Дэвид Геммел

Вечный ястреб

Посвящается памяти Мэтью Ньюмена, молодого писателя из Бирмингема. Ему, к великому сожалению, так и не привелось увидеть свое имя в печати. Этот талантливый, целеустремленный человек страдал гемофилией, и ему, как многим другим, перелили ВИЧ-инфицированную кровь. Я знал его не долго, но был поражен его мужеством и отсутствием какой бы то ни было озлобленности.

Он очень спешил дописать свою книгу, но не успел. Его усилия были поистине героическими.

Пролог

Молодой жрец сидел на солнце и читал старинную рукопись. Здесь, у древних камней, было холодно, но Гарвис кутался в теплый овчинный плащ, а углубление в скале защищало его от ветра. Он любил это уединение среди горных вершин, где слышался отдаленный рокот Атафосского водопада. «Все труды человека точно пыль на плоском камне, — читал он, — и ветер времени сдувает их прочь. Ничто, сложенное из камня, не живет вечно».

«Как же так? — подумал Гарвис. — Эти горы стояли здесь от начала времен и будут стоять, когда меня самого не станет». Он обвел взглядом круг вкопанных в землю камней. Знаки, вырезанные на них, почти стерлись, но сами камни стояли так, как их некогда поставили древние, а с тех пор прошло не меньше тысячи лет. Солнце поднялось высоко, но грело слабо. От камней протянулись узкие тени, и Гарвис еще плотней запахнулся в плащ.

Здесь, по словам почтенного Талиесена, находились когда-то одни из Великих Врат, позволяющие путешествовать во времени и пространстве. Взволнованный Гарвис потер побитую оспой щеку — эта легенда завораживала его безмерно. Он спросил Талиесена о Вратах, и тот в награду за любознательность открыл ему много тайн. Через Малые Врата по-прежнему можно перемещаться в пространстве: они с Талиесеном перенеслись с гор на окраину Атериса, преодолев в мгновение ока больше шестидесяти миль. С помощью Малых Врат, говорит Метас, можно весь мир обойти — чем же Великие Врата отличны от Малых?

Гарвис рассеянно выдавил не совсем созревший прыщик на подбородке, скривился от боли, выругался. На самый высокий камень на миг опустился ястреб и снова взмыл ввысь.

— Жаль, что я не ястреб, — проговорил Гарвис, проводив его взглядом.

Внезапно камни озарились ослепительным светом. Гарвис свалился с валуна, на котором сидел, привстал на колени, за—хлопал глазами. В кругу полыхал лиловый огонь, над самой высокой глыбой сверкала, двоясь, голубая молния. Сияющая паутина ширилась, оплетая все камни — Гарвису казалось, что над ними вспыхивают голубые алмазные звезды. Одна из звезд разрослась, превратилась в колесо, разгладилась, словно простыня на веревке, приросла четырьмя углами к верхушкам и подножиям двух камней. Ветер, набравший силу, завыл над утесами, и в небе на краткий миг загорелись два солнца.

Пораженный Гарвис увидел у камней две человеческие фигуры. Высокий воин в запятнанных кровью доспехах поддерживал женщину, тоже облаченную в доспехи. Из раны у нее на боку текла кровь. Таких доспехов Гарвис никогда еще не видел. Шлем мужчины, увенчанный белым лошадиным плюмажем, полностью закрывал лицо; бронзовый панцирь — точное подобие грудной клетки, вплоть до ребер и солнечного сплетения. Нижнюю часть туловища защищала короткая кожаная юбка с бронзовыми вставками, сапоги доходили до бедер. Гарвис в ужасе осознал, что взгляд воина устремлен прямо на него.

— Эй ты, поди сюда! Помоги мне.

Воин опустил свою спутницу наземь. Ее лицо было смертельно бледным, серебристые волосы испачканы кровью. Старуха, подумал Гарвис, но когда-то была красавицей.

— Где Талиесен? — спросил воин.

— Там, сударь… у водопада.

— Надо отнести ее в укрытие, понимаешь?

— В укрытие. Да.

Женщина пошевелилась и схватила мужчину за руку.

— Возвращайся! Дело еще не кончено. Оставь меня с этим юношей. Все… будет хорошо.

— Нет, госпожа моя, не оставлю. Не для того я служил тебе тридцать лет, чтобы теперь уйти, — ответил воин, поднимая руки, чтобы снять шлем.

— Постой, — властно произнесла она. — Послушай меня, милый мой друг. Если ты не вернешься, все будет потеряно. Ты мой наследник, ты сын, которого у меня никогда не было, ты свет моей жизни. Ступай назад и зажги для меня в окне светильник.

— Надо было давным-давно убить эту суку, — с горечью бросил он. — Она чернее самого зла.

— Никогда и ни о чем не жалей, полководец! Этим горам все равно, побеждаем мы или проигрываем. Ступай. Воздух волшебной страны уже врачует мои раны, я чувствую.

Воин поцеловал ей руку, обвел взглядом горы, обнажил меч и бегом вернулся в каменный круг. Молния сверкнула снова, и он пропал.

Гарвис вбежал к Талиесену с пылающим лицом, глядя огромными глазами.

— У Древних Врат объявилась воительница. Она ранена, почти при смерти.

Старик взял свой сшитый из перьев плащ.

— У Древних Врат, говоришь?

— Да, почтеннейший.

— Куда же ты ее дел?

— Довел до пещеры на Хай-Друине — она ближе всего. Метас был там и зашил ее раны, но я опасаюсь внутреннего кровотечения.

Талиесен тяжело перевел дух.

— Она говорила что-нибудь о себе?

— Ни слова. Метас и посейчас с ней.

— Все правильно. Ступай отдохни. И никому, даже братьям, ни слова об этом — ты меня понял?

— Конечно, почтеннейший.

— Смотри же! Если я услышу хоть что-то, твои кости обратятся в камень, а кровь в прах.

Талиесен вышел, набросив на тощие плечи плащ.

Два часа спустя, воспользовавшись Малыми Вратами, он всходил на восточный склон Хай-Друина. Холодный ветер пронизывал плащ насквозь.

В глубокой пещере хранились припасы на зиму: овес, сушеные фрукты, соль, сахар, солонина и даже бочка копченой рыбы. Здесь останавливались крестьяне и другие путники, путешествущие зимой через горные перевалы. Внутри был сложен очаг и стояла кое-какая мебель, вытесанная из бревен — два топчана да стол с двумя лавками.

Сейчас на одном топчане лежала старая женщина с забинтованной грудью, а рядом на лавке сидел друид Метас. Увидев Талиесена, он встал и поклонился. Талиесен похвалил его за умелое врачевание и предупредил, как и Гарвиса, что говорить об этом нельзя никому.

— Как прикажешь, почтеннейший, — с новым поклоном ответил Метас.

Талиесен велел ему возвращаться на Валлон, а сам опустился на лавку рядом со спящей женщиной.

Даже теперь, на пороге смерти, лицо ее излучало волю.

— Ни одна королева, Сигурни, не могла сравниться с тобой, — прошептал Талиесен, сжав ее руку, — но тебе ли суждено спасти мой народ?

Она открыла глаза, серые как зимнее небо, и устремила на него пронизывающий взгляд.

— Вот мы и встретились, — проговорила она с улыбкой, которая вернула ее лицу молодость и красоту, глубоко запечатленные в памяти Талиесена. — Я выдержала свою последнюю битву, Талиесен.

— Не говори ничего, — попросил он. — Нити времени и без того перепутались настолько, что мне трудно понять, где я и когда нахожусь. Мне очень хотелось бы знать, каким образом Древние Врата отворились, но я не смею расспрашивать. Предположу лишь, что это моя работа. Отдыхай пока, набирайся сил. Поговорим после.

— Как я устала… Сорок лет войн и потерь, побед и страданий. Бесконечно устала, но рада оказаться снова в волшебной стране.

— Ни слова больше, — повторил Талиесен. — Мы с тобой сейчас на роковом месте, на перекрестке времен. Скажи лишь одно: два дня назад ты просила меня выследить Каразиса и вернуть тебе меч, Скалливар — помнишь?

Она снова закрыла глаза.

— Помню. Это было лет тридцать назад. И ты выполнил мою просьбу.

— Да. — Его взгляд упал на легендарный меч, прислоненный к стене около очага.

— Богиня, посланная тобой, прошла по озеру у водопада. Мои полководцы видели это. Слух о чуде разошелся в народе, и люди стали стекаться под мое знамя. Я в большом долгу перед тобой, Талиесен. — Проговорив это, воительница погрузилась в глубокий сон.

Талиесен подошел к мечу, погладил рубин в эфесе и со вздохом вышел из пещеры на солнце. Богиня, шествующая по воде… о чем говорила эта женщина? Вот уже два дня он думает и не может придумать, как добиться того, что, по словам Сигурни, он уже совершил!

Он вновь вспомнил слова своего учителя Астела, сказанные много веков назад: «Относись к Вратам уважительно, Талиесен, если не хочешь лишиться разума. Ты должен понять, что это не просто двери, позволяющие расхаживать по времени взад и вперед».

О, как хорошо он понял это теперь! Талиесен оглянулся на спящую Сигурни. Сколько раз он видел, как она умирает? Тридцать, сорок?

«Всегда держись за Нить, мальчик мой, — говорил Астел. — За одну-единственную. Между двумя не ступай, ибо там таится безумие, таится отчаяние. Каждое мгновение прошлого рождает бесконечное множество будущих. Если перепутаешь их, погибнешь».

Несмотря на ветер, солнце светило жарко.

— Я перепутал их, Астел, — сказал старый друид, — и стал пленником будущего, которое невозможно понять. Зачем она здесь? Как были открыты Врата? Как я умудрился вернуть ей меч? Помоги мне, Астел. Я в растерянности, а моему народу между тем грозит гибель.

Не получив ответа, он с тяжелым сердцем вернулся в пещеру.

1

Касваллон, наблюдая за взятием Атериса, испытывал странное ощущение невсамделишности происходящего. С высокого склона, где он сидел, белый город казался игрушечным замком на зеленом ковре.

Враг нагрянул внезапно, часа три назад. Теперь из домов и башен валил черный дым, и долетавшие наверх крики звучали, как отголосок страшного сна после пробуждения.

Сузив зеленые, словно море, глаза, Касваллон смотрел, как зверствует неприятель. Печаль и гнев боролись в его душе. Он не питал любви к обреченным жителям города, которых считал изворотливыми и нечистыми на руку, однако бессмысленная бойня удручала его.

Этих захватчиков он видел впервые. Ему были в новинку рогатые аэнирские шлемы, двуострые топоры, овальные щиты со страшными багрово-черными рожами. Он слышал, конечно, что аэниры бесчинствуют где-то на юге, но не знал, что они воюют и с низинниками.

Да и откуда ему было знать? Клану Фарлен нет дела до нижнесторонних. Их древний, отважный горный род стоит наособицу. Жителям равнин нет хода в горы, и горцы с ними не смешиваются.

Только торговые дела их и связывают. Горцы поставляют говядину и шерстяные ткани, низинники — сахар, фрукты, железо.

Внизу пронзили и подняли на копье ребенка, девочку. Она кричала и билась. Это уже не война, а кровавая потеха.

Он отвел взгляд от страшного зрелища, посмотрел на горы — гордые и могущественные, они вздымали свои снежные шапки к небу. В середине высился одетый тучами Хай-Друин. Касваллон поежился, запахнувшись в бурый кожаный плащ. Говорят, что горные кланы немилосердны к пришельцам, и это чистая правда. Чужака, проникшего в охотничьи угодья клана, отправляли домой без пальцев на правой руке. Но так наказывали лишь браконьеров — то, что творилось сейчас в долине, не имело ничего общего со справедливым возмездием и было злом, вопиющим злом.

Касваллон вновь бросил взгляд на город. Там приколачивали к воротам одетых в белое старцев. Даже на таком расстоянии горец узнал в одном из них старосту, Башерона. Старик был не слишком честен, но такой смерти все равно не заслуживал.

Ни один человек, боги свидетели, не должен так умирать!

На равнине показались три всадника. Один тащил на веревке мальчика, которого Касваллон тоже знал. Гаэлен, сирота, промышляющий воровством. Горец сжал рукоять своего кинжала, глядя, как мальчишку волокут за конем.

Головной всадник в блестящем панцире и вороненом шлеме перерезал веревку. Мальчик побежал в сторону гор, и конные с копьями наперевес устремились за ним.

Касваллон медленно перевел дух. Рыжеволосый беглец подобрал камень, швырнул в ближнюю лошадь. Она взвилась на дыбы и сбросила всадника.

— Молодец, Гаэлен, — прошептал горец.

Другой воин, в белом плаще, пустил коня наперерез мальчику. Когда тот вильнул прочь, всадник ударил его копьем в спину. Третий воин добил Гаэлена, полоснув мечом по лицу, и все трое на рысях поехали к городу.

У Касваллона затряслись руки. Гнев и стыд снедали его.

Мыслимо ли творить такое с детьми?

Всего три недели назад Касваллон пригнал на рынок в западной части города двадцать длиннорогих бычков, уведенных двумя днями ранее у Паллидов. Весь рынок гнался за рыжим воришкой, который мчался во всю прыть по мощенной мрамором улице.

У гостиницы мальчишка взобрался наверх по плющу, сделал неприличный жест своим преследователям, взглянул на Касваллона и ушел не спеша, перескакивая с крыши на крышу. Касваллон усмехнулся. Воровской гонор этого парня был ему по нраву.

— Ну и крендель же этот Гаэлен, — хмыкнул рядом толстый мясник Леон. — В каждом городе хоть один такой, да есть.

— Куда только смотрят его родители?

— Они уж лет пять как померли. Мальцу тогда было лет девять-десять, не больше.

— На что ж он живет?

— Ворует. Я время от времени позволяю ему унести цыпленка. Только для виду бегу за ним и ругаюсь напропалую.

— Он тебе по душе?

— Да. Как и ты, негодяй этакий. Оба вы воры, оба мастера своего дела, но зла в вас нет.

— Спасибо на добром слове, — широко ухмыльнулся Касваллон. — Сколько дашь за паллидских быков?

— Скажи, зачем тебе это надо?

— Что? — с полнейшей невинностью спросил Касваллон.

— Угонять чужой скот. В Фарлене ты по всем меркам один из самых богатых. Какой тебе смысл воровать?

— Я приверженец старых традиций. Я верю в них.

— Когда-нибудь тебя поймают и вздернут — или еще похуже что сотворят, насколько я знаю Паллидов. Ты меня просто поражаешь.

— Нет. Я тебя обогащаю. Твоя говядина самая дешевая в городе.

— И то верно. Как там твоя красавица Мэг?

— Хорошо.

— А Донал?

— Легкие — как кузнечные мехи.

— Что, спать не дает по ночам?

— Если вовремя не уйти на охоту, — подмигнул Касваллон.

— Жаль мне будет, горец, когда тебя сцапают. Вот ей-богу.

Они поторговались, и небольшой кошелек с золотом перешел от Леона к горцу, а тот вручил его своему подручному, молчаливому Арсису.

Теперь Арсис тоже был рядом. Оба они слышали об идущей на юге войне и о невиданной жестокости аэниров. Самой страшной казнью у них был «кровавый орел»: обреченного прибивали гвоздями к дереву и вскрывали ему грудь, распахивая ребра, словно крылья. Сердце и легкие удерживались на месте деревянными распорками.

Раньше Касваллон верил в это только наполовину, но теперь доказательства предстали ему воочию на окровавленных воротах Атериса.

— Возвращайся назад, дружище, — сказал он Арсису.

— А скот?

— И его обратно гони. Покупателей нынче не будет.

— Боги, Касваллон. К чему столько крови? Горожане даже в бой не вступали.

— Не знаю. Расскажи Камбилу о том, что мы видели.

— А ты?

— Я еще здесь побуду.

Арсис кивнул и наискосок побежал по склону.

Аэнирское войско вливалось в город. На равнине у ворот густо лежали трупы. Касваллон спустился чуть ниже, остановившись на кромке леса. Теперь он видел этот ужас во всех подробностях, и гнев холодной глыбой распирал ему грудь. Мясник Леон лежал в луже крови с перерезанным горлом неподалеку от Гаэлена.

Касваллон отвернулся и ушел в лес.

«Я умираю», — в этом у Гаэлена не было никаких сомнений. Спина болела нестерпимо, голова раскалывалась, из левого глаза сочилась кровь. Он лежал тихо, опасаясь, что враг близко. Быть может, аэнир и теперь стоит над ним с копьем или острым мечом.

Он вжимался лицом в мягкую глинистую землю. От горящего города тянуло дымом. Кровь, запекшаяся на ресницах, мешала открыть глаза. Какое-то время он, должно быть, пролежал без сознания — час или больше.

Затем осторожно поднес руку к лицу, протер правый глаз. Левый, который очень сильно болел, он трогать не стал. На взломанных городских воротах висели тела казненных. Воронье уже слеталось клевать мертвецов — две птицы облюбовали лежавшего рядом Леона. Аэниров поблизости не было. Сквозная рана от копья над левым бедром все еще кровоточила.

Гаэлен повернул голову к горному склону, густо поросшему соснами. Сколько времени ему понадобится, чтобы добраться туда? Он попытался встать, но уши наполнил оглушительный гул, и он вновь потерял сознание.

Когда он очнулся второй раз, уже начинало смеркаться. Кровь из бока текла теперь не так сильно, но глаз пришлось протереть опять. Проморгавшись, Гаэлен обнаружил, что отполз от прежнего места шагов на двадцать. Он не помнил ничего, однако кровавый след на земле говорил сам за себя.

Позади пылал город. Аэниры того и гляди снова выедут на равнину. Если они его найдут, то оттащат к воротам и, как старейшинам, вскроют грудь.

Гаэлен пополз к горам, не глядя вперед: боялся, что лишится последних сил, увидев, как далеко еще до спасения.

Он терял сознание еще дважды. На второй раз обругал себя дураком, перевернулся на спину и оторвал от рубахи два лоскута. Постанывая, заткнул ими свои раны. Путь к спасению давался ценой жесточайших мук. В лихорадке Гаэлен вновь переживал ужас вражеского нашествия. Он стащил у Леона цыпленка и улепетывал с рынка, когда вокруг завопили женщины и загремели копыта. Сотни всадников пронзали людей копьями и рубили мечами.

Кругом царил хаос, и Гаэлен забился в амбар, но через некоторое время туда ворвались трое аэниров. Он побежал по переулкам и ушел от погони, однако на площади его заарканили и поволокли из города. Воины в рогатых шлемах, со зверскими лицами, кричали и пели повсюду.

— Поехали на охоту, отец! — крикнул воин с арканом, оказавшись за воротами.

— Уж не этот ли дохляк твоя дичь? — презрительно ответил другой. У этого на шлеме были бараньи рога, лицевой бронзовый щиток изображал скалящегося демона. Гаэлен увидел сквозь щели льдисто-голубые глаза, и его страх перешел в ужас.

— Я заприметил его, когда приходил сюда на разведку, — засмеялся первый. — Он вор и бегает быстро. Спорю, что догоню его раньше, чем ты.

— Тебе только рыбу по плошке гонять, — поддразнил третий, плечистый, с открытым забралом. Глаза сидели на его широком плоском лице, как две голубые бусины, в грязно-желтой бороде виднелись кривые зубы. — А вот я, клянусь Ватаном, его подколю.

— Хвастать ты горазд, а приходишь всюду последним, Тостиг, — не остался в долгу первый.

— Помолчи, Онгист, — проговорил воин в бараньем шлеме. — Ставлю десять золотых, что добыча будет за мной.

— Идет! — Первый нагнулся и перерезал кинжалом веревку. — Давай, парень, беги!

Гаэлен на бегу подобрал камень, швырнул, и желтобородый Тостиг кувыркнулся с коня.

Потом копье ударило его в спину, перед глазами сверкнула сталь меча.

— Знатно, отец! — успел услышать Гаэлен, прежде чем тьма поглотила его…

Он утратил всякое представление о времени и пространстве. Он был черепахой и тащился, медленно поджариваясь, по горячим углям; кружил, как паук, в наполненной болью лохани; погибал в кипятке, как рак, — но все-таки полз.

Все это время за Гаэленом неспешно шагал желтобородый воин, так ловко сброшенный им с коня.

Тостигу становилось скучно. Поначалу он любопытствовал, далеко ли уползет этот подранок. Как ужаснется мальчишка, в какое отчаяние придет, увидев, что мучился попусту! Но теперь тот, по всему видно, бредит, и незачем тратить на него время. Тостиг вытащил меч, собравшись прикончить парня ударом в затылок.

— Если убьешь его, красавчик, отправишься следом за ним.

Тостиг отскочил и направил меч на сумрачный лес. Оттуда выступил высокий горец в кожаном плаще — в руке посох с железным наконечником, на груди черная перевязь с двумя кинжалами, на бедре длинный охотничий нож. Темная борода в виде трезубца усиливала насмешливое выражение зеленых глаз.

Тостиг всматривался в полумрак леса, но этот воин был, похоже, один.

Горец, остановившись как раз за пределами досягаемости меча, оперся на посох и с улыбкой поведал:

— Ты находишься на земле Фарленов.

— Аэниры ходят где хотят, — заявил Тостиг.

— Не здесь, красавчик, и не всегда. Ну так что — уходим или умирать будем?

Тостиг медлил. Асбидаг, его отец, всегда говорил, что с горцами связываться не следует. Во всяком случае, не теперь. Похлебку едят ложка за ложкой, говорил Асбидаг.

Но этот горец позарился на добычу Тостига.

— Ты кто? — спросил аэнир.

— В твоем сердце, варвар, осталось жизни еще ударов на пять, — предупредил Касваллон.

Тостиг посмотрел в зеленые, словно море, глаза. Будь он уверен, что горец и в самом деле один, он рискнул бы ввязаться в бой, но тот держался уж слишком спокойно. Ни один горец не мог так вести себя в присутствии вооруженного аэнира, не будь перевеса на его стороне. В лесу, без сомнения, затаились лучники.

— Мы с тобой еще встретимся, — посулил, отступая, Тостиг.

Касваллон, не удостоив его ответом, осторожно перевернул на спину раненого подростка. Убедившись, что раны заткнуты тканью, он вскинул мальчика на плечо, подхватил посох и скрылся в лесу.

Гаэлен ворочался и стонал — наложенные недавно швы больно стягивали воспаленные раны. Открыв глаза, он увидел перед собой каменную стену пещеры. Запах горящего бука щекотал ноздри. Мальчик перевернулся на здоровый бок и увидел, что лежит на широком сосновом топчане, укрытый двумя шерстяными одеялами и медвежьей шкурой. Пещера насчитывала шагов двадцать в ширину и тридцать в глубину, но в дальнем ее конце виднелся какой-то ход. Занавес, сшитый из шкур, закрывал устье. Гаэлен осторожно сел. Кто-то перевязал ему бок и раненый глаз. Он пощупал обе повязки. Боль еще не совсем прошла, но не могла даже сравниться с той мукой, которую он испытывал, когда полз.

Наискосок от кровати, позади грубо вытесанного стола, помещался очаг, искусно вделанный в основание природного дымохода. В нем пылал огонь. Рядом лежали буковые поленья, кочерга и медный совок.

По краям занавеса ярко светило солнце. Гаэлен, постанывая, доковылял до входа, поднял завесу. Внизу расстилалась долина, зеленая с золотом, с каменными домами и деревянными житницами. Ленты ручьев пересекали возделанные поля. Слева паслось стадо лохматых длиннорогих коров, в других местах — овцы и козы, даже лошади стояли в загоне.

У Гаэлена задрожали коленки, и он вернулся назад. На столе лежал овсяный хлеб, стоял кувшин с ключевой водой. В животе заурчало от голода. Мальчик отломил краюху, налил в глиняную чашу воды.

Никогда еще он не бывал так высоко в горах. Ни один житель равнины не поднимался сюда, на эти запретные земли. Горцы дружелюбием не отличались. Иногда они приходили на рынок в Атерис, но никто из горожан не решился бы нанести им ответный визит.

Он попытался вспомнить, как очутился здесь. Ползя к лесу, он вроде бы слышал какие-то голоса, но действительность в его воспоминаниях путалась с бредом.

Человек по имени Оракул улыбался в глубине пещеры, глядя, как парень ест. Крепкий мальчонка, живучий, как волк. Пять дней он боролся с горячкой и не заплакал ни разу — даже когда переживал в бреду самые страшные мгновения своей молодой жизни. За это время он лишь дважды приходил в чувство и жадно пил теплый бульон, который давал ему Оракул.

— Вижу, тебе полегчало, — сказал старик, выйдя на свет.

Гаэлен подскочил и сморщился. Перед ним стоял высокий, худой старый горец в серой хламиде, подпоясанный веревкой из козьей шерсти.

— Да, намного. Спасибо.

— Как тебя звать?

— Гаэлен, а вас?

— Фарлены называют меня Оракулом. Если ты голоден, я подогрею суп: он сварен из свиной требухи и придаст тебе сил. — Оракул поставил на огонь закрытый горшок. — Сейчас согреется. Как твои раны?

— Гораздо лучше.

— Больше всего хлопот было с глазом, — кивнул старик, — но он, думаю, еще послужит тебе. Кривым не останешься. Что до раны в боку, она не тяжелая: копье просто проткнуло тебе бедро, не задев ничего важного.

— Это вы меня сюда принесли?

— Нет. — Оракул поддел кочергой крышку, помешал в горшке деревянной ложкой. В молодости этот человек был, должно быть, могуч, решил Гаэлен. Теперь его руки стали костлявыми, но плечи и запястья все еще широки. Светло-голубые глаза под густыми бровями блестят, как вода на льду. Он усмехнулся, поймав взгляд Гаэлена. — Раньше, в бытность мою лордом-ловчим Фарлена, я и впрямь был силен. Пронес большой валун Ворл на сорок два шага — за тридцать лет этого никто не смог повторить.

— Неужели мои мысли так легко прочитать? — спросил Гаэлен.

— Да. Ну вот, суп готов.

Они молча похлебали густого варева, макая в деревянные миски хлеб. Гаэлен не смог доесть и извинился.

— Ты пять дней почти ничего в рот не брал, желудок у тебя ссохся, — ответил старик. — Погоди немного и попробуй опять.

— Спасибо.

— Мало ты что-то вопросов задаешь, молодой Гаэлен. Или не любопытен?

— Любопытен, и очень, — впервые за все время улыбнулся мальчик, — просто не готов пока услышать ответы.

— Здесь тебе ничего не грозит, — заверил его Оракул. — Никто не отправит тебя назад к аэнирам. Ты не пленник и волен делать, что пожелаешь. Ну что, есть вопросы?

— Как я сюда попал?

— Тебя принес Касваллон. Он Фарлен, мастер-ловчий.

— Зачем ему было меня спасать?

— Не знаю, право. Сам он тоже не знает. Что ему взбредет в голову, то и делает. Хороший друг, страшный враг, истый Фарлен, но разгадать его трудно. Однажды, еще юношей, он охотился на молодую оленуху, а она возьми и попади в паллидский силок. Фарлены Паллидов не любят, поэтому он ее вызволил. Глядь, а у нее нога сломана. Он притащил ее на спине домой, выходил и отпустил в лес. Вот и пойми его. Не повреди она ногу, тут бы ей и конец.

— Выходит, я вроде той оленухи. Добеги я до леса целым и невредимым, Касваллон мог бы меня убить.

— Ты быстро соображаешь, люблю таких. Сколько тебе годов?

— Четырнадцать или пятнадцать…

— Ближе к четырнадцати, я бы сказал, но это не важно. Здесь о человеке не по годам судят, а по делам.

— Значит, мне позволят остаться? Я слышал, в горах Друина живут одни только кланы.

— Позволят, потому что ты теперь тоже состоишь в клане.

— Как так? Не понимаю.

— Теперь ты Фарлен. Касваллон объявил на тебя кормак — усыновил тебя.

— Это еще зачем?

— А что ему оставалось? В горах, как ты сам сказал, могут жить только кланы, и Касваллон, как и любой другой горец, не может привести в Фарлен чужака. Спасши тебя, он тем самым стал твоим опекуном и отныне отвечает за тебя головой.

— Отца мне не нужно. Сам как-нибудь проживу.

— Тогда тебе придется уйти. Касваллон даст тебе на дорогу плащ, кинжал и два золотых.

— А если я останусь, тогда что?

— Ты переберешься в дом Касваллона.

Гаэлен, которому требовалось подумать, отломил еще кусок хлеба и обмакнул в порядком остывший суп.

Вступить в клан? Стать диким воином-горцем? Неизвестно еще, каково это, когда у тебя есть отец. Касваллон его любить не обязан. Раненый олененок, принесенный домой, — это еще не сын.

— Когда я должен принять решение?

— Когда твои раны окончательно заживут.

— Долго ли еще ждать?

— Ты сам скажешь, когда время придет.

— Я не знаю, хочу ли быть горцем.

— Узнай сначала, к чему это тебя обязывает, а потом уж решай.

* * *

Ночью Гаэлен проснулся с криком, в холодном поту.

— Что, что такое? — Оракул прибежал к нему со своего топчана и ласково гладил его лоб, откинув назад влажные волосы.

— Аэниры. Мне снилось, что они явились за мной.

— Не бойся, Гаэлен. Они завоевали нижние земли, но сюда не придут — пока. Поверь мне, тебе ничего не грозит.

— Они взяли город, смяли ополчение. За каких-то полдня.

— Тебе еще многое предстоит узнать, мальчик, о войне и о воинах. Да, твой город пал, как другие города до него. Но мы здесь в городах не нуждаемся. Наша крепость — горы, стены ее уходят за облака. Горцы не носят блестящих панцирей, не устраивают парадов. Поставив горца рядом с низинником, ты увидишь двух человек — и будешь неправ. Один как хорошо натасканный, хорошо кормленый пес. Он гладок и громко лает. Другой — как волк, поджарый и смертельно опасный. Он не лает, он убивает молча. Аэниры еще долго сюда не сунутся, ты уж поверь.

Проснувшись, Гаэлен нашел на столе выпеченную на меду и солоде булку и кувшин козьего молока, а в миске овес, сушеные яблоки и дробленые орехи. Оракул куда-то исчез.

Сквозь повязку на боку проступило немного крови, но Гаэлен не стал обращать на это внимание и поел. Сухой овес не шел в горло, тогда он накрошил в смесь булку, и дело пошло веселей.

После сытного завтрака он вышел из пещеры к текущему вниз ручейку и умылся на белых камнях, стараясь не намочить бинты на глазу. Хотелось бы прогуляться немного, но где там — он и до ручья-то еле дошел. Он сел на плоский камень и стал смотреть на долину.

Рядом с ее безмятежным покоем события в Атерисе представлялись еще более ужасными. Гаэлен вспомнил, как дрались за пищу вороны, сидя на толстом Леоне.

Свирепость аэниров не удивляла его. Они такие же люди, как все, а Гаэлен за свою жизнь убедился, что от людей ничего хорошего ждать не приходится. По большей части они жестоки, черствы или равнодушны. Их основные черты — жадность и злоба. Жить — значит страдать: мерзнуть зимой, жариться летом, мокнуть и трястись в дождь. Тебя бьют за то, что ты голоден, ругают за то, что одинок, дразнят за то, что родился вне брака, презирают за то, что сирота.

Жизнь дана не на радость — это враг, с которым надо биться без передышки.

Старик тоже, вероятно, с ним не просто так нянчится: этот Касваллон наверняка платит ему.

«Как поправлюсь, сбегу на север, — решил Гаэлен. — Найду город, который аэниры еще не разграбили, и снова примусь воровать». А когда вырастет и возмужает, он возьмет жизнь за горло и вытрясет из нее все, что захочет.

Он так и заснул на солнышке, мечтая о будущем. Оракул нашел его там, отнес обратно в пещеру, уложил и накрыл медвежьей шкурой. Мех не утратил еще густоты и блеска, хотя с тех пор, как Оракул убил этого зверя, минуло уже тридцать лет. Они сразились весной, в такой же вот ясный день…

…Старик усмехнулся. Тогда он звался Каразисом, лордом-ловчим Фарлена, и силой превосходил многих. Он убил медведя коротким мечом и кинжалом, а зверь чуть насмерть его не задрал. Каразис так и не узнал, с чего медведь напал на него. Горные медведи обычно сторонятся человека. Быть может, Каразис подошел слишком близко к его берлоге, а может, зверь захворал и обезумел от боли.

Так или иначе, он вдруг выскочил из кустов и стал на дыбы. Каразис в тот же миг метнул ему в грудь охотничий нож, а следом пришла очередь меча и кинжала. Бой был кровавый и длился недолго. Медведь обхватил врага лапами, запустил ему в спину когти. Человек двумя руками налег на кинжал, ища сердце в мохнатой туше, и вскоре нашел.

Теперь повелитель горных лесов согревает своей шкурой детей, а величайший из фарленских воинов постарел и зовется Оракулом.

— Время одурачивает нас, — тихо молвил старик, глядя на спящего мальчика. Красивый парнишка. Крепкий костяк, сильный подбородок. Огненно-рыжая грива отливает золотом, и такие же золотые искорки таятся в темных глазах. — Ты разобьешь немало сердец в свое время, сынок.

— Сердец? — пробормотал Гаэлен, зевнул и сел. — Прости, я не расслышал.

— Ничего. Старики вечно говорят сами с собой. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Сон от многого лечит, особенно когда ты потерял много крови.

— Здесь так спокойно. Обычно я столько не сплю, даже когда заболеть случится. Помочь тебе чем-нибудь? Я не хочу быть обузой.

— Ты не обуза, молодой человек. Ты гость. Понимаешь, что это значит?

— Нет.

— Это значит, что ты друг, который остановился под моим кровом. — Старик положил руку на плечо мальчику. — И ничего мне не должен.

— Касваллон тебе платит, чтоб ты ходил за мной, — отстранился Гаэлен.

— Нет, не платит. И не заплатит, разве что оленью ногу принесет или мешок овощей. — Оракул подбавил поленьев в огонь. — Топить весной — лишний расход, но в пещере холодно, а кровь меня больше не греет.

— Славно, когда тепло. Люблю смотреть на огонь.

— А рубка дров от ломоты хорошо помогает. Ну, что ты хотел бы узнать?

— О чем узнать?

— Обо всем.

— Расскажи мне про кланы. Откуда они взялись?

— Ты правильно выбрал. — Оракул сел около топчана. — Кланов теперь больше тридцати, но вначале был только один — Фарлен. Наши предки пришли в Друин за своим вождем Эарисом больше шестисот лет назад, спасаясь от какой-то войны у себя на родине. Они обосновались в этой долине, что под нами, и еще в двух, к востоку отсюда. Фарлены процветали и множились, но потом начались раздоры, и несколько семей вышли из клана. После недолгой борьбы они основали свои селения и назвались Паллидами, что на древнем языке значит «искатели новых путей». В последующие годы от старого клана отпочковались Хестен, Лода, Дунильд и прочие. Между кланами начались войны. В последней, что была лет сто назад, погибло шесть тысяч воинов, но могучий король Железнорукий положил ей конец. В своей мудрости он даровал нам Игры.

— Игры? Какие такие игры?

— Состязания. Стрельба из лука, сражение на мечах, бег, прыжки, вольная борьба. Все кланы участвуют в них. Игры начинаются в Летнюю Ночь, длятся две недели и завершаются Праздником Ворла. В этом году ты увидишь их и никогда уже не забудешь.

— И призы есть?

— Победить на Играх — большая честь, она-то и есть главный приз. — Старик весело прищурил голубые глаза. — Ну, и мешочек с золотом тоже. В прошлом году Касваллон получил золото за стрельбу. Столь меткого лучника эти горы еще не видывали.

— Расскажи мне о нем.

— Касваллон, — засмеялся старик. — Все дети просят рассказать им о Касваллоне. Будь Касваллон ласточкой, он не улетел бы в теплые края и остался бы посмотреть, что такое северная зима. Кто из людей способен хоть что-то о нем рассказать?

— Он воин?

— Разумеется, как и большинство наших мужчин. Он неплохо владеет мечом и ножом, но есть другие, которые умеют это лучше. Он превосходный охотник и хороший проводник.

— Ты любишь его?

— Люблю ли? Да, хотя он меня бесит. Не знаю, как его терпит жена, но Мэг сама не из тихих. — Оракул налил в две чаши воды и дал одну Гаэлену. — Вот тебе, к слову сказать, одна история о молодом Касваллоне. Три года назад, на Играх, он влюбился в паллидскую девушку, дочь их лорда-ловчего Маггрига. Этот Маггриг могучий воин. Нрав у него вспыльчивый, и Фарленов он ненавидит пуще всего на свете. При одном только упоминании нашего клана у него вскипает кровь и темнеет лицо. Представь же себе ярость этого человека, когда Касваллон посватался к его дочери. Люди, бывшие рядом, клянутся, что у Маггрига жилы на висках едва не полопались, сама же Мэг одарила искателя презрительным взглядом и прогнала прочь. Касваллон молча стерпел оскорбления, которыми осыпали его Паллиды, поклонился и ушел, а час спустя выиграл состязание лучников. Многие думали, что тем дело и кончится. — Оракул распрямил спину, добавил в очаг дров и подлил себе воды.

— Что же было дальше? — нетерпеливо спросил его Гаэлен.

— Дальше? А, да. Извини, мой мальчик, я порой забываю, о чем шла речь. Так вот. Многие из Фарленов сочли его поступок веселой шуткой. Мэг было почти двадцать лет, и она слыла старой девой, равнодушной к мужчинам.

Два месяца спустя, ночью, Касваллон пробрался мимо паллидских дозоров в деревню Маггрига и влез по стене дома в горницу Мэг. Перед самым рассветом он разбудил девушку, заглушил ее крик поцелуем и ушел в лес. Пятьдесят резвейших паллидских бегунов устремились за ним в погоню, но он обогнал их всех и вернулся домой без единой царапины.

Гневу Маггрига не было предела, ибо молодой Фарлен оставил у него в доме рваные штаны, поношенную рубашку и заготовки новых башмаков, выкроенные из кожи. Все горные селения смеялись над этим, а Маггриг исходил злобой. Надо тебе знать, Гаэлен, что старую одежду оставляют жене для починки, а кожу — для шитья башмаков. Притом Касваллон провел ночь в ее спальне, и это значило, что никто другой уже не возьмет ее в жены.

Маггриг поклялся, что Касваллон поплатится головой. Паллидские охотники караулили Касваллона целыми днями, но еще через три месяца настала зима, и горы сделались непроходимыми. И вот, когда старшины клана праздновали самую длинную ночь в году, дверь их общинного дома распахнулась, и вошел Касваллон — весь в снегу, с сосульками на бороде.

Медленно пройдя между столами, он остановился перед Маггригом с дочерью, улыбнулся и спросил: «Что, женщина, починила мои штаны и рубаху?»

«Починила, — отвечала она. — А ты где пропадал столько времени?»

«Дом наш строил, где же еще».

Много бы я дал, Гаэлен, чтобы увидеть в ту ночь лицо Маггрига. Свадьба состоялась на следующее утро, и почти всю зиму молодые прожили у Паллидов. Касваллон и думать не мог увести с собой Мэг в эту пору: восточный склон Хай-Друина, по которому он поднялся, и летом труден, а зимой грозит гибелью. Ну что, теперь Касваллон из Фарлена стал понятнее для тебя?

— Нет, — признался мальчик.

— Оно и неудивительно, — снова засмеялся старик. — Помни, однако, эту историю — с годами она поможет тебе понять. Теперь снимай рубаху, я посмотрю твою рану.

Оракул осторожно срезал бинты и ощупал длинными пальцами швы, покрытые запекшейся кровью. Гаэлен скрипел зубами, но не стонал. Громадный синевато-желтый кровоподтек охватывал все его бедро вплоть до ребер и поясницы. Рана уже затянулась, но по краям проступал гной.

— Об этом не беспокойся, — сказал Оракул. — Твое тело изгоняет из себя дурную материю, ничего больше. К середине лета побежишь на Играх с другими мальчишками.

— Но рана, по-моему, стала шире, чем раньше. Мне она запомнилась как круглая дырка.

— Такой она и была, с обеих сторон. Но круглые раны, видишь ли, заживают плохо. В середке у них всегда остается глазок, который никак не желает затягиваться. Поэтому я их надрезал. Поверь мне, мальчик, я знаю толк в ранах. Сам немало натерпелся от них. С твоими все обстоит хорошо.

— А глаз? — Гаэлен потрогал повязку.

— Скоро и это узнаем.

Мэг уложила ребенка в колыбель, укрыла белым шерстяным одеяльцем. Провела пальцами по темному пушку на его головке, шепотом прочитала молитву, охраняющую младенческий сон. Красивый у них малыш: глаза зеленые, как у отца, на щеках ямочки, как у матери. Завтра в гости ожидался дед, и Мэг втайне радовалась тому, что мальчику и от Маггрига кое-что досталось: круглая голова, широкие скулы. Неистовому лорду-ловчему это будет приятно. Мэг знала, что под суровым обличьем вождя и воина скрывается добрый, обожающий детей человек.

Дети в отличие от взрослых нисколько его не боялись. Они карабкались на него, радостно визжали, слыша его леденящие кровь угрозы, и таскали за рыжую бороду. Маггриг всегда мечтал о сыне, но ни разу не заставил дочь почувствовать себя виноватой и не попрекнул жену за то, что она сумела родить ему одну только Мэг.

Мэг любила его.

Услышав на дворе стук топора, она выглянула в северное окошко. Касваллон, голый до пояса, заготавливал дрова на зиму. Если посвящать этому один час ежедневно, к осени у дома вырастет поленница шириной в три шага, длиной в тридцать, высотой с рослого мужчину. Дрова нужны не только для топки очага: они защищают северную стену от ветра всю долгую зиму.

Касваллон завязал волосы на затылке, мускулы у него так и играли. Мэг с усмешкой облокотилась на подоконник. Не может, чтоб не покрасоваться — даже дрова и те рубит, как напоказ. Топор у него, идя вниз, каждый раз делает полный оборот, глаз не отведешь от такого зрелища. Таков Касваллон во всем, и делает он это не для кого-то, а для себя. Спасаясь от скуки, он вносит размах и красоту в самые будничные дела.

— Жаль, что на Играх за это призов не дают, — заметила Мэг, когда топор развалил последнюю на сегодня плашку.

— Вот, значит, почему мой завтрак опаздывает, — ухмыльнулся в ответ ее муж. — Глазеешь, никак налюбоваться не можешь. Печален был тот день, женщина, когда ты своими чарами отняла меня у фарленских невест.

— Да на тебя только чужая бы и позарилась — та, что не слыхала о твоих холостяцких проделках.

— Язычок у тебя как бритва, но от дочери Маггрига иного ждать не приходится. Как думаешь, найдет он наш дом?

— Отчего бы ему не найти?

— Всем известно, что Паллиды без карты от лежанки до стола не дойдут.

— Скажи это Маггригу, и он пригвоздит тебя за уши к косяку.

— Раз так, непременно скажу. — Касваллон взял с низкой ограды свою замшевую рубашку.

— Не вздумай! Ты обещал не сердить его, помнишь?

— Тихо, женщина. Я всегда держу слово.

— Как же! Ты, к примеру, обещал заделать вот эту самую раму, чтоб из окна не дуло.

— Язык у тебя — что ивовый прут, а память, как у раненой гончей собаки. Займусь этим после завтрака — если завтрак, конечно, все-таки будет.

— Бывает ли такое время, когда вы не лаетесь? — Из-за дома, опираясь на посох, вышел Оракул. — Хорошо еще, что вы построились вдали от соседей.

— А как ты умудряешься всякий раз приходить в то самое время, когда еда поспевает? — с улыбкой отбрила Мэг.

— Это черта всех старых охотников.

Мэг подала мужчинам горячую овсянку в деревянных мисках, нарезала толстыми ломтями ржаной хлеб, поставила на стол солонку. Принесла из кладовой свежесбитое масло и густое ягодное варенье, села на свой стул у огня и стала довязывать распашонку для малыша.

Мужчины молча поели. Касваллон, отодвинув миску, спросил:

— Как там парнишка?

Мэг подняла серые глаза от вязания. Слух о спасении мальчика разошелся уже по всему Фарлену. Горцы, зная Касваллона, не удивлялись этому. Сама Мэг тоже не удивлялась, но беспокоилась. Доналу, их сыну, всего-то четыре месяца, а ее неугомонный муженек взял и завел себе другого, намного старше.

— Он сильный и поправляется с каждым днем, — ответил старик. — Но жизнь была с ним сурова, и он всех в чем-то подозревает.

— В чем именно?

— В самых дурных намерениях. Он сирота, и ему приходилось воровать, когда он жил в городе. Тяжело ребенку расти без любви, Касваллон.

— Без любви всем тяжело. Но он полз чуть ли не два часа, несмотря на свои раны, и заслуживает того, чтобы начать новую жизнь.

— Страх перед аэнирами не оставляет его до сих пор.

— Ничего удивительного, я сам их боюсь, — вполне серьезно проговорил Касваллон. — Они кровожадны и возьмутся за кланы, когда победят низинников.

— Знаю, — согласился Оракул, глядя ему прямо в глаза. — Их намного больше, чем нас, и они закоренели в сражениях и убийствах.

— Война в горах — дело иное. Они хорошие воины, но при этом все равно остаются равнинными жителями. Кони не принесут им пользы в зарослях папоротника и на каменных осыпях, а длинные мечи и топоры станут помехой.

— Это верно, но как быть с нашими домами в долинах?

— Надо сделать так, чтобы они туда не прошли, — пожал плечами хозяин дома.

— Вы так уверены, что они нападут? — поинтересовалась Мэг. — Что им здесь может понадобиться?

— Они, как все завоеватели, и других считают такими же, — пояснил Оракул. — В кланах они видят угрозу — опасаются, что мы хлынем с гор на равнину и начнем убивать их. Но время у нас еще есть. Не все нижние армии побеждены, не все города взяты. А после, закончив войну, аэниры привезут свои семьи с юга и примутся строить собственные дома и селения. Даю им на это три года или чуть меньше.

— Ты злой вещун, старик, вот ты кто, — сердито бросила Мэг. Ее хорошее настроение исчезло бесследно.

— Я не всегда был таким, моя девочка. Когда-то я был силен, словно бык, и ничего не боялся. Теперь кости у меня как сухие палки, а мышцы как пергамент, и я побаиваюсь. В свое время Фарлен мог собрать такое войско, что никто не посмел бы сунуться в горы, но мир не стоит на месте…

— Пусть завтрашний день сам заботится о себе, дружище, — сказал Касваллон, положив руку на плечо старику. — Будем мы тревожиться или нет, это ничего не изменит. Мэг верно сказала: незачем предвещать беду. Пошли погуляем, чтобы еда утряслась. Не будем путаться у Мэг под ногами.

Оракул, поднявшись из-за стола, поклонился хозяйке и поцеловал ее в щеку.

— Извини. Обещаю больше не каркать у тебя в доме — во всяком случае, пока.

— Ступай уж. — Мэг встала и обняла старика. — Здесь тебе всегда рады, помни только, что у меня на руках малый ребенок, и не пугай меня.

Посмотрев, как оба идут через пастбище к ближнему лесу, Мэг убрала посуду и вымыла ее в лохани у очага. Приласкала спящего ребенка, поправила ему одеяльце. От прикосновения матери он проснулся, высунул пухлый кулачок, зевнул. Мэг дала ему грудь, замурлыкала песенку. Когда мальчик поел, она прислонила его к себе и стала растирать ему спинку. Он рыгнул так основательно, что мать рассмеялась и сказала:

— Придется нам вскоре заняться твоими манерами. — Она снова уложила Донала в люльку, и он тут же уснул.

На кухне Карен переливала молоко утреннего надоя в каменную баклагу. Прошлой зимой эта девочка осиротела. Ей было всего пятнадцать, замуж она по закону могла выйти лишь через год, и лорд-ловчий Камбил послал ее помогать Мэг в первые месяцы после рождения Донала. Она, собственно, находилась здесь в услужении, но по горному обычаю называлась «дитя гор», и в доме к ней относились заботливо и любовно, как к дочери. Карен не отличалась красотой, но была живой, сильной и расторопной, а частая улыбка делала ее длинное, тяжеловатое лицо милым и привлекательным. Мэг успела к ней привязаться.

— Бет опять молоко зажимает, — сказала Карен. — Наверняка из-за проклятой собаки Болана, которая ее за ногу цапнула. Пусть Касваллон поговорит с ним.

— Уверена, что поговорит. Присмотришь за Доналом, если проснется? Хочу собрать трав к обеду.

— Еще бы не присмотреть! Ты его покормила?

— Да, но от овсяной кашки он, думаю, не откажется, — подмигнула Мэг.

— Горазд покушать, — засмеялась Карен. — А как тот другой мальчик, с равнины?

— Ничего, поправляется. Я скоро. — Мэг сняла с крючка шаль, накинула на плечи и вышла.

Карен подровняла каменные кувшины и отправилась к колодцу помыть ведро. Мэг шла через луг к лесу. Девушка восхищалась ее грациозной, почти царственной походкой, которую не могли скрыть ни плотная шерстяная юбка, ни шаль. Вся Мэг, от черных как ночь волос до стройных лодыжек, воплощала собой все, чего Карен была лишена, но как будто не сознавала своей красоты — за это Карен ее и любила.

А Мэг нравилось ходить в блаженном одиночестве по лесу и слушать пение птиц. Здесь она обретала покой. Касваллон, будучи любовью всей ее жизни, вносил в эту жизнь слишком много сумятицы. Его буйный дух не мог удовлетвориться простой долей земледельца и скотовода. В поисках тревог и опасностей он угонял стада других кланов, проникал на чужие земли, прокрадывался мимо дозоров. Мэг боялась, что когда-нибудь ее мужа схватят и повесят, но как быть — его ведь не переделаешь.

Касваллон в детстве тоже был «сыном гор», рожденным вне брака ветреной девицей по имени Мира. Вскоре после родов она умерла — будто бы от внутреннего кровотечения, но в клане поговаривали, что ей дал яду родной отец. Имени своего любовника она так и не назвала. Касваллон рос в доме старого лорда-ловчего Падриса как названый брат Камбила, но мальчики никогда не дружили.

В семнадцать Касваллон покинул дом Падриса с кинжалом, плащом и двумя золотыми монетами. Все полагали, что он возьмет в аренду клочок земли и будет перебиваться где-то на севере, но он пошел прямиком к Паллидам и угнал быка с четырьмя коровами. У Хестенов он увел шесть коров, из которых трех продал в Атерисе. Через год все охотники чужих кланов выслеживали Касваллона из Фарлена.

Маггриг, паллидский лорд-ловчий, посулил двух племенных быков за его голову, но Касваллон и этих быков украл.

Сородичей-Фарленов поначалу все это веселило, но чем больше Касваллон богател, тем сильнее ему завидовали. Женщины, знала Мэг, обожали его, мужчины же, естественно, терпеть не могли. Три года назад, после смерти Падриса, лордом-ловчим выбрали Камбила, после чего общая неприязнь к Касваллону значительно возросла. Камбил открыто презирал давнего отцовского воспитанника, и многие Фарлены, желая снискать расположение нового лорда, поддакивали ему.

В этом году Касваллон даже в Играх отказался участвовать, хотя как прошлогодний победитель мог принести своему клану несколько лишних очков. Причина, которую он при этом выставил, была еще хуже, чем сам отказ: он, дескать, не мог оставить беременную жену, потому что у нее случилось кровотечение. Он уложил ее в постель и сам исполнял всю бабью работу по дому.

Это окончательно уронило его репутацию в глазах мужчин, но подняло на небывалую высоту в глазах женщин.

Теперь он спас мальчишку-низинника, самым непотребным образом использовав закон гор себе в оправдание. Мыслимо ли применять кормак в подобном случае? Этот закон был принят ради усыновления детей павших воинов, нижнесторонних в клан на его основе никогда еще не протаскивали.

Публично по этому поводу Камбил ничего не говорил и лишь на заседании совета высказал свое отвращение, но Касваллон, как всегда, остался невосприимчив к хуле.

То же самое было, когда он поймал двух хестенских охотников на землях Фарлена. Касваллон избил их своим посохом, но пальцы им не отрезал. Это привело совет старшин в бешенство, как и его женитьба на Мэг — оскорбительная, по их мнению, для всех фарленских девиц.

Касваллон относился к этому с полнейшим безразличием, отчего ярость против него порой перерастала в ненависть.

Мэг все знала, поскольку между Фарленами почти не было тайн, но Касваллон никогда об этом не заговаривал. Он всегда держался учтиво, даже с врагами, и вряд ли кому во всех трех долинах доводилось видеть его вышедшим из себя. Многие почитали это признаком слабости, но женщины, куда более прозорливые в подобных делах, не сомневались в мужестве Касваллона.

Причина, по которой он не изувечил охотников, не имела ничего общего с трусостью, и его друзья находили ее вполне уважительной. А недругам, которых ничто не могло бы удовлетворить, Касваллон попросту и не говорил ничего.

Мэг тревожилась, как бы эта ненависть не довела клан до кровной вражды, но тревоги ее относились к будущему, а у горянки всегда столько дел на сегодня, что отвлечься немудрено.

2

Гаэлен, не ведая о раздоре, причиной которого стал, медленно разматывал повязку на голове.

С бесконечной осторожностью он очистил веки от запекшейся крови и приоткрыл двумя пальцами глаз. Пещера, на которую он смотрел, постепенно обрела четкость, но осталась подернута розовой дымкой. Гаэлен посмотрелся в серебряное зеркальце. Шрамы на лбу и скуле он встретил невозмутимо, но сам глаз, воспаленный и налитый кровью, делал его похожим на демона.

Оракул выбрил ему макушку, чтобы наложить швы. Волосы уже отрастали, но около шрама сделались совершенно белыми.

В этот миг Гаэлен ощутил, что его страх перед аэнирами рассеивается, как туман поутру, уступая место куда более сильному чувству.

Ненависть овладевала им, наполняя душу жаждой отмщения.

Три недели он провел в пещере и рядом с ней, глядя, как горный дрок наливается золотом от дождей и солнца. Он видел, как тают на горах снежные шапки, видел молодых оленей, выходящих из леса к быстрым ручьям. Бурый медведь вдалеке метил когтями ствол вяза, кролики на рассвете резвились в высокой траве.

Вечерами они с Оракулом разговаривали, сидя перед огнем. Гаэлен усваивал историю кланов, заучивал имена героев. Был Кубрил по прозвищу Черный Засов, первым поднявший великий Ворл-камень; был Григор Огненный Плясун, сражавшийся с врагами в собственном пылающем доме; были Железнорукий и Дунбар. Могучие мужи, горцы.

Не все они, к немалому удивлению мальчика, были Фарленами. Кланы вопреки обоюдной ненависти чтили общих героев.

— Не пытайся пока понять это, — говорил Гаэлену старик. — Мы и сами-то себя с трудом понимаем.

В последний вечер месяца Оракул снял своему подопечному швы и объявил, что тот готов вступить в мир живых.

— Завтра придет Касваллон, и ты решишь, что тебе делать дальше — оставаться или уходить. В любом случае мы с тобой расстанемся как друзья, — торжественно заверил старик.

У Гаэлена свело живот.

— А нельзя ли мне просто еще немного побыть здесь, с тобой?

— Нет, мой мальчик. — Оракул потрепал его по щеке. — Несмотря на удовольствие, которое доставляет мне твое общество, так не положено. Будь готов, потому что Касваллон придет рано, с рассветом.

Полночи Гаэлен не мог уснуть, а потом ему приснился горец с расплывчатым лицом, перед которым он чувствовал себя полным болваном. Горец приказал ему бежать, но Гаэлен увяз ногами в грязи; тогда горец рассердился и ударил его копьем. Мальчик проснулся весь в поту и пошел к ручью мыться.

— Доброе утро. — На прибрежном валуне сидел высокий мужчина в травянисто-зеленом плаще и кожаном камзоле. На груди он носил перевязь с двумя тонкими кинжалами, на боку охотничий нож. Штаны из зеленой шерсти с кожаной шнуровкой до колен плотно облегали ноги. Темные волосы падали на плечи, глаза цветом напоминали морскую воду. Выглядел он лет на тридцать, хотя мог быть и старше.

— Вы Касваллон?

— Верно. — Мужчина встал, протянул руку. Гаэлен быстро пожал ее и отпустил. — Пройдемся и поговорим о вещах, которые близко тебя касаются.

Не дожидаясь ответа, Касваллон повернулся и медленно зашагал к лесу. Гаэлен, потоптавшись на месте, подобрал с камня свою рубашку и пошел следом. Касваллон что-то достал из котомки, оставленной им у поваленного дуба, и уселся на ствол, оплетенный плющом.

Делая все это, он не сводил глаз с идущего к нему Гаэлена. Мальчик, высокий для своих лет, обещал стать еще выше. Восходящее солнце зажгло его волосы золотом, но над свежим шрамом на лбу сквозила серебряная полоска. Рубец на щеке оставался пока красным и вздутым, на левый глаз страшно было смотреть, но Касваллон остался доволен волевым подбородком, прямой осанкой и тем, что парень глядел ему прямо в лицо.

— Я принес тебе кое-что из одежды.

— Мне и своей хватает, спасибо.

— Может, и хватает, но в такой серой изношенной рубахе ходить не годится, да босиком по горам далеко не уйдешь: тут и острые камни, и ежевика. Без пояса с ножом жить опять-таки затруднительно.

— Еще раз большое спасибо. Я расплачусь с вами, как только смогу.

— Как скажешь. Примерь-ка. — Касваллон бросил Гаэлену зеленую шерстяную рубашку с кожаной оторочкой и кожаными накладками на локтях и плечах.

Гаэлен скинул свою серую и натянул эту. Она оказалась ему как раз впору, и таких красивых вещей он никогда еще не носил. Стянув на поясе мешковатые зеленые штаны, он сел рядом с Касваллоном, чтобы зашнуровать их. В завершение горец вручил ему пару мягких кожаных башмаков и широкий белый пояс, на котором висел в ножнах клинок с костяной рукояткой. Башмаки оказались тесноваты, но Касваллон сказал, что они скоро разносятся. Гаэлен обнажил нож, обоюдоострый и загнутый как полумесяц.

— Одна сторона, чтобы резать дерево и скоблить шкуры, вторая для свежевания. Как оружие этот нож тоже неплох. Держи его острым — точи каждый раз перед тем, как спать ляжешь.

Гаэлен нехотя вернул клинок в ножны и подпоясался.

— Зачем вы все это для меня делаете?

— Хороший вопрос, и я рад, что ты начал с него. Вот только ответа у меня нет. Я видел, как ты полз, и восхищался твоим мужеством, пересилившим боль и слабость. Потом ты добрался до леса и тем самым сделался сыном гор. Теперь клан за тебя в ответе — так я толкую закон. Я всего лишь сделал еще один шаг и взял тебя к себе в дом.

— Мне не нужен отец. У меня никогда его не было.

— А у меня уже есть сын, родной сын, только это никакого значения не имеет. По клановому закону я называюсь твоим отцом, поскольку за тебя отвечаю. По закону равнин, если аэниры еще не отменили его, я бы, наверное, считался твоим опекуном. Все это означает, что я должен воспитать тебя и сделать мужчиной. После этого ты, хочешь не хочешь, будешь жить уже сам по себе.

— А как вы собираетесь меня воспитывать?

— Я научу тебя охотиться, сеять, различать приметы. Научу разбираться в погоде и в людях. Научу драться и скажу — что еще важней, — когда это следует делать. А самое главное, научу тебя думать.

— Думать я умею и так.

— Ты умеешь думать как городской сирота и вор. Посмотри вокруг и скажи, что ты видишь.

— Горы и деревья, — не глядя, выпалил мальчик.

— Э, нет. У каждой горы свое имя и своя репутация, а вместе они означают одно — родной дом.

— Это не мой дом. — Гаэлену стало вдруг неуютно в новой нарядной одежде. — Я городской житель и не знаю, выйдет ли из меня горец. Не знаю даже, хочу ли им становиться.

— Что же ты тогда знаешь?

— Ненавижу аэниров. Всех бы их перебил.

— Ты хочешь стать большим и сильным, оседлать вороного коня и совершить набег на селение аэниров?

— Да, хочу.

— Ты готов перебить всех, кто там есть?

— Да.

— Ты прикажешь аэнирскому мальчику бежать, погонишься за ним и вонзишь копье ему в спину?

— НЕТ! — выкрикнул Гаэлен. — Никогда!

— Рад слышать. Ни один горец этого бы не сделал. У нас, Гаэлен, тебе поневоле придется вступить в бой с аэнирами, но я к тому времени покажу тебе, как это делается. И вот тебе первый урок: откажись от ненависти. Она затемняет разум.

— Никогда я не перестану их ненавидеть. Они злобные убийцы и поступают бесчеловечно.

— Не стану спорить, ибо ты видел их в деле. Скажу тебе так: боец должен мыслить ясно и быстро, а действовать сообразно мыслям. Некоторая доля ярости нам полезна, поскольку придает сил, но ненависть глушит все прочие чувства. Она точно конь, который понес и мчится незнамо куда. Однако давай прогуляемся.

В лесу Касваллон стал рассказывать о Фарленах, о Мэг.

— Почему ты взял жену из другого клана? — спросил Гаэлен, когда они сделали привал у ручья. — Мне Оракул рассказывал. Сказал, это показывает, что ты за человек, но я все равно не понял.

— Скажу тебе по секрету, — прошептал ему на ухо горец, — я и сам толком не понимаю. Я влюбился в эту женщину, как только она вышла из своего шатра и попалась мне на глаза. Она пронзила меня, будто стрела, ноги мои ослабли, и сердце орлом воспарило ввысь.

— Она околдовала тебя? — широко раскрыл глаза Гаэлен.

— Точно, околдовала.

— Стало быть, она ведьма?

— Все бабы ведьмы, ибо каждая из них способна порой наводить чары такого рода.

— Ну, меня-то не обморочат.

— Верю. У тебя крепкая голова и стойкое сердце. Я это понял, как только увидел тебя.

— Смеешься?

— Ничего подобного. Этим не шутят.

— Ну хорошо. Если ты знаешь, что она обворожила тебя, почему ее не прогонишь?

— Знаешь, привык я к ней как-то. Она отменно стряпает, хорошо шьет. Вся одежда, что на тебе — ее рук дело. Зачем же бросаться таким добром, сам ведь я нитку в иголку и то не вдену.

— Да, правда. Об этом я не подумал. Как по-твоему, она и меня захочет околдовать?

— Нет. Она сразу поймет, что с тобой это не удастся.

— Ладно, тогда я останусь у тебя… ненадолго.

— Отлично. Приложи руку к сердцу и назови свое имя.

— Гаэлен.

— Полное имя.

— Это и есть полное.

— Нет. С этого мгновения ты Гаэлен из Фарлена, сын Касваллона. Повтори.

— Зачем тебе? — покраснел мальчик. — Ты сам сказал, что у тебя уже есть сын. А меня ты совсем не знаешь. Я… ни на что не годен. И не понимаю, что это такое — быть горцем.

— Я тебя научу. А теперь скажи свое имя.

— Гаэлен из Фарлена, с…сын Касваллона.

— Теперь скажи, что ты горец.

Гаэлен облизнул губы.

— Я горец.

— Добро пожаловать в мой дом, Гаэлен из Фарлена!

— Спасибо, — пробормотал мальчик.

— Вот что: у меня много дел на сегодня, так ты уж погуляй пока тут один. Завтра я за тобой вернусь, мы побродим несколько дней по вереску, узнаем друг друга получше, а там и домой отправимся. — И Касваллон без лишних слов зашагал вниз, к деревне.

Гаэлен, проводив его взглядом, достал свой нож и посмотрелся в него, как в зеркало. Радость бурлила в нем. Он спрятал нож и побежал показывать свои обновы Оракулу. По дороге он неожиданно для себя самого влез на валун десятифутовой вышины и посмотрел на горы по-новому.

Воздев руки к небу, он закричал во весь голос. Эхо ответило ему, и из глаз его брызнули слезы. Он слышал эхо впервые — ему казалось, что это горы зовут его.

— Я иду домой! — крикнул он.

— ДОМОЙ! ДОМОЙ! ДОМОЙ! — ответили горы.

Касваллон далеко внизу услышал это и улыбнулся. Парню еще многому надо учиться, многое надо преодолеть. Если он полагает, что вором в Атерисе быть трудно, что-то он скажет о фарленских парнях?

Низинник в горской одежде что овца, всякий его острижет.

И то, что он сын Касваллона, не сделает его жизнь более легкой.

Но пусть завтрашний день сам заботится о себе.

* * *

Три дня новоявленные отец и сын бродили по фарленским горам — высоко, где парят золотые орлы, и пониже, где медведи глубоко метят когтями молодые деревья.

— Зачем они это делают? — спросил Гаэлен, глядя на следы когтей.

— Это полезная вещь. — Касваллон скинул котомку наземь. — Они встают в полный рост и оставляют свои метины. Если чужой медведь до них не дотянется, он уйдет из этого леса, потому что здешний хозяин выше его, а стало быть, и сильнее. Заметим себе, что здесь живет хитрый зверь: он ведь и сам до своих меток не достает.

— Как же он умудряется оставлять их на такой высоте?

— Подумай, пока будешь собирать хворост, а я тем временем обдеру кролика.

Гаэлен отправился искать сушняк. Он ломал каждую хворостину, как учил его Касваллон, и отбрасывал те, где находил сок. При этом он то и дело оглядывался на дерево с метинами. Может, медведь валун к нему прикатил? Кто их знает, насколько они умны, эти звери. Потом, уже у костра, он высказал Касваллону догадку насчет валуна.

— Хитроумно, но неверно, — вполне серьезно ответил тот. — Теперь погляди вокруг и опиши то, что видишь.

— Мы сидим в лощине. Она защищает от ветра, и нашего костра в ней не видно.

— В лощине, но где именно?

Сверившись с горами, как учил Касваллон, мальчик ответил уверенно:

— На ее северном конце.

— А дерево где растет?

— На десять шагов к середине.

— А откуда зимой ветер дует?

— С севера.

— Представь себе эту лощину зимой.

— Здесь холодно, хотя и не очень ветрено. И все засыпано снегом.

— Скажи теперь, как медведь сделал метины.

— Понял! — завопил Гаэлен. — Он влез на сугроб, наметенный с северной стороны дерева.

— Превосходно.

— Он это случайно? Или нарочно придумал, чтобы одурачить других медведей?

— Мне нравится думать, что нарочно. Медведи, видишь ли, зимой спят. Не впадают в спячку, как другие животные, просто спят подолгу. Медведь вылезает из берлоги, только если оголодает, а тогда ему уже не до меток. Но дело тут не в медведе, а в том, как надо решать ту или другую задачу. Думай, и ответ найдется всегда. Природа нам круглый год такие задачи подбрасывает.

Ночью, улегшись спать под навесом, который соорудил Касваллон, Гаэлен стал перебирать в уме то, что уже выучил. Лошадь откидывает копытом траву в ту сторону, откуда пришла, а корова — перед собой. Олень не заходит в глухую чащу, потому что питается молодыми деревьями, которые лучше растут на солнце. Его нельзя убивать на бегу, потому что от страха его мясо становится жестким. Костер всегда складывают у камня или поваленного дерева, потому что они отражают тепло. Еще он узнал имена всех окрестных гор. Он спал чутко и видел сны.

За ночь он просыпался дважды — когда пошел дождь и когда его ноги задела большая лисица. При луне лисья морда показалась ему обличьем страшного демона. Гаэлен завопил, и лиса убежала.

Касваллон даже не шелохнулся, но утром, складывая навес, сказал сурово:

— В горах человек может поплатиться жизнью за одно мгновение паники. Это тебе урок. В другой раз, встретившись с опасностью, не шуми. Представь, что ты прячешься от аэниров, и тут вдруг змея проползает у тебя по ноге. Если крикнешь, примешь смерть — не от змеи, так от них.

— Извини, я больше не буду.

Касваллон с усмешкой взъерошил мальчику волосы.

— Я тебя не ругаю. Это, как я сказал, всего лишь урок.

Все утро, пока они шли по горным тропам, Гаэлен слушал и запоминал истории из клановой жизни. Он узнал о походе Фарленов на остров Валлон, о таинственных Вратах, о том, как клан пришел в горы. Узнал, что в кланах нет королей, но во время войны избирается один верховный правитель, подобный легендарному Железнорукому. Однако больше всего узнал он о самом Касваллоне. Тот рассказывал красноречиво, с мягким юмором, и судил обо всем уверенно. В своем приемном отце Гаэлен разглядел бесконечно терпеливого и понимающего человека, который любил горный край и народ этого края, не обладая суровой неприступностью первого и бурными страстями второго.

Ближе к вечеру они пришли в сосновый бор, где стоял высокий утес. Гаэлен хотел сказать что-то, но Касваллон сделал ему знак молчать. Ветер гудел в кронах, в сухом подлеске шуршали маленькие зверьки, но в эти звуки вплетался порой какой-то писк, похожий на отдаленное эхо.

