Вирджиния Эндрюс

Рассвет

Мама однажды рассказала мне, что она и папа назвали меня Дон,[1] потому что я родилась с восходом солнца. Это одна из тысяч выдумок, которые мама и папа еще расскажут мне и моему брату Джимми. Конечно, мы еще долго не должны были знать, что это выдумки, до того дня, когда они пришли, чтобы увезти нас…

Глава 1

Опять новое место

Меня разбудили звуки выдвигаемых и задвигаемых ящиков шкафа. Я слышала, как мама и папа перешептывались в своей комнате, и мое сердце забилось чаще и громче. Я прижала руку к груди и повернулась, чтобы разбудить Джимми, но он уже сидел на софе. Лицо моего шестнадцатилетнего брата, освещенное серебряным лунным светом, казалось высеченным из гранита. Он сидел тихо и прислушивался. Я тоже прислушалась к ненавистному свисту ветра в щелях и трещинах нашего маленького коттеджа, который папа нашел для нас в Грэнвилле, маленьком, провинциальном городке за окраинами Вашингтона. Мы пробыли здесь едва четыре месяца.

– Что это, Джимми? Что происходит? – спросила я, дрожа и от холода, и от того, что в глубине души я знала ответ.

Джимми откинулся спиной на подушку и закинул руки за голову. Он мрачно уставился в темный потолок. Звуки за стеной стали более лихорадочными.

– Мы хотели завести здесь щенка, – пробормотал Джимми. – А этой весной мама и я собирались посадить огород и вырастить наши собственные овощи.

Я чувствовала его раздражение и гнев, как жар, исходящий от чугунного радиатора.

– Что случилось, Джимми, – прошептала я скорбно, потому что у меня тоже были свои заветные планы.

– Папа пришел домой позднее обычного, – произнес Джимми. – Он ввалился с дикими глазами. Ну ты знаешь, какими огромными и яркими они иногда бывают. Он ввалился сюда, и вскоре они начали упаковывать вещи. Так что мы можем вставать и одеваться. – Джимми откинул одеяло и сел. – Они вот-вот войдут и скажут, чтобы мы собирались.

Я застонала. Опять – и опять посреди ночи.

Джимми перегнулся, чтобы зажечь лампу возле нашей кровати, и начал натягивать носки, чтобы не ступать голыми ногами на холодный пол. Он был так подавлен, что даже не подумал о том, что одевается прямо передо мной. Я откинулась и наблюдала, как он расправляет свои штаны и поспешно одевает их. Все происходило словно во сне. Как бы я хотела, чтобы это так и было.

Мне было четырнадцать лет, и сколько я себя помнила, мы все время упаковывались и распаковывались, переезжая из одного места в другое. Как только мой брат Джимми и я устраивались в новую школу, наконец обзаводились друзьями и я начинала привыкать к учителям, мы должны были снова уезжать. Может быть, как всегда говорил Джимми, мы и в самом деле не лучше бездомных цыган, бродяг, беднейших из бедных, потому что даже бедные семьи имели место, которое они могли назвать своим домом, место, в которое они могли вернуться, если дела пойдут плохо, место, где у них есть бабушки и дедушки, или дяди и тети, чтобы обнять и приютить их, дать возможность снова чувствовать себя хорошо. Мы бы даже поладили с кузенами. Во всяком случае, я бы поладила.

Я откинула одеяло, и моя ночная рубашка упала, обнажив часть моей груди. Я взглянула на Джимми и поймала на себе его взгляд. Он быстро отвел в сторону глаза. От смущения мое сердце забилось, и я прижала ладонь к лифу ночной рубашки. Я никогда не говорила моим школьным подругам, что Джимми и я живем в одной комнате и спим на одной ветхой кровати. Я слишком стеснялась этого, понимая, как они будут реагировать на это, а мы с Джимми будем чувствовать себя еще более неловко.

Я опустила ноги на холодный, словно лед, голый деревянный пол. Мои зубы стучали. Обхватив себя руками, я поспешно пересекла маленькую комнату, чтобы взять блузку, свитер и джинсы, и пошла в ванную одеться.

Джимми уже закрывал свой чемодан, когда я вышла из ванной. Кажется, каждый раз мы что-нибудь оставляли. Уж столько места было в старом папином автомобиле. Я сложила свою ночную рубашку и аккуратно уложила ее в мой собственный чемодан. Замки как всегда были такими тугими, что Джимми должен был помочь мне.

Дверь папиной и маминой спальни открылась, и они вышли, держа в руках чемоданы. А мы стояли со своими чемоданами и смотрели на них.

– Почему мы опять должны уезжать посреди ночи? – спросила я, глядя на папу и размышляя, почему отъезд делает его злым, ведь мы делаем это так часто.

– Лучшее время для поездки, – промямлил папа. Он взглянул на меня с немым приказом не задавать слишком много вопросов. Джимми был прав – у папы снова был тот дикий неестественный взгляд, от которого у меня по спине пробегала дрожь. Я ненавидела, когда у папы был такой взгляд. Он был красивым мужчиной с резкими чертами лица, шапкой каштановых волос и черными, как угли глазами. «Если когда-нибудь я влюблюсь и решу выйти замуж, мой муж будет таким же красивым, как папа», – мечтала я. Но я ненавидела, когда папа был не в духе – когда у него появлялся этот дикий взгляд. Его красивое лицо искажалось и становилось уродливым – и мне было невыносимо видеть это.

– Джимми, снеси чемоданы вниз. Дон, помоги маме упаковать то, что она хочет взять на кухне.

Я взглянула на Джимми. Он был на два года старше меня, но внешне мы очень различались. Брат был высокий, стройный и мускулистый, как папа. Я была маленькая с лицом фарфоровой куколки, как говорила мама. На нее я была совсем не похожа, мама была такой же высокой, как папа. Она говорила мне, что в моем возрасте была долговязой и неуклюжей и до тринадцати лет походила на мальчишку, а потом неожиданно расцвела.

У нас было мало семейных фотографий. У меня была единственная фотография мамы: когда ей было пятнадцать. Я могла часами сидеть и рассматривать ее лицо и искать наше сходство. На снимке она стояла под плакучей ивой и улыбалась. На ней были прямая, до лодыжек юбка и пышная блузка с оборками на рукавах и воротничке. У нее были длинные темные волосы, мягкие и блестящие. Даже на этой старой черно-белой фотографии ее глаза сверкали надеждой и любовью. Папа говорил, что сделал это снимок маленькой камерой, которую он купил за четверть доллара у своего друга. Он не был уверен, что она исправна, но все же эта фотография получилась. Если у нас когда-либо и были другие фотографии, то они затерялись во время переездов.

Однако даже на этой простой старой черно-белой, выцветшей фотографии с обтрепанными краями мама была такой хорошенькой, что было понятно, почему папа сразу же потерял от нее голову, хотя в то время ей было всего пятнадцать лет. На снимке она была с босыми ногами и выглядела такой свежей, невинной и милой, какую только и могла предложить природа.

У мамы и Джимми были одинаковые вьющиеся черные волосы и черные глаза, у обоих был бронзовый цвет лица и прекрасные белые зубы, что позволяло им улыбаться ослепительной улыбкой. У папы были темно-каштановые волосы, а мои были белокурыми. И на щеках у меня были веснушки. Ни у кого больше в нашей семье веснушек не было.

– А как же грабли и лопаты, которые мы купили для огорода? – спросил Джимми, стараясь скрыть малейшую надежду.

– У нас нет места, – отрезал папа.

«Бедный Джимми», – подумала я. Мама рассказывала, что он родился скрюченным, словно сжатый кулак, глаза его были плотно закрыты. Она говорила, что родила Джимми на ферме в Мерилэнде. Они только что прибыли туда и искали какую-нибудь работу, когда ее «работа» началась. Я родилась тоже в дороге. Родители надеялись произвести меня на свет в больнице, но были вынуждены оставить один город и отправиться в другой, где папе уже была обещана новая работа. Весь день и всю ночь они были в пути.

– Мы находились между нигде и никуда, и тут вдруг тебе неожиданно приспичило появиться на свет, – говорила мне мама. – Твой папа остановил грузовичок и сказал: «Ну, Салли Джин, давай опять». Я перелезла в кузов грузовика, где у нас были старые матрасы, и, когда взошло солнце, ты родилась. Я помню, как тогда пели птицы. Я смотрела на них, когда ты вступала в этот мир, Дон. Вот почему ты так прелестно поешь. Твоя бабушка всегда говорила, что то, на что смотрит женщина перед самыми родами, во время родов или сразу после родов, станет определяющим в характере будущего ребенка. Самое скверное, когда беременная женщина смотрит на мышь или крысу.

– А что тогда произойдет, мама? – спросила я, сгорая от любопытства.

– Ребенок будет ябедой и трусом.

Я так и села от изумления, когда она мне сказала все это. Мама унаследовала так много мудрости. Поэтому я много размышляла о ее семье, которую никогда не видела. Я хотела знать больше, но было трудно заставить маму и папу рассказывать об их жизни в ранние годы. Я полагаю, это потому, что они были болезненными и трудными.

Мы знали, что оба они выросли на маленьких фермах в Джорджии, где их родные с трудом перебивались, кое-как зарабатывая на нищенское существование на крохотных клочках земли. Оба они родились в больших семьях, которые жили в жалких развалюхах. В них не было места для новобрачных, очень молодой супружеской пары, уже ожидавшей появления на свет своего первенца. Так и началась история нашей семьи – с разъездов, которым до сих пор не было конца. Мы снова были в пути.

Мы с мамой собрали в картонку кухонную утварь, которую она хотела взять с собой, и папа погрузил ее в машину. Потом мама положила руку мне на плечо, и мы обе бросили последний взгляд на эту скромную маленькую кухню.

Джимми стоял в дверях и наблюдал. Его глаза превратились из озер печали в черные озера гнева, когда папа пришел нас поторопить. Джимми обвинял его в нашей цыганской жизни. Иногда мне казалось, что, может быть, он не был прав. Папа отличался от других людей – он был более непоседливым, более нервным. Я никогда не говорила этого, но я ненавидела, когда по дороге домой с работы, он останавливался у бара. Тогда он обычно возвращался домой в дурном настроении, становился у окна и смотрел в него, словно ожидая чего-то ужасного. Никто из нас не смел заговорить с ним, когда он пребывал в таком настроении.

– Ну, нам пора ехать, – сказал он, встав в дверях, его глаза стали еще холоднее, когда на секунду остановились на мне.

На какое-то мгновение я окаменела. Почему папа посмотрел на меня таким холодным взглядом? Словно он обвинял меня в том, что мы должны уехать.

Как только эта мысль пришла мне в голову, я отогнала ее прочь. Просто я дурочка! Папа никогда бы не обвинил меня ни в чем. Он любил меня. Он просто сходил с ума, потому что мама и я были такими нерасторопными и копушами. Будто прочитав мои мысли, мама неожиданно проговорила:

– Правильно.

Мы направились к двери, потому что обе знали, каким папа может быть непредсказуемым, если его голос становился таким напряженным от гнева. Никто из нас не хотел вызвать его ярость. Мы закрыли за собой дверь, точно так же, как до этого закрывали дюжины других.

На небе было всего несколько звезд. Я не любила беззвездных ночей. Эта была одной из таких ночей – холодная, темная, все окна в домах вокруг были черными. Ветер гнал по улице обрывок бумаги, где-то вдалеке лаяла собака. Послышалась сирена. «Наверное, кому-то было плохо, – подумала я, – какого-то беднягу везли в больнице, а может быть, это полиция гналась за преступниками».

– Ну же, едем, – поторопил нас папа, словно гнались за нами.

Джимми и я втиснулись на заднее сиденье вместе с картонками и чемоданами.

– Куда мы направляемся на этот раз? – спросил Джимми, не скрывая своего неудовольствия.

– В Ричмонд, – сказала мама.

– В Ричмонд! – воскликнули мы оба. Мы объездили всю Вирджинию, кажется, кроме Ричмонда.

– Да. Ваш папа получил там работу в гараже, и я уверена, что смогу найти себе работу горничной в одном из тамошних мотелей.

– Ричмонд, – пробормотал себе под нос Джимми. Большие города все еще пугали нас обоих.

Когда мы выехали из Грэнвилла и нас окружила темнота, к нам вернулась сонливость. Джимми и я закрыли глаза и заснули, приткнувшись друг к другу, как это делали уже много раз раньше.

Папа так торопился потому, что уже нашел место, где нам жить. Папа часто решал все очень быстро и лишь затем объявлял нам об этом.

Поскольку квартирная плата в больших городах была значительно выше, мы могли снять только квартиру с одной спальней, так что Джимми и я по-прежнему должны были жить в одной комнате. И эта постель на софе! На ней едва хватало места для нас двоих! Я знала, что иногда он просыпался раньше меня, но не двигался, потому что моя рука лежала на нем, а он не хотел будить меня. И случалось, он нечаянно касался меня там, где и не помышлял. Тогда кровь приливала к его лицу и он выскакивал из постели, словно начался пожар. Он не говорил ни слова об этом, а я не обращала на это внимания.

Так оно обычно и было. Джимми и я просто игнорировали все, что смущало бы других подростков, мальчиков и девочек, вынужденных жить в таких же тесных квартирах, но я не могла не мечтать о чудесной уединенности, которой наслаждалось большинство моих подруг. Они рассказывали, как могут закрыть дверь и сплетничать по своему собственному телефону или писать любовные послания тайно от семьи. А я даже боялась иметь дневник только потому, что кто-нибудь мог заглянуть мне через плечо.

Эта квартира мало чем отличалась от большинства наших предыдущих квартир – те же маленькие комнаты, ободранные обои, облупившаяся краска. Такие же окна, которые не закрывались плотно. Джимми возненавидел нашу квартиру и сказал, что уж лучше спать на улице.

Но именно тогда, когда мы думали, что дела идут так плохо, как и должны были быть, они стали еще хуже.

Однажды ближе к вечеру через несколько месяцев после того, как мы переехали в Ричмонд, мама пришла с работы раньше обычного. Я надеялась, что она принесет что-нибудь особенное нам на ужин. В тот день папа получил еженедельную зарплату, большая часть денег на предыдущую неделю уже была истрачена. Мы позволяли себе только раз или два в неделю поесть как следует, а теперь подъедали остатки. В животе у меня было пусто, так же, как у Джимми, но раньше, чем кто-нибудь из нас успел пожаловаться, дверь открылась и мы с удивлением увидели маму. Она остановилась, покачала головой и заплакала. Потом убежала в свою спальню.

– Мама, что случилось? – позвала я ее, но единственным ответом была захлопнутая дверь.

Мы с Джимми переглянулись, оба мы были испуганы. Я подошла к ее двери и негромко постучала.

– Мама?

Джимми встал рядом со мной и ждал.

– Мама, можно нам войти?

Я открыла дверь и заглянула.

Она лежала на кровати вниз лицом, ее плечи вздрагивали. Мы тихонько вошли, Джимми рядом со мной. Я села на кровать и положила руку ей на плечо.

– Мама?

Наконец она перестала рыдать и повернулась к нам.

– Ты потеряла работу, мама? – спросил Джимми.

– Нет, дело не в этом, Джимми. – Она села и вытерла слезы. – Хотя я больше не хочу оставаться на этой работе.

– Тогда в чем дело, мама? Скажи нам, – попросила я.

Она шмыгнула носом, откинула назад волосы и взяла наши руки в свои.

– У вас будет братик или сестричка, – объявила она.

У меня перестало стучать сердце. Глаза Джимми расширились, и он разинул рот.

– Это моя вина. Я все не обращала и не обращала внимания на признаки. Я никогда не думала, что забеременею, потому что после Дон уже не имела детей. Сегодня я пошла к врачу, и оказалось, что у меня беременность немного больше четырех месяцев. Теперь у нас будет еще один ребенок, и я не смогу работать, – она снова начала плакать.

– О, мама, не плачь. – Мысль еще об одном рте, который надо кормить, черной тенью легла на мое сердце. Как мы сможем управиться с этим? У нас и так ни на что не хватало.

Я взглянула на Джимми, подталкивая его сказать что-нибудь успокаивающее, но он выглядел ошеломленным и злым. Он просто стоял и смотрел.

– А папа уже знает? – спросил он.

– Нет, – сказала она и тяжело перевела дыхание. – Я слишком стара и слишком устала, чтобы иметь еще одного ребенка, – прошептала она и покачала головой.

– Ты злишься на меня, Джимми? – спросила мама. Он был такой мрачный, что я хотела ударить его.

– Нет, мама, я не злюсь на тебя. Это не твоя вина. – Джимми взглянул на меня, и я поняла, что он осуждает папу.

– Тогда обними меня, я так нуждаюсь сейчас в этом.

Джимми отвел взгляд в сторону и наклонился к маме, он обнял ее и пробормотал, что ему нужно где-то быть, и поспешил уйти.

– Ты должна прилечь и отдохнуть, мама, – сказала я, – а обед у меня уже почти готов.

