткрытым ртом, плавным изгибом бедер.

Удивительные все-таки существа — эти смертные. Их век недолог — но они умеют порождать новую жизнь. Они поглощают кучу всякой отравы — но умудряются превращать ее в чистейшую живительную энергию. Они могут умереть всего лишь из-за нескольких вовремя и правильно произнесенных слов — но они же способны переносить самые невероятные тяготы. Они могут сгинуть из-за нехватки воды или съестного на протяжении всего нескольких дней — но они же в минуты счастья буквально из ничего порой выделяют столько энергии, что ее хватило бы на всех магов планеты. Они могут быть нежными, отзывчивыми, радостными. А бывают затравленными и упертыми, как те же спириты…

Интересно, как они там?

Пустынник пошарил у хозяйки дома по карманам, нашел ключи от квартиры, спустился вниз, к машине, взял в бардачке пробку с хрустальным шариком, вернулся назад. Таня продолжала безмятежно отдыхать, приходя в себя после многочасовых ласк, но даже сейчас, в минуты полной опустошенности, с ее ауры стекали струйки чистейшей энергии радости и воистину божественной благодати.

— День первый, — негромко отметил Пустынник. — Интересно, насколько хватит этой смертной?

Он омыл хрусталь под струей воды, выключил давно выкипевший и начавший чернеть чайник, после чего сел к столу и наложил на шар руки, мысленно вызывая запах спиритов, ставших его покорными рабами:

— Ну, где же вы, что делаете сейчас? Догадались вернуться домой, убив неопытного колдуна, или так и стоите над его телом?

Спириты не откликались. Ни по одному, ни все вместе, ни здесь, ни в далеком сибирском городе, ни живые, ни мертные. Создавалось впечатление, что они просто исчезли — рассыпались на мелкие составляющие, растворились в окружающем мире, и колдовской призыв не способен найти адресата.

— Странно… — пожал плечами маг. — Хорошо, а где сам щенок?

На этот раз шар нашел жертву сразу: прихвостень местных полицейских преспокойно дрых на полутораспальной постели, головой к легкой тюлевой занавеске.

— Вот это да! — зачесал в затылке Пустынник. — А ты оказался не так прост, как прикидывался, шкет. Что же мне тогда с тобой делать?

Взгляд его упал на высокие алые розы, стоящие на столе в хрустальной вазе, и маг, кожа которого еще помнила страстные поцелуи Танечки, тихо захихикал:

— Я пошлю тебе любовное послание, мальчишка. Интересно, знаешь ли ты, кто такая Ночная Фея?

Пустынник быстро оборвал лепестки с розовых бутонов, пошарил по все еще неразобранным сумкам хозяйки и, естественно, нашел там пучок сельдерея — какой же приличный ужин без зелени? Лепестки роз и пахучие листочки сельдерея он мелко разорвал пальцами, старательно растер. Поставил на маленький огонь сковородку, кинул зелень на нее — сушиться. Теперь ему требовался любовный секрет. Колдун вернулся в комнату, несколькими поцелуями вернул Таню из далеких грез в реальный мир, осторожно коснулся пушка внизу ее живота.

— Толенька… — сонно пробормотала она. — Кажется, я больше не могу…

— Можешь, — тихо сообщил маг. — Но пока я хочу лишь постелить тебе постель.

Он перенес свою избранницу на кресло, поднял диван, вытряхнул принадлежности, застелил ложе, подхватил и переложил на него Таню. Укрыл одеялом, плотно подбив края, опять начал покрывать лицо поцелуями, скользнул рукой к ее сокровенной щелочке.

— Толя… — прошептала она.

— Я сейчас. — Он поцеловал женщину напоследок в лоб, быстро вышел на кухню, собрал в щепоть уже начавшую подсыхать травку, стер с пальцев влагу, кинул все обратно на сковороду, помешал пальцем. Металл должен был оставаться не раскаленным — чтобы не сжечь органические составляющие зелья, но и не холодным — не то до самого утра ничего не высохнет.

Пустынник еще немного уменьшил огонь, после чего отправился в ванную, хорошенько отмылся после долгого, долгого дня, а когда вернулся, сдобренная любовным секретом травка на сковороде уже высохла настолько, что без труда растерлась в легкий, невесомый порошок.

— Отлично, — собрал его на ладонь колдун, другую руку накладывая на шар и устанавливая контакт со спальней своего врага. — Посмотрим, сумел ли ты расставить вокруг своей обители надежную защиту. Приди, фея вечной любви, услышь мой зов, утоли мои печали, раздели мое ложе, мою страсть и мою судьбу…

Пустынник сдул с ладони порошок на шар, передавая туда, в неведомо где находящееся жилье, призывный аромат — после чего немедленно разорвал контакт и тут же тщательно вымыл руки.

— Приятной тебе ночи, мальчишка, и сладких любовных утех. А я пойду в постель. Меня тоже ждет нежная, горячая женщина.

* * *

Алексей проснулся от грубого тычка в плечо, недовольно поднял голову и увидел мелкий меховой комочек, мелькнувший через комнату к кухне.

— Домовой?

Дикулин, протерев глаза, опустил ноги на пол, прошлепал на кухню следом за своим тайным соседом и увидел, как тот, отогнув пластиковую решетку вентиляционной шахты, торопливо протискивается в образовавшуюся щель. Несколько раз мелькнули коричневые пятки, словно пытающиеся оттолкнуться от воздуха, и домовой исчез.

— Вот те раз, — зачесал Леша в затылке.

Домового он, можно сказать, завел сам. Положено каждому приличному хозяину иметь в жилище это существо — вот и завел. Вообще-то, в панельных домах они селиться не любят, и когда Дикулин, еще постигая азы знахарского и ведовского дела, начал ставить в уголок квартиры стакан молока и кусочек свежего хлеба, все это пропадало зря. Однако как-то летом он приманил в котомку «хозяина» одного заброшенного деревенского дома, посулив спокойную сытую жизнь, и с тех пор скрытный малыш время от времени шуршал по углам малогабаритной квартиры.

Особой пользы от домового Алексей не замечал: скотины у него, естественно, не имелось никакой, в бытовой техникой древние существа сами ничего не смыслят. Но все равно содержал — потому как положено.

И вот гляди ж ты — откликнулась его забота каким-то непонятным пока образом. Домовой из квартиры внезапно решил удрать, а перед уходом предупредил и его, спящего. Вот только что не понравилось мохнатому малышу? Каких-нибудь животных типа птиц, крыс или мышей домовые и сами откуда угодно выжить могут, от воров-разбойников спрячутся — ни в жизнь не заметишь. Разве только какая колдовская напасть намечается, от которой в щели за батареей не отсидишься?

Дикулин настороженно огляделся, и у него на душе немедленно появилось нехорошее предчувствие. Ему тоже захотелось побыстрее удрать из своего дома — вот только как? В вентиляцию он не пролезет, из окон выпрыгивать высоко, в дверь… Нет, если опасность откуда и подкрадется, то как раз из нее. Сам в лапы беде и влетит. Тогда что делать, куда прятаться?

В этот момент Алексею почудилось содрогание дома от чьих-то тяжелых шагов, и молодой человек метнулся к секретеру, схватил с него толстый красный маркер:

— Будем надеяться, это не ОМОН, — пробормотал он, рисуя круг и вписывая в него семисторонний многоугольник. — Иначе я навеки получу славу законченного идиота.

Над каждой из сторон он поставил по защитному знаку от всевозможных магических напастей: от дурного глаза, от дурного слова, от порчи, от чужой судьбы, от падучей, от оседлой, от бесов земных, после чего откинул маркер и встал в центр получившейся фигуры.

Почти сразу содрогнулась входная дверь, пропуская сквозь себя незваного гостя, и Леша увидел огромную голую бабу. Точнее, бабищу — она не помещалась под потолком, а потому была вынуждена сильно пригибаться; зеленые патлы волос болтались почти до колен, кожа по всему телу свисала крупными складками, пальцы на растопыренных руках размером превосходили дикулинские руки. Утробно рыча, гостья с размаху рухнула на постель и принялась нетерпеливо рыться в одеяле и подушке — по комнате полетели белоснежные куриные перья.

Алексей закрыл глаза, боясь себе представить, во что бы он сейчас превратился, не подними его домовой из теплого гнездышка. За одно это мохнотела уже можно поить молоком до конца жизни. Или даже водкой — если он, конечно, захочет.

Бабища, не найдя никого на расстеленном ложе, с недовольным рычанием пошла по квартире, хлопая дверцами шкафов, дверьми ванной и туалета, шаря в духовке плиты и под плитой, пытаясь просунуть жирные пальцы за батарею и холодильник. Пока тетка шумно ковырялась на кухне, Алексей осторожно перевел дух и сел на пол: если не заметила сразу, значит, и потом в защитной фигуре не найдет. Он подобрал ноги и с тоской посмотрел на часы: половина пятого. До рассвета эта тварь наверняка не уберется. Значит, придется коротать часы здесь. Главное — не заснуть и не вывалиться из знака. Иначе — точно хана.

* * *

Ночная фея ушла только в девять. В ту самую минуту, когда на другом конце города, на проспекте Культуры, на диване под толстым ватным одеялом заворочалась Татьяна. Она повернулась набок, ткнулась головой Пустыннику в плечо, удивленно приоткрыла глаза. Черты ее лица смягчились, она положила голову магу на грудь и тихо прошептала:

— А я думала, что все это сон. Что ты мне приснился… Как хорошо… Каждый бы день так просыпаться. Чтобы суббота, чтобы никуда спешить не нужно, чтобы ты рядом.

— Так и будет, — пообещал колдун, гладя ее волосы. — Я останусь рядом с тобой столько, сколько ты пожелаешь.

— А если я захочу забрать тебя навечно?

— Если ты останешься счастлива со мной вечность, — пожал плечами Пустынник, — я согласен.

— Как-то больно легко ты соглашаешься, — передвинулась Таня, навалившись на него грудью. — Дай честное слово!

— Клянусь вечностью, — поднял правую руку колдун. — Я буду рядом с тобой все время, я стану исполнять все твои желания и мелкие прихоти, я буду любить тебя, ласкать, носить на руках и не покину тебя, прекраснейшая из женщин, пока ты будешь счастлива рядом со мной.

— Откуда же ты взялся, Толенька? — прижалась к нему Татьяна. — Где же ты был раньше? Господи, какая я счастливая…

Это было правдой. Это было истинной правдой. Хозяйка крохотной питерской квартирки лучилась от счастья. Она истекала потоками радости и удовольствия, она могла заменить собою угольную ТЭЦ или маленький атомный реактор, она могла летать, как птица, и пробивать тоннели в прошлое и будущее. Она была счастлива. Но пока еще шел только второй день…

— Так бы лежала и лежала, — прижалась ухом к его груди женщина. — Жаль, что это невозможно. Сейчас кофе сделаю. И на завтрак что-нибудь придумаю. Что-то я ведь вчера покупала. Забыла уже все…

— Не нужно, — обнял ее Пустынник. — Сейчас поднимемся, съездим в какое-нибудь кафе, потом заедем в магазин, купим стиральную машину, телевизор и билеты в театр. Ты не откажешься, если я приглашу тебя вечером в театр? Только боюсь, для такого случая мне тоже придется что-нибудь купить. Я не брал с собой вещей. Как-то не планировал ничего на счет вечности.

— Подожди, — посерьезнела Таня. — Ты чего, решил купить стиральную машину? Сюда? Почему?

— Странный вопрос. — Пустынник взял ее руки в свои и по очереди поцеловал каждую ладошку. — Я не хочу чтобы эти руки сушились стиральным порошком, чтобы истирались о всякие тряпки. Пусть бельем занимается железяка. Будет куда лучше, если это время ты проведешь рядом со мной.

— Я не могу принять такой дорогой подарок, — решительно покачала головой Татьяна, усаживаясь в постели и прикрывая грудь краем одеяла.

— Какой подарок? — сделал удивленное лицо Пустынник. — Всего минуту назад ты сказала, что оставляешь меня себе на целую вечность. Я не согласен прожить целую вечность без телевизора. Мне, знаешь ли, нравится эта новомодная штучка. И я не согласен, чтобы моя любимая целую вечность занималась стиркой вместо того, чтобы сидеть рядом со мной, положив голову мне на плечо. Или твое предложение было шуткой?

— Значит… Подожди, — замотала она головой. — Ты… Ты серьезно? Нет, так не бывает.

— Я дал клятву, — мягко напомнил колдун. — В нашей среде не принято нарушать своих обещаний. Хотя, конечно, ты имеешь полное право меня изгнать.

— Нет-нет, прости, пожалуйста… — Женщина положила ладонь ему на грудь. — Нет, я говорила правду. Не уходи. Наверное, я совершаю глупость, но ты не уходи. Оставайся. Да, — выдохнула она, — оставайся. Просто… Как-то неожиданно все случилось. Быстро. Да, я совсем как парень из анекдота. Побыстрей закончить и выпить пива.

— Какого анекдота? — заинтересованно приподнял брови Пустынник.

— Неужели не слышал? Парень просыпается утром с девушкой в постели. Девушка думает: «Вот и утро. Наш шкаф мы поставим здесь, в углу». А парень: «Вот и утро. Нужно спроваживать ее поскорее и пива выпить».

— Отличный анекдот, — согласился колдун. — Шкаф тоже нужно купить.

Женщина звонко рассмеялась, потрепала его волосы:

— Да, у тебя есть ответ на все. Но только… — Она вновь посерьезнела. — Скажи мне, Толя. За всю ночь ласк ты так ни разу и не проник в меня… Сам. Это…

— Это тоже относится к области анекдотов, Танечка, — откинулся на подушку Пустынник. — Приходит женщина к врачу и говорит: «Доктор, что мне делать? У меня муж стал импотентом на двести процентов». Доктор отвечает: «Вы, наверное, ошиблись. Вы хотели сказать — на сто процентов». — «Да нет, доктор. Импотентом на сто процентов он был раньше. А вчера зацепился за дверной косяк и прикусил себе язык…»

— Вот, значит, что, — погрустнела Таня.

— Да, — вздохнул маг. — Я приехал сюда именно для того, чтобы лечиться. Вообще-то, раньше меня это мало беспокоило. Пока я не встретил тебя, женщины меня особо не интересовали. Но ты знаешь, Танечка, я почти рад своему состоянию. Если бы не оно, я бы больше думал о себе, а не о тебе. А сейчас, видя твои эмоции, сопереживая твоей страсти, я испытываю, наверное, даже больше наслаждения, чем если бы делал это сам. Неужели тебе было со мной плохо?

— Мне было очень хорошо, Толенька, — покачала головой она. — Но я хотела бы сделать то же самое для тебя.

— Значит, ты меня понимаешь… — Пустынник взял ее за руку, потянул к себе.

— Нет, подожди… — отстранилась женщина. — Я сейчас не могу. Столько всего сразу — голова кругом. Подожди немного. Мне нужно немного освежиться. Сейчас, схожу в душ и вернусь.

Пока Таня шелестела струями воды, колдун включил телевизор. Неумело тыкая пальцами в кнопки на лицевой панели, нашел по очереди все три канала, удивленно хмыкнул: мало того, что кнопок всего двенадцать, так ведь еще и заняты не все. Остановился на самом верхнем, начал одеваться, краем глаза глядя на экран. Когда часы пропикали десять, опять пощелкал кнопками и, наткнувшись наконец на выпуск новостей, замер, с интересом глядя на экран.

— Сразу несколькими страшными трагедиями отметился минувшим днем в ленте новостей город на Неве. Так, вчера прямо на рабочем месте скончался начальник строительного отдела при администрации города Аркадий Давыдович Рюмин… — На экране промелькнули укрытые белой простыней носилки. — По мнению врачей, причиной его смерти мог стать скоротекущий перитонит. Не успел наступить вечер, как на диспетчерский пункт пришел сигнал от жителей улицы Гашека о прорыве магистрали с горячей водой. К тому моменту, как водоснабжение района было прекращено, в размыве обнаружили тела трех человек, скончавшихся от многочисленных ожогов. Среди них — выдающийся ученый, востоковед, ведущий специалист Института иностранных языков профессор Евгений Павлович Кедров.

Пустынник вскинул руку и согнул на ней два пальца.

— Но и на этом не закончился для питерцев страшный день двадцать второго сентября, — продолжала дикторша. — Патрульный наряд милиции в поселке Тимачево Ленинградской области обратил внимание на нескольких подростков, убегающих с городского кладбища. Некоторые из задержанных имели ножевые ранения. Они и сообщили о проводившейся в одном из склепов черной мессе. По предположению работников правопорядка, сатанисты были застигнуты священником местной церкви, отцом Сергием. Сатанисты убили настоятеля, после чего в их среде возникла драка. Жертвами поножовщины стали восемь человек, пятеро ранены. Остальные участники преступления разыскиваются.

Колдун довольно расхохотался и загнул третий палец.

— Что случилось? — на ходу заворачиваясь в широкое полотенце, заглянула в комнату Таня.

— Интересная передача, — сладко потянулся Пустынник. — Так мы едем?

— Я не знаю, — опять смутилась Таня. — Начинать знакомство с таких расходов…

— Прочь сомнения, единственная моя, — привлек ее к себе колдун и крепко поцеловал. — Вечность — значит вечность, вместе — значит вместе. Все или ничего! Мне не нужен никто, кроме тебя, Танечка. Я принесу тебе счастье, богатство, любовь. Скажи мне только одно слово, Танечка. Скажи мне: «да».

— Боже, что со мной происходит…

— Неправильно, — хитро улыбнулся Пустынник. — Одно слово.

Таня покачала головой, облизнула пересохшие губы, тихо сказала:

— Да…

И колдун скрепил обет долгим крепким поцелуем.