Касваллон, раздвигая ветки, вывел мальчика на поляну, и там, у входа в пещеру, они увидели сцену смертельной схватки. Мертвый барс лежал, сцепившись с огромной, тоже мертвой собакой, подобных которой Гаэлен еще ни разу не видывал. Ее челюсти сомкнулись на горле барса, тот же в предсмертных судорогах распорол ей задними ногами живот. Животные уже начали разлагаться, брюхо барса раздулось от газов.

— Что это за собака такая? — спросил Гаэлен.

— Самая лучшая боевая порода. Это Набара. Она принадлежала Камбилу, фарленскому лорду-ловчему, но убежала в горы за день до того, как ее собрались убить.

Гаэлен подошел поближе:

— Челюсти будь здоров, и сама здоровенная. Страшная зверюга.

— Теперь таких мало осталось, не знаю уж почему. Потому, наверное, что мы больше не воюем, как в старину воевали. Но звери и вправду страшные. Эта, как видишь, даже с барсом управилась.

Из пещеры снова донесся писк.

— Там у нее щенки, потому она и сражалась, не щадя жизни. Но ее гибель им пользы не принесла.

— Ты хочешь убить их?

— Да.

— Почему?

— Она прожила в горах больше года. С кем она тут могла спариться? Только с волком. Впрочем, сейчас поглядим.

Они осторожно заползли в низкое устье. Пещера загибалась вправо — там, в щели, собака и оставила свой помет. Пятеро щенков лежали, не двигаясь, шестой пытался встать на дрожащие лапки. Касваллон взял его и передал Гаэлену. Остальные все были мертвы.

Выбравшись снова на солнце, Касваллон сунул черно-серый комочек себе за пазуху.

— Разведи костер, Гаэлен. Посмотрим, стоит ли нам спасать этого зверя.

Гаэлен сложил камни в кружок, приготовил растопку, высек кинжалом искру из кремня. Раздув огонек, он стал добавлять сперва тонкие прутики, потом ветки потолще. Касваллон достал из котомки полоски вяленого мяса, которым Мэг снабдила их на дорогу.

— Нам нужен котелок, чтобы суп сварить. Сейчас научу тебя еще кое-чему. Отдери вон оттуда кусок коры подлинней.

К удивлению Гаэлена, Касваллон скрутил из коры что-то вроде глубокой чаши, налил туда воду из фляжки и поставил сосуд на огонь.

— Она ведь сгорит сейчас, — сказал Гаэлен. — Это ж дерево.

— Не сгорит, пока в ней есть вода и огонь горит ниже уровня жидкости. — Касваллон нарезал мясо кусочками и кинул в свою манерку.

Вскоре вода закипела. Касваллон помешивал суп кинжалом, а Гаэлен гладил черную мордочку щенка, которую тот высунул из-за пазухи горца.

Когда солнце село в красные облака и зажгло горы медью, Касваллон велел снять котелок с огня и поставить студить. Пока они ждали, Касваллон посадил щенка на колени и стал жевать полоску говядины.

— Дай ему тоже, — попросил Гаэлен. — Он же голоден.

— Я для него и стараюсь. Готовлю жвачку, как сделала бы его мать.

Касваллон вынул изо рта прожеванное мясо и дал щенку. Тот высунул язычок, сморщил нос, попробовал и уронил голову на руку Касваллона.

— Все равно жестковато, — сказал горец. — Но видишь, какие у него лапы? Большой вырастет. На, подержи.

Щенок заскулил было, но успокоился, когда Гаэлен стал его гладить.

— Наполовину волк, как я и думал. Но в нем и от собаки достаточно, а значит, поддается выучке. Хочешь оставить его себе?

Гаэлен поднял щенка высоко, заглянул в его карие глазки. Этот песик был сиротой, как и он, и тоже боролся за жизнь.

— Он дитя гор, и я усыновляю его. Я ведь имею на это право?

— Имеешь, — строго сказал Касваллон, — но сначала надо, чтобы он выжил.

Когда суп стал чуть теплым, он передал котелок Гаэлену.

— Окуни туда мизинец и дай ему облизать. Он еще слишком мал, иначе его не накормишь.

Гаэлен так и сделал. Песик снова сморщил нос, понюхал и начал лизать. Гаэлен кормил его, пока тот не уснул у него на руках.

— Думаешь, он будет жить?

— Не знаю. Завтра еще что-нибудь сообразим.

— Хоть бы выжил.

— Надежда сродни молитве — глядишь, твое желание и исполнится. Посиди тут, я скоро. — Касваллон ушел в лес.

Солнце давно зашло, но луна стояла высоко и светила ярко. Гаэлен сидел, прислонившись к дереву, и смотрел на мерцающие угли костра. Такой жизни, такого мира он никогда прежде не знал. Щенок закопошился во сне, и Гаэлен рассеянно погладил его. Горы чернели на небе, как зубчатая стена, способная заслонить от всего плохого, что есть на свете.

Касваллон вернулся, сел рядом.

— Небольшое затруднение, Гаэлен. Я еще днем заметил на опушке чьи-то следы, но отвлекся, пока мы искали щенка. Сейчас я прошел до мягкой земли, где отпечатки видны лучше. Эти люди ходят в подбитых гвоздями сапогах, а не в мягких постолах, как все горцы.

— Кто же они?

— Аэниры. Здесь, в наших горах.

Утром Гаэлен опять покормил щенка супом, разогрев остатки на тлеющих углях костра. Ужас, который он испытал ночью, успел остыть и не мешал мыслить ясно.

— Сколько их всего? — спросил он.

— Человек двадцать. Думаю, это просто разведчики, но и они могут натворить бед, поскольку идут в глубину фарленских земель. Будем держаться настороже, избегая открытых мест. Ты только не бойся: это мои горы, врасплох нас никто не застанет.

— А я и не боюсь больше, — сказал Гаэлен, глядя Касваллону прямо в глаза. — Это ночью я трясся, а днем готов ко всему.

— Вот и хорошо. — Касваллон взял свой посох, взвалил на плечи котомку. — Давай выбросим аэниров из головы, и я покажу тебе одно чудо.

— Какое?

— Имей терпение. Скоро сам увидишь.

Гаэлен взял щенка, и они зашагали на запад.

Все утро они то поднимались по склону, то спускались в зеленые долины. Наконец за песчаниковыми утесами перевала до них донесся рокот, подобный отдаленному грому.

— Это зверь так рычит? — заволновался Гаэлен.

— Нет, хотя предания говорят иначе. Сейчас ты увидишь место, где зародилось множество мифов. Один из них гласит, что Атафосс — радужный мост к жилищу богов.

Гром нарастал внизу, справа от них. Спустившись боком по осыпи на край каменного карниза, Касваллон снял котомку, поманил Гаэлена к себе — и тот понял, что никогда не забудет мгновения, когда увидел Атафосский водопад во всей его грозной красе.

Три широкие струи, разделенные двумя утесами, падали с трехсотфутовой вышины в промежуточный пруд и там сливались в один могучий водопад, чей рев покрывал все прочие звуки. От солнца, отраженного черным базальтом, в потоке играли радуги. Одна из них обвивала водопад и высокой аркой уходила куда-то в небо. В ширину Атафосс занимал целых полмили. Гаэлен, раскрыв рот, смотрел на радужный мост, о котором слыхал еще в Атерисе.

Касваллон говорил что-то, воздев руки к небу, но Атафосс его заглушал.

— Пошли, — прокричал он и увел Гаэлена наверх, за скалу.

Там он показал на островок в середине озера. По виду тот походил на слезу, на нем рос густой лес, в высоких скалах виднелись пещеры.

— Валлон, — сказал горец. — Там и находятся волшебные Врата, через которые прошли Фарлены много веков назад. Было это зимой, когда озеро замерзает, и мы шли прямо по льду.

Заночевали они там же, над водопадом. Гаэлен кормил щенка разжеванным мясом, и песик на этот раз ел охотно. Назавтра Касваллон повернул на юг, к дому. Мальчик заметил, что он движется осторожней прежнего, внимательно глядя по сторонам и стараясь не выходить из леса без крайней нужды.

Дважды им встречались следы аэниров и один раз — чужое кострище. Касваллон запустил пальцы в золу.

— Нынче утром погашен. Гляди в оба.

Эту ночь они провели в узкой пещере, не зажигая огня, и с рассветом двинулись дальше.

— Чую, они где-то близко, — говорил Касваллон. — Беспокойно мне, по правде сказать. Думается, я их недооценивал. При таком количестве народу они оставляют очень мало следов и на открытые места, как и мы, почти не выходят. Они хорошие лазутчики и к лесу привычны. Может статься, они выступят против нас раньше, чем я ожидал.

К вечеру беспокойство Касваллона переросло в тревогу. Он все время молчал и взбирался на деревья, чтобы осмотреться как следует.

— В чем дело? — спросил Гаэлен, видя, как горец разглядывает почти незаметные зарубки и царапины на коре.

— Они разделились. Трое ушли вперед, остальные в лес. Думаю, они знают, что мы здесь, и хотят взять нас в кольцо.

— И как же нам теперь быть?

— Выбирать особенно не из чего. Поищем место для лагеря.

Касваллон развел костер у ручья, и они доели последние припасы Мэг. Ночь опять выдалась ясная, лунная. Гаэлен, прижав к себе щенка, закутался в одеяло и крепко уснул, но часа за два до рассвета Касваллон тихонько растолкал его. Горец прижимал палец к губам, призывая к молчанию. Гаэлен спрятал щенка за пазуху, Касваллон завернул в его одеяло охапку травы, подбавил в костер хвороста. Оба отошли к лесу и остановились у пышного куста, откуда костер был хорошо виден.

— Лезь в этот куст, — сказал Касваллон на ухо мальчику, — и чтоб ни звука, ни шороха. Если щенок будет шуметь, убей его.

— Я тоже хочу сражаться, — шепотом откликнулся Гаэлен.

— Ты еще не готов. Делай как я сказал.

Гаэлен забрался в середину куста, завернулся в плащ, который ему дал Касваллон, и стал ждать. Сердце колотилось, собственное дыхание казалось громким, словно Атафосс.

Касваллон куда-то исчез. С час или больше в лесу ничего не происходило. Скрюченный Гаэлен поглаживал щенка, возившегося за пазухой, и тут вдруг от леса шагах в десяти от куста отделилась темная тень. Под луной сверкнул меч и кованый обод шлема.

Воин взмахнул мечом, подавая знак своим спутникам. Гаэлен различил сквозь ветки, как двое аэниров перебежали через поляну и принялись рубить набитые травой одеяла.

Убедившись, что их провели, они без слов отступили и начали обшаривать лес.

Гаэлен пришел в ужас. Его куст стоял на отшибе и сразу бросался в глаза. Почему Касваллон оставил его в таком заметном укрытии? Мальчика подмывало вылезти и пуститься бежать, но враг был чересчур близко.

Еще миг — и глаза у него округлились. Позади аэнира, оказавшегося на той стороне поляны, из вереска поднялся Касваллон. Горец зажал чужаку рот, полоснул его кинжалом по горлу и снова укрылся в вереске.

Двое остальных, ни о чем не ведая, обыскали опушку с запада и востока, ничего не нашли и двинулись прямиком к кусту Гаэлена.

Один из них, здоровенный, в кожаных штанах и медвежьей куртке, сказал другому, худощавому, с заплетенными в косу темными волосами:

— Сходи за Карисом.

Тот ушел.

Вожак, к изумлению Гаэлена, на куст даже не смотрел, как будто его, куста, не существовало вовсе.

Аэнир, стоявший так близко, что Гаэлен видел только его штаны и высокие сапоги со шнуровкой, внезапно свалился в траву. Гаэлен вздрогнул, но сдержал крик. Враг лежал, обратив мертвые глаза прямо к нему, кровь из его горла стекала в землю.

Затем мертвец внезапно пополз назад — это Касваллон, как оказалось, тащил его за ноги в лес. Когда оба скрылись, на поляну с мечом в руке вышел последний аэнир и позвал:

— Аста! Иди сюда, Карис убит.

— Никто к тебе не придет, красавчик, — ответил ему Касваллон.

Воин обернулся и ринулся в атаку. Касваллон посохом, как копьем, двинул его в живот и стукнул по голове другим наконечником. Оглушенный аэнир попытался встать, но сильная рука ухватила его за волосы и ткнула лицом в корявый ствол старого дуба. Аэнир вновь повалился наземь.

* * *

Онгист чувствовал, как ему вяжут руки, но сопротивляться не было сил. Он потерял сознание и пришел в себя, когда уже взошло солнце. Голова болела, во рту стоял привкус крови. Пошевелившись, он обнаружил, что привязан к дереву.

Тут же рядом сидели двое, которых он выслеживал ночью, мужчина и мальчик — не иначе горцы, хотя мальчика он как будто уже где-то встречал.

— Вижу, ты снова с нами, — сказал взрослый. — Как звать?

— Онгист, сын Асбидага.

— Я Касваллон из Фарлена, а это мой сын Гаэлен.

— Почему ты меня не убил?

— Люблю, когда сразу берут быка за рога. Не убил, потому что не пожелал. Ваш отряд разведывал что-то на землях Фарлена. Вам, наверное, приказывали не попадаться никому на глаза или убивать тех, кто вас обнаружит — в таком случае вы не справились ни с тем, ни с другим. Однако вы взяли нас в кольцо, и оно продолжает сжиматься. Тебя я оставлю здесь. Когда тебя найдут, скажи своему вожаку, чтобы уводил вас отсюда подобру-поздорову. Еще до конца дня я созову фарленских охотников, и тогда уже никто не уйдет живым.

— Сильно сказано, — произнес аэнир.

— Сильно, однако правдиво. Я, заметь себе, слыву в Фарлене человеком мягкосердечным, самым никудышным из воинов, между тем двое ваших убиты, а ты связан, что твоя куропатка. Смекни, что будет, если я напущу на вас двести наших бойцов-молодцов.

— Что такое ваши две сотни — да и две тысячи, если на то пошло — по сравнению с могуществом аэниров? Вы точно сухие листья на пути лесного пожара. Ваш Фарлен — полудикий сброд без короля и без войска. Вот тебе мой совет: пошлите своих старшин к господину Асбидагу в Атерис и заключите с ним мир.

— Я передам нашим старшинам это мудрое пожелание — авось они и согласятся с тобой. Когда твои найдут тебя, идите на юг, это самый короткий путь из Фарлена.

Пленник смачно плюнул.

— Посмотри на него, Гаэлен. Он из народа аэниров, наводящих страх на весь мир, но при этом такой же человек, как и все. От него воняет, в голове у него водятся вши, его империя построена на крови невинных. Ночью ты убедился, что эти страшные воины в бою не так уж страшны. Они мастера только убивать женщин да насаживать на копья детей.

Теперь Онгист узнал этого парня. Тот самый мальчишка, которого Асбидаг проткнул копьем у ворот Атериса. Онгист, закусив губу, промолчал. Тостиг рассказал им, что парень дополз до гор и что его подобрали двадцать вышедших из засады горцев. Асбидага обеспокоил этот рассказ.

— Хочешь убить его, Гаэлен?

Онгист без страха встретил полный ненависти взгляд мальчика.

— Я вижу, мы оставили на тебе свою метку. Как тебя теперь называют — Кровавый Глаз или Рубец?

Парень молча, с той же ненавистью смотрел на него.

— Тебе что, и язык вдобавок отрезали? — насмехался Онгист.

— Да, хочу, — повернулся Гаэлен к отцу. — Но не сегодня.

Отец и сын, не оглядываясь, ушли с поляны, а Онгист остался поджидать своего брата и других воинов. Они пришли уже после полудня, освободили его, поставили на ноги. Онгиста одолевало головокружение, братья Тостиг и Драда поддерживали его с двух сторон.

— Что случилось? — спросил Драда, старший из трех.

— Горец провел нас. Убил Асту и Кариса.

— Знаю. Мы нашли их тела.

— Он велел нам уходить из Фарлена. Сказал, что поднимет охотников.

— Дельный совет, — усмехнулся Драда, а Тостиг пробормотал:

— Асбидаг прогневается.

Онгист сердито потер ушибленный висок. Тостиг, самый здоровенный из них, с желтой косой и сломанными зубами, был в то же время самым осторожным, не сказать бы трусливым. Онгист его презирал.

— Каков он собой? — спросил Драда.

— Высокий, — пожал плечами Онгист. — Ловкий. Хороший боец. Уверенный.

— Тогда к его совету надо прислушаться. Ты не пытался его раздразнить?

— Пытался.

— А он что?

— Улыбался, ничего больше. Я сказал, что аэниры сотрут их с лица земли. Советовал идти к Асбидагу и просить мира. Он ответил, что передаст своим старшинам мои мудрые речи — и только.

— Проклятие, мне это не нравится, — пробормотал Драда. — Самый опасный враг тот, кто не поддается гневу.

Онгист с ухмылкой обнял его за плечи:

— Ты у нас известный мыслитель. Кстати, мальчишка, которого он назвал своим сыном — тот самый, кого наш отец подколол у ворот города.

Драда выругался.

— И он вопреки этому не чувствует гнева? Меня уже дрожь пробирает.

— Я знал, что тебе понравится. Сколько, говоришь, человек подобрали этого парня, Тостиг?

— Всех я не видел. Они сидели в кустах.

— А видел скольких? — подхватил Драда, понимая, что Онгист не зря задал этот вопрос.

— Я видел только их вожака. А что? Сколько, он сказал, их там было?

— Он ничего не сказал, — усмехнулся Онгист. — Я и так знаю.

— Да будь ты проклят! — рявкнул Тостиг и отошел.

Драда подвел Онгиста к поваленному стволу, где еще недавно горел костер Касваллона.

— С чего это он? Я не понял.

— Не было никаких двадцати горцев. Был только один, тот самый. Головой могу поручиться.

— Да, пожалуй, ты прав. Он назвался тебе?

— Касваллон из Фарлена.

— Касваллон… Будем надеяться, у них не все такие, как он.

— Хоть бы и такие. Где им устоять против тридцати тысяч аэниров?

— Это верно, но мы их численности не знаем. Только предполагаем, что во всех кланах наберется не больше семи тысяч бойцов — но что, если мы ошибаемся?

— Что же ты предлагаешь?

— Обращаться с ними помягче. Завязать торговлю, добиться, чтобы они нас хорошо принимали, а там видно будет.

— Ты думаешь, они настолько глупы, что пустят нас в горы?

— Почему нет? Другие народы нам не чинили препятствий. И те, кого в кланах недооценивают — такие наверняка найдутся, — со временем перейдут к нам.

— Я думал, отец хочет напасть на них летом.

— Хочет, но я его отговорю. Внизу еще остались три незахваченные области, и поживиться там можно лучше.

— Мне здесь нравится. Свой дом я хотел бы построить в горах.

— Скоро построишь, брат. Обещаю.

Оракул сидел один, глядя в огонь. Ночью ему приснилось войско со сверкающими копьями и развернутыми знаменами.

Красный ястреб реял на черном поле, разбитый враг бежал с поля битвы. Королева-воительница Сигурни воздела в лучах заката свой меч…

Он видел это наяву, в молодости, когда ушел за Врата в другую страну. Старик запахнулся в серый плащ, вытянул ноги к очагу. Он смотрел на свои сморщенные, в бурых пятнышках руки и вспоминал, как когда-то…

— Грезишь о былой славе? — спросил Талиесен.

Оракул дернулся, выбранился, сказал:

— Подвинь стул к огню.

Друид был мал ростом и худ как скелет. Жидкие волосы и бороденка липли к черепу, как туман, но карие оленьи глаза под четкими бровями странным образом сохраняли молодость и веселье. Его плащ был сшит из множества перьев — синие от зимородка, черные от ворона, серенькие от ржанки, стальные от орла.

Он прислонил свой длинный посох к стене пещеры, сел рядом с Оракулом и произнес тихо:

— Стало быть, парень уже здесь.

— Ты сам знаешь, что да.

— И это грозит гибелью всему, что нам дорого.

— Да, по твоим словам.

— Ты мне не веришь, Оракул?

— Будущее — мягкая глина. Не может оно затвердеть так, чтобы его нельзя было вылепить заново.

Друид вполголоса выругался.

— Уж ты-то должен понимать, что прошлое, настоящее и будущее переплетены, как уток и основа в ткани. Неужели, побывав за Вратами, ты так ничему и не научился?

— Я узнал, что гордыня есть грех — довольно и этого.

— Ты похож на старца, утомленного жизнью.

— Таков я и есть. А вот ты почему жив до сих пор? Ты был стариком, когда меня еще грудью кормили.

— Я был стариком, когда еще твоего деда грудью кормили.

Оба помолчали, глядя на пламя, и наконец Оракул со вздохом спросил:

— Зачем ты здесь?

— Сигурни прошла во Врата. Теперь она в пещере на Хай-Друине.

Оракул облизнул внезапно пересохшие губы.

— Как она там, наша девочка?

— Девочка? — с сухим смешком повторил Талиесен. — Она старуха, тебе ровесница. Я же говорил, ты ничего не смыслишь в работе Врат.

— Пусть так, будь ты проклят. Я спросил, как у нее дела.

— Она тяжело ранена, но я ее вылечу.

— Могу я ее повидать?

— Нет. Это было бы неразумно.

— На что же тогда я тебе понадобился?

— Возможно, ты сумеешь кое в чем мне помочь.

— В чем именно?

— Что стало с мечом, который ты у нее украл?

— Это была плата за все, что я для нее сделал, — покраснел Оракул.

— Не оправдывайся, Каразис. Твой поступок привел к новым войнам. Сигурни ты обошелся намного дороже своей настоящей цены, а в довершение всего украл Скалливар. Ты говорил, что потерял его, когда пробивался обратно к нам, но я тебе больше не верю. Скажи, что случилось на самом деле.

Оракул ушел в заднюю часть пещеры и принес длинный, завернутый в ткань предмет. В свертке, когда он размотал его на столе, блеснула серебристая сталь меча.

— Хочешь его унести?

Талиесен вздохнул и снова прикрыл меч полотном.

— Нет, чума тебя забери! Ты пересек нити времени и умрешь, так и не узнав, что за хаос ты породил. Я пытался поправить дело, но породил лишь новые неприятности.

— О чем это ты толкуешь?

— Без меча Сигурни обречена на поражение и на смерть.

— Ты сам сказал, что она сейчас здесь!

— Это правда. Я пытался помочь ей, Каразис, но она умерла. Я пересек Нити и нашел в другом мире другую Сигурни, но и она погибла. Раз за разом я уходил за Врата, и всякий раз она умирала. Я сдался, но после вернулся к своей задаче и обнаружил еще одну Сигурни, обреченную умереть молодой. Она одержала победу над своим первым врагом, а затем над вторым, графом Джасти. В этом ей помог некий Каразис. Ты помнишь эту историю, верно? — Оракул отвел глаза. — Каразис, укравший у нее меч. Но на сей раз она попросила, чтобы Скалливар ей вернул я, чего никогда раньше не было. Я не знал, что мне делать, и тут она вдруг оказалась здесь — победоносная королева с этим самым мечом в руке!

— Я не хочу расставаться с ним, — прошептал человек, звавшийся когда-то Каразисом.

— Как же ты, при всех твоих дарованиях, превратился в такую развалину? — тихо спросил Талиесен.

— Я хотел стать королем. Героем. Хотел, чтобы обо мне слагали песни и рассказывали легенды. Разве это так уж постыдно? Скажи, она была хорошей правительницей?

— Она выиграла свою последнюю битву, сплотила кланы на сорок лет и всегда будет жить в преданиях горцев.

— На сорок лет? — усмехнулся Оракул. — И победила в той битве. — Он принес кувшин с медом, два кубка. — Выпьешь со мной?

— Пожалуй.

— Сорок лет, — опять повторил Оракул. — Надо же! Я бы не смог.

— Расскажи мне о мальчике. О Гаэлене.

— О Гаэлене? — Оракул заставил себя вернуться к настоящему. — Хороший парнишка. Смекалистый и отважный. Он пришелся мне по душе, и Касваллон не пожалеет, что взял его к себе в дом.

— Ну а Касваллон что поделывает?

— Держится наособицу, как всегда. Он мне как сын, он избавляет меня от стыда, который я претерпел…

— Ты рассказывал ему о своих прошлых делах? — Талиесен подался вперед и впился глазами в Оракула.

— Нет. Я сдержал обещание и никому не открыл тайны иных миров. Ты сомневаешься?

— Нет. Ты упрям и горд, но клятвопреступником не был никогда.

— Зачем тогда спрашивать?

— Затем, что в старости люди дряхлеют и становятся слабыми.

— Я пока еще не одряхлел, — с негодованием заметил Оракул.

— Верно, не одряхлел.

— Что будет теперь с королевой?

— Она умрет, как все люди, — пожал плечами друид. — Она стара, устала от жизни, ее время прошло. Один колдун когда-то послал демона с наказом убить ее и по ошибке сделал это у самых Врат. Демон почти уже настиг свою жертву.

— Не могли бы мы как-то спасти ее?

— Здесь речь о роке! — отрезал Талиесен. — Демон должен явиться за ней. Даже если он потерпит неудачу, ей недолго осталось жить, — уже мягче добавил он. — Ее сердце совсем износилось.

— По крайней мере она чего-то добилась в жизни. Она спасла свой народ, я свой погубил.

— Это правда, и мне нечем тебя утешить. Теперь уж ничего не поделаешь.

— Неужели ты лишаешь меня всякой надежды? — с мольбой произнес Оракул.

Друид вздохнул, поднялся, взял посох.

— Надежда всегда остается, какой бы эфемерной она ни была. Не ты один сожалеешь о содянном. Фарлены — и мой народ тоже, тебе не понять, до какой степени мой. Когда их не станет, уйду из жизни и я, а со мной пропадут все мои труды. Ошибку совершил ты, а я за нее расплачиваюсь. Надежда? Я скажу тебе, в чем она. Представь себе человека, стоящего в лесу Атта осенью, перед началом листопада. Он должен поймать один лист, не какой-нибудь, а особенный, не зная, на каком дереве тот растет. Вот она, надежда Фарлена. Думаешь, ваш недоумок Камбил способен на такое?

— Касваллон сумел бы.

— Касваллон не лорд-ловчий. И даже будь он им… кланы разобщены и раскиданы далеко друг от друга. Им не под силу обратить вспять столь сильного врага, как аэниры.

— Ты пришел, чтобы меня наказать?

— Наказать? Я частенько жалею, что тебя не убил, — грустно признался друид. — Проклятие на твою голову, смертный! Да и я хорош. Угораздило же меня показать тебе Врата!

Оракул нагнулся подбавить дров в огонь. Когда он выпрямился, друида в пещере не было, и меч исчез вместе с ним.

— Ты не совсем честен по отношению к Касваллону, — сказала Мэг своему отцу.

Тот, сидя в кожаном кресле, держал на руках внука, который таскал его за бороду. Маггриг давно уже достиг средних лет, но в бороде, густой и рыжей, не было проседи. Донал зевнул, и паллидский лорд-ловчий стал качать его, прижимая к себе.

— Не совсем честен? — повторил он вполголоса. — Он женился на моей единственной дочери, но по-прежнему ворует мой скот.

— Нет, не ворует.

— Признаю, что последнее время он в Паллид не суется, но это лишь потому, что аэниры перебили ему всю торговлю.

— Традиция такая, отец. Чужие кланы грабить не возбраняется.

— Перестань, девочка. Традиция давно умерла. Ему нет никакой нужды воровать скот у меня или, скажем, у Ларика. Рано или поздно он попадется — думаешь, мне собственного зятя охота вешать?

Мэг взяла у отца спящего мальчика, уложила в люльку, укрыла.

— Жизнь без риска скучна для него. — Эта отговорка даже ей показалась нелепой. Касваллон, несмотря на весь свой недюжинный ум, так и не стал взрослым.

— Раньше он, слыхать, рисковал, заводя шашни с чужими женами.

— Ну, довольно! — сверкнула глазами Мэг. — После свадьбы он ни на одну женщину даже и не смотрел… то есть смотрел, но и только.

— Не могу взять в толк, зачем ты пошла за него. Известно тебе, что на лужайке у вас за домом стоит племенной бык, которого он у меня увел? Хорошо гостя встречаете, нечего сказать!

— Забери его с собой, как уезжать будешь, — улыбнулась Мэг.

— На глазах у Фарленов? Ладно, сделаем вид, что это подарок. Я думал, женитьба исправит его. Думал, ты его заставишь остепениться.

— Так и есть. Он замечательный муж.

— Страх как не хотелось бы его убивать. Этот парень, признаться, мне по сердцу. Пусть поищет свой риск в другом месте.

— Хорошо, я поговорю с ним еще раз. Ты уверен, что это твой бык?

— Еще бы я не уверен! В ночь его пропажи Интош с семерыми людьми шел по пятам за твоим муженьком, но тот передал добычу своему Арсису, а Интош остался с носом.

— Вот бесился-то он, должно быть, — пряча улыбку, сказала Мэг.

— Он поклялся, что отрежет Касваллону уши и будет носить их на шее.

— Это не из-за быка. Говорят, как-то раз, вернувшись домой, Интош увидел, что постель его смята, а лучший меч бесследно исчез.

— Нехорошо. — Маггриг сам не сдержал усмешки. — Этот меч я подарил Интошу после победы на Играх.

— Хочешь, я отдам тебе и его? Интош наверняка будет рад получить меч обратно.

— Теперь он скорей зароет его у свинарника под навозной кучей, чем хоть раз возьмет в руки.

— Касваллон хотел его взять на Игры.

— Боги, женщина! У него что, вовсе совести нет?

— Я ничего такого не находила.

Дверь внизу хлопнула, и стало слышно, как кто-то насвистывает.

— Что ж, пойду поздороваюсь, — сказал Маггриг.

— Будь с ним полюбезнее, — попросила Мэг, взяв отца за руку.

— Полюбезнее — это как? Спросить, много ли добра он награбил?

Мэг обняла его за шею, поцеловала в бородатую щеку.

— Я люблю тебя.

— Ох, не в строгости ты росла, — усмехнулся отец. — Всегда получала то, что хотела.

Они сошли вниз. Касваллон, гревший руки у огня, лукаво сощурился:

— Как поживаешь, отец?

— Да уж чего хорошего, когда у тебя зять ворюга! — рявкнул Маггриг.

Мэг вздохнула и оставила их одних.

— Можно ли так говорить с мужем собственной дочери?

— В злосчастный день ты переступил мой порог. — Маггриг прошел к столу, налил себе меду, посмаковал. — Знакомый вкус. Такой мед Интош варит.

— В самом деле?

— Только этого мне и не хватало для полной радости. — Маггриг скорбно смежил глаза. — Под окном пасется мой племенной бык, в кубке плещется мед моего доброго друга.

— Поздравь его от меня. Лучшего я не пробовал.

— Непременно. А Гаэлен где же?

— Я отправил его в деревню знакомиться с другими ребятами.

— Разумно ли это?

Касваллон, посерьезнев, налил и себе.

— Этого все равно не минуешь. — Он предложил Маггригу стул, сел напротив, отпил глоток. — Он парень хороший, Маггриг, но много испытал на своем веку. Как бы они его не обидели. Агвейн у них верховодит.

— Зачем же ты послал его к ним?

— Поучиться. Человек только и делает, что учится выживать. В городе он прошел неплохую школу — теперь должен усвоить, что в горах жизнь точно такая же.

— Горькие слова. Будто и не твои.

— Все меняется, и я тоже. Я видел, как аэниры разграбили Атерис. Они орудовали, как лисы в курятнике.

— Я слышал, ты встречался с ними в горах?

— Было дело, — хмыкнул Касваллон.

— Двоих убил, говорят.

— Убил. Поневоле.

— Как думаешь, они нападут на нас?

— Война неизбежна.

— Согласен с тобой. Ты уже говорил с Камбилом?

— Он на дух меня не выносит, — засмеялся Касваллон. — Если я говорю «добрый день», он это принимает за оскорбление.

— Так поговори с Леофасом. Подумайте, как вам быть.

— Да, пожалуй. Он человек сильный.

— Больше того, он хитрый.

— Прямо как ты.

— Точно. Как я.

— Я повидаюсь с ним. А за свои стада можешь не беспокоиться, я этим больше не занимаюсь. Атерис отбил у меня вкус к подобным делам.

— Рад слышать.

Касваллон вновь наполнил их кубки.

— Разве что за Интошевым медом еще наведаюсь.

— Я бы не советовал.

3

Агвейн обсуждал, как им проучить низинника. Еще с десяток парней — сыновья старшин, которые сами со временем станут старшинами — сидели около сына лорда-ловчего широким кружком и слушали молча, без возражений. Гвалчмай тяготился этим. Сам сирота, он знал, что такое одиночество и холод внутри. Его не обижали лишь потому, что он всегда забавлял других и состоял на побегушках у старших мальчиков. Страх прочно сидел в его сердце. Когда Гвалчмаю было семь лет, его отца убили за браконьерство на землях Паллидов, мать сгорела от легочной болезни всего через год. Мальчика взял к себе Бадрейг, чей сын был ровесником Гвалчмая. В их доме Гвалчмаю жилось хорошо, но он очень любил родителей и несказанно горевал, потеряв их.

На пороге пятнадцати лет он был самым низкорослым из своих сверстников. Гвалчмай хорошо бегал и метко стрелял, но для первенства в этих искусствах ему недоставало силенок. В беге на короткие расстояния он побивал самого Агвейна, из детского лука на двадцати шагах попадал в цель лучше взрослых фарленских лучников — но большой лук он просто не мог согнуть, да и стреляли на Играх самое малое с тридцати шагов.

Агвейн, высокий, пригожий, с ослепительной улыбкой, не был вообще-то злым, но сегодня, расписывая, как они будут мучить низинника, так и кривился от злости. Гвалчмай не понимал этой жестокости и жалел, что ему не хватает смелости высказаться. Остальные ребята слепо повинуются Агвейну — вся надежда на Лейна. Сын Леофаса пока что молчал, и его точеное лицо оставалось бесстрастным. Молчал и его здоровенный брат Леннокс. Скажи что-нибудь, молил взгляд Гвалчмая — и серые глаза Лейна, будто в ответ на его мольбу, улыбнулись.

— Думаю, этому Гаэлену и так порядком досталось, Агвейн. Зачем еще добавлять? — На душе у Гвалчмая стало легче, но Агвейн не собирался никому уступать.

— Я же не предлагаю его убивать. Это всего лишь шутка, что тут плохого?

Лейн, глядя ему в глаза, запустил руку в свои длинные волосы.

— А хорошего что? Такие шутки недостойны тебя, родич. Всем известно, что твой отец Касваллона не любит, но это их дело, не наше.

— Мой отец здесь совсем ни при чем, — сердито ответил Агвейн. — Ты, Леннокс, тоже на стороне брата?

— Как всегда, — повел широченными плечами Леннокс.

— А своей головой ты когда-нибудь думаешь, дубина?

— Бывает, — улыбнулся Леннокс миролюбиво.

— Послушаем остальных. Что скажете?

— Да ну, позабавимся, — отозвался Дрейг, названый брат Гвалчмая. — Какой от этого вред? А, Гвалч?

Все посмотрели на Гвалчмая, и душа его ушла в пятки. Всю свою жизнь он избегал споров, а тут куда ни кинь, всюду клин. Лейн и Леннокс — его друзья. Лейн суров по натуре, но своих в беде не бросает, а Леннокс при всей своей силище очень добр. Агвейн, с другой стороны — сын Камбила и признанный вожак фарленских подростков. Дрейг Гвалчмаю вроде бы брат, и нрав у него горячий. Остальные пятеро, кого ни возьми, выше и сильней Гвалчмая.

— Ну, так что? — налегал Дрейг.

— Я как все, — промямлил Гвалчмай. Он не хотел смотреть на Лейна, но все-таки посмотрел. Лейн ничего не сказал, только улыбнулся — и жалость, которую Гвалчмай разглядел в этой улыбке, больно задела его.

— Значит, договорились, — широко усмехнулся Агвейн.

Его план был прост. Карен без всякого злого умысла проговорилась, что Касваллон сегодня пошлет Гаэлена на луг, где собирается деревенская молодежь. Агвейн предложил раздеть парня догола и прогнать домой, настегивая березовыми прутьями.

Лейн и Леннокс, отошли в сторону и растянулись на травке. Гвалчмай сел на бревно, горько сожалея, что не остался дома.

Услышав, что остальные замолкли, он поднял глаза. К ним шагал рыжий худенький мальчик в зеленом, отороченном кожей камзоле. Над левой стороной лица, где багровел свежий шрам, виднелась седая прядка. На широком поясе висел охотничий нож. Видно было, что парню не по себе. Лейн с Ленноксом пропустили его беспрепятственно, и Гвалчмай заметил, как стиснуты у него зубы.

Он подошел к ребятам, глядя прямо на Агвейна. Гвалчмай передернулся, разглядев налитый кровью белок его левого глаза.

— Меня зовут Гаэлен, — представился мальчик.

— Что мне до этого? — отозвался Агвейн.

— Я вижу, что главный здесь ты.

— Молодец, низинник. Приметливый.

— А ты мне свое имя не скажешь?

— Зачем? Ты нас по именам звать не будешь. Ты как волчонок, принесенный из леса — породистые собаки с ним не станут водиться.

* * *

Гаэлен молча соображал, как быть дальше. В Атерисе много воров и много воровских шаек, но он всегда промышлял один. Ему уже не раз приходилось бывать в таких переделках. Еще немного, и его начнут бить. Плохо, что это не Атерис. Там он знал каждый дом, каждый закоулок, знал, куда удирать и где прятаться. Подходя к мальчишкам, он заранее прикинул, кого надо бояться, а кого нет. Двое лежали на траве в стороне от других: один тонкий, но мускулистый, с волевым лицом, другой настоящий великан — таких горцев Гаэлен еще не видывал. Ничего. Раз они отделились, то драться не будут. Тот щуплый коротышка сам, похоже, боится. Его тоже можно не брать в расчет. Остальные последуют примеру своего вожака — значит, с ним и следует вести разговор. Лицо у него сильное, глаза темные, взгляд уверенный. Сразу видно, что гордый. Такого не напугаешь и словами не проймешь, понял Гаэлен и пал духом.

В жизни, однако, он крепко усвоил, что нельзя позволять врагу диктовать условия.

— Чего ж мы стоим-то? — сказал Гаэлен, заставив себя усмехнуться. — Делайте с волчонком то, что задумали.

— Что? — опешил на миг Агвейн.

— Ты ведь уже сговорился со своими дворнягами, так что валяйте. Я вам сейчас помогу. — Гаэлен медленно, обманывая противника, подошел к Агвейну и двинул его кулаком в лицо.

Тот свалился, а Гаэлен отскочил и выхватил нож. Агвейн, поднявшись, достал свой клинок.

— За это я тебя зарежу, низинник! — Агвейн двигался грациозно, соблюдая безупречное равновесие. Другие мальчишки, тоже вооружившись, раскинулись полукругом у него по бокам.

— Ну, довольно! — Стройный парень, лежавший поодаль, встал рядом с Гаэленом. — Больше чем довольно, я бы сказал. Твоя шутка не удалась, Агвейн. — Его громадный спутник подошел к Гаэлену с другой стороны.

— Не вмешивайся, — предупредил Агвейн. — Я ему сердце вырежу.

— Стань позади меня, — велел Гаэлену главный из двух заступников.

— Я его не боюсь.

— Стань, я сказал. — Парень говорил негромко, но властно. Гаэлен заартачился, и великан, сдавив своей ручищей его плечо, произнес тихо: — Лучше тебе послушаться. Лейн — он знает, что делает.

Гаэлен повиновался, а Лейн, выйдя вперед, уперся животом в лезвие Агвейна.

— Хочешь и меня зарезать, родич?

— Ты знаешь, что нет.

— Ну так подумай. Парень не промах, он смелый. Понял, что вы собираетесь его вздуть, и не дался. Не годится его за это наказывать, правда ведь?

Агвейн спрятал нож.

— Он низинник. Я никогда его не приму, и друзья мои тоже. Кто за меня, тот ему враг.

— Только не мы с Ленноксом.

— Тогда ты мне больше не друг. Пошли отсюда! — Все потянулись за Агвейном.

— Я после вас догоню, — сказал отставший Гвалчмай, когда Дрейг окликнул его.

— Не вздумай, Гвалч! — подбежал к нему Дрейг. — Ты же слышал, что Агвейн сказал.

— Я остаюсь со своими друзьями.

— Ну и дурак. Пеняй потом на себя, — бросил Дрейг и ушел.

Гаэлен тоже убрал нож.

— Я Лейн, сын Леофаса, — назвался его темноволосый, сероглазый защитник, протянув ему руку. — А это мой брат Леннокс и мой кузен Гвалчмай.

Гаэлен пожал руки всем троим и спросил:

— Почему ты за меня заступился?

— Дело не в тебе, а в Агвейне.

— Не понял.

— Он храбрый парень и друг хороший. Прирезал бы тебя со злости, а потом бы раскаивался. Так-то он не вредный, не злой. Просто чересчур высокого о себе мнения, весь в отца, и любит командовать.

— Выходит, я тебя с ним поссорил. Прости.

— Ты не виноват. Они отца твоего хотели унизить, а не тебя. Касваллона у нас не любят.

— За что?

— Не хочу сплетни передавать. Мне он нравится, но другим нет, а в кланах такие дела обычно заканчиваются кровной враждой. Мы люди воинственные, как ты уже понял.

— Касваллон не такой.

— Может, и не такой, но ты должен был видеть в горах, на что он способен.

— Ты слышал, да?

— Кто ж не слышал? Мой отец возглавлял охотников, провожавших аэниров за пределы Фарлена.

Ребята уселись на траву. Солнце ласково пригревало их. Леннокс и щупленький ярко-рыжий Гвалчмай все больше помалкивали, а Лейн расспрашивал Гаэлена про городскую жизнь и про вторжение аэниров. Гаэлену больно было вспоминать об этом, и он вновь перевел разговор на Касваллона.

— Я понимаю, что тебе неохота сплетничать, но я здесь чужой, и мне надо знать, почему моего… отца так не любят в клане.

— Касваллон самый богатый у нас в долине. Скота и пшеницы у него больше всех, если не считать Камбила. При этом он держится особняком, и лорд-ловчий его ненавидит.

— Он не похож на богатого. В Атерисе у богачей… были мраморные дворцы и золотые кареты. И много слуг. А ходили они в перстнях, браслетах и ожерельях.

— У нас так не принято. Мы вольный народ. А у Касваллона больше сотни издольщиков. Захоти он, мог бы основать новый клан. Он очень богат, поверь мне.

— Почему ж он тогда не отделится? Раз его тут невзлюбили… взял бы и сделался сам лордом-ловчим.

— Ему пришлось бы оставить все свои земли в долине и поселиться где-то еще, а это теперь непросто. На северо-востоке до самых нижних земель сидят Хестены, к северу от них Паллиды. Остальная земля на шесть дней пути вся фарленская, а дальше грызутся между собой мелкие кланы — Лода, Дунильд, Ирела. Кроме того, Касваллон — Фарлен и Фарленом останется.

— Ох, как есть хочется, — сказал вдруг Леннокс.

Гаэлен выудил из кошеля на боку ломоть мясного пирога и дал ему. Леннокс, поблагодарив, тут же расправился с угощением.

— Мой отец тоже был бы богат, — сухо заметил Лейн, — не будь братец таким прожорливым.

— Он ведь большой, — вступился Гаэлен. — Никогда не думал, что парень, наш ровесник, может быть таким здоровенным. — Леннокс, вымахавший уже выше шести футов, обладал бычьей шеей и богатырским туловищем. На широком лице проступал темный пушок.

— Да, силенка у него есть. И он не дурак, хотя люди болтают разное — просто говорит мало. Верно ведь, брат?

— Как скажешь, — ухмыльнулся Леннокс.

— Ему нравится представляться дурачком, не знаю уж почему. Все думают, что у него мозгов вовсе нет, а он не перечит.

— Пусть думают, какой от этого вред, — мягко промолвил Леннокс.

— Такой, что меня это раздражает, — нахмурился Лейн. Не знай Гаэлен, что они братья, он нипочем бы об этом не догадался. Лейн, хотя и высокий, был стройным юношей с тонким лицом.

— Не знаю, с чего бы, Лейн, — улыбнулся Леннокс. — Голова у нас ты.

— Чепуха. А ты что молчишь, кроха? — обратился Лейн к Гвалчмаю.

— Думаю про Агвейна. Не хотелось бы никого злить.

— На тебя он долго злиться не будет, а я тобой просто горжусь. Что скажешь, Леннокс?

— Не у всякого бы хватило духу остаться. Ты, Гвалч, об этом не пожалеешь, точно тебе говорю.

— Как по-вашему, они будут еще задирать Гаэлена? — спросил Гвалч.

— Нет, — ответил Лейн. — Агвейн, когда подумает хорошенько, поймет, что Гаэлен вел себя, как… как настоящий горец. И почувствует к нему уважение.

Гаэлен покраснел и не сказал ничего.

— Думаю, пора нам рассказать Гаэлену про Охоту, — решил Лейн.

Касваллон помялся у двери, закусив губу — он думал, что оставил эту привычку в далеком детстве, но нет. Ожидание перед дверью Леофаса оживило в нем крайне неприятные воспоминания.

Ребенком Касваллон стащил из дома первого поединщика Леофаса кинжал. Камбил донес об этом своему отцу Падрису, усыновившему Касваллона, а тот пришел в ярость и отправил мальчика с покаянием к Леофасу.

Тогда он топтался под дверью точно так же, как и теперь.

— Дурак, — сказал себе взрослый Касваллон, но делу это не помогло. Он набрал в грудь воздуха и постучался.

Леофас впустил его и, не здороваясь, указал на стул перед очагом. Касваллон скинул плащ, сел. Пол большой комнаты устилали козьи и волчьи шкуры, на стене висела медвежья, запыленная и облезлая.

— В последнее мое посещение ты меня отлупил ремнем, — напомнил Касваллон, вытянув ноги к огню.

— За дело, сколько мне помнится, — ответил Леофас — невысокий, но широкий в плечах, с толстой шеей и густой, с седыми нитями, бородой. Его голубые глаза смотрели остро и неприветливо.

— За дело, да.

— Говори, зачем пришел, — отрезал хозяин дома.

Касваллон встал, пряча гнев.

— Нет, навряд ли. Я уже не мальчик, укравший у тебя нож — с тех пор я вырос. Я пришел сюда по совету Маггрига, который мне показался разумным, но твою грубость терпеть не стану.

Когда Касваллон протянул руку к плащу, Леофас, подняв брови, спросил:

— Не хочешь ли выпить, парень?

Касваллон помедлил, убрал руку.

— С удовольствием.

Леофас принес две кружки эля и сел напротив.

— Ну, так что же тебя привело ко мне?

— Поговорим прежде начистоту. В молодости ты разбойничал по всей округе, умножая свои стада — с чего же ты на меня-то так взъелся?

— Люблю, когда люди говорят прямо. Вот тебе такой же прямой ответ. Когда я был молод, кланы открыто воевали между собой и никто не знал, что такое богатство. Скот угоняли, чтобы не умереть с голоду. Но времена изменились, и горцы стали зажиточными. Когда ты начинал, я восхищался тобой как смелым и хитрым парнем, однако ты и разбогатев остался разбойником. Тогда я понял, что твои вылазки — не средство, а цель. Мужчине порой приходится рисковать жизнью ради своей семьи, но ты рискуешь ею ради собственного удовольствия. Большинство горцев ценят свой клан — ведь мы как одна большая семья и все друг от друга зависим. О сиротах заботятся, и никто не голодает, пока другой обжирается. Но тебе, Касваллон, дела нет до сородичей. Ты избегаешь всякой ответственности, и самое твое существование разъедает то, на чем держится клан. Дети тебе подражают, рассказывают о твоих подвигах, хотят быть такими, как ты. Ты у нас горец из прошлого, оживший миф.

За твои любовные похождения тебя прозвали Касваллоном-Кукушкой. Женщины от тебя без ума — это я понимаю и не ставлю тебе в укор, но зачем же делать сына чужой жене и тем губить жизнь ее мужа? Он ее обожает, а она предает его любовь ради пары бурных ночей с тобой. Потом ты уходишь, погубив заодно и ее.

Что до воровских твоих дел, то они сбивают с пути горцев из других кланов. Прошлой осенью я поймал трех Паллидов с моим племенным быком и вынужден был отрезать им пальцы — таков закон. А почему им вздумалось идти воровать? Потому что Касваллон увел быка у Паллидов. Я все сказал — очередь за тобой.

Касваллон слушал Леофаса с тяжелым сердцем, но не мог опровергнуть ни единого обвинения.

— Для начала хочу сказать вот что: все это правда, но злого умысла у меня никогда не было. Ты говоришь — кукушка, но ведь мужчина иногда поддается себялюбивым желаниям и оправдывает себя тем, что дарит кому-то немного счастья. Я извлек уроки из прошлых ошибок и своей жене ни разу не изменял. И о набегах я не жалею, потому что получил от них много радости. Моим подражателям остается пенять на себя, ведь я не меньше их рисковал. Да и не краду я больше скот, это тоже в прошлом. К тебе я пришел из-за аэниров. Я не ищу ни твоей дружбы, ни твоего одобрения, но аэниры — убийцы, и скоро они начнут войну с кланами.

— Лорд-ловчий у нас Камбил. Ты уже говорил с ним?

— Сам знаешь, что нет. Не говорил и не стану. Если я скажу Камбилу, что овцы едят траву, он начнет кормить их говядиной.

— Твоя правда, — кивнул Леофас. — И насчет аэниров я с тобой тоже согласен, но Камбил думает по-другому. Он хочет с ними торговать и пригласил аэнирского капитана посмотреть Охоту.

— Камбил не видел взятия Атериса.

— Зато ты видел — и очень после этого изменился.

— Не отрицаю.

— Как дела у парнишки, которого ты к себе взял?

— Хорошо. Твои ребята, кажется, его выручили, хотя он об этом говорить не желает.

— Они тоже, но я слышал об этом. Они молодцы. Лейн не дал Агвейну тронуть твоего, а Леннокс поддержал брата. Мне есть чем гордиться, нелегко ведь детей без матери вырастить.

— Они тебе делают честь.

— А Гаэлен тебе. Один против всех вышел, не побоялся.

— Этим он обязан себе одному. А ты? Готов выступить на совете против Камбила?

— Если дело касается аэниров, то да.

— Тогда я не стану больше занимать твое время.

— Ты даже эль не допил. Посиди еще. Гости ко мне не часто заходят.

Они сидели еще около часа, пили эль и беседовали. Касваллон подумал, что Леофасу, должно быть, одиноко живется: жена у него умерла шесть лет назад, а другой он так и не взял. После кончины Падриса он не захотел быть лордом-ловчим, сказав, что здесь нужен человек помоложе — но в совете по-прежнему заседал, и к нему прислушивались.

— Как по-твоему, сколько времени у нас до вторжения? — спросил он. Его глаза оставались ясными, несмотря на выпитый эль.

Касваллон в отличие от него сильно отяжелел.

— Год или два, но я могу ошибаться.

— Нет, я того же мнения. Война на равнинах еще не окончена, не все города сдались.

— Нам нужно составить какой-то план. Эту долину оборонять невозможно.

— Найди Талиесена, — посоветовал Леофас. — Знаю, от этих друидов волосы дыбом встают, но он мудр и знает, что делается за пределами Друина.

Два месяца Касваллон водил Гаэлена с собой на охоту, знакомил с горами и с повадками разных зверей. Учил его борьбе, кулачному бою, учил уворачиваться от ударов и отвечать на них. Уроки не обходились без боли, а Гаэлен легко впадал в гнев. Касваллон убеждал его не давать волю ярости и сохранять хладнокровие.

— Гнев придает человеку сил, но может и погубить, — говорил горец, сидя с Гаэленом на склоне холма, под которым стоял их дом. — Когда бьешься, не горячись. Думай руками. Каждый твой удар для тебя должен быть не менее неожиданным, чем для противника. Обвяжи руки, и посмотрим, хорошо ли ты понял.

Оба начали кружить, не сводя глаз друг с друга. Касваллон сделал выпад левой в лицо Гаэлену, тот закрылся и выбросил правую. Касваллон отклонился назад и левой припечатал противника в челюсть. Гаэлен грохнулся и тут же вскочил, сверкая глазами. Касваллон встретил его поперечным правым, но Гаэлен пригнулся и повалил учителя метким ударом снизу.

— Молодец, — потирая челюсть, сказал Касваллон. — Хорошо стал двигаться, даже чересчур хорошо. — Он протянул руку, и Гаэлен помог ему встать. — Посидим малость, а то голова кругом идет. Мне сдается, ты все зубы мне расшатал.

— Извини.

— Ничего, — засмеялся горец. — Вот видишь, ты вложил свой гнев в кулаки, и все у тебя получилось. — Они уселись в тени, под вязом.

— Я давно хотел спросить тебя кое о чем, — сказал Гаэлен. — Насчет куста, в котором ты меня спрятал от аэниров.

— Что ж, хорошее было укрытие.

— Да нет же. Он стоял на виду. Заглянув туда, они бы точно меня нашли.

— В том-то и суть. В пылу атаки они двигались и думали быстро. Понимаешь? Поляну они оглядели наспех, а куст, как ты говоришь, стоял на самом виду. Последнее место, где человек стал бы прятаться — так решили они и больше не обращали на куст внимания. Стало быть, лучшего укрытия и придумать нельзя.

— Да, теперь понимаю — но что, если б они внимательно рассмотрели поляну?

— Тогда тебя, наверное, убили бы, но возможность такого исхода была слишком мала. Большинство людей в бою или в опасности руководствуются звериным чутьем, и умный человек, понимая это, побеждает в девяти случаях из десяти.

— Ясно, — заулыбался Гаэлен. — Вот почему ты, воруя паллидский скот, спрятался прямо у них в деревне. Они-то думали, что ты будешь улепетывать во всю прыть, и снарядили погоню.

— Я вижу, ты наслушался рассказов о моей бурной молодости. Надеюсь, они принесут тебе пользу.

— Еще какую! Но почему ты спрятался в доме Интоша? Он у них первый боец и грозный противник, как говорят.

— Кроме того, он бездетный вдовец. Когда он ушел, в доме больше никого не осталось.

— Значит, ты заранее все обдумал. Разведал, поди, сперва.

— Я все и всегда обдумываю заранее.

После, дожидаясь обеда, Касваллон спросил, как Гаэлен ладит со сверстниками в деревне.

— Хорошо, — сдержанно сказал тот.

— Никаких трудностей?

— Ничего такого, с чем я не справился бы.

— Не сомневаюсь. Как они тебе по сравнению с атерисскими мальчишками?

— В городе мальчишки все время во что-то играли, — улыбнулся Гаэлен. — В прятки, в паука, в теневого человека. Здесь все очень серьезные и ни во что не играют. Так даже лучше, ведь меня никогда не принимали в игру.

— Ты поздновато пришел к нам для детских игр, — кивнул Касваллон. — У нас шестнадцатилетний парень уже мужчина, который может жениться и жить самостоятельно. Горы суровы. Двое из пяти новорожденных умирают еще до года, мало кто из мужчин доживает до пятидесяти, потому и детство здесь длится недолго. Ты уже знаешь, с кем пойдешь на Охоту?

— Да. С Гвалчмаем, Лейном и Ленноксом.

— Хорошие парни, хотя Гвалчмай, пожалуй, немного робок. Ты доволен, что идешь с ними?

— Да. Сегодня мы соберемся и все обсудим.

— Вас что-то тревожит?

— Леннокс сильный, но бегает плохо. На первой ступени мы можем проиграть Агвейну.

— Быстрота — это еще не все.

— Я знаю.

— Кто из вас будет главным?

— Сегодня и это решим. Лейн, наверное.

— Разумно. Лейн умный парнишка.

— Но все-таки не такой, как Агвейн.

— Зато ты Агвейну не уступишь. Думаю, у вас все получится.

— А кто был главным на вашей Охоте, ты?

— Нет, Камбил.

— И вы победили?

— Да.

— Он был хороший вожак?

— По-своему. И остается таким. Лорд-ловчий он тоже хороший.

— Только тебя не любит. Все это знают.

— Меньше слушай, что люди болтают. Это правда, не спорю, но у него есть веская причина меня не любить. Три года назад я отнял у него кое-что. Я не хотел, чтобы так вышло, но он ничего не забыл.

— Что же ты такое украл?

— Ничего я не крал. Просто не захотел быть его соперником на выборах лорда-ловчего.

— Не понимаю, что тут плохого.

— Это непростой вопрос, Гаэлен. Многие думали, что я предложу себя в лорды. Я, конечно, проиграл бы, потому что Камбил был и остается более достойным, чем я. Но будь нас двое, он знал бы, что его предпочли мне — а я лишил его этой уверенности.

— Агвейн из-за этого меня невзлюбил? Потому что его отец не любит тебя?

— Может быть. Я в жизни был большим себялюбцем и всегда делал лишь то, что мне нравилось, а напрасно. Если меня опять предложат в совет, я соглашусь — только навряд ли предложат.

Карен снизу позвала их обедать. Гаэлен помахал ей, но Касваллон сказал:

— Ступай, я скоро приду.

Он с улыбкой проводил глазами бегущего вниз мальчика, вспоминая собственную Охоту. Пятнадцать лет минуло с того дня. В Фарлене каждого подростка старше четырнадцати, но моложе шестнадцати посылают с тремя ровесниками в горы на поиски «клада». Опытные охотники оставляют в лесу приметы, и мальчишки идут по следу, пока одна из четверок не вернется с сокровищем. Во времена Касваллона кладом был кинжал, спрятанный в дупле дерева. Это может быть также стрела, копье, шлем или щит. В этом году будет меч, хотя ребята об этом еще не знают.

Каждый год Касваллон с большим удовольствием помогал прятать клад, но эта Охота для него станет особенной — ведь в ней участвует Гаэлен.

Он достал и перечитал заново клочок пергамента, который ему дал Талиесен.

Средь черных утесов

Дикого края

Зверя найди,

Что ревет не смолкая.

Под шкурой его,

Серебром горя,

Лежит забытый

Клад короля.

После обеда он прочтет это Гаэлену, и все другие фарленские отцы, кого это касается, сделают то же самое. Полезная вещь — традиция.

Донал, младший сын Касваллона, лежал у кухонного очага на шерстяном одеяле. Тут же рядом спал щенок Гаэлена. За два месяца он значительно подрос, и будущий грозный зверь уже проглядывал в нем. Касваллон, войдя, услышал дружный смех Мэг, Карен и Гаэлена.

— С чего это вы?

— Садись к столу, старичок, — пригласила Мэг, — и расскажи нам, как Гаэлен тебя повалил.

— Он хитрый. Врасплох меня взял. — Касваллон сел за стол рядом с парнем, который покраснел до корней волос. — Не утерпел, значит? Похвастался?

— Он не хвастался, — вступилась Мэг. — Карен сама все видела, когда вышла кур покормить.

— Как же, кур. Со двора ничего не видно. На горку, поди, залезла и подсмотрела. — Теперь уже зарделась Карен, виновато поглядывая на хозяйку. — Я, собственно, видел два следа, — с широкой улыбкой продолжал Касваллон. — Одни ножки девичьи, другие не знаю чьи — больно уж здоровенные.

— Ага! — воскликнула Мэг. — Опять мои ноги кому-то не угодили.

— Они у тебя прелестны, любимая. Ни у одной женщины в Фарлене нет таких красивых, таких больших ног.

Лишь когда Мэг стала перебирать недостатки самого Касваллона, он запросил пощады.

— Сколько же в тебе яда, женщина!

Прежде чем отпустить Гаэлена к друзьям, он прочел ему пергамент друида.

— Долго не задерживайся, завтра нам рано вставать.

Ночью в их широкой кровати Мэг, нежно поцеловав мужа в губы и откинув волосы с его лба, спросила:

— Что тебя заботит, любимый?

— Почему ты думаешь, что меня что-то заботит? — спросил он в ответ, привлекая ее к себе.

— Не играй со мной. — Мэг отодвинулась, и он сел, опершись спиной на подушку.

— Совет решил возобновить торговлю с Атерисом и допустить в горы аэнирских послов.

— Как же без торговли? Мы всегда получали из города железо, семена, мореное дерево, кожи.

— Не всегда, Мэг. Когда-то мы выращивали и делали все это сами. И теперь нам придется иметь дело не с равнинными купцами, а с воинами.

— Какой вред от небольшого посольства? Глядишь, мы и подружимся с ними.

— С волком не завязывают дружбу, приглашая его ночевать с овцами.

— Мы, Касваллон, не овцы. Мы клан.

— Мы еще пожалеем об этом решении.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— За что бы это? — ответил он и обнял ее. Они лежали рядом, наслаждаясь спокойной близостью.

— Даже передать не могу, что ты для меня значишь, — прошептал он.

— Слова тебе не нужны.

* * *

Тихо было в зеленом распадке с разбросанными кое-где деревьями. Два ручья сливались у белых камней, на берегу паслись овцы и дикие пони.

Внезапно воздух наполнился едким запахом. Животные, не узнавая его, подняли головы. Голубой свет затмил солнце, в траве замерцали радуги. Раздался шум, словно стая саранчи летела над лугом. Пони и овцы кинулись врассыпную.

Два солнца, вспыхнувшие на долю мгновения в небе, снова слились в одно, но в мирном распадке произошла перемена.

У валуна выросло клыкастое чудище в черной шерсти, с громадными когтистыми лапами. Круглые черные глаза моргали, приспосабливаясь к новой картине.

Учуяв сладостный запах живого мяса, чудище копнуло землю когтями и устремило взгляд на овцу-трехлетку. Потом опустилось на четвереньки и со страшной быстротой помчалось к добыче. Овца бросилась было бежать, но хищник настиг ее в три прыжка и раздробил ей хребет.

Зверь начал есть, то и дело задирая косматую голову и следя, не приближается ли к нему враг. Он не привык к открытым местам и яркому свету, но кровь и жирное нежное мясо приходились ему по вкусу. Внутренности он выкинул и продолжал кормиться, старательно высасывая мозг из костей.

Расколов череп и съев мозги, он снова присел на задние ноги. В его собственном мозгу родился какой-то образ, и зверь зарычал. Ему смутно помнился круг камней и колдун в красной одежде. Огонь из пальцев колдуна ударил в грудь зверя. Боли это не вызвало, но голод проснулся вновь.

Он будет голоден вечно, пока не пожрет женщину, чей образ носит в своей голове. Зверь, охваченный злобой, ударил по земле кулаками и поскакал к лесу, остановившись попить у ручья. Деревья здесь были ниже тех, по которым он привык лазить, росли не так густо и издавали до странности мало звуков. Ни стрекочущих обезьян на лианах, ни плодов на ветвях. Даже птицы в этом лесу редко встречались.

Ветер, переменившись, принес раздувшимся ноздрям новый запах. Опять оно, солоновато-сладкое мясо с мозговыми костями. Колдун наделил зверя умением различать души. Тот, кто приближался, не был намеченной жертвой, но от предвкушения человечины зверь облизнулся.

Запах усиливался. Подкрадываться не было нужды — глупая добыча сама шла на ловца.

В ста шагах к западу Эрлик, молодой паллидский охотник из дома Маггрига, оперся на посох, не понимая, на кого рычит Аскар, его боевой пес. Час назад над горами вспыхнул голубой свет и загорелись два солнца. Это случилось на землях Фарлена, но Эрлик, подстрекаемый любопытством, отважился перейти границу. Не прошло еще и года, как он стал считаться мужчиной и получил право участвовать в Играх.

Там, где более опытный человек подумал бы дважды, Эрлик без колебаний ступил на чужую землю. Он не боялся фарленских охотников, зная, что без труда от них убежит. Нужно же было понять, откуда взялось это голубое сияние. Будет о чем рассказать приятелям на вечерней пирушке.

Он погладил Аскара, шепотом уговаривая его замолчать. Пес нехотя подчинился. Аскару не хотелось идти под ветер — он чуял там опасность, от которой шерсть подымалась дыбом. С врожденной собачьей хитростью он вильнул влево, но Эрлик его отозвал.

Впереди густо росли папоротник и дрок. Аскар опять зарычал, и на этот раз беспокойство собаки передалось человеку. Эрлик положил посох, снял с плеча лук, торопливо достал стрелу.

Что-то огромное, черное поднялось из зарослей и одним махом оторвало охотнику левую руку. Аскар, прыгнувший к горлу чудовища, отлетел в сторону. Эрлик выхватил охотничий нож, но зверь, размахнувшись еще раз, снес ему голову.

Собака очнулась с переломанными ребрами. Насторожив уши, она услышала хруст костей и медленно, с бесконечной осторожностью поползла прочь от поглощенного едой зверя.

В фарленской долине подростки, четырнадцать раз по четыре, укладывали в котомки провизию. Их семьи и родичи заполнили все ярмарочное поле.

Братья Лейн и Леннокс сидели на поваленном дубовом стволе. Гаэлен, закрыв глаза, растянулся рядом, Гвалчмай строгал ножом палочку.

— Скорей бы уж начинали, — сказал Лейн. — Чего они ждут?

— Касваллон сказал, что друид сперва должен благословить нас, — сев, объяснил Гаэлен.

— Знаю — не пойму только, из-за чего задержка.

Гаэлен снова улегся. Обычно Лейн не был таким беспокойным.

— Тебе тоже не терпится? — спросил Гвалчмай.

— Да, — сказал Гаэлен, понимая, что он хочет как-то скоротать ожидание.

— Ты уже разгадал загадку?

— Нет, а ты?

— Может, что-то прояснится, когда мы найдем второй ключ.

Верховный друид Талиесен сидел у очага в доме Камбила. Золотоволосый красавец лорд-ловчий в травянисто-зеленом камзоле и красном плаще расхаживал перед ним, кресло по ту сторону очага занимал незнакомец.

Весь он был одет в кожу, из-под круглого шлема свисала длинная белокурая коса. Он тоже был красивым мужчиной, но в нем по сравнению с Камбилом не замечалось и намека на мягкость. Голубые глаза холодны, как зимнее небо, губы сложены в насмешливую полуулыбку. Заметная неприязнь друида, казалось, лишь забавляла его, но хозяин дома чувствовал себя крайне неловко.

Друид, ничем не выдавая своего гнева, пил воду из глиняной чаши, Камбил ворошил золотистую бороду, лицо незнакомца не выражало никаких чувств.

— Присутствие чужого на юношеской Охоте — большая редкость, — вымолвил наконец друид, — хотя примеры тому бывали. Благословения нынче не будет, ибо нельзя произносить магические слова при равнинном жителе. Я не хочу выказывать неуважения к твоему гостю, Камбил, но этот запрет освящен веками.

Камбил молча кивнул.

— Могу ли я сказать тебе два слова наедине?

— Прошу меня извинить, господин Драда, — обернулся к гостю лорд-ловчий. — Пожалуйте покамест за стол, что накрыт у дома, и откушайте с нашими горцами.

Драда, поклонившись хозяину, сказал Талиесену:

— Мне жаль, что я помешал вашей церемонии. Я отклонил бы приглашение, если б знал, что так будет. — Он выделил голосом слово «приглашение», и лорд-ловчий залился краской, аэнир же, накинув на себя черный плащ, вышел.

— Неразумно было приглашать его на фарленскую землю, — опершись на стол и глядя в упор на Камбила, произнес Талиесен.

— Он относится к нам вполне дружелюбно.

— Аэнир — наш грядущий враг.

— Это по-твоему так, старик. Я как лорд-ловчий Фарлена один решаю, кто мне друг, а кто враг. Исполняй свои обряды, но дальше носа не суй.

— Ты слеп, Камбил, или попросту глуп?

Камбил гневно блеснул глазами, но ответил спокойно:

— Нет, друид, я не слеп. Что до глупости, то я, не считая себя умнее любого другого горца, твердо знаю одно: война невыгодна как им, так и нам. Если можно убедить аэниров в том, что мы не представляем для них угрозы и что в наших горах ничего ценного нет, отчего бы нам не жить с ними в мире? Пусть не друзьями, но добрыми соседями. Отказ от переговоров лишь вызовет у них подозрения и куда скорей приведет к войне. — Камбил распахнул дверь. — Мальчики ждут. Пойду напутствую их, а без твоего благословения они уж как-нибудь обойдутся.

Касваллон сидел с Мэг и Карен на краю поля. Мальчики строились в ряд, готовясь к первому состязанию. В лесу, на большой сосне, висит кожаный кошель, в нем пергаменты с четырьмя подсказками. Участник, добежавший до дерева первым, получает право прочитать все четыре ключа и забрать один. Второй читает три и один забирает, четвертому останется всего один ключ.

Гаэлен пока еще не научился читать, но их четверка назначила бегуном Гвалчмая, почти не уступающего в резвости Агвейну, сыну Камбила.