– Обед. Что у нас есть из еды? Я хотела придумать что-нибудь сегодня вечером, попытаться получить хоть что-то в бакалее на счет, но с этой беременностью о еде забыла и думать.

– Мы все сделаем, мама, – сказала я, – папа сегодня получает зарплату, так что завтра мы поедим как следует.

– Мне очень жаль, Дон, – лицо у нее сморщилось, вот-вот она снова готова была заплакать. – Джимми совсем вне себя. Я вижу это по его глазам. У него характер Ормана.

– Он просто удивлен, мама. Я позабочусь об обеде, – повторила я, вышла из спальни и закрыла тихо за собой дверь. Мои руки дрожали.

Малыш, маленький братик или сестренка! А где младенец будет спать? Как мама сможет ухаживать за ним? Если она не сможет работать, у нас будет денег еще меньше. Разве взрослые не планируют такие вещи? Как могли они позволить случиться этому?

Я вышла из дома, Джимми гонял по аллее резиновый мяч. Была середина апреля, уже было не холодно, даже вечером. На небе уже появились звезды. На углу зажглись неоновые огни над входом в «Бар и гриль»

Фрэнки. Иногда по дороге домой в жаркий день папа задерживался здесь, чтобы выпить холодного пива. Когда дверь отворялась и захлопывалась, оттуда доносились звуки смеха и музыкального автомата. Тротуар всегда был замусорен бумагой, конфетными обертками и прочим мусором, который ветер разносил из переполненных мусорных урн. В переулке вопили кошки. Какой-то мужчина осыпал ругательствами другого мужчину, высунувшегося из окна второго этажа в квартале к югу от нас. А тот лишь смеялся над ним.

Я повернулась к Джимми. Он был сжат словно кулак и выплескивал свою ярость ударами по мячу.

– Джимми? – Он не ответил мне. – Джимми, ты же не хочешь, чтобы мама чувствовала себя еще хуже. Не так ли?

Он поймал мяч в воздухе и повернулся ко мне.

– Ну зачем притворяться, Дон? Мы определенно не можем позволить себе еще одного ребенка. Посмотри, что мы будем есть на обед сегодня вечером.

Я поперхнулась. Его слова были, как холодный дождь.

– Мы не можем даже набрать детского приданого новому младенцу, – продолжал он, – нам предстоит купить ему одежду, пеленки и колыбель. И младенцы нуждаются во всяких присыпках и лосьонах, разве не так?

– Да, но…

– Так почему же папа не подумал обо всем этом? Он все просвистывает и пробалтывает со своими дружками, которые толкутся вокруг гаража, словно он пуп земли, а тут – вот теперь, – он сделал жест в сторону нашего дома.

«Почему же папа не подумал об этом?» – размышляла я. Я слышала о девочках, которые гуляли вовсю и становились беременными, но это потому, что они были девочки и многого не знали.

– Я думаю, это случилось нечаянно, – сказала я.

– Это не происходит просто так, Дон. Женщина не может просто проснуться однажды утром и обнаружить, что она беременна.

– А родители не планируют это?

Он взглянул на меня и покачал головой.

– Возможно, папа просто пришел однажды вечером пьяным и…

– И что?

– О, Дон! Они сделали ребенка, только и всего.

– И не поняли, что сделали?

– Ну, если они не каждый раз делают ребенка… Тебе следует спросить маму об этом. Я не знаю все детали, – быстро сказал он, но я понимала, что он знает. – Дома начнется черт знает что, когда папа придет домой, Дон, – прошептал Джимми, когда мы вернулись с улицы. Меня от его голоса пробрал озноб. Сердце забилось от плохих предчувствий.

Чаще всего, когда неприятности начинали сыпаться на нас, как снег, папа принимал решение паковаться и уезжать, но от этого мы не могли уехать. Поскольку ужин всегда готовила я, я понимала лучше, чем кто-либо иной, что у нас нет ничего, что можно было бы выкроить для малыша. Ни цента, ни крошки.

Когда папа в тот вечер пришел с работы, он выглядел более усталым, чем обычно, руки его были очень грязными.

– Я должен был достать трансмиссию из автомобиля и отремонтировать ее за один день, – объяснил он, не понимая, почему я и Джимми смотрим на него так странно. – Что-то случилось?

– Орман, – позвала мама, и папа поспешил в спальню.

Я занялась ужином, но сердце мое билось так сильно, что я едва могла дышать. Джимми подошел к окну, выходившему на северную часть улицы, и застыл у него словно статуя. Мы слышали, как мама снова заплакала. Через некоторое время она успокоилась, появился папа. Джимми в ожидании повернулся.

– Что ж, вы оба уже знаете, я полагаю, – он покачал головой и оглянулся на закрытую дверь за собой.

– Что будем предпринимать? – спросил Джимми.

– Не знаю, – сказал папа. Глаза его потемнели, лицо стало приобретать то самое дикое выражение, губы искривились в уголках, сквозь них сверкали белые зубы. Он запустил пальцы в волосы и несколько раз глубоко передохнул.

Джимми шлепнулся на кухонный стул.

– Другие люди детей планируют, – пробормотал он. Папа сверкнул глазами. Я не могла поверить, что Джимми сказал это. Он знал папин характер, но мама говорила, что и у Джимми такой же. Иногда они были похожи на двух быков, разделяемых красным флагом.

– Не умничай, – буркнул папа и направился к двери.

– Куда ты собрался, папа? – спросила я.

– Я должен подумать, – сказал он. – Ужинайте без меня.

Шаги отца, доносившиеся из коридора, выдавали его ярость и растерянность.

– Он сказал: ужинайте без меня, фыркнул Джимми. – Овсянку и горох.

– Он пошел к Фрэнки, – предположила я. Джимми кивнул в знак согласия и откинулся на стуле, угрюмо глядя в свою тарелку.

– Где Орман? – спросила мама, выходя из своей спальни.

– Он пошел подумать, мама, – сказал Джимми. – Возможно, пытается прийти к какому-то решению и нуждается в том, чтобы побыть в одиночестве, – добавил он, надеясь облегчить ее состояние.

– Мне не нравится, что он ушел вот так, – пожаловалась мама, – это никогда не кончается добром. Тебе надо пойти и присмотреть за ним, Джимми.

– Присмотреть за ним? Я так не думаю, мама. Ему не нравится, когда я так делаю. Давайте поедим и подождем его возвращения.

Мама не была этим довольна, но села за стол, и я подала ей овсянку и горох. А добавила ей соли и немного жира от бекона, который сэкономила.

– Сожалею, что не смогла достать для нас чего-нибудь еще, – извиняющимся голосом сказала мама. – Но, Дон, золотце, ты просто замечательно приготовила это. Это вкусно. Разве не так, Джимми?

Он посмотрел поверх своей тарелки. Я поняла, что он ничего не слышал. Джимми мог погружаться в свои собственные мысли часами, и часами никто не донимал его, особенно если он бывал расстроен.

– А? Что? Ах, да, это хорошо.

После ужина мама слушала радио и читала старые журналы, которые приносила из мотеля. Каждый раз, услышав хлопанье двери или звук шагов, мы ожидали прихода папы. Но становилось все позднее и позднее, а он все не появлялся.

Я наблюдала за мамой. Лицо ее было печальным. Наконец она встала и объявила, что идет спать. Она глубоко вздохнула, прижав руки к груди, и направилась в свою спальню.

– Я тоже устал, – сказал Джимми и пошел в ванную готовиться ко сну. Я начала разбирать софу, но потом остановилась, подумав о маме, лежащей в своей постели, расстроенной и напуганной. Я открыла дверь тихонько и пошла искать папу.

Я колебалась возле дверей «Бара и гриля» Фрэнки. Я никогда не была в баре. Моя рука дрожала, когда я протянула ее к ручке двери, но, прежде чем я успела нажать, она распахнулась настежь, на пороге появилась бледная женщина со слишком густым слоем губной помады и румян на лице. Из угла ее рта свисала сигарета. Завидев меня, она задержалась и улыбнулась. Я заметила, что у нее не хватает зубов.

– Что ты здесь делаешь, милая? Здесь не место для таких молоденьких, как ты.

– Я ищу Ормана Лонгчэмпа, – ответила я.

– Никогда не слышала о таком, – сказала она. – Не оставайся здесь долго, милая. Это не место для детей, – добавила она и прошла мимо меня, обдав запахом сигарет и пива. Я смотрела некоторое время ей вслед, а затем вступила в заведение Фрэнки.

Я заглядывала сюда однажды на мгновение, когда кто-то открывал дверь, и знала, что справа была длинная стойка с зеркалами и полками, заставленными бутылками с напитками. Я видела вентиляторы под потолком и опилки на грязном досчатом полу. Но я никогда не видела столики с левой стороны.

Двое мужчин в конце стойки обернулись, когда я вошла. Один из них улыбнулся. Бармен, лысый коротышка, прислонился к стене, скрестив на груди руки.

– Что ты хочешь? – спросил он, перегнувшись через стойку.

– Я ищу Ормана Лонгчэмпа, – сказала я. – Я думала, что он здесь.

Я одним взглядом обежала стойку, но не увидела его.

– Он поступил в армию, – саркастически заметил кто-то.

– Заткнись, – прервал его бармен. Потом снова обернулся ко мне.

– Он вон там, – сказал он и кивнул головой на столики с левой стороны.

Я взглянула туда и увидела папу, привалившегося к столу. Но я боялась зайти дальше в бар.

– Разбуди его и забери домой, – посоветовал бармен.

Некоторые из мужчин за стойкой повернулись, чтобы посмотреть на меня, словно это было какое-то вечернее представление.

– Пропустите ее, – скомандовал бармен.

Я прошла между столиками к папе. Он положил голову на руки. На столе стояли пять пустых бутылок из-под пива и одна недопитая.

– Папа, – тихо позвала я. Он не шелохнулся. Я обернулась на стойку и увидела, что мужчины потеряли к этому интерес. – Папа, – повторила я громче. Он шевельнулся, но не поднял головы. Я тронула его осторожно за руку. – Папа, – он вздрогнул и медленно поднял голову.

– Чего?

– Папа, пожалуйста, пойдем домой, – сказала я. Он протер глаза и взглянул на меня.

– Чего… Что ты тут делаешь, Дон? – спросил он.

– Мама уже легла в постель, но я знаю, что она не спит и ждет тебя, папа.

– Ты не должна была приходить в такое место, – резко проговорил он, так что я вздрогнула.

– Я и не хотела приходить, папа, но…

– Ладно, ладно. Полагаю, я ничего путного не в состоянии сделать в эти дни, – добавил он, покачивая головой.

– Пойдем домой, папа. Все будет хорошо!

– Да, да, – он уставился на свое пиво, а потом оттолкнул его от себя по столу. – Я должен увести тебя отсюда. Тебе не следует здесь находиться. – Он попробовал подняться, но тяжело рухнул на место.

Папа снова и снова разглядывал бутылки из-под пива, затем вытащил из кармана деньги, быстро пересчитал их и покачал головой.

– Потерял контроль за тем, что я тратил, – сказал он больше себе, чем мне, но от его слов озноб пробежал у меня по спине.

– Сколько ты потратил, папа?

– Слишком много, – простонал он. – Боюсь, мы не сможем хорошо питаться эту неделю, – закончил он. Он снова оттолкнулся от стола и поднялся. – Пошли, – сказал он. Папа не мог идти прямо, пока мы не достигли двери.

– Выспись как следует! – крикнул ему один из мужчин за стойкой.

Папа открыл дверь, и мы вышли. Никогда я не была так рада свежему воздуху, как сейчас. От запаха в баре меня мутило. «Почему папе вообще нужно было ходить туда и проводить там так много времени?» – размышляла я. Папа тоже обрадовался свежему воздуху и сделал несколько глубоких вдохов.

– Мне нравится, что ты пошла в такое заведение, как это, – сказал он. Неожиданно он остановился и посмотрел на меня, качая головой. – Ты умнее и лучше всех нас, Дон. Ты заслуживаешь лучшего.

– Я не лучше, чем кто-либо другой, папа, – возразила я.

Когда мы открыли дверь, Джимми уже лежал в кровати, покрывало было натянуто так высоко, что почти закрывало его лицо. Он даже не повернул головы в нашу сторону. Папа пошел в свою спальню, а я легла под покрывало. Джимми шевельнулся.

– Ты пошла к Фрэнки и привела его? – спросил он шепотом.

– Да.

– Если бы это сделал я, он бы рассвирепел.

– Нет, он бы этого не сделал, Джимми. Он…

Я умолкла, потому что услышала мамин стон. Потом прозвучало что-то похожее на папин смех. Чуть позже послышался размеренный скрип кроватных пружин. Джимми и я знали, что это означает. В наших тесных квартирках мы научились отличать звуки, которые люди производят, занимаясь любовью. Конечно, когда мы были моложе, мы не понимали, что это означает, но, повзрослев, стали притворяться, что ничего не слышим.

Джимми снова натянул одеяло на самые уши, но я была смущена и немного зачарована.

– Джимми, – прошептала я.

– Засыпай, Дон, – взмолился он.

– Но, Джимми, как они могут…

– Ты будешь спать?

– Я хочу сказать… Мамина беременность. Разве можно продолжать?…

Джимми не отзывался.

– Разве это не опасно?

Джимми резко повернулся ко мне.

– Ты перестанешь задавать мне подобные вопросы?

– Но я подумала, что ты, возможно, знаешь. Мальчики обычно знают больше, чем девочки.

– Ну, а я не знаю, – ответил он. – О'кей? Так что заткнись. – Он снова повернулся ко мне спиной.

Потом в комнате мамы и папы наступила тишина, но я не переставала размышлять. Я бы хотела иметь старшую сестру, которая не смущалась бы моих вопросов. Я была слишком стеснительной, чтобы спрашивать маму об этих вещах, потому что не хотела, чтобы она думала, что Джимми и я подслушивали.

Моя нога коснулась ноги Джимми, и он отдернул ее, словно я обожгла его. Потом он отодвинулся на свой край постели, так что едва не свалился с ней.

Я отодвинулась тоже на свой край, закрыла глаза и попыталась думать о чем-нибудь другом.

Засыпая, я вспомнила женщину, которая появилась в дверях бара как раз в тот момент, когда я собиралась открыть их и войти. Она улыбнулась мне, ее губы открывали желтые зубы, а сигаретный дым подымался кольцами над воспаленными глазами.

Я была так рада, что привела папу домой.

Глава 2

Ферн[2]

Однажды, после полудня, в первую неделю девятого месяца беременности мамы, когда я готовила обед, а Джимми корпел над домашним заданием, мы услышали мамин крик. Мы влетели в спальню и увидели ее, держащейся за живот.

– В чем дело, мама? – спросила я, сердце мое колотилось. – Мама!

Она потянулась и схватила меня за руку.

– Позвони в больницу! – выдавила она сквозь стиснутые зубы.

У нас в квартире не было телефона, и мы должны были воспользоваться телефоном-автоматом на углу. Джимми вылетел за дверь.

– Это уже должно произойти, мама? – спросила я ее.

Она только покачала головой и снова застонала, ее ногти почти до крови впились в мою руку. Она закусила нижнюю губу. Боль подступала все снова и снова. Ее лицо сделалось сначала бледным, а потом пожелтело.

– Больница высылает амбуланс, – вернувшись, объявил Джимми.

– Вы позвонили папе? – спросила мама Джимми сквозь сжатые зубы. Боль по-прежнему не отпускала ее.

– Нет, – ответил он, – я сделаю это, мама.

– Скажи ему, чтобы шел прямо в больницу, – велела она.

Казалось, прошла уже вечность, когда амбуланс приехал. Они положили маму на носилки и вынесли. Я хотела пожать ее руку, прежде, чем они захлопнули дверцу, но санитар оттолкнул меня. Джимми стоял рядом со мной, глубоко дыша.

Небо зловеще потемнело, и начался дождь, проливной и холодный, сильнее, чем накануне. Между серыми облаками мелькали молнии. По моему телу пробежал озноб, я вздрогнула, обхватила себя руками, когда санитары влезли в амбуланс, и машина отъехала.

– Пошли, – сказал Джимми, – мы поймаем автобус на Мэйн-стрит.

Он схватил меня за руку, и мы побежали. Когда мы вышли из автобуса у больницы и прошли прямо в приемный покой, то нашли там папу, разговаривающего с высоким доктором. У него были темно-каштановые волосы и холодные, строгие зеленые глаза. Приблизившись, мы услышали, как доктор говорил:

– Ребенок неправильно повернут, и мы должны сделать вашей жене операцию. Мы больше не можем ждать. Проследуйте за мной, чтобы подписать кое-какие бумаги, и мы тут же приступим, сэр.

Папа ушел с доктором, а мы сели на скамейку в холле.

– Как это глупо, – неожиданно пробормотал Джимми, – как это глупо сейчас заводить детей.

– Не говори так, Джимми, – упрекнула я. От его слов на меня волной накатился страх.