* * *

Санкт-Петербург, Смольный, банкетный зал,

23 сентября 1995 года. 11:40

— Что происходит?! — В этот раз глава Северного Круга начал говорить, даже не дойдя до своего места. Мантия его была небрежно накинута на плечи, из-под нее проглядывал серый однобортный костюм, ворот светло-серой рубашки стягивал узкий узел темно-синего однотонного шелкового галстука. — Черемуха, это, кажется, по твоей части?

— Хозяин на банкете со шведами, — поднялся со своего места толстяк, — беспокойства не выказывает. Либо не знает, либо значения не придал. Подопечный пошел на контакт. Я предложил ему работу в Смольном, чтобы он находился на глазах. Должен согласиться. Хотя пришлось предложить повышенный оклад…

— Я не о том! — Банкетный зал к незапланированной встрече никто не готовил: часть штор была снята, стулья лежали на столах, целясь в потолок лакированными деревянными ножками. Великий сдернул один из стульев, грохнул об пол и опустился сверху. — У нас за один день три черных колдуна к праотцам отправились! Все как один — мертвечинники, все стукачи московские. И это не считая Испанца и Пустынника, что еще раньше по голове получили. Ладно Лука, туда ему и дорога, Кипара и Испанец тихими были — но Готик, Готик! Тридцать лет пасли, туфту подкидывали, доказательства, что нет никого из нас в помине. И тут нате вам: три тушки за день! Что решит Московский Круг? Что мы объявили ему войну? Что на север нужно отправлять карательные отряды?

— Я прошу вас надеть капюшон, Великий, — спокойно возразил Черемуха. — Окна открыты. Вас могут опознать.

— Опознать? — фыркнул глава Круга. — Посмотри по сторонам! Половина магов уже сбежала! Через день они будут целовать пятки Славутичу и Изекилю, молить о пощаде, клясться в преданности и выдавать все наши секреты!

— Я прошу вас надеть капюшон, Великий, — упрямо потребовал толстяк. — Я отвечаю за безопасность Круга и не хочу, чтобы хоть кто-то знал вас в лицо.

— Не считая предателей?

— Предателей в наших рядах пока нет, — покачал головой Черемуха. — И каждый из нас знает: измена — самый ненадежный способ спасения жизни.

— Уважаемый маг знает еще какие-либо способы обеспечения безопасности Круга, кроме моего капюшона? — насмешливо поинтересовался Великий, однако голову все-таки укрыл.

— Знаю, — кивнул лысый толстяк. — Я проверил все убийства и заметил, что концы спрятаны очень хорошо. Нет ни единого указания на то, кто приложил к ним руку. Зато у нас есть молодой и способный мальчик, который уже засветился на взятии Пустынника. Теперь мы засветим его телохранителем кого-нибудь из руководства города и подкинем Москве мелкое указание его причастности к зачистке черных колдунов. Изекиль не может не знать о пророчестве святого Ипатия. Он не может не бояться, что в две тысячи четвертом году с севера явится белый витязь, который не даст возвести на трон дочь восходящего солнца и разрушить Россию. Пусть он считает, что за всеми зачистками этих любителей мертвечины стоит наш юный друг и что мой подопечный и есть тот самый белый витязь. Такая сила для белого витязя вполне оправдана. Пусть боится. Мы подставим мальчишку, по мере сил прикроем его от атак, когда это получится сделать незаметно. Пусть Московский Круг травит его, а мы останемся в стороне. Нас как бы не существует. Пусть Изекиль сперва помучается, пытаясь управиться с мальчишкой. Когда москвичи наконец смогут его убить — то обрадуются, расслабятся и оставят нас в покое. С другой стороны, они же прекрасно знают, что нашей основной задачей был перенос столицы из Москвы сюда и перераспределение сюда же энергетических потоков. Парнишку можно заморочить, заставить предпринять некие шаги с этой целью. Пусть при случае он попытается поговорить на эту тему с кем-нибудь из правительства или засветится иным каким-то образом. Тогда москвичи примут его за главу Северного Круга, опять же уничтожат и успокоятся.

— Да, Черемуха, ты знаешь толк в своем деле, — признал Великий, потирая виски. — У тебя всегда находится выход из самых рискованных ситуаций. Пожалуй, эта комбинация может получиться. Первый вариант использования чужака кажется мне более интересным. Изображать из него главу Круга получается слишком топорно. Лучше сделаем вид, что нас не существует. Вообще.

— Тогда послезавтра я выйду на своего подопечного и повторю свое предложение. Если будет колебаться — увеличу оплату или предложу иные варианты вознаграждения.

— Да, — кивнул Великий, — экономить в этом случае выйдет себе дороже. Только почему не завтра?

— Завтра воскресенье, — пожал плечами лысый толстяк. — Работа представителя администрации в выходной день может показаться подопечному подозрительной. Пусть для мальчика все выглядит естественно и спокойно. Московский Круг все равно не успеет быстро разобраться в ситуации и подготовить ответные меры. Несколько дней в запасе у нас есть.

— Да будет так! — хлопнул ладонями по столу Великий. — Раз Черемуха успел так хорошо продумать каждую мелочь, разрешаю ему на свое усмотрение принимать все решения по этому делу и при необходимости выбирать для себя помощников. Остальных же прошу проявить осторожность. Жестокость Изекиля известна, и действия его могут оказаться самыми неожиданными и опасными. Уходите в глубочайшую защиту и не откликайтесь ни на чьи призывы, кроме моего или Черемухи. Все остальные дела и планы объявляю несущественными. Нужно спасать Круг.

* * *

Москва, Кремль, Наркомат тяжелой промышленности при правительстве СССР,

15 ноября 1941 года. 20:45

Третий секретарь наркомтяжпрома Вячеслав Михайлович Скрябин был мало известен среди политиков и руководителей страны. Он никак не отметился ни во время гражданской войны, ни в кровавых внутрипартийных сварах коммунистической партии; у него не имелось друзей или знаменитых родственников, не было ничьей поддержки — ни политической, ни товарищеской. Он обладал всего лишь одним качеством: высокой работоспособностью. Он не выступал на митингах, не ходил на собрания, никак не распространялся о своем дореволюционном прошлом. Он ни разу не был замечен в употреблении спиртного и совершенно не интересовался женщинами. Он просто сидел на работе, ковыряясь во множестве бумаг, приходящих в наркомат — планы производства, потребности в сырье, в новых станках и квалифицированных специалистах, организация рабкринов, специализированных училищ, строительство подъездных путей, тара, склады обычные, транспортные и промежуточные…

Руководители молодой Советской республики умели говорить красивые слова, многие из них могли ходить в лихие кавалерийские атаки или драться за каждый клочок земли, буквально зубами вцепившись в окопный бруствер — но вот заниматься организацией производства, долго и нудно корпеть над документами, скрупулезно высчитывая приходы и расходы, — этого бывшие комбриги и политруки делать не умели, да и не хотели, испытывая животный ужас перед судьбой канцелярской крысы. Поэтому, когда в только начавшем формироваться наркомате появился человек, который кратко пояснял, что происходит, что и зачем нужно делать и какие распоряжения издавать — за него ухватились двумя руками. Вячеслав Михайлович не делал карьеры — он мгновенно стал правой рукой наркома, каковой и оставался все время. Сперва у Кагановича, потом у Баранова и наконец — у Межлаука. Места для карьерного роста у него не имелось: для фигуры выше третьего секретаря требовалась воля на политические решения, он переставал быть просто исполнителем, превращаясь в политического деятеля. А товарищ Скрябин к этому отнюдь не стремился. Он хотел быть всего лишь исполнителем: он приводил в жизнь указания политбюро, превращая в пачки распоряжений и инструкций то, что отмечалось в протоколах заседаний одной строкой, либо не отмечалось там вовсе никак. А нередко и «забывал» делать что-то, что партия и правительство считали первостепенным, но… Но не могли довести до директоров, райкомов и рабочих училищ, не проведя решения мимо кабинета товарища Скрябина, не получив его подписи и печати и не разослав соответствующих распоряжений по местным отделениям его наркомата. А проследить за истинным смыслом сотен исходящих циркуляров не мог никто, кроме самого Вячеслава Михайловича.

Третий секретарь наркома не принимал политических решений, не участвовал в заседаниях политбюро или в совещаниях у товарища Сталина, но докладывать о состоянии промышленности ходил к генеральному секретарю именно он.

Славутич решился проявиться среди смертных, когда понял, что включение Изекиля в Круг не сделало страну прежней, Святой Русью, а наоборот — погрузило ее в кровавый хаос. Казалось, еще немного — и из передовой державы мира она превратится в пустыню, по которой носятся друг за другом племена плохо вооруженных дикарей. И когда завладевшие Петроградом, а вместе с ним — и священной усыпальницей большевики одержали победу над своими врагами, он рискнул взять документы смертного и прийти в наркомат промышленности. В конце концов, он был единственным человеком в стране, который пережил промышленный бум в России при Иване Грозном, при Екатерине Великой, при Александре Втором и единственный понимал, что необходимо для нового возрождения.

У него все получалось отлично — вначале. Пока внезапный, буквально убийственный удар не пришел извне.

Стране было больно и страшно — эти боль и страх стекались к алтарю в подземелье Кремля, обжигали Великих, а потому в последние недели Круг почти не собирался. Тоже очень тревожный признак: гибель Круга будет означать гибель всей Руси. Славутич понимал это — но сделать ничего не мог.

Чувствовал он и то, что над Русью повисло зловещее проклятье, выпивающее все ее соки, иссушающее, сводящее в судорогах, причиняющее страшные муки, не оставляющее сил на борьбу с врагом, — но никак не мог определить, откуда это проклятие исходит. Попытки провести обряд прорицания неизменно срывались, в шаре гуляла белесая пелена, жертвенные животные разлагались еще до того, как он успевал вскрыть их утробу.

Это не удивляло: какой-то опытный колдун успешно заметал следы своего вмешательства, опасаясь ответного удара. Удивляло другое: как ему удалось пробить выставленную Кругом магическую защиту и преодолеть благословение невской земли, делающее русское воинство непобедимым? Как? И кто обладает такой огромной силой, оставаясь в то же время неведомым для остальных магов планеты?

Вячеслав Михайлович Скрябин вернулся к документам, просматривая сводки с заводов, ничем не отличающиеся от фронтовых: потеряны минские и харьковские, таллинские и юрьевские предприятия, при эвакуации немецкая авиация уничтожила станки фрезерного парка Пижского авторемонтного завода, разрушен железнодорожный мост на нижегородском направлении, составы скапливаются на вокзалах Калуги и Твери и периодически бомбятся, гибнут вагоны, гибнут паровозы — а их требуется все больше и больше. Строительство Транссиба остановлено, на фабрики Дальнего Востока рассчитывать бесполезно. И опять — сожженные, пущенные под откос, вставшие без паровозов составы с углем, со станками, с рабочими и их семьями.

Чем мог помочь им Славутич? Натянуть облачные поля, повесить непроницаемую для авиации завесу дождя. Но и это невозможно делать непрерывно — те же самые пути размокнут и поползут, как по киселю, вздувшиеся реки начнут сносить мосты. Да и не получается прикрыть облаками сразу всю Россию, слишком уж она для этого велика.

Скрябин раздраженно отпихнул отпечатанные через копирку листки, сжал виски пальцами:

— Кто же это может так действовать, где он прячется? Неужели предусмотрел все ходы, не оставил никаких зацепок?

Славутич снова опустил взгляд на бумаги. Сводки, отчеты, сообщения, телеграммы, телефонограммы… Он сосредоточился, пытаясь поймать за хвост ускользающую мысль: телеграммы, телефонограммы… Да, колдун заблокировал все пути сбора знаний с помощью магии — но смог ли он управиться с новыми изобретениями смертных?

— Ольга Михайловна, — снял третий секретарь трубку телефона. — Сходите, пожалуйста, в библиотеку и принесите мне подшивку центральных газет за начало лета. Скажем, за май — июнь включительно.

Если влияние неведомого колдуна так велико, как это кажется, то его действия не могут не отразиться на происходящих в мире событиях. Возможно, пресса смертных заметила отзвуки каких-то из его деяний. Это даст ниточку, а уж за нее удастся вытащить и все остальное…

Скрябин опять вернулся к документам, пытаясь сформировать из двух-трех разоренных заводов, уезжающих к Уралу, один, но полноценный, собрать для него рабочую силу, поставить выполнимые задачи, чтобы, закрыв папку, открыть другую и опять увидеть разгром, мертвые цеха, прорванные плотины, обугленные остовы агрегатов.

Стук в дверь послышался, когда стрелки часов показали десять. Вячеслав Михайлович, потянувшись, громко разрешил:

— Войдите!

Тяжелая, звуконепроницаемая дубовая створка поползла в сторону, и третий секретарь увидел охранника с петлицами лейтенанта НКВД, несущего следом за опрятной секретаршей толстенные пачки газетных подшивок.

— Здесь «Известия», «Правда» и «Советский рабочий», — сообщила девушка.

— Да, спасибо, — поднялся Скрябин. — Оленька, напои товарища чаем и, пожалуй, можешь идти отдыхать, время уже позднее. Ты доберешься?

— Не беспокойтесь, товарищ третий секретарь, я ее провожу, — многозначительно улыбнулся совсем еще юный лейтенант. Славутич махнул рукой, отпуская обоих, и склонился над подшивкой.

Откуда начинать? С мая, с самого начала года, с июня?

— Пожалуй, начнем со дня начала войны, — решил он. — А там стану листать назад, пока не найду что-нибудь интересное. Значит, двадцать второе июня…

Он быстро просмотрел «шапки», раскрыл подшивку на нужном номере — и в то же мгновение газета полыхнула огненным прямоугольником внизу страницы. Маг моментально схватил графин с водой, неизменно выливаемый им в горшок с фикусом в углу кабинета и так же неизменно наполняемый секретаршей свежей водой, плеснул на подшивку. Оставшееся черное пятно сохранило правильную форму, лишь немного затронув соседние заметки. Сообщений про начало войны здесь пока не было — подготовленный ночью набор был пущен в печать еще до того, как разразилась главная трагедия двадцатого века. Славутич, прихватив графин, передвинулся к подшивке «Известий», раскрыл на нужной дате и тут же залил полыхнувшую вверху страницы заметку.

— Ну, вот ты и показал свой хвост, колдун, — удовлетворенно кивнул маг, возвращаясь на свое рабочее место. Он опять взялся за телефон: — Ольга Михайловна, вы еще здесь? Зайдите пожалуйста.

И когда раскрасневшаяся то ли от чая, то ли от общения с лейтенантом девушка зашла в кабинет, притворив за собой дверь, он указал на подшивки:

— Видите выжженные места?

— Это не я, Вячеслав Михайлович, — моментально побледнела девушка, — я их даже не открывала.

— Верю, — кивнул Скрябин. — Однако попрошу вас немедленно взять машину и проехать в ближайшую библиотеку. Скажете, что выполняете мое распоряжение. Можете взять охранника, если не чувствуете себя в безопасности. Найдите целую подшивку, прочитайте эти заметки, а затем по телефону перескажите мне их содержание. После этого можете быть свободны до завтрашнего утра.

— Хорошо, Вячеслав Михайлович, — кивнула девушка. — До завтра, Вячеслав Михайлович.

— До свидания, Оленька. Поторопитесь, пожалуйста, это очень важно.

— Да, я сделаю. До свидания, Вячеслав Михайлович.

Секретарша позвонила меньше чем через час.

— Я нашла заметки, которые выгорели в тех подшивках, Вячеслав Михайлович, — сконфуженно сообщила девушка. — Но там говорится только о том, что в Самарканде вскры…

Послышался хрип, стук, чьи-то испуганные выкрики. Славутич, прислушиваясь, ждал.

— Товарищ третий секретарь, — наконец послышался в трубке мужской голос. — Оля, наверное, не сможет вам ничего передать. У нее не прощупывается пульс, и она не дышит. Наверное… Наверное…

— Отвезите ее в ближайший госпиталь, — распорядился Скрябин. — Возможно, еще не поздно что-то сделать…

Сам Славутич в это не верил. Было ясно, что враждебный колдун наложил заклятие на любые сообщения о каком-то случившемся в Самарканде событии. Случившемся как раз накануне войны. Что это может быть?

Самарканд. Земли древних цивилизаций с относительно слабой колдовской школой. Если не считать Такгута, что несколько веков назад, перед сном, устроил там довольно кровавое прощание. Причем он наложил на свою усыпальницу не просто защитное проклятие, а проклятие…

— Изекиль… — с ненавистью пробормотал Великий. — Только он мог вскрыть могилу, накликая проклятие на Русь, только он, отвечая за безопасность Круга, мог заблокировать любые сообщения об этом событии, которые направлялись внутрь Круга, — точно так же, как уничтожает проклятия, наветы, заговоры и заклинания, направленные против его членов. Поэтому ни я, ни Ахтар ничего не узнали о проделанной подлости!

Скрябин придвинул к себе стеклянный бюст Ленина — чуть не единственное украшение его кабинета, если не считать портрета вождя, развернул, плеснул на прозрачную лысину водой из графина, растер быстрым движением:

— Ну, ну, где ты, порождение морока…

Наконец в голубом кварцевом стекле появился тонкий профиль мага, одетого в серо-зеленый френч и спрятавшего голову под огромную матерчатую фуражку с непропорционально длинным козырьком. Изекиль приподнял голову и застрелял черными зрачками по сторонам, чувствуя к себе чье-то внимание.

— Где ты, сторож врат смерти? — со злостью спросил его Великий, — куда сбежал?

— Я готовлю мощную контратаку против наступающего противника, — расплылся в довольной улыбке недавний посланник папского престола. — Ты узнаешь о ней из своих сводок.

— Хочешь уничтожить еще тысячи людей без всякой пользы?