Камбил дал знак, и бегуны устремились к лесу. Гвалчмай с Агвейном тут же вырвались вперед, Гаэлен и тяжеловес Леннокс бежали в самом конце.

Касваллон, увидев у дома лорда аэнира в черном плаще, оставил женщин и подошел к нему. Аэнир, широкий в плечах и тонкий в бедрах, как истинный воин, окинул Касваллона не менее придирчивым взглядом.

— Хорошо бегут ребята. — Аэнир показал на мальчиков, поднявшихся уже до середины холма.

— Я вижу, твои люди послушались моего совета — и правильно.

— Мудрый совет всегда кстати, — улыбнулся Драда. — Но я так и не увидел фарленских охотников, которых ты обещал послать за нами в погоню.

— Ты их не видел, но погоня была.

— Я удивился, узнав, что ты в совет клана не входишь.

— Что ж тут удивительного?

— Я полагал, что ты человек влиятельный, но Камбил заявил мне, что ты вор и разбойник.

— Как тебе понравились фарленские горы? — переменил разговор Касваллон.

— Они очень красивы. Особенно эта долина.

— В Фарлене много долин, а в Друинском хребте намного, намного больше.

— Не сомневаюсь, что со временем увижу их все, — с плотоядной улыбкой проговорил аэнир.

— Советую тебе в таком случае путешествовать одному.

— Что так?

— Когда человек один, горы спокойны. Путешественник наслаждается миром и гармонией.

— А если он не один?

— Тогда горы могут стать враждебными и даже смертельно опасными. Тела двух аэниров гниют там уже и теперь — места всем хватит.

— Негоже говорить такие слова новым друзьям, Касваллон.

Горец искренне рассмеялся, но тут же оборвал смех.

— Я тебе не друг, красавчик, и никогда им не буду.

Больше пятидесяти мальчишек бежали в гору, топоча по плотно утоптанной глине. Гвалчмай пристроился сразу за Агвейном, не сводя глаз с котомки у него на спине. Через сорок шагов он скинул с плеч собственную котомку и опять прилип к Агвейну, как учил его Гаэлен.

Здесь склон был круче всего, и Агвейн с трудом работал ногами — мышцы болели от долгого бега. Назад он не оглядывался, чтобы не тратить сил — кроме того, он знал, что бегает быстрей всех молодых Фарленов.

Леннокс внизу подобрал котомку Гвалчмая. Они с Гаэленом сильно отставали от других бегунов.

— Надеюсь, это разрешено, — крикнул Леннокс.

Гаэлен промолчал. Касваллон сказал ему, что каждый охотник в начале состязаний должен сам нести собственные харчи. Гвалчмай нес.

Лейна долго пришлось уговаривать — этот добропорядочный юноша строго придерживался традиций и скорей проиграл бы, чем сплутовал. Но Гаэлен предложил голосовать и собрал большинство. Лейн вроде бы за это на него не обиделся.

Агвейн и Гвалчмай оторвались уже на добрых полсотни шагов — ясно было, что до леса они добегут первыми.

Еще немного, и Гвалчмай промчался мимо изумленного соперника. Агвейн, взбешенный, весь в поту, тоже сбросил котомку и стал догонять. Ярость придала силы усталым ногам, и разрыв между ними вопреки всякой вероятности стал сокращаться.

В пятидесяти шагах от опушки Агвейн уже наступал на тень Гвалчмая, но у хитреца в запасе оказалось еще кое-что. Как только Агвейн поравнялся с ним, он снова наддал, вложив в рывок все, что сберег на склоне. Агвейн, вконец измученный, споткнулся о камень и растянулся.

Гвалчмай несся, оглядывая деревья в поисках кошеля. Тот висел на низкой ветке, на самом виду. Гвалчмай сорвал его, вытащил четыре клочка пергамента, пробежал глазами. Заткнул за пояс один листок, вернул кошелек на ветку и побрел обратно к Агвейну.

Тот уже мчался навстречу, к заветному кошелю. Прочитав три оставшихся подсказки, он взял одну и крикнул Гвалчмаю, еле переводя дух:

— Ах ты пес! Плутовать?

Испуганный Гвалчмай попятился.

— Правила этого не запрещают, Агвейн.

Мимо них промчались двое других бегунов. Агвейн плюхнулся в тень большого вяза, а Гвалчмай, широко улыбаясь, вручил пергамент подоспевшему Лейну. Тот прочитал, кивнул и присел на корточки рядом с Агвейном.

— Ты отлично бежал, родич.

— Спасибо. Вы прибегли к хитрости, но правила допускают это, как Гвалчмай сказал, и я не жалуюсь.

Лейн подал ему свой пергамент.

— Что это? Что ты делаешь?

— Правила правилами, но мне это не по нутру. Читай, и дальше мы пойдем наравне.

— Спасибо, родич, но нет. — Агвейн стиснул плечо своего приятеля. — Не будь я лучшим бегуном клана, я бы, признаться, сам учинил нечто похожее. Низинник, поди, придумал?

— Он.

— Хитрый, собака. Отдаю ему должное.

Лейн кивнул и вернулся к своим товарищам, удивленно наблюдавшим за ним.

— Отойдем-ка, чтобы другие не слышали, — сказал он и увел их подальше в лес.

Гаэлен, подавив гнев, пошел следом. Он видел, как Агвейн отказался прочитать ключ, и это привело его в замешательство.

Четверо остановились в глубокой лощине и заговорили шепотом, зная, что оставшиеся без подсказок четверки постараются их подслушать.

— Все понятно, — заявил Гвалчмай. — Наш ключ самый простой: «То, что Эарис потерял» — стало быть, мы ищем меч. Другие ключи говорят о том же: «Королевское горе», «Свет, что приносит тьму» и «Погибель Эски». Вопрос в том, где спрятан клад.

— Где-то поблизости от Атафосса, — сказал Гаэлен.

— Откуда ты знаешь? — удивился Лейн.

— А стих-то! «Зверя найди, что ревет не смолкая». Когда Касваллон вел меня к Атафоссу, я подумал, что это ревет какое-то страшное чудище, а потом гляжу — водопад.

— Может быть, ты и прав, — задумчиво протянул Лейн. — Ты как, Гвалч?

— Согласен.

— Ты, Леннокс?

Юный гигант только плечами пожал.

— Хорошо. Молодец, Гаэлен. Конец стиха подтверждает твою догадку: «Под шкурой его, серебром горя, лежит забытый клад короля». Сокровище спрятано под водой, только где? Атафосс велик.

— Должны быть другие ключи, — напомнил Гвалчмай. — Надо только найти их.

— Верно, — согласился Лейн. — Разобьем лагерь повыше, а затемно, еще до рассвета, улизнем и двинемся к водопаду.

К рассвету они успели уйти далеко. Лейн вел их по каменистым склонам, чтобы не оставить следов. К середине утра он решил, что даже самым искусным охотникам трудновато будет найти их теперь.

Гаэлена, ступавшего по желтому дроку и цветущим лугам, вновь посетила та странная радость, что впервые пришла к нему после усыновления. «Горы — мой дом, — думал он. — Родной дом».

Вот только пострадавший глаз последнее время стал сильно чесаться, особенно когда Гаэлен уставал.

— Что, больно? — спросил Гвалчмай, оборвав свист. Гаэлен помотал головой, и он опять засвистал щеглом. Гаэлен ему сразу понравился. Он сам не знал почему, да и знать не хотел — Гвалчмай во всем руководствовался чувством, а не разумом, и чувство редко обманывало его. Тот первый миг, когда он увидел Гаэлена, навсегда врезался ему в память — огненные волосы с белой прядкой и красный, точно вставленный в череп рубин, глаз.

Гвалчмай вдоволь наслушался издевательских речей Агвейна о «низиннике», но Гаэлен держался как горец, прямо и гордо.

— Постой, Лейн! — крикнул внезапно Гвалчмай, заметив недалеко от тропы чей-то след. Мальчики сгрудились в изумлении — таких отпечатков им еще видеть не доводилось. — Длиной с мою руку до локтя, — измерил Гвалчмай. — А пальцев-то шесть, глядите. — Мальчики прошли немного назад, но там след оборвался — почва вокруг, кроме того единственного пятнышка, где рос дрок, была каменистой.

— Как ты думаешь, кто это? — спросил Гаэлен, еще недостаточно изучивший местных животных.

— Я такое вижу впервые. А ты, Лейн?

— Все ясно, — ухмыльнулся их предводитель. — Охотники подшутили над нами. «Зверя найди»! След ведет к Валлону и показывает, что мы на верном пути.

— Ну конечно! — Конопатый Гвалчмай тоже расплылся в улыбке.

За час до наступления ночи Лейн нашел пригодную для костра ложбинку с огромным гранитным камнем. Издали огня совсем не было видно. Путешественники расстелили одеяла и поели овсяных лепешек, запив их водой.

Как только показались звезды, Леннокс захрапел, словно медведь в берлоге. Остальные сидели у костра и тихо беседовали.

— Кто такой Эарис? — спросил Гаэлен.

— Первый из королей, — ответил Лейн. — Когда-то, много веков назад, Фарлены жили в другой стране, за Вратами. Там случилась большая война, и их едва не перебили всех до единого. Эарис собрал остатки разбитого войска и повел их в последнее отчаянное сражение. Он одержал победу и убил вражеского военачальника Эску, но тот был лишь одним из его неприятелей. Друиды сказали королю, что он может спасти свой народ, проведя его через Врата в иной мир. Не знаю, как это в точности все было — на этот счет существует много легенд, — но Фарлены пришли сюда и назвали здешние горы Друином.

Во время перехода случилось странное. Как только король ступил за Валлонские Врата, навстречу зимнему холоду, меч выпал из его руки и улетел обратно. Тогда Эарис швырнул следом свою корону, сказав, что без меча он все равно не король. С тех пор все правители Фарленов, начиная с Эариса, выбираются советом старшин и называются лордами-ловчими.

— Ясно, — сказал Гаэлен. — Про королевское горе и погибель Эски я понял, но при чем здесь свет, приносящий тьму?

— Тот меч назывался Скалливар, что значит «Звездный свет на вершине горы», — пояснил Гвалчмай. — Но в битве он погружал врагов во мрак смерти.

— Так это его мы ищем? Скалливар?

— Нет, самый обыкновенный меч, — засмеялся Лейн. — Ключи просто добавляют поэзии нашим поискам.

— Сколько же всего я еще не знаю!

— Ничего, родич, научишься.

У Гаэлена стало тепло на душе, и тут ночь вдруг прорезал жуткий нечеловеческий вой.

— Что это? — спросил пробудившийся Леннокс.

— Кто его знает, — ответил Лейн. — Может, просто эхо волчьего воя.

— Если это волк, то с коня величиной, не иначе, — пролепетал Гвалчмай.

Они помолчали, вслушиваясь в ночь, но загадочный звук больше не повторился. Леннокс улегся и снова заснул.

— Это не волк был, Лейн, — тихо сказал Гвалчмай.

— Ну, не знаю. Может, кто из охотников решил напугать нас.

— Надеюсь, но не мешало бы нам до утра караулить по очереди.

4

Гаэлен проснулся от прикосновения Гвалчмая, и тревожные сны, осаждавшие его, тут же забылись.

— Не могу больше, глаза слипаются, — прошептал Гвалч. — Никого не видел, кроме лисицы.

— Холодно как, — зевая, пробормотал Гаэлен. Гвалчмай быстренько закутался в одеяло, положил голову на котомку и тут же уснул. Гаэлен поворошил палкой угасающий костер, подул на угли, добавил хвороста. Касваллон говорил, что на пламя смотреть нельзя — зрачки от этого сужаются, и в темноте ты ничего уже не увидишь.

Накинув на плечи одеяло, Гаэлен прислонился к гранитному валуну. Крик совы заставил его схватиться за нож. «Дурак, — обругал он себя. — Ты же никогда темноты не боялся. Спокойно. Это твои горы, они не причинят тебе зла».

Да, но здесь водятся волки, медведи, барсы и то, что так страшно воет…

Гаэлен, передернувшись, снова подкормил костер. Хворосту оставалось мало, а идти в темный лес за дровами совсем не хотелось.

Он смотрел, как догорает огонь, и тихо ругался. Он так надеялся, что костер дотянет до первых проблесков света, когда лес снова станет простыми деревьями, а не скопищем грозных теней. С ножом наголо Гаэлен дошел до поваленного вяза неподалеку, наломал с него веток. Совсем другое дело, когда костер ярко горит. Утешительно видеть мирно спящих друзей и слышать храп Леннокса.

Смешно, конечно — ведь спящие в случае чего ему не помогут, но Гаэлена успокаивало уже одно то, что они здесь, рядом.

Лейн, пробормотав что-то во сне, перевернулся на спину. С закрытыми глазами и полуоткрытым ртом его серьезное, честное лицо казалось совсем еще детским.

Леннокс по сравнению с ним просто громадина. Юный силач всюду широк — в плечах, в груди, в поясе. Год назад он разогнул подкову на Играх. К соревнованиям его не допустили по возрасту, но он посрамил нескольких взрослых участников, что очень повеселило Фарленов.

Хестенские юнцы после этого обозлились на Леннокса и решили подкараулить его по дороге домой. Было их с дюжину, и напали они в темноте, с дубинками и толстыми сучьями. Первый удар пришелся по крепкому, к счастью, черепу. Леннокс взревел и зашвырнул противника в куст. Когда туда же отправились еще двое, остальные пустились бежать.

Гаэлен верил в эту историю безоговорочно и жалел, что не видел славного боя сам.

Когда небо на востоке стало светлеть, он вылез из лощины и поглядел на горы. Кругом зачирикали птицы, и суеверные ночные страхи развеялись без следа. Снежные вершины на западе загорались, как угли костра, поля внизу наливались яркими красками.

Гаэлен, наполнив легкие горным воздухом, скатился по склону обратно. Из котомки Леннокса, вдвое больше всех остальных, он достал медный котелок, налил туда воды и насыпал сухого овса, который Мэг положила ему на дорогу.

Лейн, проснувшийся первым, спросил с усмешкой:

— Что чудовища, не приходили?

Гаэлен весело потряс головой.

Задержись он наверху еще пару минут, то увидел бы, как один из фарленских охотников в развевающемся плаще стремглав бежит к деревне Камбила.

Бадрейгу поручили оставлять заметы для тех ребят, которые пойдут на Валлон. Это дело пришлось ему по душе — он с удовольствием наблюдал, как оттачивают смекалку подрастающие горцы, среди которых были его родной сын Дрейг и приемный Гвалчмай.

Сегодня, однако, у него появилась другая забота. Он тоже, ночуя без огня у ручья, слышал вой, так встревоживший Гаэлена и его спутников. Мальчики утвердились в мысли, что это шутка взрослых охотников, но Бадрейг знал, что это не так. Других охотников, кроме него, в этой местности не было.

Умудренный двадцатилетним опытом, он дождался рассвета и лишь тогда пошел искать источник непонятного шума. С бесконечным терпением Бадрейг пробирался по лесу, держась против ветра. Когда ветер менялся, сворачивал и он.

В конце концов он наткнулся на останки Эрлика из Паллида. Он не понял, конечно, что это Эрлик, хотя не раз встречался с молодым Паллидом на Играх — да и кто бы мог опознать эту груду кровавых костей? Но на обрывке камзола сохранилась кайма, какую ткали в Паллиде, а в кустах нашлась часть ступни в башмаке.

Сначала Бадрейг подумал, что Паллида задрал медведь, но вокруг убитого осталось множество шестипалых следов, которых он никогда в жизни не видел. Побывали там также лисы и другие мелкие хищники, но они появились, когда большой зверь уже насытился и ушел.

Его следы были длиной с короткий меч, а ширина шага… Бадрейг, не особенно высокий, но и не самый маленький в клане, мог достать от следа до следа только прыжком. Выходит, этот зверь раза в полтора выше самого высокого из мужчин. И ходит на задних лапах, вон как глубоко пятки вдавлены. Бадрейг дошел до подножия склона, где зверь опустился на четвереньки и поскакал во всю прыть, оставив на глине глубокие рытвины. Бадрейг вдавил пальцы в землю, чтобы проверить, насколько неведомый убийца сильнее его, и лишь слегка поцарапал грунт.

Эта тварь крупнее медведя и намного проворнее. Может бегать на четырех ногах и ходить на двух, словно человек. Челюсти у нее громадные, что доказывают следы от зубов на стопе жертвы. Бадрейг решил, что дальше по следу идти не стоит.

Паллидский охотник держал в руках лук и стрелу приготовил, но выстрелить не успел. Собственные достоинства наряду с недостатками Бадрейг знал хорошо. С одним только ножом да посохом ему не одолеть это чудище. Его долг — сообщить обо всем Камбилу и вернуть мальчишек домой.

Мимо него, как он думал, не прошла ни одна из четверок, а встречных он собирался завернуть на обратном пути. К середине дня все фарленские деревни были оповещены об опасности, а к ночи в горы, разбившись на сто шестерок, вышли шестьсот охотников. Назавтра они согнали восвояси сорок восемь разочарованных, удивленных ребят.

Только четверки Лейна и Агвейна еще оставались в горах. К вечеру второго дня Камбил, совершив дневной переход, сидел у костра со своими советниками.

— Исчезли, и все тут, — говорил Леофас. — Лейн со своими разбил лагерь у вязовой рощи. Потом они двинулись на северо-восток, и там след теряется.

— Это они схитрили, — заметил Бадрейг. — Подумали, верно, что нашли ключ, и не захотели, чтоб другие за ними шли. Нам от этого, конечно, не легче — зато мы хотя бы знаем, что путь они держали не на Валлон.

— Не согласен, — сказал Касваллон.

— Чума на тебя! — разозлился Бадрейг. — Здесь я караулил — по-твоему, я не заметил бы восьмерых зеленых мальчишек?

— Я говорю лишь, что во всех других местах мы искали, но их не нашли.

— Вот ты-то, поди, и упустил след, — фыркнул Бадрейг.

— Полно вам, — остановил их лорд-ловчий. — Подумаем лучше, что делать дальше.

— Посмотреть на Валлоне, — настаивал Касваллон. — Две пропавшие четверки возглавляют самые смекалистые из наших ребят. Если кому по силам разгадать загадку-стихотворение, так это им. Агвейн уж наверняка разгадал — не так разве, Камбил?

Камбил, глядя в огонь, прикусил губу.

— Да, он парень сметливый.

— Еще: все ребята, бывшие на западе, говорят, что ни Агвейна, ни Лейна не видели. После первой ночевки те просто скрылись из виду. А все остальные на Валлон не пошли, потому что не догадались. Вывод, по-моему, напрашивается сам собой.

— А я, выходит, ничего не смыслю в охотничьем деле! — возмутился Бадрейг.

— Успокойся, родич, — проговорил Касваллон. — Эти две четверки делали все, чтобы запутать следы и уйти от соперников. Если ты и не заметил их, упрекнуть тебя не в чем.

— Я все-таки за то, чтобы искать их на западе.

— Ну так ступай на запад, а я пойду на Валлон.

Бадрейг выругался, но Камбил одернул его:

— Придержи-ка язык. Думаю, здесь Касваллон прав. На западе ищут другие, и мы ничего не потеряем, если свернем к Атафоссу. Жаль только, что друида нет с нами — кто знает, с каким порождением ада нам предстоит столкнуться.

— Друид здесь. — Талиесен, выйдя из леса, подсел к костру. — Чудовище пришло из-за Врат и направляется к Атафоссу следом за мальчиками. Не спорьте больше, Касваллон прав.

— Ты уверен, почтенный? — спросил Бадрейг.

— Как в том, что все люди смертны. Отправляйтесь прямо сейчас, ибо в воздухе пахнет бедой, и до того как вы их найдете, прольется новая кровь.

— Будь ты проклят со своими пророчествами! — Камбил вскочил на ноги. — Это ты призвал зверя своим колдовством?

— Не я, лорд-ловчий.

— Можешь ты нам сказать, кому суждено погибнуть? — в тревоге воскликнул Бадрейг.

— Нет. Не могу.

— Мой сын в четверке Агвейна.

— Я знаю. Ступайте, время не терпит.

Мужчины свернули одеяла, посматривая на друида, чей взгляд не поддавался разгадке. Талиесен с тяжелым сердцем наблюдал, как они уходят. Нити сплетались, наполняя его душу печалью. В некое из времен колдун Якута-хан послал демона убить молодую Сигурни. Демон этот затерялся в туманах времени, но теперь явился сюда, в Фарлен, и неотвратимо приближается к пожилой, израненной королеве. А между ним и его жертвой оказались фарленские юноши. Талиесен с тоской сознавал, что сам здесь бессилен. Много ночей просидел он в пещере со страждущей Сигурни, но так ничего и не рассказал ей, боясь спутать нити времени еще больше. А вот ее собственный горячечный бред придавил его душу мельничным жерновом.

Он жаждал спасти мальчиков — и не мог.

«Теперь все зависит от тебя, Гаэлен, — думал он. — От тебя и от Вечного Ястреба».

Четверо мужчин шли всю ночь, вздремнув лишь часок до рассвета, и на заре отправились дальше по холмам и долинам. В полдень к ним примкнули шесть охотников, идущих с востока. Посовещавшись наспех, они послали одного в деревню за лучниками. Остальные девять гуськом устремились к вершинам северо-восточного кряжа.

Они бежали без отдыха, закаленные годами суровой выучки. Даже Леофас, самый старший по возрасту, с распухшим больным коленом, не отставал от других.

Незадолго до заката Бадрейг заметил в стороне от тропы кусок недоеденной овсяной лепешки.

— Вчерашняя, — определил он, раскрошив ее в пальцах, и тщательно осмотрел все вокруг. Остальные, чтобы не загубить следы, ждали его, сидя на корточках. — Четверо, — доложил Бадрейг. — Один очень большой, не иначе как Леннокс. Ты был прав, Касваллон, они как-то умудрились меня обойти.

Когда солнце село, Касваллон отыскал лощину, выбранную Лейном для недавнего ночлега.

— Завтра будет легче. Пойдем прямо по их следам. — Камбил прислонился к валуну, вытянул длинные ноги и стал, кряхтя, разминать сведенные мышцы бедра.

Леофас рухнул наземь серый, с ввалившимися глазами. С великим трудом он снял котомку, завернулся в одеяло и тут же уснул.

Бадрейг с двумя охотниками отправился на разведку. Луна в третьей четверти светила ярко, и следы мальчиков были видны хорошо. Бадрейг поднялся по ним на северный склон лощины и застыл как вкопанный.

Поверх большого следа от ноги Леннокса отпечатался другой, вдвое больше. Выбранившись сквозь зубы, Бадрейг спустился обратно.

— Зверь преследует их, — сказал он Камбилу. — Надо идти.

— Неразумно это, — возразил лорд-ловчий. — В темноте мы можем упустить что-то важное. Или, хуже того, наткнемся прямо на зверя.

— Согласен, — поддержал Касваллон. — На сколько он от них отстает, Бадрейг?

— Трудно сказать. Несколько часов или меньше.

— Будь прокляты все друиды со своими Вратами! — взъярился Камбил.

Касваллон сидел, закрыв глаза, с одеялом на плечах, и молчал. Неужто жестокая судьба спасла Гаэлена лишь для того, чтобы обречь на такую страшную смерть? Все может быть. Жизнь человека основана на игре случая.

Лишь тайну Врат он никогда не мог разгадать.

Старики рассказывали, что незадолго до рождения Касваллона в горах появилось крылатое существо, убивавшее овец и даже телят. Тогдашний лорд-ловчий убил его самого, возгордился и пожелал стать королем впервые со времен Эариса. Но люди отказали ему в праве носить этот титул, и он, оскорбившись, с тридцатью своими последователями как-то сумел пройти через бурный Атафосс на остров Валлон. Там он заставил друидов повиноваться и увел своих людей за Врата.

Двадцать лет спустя он вернулся один, весь израненный. Талиесен требовал его смерти, но совет друидов решил иначе, и бывшего лорда-ловчего вернули в Фарлен. Он никому не рассказывал о своих приключениях — говорил лишь, что ему открылось нечто ужасное.

Многие думали, что он безумен, и насмехались над ним. Гордый некогда лорд удалился в пещеру и жил отшельником. Там и подружился с ним молодой Касваллон. Ему Оракул тоже ничего не рассказал о мире по ту сторону Врат, но о самих Вратах говорил часто.

«Проходя в них, ты испытываешь ни на что не похожее чувство. Забываешь на миг, кто ты есть, и тебя охватывает великий покой. Потом сквозь тебя струится поток всевозможных красок, и вот ты, прежний ты, оказываешься на той стороне». — «Но что же там, по ту сторону?» — «Этого я тебе сказать не могу».

Чудо, что Оракул вообще вернулся. Ходило много рассказов о людях, бесследно пропавших в горах, или о диковинных зверях и птицах, невесть откуда явившихся, но Оракул, насколько знал Касваллон, был единственным, кто побывал на той стороне и пришел назад. Единственным — если не считать Талиесена. На сколько вопросов Оракул мог бы ответить, сколько тайн разъяснить!

«Почему ты не хочешь сказать?» — приставал к нему Касваллон.

«Я обещал друидам, что не скажу».

Больше Касваллон не допытывался. Слово горца сковано из стали и льда.

«В свое время тебе все откроется, вот увидишь», — загадочно присовокупил Оракул.

Теперь, вспоминая тот разговор, Касваллон совсем не был уверен, что жаждет каких-то открытий. Он хотел одного: разыскать мальчиков и благополучно привести их домой.

Бадрейг развел костер, и все начали доставать из котомок еду. Один Леофас спал.

Камбил, откинув назад свои белокурые кудри, вытер лоб. Усталость, которая чувствовалась во всем его облике, мог породить только страх. Своего единственного сына он любил больше всего на свете. То, что за мальчиком гонится зверь из иного мира, наполняло Камбила ужасом — он не принимал мысли о возможной смерти Агвейна.

— Мы найдем их, — тихо произнес Касваллон.

— Да, но живыми ли? — Честное лицо лорда-ловчего искривилось, будто от боли. Он прикусил губу под золотистой бородой, чтобы сдержать слезы.

— Что ты думаешь о проделке с котомкой? — внезапно спросил Касваллон.

— О чем это ты?

— Гвалчмай на бегу скинул заплечный мешок и обогнал Агвейна.

— А, вон что. Хитро придумано, но Агвейн не сдался. Бежал до конца.

— Помни об этом, Камбил. Твой парень — боец и выживет вопреки всем напастям.

— Может, этот зверь с человеком старается не встречаться? — предположил Бадрейг. — Как все дикие твари, так ведь? Они боятся человека и держатся от него на расстоянии.

— Паллидского лазутчика он не больно-то сторонился, — заметил один охотник, плешивый и бородатый.

— Верно, Берик, — но этот Паллид, судя по следам, подкрадывался к нему, не знаю уж для чего. Известно, что у Паллидов нахальства хоть отбавляй, а мозгов что кот наплакал.

Все постепенно улеглись спать, только Камбил с Касваллоном остались сидеть у костра.

— Давно мы не сидели вот так рядком, родич, — прервал затянувшееся молчание Камбил.

— Что ж делать, если наши пути разошлись. Ты теперь большой человек.

— Ты мог бы занять мое место, если бы захотел.

— Нет.

— За тебя многие отдали бы голоса.

— И напрасно.

— Если с Агвейном что случится, я с дочкой уйду из Фарлена, — сказал, глядя на красные угли, Камбил.

— Не время сейчас толковать об этом. Поговорим завтра, как пойдем с мальчиками домой.

Камбил, ничего больше не сказав, развернул одеяло и лег.

Касваллон поднялся по склону в сосновый бор и стал вы—сматривать, не покажется ли на северо-востоке костер. Безнадежная, впрочем, затея — слишком хорошую школу прошли ребята.

В шестнадцати милях к северо-востоку четверо мальчишек спорили над зажаренным кроликом. Леннокс, сам стряпавший лакомое блюдо, отстаивал свою порцию, вдвое больше всех остальных.

— Я и тащу вдвое больше, — говорил он, — всю кухонную утварь. Да и попался он в мой силок.

Гвалчмай, принявшись под шумок за свою долю, вдруг дернул Гаэлена за плащ. Тот, почуяв неладное, тоже отведал мяса, выплюнул и заявил:

— Я думаю, Леннокс прав. Он больше нас всех и тащит самую тяжелую ношу. На, дружище, возьми и мой кусок тоже.

— Ну что ты, — засмущался Леннокс, жадно глядя на мясо.

— Бери, бери. Этот кролик такой маленький, он тебе и весь-то на один зуб. — Гаэлен перекинул свою крольчатину в миску Леннокса. Гвалчмай в это время шептал что-то на ухо Лейну.

— Извини, брат, — заулыбался тот. — Гаэлен меня устыдил. Возьми и мою порцию.

— И мою, — ввернул Гвалчмай.

— Вы настоящие друзья. — Леннокс приступил к ужину. Вскоре он изменился в лице, но под пристальными взорами остальных дожевал и проглотил все, что было во рту.

— Вкусно? — без намека на улыбку спросил его Лейн.

— Да… Но знаете, я не хочу все слопать один.

— Даже и не думай, — воскликнул Гвалчмай. — Тебе требуется больше еды, чем нам.

— Да, но…

— Ты же его и готовил, — напомнил Гвалчмай.

— Знаю, но…

— Ешь, брат, ешь. Не то остынет… салом подернется…

Тут выдержка изменила им, и все покатились со смеху. Леннокс, поняв в чем дело, закинул мерзкое на вкус мясо больного зверька в кусты.

— Вот свиньи!

В ста шагах над ними затаился, глядя на костер, зверь из иного мира. Смех, напоминавший трескотню обезьян у него на родине, озадачил его. Потом ноздри пощекотал запах жареного — неприятный, гнилостный запах.

Зверь фыркнул, прочистил нос, переместился немного левее. Здесь пахло совсем иначе — теплой, соленой, живой кровью. Голод побуждал зверя спуститься и пожрать лакомую добычу, огонь вызывал в нем извечный страх.

Зверь залег и стал выжидать.

* * *

Гаэлену снилось, что за ним снова гонятся конные аэниры. Он с трудом передвигал ноги, но тихий голубой свет окружил его, и всадники отступили. Гаэлен увидел перед собой старческое морщинистое лицо, на котором живыми были только глаза.

— Твой костер угасает, — сказал старик неожиданно звучным голосом, не разжимая при этом губ. — Проснись!

Гаэлен, пытаясь избавиться от докучливого сновидения, повернулся на другой бок.

— Костер, дуралей! Твоя жизнь в опасности! Просыпайся!

Голубой свет сменился красным тревожным заревом, в котором маячило черное страшилище. Из пасти чудовища капала слюна, когтистые лапы тянулись к добыче.

Гаэлен вскочил, как ошпаренный. На черном небе светила луна и мерцали звезды. Костер и впрямь догорал, превращаясь в угли и пепел.

Мальчику не хотелось вылезать из-под одеяла, но сон все-таки напугал его. Он сел, пригладил волосы, почесал шрам над глазом. Потом наломал прутьев, подкормил и раздул огонь. Костер слегка разгорелся, и ему полегчало.

Справа послышался шорох. Большой куст колыхнулся, раздалось тихое рычание. Гаэлен, выхватив нож, вглядывался сощуренными глазами во тьму. Сколько раз Касваллон говорил, что нельзя ночью смотреть на огонь! Над кустом выросла громадная тень, и Гаэлен заорал, предупреждая друзей.

Лейн, выкатившись из одеяла с ножом, замер на полусогнутых ногах рядом. В ночном призраке было не меньше восьми футов росту. Круглая голова походила на человечью, но из пасти торчали клыки. Гвалчмай с Ленноксом тоже проснулись и в ужасе смотрели на это явление.

Гаэлен дрожащей рукой ухватил припасенную для костра ветку с сухими листьями, сунул ее в огонь. Листья вспыхнули, и он нетвердыми шагами двинулся к неведомому зверю, держа факел перед собой.

Лейн и Леннокс, переглянувшись, последовали за ним, оцепеневший Гвалчмай прирос к месту. Свет горящей ветки упал на звериные когти, длинные, как кинжалы.

Еще миг, и Гаэлен ткнул веткой прямо в морду чудовища, опалив шерсть вокруг глаз. Зверь с ужасающим воем пустился бежать.

— Молодец, родич! — Лейн, сам дрожа, положил руку на плечо Гаэлену. — Вовремя ты проснулся.

— Что это было, седьмое пекло? — срывающимся голосом спросил Гвалчмай.

— Не знаю, — ответил Лейн, — но вряд ли оно питается грибами да ягодами. Одни челюсти чего стоят!

Гвалчмай, взяв факел, рассмотрел следы зверя.

— Те самые, что были в долине. Никакая это не шутка. Ты, Гаэлен, всем нам спас жизнь.

— Мне приснился один старик, это он велел мне проснуться.

— Ты его знаешь? — спросил Лейн.

— По-моему, это друид, который приходил к Камбилу в день начала Охоты.

— Талиесен, — прошептал Гвалчмай, глядя на Лейна, а Леннокс задал вопрос:

— Что теперь делать будем, вернемся?

— Зачем же, — проговорил Лейн, — мы без труда прогнали этого зверя — видно, он, как и все животные, опасается человека. Атафосс совсем близко, утром мы будем там.

— Ну, не знаю, — засомневался Гвалчмай. — Очень уж он громадный. Не хотел бы я повстречаться с ним, когда огня под рукой нет.

— Раз он за нами охотится, — сказал Гаэлен, — то ему все равно, в какую сторону мы идем.

— Значит, договорились? — подвел итог Лейн.

Гвалчмаю очень хотелось, чтобы Леннокс высказался за немедленный поворот к дому, но здоровяк только плечами пожал и поднял с земли котомку.

Рассвет застал путников на осыпях последней перед Атафоссом горы. Вдали уже слышался шум водопада.

— Ревет не смолкая, — продекламировал Гвалчмай. — У меня, когда я его слышу, каждый раз волосы дыбом встают.

— А зверя нашего нигде не видать. — Лейн поправил котомку и первым ступил на узкий каменный мост. В расположенной ниже водопада пещере мальчики сели завтракать. Скальная стена немного глушила шум, но водяная пыль стояла высоко, и над ними плясали радуги.

— Ключей-то новых мы так и не нашли, — заметил Гвалчмай. — Ни кошелей с записками, ни камней, отмечающих путь. Вдруг мы все-таки ошибаемся?

— Я тоже думал об этом, — признался Лейн, — но в стихе все сказано ясно. Может, ключи спрятаны прямо у водопада.

Поев, они стали пускать камешки по воде, и Гвалчмай опередил Лейна на три подскока. Потом все заново наполнили фляги и стали подниматься в растущий над водопадом лес.

Там Леннокс разжег костер. Мальчики скинули у огня котомки, разбились на пары и отправились искать ключи. Лейн и Леннокс пошли на юг, Гаэлен и Гвалчмай — на север.

Гаэлен снова полюбовался с высокого склона, как рушится вниз Атафосс.

— Это душа Фарлена, дружище, — сказал ему Гвалчмай.

— Верю, — усмехнулся он.

Зеленые глаза Гвалчмая сияли от гордости.

— Вся поэзия, все величие, вся мощь клана заключены здесь.

Маленький и хрупкий, он не мог похвастаться крепким сложением Лейна и Леннокса, но дышал той же силой, которую Гаэлен замечал во всех горцах — словно черпал ее из камней, на которых стоял.

Они возобновили поиски. Ключей не нашлось, зато Гвалчмай наткнулся на следы, заставившие его громко ругнуться.

— Охотники? — спросил Гаэлен.

— Нет. Агвейн. Тоже утром явились. Вот почему ключей нет — это он забрал, чтоб ему провалиться!

— Так пошли за ними, терять-то нам нечего, — предложил Гаэлен.

По тропинке, ведущей на юг, они пришли к поросшему кустарником склону.

— Боги правые! — прошептал Гвалчмай. — Смотри!

Следы Агвейна и его товарищей перекрывала огромная шестипалая лапа.

— Дальше пойдем или как? — спросил побледневший Гвалч.

Гаэлен провел языком по губам.

— Не хотелось бы, да что ж делать.

Они поднялись к сосновому бору. Солнце понемногу клонилось к закату, от деревьев падали длинные тени.

— Здесь зверь догнал их, — прошептал Гвалчмай. — Боги, они наверняка все убиты! Смотри, они бросились врассыпную, но один не успел убежать. Кровь!

Сердце у Гаэлена бешено колотилось, воздух застревал в горле. Он стал дышать глубоко и медленно, как учил Касваллон — это помогло ему успокоиться. Гвалчмай заглянул в кусты, отшатнулся и закрыл лицо руками.

Гаэлена самого едва не вывернуло от этого зрелища. В кустах лежали неузнаваемые останки трех человек. В палой листве торчала чья-то нога, рядом валялся раздробленный череп. Все было залито потоками крови.

Гвалчмая после приступа рвоты била крупная дрожь.

— Слушай, Гвалч, — сказал Гаэлен. — Надо узнать, куда ушел зверь. Посмотри на следы. Пожалуйста. — Не дождавшись ответа, он тряхнул друга за плечи. — Гвалч, ты меня слышишь? Надо посмотреть и рассказать Лейну!

Гвалч разрыдался, прижавшись к нему.

— Ничего, ничего, — приговаривал Гаэлен, поглаживая его по спине, как ребенка.

— Прости. — Гвалчмай отстранился, утер рукавом глаза.

— Все понятно, родич. Они были твоими друзьями.

— Да. Ладно, поглядим, куда эта сволочь девалась. — Гвалчмай обошел по кругу место побоища. — Он ждал их там, наверху. Потом выскочил и убил того, кто шел впереди. Второй — Эктас, я думаю — побежал, и зверь его тоже убил. Двое других повернули на запад. Одного зверь загрыз, но четвертый, Агвейн, ушел. Зверь… наелся и двинулся следом за ним.

— Тоже на запад, стало быть. Давай найдем Лейна.

Гвалчмай кивнул и бегом устремился на север, внимательно глядя под ноги. Гаэлен бежал за ним, оглядывая подлесок. Удача сопутствовала им — не прошло и часа, как они отыскали братьев. Те сидели у ручья, и Гаэлен быстро рассказал им о страшной находке.

— Как давно это произошло? — спросил Гвалчмая Лейн.

— Утром, пока мы сидели на берегу. Зверь, думаю, шел за нами и напал на след Агвейна, когда мы свернули к воде.

— По-твоему, Агвейн жив?

— После того нападения точно был жив, потому что зверь вернулся к убитым. А теперь уж не знаю. Непонятно — зверь-то ведь сыт, зачем ему еще и Агвейн понадобился?

— Я тоже не понимаю, но родичу надо помочь.

— Если мы сами умрем, то ничем ему не поможем, брат, — вставил Леннокс. — Гвалч говорит, что зверь подался на запад. Нам туда нельзя — ветер будет дуть нам в спину, и он нас сразу учует.

— Верно, — согласился Лейн, — но и Агвейна бросать нельзя.

— Дозвольте низиннику слово молвить, — попросил Гаэлен.

— Ты не низинник, родич. Мы слушаем.

— Спасибо. Я в таких делах смыслю хуже вас, поэтому могу ошибаться. По-моему вот как: надо засесть вблизи от места, где спрятаны… трупы. Как зверь вернется туда, мы и пойдем на запад, только бы ветер не переменился. Что скажете?

— Я думаю, в тебе больше от горца, чем ты сам полагаешь, — заявил Лейн.

Путь в полмили они преодолели бегом — Лейн впереди, Гвалчмай и Гаэлен следом, Леннокс чуть позади.

Распластавшись на вершине холма, они стали ждать. Отсюда хорошо были видны заводи выше и ниже водопада, на северо-западе высилась цепь скалистых холмов, вверху багровело предзакатное небо.

— Надеюсь, он придет еще до ночи, — сказал Лейн.

Удача и здесь не оставила их. В последних лучах солнца Гвалчмай разглядел бегущего на четвереньках зверя. Он держался в тени и скоро исчез в кустах, где лежали тела.

Мальчики отползли по склону назад, сделали большой круг и лишь тогда повернули на запад, к скалистым холмам. Взошедшая луна освещала им путь.

— Думаю, Агвейн укрылся где-то в пещерах. — Гвалчмай показал на усеянный валунами склон.

— Не будем забывать, что зверь может вернуться сюда еще ночью, когда нажрется, — сказал Лейн, взбираясь наверх.

Агвейна, забившегося в расщелину на середине подъема, нашел Гаэлен.

— Ты как там, цел?

— Боги, я думал, это зверь возвращается. — По щекам Агвейна катились слезы, и он скрипел зубами, чтобы не рыдать в голос. Гаэлен протянул ему руку, помог вылезти. Остальные уже собрались вокруг. Агвейн не получил ран, но запавшие, в темном ободе глаза показывали, что он глубоко потрясен. — Он выскочил непонятно откуда. Обезглавил Каэла. Эктас побежал, и зверь одним махом разодрал ему спину. Я шел последним и кинулся наутек — что еще было делать? Дрейг бежал за мной по пятам. Он закричал, потом крик оборвался. Я понял, что остался один, а зверь, слышу, не отстает. Ну и припустил так, как сроду не бегал. Потом он догнал меня, но из щели не смог достать.

— Уходить надо, родич, — напомнил Лейн.

— Да! Нет, постойте, сначала надо найти одну вещь. Я ее на бегу выбросил.

— Еще чего! Снова в лес поворачивать? — возмутился шепотом Гвалчмай.

— Это недалеко. Я бросил эту штуку, когда завидел впереди склон.

— Что за вещь такая? — засомневался Лейн. — Может, зверь уже чешет сюда.

— Вы ступайте, я скоро, — уперся Агвейн.

— Провались ты, родич! Ты же знаешь, что мы без тебя не уйдем.

— Давайте уж поищем, чем полночи с ним препираться, — вмешался Гаэлен. Он сдерживал бешенство, понимая, что за вещь хочет найти в лесу Агвейн. Меч — обретенный и потерянный клад.

Оказавшись под деревьями, мальчики достали ножи. Много от них будет проку, подумал Гаэлен. Гвалчмай при луне казался пепельно-серым, один Леннокс как будто не волновался.

Вскоре Агвейн нырнул в сторону от тропы и вернулся с длинным, плотно увязанным свертком.

— Пошли, — сказал он и повел всех вниз, к водопаду. Ветер постоянно менялся, и они описывали круги, чтобы зверь не учуял их. К рассвету они вышли на берег ниже Атафосса. Слева была река, впереди лес, куда они из страха перед зверем не решались войти.

В конце концов они все же двинулись вперед, держа наготове кинжалы, и внезапно услышали:

— Доброе утро, мальчики.

Гвалчмай выронил свой нож, но тут же поднял. Справа от них, посреди круглой поляны, сидела на поваленном дубу женщина. На одеяле, расстеленном у ее ног, был накрыт завтрак — черный хлеб и холодное мясо.

Такого одеяния, как на ней, они еще никогда не видели: плечи покрывала кольчужная накидка из мелких серебряных звеньев, нагрудный серебряный панцирь украшен медным ястребом с распростертыми крыльями. Ниже виднелась короткая кожаная юбка с медными заклепками и разрезами, узкие темные штаны, серебряные поножи, высокие сапоги. Руки обнажены, на правом запястье серебряный браслет, на левом — кожаный щиток.

Годы посеребрили ее волосы, оставили на лице складки печали и мудрости, но льдисто-голубые глаза оставались яркими, а осанка прямой.

В молодости она, наверное, была очень красива, решил Гаэлен. Он не понимал, однако, почему она так смотрит на них — испытующе, но словно бы жалеючи.

— Не хотите ли позавтракать со мной? — пригласила женщина.

— Кто вы? — спросил в ответ Агвейн.

— Королева Сигурни, — улыбнулась она.

— У нас в Фарлене королев нет, — сказал Лейн.

— Я пришла из других мест.

— Вы находитесь на землях Фарлена, куда чужим нет доступа, — строго заметил Агвейн. — Вы аэнирка?

— Нет, Агвейн. Я гостья Талиесена.

— Докажите.

— А нужно ли? Талиесен попросил меня одолжить мой меч для вашей Охоты. Разверни его и увидишь, что он скован из неизвестного вам металла. Рукоять двуручная, черного дерева, железный эфес украшен золотой и серебряной нитью. На ножнах такой же ястреб, как на моем панцире. Верни мне мое оружие.

— Делай что она говорит, — сказал Лейн. — Если это правда, меч надо вернуть законной владелице.

— Он мой! — вспыхнул Агвейн. — Это доказательство того, что я победил.

— Мы и так знаем, что победил ты, — вмешался Гаэлен. — Отдавай меч.

Агвейн разрезал шнурки, размотал кожаную покрышку. Великолепный меч полностью отвечал описанию, данному женщиной. Она взяла его у Агвейна, пристегнула к поясу. Теперь уже не могло быть никаких сомнений: меч принадлежит ей. Словно живописец завершил неоконченную картину, подумалось Гаэлену.

— Угощайтесь же, — повторила свое приглашение женщина. — Я ждала восьмерых — где еще трое?

Мальчики переглянулись, и Гаэлен ответил:

— Убиты.

— Как убиты?! — поднялась на ноги королева. — Кем?

Гаэлен рассказал ей о звере и о том, как они спаслись.

— Проклятие! — вскричала она. — Талиесен вчерашней ночью явился мне в сновидении. Он сказал, что вы заблудились в горах, и просил встретить вас здесь. О звере он не обмолвился ни словом.

— Он и мне являлся, — вспомнил Гаэлен, — но ничего не сказал о вас.

— Что ж, — невесело улыбнулась она. — Чародеев я никогда не понимала, да и не хочу понимать. Расскажите мне, каково с виду это чудовище.

Мальчики заговорили все разом, но она жестом утихомирила их и обратилась к Агвейну:

— Ты видел его вблизи. Рассказывай.

Агвейн стал с живостью описывать зверя — его громадные размеры, проворство, получеловеческий облик.

— Ты правильно сделал, что убежал, — сказала, выслушав его, женщина. — Я уже не раз встречала таких в своем королевстве. Они страшны, и убить их трудно. Сами они убивают каждого встречного, чтобы насытиться, но назначенную добычу могут преследовать едва ли не вечно. Зверь, о котором мы говорим, гонится за мной уже сорок лет.

— Почему за вами? — шепотом спросил Гаэлен.

— Чародей по имени Якута-хан когда-то натравил его на меня — но это, Гаэлен, уже другая история.

— Как же нам теперь быть? — забеспокоился Лейн.

— Ешьте и набирайтесь сил, а потом мы с вами обсудим план битвы.

Мальчики принялись за свежий хлеб и нежную розовую говядину. Ели все через силу, только Леннокс запихивал в рот огромнейшие куски.

— Разве у вас голод? — подняла брови королева.

— Пока нет, но Леннокс его скоро вызовет, — заверил Гвалчмай.

Агвейн молчал. Он был сердит на эту непонятную королеву: она, женщина, вынудила его отдать меч — единственное настоящее оружие, которым они могли защититься от зверя.

— Так как же мы будем сражаться? — перешел к делу Лейн.

— В самом деле, как? — с грустным недоумением отозвалась королева.

— Можно копья сделать, — предложил Гаэлен. — Привязать к ним кинжалы.

— Я мог бы смастерить лук, — вызвался Гвалчмай. — Неважнецкий, но вблизи авось пригодится.

— Приступайте. Говорить будем после, — распорядилась Сигурни.

Мальчики рассыпались по лесу, ища подходящие деревца или длинные ветки. Гаэлен и Агвейн, облюбовав молоденький вяз, стали пилить ствол ножами.

— Что ты думаешь на ее счет, низинник? — спросил Агвейн, когда деревце надломилось.

— Думаю, она в самом деле та, за кого себя выдает. А низинником меня больше не называй, ответишь.

— Не люблю я тебя, но правда твоя, — усмехнулся Агвейн. — Ты теперь стал настоящим горцем, только родичем я тебя в жизни не назову.

— Ну и не надо. Сдался ты мне.

— А ты мне тем паче.

Они очистили ствол от листьев и веток, укоротили до пяти футов. Гаэлен вытащил шнурки из правой штанины, привязал к древку нож. Взвесил копье на руке и метнул в ближнее дерево. Оно с глухим стуком вонзилось в цель. Гаэлен вытащил его, осмотрел — нож-наконечник держался крепко.

Оружие выглядело достаточно грозным, но когда Гаэлен представил себе врага, с которым им предстояло сразиться, оно показалось ему смешным.

— Удивился, небось, что я меч нашел? — спросил Агвейн.

— Нет. Просто досадно стало.

— Здорово ты это придумал с котомкой Гвалчмая.

— Рад, что тебе понравилось.

— Не понравилось, но придумано хорошо.

Гаэлен помог Агвейну с его копьем и ушел — их взаимная неприязнь его угнетала.

Старая королева сидела в глубокой задумчивости. Гаэлен немного понаблюдал за ней из-за деревьев. В то, что она королева, поверить легко: держится она гордо и явно привыкла к тому, что все ей повинуются. Но дело не только в этом. В ней чувствуется еще кое-что — благородство и сила духа.

— Ты весь день собрался там провести, Гаэлен? — не повернув головы, спросила королева.

Он вышел на поляну.

— Откуда вы знаете, что я здесь? И кто вам сказал, как меня зовут?

— Отвечаю на первый вопрос: я тебя слышала. Посиди со мной и поешь. Надо хорошо кормить свое тело, чтобы оно работало.

— Теперь вы больше не королева? — Гаэлен, поджав ноги, уселся на траву перед ней.

— Королева всегда королева, — усмехнулась она. — Это может изменить только смерть. Сейчас я оказалась за пределами своего королевства, но надеюсь, что скоро вернусь туда. Я пообещала своему народу непременно вернуться, как обещал некогда мой отец.

— Но почему вы оттуда ушли?

— Я была ранена и находилась при смерти. Пророчество исполнилось. Мой капитан вынес меня за Врата, а Талиесен меня исцелил.

— Где же вас ранили?

— В битве. — Королева отрешенно смотрела вдаль.

— А победил кто? Вы?

— Я всегда побеждаю, Гаэлен, — вздохнула она. — Мои друзья гибнут, но победа остается за мной. Эту привычку не так-то легко сломать — она поддерживает нас вопреки всему остальному.

— Разве это плохо?

— Когда ты молод — нет, — снова улыбнулась она.

— Почему вы остановились не в деревне, а здесь, в горах?

— Я, как уже говорила, гощу у Талиесена. Он счел, что мне разумнее будет остаться вблизи Валлона. Но довольно вопросов. Взгляни, подходит ли это место для боя со зверем?

— Да есть ли оно вообще, подходящее место?

— Некоторых мест следует избегать — например, открытых.

— А это хорошее?

— Неплохое. За деревьями можно укрыться, и подлесок здесь редкий — значит, зверь не подберется незаметно.

— Разве что ночью.

— Да. Но все, к добру или к худу, кончится задолго до ночи.

— А как же вы? У вас даже копья нет.

— У меня есть меч, который был при мне все сорок лет. Я думала, что оставила его за Вратами, но Талиесен принес его мне. Это замечательное оружие.

— Смотрите, что я нашел! — Леннокс вышел из леса с огромной дубиной. — В самый раз для меня.

— Незатейливый ты парень, Леннокс, и всегда таким будешь, — засмеялась Сигурни. — Это верно, тебе она в самый раз.

Гвалчмай соорудил короткий лук, выстругал из ровных палочек шесть стрел.

— С двадцати шагов, может, и попаду, — сказал он и начал приделывать к древкам оперение из кусочков коры.

К полудню они закончили приготовления и ждали, что скажет Сигурни. Но она молчала, медленно дожевывая последний кусочек хлеба. Поймав взгляд Гаэлена, она улыбнулась, вскинула бровь и обратилась к Гвалчмаю:

— Ты у нас самый легкий, Гвалч. Забирайся вон на то дерево и карауль зверя.

— Может, лучше на дуб? — усомнился Гвалчмай. — Он крепче.

— Может, зверь тоже по деревьям умеет лазить, — предположил Гаэлен, — а вяз его нипочем не выдержит.

— А что будете делать, когда он придет? — подзадорила королева.

— Надо сбить его с толку. — Гаэлен лихорадочно соображал. Он не понимал, как могут пятеро ребят и старуха одолеть такое сильное и проворное существо, но королева задала вопрос и, похоже, ожидала ответа. — Если растянуться цепью, он кинется на кого-нибудь одного, а остальные в это время будут колоть его со всех сторон копьями. Ты, Гвалч, так и сиди на дереве, — крикнул он лезущему наверх мальчугану. — И стреляй, когда он подставится.

— Неплохо придумано, — одобрила Сигурни, — но для начала зверя нужно застать врасплох. Как только он покажется и мы поймем, в какую сторону он бежит, вы все спрячетесь так, чтобы образовать круг. Но кто-то один будет приманкой и станет на самом виду. В случае удачи на него зверь и кинется: мне уже доводилось такое видеть. Хорошо бы он при этом налетел на копье — сам он вгонит его в себя глубже любого из вас.

— Приманкой буду я, — сам себе удивившись, вызвался Гаэлен.

— Почему ты? — заспорил Агвейн. — Я здесь быстрее всех бегаю. Один раз я уже от него удрал.

— Приманке бегать не полагается, — возразил Гаэлен.

— Ладно. Я стану справа от тебя, Лейн с Ленноксом слева. И да пошлет Бог нам удачу.

— Проси у него не удачи, а мужества, — посоветовала королева.

— А вы как будете сражаться? — спросил ее Агвейн.

— Мечом. Как всегда и со всеми, будь то человек или зверь. Обо мне не волнуйтесь.

— Зачем вам вообще нужно нам помогать?

— Когда-нибудь вы это узнаете, только не от меня.

— Идет! — крикнул Гвалчмай с верхушки вяза, показывая на северо-запад.

— По местам, — приказала Сигурни.

Леннокс и Лейн спрятались за большим кустом, Агвейн, с копьем наготове, присел за дубом. Гвалчмай плотно устроился на суку, натянул лук, приготовил стрелу.

Королева, обнажив меч, поднесла его к губам и сказала Гаэлену с улыбкой:

— Будешь рассказывать об этом пяти своим ребятишкам.

Гаэлен не ответил. Зверь уже показался шагах в пятидесяти — еще громадней, чем издали. При виде мальчика он встал во весь рост, испустил страшный рык, потом опустился на четвереньки и помчался вперед.

Гаэлен покосился влево, ища поддержки у королевы, но она куда-то пропала.

Земля под ногами содрогалась от звериного топота. Гаэлен ждал, стиснув копье. Его страх растаял, как туман поутру, сменившись странным буйным восторгом. Всю свою несчастную жизнь Гаэлен был один, но теперь с ним произошла перемена. Даже если миг спустя ему настанет конец, это не отнимет у него радости, которую он познал за последние месяцы.

Он больше не один. Он — часть клана.

Зверь снова стал дыбом, растопырив передние лапы. В пасти блеснули клыки. Гаэлен напряг мускулы, готовясь вонзить копье. Зверь поравнялся с сидящим в засаде Агвейном. Сын лорда-ловчего испытал приступ страха и неодолимое желание убежать — но и он тоже был частью клана.

Он вскочил и воткнул копье зверю в бок. Послышался душераздирающий визг. Агвейн попытался вытащить обратно свое оружие, но удар огромной лапы свалил его наземь. Зверь, капая слюной, занес над ним когти. Агвейн завопил.

Лейн, выскочив слева, со всей силы метнул копье в широкую спину. Зверь повернулся к новому недругу. Агвейн хотел встать и не мог: ноги не слушались его, тошнота подступала к горлу. Леннокс схватил его за шиворот, оттащил прочь и выступил вперед со своей дубиной.

Гаэлен, крича во всю глотку, бросился в наступление. Зверь перевел свои черные глаза на него — тогда-то Леннокс и обрушил дубину на косматую голову. Зверь пошатнулся, однако отразил лапой новый удар. Копье Гаэлена, войдя повыше бедра, сломалось, и мальчик свалился под ноги чудищу.

Леннокс, один оставшись на поле боя, ударил еще раз. Зверь снова отвел удар и разодрал когтями плечо юного противника. Леннокс зашатался, но устоял и перекинул дубину в правую руку.

В ляжку зверя попала стрела, заставив его взвыть от боли и ярости. Вторая отскочила от толстого черепа. Леннокс вогнал дубину в клыкастую пасть и упал, отброшенный.

Ни одна из ран, нанесенных врагу, не была смертельной. Гвалчмай пустил третью стрелу, но она ушла в землю. Перегнувшись вниз для четвертого выстрела, лучник сверзился с ветки и грохнулся на спину.

Гаэлен, успев обежать зверя сзади, выдернул Лейново копье у него из спины, а когда тот обернулся, ткнул в морду. Копье пропахало кривую борозду и угодило в чувствительное место, в ноздрю. Лейн, подоспевший на подмогу с дубиной Леннокса, получил рваную рану в грудь. Гаэлен покатился по земле, уворачиваясь от страшных когтей.

Зверь, разделавшись со всеми врагами, злобно взревел.

— Эй ты, адово племя! — окликнула его королева. Зверь выпучил глаза на ее высокую фигуру в доспехах. — Попробуй-ка сразиться со мной!

Она стояла, расставив ноги, держа перед собой серебряный меч.

Рядом с восемью футами грозной безжалостной мощи женщина показалась Гаэлену совсем маленькой, хрупкой. Зверь снова пошел в атаку на всех четырех. Королева сделала шаг в сторону. Меч рубанул по черепу, отскочил. Струя крови брызнула в воздух. Зверь извернулся и прыгнул, как отпущенная пружина, но женщина снова метнулась вправо и ранила его в грудь.

Агвейн подполз к Гаэлену.

— Она с ним не сладит, — прошептал он.

— Бегите, мальчики! — крикнула Сигурни.

Но они не побежали. Гаэлен подобрал сломанное копье, Лейн помог Ленноксу встать и вновь вооружился дубиной.

Старая воительница дышала с трудом. Талиесен зашил ее раны, но силы у нее уже были не те. Швы под панцирем разошлись, кровь сочилась на землю. По лицу струился пот, губы угрюмо сжались.

Зверь снова навис над ней, и снова она обрушила меч на его морду. Он мотнул головой, разбрызгивая кровь.

Она знала, что не продержится долго. Мелкие раны только разжигали звериную ярость. Замысел, который складывался у нее в голове, томил сердце печалью. Она надеялась, что вернется в свое королевство, выведет свой народ из мрака войны. Теперь этому не бывать. Не суждено ей насладиться золотыми мирными днями.

Время в этот последний миг как будто замедлило ход. Сигурни ощущала запахи леса, сырой земли, свежего ветерка. Красавец лесничий Фелл, ее первая большая любовь, снова возник перед ней — он погиб в битве с бароном, сраженный последней стрелой. В памяти замелькали другие лица: Баллистар-карлик, начавший новую жизнь в новом мире; Асмидир, чернокожий воин; вражеский солдат Обрин, перешедший на ее сторону, и Красный Ястреб — Красный Ястреб прежде всего.

«Больше я не увижу тебя, — думала Сигурни. — А ведь ты обещал быть со мной в час моей смерти. Ты дал мне слово, любимый».

Увернувшись в который раз от когтей, она подняла меч. Зверь снова напал, но на этот раз королева не отступила. С боевым кличем рванувшись вперед, она вогнала меч в черную грудь. Серебристая сталь вошла между ребер, проткнула легкие, поразила сердце.

Зверь, завывая в предсмертных корчах, стиснул лапами женщину. Панцирь вдавился ей в ребра. Зверь упал первым, женщина следом.

Мальчики кинулись к ней. Гаэлен положил ее голову себе на колени, отвел с глаз серебристые волосы.

— Дай знать Талиесену. — На губах Сигурни проступила кровь. — Мы сделали это, ребята. Я всегда знала, что вы молодцы.

Агвейн опустился на колени с другой стороны, взял ее за руку.

— Это вы спасли нас. Вы убили его, — сказал Гаэлен.

— Слушай меня, ибо я умираю. Слушай и запомни мои слова. Когда вы подрастете и станете воинами, я вернусь в Фарлен. Вам придется нелегко, но я опять помогу вам.

— О чем это она? — спросил Агвейн.

Гаэлен не знал. Послышался топот — к ним бежали взрослые горцы, Касваллон и Камбил среди них.

— Ты цел? — Касваллон опустился рядом с Гаэленом.

— Да. Она спасла нас. Убила зверя.

— Кто она, эта женщина?

Сигурни, открыв глаза, улыбнулась и прошептала:

— Вот и ты. Круг замкнулся, ведь ты обещал, что будешь со мной в час моей смерти. Как ты хорош, как молод. Ни единого седого волоса в бороде.

Касваллон, глядя в яркие голубые глаза, понимал, что она уходит. Он крепко сжал руку, которую она ему подала.

— Скажи правду, Касваллон, удалось ли мне сделать что-то хорошее?

— Да. Ты спасла мальчиков.

— А мое королевство? Та ли я королева, какую ты желал видеть?

— Да, — твердо ответил он.

Она улыбнулась снова. По бледной щеке скатилась слеза.

— Бедный Касваллон. Ты не знаешь, чью руку держишь, но со временем тебе это откроется.

Он прижал ее руку к губам.

— Я знаю, как ты отважна. И не сомневаюсь, что среди королев не было равных тебе.

Ее глаза закрылись, с губ сорвался долгий прерывистый вздох. Касваллон, помедлив еще немного, положил руку королевы на грудь.

— Но кто же она? — спросил лорд-ловчий.

— Кем бы она ни была, я скорблю о ее кончине.

— Она была королевой в нездешнем мире. И всегда побеждала, — сказал Гаэлен и заплакал.

5

Ленноксу зашили плечо, вправили сломанную кость. Он сидел, прислонившись к дереву, серый от боли, но ни разу не застонал, только зажмурился и зубами скрипел.

Лейн, которому наложили швы на грудь, держался не менее стойко. Их отец Леофас не скрывал своей гордости; Бадрейг, отец убитого накануне Дрейга, прятал лицо в ладонях.

Счастливый Камбил, оставив Агвейна, которого уже не чаял увидеть живым, подошел и сел рядом.

— Мне жаль, друг. Право же, очень жаль.

Бадрейг, не поднимая головы, молча кивнул.

Касваллон вместе с остальными осматривал зверя. Тот, ощеривший кровавые клыки, даже и мертвый был страшен.

— Отродясь такого не видел, — пробормотал Касваллон, — и не приведи боги увидеть еще раз.

Могилу королевы отметили белым камнем — Камбил обещал, что позже на нем сделают надпись. После этого Бадрейг с пятью охотниками отправился назад к водопаду хоронить останки погибших мальчиков, Камбил же, Леофас и Касваллон остались со спасенными. Решено было заночевать на поляне, а назавтра, отдохнув хорошенько, двинуться в родную деревню.

Взрослых больше всего беспокоил Леннокс, потерявший много крови. Гвалчмай, оглушенный падением, долго лежал без сознания и не видел последнего боя Сигурни, но потом встал как ни в чем не бывало.

Вечером Леннокс улегся рано, надеясь, что сон избавит его от страданий. Остальные ребята сидели у костра и вели себя неестественно тихо. Агвейн потерял друзей и сам едва избежал их участи; Лейн уступил свое первенство бывшему жителю равнин; Гаэлен открыл в себе силу, о которой прежде не знал. Гвалчмая события затронули не столь глубоко, но и он молчал, чувствуя, что его друзьям не хочется говорить.

Касваллон приготовил им наваристый суп. Его тоже обуревали самые разные чувства: он горевал по умершим мальчикам, гордился живыми, вступившими в бой со зверем, радовался тому, что его приемыш показал себя таким молодцом — кто знает, оказался бы он сам способен на это в возрасте Гаэлена. Мало того, его неотступно преследовали последние слова королевы. Он счел бы, что она бредит, не будь ее взгляд столь ясным.

Касваллон хорошо разбирался в людях и сразу понял, что умирающая воительница — великая женщина, наделенная необычайным мужеством и благородством. Он не удивился, услышав, что она королева.

Но каким королевством она правила и откуда могла знать его, Касваллона?

Она пришла из-за Врат. Что там, на той стороне?

Только Оракул знает. И еще Талиесен.

Касваллон отошел от костра, чтобы поразмыслить в одиночестве, но Камбил пожелал присоединиться к нему. Они вместе поднялись на высокий холм.

— Бадрейг окончательно сломлен, — тихо сказал Камбил, запахнувшись в зеленый плащ.

— Тут уж ничего не поделаешь.

— Я чувствую себя виноватым. Прошлой ночью я молился, чтобы Агвейн остался жив, и готов был отдать за его жизнь любую другую. Горе Бадрейга я разделил далеко не сразу.

— Это можно понять.

— Я не просил меня утешать! — вспылил лорд-ловчий.

— Я и не утешаю. Что, по-твоему, почувствовал я, увидав Гаэлена живым?

— Это не одно и то же. Ты привязан к нему, но он тебе не родной. Ты не видел, как он учился ходить, не слыхал его первых слов, не водил его маленьким на охоту.

— И то верно, — миролюбиво признал Касваллон.

— Тем не менее он настоящий герой. Твой Гаэлен доказал, что зовется горцем по праву.

— Да.

— Но лордом-ловчим ему никогда не бывать.

Касваллон повернулся и заглянул Камбилу в глаза. Тот смотрел мимо, в лес, но Касваллон хорошо понял, что он хотел сказать. Битвой командовал Гаэлен, подчинив себе и Лейна, и Агвейна. Именно из такого теста и создаются впоследствии лорды-ловчие. Камбил мечтал, что его место когда-нибудь займет Агвейн, но теперь его уверенность в сыне поколебалась.

— Будь доволен, что Агвейн жив, — сказал Касваллон. — Будущее само о себе позаботится.

— Но ты согласен, что не пристало низиннику возглавлять клан?

— Это решит совет, когда ты перестанешь быть лордом.

— Выходит, ты намерен заменить Агвейна этим мальчишкой?! — вскричал, покраснев, Камбил.

— Даже в мыслях не держу ничего такого, — вздохнул Касваллон.

— Меч нашел Агвейн.

— Кто же еще.

Камбил помолчал немного и встал.

— Никогда мы с тобой не подружимся, — молвил он с грустью.

— Ты видишь чудищ там, где их нет. Я не честолюбив, родич, и не строю никаких планов на своих сыновей. Свою судьбу они выберут сами, сообразно своим желаниям и способностям. Я хочу лишь, чтобы они были здоровы и счастливы в браке, все остальное вздор. Люди смертны, а в могилу с собой никто ничего не берет.

— Хотел бы я тебе верить, да не получается. Смотрю на тебя и вижу человека, который мог бы стать лордом-ловчим. Дети подражают тебе, у костров только о тебе и рассказывают. А что ты такое сделал? Воровал чужой скот. Что они все находят в тебе, Касваллон?

— Понятия не имею. Я этих басен не слушаю.

Камбил спустился в лагерь, а Касваллон сидел наверху и смотрел на звезды.

Холодное дуновение коснулось его затылка, но листья на деревьях даже не дрогнули. Касваллон оглянулся — позади стоял Талиесен в плаще из мерцающих перьев, с дубовым, увитым омелой посохом.

— Трое мальчиков погибли, — сказал Касваллон, освобождая друиду место на камне рядом с собой.

— Знаю. — Талиесен сел, опираясь на посох. — Королева тоже мертва.

— Кто она была? Как ее звали?

— Сигурни, королева-ястреб. Говорила она что-нибудь перед смертью?

— Обещала вернуться — так мне сказали ребята. А меня она приняла за знакомого ей человека.

— Причина всему — старик, известный тебе как Оракул. Могу лишь надеяться, что сумею это исправить.

— О чем ты?

— Скажи Оракулу, что ты со мной говорил. Скажи, что я велел обо всем тебе рассказать, но сам эту историю никому не рассказывай. Уговор?

— Уговор.

Мэг и Карен выбежали из дома, как только охотники показались на дальнем холме. Из других домов тоже выбегали женщины. Мужчины на полях бросали свои орудия и спешили навстречу охотникам.

Вскоре Камбил уже отвечал на вопросы своих сородичей, а Касваллон с Гаэленом пробирались сквозь толпу к Мэг. Она сжала ладонями щеки мальчика.

— Все хорошо, мой голубчик?

— Да.

Видя, что он опечален, Мэг взяла его под руку и повела к дому. Бедняжка, думалось ей. Он и так настрадался в жизни, а теперь на него свалилось новое горе.

В доме ждал издольщик по имени Дирк. Он расспросил Карен о Гаэлене и отправился с ней на холм, погулять.

Изнуренный Гаэлен сразу рухнул в постель, Мэг и Касваллон сели рядом у очага.

— Ты можешь гордиться им, Касваллон, — сказала она, выслушав рассказ мужа.

— Знаю, — с глуповатой улыбкой ответил он. — Я чуть не заплакал, слушая его повесть.