– Да, я не хочу ребенка, который угрожает маминой жизни и сделает наше существование еще более нищенским, – выпалил он и вдруг замолчал, потому что вернулся папа. Я не знаю, как долго мы сидели здесь в ожидании. Джимми даже заснул, приткнувшись ко мне. Наконец снова появился доктор. Мы тут же очнулись и уставились на него.

– Поздравляю, мистер Лонгчэмп, – сказал доктор, – у вас девочка весом в семь фунтов четырнадцать унций. – Он пожал папе руку.

– Уф, будь я проклят. А как моя жена?

– Она в палате выздоравливающих. Она пережила тяжелый момент, мистер Лонгчэмп. Ее кровяное давление было немного ниже, чем бы нам хотелось, так что ей нужно время, чтобы восстановиться.

– Благодарю вас, доктор. Благодарю, – сказал папа, все еще сжимая его руку. Губы доктора расплылись в улыбке, не затронув глаз.

Мы отправились в детскую посмотреть на крохотное существо с розовым личиком, завернутое в белое одеяльце. Пальчики малышки Лонгчэмп были сжаты. Они выглядели не больше, чем пальчики моей первой куклы. У нее был клок черных волос, такого же цвета, что у Джимми и мамы, и ни намека на веснушки. Это меня разочаровало.

На то, чтобы оправиться после родов, маме потребовалось больше времени, чем предполагалось. Она стала слабой и восприимчивой к простудам, часто страдала сильным бронхиальным кашлем. Мама не могла кормить грудью, так что у нас появился новый расход – детское питание.

Несмотря на трудности, которые возникли с появлением Ферн, я не могла не восхищаться моей маленькой сестренкой. Я глядела, как она раскрывает свои ладошки и изучает свои собственные пальчики. Ее темные глаза, мамины глаза, сверкали от каждого из этих открытий. Вскоре она уже была способна хватать мой палец в свой крохотный кулачок и удерживать его. Она уже старалась приподниматься, кряхтела при этом как старушка и этим очень забавляла меня.

Ее прядь черных волос отрастала все длиннее и длиннее. Я зачесывала ей их назад и по бокам, пока они не достигли ушей и середины шеи. Ферн уже умела вытягиваться, выбрасывать свои ножки и удерживать их так над собой. Ее голосок становился все громче и пронзительнее, особенно когда хотела, чтобы ее покормили. Поскольку мама еще не была достаточно крепкой, я должна была вставать посреди ночи и кормить Ферн. Джимми немного бурчал, натягивая одеяло на голову, и стонал, когда я включала свет. Он угрожал, что пойдет спать в ванну.

Папа обычно брюзжал по утрам оттого, что недосыпал, и за бессонные ночи его лицо приобрело серый, нездоровый оттенок. Каждое раннее утро он тяжело опускался в свое кресло, встряхивая головой, словно человек, который не может поверить, как много бурь ему довелось перенести. Когда он бывал в таком состоянии, я боялась с ним заговаривать. Все, что он говорил, обычно было мрачным и угрюмым. Чаще всего это означало, что он снова думает о переезде. Больше всего меня пугала мысль о том, что однажды он может просто уехать без нас. Я любила моего папу и жаждала увидеть одну из его редких улыбок, обращенных ко мне.

– Когда удача отворачивается от вас, не остается ничего иного, как сменить ее. Ветка, которая не сгибается, ломается, – говорил он.

– Мама, похоже, с каждым днем слабеет, – прошептала я ему однажды утром, когда подавала кофе. – И она не хочет обращаться к врачу.

– Я знаю, – он покачал головой.

Я глубоко вздохнула и сделала предположение, которое, я понимала, он не хотел бы услышать.

– Может быть, нам следует продать жемчуг, папа? В нашей семье была одна ценная вещь, которая никогда не использовалась, чтобы облегчить наши трудные времена. Нитка кремово-белого жемчуга. У меня перехватывало дыхание, когда мне позволяли примерить ее. Мама и папа относились к ней как к святыне. Джимми, как и я, размышлял, почему мы все еще храним ее.

– Деньги, которые мы за него получим, дадут маме шанс действительно поправиться, – тихо сказала я.

Папа взглянул на меня и покачал головой.

– Твоя мама скорее умрет, чем продаст этот жемчуг. Это все, чем мы обладаем, это связывает ее с семьей.

Я растерялась. Ни мама, ни папа не собирались вернуться на свои семейные фермы в Джорджии и навестить наших родственников. И все же эти жемчужины хранились в память о ее семье как святыня на самом дне ящика в шкафу. Я не могла даже припомнить время, когда бы мама носила их.

После того, как папа ушел, я пошла обратно спать, но передумала, решив, что от этого только буду чувствовать себя еще более усталой. Поэтому я начала одеваться. Я думала, что Джимми по-прежнему спит. Он и я делили старый шкаф, который папа привез с барахолки. Шкаф стоял по его сторону от нашей раскладной софы. Я на цыпочках прошла к нему и сняла ночную рубашку. Потом я медленно выдвинула ящик, достала нижнее белье. Комната освещалась тусклой лампочкой в плите, когда дверца плиты была открытой. Я стояла голая, выбирая, чтобы одеть потеплее, и краем глаза уловила, что Джимми разглядывает меня.

Я понимала, что должна быстро накрыться, но он не заметил, что я заинтересовалась тем, как он смотрит на меня. Его взгляд скользнул вверх и вниз по моему телу, словно медленно впитывал меня. Когда он поднял глаза выше, то увидел, что я наблюдаю за ним. Он тут же повернулся на спину и уставился в потолок. Я быстро накинула на себя ночную рубашку, схватила то, что я хотела надеть, и быстро пробежала в ванную одеваться. Мы не говорили с ним об этом случае, но я не могла забыть его взгляд.

В январе мама получила на неполную неделю работу – по пятницам убирать дом миссис Андерсон. Андерсоны владели маленькой бакалейной лавкой в двух кварталах от нас. Случалось, миссис Андерсон давала маме хорошую курицу или маленькую индейку. Однажды в пятницу после полудня папа поразил Джимми и меня тем, что пришел домой с работы раньше обычного.

– Старик Стрэттон продает гараж, – объявил он. – После того, как в нескольких кварталах отсюда были построены два больших и более современных гаража, его бизнес стал хиреть. Люди, которые покупают гараж, не хотят использовать его как гараж. Они просто хотят получить его в собственность, чтобы заняться жилищным строительством.

«Итак, мы снова отправимся в путь, – подумала я – папа теряет работу и мы должны переезжать». Когда я рассказывала одной из моих подруг, Пэтти Батлер о наших переездах, она сказала, что это может быть даже интересным – переходить из школы в школу.

– Это вовсе не занятно, – сказала я ей. – Когда ты впервые входишь в новый класс, всегда чувствуешь себя так, словно тебе брызнули кетчупом в лицо или что у тебя на кончике носа большой прыщ. Все приглядываются к каждому движению и прислушиваются к каждому слову. У меня была однажды такая злая учительница! Когда я прервала занятия, она заставила меня стоять перед всем классом, пока она не закончит свой урок, и все это время ученики хихикали надо мной. Я не знала, куда девать глаза. Меня это ужасно обескуражило, – рассказывала я, но Пэтти не могла понять, как тяжело на самом деле поступить в новую школу и опять привыкать к новым людям.

Она прожила в Ричмонде всю свою жизнь. Я не могла даже представить, что это такое: жить в одном и том же доме, в своей собственной комнате, иметь рядом родственников, которые оберегают и любят тебя, знать своих соседей и быть близкими с ними, так что они становятся как семья. Я мечтала хоть когда-нибудь пожить так. Но я понимала, что этого никогда не произойдет. Я всегда буду чужой.

А теперь Джимми и я смотрели друг на друга, ожидая, что папа сейчас велит нам начать паковаться. Но вместо этого он вдруг улыбнулся.

– Где ваша мама? – спросил он.

– Она еще не вернулась с работы, папа, – сказала я.

– Ладно, сегодня последний день, когда она пошла на работу в дом других людей, – он огляделся вокруг себя. – В последний раз, – повторил он.

Я взглянула на Джимми, он был так же изумлен, как я.

– Почему?

– Что происходит? – спросил Джимми.

– Сегодня я получил новую и много-много лучшую работу, – сказал папа.

– Мы останемся здесь, папа? – спросила я.

– Да, но и это еще не самое главное. Вы вдвоем отправляетесь в одну из самых лучших школ на Юге, и это не будет нам стоить ничего, – объявил он.

– Нам стоить? – Джимми даже смутился. – Но почему учеба в школе должна нам что-то стоить, папа? Раньше это нам ничего не стоило, ведь верно?

– Нет, сынок, но это потому, что ты и твоя сестра ходили в общественную школу, а теперь вы пойдете в частную школу.

– Частная школа! – выдохнула я. Я думала, что это доступно только детям из богатых семей, с громкими именами, чьи отцы владеют большими поместьями и особняками и армией слуг, чьи матери – светские дамы, которых фотографируют на благотворительных балах. Мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Я была возбуждена и напугана этой идеей. Глаза Джимми затуманились, стали темными и глубокими.

– Мы? Пойдем в необыкновенную частную школу в Ричмонде? – спросил он.

– Да, сынок. Вы освобождаетесь от платы за обучение.

– Хорошо, папа, но почему? – поинтересовалась я.

– Я буду там инспектором по эксплуатации, и бесплатное обучение для моих детей полагается по должности, – с гордостью сказал он.

– Как называется эта школа?

– «Эмерсон Пибоди»[3] – ответил он.

– «Эмерсон Пибоди»? – Джимми скривил свой рот так, словно откусил кислое яблоко. – Что это за название для школы? Я не хочу идти ни в какую школу имени Эмерсона Пибоди. – Джимми покачал головой и откинулся на кушетке. – Я не хочу быть в окружении кучи богатых, избалованных детей.

– Ты должен держаться за это, сынок. Ты пойдешь в эту школу, как я сказал. Тебе представляется возможность получить бесплатно что-то очень дорогое.

– Меня это не волнует, – дерзко ответил Джимми, глаза его метали молнии.

– Да? Но так и будет! – глаза папы тоже метали молнии, его темперамент брал свое. – Нравится это вам или нет, но вы оба получите самое лучшее образование, какое только есть в округе, и притом бесплатно, – повторил папа.

И тут мы услышали, как открывается наружная дверь и в прихожую входит мама. По звуку ее медленных, неуверенных шагов я поняла, что она совершенно измотана. Страх охватил мое сердце, когда я услышала, как она остановилась и разразилась приступом кашля. Я побежала к дверям – она прислонилась к стене.

– Мама! – закричала я.

– Со мной все в порядке, со мной все в порядке, – сказала мама, протянув ко мне руку. – Просто я закашлялась немного.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке, Салли-Джин? – спросил ее папа, его лицо выражало серьезное беспокойство.

– Со мной все в порядке, все в порядке. Там не было много работы. Миссис Андерсон принимала своих старых друзей. Они не оставили большого беспорядка, о котором стоило бы говорить, – она увидела как мы все смотрим на нее. – Что вы тут все столпились и так глядите на меня?

– У меня есть новости, Салли-Джин, – улыбнулся папа.

Глаза мамы просветлели.

– Что за новости?

– Новая работа! – Он рассказал ей обо всем. Мама присела на кухонный стул, чтобы перевести дыхание, на сей раз от возбуждения.

– Ах, дети, – воскликнула она, – ну разве это не чудесные новости? Это самый лучший подарок, какой мы только могли получить.

– Да, мама, – сказала я, но Джимми не поднимал глаз.

– Почему Джимми выглядит таким кислым? – спросила мама.

– Он не хочет идти в «Эмерсон Пибоди», – ответила я.

– Мы там не впишемся, мама! – выкрикнул Джимми.

Неожиданно я разозлилась на Джимми. Мне захотелось ударить или накричать на него. Мама была так счастлива, в этот момент она выглядела как в свои былые годы, но тут же он снова сделал ее печальной. Мне кажется, он осознал это, потому что глубоко вдохнул и сказал:

– Но я думаю, что не имеет значения, в какую школу я пойду.

– Не забирай себе в голову, Джимми. Ты еще покажешь всем этим богатым детям.

В ту ночь мне было очень трудно заснуть. Я вглядывалась в темноту, пока мои глаза не приспособились к ней, и я смогла видеть лицо Джимми: обычно гордое, с твердым ртом и взглядом, сейчас, в темноте, оно смягчилось.

– Не беспокойся о том, что придется быть с богатыми детьми, Джимми, – сказала я, зная, что он не спит. – То, что они богатые, еще не означает, что они лучше нас.

– Я никогда такого и не говорил, – сказал он, – но я знаю богатых ребят. Они думают, что это делает их лучше.

– А ты не думаешь, что мы найдем там, по крайней мере, несколько детей, с которыми мы сможем стать друзьями?

– Конечно. Все учащиеся в «Эмерсон Пибоди» умирают от желания подружиться с детьми Лонгчэмпов.

Джимми волновался, и это было нормально, ведь он пытался защитить и меня от моих собственных мрачных мыслей.

В глубине души я надеялась, что папа не будет слишком далек и труднодостижим для нас.

Через неделю Джимми и я должны были пойти в новую школу. Накануне вечером я приготовила свою самую хорошую одежду: бирюзовое хлопковое платье с рукавами в три четверти. Оно немного помялось, я выгладила его и попыталась убрать пятнышко на воротнике, которого раньше не замечала.

– Почему ты так усердно возишься с тем, что надеть? – спросил Джимми. – Я просто надену мои дангари[4] и белую рубашку-поло, как всегда.

– О, Джимми, – взмолилась я, – хоть завтра надень хорошие брюки и нормальную рубашку.

– Я не хочу наряжаться для кого-то.

– Это вовсе не для кого-то, Джимми. Разве не приятно хорошо выглядеть в первый день, когда ты идешь в новую школу? Ну можешь ты это сделать хоть раз? Для папы? Для меня?

– Все это ни к чему, – сказал он, но я знала, что он поступит, как я просила.

Как всегда, я нервничала при поступлении в новую школу и встрече с новыми подругами. Я долго не могла заснуть и проснулась утром труднее, чем обычно. Джимми ненавидел рано вставать, а тут он должен был и приготовиться раньше, чем обычно, потому что школа находилась в другой части города, и мы должны были идти вместе с папой. Было еще темно, когда я встала с постели. Джимми, конечно, тут же застонал и натянул подушку себе на голову, когда я толкнула его в плечо и зажгла свет.

– Вставай, Джимми. Не усложняй, – настаивала я. Я уже вышла из ванной и приготовила кофе, прежде чем папа вышел из своей спальни. Он был тоже готов, а затем мы вдвоем стали расталкивать Джимми. Он встал, похожий на лунатика, и побрел в ванную.

Когда мы вышли из дома и направились в школу, город выглядел таким дружелюбным. Солнце только что взошло, и его лучи отражались в витринах. Вскоре мы очутились в самой красивой части Ричмонда.

Дома здесь были выше, а улицы чище. Мы ехали по загородной дороге среди фермерских построек и полей. Город исчез. И вдруг, словно по мановению волшебной палочки, перед нами возник «Эмерсон Пибоди».

Это вовсе не походило на школу, построенную из холодных кирпичей или бетона, окрашенного в жуткий оранжевый или желтый цвет. Это было высокое белое здание, которое больше напоминало один из музеев в Вашингтоне. Вокруг был просторный участок, с изгородью вдоль подъездной аллеи и деревьями повсюду. Справа я увидела небольшой пруд. Но больше всего впечатляло именно само здание.

Передний вход напоминал вход в большой особняк. Длинные, широкие ступени вели к колоннам и портику, над которым были выложены слова «ЭМЕРСОН ПИБОДИ». Справа у входа стояла статуя сурового джентльмена, который, как оказалось, и был сам Эмерсон Пибоди. Хотя перед фронтоном находилась автомобильная стоянка, папа объехал вокруг школы к стоянке, где парковались служащие.

Когда завернули за угол, мы увидели спортивный комплекс: футбольное поле, бейсбольное поле, теннисные корты и плавательный бассейн олимпийского класса. Джимми даже присвистнул.

– Это школа или отель? – спросил он.

Папа остановился и выключил двигатель. Потом повернулся к нам. Лицо его было мрачным.

– Директор здесь леди, – сказал он. – Ее зовут миссис Торнбелл, она беседует с каждым новым учеником, который поступает сюда. Миссис Торнбелл тоже приезжает рано, так что она уже ждет вас обоих в своем кабинете.

– Что она из себя представляет, папа? – спросила я.

– Ну, у нее глаза – зеленые, как огурцы, она пялится на тебя все время, пока разговаривает с тобой. Я бы сказал, что росту в ней не больше пяти футов, но зато она очень плотная, как сырое медвежье мясо. Она принадлежит к семейству голубых кровей, чья история восходит ко временам Американской революции. Я должен отвести вас туда прежде, чем приступить к работе, – сказал папа.

Мы последовали за папой к лестнице, которая вела к главному коридору школы. Холлы были в безупречном состоянии, ни одной линии графита[5] на стенах. Свет проникал сквозь угловое окно, от солнечных лучей полы блестели.