— Какая разница, с пользой или без? Ведь они умирают за Родину!

— Ты испоганил это слово, черный колдун. Это ты вскрыл могилу Такгута?

— Это сделано во славу науки, Славутич, — закаркал Изекиль, изображая смех. — Ведь люди должны знать историю своих предков, правда? Им же нужно выяснить, как на самом деле выглядел Железный Хромец?

— Негодяй! Ты едва не погубил нашу Русь!

— Твою, Славутич, твою, — покачал головой Изекиль. — И потом не «почти», а уже погубил. Ей больше не подняться. Ни! За! Что!

— Как ты мог?! Ты же Великий! Ты же член Круга!

— А что, разве я обещал тебе заботиться о Руси, вступая в Круг? — Улыбка сбежала с губ черного мага, и лицо его мгновенно стало хищным и злым. — У тебя стало плохо с памятью, Славутич. Вступая в Московский Круг, я поклялся вам уничтожить Круг Северный. И я это сделал. Я обещал обеспечивать защиту Великих, и я это делаю. Я обещал подбирать новых членов только из преданных Родине уроженцев земли русской — я исполню и эту клятву. Но вот беречь Русь… Нет, Славутич, я этого не обещал. А теперь извини. Мне нужно послать десять тысяч безоружных смертных на немецкие пулеметы. Это будет великий акт самопожертвования с их стороны…

Изекиль злорадно расхохотался — и исчез.

— Будь ты проклят во веки веков!!! — отшвырнул от себя бюст Ленина Славутич.

Огромная стеклянная глыба опрокинулась, проползла немного по зеленому сукну стола, ненадолго замерла, а затем ухнулась вниз, разлетевшись на тысячи осколков. Хотя, может, сперва разлетелась, а уж затем стеклянным дождем просыпалась вниз: в этот миг Великий совершенно не контролировал свои силы и желания.

— Прости, прости меня, Святогор, — зашептал он, закрыв глаза. — Прости, не исполнил твоей воли. Не удержал, не уберег. Потерял Русь Великую. Нет больше Правды на земле грешной, нет больше Совести человечества. Потерял. По гордыне своей погубил…

Последний раз он видел учителя немногим больше сорока лет назад. Старик вызвал Славутича в сосновый лес возле Сергиевской обители и долго, долго сидел в молчании на высоком замшелом пне, опираясь на посох, что вырезали сотни лет назад из узловатого соснового корня. Длинная, седая борода свешивалась на грудь и сминалась на коленях, рубище из выцветшей мешковины было перехвачено обычной пеньковой веревкой.

— Устал я, Славутич, — наконец заговорил он. — Устал безмерно. Почитай, семь веков волоку на себе ношу сию. Ты, Славутич, одесную от меня в Круге сидел, сам все лицезрел. Случались века, мыслилось — не удержали, рухнуло все, сгинула Русь Святая, настало на Земле безвременье черное: вороны, на мертвечине вскормленные, к власти приходят, и нет более на них ни укорота, ни слова праведного… Однако же миновало. Выстояла Русь перед наветами колдовскими, перед набегами варваров и со стороны восхода, и со стороны запада; пред охотниками за сребром выстояла, и пред охотниками за душами людскими. Устояла. Но уходят годы, и перестал я понимать ведунов новых и смертных, ныне народившихся. В мои времена не о корысти мыслили, не о благах мирских. В скитах да пещерах века коротали, дерюгой одевались, кострами грелись. Не о своем благе кручинились, а о крепости земли родной, предками нам завещанной. Ее слава была нам высшей радостью, ее покой — теплом и сытостью. Не те ныне годы пришли. О своей, личной славе колдуны мыслят и негой своей заняты, о высших целях не радея. Смертные лишь мошну набивают, да не совестью и честью, а златом, мехами, женами друг пред другом хвалятся. Чужд мне сей мир, задержался я в нем. И посему желаю слова тебе сказать, семь веков тому назад от славного и благородного Муромца услышанные. Стар, молвил мне Муромец, стал Круг Киевский, и сам Киев стар. Нет в нем былой удали, а со столицей своей и держава хиреет. Однако же народилася на земле отчей новая столица, молодая да славная. Посему благословляю: забирайте алтарь родовой, десятками ведунов, несчетными родами смертных намоленный, переносите в столицу новую, в Москву златоглавую. Пусть Московский Круг ныне за Русь отвечает. А мне на покой пора. Настала, Славутич, и моя пора изречь слова эти вещие. Стар стал ныне, Славутич, Круг Московский, и сама Москва постарела. Нет в ней былой удали, молодой хватки да отчаянной. А со столицей своей и держава хиреет. Однако же народилася на земле отчей новая столица, молодая, да славная. Оделись камнем берега невские, вскинулись к небесам шпили золоченые, закачались на волнах корабли воинские. И круг в городе сем зародился новый, молодой и горячий, хотя и речем мы о нем — Круг Северный. Посему благословляю тебя, Славутич: забери алтарь родовой, десятками ведунов, несчетными родами смертных намоленный, перенеси его в столицу новую, над водами морскими выросшую. Пусть Северный Круг ныне за Русь отвечает. А мне пора на покой. Один раз я алтарь переносил. Для ведуньего века и этого много. Исполни сие для меня, ученик любимый. А я уже устал. Ухожу.

Так Славутич стал главой Московского Круга. Главой потому, что Великий Ахтар, за свой век привыкший повиноваться Святогору, так же послушно принимал и решения его ученика. А третьего мага в Круге не оказалось: не искал Святогор себе преемника. Думал — с его уходом уйдет из Москвы алтарь, а затем и сам Круг рассыплется. Но Славутич никак не решался исполнить волю учителя. Он уже давно с ревностью следил за ростом и силой Северного Круга, за его нахрапистостью и бесшабашностью. За тем, как, признавая новую столицу, постепенно переключаются на нее энергетические потоки со всей Руси, лишая подпитки древний алтарь и Московский Круг. У Славутича рука не поднималась самому, по собственной воле передать питерцам алтарь и древние тайны, тем самым подводя приговор минувшим эпохам, своему прошлому и себе самому.

А потом появился Изекиль. И предложил вернуть Москве былую власть и силу простым, но безотказным способом: уничтожить Северный Круг и перенести столицу России назад, в Москву. За это древний колдун просил право войти в Круг, обещая взамен блюсти его интересы: отвечать за защиту Великих, не спорить с решениями прежних магов, вводить в Круг только тех посвященных, что уродились на земле русской и которых признает алтарь. И Славутич, памятуя прежнее величие, согласился.

Адепт смерти выполнил обещание. Он наслал на Санкт-Петербург орды демонов, которые свалили еще неопытный молодой Круг — а Славутич не вмешался. Правда, при этом потекли реки крови — но Славутич понадеялся, что все это ненадолго. Изекиль сдержал слово: столица была возвращена в Москву. Но это не уняло бесовскую вакханалию, захлестнувшую Русь. Брат шел на брата, сын — на отца, кровь текла потоками, и энергетические реки, вытолкнутые с привычного русла, хлестали во все стороны, почти не доходя до алтаря. Великим пришлось приложить немало сил, чтобы снова доказать право Москвы на любовь и уважение. Они вылавливали учеников Изекиля одного за другим, сжигая в пламени заклятий или отправляя в жернова машины смерти, демонами же и созданной. Они выпалывали слуг колдуна, как терпеливый огородник вычищает свои грядки — Изекиль ничуть не протестовал. Славутич думал, что старый колдун выполняет свое обещание не спорить с решениями Великих. Оказывается, он просто пожертвовал своими сторонниками, чтобы подготовить новую западню за то время, пока Русь выбирается из старой…

Зазвенел телефон, выдергивая Вячеслава Михайловича из глубокой задумчивости. С минуту третий секретарь тупо смотрел на вертушку с пентаграммой на диске, потом снял трубку:

— Скрябин слушает.

— Секретариат ставки, — кратко представились в трубке. — Иосиф Виссарионович хотел бы сегодня, в двадцать три пятьдесят, заслушать сводку о состоянии тяжелой промышленности и уровне производства. Вы успеете?

— Если Первый в Кремле — то да, если нет — попрошу прислать за мной машину.

— Машину подадут в двадцать три тридцать.

Славутич повесил трубку, продолжая вглядываться в пентаграмму.

Демоны, придя к власти, избрали своим символом символ мрака и холода. Вот уже два десятилетия он пропитывает землю. И если его влияние усилить с помощью обряда посвящения крови, то через пару недель птицы станут мерзнуть на лету, а резина — трескаться от каждого прикосновения. Красная Армия выдержит, для нее ватников, валенок и тулупов на складах сохранилось в достатке, на всю семимиллионную армию, ныне сократившуюся почти вдвое. А вот спасет ли проклятие немцев, одетых в жалкие тряпочки?

Немного повеселев, Вячеслав Михайлович набрал номер администрации:

— Добрый вечер, Скрябин говорит. У меня умерла секретарша, поэтому прошу предоставить мне другую. Кроме того, попрошу немедленно составить для мне справку о том, какие работы по вскрытию могил проводила Академия наук, кто в них участвовал, где находятся останки покойников… Что? Вы знаете, мне глубоко наплевать, где сейчас находится ваш директор, сколько сейчас времени и какие специалисты должны этим заниматься. Через полтора часа я должен быть с докладом у Сталина, и если через час я не получу все, что запросил, то попрошу его назначить на работу в администрацию наркомата менее ленивых специалистов. Передайте своему директору пожелание спокойной ночи.

Славутич повесил трубку и сладко потянулся. Разумеется, защита Круга не даст ему возможности получить на свои вопросы прямого ответа. Но он не дурак и сможет разгадать их по намекам: по сгоревшим страницам, спискам повышений, мертвым секретарям. Месяц, два, полгода — но он узнает все. И тогда нанесет ответный удар.

* * *

Москва, Кремль,

23 сентября 1995 года. 11:40

— Ну что, Славутич, ты и теперь будешь утверждать, что Северный Круг уничтожен? — Еще никогда Изекиль не выглядел таким встревоженным. Он низко сгорбился, засунул руки в рукава, плотно прижав их к животу, и бродил, бродил возле своего кресла, никак не решаясь в него сесть. — Всего несколько дней — а я лишился почти всего, чего добился на Севере! Сперва Пустынник, потом Испанец. А теперь все остальные: Лука, Готик, Кипара! Все, кто выживал столетиями, кто хотел того же, что и я, кто клялся в верности. И после этого ты опять будешь говорить, что Северный Круг мертв?

— Ну, положим, Луку зарубили топорники, — лениво возразил Славутич. Этот Великий представлял собой полную противоположность первому члену Круга: он растекся в кресле, подобно выплеснутому из вазы фруктовому желе, прижимая ступни ног к алтарю, а ладони положив поверх столешницы, и впитывал энергию, которая стекалась к сердцу страны со всех уголков огромной державы. — Церковь в своем праве, он сам захотел украсть долю из ее пирога. А с патриархией ссориться не нужно. У него свои источники энергии, своя система защиты, свои умелые мастера. Церковь может воевать очень долго и успешно.

— Ты мне зубы не заговаривай! — резко остановился Изекиль. — Думаешь, я не вижу, что ты тяготишься давней клятвой? Что северян, которых сам же мне отдал, жалеешь? Коли устал — уходи! Оставь свое место в Круге более молодым и ступай. У вечности найдется место для всех.

— Ты сам не устал, сын черной Амамат? — одними глазами покосился на него Великий. — Почитай, раз в десять дольше меня землю топчешь.

— А я привык, Славутич, — оправил свой капюшон черный маг. — Или ты хочешь ускорить мою усталость?

— Я хочу указать тебе, что топорники положили не только Луку, но и крутились возле Пустынника, — невозмутимо ответил Славутич. — Значит, из пяти случаев как минимум два остаются на совести Церкви, а не Круга. А ведь еще в паре случаев они могли и не оставить заметных следов.

— Святоши? — Изекиль разомкнул руки, уселся в свое кресло. — Нет, Славутич, Церковь, карая отступников, всегда оставляет свою подпись: удар топора. Здесь поработал умелый колдун.

— Пустынник удара топором не получал, — невозмутимо ответил Славутич. — Но святош возле себя заметил.

— Не-ет, Великий, тут что-то не так, — покачал головой Изекиль. — Ты что-то недоговариваешь. Глаза нам отводишь… А ты, Великий Унслан, — неожиданно повернулся маг к ученику, — что думаешь ты?

— Я думаю, — вскинул тот голову, — что Северный Круг существует и начал против нас войну. Мы должны ответить тем же и разгромить его еще раз!

— Какая храбрость, — усмехнулся Славутич. — Но с кем ты собираешься воевать? Мы так и не узнали, что же входит в этот несчастный Круг.

— Неважно! Нужно собрать все силы, всех колдуний, всех магов, которые находятся под нашим влиянием, и бросить их на север. Пусть перебьют вообще всех, кто только подает признаки магических способностей. Члены Круга неминуемо окажутся среди них.

— Ты воспитал достойного ученика, — покачал головой Славутич. — Настоящий европеец. Но вот ведь незадача: живущие на наших землях маги в большинстве своем воспитаны по-русски. Они никогда не согласятся лить кровь невинных, да еще в таких количествах. Не случалось никогда резни массовой в истории Руси и не случится. Чужие нравы так просто не прививаются. А звать на помощь друзей из земель западных дороговато выйдет. Там Кругов средь колдунов не случалось никогда, там такое не принято. Каждый сам за себя, и все тут. Хочешь помощника заполучить — плати. За идею, за честь, за родину надрываться не станут.

— Не бойся, Славутич, — подал голос Изекиль. — Платить можно не только богатством, но и будущим. А будущего у меня здесь, на Руси, много. Да и ради мести желающих потрудиться тоже изрядно. Не одну тысячу лет все вы, как кость в горле, у нас со своей совестью и правдой сидите. Счетов накопилось изрядно. К тому же я открыл южные рубежи демонам. Там уже сейчас льется кровь ручьями, уже сейчас слетаются туда на потоки мертвой энергии колдуны молодые или оголодавшие. В Чечне, как добрые времена Конкисты, Третьего Рейха и Вьетнама матерей жгут вместе с детьми, стариков выкашивают, как сорную траву, безоружных морят, запытывают до смерти и продают в рабство. И каждый варвар, каждый колдун, вкусивший там крови или вдосталь насытившийся энергией, с радостью встанет под мои знамена — чтобы получать эту кровь и эту энергию еще и еще, пока вся твоя Россия не превратится в моровое поле. По моему приказу через южные рубежи в битву ринутся сотни тысяч уже прикормленных бойцов. А защищать-то земли ваши уже почти некому. Я, когда ты от Северного Круга отвернулся, не только петроградских, я вообще всех магов задавил, кого только найти смог. Вплоть до знахарок на чердаках, вплоть до шаманов в заброшенных чумах. Даже астрологов всех расстрелять повелел. Прямо на их же съезде и порешили голубчиков. Много ли ныне уцелело мастеров, кто хорошо работать против карателей сможет? Твоим воспитанникам нельзя. Ты мне противиться не можешь, клятвой связан. Из земель сибирских и южных без зова Круга Московского никто не приедет. А своих, северных магов пока в Петербурге заметно не было… Есть, догадался! — неожиданно радостно хлопнул себя кулаком в ладонь колдун. — Понял, от кого ты мне глаза отводишь, Славутич! Пустынник мага какого-то поминал, что полиции его помогал арестовывать. Это уже след. Какой-никакой, а след. Колдовской, настоящий. Вот и нашлась ниточка. Теперь не все подряд крушить нужно будет, а лишь несколько самых буйных голов открутить.

— Одинокий глупый мальчишка, — пожал плечами Славутич.

— А мы проверим, — оживился Изекиль. — Недорезанные одиночки уже не раз гробили самые великие предприятия. Найдем настоящего убийцу — глядишь, и не понадобится армий дорогих собирать. Несколькими точными ударами обойдемся. Ну, Великий Унслан, ученик мой достойнейший, настала для тебя пора показать, чему ты смог научиться. Найди мне этого мальчишку. Узнай, кто такой, откуда, что может, чего хочет. И как его на цепь посадить можно. Злой цепной пес всегда дороже дохлой псины стоит. А коли дикарь неисправимый — тогда и истребим. Коли он во всем виноват — хорошо. Нет — придется идти на расходы. Но вольный город Санкт-Петербург мне надоел. Ты слышишь, Славутич? Надоел! Смирись и не мешай!

* * *

Москва, Кремль. Заседание ставки,

15 ноября 1942 года. 20:45

— Ну, что же, товарищи генералы, — вынув изо рта трубку, начал заседание Верховный главнокомандующий. — Прежде чем планировать действия армии, думаю, нам всем хотелось бы узнать, чем может их обеспечить наша промышленность. Что скажете, товарищ Скрябин?

— Все эвакуированные на Урал заводы ныне развернуты на местах, — поднялся со своего места третий секретарь наркома, — и работают в круглосуточном режиме. За летний период мы подвели под крыши все цеха, и ныне производство больше не зависит от капризов погоды. В настоящий момент продолжается строительство жилья для рабочих, отлажено бесперебойное их снабжение питанием. Если в первый год все наши силы были направлены только собственно на производство, то сейчас мы заняты организацией полноценного отдыха рабочей силы. Хорошо отдохнувший рабочий показывает большую производительность, и только за счет этого мы смогли нарастить выпуск оружия и боеприпасов на одиннадцать процентов. Окончание эвакуации значительно разгрузило дороги, высвободило значительное количество подвижного состава, опытных ремонтных бригад. Я полагаю, что имеющимися силами мы сможем в кратчайшие сроки выстроить рокадную дорогу вдоль всего западного фронта и гарантировать ее бесперебойную работу как минимум до первых оттепелей.