— Он вырастет настоящим мужчиной.

— И раньше, чем ты полагаешь.

— А как ты умудрялся ладить с Камбилом все эти дни?

— Он меня, признаться, пугает. Думает, что я хочу посадить Гаэлена на место Агвейна. Скажи, в своем ли он уме после этого? Такие мысли, должно быть, давят его, как жернов.

— Он одинок и подвержен грусти. Я рада, что ты не таишь на него зла.

— Как бы я мог? Мы с ним росли вместе. Он всегда был таким — думал, что отец любит меня больше его, и рвался хоть в чем-то меня превзойти, но так ни разу и не сумел. Будь я умней, я бы иногда ему поддавался.

— Ну нет, это не в твоей натуре. Слишком ты для этого горд.

— Разве может мужчина быть слишком гордым? Вреда этим я никому не чиню. Сколько живу, не оскорбил ни одного человека, не обидел того, кто слабее меня. Мне нет нужды выставляться — я просто знаю, на что способен.

— Чепуха. Ты тщеславен, как птица фламинго. Я видела, как ты подстригаешь бороду перед моим серебряным зеркалом и охорашиваешь ее моим гребешком.

— Ага, подглядываешь?

— Как же иначе. Жена я тебе или нет?

Он посадил ее к себе на колени и поцеловал.

— Ты поистине лучше всего, что я когда-либо воровал в Паллиде, кроме разве быка твоего батюшки.

— Сватался ко мне Интош, а в итоге достался ты, — вздохнула она, теребя его бороду. — Можно подумать, боги прогневались на нашу семью.

— Вот, значит, кто мой соперник? Да ты ж терпеть его не могла. А в постели у него блохи водятся. Я долго чесался, когда украл его меч.

— Так вот откуда ты их притащил, собака!

— Не будем ссориться, милая, — примирительно сказал Касваллон, видя, как засверкали ее глаза. — Парню надо поспать, он сильно намучился.

— Ну погоди, Фарлен. Когда-нибудь я тебе все выскажу.

— А пока, может, помолчишь минутку и приголубишь меня, усталого путника?

— Тоже, небось, спать хочешь.

— Хочу. Если и ты со мной ляжешь.

— Помойся сперва. Хватит с меня твоих блох.

— Ты уже нагрела воды?

— И не думала.

— По-твоему, я во дворе должен мыться? Холодной?

— Зачем же. Спать ляжешь внизу, а помоешься завтра, когда будет горячая.

— Внизу? Ладно, пойду на двор, — вздохнул он, встретившись с неуступчивым взглядом жены.

Позже, когда он уснул, Мэг услышала, как Гаэлен стонет во сне. Она завернулась в одеяло и подошла к нему. Тот же старый кошмар, не иначе. Снова он, израненный, убегает от аэниров, едва волоча ноги.

— Все хорошо, Гаэлен, — зашептала она, садясь на край кровати и гладя его по голове. — Ты дома, с Мэг.

Он со стоном перевернулся на спину.

— Мэг?

— Да, милый.

— Приснилось что-то, — пробормотал он и снова закрыл глаза.

Она вспомнила, как Касваллон впервые привел его. Мальчик держался настороженно. Бегал глазами туда-сюда, словно в тюрьму попал, и сторонился хозяйки. Она показала ему его комнату, и бурный восторг паренька ее поразил.

«Она правда моя?»

«Ну да».

«Я один в ней жить буду?»

«Конечно, один».

«Здорово. Спасибо тебе».

«Да пожалуйста».

«Только заколдовать себя я не дам».

«Понятно, — улыбнулась она. — Это Касваллон наговорил тебе о моих чарах?»

«Он».

«Разве он не сказал, что после свадьбы я их утратила?»

«Не-е».

«С женщинами, когда они поймают себе мужа, такое случается».

«Ясно».

«Давай тогда дружить, хочешь?»

«Хочу, — ухмыльнулся он. — У меня никогда еще друзей не было».

«А мне будет приятно поговорить с кем-нибудь».

«Знаешь, я не очень-то разговорчивый. Не привык умные беседы вести».

«Это ничего, Гаэлен. Главное между друзьями не ум, а искренность. Я для начала первая скажу тебе одну вещь. Когда Касваллон тебя спас, я побаивалась, ведь у нас уже есть сын. Но вот я вижу тебя и радуюсь, потому что ты пришелся мне по сердцу. Тебе будет у нас хорошо, я знаю, а мы научим тебя быть горцем».

«Может, я и этого не сумею».

«Не надо ничего уметь. Будь им, и все тут. Это, правда, тоже не так-то легко: Касваллона в деревне не любят, а значит, и тебе доставаться будет».

«Почему не любят?»

«Это вопрос не простой. Он человек независимый и держится старых обычаев: грабит чужие кланы. Со временем ты сам все поймешь».

«Он что же, вор?»

«Да, — усмехнулась Мэг. — Как и ты».

«Вот это по мне. А до других мне и дела нет».

Она положила руку ему на плечо.

«Вот тебе первый урок, Гаэлен: в клане каждому есть дело до всех остальных. Даже в случае раздора мы заботимся друг о друге. Если наш дом сгорит дотла, весь клан, даже недруги Касваллона, соберется и поможет ему отстроиться. Если он умрет, меня в нужде не оставят. Если мы умрем оба, маленького Донала примут в другую семью — возможно, в ту, где мы с мужем не пользовались любовью — и будут растить, как родного».

Гаэлену было трудно поверить в это после стычки с Агвейном, но у него все же появились друзья.

…Мэг подошла к окну. Долина мирно спала под высокой луной. Гаэлен заворочался, увидел ее силуэт и позвал тихо:

— Мэг!

— Что, милый?

— Спасибо тебе.

— За что же?

— За все.

— Спи, юный воин. — Она поцеловала его в лоб. — Спи.

Касваллон поднимался к пещере, зная, что старик наблюдает за ним.

— Вид у тебя усталый, — заметил Оракул, когда он вошел. Запавшие голубые глаза строго глядели на гостя.

— Я и вправду устал. А гибель мальчиков надрывает мне сердце.

— Да. Дурной день. — Они помолчали, и Оракул сказал: — Я тебе всегда рад, но чувствую, что на уме у тебя что-то есть. Выкладывай.

— От тебя ничего не скроешь, — усмехнулся Касваллон. — Талиесен просил рассказать мне о том, что случилось с тобой за Вратами.

— Просил он… Ему-то что, позор не на нем. — Оракул налил им обоим разбавленного вина. — Я молчал двадцать пять лет — молчи и ты, покуда я жив.

— Слово даю, — заверил его Касваллон.

— После нескольких выигранных мной битв я возжелал стать королем, но меня, как ты уже знаешь, отвергли. Я собрал сторонников, и мы принудили друидов на острове Валлон отправить нас за Врата. Вначале я не заметил вокруг никаких перемен: горы были все те же, и Хай-Друин высился над ними, как часовой. Потом я узнал, что на землях кланов идет война, и ведет ее женщина — королева по имени Сигурни. По причинам, которые ты поймешь после, я не стану о ней говорить. Скажу лишь, что мы приняли ее сторону в борьбе с чужестранцами и провели там два года. Меня не оставляло желание стать королем, основать собственную династию. Я вернулся с теми, кто выжил, к Валлонским Вратам и прошел через них еще раз. Так я совершил роковую ошибку, погубившую всю мою жизнь.

Старик осушил чашу и налил себе еще вина, не добавляя воды.

— Горе тому, чьи мечты сбываются. В том новом краю, после десяти кровавых лет, я все-таки стал королем. Я одержал много побед, Касваллон, — великих побед…

— Что же было дальше? — поторопил его молодой горец.

— Поражение и бегство, — с горькой улыбкой ответил старик. — Меня предали — впрочем, я сполна это заслужил. Если человек хочет стать королем, это еще не значит, что король из него выйдет хороший. Но Талиесен не об этом просил тебе рассказать. Сражаясь за свое королевство, я заключил союз с одним жестоким мясником, Агристом, и раскрыл ему тайну Врат. Он-то и предал меня, разгромил мое государство, а после ушел со своим войском в другие Врата. — Оракул облизнул губы. — Так сорок лет назад сюда пришли аэниры… нам на погибель.

— Мы пока еще не погибли, — заметил Касваллон.

— Это не люди, а демоны. В насилии и жестокости равных им нет. Говоря с Гаэленом, я уподобил горцев волкам, но аэниров в двадцать раз больше, и война — их образ жизни. Сигурни говорила с тобой перед смертью? Сказала что-нибудь обо мне?

— О тебе нет, но со мной она держалась, как с давним знакомым. Ты не можешь сказать, откуда она меня знает?

— Мог бы, но не скажу. Доверься мне, Касваллон. Со временем ты сам все поймешь, мне же позволь на этом закончить.

После пережитого в горах ужаса жизнь пяти уцелевших искателей клада значительно изменилась. Они стали считаться взрослыми и звались не иначе, как «победители Зверя». Месрик, фарленский бард, обессмертил их в песне — мальчишки из Фарлена и всех прочих кланов могли им только завидовать.

Таинственная королева тоже всех занимала, но друиды хранили молчание. Талиесен подробно расспросил мальчиков о беседах с ней, однако сам ничего нового им не поведал. Все пятеро постоянно вспоминали Охоту и думали о том, как она повлияла на их судьбу.

Лейн, больше других привычный к раздумьям, стал смотреть на Гаэлена другими глазами и постоянно искал его общества, находя в нем задатки природного вожака.

Леннокс, как только срослась его сломанная кость, начал всеми возможными способами наращивать и без того немалую силу: таскать бревна, поднимать тяжелые камни. В этом мире, уступая брату умом, он мог положиться только на телесную мощь. Но зверь оказался сильнее, и Леннокс решил, что никому больше не даст себя победить.

Гвалчмай, избавившись от страха, вызванного чувством собственной неполноценности, стал замечать признаки такого же страха в Ленноксе. Гаэлена он давно уже признал главным и охотно подчинялся ему.

Для Гаэлена мир изменился неузнаваемо. Он стал понимать, что судьба, сделав его городским изгоем, тем самым позволила ему пройти великолепную школу. Лишившись родителей, он рано усвоил, что полагаться можно на себя одного, и это сделало его сильнее сверстников. Опыт раннего одиночества имел и другую сторону: благодаря ему Гаэлен, как никто из его друзей, ценил свою принадлежность к клану.

Высокий, пригожий собой, он держался теперь с природной самоуверенностью. Бегал он быстро, как ветер, из лука стрелял так себе, но копье метал лучше многих опытных воинов. Хорошо дрался на кулаках, не давая воли гневу, как учил его Касваллон, и блестяще владел мечом. Но в повседневной жизни, когда речь не шла о соревновании в каком-либо мастерстве, он нисколько не заносился, и его любили за это без всяких усилий с его стороны.

Фарленские мудрецы одобряли его и следили за его успехами с возрастающим интересом. Все это больно задевало Агвейна, который видел в Гаэлене будущего соперника.

Сын лорда-ловчего после памятной Охоты изменился больше всех остальных. Его воспитывали в сознании собственного превосходства, в уверенности, что он пойдет по стопам отца. Все это так и осталось при нем, не считая одной малости: Агвейн стал подозревать, что Гаэлен в чем-то превосходит его. Раньше он за одно это возненавидел бы чужака, но бой со зверем отнял у него право на ненависть.

На своих первых Играх они оба участвовали в пятимильном пробеге, где заняли девятое и десятое место — Гаэлен опередил Агвейна на сорок шагов.

Камбил пришел в бешенство.

— Он бегает лучше, отец, вот и все, — оправдывался Агвейн, утирая пот полотенцем.

— Значит, надо было тебе упражняться побольше. Не позволяй ему побить тебя еще раз.

Пораженный Агвейн впервые увидел отца в новом свете и ответил:

— Я постараюсь.

Лейн и Гвалчмай, к восторгу молодежи, оба дошли до финала: Лейн в метании копья, Гвалчмай в стрельбе из лука. Лейн занял третье место, оттеснив на четвертое прошлогоднего победителя из Лоды. Гвалчмай стал последним из восьмерых, но не слишком печалился, собираясь к следующим Играм подрасти, окрепнуть и вновь попытать счастья. Один Леннокс был горько разочарован: недостаточно зажившая рука лишила его возможности поднять Ворл.

Лето сменилось осенью, и в горы пришла зима.

Касваллон с Гаэленом кидали вилами сено скоту и ходили откапывать овец из сугробов. В это тяжелое для всех кланов время Гаэлен продолжал учиться у Касваллона, а тот охотно делился всем, что знал сам.

Зимой самое главное не потеть, говорил он, когда они однажды попали в метель. Пот под одеждой превращается в лед, и человек может замерзнуть до смерти в считанные минуты. Двигаться надо медленно, но уверенно, а лагерь разбивать задолго до темноты.

В тот день Касваллон пригнул четыре молодые сосенки, связал их вместе и под хвойным навесом разжег костер. Густо сыпавший снег ложился вокруг белыми стенами. От костра они покрывались ледком, и путникам внутри было тепло и уютно.

— Пусть буря работает на тебя. — Касваллон, скинув овчинный полушубок, сидел голый до пояса. — Ты тоже разденься.

— Холодно же, — возразил Гаэлен, потирая озябшие руки.

— Верхняя одежда держит тепло внутри, но и снаружи не пропускает. Снимай куртку.

Гаэлен послушался и расплылся в улыбке, ощутив, насколько тепло в снежной хижине.

— О чем задумался? — спросил Касваллон, видя, как парень трет глаза и шрам на щеке.

— О королеве. Она обещала, что снова вернется к нам.

— Она мертва, Гаэлен. Мертва и лежит в могиле.

— Знаю, но она говорила очень уверенно. Хотел бы я знать, кто она была.

— Думаю, что в своем времени она была великой правительницей. — Они помолчали, и Касваллон сказал: — До меня дошли слухи о тебе и о Диве.

При упоминании сестры Агвейна Гаэлен покраснел до ушей.

Касваллон встрепенулся:

— Значит, это не просто слухи?

— Пустяки, — стал отпираться юноша. — Мы с ней почти и не разговариваем. А когда случается поговорить, язык у меня заплетается и рост уменьшается футов до трех.

— Так все плохо?

— Да просто я… — Гаэлен взглянул на обратившегося в слух Касваллона и фыркнул: — Все бы тебе насмехаться.

— Я не из тех, кто способен смеяться над первой любовью.

— Какая там любовь. Да хоть бы я и влюбился, Камбил меня все равно к дочери не подпустит.

— Об этом не беспокойся. Камбил много чего боится, но если Дива захочет тебя, он спорить не станет. Правда, о женитьбе тебе пока задумываться рано. Потерпи еще год.

— Я и не думаю. Ни о женитьбе, ни о любви. Может же человеку просто нравиться девушка.

— Может, — подтвердил Касваллон. — Мэг мне с первого взгляда понравилась.

— Это совсем не одно и то же.

— Из вас славная пара получится.

— Ну, довольно. Я спать хочу. — Гаэлен улегся, но Касваллон по-прежнему сидел и смотрел на него. — Она такая высокая, — заулыбался парень. — Для девушки то есть.

— Да. И красивая.

— Ага. Ты правда думаешь, что мы будем хорошей парой?

— Никакого сомнения.

— Почему, когда я с ней говорю, у меня все слова путаются?

— Колдовство, вот почему.

— Чума тебя забери. Все, я сплю.

Зимой погибло много овец и коров, но теплая сухая весна сулила урожайное лето.

Камбил по приглашению Асбидага, вождя северных аэниров, посетил Атерис, ныне переименованный в Аэсгард. Лорда и его свиту из двадцати человек принимали по-королевски. В ответ он пригласил Асбидага с двадцатью его людьми на летние Игры.

Ярость Касваллона при этом известии ошеломила Мэг, никогда прежде не видевшую, чтобы муж выходил из себя. Он побелел и смахнул со стола всю посуду, шипя:

— Дурак! Надо же до такого додуматься!

— Ну какая может быть опасность от двадцати человек? — мягко спросила Мэг, не поминая о черепках.

Касваллон не ответил. Молча взяв плащ и посох, он помчался к пещере Оракула.

Талиесен, наглухо запечатав дверь в свои покои, открыл потайную нишу. Комнату озарил идущий из-за стен свет, дубовая крышка письменного стола откинулась, и наверх поднялся темный экран. На задней стене висели бумажные листы с чертежами и знаками — неопытный глаз мог принять их за изображения зимних деревьев с множеством мелких веточек, но Талиесен знал, что на каждом из них запечатлено опасное путешествие за Врата. К одной из веток на каждом листе была пририсована звездочка. Таких звезд Талиесен насчитал сорок восемь. Взяв со стола новый чертеж, без звездочки, друид пришпилил его к стене.

Это было дерево Вечного Ястреба.

Там Сигурни обрела свой украденный меч. Там она не погибла в последней отчаянной битве, но попала в Фарлен вовремя и спасла детей.

— Это все понятно, — произнес Талиесен, разглядывая чертеж, — но где ты? Которая из нитей приведет меня к тебе?

Он сел перед экраном, достал из правого ящика стола серьгу-звезду с пружинной застежкой. Прицепил ее к уху, зажмурился. Экран осветился, и Талиесен с глубоким успокаивающим вздохом открыл глаза.

— Будь осторожен, — сказал он себе. — Не стремись увидеть слишком много за один раз. Сосредоточься на мелочах. — Экран вновь померк. Талиесен с тихим проклятием прижал серьгу к уху и уставился на внезапно ожившую перед ним сцену.

Так он просидел больше часа, делая время от времени краткие записи на бумаге. Потом снял серьгу, нажал под столом какую-то кнопку и встал. Экран ушел вниз, дубовая столешница вернулась на место.

Друид прочитал свои заметки, добавил к ним пару строк и приколол их к стене рядом с деревом Вечного Ястреба.

— Есть где-то тут инородный элемент, — сказал он, качая головой, — который пока не желает показываться. Что это? Где? Когда? — Он стиснул губы, пораженный внезапной мыслью. — А может, не «что», а «кто»? Ба! Не будь глупцом. Никого здесь нет. Ты Хранитель Врат, а инородное тело — лишь плод твоего воспаленного воображения. Если бы этот кто-то существовал, ты бы его уже обнаружил. Его — или указывающие на него улики. Старый ты дурак, Талиесен. Весь секрет заключен в Вечном Ястребе, вот и займись им.

Глядя на раскиданные по чертежам звездочки, он оказался во власти болезненных воспоминаний. Последнее было наиболее неприятным: Сигурни, одержав победу над графом Джасти, подхватила лихорадку и умерла в ту же ночь.

У Талиесена тогда чуть было не опустились руки. Несколько месяцев он бездействовал и не исследовал Нити в попытке найти новую Сигурни. Но зрелище фарленских долин и резни, идущей на нижних землях, побудило его продолжить борьбу.

Решив записать еще кое-что, он вернулся за стол, и тут его одолела усталость. Он уронил голову на руки и заснул.

Прекрасный некогда мраморный зал Атерисского Совета был теперь усыпан соломой. В грубо сложенном очаге у западной стены пылали огромные поленья. За массивным сосновым столом расположилась новая аэнирская знать. На полу у их ног почесывались боевые псы Асбидага числом семь — черные, поджарые, со злыми глазами.

Асбидаг сидел во главе, лицом к дубовым, с бронзовыми заклепками дверям. Вокруг него разместились семеро сыновей с женами и военные советники. Место рядом с военачальником занимала стройная женщина в черном платье, облегавшем ее, как мех облегает ласку. Черные волосы, падавшие на ее бледные обнаженные плечи, блестели, словно намасленные, раскосые глаза сверкали холодно, словно черные самоцветы, полные губы кривила насмешливая полуулыбка.

Асбидаг смотрел на нее, держа руку у нее на бедре. Борода цвета ржавчины обрамляла его ухмыляющийся щербатый рот.

— Так что же, начнем потеху? — спросил он.

— Как прикажет мой повелитель, — низким хрипловатым голосом ответила женщина.

— Привести сюда узника! — поднявшись, взревел Асбидаг.

— Долго я ждал этого, клянусь Ватаном, — прошептал Онгист и повернулся к двери.

Драда молчал. Он не любил смотреть на пытки, но у него хватало ума не заявлять об этом открыто. Путь аэниров есть путь Серого Бога, и ничей язык не осмелится оспорить это.

Он перевел взгляд на братьев. Вот Тостиг, громадина со зверскими наклонностями. Вот Онгист, умник с моралью лесного волка. Вот Эсланд, Барса и Йостиг, дети от давней наложницы Асбидага Свангильд. Их мать Асбидаг убил, но сыновей не отдалил от себя. Смерть матери их, похоже, не тронула — впрочем, Свангильд была столь же бессердечна, как заменившая ее сука в черном. Вот последний, Орса-Берсеркер — тупой, но страшный в бою, убивающий врагов с громким хохотом.

Сыновья Асбидага.

Двери распахнулись, и двое стражников втащили в зал полуживого человека — оборванного, в рубцах и язвах. Руки ему связали, несмотря на переломанные пальцы. Когда его швырнули на пол, он упал прямо на руки и застонал.

Драга посмотрел на Моргас, отцовскую любовницу. Она пожирала истерзанного узника горящим взором, поводя языком по губам, на бледных щеках появились пятна румянца. Драга, передернувшись, снова обратил взгляд на бывшего полководца нижних земель. Когда-то он встречал его при дворе — гордого, могучего воина, прошедшего путь от простого солдата до командира северных легионов. Теперь он рыдал, как дитя, у ног победителей.

— Вот как должен выглядеть враг, — произнес вождь аэниров. За столом угодливо засмеялись, а он, поднявшись, ткнул пленного ногой. — У меня хорошая новость, Мартеллус. Я наконец-то собрался тебя убить.

Тот поднял на него опухшие глаза, раскрыл рот с черными пеньками зубов.

— Хочешь сказать мне спасибо?

Драда разглядел в глазах узника искру гнева. На миг поверженный воин вновь обрел мужество, но тут же снова залился слезами.

— Как мы убьем его, Моргас? — спросил Асбидаг.

— Затравим собаками, — прошептала она.

— Чтобы мои псы отравились? Придумай что-нибудь еще.

— Вывесить его в клетке на городской стене, чтобы сгнил там! — крикнул Тостиг.

— На кол его, — предложил Онгист.

Драда устранился от обсуждения. Уже больше года его мысли были заняты только одним: победой над кланами.

Задача не из легких. Горы давали врагу преимущество; с другой стороны, горцы понятия не имели о дисциплине, а их широко разбросанные деревни строились без укреплений. К тому же согласия между кланами не было, что давало аэнирам возможность завоевать их поодиночке.

Кампания в любом случае намечалась грандиозная и требовала тщательного обдумывания.

Драда месяцами добивался, чтобы его допустили в Фарлен. Каждый раз ему отвечали вежливым отказом, но Серый Бог наконец явил свою милость, и Камбил пригласил Асбидага с двадцатью аэнирами на свои Игры.

В эти дни все кланы собираются в одном месте, и он познакомится со всеми лордами-ловчими. Прекрасный случай осмотреть перевалы, долины и поля будущих битв.

Пленника уволокли прочь.

— А ты, Драда, что скажешь? — Асбидаг навис над сыном, вернув его к настоящему.

— О чем, отец?

— О казни, которую я придумал для Мартеллуса.

— Прекрасная мысль!

— Почем ты знаешь? Ты же не слушал.

— Это так, но ты столь долго обдумывал его смерть, что не мог не изобрести нечто особенное.

— Тебя это не занимает, ведь верно?

— Занимает, мой государь. Но я размышлял над задачей, которую ты поручил мне сегодня, и надеюсь, что мое решение тебя удовлетворит.

— Ладно, поговорим после, — бросил Асбидаг и вернулся к Моргас.

— С него кожу сдерут, — шепотом оповестил брата Онгист.

— Спасибо.

— Зачем тебе нужно так рисковать?

— Я думал о другом, вот и все.

— Умение думать может принести тебе немалую пользу. Отец тебя не выносит.

— По-моему, он ни к кому из нас не питает любви.

Онгист прыснул.

— Может, и так, но воспитал он нас по своему образу и подобию. Знай я, что это сойдет мне с рук, я вспорол бы брюхо старому борову. Но вы, братья, не спустили бы мне этого, верно?

— Конечно. Ненависть, вот на чем зиждется наша семья.

— Но живем мы между тем припеваючи. — Онгист налил в чашу меда и поднял ее за здравие брата.

— Истинно так.

— Задача, которую ты решал, касается кланов?

— Да.

— Надеюсь, ты предложишь Асбидагу войну. Я уже извелся от скуки.

— Подожди и узнаешь.

— Мы уже год ждем, сколько можно?

— Осталось недолго. Имей терпение.

На другой день Драда пришел в Сад Пяти Чувств, где прежде любили размышлять мудрецы Атериса. Теперь здесь буйно разрослись сорняки, заглушив цветы и дорожки, но розы стойко перенесли запустение. Из всего, что Драде довелось повидать в этом жестоком мире, одна лишь роза была способна тронуть его. Ее прелесть, которой он мог любоваться часами, успокаивала ум и помогала сосредоточиться на важных предметах.

Драда, как много раз до того, прошел сквозь высокий бурьян к скалистому пруду, где стояли скамейки. Расстегнув пряжку красного плаща, он сел лицом к западу.

Утром он, не желая вызвать недовольство отца, отправился смотреть на казнь Мартеллуса. Он и раньше видел, как сдирают кожу с живых людей, видел и более жуткие зрелища, но испытывал одну только скуку. Драда скучал постоянно — жизнь от первого крика до предсмертного хрипа представлялась ему цепью незначительных страданий и удовольствий, в конце которой тебя ждет сожаление об упущенных возможностях.

Асбидаг, кровавый убийца, истребитель народов, думал он с хищной улыбкой. Самый жестокий воитель за многие поколения воинов. Ему нечего предложить миру, кроме бесчисленных мук и разрушений. Даже мысли об империи не посещают его, ибо созидание чего бы то ни было чуждо его природе. Он воюет и убивает, мечтая только о том, как будет похваляться своими подвигами в чертогах Серого Бога.

Драда поежился, несмотря на яркое солнце.

Асбидаг был отцом одиннадцати сыновей. Трое погибли на прежних войнах, одного он задушил сразу, как тот родился, рассорившись с его матерью. Ее смерть была менее легкой.

Теперь их осталось семеро, как на подбор — все в отца.

Из своих братьев Драда больше всего ненавидел Тостига. Злобный, неимоверно сильный, тот в полной мере был наделен присущей трусам жестокостью. Будучи мужеложцем, он оправдывал себя тем, что убивал жертвы собственной похоти. «Когда-нибудь я убью тебя самого, — думал Драда. — Всех вас порешу, как только отца не станет. Оставлю только Орсу-Берсеркера — он не честолюбив и не знает ненависти, несмотря на ярость в бою».

Драда запрокинул голову, закрыл от солнца глаза.

— Вот, значит, где ты думаешь свои батальные думы.

— Здравствуй, госпожа. — Драда открыл глаза. — Присядь рядом со мной. — Он не любил, когда его беспокоили здесь, но открывать свои чувства Моргас было опасно.

Она, как всегда, была в черном платье, на сей раз шелковом. На беломраморное плечо падала черная коса. Сев, она закинула руку за спинку скамьи, пальцами почти касаясь его затылка.

— Ты так учтив, Драда. У аэнирских мужчин это редкость.

— Ребенком отец отправил меня ко двору Риаса. Там я и вырос.

— Ты был заложником?

— Скорее змеей на груди неприятельского семейства.

— Понимаю. — Ее рука, скользнув чуть ниже, потрогала его бицепс. — Чем я тебе так не нравлюсь? — Блестящие глаза смотрели насмешливо.

— Ты очень мне нравишься, — не моргнув глазом солгал он. — Но если я сейчас предамся с тобой любви, ночью мой кровавый труп будет валяться рядом со злосчастным Мартеллусом.

— Возможно, и так. — Она убрала руку, как будто сразу потеряла к нему интерес. — Красивое место.

— Да.

— Ты замышляешь войну против кланов?

— Горцы нам не враги.

— Полно, Драда. Думаешь, твой отец не делится со мной мыслями? Думаешь, я для него только наложница?

— Нет, госпожа, я так не думаю.

— Тогда скажи правду.

— Я обдумываю скорую поездку в Фарлен. Нас пригласили на Игры.

— Экая скука.

— Да, занятного мало.

— Ну а если ты все-таки задумал бы воевать с ними, как бы ты взялся за дело?

— Это что же, игра такая?

— Почему бы и нет.

— Хорошо. Скажи в таком случае, как взялась бы за дело ты, а я добавлю свои замечания.

— Ты всегда так осторожен?

— Всегда, — улыбнулся он.

Моргас, смежив глаза, задумалась. Она была красива, но Драда тут же погасил зародившееся было желание. Почему оно вдруг возникло? За те полгода, что она жила с Асбидагом, Драда ни разу не испытал ничего подобного. Она подняла веки, и ответ пришел к нему сам собой: в ее глазах было что-то змеиное.

— Полное истребление, — с торжеством сказала она.

— Объясни, — севшим голосом попросил он.

— Города можно брать по-разному. Если ты хочешь воспользоваться торговлей и ремеслами, то стараешься убивать поменьше, и горожане работают уже не на прежних хозяев, а на тебя. С горным краем дело иное. Аэнирам нужна только земля и скот, но никак не люди. Эти дикари ни за что не станут рабами — стало быть, вторжение в Фарлен должно стать началом их полного истребления.

— А женщины? Их ты тоже не советовала бы брать в рабство?

— Нет. После того, как они насытят похоть воинов, их нужно убить. Эта земля станет аэнирской, лишь когда горцы погибнут все до единого.

— Это конечная цель, но как бы ты осуществила само вторжение?

— Я не знаю тех мест и не могу судить, как лучше провести в горы войска и обозы.

— Вот и я тоже.

— Потому ты так и стремишься попасть на эти самые Игры?

— Ты сказала «войска и обозы». Тебе уже случалось решать стратегические задачи, Моргас?

— Тебя это удивляет?

— Нет, — поразмыслив, ответил он.

— Вот и прекрасно. Нам с тобой следует подружиться, Драда. У нас много общего.

— Похоже, что так, госпожа.

— Скажи тогда, как друг: что ты обо мне думаешь?

— Думаю, что ты умна и красива.

— Это ясно и так, — отрезала она. — Мне нужна правда.

— Я недостаточно хорошо тебя знаю, чтобы составить определенное мнение. До сегодняшнего дня я считал тебя просто обольстительной женщиной, покорившей отца. Теперь мне придется пересмотреть свои взгляды.

— Верно, придется. У меня есть собственные планы — великие планы, — и ты мне в этом можешь помочь.

— Каким образом?

— Поговорим, когда аэниры займут Фарлен.

— Почему ты придаешь этому такое значение? Ты не имеешь дела с кланами — что они для тебя?

— Мне ведомо то, о чем ты, дорогой мой Драда, не ведаешь. В Фарлене есть нечто, недоступное пониманию простых смертных: врата в иные, бесчисленные миры.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, и довольно с тебя.

— Чего ты желаешь, Моргас?

Она, смеясь, потрепала его за бороду.

— Мести, мой пригожий мыслитель. Пока ограничимся этим.

— Кому же ты хочешь мстить?

— Женщине, убившей моего отца и отдавшей на поругание мать. Женщине, захватившей империю, которая должна была стать моей. — Змеиные глаза блестели, язык шнырял по губам. Драда скрыл свое омерзение. — Ты согласен быть моим другом, Драда? Согласен помочь мне в моих устремлениях?

— Я служу своему отцу, госпожа, но готов стать твоим другом.

— Осторожность восхищает меня. — Она провела пальцами по его горлу, и он, сам себе дивясь, снова испытал возбуждение. — Восхищает при условии, что ей сопутствует честолюбие. Честолюбив ли ты, Драда?

— Я сын Асбидага, — ответил он.

Глядя, как она уходит, Драда почувствовал страх. Он недооценивал эту женщину, умную и беспощадную — ужасную женщину. Еще одна змея в родимом гадючнике, сказал себе он.

Касваллон, пропадавший три дня, вернулся домой ранним утром и молча стал в дверях верхней комнаты. Мэг мыла Донала и натирала его тельце маслом, воркуя над ним. Нахлынувшие чувства грозили лишить Касваллона всякого мужества. Он кашлянул. Мэг обернулась, откинула с лица распущенные волосы, улыбнулась мужу.

Он опустился на колени. Ребенок, смеясь, потянулся к нему и попытался обхватить за шею ручонками, когда отец взял его на руки.

Мать надела на Донала рубашонку, сверху кафтанчик, и все вместе спустились на кухню, где Карен готовила завтрак. Оставив ребенка с девушкой, Касваллон повел Мэг посмотреть, как всходит солнце над горами Друина. Мэг, чувствуя, что мужу грустно, молчала.

Они поднялись на холм, сели под развесистым дубом.

— Прости меня, любимая, — сказал Касваллон и поцеловал руку жене.

— За что? Мужчина должен порой давать волю гневу.

— Знаю, но ты единственная, кому я не хотел бы причинить боль.

— Дурачок. Ты думал, я стану страдать из-за разбитых мисок?

— Зачем ты пошла за меня? — спросил он вдруг.

— Отчего все мужчины такие глупые? — задала она встречный вопрос.

— Нет, я серьезно. Зачем?

Заглянув в зеленые глаза Касваллона и ощутив придавившее его бремя, Мэг пригнула к себе его голову для поцелуя.

— На это никто не может ответить. В тот первый раз, когда ты подошел ко мне на Играх, ты мне не понравился. Я видела в тебе зазнавшегося фарленского вора. Но когда Маггриг тебя прогнал, я стала часто о тебе вспоминать. Потом, обнаружив тебя поутру в своей комнате, я воспылала к тебе жгучей ненавистью. Я искренне желала, чтобы тебя убили. Но дни шли за днями, думы сменялись думами, и когда ты зимней ночью, с обледенелой бородой, явился в общинный зал, я поняла, что люблю тебя. Скажи теперь ты: зачем тебе надо было рисковать жизнью, чтобы жениться на мне?

Мягко высвободившись, он взял в ладони ее лицо.

— Потому что до встречи с тобой жизнь не имела для меня никакой ценности.

Они долго сидели молча, наслаждаясь теплом восходящего солнца.

— Теперь скажи, что гнетет тебя, — попросила Мэг.

— Не могу. Я дал слово. Скажу лишь, что нам больше не придется жить так, как прежде. Я знаю, что нынешним летом золотые времена Фарлена скорей всего кончатся, и это знание меня убивает.

— Аэниры?

— И собственная наша глупость.

— Вечно никто не живет, Касваллон. Человек, будь то мужчина или женщина, может умереть в любой миг, поэтому сегодняшний день всего важнее для нас.

— Я знаю.

— Знаешь, но не проникся этим. Положим, ты прав, и аэниры придут сюда на будущий месяц или на будущий год. Допустим также, что они убьют нас обоих…

— Нет! Не желаю даже думать об этом!

— Придется подумать! — жестко сказала Мэг. — Что толку мучить себя понапрасну? Аэниры пока еще не пришли. Мы вместе. У нас есть Донал и Гаэлен. Мы наслаждаемся миром и нашей любовью. Не ты ли всегда говорил, что завтрашний день должен сам о себе заботиться?

— Я мог бы все повернуть по-другому.

— Вот она, настоящая причина твоего горя. Ты не стал бороться за титул лорда-ловчего, отказался от места в совете и теперь сожалеешь об этом. Но один человек не может помешать такому народу, как аэниры. Кто они и к чему стремятся? К войне и смерти, крови и разрушению. Скоро они сами сгинут бесследно, ибо не создают ничего.

— Ты сердишься на меня, — посетовал Касваллон.

— Да, потому что ты позволил страху войти в свое сердце, и он побуждает тебя сдаться без боя. Не этого я ждала от тебя, Касваллон из Фарлена.

— Чего же ты ждала? — улыбнулся он.

— Что ты всегда будешь мужчиной. Ты сердит на Камбила за то, что он позвал аэниров на Игры?

— Да.

— Почему так?

— Потому что они все здесь разведают и будут воевать с нами малой кровью.

— Значит, устрой так, чтобы в пути их сопровождали наши охотники.

— Не могу. Совет…

— Чума на твой совет! Ты один из самых богатых людей во всех трех долинах. И сторонники у тебя найдутся — например, Леофас. Подбери себе сотню надежных людей. Кстати, вот еще что. Карен вчера была на восточных холмах и видела за стенами Атериса мужчин, которые упражнялись в стрельбе и метании копий.

— Ну так что ж? У аэниров есть свои Игры.

— Раньше такого не замечалось.

— Зачем же, по-твоему, они это делают?

— Аэнирских гостей будет двадцать. Думаю, они попросят, чтобы их допустили участвовать в Играх.

— Для чего?

— Чтобы выиграть.

— Им этого никогда не позволят.

— Распорядителем Игр в этом году будет Камбил.

— Немыслимо, — прошептал Касваллон. — Но ты права, в случае удачи они многого сумеют добиться. Их победа подорвет дух наших воинов и даст им право свободно разъезжать по горам.

— Вот теперь ты уже больше похож на моего Касваллона.

— Именно. Надо было мне поговорить с тобой раньше, Мэг.

Касваллон позвал Гаэлена и Гвалчмая понаблюдать за странным поведением аэниров. Казалось, что половина Асбидагова войска вышла за стены города. На равнине стояли шатры. Натянутые веревки огораживали беговую дорожку, поля для стрелков и копейщиков, огромный круг для борьбы и сражения на мечах. Проводились и состязания силачей.

— Совсем как Игры, — удивился Гвалчмай. — Давно они этим занимаются?

— Карен видела их вчера, — сказал Касваллон.

— У них есть несколько хороших атлетов, — заметил Гаэлен. — Гляньте вон на того белобрысого бегуна — мчится, как ветер.

Драда и Онгист внизу тоже следили за бегунами. Онгист поставил десять золотых на Снорри Вольфсона против фаворита Драды, Борака. На последнем отрезке Снорри отстал на тридцать шагов.

— А, будь ты проклят, — проворчал Онгист.

— Он хорошо бегает на короткие расстояния, — усмехнулся Драда, — и не создан для длинных.

— Может, побьемся об заклад против Орсы?

— Нет. В силе он никому не уступит. — Братья прошли через беговую дорожку туда, где двенадцать человек состязались в поднятии тяжестей, и расположились на траве.

После жеребьевки один из силачей подошел к мраморному шару, где были вырезаны имена величайших поэтов Атериса. Вес этой сферы, которая раньше покоилась на бархатном цоколе в библиотеке города, превышал шестьдесят фунтов.

Силач, согнув колени и держа снаряд у груди, вышел к черте, вскинул шар над головой и метнул. Шар грохнулся шагах в пяти от него. Трое служителей выковыряли его копьями из земли и опять подкатили к черте.

Драда и Онгист наблюдали за состязанием с умеренным интересом, пока не пришла очередь Орсы. Он скинул рубашку и помахал им.

Двое человек вложили шар ему в руки. Едва они отошли, Орса перекинул снаряд в правую и сделал бросок. Шар разбился вдребезги, опередив самую дальнюю метку на три шага.

— Наверное, в том месте под землей лежит камень, — предположил Онгист.

— Это было легко, — сказал Орса, подойдя к братьям.

— Ты по-прежнему самый сильный, — кивнул Драда.

— И так ясно. Только время терять. Я голоден, — заявил Орса и пошел прочь. Драда в который раз подивился его громадности — руки у него были толщиной с бедро обычного человека.

— Клянусь Ватаном, он просто чудовище, — молвил Онгист.

Драда отвел глаза. Не смешно ли, что брат назвал так самого безобидного из их чудовищного семейства?

Трое горцев на холме решили, что насмотрелись достаточно.

— Думаю, Мэг права, — сказал Касваллон. — Как по-твоему, Гаэлен, сможешь ты обогнать того белобрысого?

— В будущем месяце мы это узнаем. Думаю, что смогу, но сегодня он не старался — бежал, как хотел сам. Надеюсь, они и великана тоже возьмут — поглядим, что он сделает против Леннокса.

6

Дива проснулась, как только к ней в окно заглянуло солнце.

Зевнула, потянулась, посмотрела, как пляшут в луче пылинки, откинула пуховое одеяло, открыла ставни и облокотилась на каменный подоконник.

Прохладный утренний ветерок напоминал об осени, и деревья в лесу уже тронула ржавчина. Горные ясени и медные буки сверкали, как груды только что отчеканенных монет.

Дива всегда поднималась первая. Ее брат Агвейн храпел в соседней комнате. Сбросив шерстяную рубаху, она налила воды в глиняный таз и умылась. Она была высокая девушка, тонкая и узкая в бедрах. Черты ее лица, хотя и правильные, не поражали красотой, но большие серые глаза с золотыми искорками придавали ей несказанную прелесть. Чуть ли не все фарленские юноши ухаживали за ней и были отвергнуты. Ей суждено быть матерью королей — так предсказала старая лудильщица, когда она родилась. Разве может это сбыться, если она выйдет за горского парня? Дива вытерлась, посмотрелась в серебряное зеркало на стене. Глаза у нее хоть и серые, но не такие, как ненастное небо или зимнее море. Такого цвета бывает кроличья шкурка, а золотые крапинки в них греют и манят. Девушка улыбнулась самой себе, склонив набок голову.

Она знала, что мужчины находят ее привлекательной. Тряхнув головой, она расчесала пальцами золотисто-пшеничные волосы и вспомнила о гостях, которых принимал накануне отец.

Асбидаг, вождь аэниров. Дива поежилась, охватив себя руками. Большой, плечистый, пузатый. Широкое лицо с жестоким ртом и злыми глазами. Диве он не понравился, как и сопровождавшая его женщина по имени Моргас. Белая, словно атерисские статуи, и столь же холодная.

Дива слышала много толков о том, как страшны аэниры, но целиком полагалась на мудрость отца. Вчера вечером она в ней усомнилась.

Асбидаг привез с собой двух сыновей. Оба были красивы — будь они Фарленами, Дива, быть может, согласилась бы поплясать с ними у Ворла. Чернявый Онгист улыбался ей, но смотрел похотливо, и она в нем разочаровалась. Драда, которого она уже знала, ограничился поклоном и поцеловал ей руку. Его низкий голос звучал мягко, а в глазах, чуть насмешливых, не было ничего худого.

Он показался ей достойным внимания.

Все лето она с нетерпением ждала Игр. Совет выбрал ее их хозяйкой — это значило, что она будет распоряжаться танцами и сможет выбирать себе пару прежде всех других девушек. Хозяйке Игр никто не откажет.

Дива представила себе, как идет вдоль ряда парней. Она остановится у Гаэлена, улыбнется ему. Он ступит вперед, а она пройдет дальше и выберет Лейна… хотя, может быть, и с Гаэленом потанцует.

Дива хихикнула в восторге от этой картины. Облачившись в пышную зеленую юбку и рубаху с широкими рукавами, она сошла вниз.

Моргас и Драда о чем-то беседовали на кухне. Они кивнули на ее «доброе утро», и ей стало неловко, как будто она подслушала их секрет. Дива открыла дверь, вышла во двор.

На поле для Игр раскрылись за ночь, словно цветы, красочные палатки. Места состязаний огородили веревками, поставили огромнейшие столы для обмена товарами, вырыли ямы для жарки мяса. Посередине, где лежал на пригорке Ворл-камень, водрузили бочонки с медом.

Со всех близлежащих склонов, куда ни глянь, спускался народ. Паллид, Хестен, Лода, Ирела, Дунильд, Клауд — все кланы, большие и малые, спешили на праздник.

Нынче они тоже разобьют на поле свои палатки. Завтра Камбил объявит распорядок Игр, и Дива откроет первое состязание.

— Доброе утро, Талиесен, — сказала она, увидев рядом верховного друида, и улыбнулась, чтобы скрыть тревожное чувство. Она недолюбливала этого старика. Отец часто рассказывал о его магической силе, и Дива в присутствии Талиесена покрывалась мурашками.

— Доброе утро и тебе, Дива. Как поживает хозяйка Игр?

— Хорошо, а ты?

— Как видишь.

— Что же тут видеть? Ты никогда не меняешься.

— Все люди меняются. С временем не поспоришь. Не могла бы ты оказать мне небольшую услугу?

— Охотно.

— Вот спасибо. Пойдем со мной.

— Куда это? — Ее тревога сменилась страхом.

— Не бойся, никакого вреда я тебе не причиню. Идем.

Дива держалась чуть позади старика. Войдя в лес на западном склоне, Талиесен отыскал у поваленного дерева длинный сверток и достал найденный Агвейном меч.

— Что ты делаешь? — шарахнулась от него Дива.

— Надо вернуть эту вещь законной владелице.

— Так ведь она умерла.

— И да, и нет.

Дива почувствовала, как краски сходят с ее лица.

— Ты хочешь вызвать ее дух?

— Нет, не дух, — ласково улыбнулся друид. — Доверься мне, малютка. Возьми в руки меч. — Он протянул его рукоятью вперед. Меч оказался тяжелый, но Дива была сильная девушка и удержала его без труда.

Талиесен закрыл глаза и стал шептать что-то на неведомом языке. Воздух вокруг Дивы затрещал, и она ощутила странный запах. Ей захотелось убежать, но от страха ноги приросли к месту.

— Войди в туман, — приказал Талиесен, открыв глаза. В десяти шагах перед ней от земли поднимались густые серые клубы. — Ступай. Это не опасно.

— Но что там, в тумане? — медлила Дива.

— Увидишь. Доверься мне. — Она все не решалась, и терпение Талиесена лопнуло. — Бог мой! Фарлен ты или низинница, боящаяся собственной тени?

Дива набралась духу и шагнула вперед. Рукоять меча она держала обеими руками, и острие словно вело ее за собой. Туман сомкнулся вокруг, впереди замерцали огни. У Дивы озябли ноги, и она с удивлением обнаружила, что ступает по воде — не вброд, а так же, как ходят по суше. Большая серебристая рыба промелькнула под ней в глубине, и голос Талиесена в голове сказал:

— Дальше!

Справа послышался странно приглушенный шум водопада. Дива, глядя прямо перед собой, пересекла озеро. На берегу толпились воины с факелами. В их гуще стояла женщина в темных доспехах, красивая и молодая, несмотря на сверкающие серебром волосы.

— Теперь стой, — велел Талиесен.

Воительница вступила в озеро и двинулась к Диве… Вода, поднимаясь все выше, дошла ей до бедер.

— Кто ты? — спросила она.

— Не отвечай, — приказал Талиесен. — Просто отдай ей меч.

Дива послушно повернула меч и рукоятью вперед подала незнакомке.

На миг взгляды их встретились, и Дива застыла, ощутив силу и власть другой женщины.

— Способна ли ты видеть будущее, о дух? — вновь задала вопрос королева, но Дива, повинуясь новому приказу друида, медленно пошла прочь по воде.

Талиесен ждал ее по ту сторону тумана. Он сидел на освещенной солнцем траве, запахнувшись в свой плащ из перьев, с изнуренным серым лицом.

— Кто она, эта женщина? — опустившись с ним рядом, спросила Дива.

— Королева иных времен. Не говори никому о том, что видела здесь.

На следующий день четыре тысячи горцев — мужчин, женщин и детей — собрались вокруг холмика, где лежал Ворл, легендарный камень Эариса. Именно у него король поклялся привести свой народ в мирную землю, лежащую за Вратами. Камень был черный, но его жемчужно-белые вкрапления сверкали на солнце, словно драгоценности. Любой из мужчин мог обхватить его без труда, однако весил он больше двухсот фунтов.

В первых рядах среди лордов-ловчих стоял и Асбидаг, вождь аэниров. Лордам от этого было явно не по себе.

Маггриг, глава Паллидов, кипел от ярости. Вчера вечером Камбил вдруг признался, что пригласил аэниров участвовать в клановых Играх. Прочие лорды спорили с ним битый час.

— В уме ли ты?! — бушевал Маггриг. — Или исконное фарленское слабоумие наконец-то одолело тебя?

— Играми в этом году распоряжаюсь я, и проходят они на земле Фарлена. Я так решил, — отвечал Камбил, подавляя гнев.

— Пусть так, Камбил, — вмешался седовласый Ларик, лорд-ловчий Хестена, — но допустимо ли одному человеку устанавливать обычай, которому другие после обязаны будут следовать? — Все знали, что Ларика рассердить нелегко, однако теперь он говорил в сердцах, со сжатыми кулаками.

— Таково мое решение, — стоял на своем Камбил.

Ларик сдержал себя.

— У аэниров нет друзей, есть только вассалы. Они уже приходили на наши земли, чтобы все здесь разведать, но их отослали прочь. Понимаешь ли ты, что в случае их победы мы будем вынуждены допустить их сюда? Победители Игр могут ходить и охотиться где хотят.

— Где уж им, — отговорился Камбил. — Они ведь не горцы.

— Не стану трудиться и обзывать тебя дураком — ты собственными речами доказываешь, что достоин этого имени. Но сердце мое болит оттого, что глупость одного горца может привести к погибели всех остальных. — Лорды зашептались, услышав это, Камбил же оцепенел и сделался пепельно-серым.

— Меня так и подмывает увести Паллидов домой, — поднялся с места Маггриг, — да нельзя. Без нас аэниры как раз и одержат победу. Думаю, каждый из лордов здесь думает то же самое, но тебе, Камбил, я вот что скажу. До сих пор я тебя хоть немного, но уважал, а теперь уж не стану. Мне все равно, что Фарленами правит дурак — это дело самих Фарленов. Но ты ставишь под удар Паллидов, и этого я тебе не прощу.

— Да как ты смеешь! — взъярился Камбил. — По-твоему, меня заботит, что обо мне думает твой захолустный клан? Валяй, уводи отсюда своих хиляков. Паллиды все равно останутся в самом хвосте, с аэнирами или без них.

— Смотрите-ка, аэнирская собачка еще лаять не разучилась, — не остался в долгу Маггриг.

— Довольно! — прервал свару Ларик. — Послушайте лучше меня. Я не горю любовью как к Фарлену, так и к Паллиду, но все мы здесь горцы, и осквернять Игры не дозволено никому. Пусть не будет насилия между лордами-ловчими. Мы можем спорить до хрипоты, но сделанного все равно не поправим. Давайте обсуждать распорядок, иначе нам тут придется до утра просидеть.

К своим палаткам Маггриг и Ларик возвращались в молчании. Ларик, старейший, почти шестидесятилетний лорд-ловчий Друина, был к тому же намного мудрее других. Он нравился Маггригу, но Паллид скорей проглотил бы горячие угли, чем сказал об этом ему.

— Камбил глуп, — произнес старый лорд, когда они дошли до его жилища. — Он не видит того, что должно быть ясно каждому горцу. Аэниры — враги нам. Наши земли граничат с твоими, и мы с тобой часто ссорились, но если аэниры войдут в Паллид, я пришлю своих воинов тебе на подмогу.

Ловко, подумал Маггриг с улыбкой. Чтобы войти в Паллид, аэниры должны сперва пройти либо через Фарлен, либо через Хестен, а Хестен слабее Фарлена. Ларик ищет себе союзника.

— У нас с тобой вместе наберется тысячи две бойцов, — сказал Маггриг. — Думаешь, они остановят аэнирское войско?

— Может, и остановят.

— Тогда по рукам. Будем стоять друг за друга. Воеводой, само собой, буду я.

— Само собой. Доброй ночи.

И вот на следующее утро Маггриг, глуша в себе гнев, стоял рядом с Асбидагом. Они могли бы сойти за братьев, думала Дива: оба мощно скроенные, оба с рыжими, тронутыми серебром бородами. Разница видна, только если посмотреть им в глаза. Маггриг в отличие от другого не злой человек.

Камбил после краткого приветственного слова перешел к распорядку Игр. Их открывал пятимильный пробег по горам, через леса и долины. В пробеге участвовали триста человек, которых лорды решили разбить на шесть полусотен. Пятеро первых в каждой из них входили в полуфинал, а пятнадцати сильнейшим в последний день предстояло совершить финальный пробег.

Когда Камбил перечислил другие отборочные состязания, первые пятьдесят бегунов, в том числе Гаэлен и Агвейн, заняли места у черты. Дива в белом платье, в венке из горных цветов, взмахнула рукой, и они устремились вперед.

Гаэлен ровно бежал в середине. Касваллон, зная, что в этом забеге тот победит без труда, пошел к лоткам на краю поля.

Там продавались разные безделушки, ножи, инструмент, меха, одеяла, башмаки, а также мясо, сыры, фрукты и овощи. Поискав ожерелье для Мэг и не найдя ничего на свой вкус, Касваллон купил кувшин меду и ковригу овсяного хлеба. В конце ряда осталась еще пара пустых столов, и он сел там, чтобы побыть в одиночестве. После разговора с Мэг аэнирская угроза уже не так его подавляла, но он, по своему обыкновению, хотел обдумать это дело со всех сторон.

Меньше чем в тридцати шагах от него сидели Моргас и Драда, но Касваллон из-за обилия народа не видел их. Зато Моргас, скучающе разглядывавшая толпу, остановила взгляд на высоком горце и широко раскрыла глаза. Касваллон был одет в травянисто-зеленый плащ, кожаный бурый камзол и зеленые штаны со шнуровкой. На его нагрудной перевязи висели два тонких ножа, на боку — длинный, охотничий. Моргас всматривалась в его лицо. Бородка, расчесанная в виде трезубца, смутила ее, но эти зеленые глаза она узнала бы где угодно.

Ненависть хорошо запечатлела их в ее памяти.

Подойдя к нему, она со стиснутым горлом произнесла:

— Доброе утро.

Касваллон увидел перед собой женщину в черном платье, показывавшем стройную фигуру во всей красе. Черные косы, скрепленные золотыми шпильками, лежали на ее голове как венец.

— Доброе утро, моя госпожа. — Учтиво поднявшись, он предложил ей сесть и спросил, чем ее угостить — но к ним уже шел Драда, держа в руках два кубка с вином.

— Как поживаешь, Касваллон?

— Хорошо. Не представишь ли меня даме?

— Так ты не знаешь меня? — удивилась она.

— Я порой бываю забывчив, но такой красоты в жизни бы не забыл.

Моргас пришла в замешательство.

— Вы до невероятия похожи на одного знакомого мне человека.

— Надеюсь, он был вашим другом.

— Нет. Не был.

— Позвольте тогда мне искупить его вину, — улыбнулся Касваллон.

— Мне пора идти, но вы двое друг друга знаете и можете выпить вместе.

Мужчины проводили ее глазами.

— Странная женщина, — сказал Драда.

— Кто она?

— Моргас, отцова сожительница. Красивая, но уж очень угрюмая.

— Она приняла меня за кого-то знакомого.

— Да… Ты участвуешь в Играх?

— Участвую.

— В чем состязаешься?

— В сражении на коротких мечах.

— Я думал, что ты бегун.

— Был им прежде. У тебя довольно верные сведения. А на каком поприще хочешь сразиться ты сам?

— Ни на каком. Атлет из меня прескверный.

— Зато других ты натаскивать мастер. Я видел.

— Аэниры любят побеждать, — улыбнулся Драда.

— Отчего так?

— Как то есть отчего? Никто ведь не любит проигрывать.

— Ты прав, но вот горцы, скажем, никогда не готовятся к Играм. Игры — часть нашей жизни, проверка наших природных навыков. Горец, проиграв, только плечами пожмет. Для него это не конец света.

— Потому вы и живете себе спокойно в своих прекрасных горах, пока аэниры завоевывают сопредельные земли.

— Это самое я и хотел сказать.

— Не ты ли придумал дать нам сопровождающих?

— Я боялся, как бы вы не сбились с дороги.

— Очень любезно с твоей стороны.

— Стараюсь как могу. До дому вас тоже проводят.

— Камбил заверил нас, что в этом не будет нужды. Разве не он ваш лорд-ловчий?

— Он самый, но мы свободный народ, и лорд-ловчий неограниченной властью не пользуется.

— Ты слишком много берешь на себя, Касваллон. Почему бы нам не дружить? Аэниры, как ты сам убедился, уважают границы вашего клана. Нас связывают торговые дела. Мы соседи.

— Мы сейчас одни, Драда, и притворяться незачем. Я знаю, что у тебя на душе. Аэнир, подобно всем хищникам, боится, как бы к нему не подкрался более крупный хищник. Вы не можете существовать, пока на ваших границах живут свободные люди. Вам всегда нужно с кем-то воевать. А если сбудется ваша мечта и аэниры займут всю землю от моря до моря, вы, словно бешеные волки, накинетесь друг на друга. Сегодня вы вселяете страх в людские сердца, завтра вас назовут прыщом на шее истории.

Касваллон говорил спокойно, без злобы. Драда, отняв от губ кубок с вином, посмотрел ему прямо в глаза:

— Ход твоих мыслей понятен мне, но ты ошибаешься. Все новые народы поначалу льют кровь и сеют ужас, а потом оседают и обрастают жирком. Тогда на горизонте появляется новый враг, и кровопролитие начинается сызнова.

— Вашим камнем преткновения станет Фарлен. Вы похожи на человека, занесшего ногу над червяком. В последний миг он замечает, что это гадюка, но остановиться уже не может.

— Гадюка, раздавленная ногой человека, умрет.

— Но и человек умрет вместе с ней.

— Все когда-нибудь умирают, — пожал плечами Драда.

— Верно, красавчик — только одним приходится тяжелей, чем другим.

* * *

Десять дней продолжались Игры, и страхи лордов-ловчих росли с каждым днем. Аэниры внесли в состязания нечто новое. Дух дружеского соперничества исчез без следа — пришельцы сражались так, словно речь шла о жизни и смерти.

Вечером накануне последнего дня стало ясно, что только фарленские атлеты могут помешать их полной победе. Аэниры выиграли все забеги на короткое расстояние и опередили Гвалчмая в стрельбе из лука. В метании копий лучшим остался Лейн. Касваллон побил аэнира на коротких мечах, но проиграл Интошу из Паллида. Гаэлен и Агвейн дошли до финального пятимильного забега, намеченного на завтра — Агвейну, правда, помогло то, что хестенский бегун подвернул лодыжку, а Гаэлен в полуфинале занял второе место, уступив первое аэниру Бораку.

Леннокс тоже благополучно добрался до финала, но там ему предстояло помериться силой с устрашающим Орсой. Горцы нехотя признавали преимущество аэниров, но Игры для них были испорчены.

Камбил уже понял, что ошибся, но не показывал виду. Невозможное свершилось — аэнирам осталось выиграть всего два состязания. Лорд-ловчий позвал к себе Агвейна и Гаэлена.

— Ты уверен, что побьешь этого Борака, Гаэлен? — Родного сына Камбил не спрашивал, зная, что тот не вытянет.

Гаэлен потер левый глаз, обдумывая ответ.

— Вчера я не стал делать рывок — не хотел показывать ему, на что я способен. Он, со своей стороны, тоже бежал не в полную силу. Нет, я не уверен, но все-таки думаю, что побью.

— А ты что на это скажешь, Агвейн?

— Я согласен с Гаэленом, отец. Силы у них равные, и победить может любой.

— Оба вы показали себя молодцами и сделали честь Фарлену. Ты хоть и приемыш, Гаэлен, но сердце у тебя как у горца Успеха тебе.

— Спасибо, лорд-ловчий.

— Ступай домой, отдохни. И не ешь много на завтрак.

У забора Гаэлен посмотрел на окно Дивы, надеясь увидеть в нем огонек. Окно было темное. Разочарованный, он вышел за калитку и направился к дому коротким путем, через лес.

Ночь была лунная, легкий ветерок шелестел в листве. Гаэлен думал о завтрашнем беге. Он и вправду не был уверен, что победит, но победа аэнира его удивила бы. Ему казалось, что белобрысый бегун, завершая последний круг, достиг предела своих возможностей. Гаэлен, решив не вырываться вперед, пристально наблюдал за ним. На последних двухстах шагах Борак мотал головой, как пьяный, и махал руками не в лад.

Гаэлен закончил бег на тридцать шагов позади него. Борак, как здраво рассудил Касваллон, еще не сталкивался с достойным противником — выдержит ли он последний рывок?

Две тени, упавшие на Гаэлена справа и слева, прервали его раздумья. Молниеносно пригнувшись, он отвел локтем удар дубинки и двинул нападавшего сперва в живот, потом в челюсть. Тот упал как подкошенный. Гаэлен метнулся вправо и саданул второго плечом, вышибив из него весь воздух. Из-за деревьев выскочили другие — Гаэлен в темноте не различал лиц, но одеты они были как горцы.

Он встретил одного правой в челюсть, и тут на его висок обрушилась чья-то дубинка. Гаэлен шатнулся влево, прикрывая рукой голову, но дубинка, причинив ему страшную боль, прошлась по бедру. Следующий удар пришелся по голени. Гаэлен скрючился на земле и получил сапогом в лицо. После двух повторных ударов по правой ноге он потерял сознание.

Нашли его только на рассвете. Касваллон, идя к дому Камбила, споткнулся о недвижное тело. Приемный отец был обеспокоен тем, что Гаэлен перед решающим состязанием не ночевал дома, но полагал, что тот остался у лорда-ловчего. Касваллон повернул сына на спину. Сердце билось, парень дышал. На виске запеклась кровь, но череп уцелел. Касваллон, кряхтя, вскинул мальчика на плечо и понес в деревню.

Дива проснулась первая, когда он стал колотить в дверь, сбежала вниз, отперла. Касваллон, пройдя мимо нее, усадил Гаэлена в кресло. Дива принесла воду и полотенце.

Пришел сонный, полуодетый Камбил.

— Что случилось? — вскричал он, наклонясь над бесчувственным юношей.

— Когда он ушел от тебя, на него напали пять человек. Я узнал это по следам.

— Почему? Что он им сделал?

Зеленые глаза Касваллона сверкнули.

— А ты как думаешь, почему? Дурак я, что сам не подумал об этом.

— По-твоему, аэниры…

— Тебе доказать? Изволь. — Касваллон осторожно расшнуровал на Гаэлене штаны и снял их. Вся правая нога была синяя, колено раздулось. Парень застонал, когда Касваллон стал ощупывать его кости. — Умело сработано, не находишь?

— Я отменю состязания, — заявил лорд-ловчий.

— А по какой причине? И какая нам будет польза от этого? Мы должны выиграть оба намеченных на сегодня финала. Если отменить бег, победа достанется аэнирам.

Агвейн, послушав их, молча вышел во двор, посмотрел на горы за полем для Игр. Дива в ночной рубашке с наброшенной поверх шалью прижалась к брату, положила голову ему на плечо.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Об отце.

— Почему о нем?

— Я теперь понял, что он был неправ. Когда он позволил Драде себя улестить и допустил к состязаниям аэниров, все Игры пошли насмарку.

— Ты разочарован?

— Пожалуй. Ты пойми, я очень люблю отца. Все бы отдал, чтобы люди его уважали. Но он способен ошибаться, как всякий другой человек.

— Гаэлен уже приходит в себя.

— Да, но бежать он сегодня не будет.

— Зато ты побежишь, брат.

— Да, — вздохнул Агвейн. — Побегу.

В торговом ряду не осталось никого — все горцы столпились по краям беговой дорожки. Первые двести шагов перед долгим подъемом к лесу были огорожены веревками. Пятнадцать атлетов в одних набедренных повязках, обутые в мягкие башмаки, приготовились к бегу.

Агвейн занял место рядом с высоким Бораком. Тот смотрел прямо перед собой, ожидая команды.

Знак к началу, как распорядитель Игр, подавал Камбил. Около него стояли Асбидаг, Моргас, Маггриг и прочие лорды.

— Приготовиться, — подняв руку, воскликнул Камбил. Толпа затихла, бегуны напряглись. — Пошли! — гаркнул он, и атлеты, толкаясь, помчались между веревками.

Агвейн пристроился за Бораком, и они вдвоем вырвались вперед. Гаэлен, совершенно убитый, опирался на посох в толпе зрителей, Леннокс и Лейн подбадривали родича громкими криками.

Приближаясь к подножию горы, Агвейн и Борак опередили остальных примерно на двадцать шагов. Борак на подъеме укоротил шаг, мерно переставляя длинные ноги по утоптанной глине. Все его тело блестело от пота, бледное золото волос горело на солнце. Агвейн не сводил глаз с его спины и дышал умеренно, зная, что самое трудное начнется перед третьей милей. Именно на этом месте в полуфинале аэнир наддал и оставил всех противников позади. Агвейн хорошо помнил тогдашний приступ отчаяния, подорвавший его волю к борьбе.

— Твой сын хорошо бежит, — сказал внизу Асбидаг Камбилу.

— Спасибо.

— А где же тот паренек с белой прядью?

— Прошлой ночью его сильно побили, — ответил Камбил, глядя прямо в глаза собеседнику.

— Экая жалость. Какое-то несогласие между кланами?

— Может, и так.

Бегуны достигли двухмильной отметки, обогнули большой меловой утес и повернули по лесной тропе к дому. Агвейн больше не слышал отставших — слышно было только, как стучит сердце да дыхание вырывается из груди. Между ним и аэниром по-прежнему оставалось не более трех шагов, однако перед трехмильной отметкой Борак прибавил ходу и увеличил расстояние до десяти.

«Я знаю, мы на многое смотрим по-разному, родич, — сказал Агвейну Касваллон ранним утром. — Но постарайся все же поверить в то, что я собираюсь тебе сказать. Три года назад я выиграл горный пробег, оторвавшись от других на середине пути — точно так, как сделал в полуфинале ваш аэнир. Поэтому я знаю, как у него голова работает. Он все ставит на этот отрыв, и для финишного рывка у него сил уже не останется. Когда он возглавит гонку, ноги и легкие у него загорятся, как и твои. Помни о том, что он страдает не меньше тебя, и не отлипай от него».

Агвейн не знал, что чувствует в этот миг аэнир. Сам он вконец запыхался, и ноги болели невыносимо, однако он шаг за шагом сокращал расстояние и вновь оказался у Борака за самой спиной.

Аэнир еще дважды пытался уйти от настырного горца, и Агвейн дважды его нагонял.

Впереди за кустами сидел аэнирский воин. Кожаная праща в его руке была заряжена увесистым черным камнем. Увидев, что к Бораку кто-то прилип, он выругался сквозь зубы. Попробуй попади в него на бегу, не задев при этом товарища. Но Борак знает о засаде и постарается увеличить отрыв.

Аэнир поднял пращу.

— Никак заблудился, красавчик?

Воин поспешно отшвырнул оружие в сторону.

— Нет, просто смотрю, как бегут.

— Хорошее место ты выбрал, — с улыбкой сказал Касваллон.

— Ага.

— Может, пойдем и вместе посмотрим финиш?

— Я сам пойду. — Бегуны приближались к лесной опушке — их ждал последний отрезок горного склона перед финишным кругом.

— Ну, как хочешь.

Бораку становилось не по себе. Ненавистный соперник дышал в затылок, впереди за деревьями сквозило открытое место. Чего, во имя Ватана, дожидается этот Снорри?

За миг до того, как внизу показались зрители, Борак сбавил ход. Когда Агвейн поравнялся с ним, он ткнул его локтем в зубы, выскочил из леса и помчался в долину.

Агвейн пошатнулся, устоял, пустился вдогонку. Гнев наполнял его, глуша боль в усталых ногах.

Три тысячи человек внизу издали рев, прокатившийся эхом в горах. Камбилу как лорду-ловчему подобало бы сохранять безразличие, но он, не в силах сдержаться, соскочил с помоста в толпу и сам заорал во всю глотку.

Волна шума накрыла Борака, и он запаниковал, не слыша за собой юного горца. Он не хотел оглядываться, боясь потерять скорость, но все-таки не утерпел. Агвейн с окровавленным ртом бежал тут же, у него за спиной. Борак попытался сделать рывок — финишная черта была всего в пятидесяти шагах, — но это расстояние вдруг растянулось до бесконечности. Агвейн опять поравнялся с ним — и ушел вперед.

Обезумевшие зрители снесли веревки и подняли Агвейна на плечи. Борак, понурив голову, заковылял прочь.

Асбидаг смотрел на него с помоста. Проигравший атлет отвел взгляд.

— Есть еще Орса, — сказал отцу Драда.

Асбидаг кивнул, глядя вслед уходящему Бораку.

— Пусть убирается с глаз долой.

— Я отправлю его на юг, — кивнул Драда.

— Пусть ничьи глаза его больше не видят.

Горцы, не успев еще оправиться после нежданной и блистательной победы Агвейна, снова пришли в волнение. Никто не приценивался к товарам, не брал в рот вина. Все столпились посередине поля, где Орса и Леннокс боролись за звание первого силача.

Предыдущие состязания показали, что ни один из них не уступает другому. У обоих рост превышал шесть футов, оба нарастили себе могучие мышцы, оба без труда дошли до финала. Дива находила обоих равно уродливыми, но мужчины смотрели на них с восхищением.

Состязание состояло из пяти испытаний. Выигравший трижды становился победителем.