– Все как с иголочки, не так ли? – сказал папа. – Теперь все это на моей ответственности.

По пути мы заглядывали в классные комнаты. Они были меньше тех, которые нам доводилось видеть раньше, но доски были большими и совершенно новенькими. В одной из комнат я увидела молодую женщину с темно-каштановыми волосами. Она что-то писала на доске для своего класса, который вот-вот должен был заполниться. Когда мы проходили мимо, она взглянула в нашу сторону и улыбнулась.

Папа остановился перед дверью с надписью «Директор». Он пригладил ладонями волосы и открыл дверь. Мы вошли в крохотный кабинетик, в котором прямо напротив двери было маленькое бюро. Справа стоял черный кожаный диван, а перед ним – маленький деревянный столик со множеством аккуратно разложенных журналов. Я подумала, что это помещение больше похоже на приемную врача, чем на кабинет директора школы. Перед нами стояла высокая, худая женщина в очках с толстыми стеклами. Ее тусклые, светлокаштановые волосы были подстрижены до мочек ушей.

– Мистер Лонгчэмп, миссис Торнбелл ждет вас, – сказала она.

Без малейших признаков дружелюбия высокая женщина открыла первую дверь и отступила на шаг в сторону, чтобы мы могли пройти во вторую, в кабинет миссис Торнбелл. Она постучала в нее тихонько и затем приоткрыла настолько, чтобы туда можно было только заглянуть.

– Здесь дети Лонгчэмпа, миссис Торнбелл, – сказала она.

Мы услышали тонкий писклявый голос:

– Пусть войдут.

Высокая женщина отступила назад, и мы вошли сразу за папой.

Миссис Торнбелл была одета в темносиние жакет и юбку, белую блузку. Она стояла за столом. Серебряные волосы были стянуты в пучок так сильно, что растягивали уголки ее глаз, которые, как и говорил папа, были пронзительно зеленого цвета. На ней не было никакой косметики, даже губной помады. Цвет лица был бледнее моего, а кожа такая тонкая, что я заметила голубые вены на висках.

– Это мои дети, миссис Торнбелл, – объявил папа.

– Я допускаю это, мистер Лонгчэмп. Вы опоздали. Вы знаете, что скоро уже должны прибывать другие дети.

– Мы спешили сюда, как только могли, мэм. Я…

– Ничего. Пожалуйста, садитесь, – сказала она и указала нам на стулья перед столом.

Папа чуть отступил назад, скрестив руки на груди. Когда я оглянулась на него, то увидела холодную, едва сдерживаемую ярость в его глазах.

– Я могу остаться? – спросил он.

– Конечно, мистер Лонгчэмп. Я люблю, чтобы родители присутствовали, когда я объясняю учащимся философию школы Эмерсона Пибоди, чтобы ее понимал каждый. Я надеялась, что ваша мать тоже будет в состоянии прийти.

Джимми взглянул на нее. Я чувствовала напряженность во всем ее теле.

– Наша мама еще не чувствует себя хорошо, мэм, – сказала я. – Кроме того, у нас есть сестра-младенец, за которой надо смотреть.

– Да, ну пусть так и будет, – сказала миссис Торнбелл и села сама. – Я верю, что в любом случае вы передадите ей все, что я скажу вам. А теперь, – она заглянула в какие-то бумаги, лежащие на столе, – ваше имя Дон?

– Да, мэм.

– Дон, – повторила она и покачала головой, глядя на папу. – Это полное имя ребенка, данное ей при крещении?

– Да, мэм.

– Хорошо. А вы Джеймс?

– Джимми, – поправил Джимми.

– Мы не пользуемся здесь сокращенными именами, Джеймс. – Она сцепила пальцы рук и наклонилась к нам, зафиксировав взгляд на Джимми. – Такого рода вещи могут быть терпимы в других учреждениях, которые вы посещали, общественных учреждениях, – подчеркнула она, и слово «общественных» прозвучало словно ругательное, – но это специальная школа. Наши учащиеся – из лучших семей Юга, сыновья и дочери людей с наследием и положением. Здесь имена уважаются, имена важны, также важны, как и что-либо другое. Перехожу к сути. Я знаю, дети, что вы не получили такого же воспитания и не имеете преимуществ, какими обладают остальные мои учащиеся, и я представляю, что вам обоим потребуется немного дольше времени, чтобы привыкнуть ко всему. Однако я ожидаю, что вы очень скоро приспособитесь и будете вести себя так, как и должны себя вести учащиеся «Эмерсон Пибоди». Вы будете обращаться ко всем вашим учителям либо «сэр», либо «мэм». Вы будете приходить в школу, одетые чисто и аккуратно. Никакого опротестования распоряжений. Здесь у меня есть экземпляр наших правил. Я ожидаю, что вы оба прочитаете их и твердо запомните. Она повернулась к Джимми:

– Мы не допускаем грубый язык, драки и проявления неуважения в любой форме или манере. Учащиеся должны обращаться друг с другом уважительно. Мы не одобряем медлительность и безделие, не допускаем вандализма по отношению к нашему прекрасному зданию. Очень скоро вы поймете всю особенность «Эмерсона Пибоди» и осознаете, как вам повезло, что вы здесь находитесь. И это подводит меня к последнему моменту: в прямом смысле слова, вы оба здесь гости. Все остальные наши ученики платят хорошие деньги за возможность посещать школу «Эмерсон Пибоди». Совет попечителей сделал возможным для вас обоих учиться здесь из-за вашего отца. Тем самым, на вас ложится дополнительная ответственность за ваше поведение и преданность нашей школе. Я понятно излагаю?

– Да, мэм, – быстро сказала я. Джимми взирал на нее с вызовом.

Я перевела дыхание, надеясь, что он не выпалит ничего дерзкого.

– Джеймс?

– Я понял, – угрюмо сказал он.

– Очень хорошо, – она откинулась на спинку кресла. – Мистер Лонгчэмп, вы можете приступить к исполнению своих обязанностей. А вы оба направитесь отсюда к мисс Джексон, которая даст вам школьное расписание и укажет каждому свой шкафчик.

Она поднялась из-за стола, и мы с Джимми встали тоже. Некоторое время она пристально смотрела на нас, а затем кивнула. Папа вышел первым.

– Джеймс, – позвала она, когда мы дошли до двери. Мы оба повернулись к ней. – Будет очень хорошо, если вы почистите вашу обувь. Помните, что нас часто судят по внешнему виду.

Джимми ничего не ответил и вышел впереди меня.

– Я постараюсь проследить, чтобы он сделал это, мэм, – сказала я. Она кивнула, и я закрыла за собой дверь.

– Я пошел на работу, – сказал папа и вышел из приемной.

– Что ж, – сказал Джимми. – Добро пожаловать в «Эмерсон Пибоди». Все еще думаешь, что это будут персики со сливками?

Я проглотила комок в горле. Сердце мое учащенно билось.

– Я уверена, что она так разговаривает с каждым новым учеником, Джимми.

– Джимми? Ты что, не слышала? Джеймс! – напомнил он и покачал головой: – Что ж, для того мы и здесь.

Глава 3

Всегда чужая

Первый день в новой школе никогда не бывает легким, но миссис Торнбелл сделала его для нас еще более тяжелым. Я не могла избавиться от дрожи во всем теле, когда мы с Джимми покинули ее офис с нашими дневниками. В некоторых школах директора назначали «старшего брата» и «старшую сестру», чтобы помочь нам в начале и найти себя в новом окружении, но здесь, в «Эмерсон Пибоди», мы были брошены на произвол – выплыть или утонуть.

Мы не прошли и половину коридора, когда двери открылись и начали входить ученики. Они смеялись и болтали, вели себя, как любые другие ученики, которых мы видели. Но как они были одеты!

Все девочки были в дорогих, прекрасных зимних пальто из мягкой шерсти. У некоторых была даже меховая опушка на воротниках. Все мальчики носили темно-синие пиджаки с галстуками и брюки цвета хаки, а девочки – красивые платья или юбки с блузками. Их одежда выглядела новой, словно они пришли сюда в первый раз. Это была их обычная, повседневная школьная одежда!

Джимми и я встали, как вкопанные, и уставились на них, а те в свою очередь разглядывали нас и пересмеивались между собой. Ученики разделились на маленькие группы. Большинство прибыло в школу на сияющих желтых автобусах, а некоторые из старших школьников приехали на своих собственных красивых автомобилях.

Никто из них не подошел, чтобы представиться. Они старались обходить нас, словно мы были заразные. Я пыталась улыбнуться то одной девочке, то другой, но никто из них не улыбнулся мне в ответ. Джимми свирепо озирался. Скоро мы оказались предметом их насмешек и пересудов.

Я посмотрела на расписание занятий. Следовало поторопиться, если мы не хотим опоздать в наш первый же день. И в самом деле, как только мы открыли шкафчики и повесили туда наши пальто, прозвенел звонок, давая сигнал к началу уроков.

– Удачи тебе, Джимми, – сказала я.

– Это мне сейчас необходимо больше всего, – кивнул он и удалился.

Класс в «Эмерсон Пибоди» был таким же, как и везде. Мой классный наставник мистер Венгроу был маленький коренастый мужчина с кудрявыми волосами. Он держал указку в руке, словно хлыст, и случал ею по своему столу каждый раз, когда чей-то голос подымался громче шепота или он сам хотел что-то сказать. Все учащиеся внимательно смотрели на него, положив руки на столы. Когда я вошла, все повернулись в мою сторону. Я чувствовала себя магнитом, а их головы были сделаны из железа. Мистер Венгроу взял мой лист с расписанием. Он прочитал его, сжал губы и вписал мое имя в классный журнал. Потом стукнул указкой.

– Мальчики и девочки, я хочу представить вам новую ученицу. Ее зовут Дон Лонгчэмп. Дон, я мистер Венгроу. Приветствую вас в 10-м «Игрек» и в «Эмерсон Пибоди». Вы можете занять предпоследнее место во втором ряду. Майкл Стэндарт, убедите меня, что ваши ноги не лежат сзади на ее сиденье, – предупредил он.

Ученики посмотрели на Майкла, мальчика маленького роста с темно-каштановыми волосами и ехидной ухмылкой. Было что-то издевательское в нем, когда он выпрямился на своем сиденье. Я поблагодарила мистера Венгроу и прошла на свое место. Глаза всех ребят были устремлены на меня. Девочка в очках с толстыми стеклами напротив меня приветливо улыбнулась мне. Я улыбнулась в ответ. У нее были ярко-рыжие волосы, собранные в «конский хвост». Я обратила внимание на ее длинные, тонкие, бледные руки и ноги, покрытые множеством бледно-рыжих веснушек. Я вспомнила, как мама рассказывала, какой неуклюжей и долговязой она была в моем возрасте.

Тут включился динамик общешкольной громкоговорящей системы. Мистер Венгроу превратился весь во внимание, выпрямился и оглядел всю комнату, чтобы убедиться, что все тоже внимательны. Раздался голос миссис Торнбелл, она приказала всем встать для исполнения Торжественного обещания, после чего сделала несколько объявлений о мероприятиях дня. Когда она закончила и громкоговорящая система отключилась, нам было позволено сесть, и почти сразу же прозвучал звонок, возвестив о начале первого урока.

– Привет, – сказала девочка с рыжим «конским хвостом», – меня зовут Луиз Вильямс.

Когда она стояла рядом со мной, я увидела, какая она высокая. У нее был длинный хрящеватый нос и тонкие губы, но ее застенчивые глаза были более теплыми, чем у кого-либо другого в этой школе.

– Что у тебя первое? – спросила она.

– Физическое воспитание, – сказала я.

– Миссис Аллен?

Я взглянула в свое расписание.

– Да.

– Хорошо. Ты в моей группе. Дай взглянуть на твое расписание, – она фактически выхватила его из моих рук. – О, мы с тобой вместе во многих группах. Ты должна мне все рассказать о себе, кто твои родители, и где ты живешь. Какое хорошенькое платье. Это, должно быть, твое любимое. А ты выглядишь уставшей. В какую школу ты ходила раньше? – Ее вопросы сыпались на меня один за другим еще до того, как мы успели дойти до двери.

Я только покачала головой и улыбнулась.

– Пошли, – сказала Луиз, увлекая меня за собой. Судя по тому, как другие девочки игнорировали Луиз пока мы шли коридором на наше первое занятие, я пришла к выводу, что она была не слишком популярна. Это всегда трудно – сломать лед в новой школе, но обычно всегда можно найти в нем какие-то трещины. Здесь же лед вокруг меня казался прочным, за исключением Луиз, которая стрекотала всю дорогу от нашей классной комнаты до места нашего первого занятия.

К тому времени, когда мы добрались до гимнастического зала, я уже знала, что она очень сильна в математике и точных науках, но посредственна в истории и английском. Ее папа был юристом в семейной фирме, которая существовала уже многие поколения. У нее были два брата и сестра, которые учились в начальной школе.

– Кабинет миссис Аллен находится здесь, – указала мне Луиз. – Она покажет тебе шкафчик, даст гимнастический костюм и полотенце для душа. – После этих слов она поспешила переодеваться.

Миссис Аллен оказалась высокой женщиной лет сорока.

– Все девочки должны принимать душ после занятий, – наставляла она, вручая мне полотенце. Я кивнула. – Пошли.

Она выглядела строгой. Когда мы вошли в раздевалку, болтовня стихла и все девочки обернулись в нашу сторону. Это была смешанная группа, в нее входили девочки из трех разных по возрасту классов. Луиз уже была одета в форму.

– Девочки, я хочу представить вам новую ученицу, Дон Лонгчэмп. А теперь посмотрите, – она указала через всю комнату, – ваш шкафчик вон тот, рядом со шкафчиком Клэр Сю Катлер.

Я взглянула на блондинку с круглым лицом, которая стояла в центре маленькой группы. Никто из них еще не был в форме. Глаза миссис Аллен сузились.

– Почему, девочки, вы так медлительны? – спросила она и принюхалась. – Я чувствую дым. Вы что, курите? – миссис Аллен уперла руки в бока. Они переглянулись. Я заметила дымок, исходящий из шкафчика.

– Это не сигарета, миссис Аллен, – сказала я. – Взгляните.

Миссис Аллен встрепенулась и быстро подошла к шкафчику.

– Клэр Сю, немедленно откройте этот шкафчик! – потребовала она.

Круглолицая девочка склонилась над замком и начала набирать комбинацию цифр. Когда шкафчик был открыт, миссис Аллен велела ей отойти в сторону. В шкафчике на полке лежала сигарета.

– Я не знаю, как она сюда попала, – сказала Клэр Сю, широко раскрыв глаза, демонстрируя фальшивое изумление.

– О, вы не знаете, конечно, не знаете?

– Я не курила, вы не можете сказать, что я курю, – протестовала надменно Клэр Сю.

Миссис Аллен вынула из шкафчика горящую сигарету, держа ее между большим и указательным пальцами, словно это была склянка с ядом.

– Поглядите только, девочки, – сказала она, – вот сигарета, которая дымит сама по себе.

Послышалось негромкое хихиканье. Клэр Сю выглядела очень неловко.

– Ладно. Одевайтесь и поживее. Мисс Катлер, с вами я поговорю об этом позже, – предупредила миссис Аллен и вышла из раздевалки. Как только она ушла, Клэр Сю подошла ко мне. Ее лицо пылало от гнева.

– Ты, тупая идиотка, – вскричала она, – почему ты сказала ей?

– Я думала, там пожар, – объяснила я.

– Надо же! Ты кто – Алиса в Стране Чудес? Ты втравила меня в неприятности.

– Я очень сожалею, я…

Я посмотрела вокруг. Все девочки глазели на меня.

– Я не хотела этого. Честно. Я думала, что помогаю тебе…

– Помогаешь? – она покачала головой. – Ты помогла мне вляпаться в неприятности, вот что ты сделала.

Все закивали и разошлись, чтобы переодеться. Я взглянула на Луиз, но даже она отвернулась. Позже, в гимнастическом зале, все девочки держались очень высокомерно, а Клэр Сю использовала каждую возможность, чтобы показать мне свою ненависть. Я снова попыталась объясниться, но она не была в этом заинтересована.

Когда миссис Аллен свистнула в свисток, объявляя окончание занятия, и послала нас в душевую, я попыталась привлечь внимание Луиз.

– Ты вовлекла ее в неприятности, – только и сказала она.

Итак, я пробыла здесь всего час или около того, а уже нажила себе врагов, хотя очень хотела приобрести несколько новых друзей. Как только я увидела Клэр Сю, я снова извинилась, стараясь, чтобы это прозвучало как можно искреннее.

– Ладно, все в порядке, – неожиданно сказала Клэр Сю. – Мне не следовало обвинять тебя. Я просто вышла из себя. Это была моя вина.

– Я бы в самом деле не указала на дым, если бы думала, что ты куришь. Я не ябеда.