— Рокадная дорога? — удивился Верховный. — Что же, в таком случае все мы должны похлопать нашему Наркомату тяжелой промышленности. Рокадная дорога в прямом смысле этого слова развяжет руки войскам и сделает их мобильными.

— Разрешите? — вытянул Скрябин из пачки заранее приготовленное распоряжение. — Наркомату стало известно, что накануне войны в Самарканде было вскрыто захоронение Тимура с целью восстановления его прижизненного облика. В настоящий момент эти работы закончены, а останки выдающегося государственного деятеля уже который месяц пылятся где-то в Ташкенте на полке мастерской антрополога Герасимова М. М. Между тем, по поверьям мусульман, число которых в Средней Азии весьма велико, вскрытие могилы Железного Хромца и привело к началу войны. Мы предполагаем, что уважительное перезахоронение останков и восстановление усыпальницы поднимет дух суеверных азиатов и вызовет рост производства в этих районах на пятнадцать процентов. В связи с вышеизложенным прошу передать останки тимурида Наркомату тяжелой промышленности для организации похорон.

Просьба третьего секретаря вызвала среди присутствующих веселое оживление.

— Вот уж не думал, что обычные похороны могут отразиться на производстве столь радикальным образом, — покачал головой Сталин. — А не думает ли товарищ Скрябин, что подобный жест явится потаканием суеверию отсталых масс трудящихся?

— В Средней Азии всего семь лет назад удалось справиться с басмачеством, — твердо ответил Славутич. — Там же находится один из центров эвакуации. Я считаю, в такой обстановке лучше пойти на поводу у суеверий, нежели раздражать местное население. К тому же пятнадцать процентов роста стоят одной гробницы. Тем более — признанной достоянием государства.

Скрябин положил заготовленное распоряжение на стол.

— Ну что, товарищи генералы, пожертвуем останками древнего полководца для нужд тяжелой промышленности? — усмехнулся в усы Верховный и сам же решил: — Пожертвуем. Тем более что за пятнадцать процентов роста производства мы потом с товарища Скрябина спросим. У нас на обещания память хорошая…

Верховный обошел стол, вынул из нагрудного кармана френча красный карандаш и размашисто, на половину страницы, наложил резолюцию:

«Согласен.

И. Сталин».

* * *

Санкт-Петербург, Мариинский театр,

23 сентября 1995 года. 20:45

Огромные залы с натертыми до блеска паркетными полами, с высокими, в три человеческих роста, широкими окнами, окаймленными белыми шелковыми занавесами, с золотой лепниной под потолком, расписными плафонами, множеством подсвечников, каминами с мраморными полками — все они пустовали, словно утонув в веках, и оттуда же, из величественного прошлого, доносились неясным эхом имена великих царей и их сподвижников, могучие голоса, отдающие приказы невидимым армиям, нарастающий грохот.

Внезапно все стихло. Послышался похожий на легкий морской прибой шелест, а затем распахнулись двери театрального зала, выпуская в коридоры сотни празднично одетых людей.

Алексей Дикулин сперва весьма целенаправленно повел Лену в сторону буфета, но, увидев внутри относительно небольшого помещения плотную толпу, сник и отвернул в сторону парадного зала на уровне первого яруса.

— Ничего себе, опера, — недовольно высказался он. — Хор в лаптях, Петр Первый ростом ниже придворных, стрельцы одеты не по форме.

— Ну и что? — пожала плечами девушка, положив руку ему на локоть. — Это же спектакль — образы, ассоциации. И вообще, оперу нужно слушать, а не смотреть.

— Это утешение для тех, кому плохие места достались, — парировал Дикулин. — А образы, коли уж взялся за историческую тему, должны соответствовать реальности.

— А что, разве хоть кто-нибудь знает, какая она была, реальность?

— Не знает, — согласился Алексей. — Но бердыши, описание расцветки и вооружения стрелецких полков сохранились…

Дикулин осекся, увидев воришку, идущего ему навстречу под руку с пухловатой курносой женщиной. Алексей был абсолютно уверен, что тот сидит где-то в КПЗ и ближайшие несколько лет на воле не покажется.

Но еще большее потрясение испытал Пустынник, уверенный, что молодой знахарь, задавленный ласками Ночной Феи, покоится в каком-то из городских моргов. Мужчины сбавили шаг, глядя друг другу в глаза.

— Что-то случилось? — сжала локоть своего кавалера Леночка.

— Толя, ты чего? — удивилась Таня.

— Нет, ничего, — почти синхронно ответили мужчины и, отведя глаза, разошлись в разные стороны.

Пустынник не вспоминал про эту встречу почти до самого конца оперы, пока внезапно не заторопился:

— Идем, идем скорее.

Со сцены еще звучали последние арии, когда маг вывел женщину из дверей театра, распахнул перед ней дверцу машины, торопливо уселся за руль, после чего привлек женщину к себе и крепко поцеловал.

— Извини, я мечтал об этом последние два часа, — на секунду оторвался он, после чего снова начал покрывать лицо женщины поцелуями.

— Сумасшедший… — довольно прошептала Таня.

Маг вскинул к ее лицу сжатые в щепоть пальцы, резко развел их в стороны:

— Катанда хари, алдо, хаш-хаш… — После чего осторожно откинул тело замершей Танечки к спинке кресла и пристегнул его ремнем. Потом колдун завел двигатель и, пока тот прогревался, стал внимательно наблюдать за дверьми театра.

Его живучий противник появился минут через десять, с трепетом ведя под руку свою подругу. Они уселись в ярко-красную «Тойоту», которая почти сразу сорвалась с места. Пустынник тоже включил передачу и дал полный газ.

Минут через десять «Тойота» остановилась у дверей небольшого антикварного магазинчика. Влюбленная пара вошла в него. Пустынник притормозил метрах в ста дальше, огляделся. Потом вышел и двинулся к заветной двери, тщательно прислушиваясь и приглядываясь к происходящему вокруг. Никаких защитных линий, заговоренных предметов или иных следов выстроенной от магического воздействия обороны видно не было. Подойдя в упор, колдун удивленно хмыкнул, потом плюнул на палец и нарисовал на двери влажный крест. Сосредоточился, вызывая своего раба:

— Испанец! Испанец, иди сюда! Приди ко мне, я требую!

Разумеется, от Купчино до центра города было не близко — но если бы порождения магии и смерти не умели передвигаться куда быстрее обычных людей, пользы от них выходило бы заметно меньше. Почуяв наконец-то запахи гниения и сырости, Пустынник движением руки снял отводящее глаза заклинание — в натуре мертвец производит куда большее впечатление, чем просто невидимый противник, — посторонился, указывая на отмеченную крестом дверь:

— Иди и убей там всех!

Гниющее тело с торчащим из спины длинным лезвием с разбега ломанулось в дверь, громко звякнув эфесом о дерево, чуть отступило, ударилось снова, потом еще раз — наконец материальное препятствие отступило-таки перед потусторонним существом, и Испанец скрылся внутри.

Пустынник удовлетворенно кивнул, вернулся к машине, тронулся, вывернул на Литейный проспект и, перемахнув Неву, притормозил возле ближайшего перекрестка. Там он резко хлопнул Тане по глазам и тут же закрыл ее рот поцелуем.

— Ой, что со мной? — закрутила головой женщина, когда они снова помчались по Лесному проспекту. — Где мы?

— Извини, что разбудил, — повинился маг. — Ты так сладко спала… что я не утерпел. Так захотелось к тебе прикоснуться…

Танечка молча улыбнулась в ответ и откинулась на спинку кресла, предчувствуя долгую сладкую ночь…

* * *

— Твои губы сладкие, как мед, — пробормотал Алексей, удерживая Леночку на коленях. — Так бы и не отрывался…

Другой рукой он медленно провел по ее бедру, осторожно прокрадываясь вверх, к запретным вратам наслаждений. Девушка покачала головой и тихонько нажала пальцем ему на нос:

— Терпи. Больше ценить станешь.

— Я тебя и так ценю больше всего на свете, сокровище мое, — перехватил ее руку молодой человек. — Что изменится за эти два месяца?

— Ох, Леша-Леша, — со вздохом покачала она головой. — Мир может встать с ног на голову не за два месяца, а всего за две минуты. И к этому нужно быть готовым. Всегда. Я не пытаюсь узнать твои тайны — и ты не пытайся проникнуть в мои.

В этот момент от входной двери послышался оглушительный в своей неожиданности грохот.

— Это еще кто? — удивленно повернула голову Лена. — Милиция, что ли, приехала? Странно. Сигнализацию я сняла, проверяющие дверь ломать не должны. На крайний случай у них ключи есть.

Грохот повторился.

— Подожди, — слезла девушка с колен, — пойду посмотрю.

Она вышла в торговый зал, щелкнула выключателем. С легким треском под потолком начали загораться лампы дневного света, и тотчас раздался истошный женский визг.

— Что?! — подпрыгнул с кресла Дикулин, кинулся было в зал, но его едва не сбила с ног совершенно белая Лена, ворвавшаяся в кабинет. Выдернув из сумки ключи, она начала трясущимися руками отпирать свою «сокровищницу». — Что такое?

Из торгового зала потянуло сыростью, и дверной проем заслонила смрадная фигура с вытекшими глазами, наполовину покрытым белой плесенью лицом, лохмотьями плоти, свисающими вперемешку с почти сгнившими остатками одежды. Из груди потусторонней твари торчал эфес меча, местами блестящий от вытекающей из тела слизи.

— Ё-мое, — уронил челюсть Алексей. — Это еще кто?

— У-у, — по-обезьяньи рыкнул мертвец, повернулся к нему и ринулся вперед, раздвинув руки.

— Да что вам всем от меня надо?!

Дикулин схватил стул, резко взмахнул, метясь в голову. Гость неожиданно ловко наклонился, перехватил ножку, рванул к себе. Алексей качнулся вперед, чуть не врезавшись в мертвого гостя, увидел прямо перед глазами эфес, схватил его, шарахнулся назад. Послышалось липкое чавканье, и в правой руке молодого человека оказался длинный и относительно легкий меч с клинком в два пальца шириной.

Начинающий маг даже не подозревал, какой страшной опасности только что избежал. Если бы мертвец пришел за его душой — на полу уже лежало бы беспамятное тело. Но Испанец получил приказание убивать — а потому стремился калечить жертву, и ничего более. Он размахнулся захваченным стулом — Леша отступил в сторону, рубанул своим оружием. Кисть мертвеца отделилась от тела и вместе со стулом улетела в угол. Потусторонний гость, ничуть не смутившись, двинул обрубком и мощнейшим ударом в скулу отшвырнул противника за стол. Тут же взялся оставшейся рукой за столешницу, роняя на пол с изящного стеклянного изделия альбомы, письменный прибор, монитор, клавиатуру.

Приподнявшийся на колено Дикулин собрался было уколоть его в открытый живот, но вовремя сообразил, что, если мертвец разгуливал с мечом в груди, то никакие уколы вреда ему не принесут, а потому резанул по ноге. К его разочарованию, клинок рассек только плоть, кость удар вынесла. Увидев падающую на голову столешницу, молодой человек откинулся на спину, подогнул ноги, принимая стекло на них, отшвырнул стол от себя. Настала очередь гостя покачнуться от неожиданного удара — одна из ножек даже ободрала ему плечо. Алексей, пользуясь заминкой врага, вскочил, с размаха рубанул того чуть ниже плеча — и опять клинок, разрезав плоть, лишь скользнул по кости. Нежить поднял стол над головой, намереваясь обрушить его на человека — и в этот момент из зала для богатых клиентов появилась Лена с коротким и широким мечом, имеющим обсидиановую вставку по оси клинка.

— Уходи! — заорал на нее Алексей.

Мертвец повернул голову к женщине, и молодой человек, перехватив меч двумя руками, сделал шаг и снова рубанул, вкладывая в удар всю свою силу. Лезвие коснулось плечевого сустава почти самым основанием, заскользило по нему, врезаясь все глубже в плоть, прошло насквозь, ударилось в шею и, продолжая скольжение, разрезало горло и позвонки у основания черепа. Голова упала вниз, покатившись к стоящему у стены системному блоку, а стол, потеряв опору, рухнул на тело, опрокидывая его на пол.

Лена попятилась назад, к своим сокровищам, а Леша, прыгнув на стол и придавливая врага своим весом, принялся торопливо отрубать конечности, выступающие в стороны. Вскоре стало понятно, что кость почти не поддается его неумелым ударам, но вот суставы режутся относительно легко. Молодой человек отрубил нежитю сперва ступни, потом ноги ниже колена. Спрыгнул со стола, отпихнул его в сторону, отделил культяпку руки около плеча. С облегчением отер лоб — хотя его враг и продолжал шевелиться, но теперь казался относительно безопасным.

— Ну как? — высунулась из «сокровищницы» Лена. — Ты его убил?

Она на цыпочках перебежала кабинет и повисла у Алексея на шее, покрывая его лицо поцелуями:

— Господи, хороший ты мой! Ты смог, ты победил! Лешенька, что это было? — наконец отстранилась она.

— Не болотник. Не леший. Не кикимора и не домовой, — тяжело дыша, пожал плечами Дикулин. — В общем, не мой клиент. Не знаю.

— Понятно, — кивнула девушка, вышла из кабинета и спустя минуту вернулась с несколькими полиэтиленовыми мешками. — Вот, собери всю эту мразь. Не хочу, чтобы утром кто-то из девочек заметил подобный мусор, — красноречиво пнула она носочком лакированной туфли кисть с шевелящимися пальцами. — Вот только куда все это девать? На помойку не выбросишь.

— Похоже, бродячие покойники не производят на тебя особого впечатления, — с интересом отметил Алексей.

— Ну, — пожала плечами Лена, — после того, что ты показал мне на озере, я теперь готова ко всему. Подожди, руками не хватай. Я посмотрю, у уборщицы резиновые перчатки должны быть. Кстати, об озере. Может, вывезти его за город и спалить в каком-нибудь лесочке?

* * *

Вевельсберг, зал Валгаллы,

22 декабря 1942 года. 06:50

— Это ты, Черный Ангел? — оглянулся на вошедшего Гитлер, греющийся у огня памяти. — Хорошо, что ты пришел. Все вокруг пропали, словно в замок пришла чума. Астролог пропал, Агарти пропал, ты пропал. К тому же я мерзну. Я постоянно мерзну. Даже Копье уже не дает мне прежней силы.

— Такова сила пентаграммы, мой фюрер, — уселся в свое кресло ранний гость. — Зима — ее время. Пятиконечная звезда дышит тебе в затылок.

— Пятиконечная звезда! — раздраженно отмахнулся Гитлер. — Даже не говори мне о ней! Где обещанная мне звездами победа за два месяца? Где могила Перворожденного? Вот уже полтора года мы бродим по русским просторам, я потерял почти всю армию, с которой начинал войну, и вынужден набрать новую. И что? Где моя победа? Разве не ты обещал мне ее, Ангел?

— Я обещал, — согласился группенфюрер, — но слушал ли ты мои советы? Я говорил тебе, что Перворожденный защищает, но не порабощает. За всю свою историю русские никогда ни на кого не нападали и никого не завоевывали. Они только защищались или защищали других. Ты должен был заставить Сталина напасть первым, вывести из-под оберега могилы или хотя бы ослабить этот оберег. Ты сделал это?

— Я сделал все, что мог. Передовые части дразнили русских как могли, они подставлялись всеми возможными способами…

— Какое это теперь имеет значение? — пожал плечами Ангел. — Ты напал первым, и Перворожденный встал на сторону русских. Ты должен был в первые же месяцы заставить Ленинград сдаться. Ты сделал это?

— В его сторону наступали отборные ударные части армий «Север» генерал-фельдмаршала Лееба. Я отдал им все основные ресурсы армии. Ленинград окружен до сих пор. Агенты докладывают, что в городе съели уже всех кошек и мышей, что там получают еду только секретари парткомов. Никто не понимает, почему жители до сих пор живы и даже продолжают работать на заводах…

— Этот вопрос ты задашь Перворожденному, когда сможешь его увидеть, Легионер. Только он способен объяснить, почему они живы и воюют до сих пор. Это выше человеческого понимания, это можно объяснить только колдовством. Но почему остановился ты? Ты должен был окружить, задавить, запугать их. Убедить, что сопротивление бесполезно — и войти в город, отобрать у русских могилу. Почему ты не заставил их сдаться?

— Потому, что они не сдались, Ангел! — огрызнулся фюрер. — Попробовал бы сам. Они остались без помощи, без еды, под снарядами и бомбами — что может быть больше? Это невозможно вынести! Они обязаны были сдаться!

— Но они не сдались. Ты должен был окончить войну до конца лета, пока пентаграмма не имеет силы…

— Должен, должен, должен… Почему все я?! Решение о войне с русскими принимал Круг! Почему они до сих пор не сдались? Мы били их вдвое сильнее и в несколько раз дольше, чем самых сильных вояк Европы. Почему же они сражаются до сих пор?! Ну, где вы все теперь? Почему я не вижу никого?

— Вот на это я могу тебе ответить, мой фюрер, — кивнул группенфюрер, вытягивая хлыст из-за голенища сапога. — Понимаешь, Легионер, ни одна тайна не может храниться вечно. Прошло полтора года, как Изекиль сделал нам один очень важный подарок. Но теперь русские разгадали нашу общую тайну. Позавчера, двадцатого декабря, они со всеми почестями вернули Железного Хромца в усыпальницу. Проклятия Такгута больше не существует. Отныне могиле Перворожденного противостоит только твое Копье Судьбы. Ваши силы уравнялись, и магия более не способна влиять на ход войны. Все будут решать только солдаты. Доблесть против доблести, отвага против отваги, умение против умения. И мне кажется, что ты больше не увидишь своего личного астролога. Он уже успел предугадать исход битвы.[61]

— Ты на что намекаешь, Ангел?