Первую победу одержал Орса, метнув двадцатифунтовый свинцовый шар на восемнадцать с половиной шагов. Леннокс продвинулся лишь до тринадцати, но догнал соперника, разогнув подкову.

— Аэнир гибче, — рассуждал Касваллон, глядя на них вместе с Гаэленом и Мэг, — и двигается быстрее. Потому он и обогнал Леннокса в метании шара. Боюсь, как бы он и в борьбе не взял верх.

Далее атлеты должны были поднять Ворл и пронести его вдоль веревочного заграждения. Первая попытка досталась Ленноксу.

Черный скользкий валун, весивший двести фунтов, водрузили на деревянный помост. Толпа замолкла, помогая Ленноксу сосредоточиться. Трудность заключалась не в тяжести — будь камень в оплетке, Леннокс свободно унес бы его хоть за Друинский хребет. Трудно было тащить его у груди, когда он выскальзывал из рук на каждом шагу. Сильный человек мог выдержать десять шагов, очень сильный — двадцать. Для тридцати и больше требовалась богатырская сила. Один только Оракул в молодости прошел с Ворлом сорок два шага, о чем до сих пор вспоминали в кланах.

Леннокс согнул колени, обхватил камень руками, напряг мышцы ног и спины. Выпрямил ноги, медленно повернулся и тронулся в путь.

На пятнадцати шагах он перехватил падающий Ворл покрепче. На тридцати стал ступать мелко. Голова у него запрокинулась, мышцы и сухожилия на шее выпятились, как железные брусья.

На сорока он побагровел и зажмурился. Жилы бились у него на висках.

На сорока пяти Леннокс споткнулся и отскочил назад, упустив свою ношу. Трое мужчин подняли камень, четвертый пометил белым колышком место его падения.

Леннокс, глотая воздух, нашел глазами соперника. Орса, откинув с глаз желтые волосы, дружески ухмыльнулся ему, и юный силач пал духом.

Аэнир, когда пришла его очередь, привел всех в изумление. Он пронес Ворл мимо колышка и уронил на пятидесяти семи шагах. Горцы, дивясь невиданному доселе подвигу, рукоплескали помимо воли. Леннокс, получивший столь тяжкий удар, сидел на траве с посуровевшим лицом.

Камбил объявил передышку, после которой атлетам предстояло тянуть канат. Все разошлись подкрепиться.

Касваллон с Гаэленом, Камбил с Агвейном и Лейн подошли к Ленноксу.

— Ну как, побьешь ты его? — спросил лорд-ловчий.

— Погоди, родич, — твердо сказал Касваллон. — Дай ему отдохнуть.

Камбил негодующе зашагал прочь. Агвейн, помедлив немного, последовал за отцом.

— Как ты? — усевшись рядом, спросил Касваллон.

Леннокс усмехнулся, пожал плечами.

— Все кости трещат. И как он умудрился протащить эту каменюгу аж шестьдесят шагов? Человеку такое не по силам.

— Я подумал то же самое, когда ты остановился на сорока шести.

— Вряд ли я его одолею.

— Одолеешь, если захочешь.

— Ты, видно, плохо смотрел, родич.

— Я хорошо смотрел, Леннокс, и знаю что говорю. Он захватил камень пониже и нагнул голову, а ты свою запрокинул, вот и двигался мелкими шажками. Ты мог бы побить его и до сих пор еще можешь.

— Я ничего не пожалею для этого, Касваллон. Только он все равно сильней.

— Знаю, что сильней.

— Он сильней, зато ты Фарлен, — вставил Гаэлен.

— Послушайте-ка этого хроменького, — развеселился Леннокс. — Пять разнесчастных аэниров сделали из него калеку.

— А вот увидим, — не уступал Гаэлен. — Не родился еще человек, способный тебя побить — это я тебе говорю.

— Утешительные слова, Гаэлен. Спасибо. — Леннокс, кряхтя, распрямил спину.

— Ляг на живот, — велел ему Лейн. — Я тебя разомну.

Касваллон помог встать Гаэлену.

— Пошли поедим. Как нога?

— Болит. Очень мне жаль, Касваллон, что сегодня все обошлось без меня.

— Ладно, чего там.

— Я так хотел сделать что-то для клана.

— Ты и так уже сделал немало. Все знают, что ты выиграл бы забег, но это к лучшему, что победа досталась Агвейну.

— Почему к лучшему?

— Потому что он в ней нуждался. Сегодня он кое-что узнал о себе. Агвейну, как и его отцу, свойственно сомневаться — сегодня он лишился некоторой доли сомнений.

— Агвейну-то хорошо, а мне каково?

— Ничего. — Касваллон взъерошил волосы парню. — На будущий год наверстаешь.

После обеда началось перетягивание каната, решающее испытание выносливости и силы. Атлета, захлестнутого петлей через плечо, пытались свалить с ног трое человек на другом конце. На счет десять к ним добавляли четвертого, на счет двадцать пятого и так далее.

Первым на этот раз вышел Орса. Зацепившись ногой за камень, он легко выстоял против трех Фарленов — даже подзадоривал их сильнее тянуть. Когда противников стало шестеро, он шутить перестал, а семеро его наконец повалили. Он тут же вскочил, смеясь, и стал жаловаться, что опорный камень его подвел.

Леннокс обмотался одеялом, чтобы канат не впивался в тело. Накинув петлю, он убедился, что камень держится крепко. Трое аэниров-противоборцев начали выбирать слабину.

Скоро их стало четверо, потом пятеро. Леннокс, не тратя сил на дразнилки, стоял как скала, как могучий дуб. Закрыв глаза, он перебарывал растущую тягу.

Он открыл их, лишь когда сдался и захотел сосчитать противников.

Аэниров было девять!

Леннокс скинул с себя канат. Орса, стоя напротив него, больше не улыбался. Голубые глаза аэнира сделались серыми. Закаленный воин, которому шло уже к тридцати, Орса еще ни разу не терпел поражения и теперь тоже не собирался проигрывать. Его уверенность проистекала из знания, опыта и боли, причиненной другим. Ленноксу еще не сравнялось восемнадцати, и боевого опыта у него не было — но битву со Зверем он вынес, не дрогнув.

Встретив его твердый, холодный взгляд, Орса кивнул и отошел в сторону.

Теперь все дело решала вольная борьба — иначе говоря, драка без каких бы то ни было правил. Борцы сражались в огороженном кругу, составлявшем шесть шагов в поперечнике. Тот, кто первым вылетал за веревки, проигрывал. Перед началом Касваллон сказал что-то на ухо Ленноксу. Юноша наклонил голову и вошел в круг.

Противники обменялись рукопожатием, разошлись и начали кружить с широко расставленными руками.

Леннокс ступил вперед и несильно хлопнул по щеке Орсу. Аэнир, ожидая кулачного удара, пригнулся и отступил, но Леннокс ограничился новым шлепком, по плечу. В толпе раздались смешки. Леннокс, сделав вид, что бьет правой, снова шлепнул Орсу левой рукой. Смех усилился.

В глазах Орсы вспыхнул огонь. Он затрясся и с пронзительным воплем ринулся на обидчика. Теперь он не просто хотел выбросить Леннокса из круга — он рвался отплатить за оскорбление смертью.

В Орсе проснулся берсеркер.

Леннокс встретил атаку правым боковым в подбородок, но аэнир даже не дрогнул. Леннокс ударил обоими кулаками и сам зашатался, получив в ухо. Следующий удар Орсы пустил ему кровь из носу. Отпихнув противника, Леннокс отошел к самым веревкам. Орса наседал на него с аэнирским боевым кличем. Леннокс в последний миг припал на колени, но тут же вскочил и головой вперед врезался в аэнира. Орса вылетел за пределы круга.

Бой закончился победой Леннокса, но одержимый бешенством Орса ничего не желал знать. Расшвыряв тех, кто помог ему встать, он прыгнул обратно в круг, где стоял с торжествующе поднятыми руками Леннокс.

— Берегись! — разом с другими закричал Гаэлен.

Леннокс едва успел обернуться, как пальцы Орсы впились ему в горло. Горец безотчетно напряг шейные мускулы и сам схватил аэнира за горло, глуша его дьявольский рык.

Все, затаив дыхание, смотрели, как они раскачиваются в кругу.

Высокий Драда в красном плаще пробился вперед и ахнул брата сзади дубинкой по черепу. Глаза Орсы остекленели, пальцы разжались. Драда стукнул еще раз, и он упал. Леннокс потирал испещренное синяками горло.

— Прости, — сказал Орса брату, с трудом поднимаясь на ноги. — Мы хорошо боролись, — добавил он, сжав руку Леннокса. — Ты сильный.

— Вряд ли кто унесет Ворл дальше, чем ты, — улыбнулся в ответ Леннокс.

— Может, и так. Ты зачем меня шлепал?

Леннокс, услышав этот бесхитростный вопрос, не удержался от смеха, но Орса терпеливо дожидался ответа.

— Чтобы ты разозлился. Чтобы собой не владел.

— Я так и думал. Выходит, я побил сам себя. — Орса, задумчиво качая головой, побрел прочь.

Леннокса окружили, хлопая по спине, и повели к помосту распорядителя Игр.

Когда толпа схлынула, Драда спросил Касваллона:

— Это ведь ты подсказал ему, как распалить Орсу?

— Я.

— Ты начинаешь нам сильно мешать, Касваллон.

— Рад это слышать.

— Ни один разумный человек не радуется, наживая себе врага.

— Я врага не наживал, Драда. Я его распознал, а это совсем другое дело.

Вечером начались танцы. Пылали костры, фарленские невесты выбирали себе кавалеров. Пели флейты, играли волынки, сладкозвучно звенела арфа. Музыка гор пьянила сильнее вина.

Дива пошла плясать с Лейном, лучшим метателем копий. Гаэлен сидел в сторонке, жалея себя, и украдкой растирал под столом опухшую ногу.

Там незадолго до полуночи и нашел его Гвалчмай, разодетый в мягкий кожаный плащ поверх вышитого камзола.

— Негоже быть одному в ночь Ворла, — сказал он, садясь напротив.

— Я высматриваю девушку, хромую на левую ногу — славный у нас с ней выйдет танец. — Гаэлен подлил меду в свой кубок.

— У меня вот две ноги, а пару я себе не нашел, — признался Гвалч, наливая себе.

— Полно, Гвалч. Тут собралось пять сотен девчонок, не меньше.

— Да, только мне они не нужны. — Свет костров зажигал пламенем волосы Гвалчмая, играл на его похорошевшем, тонком лице.

— Кого ж тебе надо, принцессу?

— Сам не знаю. Знаю только, что никогда не женюсь.

Гаэлен промолчал. Он, как и Лейн с Ленноксом, давно уже заметил, что ни одна из фарленских девушек Гвалчмаю не нравится. Парни не понимали этого, и только один Гаэлен подозревал правду. В Атерисе он встречал многих мужчин, разделявших тайные склонности Гвалча.

— Ты знаешь, кто я, ведь правда? — спросил вдруг тот.

— Знаю. Ты Гвалчмай, победитель Зверя, мой друг. Знаю и горжусь нашей дружбой.

— Так ты не думаешь…

— Я уже сказал тебе все, что думаю, родич. — Гаэлен, перегнувшись через стол, стиснул ему плечо.

— Ладно. Спасибо, дружище. — Гвалч вздохнул и заговорил о другом. — А Касваллон где?

— Провожает аэниров домой, в Аэсгард.

— С кем я расстался без сожалений, так это с ними.

— Я тоже. Ты слыхал про Борака?

— Про бегуна? А что с ним такое?

— Вечером его нашли на холме повешенным.

— Он сам это сделал?

— Похоже, что так.

— Странный они народ. Надеюсь, в будущем году мы их не увидим.

— Думаю, что увидим — но не на Играх.

— Неужто и ты нам вещаешь войну?

— Боюсь, что вещаю.

— Зачем им это надо? Друин — небогатый край.

— Война влечет их сама по себе. Они без нее жить не могут.

— Ну и ночка. — Гвалчмай оперся локтями на стол. — Сперва я проиграл состязание, потом пустил хмельную слезу, теперь сижу с человеком, который пророчит войну и смерть.

— Тебе просто не повезло, — хмыкнул Гаэлен. — Когда стрелял аэнир, ветер улегся, вот он тебя и превзошел.

— Да благословят тебя боги за эти слова. Ты когда-нибудь напивался пьяным?

— Нет.

— Похоже, только это утешение нам с тобой и осталось.

— Согласен. Тащи новый кувшин.

Через час Леннокс и Агвейн, привлеченные их разудалым пением, внесли свою долю в пирушку, а после пришли и Лейн с Дивой.

Прикончив всю медовуху перед самым рассветом, компания переместилась к догорающему костру. Песни умолкли, смех затих. Разговор перешел на Игры и на то, что могло за ними последовать. Дива, укутанная в плащ Лейна, спала рядом с ним.

При виде того, как он поправляет плащ, у Гаэлена заныло сердце. Он отвернулся, но на разговоре сосредоточиться не сумел. Над горами занималась заря. Аэниры хотели устрашить горцев, но добились как раз обратного, говорил ему Касваллон. Агвейна и Леннокса против общего врага поддерживали все кланы — такого единения в горах уже лет сто не видали.

Кто-то позвал его по имени и вернул к настоящему.

— Жаль мне, что ты пропустил этот бег, — сказал Агвейн.

— Не жалей. Ты показал себя во всем блеске.

— Потому что послушался Касваллона.

— Он, как видно, дал тебе дельный совет.

— Да. Жаль, что они с отцом не друзья.

— А ты?

— Что я?

— Ну… что ты чувствуешь к Касваллону?

— Я ему благодарен, но отец есть отец.

— Понимаю.

— Надеюсь, что так, родич. — Их взгляды встретились, и Агвейн протянул Гаэлену руку, которую тот пожал.

— Вот что мне приятно видеть. — Леннокс положил свою лапищу поверх их рук, Лейн и Гвалчмай сделали то же самое.

— Все мы Фарлены, братья по духу, — торжественно произнес Лейн. — Останемся же ими на долгий срок.

— Пятеро победителей Зверя должны жить дружно, — усмехнулся Агвейн.

Дива проснулась и посмотрела на них. Взошедшее солнце омыло всех пятерых золотым светом. Рядом с ними девушке вдруг померещилась шестая фигура, высокая и стройная, с серебристыми волосами. На боку у нее висел длинный меч, голову венчала золотая корона. Но Дива моргнула, и образ королевы исчез.

7

Гаэлен стоял на краю обрыва, глядя на остров Валлон. Неподалеку слышался шум водопада. После очередной студеной зимы наконец-то настала весна, и Гаэлен покинул родную долину, чтобы насытить сердце музыкой гор. За зиму он подрос и значительно окреп от работы топором и пилой. Падавшие до плеч волосы удерживал на лбу черный кожаный обруч, который перед своим замужеством с издольщиком Дирком смастерила для него Карен — а кроме обруча, сшила из той же кожи мягчайший камзол и сапожки. Касваллон подарил ему теплый овчинный плащ, служивший также и одеялом. Гаэлен и бородку себе отрастил, невзирая на дразнилки Карен и Мэг. На это ушло много времени, зато теперь, стоя на утреннем солнце, он чувствовал себя настоящим мужчиной.

Куда девался напуганный, израненный мальчик, которого Касваллон принес домой два года назад? Его место занял высокий и сильный юноша, закаленный тяжелым трудом, умудренный воинским опытом. О том мальчике напоминали только левый глаз, налитый кровью, зубчатый шрам на лице да белая прядь в волосах.

Большая, черная с серым собака потерлась о ногу хозяина. Гаэлен потрепал ее по голове.

— Ты не любишь высоты, правда? — Пес лизнул его в лицо, и Гаэлен, со смехом отпихивая его, добавил: — Мы с тобой здорово изменились. — От матери пес унаследовал мощные челюсти и широкие плечи, но во всем остальном пошел в волчью породу.

Из-за этого он плохо поддавался обучению. У Касваллона и Гаэлена не раз опускались руки, однако их терпеливые труды все же увенчались успехом. Гаэлен устроил своему питомцу последнее испытание, пустив его без поводка в отару овец. Пес сидел на месте, повинуясь приказу хозяина, хотя и пускал слюни при виде жирных неповоротливых ярок. Он даже глаза закрыл, не в силах выносить подобное зрелище.

От простых команд вроде «сидеть», «ко мне», «рядом» они понемногу переходили к более сложным. Гаэлен научил пса молчать, показывая ему руку ладонью вперед. Касваллон соорудил из соломы и старой одежды чучело, и собака бросалась на него по команде «убей». Позже Гаэлен ввел новый приказ, «держи», по которому она хватала чучело за руку.

Только одно слово, «домой», могло прервать нападение. Все прочие команды, даже от Гаэлена, пес пропускал мимо ушей.

«Это твоя защита, — говорил Касваллон. — Собака привыкла слушаться человека. Ты прикажешь ей нападать, а кто-то другой отзовет. Пусть „домой“ остается тайной командой — даже друзьям ее не называй».

Гаэлен нарек зверя Рендером. Донал, сынишка Касваллона, выговаривал это имя как Венна. Добродушный по натуре пес терпел безропотно, когда малыш хватал его за уши и норовил сесть на него верхом. Любые попытки это пресечь приводили к бурным потокам слез и заверениям, что «Венна сам хоцет».

Мэг поначалу не верила, что эта псина может принести в хозяйстве хоть малую пользу, но однажды Рендер ее победил. Карен, выйдя за дровами, забыла запереть кухонную дверь, и Донал, не упустив столь редкого случая, отправился искать приключений в снегу.

Хватились его лишь спустя полчаса. Мэг чуть с ума не сошла — Касваллон с Гаэленом, как на грех, ушли в деревню на выборы. Касваллон должен был заменить в совете старого горца, умершего осенью, после Игр. На дворе мело и начинало темнеть. Женщины поспешили на розыски. Мэг, закутавшись в шаль, звала сына, но за ветром ее не было слышно. Следы мальчика уже занесло.

«Он погибнет, погибнет, — вне себя причитала мать, и тут во двор вышел Рендер. — Донал! — вскричала Мэг, толкая его и показывая за изгородь. — Рендер лизнул ее в щеку. — Неси! — Пес посмотрел вокруг — нести было нечего. — Донал! Принеси Донала!» — Рендер оглянулся на открытую в тепло дверь, не понимая, что женщинам надо на холоде, и насторожил уши, заслышав вдали одинокий вой. Потом волку стал подпевать еще один голосок, слабый и тоненький. Рендер смекнул, что это скулит щенок Касваллона, и побежал к нему через снег.

Сама Мэг не слышала детского крика и не знала, понял ли ее Рендер. Охваченная ужасом, не чуя ни рук ни ног, она продолжала поиски.

Рендер бежал к небольшой, не видной со двора лощинке. Малыш скатился туда и не мог вылезти. На краю впадины сидели, свесив языки, два волка.

Услышав рык Рендера, волки подались назад. Умные хищники хорошо умели распознавать того, кто сильнее.

— Я замелз, Венна, — сказал Донал, шмыгая носом.

Рендер встал над ним, не сводя глаз с волков.

Когда они отошли еще дальше, он начал подталкивать мальчика носом, но тот все время скользил и падал. Тогда Рендер ухватил его зубами за теплый кафтанчик и понес домой.

Мэг, увязая в снегу, кинулась к ним, но Рендер уже пробежал в дом. Когда она влетела на кухню, оба грелись рядышком у огня.

— Волки, мама, — сказал Донал. — Венна прогнал волки.

Волки! Мэг, вся дрожа, подхватила сынишку на руки.

Касваллону женщины ничего не сказали, но он сразу почуял неладное, узнав, что Мэг скормила его ужин собаке.

То, чем занимался Касваллон все прошлое лето и зиму, оставалось загадкой для многих горцев Фарлена. Он ни разу не гонял скот в Аэсгард, не возил туда овес и пшеницу. Все плоды из его садов исчезли таинственным образом, и поговаривали, что доверенные работники Касваллона отвезли их в горы, друидам.

Кроме того, он нанял для своих нужд больше сотни боеспособных мужчин. В их число входили разведчики, которые наблюдали за Аэсгардом и доносили ему о передвижениях аэниров.

Касваллон завел собственное войско, вне себя заявлял Камбил. «Не понимаешь ты разве, что такие действия могут только ускорить войну? — вопрошал лорд-ловчий. — Знаю, ты почитаешь меня глупцом за то, что я пытаюсь завязать с аэнирами дружбу. Знаю и то, что они народ воинственный и жестокий. Но я лорд-ловчий и потому обязан печься о благополучии собственного народа. Войну с аэнирами нам не выиграть, ибо их гораздо больше, чем нас. Поэтому я стараюсь и буду стараться убедить Асбидага, что воевать с нами невыгодно. У нас нет ни золота, ни железа, ни иных руд. Это он понимает. Еще важнее, чтобы он не чувствовал с нашей стороны никакой угрозы. Аэнирам свойственно видеть врагов повсюду — если мы убедим их в своих дружественных намерениях, войны не будет».

Касваллон выслушал его, не прерывая, а потом сказал так:

«При других обстоятельствах я согласился бы с каждым твоим словом, родич. Такого зверя, как война, ни один разумный человек не захочет спускать с цепи. Но ты ошибаешься, полагая, что аэниры видят в войне средство для достижения некой цели. Их цель — война сама по себе. Они живут, чтобы сражаться, чтобы убивать и лить кровь. Даже их вера зиждется на боевой славе. Лишь душам воинов, погибших в бою, даруется вечное блаженство. Низинников они победили — с кем им еще воевать, кроме нас? Родич, я искренне уважаю тебя. Ты вел себя с честью, но теперь приспело время раскрыть глаза и признать, что твои усилия были тщетны. Аэниры накапливают войско на южной границе».

Его слова не убедили Камбила. «Асбидаг заверил меня, что эти солдаты будут распущены и наделены землей за верную службу. Ты заблуждаешься, Касваллон. Время докажет, что я действовал мудро».

Несмотря на его упорство, Касваллон предложил совету собрать к весне ополчение. Ему отказали, решив, что лорд-ловчий прав и аэниры не выказывают никакой вражды по отношению к горцам — но это мнение не было единодушным. Бадрейг и Леофас поддержали Касваллона в открытую. Берик, воин из северной долины, тоже голосовал за него, хотя говорить ничего не стал.

— У тебя сто человек, Касваллон, — сказал Леофас, когда они вчетвером встретились после весеннего пира. — Я могу собрать восемьдесят издольщиков, Бадрейг и Берик пополам — столько же. Но аэниры нагрянут, как буря, и триста наших людей их не сдержат.

— Если уж честно, — добавил Бадрейг, — их не сдержит и весь Фарлен. Если каждый наш мужчина возьмет в руки меч или лук, нас наберется около пяти тысяч. У врага в пять раз больше. — Лишившись сына, Бадрейг сильно похудел и как будто состарился.

— Верно, — согласился Касваллон, — но мы их будем изматывать. Налетать и опять уходить. Скоро им это надоест, и они отойдут к себе в Аэсгард.

— Это смотря для чего они придут, — возразил Берик. — Если они займут долины, нам так и так конец. Зимой мы все перемрем в горах с голоду.

— Может, и нет, — сказал Касваллон, — но споры можно отложить до лучших времен. Первый удар тревожит меня больше затяжной военной кампании. Если они нагрянут в долины внезапно, дело кончится страшнейшей резней.

— Наши разведчики постоянно следят за ними, — напомнил Леофас. — Хоть за час, но нас должны упредить.

На востоке, в шести часах хода от них, умирал издольщик Арсис. Его руки прибили гвоздями к дубу, ребра развели в стороны, словно крылья.

Кровавый орел прилетел в Фарлен.

Глубокой ночью аэниры обрушились на хестенские деревни и хутора. Запылали дома, мечи обагрились кровью. Хестен не поспел собрать оборону; уцелевшие жители в страхе и смятении бежали в горы.

Это увидел один паллидский охотник, заночевавший в Хестене. Воины в крылатых шлемах, будто порождение ночного кошмара, перебегали от дома к дому, швыряя факелы в открытые окна. Женщин выволакивали наружу, насиловали и убивали; детей насаживали на копья; мужчин, которые пытались сопротивляться, рубили на месте.

Охотник, спотыкаясь о корни, побежал прочь.

За два часа до рассвета он постучался в дом Маггрига. Вскоре после этого затрубил паллидский боевой рог. Женщины с детьми, наскоро собрав одежду и пропитание, стали уходить из долины. Но Маггриг, ожидая врага с хестенской границы, рассчитал плохо: в это самое время к ним явилось второе аэнирское войско с Онгистом во главе.

С Маггригом было восемьсот воинов. Спешно разосланные гонцы должны были привести еще пятьсот человек. Стоя на холме и глядя, как вливается враг в долину, Маггриг насчитал около пяти тысяч. Прославленный боец Интош, победитель Игр, выругался и плюнул. Оба знали, что любое решение, принятое ими теперь, приведет только к гибели.

Аэниры близились к веренице последних беженцев. Если Маггриг ничего не предпримет, женщин и детей перебьют. Если Маггриг вступит в бой, все его воинство изрубят на части. В душе он сознавал, что разумнее всего было бы бросить отставших и отступить, прикрывая собой остальных.

Но он был главой клана, и запоздалые беженцы были его людьми.

Он поднял меч, заслонился щитом и побежал вниз по склону. Восемьсот паллидских воинов без колебания устремились за ним. Аэниры увидели их и развернулись: с женщинами и детьми можно расправиться и после.

Закипел бой. Мечи звенели о щиты и кольчуги, рубили хрупкие кости и мягкую плоть. Горцы почти не знали доспехов, но сила и стремительность их атаки заменяла броню. Интош, с двумя мечами и без щита, прокладывал кровавую дорогу сквозь ряды аэниров. Маггриг, искусный и опытный, защищал его справа.

Какое-то время горцы держались, но превосходящие числом аэниры скоро начали теснить их назад. Маггриг, отразив удар вражеского топора, погрузил меч в живот аэнира.

Беженцы тем временем успели уйти со склона.

— Отходи, Паллид! — заревел Маггриг, не зная, велики ли его потери. Горцы побежали назад, на холм, аэниры с торжествующими криками хлынули следом. На середине подъема Маггриг окинул быстрым взглядом своих — человек пятьсот у него еще было. — Бей! — закричал он, и Паллиды сызнова набросились на врага. Аэниры в пылу погони сломали прежний плотный строй. Теперь наиболее резвые платили за это жизнью.

— Назад! — снова скомандовал Маггриг, и горцы помчались к лесу, сулившему хоть какое-то укрытие.

Аэниры не отставали, но тут бежавший впереди воин вдруг захрипел и схватился за стрелу с черным оперением, пронзившую ему горло. За ним пал другой и третий. Под натиском смерти, летящей из темного леса, аэниры начали отступать.

Маггриг вместе с Интошем подошел к сидящим в укрытии лучницам.

— Молодец, Адугга, — сказал он темноволосой женщине. — Это вы хорошо придумали.

— Долго мы не продержимся. Они обойдут нас с боков.

— К тому времени нас тут уже не будет. Они, может, и хорошие воины, но нас им не взять.

— Так-то оно так, лорд-ловчий, но куда мы пойдем? — спросила Адугга.

— В Фарлен.

— Думаешь, они окажут нам радушный прием? — усомнился Интош.

— Я могу ошибаться, но мне сдается, что аэниры будут там раньше нас.

— Зачем же идти туда в таком случае?

— У моего зятя Касваллона есть план. Мы часто его обсуждали, и теперь, думается, самое время прибегнуть к нему. Идем к Атафоссу.

Маггриг посмотрел из-за кустов вниз, в пылающую долину. Аэниры сидели на склоне за пределами полета стрелы.

— Рассвета дожидаются, а до него недолго осталось. Уходим!

Касваллон, проснувшись затемно от громкого стука в дверь, сбежал вниз из спальни. На пороге стоял Талиесен. Старик тяжело дышал, опираясь на посох.

— Аэниры! — выдохнул он. — Скорее.

Касваллон крикнул Мэг, чтобы одевала Донала, усадил друида у очага в кухне и снял со стены боевой рог.

Протяжный зов трижды прокатился по долине. Ему ответили из других домов, и тревожный сигнал понесся дальше, к хуторам на самых окраинах клана. Люди спускались к полю для Игр — мужчины с мечами и луками, женщины с провизией и одеялами.

Касваллон открыл стоящий на кухне сундук, надел поверх камзола кольчугу, опоясался коротким мечом. Боевой рог он прицепил к перевязи.

— Сколько у нас еще времени, Талиесен?

— Час, если не меньше.

Мэг спустилась вниз с Доналом на руках. Все вышли из дома, и Касваллон побежал вперед, где уже собрались сотни озадаченных горцев.

Леофас помахал ему еще издали.

— Что стряслось, Касваллон?

— Аэниры идут.

— Кто сказал?

— Талиесен. Он там позади, с Мэг.

Касваллон провел старого друида к пригорку посреди луга. Тот поднял руки, призывая к молчанию.

— Аэниры ночью напали на Хестен и Паллид. Скоро они будут здесь.

— Откуда ты знаешь, старик? — Камбил, багровый от гнева, поднялся к нему. — Приснилось тебе? Видение тебя посетило?

— Я знаю, лорд-ловчий. Довольно с тебя и этого.

— Довольно? Ты заявляешь, что в двухдневном переходе от нас идет бой, а мы должны тебе верить?

— Не важно, как он узнал, — вмешался Касваллон. — У нас меньше часа, чтобы увести людей в горы. Некогда стоять тут да лясы точить.

— Чепуха, — возгласил Камбил, обращаясь к толпе. — С какой стати аэниры будут на нас нападать, с какой стати нам верить этому старикашке? Разве можем мы знать, что происходит в Паллиде? Да хоть бы аэниры к ним и пришли — это их дело. Я говорил Маггригу, чтоб не упрямился и был повежливей с Асбидагом. Хватит с нас этих глупостей, расходимся по домам.

— Стойте! — крикнул Касваллон, видя, что горцы зашевелились. — Если друид ошибается, мы скоро узнаем об этом. Все, чем мы рискуем — это одна сырая ночка в горах. Но если он сказал правду и Маггрига с Лариком смяли, аэниры непременно придут сюда, и эту долину мы отстоять не сможем.

— Я с тобой, Касваллон, — откликнулся Леофас.

— И я, — сказал Бадрейг.

Многие поддержали их, но не все. Разгорелся спор. Отчаявшийся Касваллон еще раз протрубил в рог и произнес в наступившей тишине:

— На разговоры времени не осталось. Я ухожу в горы. Кто хочет, пусть следует за мной, остальным скажу лишь одно: я молюсь, чтобы вы оказались правы.

Камбил с двумя десятками человек повернул к дому.

— Ладно… чего там… одну ночь потерпеть можно, — заговорили в толпе, и число сторонников Касваллона стало расти. Он с тяжелым сердцем, не глядя назад, поднимался к лесу. Из трех тысяч, живших в долине, за ним последовало более двух. Другие возвращались домой или все так же спорили на лугу.

В это время на востоке вспыхнули факелы.

Камбил, почти уже дошедший до своего дома, застыл на месте. На восточном склоне кишели вооруженные люди. В их гуще на черном коне возвышался воин в тяжелых доспехах, в рогатом шлеме. Камбил узнал вождя аэниров и проклял его.

— Да помогут нам боги, — прошептал Агвейн рядом с ним.

— Прочь, — велел ему Камбил. — Догони Касваллона. Скажи, что я виноват.

— Без тебя не пойду, отец.

Камбил дал ему пощечину.

— Лорд-ловчий я или нет? Ступай. И разыщи сестру.

Асбидаг вскинул руку, и аэниры пошли в атаку. Злобные, полные ненависти крики катились перед ними невидимым валом.

— Уходи! — воскликнул побелевший Камбил, оттолкнув от себя сына.

Агвейна переполняли невысказанные слова, но отец, выхватив меч, уже бежал навстречу врагу. Агвейн со слезами на глазах повернул на запад.

Оставшиеся на поле обнажили мечи, чтобы идти на выручку попавшим в беду родичам, но Касваллон снова протрубил в рог и крикнул:

— Их уже не спасти! Идите за нами!

Аэниры, заполнившие долину, начали поджигать дома. Мужчины на поле еще помедлили и побежали в гору вместе с женами и детьми.

Камбил бежал в противоположную сторону, смаргивая слезы стыда. Горькие картины сменялись в его памяти одна за другой. Маггриг, обозвавший его дураком на Играх. Презрительный взгляд Талиесена. И самая жестокая: Падрис, его отец, говорящий сыну, что тот не годится Касваллону в подметки.

Он мчался по травянистому склону. Аэниры, раскинувшись гигантской подковой, окружали немногих защитников, угрюмо стоявших на месте.

Камбил прибавил ходу. Еще немного, и он умрет среди своих, среди тех, кого погубил своей глупостью. Хорошо, что враг пока не увидел клан, уходящий прочь во главе с Касваллоном.

Еле переводя дыхание, Камбил встал рядом с советником Теском.

— Простите меня…

— Все мы ошибаемся, паренек, — пожал плечами Теск. — Но уж больше голосовать за тебя я не стану. — Старый горец дружески хлопнул лорда-ловчего по спине. — Ты отдышись сперва.

Загородившись щитом, Теск смотрел на визжащую, валящую к ним орду. Он уже различал лица, и жгучая жажда убивать захлестнула его, как злой ветер.

— Звезды погасли, Фарлен! — крикнул он. — Пора умирать.

Аэниры нахлынули, как прибой на скалу, и началось побоище. Но сначала сверкнули клинки Фарленов, и многие аэниры погибли под сапогами своих товарищей.

Камбил, позабыв всякий страх, стоял рядом с Теском. Сомнения рассеялись, словно летние облака. Совершенно спокойный, он точно со стороны наблюдал, как рубит и колет лорд-ловчий — и смех, слетавший с губ этого воина, казался ему чужим.

Всю жизнь он страдал тайной неуверенностью. Сознание собственной ограниченности тенью преследовало его. Теперь он освободился. Топор раскроил ему грудь, но он не ощутил боли. Он убил того, с топором, убил еще двоих и лишь тогда рухнул навзничь, чувствуя, как жизнь уходит из него вместе с кровью.

Наконец-то он сделал что-то достойное. Без его жертвы Касваллон не успел бы уйти.

— На этот раз у меня получилось, отец, — прошептал он.

* * *

— Лучники, ко мне! — приказал Касваллон. — Ты, Леофас, веди клан к Атафоссу. Не забудь разослать дозоры: скоро аэниры начнут преследовать нас. Ступайте!

Горцы уходили в лес, освещенные восходящим солнцем. Многие с чувством вины и стыда оглядывались на горстку окруженных врагами воинов.

Триста лучников, каждый с двумя колчанами по сорок стрел, растянулись вдоль опушки, прячась за кустами и вереском.

При свете занимающегося дня Касваллон смотрел, как гибнут последние застигнутые врагом Фарлены. Он видел, как храбро сражался Камбил, видел женщин, взявшихся за мечи и кинжалы. Потом круг распался, и аэниры зарубили всех, кто еще стоял на ногах.

Асбидаг, спустившись в долину, снял шлем и созвал к себе капитанов.

Касваллон не слышал его приказов, но догадаться было нетрудно. Аэниры обратились лицом на запад и побежали к горному склону.

— Не стрелять, пока я не скажу, — предупредил Касваллон и сам приготовил стрелу.

Аэниры продвигались сторожко — многие подняли забрала, чтобы не проглядеть врага. Касваллон с ухмылкой наметил себе по-волчьи поджарого воина в середине. Когда солдаты подошли на пятьдесят шагов к лесу, он встал, натянул тетиву и влепил стрелу прямо в лоб аэниру.

Остальные пошли в атаку — навстречу летучей смерти. Через десять шагов пало несколько сотен. Наступление захлебнулось, аэниры бегом отступили назад.

Касваллон вышел из укрытия, сел, положил рядом лук, достал из кошеля на бедре кусок черного хлеба и стал жевать, глядя на толкущихся внизу недругов.

Те, уязвленные его наглостью, снова перешли в наступление. Касваллон преспокойно убрал хлеб в сумку, пустил стрелу и свалил на бегу кряжистого солдата.

Повторная туча стрел вновь остановила врага. Касваллон скрылся в лесу. Аэниры отступили, оставив за собой груды тел.

Молодой лучник Оник подполз по вереску к Касваллону и прошептал:

— Стрел почти не осталось.

— Скажи всем, пусть потихоньку отходят.

Асбидаг в долине остановился посмотреть на искромсанный труп Камбила.

— Отрежь ему голову и насади на копье около его дома, — приказал он Тостигу, своему сыну. Сняв панцирь и отдав кому-то из воинов, вождь оглядел лес и отдаленные снеговые вершины.

— Хорошо здесь, — промолвил он.

— Но многие Фарлены ушли, отец, — посетовал Тостиг.

— Куда им идти? Там, выше, дикие горы. К ночи сюда, разделавшись с Хестеном, подойдет Драда, а Онгист погонит уцелевших Паллидов прямо на нас. Добив их, мы пойдем и прикончим Фарленов — если Барса не сделает это за нас.

— Барса?

— Он уже там, на западе, с двумя тысячами привычных к лесу южан. Лесные Волки, как они себя называют, уж как-нибудь одолеют этот смердящий сброд.

— Баб-то нам не досталось, — продолжал ворчать Тостиг. — Почти все молодые зарезались. Суки!

— Ничего, Драда приведет.

Асбидаг еще раз прошелся среди мертвецов, переворачивая ногой женщин и девушек, и направился к дому Камбила.

— Кого ты ищешь? — спросил Тостиг.

— Камбилову дочку. Волосы как золото, сама как огонь. И нетронутая. Нехорошо она на меня смотрела. Я, кажется, велел тебе насадить голову лорда-ловчего на копье!

— Сейчас, отец, — пробормотал побледневший Тостиг и бегом, вынимая на ходу меч, пустился назад.

Дирк из Фарлена слыл человеком суровым и нелюдимым. Жил он один-одинешенек в маленьком домике западнее долины. Даже ребенком он не хотел играть с другими детьми. Дирк не то чтобы не любил людей — просто он был неразговорчив и с годами так и не научился вести беседу. Многолюдных сборищ он избегал, у девушек успехом не пользовался, друзей не завел. Год за годом он все больше отдалялся от клана и страдал от этого, хотя и знал, что всему виной его собственная застенчивость.

Но однажды в голодную зиму Оник, его сосед, привел Дирка в ватагу Касваллона.

Поначалу Дирк невзлюбил вожака. Оно и понятно: эти двое были как день и ночь, как зима и лето. Касваллон без конца шутил и смеялся, Дирк молчал даже с теми, кого хорошо знал.

Но Касваллон не сдавался и мало-помалу пробил твердую скорлупу хуторянина.

Он познакомил Дирка с Карен. Тот, неожиданно для себя, влюбился, и судьба одарила его столь же неожиданным счастьем: девушка согласилась выйти за него замуж.

Она навела уют в его убогом домишке и, к полной радости мужа, забеременела в первый же месяц после их свадьбы. С ней Дирк научился смеяться над собственными промахами и стал уже не таким застенчивым. На свадьбе он даже плясал с подружками Карен. Пустота в его сердце заполнилась: клан снова принял его к себе.

Четыре дня назад Карен отправилась в долину. Шел восьмой месяц ее беременности, и она собиралась рожать в доме Теска, чья жена Ларсия была повитухой.

Ночью Дирк услышал, как трубят рога, встревожился и тоже стал спускаться в долину. При первых проблесках дня ему встретились беженцы.

Теска среди них не было.

Касваллон отвел Дирка в сторону, и тот услышал весть, рассадившую его сердце надвое. Теск, Камбил и еще восемьсот Фарленов погибли. Карен была в их числе. Касваллон видел ее в кругу бойцов, с ножом в руке, перед последним натиском аэниров.

Дирк сдержался и не спросил, отчего другие Фарлены не вернулись и не умерли вместе с ними.

— Пойдем с нами, — позвал его Касваллон.

— Нет, друг. Не пойду.

Касваллон склонил голову, грустно глядя зелеными глазами.

— Делай что должен, Дирк. Да сопутствуют тебе боги.

— И тебе, Касваллон. Вот ты и стал главным.

— Я этого не хотел.

— Знаю, но ты подходишь. Всегда подходил.

Солнце поднималось. Дирк стоял на краю леса и смотрел в долину — на разоренные дома, на шатры аэниров, на поле с грудами мертвых тел.

Потом он вышел из леса и двинулся вниз, к жене.

Двое аэниров, увидев его, оторвались от еды. Он шел так вольготно, словно совершал утреннюю прогулку. Может, его послали для мирных переговоров? Или это человек Барсы, переодетый Фарленом?

— Эй ты, постой! — сказал один солдат, перехватывая его.

Кровь брызнула высоко. Меч Дирка отсек ему руку и раскроил шею. Второй солдат метнулся вперед с обнаженным клинком. Дирк, пригнувшись, вспорол ему живот и пошел дальше.

Карен не была красавицей, но глаза ее смотрели мягко и ласково, а с губ никогда не сходила улыбка — словно жизнь приберегла какой-то радостный секрет для нее одной.

Аэниры ели, пили, рассказывали байки. Вторжение прошло успешно, потери были невелики. Обошлось бы и совсем без потерь, кабы не эти горцы в кругу. Кто бы мог подумать, что несколько сотен мужчин и женщин будут так отчаянно биться?

Никто не замечал идущего мимо них Дирка.

Он поискал среди мертвых Карен и нашел ее рядом с обезглавленным телом Камбила. Дирк осторожно вытащил жену и хотел вытереть ей лицо, но кровь засохла и не поддавалась.

Пятеро солдат наконец-то обратили внимание на то, что он делал. Дирк, почувствовав, что на него смотрят, уложил Карен на землю и невозмутимо пошел им навстречу.

Аэниры стояли, не вынимая оружия — спокойствие Дирка как будто околдовало их.

Свист меча, выхваченного из ножен, развеял чары.

Один солдат повалился, издав громкий крик, второй отлетел назад с перерезанным горлом. Третий умер, уставившись на хлещущий кровью обрубок правой руки. Четвертый вонзил меч Дирку в бок, но горец, смертельно раненный, убил и его. Пятый пустился бежать, взывая о помощи.

Дирк пошатнулся, взглянул на рану. Кровь промочила штанину, стекала под ноги. Сбежавшиеся аэниры смотрели на умирающего горца во все глаза.

— Вы, женоубийцы! Не хотите ли сразиться с мужчиной? — прорычал он.

Один ответил на вызов. Дирк презрительно отмахнулся от рубящего удара, заколол аэнира и засмеялся, но поперхнулся кровью.

— Тоже мне воины, — сплюнув, промолвил он. — Овцы с клыками.

Он выронил меч, упал рядом с Карен, приподнял ее голову.

Удар копья в спину выгнул его дугой, но напоследок он увидел лицо жены.

— Прости, — сказал он. — Прости, что меня не было рядом.

Орса вытащил копье из спины убитого.

— С ума спятил, — проворчал кто-то.

— Он поступил как мужчина, — ответил на это Орса и пошел прочь, раздвигая толпу.

Аэниры разошлись и снова принялись за еду.

— Хороший боец. — Худощавый солдат поднял с земли куриную ножку, стер с нее грязь.

— Дурак, — заметил второй, цедя вино из полного меха.

— Берсеркер, — поправил первый.

— Да ладно тебе. Видали мы берсеркеров — они бьются, обезумев от ярости.

— Это наши, а горцы не такие, как мы. Мы горячие, они холодные, но смерти все равно не боятся.

— Ты никак думать начал, Снорри?

— Тут мысли сами в голову лезут. Погляди-ка вокруг. Не захотелось бы тебе умереть за такую землю?

— Я ни за какую землю не хочу умирать. Добро бы за бабу, а земля что — грязь и грязь.

— Как тебе показалась горянка, которую ты ночью имел?

— Заткни пасть.

— Я слыхал, она убила себя?

— Заткнись, я сказал!

— Полегче, Бемар. Незачем так кипятиться.

— Эти горы у меня в печенках сидят. Знал я, что место это недоброе, нутром чуял. Ты видел, как смотрел этот горец? Точно мы козявки какие. Овцы с клыками! Вот ты смеешься, а ведь он семерых убил.

— Ночью с этими, которые оборонялись в кругу, то же самое было. Как на утес наскакивать. Стоят до последнего, и страха в них нет. Тот разведчик, которому Онгист велел орла вырезать, не издал ни звука, только глазами сверкал. Может, они и вовсе не люди.

— Как это? — прошептал Бемар.

— Ведьма, Агнета, превращает людей в животных. А горцы, может, наоборот — звери в людском обличье.

— Полно вздор молоть.

— Они и ведут себя не как люди, — настаивал Снорри. — Слышал ты, чтоб горец молил о пощаде? Хоть кто-нибудь тебе о таком рассказывал?

— Умирают они по-мужски, — признал Бемар.

— Это еще слабо сказано. Вспомни приказ Асбидага. Не оставлять в живых никого, будь то мужчина, женщина или ребенок. Не брать невольников. Тебе это странным не показалось?

— Не хочу даже думать об этом. А говорить и подавно. — Бемар отшвырнул мех.

— Волки, вот они кто, — шепотом подвел итог Снорри.

Касваллон беспомощно посмотрел вслед уходящему Дирку. Он знал, что тот ищет смерти, и не винил его. Карен была для Дирка дороже жизни — как для него, Касваллона, Мэг.

Он догнал Леофаса, шедшего во главе колонны. Горцы с дальних хуторов примыкали к шествию, и вопросы, обращенные к новому лорду, множились.

«Куда мы идем? Как нам быть дальше? Что случилось с моей сестрой, с моим братом? Почему вы не стали сражаться? Почему аэниры напали? Где Камбил? Кто выбирал Касваллона?»

К вечеру он, потеряв терпение, отошел в сторону и поднялся на холм. Закатное солнце омыло кровью долины Фарлена.

— Все ложь, — сказал он, качая головой. — И ты всю жизнь в эту ложь верил.

Бедный Камбил. Бедный одинокий Камбил.

— Напрасно ты меня опасался, родич, — сказал Касваллон вечернему сумраку. — Твой отец был умней тебя и понимал меня лучше.

В ту ночь, когда юный Касваллон собрался покинуть дом Падриса, приемный отец вышел с ним на луг и вручил ему плащ, кинжал, две золотые монеты.

«Скажу тебе правду, — грустно сказал старый лорд-ловчий. — Ты меня разочаровал, Касваллон. Я растил тебя как родного, и ты многое обещал. Ум у тебя острый, тело крепкое. Я не сомневаюсь, что ты преуспеешь в жизни, но в тебе сидит непонятный мне страх. Внешне ты достаточно смел и держишь удар, как мужчина, а вот до клана тебе дела нет. Можно подумать, ты нам чужой. Скажи, чего ты боишься?»

«Я ничего не боюсь», — ответил ему Касваллон.

«Неправда. Теперь к твоему страху прибавился новый. Ты не только скрываешь что-то, но и боишься, как бы другие этого не заметили. Ступай с миром, Касваллон из Фарлена».

— Ты был прав, Падрис, — сказал повзрослевший Касваллон. — Этого я и боялся. Цепей. Вопросов. Ответственности.

Улаживать споры насчет земли и скота, разбирать кражи, мирить с супругами гулящих жен и неверных мужей. Наказывать браконьеров, присуждать награды, решать, подходят ли друг другу женихи и невесты. Каждая мелкая задачка словно обоюдоострый кинжал.

Вот из-за чего он так избегал поста лорда-ловчего.

Он уворачивался от выборов, как только мог, но чего он этим добился? Фарлен захвачен, в Друине убиты тысячи горцев, и неизвестно еще, что сулит будущее.

Он выругался, услышав чьи-то шаги. Леофас, отдуваясь, взобрался к нему и сообщил:

— Погони пока не замечено.

— Это хорошо.

— Не молчи, парень. Сними бремя с души.

— Я его скину, если лордом у нас станешь ты.

— Мы уже говорили об этом. Я не тот человек.

— Я тоже не тот.

— Ну довольно. Нечего прибедняться. Мы уже спасли большую часть наших родичей. Надеюсь, что хуторяне, а это еще две тысячи человек, тоже услышали тревожные рога и вовремя поднялись в горы.

— Будь ты проклят, старик! Я никогда особенно не спорил с тобой, а зря. Ты состоял в совете еще до того, как я на свет появился. Тебя уважают, за тобой готовы идти. По какому праву ты уклоняешься?

— Напрасно ты меня обвиняешь. Человек должен знать свои сильные стороны, чтобы преуспеть, и слабые, чтобы выжить. Я знаю, каково тебе, но поверь: ты лучшее, что у нас есть. Согласен, что в мирное время лорд-ловчий из тебя бы вышел плохой, но у нас война. Хотелось бы думать, что продлится она недолго. Представь, что это просто большой набег, а уж в набегах ты мастер, боги свидетели.

— Никакой это не набег. Одна ошибка — и мы лишимся всего.

— Я и не говорил, что это легко.

— Еще бы ты говорил.

— Ты ведь веришь Талиесену, правда?

— Правда.

— Так вот он сказал, что ты единственный способен победить там, где все началось с разгрома.

— Хотел бы и я так думать, да не получается.

— А ты взгляни на себя моими глазами. Я скажу тебе это только раз, парень, потому что расхваливать тебя не намерен. В тебе есть благородство, есть сила, о которой ты пока сам не ведаешь. В первый раз это открылось мне, когда ты спас Гаэлена. Потом мы шли по следу чудовища, и ты ночью сумел приободрить Камбила, которого страх за сына грозил лишить мужества. Люди, которые раньше тебя презирали, тогда признали тебя вождем. Ты нашел слова утешения для умирающей королевы. Ты придумал, как нам победить на Играх, и в довершение всего вывел нас из долины. Так не сиди же и не оплакивай свою участь. Ты тот, кем тебе надлежит быть: воевода Фарлена. Я достаточно ясно выразился?

— Жаль, что мы не поговорили лет десять назад. Может, я тогда стал бы другим человеком.

— Десять лет назад ты бегал за бабами, воровал скот и не стал бы слушать меня.

— Да, хорошие были деньки, — ухмыльнулся Касваллон.

— Тоже мне тайну открыл. Я бегал за бабами и воровал, когда тебя еще и в помине не было. И делал это получше, чем ты.

Гаэлен проснулся, лег на спину, протер глаза. Ночь была тихая, лишь в листве шебуршили летучие мыши, а в траве барсуки. Эти звуки не разбудили бы его, но ведь что-то же разбудило? Не рога ли трубили где-то вдали? Голова со сна работала плохо.

Рендер ушел промышлять себе ужин, костер в кругу из камней едва тлел. Гаэлен добавил хвороста — больше для света, чем для тепла, — встал, расправил затекшие мышцы. Он проголодался. Небо уже побледнело, до рассвета осталось недолго. Он взял лук, колчан и пошел к опушке, где серебрилось при заходящей луне слегка покатое поле. Там щипали траву множество кроликов. Гаэлен стал на колени, натянул лук, наметил зверька шагах в двадцати от себя, выстрелил. Другие кролики разбежались. Он вернулся на свой бивак, ободрал и выпотрошил дичину, нарезал мясо. Примчался Рендер с окровавленной пастью и сел, дожидаясь своей доли.

Гаэлен бросил ему потроха, вспоминая погибшую королеву. Она часто вспоминалась ему — и во сне, и когда он был занят повседневной работой. Она умерла за него — за них за всех, — и он чувствовал себя в долгу перед ней. Что она, собственно, хотела сказать, когда обещала вернуться?

Настало утро, и Гаэлен с Рендером пошли дальше — по лесистому склону, вдоль ручья. Через каждые сорок-пятьдесят шагов поток преодолевал каменистый порожек и все быстрее мчался в долину. Пели птицы, по берегам росли красные цветы. Когда в лесу случался просвет, Гаэлен останавливался посмотреть на горы — они стояли белоголовые, как древние старцы. Ему не следовало бы шагать так неспешно и делать такой большой крюк на запад, ведь дома ждала уйма весенних работ. Но он всю зиму просидел дома и должен был хоть немного побыть один.

Пронзительный женский крик огласил поляну. Рендер глухо зарычал, но хозяин показал ему ладонь, и пес умолк. Крик шел справа, из зарослей дрока. Гаэлен достал нож и, сбросив с плеч лук и котомку, тихо двинулся в ту сторону. Рендер трусил рядом.

В дроке им стали слышны и другие звуки — треск рвущейся ткани, удары. Гаэлен, согнувшись, подобрался ближе. Трое аэниров растянули на земле молодую девушку. Двое держали ее за руки, третий, с ножом, вспарывал и срывал одежду.

Гаэлен ждал, успокаивая собаку. Лица девушки он не видел, но, судя по платью, она была из Фарлена. Аэнир раздел ее догола, раздвинул ей ноги, стал развязывать тесемки своих штанов.

— Убей! — прошипел Гаэлен, показывая на одного из тех, кто держал. Рендер с утробным рыком покрыл расстояние в три прыжка. Аэниры, обернувшись на шум, выхватили ножи. Рендер сомкнул челюсти на горле жертвы, с хрустом перегрыз шею. Гаэлен перескочил через пса, отразил взмах вражеского ножа своим, полоснул аэнира по лицу. Тот упал, выронив нож. Гаэлен проткнул его кожаный кафтан, метя под ребра, в сердце. Солдат выкатил глаза от боли и ужаса. Гаэлен вытащил нож, отпихнул ногой труп и как раз вовремя отбил нацеленный в голову удар третьего. Пригнулся, пырнул аэнира в пах и резанул по горлу, прервав громкий вопль. Рендер, не переставая рычать, терзал своего мертвеца.

— Домой! — Стало тихо. Гаэлен прислушался, убедился, что больше аэниров поблизости нет, и бросился к девушке.

Дива, с избитым опухшим лицом, с кровью на губах, лежала без чувств. Гаэлен собрал клочья ее одежды, вскинул девушку на плечо, подхватил брошенную котомку и стал подниматься в гору, стараясь ступать по камню, не оставляя следов.

Запыхавшись, он добрался до укромной полянки и уложил Диву на землю. Ее дыхание было ровным. Гаэлен выбросил негодные лохмотья рубашки, взял кусок разодранной надвое юбки, прорезал посередине дыру и надел девушке через голову. Получилась накидка, ниспадавшая до колен. Разорвав на полосы собственную рубашку, он свил пояс и обвязал Диве вокруг талии.

— Стеречь! — приказал он Рендеру. Тот сел около девушки, а Гаэлен с луком и колчаном вернулся немного назад и засел в кустах.

Вопросы переполняли его. Как сумели аэниры проникнуть так далеко в Фарлен? Что делала Дива одна в горах? Почему чужеземные воины были одеты на манер горцев и вооружены охотничьими ножами? Не началась ли война, или это просто разведчики? Сколько их еще рыщет по лесу?

Ему повезло. Похоть помутила разум этих троих, и он убил их. Но когда их тела обнаружат, враги пойдут по его с Дивой следу, как волки за раненым оленем. На одну лишь удачу полагаться больше нельзя.

До родной долины ходу не меньше двух дней. Если война в самом деле началась, идти туда, на восток, не следует вовсе. Лучше, пожалуй, пойти на северо-восток, к Атафоссу — до него всего день пути.

Внизу на склоне показался человек, за ним другой, следом целая вереница воинов с луками. Непохоже было, что они кого-то выслеживают — но если они пойдут дальше, то непременно наткнутся на трупы. Гаэлен считал их с нарастающим отчаянием.

Больше сотни! Нет, это не разведывательный отряд.

Когда они прошли, он вернулся к Диве, погладил ее по щеке. Девушка очнулась и хотела закричать, но он успел зажать ей рот.

— Тише, Дива. Это я, Гаэлен.

Она заморгала, взгляд ее сделался осмысленным, и он убрал руку.

— Где аэниры? — прошептала она.

— Мертвы, но в лесу много других. Надо идти. Ты бежать сможешь?

Она кивнула. Он помог ей встать, собрал остатки ее рубашки, попросил подождать немного. Прошел около двухсот шагов на восток, пересек ручей, оставил следы на илистом берегу, нацепил один клочок на куст дрока. И вернулся назад, ступая по камням и твердой земле.

— Идем, — сказал он, и они пошли к Атафоссу.

Примерно через полмили в горах вокруг них затрубили рога.

— Нашли трупы, — угрюмо проронил Гаэлен. — Ходу.

Весь день они поднимались в горы и ни разу не вышли из леса. Дива, еще не оправившаяся от недавнего потрясения, подчинялась Гаэлену беспрекословно. Он действовал без паники, без всяких признаков страха. Как настоящий горец, изумленно сознавала она.

Притом он убил трех аэнирских солдат. Жаль, что она этого не видела.

На закате Гаэлен остановился было в уединенной лощине, но тут же вернулся на тропу и внимательно оглядел местность. Погони не было. Дождавшись темноты, он вернулся к Диве. Она умывалась водой из фляжки.

— Ты как? — спросил он.

— Хорошо. Они где-то близко?

— Я их не видал, но это еще ничего не значит. В лесу они как дома и могут быть где угодно.

— Да, верно.

— Как ты здесь оказалась?

— Мы с Лареной были в гостях у моего дяди Ларса. Его хутор к югу отсюда. По дороге домой мы увидели аэниров и побежали. Я спряталась в лесу и не знаю, что случилось с Лареной. Всю ночь я прислушивалась, а утром снова пошла домой, но они подкараулили меня и схватили.

— Это вторжение, — решил Гаэлен.

— Но зачем? Зачем они пришли в наши горы?

— Не знаю. Вряд ли им требуется какая-то причина, чтобы идти убивать. Ты отдохни пока.

— Спасибо за накидку. — Она чмокнула его в щеку.

— Лучше я ничего придумать не мог. — Гаэлен вытащил из мешка одеяло. — На, закутайся. Ночью будет прохладно, а огонь зажигать нельзя.

— Гаэлен!

— Что?

— Спасибо, что спас меня.

— Скажешь спасибо, когда придем в безопасное место. Если оно еще есть.

Гаэлен, растворившись во мраке, снова ушел в дозор. Рендер лег рядом с Дивой, и она прижалась к его теплому боку.

Задремавший Гаэлен проснулся в своем укрытии перед рассветом. На тропе по-прежнему никого не было. Он вышел из-за кустов и замер. В десяти шагах от того места, где он спал, отпечаталась чья-то подметка.

След был свежий. Вскоре Гаэлен нашел еще два отпечатка, рядом. Двое человек прошли мимо него вперед.

Он вернулся в лощину, разбудил Диву, скатал одеяло, натянул лук. Рендер ушел поохотиться.

— Плохо дело, — сказал Гаэлен.

— Они нас опережают?

— Только двое. Разведчики. Я проглядел их ночью.

— Дай мне лук. Я неплохо стреляю, а ты держи наготове нож.

Он не колеблясь протянул ей оружие. Все горянки учились стрелять из лука, и Дива числилась среди лучших.

Они медленно пробирались на северо-восток. Скоро лес кончился. Поросший дроком склон впереди тянулся шагов на четыреста.

— Тут можно спрятать целое войско, — прошептала Дива.

— Знаю, только деваться нам некуда. Их главная сила осталась сзади. Может, они для того и послали разведчиков, чтобы нам перерезать дорогу. Если будем ждать здесь, они нас догонят. Надо идти вперед.

— Иди первым. Я подам тебе сигнал, если что-то замечу.

— Ладно. Но если не будешь уверена, что попадешь, не стреляй.

Дива молча кивнула, сдержав сердитый ответ. Уж не думает ли он, что она станет стрелять по теням? Гаэлен, весь подобравшись, двинулся по открытому склону. Она обводила глазами дрок, стараясь не смотреть в одну точку. Отец учил ее пользоваться боковым зрением.

Вот справа шевельнулся куст, а следом послышался легкий шум сзади. Кто-то упал на лесной тропе, шагах в ста от Дивы, и остальные над ним смеялись. Она еще не видела их, но они должны вот-вот показаться. Ловушка! Борясь с паникой, Дива наставила стрелу. Гаэлен уже спустился со склона и оглянулся. Она, подняв руки, показала направо, налево и ткнула большим пальцем через плечо.

Гаэлен с ножом в руке нырнул вправо. Застигнутый врасплох аэнир выскочил из укрытия с натянутым луком.

Дива отвела тетиву к щеке. Медленно выдохнула, успокоилась, прицелилась в лучника. Когда он выстрелил, Гаэлен кувыркнулся, и стрела пролетела над его головой. Дива пустила свою и попала аэниру в грудь. Тот выронил лук, упал на колени, повалился плашмя.

Второй разведчик, здоровенный, с заплетенной желтой бородой, отшвырнул лук и бросился на Гаэлена с ножом. Он метил в живот, но юноша отклонился влево, и клинок скользнул ему по ребрам. Гаэлен врезался в аэнира плечом, сшиб с ног, долбанул лбом по носу. Придавил правую руку врага и перерезал горло. Кровь аэнира окатила его. Гаэлен укрыл труп в густом дроке и побежал, чтобы спрятать другой. Дива уже была там и пыталась оттащить мертвеца с глаз долой. Они сделали это вместе и сами присели в траве над мертвым врагом.

Гаэлен обнял Диву за плечи, привлек к себе. Аэниры уже выходили из леса.

— Если они сыщут второго, нам конец. — Он отдавал себе отчет, что убьет девушку, но не позволит врагам взять ее.

Аэниры шли осторожно, с луками и стрелами наготове, зорко оглядывая дрок. Гаэлен сделал глубокий вдох, чтобы унять расходившееся сердце, закрыл глаза. Дива прижималась к нему, и он чувствовал запах ее волос.

Аэниры, держа путь на восток, вступили в заросли дрока. Двое прошли в десяти шагах от места, где притаились Гаэлен с Дивой. Они шутили и переговаривались, уверенные, что опасности больше нет.

Скоро их голоса затихли вдали. Гаэлен по-прежнему не шевелился, хотя все тело у него затекло. Он убедился, что отсиживаться в укрытии труднее, чем драться — такое сидение отнимает у человека все мужество.

— Все, отпусти меня, — попросила шепотом Дива.

Он кивнул, но не отпустил. Видя страх, одолевший юношу, она погладила его по щеке.

— Помоги мне снять колет с этой скотины.

Гаэлен, глуповато улыбаясь, вытащил стрелу из груди мертвеца и помог ей. Дива надела кожаный колет поверх своего балахона. Он оказался ей велик, и Гаэлен подрезал плечи ножом.

— Ну что, хороша я? — спросила она.

— Красавица.

— Если это, по-твоему, красиво, то на танцах у Ворла ты должен был лишиться рассудка.

— Я и лишился.

Хихикнув, она надела пояс с ножом убитого аэнира.

— Ты был такой несчастный. Я очень жалела тебя из-за больной ноги.

— Я сам себя очень жалел.

— Что ты думаешь делать теперь? Зачем мы идем на север?

— Если посчастливится, мы найдем там весь клан.

— С какой это стати?

— Я думаю, что мы вступили в войну. Что аэниры заняли наши долины. На этот случай у Касваллона был план.

— Касваллон не лорд-ловчий, — рассердилась Дива.

— А жаль, — ответил на это Гаэлен.

В траве раздался шорох, и они вздрогнули, но это прибежал Рендер. Гаэлен погладил его, и ссора погасла, не успев разгореться.

— Извини, — сказал юноша, — я не хотел.

— Хотел, хотел. Не будем больше об этом — у нас впереди долгий путь.

8

Драда, взяв Хестен, прибыл в фарленские долины на второй день вторжения. Все минувшие сутки его люди прочесывали горы, вылавливая жителей побежденного клана. Мужчин и женщин постарше убивали, молодых девушек оставляли в живых. Так было убито больше тысячи горцев.

Оставив треть своего войска для подавления уцелевших Хестенов, Драда отправился на встречу с отцом. От Онгиста после известия о бегстве Маггрига в горы ничего больше не было.

С двадцатью людьми Драда выехал на склон над первой долиной. Дома горцев аэниры либо пожгли, либо заняли. Поле усеивали палатки. Драда был огорчен неполным успехом вторжения. Хестен пал, но Паллиды и Фарлены все еще разгуливали на воле.

Барса со своими Лесными Волками оттеснит их на северо-запад. Драда полагался на это, но не разделял отцовского презрения к боевым качествам горцев и весть о смерти Камбила выслушал с сожалением.

Не то чтобы этот человек был ему по душе — просто Камбил легче поддавался разгадке. Драде было бы намного спокойнее, если бы лордом ушедших Фарленов оставался Камбил. Не надо быть пророком, чтобы узнать имя их теперешнего вождя.

Касваллон!

Гадюка под пятой аэниров.

Пришпорив коня, Драда спустился в долину мимо лугов, где мирно паслись коровы и овцы. Брат Тостиг вышел встречать его к пирамиде из камней, под которой упокоились павшие в бою за долину — и свои, и чужие.

— Здорово, брат, — сказал Тостиг. Драда, спешившись, отдал поводья кому-то из всадников. — Говорил я тебе, что эта война будет недолгим, веселым делом.

— Война еще не окончена, — ровным голосом произнес Драда.

— Да какие они бойцы, козлы эти горные, — плюнул Тостиг. — Позабавимся с ними пару недель, и все тут.

— Увидим, — ответил Драда и пошел в дом Камбила.

Асбидаг сидел в кожаном кресле у очага и пил из серебряного кубка. Рядом стоял кувшин с медом, лежал недоеденный хлеб. Драда придвинул себе стул, снял плащ. Отец уже порядком набрался: мед тек по его рыжей бороде, в которой застряли хлебные крошки. Обратив на Драду налитые кровью глаза, он рыгнул и осведомился:

— Ну что?

— С Хестеном покончено.

Асбидаг засмеялся, допил свой мед и вдруг смял кубок своими мощными пальцами.

— Покончено, говоришь? А Фарлен? Хороший план ты придумал. — Язык у него заплетался, но глаза смотрели зло и осмысленно.

— Мы захватили долины. Фарленам некуда податься и нечего есть.

— Как же, как же!

Драда встал и поклонился вошедшей в комнату Моргас. Та, даже не взглянув на него, опустилась на колени рядом с Асбидагом, стала выбирать крошки из его бороды. Старик разнежился, похлопал ее по бедру и побрел, спотыкаясь, наверх по лестнице.

— Жди здесь, надо поговорить, — бросила Моргас.

— Думаю, какое-то время ты будешь занята, госпожа.

— Там посмотрим.

Драда перебрался с жесткого стула в освобожденное отцом кресло, положил ноги на низкий столик, закрыл глаза. Он сам не сознавал, как утомили его эти последние дни. Становилось темно. Он ругнулся, встал, принес свечи из кухни. Достал огниво, зажег одну свечку, вставил ее в медный захват на стене. Зажег и хрустальную лампу у двери. Больше ему не отдыхалось — такую усталость могли разогнать лишь новые военные планы.

Моргас, в одной просторной шелковой рубашке, скользнула в комнату и опустилась рядом с ним на колени, как прежде рядом с отцом. Ее холодные глаза смотрели на Драду в упор, щеки разгорелись, красные губы припухли. При свече она казалась моложе и мягче.

— Спит, — шепнула она.

— Хорошо. Вот и мне бы уснуть.

— Ты скоро отдохнешь, Драда, но сейчас послушай меня. Я говорила тебе о Вратах в иные миры. Ты по-прежнему желаешь там побывать?

— Еще бы. — Он подался вперед, протирая глаза.

— Врата охраняют друиды, чье убежище находится у большого водопада под названием Атафосс. Ты должен повести войско на север.

— Какие они, эти Врата?

— Я не знаю, какие они — знаю только, как они действуют. Они ведут в мою родную страну, богатую и созревшую для завоевания.

— О чем ты? Никаких стран на севере нет, одни лишь горы да море.

— Ошибаешься. Я выросла в ином мире, не в этом. Мой отец, граф, поднял мятеж и погиб, когда мне было семь лет. Сейчас там правит королева-воительница, но ее солдаты устали от войн и не окажут особого сопротивления.

— Впервые слышу о такой королеве…

— Так слушай, глупец, — прошипела Моргас. — Мы, мои братья и я, сражались с ней шесть долгих лет, но были разбиты. Я с двумя верными слугами бежала на север, и друид, живший в восточных горах, рассказал мне про Врата, за которыми мне ничто не будет грозить. На них указывает кубок, высеченный в скале у входа в пещеру. Вместе с ним я вошла в этот мелкий грот, где из стен сочилась вода. Друид произнес что-то, и задняя стена, замерцав, исчезла. Он прошел в открывшуюся брешь, поманив меня за собой, и я очутилась в горах, около водопада. Это было словно во сне. Старик шагнул назад и пропал. Я тоже хотела вернуться, но передо мной снова выросла скала. Я много дней шла на юг, добралась до города Атериса и повстречалась с твоим отцом.

Драда и думать забыл про сон.

— Ты говоришь, что эти Врата стерегут друиды Фарлена?

— Да.

— И они могут провести людей, куда только те пожелают?