– Я верю тебе. Девочки, – обратилась она к тем, кто был рядом. – Мы не должны винить Дон. Тебя так зовут, верно? Дон?

– Угу.

– У тебя есть братья или сестры?

– Брат, – сказала я.

– А как его зовут – «Полдень»? – спросила высокая красивая темноволосая девочка. Все засмеялись.

– Нам лучше поторопиться, а то мы опоздаем на наше следующее занятие, – объявила Клэр Сю. Было заметно, что многие девочки считали ее своим лидером. Я не могла поверить, что вовлекла ее в неприятности. Я вздохнула с облегчением, благодарная ей за прощение, быстро сняла свою гимнастическую форму и пошла за всеми в душевую. Здесь были прекрасные души, чистые кабинки с занавесками в цветочках и с горячей водой.

– Поживее, поживее! – услышала я голос миссис Аллен.

Я вышла из душевой и вытерлась. Потом я завернулась в полотенце и поспешила к своему шкафчику. Он был распахнут настежь. Разве я забыла запереть его? Ответ был найден очень быстро. Вся моя одежда, за исключением туфель, исчезла.

– Где моя одежда? – закричала я. Я обернулась. Все девочки смотрели в мою сторону и смеялись. Клэр Сю стояла возле умывальника и расчесывала свои волосы.

– Пожалуйста. Это не смешно. Это моя лучшая одежда.

Это заставило всех расхохотаться. Я посмотрела на Луиз, но она быстро отвернулась, заперла свой шкафчик и поспешно выскочила из раздевалки. Вскоре вышли все, кроме меня.

– Пожалуйста, – кричала я, – кто знает, где моя одежда?

– Она выстирана, – донесся до меня чей-то голос.

– Выстирана? Что это значит – выстирана?

Я повернулась, все еще закутанная в полотенце. Я была одна в раздевалке. Звенел звонок. Что мне было делать?

Я начала искать повсюду, заглядывала под скамейки, во все углы, но не нашла ничего, пока не прошла в ванную и не обследовала кабинки.

– О, нет! – вскричала я. Они бросили мою одежду в туалет.

Здесь было мое красивое платье, мое белье. Трусики, лифчик и носки плавали вперемежку с обрывками туалетной бумаги. И вода имела определенный цвет – кто-то сюда еще и помочился!

Я прислонилась к стене кабинки и заплакала. Что же мне делать?

– Кто это тут еще остался? – услышала я голос миссис Аллен.

– Это я, – всхлипнула я. Она вошла в ванную.

– Что вы здесь…

Я указала ей на туалет, и она заглянула в кабинку.

– Ох, нет… Кто это сделал?

– Я не знаю, миссис Аллен.

– И у меня нет никаких предположений, – твердо сказала она.

– Что же мне делать?

Она подумала и тряхнула головой.

– Достань их оттуда, мы положим их вместе с полотенцами в стиральную машину и сушилку. А пока ты должна будешь надеть свою гимнастическую форму.

– В классы?

– Ничего другого вам не остается, Дон. Я очень сожалею.

– Но… все будут смеяться надо мной.

– Вы выдержите это. А так вы пропустите несколько уроков, пока все это выстирается и высохнет. Я пойду к миссис Торнбелл и объясню, что произошло.

Я кивнула и, понурив голову, признавая тем свое поражение, побрела обратно к своему шкафчику, чтобы снова одеть спортивную форму.

В этот день я обнаружила, что большинство моих учителей проявляли доброту и сочувствие, когда слышали о том, что произошло, но ученики считали это очень забавным, они улыбались и смеялись надо мной. Всегда тяжело быть новичком в новой школе. Но здесь я стала посмешищем и даже до того, как получила возможность узнать кого-то.

Когда Джимми увидел меня в холле, и я рассказала ему, что произошло, он взорвался.

– А что я говорил тебе об этом заведении? – сказал он достаточно громко, чтобы большинство окружавших нас в холле учеников могли услышать. – Если бы только я узнал, кто это сделал, я бы ей показал.

– Ладно, Джимми, – сказала я, пытаясь успокоить его. – Все будет в порядке. После следующего урока моя одежда будет выстирана и высушена.

Я не упомянула, что вся моя одежда будет помята. Я не хотела, чтобы он разозлился еще больше.

Прозвенел предупредительный звонок к следующему уроку.

Джимми так свирепо взглянул на учеников, глазевших на нас, что большинство из них поспешило отвернуться и направиться в классы.

– Со мной будет все в порядке, Джимми, – снова повторила я.

– Мне все же хотелось бы узнать, кто это сделал, – крикнул он мне в догонку, – просто для того, чтобы свернуть ей шею! – Это прозвучало громко для всех, кто еще находился в коридоре.

Как только я вошла в класс математики, учитель вызвал меня к своему столу.

– Вы Дон Лонгчэмп, я полагаю, – сказал он.

– Да, сэр, – я смотрела в класс, и, конечно, все ученики, улыбаясь, смотрели на меня.

– Что ж, мы познакомимся с вами позже. Вас немедленно хочет видеть миссис Торнбелл.

– Эта девочка Лонгчэмп уже здесь, – объявила секретарь миссис Торнбелл, как только я вошла в приемную. Я слышала, как миссис Торнбелл сказала: «Пришлите ее сюда». Секретарь отступила в сторону, и я вошла.

Взгляд миссис Торнбелл был ледяным, когда она сказала, чтобы я объяснила, что произошло.

Внутри у меня все дрожало и голос срывался, когда я рассказывала ей, как вышла из душевой и нашла всю мою одежду в туалете.

– С чего бы кто-нибудь стал так поступать с новой девочкой? – спросила она. Я не ответила. Я не хотела встревать в новые неприятности с другими девочками. Понимая, что именно это и произойдет, если я упомяну о курении.

Но она уже знала!

– Вы можете не объяснять. Миссис Аллен рассказала мне, как вы указали на Клэр Сю Катлер.

– Я не указывала на нее. Я увидела дым, исходящий из этого шкафчика и…

– А теперь слушайте меня. – Приказала миссис Торнбелл, перегнувшись через стол, ее лицо стало сначала розовым, а потом красным. – Другие ученики в этой школе были воспитаны в лучших домах и знают, как следует вести себя с другими людьми. Но это не означает, что я позволю вам и вашему брату приходить сюда и все подрывать. Вы поняли?

– Да, мэм, – хрипло сказала я, слезы душили меня.

Миссис Торнбелл смотрела на меня своими холодными глазами и качала головой.

– Заявиться в класс в гимнастической форме, – пробормотала она. – А теперь уходите отсюда, идите прямо в прачечную и ждите, пока ваша одежда будет выстирана и высушена.

– Да, мэм.

– Идите. Оденьтесь и возвращайтесь на занятия так быстро, как только можно, – скомандовала она и махнула рукой.

Вытирая слезы, я побежала по коридору и вниз по лестнице, в прачечную. Когда я снова одела свою одежду, она была так измята, будто я сидела на ней. Но я ничего не могла поделать.

Я поспешила на занятия по английскому. Когда я вошла, несколько учениц выглядели разочарованными, завидев меня снова в обычной одежде. Только Луиз вздохнула с облегчением. Когда наши взгляды встретились, она улыбнулась и поспешно отвернулась в другую сторону. По крайней мере, сейчас мои испытания окончились.

После урока английского Луиз поймала меня в дверях.

– Я сожалею, что они это сделали с тобой! – воскликнула она. – Я только хочу, чтобы ты знала, что я в этом не участвовала.

– Спасибо.

– Мне бы следовало предупредить тебя, чтобы ты держалась подальше от Клэр Сю. По некоторым причинам большинство девочек делает то, что она им говорит.

– Если это сделала она, то это было очень подло. Ведь я извинилась перед ней.

– Клэр Сю всегда поступает по-своему, – сказала Луиз. – Может быть, она больше не станет беспокоить тебя. Пошли, я пойду с тобой на ланч.

– Спасибо тебе, – ответила я. Несколько других учеников сказали мне «привет» и улыбнулись, но все же Луиз была для меня единственным плотом, за который я могла цепляться в незнакомых водах.

Кафетерий был лучшим из всех, какие мне приходилось видеть. Сиденья и столы выглядели шикарно и удобно. Стены были окрашены в бледно-голубой цвет, пол выложен кремовыми плитками. Ученики брали подносы и серебряные приборы перед прилавком для обслуживания и продвигались к ожидающему кассиру.

Я увидела Клэр Сю Катлер, сидящую с несколькими другими девочками из нашей спортивной группы. Завидев меня, они все рассмеялись.

– Давай сядем вон там, – сказала Луиз, указав на пустой столик подальше от них.

– Подожди минутку, – сказала я и направилась к столику Клэр Сю. Девочки обернулись в изумлении.

– Привет, Дон, – сказала Клэр с выражением кошки, которая съела канарейку. – Ты еще не погладила это?

Все засмеялись.

– Я не знаю, почему ты это сделала со мной, – отрезала я. – Мерзко так поступать с кем-либо, особенно с тем, кто только что принят в вашу школу.

– Кто тебе сказал, что это сделала я? – спросила она.

– Никто не говорил. Я знаю.

Девочки уставились на меня. Большие голубые глаза Клэр Сю сузились до щелочек, потом она раскрыла их, как бы смягчившись.

– Все в порядке, Дон, – сказала она милостивым голосом. – Я полагаю, мы пропускаем тебя в «Эмерсон Пибоди». Ты прощена, – она сделала королевский жест. – Ты можешь сесть здесь, если хочешь. И ты тоже, Луиз, – добавила она.

– Спасибо, – сказала я. Я намеревалась наладить дружеские отношения и не подрывать драгоценную маленькую школу миссис Торнбелл.

– Это Линда Энн Брэндайс, – Клэр Сю указала на высокую девочку с мягкими, темно-каштановыми волосами и прекрасными, миндалевидной формы глазами. – А это Маргарет Энн Стэнтон, Дайана Элейн Вильсон и Мелисса Ли Нортон.

Я кивнула им всем и задумалась, не была ли я единственной девочкой в школе без официального имени.

– Ты только что приехала сюда? – спросила Клэр Сю. – Я знаю, что ты не ночуешь здесь.

– Ночуешь?

– Некоторые ученики ночуют здесь в дортуарах, – объяснила Луиз.

– О, нет. Я живу в Ричмонде. А ты здесь ночуешь, Луиз?

– Нет, но Клэр Сю и Линда живут здесь, – сообщила Луиз и встала. – Я пошла за своим ланчем. Идем, Дон?

– Мне нужен только пакет молока, – сказала я, кладя на стол свою сумку с ланчем.

– Что это? – спросила Луиз.

– Мой ланч. У меня есть арахисовое масло и сэндвич с желе. – Я открыла свой кошелек и достала деньги на молоко.

– Ты носишь свой собственный ланч? – спросила Клэр Сю. – Но почему ты это делаешь?

– Это позволяет экономить деньги. Луиз уставилась на меня, ее водянисто-голубые глаза поблескивали от любопытства.

– Экономить деньги? Но почему ты хочешь экономить деньги? Или твои родители урезают твои карманные расходы? – спросила Линда.

– У меня нет никаких карманных денег. Мама дает мне деньги на молоко, а если…

– Деньги на молоко? – Линда засмеялась и взглянула на Клэр Сю. – Чем же, в таком случае, занимается твой отец?

– Он здесь работает. Он инспектор по эксплуатации.

– Эксплуатации? – выдохнула Линда. – Ты хочешь сказать, что он уборщик?

Ее глаза еще больше расширились, когда я кивнула.

– Угу. Поскольку он здесь работает, моего брата Джимми и меня приняли в «Эмерсон Пибоди».

Девочки переглянулись и рассмеялись.

– Уборщик, – сказала Клэр Сю, словно не могла поверить в это.

Они снова засмеялись.

– Я думаю, мы можем оставить этот столик Луиз и Дон, – промурлыкала она. Клэр Сю подняла свой поднос и встала. Линда и другие последовали за ней.

– Я не знала, что твой отец здешний уборщик, – проговорила Луиз.

– Ты ни разу не предоставила мне возможность рассказать тебе об этом. Он инспектор, потому что он очень хороший специалист по ремонту и эксплуатации всяких машин и моторов, – с гордостью сказала я.

– Как интересно, – она огляделась вокруг, затем схватила свои книги и поднялась из-за стола. – О! Только что вспомнила – я должна переговорить с Мэри Джоу Элкотт. Мы вместе готовим урок по естествознанию. Увидимся… – Она перешла через весь кафетерий к другому столику. Девочки не были слишком рады ей, но все же она пересела к ним. Луиз указала им на меня, все засмеялись.

Они пренебрегли мною потому, что считали меня ниже их, ведь мой папа был уборщиком. «Джимми прав, – подумала я. – Богатые дети избалованы и отвратительны». Я с вызовом оглянулась на них, хотя слезы словно огонь обжигали мне веки. Я встала и гордо прошла к очереди за молоком.

Я искала Джимми, надеясь, что он окажется счастливее меня и приобретет здесь, по меньшей мере, хоть одного друга, но нигде не видела его. Я вернулась к своему столику и начала расстегивать свою сумку, когда услышала, как кто-то спросил:

– Тут есть свободное место?

Я подняла глаза и увидела одного из самых красивых мальчиков, каких только когда-либо встречала. У него вьющиеся волосы, белокурые, как мои, глаза небесно-голубого цвета светились улыбкой, нос был прямой, не слишком длинный, не слишком тонкий и не слишком толстый. Он был чуть выше Джимми, но у него были более широкие плечи, держался он прямо и уверенно. Приглядевшись, я увидела, что у него была точь-в-точь как у меня россыпь веснушек на щеках.

– Они все свободны, – сказала я.

– Правда? Не могу представить, почему, – он сел напротив меня и протянул мне руку. – Мое имя Филип Катлер, – представился он.

– Катлер? – И я быстро отдернула руку.

– В чем дело? – Его голубые глаза озорно блеснули. – Только не говорите мне, что эти злобные девчонки уже настроили вас против меня.

– Нет… – Я обернулась и взглянула на девочек, в центре которых сидела Клэр Сю. Все они смотрели в нашу сторону.

– Я… Ваша сестра…

– Ах, она… Что она сделала? – Его глаза потемнели, когда он взглянул на них. Я увидела, как это разъярило Клэр Сю.

– Она… обвиняет меня, что я вовлекла ее в неприятности сегодня утром в гимнастическом зале. Я… вы не видели меня сегодня в моем спортивном костюме?

– А, так это были вы? Значит, вы та знаменитая новая девочка – Дон. Я слышал о вас, но я был очень занят сегодня утром, и мне не удалось взглянуть на вас.

То, как он улыбался, заставило меня задуматься, не лжет ли он. Не впутала ли и его в это дело Клэр Сю?

– Возможно, вы единственный человек в школе, который не видел, – сказала я. – Меня даже вызывала к себе в кабинет директриса и сделала выговор, хотя моей вины ни в чем нет.

– Меня это не удивляет. Миссис Торнбелл думает, что она не директор, а тюремный надзиратель. Вот почему мы прозвали ее миссис Торнки…[6]

– Торнки? – я не могла не улыбнуться, так это было точно.

– И все это произошло по вине этого отродья, моей сестрицы, да? – Он покачал головой. – Это тоже похоже.

– Я пыталась завести друзей, извинилась, но… – я взглянула на девочек. – Они все отвернулись от меня, когда узнали, чем занимается мой отец.

– А чем он занимается – грабит банки?

– С их точки зрения это почти то же самое, – резко ответила я. – Особенно для вашей сестры.

– Забудьте о ней, – посоветовал Филип. – Вы не должны позволять моей сестре доставать вас. Она избалованное отродье. Она заслуживает то, что получает. Откуда вы?

– Из многих мест. До Ричмонда были Грэнвилл, Вирджиния.

– Грэнвилл? Никогда там не был. Хороший город?

– Нет, – ответила я. Он засмеялся. Его зубы были белыми и безукоризненными. Он посмотрел на мою сумку и сэндвич.

– Это сумка для ланча?

– Да, – ответила я, ожидая его насмешку. Но он удивил меня.

– А что у вас есть?

– Арахисовое масло и желе.

– Похоже, что на ваших сэндвичах намазано масла больше, чем дают нам здесь. Может быть, я попрошу вас приносить и мне ланч тоже, – сказал он. Он выглядел совершенно серьезным в этот момент, но потом рассмеялся над моей растерянностью. – Моя сестра здесь самая большая нарушительница спокойствия. Она любит влезать в дела других людей, а потом распространять сплетни.

Я внимательно взирала на него некоторое время. Он говорил все эти вещи для того, чтобы завоевать мое доверие, или в самом деле так думал? Я не могла и представить, чтобы Джимми так скверно отзывался обо мне, как он – о своей сестре.

– В каком вы классе? – спросила я, пытаясь сменить тему разговора.

– В одиннадцатом. В этом году я получил водительскую лицензию и свой собственный автомобиль. Как вы относитесь к тому, чтобы покататься со мной после занятий?

– Покататься?