— Пока ни на что. Я не убегаю. Мне интересно понаблюдать за этой битвой. Скорее всего, ничего подобного я не увижу больше никогда.

* * *

Словно эхом этих слов, спустя несколько часов севернее и южнее Сталинграда ударили залпы реактивных минометов, расчищая дорогу наступлению, которое вскоре сварило в «котле» треть миллиона немецких солдат. Потом была Житомирско-Бердичевская операция, в ходе которой Первый украинский фронт на двести километров отбросил части вермахта, уничтожив семьдесят две с половиной тысячи врагов при собственных потерях в двадцать три тысячи сто шестьдесят три человека. Потом началась Корсунь-Шевченковская операция, истребившая пятьдесят пять тысяч гитлеровцев при потерях Красной Армии в двадцать четыре тысячи двести восемьдесят шесть жизней. Молох войны покатился на запад, и теперь он перемалывал уже не русских, а немецких солдат. Сила против силы, доблесть против доблести, отвага против отваги…

* * *

Санкт-Петербург, проспект Культуры,

24 сентября 1995 года. 03:05

Истосковавшаяся по мужской ласке женщина оказалась просто ненасытной, и Пустынник смог подняться из постели только под утро, когда Таня не столько заснула, сколько потеряла сознание от нескольких оргазмов подряд. Зато и блаженством она взрывалась с такой силой, что могла бы стать правительницей мира, сумей использовать эту энергию хладнокровно и целенаправленно. Увы, хладнокровие и эмоциональные взрывы — понятия несовместимые, и большая часть ее сил ушла колдуну. Пустынник чувствовал себя бодрым и могучим как никогда. В таком состоянии он смог бы обходиться без донора как минимум месяц, а ведь Танечка еще не растеряла и сотой части своей радости от встречи с любящим человеком, который сразу согласился разделить ее судьбу.

Да, конечно, поиски хорошего донора доставляют немало хлопот. Однако и отзываются они куда большей эффективностью, нежели кропотливый сбор по капельке с сотен случайных людей. Опять же, и удовольствия от ночи со страстной женщиной получаешь гораздо больше, чем от унылых, серых лиц, с которыми приходится встречаться день за днем. Что касается мертвяков с их пыточными камерами и высасыванием энергии страха пополам с болью — то они вообще редко протягивают больше пары столетий, рано или поздно попадаясь под осиновый кол внимательного смертного.

Маг принял душ, очень долго и с наслаждением поливая себя чуть теплыми струями воды, потом вышел в кухню, погладил хрустальный шарик, мирно лежащий на холодильнике.

— Ну, отзовись, Испанец. Покажи, где ты есть, как справился с моим приказом?

Увидев вместо мертвеца пляшущие языки пламени, Пустынник почему-то ничуть не удивился, немного отстранился и, глядя через головы людей, прислушался к их разговору.

— Как ты думаешь, следов не осталось? — поинтересовался молодой знахарь.

— Если какие кости и не прогорели, — зевнула девушка, — то связать их с нами наверняка не сможет никто. Нужно прикопать угли песком, а после зимы все концы точно окажутся обрублены. — Она зевнула снова. — Ты знаешь, давай не будем забирать сегодня твой мотоцикл? Отвезешь меня домой, немного отдохнем, я переоденусь, приведу себя в порядок, а часам к одиннадцати отвезешь меня в магазин.

— Завтра же воскресенье!

— Вот именно, — кивнула она. — Самый доходный для моего бизнеса день. В будни все на работе заняты, а в воскресенье отдыхают, тратят деньги, выбирают подарки. Может появиться какой-нибудь новый богатый клиент. Нужно быть на работе. Попытаюсь там прикорнуть, если получится.

— Смотри. Может, все-таки возьмешь выходной?

— Только после воскресенья, Леша. Давай, туши, закапывай и поехали. А то я сейчас прямо в костер от усталости свалюсь…

Взмахом руки Пустынник разорвал контакт, покачал головой:

— Надо же, опять уцелел мальчишка. Ну да ладно. Завтра в одиннадцать — значит, завтра.

* * *

Санкт-Петербург, улица Рубинштейна,

24 сентября 1995 года. 10:55

Пронзительно-красная «Тойота» остановилась напротив магазина. Леночка вышла первой, подождала, пока Алексей закроет машину, потом они вместе зашли в дом. В ту же минуту распахнулась дверца стоящей напротив «восьмерки».

Пустынник пересек улицу, остановился на тротуаре перед дверью с табличкой: «Простите, у нас закрыто», сомкнул веки, подняв лицо к небу, и позволил своему сознанию выплеснуться в стороны, расшириться на десятки метров, затечь в парадные и подвалы, просочиться в квартиры и на чердаки. После чего он начал тупо и однообразно повторять одну и ту же мысль:

«Это на улице. Это перед антикварным магазином, это здесь, перед магазином. Это на улице…»

Спустя минуту хлопнули двери в ближнем дворе. Еще через одну — люди стали выходить из дворов напротив, из домов рядом с магазином. Пенсионеры и подростки, мужья с женами, бомжи и зажиточные горожане — все останавливались перед антикварной лавкой, не совсем зная, зачем, но чувствуя внутри себя: «Это здесь. Что-то очень важное, хотя еще и непонятное. Все сюда пришли — значит, и мне стоит постоять».

За стеклом появилась девушка лет двадцати, окинула собравшуюся толпу удивленным взглядом, но перевернула табличку надписью «Открыто» наружу. Пустынник сделал глубокий вздох, снова сосредотачиваясь, толкнул створку, отозвавшуюся мелодичным звоном колокольчика, и вошел в магазин.

— Любезная, — подозвал он продавщицу. — Не могу ли я увидеть вашу хозяйку? Мне бы хотелось приобрести что-нибудь более интересное, нежели этот… — указал он в стороны пальцами, — этот новодел.

— Да, конечно, — ничуть не удивилась подобному заявлению девушка. — Сейчас, я приглашу директора.

Любовница молодого колдуна появилась практически сразу. Кареглазая, с высокой прической и свежей, белой кожей лица. Рубинчики в ушах, рубиновое колье, светло-серое платье, продернутое в нескольких местах красной нитью. И не скажешь, что эта царственная леди спала минувшей ночью не больше четырех часов, а остаток вчерашнего дня провела в лесной чаще.

— Добрый день, — кивнула девушка. — Чем могу вам помочь?

— Вы знаете, мне бы хотелось приобрести клинок, — сообщил Пустынник. — Добротный меч примерно семнадцатого века. В таком респектабельном магазине подобный товар должен быть наверняка.

— Скажите, — уклончиво уточнила хозяйка, — а вы представляете, сколько может стоить подобный товар?

— Разумеется, — кивнул колдун. — Именно поэтому и не искал его на магазинных полках.

— Ну что же, — кивнула девушка, — если вы уверены, что вам интересно подобное… приобретение, то позвольте проводить вас в отдельные залы.

Вслед за хозяйкой Пустынник вошел в кабинет, еще носящий явные следы вчерашнего разгрома, увидел своего мгновенно напрягшегося врага и дружески улыбнулся, удерживая того от возможных глупостей. Антикварщица открыла дверь зала с особо ценным товаром, посторонилась. Маг вошел внутрь, окинул полки оценивающим взглядом, решительно направился к стенду с оружием и остановился, внимательно приглядываясь к клинкам.

Меч Испанца находился тоже здесь: скромно лежал внизу, еще не приобретя своей полки. Пустынник осторожно, двумя пальцами приподнял его за дол возле самого эфеса:

— Старый знакомый. Так он, оказывается, здесь?

— Это не мой товар, — холодно ответила хозяйка. — Это собственность молодого человека, который сидит в моем кабинете. Я не знаю, готов ли он расстаться с этим мечом и какую цену назначит.

— Вот как? — приподнял брови Пустынник. — Тогда давайте отнесем его владельцу, а я посмотрю, что тут есть еще.

Маг вышел из зала, положил оружие на стол перед Алексеем, после чего снова отправился к оружейному стенду и вскоре вернулся, помахивая более коротким, более тяжелым, но и более широким норвежским мечом шестнадцатого века, имеющим вместо плетеного чашеобразного эфеса всего лишь куцую гарду.

— Вот это вещь. Чувствуется, что держишь рабочую лошадку опытного бродяги. Ничего лишнего, никаких украшений. Зато балансировка выше всяких похвал, заточка сохранилась по сей день, а по прочности клинок не уступит боевому топору.

— Вы хотите взять именно этот меч? — переспросила хозяйка.

— Разве вы не видите, милая? — улыбнулся Пустынник. — Я его уже взял.

Рука Дикулина словно сама собой скользнула вперед и прочно обняла рукоять оружия. Вообще, с того мгновения, как сбежавший из тюрьмы гость положил перед ним уже знакомый клинок, Алексей сразу почувствовал себя намного спокойнее. И только искал повода снова ощутить его в ладони.

— Как вы разговариваете с дамой, сэр? — поинтересовался он, поднимаясь из-за стола.

— Да, ты прав, — согласился Пустынник, закрывая дверь из кабинета в общие торговые залы и прижимая ее спиной. — Лучше я буду говорить с тобой. Поначалу я считал тебя глупым хвастливым мальчишкой. Совершенно не принимал в расчет. Но ты оказался самым живучим в этом городе из всех моих врагов. Ты справился со спиритами, с Ночной Феей, с Испанцем, ты не дал мне уйти от полиции, прикрылся топорниками. Должен признать, это был беспроигрышный ход. И вот теперь, когда ты остался последним, я решил встретиться с тобой лично.

— Что здесь происходит? — спросила Лена.

— Посмотрите на улицу, милая леди, — предложил ей Пустынник. — Вы увидите там больше ста завороженных мною людей. Одно мое слово — и их охватит приступ неодолимой жадности. Они ворвутся сюда и разнесут все, что только есть, и задавят, затопчут, разорвут в куски всех, кого только здесь найдут. Мы можем начать с тобой обычный поединок, мой юный друг. Заклинания, отводы глаз, энергетические удары, ловкость и хитрости. Возможно, ты даже победишь. Но все время, пока идет схватка, ты будешь занят и ничем не сможешь помочь этому магазинчику. Выиграешь ты или нет, но здесь все равно останутся только разор, битое стекло и несколько девичьих трупов. Отсюда не сбежит никто, уж об этом я позаботился.

— Чего ты хочешь, колдун? — хмуро спросил Алексей.

— Я хочу честного поединка, колдун, — взмахнул мечом Пустынник. — Я хочу видеть твои глаза, хочу опробовать силу твоей руки, хочу почувствовать, как мой меч входит в твое тело. И я дарю тебе возможность испытать то же самое. Если в таком поединке ты сможешь меня убить — толпа разойдется сама. Если верх получу я — даю слово, я не трону в этом магазине никого. Мне нужен только ты. Ну, что скажешь, колдун? Сила против силы, сталь против стали, глаза в глаза. Никакой магии, никаких уверток.

— Я вызову милицию, — схватилась за телефон Лена.

— Не нужно, — накрыл ее руку своею Алексей. — Неужели ты не поняла? Те старики у озера, давешний мертвец — это все он. Если не покончить с ним, это не прекратится никогда.

— Правильный вывод, — кивнул Пустынник, дотянулся кончиком меча до телефонного провода и перерезал его легким толчком. — Так ты согласен, колдун?

— Ты что, не понимаешь, Леша? — повернулась лицом к молодому человеку девушка. — Да он владеет мечом, как ты мотоциклом! А ты клинок первый раз в руках держишь!

— Иначе он убьет тебя. И остальных.

— Это точно, — кивнул Пустынник.

— А так он убьет тебя! — Лена развернулась к магу. — Это неравный поединок! Ты выбрал оружие, которым владеешь лучше него!

— Я хочу почувствовать, как сталь пронзает его сердце, милая леди. Глаза в глаза, сила против силы, сталь против стали. К тому же он уже дал свое согласие. И для вас больше нет места в споре между мужчинами. — Пустынник вытянул меч перед собой, всего чуть-чуть не коснувшись кончиком ее щеки. — Будьте любезны покинуть нас, милая леди. Подождите в соседней комнате. И не пытайтесь меня злить. Я дал слово не тронуть вас в случае победы, и я его сдержу. Но только если вы сами не напроситесь на наказание.

— Я требую справедливости! Я хочу правды!

— Мир жесток, леди. — Сверкающий клинок описал стремительный круг и снова остановился перед ее лицом. — В нем нет справедливости.

— Вы будете драться до смерти?

— Да, милая леди. Вам нужно время с ним попрощаться?

— Это не поединок. Это убийство! — Лена шумно втянула воздух, повернулась и ушла в свою сокровищницу.

— Последний штрих, мой мальчик… — Пустынник показал врагу свой меч, после чего медленно положил его на пол. Алексей, поняв значение жеста, сделал то же самое. — Давай задвинем входную дверь, чтобы нам никто не помешал.

Дикулин и Пустынник, как двое давних товарищей, взялись с разных сторон за толстую стеклянную столешницу, переставили стол к двери, потом разошлись по углам и подняли клинки.

— Теперь начнем…

Алексей увидел устремленное ему в лицо лезвие, отклонил голову, но почти тут же последовал новый выпад, потом еще и еще. Дикулин резко присел и попытался нанести ответный укол, но колдун чуть повернулся всем корпусом, пропуская его мимо, а потом с размаху огрел его мечом плашмя по мягкому месту:

— Быстрее шевелиться нужно, щенок!

— Ах, ты! — Дикулин с разворота попытался рубануть колдуна поперек тела, но того сбоку почему-то не оказалось, и рывок не встретившего сопротивления меча чуть не вывихнул ему кисть.

— Уже лучше, лучше, — по горлу холодно проскользила сталь — и опять плашмя.

Пустынник откровенно забавлялся со своим неопытным противником, уворачиваясь от слишком долгих, затянутых ударов и то шлепая его плашмя лезвием, то тихонько покалывая кончиком клинка. — Не маши так, деревенщина, это же не оглобля! Ею не ломать, ею резать нужно…

Кисть, в которой Леша удерживал быстро наливающийся тяжестью меч, начала болеть, дыхания не хватало. Между тем, его насмешливый враг даже не сбивался с речи, парируя, нанося уколы, пригибаясь. Он не размахивал мечом — он как бы вращал его вокруг одной точки, являвшейся центром тяжести, и то прикрывался за сверкающим кругом, то сдвигал его в сторону, парируя слишком сильные выпады. Переводя дыхание, Дикулин отступил, тяжело дыша, пошел вокруг врага, выискивая место для нового удара, — краем глаза увидел Лену, вышедшую из «сокровищницы» и комкающую в руках платок, взревел и, собрав для победы все оставшиеся силы, принялся рубить колдуна со всего замаха, вцепившись в рукоять меча двумя руками: справа, слева, справа…

— Да ты просто зверь! — расхохотался Пустынник, перенося повернутый плашмя клинок то на одну, то на другую сторону. — Давно на меня так никто не рычал. Вот только зверь ты уже дохлый. Убивать пора, пока сам не свалился.

— Сдохни, зар-раза! — Алексей вскинул меч над головой — и в этот миг колдун внезапно шагнул вперед и нанес сильный прямой укол.

Дикулин видел, как поднимается и направляется ему в беззащитную грудь широкое лезвие, он даже попытался опустить клинок из-за головы быстрее, быстрее, быстрее, чем это вообще возможно для человеческих сил, — но холодное, как ночной кошмар, острие уже прокололо рубашку, кожу, мышцы груди и стало погружаться все глубже и глубже. Пальцы ощутили предательскую слабость и разжались, выронив оружие. Вплотную приблизились глаза колдуна, на губах торжествующего врага появилась улыбка. Ноги подогнулись, и Алексей, соскальзывая с клинка и опрокидываясь на спину, рухнул на пол. Последнее, что он ощутил, — это легкий платок, падающий на лицо…

* * *

Санкт-Петербург, улица Большая Морская, фитнес-клуб «Сильфиджа»,

12 ноября 1995 года. 23:50

Крупные, грубо обтесанные гранитные валуны дышали теплом, словно подвал старинного особняка целый день заливало знойное летнее солнце. В пляшущем свете факелов морда стоящего на задних лапах и одетого в короткую юбочку черного пса, казалось, шевелится, приоткрывает и закрывает пасть и перемигивается с другой фигурой — бледнолицым голубоглазым толстяком, молитвенно сложившим руки на груди.

Но если черного пса и толстяка нарисовал на оштукатуренной стене неизвестный художник, то сидящая на темно-бордовом пуфике, поджав под себя ноги, женщина являлась самой настоящей. Желтокожая, она была одета в желтую парчовую юбку и скромную накидку из того же материала — если можно назвать так тряпичный круг, обнимающий шею и укрывающий плечи. На голове ее белел платок, завязанный под затылком и ниспадающий на уши, спину и спереди ниже ключиц. Время превратило груди женщины в два плоских кожаных мешочка, а соски — в коричневые пятна, но глаза ее смотрели цепко и внимательно, отражая вполне еще ясный разум.

— Когда я встретила его, номария, — рассказывала стоящая перед ней на коленях девушка, одетая точно так же, но в синюю ткань, — то обратила внимание на некоторые магические способности. Вдобавок, прямо у меня на глазах его взяли топорники. И у него были знакомые в милиции. Мне показалось, что этот юноша будет полезен клану. Поэтому я позволила юноше сблизиться со мной. Мне даже пришлось несколько поощрить его, иначе он никак не решался на первый шаг.

— Ты девственница? — перебила девушку старуха.

— Да, номария! — вскинула голову та. — Я чту свой долг. Мне исполнится двадцать пять лет только через восемнадцать дней. Я чиста.