— Да. Понял теперь?

— Как не понять.

— Мой друид велел мне, если я захочу вернуться, найти человека по имени Талиесен.

— Он мне знаком.

— Он охраняет Врата и умеет управлять ими.

Драда откинулся назад, чувствуя, как покидает тело усталость.

— Через такие же Врата когда-то пришли в эти края аэниры. И они тоже сомкнулись за нами, обернувшись непроходимой скалой. Много лет мы искали ведьм и колдунов, способных открыть их, но ничего не добились. Что же это за магия? Кто их построил?

— Не знаю. Тот старый друид сказал мне, что они существуют много веков. Сказал, что тролли, великаны, чудища и драконы, о которых говорится в сказках, — это существа, случайно пришедшие через Врата из других миров.

Драда молчал. Это превосходило все его мечты, даже самые смелые. Если Врата способны доставить куда угодно, то кто же устоит против войска, неожиданно возникшего внутри укрепленного города! Но возможно ли это?

Он взял Моргас за подбородок.

— Ты говорила о них отцу?

Она положила руку ему на бедро.

— Нет. Аэниров должен возглавить ты. — Он замер, уставившись на темный дверной проем. — Не бойся, Драда. Я дала ему сонного зелья. Он проспит до утра.

Он посадил ее к себе на колени, поцеловал, запустил руку ей под рубашку.

— Достойна ли ты того, чтобы умереть за тебя? — хрипло, весь пылая, спросил он.

— Суди сам, — ответила Моргас.

Вторую ночь Гаэлен и Дива провели в неглубокой пещере, завалив вход выдернутыми наспех кустами. Днем их заметил еще один аэнирский отряд, и они бежали целую милю, пока не оторвались от погони. Дива совсем обессилела, сбила ноги. Вечером Гаэлен отрезал несколько полос кожи от ее трофейного колета, и она смастерила себе башмаки, но долго такая обувка протянуть не могла.

Всю ночь они, не зажигая огня, укрывались одним одеялом.

Гаэлена снедала тревога. Враг был повсюду, впереди лежало много открытых мест. Дива спала, положив голову ему на плечо. У него отчаянно болела спина, но он не смел шевельнуться. Девушка устала больше, чем он, и нуждалась в отдыхе.

Как поступил бы Касваллон на его месте? Должен быть какой-то способ ускользнуть из аэнирских тенет. Гаэлен представил себе дорогу на Атафосс. Там были четыре широкие долины, почти не обеспечивающие прикрытия. Все четыре не обойти никак — хоть одну да придется пересекать. Днем это равносильно самоубийству, но и ночь не сулит безопасности. Гаэлен до сих пор не заметил ни единого вражеского костра — в темноте можно наткнуться прямо на аэнирский лагерь.

За два дня он убил пятерых вражеских воинов. Раньше он мечтал, как отплатит им за свои раны и пережитый ужас, но теперь убедился, что месть не приносит радости. Было бы гораздо лучше, если бы аэниры вовсе не совались в Фарлен.

Утром Рендер закопошился, насторожил уши. Гаэлен сделал ему знак молчать и тихонько разбудил Диву, зажав ей ладонью рот.

— Кто-то идет. — Прошептав это, он ползком добрался до входа и отодвинул пару заградительных веток.

Аэниры вернулись и разыскивали следы.

С бесконечной осторожностью он поправил ветки, достал нож и принялся ждать. Рендер сидел, прижавшись к нему, и раздувал ноздри, чуя врагов. Устье пещеры было не выше трех футов, и Гаэлен запихал в него, корнями внутрь, два пышных куста. Снаружи казалось, будто они просто растут у подножия скалы.

Аэниры искали больше часа, потом ушли куда-то вниз. Гаэлен ползком вернулся к Диве, прижал губы к самому ее уху.

— Надо дождаться ночи.

Она кивнула. Солнце светило ярко, но в пещеру тепло не проникало. Они снова укрылись одеялом и так просидели весь день.

Когда смерклось, Гаэлен вылез наружу. Аэниры ушли. Дива подала ему лук, котомку, выбралась из пещеры сама. Он тщательно поправил прикрывавшие вход кусты.

— Может, придется еще вернуться сюда. Зачем нарушать убежище?

Они молча двинулись по лесу к первой долине. Ночь была светлее, чем того желал Гаэлен, полная на три четверти луна сияла на ясном небе. На опушке они остановились, не решаясь идти дальше. Оба хорошо помнили об аэнирских разведчиках.

Постояв, Гаэлен все-таки начал спускаться в окутанную мраком долину. Дива, держа наготове лук со стрелой, шла за ним по пятам, Рендер бегал кругами, радуясь, что вырвался наконец из пещеры. Ветер дул им навстречу, чем Гаэлен был доволен: он знал, что Рендер сразу учует чужих, и постоянно следил за ним, но пес тревоги не поднимал.

Они потратили час, чтобы перейти долину и подняться на противоположный склон. Одна опасность миновала, но впереди поджидали другие.

В лесу, куда не проникал лунный свет, царил непроглядный мрак. Там могли скрываться сто, а то и тысяча аэниров.

Выбора, однако, не оставалось. Гаэлен с ножом в руке спрятался за толстым стволом, подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и тронулся дальше. Здесь не было слышно ни звука, ветер и тот затих. Деревья под неподвижным сводом ветвей высились, будто колонны. Летучие мыши не проносились над головой, мелкая живность не шуршала в подлеске. Словно мертвое царство, тихое и чреватое угрозой.

Рендер, понюхав воздух, молча повернул голову влево. Гаэлен погладил его. Шагах в двадцати виднелся силуэт сидящего человека. Гаэлен, замерев, различил на земле других, завернутых в одеяла.

Вражеский лагерь!

Сделав знак Диве, Гаэлен пополз дальше на четвереньках. Часовой харкнул и сплюнул, и они на миг застыли на месте. Скоро бивак остался позади. Теперь они поднимались в гору, и соблюдать тишину стало трудней. Гаэлен обливался потом, едва переводя дух. Страх отнимал не меньше сил, чем само путешествие. Дива держалась стойко. Оно и понятно — горянка!

Преодолев крутой склон, Гаэлен посмотрел вниз и тут же припал к земле. Там спали еще около двадцати аэниров, на валуне сидел часовой. Гаэлена он, хвала богам, не заметил. Юноша отполз шагов на тридцать, где рос кустарник, и быстро перевалил через край обрыва. Рендер не отставал от него, Дива передала ему лук и юркнула следом.

За лесом начиналась вторая долина. Видя, что здесь трава растет гуще, Гаэлен слегка воспрянул духом. Жизнь им спас поднявшийся заново ветер.

Рендер метнулся в заросли дрока, и ночь прорезал человеческий вопль. Дива припала на одно колено, отвела к щеке тетиву. Гаэлен с ножом, бросив мешок, скакнул влево. Из травы им навстречу поднялись трое. Одного Дива уложила стрелой в глаз, другого Гаэлен ударил в лицо ногами, третий бросился к лучнице. Она, не успев толком натянуть тетиву, пустила стрелу кое-как — та всего лишь оцарапала аэниру щеку. Враг обрушился на нее, придавил к земле.

— Попалась, сука! — Аэнир примерился ножом к ее горлу, а Рендер вцепился в горло ему самому. Враг слабо махнул рукой, пытаясь ударить собаку, но Рендер уже перегрыз ему глотку.

Гаэлен тем временем пырнул оглушенного противника в спину и полоснул по горлу. Недолгую тишину прервал топот бегущих ног.

Гаэлен мотнул головой Диве, схватил котомку и припустил бегом, забирая к северу. Дива, с луком на левом плече, бежала легко и героически держалась вровень с несущимся во всю прыть Гаэленом.

Они добежали до леса, опередив погоню — теперь нужно было где-то укрыться. Дело осложнялось тем, что Гаэлен в темноте не мог видеть, какие следы они за собой оставляют.

— Пошли-ка им весточку, — распорядился он. Дива пустила стрелу в аэниров и попала кому-то в плечо. Раненый выругался, остальные прижались к земле. Преследователей было всего с десяток, и никто не рвался разыскивать невидимого лучника в темном лесу. — Теперь вперед, — сказал Гаэлен.

Она, еще не отдышавшись, потрясла головой.

— Сейчас… передохну только.

Он всматривался во тьму, опасаясь, как бы кто-нибудь не подобрался к ним сбоку.

— Все, идем, — сказала Дива, и они углубились в лес.

На рассвете Гаэлен решился идти днем, чтобы вечером прийти к Атафоссу. Риск был велик — вражеские отряды могли быть и впереди них, но если отсиживаться и ждать темноты, их определенно нагонят задние. Меньше всего Гаэлену хотелось переживать заново приключения прошлой ночи.

Они пересекли долину, не заметив никаких признаков вражеской засады. Рендер попытался загнать зайца, но упустил и вернулся назад. Они поднялись уже высоко в горы, погони за ними не было, и у обоих на душе стало гораздо легче.

— Ты все время молчишь, Гаэлен, — заметила Дива.

— Да, говорить я не мастак.

— Всегда или только с женщинами?

— С женщинами особенно.

— Вы ведь с Лейном друзья?

— Да.

— Он зовет меня замуж.

Гаэлен промолчал, чувствуя, как внутри затягивается тугой узелок.

— Скажи хоть что-нибудь, горец!

— Да что тут скажешь. Вот если б ты меня спросила о чем-то. Ты знаешь, что я чувствую… что хотел бы… а, черт! Сказано же, не умею я красно говорить. Я с малых лет жил один и мало с кем разговаривал, вот и вырос бирюком. Не думай только, что мне это нравится. Я б с удовольствием острил, чтобы все со смеху покатывались, да не выходит.

— Ты хорош и такой, как есть. — Диве сделалось стыдно. — Прости, я не хотела тебя дразнить.

— Время ты выбрала не совсем подходящее, — признал он с улыбкой.

— Твоя правда. Так ты думаешь, что клан соберется у Атафосса?

— Надеюсь на это.

— Хороший ты, Гаэлен. Очень хороший.

— Рад, что ты так думаешь. Что ж, пойдешь ты за Лейна?

— Нет, — тихо ответила девушка. — У меня другая судьба. Когда я родилась, одна старая лудильщица предсказала, что я стану матерью королей.

— Чудеса, да и только. Каких таких королей?

— У нас в горах их нет, но в дальних странах, сказывают, живут короли и принцы. Один из них должен прийти сюда, и я стану его женой.

— Мне этого не понять. Подумаешь, большое дело — родить короля. А как же любовь, Дива? Как же счастье?

— Конечно, тебе не понять. Ты сирота и еще недавно был вором, хоть твоей вины в этом и нет. А я буду жить во дворце, и мое имя прославится на веки веков.

— Я женился бы на тебе хоть сейчас, — помолчав, сказал Гаэлен, — и жизнь положил бы на то, чтобы сделать тебя счастливой. Я мечтаю об этом с тех пор, как впервые тебя увидел. Вот только дворец я тебе предложить не могу.

Ей вдруг захотелось заключить его в объятия и отказаться от мечты, которую она лелеяла с самого детства, но мечта оказалась сильнее.

— Я люблю тебя, Гаэлен. Говорю это без утайки, но придется тебе подыскать себе другую невесту. — Сказав это, она, к собственному удивлению, почувствовала внутри пустоту и даже испугалась немного.

— Больше спрашивать я не стану, — сказал он и поцеловал ей руку. — Пусть предсказание сбудется, Дива. Пусть твой король придет за тобой.

Касваллон вел свой народ в горы, выслав воинов под началом Бадрейга и Оника на северо-восток и на запад. Еще пятьсот человек шли в арьергарде, служа прикрытием от возможной аэнирской погони. Ему очень хотелось бы получить какие-то вести от Ларика или Маггрига. Сохранились ли Паллиды как клан или блуждают поодиночке в горах? Он бросил клич, вызывая охотников пойти на юго-восток и разведать, что там к чему. Вызвались многие, в том числе Агвейн, Лейн и Гвалчмай. Касваллон отобрал пятерых, в числе которых был Агвейн, и переговорил с каждым. Сына Камбила он приберег напоследок.

— Я искренне сожалею о судьбе твоего отца, — сказал Касваллон, положив руки на плечи юноше. — Он был человек великой чести и благородства.

— Он был глупец, но я все же любил его. Сильней, чем он сам полагал.

— Знал бы ты, как любил тебя он. Когда зверь гнался за вами и мы шли по вашим следам, он сказал мне, что, если ты погибнешь, он уйдет из Фарлена. А глупцом его не считай. Это воинствующая глупость аэниров ввела его в заблуждение. Камбил рассуждал верно: разумные люди пойдут на что угодно, только бы избежать войны. Не учел он лишь того, что там, где война неизбежна, разуму места нет. Ум — палка о двух концах. Умный человек всегда рассматривает вопрос с обеих сторон, чтобы не поступать наобум. Твой отец был именно таким человеком и верил, что аэниры судят обо всем не менее здраво. Только в этом он и ошибся.

— Хотел бы я в это верить… Ты вот тоже умен, но аэнирам себя одурачить не дал.

— Не дал, — признал Касваллон, — но ведь на мое суждение не влияли тысячи зависящих от меня жизней. Камбил знал, что война будет стоить нам огромных потерь. Вот в чем главное различие между нами, Агвейн.

— Спасибо тебе, родич, за эти слова. Я подумаю над ними, как ты советуешь. Что от меня требуется сейчас?

— Найти Маггрига и собрать как можно больше Паллидов. Привести их к восточному берегу озера над Атафоссом. Там мы решим, как покончить с врагом.

— Ты веришь в нашу победу?

— Верь и ты, Агвейн из Фарлена.

— Постараюсь, — усмехнулся молодой горец.

Касваллон отвел его в сторону, и они сели на склоне. Звезды сверкали, как драгоценные камни на бархатном платье.

— Ты знаешь, что мы с твоим отцом выросли вместе. Знаешь и то, что друзьями мы никогда не были. — Глядя на Агвейна, Касваллон с грустью отмечал его сходство с Камбилом. — Он не любил меня, но я его не виню за это. Никогда не винил. Он видел во мне то, что может погубить клан: себялюбие, пренебрежение к связующим нас обычаям. Теперь мне это ясно как день. Я сожалею, что не могу сказать об этом ему, и хочу высказать все тебе, его сыну. Клан жив, пока мы заботимся друг о друге. Клан — не только происхождение, это еще и образ мыслей. Без этого мы бы ничем не отличались от аэниров. Камбил это хорошо понимал. Забота о соплеменниках делает нас сильными, придает нам мужества.

— К чему ты говоришь мне все это? — спросил Агвейн.

— Замечал ты, как природа возмещает нам то, что недодала? Слабейший в помете щенок всегда самый хитрый, в человеке невысокого роста живет боевой дух, некрасивая девушка добра как ангел. Ты сам убедился в этом на Играх. Борак был сильней тебя и бегал быстрее. Он даже сообщником заручился, чтобы обеспечить себе победу. И все-таки проиграл, потому что ему подобные проигрывают всегда. Мужество питается заботой о ближних, а злу не на что опереться. Ты хочешь уверовать в победу, Агвейн? Я даю тебе эту веру. Горцев им не одолеть никогда.

— Мы убегаем от них. Их гораздо больше, и они убили тысячи наших.

— Да, и многим еще суждено погибнуть — но все-таки мы победим. Не думай о том, сколько их. В наших краях это мало что значит. Думай о своем отце с несколькими сотнями человек, среди которых были и женщины. Бьюсь об заклад, что на каждого горца в том бою погибло три аэнира. Думай об этом, ибо аэниры уже задумались. В глубине души они знают правду — узнай и ты. В этой войне мы на стороне Света, хотя мало годимся для такой роли, и аэнирская тьма наш огонь не угасит.

Агвейн, посмеиваясь, оперся на локти.

— Ты в совете недавно, Касваллон, а речи горазд говорить.

— Сам удивляюсь. Но еще удивительнее, пожалуй, что я в это верю. Всем сердцем.

— Веришь, что добро всегда побеждает зло?

— Да, в конечном счете.

— Почему?

— Не могу объяснить. Я знаю это сердцем, не разумом. Отчего в час смертельной опасности к вам пришла королева?

— По воле случая.

— Где ты взял силы, чтобы побить быстрейшего бегуна?

— Не знаю. Почему же тогда низинники пали? Они ведь тоже были на стороне добра?

— Я не говорил, что тьма не одерживает порой мелких побед. Но мы не низинники, мы Фарлен.

— Вот с этим я целиком согласен. Пойду искать Маггрига.

— Ну что, прибавилось у тебя уверенности?

— Сам не знаю, но мне стало легче.

— Уже хорошо, — сказал Касваллон, поднимаясь.

— Знаешь, моя сестра может быть где-то поблизости. Она ушла в гости к Ларсу со своей подругой, Лареной.

— Я велю разведчикам ее поискать.

Клан стал лагерем на северном склоне гряды холмов, чтобы их костры не заметили с юга. Ночью Касваллон, однако, приказал потушить огни во избежание зарева. Талиесен стоял на холме рядом с ним. Старый друид тяжело опирался на посох, под пернатым плащом виднелся длинный белый хитон. Касваллону показалось, что старик смертельно устал.

— Как твое здоровье? — спросил он.

— Не бойся, помирать я покуда не собираюсь.

— Ты не ответил мне.

— Какое уж здоровье у старого человека. — Друид хитро прищурился. — Знаешь, сколько мне лет?

— Семьдесят… или восемьдесят.

— Если скажу, сколько в точности, ты поверишь?

— Поверю. Зачем тебе лгать?

— Так вот, мне перевалило за тысячу.

— Беру свои слова назад: я не верю тебе.

— Тем не менее это правда. Это я когда-то привел сюда Эариса. Мы с ним стояли на этом самом холме, смотрели вниз на Фарлен и радовались.

— Довольно шутить, Талиесен.

— Я не шучу и не пытаюсь тебя поразить. Ты один из всех горцев способен понять то, что сейчас от меня услышишь. У тебя открытый, пытливый ум, и суевериям ты не подвержен. Ты обо всем судишь самостоятельно. Мне больше тысячи лет, и родился я там. — Друид показал костлявой рукой на звезды. — Ты слышал предания о народе древних — я последний из них. Это мы построили Врата, Касваллон. Не могу даже передать тебе, на какие расстояния мы путешествовали. Подумай о муравье, ползущем через Фарлен, умножь в тысячу раз, и это будет лишь первая ступень моих странствий. Отсюда мы распространились по всей вселенной. Там, где нас видели, рождались религии и складывались легенды. А потом случилась беда.

— Какая беда?

— Великие Врата закрылись внезапно, без всякого предупреждения. Все наши связи с домом и дальними империями оборвались безвозвратно. Нам остались лишь Малые Врата, созданные для ученых вроде меня — чтобы изучать примитивные общества в контролируемой внешней среде.

— Многих слов я не понимаю, но в людях разбираться умею и вижу, что ты говоришь правду. Почему ты решил рассказать мне об этом?

— Потому что ты нужен мне. От тебя зависит будущее Фарлена, моего избранного народа. Еще потому, что в грядущие дни ты увидишь много чудес и должен быть к ним подготовлен. Устройства Врат я тебе объяснить не могу, поэтому считай их волшебными сооружениями. Я уже говорил тебе, что нашел для клана убежище — теперь скажу, где оно находится. Это Голфаллин, первая долина Фарлена.

— Что за нелепица! Ты хочешь, чтобы мы вернулись туда, откуда пришли?

— Да. Но там не будет ни аэниров, ни домов, ни возделанных полей — только девственная земля.

— Как так?

— То же самое я сделал для Эариса. Врата не просто соединяют разные земли — я проведу вас сквозь само время. Мы вернемся на десять тысяч лет назад, когда не было еще ни кланов, ни аэниров.

— Поистине волшебство.

— Мы вернемся туда, но ты останешься здесь. Есть задача, которую ты должен выполнить.

— Какова она?

— Ты должен найти умершую королеву и привести ее вместе с войском в Фарлен. Только это даст тебе надежду разбить аэниров.

— Ты хочешь, чтобы я отыскал мертвую?

— Не забывай о времени, Касваллон. Я отправлю тебя к живой, молодой королеве.

— Но с какой стати она станет нам помогать?

— Есть вопросы, на которые я тебе не отвечу. Скажу лишь одно: постигшие нас бедствия отчасти вызваны одним себялюбцем. Я всеми своими силами стараюсь исправить то, что он натворил.

— Оракул?

— Он самый.

— Он рассказывал мне о своем путешествии, и поэтому я тебе верю. Он сказал, что провел своих людей за Врата, в терзаемый войной край. Там он стал служить королеве и был возвеличен. Он сражался во многих битвах, потом снова ушел за Врата и стал королем, главой многотысячного войска. Но его предали, и он бежал к тем же Вратам.

— Он не все тебе рассказал, Касваллон. Люди не любят говорить о своих ошибках. Он в самом деле стал королем, но ради этого заключал союзы с дурными людьми. Одним из них был Агрист, сущее чудовище. В обмен на его услуги Оракул открыл ему тайну Врат, и Агрист провел через них свое войско, чтобы захватить новые богатства и новые земли. Они приобрели большую силу и стали теми самыми аэнирами, которые сейчас разоряют Фарлен. Врата, которые указал им Оракул, привели их в наше недавнее прошлое.

— Он и об этом сказал мне.

— А рассказывал ли он о той ночи после большого сражения, — улыбнулся друид, — когда он нашел вдову и дочь вражеского военачальника, укрытых в некой пещере? Рассказывал, как овладел матерью на глазах у дочери и как эта благородная дама убила себя?

— Нет, не рассказывал.

— То-то же. Он не сказал и о том, как украл у Сигурни легендарный меч Железнорукого. Как построил собственный трон на крови невинных. Люди, как я уже говорил, редко бывают вполне откровенны, повествуя о своих беззакониях. Я потратил многие годы, чтобы исправить вред, причиненный его гордыней и честолюбием.

Касваллон устремил взгляд на чернеющие вдали горы.

— Я чувствую себя малым ребенком. Он едва научился выводить свое имя, а ему вручают книгу и приказывают: читай. Некоторые буквы я еще распознаю, но слов сложить не умею. Врата… странствия сквозь время… — Он посмотрел в глаза Талиесену. — Если такое возможно, почему бы нам попросту не вернуться на несколько дней назад? Мы первыми нанесли бы удар аэнирам, еще до вторжения, и все бы спаслись.

— А если я скажу тебе, что мы так и сделали? И что это привело Фарлен к гибели?

— Теперь уж я и вовсе ничего не пойму.

— Тем-то и страшен хаос. Слишком много в нем соперничающих реальностей. Скажи я тебе, сколько раз я пытался помешать торжеству аэниров, ты счел бы меня безумцем. Осложнениям и парадоксам числа нет. Армии из одного времени переходят в другое, мертвецы воскресают и достигают величия, матерей великих сынов убивают в детстве. Сами Врата трещат под напором хаоса. Знаешь, сколько таких бесед у нас с тобой было? Нет, не знаешь, зато я знаю: много десятков. А гибель кланов и победа аэниров прошли передо мной сотни раз. Я постарел и сделался слаб, а задача так и остается неразрешимой.

— Вряд ли я смогу усвоить твои уроки, старик, — покачал головой Касваллон. — Ты уведешь кланы в то время, когда они еще не появились на свет, а я отправлюсь искать королеву, которой уже нет в живых. Чем ты еще меня удивишь, Талиесен?

Друид молча смотрел на звезды, мысленно называя их имена. Дойдя до самой дальней, мигавшей, как тусклая свечка, он поднялся с земли.

— Кое-чем удивлю. Если дело, что весьма сомнительно, все же закончится нашей победой, ты претерпишь такие страдания, каких ни один из Фарленов еще не терпел. Не знаю пока, как это произойдет, но знаю, что это будет. Ибо я видел Вечного Ястреба.

Касваллон хотел что-то сказать, но друид остановил его жестом.

— Ни слова больше сегодня, воевода. Я устал до смерти.

Аэниры в долине забили трех быков и готовили пир. За три дня ни один вражеский воин не нашел пещеры Оракула. Отсюда, сверху, он видел, как умер Дирк. Старик вытащил из-под узкого топчана дубовый, окованный медью сундук, достал заржавленную кольчугу, шлем и меч, завернутый в промасленную тряпицу. Кольчуга висела мешком на его отощавшем теле — человек стареет быстрей, чем железо. Собрав назад белые волосы, он нахлобучил шлем. Опоясался мечом, вышел на солнце и стал спускаться в долину.

Много мыслей он передумал в пути. Вспомнилось детство, первая Охота, тот славный день на Играх, когда он пронес Ворл дальше всех. Вспомнилась любимая Астель, резвушка из Хестена — в их первую зиму вместе она заболела и умерла. Эта утрата причиняла ему боль даже теперь. Он с тех пор состарился, а она осталась молодой навсегда, но это не делало утрату менее горькой.

Лес вокруг стал редеть. Оракул шел дальше, вниз.

…Потом настал день, когда он, дав отпор нашествию равнинных жителей, явился в совет. Его имя гремело тогда по всему Фарлену. Он возмечтал, что его сделают королем, но его отвергли, и он в ярости поклялся, что никогда не вернется в клан.

С горсткой отважных сторонников он отплыл на Валлон и заставил друидов открыть для него Врата. Два года он сражался на стороне королевы Сигурни. Затем он покрыл себя позором — этот случай был глубоко погребен в его памяти, — и королева разжаловала его. Вместе со своими людьми он вновь ушел за Врата, в другой мир.

Что это был за край! Зеленый, плодородный, с прекрасными городами из мрамора. Но край этот раздирала междоусобица: многочисленные вожди и принцы без конца боролись за власть. Дарования Оракула там пришлись как раз к месту. Через два года он стал генералом. Через пять лет повел трехтысячное войско на Вашину, Лисьего Принца, и разбил его в битве при Дункарнине. Еще пять лет спустя он объявил себя королем и был провозглашен от северных гор до южных морей как бесспорный правитель.

Умей он заглянуть хоть немного вперед, он принес бы жителям той страны мир и процветание. Но он был воителем, ничего не смыслил в дипломатии и прощать не умел. Он казнил своих врагов, порождая этим все новых и новых. Подавил два восстания и был разбит, когда вспыхнуло третье.

Раненый, лишенный немногих друзей и сторонников, он бежал на север и попытался собрать новое войско. Три года он вел мелкие войны, но великих побед так и не одержал. В конце концов его выдали врагу собственные помощники. Приговоренный к смерти, он убил двух часовых, бежал из тюрьмы, украл коня и поскакал на юго-восток, к Вратам. Дважды его чуть было не схватили, в спину ему попала стрела. Но в те годы он был силен и добрался до той самой пещеры, откуда впервые когда-то вышел в эту страну.

Друид, сидевший там, выпучил на него глаза. Оракул помнил его по Валлону. Ослабевший от потери крови беглец попросил отправить его обратно домой, и друид сделал это, не споря.

Теперь старик в полной мере вкусил горький вкус плодов, взлелеянных его честолюбием. В родной долине чернели обугленные дома, враги топтали пшеницу на фарленских полях. В общинном доме, охраняемом часовыми, содержались в цепях пленные горянки трех кланов.

Аэниры показывали пальцами на идущего мимо них старца. Их смех разъедал душу Оракула, как кислота. В свое время люди трепетали, видя его в боевом снаряжении. Он обнажил меч, и смех поутих.

— Спасайся, ребята, — выкрикнул кто-то. — Клановое войско идет.

— Кто у вас главный? — спросил Оракул насмешников, заключивших его в круг.

— Гляди-ка, он говорить умеет! Изложи свое дело мне, старина.

— Я ищу пса, а не его дерьмо, — ответил Оракул.

Обиженный аэнир сам выхватил меч и бросился на него. Старик отразил удар и наполовину рассек противнику шею.

Смех окончательно прекратился, сменившись шорохом вынимаемых из ножен клинков.

— Оставьте его, я сам им займусь, — приказал Асбидаг, расталкивая толпу. По правую его руку шел Драда, по левую Тостиг. Вождь остановился шагах в пяти от Оракула, с усмешкой оглядел его ржавую кольчугу. — Главный здесь я. Говори что хотел сказать.

— Не о чем мне с тобой говорить, отродье Агриста. Я пришел сюда умирать. Не желаешь ли проводить меня на тот свет?

— Ты хочешь сразиться со мной, старик?

— Если у тебя духу хватит.

— Хватит, только скажи сначала, куда делся твой клан. Где они хоронятся и что намерены делать?

— Они повсюду, — осклабился старик, — и намерены покончить с тобой.

— Думаю, тебе известно еще кое-что. Взять его!

Меч Оракула сверкнул дважды и сразил двоих воинов. Третьему клинок горца погрузился в живот. В ответ аэнир, обезумев от боли, воткнул меч старику между ребер и пронзил легкие.

— Назад, дурачье! — закричал Асбидаг.

Оракул попытался встать, но вождь аэниров сам опустился рядом с ним на колени.

— Твое желание исполнилось, старина. Но если ты ничего мне не скажешь, я выколю тебе глаза, и ты придешь в Валгаллу слепым.

Голос Асбидага, доносящийся словно издали, перекрыл другой, женский, звенящий от ненависти. Оракулу показалось, что он узнал этот голос, но зрение уже изменило ему, и он не почувствовал, как ему перерезали горло.

Моргас, плача навзрыд, продолжала кромсать ножом его шею. Успокоилась она, лишь когда Асбидаг поднял ее и дал ей пощечину. Сделав над собой усилие, она скрыла переполнявшую ее ненависть.

— Ты знала этого человека? — спросил Асбидаг.

— Да. Он приказал убить моего отца и обесчестил мать. Она покончила с собой после этого. Это Каразис, генерал королевы Сигурни.

— Я не знаю этих имен. Должно быть, ты ошибаешься. Ты говорила мне, что до твоей родины десять тысяч лиг пути, а этот старик жил здесь, в горах.

— По-твоему, я могла забыть того, кто загубил мою жизнь?

— Вряд ли. Скорей уж ты умолчала о чем-то, черноглазка моя. Как он здесь оказался?

— Я думала, что он умер. Он… пропал двадцать пять лет назад.

Асбидаг пнул убитого.

— Кем бы он ни был, теперь-то он мертв. — Его взгляд задержался на Моргас, повернувшей обратно к дому.

— Неужели ты веришь, что он запомнился ей? — спросил Драда. — Двадцать пять лет назад она была малым ребенком.

— Меня это беспокоит. — Асбидаг все так же смотрел ей вслед. — Я никогда не слышал о стране, откуда она будто бы родом. Думаю, ее кто-то околдовал.

— Как же ты с ней поступишь?

— Как захочу. В чем-то, наверное, она привирает, но с этим можно и подождать. Уж очень она хороша в постели.

— А что ты решил с Фарленом, отец?

— Мы выступим на них завтра. Онгист взял Паллид в клещи и теснит их назад на восток, к Барсе. Если будет на то милость Ватана, мы поспеем вовремя и повеселимся еще малость.

Подъем в горы был труден. Старики едва ковыляли, многие родители шли с детьми на руках. Отчаяние, вызванное войной и бегством, отнимало силы даже у молодых и крепких. Тропы после дождя стали скользкими, но беженцы, несмотря ни на что, понемногу двигались к Атафоссу. Мэг передала Донала одному из горцев и подошла к Касваллону. Он, увидев ее, отпустил воинов, с которыми говорил. Мэг показалось, что он устал: походке недоставало упругости, глаза потускнели. Улыбнувшись, он взял жену за руку.

— Тебе надо больше отдыхать, — сказала она.

— Скоро отдохнем, Мэг.

Вместе они смотрели, как Фарлен одолевает последний склон перед Атафоссом. Грохот водопада уже был слышен вдали. День за днем к колонне прибивались все новые беженцы, и теперь за Касваллоном следовали тысяч шесть человек. Мужчины, женщины, дети тащились медленно, изнуренные трехдневным походом. Старых и малых поместили в середину колонны, молодые женщины с ножами и луками шли во главе, воины замыкали. Разговаривали мало. Молодым мужчинам не терпелось доставить семьи на Валлон и выйти навстречу врагу. Старики стыдились собственного бессилия и сожалели, что не смогут отомстить аэнирам. Женщины, и молодые и старые, думали об оставленных ими домах и о грозящей их мужчинам опасности.

Воины попеременно несли детей, чтобы матери могли отдохнуть — ведь все они были единым кланом.

— Ты спас клан, Касваллон. — Мэг, обхватив мужа рукой за пояс, вглядывалась в его лицо и замечала проложенные заботой морщины, замечала темные круги у зеленых глаз.

Он поцеловал ее волосы.

— Подбадривать меня не надо, прелесть моя, но все равно спасибо. Мне кажется, что я вишу, цепляясь кончиками пальцев за обледенелый утес. О стольком приходится думать. Вот гонец от Бадрейга докладывает о каком-то войске к востоку от нас. С юга тоже надвигается враг. Поневоле испугаешься, а неверное решение может стоить жизни нам всем.

— Ты все решишь наилучшим образом. Я верю в тебя.

— Я, Мэг, тоже верю в себя, но все люди совершают ошибки.

— Маггриг всегда говорил, что ты хитрый, как лис. Пытаться тебя перехитрить — все равно что ловить дым руками.

Касваллон повеселел, но усталость не покинула его.

— Мне станет легче, когда наши женщины и дети окажутся в безопасности. Тогда я смогу подумать о чем-то попроще — о том, скажем, как доконать аэниров.

— Это, по-твоему, проще?

— А то нет. Они считают себя победителями, потому что видели наше бегство. Но мы обернемся к ним лицом, и они увидят наши карие волчьи глаза.

Глаза, в которые Мэг смотрела сейчас, были не карими, а зелеными.

— Но ты не позволишь, чтобы ненависть овладела тобой?

— Нет. Можешь за меня не бояться. Я не испытываю ненависти к аэнирам — такие уж они есть, что поделаешь. К горному барсу, который режет мой скот, я тоже не испытываю ненависти, я просто убиваю его.

— Это хорошо. Ненависть тебе не к лицу, Касваллон из Фарлена.

— Ты занимаешь все мое сердце, и для ненависти места не остается. — Касваллон поцеловал жену в губы. — Теперь иди, у меня еще много дел.

Мэг, подобрав юбку, догнала воина с Доналом на руках, поблагодарила за помощь и взяла у него спящего сына.

Касваллон зашагал назад, в хвост колонны. Леофас в окружении молодежи казался глубоким старцем, но глаза его при виде Касваллона бодро сверкнули.

— Все обошлось без происшествий.

— Похоже на то, — признал Касваллон.

Леофас почесал бороду. Его рыжие волосы, сильно побитые сединой, походили на заржавленное железо. Он был еще в силе, а сметки у него с годами только прибавилось — далек тот день, когда враг сможет больше не опасаться его. В его кожаный кафтан были вшиты серебряной нитью кольчужные звенья, по бокам висели два коротких меча, опирался он на посох с железным наконечником.

— Ты в самом деле хочешь отправить клан за друидские Врата, Касваллон?

— Да.

— Будут ли наши там в безопасности?

— Здесь куда опаснее, друг, поверь мне. Туда, помимо женщин с детьми, отправятся сто пожилых, но еще крепких мужчин — они будут охотиться и строить дома.

— А мы?

— А мы с тобой поохотимся на другую дичь.

— Давно пора. — Леофас усмехнулся, скалясь по-волчьи. — Мне стыдно, что я убегаю от этих дьяволов — ноги так и просятся повернуть назад. Не думал я, что когда-нибудь стану волноваться из-за Паллидов, а вот пришлось. Надеюсь, старый волчище Маггриг в добром здравии.

— Не такой он человек, чтобы его застигли врасплох. Он должен был выслать дозорных.

— Так ведь мы тоже их выслали, Касваллон.

В сорока милях к юго-востоку от них бесился Маггриг, теснимый врагом на запад. Он устал прятаться, устал все время бояться. На следующий день после атаки аэниры догнали их, но оставленные позади дозоры встретили врага бурей стрел и задержали на время. После этого аэниры обошли клан с востока и вступили с ним в смертельную гонку, стараясь воспрепятствовать отходу Паллида на север. Маггриг благодаря своей недюжинной хитрости и прекрасному знанию гор пока умудрялся опережать их, но направление приходилось постоянно менять. У лорда-ловчего зарождалось подозрение, что клан отжимают на запад не просто так. Поначалу он думал, что аэнирский воевода хочет навязать ему бой и отрезать от водопада, но тот упустил уже две хорошие возможности. Один раз куда ни шло, это можно приписать недомыслию.

Ошибиться дважды — дело другое.

Интош считал, что командир аэниров попросту глуп.

— Горе тому, кто полагается только на глупость врага, — ворчал в ответ Маггриг. — Я думаю, что прямое столкновение с нами его пока не устраивает. Думаю, что на западе нас поджидает другое войско. Мы угодили между молотом и наковальней.

— Выбор у нас ограничен. — Интош, сидя на корточках, чертил на земле карту лежащих впереди мест. — Мы можем действовать только по их указке. Женщины и дети нас связывают.

— Разведка доносит, что у врага две тысячи человек. У нас восемьсот бойцов и семьсот женщин. Если собрать всех детишек, способных удержать лук, будет еще шестьсот.

— К чему это? Уж не биться ли ты собрался?

— Другого выхода я не вижу. Можно, конечно, бежать и дальше, но каждая миля приближает нас к гибели. Начнем первые.

— Нам их не одолеть.

— Тогда мы умрем, дружище, и захватим с собой побольше этих свиней.

Интошу и самому опостылело бегство.

— Раз ты так решил, я с тобой. Остается выбрать поле сражения.

Маггриг присел рядом с ним, и они выбрали вместе.

Войско Онгиста шло по широкой долине. К западу от них высилась гряда, поросшая густым дубняком. На востоке, на голом холме, стояли с сомкнутыми щитами Паллиды. Восходящее солнце, отражаясь от их оружия и доспехов, слепило аэнирам глаза.

Онгист кликнул к себе разведчиков.

— Когда к нам должен подойти Барса?

— Завтра, — ответил один. — Будем ждать или как?

Онгист поразмыслил. Ожидание значило, что славу — и женщин — придется делить на двоих. Заслонив глаза, он смотрел на холм.

— Сколько их там, по-твоему?

— Тысячи полторы-две, — пожал плечами разведчик. — Половина, считай, бабы. Ядра Ватана, Онгист, их втрое меньше, чем нас!

Драда наказывал не вступать в бой до соединения с Барсой. Но что сказал бы отец, услышав, что аэниры не решились атаковать холм, обороняемый стариками, женщинами, детьми и горсткой мужчин?

Онгист созвал капитанов и дал приказ наступать.

Аэниры с громовым кличем помчались на холм. Склон был крутой, сверху летели копья и стрелы, но атака не останавливалась.

Маггриг наверху обнажил меч, поправил щит на левой руке. Когда аэниры поднялись до половины, он дал знак воину рядом. Тот поднес к губам рог и протрубил сигнал «к бою».

Из леса позади аэниров вышли семьсот женщин. Спустились со склона, преклонили колени, натянули луки. На открытые спины аэниров обрушилась летучая смерть.

Онгист, наступавший в середине строя, увидел, как пали сотни его людей. Другие поворачивались, чтобы защититься от этой новой угрозы, и подставляли спины лучникам на вершине холма.

Онгист пригнулся, и стрела просвистела над ним, поразив в затылок другого воина. Атака захлебывалась. Оставалось только одно: повернуть ее в другую сторону, против лучниц. Выкрикнув приказ, он побежал вниз с холма.

Наверху снова протрубил рог, и Маггриг бок о бок с Интошем первым ринулся на обратившихся вспять аэниров. Живая лавина покатилась, сминая павших.

Спереди на аэниров густо сыпались стрелы, сзади гремело: «Бей!» Многие, спасаясь от смертельного дождя, устремились влево. Взбешенный Онгист с ближайшими сподвижниками держался и не отступал, но битва была проиграна. В стене из щитов, прикрывавшей командира, образовалась брешь. В грудь Онгиста вонзились две стрелы разом. Рыча, он обломал древка, повернулся и увидел перед собой Маггрига. Борода горца потемнела от крови, глаза горели, зубы обнажились в хищном оскале.

Онгист слабо взмахнул мечом. Маггриг поднял руку, давая знак прекратить стрельбу. Все аэниры, кроме Онгиста, были мертвы. Поглядев на врага новыми глазами, он зашатался и упал на колени.

— Поднять его, — бросил Маггриг, проходя мимо.

Час спустя Паллиды снова выступили на северо-запад. Аэниры, с которых сняли оружие и доспехи, лежали на склоне холма, и воронье слеталось клевать их. Онгист висел, приколоченный к дереву, с разверстыми ребрами. Лучины-распорки удерживали внутри его сердце и легкие. Ему выкололи глаза и вырезали язык.

Маггриг не хуже аэниров знал, какие у них в Валгалле порядки.

Онгист войдет в чертоги Серого Бога немым и незрячим.

Гаэлен и Дива поднялись на последнюю перед Атафоссом гряду. Отсюда открывался хороший вид на водопад, леса, долины и скалистые перевалы.

Вдали, наподобие муравьев, ползущих по зеленому одеялу, колонной двигались люди. Гаэлен плюхнулся рядом с Дивой. Он устал, а она совсем обессилела. Ее самодельные башмаки изодрались о камни, ноги кровоточили, лицо побледнело, золотые волосы висели сальными прядями.

Она уронила голову ему на плечо.

— Я уж и не надеялась, что мы сюда доберемся.

Он молча погладил ее по голове. Рендер вытянулся рядом, положив голову на лапы. Он два дня ничего не ел, и его шерсть утратила блеск.

Трижды они обманывали погоню, прячась то в пещере, то под кустами, то в ветвях старого дуба. Трижды натыкались на замученных, прибитых к деревьям горцев. Дива хотела снять их, но Гаэлен побоялся, что это еще больше насторожит аэниров.

Теперь им только под гору осталось спуститься, чтобы встретиться с кланом. Гаэлен вытер пот с лица, рассеянно почесал белый шрам над глазом. Поглядел еще раз на медленно тянущуюся колонну и вдруг дернулся, как ужаленный. В лесу под ним мелькнула согнутая фигура воина в аэнирском рогатом шлеме.

— О боги, нет! — прошептал Гаэлен.

— Что такое? — Дива оглянулась назад, думая, что враги их снова настигли.

— Там, в лесу, сидят аэниры. Они подстерегают клан, а я не могу предупредить наших.

Дива посмотрела вниз, заслоняя глаза ладонью.

— Я ничего не вижу.

— Я видел только одного, но ясно, что их там много. Пошли скорей. — В отчаянии они побежали вниз по травянистому склону, забирая как можно дальше от леса.

Касваллон внизу приказал колонне остановиться. Впереди лежал Атта, священный друидский лес. За ним, по словам Талиесена, был невидимый мост на остров Валлон. Воевода позвал к себе Леофаса и Бадрейга. Последний, вернувшись с запада, доложил, что аэниры разделились: основное войско быстро движется на восток, более мелкие отряды уходят куда-то в горы.

В пути его разведке попались десятка два аэниров. Горцы убили всех, оставив одного для допроса, но он мало что мог сказать, кроме того, что они гнались за парнем и девушкой. Бадрейг прикончил его и вернулся к своим.

— Не Гаэлен ли это? — предположил он.

— Возможно, — кивнул Касваллон. — А девушка, вероятно, Дива. Разведчики Дирака думают, что зверски убитая горянка, которую они нашли — это Ларена, а она, говорит Агвейн, ушла вместе с Дивой.

— С чего аэнирам вздумалось дробить свои силы? — недоумевал Леофас.

— Бьюсь об заклад, что причина в Маггриге. Старый лис заставил их поплясать.

К ним подошел Талиесен, опираясь на посох. Утренний ветерок шевелил его длинные белые волосы.

— Может, двинемся дальше? Не терпится попасть в безопасное место.

— Погодим еще. Что ни говори, а их раскол меня беспокоит. Зачем им это надо, Бадрейг?

— Чтобы сойтись где-то еще — другой причины не вижу.

— Да, но где? На западе мы все обшарили.

— Они могли вернуться на юг.

— Или пойти на север, — сказал Леофас.

— Вот и я так думаю, — подтвердил Касваллон, глядя на темный лес впереди.

— Сколько человек может быть в той части их войска, которая затерялась в горах? — спросил Леофас.

— От двухсот до тысячи — но уж точно не больше, — прикинул Бадрейг.

— Значит, мы в кои-то веки не уступаем им численностью, — подвел итог Касваллон. — Станем здесь лагерем, а к ночи зажжем костры. Любое войско, идущее с юга, доберется сюда разве что завтра к полудню.

Бадрейг и Леофас передали приказ по колонне, и женщины принялись собирать хворост, не заходя в лес.

Барса со своими восемью сотнями лучников терпеливо ждал, когда Фарлен разобьет лагерь. Он не был бесшабашным храбрецом, как его единокровный брат Онгист, не имел чутья, которым славился Драда. Он был обыкновенным головорезом и полагался больше на опыт, чем на мозги. Опыт подсказывал, что Фарлены о нем ничего не знают. Его мелкие, тщательно подобранные отряды не были замечены вражеской разведкой и успешно соединились у водопада. Барса верно угадал, каким путем будет двигаться клан, и был втайне доволен этим. Не знал он только, какова цель их похода: все сведения аэниров о севере исчерпывались тем, что здесь где-то близко должно быть море. Получив от Онгиста известие, что Паллиды тоже идут на север, Барса тут же отправил к брату три тысячи воинов, а оставшихся привел сюда, в этот лес.

Он уже предвкушал, как заслужит отцовскую похвалу. Первый же его залп уложит каждого десятого в клане. Горцы обратятся в бегство, а его воины не спеша попользуются их девицами и молодками. Жаль, что их потом придется убить — это был единственный приказ, непонятный Барсе. Аэниры всегда брали пленниц в домашние рабыни, в наложницы, порой даже в жены. Только в горах Асбидаг почему-то решил иначе и приказал убивать всех — и детей, и женщин.

— Устраивают лагерь, — прошептал пробравшийся к Барсе воин. — Атакуем их ночью?

Это была неплохая мысль, но Барса не хотел выводить своих людей из укрытия, поскольку горцев было больше, чем их.

— Нет. Дождемся утра, когда они пойдут через лес.

Воин кивнул и отполз к своему месту.

Касваллон под прикрытием горящих костров повел тысячу бойцов на юго-восток, сделал круг и подошел к Атте с другой стороны. Там они разделились на три отряда: одним командовал Касваллон, двумя другими Леофас и Бадрейг. Вооруженные только короткими мечами и охотничьими ножами, горцы вошли в лес и стали тихо пробираться вперед.

Над горами ярко светила луна, но ее лучи почти не проникали сквозь листву вековых дубов Атты. Касваллон через каждые пару шагов закрывал глаза и вслушивался в лесные звуки. Различив шорох ткани о дерево, он поднял руку. Шедшие за ним воины остановились. Касваллон показал на кусты впереди, и один из горцев пополз к ним с ножом в руке.

Задремавший аэнир так и умер во сне. Рядом с ним спали еще десятки, и горцы, работая острыми ножами, принялись резать им глотки.

Отряд Леофаса занимался тем же на северной стороне леса, постепенно продвигаясь на запад; Бадрейг дошел до крайней северной точки и повернул на юг.

За час до рассвета в лесу раздался вопль — один из аэниров перед смертью успел закричать.

Барса, сразу поняв, что его провели, вскочил на ноги. Он громким криком предупредил тех, кто был рядом, и выхватил меч. Воины сбежались к нему, но во мраке уже мелькали, как тени, Фарлены. Барса посмотрел вправо, влево — вокруг него собралось меньше ста человек. Ничего, подумал он. Все фарленские мужчины сейчас в лесу. Проложив себе путь через лагерь, где остались одни женщины и старики, аэниры вырвутся из ловушки. Барса помчался на юг, остальные за ним.

На опушке он замер как вкопанный. В траве перед ними растянулись шеренгой лучницы. Барса едва успел броситься наземь.

За первым залпом грянул второй, и сзади подоспели Фарлены. Барса схватился с кем-то, двуручным ударом развалил горцу череп, убил еще двух. Горцы отступили, но один из них вышел вперед — высокий, с длинными черными волосами, связанными позади в хвост. Расчесанная натрое бородка придавала ему насмешливый вид, зеленые глаза поблескивали. В руке он держал короткий клинок. Последние аэниры пали под градом стрел, но Барсу смерть не страшила. Он заслужил себе место в чертогах Серого Бога.

Опираясь на длинный меч, он ухмыльнулся в лицо покрытому кровью горцу.

— Поди сюда, поди, орел драный. Не ты увидишь меня мертвым, а я тебя.

Горец отразил рубящий удар Барсы, пригнулся, попытался ткнуть его в пах. Барса отскочил, и они стали кружить. У аэнира меч был длиннее, но горец двигался очень быстро, высматривая изъяны в его обороне.

— Что, струсил? — поддразнил его Барса. Тот молча пошел в атаку. Когда Барса взмахнул мечом, он волчком крутнулся на месте и ударил аэнира локтем в лицо. Барса отшатнулся, и противник тут же вонзил ему меч в живот. Аэнир издал страшный вопль и в корчах повалился на землю. Но хлынувшая потоком кровь унесла боль. Барса лежал на спине, смотрел в небо и ждал, когда за ним прилетят валькирии.

Будет ли Асбидаг горевать о нем?

— Глаза ему выколоть, — сказал кто-то, и Барса ощутил панику. Он не хотел входить в Валгаллу слепым.

— Оставь, — ответил сразивший его горец.

Великое облегчение отняло у Барсы последние силы, и свет померк.

9

Когда взошло солнце, женщины сняли с аэниров оружие и добили тех, кто еще цеплялся за жизнь. Касваллон с другими бойцами пошел искупаться к бегущему через лес ручью.

Итог ночного побоища ошеломил его. Они зарезали во сне больше шестисот аэниров — не пристало мужчинам так умирать.

Сбросив окровавленную одежду, он быстро вымылся ледяной водой и лег на берегу рядом с Леофасом и чернявым Оником, лучшим в Друине бойцом на посохах.

— Славная ночка, — усмехнулся Леофас. Без одежды его могучее сложение стало еще виднее: выпуклая грудь, широкие плечи, подтянутый мускулистый живот.

— Победа, во всяком разе, за нами, — устало проронил Касваллон.

— Странный ты человек, Касваллон. — Леофас сел, хлопнул его по спине. — Они все скоты, насильники и убийцы, а ты, я вижу, жалеешь их.

— Я сожалею, что мы не могли поступить иначе.

— А мне понравилось. Особенно когда ты вспорол брюхо тому длинному сукину сыну.

Женщины во главе с Мэг принесли чистое платье. Касваллон оделся и сел рядом с Талиесеном на поваленный ствол.

— Этот лес разит смертью, — сказал друид. Высохший, пепельно-серый, он казался древним как мир, даже перья его плаща как будто выцвели и подернулись пылью. — Но ты молодец.

— Скажи, друид, кто ты?

— Я человек, Касваллон — ни больше ни меньше. Когда-то давно я был ученым и стремился разгадать происхождение человека. Для этой цели я и воспользовался Вратами.

— Откуда же мы взялись?

— Не знаю, — хмыкнул, слегка оживившись, друид. — И никогда не узнаю. Мой учитель был великий мудрец. Он знал тайны звезд и планет, знал устройство Врат, но происхождение человека и для него осталось загадкой. Мы путешествовали вместе, и каждый раз эта великая тайна ускользала от нас. Порой я испытываю страх перед некими космическими силами, которых мне не дано постичь, а он высмеивает мое тщеславие. Мой учитель, Астел, живет теперь в далеком краю и занимается мистическими науками. Обратился он к ним вскоре после того, как Первые Врата отказали. Мы, видишь ли, никак не могли проникнуть достаточно далеко, чтобы встретить первого человека. Во всех доступных нам временах люди уже были в какой-то степени развиты. Несколько столетий назад у меня появилась собственная теория, и я, оставив Астела в пустынных краях его мира, отправился в северное горное королевство. Тамошнему народу грозило истребление, как теперь вам, и я привел их в Фарлен, чтобы понаблюдать за ними. Я думал, это поможет моим исследованиям.

— И как, помогло?

— Нет. Это существо, человек, кого угодно сведет с ума. Дело кончилось тем, что я проникся любовью к народу Фарлена. Все мои спутники переженились на девицах их племени еще двести лет назад, и труды мои пошли прахом. С нами, видишь ли, не было женщин, а мужчинам трудно жить в одиночестве. Я взял в орден их подросших детей, и он продолжил существование, но искусство обращаться с машинами почти все нынешние друиды утратили.

Ты, Касваллон, тоже наш потомок, правнук дочери Нериста, очень одаренного человека. Только Нерист из всех моих учеников сознавал, что Великих Врат мы никогда уже не сможем открыть. Тебе не понять ужасающего чувства отрезанности, которое мы испытали, когда случилось невозможное, и эти Врата закрылись.

— Отчего же невозможное? Когда-нибудь все кончается.

— Это так, но при играх с временем создаются круги. Сегодня ты в последний раз увидишь Средние Врата. В последний раз! Подумай об этом. Твой народ — наш народ — пройдет через них, а назавтра они, скажем так, исчезнут. Поначалу это беспокоит, но мы говорим себе, что вчера они были здесь. Мы возвращаемся через Малые Врата во вчерашний день, и что же?

— Средние Врата должны быть на том же месте.

— То-то и оно, что должны. Мы ведь видели их, мы через них прошли! Но в том-то и заключается тайна, мой мальчик. Великие Врата, исчезнув, исчезли во всех временах, хотя это попросту невозможно.

— Ты говорил, что магия невозможное превращает в действительность — почему же не наоборот? Случай с твоими Вратами — это действительность, обернувшаяся невозможным.

— Но кто это сделал?

— Может, кто-нибудь изучает вас, как вы нас, — улыбнулся Касваллон.

— Астел думал именно так, — встрепенулся Талиесен, — но я в это не верю.

И тут у ручья появился Гаэлен, окликая Касваллона по имени. Они крепко обнялись, и лишь какое-то время спустя отец отстранил от себя сына, чтобы посмотреть на него.

— Ох. Гора с плеч свалилась.

— У меня тоже, — сказал Гаэлен. — Мы с Дивой думали, что аэниры вас на куски порубят. Мы видели вас вон оттуда, сверху.

— Наконец-то мы их опередили, а не они нас. Вид у тебя усталый, и камзол весь в крови.

— Мы уходили от погони три дня подряд.

— Однако ушли.

— Твоя школа.

Касваллон довольно усмехнулся.

— А где же Дива?

— Купается выше по течению.

— Выкупайся и ты. Как ни рад я тебя видеть, но пахнет от тебя тухлой рыбой. Ступай!

Касваллон, не скрывая гордости, проводил парня взглядом.

— Замечательный юноша, — сказал Талиесен. — Делает тебе честь.

— Он делает честь себе самому. А ведь я, когда нес его на себе от стен Атериса, думал, что поступаю глупо. Парень был кожа да кости, к тому же тяжело ранен. Я всю спину себе изломал, но рад, что не бросил его.

— Он крепкий, и Оракул хорошо его вылечил.

— Да. Надеюсь, старик пережил нашествие.

— Нет.

— Почем ты знаешь?

— Знаю, и все тут. Сильный был человек, но тщеславный.

— Не слишком подходит для надгробного слова.

— Это лучшее, что я могу предложить. Предупреди клан: мы должны перейти мост еще засветло.

Когда солнце перевалило за полдень, весь клан, шесть тысяч человек, собрался на берегу озера. На острове за пенной водой, ярдах в сорока от них, появился один из друидов. Люди притихли. Он привязал тонкую бечевку к большой сосне, надел связку на плечо, шагнул вперед. Все затаили дыхание, видя, что он идет на пару футов выше воды. Шагов через двадцать он остановился, потрогал воздух ногой, обвязал бечеву вокруг невидимого столба и пошел дальше. Он проделывал это через каждые двадцать шагов, и бечева загадочным образом тянулась по воздуху вслед за ним. Друид вышел на берег, закрепил конец бечевы вокруг дерева и поклонился Талиесену.

— Добро пожаловать, почтенный, раз тебя видеть снова. Много ли народу осталось в живых?

— Около шести тысяч, но еще сколько-то может скрываться в горах.

— А Паллиды?

— Неизвестно. Но Хестен погиб, а с ним, несомненно, и другие мелкие кланы.

— Печальные вести, почтенный, — промолвил друид, почти такой же древний с виду, как и сам Талиесен. — Пусть твои люди держатся за бечеву и ступают смело, — сказал он Касваллону. — Мост достаточно широк для пяти человек. Но идти следует медленно, и детей нужно нести на руках. Упавших ждет гибель — их тут же унесет в Атафосс. Скажи им.

Касваллон пошел через мост первым, клан медленно потянулся за ним. Идти по воздуху было странно, и вскоре он понял, что вниз лучше не смотреть.

Все перешли благополучно, без происшествий. На острове их ждали припасы: вяленое мясо, сушеные фрукты, мешки с овсом и пшеницей, соль, огромные корчаги с медом, теплые одеяла, выделанные шкуры — все, что столь таинственно исчезло из владений Касваллона минувшей осенью.

Касваллон собрал в пещере военный совет. Там стоял сосновый стол, и все пятьдесят стульев вокруг него скоро заполнились. Касваллон сидел во главе стола; места рядом с ним занимали Леофас, его сыновья Лейн и Леннокс, Гвалчмай, Гаэлен, Оник.

— Прежде всего нам нужно уладить вот что, — сказал он. — Вождей у нас принято выбирать. Почти весь наш старый совет остался в долине вместе с Камбилом. Мы все — новый совет. Я предлагаю в воеводы себя, но если кто-то хочет назвать свое имя, милости просим. — Все промолчали. — Итак, вы согласны с тем, что Фарлен до окончания этой войны буду возглавлять я?

— Само собой, Касваллон. Не полные же мы дурни, — ответил Леофас.

— Хорошо, тогда перейдем к главному. Как нам разбить врага?

Асбидаг смотрел на то, что осталось от его сына. В исклеванном воронами, кишащем червями трупе еще узнавался Онгист. В полных доспехах, со шлемом в руках, Асбидаг стоял перед деревом и смотрел, напитываясь гневом и ненавистью. Рядом стояли Драда и Тостиг, позади — двадцать пять тысяч аэнирского войска.

Смерть сына не вызывала в нем ни грусти, ни сожалений. Асбидаг не любил Онгиста, никого из детей не любил, однако все они были его кровью. Ему слышалось, как парень молит о мести у двери в чертоги Серого Бога.

К его гневу примешивалась досада. Как им еще мстить, этим горцам? И без того уже убито около четырех тысяч, кровавыми орлами украшена вся округа. Но этого, видимо, мало.

Он внушает горцам страх — теперь они почувствуют ужас.

— Привези из Аэсгарда Агнету, быстро! — велел Асбидаг Тостигу.

Тот побледнел и чуть было не попросил отца послать кого-то другого, но взгляд Асбидага, обращенный куда-то внутрь, подсказывал, что такая просьба может стоить ему головы.

Драда молчал. Он уже осмотрел холм, на котором стоял с войском Маггриг, и следопыты рассказали ему об уловке, которую применили Паллиды. Хитро придумано, но клюнуть на это мог лишь такой порывистый полководец, каким был Онгист. Маггриг поставил на кон жизнь всех своих горцев и выиграл. Драда знал ему цену и знал, что при следующем столкновении переиграет его.

Маггриг допустил две серьезные оплошности. В ночь вторжения он чуть не угробил своих воинов, защищая горсточку женщин с детьми, а теперь рискнул всем ради одной-единственной битвы. Ясно, что он руководствуется чувствами, а не разумом.

Можно надеяться, что успех толкнет его на новые безрассудства.

Асбидаг отошел от дерева, и воины принялись снимать тело, чтобы сжечь его на погребальном костре.

Вслед за отцом Драда вошел в его черный шатер. Асбидаг пил, Моргас сидела в глубине и молчала.

— Нам не догнать Паллидов прежде, чем они соединятся с Фарленами, — сказал Драда.

— Вот и хорошо. Пусть все соберутся в кучу.

— Выступим сегодня же?

— Нет. Подождем Агнету.

Драда удалился в собственный шатер, снял доспехи, разостлал одеяла. Несмотря на то, что теперь было утро, он лег и проспал весь день. Разбудил его запах жареного. Ему принесли мяса и хлеба, но он вышел, чтобы поесть вместе со всеми.

Впервые за много лет его свирепые воины дрались не ради золота, женщин и славы. Они сражались за землю, и это произвело в них какую-то перемену.

— Нелегко нам придется, — сказал капитан его гвардии Брига, чернобородый ветеран, первый наставник Драды.

— Ничто стоящее не дается легко, — ответил на это Драда.

— Здоровы они драться, эти горные кланы.

— Ты ожидал от них меньшего?

— После Игр я ко всему был готов.

— Вот видишь. — Драда доел и вернулся в шатер.

Брига проводил его взглядом. Сам Брига уже пять лет был капитаном гвардии, а еще раньше обучал Драду биться на мечах. Он любил этого мальчугана, не похожего на своих братьев — Драда рос в чужом городе как заложник, и по возращении в нем оказалось больше от чужеземца, нежели от аэнира. Избыток учения сделал его чересчур мягким. Асбидаг отдал мальчика на попечение Бриги.

В последующие годы Драда постиг науку боя, ненависти и ужаса. Кровь взяла свое: теперь он — по крайней мере внешне — стал таким же аэниром, как братья. Одному Бриге было известно о его тайном изъяне.

Драда не любил войну — он любил только стратегию.

Брига на это не сетовал. Он знал, что когда-нибудь аэнирами будет править именно Драда, и терпеливо дожидался этого дня.

Воинам не терпелось двинуться дальше, но Асбидаг не давал приказа. Так прошло десять дней, а утром одиннадцатого Тостиг приехал один. Конь его был весь в мыле. Асбидаг выбежал из шатра и сдернул сына с седла.

— Где ведьма? Я убью тебя, если ты не выполнил моего приказания! Будешь висеть на том же дереве, что и твой брат!

— Она идет следом, отец, клянусь. Она отказалась ехать верхом — сказала, сама придет.

— Хорошо бы, — прошипел Асбидаг.

В полночь, когда костры уже догорали, поднялся холодный ветер. Небо заволокло тучами, над лагерем закружились искры. Асбидаг, сидевший один у шатра, запахнул красный плащ. Чья-то тень упала на него, и он увидел, что перед ним, опираясь на посох, стоит старуха. Жидкие пряди седых волос липли к почти голому черепу, зубы раскрошились и почернели, кожа на усохшем лице безобразно обвисла. Плащ ее был сшит из человеческих скальпов, а платье, сильно истрепанное — будто бы из кожи невинных дев. Асбидаг в это верил.

— Чего ты хочешь от меня? — прошелестела ведьма.

— Чтобы кланы устрашились.

— Ты уже устрашил их, при чем тут я?

— Мне нужны твои колдовские чары.

— А что ты предложишь Серому Богу взамен?

— Все, что он пожелает.

— Все? — Глаза ведьмы блеснули.

— Оглохла ты, что ли? Я же сказал — все.

— Убьешь для меня сто девственниц к середине лета.

— Как скажешь.

— А нынче ночью ты убьешь семь своих лучших воинов.

— Моих воинов?

— Да. Твои боевые псы мне тоже понадобятся. Через час приведешь их в лес.

Гвардия Асбидага отобрала в лагере семерых сильных бойцов. Связанных, с кляпами во рту, их притащили на круглую поляну. Туда же егерь Доник привел семерых псов. Асбидаг уже ждал там вместе с Драдой, Моргас и Тостигом. Агнета сидела рядом на валуне.

Семерых поставили перед ней на колени. Гвардейцев она отпустила, и те с великой готовностью поспешили в лагерь. Донику ведьма велела посадить каждую из собак перед связанным человеком. Сделав это, он тоже вернулся к своему угасающему костру позади Асбидагова шатра.

Пленные обливались потом, глядя в собачьи глаза. Агнета кивнула Асбидагу.

— Убей! — крикнул он. Псы кинулись на людей и вцепились им в глотки.

Агнета с пением побежала мимо умирающих воинов, рассыпая серый туманный порошок. Собаки одна за другой, не разжимая зубов, опускались на землю. Колдунья вскинула руки к ночному небу, выкликая имя Серого Бога:

— Ватан! Ватан! Ватан!

Собаки у ее ног стали корчиться и раздуваться, человеческие тела — съеживаться. Моргас отвернулась, Драда сглотнул, косясь на отца, Тостиг зажмурился. Один Асбидаг стоял спокойно и усмехался.

Мертвые воины превратились в мешки с костями, псы же увеличились втрое. На их передних лапах отросли когтистые пальцы, тела вытянулись и приобрели зловещее сходство с человеческими: длинные мускулистые ноги, широкая грудь, круглые головы с удлиненными клыкастыми мордами.

Агнета, проплясав вокруг, приказала им встать. Они отбросили пустые оболочки и поднялись, озирая красными глазами поляну. При виде Асбидага они дружно взвыли. Тостиг шарахнулся назад и упал, Моргас схватилась за руку Драды.

— Этого ли ты хотел, Асбидаг? — спросила Агнета.

— Да.

— Если выпустишь их на волю, они уже не вернутся. Хозяев они не признают. Они рождены от ненависти и будут убивать всех людей на своем пути — и горцев, и аэниров. Этого ли ты хочешь?

— Да, будь ты проклята! Отправь их на север.

— Они бегают где хотят, но я, так и быть, пошлю их на север. Доволен?

— Да.

— Помни же, Асбидаг: сто девственниц к середине лета. Иначе я натравлю псов-оборотней на тебя.

— Не смей угрожать мне, ведьма! — загремел он.

Агнета, хихикая, указала на север, и жуткая стая умчалась во тьму.

Асбидаг пнул сапогом чей-то сморщенный труп. Кость проткнула кожу, и вождь залился громовым хохотом.

— Над чем смеешься? — спросила его Агнета.

— Над ним. Это Аниас, сын моего брата Касты. Вчера я назвал его пустоголовым, а теперь у него и тело пустое, не только башка.

— Чем эти твари живут? — спросил у колдуньи Драда.

— Тем же, чем и ты, господин мой. Они дышат и поедают пищу. Это древние чары, отменные — им научил меня один надирский шаман в другом времени.

— Но кто же они теперь, люди или собаки?

— Ни то, ни другое. Или, если хочешь, то и другое вместе.

— Есть ли у них душа?

— А у тебя она есть?

— Теперь уже нет, — ответил Драда, глядя на останки семерых воинов.

Первую добычу стая убила в ту же ночь, тихо пробираясь по сосновым лесам на северо-запад. Вожак задрал голову, раздул ноздри и свернул на восток.

Там прятался в пещере с двумя дочерьми молодой горец из Хестена. В ночь разгрома они сумели бежать и встретили в горах фарленского разведчика, который велел им идти на Валлон. Старшей дочке было одиннадцать, младшей шесть, и отец ее нес на руках. Переходы они совершали ночью. Сегодня они, обессиленные и голодные, заметили на юге аэнирское войско и заночевали в пещере.

Отец спал, когда нагрянули оборотни, и умер без боя — он даже закричать не успел, увидев перед собой оскаленные клыки.

Старшая девочка Ярика схватила сестренку и бросилась вон, но звериные когти впились ей в спину. В последнее мгновение своей коротенькой жизни она успела выбросить сестру из пещеры. Малютка с криком свалилась в кусты, вскочила и побежала, слыша, как воют позади страшные звери.

Оборотни поели и улеглись спать рядом с остатками дичи. На рассвете они, не совсем еще сытые, вышли наружу.

Вожак стал на четвереньки, обнюхал землю, принюхался к ветру и повел стаю по следу ребенка.

Маггриг был вне себя. Час назад Касваллон преспокойно заявил ему, что кланы будут сражаться совместно, а командовать сводным войском будет он, его зять. Маггриг ушам своим не поверил. Они вели этот разговор наедине, в крошечной келье одного из друидов.

— У меня свои планы, — сказал вождь Паллида.

Касваллон, опасавшийся худшего, перевел дух.

— Я знаю, тебе тяжело с этим смириться, но подумай как следует. Кланы понесли огромнейшие потери. У меня около четырех тысяч бойцов, у тебя восемьсот. Даже вместе нас будет меньше, чем в одном аэнирском крыле.

— Это мне понятно, но почему командовать должен ты? Разве у тебя есть опыт? Великие боги, ты всю свою жизнь ни за что не желал отвечать! Воздаю тебе должное: ты привел нас сюда, и наши женщины с детьми теперь в безопасности, но для хорошего воеводы этого мало.

— Хорошему воеводе нужна холодная голова.

— Паллидами командовать ты не будешь, — прорычал Маггриг.

— Давай внесем в это дело ясность. Ты находишься на фарленской земле, под защитой Фарленов. Если ты не признаешь меня вожаком, завтра тебе со всеми своими людьми придется уйти.

— Куда это?