– Конечно. Я покажу вам красивые места, – добавил он и подмигнул.

– Спасибо, – ответила я, – но я не могу.

– Почему? Я хороший водитель.

– Я… я должна встретить моего отца после школы.

– Ну, тогда, может быть, завтра. Эй, – он заметил, что я ищу очередной предлог для отказа, – я совершенно безобиден, что бы вы там не слышали.

– Я не сл… – Я запнулась от смущения, и мои щеки запылали.

Он рассмеялся.

– Ты слишком серьезно все принимаешь. Твои родители дали тебе правильное имя. Ты свежа как рождение нового дня, – сказал он. Я вспыхнула еще сильнее и уставилась на свой сэндвич. – Так ты живешь здесь, в дортуаре, или поблизости?

– Я живу на Эшландстрит.

– Эшланд? Не знаю такой. Я не из Ричмонда. Я из Вирджиния-Бич.

– О, я слышала о нем, но никогда там не была. Я слышала, там очень красиво, – сказала я и откусила от своего сэндвича.

– Так и есть. Моя семья владеет там отелем «Катлер'з Коув».[7] Это всего в нескольких милях к югу от Вирджиния-Бич.

– У вас вся местность названа в честь вашей семьи? – спросила я. «Неудивительно, – подумала я, – что Клэр Сю так раздувается от сознания своей важности».

– Да. Мы там жили еще со времен, когда эту местность отдали индейцы. Во всяком случае, так говорит моя бабушка.

– Твоя бабушка живет с вами? – с завистью спросила я.

– Она и мой дедушка вместе управляли отелем. Он умер, но она все еще управляет им с моими родителями. А чем занимается твой отец, Дон?

– Он здесь работает, – сказала я и подумала: «Ну вот, опять начинается…»

– Здесь? Он учитель? И ты позволила мне рассказывать все эти вещи о миссис Торнки…

– Нет, нет. Он инспектор по эксплуатации.

– О! – Филип улыбнулся и издал вздох облегчения. – Меня это радует.

– Да? – Я не могла удержаться от возгласа изумления.

– Да. Те две девочки, которых я знаю, чьи отцы здешние учителя – это самые большие задаваки, Ребекка Клэр Лонгстрит и Стефани Кэй Самптер. Держись от них подальше, – посоветовал он.

Тут я увидела, как вошел Джимми. Он шел один. В дверях он остановился и огляделся. Когда он увидел меня, в глазах его мелькнуло удивление. Он быстро направился к нашему столу, хлопнул свою сумку сверху и шлепнулся на стул.

– Привет, – сказал Филип. – Как дела?

– Омерзительно, – ответил Джимми. – Только что на меня наорали за то, что я положил свои ноги на перекладину сиденья перед собой. Я думал, что она продержит меня там весь ланч.

– Здесь надо быть осмотрительным. Если миссис Торнбелл пройдет и увидит, что ученик делает что-то подобное, она сначала дает нагоняй учителю, и это делает учителя еще злее, – объяснил Филип.

– Это Филип Катлер, – представила я. – Филип, это мой брат Джимми.

– Привет, – кивнул Филип, протягивая руку. Джимми с подозрением посмотрел на нее какое-то время, но потом пожал.

– Они думают, что это место золотое? – сказал Джимми, возвращаясь к своей проблеме.

– Ты уже с кем-нибудь подружился, Джимми? – с надеждой спросила я.

Он покачал головой.

– Я пошел за своим молоком. – Он поднялся и направился к очереди. Ребята, стоявшие перед ним, занервничали при его приближении.

– Кажется, Джимми не испытывает восторга от пребывания здесь, – заметил Филип, глядя в его сторону.

– Нет. Может быть, он и прав.

Филип улыбнулся.

– У тебя самые ясные, самые красивые глаза, какие я когда-либо видел. Их можно сравнить лишь с глазами моей матери.

Я почувствовала, что краснею с головы до пят. Я была совершенно захвачена его волнующими словами и восхищенным взглядом. Какой-то момент я не могла говорить. Я отвела глаза в сторону и откусила еще от сэндвича. Я стала торопливо жевать и глотать, и только потом снова повернулась к нему.

Несколько мальчиков, проходивших мимо, поздоровались с ним, а затем с любопытством взглянули на меня. Наконец, двое его приятелей сели возле него.

– Ты не представишь нас своей новой знаменитой приятельнице, Филип? – спросил высокий, тонкий мальчик с волосами персикового цвета и карими глазами. У него была кривая улыбка, которая вздергивала угол его рта вверх.

– Нет, не собираюсь, – отрезал Филип.

– Вот так. Филип любит все сохранять для себя, – сказал мне высокий мальчик. – Очень эгоистичный парень.

– Меня зовут Дон, – представилась я.

– Дон? Ты имеешь в виду, что «тебя осенило»?[8]

Он и его приятель громко захохотали.

– Я Брэндон, – наконец сказал высокий мальчик. – А этот идиот рядом со мной Маршалл.

Мальчик пониже ростом только кивнул. Его глаза были очень близко поставлены, а темно-каштановые волосы подстрижены слишком коротко. У него была скорее гримаса, чем улыбка. Я вспомнила, как мама однажды сказала мне, что никогда не следует доверять кому-либо, у кого глаза поставлены слишком близко. Она говорила, что мамы таких детей перед тем, как родить их, были напуганы змеями.

Вернулся Джимми, и Филип представил его другим мальчикам, но он спокойно сел и стал есть свой сэндвич. Филип был единственным, кто разговаривал с ним, но Джимми это явно не заботило. Потому, как он поглядывал время от времени на Маршалла, я поняла, что он ему не слишком нравился.

Прозвенел звонок, возвещающий окончание перерыва на ланч.

– Идем в гимнастический класс? – спросил Брэндон Филипа. – Или у тебя другие планы? – Он взглянул на меня и улыбнулся. Я поняла, на что он намекает, но притворилась, что ничего не поняла.

– Увидимся, – сказал Филип.

– Не опаздывай, – процедил Маршалл. Оба они, смеясь, ушли.

– Куда ты направляешься, Дон? – спросил Филип.

– На музыку.

– Хорошо. Я провожу тебя. Это по пути в гимнастический класс.

Мы встали из-за стола. Я заметила, что Клэр Сю и ее подруги смотрят на нас и перешептываются. Они ненавидели меня. «Почему? – Размышляла я. – Почему они ведут себя таким образом?»

– А какой у тебя следующий урок, Джимми? – спросила я.

– Мне в другую сторону, – сказал он и ушел раньше, чем я смогла вымолвить хоть слово. Джимми пробился через толпу учеников у двери и быстро скрылся из виду.

– Ты ходишь в эту школу всю свою жизнь? – спросила я. Филип кивнул. Многие девочки и мальчики здоровались с Филипом. Он явно был очень популярен.

– Моя сестра и я посещали детский сад при этой школе. – Он наклонился ко мне. – Мои родители и моя бабушка делают значительные вклады в эту школу, – добавил он, но это прозвучало у него не высокомерно, а просто как констатация факта.

– Ох…

Все вокруг казались мне такими образованными и богатыми. Джимми прав. Мы были словно рыбы, вытащенные из воды. Мой папа всего лишь работал здесь, и что я надену завтра? Что Джимми наденет? Если мы выделяемся здесь сейчас, как белые вороны, то что может произойти завтра?

– Нам обоим лучше поторопиться, а то мы попадем к миссис Торнки, – сказал он и улыбнулся. – Подумай насчет того, чтобы покататься со мной завтра, о'кей?

Я кивнула. Когда я обернулась назад, то увидела, что Клэр Сю и ее подружки медленно идут за нами. Клэр Сю выглядела очень расстроенной оттого, что внимание ее брата было обращено на меня. Может быть, он был искренен. Он был так красив, и я почувствовала, что мне хочется сделать что-то, чтобы подразнить ее.

– Я подумаю об этом, – громко сказала я, чтобы девочки услышали.

– Отлично. – Он нежно пожал мне руку и отошел, потом вдруг оглянулся и улыбнулся мне. Я улыбнулась в ответ, будучи уверена, что Клэр Сю увидит это, а потом вошла в музыкальный класс как раз в тот момент, когда прозвенел звонок.

Мой учитель музыки, мистер Мур, был розоволицый мужчина с ямочками на щеках и волосами, кудрявыми, как у Харпо Маркса.[9]

Он был самым располагающим из всех моих учителей, которых я до сих пор встречала. Он улыбался тепло и искренне. Я видела, как застенчивые ученики забывали свою робость, когда он приглашал их спеть и охотно стоял рядом, помогая исполнить соло несколько тактов. Он расхаживал по всему классу со своей губной гармошкой, уча нас гаммам, объясняя ноты. Я даже не представляла, что это может быть так интересно. Дойдя до меня, он остановился и повел носом, словно белка. Его глаза засветились.

– А теперь для нового голоса, – сказал он. – Дон, вы можете спеть до-ре-ми-фа-соль-ля-си? Я задам вам начало, – и он поднес гармонику к губам, но я начала петь раньше, чем он успел дунуть. Его глаза расширились, а густые рыжеватые брови поднялись.

– Ба! Да это же открытие! Это лучшее исполнение гамм, какое я только слышал за много лет! – воскликнул он. – Ну разве это не совершенно, мальчики и девочки? – обратился он к классу.

Когда я поглядела вокруг, я увидела море лиц, полных зависти. Особенно завидовала Луиз. Ее лицо стало кислым.

– Я думаю, что мы нашли певицу-солистку для нашего следующего концерта, – громко провозгласил мистер Мур, глядя на меня. – Вы когда-нибудь раньше были в хоре, Дон?

– Да, сэр.

– И вы играете на каком-нибудь инструменте? – продолжал он расспросы.

– Я сама научилась играть на гитаре.

– Научилась сама? – Он обвел взглядом класс. – Вот это здорово, мальчики и девочки. Ладно, посмотрим, что у вас получится дальше. Если вы и в самом деле так хороши, то я окажусь без своей работы.

– Я вовсе не очень хороша, сэр, – сказала я. Он засмеялся, его щеки тряслись вместе с ямочками.

– Вот что-то освежающее, – сказал он, обращаясь к классу, – и скромное. Задумывались ли вы когда-нибудь, мальчики и девочки, что это такое? – Он засмеялся и продолжил урок. Когда прозвенел звонок, он попросил меня задержаться на минутку – Принесите завтра с собой вашу гитару, Дон. Я хотел бы услышать, как вы играете, – сказал он очень серьезно.

– У меня нет хорошей гитары, сэр. Моя была куплена уже подержанной и…

– Ничего, ничего. Не стесняйтесь этого и не позволяйте никому из учеников вести себя так, чтобы это вас смущало. У меня есть кое-какая идея, и она много лучше того, что вы можете представить. Кроме того, я могу дать вам очень хорошую гитару, когда придет время.

– Благодарю вас, сэр.

Он откинулся в своем кресле и задумался на мгновение.

– Я знаю, что ученикам велено называть учителей «сэр» и «мэм». Но когда мы будем работать с вами одни, вы сможете называть меня мистер Мур?

– Я попытаюсь.

– Хорошо. Я рад, что вы здесь, Дон. Приветствую вас в «Эмерсон Пибоди». А сейчас вам лучше поспешить на ваше следующее занятие.

– Благодарю вас, мистер Мур, – сказала я, и он улыбнулся.

Я направилась в следующий класс, но остановилась, когда увидела, что меня поджидает Луиз.

– Привет, – сказала я, видя, что она снова хочет дружить. Но не это было ее первой заботой.

– Я видела, что Филип Катлер сидел с тобой за ланчем, – начала она, не в состоянии скрыть ревность. – Тебе лучше поостеречься. У него дурная репутация в отношении девочек, – сказала она, но в голосе ее по-прежнему слышалась ревность.

– Плохая репутация? Он показался очень милым и сильно отличается от своей сестры, – заметила я многозначительно. – А что говорят, в нем такого плохого?

– То, что он хочет сделать уже на первом свидании, – сказала она, сделав большие глаза.

– А что такого он хочет сделать? – спросила я.

Она отступила на шаг.

– А ты как думаешь? – Она оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что нас никто не может подслушать. – Он хочет идти до конца.

– А ты ходила с ним?

– Нет, никогда.

Я пожала плечами.

– Я не думаю, что следует навязывать людям мнение, что они должны, а чего не должны думать о ком-либо. Каждый должен решать за себя. Кроме того, это несправедливо по отношению к Филипу, – добавила я. Его ослепляющие синие глаза занимали все мои мысли.

Луиз покачала головой.

– Только не говори, что я не предостерегала тебя, – предупредила она.

– Во всяком случае, благодаря ему я не сидела в одиночестве за ланчем… – Мое замечание словно метко выпущенная стрела поразило бизона точно в глаз.

– Я сожалею, что оставила тебя. Мы сможем пойти на ланч завтра? – спросила она.

– Возможно, – сказала я без уверенности в голосе. Я все еще чувствовала царапины, которые она и ее зловредные подружки оставили в моем сердце. Но это удовлетворило ее, и она выдала мне другое предостережение:

– Если ты думаешь, что Клэр Сю Катлер не любит тебя только сейчас, подожди, когда она услышит о том, что сказал мистер Мур.

– Что ты имеешь в виду?

– Она думает, что это она будет петь соло на концерте. Она пела в прошлом году, – сказала Луиз и проткнула тем самым воздушный шарик моей радости, когда он только начал взлетать.

Глава 4

Поцелуй

В конце школьного дня я встретила Джимми в лобби. Он был очень расстроен, потому что его учитель математики сказал, что, по его мнению, он так отстал, что даже должен повторить сначала последний класс.

– Я предупреждала тебя, чтобы ты не прогуливал занятия в той школе, Джимми, – мягко упрекнула я.

– Кого это касается? – огрызнулся он, но я видела, что он был вне себя.

Пока мы с ним разговаривали, другие ученики спешили к автобусам или собственным автомобилям. Те, кто ночевал в дортуарах, просто медленно прогуливались.

– У всех этих богатых детей денег куры не клюют, – пробормотал Джимми, глядя, как некоторые из них усаживаются в свои машины. – Пошли, посмотрим, как долго нам придется ждать папу.

Я последовала за Джимми в цокольный этаж, где находился кабинет папы. Это был совсем небольшой кабинет, но в нем стояли хороший деревянный стол и два стула. На стенах были полки, большая лампа в колпаке из темного металла висела на цепочке прямо над столом. К кабинету примыкало помещение мастерской.

Джимми сел за папин стол. Я придвинула поближе другой стул, открыла учебники и начала делать домашние задания. В голове у меня проносились события прошедшего дня. Когда я подняла глаза, то увидела, что Джимми пристально смотрит на меня.

– Ты так и не узнала, кто это проделал с тобой? – спросил он.

– Нет, Джимми, – солгала я. – Давай забудем об этом. Все это из-за взаимного непонимания.

Я не хотела, чтобы у него возникли какие-то неприятности из-за меня.

– Взаимного непонимания? – Он покачал головой. – Все они здесь снобы. Девчонки высокомерны, а ребята ничтожества. Они говорят только о машинах и о тряпках, да о своих коллекциях пластинок. Как случилось, что этот парень Филип, сел рядом с тобой в кафетерии?

– Филип? Он подошел и спросил, все ли места заняты, – я старалась говорить безразличным тоном, хотя в мыслях считала это чудесным. – Когда он узнал, что они все свободны, он сел.

– Занятно, что вы так подружились, – глаза Джимми сделались маленькими.

– Он просто мило держался, – я и сама не была уверена в том, стоит ли доверять брату Клэр Сю, но почему-то хотела защитить Филипа перед Джимми. Филип был единственной дружественной душой в этой школе. Я думала о его губах, улыбке, его синих глазах, гипнотически удерживающих мой взгляд, когда он приглашал меня покататься в его машине. Одно только воспоминание об этом бросало меня в дрожь.

– А теперь вот что я скажу об этом – я не доверяю ему, – внезапно заключил Джимми. – Это может быть частью какого-то розыгрыша в связи с тем, что произошло с тобой сегодня утром. Может быть, кто-нибудь заключил с ним пари, что он не сможет понравиться тебе, или что-то в этом роде. Что если он задумал что-то, чтобы оконфузить тебя?

– О, это не может быть правдой, Джимми. Он слишком милый, чтобы сделать что-то подобное! – вскричала я в отчаянии.

– Если я прав, то ты будешь горько сожалеть. Если он причинит тебе вред, – добавил он, – ему придется иметь дело со мной.

Я улыбнулась про себя, подумав о том, как хорошо иметь брата, который так хочет защитить тебя.

И тут в дверях появился папа. Теперь он не выглядел ни усталым, ни измазанным. Его руки были такими же чистыми, как утром, и не было никаких пятен на одежде.

Я ждала, затаив дыхание, что сейчас он выскажет относительно инцидента в гимнастическом зале, но если он и знал о нем, то не сказал ни слова. Папа не показал вида, что заметил, как было измято мое платье.