— Это и есть самое главное, дитя мое, — кивнула старуха. — Пройдут годы, девочка. Очень может быть, ты наберешься опыта и мудрости и так же, как и я, закроешься в гротах, чтобы не подвергаться влиянию внешней суеты и принимать решения только во имя Спящего и на благо клана. Может быть, ты до конца своих дней останешься в миру. И тогда, оглядываясь назад, ты уже не станешь считать свою потерю столь важной. Скажу больше: ты испугаешься того, что я могла бы откликнуться на твою просьбу и закрыть врата вечности перед юношей. Потому что рядом с ним твоя жизнь, возможно, пошла бы иначе и ты лишилась бы счастья, которого достигнешь. Поверь моему опыту и доверься моей мудрости. Тебе не нужно ничего менять в своей и его судьбе.

— Я прошу милости и мудрости, номария, — опять склонилась девушка. — Уже не первый век над усыпальницей Великого загораются ночные огни. Больше полутора веков, как в его ногах заняли место стражи ворот мертвых. В Эрмитаже, напротив усыпальницы Нефелима, сорок лет назад получил постоянное пристанище Антурий, жрец из Египта, хранитель душ. В этнографическом музее получил место шаман Пхен Си, хранитель душ из Лаоса, второй страны пирамид. Нам осталось привезти сюда только одного хранителя, из Мексики, Бразилии или Перу. Пророчество сбывается. НАСА вывело на орбиту новый телескоп, «Хаббл». Они сообщили об открытии предсказанного шумерами объекта. Планета пересечений приближается. Согласно предсказанию старца из Читы, в две тысячи четвертом году власть побеждающих бесов должен опрокинуть белый витязь, пришедший с севера. Я убеждена, что им окажется Нефелим, восставший из долгого покоя. Он может проснуться в любой момент!

— К чему ты рассказываешь это, дитя мое? — удивилась старуха.

— Моего избранника признал меч. Он встретился с опасностью и не убоялся пролить кровь. Он столкнулся с порождением Амамат, хранительницы Дуата, и победил его. Ради меня он вступил в бой с тем, кто был намного сильнее, пожертвовав собой. Наконец, он хорошо знаком с магией, а законы клана запрещают нам обучать мужчин этому искусству. Когда Нефелим проснется, ему потребуется воин. Преданный, храбрый, знающий колдовство и знакомый с реалиями современного мира. Воин, который сможет повести за собой телохранителей Великого. Мне кажется, не существует иного пригодного на эту роль человека, кроме выбранного мной.

— В твоих словах есть резон, девочка, — признала старуха. — Не знаю, права ты или нет, но мне стало интересно взглянуть на твоего мальчика. Да будет так. Я даю согласие на обряд закрытия врат.

* * *

Санкт-Петербург, улица Большая Морская, фитнес-клуб «Сильфиджа»,

14 ноября 1995 года. 06:50

«Бу-у-м-м-м! Бу-у-м-м-м! Бу-у-м-м-м!» — низкий утробный гул не просто бил по ушам. Он заставлял содрогаться все тело, встряхивал внутренности, вынуждал подрагивать в такт каждую клеточку. «Бу-у-м-м-м! Бу-у-м-м-м!» Это было невыносимо. Алексея трясло, словно он работал отбойным молотком. Казалось, сейчас у него вылетят глаза и потрескается эмаль на зубах.

— Да кто это с ума сходит в такую рань, — простонал он, открывая глаза и… И понял, что все еще продолжает спать. Он находился в обширном банкетном зале, с великолепным расписным плафоном и позолоченной лепкой вокруг высоких стрельчатых окон. По сторонам вверх, собираясь у потолка и медленно уползая в вентиляцию, струились густые сизые дымки. В ногах, на небольшом возвышении, ритмично била в широкий африканский барабан сорокалетняя женщина в ситцевом платке, в короткой бежевой юбочке, но с обнаженной грудью. Еще несколько таких же полуобнаженных дам нараспев читали какие-то стихи на непонятном языке. — Боже мой, какой бред.

— Амнтено Ра, нотосеп агтари! — громко объявила старуха в желтой парчовой юбке, сидящая на кресле тренажера для занятий греблей. — Врата закрыты! Великий Ра вернулся и начал свой небесный путь.

Удары прекратились, хотя барабан еще продолжал тихо, низко гудеть, словно не соглашаясь с подобной несправедливостью. Женщины оборвали свой речитатив и принялись торопливо тушить жаровни с дымными благовониями. Старуха, поднявшись с тренажера, подошла к Дикулину, деловито ухватила его тонкими пальцами за подбородок, покачала голову из стороны в сторону, приподняла правое веко, заглянула в глаз. Потом показала фигу:

— Сколько пальцев видишь?

— Один, — буркнул Леша. — Может, мне его еще и понюхать?

— Он жив, — сделала вывод старуха и обратилась к кому-то у Алексея за головой. — Даю тебе два дня, девочка. Потом посмотрим, кого ты привела.

— Благодарю, номария, — услышал Дикулин знакомый голос, извернулся… — Вот это да-а-а…

У стола стояла Лена. Тоже в платке, в парчовой юбке и тоже с обнаженной грудью. Груди были высокие, налитые, с острыми розовыми сосками.

— Интересно, они и на самом деле такие же, или только во сне?

— Вставай, хватит пялиться, — шлепнула его по лбу девушка. — Я отведу тебя к себе в комнату, покормлю и кое-что расскажу.

— Меня это почему-то совершенно не пугает… — Дикулин сел на столе, огляделся еще раз. Зал был выстелен наборным паркетом, созданным явно не в этом веке, вдоль стены стояли разнообразные спортивные тренажеры, вдоль противоположной — прямоугольные ресторанные столики. Шторы занавешивали окна только одной стены. Видимо, те, что выходили на улицу. За дверьми в конце зала поблескивал кафель. Похоже, там имелся туалет или душевая. Скорее, второе — должны же спортсмены ополаскиваться после занятий!

— Ты что, еще не выспался? — покачала головой Леночка и взяла его за руку. — Пойдем.

Они пересекли зал, в котором уже потушили и разнесли по углам бронзовые жаровни, раздвинули столы, и теперь он не отличался от сотен подобных залов в различных музеях и старинных особняках. Некоторые женщины ушли, другие сменили юбки на трико и начали заниматься на тренажерах.

— А вас еще ни разу не замечали на таких… мессах? — поинтересовался Леша.

— Здесь нет посторонних, — пожала плечами Лена, выводя его из дверей в небольшую гостиную и поворачивая к узкой потайной дверце, открытой на витую железную лестницу. — Это частный фитнес-клуб. Когда в него пытается записаться кто-то незнакомый, ему просто сообщают, что свободных абонементов нет.

— А раньше, когда частных клубов не существовало?

— Это был клуб завода «Выборжец». Вход по пропускам.

Девушка поднялась на два этажа, прошла метров пятьдесят по коридору со множеством дверей, толкнула одну из них, и они оказались в комнате метров двадцати, с широкой постелью, довольно потрепанной мебельной стенкой, видеодвойкой, музыкальным центром и журнальным столиком между двумя низкими креслами. На стене рядом с входной дверью висело зеркало размером в человеческий рост.

— Ну вот, это моя келья в стенах обители.

— Если это называется кельей, — хмыкнул Леша. — Тогда в каком случае вы употребляете слово «хоромы»? — Он с интересом попробовал постель: — Двухместная?

— Садись к столу. — Лена открыла один из шкафчиков, оказавшийся холодильником, извлекла из него глубокую тарелку с застывшим в густом соусе мясным рагу, поставила в микроволновую печь. — У меня для тебя есть два известия: одно приятное, другое не очень. Ты какое хочешь услышать первым?

— Конечно, приятное.

— Через шестнадцать дней мне исполняется двадцать пять лет. Заканчивается мой обет чистоты, и я могу перестать быть девственницей.

— Это здорово, — согласился Дикулин. — Хотя две недели — тоже изрядный срок. А какой будет к этому известию неприятный комментарий?

— Почти два месяца назад в моем магазине тебя убил заезжий колдун. Заколол мечом.

— То есть я мертвый? — поднял Леша руки и покрутил их перед лицом.

— В зеркало давно не смотрелся?

Дикулин повернулся к зеркалу у двери и осекся. Оттуда смотрел незнакомый старик: глубоко провалившиеся глаза на изрядно усохшем лице, недельная щетина, впалый живот. Но самое главное: на груди, на самом сердце, по коричневой от крови рубашке тянулся длинный разрез. Память немедленно услужливо подсказала, откуда взялся разрез, выдав картинку широкого лезвия, входящего в грудную клетку, ухмылку беглого колдуна, слабость в руках…

— Это сон, — тряхнул он головой. — Так не бывает.

— Тебя ущипнуть? — поинтересовалась Лена.

— Будет больно?

— Я постараюсь.

Алексей огляделся. Посмотрел на пол, на стены, на свои руки. Все казалось реальным. Но вот отражение…

— Что теперь будет?

— В первую очередь, сними всю эту грязь. Я приготовила для тебя чистую одежду. Во-вторых — иди в душ. Тебе нужно хорошенько отмыться. В-третьих, тебе нужно много и сытно есть. Ты потерял очень много сил.

Скинув в ванной комнате рубашку, он с любопытством ковырнул ногтем рубец на сердце.

— Получается, я теперь зомби? Оживший мертвец?

— Ты самый обыкновенный человек, получивший глубокий порез, — ответила Лена из-за полиэтиленовой занавески. — Поболит и перестанет. Мыло и мочалка в шкафчике. Ты сперва смочись, потом сдери верхнюю корку, потом помоешься шампунем.

— Но ведь так не бывает!

— Это говорит мне человек, в реальности показавший сказку «Двенадцать месяцев»?

— Там-то ерунда. Облака разогнать да с русалками договориться. А здесь… Удар в сердце. Железякой в ладонь шириной. Кончик, небось, из спины вышел.

— Вышел, — спокойно согласилась Лена. — Будет у тебя два шрама. А что касается железки… Учение Мединет-Абу учит нас, что человеческое тело вообще не способно к жизни. Оно создано только для того, чтобы бестелесные души могли общаться между собой. Оно всего лишь инструмент, воспринимающий внешние приказы и приводящий их в действие. По приказу души тело может зарастить самые страшные раны. Но оно же может сгинуть от мельчайшего повреждения. Все зависит от того, нравится душе в этом теле или нет. Будет она спасать свою материальную оболочку — или предпочтет найти более качественную. Если не дать душе уйти, она поневоле станет лечить то тело, в котором находится. Пока вы дрались, я заговорила платок словами сети Дуата. Если положить такую ткань человеку на лицо, его душа не сможет покинуть тело.

— Так, значит, ты — ведьма? — внезапно озарило Алексея. Молодой человек высунулся из-за занавески: — И была ведьмой все время, пока я пытался поразить тебя своими наговорами?

— Я не ведьма, — сунула ему Лена полотенце. — Я девственница из клана Нефелима. Мы не занимаемся магией. Мы храним знания древности, данные нам для исполнения великой цели.

— И какой?

— Мы храним покой Великого Правителя, Сошедшего с Небес и Напитавшего Смертные Народы Своей Мудростью.

— Какого-какого правителя?

— Ты обязан выражаться о нем с большим уважением, Алексей! — Рванула занавеску девушка, в ее голосе прозвучал металл. — Не забывай, ты говоришь с его служительницей, и ты сам обязан существованием только подаренному Великим знанию! — И она ткнула пальцем в розовый шрам на груди молодого человека.

— Аленушка, пожалуйста, не превращай меня в жабу! — Дикулин торопливо прикрыл бедра полотенцем. — Я ведь всего лишь спросил, кто это такой. Я этого и правда не знаю.

— Нефелим — это создатель, хранитель и учитель человечества, — сухим, как наждачная бумага, голосом сообщила Лена. — И запомни, несчастный: номария позволила вернуть тебя к жизни только потому, что ты должен принести Нефелиму клятву верности и стать самым преданным и честным его слугой. Но сперва — пройти испытания, чтобы оказаться достойным этой чести.

— А если мне не хочется быть слугой?

— Тогда… — Лена вздохнула. — Тогда я лишусь тебя, а ты — жизни. Номария дала мне два дня, чтобы ты набрался сил и понял, какой чести удостаиваешься. Хватит комкать полотенце. Обвязывайся, и пойдем в комнату. Я дам тебе одежду.

— А все-таки, Лена… — Дикулин зашлепал за ней босыми ногами. — В чем заключается эта честь?

— Во-первых, — девушка открыла нижнюю полку и стала вынимать одежду в магазинной упаковке, — если ты станешь мужчиной клана, то я буду твоей любовницей, а если захочешь, то и женой. Во-вторых, Нефелим…

— Можно не продолжать, — остановил ее Алексей. — Я согласен.

— Ты балбес, — без всякой злобы сообщила девушка. — Может быть, я для тебя и дороже Великого, но для меня, запомни, он всегда будет стоять на первом месте.

— У тебя очень красивая грудь, Леночка, — перебил ее Дикулин.

— Леша, я тебе говорю о судьбах человечества, а у тебя одно на уме!

— И я о том же, — кивнул молодой человек. — За право ею обладать я уже давно согласен служить кому угодно.

Девушка сперва нахмурилась, потом улыбнулась, потрепала его по голове, наклонилась и крепко поцеловала:

— Знал бы ты, как я по тебе соскучилась.

— Я тоже…

— Врешь! — отпихнула его на спинку кресла девушка. — Валялся мертвецом и в ус не дул!

— Интересно. И как я при этом выглядел?

— Как обычно. Нетленные мощи, и все. Тебя нельзя было оживлять, пока рана не затянется. Вот и ждала… — Она поставила на журнальный столик тарелку с мясом. — Ешь, у тебя всего два дня, чтобы восстановить силы.

— Не много, — взялся за вилку Дикулин. — А теперь только не сердись, скажи пожалуйста, так кто же это все-таки такой ваш Великий Правитель, которому я должен поклясться в верности?

— В шумерских хрониках рассказывается о существовании планеты Нибиру, — поставив кресло напротив молодого человека, начала рассказ Лена. — Ее также называют планетой пересечений. Она приближается к Земле раз в три с половиной тысячи лет, чтобы потом опять умчаться в космос. Семь с половиной тысяч лет назад с нее и спустился Нефелим. Он обладал невероятной мудростью, невероятной силой. Он взялся за Землю как за комок глины и сделал из нее мир, пригодный для жизни. Он заселил этот мир животными и людьми, он научил их всему, что знал сам. Он сделал этот мир красивым и справедливым. Но эта работа отняла у Нефелима слишком много сил. Четыре тысячи лет назад он заснул. И лишь когда над усыпальницей начнут полыхать огни, когда защитники врат в мир мертвых займут место в его ногах, а вокруг усыпальницы соберутся хранители душ из трех стран пирамид — лишь тогда закончится отдых Великого, и он пробудится, чтобы снова править миром, чтобы вернуть в него справедливость и счастье.

— Да, конечно, — как можно мягче сказал Алексей. — Я понимаю, все это звучит красиво. Но эта история напоминает всего лишь одну из многих сотен сказок о сотворении мира. Никакого отношения к реальности. Если, конечно, забыть об этом, — указал он себе на грудь.

— А ты не забывай, — посоветовала девушка. — Потому что это очень важно. Ты никогда не думал о том, почему магия — это единственная область знания, в которой человечество не развивается, а скатывается в полный мрак? Я могу сказать, почему. Когда верный советник Нефелима Мудрый Хентиаменти замкнул усыпальницу, он приказал всем хранителям знания покончить с собой, чтобы спрятать от людей ту страшную силу, которая способна уничтожить весь мир без внимательного присмотра Сошедшего с Небес. Он поместил Правителя на остров среди текущей воды, которая, как ты сам знаешь, защищает от большинства магических воздействий. Здесь он оставил клан хранительниц. Единственных людей на Земле, сохранивших высшее знание. Это знание дано нам, чтобы мы смогли выстоять при любых посягательствах, одолеть любого врага, пожелавшего разрушить усыпальницу или уничтожить клан. После этого мудрые покончили собой. Вся та магия, которой тешат себя отдельные колдуны разных земель — всего лишь мелкие отголоски великой мудрости Сошедшего с Небес. Жалкие крохи, подаренные Великим для мелких местных нужд. Именно поэтому только женщины клана умеют оживлять мертвых — остальные способны лишь поднимать их из могил. Только мы можем становиться неосязаемыми — остальные умеют только отводить глаза. Только мы можем повелевать народами — остальные умеют лишь заморачивать или запугивать их.

— Интересно, — почесал себя за розовым ухом Алексей. — Если вы такие всесильные, то почему еще не подчинили себе нашу крохотную планетку?

— Потому что мы оставлены хранительницами, а не завоевательницами, мой мальчик, — наклонилась к самому его лицу девушка. — Мудрый Хентиаменти знал мужскую натуру и предвидел, что любой самец, почуяв подобную мощь в своих руках, неминуемо попытается использовать ее для завоевания своих соседей. Именно поэтому Черный Пес уничтожил знание, именно поэтому он запретил женщинам клана раскрывать великую тайну мужчинам. Вы не способны на мирную и незаметную жизнь. Вам нужны грохот и слава. Пока Нефелим не проснется, вас всех даже на пушечный выстрел нельзя подпускать к настоящей мудрости! Ты, что, есть не хочешь?

Дикулин, мгновенно ощутив приступ голода, придвинул к себе тарелку и принялся уминать рагу. Покачал головой:

— Это тоже магия?

— Нет, это всего лишь напоминание о том, что ты два месяца не получал подпитки извне. А душа, между прочим, нуждается в теле еще и потому, что получает от него часть своей энергии.

— Ты хочешь сказать, тела придуманы, чтобы души общались? То есть вместе клали кирпичи, рыли ямы и сидели в тюрьме?