— Куда хочешь. Те, кто останется, будут повиноваться мне.

— Неужели ты способен прогнать женщин и детей с острова, чтобы аэниры их перебили?

— Можешь не сомневаться.

— Что с тобой сделалось, Касваллон? Ведь ты всегда был мне по душе. Ты хоть и отличался от всех остальных, всегда оставался горцем. А теперь ты готов принести мой народ в жертву своему честолюбию.

— И кто же это говорит? На Играх ты заключил с Лариком военный союз при условии, что воеводой назначат тебя. Ты исходил из того, что в Паллиде воинов больше, чем в Хестене. Не кажется ли тебе, что этот довод по-прежнему остается в силе? Если я тебе уступлю, уйти придется Фарленам — они не захотят подчиняться тебе.

— А Паллиды, по-твоему, станут тебе подчиняться?

— Да.

— Почему? Что в тебе такого особенного?

— Женившись на твоей дочери, я породнился со всем вашим кланом.

— Ладно, — помолчав, сказал Маггриг, — я готов исполнять твои приказы, пока они не вызывают у меня возражений.

— Нет. Мы соединим руки, и ты присягнешь мне как воеводе. Вручишь мне свою жизнь, как воины твоей дружины вручили тебе свою.

— Ну уж нет! Не бывать этому!

— Скажи тогда своим, что вы покидаете остров.

Маггриг вылетел из кельи, отыскал Интоша, и они ушли в рощу, подальше от темного дома друидов. Лорд-ловчий в бурном потоке слов излил свой гнев на зятя, Фарленов, друидов и на Единого Бога, который привел их сюда.

Интош выслушал его молча.

— Ну, что скажешь? — спросил наконец Маггриг, глядя на бурную воду.

— Куда нам теперь идти?

— Идти некуда.

— А если на север?

— Где мы будем драться с Дунильдом, Лодой и приморскими кланами?

— Что же ты тогда предлагаешь?

— Остаться служить Касваллону.

— Ты серьезно?

— Он все правильно делает.

— Знаю и воздаю ему должное. Но служить собственному зятю…

— Придется. Сила на его стороне.

— Он требует, чтобы я присягнул ему как вассал.

— Ты бы на его месте тоже потребовал.

— Речь не об этом.

— Разве?

Час спустя Маггриг принес вассальную клятву, дивясь, как его язык не отсохнет говорить такие слова.

В тот же день они с Касваллоном привели паллидских женщин и детей в просторный подвал дома друидов, к Средним Вратам.

Маггриг сморгнул, увидев в конце подземелья арку из черного мрамора. Прочная каменная стена, которая была там еще вчера, куда-то исчезла. В проеме виднелась первая долина Фарлена, где горцы, мужчины и женщины, уже разбивали палатки и валили деревья. Ворота были высотой в два человеческих роста и десяти шагов в ширину. Маггриг, стоя в них, видел, как по ту сторону качается на ветру сосна, но до него не долетало ни малейшего дуновения.

— Где же аэниры? — спросил он.

Изумленные Паллиды толпились у него за спиной.

— Так выглядел Фарлен десять тысячелетий назад.

— Так это колдовство? — выпучил глаза Маггриг.

— Оно самое.

Маггриг шагнул за Врата, поморщившись от внезапного вихря красок. Касваллон прошел за ним, женщины потянулись следом.

На той стороне дул свежий ветерок и ярко светило солнце.

— Невозможное дело, — прошептал Маггриг, глядя, как горянки его клана возникают из воздуха одна за другой. Отсюда никаких Врат не было видно.

Касваллон повел Паллидов на луг, где Леофас наблюдал за постройкой домов.

— Рад видеть его живым, — сказал Маггриг. — Из Фарленов он самый лучший.

Старый воин с усмешкой пожал ему руку.

— Что, собака, добрался-таки сюда?

— Ты думал, меня кучка низинников остановит?

— Ну что ты. Я думал, ты их погонишь прочь, а Фарленам и делать ничего не придется.

— Было такое искушение, — подтвердил Маггриг.

Касваллон оставил их и нашел Гаэлена, который болтал с Дивой на берегу речки. Извинившись за то, что помешал им, отец увел сына в лес.

— Хочу тебя кое о чем попросить, но дело это опасное.

— Говори, я слушаю.

— Не спеши соглашаться. Я хочу, чтобы ты собрал в Хестене всех уцелевших воинов и привел их в долину Акста три недели спустя.

— Почему в Аксту?

— Именно там мы дадим бой аэнирам.

— Но это открытая местность.

— Ничего, положись на меня. В Хестене, по моим прикидкам, скрывается не меньше тысячи человек. Я разослал гонцов в Дунильд, Лоду и прочие кланы, но не уверен, что они придут нам на помощь. Между тем люди нам нужны позарез, и твоя задача — найти их.

— Сделаю все от меня зависящее.

— Знаю, что сделаешь.

— Почему ты выбрал меня?

— Потому что ты у нас пришлый. Фарлен тебя принял, но Хестены знают, что ты не совсем Фарлен, и скорее пойдут за тобой, чем за кем-то другим.

— Даже если я приведу тебе эту тысячу, аэниров все равно будет впятеро больше. И на открытой земле…

— Я тоже отправлюсь в дорогу. Если посчастливится, у нас будет новый союзник.

— Куда это ты собрался?

— За Врата, просить помощи у королевы.

Гаэлен вздрогнул.

— У дочери той женщины, что спасла нас от зверя?

— Нет. У нее самой.

— Она умерла.

— Вот мы сидим с тобой здесь, а ведь в это время никто из нас еще не родился. Наш первый крик раздастся десять тысячелетий спустя. Разве так уж странно, что я хочу найти умершую королеву?

— Но зачем ей нам помогать?

— Не знаю. Мне остается лишь молиться, чтобы она пришла и чтобы ее войско было достаточно велико.

— А если она не захочет?

— Тогда нам в долине Акста придется несладко.

— Можем ли мы победить?

— Талиесен говорит, что едва ли.

— А что скажешь ты?

— Скажу, что у Талиесена слишком светлые виды на будущее.

Гаэлен вернулся к ручью и рассказал Диве о поручении, которое ему дал Касваллон.

— Это опасно. Будь осторожен, — сказала она.

— Я был бы во много раз осторожней, если б знал, что ты меня ждешь. — Девушка отвела глаза, но он настойчиво взял ее за руку. — Я так давно и так сильно тебя люблю.

Она мягко высвободила руку.

— Я тоже люблю тебя, Гаэлен, — и не только за то, что ты спас мне жизнь. Но я не могу дать слово ни тебе, ни другому фарленскому воину. Я знаю, ты думаешь, что я глупая, потому что верю в пророчество, но Талиесен подтвердил, что это моя судьба.

Гаэлен ушел, не сказав больше ни слова. Дива сидела на берегу, опустив руку в воду, и думала, что нехорошо отказываться от любви из-за какого-то неясного предсказания. За то время, что они убегали от аэниров, ее чувство к Гаэлену стало намного сильнее. Давно, еще до нашествия, она поговорила о своих сомнениях с братом. Агвейн не смеялся над ней, но был до ужаса рассудителен.

«А что, если отец твоих королевских детей так никогда и не придет? Или, хуже того, придет, но тебя не захочет? Так и просидишь всю жизнь в девках?»

«Ну нет, не такая я дурочка. Подожду еще год, а потом выберу либо Лейна, либо Гаэлена».

«Уверен, они будут рады это услышать».

«Не будь таким злым».

«Кто из нас злой, Дива? Может, они еще и не станут тебя дожидаться. Девушек в клане много».

«Значит, выйду за кого-то другого».

«Я надеюсь, что твоя мечта сбудется, но боюсь, что этого не случится. Ты печалишь меня, Дива, — я так хотел бы видеть тебя счастливой».

«Год — не такое уж долгое время». Так говорила она до нашествия — теперь ей казалось, что с тех пор прошла целая вечность. Отец погиб, клан в бегах, будущее покрыто мраком.

Для похода на юг Гаэлен выбрал шестерых человек — Агвейна, Леннокса, Лейна, Гвалчмая, Оника, Ридана. Оник был спокойный, но всегда готовый улыбнуться молодой горец, на десять лет старше Гаэлена. Он превосходно бился на посохах и на ножах. Черные волосы он стриг коротко, по моде нижних кланов, на лбу носил кожаный обруч с лунным камнем. Ридан, его единоутробный брат, был плотнее и ниже ростом. Говорил он мало, но во время отступления показал себя хорошим бойцом. Гаэлен взял обоих за хорошее знание Хестена — их мать была родом оттуда.

Семеро воинов ушли с острова Валлон до рассвета. Каждый имел при себе немного провизии, лук, короткий меч, нож. Один из друидов провел их по невидимому мосту — бечевку убрали, чтобы обмануть аэниров.

Гаэлен испытывал смешанные чувства. Ответственность тяжким бременем лежала на нем. Он любил Касваллона и бесконечно ему доверял, но биться с аэнирами на пологих склонах Аксты? За последние два года Гаэлен не раз беседовал с Оракулом о разных сражениях и знал, как важен правильный выбор поля. Маленькое войско не должно встречать более крупную и хорошо вооруженную армию прямо в лоб. Врага сначала изматывают, отбивают у него обозы, подрывают боевой дух. Войну такого рода Оракул сравнивал с изнуряющей тело болезнью.

Агвейну подобные мысли не докучали. Путешествие в Хестен позволяло ему хоть немного умерить горе от потери отца и сделать что-то для клана.

Через Атту — лес, усеянный разлагающимися трупами аэниров, они прошли осторожно, зная, что враг где-то близко. Успокоились лишь наверху, в густых лесах — для горца такие как родной дом.

Вечером Леннокс отыскал в сосновом бору место для лагеря. Впадину окаймляли валуны и густой кустарник, рядом бежал ручей. Гален развел костерок, незаметный сверху. Леннокс, вечно голодный, еще засветло слопал свой трехдневный запас и теперь мрачно, к общему веселью, смотрел, как едят другие.

За последний год он стал еще больше, нарастил мускулы на руках, начал носить бородку. В своем кафтане из козьей шкуры он смахивал на добродушного медведя.

— Нет, чтобы поделиться с товарищем, — бурчал Леннокс.

— Вон там на кусте полно ягод, — отвечал ему Гвалчмай. — Наверняка вкусные, ты попробуй. Ты не находишь, Агвейн, что мед в этом году как-то гуще? Лепешки с ним чудо как хороши.

— Вот-вот. Объеденье просто.

— Свиньи вы, — заявил Леннокс и ушел собирать ягоды.

В лесу было тихо, лунный свет пятнами лежал на траве. Он набрал с куста целую горсть, но ягоды только усилили голод и в животе заурчало. В этот миг справа от него послышался шорох. Леннокс присел, растопырив руки. В кустах мелькнуло что-то белое, и кто-то маленький поспешно убрал свою ногу.

Леннокс поел еще ягод и пошел в ту сторону, как ни в чем не бывало. Проходя мимо, он нагнулся и вытащил из кустов ребенка. Девочка с перекошенным от ужаса личиком не издала ни звука. Леннокс взял ее на руки, стал шептать ласковые слова. Она вцепилась в его кафтан так, что побелели костяшки.

— Ну-ну, голубка, все хорошо. Я не хотел тебя пугать. Не надо бояться Леннокса, он хоть и большой, да не злой. — Он гладил девочку по голове, а та прятала лицо в козью шерсть у него на груди.

У костра их тут же окружили и начали задавать вопросы.

— Она сильно напугана, — тихо проговорил Леннокс. — Наверное, потеряла в лесу родителей. Или аэниры убили их, — добавил он одними губами.

Гвалчмай, которого все дети любили, попытался разговорить девочку, но та еще глубже зарылась в лохматый кафтан своего спасителя.

— Никогда еще не видел ребенка в таком ужасе, — заметил Агвейн.

— Ты откуда? Расскажи дяде Ленноксу. — Девочка упорно молчала. — Я ее не знаю — а ты, Гвалч?

— Я тоже. Непонятно, чья она — паллидская, хестенская или даже фарленская. А может, и вовсе с хутора какого-нибудь, с окраин.

— С собой мы ее взять не можем, — вмешался Ридан. — Кому-то придется отнести ее на Валлон.

— Утром снесу, — вызвался Леннокс.

Все улеглись спать, девочка тоже заснула. Леннокс сидел спиной к валуну, держа ее на руках. Эта нежданная забота только радовала его. Дети всегда его сторонились — уж очень он был громадный, как объяснял ему Лейн, — а сам он любил маленьких и грустил из-за этого.

Во сне лицо девочки разгладилось, но ручонка все так же крепко цеплялась за козий кафтан. Леннокс откинул с ее глаз светлые прядки. Хорошенькая, как куколка. Он закутал ее в одеяло.

«Может, это и есть самый важный миг моей жизни», — вдруг пришло ему в голову.

Не склонный обычно к отвлеченным размышлениям, он не мог не думать об этом ребенке. Такая крошка — и столько, должно быть, перенесла. Но стоило ему, большому и сильному, взять ее на руки, как ее страх прошел — разве есть в жизни что-то важнее этого?

Если ее родители живы и пробираются на Валлон, они, должно быть, с ума сходят от беспокойства. Но как быть, если они погибли?

Леннокс поразмыслил еще немного и решил, что отдаст девочку Маэри. У нее только один ребенок, она охотно примет малютку и будет ее любить.

Девочка зевнула, открыла карие глазки.

— Ну как, лучше тебе? — улыбнулся ей Леннокс.

— Ты не мой папа.

— Нет, я твой дядя Леннокс.

— Папу волки съели. — Слезы блеснули у нее на глазах. — И Ярику тоже.

— Волки?

— Большие, как ты.

— Тебе приснилось, малютка. Таких волков, как я, не бывает.

— Бывает. Они и за мной гнались, съесть хотели.

— Дядя Леннокс им не позволит. Ты спи, утром поговорим.

— Ты знаешь моего папу?

— Нет. Он, наверное, очень хороший.

— Он с нами играл.

— А где твоя мама?

— Чужие люди с мечами утащили ее. У нее кровь шла.

— Теперь уже все хорошо. Дядя Леннокс самый сильный на свете. Не бойся.

— Сильнее волков?

— Конечно, милая. Клянусь, пока ты со мной, ничего худого с тобой не случится. Веришь? — Девочка улыбнулась, сунула в рот большой палец, задремала опять.

Красные глаза следили из зарослей, как догорает костер.

Талиесен спустился с Касваллоном глубоко в подземелье, в каморку со стенами из золота и серебра. Комнату наполнял мягкий свет, идущий непонятно откуда. Друид, указав Касваллону на стул, обитый белой кожей, сам сел на дубовый стол.

— Это мое святилище. Отсюда я слежу за Фарленом и делаю записи, которые, пока я жив, никто не прочтет. — Талиесен махнул рукой в сторону полок, занимающих стены от пола до потолка — там не было книг, только серебряные цилиндрики. На дальней стене висели листы бумаги с диковинными чертежами и знаками.

— Что здесь изображено? — спросил Касваллон.

— Нити времени. Все мои попытки спасти Сигурни зарисованы здесь.

— А звезды что значат?

— Всякий раз, когда Сигурни умирает, я помечаю место и пробую новую Нить. Это очень сложно, Касваллон, не пытайся это постичь.

— Когда я должен отправиться на поиски королевы?

— Как только будешь готов.

— Я готов.

— Тогда смотри. — Друид открыл потайную нишу у двери. Крышка стола откинулась. На поднявшемся из-под нее экране появилось изображение обнесенного стенами города. — Это Цитадель, где сейчас — говоря относительно — живет королева.

— Как сотворено это чудо?

— Это всего лишь картинка. Там теперь лето. Сигурни выиграла большое сражение, вернулась на север и празднует со своими капитанами победу. Враг временно отброшен назад, но чужеземный король вновь собирает против нее огромное войско. Запомни вот что: когда мы встретимся с тобой по ту сторону Врат, не расспрашивай меня о событиях этого времени. Не упоминай об аэнирском нашествии.

— Я не понимаю тебя.

— Просто доверься мне, — вздохнув, попросил друид. — В других… реальностях наша встреча уже состоялась, и не один раз. Все запуталось, и рассматривать вероятные будущие становится все труднее.

Касваллон заглянул в темные глаза Талиесена.

— В тех других реальностях я уже умер, верно?

— Верно, — признался друид. — Ты не раздумал отправляться туда?

— Можем ли мы победить, если я останусь?

— Нет.

— Тогда отправляемся.

Талиесен погасил изображение города, и они поднялись наверх, к Вратам из черного мрамора.

Мэг, ожидавшая там, со слезами обняла и поцеловала мужа.

— Ты говорил верно: наш мир изменился.

— Мы сделаем его прежним.

— Вряд ли. Даже если ты побьешь аэниров, он все-таки будет не совсем таким, как был раньше.

— Но одно останется неизменным. Я любил тебя, люблю и буду любить.

— Я кое-что приготовила для тебя. — Мэг взяла со спинки стула замшевую рубашку. Грудь украшала искусно сделанная накладка из красной кожи — раскинувший крылья ястреб. — Чтобы при встрече с королевой ты выглядел подобающе.

Касваллон скинул шерстяную рубашку и надел новую. Она сидела на нем как влитая.

К ним приблизились Маггриг и Леофас.

— Уверен ли ты, что поступаешь правильно, Касваллон? — спросил Леофас.

— Нет, — честно признался тот. — Но Талиесен уверен, а я ничего другого придумать не в состоянии.

— Тогда удачи, и да хранят тебя боги. — Они обменялись рукопожатием.

Талиесен вошел под арку, воздел руки, запел. Вид на Фарлен сменился незнакомой холмистой равниной с городом вдалеке.

— Он вернется, — заверил Маггриг, обняв Мэг за плечи.

Касваллон ступил в проем и исчез, а на месте Врат выросла глухая стена. Мэг потрогала серый камень.

Касваллон стоял на лесной поляне. Лучи заходящего солнца пронизывали ветви могучих дубов, на каждом дереве пели птицы — но никакого города вдали не было, а Врата исчезли бесследно.

Он потыкал в воздух мечом, ничего не нашел и сел на узловатый дубовый корень. Он не имел понятия, куда идти и что делать дальше.

Вскоре поблизости раздались какие-то крики. Касваллон запомнил место, где находился сейчас, и пошел туда, где слышались голоса. Быть может, Врата перенесли его слишком далеко, и город теперь в другой стороне. На волшебной картине за Цитаделью вроде бы виднелся какой-то лес.

В голосах звучало торжество — невидимые охотники, похоже, загнали свою добычу.

— Владыка Небесный, спаси раба своего! — выкрикнул кто-то, и Касваллон перешел на бег. Трое человек окружали четвертого — пожилого, лысого, в серой мантии, со свертком в руках.

— Отдай ее мне, священник, — потребовал один из троих, высокий, в красном плаще.

— Нет, — ответил старик. — Это противоречит закону — и божескому, и человеческому.

Человек в красном плаще выхватил меч. Старик в сером спрятал свою ношу за спину, и клинок вонзился ему в живот.

Касваллон перескочил через поваленный ствол. Его собственный меч сверкнул на закатном солнце.

— Что это вы здесь творите, красавчики?

Трое оглянулись, вожак с окровавленным мечом вышел вперед.

— Не твое дело, путник. Ступай себе прочь.

— Как ни страшны мне трое героев, столь храбро поборовших одного старца, я все же подожду уходить.

— Тогда умри. — Воины ринулись на Касваллона втроем, и он принялся отбиваться. Рубанул вожака по шее, двинул другого кулаком в подбородок, подсек ногу третьему. Второй тем временем подоспел сзади, и Касваллон левой рукой вогнал нож ему в сердце. Третий уползал, оставляя кровавый след. Касваллон не стал за ним гнаться и поспешил к старику.

— Хвала Истоку, — проговорил тот. — Он послал мне тебя в час нужды. — Из его раны обильно струилась кровь.

— За что они тебя так?

— Дело не во мне, сын мой — они охотились за младенцем. — Старик показал на сверток рядом с собой.

Касваллон развернул одеяло. Ребенку, девочке, было не больше недели. Ее головку покрывал белоснежный пушок.

— Лежи тихо. — Касваллон разорвал мантию старика, осмотрел рану. Надежды не было: меч преследователя вскрыл паховую артерию.

— Откуда ты? — прошептал умирающий. Краски уже исчезали с его лица.

— Я пришел из другого мира и не знаю, куда мне идти.

Глаза старика заблестели.

— Ты воспользовался Вратами?

— Да.

— Кто прислал тебя? Модрик?

— Нет.

— Катерис? Блен? Талиесен?

— Да, Талиесен.

— Унеси ребенка обратно через Врата Чаши.

— Я не знаю, где это.

— Недалеко, на севере. Я сам их открыл. Ищи грот на склоне холма — над входом в него высечен кубок. Но берегись Якуты-хана… он идет по следу.

— Кто ты?

— Астел. Я был наставником Талиесена. — На южной стороне леса затрубили рога. — Они идут. Бери дитя и беги. Скорее! Молю тебя. — Это были последние слова Астела.

Касваллон спрятал в ножны меч с кинжалом, схватил ребенка и побежал. Позади лаяли собаки и ревели рога. Славное ему выпало приключение — спасаться от неведомого врага в незнакомом лесу.

Он бежал трусцой, вглядываясь в подлесок, и думал, как бы обмануть погоню. Слева журчал ручеек. Касваллон ступил в воду, прошел около тридцати шагов против течения и вышел на тот же берег, оставив следы в мягком иле. Потом, не поворачиваясь, отступил по этим следам назад и опять побрел по воде. Эта старая уловка не одурачила бы опытного следопыта при свете дня, но в сумерках могла задержать охоту.

Девочка открыла глазки и запихала в рот кулачок. Касваллон тихо выругался. Проголодалась — значит, того и гляди раскричится.

Он снова повернул на север, высматривая пещеру, о которой говорил Астел. Ребенок начал тихонько попискивать. Солнце медленно опускалось за горы на западе. Гряда облаков закрыла его, и единственный яркий луч высветил на склоне темное устье грота.

Лай приближался. Внизу, совсем близко, показались из леса черные силуэты четырех гончих. Касваллон припустил к пещере. Она напоминала короткий туннель: позади освещенные солнцем скалы, впереди лунная ночь в лесу.

Первая из гончих вбежала в грот. Касваллон ударил ее мечом и убил. Видя, что лес по ту сторону начинает меркнуть, он влетел во Врата и упал на локоть. Девочку он держал другой рукой, и та не ушиблась.

Вскочив, он обернулся назад и оказался перед твердой скалой. Поблизости шумел водопад — Касваллон спрятал меч и пошел туда. Он как будто узнавал это место, только деревья вокруг были чужие. Так и есть — заводь Железнорукого. Если подняться выше, вдали будет виден Хай-Друин. Ветер переменился и донес до него запах дыма. Повернув в ту сторону, Касваллон пришел к каменному домику под соломенной крышей. В маленьком дворике росли цветы и стоял курятник. Касваллон постучался, и ему открыла молодая женщина с длинными светлыми волосами.

— Чего тебе? — испуганно спросила она.

— Мне ребенка бы покормить.

Женщина взглянула на девочку и уже другим голосом сказала:

— Входи.

Внутри за сосновым столом сидел крупный рыжебородый мужчина.

— Здравствуй, — сказал он. Правая его рука была спрятана под столом.

— Я нашел это дитя в лесу, — неуклюже соврал Касваллон.

Хозяева переглянулись.

— Ты не знаешь, чье оно?

— Нет, не знаю.

— Свою дочурку мы потеряли три дня назад. Там в углу ее колыбелька. Можешь оставить дитя у нас, если хочешь. Молока у жены еще вдоволь, сам видишь. — Женщина, расстегнув рубашку, уже кормила ребенка.

Касваллон придвинул себе стул, сел напротив хозяина, посмотрел в его ясные серые глаза.

— Если я отдам ее тебе, обещаешь растить ее как родную?

— Да. Пойдем прогуляемся. — Хозяин встал и спрятал нож, который держал под столом. Он был выше Касваллона и шире в плечах. Вдвоем они вышли во двор и сели на скамейку. — Чей будешь? Одежда на тебе как у горца, но ты не наш, не из Лоды.

— Я Касваллон из Фарлена.

— У меня с Фарленом дела, но о тебе я что-то ни разу не слышал.

Касваллон вздохнул:

— Есть тут поблизости город под названием Атерис?

— Нет. Есть Цитадель — там теперь заправляют низинники. Спрашиваю еще раз: кто ты такой?

— Говорю же тебе, я горец. Впрочем, я тебя понимаю. Если б ты заявился ко мне домой и рассказал такую историю, я счел бы тебя сумасшедшим.

— Но это мой дом, и пришел в него ты. Рассказывай.

И Касваллон стал рассказывать об аэнирском нашествии, о Вратах, о смертельно раненном старике и о людях с собаками, преследующих новорожденное дитя. Собеседник слушал его внимательно, не прерывая.

Когда он договорил, земля затряслась, и в небе вспыхнули две луны. Через пару мгновений вторая луна погасла, и перед горцами явился Талиесен. Его шатало, он еле стоял на ногах. Человек из Лоды схватился за нож.

— Нет! — закричал Касваллон. — Этот тот самый друид, о котором я говорил.

Талиесен плюхнулся наземь.

— Это путешествие едва не доконало меня. — Касваллон помог ему встать. — Ты не представляешь, сколько сил я затратил, чтобы попасть сюда. Кто это?

— Меня зовут Сай, — назвался хозяин дома.

— Я должен видеть ребенка. — Талиесен отпихнул Касваллона и пошел к хижине.

— Ты ошибаешься, я не считаю тебя сумасшедшим, — сказал Касваллону Сай. — Вчера, когда мы оплакивали нашу малютку, к нам пришел какой-то старик. Он сказал нам, что ты придешь и принесешь нам сразу и радость, и горе.

— Он был лысый, в серой долгополой одежде?

Сай кивнул, и оба вернулись в дом. Талиесен стоял на коленях перед люлькой, где спала девочка. Присмотревшись к ней, Касваллон заметил, что ее белые волосики стали теперь золотистыми.

— Будь настороже, — сказал хуторянину Талиесен. — За этим ребенком охотятся. Я изменил цвет ее волос и уже сказал твоей жене, что все должны считать ее родной вашей дочерью. О том, что ваш ребенок умер, в клане пока не знают — и не нужно никому знать.

— Но кто она? — спросил Сай. — Почему враги хотят ее смерти?

— Она твоя дочь. Больше и тебе знать не нужно — скажу лишь, что она из королевского рода. А теперь нам пора.

Леннокс подбавил дров, и пламя взвилось высоко. Ночь не была холодной, он просто хотел видеть лицо спящей девочки. Рот у нее приоткрылся, и пальчик выскользнул, но она не проснулась. Леннокс, бережно придерживая ее правой рукой, расправил затекшую спину.

Гаэлен заворочался, протер глаза и сел рядом с ним.

— Как она?

— Теперь уже хорошо. Говорит, что ее отца и сестру съели волки.

— Вряд ли — как же ей самой тогда удалось спастись? Приснилось ей, что ли?

— Не знаю. Она говорит, что волки были большие, как я.

— Волки нападают по ночам, а у страха глаза велики.

— Это так, но ведь отец-то ее был горец. С чего же он так оплошал? Ни разу не слышал, чтобы волки растерзали кого-то из наших. Они вообще не бросаются на людей.

— Может, он огня не зажег или принужден был бежать без оружия. А волки были голодные. — Они помолчали, и Гаэлен добавил: — Скорей всего волки перепутались у нее с аэнирами. Многие из них носят волчьи шкуры, а на Играх у одного была волчья голова вместо шлема.

— Девочка говорит, что ее мать убили люди с мечами — не думаю, что она могла их принять за зверей. Завтра, как пойдете, глядите в оба.

— Нам будет тебя не хватать.

— Вам я ни к чему, а ей нужен. Отнесу ее на остров и останусь с отцом. Увидимся в Аксте.

— Надеюсь на это. Хорошо бы нам удалось собрать побольше бойцов, но даже если мы никого не найдем, я все равно приду.

— Знаю, что придешь, родич. Буду ждать.

Когда рассвело, Леннокс посадил девочку на плечо и ушел обратно на север. Он узнал, что зовут ее Плесси, что она из Хестена и доводится племянницей лорду-ловчему Ларику. Ему захотелось вернуться и сказать об этом друзьям: Ларик наверняка радушно примет людей, спасших его племянницу. Но Плесси с тревогой посматривала назад, и он отказался от этой мысли.

Пережитые ужасы оставили в ее душе глубокую рану.

Все утро они шли лесом в гору и остановились поесть у маленькой заводи среди скал. Парни снабдили Леннокса лепешками, которые он разделил с Плесси. Она болтала ногами в ледяной воде и смеялась. Леннокс, глядя на нее, тоже улыбнулся — и замер. Чувствуя на себе чей-то взгляд, он медленно встал. Его охватил страх — не за себя, за ребенка. Он обещал Плесси, что с ней ничего не случится, а слово горца священно.

Он обвел глазами густые заросли. В цветущем вереске мелькнуло темное пятнышко, но Леннокс заставил себя не смотреть туда пристально. Похоже, шерсть. Медведь или волк.

Он взял сидящую под сосной Плесси на руки и подсадил на дерево.

— Посиди там немного, голубка.

— Не хочу, — захныкала девочка.

— Посиди ради дяди Леннокса. И держись крепко.

В этот миг из вереска с воем выскочило клыкастое, косматое чудище. Хищники всегда издают устрашающие звуки, когда нападают — это парализует жертву.

Но сейчас оборотню противостояло не загнанное животное, а самый сильный воин за всю долгую историю клана Фарлен.

Леннокс сам заревел во всю мочь, хряснул зверя кулаком и сломал ему челюсть. Тот припал на четвереньки, скуля от боли. Второй оборотень выпрыгнул из зарослей и когтями разодрал человеку плечо. Леннокс схватил его за мохнатое горло и остановил клыки в паре дюймов от своего лица. На него пахнуло горячим зловонным дыханием. Зверь был невероятно силен. Когда Леннокс левой рукой дал ему в ухо, он отлетел прочь и тут же напал снова. Леннокс, ожидавший этого, сгреб его за горло и пах и что есть силы шарахнул о ствол сосны. Хребет зверя разлетелся вдребезги, ребра продырявили легкие. Леннокс бросил его и выхватил меч. Первый, с вихляющейся челюстью, прыгнул на него снова, но воин увернулся от взмаха когтей и вонзил клинок в незащищенное брюхо. Зверь забился в предсмертных корчах. Леннокс вытащил меч обратно, обнажил нож. В кустах никто больше не шевелился, но он должен был убедиться.

— Сиди там, Плесси, дядя Леннокс сейчас придет.

— Не уходи, — зарыдала она. — Волки меня съедят! — Ее слезы надрывали ему сердце, но он все-таки отошел и проверил следы в кустах. Зверей в самом деле было двое. Он снял Плесси с дерева и прижал к себе.

— Вот видишь, я очень скоро пришел.

— Только не бросай меня опять, дядя Леннокс.

— Не брошу. Теперь будь храброй девочкой и помоги мне остановить кровь, ладно? — Леннокс, кряхтя, снял разодранную рубашку. На правой его лопатке зияли четыре кровавые борозды, до которых он не мог дотянуться.

— Ой, сколько крови.

— Ничего, зато раны очистятся. Плесси, ты шить умеешь?

— Мама учила меня.

— Вот и чудесно. — Леннокс отыскал в котомке иголку и нитки. — Зашей эти царапины, и мы пойдем дальше.

— Я не умею. — Страх снова вернулся к ней.

— Это очень просто. Я тебе покажу. Сначала вдень нитку — мои ручищи для этого не годятся. — Плесси послюнила конец нитки и продела ее в ушко. Леннокс взял у нее иголку, извернулся, проткнул кожу у себя на плече. — А теперь делай стежки, вот так, — сказал он, одолевая накатившую дурноту.

Плесси заплакала.

— Ты не умрешь, правда ведь, дядя Леннокс?

— От такого-то пустяка? Становись сзади и покажи, как ты шьешь.

Талиесен вел Касваллона в лес, прочь от хижины. Холодно не было, но легкий ветерок говорил о приближении осени.

— Как то есть «если выживет»? — остановившись, спросил Касваллон. — Мы знаем, что она дожила до старости и умерла после боя с чудовищем — я сам видел.

— Ты, мой мальчик, видел одну из Сигурни, — хмыкнул Талиесен. — Рассказывать о бесконечных возможностях и парадоксах времени было бы слишком долго. Помни только, что невозможное всегда может стать действительностью. Малышке угрожает страшная опасность — в первую очередь со стороны чародея Якуты-хана. Его наняли свергнуть короля, настоящего отца Сигурни, а взамен, помимо щедрой награды, обещали ему жизнь королевской дочери. Он ловкий маг и обязательно ее выследит, а этот горец ему не помеха.

Касваллон присел на поваленный ствол.

— Это очень печально, но что же мы можем сделать? Не стану же я сидеть здесь и стеречь младенца. Ты тоже не станешь. Я нужен своему клану, и времени у нас нет.

— Опять это слово: «время». — Талиесен сел рядом с ним. — Мы можем ждать здесь сколько угодно, но в свой мир ты вернешься сразу же после того, как ушел из него. Тут рядом есть деревушка, мы отдохнем там и поедим. Потом вернемся сюда, к водопаду, и разобьем бивак около Врат. За один день ты увидишь больше, чем другие смертные за всю жизнь.

На следующий вечер Касваллон развел костер возле той скалы, через которую недавно прошел. Они с друидом жевали медовые коврижки и смотрели, как серп луны дробится в озере под водопадом.

— Долго еще ждать? — спросил Касваллон.

— Пока я не почувствую чар Якуты-хана. Впрочем, надо вызвать сюда еще кое-кого. — Друид вышел на берег и тихо запел. Ветер улегся, над двумя валунами у заводи сгустился туман. Касваллон смотрел в изумлении, как строятся из тумана ворота. В них замелькали какие-то огоньки, а после возник человек — высокий, невероятно широкий в плечах, одетый в серебряный панцирь и сверкающую кольчугу. Борода его, белая, как и волосы, была заплетена в косу.

— Кто звал Железнорукого? — похожим на отдаленный гром голосом спросил он.

Касваллон поднялся и встал рядом с друидом.

— Я, Талиесен, верховный друид. Твоя дочь жива, но она в опасности.

— Здесь меня убили, — сказал призрачный воин. — Мое тело лежит под этими валунами. Жену мою тоже убили, и я не могу найти ее дух.

— Но твоя дочь жива и спит в хижине неподалеку отсюда. Ее нужно сохранить, спасти от чародея и его демонов.

— Что же я могу, Талиесен? Я ныне бесплотен.

— Ты будешь сражаться не с людьми из плоти и крови. Я заронил семя в разум ребенка: когда демоны явятся, она прибежит сюда. Эти существа, хотя и материальны, тоже вызваны заклинаниями, и ты можешь их победить.

— Хорошо. Позови, когда я понадоблюсь, — сказал дух короля и растаял вместе с воротами. Касваллон вновь ощутил на лице ветерок.

— Так она дочь Железнорукого? Боги праведные!

— Да, она отпрыск славнейшего рода. Однако вернемся к костру: я должен произнести еще одно заклинание, прежде чем покину тебя. — Друид поворошил огонь и снова запел. Касваллон терпеливо ждал, когда он закончит. — Мне надо повидать одного человека. Это мечтатель и пьяница, но скоро он нам понадобится. Оставайся здесь и ни в коем случае не отходи от костра. Думаю, что скучать ты не будешь: тебе предстоит увидеть занятные вещи.

Касваллон остался один. Луна внезапно пропала. Солнце на краткий миг осветило заводь и тут же снова сменилось луной. Дни стремительно чередовались с ночами. Трава у костра поднялась высоко, высохла, проросла вновь. Листья распустились, налились густой зеленью, пожелтели, опали. Снег выпал, растаял, уступил место весенним цветам.

Когда снег выпал в шестой раз, бег времени немного замедлился. Луна задержалась на небе. Холод проникал сквозь преграду чар Талиесена, и Касваллон ежился. Краем правого глаза он заметил, как старый друид бредет к нему по колено в снегу, с коротким охотничьим луком и стрелами за спиной.

— Как ты заставил время бежать так быстро? — спросил Касваллон.

— Это даже мне не под силу, — устало ответил друид. — Я всего лишь запустил Врата, у которых ты сидишь, и они перенесли тебя на несколько лет вперед.

— Я надолго запомню то, что здесь видел.

— К сожалению, дивиться и ахать нам некогда, ибо зло уже близко. — Талиесен присел, протянул к огню длинные тонкие пальцы. Стрелы и лук он передал Касваллону. — Как же я замерз, как устал.

Касваллон согнул лук, попробовал тетиву. Оружие было надежное, крепкое.

— Кто они, наши враги?

— Люди обычно именуют их демонами, хотя это, собственно говоря, существа, живущие в ином измерении — в иной земле, если тебе так понятнее. Представь себе громадных зверей до восьми футов ростом. Они похожи на медведей, но движутся быстрее и ходят, как люди, на двух ногах. На пальцах у них когти длиной с твой охотничий нож. Есть и клыки, и короткие бивни, но бивни им нужны не для боя — ими они разделывают животных, которых убивают в своем родном мире.

— Не пойти ли нам к Саю? Один он с ними не справится.

— Нет. Судьба Сая решилась в тот самый миг, когда он согласился взять ребенка к себе. Они явятся прямо к нему домой.

— Как это?

— Да вот так. Якута-хан уже выследил Сигурни и вызовет демонов в дом ее приемных родителей. Он и раньше использовал их: для человека они невидимы. Жертва понимает, что они здесь, лишь когда у нее из груди вырывают сердце. Лучше нам туда не соваться, поверь мне.

— Как же тогда мы спасем младенца?

— Она уже не младенец. Ты же видел, как пролетело время: сейчас ей шесть. Я оставил тайную подсказку и ей, и ее матери. В миг ужаса они будут действовать безотчетно, и девочка прибежит сюда.

Касваллон прикрепил колчан к поясу.

— Как я должен биться с этими невидимыми чудовищами?

— Как можешь, горец. Стань на колени подле меня, и я передам тебе все, что сумею.

Касваллон повиновался. Тусклые глаза друида были обведены красным ободом, кожа высохла. Подняв ладонь к глазам Касваллона, он начал петь. Жар, идущий от его пальцев, огненными стрелами вонзался в мозг горца. Касваллон застонал, но голос Талиесена — друид в это время не прерывал пения — шепнул ему:

— Потерпи, мальчуган, это недолго продлится.

Скоро Талиесен в самом деле убрал ладонь.

— Что ты со мной сделал? — спросил, открыв глаза, Касваллон. Деревья у заводи сделались ненатурально четкими, словно нарисованные углем на белой бумаге, зато друид превратился в разноцветное переливчатое пятно: глаза и живот красные, область сердца пурпурная, все остальное — смесь желтого, оранжевого и белого.

— Теперь ты увидишь их, Касваллон, — сказал мерцающий Талиесен. — Они придут с юга, вслед за ребенком. Подумай, откуда лучше напасть на них.

— Сколько их будет?

— Предполагаю, что двое. Вызов даже одного демона требует колоссальной затраты сил, а Сая Якута-хан не считает серьезным противником. Но их может оказаться и больше: этот чародей молод и самонадеян.

Касваллон направился на юг, пересек замерзшую заводь и углубился в лес. У тропы стоял древний дуб — две его толстые ветки, как простертые в мольбе руки, тянулись футах в десяти над землей. Касваллон взобрался на правую и сел, прижавшись спиной к стволу.

Поджидая демонов, он думал о многом. В храбрости он недостатка не испытывал никогда — порой даже намеренно шел на риск, чтобы взбудоражить кровь, но теперь? Его жена, ребенок, весь его клан остались в другом мире, где над ними нависла беда. Тут уж не до молодечества. Если он погибнет в этом лесу, что будет с Фарленом, с Мэг, с Доналом? Касваллон чувствовал, как от страха у него сохнет во рту. Сигурни, конечно, тоже невинная жертва, но что такое ее жизнь против всех жизней Фарлена?

— Я готов сражаться, но умирать за тебя не стану, — тихо промолвил он. — Нельзя мне пока умирать.

Приняв это решение, он слегка успокоился. Взглянул на свои мерцающие красками руки и понял, что пальцы будет нелегко рассмотреть — к тому же они порядком замерзли. После того как он хорошенько растер их, пальцы загорелись тускло-красным огнем и опять погасли. Касваллон натянул овчинные рукавицы. Борода у него обросла льдинками. Разноцветный Талиесен шел к нему через озеро. Озяб, должно быть, старик в своих перышках.

Звериный вой разодрал тишину ночи. Касваллон снял рукавицы, приготовил стрелу. Еще немного, и в поле его зрения показалась маленькая светящаяся фигурка. Вот она споткнулась и покатилась в снег.

Касваллон смотрел на тропу позади нее. Там возникла чья-то громадная туша, за ней другая. Слева, ломясь прямиком через лес, надвигалась третья. Касваллон выругался: в них и верно было восемь футов, не меньше. Первый светился яркими красками. Пространство от шеи до живота занимали два пурпурных круга, соединенные красной перемычкой. Касваллон отвел тетиву к правой щеке и выстрелил. Верхний пурпурный круг, в который попала стрела, тут же вспыхнул золотом — это из раны потекла кровь. Вторую стрелу Касваллон послал в нижний круг. Зверь пронзительно завизжал, накренился влево и рухнул.

Обернувшись назад, Касваллон увидел, что девочка уже добежала до озера. Двое демонов близились к ней, Талиесен куда-то пропал. Горец сверзился с дерева, достал новую стрелу и помчался вниз по обледеневшему склону. Споткнулся о корень, выронил лук, полетел головой вперед. Он отчаянно зарывался пальцами в снег, но тут его спас другой корень, подвернувшийся под руку. Один из демонов был уже совсем рядом с девочкой. Лук остался где-то наверху, и Касваллон бросился на врага с ножом и коротким мечом. Нырнув под когтистую лапу, он вонзил нож в брюхо по самую рукоять. Ответный удар зверя подкинул его высоко в воздух. Он упал тяжело, ударившись плечом о ствол дерева. Левая рука отнялась. Смертельно раненный демон повалился на снег, но сзади уже наседал третий.

Касваллон вскочил, изрыгая ругань.

— Беги, дуралей! — крикнул ему Талиесен. В глубине души Касваллону очень хотелось послушаться: у него осталось так много незавершенных дел!

Демон смотрел не на него, а на ребенка у кромки озера, и Касваллон на миг испытал великое облегчение. Спасен! Девочка умрет, но он будет жить.

Еще мгновение — и он, в три прыжка преодолев расстояние между собой и чудовищем, вонзил меч в его широкую спину. Демон взревел и повернулся к нему лицом. Касваллон упустил рукоять, но клинок застрял в радужной плоти зверя. Когти разодрали воину плечо, швырнули его на снег.

Тогда над озером полыхнул свет. Железнорукий, мерцающий серебром, заслонил собой ребенка, обеими руками вскинув над головой призрачный меч. Зверь с рыком бросился на привидение. Меч опустился. Он не оставил никаких видимых следов, но демон дрогнул, зашатался и рухнул.

Талиесен вылез из кустов, где он прятался, и побежал к девочке. Зрение Касваллона утратило волшебные свойства, и все вокруг приняло свой обычный вид. Девочка, не мигая, смотрела прямо перед собой.

— Что с ней? — спросил призрачный король.

— Она ранена — только раны у нее не телесные, а душевные.

Касваллон со стоном поднялся на ноги. Из плеча хлестала кровь.

— Как она будет жить дальше?

— Сюда идет человек, который о ней позаботится. Это Гвалч, ясновидец, — сказал Талиесен.

— Надеюсь, демоны теперь перестанут ее преследовать.

— Не перестанут, но в следующий раз она сразится с ними одна.

— Зачем же одна, — возразил король. — Я тоже там буду.

Шел третий день путешествия. Время было дорого, и Гаэлен вел свой отряд по неприступным кручам. В долине под ними двигалось аэнирское войско.

Эта несметная орда, заполонившая всю долину, наводила оторопь на молодых воинов. Кавалерии у врага было немного — основную силу составляла пехота. Аэниры шли с круглыми щитами, расписанными красным и черным, с длинными мечами или зловещими двуострыми топорами.

Гаэлен был уверен, что за ним и его людьми кто-то тайно следит. Агвейн разделял его мнение, но Лейн и Гвалчмай, обшарив накануне весь близлежащий лес, нашли только следы животных. Онику и Ридану не терпелось добраться до цели, и они корили Гаэлена за чрезмерную осторожность.

В этот вечер они не разжигали огня. Луна скрылась за тучами, и ночь окутывала путников черным туманом. Гаэлена этот непроницаемый мрак только радовал. Оник предложил идти прямо на Кардуйл, зубчатый восточный хребет, и командир согласился. Поначалу они держали на юг, стараясь не выходить из леса, и лишь постепенно отклонялись к востоку, но завтра их ждал самый опасный участок пути — широкие, почти не дающие укрытия долины. Первую стражу нес Гаэлен.

— Что, не спится? — спросил он Лейна, который пришел посидеть с ним.

— Не спится. Жаль, что ты не взял с собой Рендера. Мне как-то не по себе.

— Он умный пес, но очень уж любит охотиться. Аэниры могли заметить его.

— Меня тревожат не аэниры.

— Не можешь забыть про тех самых волков?

— Да. И зверя, убившего королеву, я тоже помню.

Луна, выглянув из-за туч, посеребрила волосы Лейна.

— Думаешь, они демоны, эти звери? — поежился Гаэлен.

— Надеюсь, что нет. Но вдруг это правда? Вдруг они не перестали преследовать девочку? Мне страшно за Леннокса.

— Если кому-то под силу одолеть подобных тварей, так это ему. — Гаэлен обнял друга за плечи. — Я вот нисколько за него не боюсь.

— Да, силой он не обижен, — улыбнулся Лейн. — Скажи… ты просил Диву выйти за тебя замуж?

— Да. И получил отказ.

— Я тоже. Вбила себе в голову, что ей суждено родить королей. Ну ничего, с годами она поумнеет. Ты и дальше будешь за ней ухаживать?

— Нет.

— А я да. Вот побьем аэниров, и никуда она от меня не денется. — Широкая ухмылка снова сделала Лейна мальчишкой.

— Удачи тебе, дружище.

— Спасибо. Пойду прилягу.

— Лейн! — шепотом позвал Гаэлен, когда он собрался уйти.

— Что?

— Я так и не поблагодарил тебя толком за ту нашу первую встречу, когда Агвейн вытащил нож. Ты принял меня как своего, и я этого не забуду. Можешь всегда и во всем на меня рассчитывать.

Лейн молча улыбнулся в ответ и пошел к своему одеялу. Гаэлен, покараулив еще два часа, разбудил Ридана.

— Такой сон не дал досмотреть, — заворчал тот.

Гаэлен заснул сразу, но скоро проснулся. Ему померещилось что-то — какой-то шорох. Кому понадобилось бродить ночью по лагерю? Он медленно вдохнул, выдохнул, вслушался.

Тишина.

Ага! Вот оно. Тот же шорох справа.

Зверь? Птица?

Он осторожно взялся за рукоять лежащего рядом меча, вынул его из ножен. Некстати вспомнилась та первая ночевка в горах с Касваллоном, когда его напугала лиса.

Громкий хруст, сопровождаемый бульканьем, заставил его вскочить на ноги. Проглянувшая в этот миг луна осветила жуткую сцену. Ридан лежал мертвый, с разорванным горлом, и пятеро чудовищ волокли прочь еще чье-то тело.

Один зверь, посверкивая красными глазами, на двух ногах побежал к Гаэлену. Оник, услышав крик командира, мгновенно метнул свой нож и попал врагу в спину. Тот взвыл, а Гаэлен рубанул его мечом по груди, ловко увернувшись от длинных когтей. Гвалчмай тоже кинул нож и поразил зверя в горло.

Тучи сомкнулись, и все опять окуталось тьмой.

Гаэлен схватился за свой мешок, ощупью вынул огниво. Высек крошечный огонек, поднял его над собой. Агвейн, Оник и Гвалчмай стояли вместе с мечами в руках. Рядом валялся безобразный труп зверя, прочая стая скрылась.

Все принялись собирать хворост и развели костер, и думать забыв об аэнирах. Агвейн с горящей веткой пошел туда, где спал Лейн. Земля промокла от крови. Мертвый Лейн лежал чуть поодаль, тело Ридана исчезло.

Гаэлен дрожащими руками перевернул Лейна на спину. Ему тоже перегрызли горло, но лицо осталось нетронутым, и серые глаза смотрели куда-то вдаль.

— Боги мои, — шептал Гвалчмай, гладя лоб убитого друга, а Гаэлен думал: «Он говорил со мной всего пару часов назад. Высокий, красивый, влюбленный».

— Я сказал, что ты можешь рассчитывать на меня, и не сдержал слова. Прости меня, Лейн.

— Надо похоронить его. Выроем яму поглубже, — сказал Агвейн.

— Нельзя, — возразил Гаэлен. — Огонь привлечет сюда аэниров, да и звери того и гляди вернутся. Пора уходить.

— Я не оставлю его на съедение этим тварям! — вспылил Агвейн.

— По-твоему, я поступаю так с легким сердцем? — со слезами вскричал Гаэлен. — Но Лейна больше нет. Его дух отлетел, оставив мертвое тело, которое все равно сожрут черви. Мы жертвуем мертвым горцем ради живого клана.

— Мы ведь не знаем, где прячется это зверье, — возразил Гвалчмай. — Можем наткнуться прямо на них.

— Если замешкаемся, к утру из нас сделают кровавых орлов, — отрезал Гаэлен.

— Гаэлен прав, пора уходить, — признал Агвейн. — Гасим костер.

Они пошли на восток, где чернели на фоне неба зубцы Кардуйла. Мечи держали наготове, разговаривали мало. Тучи пронеслись, на юге разразилась гроза, и луна засияла вновь.

— О боги! Глядите! — воскликнул Гвалчмай.

По обеим сторонам тропы перебегали от куста к кусту темные тени.

— Сколько их? — спросил шепотом Агвейн.

— Четверо, — ответил Оник.

Воины побросали котомки, натянули короткие луки.

— Погодите! — сказал Гаэлен. — Пусть каждый выберет себе цель. Если не уложим их сразу, они будут остерегаться стрел.

— Ладно, — прицелился Гвалчмай. — Мой — левый задний.

Распределив мишени, они стали ждать. Гвалчмай и Оник опустились на колени, Агвейн и Гаэлен повернулись вправо.

Оборотни, видя какие-то деревяшки вместо блестящих когтей, от которых пал их собрат, растерялись. Вожак задрал голову, принюхался. От запаха теплой плоти у него потекла слюна. Он подобрался чуть ближе к добыче, второй крался за ним. На той стороне показался третий.

Когда тучи снова начали затягивать небо, Гаэлен крикнул:

— Приготовились… пли!

Стрелы со свистом прорезали воздух. Вожак, пораженный в грудь, захлебнулся собственной кровью и воем. Второй корчился со стрелой в глазу.

Гвалчмай попал своему в сердце, и только Оник не выстрелил. Уцелевший оборотень в страхе помчался на запад.

10

Талиесен и Касваллон снова спустились в подземелье друидов, в помещение с рассохшимися от времени дубовыми полками. На одних лежали пергаментные свитки, книги, связки бумаги, на других выстроились металлические цилиндры или стеклянные пузырьки, запечатанные воском. За одним из многих столов писали гусиными перьями двое друидов.

Мэг, Маггриг и Леофас ждали странников там. Мэг занялась раненым плечом мужа, Маггриг стал расспрашивать о путешествии. Касваллон рассказал им о ребенке и о старике, который нес девочку на руках.

Талиесен, услышав его имя, раскрыл рот — таким удивленным Касваллон еще его не видел.

— Ты не говорил мне, что его звали Астел. Так он еще жив!

— Теперь уже нет.

— Сомневаюсь. Он обладает великим даром возвращать себе здоровье и силы. Он ведь вдвое старше меня! Однажды он попросил меня вытащить копье, которым его ударили в грудь. Я сделал это, и рана затянулась в считанные мгновения.

— Живой или мертвый, сейчас он нам не помощник, — сказал Касваллон. — Что будем делать дальше?

— Попробуем еще раз, если ты чувствуешь в себе силы.

— Разве у нас есть выбор, друид?

Талиесен покачал головой.

— После твоей ошибки у меня появились сомнения, — вставил Маггриг. — Может, ты перенесешь его в аэнирский лагерь, и он потребует, чтобы они сдались?

— Это не ошибка, — отрезал Талиесен. — Это судьба.

— Мне сдается, судьба велит продырявить тебе уши твоими же собственными зубами.

— Трудновато будет это сделать, когда я превращу тебя в жабу!

— Довольно! — оборвала их Мэг. — Ступайте обратно к Вратам, вы все. Мне нужно поговорить с мужем. — Маггриг, ворча, вышел следом за Талиесеном и Леофасом. Мэг взяла Касваллона за руку, посмотрела ему в глаза: — Я люблю тебя больше жизни, муж мой. И очень боюсь за тебя. Мне бы нужно просить и молить, чтобы ты отказал Талиесену, но я молчу.

Касваллон поднес ее руку к губам.

— Ты моя, а я твой. Ты лучшая из женщин, и я не могу выразить словами, как много ты для меня значишь. — Одинокая слеза скатилась по щеке Мэг. — Я люблю тебя, Мэг, но долг велит мне идти и спасать наш клан.

Вдвоем, рука об руку, они подошли к Вратам. Врата стояли открытые; солнце освещало холмы и горы другого мира. Талиесен уже ждал на той стороне. Мэг поцеловала Касваллона, смочив слезами его лицо. Маггриг сжал ему руку и буркнул:

— Береги себя, парень.

Касваллон взял меч и вышел на склон. Цитадель лежала прямо под ним.

— Помни, что войско должно быть готово не позже, чем через десять дней, — сказал ему друид. — Отведи королеву к водопаду, где мы сражались с демонами. Скажи, что Талиесен нуждается в ее помощи.

— Думаешь, она вспомнит тебя через столько лет?

— Она виделась со мной не далее как вчера — по ее исчислению. Ступай же. Четыре дня спустя, на рассвете, вернешься сюда и доложишь, как у тебя дела.

Касваллон стал спускаться к городу. На всех воротах стояли часовые, но люди свободно проходили туда и обратно. Городские здания, из камня или красного кирпича, с маленькими окошками, не походили на атерисские. Они были выше и стояли плотнее.

По обеим сторонам улицы тянулись зловонные канавы. Подвыпившие горцы и наемные солдаты толпились повсюду, пели, плясали под звуки волынок. Касваллон, пробираясь сквозь толчею, шел к стоящей над городом крепости.

У ворот его остановили двое часовых с копьями, в бронзовых панцирях и коротких кожаных юбках.

— Тебе чего? — спросил один.

— Я пришел к королеве.

— К ней много кто приходит, да мало кого пускают.

— Я по важному делу.

— Мы раньше с тобой не встречались? Лицо вроде знакомое.

— Дело важное и срочное, — повторил Касваллон.

Часовой кивнул и крикнул молодому солдату, несшему караул на стене:

— Проводи его в ратушу, к Обрину.

Солдат привел Касваллона к широкой мраморной лестнице, ведущей к дубовым дверям с бронзовыми заклепками. Там стояли еще четверо стражей в багровых плащах и кожаных штанах до колен. Один из них, выслушав провожатого, стукнул в дверь и что-то сказал. Оттуда вскоре вышел офицер средних лет, с сединой в бороде и льдисто-голубыми глазами. При виде Касваллона он улыбнулся, взял горца под руку, повел внутрь.

— Королева дает пир в честь победы, но настроение у нее неважное.

В огромном чертоге с десятью высокими окнами за столом в виде подковы сидели человек двести мужчин и женщин. Им подавали жареных поросят, лебедей, гусей, кур и прочие яства. Шум стоял оглушительный. Касваллон, подавляя тоску по родным горам, следовал за офицером.

Королева занимала место во главе стола — высокая, с серебристыми волосами, в простом платье из белой шерсти. Три года назад Касваллон видел ее в преклонных годах и присутствовал при ее гибели — здесь она была во цвете молодости и красоты. Обратив на Касваллона серые, лучащиеся жизненной силой глаза, она поднялась с места. Улыбнулась, помедлила немного, будто не веря себе, и бегом устремилась навстречу.

— Красный Ястреб вернулся! — Она горячо обняла Касваллона, и он, недоумевая, ответил тем же. — Дай же на тебя посмотреть. Боги, да ты снова помолодел! Как ты это сделал, выкрасил себе бороду? В прошлую нашу встречу она была вся серебряная.

— Я слышал, ты одержала победу, — пробормотал он.

— Победу? Это еще слабо сказано. Вражеский король убит, его войско разгромлено. Может, война еще и не выиграна, но время мы выиграли определенно. Только Моргас пропала куда-то — вот уже полгода о ней ни слуху ни духу. Но скажи, где ты сам пропадал эти два года? Я нуждалась в тебе.

— Я жил у себя на родине.

— Отчего ты невесел, мой друг? Тебя что-то гнетет?

— Нет, госпожа, я просто устал.

— Посиди с нами. Мы будем есть и слушать певцов, а поговорить можно и после.

Пир длился целую вечность, и Касваллон вздохнул с облегчением когда он наконец завершился. Слуга проводил его в небольшую спальню с одним окном и скромной кроватью. В очаге горел огонь. Касваллон открыл окно, посмотрел на горы, вспоминая смерть королевы близ Атафосса.

«Круг замкнулся, — сказала она тогда, — ведь ты обещал, что будешь со мной в час моей смерти». А после спросила: «Та ли я королева, какую ты желал видеть?» Поеживаясь от холода близкой зимы, он закрыл раму и сел на коврик перед огнем. Он был готов по всему, но королева поразила его в самое сердце. Касваллона, несмотря на всю его любовь к Мэг, влекло к Сигурни. Не думал он, что способен на подобное чувство.

Спины коснулся холодок — это открылась дверь.

Вошла Сигурни в шерстяной рубашке, облегающей высокую грудь, в тесных кожаных бриджах. Уже не королева — простая горянка, высокая, сильная, бесстрашная и свободная. Она присела на кровать. Ее губы манили Касваллона к себе, и сердце у него колотилось.

— О чем думаешь, мудрая моя голова? — В голосе ее появилась хрипотца, которой в чертоге не было.

— О твоей красоте, госпожа.

— А ты изменился, — сказала она, не сводя с него глаз.

— В чем же?

Она села у огня, рядом с ним.

— На пиру у тебя был удивленный вид, а сейчас ты не хочешь меня обнять. Что с тобой, Красный Ястреб? Другая женщина? Если так, я пойму. Я столько раз порывала со своими возлюбленными — будет лишь справедливо, если и со мной поступят таким же образом. Верна ли моя догадка?

— Нет. — Касваллон опять отошел к окну. Луна стояла высоко над горами, в голове у него мутилось. Итак, они были любовниками! Как такое возможно? Верность для него была не плащом, который можно скинуть и снова надеть, но железным заветом. И все же…

— Поговори со мной, Красный Ястреб, — попросила Сигурни.

Он повернулся к ней, и ее красота вновь сразила его, как стрела.

— Талиесен говорил, что Врата для тебя не тайна. Тогда ты должна знать, что они позволяют нам двигаться не только по разным землям, но и во времени.

— Да, я знаю, но при чем же тут мы с тобой?

Касваллон набрал воздуха в грудь.

— За всю мою жизнь я видел тебя только четыре раза. Один раз ты была младенцем, другой — маленькой девочкой у водопада, третий… — он запнулся, — третий случился у нас в Фарлене, а сегодня четвертый. Все, что ты говоришь… о нас, для меня ново и странно. Ты любишь меня давно, а мне еще предстоит тебя полюбить. У того человека, которого ты видишь перед собой, есть обожаемая жена Мэг и маленький сын. Пожалуйста, не говори ничего, — прервал он Сигурни жестом. — Я знаю, что не изменю Мэг, покуда она жива. И не хочу знать, что готовит ей будущее.

— Ты хороший человек, Красный Ястреб. — Сигурни задумчиво встала. — Я люблю тебя… и не стану ничего говорить о Мэг. Точно так же ты колебался, когда мы собирались встретиться на твоей земле. Я оставлю тебя. Поговорим утром.

— Подожди! — крикнул он. — У меня к тебе просьба.

— Да, долг… — Видя его непонимание, она улыбнулась. — Ты всегда говорил, что когда-нибудь попросишь меня о великой услуге — так вот, я окажу ее тебе, какой бы они ни была. Доброй ночи тебе, Красный Ястреб.

— Ты замечательная женщина, Сигурни.

— Придет день, когда ты произнесешь это еще более пылко, — посулила она.

* * *

Талиесен сидел один в полумраке наблюдательной комнаты. Он нажал на рычажок, и из стальных решеток, вделанных в пол, пошел теплый воздух. Старик снял плащ, откинул голову на мягкую спинку кресла, стал смотреть в потолок. В голове мелькали обрывки мыслей.

Он перевел взгляд на мерцающие цилиндры. Восемьсот лет заметок, открытий, провалов, триумфов.

Все тщетно.

Отчего закрылись Великие Врата?

Отчего Средние год от года работают все хуже?

Ученый по имени Астел раскрыл Код Бесконечности за сто лет до рождения Талиесена. На следующий год он установил первые Врата — или скорее окно. Тогда казалось, что вся вселенная сжалась до размеров небольшой комнаты.

К тому времени, как Талиесен сам занялся наукой, люди его мира повидали вблизи все звезды, все планеты, большие и малые. Врата воздвигались тысячами от Сириуса до Саптатуи. Линейное время сплелось в узел, который уже невозможно стало распутать. Это была пора безграничной самонадеянности и космических розыгрышей. Талиесен лично выдавал себя за бога на многих планетах, упиваясь поклонением тамошних гуманоидов. С возрастом, однако, подобная дешевка ему приелась, и он увлекся тайной происхождения человека.

Астел, его почитаемый наставник, начинал полагать, что здесь не обошлось без вмешательства некой мистической силы. Осмеянный собратьями-учеными, он ушел из мира науки и куда-то пропал. Теперь выяснилось, что малютку Сигурни спас именно он. Узнав об этом, Талиесен испытал облегчение. Многолетний страх, что какая-нибудь случайность нарушит его сложные планы, оставил его.

Он разгадал загадку Вечного Ястреба.

— Мы с тобой будем вместе учить его, Астел, — произнес друид. — И спасем мой народ. — Талиесен встал, потирая разболевшуюся левую руку. — Осталось только найти тебя, старый друг. Для начала я побываю там, где видел тебя Касваллон. — Новый спазм пронзил руку и грудь. Талиесен в страхе ухватился за стол, рассыпал коробку с капсулами, нагнулся собрать их. Раньше он не нуждался в этих примитивных, изготовленных из наперстянки снадобьях. Во времена Великих Врат он мог отправиться туда, где его изношенное сердце восстановили бы в считанные минуты. Быстрая молодость! Но это было давно. В глазах у него мутилось, страх раскаленным обручем опоясал грудь. «Нет, — взмолился он мысленно. — Не теперь!»

Пол прыгнул ему навстречу и ударил по голове.

— Еще день… всего один день, — простонал он.

Когда он умер, Врата исчезли.

Всю неделю после ухода Касваллона Маггриг со своими Паллидами совершал набеги на аэниров. Ночью он, не выходя из леса, осыпал врага стрелами и тут же скрывался. Леофас с четырьмя сотнями Фарленов занимался тем же самым на юге.

Асбидаг потерял человек триста воинов и несколько обозов, но это было для него лишь мелкой докукой. Он делал ставку на большое сражение и знал, что вечно горцы от него бегать не будут.

Но где же Барса? Он давно уже не получал вестей о сыне и Лесных Волках, которыми тот командовал.

Драде недалеко от Атафосса попались двадцать Паллидов. Всех их, кроме одного, перебили. Пленника пытали семь часов подряд, но ничего не добились, и дело кончилось «кровавым орлом». Основной отряд во главе с Маггригом ушел, прорвав стальное кольцо, которым Драда окружил лес. Сын Асбидага был доволен уже и тем, что расправился с двадцатью горцами.

Гаэлен на юго-востоке отыскал в пещерах Патарона, что в дневном переходе от Кардуйла, больше восьмидесяти паллидских мужчин. Все они согласились идти вместе с ним в Аксту.

На пятый день путешествия отряд Гаэлена вошел в густой сосновый бор под Кардуйлом. Со снежных вершин дул холодный ветер. На перевале их встретила лучница в кожаных бриджах и полушубке.

— Ни с места, — приказала она.

— Мы ищем Ларика, — сказал Гаэлен.

— А сами кто будете?

— Я Гаэлен из Фарлена. С посланием от воеводы Касваллона и его друга Маггрига из Паллида.

Женщина опустила лук, подошла, протянула руку.

— Я Лара, дочь Ларика. Отец мой погиб. Он повел наших воинов на Аэсгард, и аэниры уложили всех до единого.

— Всех? — повторил Агвейн.

— Да. Хестену пришел конец.

— Жаль, — с упавшим сердцем произнес Гаэлен.

— Еще бы не жаль. Наш лагерь в Кардуйле, идемте.

Лара привела их в обширные пещеры этого кряжа. Спутники Гаэлена остались у костра, где готовили еду, его самого воительница позвала в каменную келью с сосновым столом и топчаном.

— Раньше здесь жили друиды. — Она скинула полушубок, тряхнула темными волосами, придвинула себе стул. Гаэлен, не скрывая огорчения, сел на топчан. — Ты думал, что найдешь здесь целое войско? — спросила она.

— Да.

— Сколько фарленских воинов сумели уйти?

— Около четырех тысяч.

— А паллидских?

— Меньше тысячи.

— Они хорошо сражались. Выпьешь со мной?

Гаэлен кивнул.

Девушка полезла в сундук за кувшином, и ее бедра, обтянутые кожаными штанами, привели Гаэлена в смущение. Она разлила по кубкам подслащенное медом вино.

— Жарко тебе?

— Есть немного.

— Ты весь горишь. Сними куртку.

Гаэлен послушно разоблачился. Он не мог не заметить, как она хороша: глаза синие, словно вечернее небо, губы полные и красиво очерченные.

— Что так смотришь?

— Извини, — пробормотал он.

— Я видела, как ты бежал на Играх. Жалко, что под конец потерпел неудачу.

— Моя неудача — дело человеческих рук. — Гаэлен порадовался, ступив на более твердую почву.

— Да, я слышала, на тебя напали. И все-таки кланы выиграли.

— Да.

— Мы победили тогда и победим снова.

— Не вижу как. Все оборачивается против нас. Мы потеряли тысячи воинов, а потери аэниров ничтожны.

— Мне подчиняются восемьсот человек.

— Да ну? Где ж ты их прячешь?

— Я их не прячу. Все они здесь, со мной.

— А, ты про женщин.

— С такой снисходительной рожей ты у меня мигом отсюда вылетишь, подсвинок фарленский!

— Прости, я не хотел…

— И перестань извиняться! Больше ты, как я погляжу, ничего не умеешь. Ты тот самый низинник, которого Касваллон притащил домой, верно?

— Ты права.

— Ладно, так уж и быть, прощаю. Откуда тебе знать, как наши женщины стреляют из лука. И ножами мы тоже неплохо владеем, хотя мечи для нас малость тяжеловаты. Наши мужчины убиты, клана больше нет. Что ж нам, вечно в горах сидеть, как диким зверям? Даже если мы побьем аэниров, Хестен уже не воротишь. Все, на что мы можем надеяться, — это найти мужей в других кланах. Невесело это, Гаэлен, ты уж поверь мне.

— Начнем-ка сначала, Лара. У меня и в мыслях не было тебя обижать. Я хотя и с равнины родом, хорошо знаю, как умеют сражаться горянки. И охотно приму твое предложение, если ты не раздумала. Еще раз прошу, не сердись на меня. За эту весну я чего только не пережил. За мной охотились, и лучший мой друг погиб у меня на глазах. Смотри: это сделал враг, погубивший твой клан. — Гаэлен показал на свой красный глаз и белый шрам над ним. — В Атерисе, когда я еще был мальчишкой. Всех, кого я знал в городе, зверски убили. Фарленские ребята, с которыми я подружился, тоже мертвы. Меня послали сюда собирать бойцов, которые могли бы решить сражение в нашу пользу. Я восхищаюсь вами и далек от снисхождения, и все-таки я горько разочарован.

— Это я понимаю, — смягчилась Лара. — Ты ведь один из победителей Зверя?

— Теперь мне кажется, что это случилось давным-давно. Нас было пятеро — сейчас один лежит в лесу мертвый… если только другой демон его не пожрал.

— О ком ты?

— О Лейне.

— Красивый брат могучего Леннокса… да, это большая утрата. Так эти твари еще бродят в горах?

— Только одна. Остальных мы убили.