– Ну? Как прошел ваш день, дети? – спросил он. Папа улыбнулся мне и взлохматил мои волосы. Я взглянула на Джимми. Мы уже решили, что не будем рассказывать папе, что произошло со мной, но больше всего мне вдруг захотелось ткнуться лицом ему в грудь и, почувствовав себя в безопасности в его руках, выплакать водопад слез. Несмотря на согревающие меня воспоминания о Филипе и уроке музыки, большая часть дня была ужасной; и сейчас вереница смеющихся лиц проплывала перед моими глазами. Я понимала, что не следует все рассказывать ему хотя бы потому, что характер папы был вспыльчивый и непредсказуемый. Что если он наговорит чего-нибудь и будет уволен, или даже хуже – что если миссис Торнбелл убедит его, что во всем виновата я?

– Это заведение именно таково, каким я и ожидал его увидеть. Оно полно избалованных богатых детей и учителей, которые смотрят на тебя сверху вниз, – сказал Джимми.

– На меня никто не смотрел сверху вниз, – грубовато ответил папа.

Джимми отвел глаза в сторону, потом взглянул на меня, словно говоря, что если так и было, то папа мог не понять этого.

– Ладно, ладно. Когда мы сможем уехать отсюда? – спросил Джимми.

– Мы уйдем прямо сейчас. Я только хочу сделать несколько записей в свой журнал, – ответил он, доставая из бокового ящика стола блокнот.

– Тебе нравится эта работа, не так ли, папа? – спросила я, когда мы выходили. Я многозначительно посмотрела на Джимми, так чтобы он понял, как много это означает для нашей семьи.

– Конечно, малышка. Ну, а теперь отправимся домой к маме и посмотрим, как прошел ее день.

Когда мы приехали домой, все было очень тихо. Сначала я подумала, что мама вышла с маленькой Ферн, но когда мы заглянули в ее спальню, то обнаружили, что они обе спали, свернувшись рядышком.

– Какая картинка, – прошептал папа. – Пусть они поспят. Джимми, что ты скажешь, если ты и я сходим купить мороженого на десерт вечером? Я чувствую, что сегодня можно устроить маленький праздник.

Как только папа и Джимми вышли, я сняла свое платье, чтобы мама не увидела, как оно измято, и начала готовить ужин. Первой проснулась Ферн и заплакала. Когда я подошла к ней, мама открыла глаза.

– О, Дон. Вы вернулись? – спросила она и попыталась подняться. Ее лицо пылало, а глаза были как стеклянные.

– Папа и Джимми пошли за мороженым. Мама, тебе все еще плохо.

– Мне хорошо, милая. Просто я немного устала от того, что целый день провела с Ферн. Она хорошая девочка, но все еще очень связывает руки. Как прошел день в школе?

– Ты была у доктора?

– Я даже сделала кое-что получше. Я вышла и купила все ингредиенты для этого тоника, – она указала на бутылку на ночном столике возле ее кровати.

– Что это, мама? – Я повертела бутылку с темной жидкостью, потом откупорила ее и понюхала. Пахло ужасно.

– Это настой трав по рецепту моих бабушек. Вот увидишь, теперь мне станет лучше и очень быстро. Давай больше не будем говорить обо мне. Расскажи мне о школе. Как она? – в ее глазах появилось возбуждение и оживление.

– Все было о'кей, – сказала я, отводя глаза, чтобы она не распознала мою ложь. «По крайней мере, хоть что-то там было хорошее», – подумала я. Я поставила бутылку с лекарством из трав на место и взяла малышку Ферн на руки. Потом я рассказала маме о мистере Муре, но ничего не сказала о Клэр Сю и других девочках, ничего не рассказала и о Филипе.

Прежде, чем я закончила, мама закрыла глаза и прижала руки к груди. Похоже, ей было трудно дышать.

– Мама, я останусь дома и не пойду в школу и буду присматривать за Ферн, пока этот настой не подействует, или ты не сходишь к доктору! – вскричала я.

– О, нет, милая. Ты не можешь начать пропускать уроки в новой школе из-за меня. Если ты останешься дома, я буду очень переживать. И еще сильнее заболею.

– Но, мама…

Она улыбнулась и взяла мою правую руку, в то время как я держала Ферн в левой руке. Малышка Ферн сосала свой большой палец и прислушивалась к нашим с мамой голосам. Мама притянула меня ближе к себе и потрепала мои волосы.

– Ты сегодня выглядишь такой хорошенькой, Дон, милая. А теперь, я не хочу, чтобы ты волновалась и отказывалась от чего-либо из-за меня. Я могу подлечить себя. Я бывала и в худшем состоянии, чем сегодня, поверь мне, дорогая. Ваш папа отвел тебя и Джимми в прекрасную школу, где вы получите то, о чем мы и мечтать не могли. Ты просто не можешь к этой школе относиться так, как к другим, – настаивала она.

– Но, мама…

Неожиданно ее глаза потемнели, лицо стало более серьезным. Она схватила мою руку так сильно, что моим пальцам стало больно. Но выражение ее лица так испугало меня, что я не в состоянии была отдернуть руку.

– Ты принадлежишь к этой школе, Дон. Ты заслуживаешь этот шанс.

Взгляд мамы был устремлен куда-то вверх, надо мной немного, словно она ушла в воспоминания. – Тебе надо смешаться с богатыми и знатными, – настаивала она, – в этой школе нет ни одной девочки или мальчика лучше тебя, ты слышишь?

– Но, мама, девочки в этой школе носят одежду, которую я никогда даже не смогу иметь, и говорят о местах, в которых я никогда не побываю. Я никогда не стану своей среди них. И они знают так много.

– Ты заслуживаешь всего этого тоже, Дон. Никогда не забывай об этом.

Ее железная хватка стала еще сильнее, я даже немного вскрикнула. Мой крик, казалось, заставил ее очнуться, ее глаза прояснились, и она отпустила мою руку.

– Хорошо, мама. Я обещаю, но если тебе в ближайшее время не станет лучше…

– Я пойду к самому лучшему доктору, как и обещала. Но это другое обещание, – объявила она и подняла руку, как свидетель приносит присягу в зале суда. Я покачала головой. Она видела, что я не поверила ей. – Я сделаю, я сделаю, – повторила она и снова опустилась на подушку. – Ты лучше покорми малышку, пока она не напомнила сама тебе об этом. Она тогда ужасно раскричится.

Я прижала Ферн к себе и понесла кормить. Вернулись папа и Джимми, и я шепнула папе, что мама слабее, чем когда-либо. Расстроенный папа нахмурился так, что его темные брови сошлись.

– Я пойду поговорю с ней, – сказал он. Джимми тоже заглянул к ней, а потом вернулся. Он встал рядом и молча наблюдал, как я кормлю Ферн. Как бы Джимми не был расстроен и напуган состоянием мамы, он оставался молчаливым и непоколебимым как статуя.

– Мама такая бледная, худая и слабая, Джимми, – сказала я, – но она не хочет, чтобы я оставалась дома, пропускала школу и няньчилась с Ферн.

– Тогда я останусь дома, – сказал он сквозь зубы.

– Это рассердит ее еще сильнее, Джимми, и ты знаешь это.

– Ладно, но что же нам тогда делать?

– Давай посмотрим, может быть, папа сумеет заставить ее пойти к доктору.

Папа сообщил, что мама обещала пойти к врачу, если этот настой не окажет своего действия.

– Упрямство – это черта всей их семьи, – объяснил папа. – Одно время ее отец спал на крыше своей лачуги только для того, чтобы добраться до того дятла, который долбил на ней дранку каждое утро. Это заняло у него два дня, но он не слез, пока не добился своего.

Папины рассказы, как всегда, вызвали у нас смех, но каждый раз, когда я посматривала на маму, я потом обменивалась тревожным взглядом с Джимми. Мама казалась увядающим цветком. Всякие мелкие признаки все более и более усиливали мое беспокойство. Я понимала, что если так будет и дальше продолжаться, я ударюсь в панику.

На следующий день Филип Катлер снова удивил меня. Он ждал меня возле моего шкафчика перед самым звонком в нашу классную комнату.

– Ты позволишь мне покатать тебя сегодня? – шепнул он мне в самое ухо.

Я думала об этом всю ночь. Впервые я могла отправиться кататься с мальчиком.

– Куда мы поедем?

– Я знаю место на том холме, что возвышается над Джеймс-Ривер. Оттуда видно на мили и мили. Это прекрасно. Я никогда никого не брал туда, – добавил он, – потому что я не встретил того, кого хотел бы пригласить, чтобы он это оценил так же, как я. То есть, до сих пор.

Я глядела в его нежные синие глаза. Я хотела поехать, но в моем сердце было какое-то странное чувство, словно я предавала кого-то. Он заметил нерешительность на моем лице.

– Иногда ты просто ощущаешь какие-то вещи, – сказал он. – Я бы никогда не попросил ни одну из этих девочек, потому что они избалованы. Им неинтересно просто созерцать природу, пейзажи. Они хотят, чтобы их пригласили в шикарный ресторан, или еще куда-нибудь. Нет, это не значит, что я не хотел бы тебя пригласить туда, – поспешно добавил он, – просто я подумал, что ты можешь оценить это так же, как я.

Я кивнула. Что я делаю? Я не могла просто так уйти с ним, не спросив сначала папу, и я должна вернуться домой, чтобы помочь маме с Ферн. А что, если Джимми прав, и все это своего рода тайная проделка, придуманная сестрой Филипа и ее приятельницами?

– Я должна быть дома рано, чтобы помочь маме с ужином, – сказала я.

– Нет проблем. Это всего в нескольких минутах отсюда. Это устроит? Я встречу тебя в лобби сразу после того, как прозвенит звонок.

– Я не знаю.

– Нам лучше пойти в классы, – сказал он, беря мои учебники. – Идем, я провожу тебя.

Когда мы вдвоем шли по коридору, на нас все оборачивались. Все его друзья улыбались и говорили мне: «Привет!», а возле дверей моей классной комнаты он передал мне учебники.

– Итак? – сказал он.

– Я не знаю. Посмотрим, – сказала я. Он засмеялся и покачал головой.

– Я не прошу тебя выйти за меня замуж. Во всяком случае, пока, – добавил он. Мое сердце затрепетало, и я почувствовала, что Филип читает мои мысли. Прошлую ночь я не переставала придумывать всякие истории – мои собственные личные прекрасные сказки. Я воображала, что прекрасный Филип и я – идеальная пара, связанная зароком неумирающей любви друг к другу, и мы помолвлены. Мы бы жили в его отеле. Я бы даже привела туда маму, папу, Ферн и Джимми, потому что Филип сделал бы его менеджером или кем-то в этом роде. В конце моей фантазии Филип бы заставил Клэр Сю быть горничной.

– Я буду следить за тобой весь день, – пообещал он и направился в свой класс. Его синие глаза казались такими искренними. «Это не могло быть розыгрышем, – подумала я. – Господи, только бы это не оказалось обманом»!

Когда я повернулась, чтобы войти в свой класс, я увидела изумленные лица девочек, которые, очевидно, видели меня с Филипом. Глаза Луиз были такими круглыми, как монета в полдоллара. Я догадалась, что она ждет не дождется, чтобы засыпать меня вопросами.

– Он хочет, чтобы я отправилась покататься с ним после школы, – сказала я ей. – Как ты думаешь, это его сестра подговорила на это? – спросила я, чтобы выудить что-нибудь.

– Его сестра? Едва ли. Она бесится уже оттого, что он разговаривал с тобой.

– Тогда, может быть, я поеду, – мечтательно пробормотала я.

– Не делай этого, – предостерегла она, но я видела ее возбуждение.

Каждый раз, когда я переходила из одного класса в другой, Филип махал мне рукой и спрашивал: «Ну?» Сразу после того, как я заняла свое место в кабинете математики, он сунул свою голову в дверь и посмотрел на меня, вопросительно подняв брови. Я едва сдержалась, чтобы не расхохотаться. Он быстро исчез, когда учитель повернулся в его сторону.

Инцидент случился, когда я обнаружила, что Клэр Сю поджидает меня по дороге в мой следующий класс. Рядом с ней стояла Линда.

– Я слышала, что мистер Мур хочет сделать тебя солисткой на концерте, – сказала она, глаза ее стали маленькими и пристальными.

– И что? – Мое сердце гулко забилось.

– Меня он тоже собирается назначить солисткой.

– Очень приятно. Желаю удачи, – сказала я и направилась в кабинет, но она схватила меня за плечо и развернула к себе.

– Не воображай, что ты можешь заявиться сюда и все захватить, ты, которую сюда приняли из милости! – вскричала она.

– Я здесь не из милости!

Клэр Сю оглядела меня с головы до пят и пренебрежительно фыркнула.

– Перестань обманывать себя, Дон. Ты здесь не своя. Ты аутсайдер. Ты не такая, как мы. Ты никогда такой не была и не будешь. Ты просто «нищая белая дрянь»[10] с другой стороны дороги. И каждый в школе знает это.

– Ага, – влезла Линда. – Ты ничто, как нищая белая дрянь.

– Не смейте говорить мне такие вещи! – гневно запротестовала я, сдержав слезы.

– А почему нет? – спросила Клэр Сю. – Это правда. Что, невыносимо слышать правду, Дон? Что ж, настала пора услышать это. Кого, по твоему мнению, ты обманываешь своими широко раскрытыми глазами самой «Мисс Невинность?» – фыркнула она. – Если ты думаешь, что мой брат заинтересован в тебе, то ты просто дура.

– Я нравлюсь Филипу. Это так, – заявила я. Клэр Сю подняла бровь.

– Бьюсь об заклад, что да.

Был какой-то многозначительный подтекст в ее словах… Подтекст, который мне не понравился.

– О чем ты говоришь?

– Мой брат любит таких девчонок, как ты. Каждый месяц он превращает одну из подобных тебе в мамашу.

Линда громко рассмеялась.

– Правда? – Я пошла прямо на Клэр Сю. – Что ж, я сейчас расскажу Филипу, что ты мне об этом сообщила.

От моих слов с лица Клэр Сю тут же исчезла ухмылка, и какое-то мгновение она выглядела напуганной. Не дав ей шанса опомниться, я оставила Клэр Сю вместе с ее грязными словами.

Филип сидел рядом со мной и Джимми за ланчем и убеждал Джимми, что он должен присоединиться к учебной баскетбольной программе. Джимми сопротивлялся, но я видела, что его сопротивление угасает. Я знала, что он любит баскетбол.

– Ну? – спросил Филип меня, когда мы направились в классы. – Ты уже решила?

Я колебалась, а потом рассказала ему, что произошло утром между мной и Клэр Сю. Я не сказала ему, что точно она говорила, но только, что она предостерегла меня относительно его.

– Это маленькая ведьма, это единственное слово, которое подойдет к ней. Подожди, я еще доберусь до нее.

– Не надо, Филип. Она лишь возненавидит меня еще больше и будет делать мне другие гадости.

– Тогда поедем со мной кататься.

– Это звучит как шантаж.

– Ага, – сказал он, улыбаясь, – но это добрый шантаж.

Я засмеялась.

– Ты уверен, что доставишь меня домой рано?

– Абсолютно. – Он поднял руку. – Слово чести.

– Хорошо, – ответила я, – я спрошу у своего папы.

– Прекрасно. Ты не пожалеешь об этом, – заверил меня Филип.

Однако я так нервничала из-за всего этого, что почти забыла показать мистеру Муру мою гитару. Я, как лунатик, вошла в его класс и заняла свое место.

– Это действительно гитара или только футляр? – спросил он.

– Что? Ах, да! Это гитара! – всполошилась я. Он засмеялся и попросил меня сыграть. Он отметил, что я играю вполне хорошо для человека, который не брал настоящих уроков.

Доброта, светившаяся в его глазах, позволила мне высказать мою тайную надежду.

– Моя мечта – научиться играть на фортепьяно и иметь в один прекрасный день свое собственное.

– Вот что я вам скажу, – он наклонился и уперся локтями на стол, а подбородок положил на скрещенные кисти. – Мне нужен еще один играющий на флейте. Если вы будете играть на флейте в школьном оркестре, то я стану три раза в неделю после школы учить вас играть на фортепьяно.

– Правда? – Я едва не подпрыгнула.

– Мы завтра и начнем. Договорились? – Он протянул мне руку.

– Конечно! – воскликнула я и ответила на рукопожатие. Он засмеялся и сказал, что завтра я должна ждать его в музыкальном классе сразу после последнего урока.

Я не могла дождаться конца занятий, чтобы помчаться вниз и рассказать папе. Когда я рассказала об этом Джимми, я боялась, что он расстроится, что ему придется одному дожидаться папу в его кабинете. Но он изумил меня своим собственным заявлением.

– Я решил заняться баскетболом, – сказал он. – Им нужен еще один парень в команду. А потом, весной, я смогу присоединиться к тем, кто занимается бегом.

– Это чудесно, Джимми. Может быть, мы сумеем завести здесь друзей, просто вчера мы встретили не тех людей.