— Писали стихи, влюблялись, радовались закатам и рассветам.

— А не слишком сложно? — оторвавшись от миски, посмотрел молодой человек Лене в глаза. — Рождение ребенка в достаточной степени случайность, его еще нужно вырастить, воспитать. А что делает душа все это время?

— Пытается создать человека таким, какой ей наиболее интересен, — чуть качнулась вперед Лена и коротко чмокнула его в губы. — Такова жизнь. Самые простые решения почему-то создают самые сложные картины мира. Что проще — поджечь бензин? Но чтобы это помогло доехать до дома, нужны поршни, цилиндры, коробки передач, рулевое управление, генератор, колеса, крыша, кресла, хорошая краска. А потом — светофоры, асфальт, сети заправок и трубопроводов… И в каждой машинке сидит водитель. Каждая была произведена вроде бы случайно, но каждая нашла владельца… Тебе это ничего не напоминает?

— Угу, — кивнул Леша с набитым ртом. — Кто-то чинит машину до последнего, кто-то при первой серьезной поломке сбагривает ее и берет другую. Однако каждая имеет конечный срок жизни… А ты говоришь, что живешь здесь с подругами уже четыре тысячи лет.

— Нет, Лешенька, — откинулась в кресле девушка. — Четыре тысячи лет здесь существует клан. Нефелим не принимает плотской пищи. Он получает энергию от людей. Сорок девственниц окружают его каждый вечер, чтобы на следующий день уступить свое место подругам. То есть должны окружать. В случае, если он проснется. Восемьдесят девственниц. Каждая из нас сохраняет свою чистоту до двадцати пяти лет, чтобы быть готовой занять свое место возле Сошедшего с Небес. После двадцати пяти мы становимся женщинами. Ведь каждая из нас обязана родить хоть одну девочку для продолжения рода хранительниц. Раньше мы выбирали среди окружающих племен самого сильного и красивого мужчину, забирали к себе и провозглашали эмиром. Он слегка прикасался к тайне и обеспечивал продолжение рода. Правда, последние века возле усыпальницы стало довольно оживленно, и сороковековая традиция начала разрушаться. Многие из нас выходят замуж и живут вне обители. Но мы всегда готовы применить силу и знания во имя сохранения усыпальницы, готовы прийти на помощь Сошедшему с Небес.

— Значит, никаких подтверждений твоей истории, кроме старых легенд, не существует?

В тот же миг рагу в тарелке полыхнуло огромным облаком алого пламени, заставив молодого человека шарахнуться назад, врезавшись в спинку кресла.

— Ты говоришь о Нефелиме и нашем клане, Алексей, — кротко пояснила Лена разглядывая ногти на правой руке.

— Я… — перевел дух Дикулин. — Я тоже так могу. Если немного потренируюсь.

— Так ты не сможешь никогда, — не без надменности сообщила девушка. — Или жара не будет, или рагу спалишь и полировку на столе попортишь. Не забывай, что я — девственница из клана Нефелима. — Лена повернула голову к нему. — Ну как, ты все еще готов принести клятву Сошедшему с Небес и назвать меня своей женой?

Алексей мысленно отметил, что всего несколько минут назад антикварщица соглашалась и на роль любовницы, но вслух предпочел сказать другое:

— Ради второго можно подумать и о первом.

— Ты все еще сомневаешься, Леша, — вздохнула девушка. — Ну, как мне тебя убедить? На чудеса ты не поведешься, а завораживать нельзя. Как заворожишься, так и отворожишься. Скажи, а в науку ты веришь? Хотя бы во все то, чему тебя в школе учили?

— В общем, верю, — кивнул Дикулин.

— Ты знаешь, каково строение земного шара? Надеюсь, в том что он является шаром, тебя убеждать не нужно?

— Нет, не нужно, — несколько успокоившись, взялся за вилку Дикулин. — Земля круглая, снаружи у нее тонкая корка толщиной километров десять, ниже магма, мантия, железное ядро, а в центре ядро из урана и трансурановых элементов. В уране идет реакция полураспада, за счет чего Земля греется изнутри, железное ядро вращается, обеспечивая магнитное поле, мантия просто есть, а магму выпирает наружу из вулканов. Я ничего не забыл?

— Более подробно мне знать и не к чему, — кивнула Лена. — А ты знаешь, почему все так получилось?

— Говорят, когда все вокруг образовывалось из газопылевых облаков… — Алексей переправил в рот еще кусочек рагу, прожевал и продолжил: — Тогда в этих, еще достаточно рыхлых, образованиях тяжелые элементы проваливались вниз, к центру тяжести, а более легкие, соответственно, выпирало наверх. Потом планета разогрелась и стала жидкой… Кроме тонкой корки, естественно. После этого железо и уран, не попавшие вниз сразу, просто утонули и стали частью ядра. Правильно?

— Значит ли это, что остальные планеты вроде Венеры, Марса или таинственной Нибиру устроены точно так же?

— А может быть, и Сатурн с Юпитером, — пожал плечами Алексей. — Просто они такие толстые, что никто не знает, есть ли там внутри твердое ядро.

— Пожалуй, я тебе поверю, — опять кивнула Лена. — А теперь попытаюсь представить, как выглядит планета пересечений, если на ней есть жизнь. Раз в три с половиной тысячи лет она приближается к Солнцу. На ней начинают испаряться гигантские ледяные поля, превращаясь в атмосферу, просыпаются первые растения, ловя еще слабые лучики света. Потом выходят из долгой, очень долгой спячки животные. Травоядные, хищники, разумные существа. Планета все ближе подлетает к нашей общей звезде. Ее обжигает жар, джунгли разрастаются до невероятных размеров, животные торопятся насытиться, оставить потомство. Но виток закончен, и планета уже уносится обратно в космос. Каждый день становится все более холодным. Съеживаются деревья, все более разреженным оказывается воздух. И мудрые обитатели Нибиру смотрят на превратившееся в точку Солнце и… И не могут сделать ничего. У них нет железа, чтобы выковать себе инструменты. Нет меди или алюминия, чтобы выплавить провода, нет бронзы, чтобы прорубить глубокие пещеры. У них нет ничего, кроме разума и простейших изделий из кости и дерева. А единственная сила, которую они способны освоить и подчинить, которую они вынуждены изучать, не имея других источников для развития, — это магия. Колдовство. Оно не нуждается в электростанциях или нефти, ему не нужны мартены и ядерные реакторы. Только слово, энергия живых существ и символы, нанести которые можно хоть углем, хоть кровью.

— Подожди, — замотал головой Алексей. — А как же месторождения? Осадочные породы, в которых находят то одно, то другое?

— А откуда они могут взяться, а? — Лена встала со своего места, отставила кресло за стол и присела перед Дикулиным на корточках. — Ты ведь только что рассказывал мне, что все самое ценное спрятано в центре планеты, что на поверхности плавает только базальт и гранит, который и застыл в земную кору. Так откуда могут взяться на поверхности железо, медь, золото, уран?

— Это осадочные породы. Они выносятся наружу вулканами и разносятся ветрами и течениями.

— Да ты что? — рассмеялась девушка. — С глубины в тысячи километров, из центра железного ядра? К тому же, что за прораб руководит течениями и ветрами, которые аккуратно складывают в различные места разные элементы таблицы Менделеева? Впрочем, это неважно. Лично меня занимал в школе совсем другой вопрос… Понимаешь, когда-то, тысяч семь лет назад, на Земле зеленели джунгли, бегали динозавры, летали насекомые. Но в один прекрасный день на них сверху внезапно обрушилось все то, что сейчас называют осадочными породами. Джунгли и все их обитатели оказались буквально расплющены, спрессованы в тонкий слой — где толщиной в несколько сантиметров, где в метр-полтора. И слой этот, называемый ныне углем, равно как и осадочные породы, есть везде, на всей поверхности планеты. И в этом странном слое, оказавшемся на головах древних животных, находятся те элементы, коим положено прятаться в ядрах планет, а никак не на их поверхности. Вспомни, Алексей, осадочные породы всегда лежат поверх угля, а не под ним. Значит, они свалились откуда-то сверху, когда на Земле уже вовсю кипела жизнь. Теперь ответь мне, мой образованный мальчик, а не знаешь ли ты неподалеку такой планеты, которая раньше существовала, а теперь ее нет? Которая могла быть расколочена на запчасти?

— Пояс астероидов… — Алексей уловил, что голос его почему-то дрогнул. — Пояс между Марсом и Юпитером. Там была планета Фаэтон, но ее…

— Вот видишь, — выпрямилась Лена, наклонилась вперед и потрепала его волосы, — ты и сам все знаешь. Тебя учили всему этому в школе. Достаточно только правильно задавать вопросы.

Девушка обошла его, положила руки на плечи, скользнула ими вниз, почти до живота, зашептала на ухо:

— Сомневающиеся были всегда. Они искали ответы на свои сомнения, но всегда, понимаешь, всегда получали лишь подтверждения древней легенде, призывающей нас к службе Сошедшему с Небес. Он есть. Доказательства вокруг нас, они везде. Мимо них невозможно пройти. Достаточно лишь не отворачиваться от них. Неужели ты думаешь, что разумные существа, развившие науку настолько, что сумели перелететь с планеты на планету, были глупее нас и не знали, как устроены небесные объекты изнутри? И если они решили переселиться в наш мир — неужели они не позаботятся о том, чтобы он стал комфортнее, нежели прежний? Чтобы здесь не возникало тех же лишений, что и на планете пересечений? Великий Правитель, Сошедший с Небес и Напитавший Смертные Народы Своей Мудростью, сперва расколол одну из планет, переместив на Землю большую часть ее ядра и окружающих пород, затем заселил опустевшую планету новыми животными и народами и привел их к счастью. Но он трудился сотни, если не тысячи лет вместо всего нескольких, как полагается по циклу Нибиру. И он устал. Он провалился в сон на сорок веков, чтобы возродиться новым и посвежевшим, еще более сильным. А люди… Люди изучают физику и химию, строят машины и добывают электричество, жгут нефть и копают уголь. Магия хиреет. В этом мире проще обойтись без нее. Истина в том, что очень скоро Нефелим проснется. И тогда вернется Золотой век человечества. — Лена поцеловала Алексея в шею. — Теперь ложись. Тебе нужно много о чем подумать и хорошо поспать. Твой мозг нуждается в восстановлении. А я обязана поблагодарить сестер за твое воскрешение. И позаниматься на тренажерах.

* * *

Санкт-Петербург, улица Большая Морская, фитнес-клуб «Сильфиджа»,

16 ноября 1995 года. 13:10

— Нам пора. — Лена еще раз обошла вокруг Дикулина, одетого в белую футболку, джинсы и сине-белые кеды, поправила на спине какую-то складку. — Номария ждет.

— Что-то не тянет меня на ваши испытания, — поморщившись, покачал головой молодой человек. — Не вижу я надобности. Зачем мне это надо?

— Ты должен доказать право на служение Нефелиму.

— Леночка, — вздохнул Алексей. — Я не хочу тебя обижать или отговаривать от твоей веры, но я как-то и не рвусь. Привык к свободе. Не хочу.

— Если ты не хочешь служить Сошедшему с Небес, — понизив голос, сказала девушка, — послужи хотя бы себе. Этот мир прост. Ты должен выжить в нем. Сейчас для тебя единственный путь уцелеть — это пройти испытание.

— Лена, — повернул к ней голову Дикулин. — Если ты не заметила, то я не жук, не крыса и не лесной хорек. Я человек. Для меня нет задачи выжить любой ценой. Для меня есть вещи более ценные, чем жизнь.

— Интересно, какие?

— Например, честь, — пожал плечами молодой человек. — Родина. Любовь.

— Это очень хорошо, Лешенька, — кивнула Лена. — Потому что от тебя никто не требует жертвовать своей честью. Ты уже доказал мне, что слово «честь» для тебя — не пустой звук. Что же касается Родины… Усыпальница Нефелима находится на этой земле. Аура Сошедшего с Небес постоянно присутствует вокруг нее, пропитывая все, что только есть в этой стране, именно она делает русских такими, как они есть. Алтари бога Ра, что были построены вокруг усыпальницы, насытили эти земли энергией, сделав обитающие здесь племена необычайно сильными и выносливыми.

— Тебя послушать, так все в этом мире крутится вокруг Нефелима.

— А разве не так? Вспомни, Леша, каждое столетие все народы Европы собираются под чьей-нибудь властью, чтобы напасть на Русь, но еще ни разу никому не удалось ее одолеть. Из двенадцати существовавших в Европе империй[62] девять были уничтожены или приведены в состояние обычной страны именно силой русского оружия. Ты думаешь, это было бы возможно, если бы не сила сотен алтарей, собирающих энергию неба? Русские много раз захватывали в ответ Европу, но вместо рабства всегда приносили вольницу, освобождая покоренные страны. Россия — это единственная страна, которая, приняв в свое лоно десятки народов, сохранила их все, их культуру, язык, историю, традиции, веру, а для многих создала государственность, которой те никогда и не имели. Или ты знаешь еще хоть один такой пример? Думаешь, это было бы возможно, не пропитайся местный народ справедливостью спящего, но остающегося самим собой Нефелима, его аурой, его энергетикой? Россия стала единственной страной, никогда в истории не ведшей захватнических войн, никогда не допускавшей на своей земле массовых кровопролитий. Ее обошло средневековое сожжение заживо тысяч людей, она не вела религиозных войн. В ней единственной большую часть истории, начиная с «Русской правды», отсутствовала смертная казнь. В ней никогда не было рабства. Это ли не свидетельство влияния Нефелима? Разве без его влияния она стала бы символом правды и справедливости для всего цивилизованного мира? Хочешь ты этого или нет, Лешенька, но Сошедший с Небес — это часть твоей Родины, ее прошлого и будущего. И еще… — Девушка приложила голову к его груди, крепко прижалась. — Ты мне нужен, Леша. Нужен живой. И не заставляй меня, пожалуйста, выбирать между собой и Спящим. Я тоже не хочу стать предательницей.

Алексей обнял ее, прижал к себе. Покачал головой:

— Великие Нефелимы, во что я влип?

— Ты справишься. Пойдем.

Лена взяла его за руку, провела по коридору, вниз по лестнице и впустила в темный и холодный, сырой и пахнущий грибами подвал с земляным полом. Уже знакомая Дикулину старуха в юбке сидела в далеком углу, под единственной тусклой лампой, на длинном перекрученном проводе.

— Здравствуй, дитя мое, — несмотря на расстояние, голос прозвучал громко и ясно, словно слова произносились в самое ухо. — Прошло два дня с тех пор, как перед твоей душой закрылись врата мира мертвых. Сознаешь ли ты, с какой великой целью вернулся в этот мир? Готов ли ты принести клятву верности Великому Правителю, Сошедшему с Небес и Напитавшему Смертные Народы Своей Мудростью?

— Похоже, у меня нет другого выхода, — пожал плечами Алексей.

— Великий не нуждается в твоем снисхождении, смертный, — отрезала номария, однако ни тоном, ни жестом не выразила своего недовольства. — Если ты не желаешь служить ему искренне, преданно и добровольно, то ни о какой клятве не может идти и речи. Поэтому я задаю тебе свой вопрос еще раз: готов ли ты принести клятву верности Великому Правителю, Сошедшему с Небес и Напитавшему Смертные Народы Своей Мудростью?

— Я не верю в вашего Нефелима, — покачал головой Алексей. — Но я благодарен клану за то, что он вернул меня к жизни. Поэтому в ответ я готов принести клятву верности и следовать ей честно, насколько это позволяет моя совесть.

— Хорошо, я принимаю твой ответ, — кивнула женщина. — Теперь ты будешь подвергнут испытанию на свою способность нести службу…

Послушалось шуршание, пахнуло озоном. Из темноты в центр зала выехал электропогрузчик, неся на своих вилах сколоченный из необструганных досок ящик размером с упаковку для холодильника. Остановился, поднял вилы чуть не к самому потолку, наклонил стрелу вперед. Ящик медленно качнулся, перекувырнулся через вилы и с грохотом рухнул вниз, ударяясь углом о пол. Доски затрещали, разлетаясь в стороны, внутри стала видна бесформенная куча тряпья. Погрузчик, визжа моторами, умчался обратно в темноту.

— Это один из шведских сотников, что нашелся среди болот возле Корелы, — сообщила номария. — Всего лишь мертвое тело. Оно получило приказ убить тебя.

Доски зашевелились, разлетелись в стороны. Куча выпрямилась, превратившись в двухметрового бугая с длинным и широким мечом в одной руке и овальным щитом в другой. Шлем, кираса, поножи тускло отсвечивали вполне еще прочным, нетронутым тленом металлом. Правда, в прорезях шлема вместо блеска глаз царил мрак, а под шлемом вместо подбородка торчала костяшка с несколькими зубами и клочком рыжей бороды. Но особого значения это не имело, поскольку воевать швед собирался не зубами. Меч со свистом разрубил воздух, доказывая, что своих сил сотник отнюдь не утратил. Алексею удалось отскочить и увернуться от него буквально чудом. Хорошо еще, что клинок был достаточно тяжелым и мертвец не мог действовать им с такой же стремительностью, как, например, шпагой.

Дикулин уходил, пытался обежать врага, уворачивался, старательно крутя головой, но ничего подходящего в качестве оружия найти не мог. Приходилось рассчитывать только на голые руки и…

— Ладно, — кивнул молодой человек, отскакивая в очередной раз. — Мы поступим иначе. Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, со двора не воротами — мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном; выйду на широко поле, поднимусь на высоку гору… — начал бормотать он заговор на отвод глаз. — Положи Солнце тень мне под ноги, поднимите, звезды, ее на небо, а ты, Луна, дай ее мне в руку!