— Это хорошо. Знаешь, ты успел войти в клановые предания.

— Разве что в одно какое-нибудь.

— Низинник и королева-призрак.

— Вот, значит, как ее называют?

— Да. Говорят, будто она дочь Эариса, пришедшая с того света.

— Про это я ничего не знаю. Ее звали Сигурни, и сражалась она как настоящая героиня — за такой королевой хоть в преисподнюю.

— Хотела бы я тоже увидеть ее. Схожу принесу нам поесть, — поднялась Лара.

— Скажи, — внезапно спросил Гаэлен, — твоего мужчину тоже убили?

— У меня не было мужчины.

— Почему не было?

— А тебе что за дело?

— Я…

— И не смей извиняться!

Он проводил Лару взглядом, любуясь плавными очертаниями ее тела.

Маггриг пришел в ужас, услышав от молодого друида Метаса, что Талиесен умер. Вождь Паллидов еще не опомнился после того, что случилось утром, когда аэниры окружили его отряд. Лишь благодаря счастливому случаю ему удалось спастись.

И вот теперь новый, страшный удар. Он послал гонца к Леофасу. Под вечер фарленского воина привели в одну из лесных пещер, где его ждали Маггриг с Интошем. Вместе с Леофасом пришел его сын, силач Леннокс.

— Слышал уже? — спросил Маггриг, пожав Леофасу руку.

— Да. — Старый горец, серый от усталости, повалился наземь у костра. — Как это могло статься?

— Будь я проклят, если знаю. Друидская магия. К Талиесену прибежали с докладом, что Врата исчезли, глядь — а он мертвый лежит. Метас говорит, они испробовали все заклинания, но слова утратили свою власть.

— Женщины и дети для нас потеряны, Касваллон застрял в другом мире. Боги! Это конец.

— Друиды роются в записях Талиесена, но ничего пока не нашли.

Леофас потер лицо, поскреб в седой бороде.

— Можно подумать, что боги заодно с аэнирами.

— И пусть их. Никогда не видел большого проку в богах. Человек одинок в этой жизни, недоставало еще на бесплотных духов надеяться.

— Удача переменчива, — вставил Интош. — Не надо нам действовать очертя голову, будем следовать первоначальному плану.

— Чтобы самоубийцами стать? — заспорил Маггриг. — Аксту мы выбрали с тем расчетом, что Касваллон приведет туда людей королевы. Без них с нами разделаются до полудня.

— Может, Врата еще удастся открыть, — сказал Леннокс.

— По мне, этим друидам и кошелек открыть не под силу! — рявкнул Маггриг. — Какая им может быть вера, коли они так пали духом? Метас собственную задницу от головки сыра не отличит, а прочие и вовсе мечутся, как безголовые куры. Если откроют вовремя — сделаем, как сказал Касваллон. Если нет, надо будет придумать что-то другое.

— Есть новости и похуже, — промолвил Леннокс. — Вчера мы поймали аэнирского лазутчика, так он говорит, что Ларик со своими решил устроить набег на Аэсгард. Орса с двумя тысячами бойцов встретил их в Южном лесу и всех перебил. Голова Ларика торчит на копье. Теперь помощи с юга ждать нечего.

— Все одно к одному, — проворчал Маггриг. — Нам только чумы не хватает для полного счастья.

Все четверо, придавленные отчаянием, умолкли.

— Прибыл лорд-ловчий Дунильда, — доложил молодой паллидский воин.

— Веди его сюда.

— Я не баран, чтоб меня вести, — заявил, ввалившись в пещеру, Дунильд — низенький, но мощного сложения. Бороду он брил, желтые волосы падали на плечи из-под шерстяной шапки с орлиным пером.

— Здорово, браконьер, — с вымученной улыбкой приветствовал его Маггриг.

Дунильд положил наземь свой круглый щит и стиснул ему запястье.

— Постарел ты, Маггриг. И жиру набрал.

— Ничего, кое с кем я еще могу сладить — к примеру, с тобой. Сколько у тебя человек?

— Триста.

— И то хорошо.

— Вам, я слышал, круто пришлось.

— Я знавал лучшие дни, — согласился Маггриг. — Что Григор?

— Знать ничего не знаю про этого вора, — отрезал Дунильд.

— Э, нет, дружище, лукавишь. Будь так, ты не привел бы сюда свой клан и не оставил без защиты долину.

— Он сказал, что придет и будет драться рядом с тобой, — хмыкнул Дунильд, — точно не знает, что я тоже приду.

— Сколько с ним будет войска?

— Он мне нипочем не уступит, поэтому я сказал, что возьму пятьсот человек.

— Надеюсь, вы с ним никого не оставили дома, чтобы пограбить друг дружку.

— Это самое мы и сделали.

— А ты, похоже, прав, Интош, — удача еще может перемениться, — ухмыльнулся Маггриг, и новый соратник подсел к огню.

Уже за полночь к ним присоединился Патрис, лорд-ловчий клана Григор — лысый и тощий как скелет. Мало кто в горах владел мечом лучше этого молчаливого воина. Сел он как можно дальше от Дунильда, и оба за всю ночь не обменялись ни словом.

На рассвете друид Метас сообщил, что с Вратами ничего не получается и в записях Талиесена решения не нашлось. Врата, по его словам, закрылись навеки.

Вожди молчали — каждый переживал потерю родных и крушение надежд по-своему.

— Нам осталось лишь умереть, — сказал наконец Леофас, — и захватить с собой побольше врагов. Пора принимать решение, Маггриг. Об Аксте не может быть и речи — где же мы дадим бой?

Его вопрос повис в воздухе. Маггриг, стараясь не думать о Мэг и о внуке, смотрел на двух лордов-ловчих. Они пришли, чтобы сразиться на стороне других кланов, но не собирались понапрасну жертвовать своими людьми. Маггриг понимал, чем заняты сейчас их хитроумные головы. Воины Фарлена и Паллида лишились своих семей. Если горцы каким-то чудом все же победят аэниров, злополучные бобыли будут вынуждены брать себе женщин из других кланов.

— Мы найдем способ открыть Врата, — произнес Маггриг с уверенностью, удивившей его самого. — Больше того: я не собираюсь, как раненый медведь, попусту махать лапами. Я хочу одержать победу. Видят боги, мы все здесь горцы — братья и родичи. Вместе мы расколотим Асбидага с его шайкой головорезов.

— Славная речь, Маггриг, — промолвил Дунильд. — Только каким же манером ты намерен достичь желаемого?

— Это нам и предстоит решить — здесь и сейчас. Кто начнет?

Вожди стали называть разные места для решающего сражения, но ни одно из них не давало ни малейшей возможности победить. Под конец Интош предложил перевал в двадцати милях к востоку. Этот горный проход назывался Икерном в память о молодом вожде давних времен — тот проявил опрометчивость, преследуя врага, и был разгромлен на перевале.

— Поставим по бокам лучников и заманим аэниров в ущелье, — говорил Интош. — Стены посередине сужаются до двухсот пятидесяти шагов — как раз то место, где малое войско может сдержать большое.

— А если нас оттеснят назад? Перевал с другого конца закрыт — нас прикончат, как скот на бойне, — возразил Маггриг.

— Значит, назад отходить нельзя.

— Можем ли мы победить там? — засомневался Григор. — Не хотелось бы мне положить весь свой клан в одной-единственной битве.

— Можем ли мы победить где бы то ни было? — отозвался Леофас.

— Одно преимущество у Икерна есть, — признал Маггриг. — Наши лучники нанесут врагу страшный урон и могут обратить его в бегство. Аэнирам уже доводилось показывать спину при стычках с Паллидами.

— Пусть так, но разумно ли выбирать для битвы поле, с которого некуда отступать? — колебался Дунильд.

— Другого выбора у нас нет, — не сдавался Интош. — Отступать там некуда, это верно, зато и окружить нас не смогут.

— А если по-прежнему изматывать их набегами? — спросил молчавший все это время Леннокс.

— Таким путем победы мы не добьемся, — ответил ему отец. — Как ни больно мне признаваться в этом, выбора и впрямь нет. Я за Икернский перевал.

Все остальные выразили свое согласие, и только Григор сказал:

— Это твоя война, Маггриг. Не моя. Я пришел оказать тебе помощь, как горец горцу, но смотреть, как моих ребят изрубят на куски, не желаю. Мои стрелки станут на левой стороне перевала, и в случае неудачи мы еще сможем уйти.

— Чего еще ждать от Григоров? — буркнул Дунильд.

Патрис схватился за меч, но Маггриг его удержал.

— Довольно! Он совершенно прав. Ты, Дунильд, займешь правый склон, Патрис левый, Паллид и Фарлен станут посередине. Если нас разобьют, у вас будет время спастись. Идите по домам, но только, во имя всех горных кланов, не враждуйте больше друг с другом. Ваши земли скорей всего станут следующими на пути аэниров.

— Итак, решено? — спросил Леофас.

— Похоже, что так, — сказал Маггриг.

Касваллон впервые заподозрил неладное на четвертый день своего пребывания в Цитадели. Утром, взяв коня, он поехал к Вратам на встречу с Талиесеном. Ему не терпелось услышать новости о наступлении аэниров.

Врат на прежнем месте он не нашел, но поначалу не слишком обеспокоился. Он вернулся в город и провел день с Сигурни, слушая рассказы о ее молодости и о том, как она сделалась королевой. Ее прошлое изобиловало войнами, изменами, многочисленными угрозами. Уважение Касваллона к ней росло с каждым часом. Помимо природного тактического дара, она хорошо понимала людей — знала их сильные и слабые стороны, знала, что ими движет.

Самым близким из тесного круга фанатически преданных ей сторонников она почитала железного — и весьма хитрого — Обрина. Кроме него, Сигурни часто поминала чернокожего Асмидира, павшего в сражении с графом Джасти, и карлика Баллистара, который ушел за Врата вместе с призраком Железнорукого. А вот про Красного Ястреба она говорила мало. Касваллон знал только, что тот появился вскоре после гибели Асмидира и помогал Сигурни обучать солдат, а затем возглавил левое крыло ее войска.

— У меня есть друзья среди ваших? — спросил Касваллон.

— Моей дружбы тебе недостаточно? — улыбнулась Сигурни. — Ну что ж. Обрин твой друг, больше того — побратим. Думаю, он слегка обижен на то, что ты уделяешь ему так мало внимания.

Королева согласилась идти в Фарлен, но сказала, что может взять с собой только четыре тысячи войска. Набор уже начался.

На рассвете Касваллон снова попытался найти Врата и на этот раз рассердился. О чем думает Талиесен, держа их в такое время закрытыми?

Он взял провизию на три дня и поехал на север, к Атафосскому водопаду. Стреножил коня на лугу, добрался вплавь до Валлона, спустился в пещеры. У входа его встретил немолодой друид, которого Касваллон знал в лицо.

— Почему Врата закрыты? — спросил воевода. Друид заломил руки — похоже было, что он уже несколько суток не спал.

— Не знаю, — ответил он жалобно. — Магические слова перестали действовать.

— Что это значит?

— Средние и Малые Врата исчезли, как когда-то Великие. Мы заперты здесь навсегда.

— Нет, так не пойдет, — сказал Касваллон, борясь с подступившей паникой. — Успокойся и расскажи мне про эти магические слова.

Напускное спокойствие горца немного приободрило друида. Он сел на свою узкую койку и стал говорить.

— Сами слова не имеют смысла. Их сила в звучании. Звук приводит в действие глубоко спрятанную механику. Это похоже на свист, которым хозяин подает команду собаке — только здесь мы имеем дело с чем-то гораздо более сложным, выше нашего понимания.

— Что-то сломалось, — предположил Касваллон.

— Да, сломалось. Но эта механика была создана очень давно людьми высшего разума, о чьих познаниях можно только догадываться. Я своими глазами видел устройства не больше моей ладони с тысячью рабочих частей внутри. У нас нет орудий, чтобы их починить, и мы понятия не имеем, как это делается.

— Значит, Талиесен для нас недоступен?

— Я молюсь, чтобы он на своей стороне занимался той же задачей.

— Ты один из первоначальных друидов?

— Нет, — засмеялся жрец, — мой дед был из них. Я Сетра из Хестена.

— Есть ли кто-то из древних по эту сторону Врат?

— Нет, насколько я знаю.

Касваллон поблагодарил его и вернулся к лошади. Два дня спустя, усталый до предела, он въехал в город. Больше он не встретится с Мэг, не прижмется губами к ее губам. Не увидит, как вырастет Донал. Не узнает, какая судьба постигла его народ. Он обречен доживать свой век в чужом краю, под незнакомыми звездами.

Он отыскал королеву в ее покоях, в восточном крыле. Не сказав ничего об исчезновении Врат, Касваллон стал расспрашивать Сигурни о священнике, который спас ее в младенческом возрасте.

— Что ты хочешь знать? — спросила она.

— Для начала скажи, остался ли он тогда жив.

— Ты же знаешь, что да.

— Я устал, госпожа, и голова у меня плохо работает. Извини. Я хотел спросить, жив ли он теперь.

— Жив, но дни его сочтены. Его монастырь находится в Темном лесу, в одном дне пути на восток. Я, однако, слышала, будто он ослеп и лишился разума.

— Можешь дать человека, который проводит меня туда?

— Конечно. Это так важно?

— Важнее, чем мне хотелось бы думать.

Касваллон взял двух запасных лошадей и отправился в путь с проводником по имени Бедвир. В Темный лес они въехали ночью. Бедвир сполз с седла и постучался в монастырскую дверь. Сонный монах открыл им и напугался, увидев вооруженных людей.

— Мир тебе, — сказал Бедвир. — Мы люди королевы, а не разбойники. Жив ли еще настоятель?

Монах кивнул и повел их узкими коридорами к выходящей на запад келье. Стучаться он не стал, лишь тихо отворил дверь и вошел. В келье горела лампа. На постели лежал старец, устремив открытые глаза в потолок.

— Оставьте нас, — приказал Касваллон.

Бедвир вышел вместе с монахом, спрашивая, не найдется ли для него еды. Монах обещал дать хлеба и меда.

Касваллон сел рядом с настоятелем. Тот сильно одряхлел со времени их встречи в лесу, и его незрячие глаза казались неестественно яркими.

— Слышишь ли ты меня, Астел?

— Да, друг мой Красный Ястреб. Мало того, в твоем голосе мне слышится страх.

— И есть отчего. Тогда, в лесу, тебе была нужна моя помощь, теперь мне нужна твоя.

— Магия истощилась, Ястреб, — уголком губ усмехнулся старик. — При всех своих обширных познаниях я не могу более встать с этого ложа и не способен увидеть закат. Завтра я уйду к моему Владыке.

— Послушай меня, Астел, Врата закрылись.

— Эта новость давно устарела.

— Я говорю о Средних Вратах.

— Как, опять? Быть не может.

— Поверь, Астел, они закрыты. Как мне отворить их?

— Погоди-ка. Когда ты видел меня в последний раз?

— В лесу, с новорожденной королевой.

— Понятно. Я так долго играю с временем, что совсем запутался. — Астел закрыл невидящие глаза. — Да, теперь я все понял. Фарлен все еще под угрозой, королева еще не прошла во Врата, все твои открытия еще впереди.

— Так помоги же мне! Скажи, как открыть Врата. Я должен привести в Фарлен королеву, иначе мой клан погибнет.

— Говорить бесполезно, мой мальчик. Я могу лишь показать, могу научить тебя. Это займет много времени — одиннадцать лет, если я правильно помню.

— Столько у меня нет. — Надежда начинала покидать Касваллона. Старик впал в детство и сам не знает, что говорит.

Но Астел, словно прочитав его мысли, схватил его за руку и заговорил голосом сильным и властным:

— Не отчаивайся, мой друг. Есть многое, чего ты не можешь понять. Я создал Врата, будучи молодым и самонадеянным. Я открыл нити, связующие мириады прошлых времен и параллельных миров, и построил машины, чтобы передвигаться по ним. Это я позволил Великим Вратам закрыться. Моя раса использовала вселенную как колоссальный публичный дом. Начальный источник силы я перенастроил для снабжения Средних и Малых Врат. Но всякая сила когда-нибудь истощается — даже та, что исходит от взорвавшихся звезд и питает Сипстрасси. Сейчас, в твоем настоящем, она подходит к концу. Есть, однако, другие источники. Когда ты научишься находить и настраивать их, все Врата восстановятся. Человек, которого ты здесь видишь, — лишь последняя искра яркого пламени. В эту ночь он умрет, но мы с тобой встретимся снова, и я буду учить тебя. За этим монастырем есть пещера — над входом в нее в камне выбита чаша. Пусть королева продолжает набирать свое войско. В назначенный день ты войдешь в пещеру. Дальняя ее стена покажется тебе твердым камнем, но ты пройдешь сквозь нее, ибо эти Врата не исчезли, а только переместились. Я буду ждать тебя на той стороне.

— Но ведь ты при смерти!

— Мы говорим о событиях, которые уже произошли, мальчик. Я выводил одну сложную формулу у себя в кабинете, и тут появился ты. Ты сказал мне, что сюда тебя послал я, и объяснил почему. Это все, что тебе пока следует знать. Мы с тобой станем большими друзьями, — со слабой улыбкой заверил старик. — Ближе, чем отец и сын. Но сейчас я должен проститься с незнакомцем, которому еще предстоит стать для меня дорогим. Ах уж эти мне фокусы времени…

Старец умолк. Касваллон сидел рядом с ним, и его усталый ум отказывался что-либо понимать. Можно ли верить словам настоятеля? Как знать… Будущее его народа зависит от обещания умирающего монаха. Когда рассвет просочился сквозь ставни, он разжал пальцы Астела на своей руке.

Старик был мертв. Касваллон натянул одеяло ему на лицо. Губы Астела улыбались, и горец ощутил вдруг великий мир и покой.

Он отворил ставни. Лес купался в утреннем солнце. Дверь в келью открылась, и вошел Бедвир.

— Нашел ли ты то, что искал, Красный Ястреб?

— Время покажет.

— Стало быть, старик умер, — сказал Бедвир, посмотрев на постель.

— Да. Отошел с миром.

— Говорят, он был великим волшебником. Быть может, он станет являться нам после смерти?

— Очень на это надеюсь, — сказал Касваллон.

Гаэлен, ничего не зная о том, как все обернулось, вел женщин Хестена на северо-запад. По дороге к ним присоединились Паллиды, уже не восемьдесят, а целых сто десять человек: из пещер и заброшенных хижин выходили все новые беглецы. Десятерых оставили охотиться и кормить укрытых в лесу детей, все прочие отправились с Гаэленом.

Юноша теперь был обеспокоен по-настоящему: такой большой отряд ему возглавлять еще не доводилось. Он посовещался с Агвейном, Оником и Гвалчмаем. Одно дело — провести мимо аэниров нескольких человек, совсем другое — почти полную тысячу.

— Основное их войско идет на север впереди нас, — заметил Оник. — Дня два можно особенно не волноваться.

— Ты забываешь про Орсу, — сказал Гаэлен. — Он разбил Ларика на юге, и неизвестно, пойдет ли он на север к отцу. Если да, мы окажемся меж двух огней.

— Если бы да кабы, — вставил Агвейн. — Так мы ничего не решим. Нас ждут в Аксте — хочешь не хочешь, а идти надо. Так, чтоб совсем без риска, не выйдет.

— Верно, — согласился с ним Гаэлен, — но лучше знать заранее, каков этот риск. Ладно, быть по сему: двинемся прямо на север, потом свернем к западу, в Атту, а там уж и долина недалеко. Так мы не попадемся Орсе. Однако в пути мы разошлем разведчиков на восток и на запад, а ты, Гвалч, пойдешь прямо перед нами с пятью людьми.

Самозваный вожак Паллидов, крепыш Телор, первым стал чинить трудности Гаэлену.

— Почему командовать должен ты? — вопросил он.

— Потому что меня назначили.

— Я подчиняюсь Маггригу.

— А он — Касваллону.

— Это ты так говоришь, Красный Глаз.

Гаэлен проглотил гнев и потер упомянутый глаз, сознавая, что Лара и все остальные наблюдают за ними. Такие споры были не редкость среди клановых воинов. Телор косвенно обвинил Гаэлена во лжи, и дело шло к поединку.

— Твою землю захватил враг, — заговорил молодой воин. — Твой клан, понесший большие потери, готов дать этому врагу решающий бой заодно с Фарленом. Если вас разобьют, нам тоже не жить. А ты между тем затеваешь спор по ничтожному поводу. Повторяю во второй и последний раз: я командую вами потому, что мне дали такой приказ. Больше слов тратить не стану. Либо обнажай свой меч, либо делай, что я говорю.

— Хорошо, — процедил Телор. — Я пойду за тобой на север, но в случае боя Паллидами командовать буду я.

— Нет, — отрезал Гаэлен.

Меч Телора со свистом вышел из ножен.

— Тогда сразимся, Фарлен!

Зрители отступили назад, образовав круг.

— Я не хочу тебя убивать, — в замешательстве произнес Гаэлен.

— Значит, отряд поведу я.

— Нет, — тихо проронил Гаэлен, вынимая меч. — Ты умрешь.

— Стойте! — Лара, подбоченясь, вышла вперед. — Всем известно, что Фарлены заносчивы, а Паллиды издавна совокупляются со своими коровами, но это уж чересчур. Раз уж вам так приспичило драться, деритесь — но если Гаэлен победит, слушаться его должны будут ВСЕ.

— А если победит Телор? — спросил один из Паллидов.

— Тогда он будет командовать одними Паллидами. Я не пойду за человеком, у которого пареная репа вместо мозгов.

— Ах ты сука хестенская! — крикнул Телор. — Хочешь лишить наш поединок всякого смысла?

— А в нем никакого смысла и нет, — сказал Гаэлен. — Тысячи горцев, мужчин и женщин, погибли от аэнирских мечей, но тебе этого мало. Ты хочешь пролить на эту землю еще толику горской крови.

— Что, Фарлен, испугался? — хохотнул Телор.

— Я просто в ужасе. — Гаэлен бросил меч и боднул Телора в нос. Тот отлетел назад, кровь хлынула на его желтую бороду, а Гаэлен левой добавил ему в подбородок. Паллид грянулся оземь. Гаэлен перевернул его на спину и приставил нож ему к горлу. — Жизни или смерти?

— Оставь мне жизнь, — прошептал Телор.

— Первые разумные слова, которые я от тебя слышу. — Гаэлен встал и помог подняться противнику. Телор пошатывался, из разбитого носа хлестала кровь. — Отбери двадцать Паллидов — они пойдут в разведку с Агвейном и Оником. Сам ты еще с тремя своими людьми отправишься на север и будешь смотреть, чисто ли на дороге. Ясно тебе?

Телор кивнул, и Гаэлен зашагал прочь.

— На волоске были, — усмехнулась, поравнявшись с ним, Лара.

— Да. Спасибо, что отвлекла его.

— Что уж там. Не хотела я, чтоб Телор тебе уши отрезал — на мечах он только Интошу уступает.

— Еще раз большое тебе спасибо.

— А ты хороший боец?

— Не так давно перестал путать клинок с рукояткой.

— Нет, правда?

— Не хуже других, скажем так.

— И аэниров тебе убивать доводилось?

— Угу.

— Скольких ты уложил?

— Боги, женщина, не все ли тебе равно?

— Я хочу знать, кому подчиняюсь.

— Убил пятерых, одного ранил.

— Пятерых? Недурно. Мечом или стрелами?

— Убивал мечом. В раненого попал из лука.

— Выходит, стрелок ты не слишком меткий?

— Не слишком. А ты?

— Что я?

— Мы говорили о количестве убитых врагов — о том же и я тебя спрашиваю.

— С чего бы это?

— Хочу знать, кем командую.

— Я пока ни одного не убила. Все еще впереди.

— Не сомневаюсь.

— Скажи, у тебя есть женщина? — внезапно спросила она.

— Нет.

— Почему?

— Она отказала мне.

— Теперь понимаю.

— Что понимаешь?

— Отчего ты женщин побаиваешься.

— Не всех, только тебя.

— А меня почему?

Гаэлен вспотел и чувствовал себя, как загнанный кролик.

— Ну? — не отступала Лара.

— Не знаю и не хочу это обсуждать.

Она гортанно рассмеялась, усугубив его смущение.

На первой ночевке Гаэлен постарался с ней больше не сталкиваться. Он сидел с Гвалчмаем, который ходил в разведку с Телором и к ночи вернулся. Телор со своими разбил бивак ближе к северу, и Гвалч на рассвете должен был их догнать.

— Вот так денек, — посетовал Гвалчмай. — Мы с тобой и парой слов не перекинулись.

— Извини, Гвалч. Как там впереди?

— Пока что все чисто, но от этого Телора у меня мурашки по коже.

— Да уж. Будем надеяться, что он сбережет свою ярость для аэниров.

— Будем надеяться, что они ему кишки выпустят, — проворчал подошедший Агвейн.

— Неудивительно, что кланы вечно враждуют, — покачал головой Гаэлен.

— Как у тебя дела с Ларой? — осклабился Агвейн.

— Это еще что за вопрос?

— Ты ей нравишься, сразу видно.

— Я не хочу говорить об этом.

— Хороша девка, правда? Не то чтобы красавица, но хороша. И штаны эти…

— Может, перестанешь?

— Жаль, что она не на меня глаз положила.

— Я просто ушам не верю. Впереди у нас бой, я пытаюсь решить разные тактические задачи, а у тебя… одни штаны на уме.

— Что за штаны? — спросила Лара, садясь рядом с ними.

— Это тактический ход такой — скажи, Гаэлен? — нашелся Гвалчмай.

Гаэлен зажмурился.

— Да? — торопила с ответом Лара.

— Сам объясни ей, Гвалч.

— Ну уж нет. Пойду на боковую, мне чуть свет к Телору поспешать. — Гвалч отошел и стал устраивать себе постель под сосной.

Агвейн, несмотря на умоляющий взгляд Гаэлена, тоже ретировался.

— Так что же? — не отставала девушка.

— Мы просто шутили. Смотри, тучи собираются — завтра дождь будет.

— Пойдем со мной. — Лара взяла его за руку и привела на поляну, отгороженную от лагеря плотным кустарником. Там были разостланы ее одеяла. Она села и притянула Гаэлена к себе.

— Ты хочешь о чем-то поговорить? — спросил он хрипло.

— Довольно уже разговоров. — Она обняла его за шею и поцеловала.

Все его мысли о Диве растаяли, как лед на огне.

Когда стемнело, Маггриг и Леофас прошлись по всему перевалу. Крутые склоны справа и слева изобиловали скалами и валунами, сам проход постепенно сужался. Аэниры будут наступать в гору. Это задержит их, но ненадолго.

К военачальникам подошел Патрис Григор с дюжиной своих лучников.

— Отличная оборонительная позиция, — сказал он. — Они потеряют сотни, прежде чем доберутся до вас — если, конечно, полезут в ущелье. Почему бы им попросту не закупорить устье?

— Тогда мы сами на них нападем, — ответил Маггриг.

— Тоже мне план, — усмехнулся Григор.

— В планах я не силен, — признался Маггриг, — но думаю, что они все же будут атаковать. Их еще не научили бояться.

— Когда у нас выйдут все стрелы, мы уйдем. Если сможем, — предупредил Патрис.

— Я понял. — Маггриг повернул назад, к лагерю.

Скалистые стены отражали свет сотен костров. Леофас, который все это время шел молча, сел на камень и обвел взглядом горное войско. Некоторые уже улеглись спать, другие точили мечи. Слышались разговоры и смех.

— Чего ты, дружище? — спросил Маггриг. Его лицо в красном свете казалось бронзовой маской с блестящими голубыми глазами и огненной бородой.

— Устал, — проронил Леофас, упершись подбородком в ладони.

— Вздор. Завтра ты будешь драться, как пылкий юнец.

Леофас поднял на соратника загоревшиеся глаза.

— Помолчи-ка. Я не пылкий юнец и не нуждаюсь в твоем ободрении. Я вояка старый и опытный. Видел все — и войну, и смерть. Всякий, кто способен отличить клинок от дырки в земле, знает, что на завтра надеяться нечего.

— Тогда уходи, — бросил Маггриг.

— Куда я пойду? Пойми, я не прочь умереть рядом с тобой. Смерть меня не пугает. Я надеюсь нанести аэнирам такой урон, чтобы другие кланы сумели добить их.

— Ты думаешь, я свалял дурака? — Маггриг тяжело плюхнулся рядом с ним.

— Нет. У нас не осталось выбора, вот и все.

— Можно спросить тебя кое о чем? — помолчав, сказал Маггриг.

— Спрашивай, а я уж решу, отвечать тебе или нет.

— Почему ты опять не женился? Ты был совсем еще молод, когда Маэри умерла.

Леофас устремил взгляд на звезды, и минувшие годы исчезли, как сон.

— Больше всего я скучаю по ней на закате, — тихо заговорил он. — В это время мы с ней поднимались на холм за домом. Там рос старый вяз. Я сделал скамейку вокруг ствола — мы сидели и смотрели, как умирает день. Я набрасывал на нее свой плащ, она опускала голову ко мне на плечо. Нам было так покойно, словно на целом свете не осталось ни единой живой души. Больше я такого чувства никогда не испытывал.

— Почему ж ты не взял себе другую жену?

— Я не хотел никого другого. А ты?

— Ни одна женщина не захотела меня.

— Неправда.

— Верно, тут я соврал. Мы с Рианной не часто любовались закатами, все больше ругались, но она все равно была славная. Мэг осталась сироткой четырех лет — она не привыкла бы к другой матери.

— Пара старых дураков, вот мы кто. Ты жалеешь, что у тебя не было сына?

— Нет, — солгал Маггриг. — Что-то мы с тобой, однако, разнюнились.

— Старикам это позволительно.

— Не такие уж мы старики. Моя сила еще при мне.

— Я на десять лет старше тебя. Принято считать, что это делает меня мудрым. Вместе нам будет лет сто, а то и поболе. Это старость, мой друг.

— Да, она подбирается незаметно — но мне не придется к ней привыкать, — усмехнулся Маггриг.

На этом их разговор оборвался. Каждый вспоминал о своем. Каждый верил, что это его последняя ночь, и не хотел говорить о завтрашнем дне.

Драда, впервые на своей памяти, не мог справиться с обуревающим его гневом. В последние дни кланы предприняли ряд набегов на аэнирское войско, отступая каждый раз на восток. За этим скрывался какой-то план, и вот теперь, наконец, все прояснилось.

Утром разведчики донесли, что горцы идут к перевалу, расположенному в шести милях восточнее. Драда, лично на днях осмотревший всю округу, знал, что перевал этот непроходим. Неужели кланы хотят дать там сражение? Вскоре выяснилось, что так оно и есть. Теперь аэнирское войско стояло у входа в ущелье Икерна, а Драда кипел от злости.

— Зачем наступать, отец? Никакой нужды в этом нет. Они заперты. Стоит немного подождать, и они сами пойдут в атаку.

— Здесь я командую! — загремел Асбидаг. — К чему эти предосторожности, если они по собственной воле залезли в ловушку?

— Послушай меня, отец! На склонах ущелья может уместиться добрая тысяча лучников. Они уложат кучу наших бойцов. Основное их войско станет посередине, в узком месте, где наш численный перевес утратит свое значение. Мы будем биться один на один. Победа, разумеется, достанется нам, но мы заплатим за нее ценой тяжелых потерь.

— Утром мне доставили полуразложившийся труп Барсы. Уже два моих сына взывают о мщении, а ты мне предлагаешь сидеть и ждать.

— Кланы допустили роковую ошибку. Они думают, что мы поступим именно так, как планируешь ты. Это их единственная надежда.

— Ты что, пророком заделался? Откуда ты знаешь, что у них на уме? Говорю тебе, мы застали горцев врасплох в их убежище. Готовь людей к наступлению.

Драда проглотил подступившую к горлу желчь и отвернулся, чтобы отец не заметил ненависти в его глазах.

«Тебе конец, Асбидаг, — думал он. — Я сам убью тебя после битвы».

Аэниры строились в устье Икерна. Щиты пристегивались к рукам, рукояти мечей натирались пылью, чтобы захват был крепче. Двадцать пять тысяч воинов смотрели вперед, на отвесные стены ущелья. Неприятеля не было видно.

Затрубили рога, и железные шеренги медленно двинулись на перевал. Драда и Тостиг шли в середине, их братья справа и слева от них. Асбидаг, окруженный сорока своими гвардейцами, остался у входа. Моргас стояла подле него. Глаза у нее горели, сердце бешено колотилось — она ждала, когда начнется побоище.

Аэниры шли осторожно, прикрываясь щитами и глядя по сторонам. Стены перевала сдвигались все ближе.

Враг наконец показался. Фарлен и Паллид живой стеной перекрыли узкое горло Икерна. Аэниры хлынули на них с ревом, стуча мечами о щиты, и в это время лучники Дунильда и Григора принялись осыпать врага стрелами. Боевые кличи и вопли раненых смешались, наполнив ущелье.

Многие аэниры, пытаясь взобраться на склоны, где сидели стрелки, падали как подкошенные. Тучи стрел, застилавшие небо, порядком замедлили наступление, но не остановили его до конца.

Шедший впереди гигант Орса обезумел от ярости, как с ним всегда случалось в бою. Он отшвырнул щит и высоко поднял меч, не обращая внимания на торчащую из бедра стрелу.

Леннокс ринулся навстречу ему с длинной палицей, налитой свинцом. Он тоже бросил свой щит. Меч, столкнувшись с палицей, разлетелся на части, оба бойца упали. Орса сомкнул руки на горле Леннокса, но тот запрокинул голову аэнира назад и вырвался. Вскочив, горец подобрал дубину с земли и раздробил Орсе череп.

Пару мгновений спустя Леннокс вновь занял свое место рядом с отцом. Маггриг, стоявший с ними в первом ряду, подмигнул Интошу и разразился кличем Паллидов:

— Бей! Бей!

Горцы, подхватив его свирепый призыв, пошли на врага. Аэниры, после четырех лет войны на равнинах почитавшие себя лучшими на свете бойцами, впервые столкнулись с волками Друина. Истина открылась им во всем своем ужасе, и наступление дрогнуло под клинками горцев.

Маггриг, рубя и круша, врезался во вражеские ряды. Перед ним стояли лица павших Паллидов, чьи души взывали к нему о возмездии. Забыв, что сам предписывал кланам стоять точно посередине ущелья, он продвигался все дальше. Интош и другие Паллиды поневоле следовали за ним.

Леофас вспорол живот одному аэниру, щитом двинул в лицо другого. Леннокс помог отцу, обрушив палицу на вражеский шлем.

— Труби в рог! — закричал Леофас. — Маггриг сошел с ума!

Леннокс, отступив за прикрытие фарленских щитов, протрубил трижды. Маггриг от звуков рога опомнился и позволил Паллидам сомкнуться вокруг себя. Аэниры, пользуясь численным преимуществом, начали мало-помалу теснить их назад.

Стрелы падали сверху уже не так часто — запасы лучников таяли.

Дунильд бросил лук, взял щит, обнажил меч. Его стрелки сделали то же самое. Ход сражения не сулил горцам победы — пора было отступать.

Глядя на противоположный склон, где его враг Патрис Григор тоже взялся за меч, Дунильд вдруг почувствовал непонятную умиротворенность. Он поднял клинок, приветствуя Григора. Пока они оба живы, мира между ними не будет: их взаимная ненависть пересилит любую готовность сразиться с общим врагом.

— Бей! Бей! — взревел Дунильд и повел своих триста воинов вниз, на подмогу Фарленам.

Патрис не верил собственным глазам. Тот, кто был его недругом на протяжении двадцати лет, только что уступил ему земли своего клана. Григор остался бесспорным властителем северо-запада.

— Что он такое творит? — вскричал кто-то из воинов.

Патрис только плечами пожал. После двадцати лет вражды Дунильд вздумал пожертвовать собой в заведомо проигранной битве.

— Никак, уходить пора? — спросил лучник рядом, когда лорд-ловчий отбросил в сторону бесполезный лук.

— Видишь, что делается внизу? — засмеялся Патрис.

— Аэниры одолевают. Все кончено.

— Правильно, а этот безмозглый Дунильд вдруг взял и решить умереть.

— Значит, уходим?

— А по-твоему, как?

— Если ввяжемся в драку, — ухмыльнулся стрелок, — можно пробиться к Дунильду и прикончить его под шумок.

— Вот-вот. Поступим в кои веки по-благородному. — Патрис взял щит, и пятьсот воинов клана Григор последовали за ним вниз по склону.

Аэниры, скользя по окровавленным камням и спотыкаясь о трупы, падали под мечами горцев. Леофас с горящими холодным огнем голубыми глазами стоял в середине, Маггриг и Леннокс по бокам от него. Аэниры накатывали снова и снова, но непоколебимое мужество защитников каждый раз обращало их вспять.

Одного только Драду не удивляла стойкость клановых воинов. Дальнейший ход событий тоже не вызывал у него сомнений. Он участвовал во многих сражениях и знал, что скоро горцы начнут отступать. Иначе и быть не может. Они слабеют, потери их огромны. Как только падут те двое стариков в середине, оборона будет сломлена.

Брига рядом с ним готовился к решающему удару. Двадцатилетний воинский опыт научил капитана с большой точностью предугадывать приливы и отливы сражения — надо лишь дождаться нужного времени. Сейчас это время пришло.

Рядовые воины, тоже чувствуя это, ринулись вперед с новой отвагой. Горцы теперь дрались молча, с трудом поднимая отяжелевшие руки, и пядь за пядью отходили в глухой конец перевала.

В душе Бриги вскипела бурная радость. Ни одна армия в мире не продержалась бы дольше. С кланами покончено!

Маггриг, понимавший это не хуже него, продолжал рубить аэниров. Раз ему все равно умирать, будь он проклят, если отступит и отдаст врагу землю, которую так яростно защищал.

Кланы по примеру своих вожаков вновь перешли в наступление, и ошеломленные аэниры отхлынули.

— Я такого еще не видывал! — крикнул Брига своему командиру.

Драда только плечами пожал.

— Эй вы, слабаки! — с вызовом поднял меч Маггриг! — Мы все еще здесь!

Из аэнирских рядов выбежал воин огромного роста. Его шлем был выкован в виде волчьей головы. Маггриг схватился с ним — и сломал меч о вражескую кольчугу. Но это не остановило его. Горец ударил врага кулаком в живот, а когда тот скрючился пополам, двинул в лицо коленом.

Интош бросил Маггригу новый меч. Клинок пронзил незащищенный волчьим шлемом затылок, и аэнир умер без единого звука.

— Что, вшивые сукины дети, — заорал Маггриг, — это все, на что вы способны?

Аэниры взревели и пошли на него.

Теперь уже никто не издавал боевых кличей — умирающие кричали, живые дрались, сцепив зубы. Горцев теснили назад, но аэнирам мешали трупы, через которые приходилось перелезать.

Асбидаг сел на коня, чтобы лучше видеть сражение. Его опытный глаз говорил, что ждать осталось недолго. Но тут один из его гвардейцев внезапно вскрикнул и упал наземь с черной стрелой в спине. Асбидаг, слыша в воздухе красноречивый свист, загородился щитом.

Гаэлен трижды протрубил в рог, и восемьсот луков обрушили на врага смертоносный ливень.

Маггриг отшвырнул щитом одного противника и проткнул другого.

— Это Гаэлен! — закричал Леннокс. — С ним должно быть не меньше тысячи!

Маггриг, приняв на щит удар топора, заехал в зубы врагу. Леофас, упустивший меч, схватил своего аэнира одной рукой за горло, другой за пах и кинул его под ноги наступающим. Нагнувшись за клинком, он получил рану в плечо. Леннокс подоспел вовремя и сокрушил хребет врага окровавленной палицей.

Гаэлен в устье перевала подал лучницам новый сигнал. Четыреста хестенских женщин во главе с Ларой стали подниматься на правый склон.

— Поглядим теперь, как ты владеешь мечом, — сказал Гаэлен Телору, и оба с сотней Паллидов бросились на гвардию Асбидага.

Вождь аэниров, чей конь пятился и вставал на дыбы, увидел перед собой свою смерть. Одна стрела сбила шлем с его головы, другая вонзилась в щит. Им овладела паника. Топча собственных воинов, Асбидаг поскакал прочь. Стрелы свистели вокруг, и он низко пригибался к шее коня.

Лара, видя, как он бежит, взяла на прицел его широкую спину. Стрела пронзила кольчугу у него на плече, но он был уже далеко и мчался на юг. Конь пронес его еще милю и пал, сбросив всадника. Три стрелы торчали в груди и брюхе животного. Асбидаг оставил коня умирать и пошел дальше пешком.

Гаэлен со своими воинами тем временем крушил гвардию беглого полководца. Меч Телора так и сверкал на солнце. Легко, будто играючи, Паллид сразил аэнира, занесшего клинок над головой Гаэлена, и усмехнулся.

— Осторожней, Фарлен. Я не могу все время присматривать за тобой.

В ущелье, где Драда изо всех сил удерживал аэниров на месте, воцарился истинный хаос. Стрелы сыпались градом с обеих сторон, горцы сражались как одержимые, но Драда знал, что победа — лишь вопрос времени. Оттеснив горцев назад, где перевал становится шире, аэниры неизбежно сомнут их.

Он знал это, но наносимый врагом урон приводил его в ужас. Аэниры потеряли уже больше половины своего войска. Двенадцать тысяч воинов пали жертвой тупости Асбидага!

Драда видел бегство отца и порадовался ему. Не придется убивать старика, рискуя погибнуть от рук его гвардии. Никто из аэниров не пойдет больше за Асбидагом. Удел труса — презрение и одиночество.

Драда получит все: войско, завоеванные земли, магические Врата. Он создаст империю, которой еще не видал свет.

— Вперед! Вперед! — закричал он. — Еще один ярд, и победа за нами!

Аэниры, зная, что он прав, поднажали.

Маггриг, которому подрубили бедро, упал, но продолжал и снизу колоть врагов. Интош отразил удар, направленный в голову его лорда, — и погиб от аэнирского топора. Маггриг, шатаясь, поднялся и проткнул убийцу друга насквозь. Чей-то меч полоснул его сбоку. Леннокс, орудуя дубиной, пробивался к нему.

Где-то вдали затрубили рога. Земля задрожала, эхо копыт прокатилось по перевалу. Все, перестав биться, повернули головы к устью. Из облака пыли появились с копьями наперевес четыре тысячи всадников.

Впереди, блистая мечом, скакал серебряный воин.

— Королева! — завопил Леннокс.

Кровь струилась из ран на боку и бедре Маггрига. Он вышел из боя, позволив двум Паллидам сомкнуть перед ним щиты, вскарабкался на валун, стал разглядывать всадников.

Аэниры никак не могли опознать нового неприятеля. Драда не знал, что и думать: в этой части континента кавалерийских войск не было. Но гром копыт нарастал, и аэниры, бросая оружие, взбирались на крутые склоны ущелья.

Лишь немногие стойкие воины готовились отразить врага — но длинные копья уже пронзали их, поднимали на воздух, швыряли в пыль. Железные подковы топтали павших, дробили им головы.

Тех, кто успел подняться на крутизну, встречали стрелы хестенских женщин.

Леофас двинул Фарлен вперед. Аэниры сдавались, моля о пощаде, но пощады им не было. Всех, сдавшихся и продолжавших сражаться, рубили на части.

Уцелевшие Дунильды и Григоры бились теперь бок о бок.

Драда, трубя в рог, собрал вокруг себя горстку сдвинувших щиты воинов. Шлем Тостига пробила стрела. С воплем боли и ярости он упал рядом с братом.

Сигурни с обагренным кровью серебристым клинком увела назад свою конницу. Аэниры, обезумевшие от ужаса, смотрели ей вслед. В устье перевала конница развернулась и снова пошла в атаку.

Повторив это трижды, Сигурни прорвала кольцо из щитов.

Один из аэниров изловчился пырнуть в брюхо ее коня. Скакун с криком упал, насмерть задавив своего убийцу. Сигурни, сброшенная в самую гущу врагов, взмахнула двуручным мечом и снесла чью-то голову.

Гаэлен и Телор увидели, как она исчезла за спинами аэниров.

— Нет! — закричал Гаэлен, поспешив ей на помощь. Телор, Агвейн, Оник и еще с десяток Паллидов устремились за ним. — Держитесь, моя королева! — Сигурни, бросив на Гаэлена беглый, несколько удивленный взгляд, отразила вражеский меч и раскроила аэнира наискось от плеча до пояса. Но враги наседали, и Гаэлен едва успел отвести другой удар, который наверняка бы стоил ей жизни. — Я здесь, моя госпожа! — вопил он, перекрывая железный лязг.

Сигурни усмехнулась, не прекращая своей страшной работы.

Драда, видя, что надежды больше нет, попытался пробиться к устью.

— Похоже, нам конец, — крикнул ему израненный Брига. — Но и мы сегодня пролили немало крови, клянусь Ватаном.

Драда ничего не ответил. Женщина, стоящая на валуне перед ним, пустила стрелу и попала ему прямо в горло. Брига хотел подхватить его, но чей-то меч пронзил капитана насквозь.

Он не знал, что оказался в числе последних живых аэниров на перевале — впрочем, ему это было бы все равно. Дыхание клокотало в горле, уши наполнял шум. Ему виделись летящие к перевалу валькирии, крылатые кони, черные колесницы. Будет о чем рассказать в Чертогах Героев…

Он упал, не сводя глаз с кружащих в небе стервятников.

Далеко на юге, не зная, чем закончилась битва, шел среди лесистых холмов Асбидаг. У ручья он вытащил из плеча стрелу, сбросил кольчугу, нагнулся попить. В воде рядом с его собственным лицом отразилось чудовище из страшного сна.

Асбидаг повалился навзничь, хватаясь за нож, но клыки оборотня уже впились ему в горло. Лицо жертвы пробудило в звере смутные воспоминания. Он попятился прочь, присел и тихо завыл.

Одна картина сменялась другой. Вот он несется во главе своры, впереди всех охотников, и прыгает на оленя. Вот лежит, свернувшись, в конюшне, где так тепло и уютно. А вот светловолосая женщина — она улыбается ему с мягкой подушки. Ребенок бежит, смеется, тянет ручонки… к нему?

Оборотень задрал голову, изливая ночному небу свое отчаяние. Потом когтистой рукой снял кинжал с пояса убитого человека и вонзил острие себе в грудь.

Боль, рвущая сердце… и следом покой.

Обрин, найдя ее за валуном, испытал сильное искушение перерезать ей горло тут же на месте. Он всегда знал, какова она, эта женщина.

Он сгреб ее за волосы. Она смотрела на него отстраненно, со странным спокойствием.

— Прирезать бы тебя, — прошипел он и повел ее мимо мертвых тел на равнину.

Сигурни сидела у костра на высоком седле, пила вино из медного кубка и вела беседу с тремя солдатами. Обрин швырнул пленницу к самым ее ногам.

— Вот, получите. Мне сказали, что она была с аэнирами.

Сигурни поднялась и помогла встать другой женщине.

— Как поживаешь, Моргас?

— Как видишь, — пожала плечами та. — Я одинока.

— Я знаю, что это такое. Но война окончена, и ты можешь вернуться вместе с нами в свою отчизну.

— А что взамен? Присягнуть тебе? Чтобы душа моей матери рыдала, неотомщенная? Отца моего убили, а мать обесчестили по твоей вине. Убей меня, Сигурни, иначе я не оставлю тебя в покое до самой могилы.

Обрин выхватил меч из ножен.

— В чем, в чем, а в этом я с ней согласен. Прикажи, моя госпожа.

— Нет, — ответила королева. — Дайте ей коня. Пусть отправляется куда хочет.

Двое солдат увели Моргас.

— Я найду дорогу назад, — крикнула она, обернувшись, — и тогда ты заплатишь мне за все!

— Напрасно ты так решила, — промолвил Обрин. — Она — воплощенное зло.

— Все мы не слишком добры. Пусть Бог решает, кому из нас жить, а кому умереть. Ей самой причинили великое зло. Из-за этого она повредилась разумом, как когда-то и я.

В сумерках друиды вышли из леса над перевалом, где прятались, и занялись ранеными горцами. Маггриг, которому наложили десять швов на бедро и двенадцать на рану в боку, смотрел, как снижается над трупами воронье.

Убитых горцев несли на равнину — завтра там сложат могильный курган. Из восьмисот Паллидов уцелели едва ли двести, и почти все они были ранены. Больше тысячи Фарленов, четыреста Дунильдов и Григоров остались на поле брани. Но лордам обоих кланов, которые под конец бились спина к спине, капризная судьба сохранила жизнь.

Настоящая бойня, подумал со вздохом Маггриг.

Леофас, тоже зашитый и перевязанный, присел на валун рядом с ним.

— Вот мы и победили.

— Да. Столько молодых полегло, а мы, старики, по-прежнему дышим.

— Так ведь мы хитрые.

— Ты Касваллона не видел?

— Нет. Пойдем-ка повидаемся с королевой. Надо сказать ей спасибо, по меньшей мере.

Они побрели, поддерживая друг друга. Вороны, слишком отяжелевшие для полета, отпрыгивали с дороги.

За выходом из ущелья стояли спутанные кони и горели костры. Королева, сидевшая со своими капитанами в середине, встала при виде двух горцев.

— Налей им вина, Обрин.

— Благодарю тебя, госпожа, — сказал Маггриг. — Ты спасла мой народ.

— Я рада, что мы подоспели вовремя. Я многим обязана Красному Ястребу и счастлива хоть чем-то отплатить ему за верную службу.

— А где же он сам? — спросил Маггриг.

— Не знаю. Мы договорились встретиться с ним на Валлоне.

Двое кавалеристов принесли седла, и Сигурни пригласила вождей сесть.

— Я хотела бы поговорить с одним из ваших людей — сегодня он спас мне жизнь, — сказала она.

— Трудновато будет найти его среди прочих, — заметил Леофас.

— Только не этого. У него в волосах белая прядь и левый глаз налит кровью.

— Да, я его знаю. И пришлю к тебе, если он жив.

Обрин принес подогретого вина, и все в молчании выпили.

На следующее утро, когда стали строить курган, большинство кавалеристов вернулись домой через Врата, возникшие на равнине ночью. Но Сигурни с Обрином и еще двадцатью людьми осталась.

Леофас нашел Гаэлена в лесу, где тот сидел рука об руку с хестенской девушкой. Юноша встал и представил Лару пожилому воину.

— Я уже встречался с тобой, — поклонился Леофас, — но теперь ты еще больше похорошела.

— Спасибо. Рада видеть тебя живым.

— Мог бы и не выжить, кабы не ты со своими лучницами.

— Счастливый случай. Мы свернули к северу, чтобы не наткнуться на аэниров, и оказались возле самого Икерна. Но как королева узнала о месте сражения? Гаэлен говорил, что она должна прийти в Аксту, а от Аксты до Икерна день езды.

— Она сама толком не знает, — сказал Леофас. — Один Касваллон может на это ответить. Пойдем к королеве, парень, она хочет видеть тебя. Только скажи мне сперва, где Лейн.

Гаэлен смотрел ему в глаза, не находя слов. Улыбка пропала с лица Леофаса.

— Столько убитых, — прошептал он, постарев на глазах. — Расскажи, как это случилось.

Гаэлен рассказал, не сумев скрыть ужаса, в который привела его гибель Лейна. Леофас выслушал его молча и один ушел в лес.

— Идем. Тебя ждет королева, — сказала Лара, тронув юношу за плечо.

Вместе они направились в лагерь Сигурни. Королева вышла им навстречу, протянув руки.

— Как хорошо, что ты жив, мой мальчик! Мне нужно спросить тебя кое о чем.

Гаэлен и ей представил свою подругу. Королева ласково улыбнулась Ларе и тут же, повернувшись к Гаэлену, спросила:

— С чего тебе вздумалось рисковать собой ради меня? Другое дело, если бы так поступил мой солдат, но ведь ты видел меня впервые.

— Я обязан вам жизнью, — просто ответил Гаэлен.

— Оттого что я вчера пришла вам на помощь?

— Я не могу вам этого объяснить. Простите.

— Снова секреты? Ты такой же, как Красный Ястреб. Хорошо, Гаэлен, я не стану тебе докучать, но как мне вознаградить тебя за вчерашний подвиг?

Он смотрел на нее, вспоминая, как она спасала пятерых мальчишек от Зверя. В этот миг Гаэлену открылось, что предназначила для него судьба.

— Позволь мне служить тебе, моя госпожа, — сказал он, преклонив колено. — Отныне и навеки.

Сигурни, если и удивилась, не подала виду.

— Тебе придется покинуть свою страну и сражаться на войне, до которой тебе нет никакого дела. Этого ли ты хочешь?

— Да, моя королева. Я люблю эту землю, но здесь при мне истребляли моих друзей, убивали их детей, жгли их дома.

— Тогда встань, ибо близкие мне люди не стоят передо мной на коленях. Твоя подруга тоже пойдет с тобой?

— Ты согласна, Лара? — спросил Гаэлен, взяв ее за руку.

— Что ж мне еще остается? — улыбнулась она.

— Я люблю тебя. — Молодые обнялись, и Сигурни отошла к сидящему у костра Обрину.

Когда над павшими вырос высокий курган, Леофас повел живых назад, к Атафоссу. Несмотря на одержанную победу, воинам было грустно. Их близкие затерялись в прошлом, друзья пали в настоящем. Маггриг ехал рядом с Сигурни, а Гаэлен, Лара, Оник, Агвейн и Гвалчмай шли во главе колонны.

Из всех победителей Зверя невредим остался один Гаэлен. Леннокс был весь в рубцах, Гвалчмаю проткнули копьем плечо, Агвейн прихрамывал.

— Ты в самом деле надумал уйти с королевой? — спросил Агвейн. — Хочешь покинуть горы?

— Да. Я еще в тот раз обещал, что не оставлю ее.

— Меня она тоже возьмет, как по-твоему? — засуетился Гвалчмай.

— Думаю, да.

— Ну а я остаюсь, — заявил Агвейн. — Мне и тут хватит дел.

— Меня без Лейна здесь мало что держит, — печально промолвил Леннокс. — Я с тобой, Гаэлен.

Отряд пришел к невидимому мосту за час до заката.

На том берегу появился человек — высокий, с седеющими волосами, в мантии винного цвета. Он поднял руку. Над водой замерцали огни. Разгораясь все ярче, они слились и образовали горящий серебром мост. Человек ступил на него. Следом шли пропавшие за Вратами горцы, мужчины и женщины.

В сердцах воинов возродилась надежда.

Ветер развевал волосы и бороду идущего впереди человека. Глаза его были зелеными, как далекое море.

— Касваллон! — крикнул, бросаясь к нему, Гаэлен.

Тот со слезами на глазах распахнул руки. После долгих объятий Гаэлен отстранился, чтобы посмотреть на своего названого отца. Ему показалось, что Касваллон состарился лет на десять.

— Что с тобой?

— После поговорим. Сейчас надо радоваться.

Женщины и дети бежали к отцам, мужьям, сыновьям и братьям. Смех звенел под деревьями Атты.

— Давно я не слышал столь отрадного звука, — сказал Касваллон.

Мэг, перешедшая мост одной из последних, тихо приблизилась к мужу. Донал ехал рядом верхом на Рендере.

— Оставь нас пока, Гаэлен. Увидимся позже. — Касваллон поцеловал руку жены.

Она, припав к нему, гладила его поседевшие волосы.

— Что они с тобой сделали?

— Кто «они», Мэг? Это сделало время. Мне пришлось надолго задержаться там — иначе я никогда бы тебя не нашел. Чтобы вернуть тебя домой, я учился одиннадцать лет. Но все это время я каждодневно думал о тебе и не переставал любить тебя.

Донал куксился и тянул отца за подол мантии. Касваллон взял его на руки, прижал к груди.

— Мы победили, но ужасной ценой, — сказала Мэг.

— Так всегда бывает. Но теперь мы вместе и можем начать все заново.

Мэг поймала взгляд женщины в серебристых доспехах, обращенный на ее мужа.

— Кто это?

Касваллон оглянулся. Одинокая Сигурни шла в сторону леса.

— Королева, — ответил он, обнимая жену. — Наша спасительница.

— Какой грустный у нее вид. — Мэг поцеловала Касваллона. — Добро пожаловать домой, мой любимый.

Касваллон ничего не сказал в ответ — он плакал. Мэг увела его прочь.

11

Через три дня после сражения за Гаэленом пришел пожилой друид. Касваллон ждал сына внизу, в комнатах Талиесена. В тамошнем резком свете Гаэлену показалось, что Касваллон состарился еще больше: волосы у него поредели и стали совсем белыми на висках.

Касваллон пригласил юношу сесть, налил белого вина в два серебряных кубка. Сам он расположился в мягком кожаном кресле.

— Так что же с тобой стряслось? — снова спросил Гаэлен.

— Что, страшный стал? — хмыкнул его приемный отец.

— Нет, постарел только, — солгал Гаэлен.

— Так и есть. С тех пор как я попросил тебя привести воинов Ларика в Аксту, прошло одиннадцать лет. Долгих лет… одиноких лет.

— Королева рассказывала, что ты привел ее к Вратам Чаши и прошел в них. А через пару мгновений вернулся, но постаревший и в этой вот бархатной мантии.

— Нелегко будет объяснить тебе все, Гаэлен. К Вратам Чаши я пришел со страхом. Один умирающий монах сказал, что они открыты, но я-то знал, что это не так. Из стен пещеры сочилась вода. Я подошел, протянул руку — и она прошла сквозь камень, словно сквозь дым. Я ступил вперед и увидел перед собой на равнине город с мраморными башнями и золочеными куполами.

Там меня ждал человек по имени Астел. Он встретил меня как брата, потому что я когда-то спас ему жизнь. Он привел меня в свой дом, во дворец с множеством слуг, и стал учить всему, что касалось Врат. Нетерпение снедало меня, но Астел уверял, что я вернусь сразу же после ухода. Я верил ему — что мне еще оставалось?

Годы тянулись медленно. Порой я радовался, обретая новые знания и мечтая о том, как отомщу аэнирам. В другое время боялся, что меня провели, но учился с неизменным усердием. Невозможное стало действительностью. Случалось тебе видеть камень, притягивающий железо?

— Да, у Оника есть такой.

— Сила, притягивающая металлы, невидима, но ее действие замечают все. То же самое относится к силе, которая живет за Вратами. Вот, посмотри. — Касваллон взял коробочку, усеянную цветными камнями, нажал на рубин в середине, и в дальней стене открылся вид на Фарлен. — Это горы Кардуйла на границе с Хестеном. Мы видим их такими, каковы они сейчас. Окажись мы здесь вчера, мы увидели бы пасмурное небо и дождь — и эта картина, хотя нас здесь и не было, сохранилась. Световые образы, согласно открытию Астела, оставляют следы, которые держатся десять тысячелетий. Стоит повернуть диск, и вот… — Экран мигнул, и Гаэлен увидел те же горы, застланные пеленой дождя. Касваллон, снова нажав на камень, убрал картинку. — Астел создал машины, отслеживающие нити времени — с их помощью человек мог вернуться в собственное прошлое. Но за этим открытием последовало новое, еще более грандиозное. Астел обнаружил в нитях неразлагающиеся частицы материи. Они оставались неизменными изо дня в день, из века в век. Время не влияло на них, как будто они существовали отдельно, не подчиняясь его законам.

Астел заключил несколько таких частиц в силовое поле, подобное тому, что притягивает металлы. Поле вместе с частицами исчезло бесследно. Астел создал другое поле — и тогда первое вдруг вернулось, а второе исчезло. Он установил третье поле, и случилось то же самое. Ученый, охваченный лихорадкой познания, решил построить два больших поля и заранее дал своим помощникам указания. Став в середине первого поля, он привел в действие его силу и тут же исчез. Помощники, следуя его наставлениям, запустили второе поле, и он появился вновь. Загадочные частицы перенесли его в далекое прошлое. Сам того не ведая, он пришел к величайшему из своих открытий — к Вратам.

— Я уже перестал тебя понимать, — сказал Гаэлен.

— Прости, мальчуган. Мыслимо ли объяснить за пару минут то, на что у меня ушло больше десятилетия? Итак, я остался с Астелом и начал усваивать его науку. Мы вместе побывали в легендарных городах и королевствах, о которых люди давно забыли. Странствуя по нитям времени, мы видели рождение цивилизаций и гибель империй. Когда Астел счел меня готовым, мы перенеслись в пустыню, к человеку, который может ответить на все вопросы. Сердце мое опустело и наполнилось вновь. Я перестал помышлять о мести, утратил способность к насилию.

— Кто же он был, этот человек? — спросил Гаэлен.

Касваллон с улыбкой положил руку ему на плечо.

— Если тебе трудно понять, что такое Врата, о нем лучше не спрашивай. Он отправил меня домой, и я появился во Вратах Чаши таким, каким ты видишь меня сейчас. Произнеся новые магические слова, я запустил машины и посмотрел на долину Акста. Вас там не было. Я осмотрел весь Фарлен и дошел до Икернского перевала. Тогда я открыл Врата, и королева провела через них свою конницу.

— Но сам ты не пошел с ними.

— Нет. Я Вечный Ястреб и никогда больше не обнажу меч против других людей.

— Ты изменился, отец.

— Жизнь — череда перемен. Но я по-прежнему тот, кто вынес тебя из-под Атериса, и моя любовь к горцам стала еще сильней. Странно другое: я мог бы уничтожить аэниров один, пользуясь своей новой силой, но не пожелал.

— Как отнеслась Мэг к тебе новому?

— Ей тяжело, но любовь побеждает все, а я люблю ее больше жизни.

— Ты останешься лордом-ловчим Фарлена?

— Разве похож я на лорда-ловчего? — улыбнулся Касваллон.

— Нет.

— Вот видишь. Я буду жить здесь, на Валлоне, и смотреть за Вратами. Передо мной стоит много задач, Гаэлен. Я побуду какое-то время с Мэг и Доналом, а потом вернусь к Астелу.

— А я ухожу с королевой. Леннокс, Оник и Гвалчмай тоже идут.

— Знаю. Мы с тобой еще встретимся.

— Скажи по правде, Касваллон, ты доволен?

— Ни один смертный не вправе быть довольным больше, чем я.

— Тогда я рад за тебя.

— А я за тебя. Лара — чудесная женщина, которая подарит тебе прекрасных детей. Желаю тебе много любви, ведь ты сполна ее заслужил.

— Я буду скучать по Фарлену. Смогу ли когда-нибудь вернуться сюда?

— Спросишь меня об этом, когда мы свидимся снова.

— Мне пора. Королева ждет.

— Да пребудет с тобою Свет. — Касваллон с болью в сердце проводил сына взглядом. Он видел жалость в глазах Гаэлена и знал, что тот никогда уже не будет относиться к нему, как прежде. Для Гаэлена Касваллон, сложивший свой меч, — больше не горец.

Что он должен был сказать мальчику, чтобы тот понял? Быть может, следовало поведать ему о человеке в пустыне?

Касваллон с кривой усмешкой подлил вина в кубок. Рассказать Гаэлену о человеке, который позволил, чтобы возлюбленные им люди протащили его по городу и казнили? Много было бы проку. Он включил темный экран и стал смотреть, как Сигурни и Гаэлен с друзьями проходят сквозь Врата Времени.

Ощутив спиной холодное дуновение, он оглянулся. Мэг стояла в дверях, кутаясь в теплую шаль, такая далекая. Касваллон сглотнул, чувствуя, как им овладевает отчаяние.

— Стареешь ты, Касваллон. Где это видано, чтоб женщина застала тебя врасплох?

— Как же, врасплох. Я думал, что сюда идет горный тролль.

— Мои ноги не столь велики, — усмехнулась она. — Но даже громадные ноги лучше, чем плешивая голова.

— Тебя что, старших уважать не учили, женщина?

— Вот что тебе, значит, от меня нужно. Чтобы я тебя уважала. — Мэг подошла ближе, и он привлек ее к себе.

— Ты еще любишь меня, Мэг?

— Люблю, горец. Больше всего на свете. Ты глуп, если сомневаешься в этом. Рассказывай, что с тобой было.

Его рассказ затянулся на целый час. Дослушав, Мэг вывела его из подземелья под звезды.

Эпилог

Агвейн правил в Фарлене двадцать семь лет, начав со взятия Аэсгарда. Город сровняли с землей, жителей предали мечу, и в горах воцарился мир.

Дива семь лет прожила в доме брата, отказывая всем женихам и поджидая своего короля. Как-то раз в ясный летний день она посмотрелась в зеркало и заметила у себя в волосах первую седину. Вот уже два года, как никто к ней не сватался. Девушка в страхе отправилась к Касваллону, который ухаживал за розами у себя в саду.

Он налил ей меду, усадил на полукруглую скамейку рядом с собой, спросил, что ее тревожит.

— Пророчество не сбылось, и если я буду ждать дальше, то уже не смогу родить. Почему он так и не пришел, Касваллон?

— Погоди-ка, что за пророчество?

— Когда я родилась, одна лудильщица предсказала, что я стану матерью королей. Талиесен подтвердил истинность ее слов. Так где же принц, который должен на мне жениться?

— Подожди меня здесь, — сказал он и ушел в дом. Дива просидела в саду почти час. Маленький Донал уже вернулся домой с верным Рендером, а Касваллона все не было. Только на закате он вышел к ней. — Прости, что заставил тебя ждать так долго. Пойдем, я кое-что тебе покажу.

В доме он вручил Диве серебряное зеркальце.

— Смотри в него, и тебе все откроется.

Собственное ее отражение с легкими морщинками вокруг глаз исчезло, и Дива увидела перед собой комнату старого отцовского дома. Молодой Камбил держал на руках младенца, на коврике у его ног сидела старуха.

— Судьба уготовила ей величие и славу, лорд-ловчий, — говорила она. — Будущий правитель попросит ее руки. Если она выйдет за него, то станет матерью королей.

Картина в зеркале померкла.

— Не понимаю, — сказала Дива. — Вот же оно, пророчество — но где король, которого я так долго ждала?

Касваллон взял зеркало у нее из рук.

— Он просил твоей руки, Дива, но ты отказала ему.

— Нет! — вскричала она. — Он не был принцем!

— Королева, спасшая нас, назвала его своим наследником. Он будет королем. Он воин и полководец. Когда-то он любил тебя.

— Гаэлен будет королем? — прошептала Дива.

— Да. Очень жаль, что ты не пришла ко мне раньше.

Дива, вся дрожа, выбежала из дома. Год спустя она вышла за вдовца. У них в семье было три сына и дочь.

Леннокс дважды возвращался в родные горы. Один раз на похороны отца, Леофаса, умершего через двенадцать лет после битвы на перевале, другой — чтобы доставить домой Гвалчмая, раненного копьем при осаде Кулсейстера. Гвалчмай просил похоронить его близ Атафосса.

Гаэлен так ни разу и не пришел. После смерти Обрина он стал капитаном кавалерии и первым телохранителем королевы. Они с Ларой жили в согласии, у них подрастали двое сыновей и три дочки.

Воины-горцы служили Сигурни тридцать лет. На сороковом году своего правления королеве пришлось выступить на войну с Моргас. Завязалась жестокая битва, но Сигурни, как всегда, одержала победу, возглавив последнюю атаку на сомкнутые вражеские щиты. Моргас, видя, что ей грозит плен, предпочла принять яд.

Королева получила тяжелые раны и была при смерти. На закате Гаэлен принес ее к Вратам Чаши и прошел на ту сторону. Бывший там молодой друид потащил Сигурни дальше, к пещере.

Значительно постаревший Гаэлен вернулся назад, снял шлем, потер старый шрам над глазом.

Там, за Вратами, четверо мальчиков готовились к своей первой Охоте. Солнце горело золотом, будущее сулило счастье. Они еще не знали о Звере, не думали об аэнирах.

Он посмотрел вниз, в долину, где при свете костров воздвигали погребальный курган. Под ним лежали тела павших, своих и чужих. Среди них были Оник и Леннокс. В этом бою враги одолели могучего воина, и Оник погиб рядом с ним.

Гаэлен остался один.

— Прощай, моя королева, — прошептал он.

Справа шевельнулась какая-то тень. Там, опираясь на посох, стоял Касваллон в бархатной мантии.

— Вот все и закончилось. — Белая борода Касваллона напоминала плывущий по ветру дым.

— Нет, началось. — Гаэлен показал на пещеру.

— Ты теперь будешь королем, — кивнул Касваллон. — Как тебе это?

Гаэлен откинул с глаз поседевшие волосы.

— Все бы отдал, чтобы снова стать молодым.

— Твоя молодость близко, на той стороне. Юный Гаэлен идет по горам со своими друзьями, ветер развевает его волосы, будущее манит. Всего-то пара шагов. Хочешь поглядеть на него?

— Пусть живет своей жизнью. — Гаэлен улыбнулся, взял Касваллона под руку и повел вниз с горы.

Content

Дэвид Геммел
Вечный ястреб

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Эпилог