Он швырнул тень перед лицом мертвого врага, тот дернул головой, провожая ее взглядом.

— Отлично, — перевел дух Алексей. — Значит, наговоры на тебя действуют. Тогда мы поступим вот так…

Он начал приглядываться к правой руке врага, мысленно повторяя все ее движения, идущие к мышцам импульсы, копируя их, управляя оружием как бы вместе с врагом. Выпад, еще.

— Стоп! — резко оборвал он идущие к чужой руке команды, метнулся вперед и, пока швед не успел справиться с временным параличом, ударом кулака по костяшкам его кисти выбил меч, упал следом, подхватывая оружие, тут же поднялся на колено, направив острие меча сотнику в лицо.

— А-а-а! — Бросился мертвец на него, но как только швед прикрыл лицо от укола щитом, Дикулин подался назад, опуская клинок и со всех сил рубанул им по коленям. Он промахнулся всего чуть-чуть, но лезвие все равно резануло сотника выше поножей, начисто отсекая одну голень и надламывая другую.

Алексей посторонился, пропуская падающего врага, и запрыгнул ему на спину, готовясь приступить к разделке.

— Достаточно! — прозвучал в ушах голос номарии. — Испытание закончено. Оставь меч и выйди из подвала. Тебя проводят в твою комнату.

Дикулин, тяжело дыша, опустил оружие. Спрыгнул на землю, бросил оружие и медленно пошел в темноту. Выхода видно не было, но он решил не просить помощи и приподнял ладонь, старательно улавливая падающие на обнаженную кожу излучения. Дверь тоньше, а потому всегда теплее стен. Скоро пальцы и вправду уловили легкое теплое веяние. Молодой человек повернул туда, нащупал ручку, вышел и аккуратно притворил за собой створку двери.

Тут же темнота поползла в стороны, утаскивая в своих объятиях и земляной пол, и тело на нем, и обломки ящика, и даже заплесневелый потолок. Прошло минуты полторы, и стало ясно, что все действо происходило во все том же бальном зале, уставленном тренажерами и столами. Правда, на этот раз девять из женщин клана не участвовали в представлении, а сидели на стульях вдоль стены, наблюдая за ним.

— Итак, сестры, — поднялась со своего места номария, дошла до того места, где происходила схватка, потрогала кончиком пальца ноги девственно глянцевый паркет, — избранник Елены прошел испытание. Он признался в неверии в Великого, однако поклялся служить ему из благодарности к клану. Мне показалось это более… надежным, нежели ложная клятва. Он не испугался и не убежал от мертвого врага, он проявил находчивость, хладнокровие в опасной обстановке и умение владеть как обычным оружием, так и деревенской магией. Я считаю, сестры, мы не зря закрыли перед ним врата. Елена права, он может нам пригодиться. Вот только в качестве кого? Харкана? — резко повернулась номария к сидящей крайней блондинке лет сорока.

— Мне он понравился, сестры. Смелый и ловкий боец.

— Агриппина?

— Для мужчины, учитывая к тому же скудность магических познаний, он действовал довольно ловко. Мне он понравился.

— Анатолия?

— Нет! — Женщина с крупными скулами и маленькими въедливыми глазками, в синей юбке, поднялась со своего места, сделала пару шагов вперед. Она прикрыла лицо руками, собираясь с мыслями, потом выпрямилась: — Сестры! Мы увидели хорошего мальчика. Смелого, ловкого, находчивого. Он хороший боец. Но он всего лишь боец! Зачем он Великому? У Нефелима и без того хватает телохранителей, оставленных Мудрым Хентиаменти. Что изменит появление или исчезновение еще одного?

— Вивиты Хентиаменти не знакомы с нынешними реалиями! — крикнула от самых дверей Лена. — Прости, что перебиваю, сестра, но мир изменился. Этот воин может заполнить пробел, защитить Великого в новых условиях.

— Защитить Великого можем и мы, — покачала головой женщина. — Его могут закрыть собой телохранители Хентиаменти. Ему не нужен еще один боец. Сошедшему с Небес в случае пробуждения потребуется полководец. Мальчик хорошо дрался сам. Но сможет ли он вести за собой армии? Нам не нужен еще один воин, нам нужен бог войны. Я предлагаю вызвать его.

Женщина вернулась на свое место, и номария продолжила опрос:

— Виктория?

— Я согласна с Анатолией. Мы не должны размениваться на отдельных бойцов. Для Великого нужно вызвать бога войны.

— Жанна?

— Я за бога войны.

— Асия?

— Нам нужен бог войны.

— Сахеба?

— Бог войны.

— Да, это так, — кивнула старуха, медленно подходя к Лене. — Девочка моя, ты хотела найти для Великого личного воина, полководца для отрядов нового времени. Но сестры, пожалуй, правы. Бог войны будет куда лучшим полководцем, нежели храбрый мальчишка, обычный малоопытный маг. Что скажешь ты?

— Если так считают сестры… — Лена прикусила губу. — Если так считает клан и так будет лучше для Великого… Тогда… Тогда я согласна. Мы будем вызывать бога войны.

* * *

Санкт-Петербург, улица Большая Морская, фитнес-клуб «Сильфиджа»,

17 ноября 1995 года. 10:10

Алексей, вытираясь, вышел из ванной — Лена поднялась из кресла, шагнула навстречу, крепко обняла.

— Ты чего? — удивился тот.

— Соскучилась.

— Это хорошо, — усмехнулся Дикулин. — А что, я мылся так долго?

— Одевайся, нам пора.

— Куда?

— Я… Потом скажу.

На этот раз они поднялись наверх, под самую крышу. Чердак старинного особняка был превращен в зимний сад: под льющимся из широких мансардных окон светом жизнерадостно зеленели папоротники, фикусы и монстеры, проходы между кадушками желтели от мелкого речного песка. Краем глаза Алексей заметил в одном из окон купол Исаакиевского собора с крестом, остановился. Надо же, Исаакий! Как близко. Но все равно — не дотянешься.

— Ты чего? — удивилась Лена.

— Скажи мне, девственница из клана Нефелима, я здесь в тюрьме? Теперь мне уже никогда не выйти отсюда?

— Нет, почему. Ты принесешь клятву и так же, как и я, сможешь уходить, вести свою жизнь и возвращаться, когда возникнет желание или когда тебя позовут. Но, понимаешь…

Она положила на плетеный столик меч, в котором черный обсидиановый стержень был зажат между двумя остро отточенными стальными полосами.

— Что это?

— Ритуальный меч. Обсидиан — это священный камень, не позволяющий использовать магию во время поединка. Он будет честным.

— Я не про то, — мотнул головой Алексей. — Зачем здесь этот меч? Какой еще поединок?

— Я же рассказывала тебе историю клана, Леша, — тихо напомнила девушка. — Когда-то мы забирали в клан одного мужчину. Он принадлежал всем женщинам, все женщины принадлежали ему. К тому же некоторые обряды вынуждают нас использовать именно мужчину для совершения магических действий. С тех пор многое изменилось, проблема рождения детей утратила былую сложность. Но закон клана суров и категоричен. О клане может знать только один мужчина. Только один. Двое — это уже много. Это опасно для нашей цели. Это закон.

— И что?

— Ты знаешь нашу тайну, ты знаешь о клане. Но когда я вытаскивала тебя из иного мира, Алексей, у нас уже был эмир. Теперь вас двое. А место в клане есть только на одного. Сейчас он поднимется сюда. С той стороны мансарды есть еще одна дверь.

— Понятно, — шумно втянул воздух Дикулин, глядя на меч. — Ты знаешь, Аленушка, у вас тут не обитель, а мясокомбинат какой-то. Ни дня без трупа. Это начинает надоедать.

— Тринадцать дней.

— Что?

— Тринадцать дней, Леша… — Лена взяла его лицо в ладони и повернула к себе, ловя взгляд. — До моего дня рождения осталось тринадцать дней. Через тринадцать дней я получу свободу от обета и стану женщиной. Леша, я хочу, чтобы это был ты. Именно ты, а не…

Она оборвала фразу на полуслове, еще немного подержала теплыми ладошками лицо, потом отступила, быстро ушла к двери и закрыла за собой светлую створку из розоватой от морилки сосны.

Алексей остался один.

Примечания

1

Неб — греческое название этого города Лссуап.

2

Кемет — греческое название этой страны Египет.

3

Пунт — предположительно, территория современного Судана.

4

Жемчужное море — ныне Красное море.

5

Апи — современная Италия

6

Зеленое море — Средиземное море.

7

Шардан (морской народ) — обитатели современного острова Сардиния.

8

Электрон — сплав золота и серебра, чрезвычайно популярный в Древнем мире.

9

Души Ка, Ах и Ба. По убеждениям древнейших египтян, человек обладал двумя душами, Именем и Тенью. Кроме того, верховные правители, боги, города и страны обладали еще одной душой, Ба. По мере развития их цивилизации простые египтяне тоже стали ощущать тройственную внутреннюю сущность, и в народе постепенно возникло убеждение, что Ба стало присуще и простым людям. А потом в Египет пришел ислам, и это направление духовного развития оказалось оборвано.

10

Карта Нефелима — больше известна как карта Пири Рейса, османского адмирала, нашедшего еe в одном из храмов в 1513 году после захвата Египта Турцией. До недавнего времени отличительной особенностью карты являлись нанесенные на неё очертания Антарктиды. Более точные, нежели даже на картах 1929 года, когда она была обнародована директором турецкого национального музея Малилом Эдхсмом.

11

Федеральная служба контрразведки. В 1995 году переименована в ФСБ

12

Маяковка — библиотека имени В. Маяковского.

13

Гиперборея — из древней мифологии: страна севера, источник знаний, родина богов. Именно оттуда пришли в Грецию учителя, первые прорицатели, основатели храмов, именно сюда ежегодно отправлялся на зиму Аполлон. Предположительно север России от границы с Финляндией до Урала.

14

«…и отпусти свою тень, сохранив имя» — то есть умри не до конца, лишившись души «Ах», но не утратив души «Ка».

15

Ныне алтари уцелели только на Соловецких островах, острове Ссскар в Финском заливе и на озере Тигвера в Карелии.

16

Стараниями инквизиции только в Испании с 1781 по 1820 год были сожжены на кострах 34 658 человек, скончались во время следствия, в том числе и под пыткой, 18 049 подозреваемых.

17

Согласно уложению инквизиции о проведении следствия, подозреваемые подвергались пытке только в том случае, если путались в показаниях. Но даже в этом случае пытка огнем проводилась третьей (и последней).

18

Нехебкау (подающий души) — божестно в образе змеи, один из стражей входа в Дуат, спутник Ра в ночном плавании; почитался также как бог плодородия.

19

Согласно самым древним из египетских верований, на которых и основано большинство магических школ, царство мертвых находится на небесах, а не под землей.

20

Стурман (большой человек) — представитель знатного шведского рода.

21

Звание ярла Биргер получил только в 1248 году.

22

В большинстве случаев дворяне того времени подвязывали тонкие шерстяные штаны, больше похожие на колготки, к рубашкам, а не затягивали вокруг пояса.

23

Глубины Финского залива по сей день не превышают трех метров, а Петербургский морской порт работает только благодаря существованию двух прорытых в дне залива каналов.

24

Пернава — ныне город Пярну.

25

Ругодив — ныне город Нарва.

26

Паризия — первое название Парижа.

27

Лондиниум — второе название Лондона, отстроенного римлянами на месте более древнего кельтского поселения.

28

Речь идет о Священной Римской империи германской нации — не путать с Древним Римом.

29

Сигтуна — первая шведская столица, полностью разрушенная русской ратыо в 1187 году.

30

Андрей фон Вельфен — известный крестоносец, прошедший Палестину, магистр Ливонского ордена с 1238 года. Оставил самые восторженные воспоминания о своей встрече с Александром Невским, заявив, что «Несть равных ему на свете». Прогноз опытного воина блестяще подтвердился 5 апреля 1242 года, во время печального для крестоносцев Ледового побоища.

31

Стратегический план Ярослава оправдался самым блестящим образом. На протяжении всех трехсот лет своего существования прибалтийские крестоносцы постоянно воевали с Польшей, а потом и с Литовским княжеством, главным противником Московского государства, измотав его ценой своего существования. С Русью после жестокого разгрома 1242 года они больше не воевали.

32

Словен и Рос — легендарные основатели Руси, строители ее первой столицы — Словенска.

33

Гостомысл — князь новгородский, правивший в IX пеке. Последний народа Словена, не оставивший потомков по мужской линии.

34

Рюрик — внук Гостомысла по матери. Отец — Годослав, князь бодричей. Варяг (то есть наемник), князь новгородский после смерти Гостомысла.

35

Ольга — в 945–957 гг. княжила в Киеве после смерти своего мужа, князя Игоря.

36

Ярослав Мудрый — в православном крещении Георгий. В 987–1010 гг. — князь Ростовский, в 1010–1036 гг. — князь Новгородский, в 1016–1054 гг. — Великий князь Киевский.

37

Вещий Олег — в 879–882 гг. — князь Новгородский; в 882–912 гг. — князь Киевский.

38

Владимир Мономах — в 1108 г. основал город Владимир, будущий центр великого княжества Владимирского; в 1078–1094 гг. — князь Черниговский; в 1094–1113 гг. — князь Переяславский и Смоленский; в 1113–1125 гг. — Великий князь Киевский.

39

Гридня — доверенный дружинник.

40

Епанча — на Руси: длинный свободный плащ без рукавов. Не путать с короткой суконной накидкой с тем же названием, которую в войсках ввел Петр.

41

Наволок — низменная часть поймы реки, заливаемая при половодье водой.

42

Бригантина — это, разумеется, не корабль, а разновидность парадного доспеха: кожаная основа, изнутри проклепанная металлическими пластинами, а снаружи обшитая бархатом или иной красивой дорогой тканью.

43

Согласно новгородской летописи, Яков, ловчий из Полоцка, битву на Исае благополучно пережил

44

Стокгольмская кровавая баня — резня, устроенная шведской аристократии датским королем Кристианом Вторым 8–9 ноября 1520 года. Все убитые были обвинены в ереси.

45

Именно так описывал свое детство сам Ивам Грозный в письмах к Курбскому.

46

В Литовском княжестве (ныне Белоруссии) велось делопроизводство, разговаривали, молились на русском языке.

47

Как известно из наставлений послам, Иван Грозный не переносил пьянства и даже ввел в Москве «сухой закон».

48

Фактически современные границы России — это те самые пределы, в которых оставил потомкам страну Иван IV Грозный.

49

Петр I был помазан на царствие еще в 1682 году. Царевна Софья считалась при нем всего лишь регентшей.

50

Полки иноземного покроя — русский аналог современного Французского иностранного легиона. Полки формировались из наемников в основном скандинавского, немецкого и британского происхождения.

51

Согласно шведским картам середины XVII века, на территории современного Санкт-Петербурга насчитывалось до сорока деревенек и хуторов. Куда они сгинули вместе с жителями, какова была их судьба и почему новый город оказался основан «на берегу пустынных волн» — пусть останется маленькой тайной великого царя-реформатора.

52

Соответственно старинные русские крепости Орешек, Ругодив и Юрьев.

53

Автор считает нужным напомнить, что в 1995 голу в указанном месте, на Сенной площади, шло строительство станции метро.

54

На самом деле этот замечательный француз и даже член-корреспондент Петербургской Академии наук в 1832 году умер.

55

Это странное поведение Адольфа Гитлера заставляет современных исследователей подозревать в нем сексуального извращенца.

56

Согласно легенде, первым владельцем Копья Судьбы был римский легионер Гай Кассий, из милосердия заколовший распятого Христа. Затем копьем поочередно владели Константин Великий, Карл Мартелл, Генрих Птицелов, Оттон Великий, Гогенштауфены и Габсбурги. Гитлер стал его седьмым обладателем.

57

В свете вышеприведенной статистики интересно оценить боеспособность Красной Армии в самый позорный и печальный для нее 1941 год. Потеряв к концу года 800 000 человек убитыми, 1 340 000 ранеными, она уничтожила 210 000 агрессоров и вывела из строя ранеными 620 000 врагов. То есть даже в наихудший для себя период Красная Армия показала примерно вдвое более высокую боеспособность, нежели европейские войска. При этом не следует забывать, что, в отличие от Европы, русские воины не сдались ни через месяц, ни через два, ни через полгода, а продолжали сражаться и сражаться, несмотря ни на что. Территориальные приобретения Германии за все время воины в Европе и за первый год боев в России оказались примерно равными, а вот потери — выше более чем втрое.

58

Карьера будущего фюрера начиналась в приюте для неимущих.

59

Пророк Иса — имя Иисуса Христа в исламе. А его могильная плита, согласно легенде, до сих пор хранится в Новгороде.

60

Не все знают, что ацтеки использовали узелковую письменность — узелки заменяли им буквы и иероглифы.

61

Личный астролог Гитлера (и Рудольфа Гесса) Сергей Вронский, исчезнув из ставки фюрера, непостижимым образом оказался в Советском Союзе и благополучно пережил крах Третьего Рейха. Прогнозы этого человека шокировали и сбывались. К нему после войны обращались Мэри Пикфорд, Мэрилин Монро, Голда Меир, Александр Алехин, Жорж Помпиду и даже Мао Цзе Дун.

62

Империями в Европе принято считать: Византию, Священную Римскую империю, Золотую Орду, Испанию, Высокую Порту, Австро-Венгрию, Германию, Швецию между Вестфальским миром 1648 года и Ништадтским миром 1721 года, Польшу между Люблинской унией 1569 года и концом правления Яна Собеского в 1696 году, а также, coгласно Кёстлеру, Хазарию IX–X веков. К ним же смело можно причислить империи Наполеона и Гитлера.

Content

Александр Прозоров
Клан

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Примечания