– Я не говорил, что я завожу друзей, – быстро ответил Джимми, – я просто решил, что сумею два раза в неделю убивать время.

Папы нигде не оказалось, поэтому я попросила Джимми сказать ему, что я поеду на прогулку, а потом Филип привезет меня домой.

– Я бы хотел, чтобы ты не связывалась с этим парнем, – сказал Джимми.

– Я и не собираюсь связываться, Джимми. Просто я еду покататься.

– Разумеется, – Джимми с грустным видом опустился на стул. А я пошла снова наверх встретить Филипа. У него был прелестный красный автомобиль с мягким белым покрывалом из овечьей шкуры на сиденьях. Он открыл мне дверцу и отступил в сторону.

– Мадам, – он согнулся в глубоком поклоне.

Я села в машину, и он закрыл дверцу. Внутри было еще красивее. Я погладила мягкое покрывало и стала разглядывать приборную доску и ручку передач.

– У тебя прекрасная машина, Филип, – сказала я ему, когда он уселся за руль.

– Спасибо. Это подарок к моему дню рождения от бабушки.

– Подарок к дню рождения!

«Как же богата должна быть его бабушка, – подумала я, – чтобы делать такие подарки». Он пожал плечами, озорно улыбнулся и завел двигатель. Потом включил передачу и мы тронулись с места.

– А как ты нашел это чудесное место, Филип? – спросила я, когда мы отъехали от школы.

– О, просто в один прекрасный день я катался и набрел на него. Я люблю просто так ездить по окрестностям, любоваться пейзажами и думать. – Он свернул с главной дороги, и мы начали подыматься на холм. – Это не очень далеко.

Мы проехали мимо домов и повернули вниз, на пустынную дорогу, которая шла вдоль поля в рощу. Дорога была выложена камнями и гравием.

– Так ты нашел это место случайно?

– Угу…

– И ты не привозил сюда никаких других девочек из «Эмерсон Пибоди»?

– Никого, – сказал он, но у меня начали появляться сомнения.

Мы проехали через маленький лесок и выехали на чистое поле. Здесь и в самом деле больше не было никакой дороги, но Филип продолжал ехать по траве, пока мы не доехали до гребня холма. Оттуда открывался вид на Джеймс-Ривер. Как он и обещал, это было изумительно.

– Ну как?

– Потрясающе, Филип! – воскликнула я, погружаясь в созерцание этого пейзажа. – Ты был прав!

– Ты бы видела это ночью, когда восходят звезды и в городе зажигаются огни. Подумай, смогу я привезти тебя сюда ночью?

– Не знаю, – ответила я, но затаила надежду. Это будет больше похоже на настоящее свидание, мое первое настоящее свидание. Он придвинулся ближе ко мне, положив руку на спинку сиденья.

– Ты очень красивая девочка, Дон. В тот момент, когда я увидел тебя, я сказал себе, что это самая красивая девочка, какую я видел в «Эмерсон Пибоди». Я должен познакомиться с нею, как можно быстрее.

– Ах, множество девочек в «Эмерсон Пибоди»

гораздо красивее меня. – Я не старалась быть поддельно скромной. Но я видела так много красивых девочек в прекрасной, дорогой одежде. Как можно сравнивать меня с ними? – Размышляла я.

– Для меня они вовсе не красивые, – сказал он. – Я рад, что ты перешла в нашу школу. – Его пальцы стиснули мое плечо. – У тебя было много дружков?

Я покачала головой.

– Я не верю этому, – сказал он.

– Это правда. Мы не могли долго оставаться на одном месте, – добавила я. Он засмеялся.

– Ты говоришь забавные вещи.

– Я не стараюсь быть забавной, Филип. Это правда.

– Конечно, – он дотронулся до моих волос и стал играть локонами. – У тебя такой маленький носик. – Филип нагнулся, чтобы поцеловать кончик моего носа. Это так изумило меня, что я откинулась на сиденье. – Я ничего не мог поделать, – сказал он и снова наклонился вперед, чтобы поцеловать меня в щеку. Я опустила глаза. Его левая рука лежала на моем колене.

– Дон, – тихо прошептал он мне на ухо. – Дон, мне так нравится даже просто произносить твое имя. Знаешь, что я делал сегодня утром? Я встал с восходом солнца, чтобы увидеть рассвет.

– Ты этого не сделал.

– Нет сделал, – сказал он и поднес свои губы к моим.

Никогда раньше я не целовала мальчика в губы, хотя и мечтала об этом. Прошлой ночью я фантазировала о поцелуях с Филипом, и вот теперь я делаю это! Ощущение было такое, словно дюжина крошечных взрывов пронзили мое тело, и мое лицо стало горячим. Даже уши защекотало.

Я не отстранилась, Филип застонал и снова поцеловал меня, на этот раз крепче. Неожиданно я почувствовала, что его рука с колена поползла к талии и выше, пока его пальцы не охватили мою грудь. В тот же момент я отпрянула и одновременно оттолкнула его. Я не могла иначе. Все, что я слышала о нем, промелькнуло перед моим взором, особенно ужасная угроза Клэр Сю.

– Спокойно, – тихо сказал он. – Я не делаю тебе ничего плохого.

Мое сердце гулко билось. Я прижала ладонь к своей груди и сделала глубокий вдох.

– С тобой все в порядке?

Я кивнула.

– Ты что, никогда раньше не позволяла мальчикам дотрагиваться до своего тела? – спросил он. Когда я покачала головой, он скептически бросил: – В самом деле?

– Честно, нет.

– Что ж, значит, ты многое пропустила, – он снова склонился ко мне. – Тут нечего бояться, – настаивал он, снова поднося свою руку к моей талии. – Но, по крайней мере, ты так целовалась раньше? – спросил он. Его пальцы скользнули к моему бедру. Я покачала головой. – В самом деле? – Он поднес руку к самой моей груди. – Расслабься. Ты же не хочешь быть единственной девочкой твоего возраста в «Эмерсон Пибоди», которую никогда не целовали и не трогали так, верно? Я сделаю это медленно, о'кей? – сказал он, открыто приближаясь к моей груди.

Я сделала глубокий вдох и закрыла глаза. Он снова прижался к моим губам своими губами.

– Вот так. Спокойнее, – говорил он. – Спокойнее.

Филип расстегнул мою блузку. Я почувствовала, как она распахнулась, а затем ощутила его пальцы на своей коже, заползающие, словно большой паук, мне в лифчик. Когда его пальцы отыскали мой сосок, я почувствовала такой наплыв возбуждения, что у меня перехватило дыхание.

– Нет, – сказала я, снова откинувшись назад. Мое сердце билось так громко, что я была уверена, он слышит это. – Я… нам лучше вернуться обратно. Я должна помочь маме с ужином.

– Что? Помочь твоей маме готовить ужин? Ты шутишь. Мы только приехали сюда.

Он уставился на меня.

– У тебя нет какого-нибудь другого дружка?

– О, нет! – воскликнула я. Он засмеялся и провел пальцами по моей ключице. Я почувствовала его горячее дыхание на своей щеке. – Ты приедешь сюда как-нибудь со мной ночью?

– Да, – сказала я в отчаянье. Он был таким красивым, и, несмотря на мои страхи, его прикосновения заставляли мое тело трепетать, словно его касались бабочки.

– О'кей, тогда на этот раз я позволю тебе выскользнуть из моих рук, – засмеялся он. – Ты и в самом деле ловкая, ты это знаешь. – Он наклонился и поцеловал меня. Потом опустил глаза на мою раскрытую блузку. Я быстро застегнула пуговицы.

– На самом деле, я рад, что ты такая застенчивая, Дон.

– Правда? – Я подумала, что он возненавидит меня, потому что я была не такая искушенная, как большинство девочек, которых он знал в «Эмерсон Пибоди».

– Конечно. Так много девочек знают все об этом в наши дни. В них уже нет ничего свежего, или честного. Не то, что ты. Я хочу быть тем человеком, который научит тебя этим вещам, сделает так, что ты ощутишь такое, чего не ощущала никогда раньше. Ты мне позволишь, да? – уговаривал он меня своими нежными синими глазами.

– Да, – сказала я. Я хотела научиться новым вещам и быть такой же, как взрослые и опытные девочки, которых он знал в «Эмерсон Пибоди».

– Хорошо. А теперь, не заводи никаких других мальчиков за моей спиной, – добавил он.

– Что? И не собираюсь.

Он засмеялся и взялся за руль.

– Ты определенно совсем другая, Дон. Что-то очень хорошее.

Я указала ему направление к моему дому и до конца застегнула свою блузку.

– Наша часть города не очень красивая, – я решила подготовить его. – Но мы будем там жить только до тех пор, пока папа не подыщет что-то получше.

– Что ж, – сказал он, разглядывая дома, – я надеюсь, что для твоего блага это не продлится слишком долго. У вас нет здесь никаких родственников?

– Нет. Вся наша семья живет в Джорджии, на фермах, – ответила я. – Но мы их давно не видели, потому что очень много разъезжаем.

– Я тоже ездил туда-сюда, но летом, когда большинство других ребят отправляется в Европу или в другие части страны, я должен оставаться в «Катлер'з Коув» и помогать в нашем отеле, – он огорченно фыркнул. Потом повернулся ко мне.

– Ожидается, что в один прекрасный день именно я возьму дело в свои руки и стану управлять отелем.

– Как чудесно, Филип.

Он пожал плечами.

– Отель принадлежит нашей семье уже поколения. Сначала это была всего лишь маленькая гостиница, куда с разных мест приезжали китобои и рыбаки. Мы собрали картины и всякие античные вещи в отеле, вещи, которые принадлежали моему прапрадеду. Теперь наша семья одна из самых важных в городе, отцы-основатели.

– Должно быть, это чудесно, обладать таким семейным наследием, – заметила я. Он уловил нотку горечи в моем голосе.

– А кто были твои предки? Что я могла рассказать ему?

Что я не видела моих дедушек и бабушек и вообще не представляла, какие они? И как объяснить, что никогда не видела и не знала, и даже не слышала, о моих кузенах, дядюшках или тетушках?

– Они были… фермерами. Когда-то мы имели большую ферму с коровами и курами и много-много акров земли. – Я отвернулась к окошку. – Я помню, как маленькой девочкой ехала на телеге с сеном, сидя впереди со своим дедушкой, который одной рукой держал меня, а другой поводья. Джимми лежал на сене и глядел в небо. Мой дедушка курил трубку из кукурузной кочерыжки и играл на губной гармошке.

– Вот откуда твой музыкальный талант.

– Да. – Я продолжала плести кружева фантазии, почти забыв, что мои слова звучат теперь фальшиво, какими они и являются. – Дедушка знал все старинные песни и напевал их мне, пока мы ехали на телеге, и вечером тоже, на крылечке нашего большого фермерского дома, когда он убаюкивал меня и курил, а моя бабушка вышивала. Куры бродили по двору перед домом, и иногда я пыталась поймать одну, но они слишком быстро бегали. Я до сих пор слышу, как мой дедушка смеялся надо мной.

– А я не слишком многое помню о моем дедушке и никогда не был очень близок со своей бабушкой. Жизнь в Катлер'з Коув более официальна, – объяснил он.

– Здесь поверни, – показала я, уже сожалея о своей лжи.

– Ты первая девочка, которую я отвожу домой.

– Правда? Филип Катлер, это в самом деле правда?

– Могу перекреститься. Не забывай, я только что получил лицензию. Кроме того, Дон, я не могу лгать тебе. Почему-то это тоже самое, что лгать самому себе.

Он протянул руку и потрепал меня по щеке так нежно, что я едва ощутила прикосновение его пальцев. Мое сердце провалилось куда-то. Сейчас он был такой задумчивый, такой искренний, а я наплела все эти истории о моей воображаемой семье, истории, которые заставили его опечалиться о его собственной жизни, жизни, которая была в тысячу раз чудеснее моей.

– Вниз по этой улице, – указала я. Он повернул в наш квартал. Я увидела, как он скривил гримасу, завидев беспорядочные стоянки и грязные дворы. – Наш дом там, впереди, где на тротуаре красная детская коляска. Спасибо тебе, – сказала я, когда он остановил машину.

Он наклонился, чтобы поцеловать меня, и когда я подалась к нему, он снова положил руку мне на грудь. Я не отпрянула.

– Ты в самом деле такая вкусная, Дон. Ты ведь позволишь мне пригласить тебя еще на одну прогулку, верно?

– Да, прошептала я и быстро собрала свои учебники.

– Эй, какой номер твоего телефона?

– О, у нас еще нет телефона. – Он как-то странно посмотрел на меня, и я добавила. – Мы еще не успели заняться здесь этим.

Я быстро вылезла из машины и побежала к входной двери, уверенная, что он понял эту мою дурацкую ложь. Я не сомневалась, что он никогда больше не захочет меня видеть.

Папа и мама сидели на кухне за столом. Джимми, который сидел на кушетке, взглянул на меня поверх книжки комиксов.

– Где ты была? – спросил папа голосом, который заставил меня задрожать.

Я посмотрела на него. Его глаза не смягчились, и лицо снова потемнело, потемнело так, что мое сердце затрепетало.

– Я ездила на прогулку на машине. Но я приехала домой достаточно рано. Чтобы помочь приготовить ужин, – оправдывалась я.

– Нам не нравится, что ты начала разъезжать повсюду с мальчишками, Дон, – сказала мама, пытаясь сгладить нарастающий гнев папы.

– Но почему, мама? Я знаю, что другие девочки моего возраста в «Эмерсон Пибоди» катаются с мальчиками.

– Это не имеет значения, – взорвался папа. – Я не хочу, чтобы ты ездила кататься с этим мальчиком.

Папа смотрел на меня, его красивое лицо пылало яростью. Я пыталась найти объяснение его гневу.

– Пожалуйста, Дон, – сказала мама и закашлялась так, что у нее почти перехватило дыхание.

Я посмотрела на Джимми. Он загородил свое лицо книжкой комиксов.

– Все в порядке, мама.

– Вот и будь хорошей девочкой, Дон, – сказала она. – Теперь мы можем приступить к ужину.

Ее руки дрожали, но я не знала, отчего – от ее кашля или от напряжения в комнате.

– Ты пришел домой рано, папа? – спросила я. Я надеялась успокоить его и Джимми.

– Я уехал немного пораньше. Это не имеет значения. Я не так уж схожу с ума по этой работе, как думал, – сказал он к моему удивлению. Может быть, ему стало известно о том, что девочки сделали со мной? Могло бы это настроить его против школы?

– У тебя не было столкновения с миссис Торнбелл, папа? – Я подозревала, что его темперамент снова сыграл с ним злую шутку.

– Нет. Просто там многое надо сделать. Посмотрим. Он взглянул на меня так, что я поняла, что больше об этом говорить папа не хочет. С тех пор, как папа стал работать в «Эмерсон Пибоди», эти взгляды и его вспыльчивость исчезли. И вдруг все вернулось, это меня напугало.

Ночью, когда Ферн уложили спать и мама и папа тоже отправились в постель, Джимми укутался одеялом и повернулся ко мне.

– Я ничего не сделал, чтобы разозлить их и заставить беспокоиться от того, что ты отправилась кататься с Филипом. – Темные глаза Джимми молили меня поверить ему. – Я только сказал папе об этом и мы сразу поспешили домой. Честно.

– Я верю тебе, Джимми. Думаю, они просто волнуются. Нам больше не нужны никакие проблемы, – сказала я.

– Конечно, меня не волнует, что ты больше не будешь кататься с Филипом. Все эти богатые ребята избалованы и всегда получают то, чего хотят, – он с горечью смотрел на меня.

– Есть много плохих людей и среди бедных тоже, Джимми.

– Для них, по крайней мере, есть оправдание, Дон. Будь осторожна.

Джимми отвернулся и отодвинулся так далеко от меня, как только это было возможно. Я долго не могла заснуть, думая о том, что я больше не смогу выезжать с Филипом, даже просто покататься. Эта мысль заставила меня зарыться глубоко в подушку, чтобы выплакать слезы, я бы не удержалась, если бы рядом не было Джимми.

Почему я не могла позволить себе то, чего мне хотелось? До сих пор этого было так мало в моей жизни! Но я желала сохранить счастье моей семьи, чтобы улыбка снова появилась на лице папы. Как же они могут отнимать это у меня?

Филип – это что-то особенное. Я вновь переживала его поцелуй, прикосновение его губ и возбуждение, которое охватило мое тело, когда его пальцы касались моей груди. Одна только мысль об этом согревала меня, и снова будто бабочки запорхали по моей коже.

Мне так хотелось побывать с ним на том холме ночью: огни под нами, звезды над нами. Я закрыла глаза и представила, как он в темноте придвигается ближе, снова подносит свои руки к моей груди и приближает свои губы к моим. Этот образ был таким явственным, что жар охватил мое тело, будто я погружалась в горячую воду.

Когда я опустилась по шею, я застонала, не осознавая этого.

– Что такое? – спросил Джимми.

– Ничего.

– О'кей. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – сказала я и отвернулась, пытаясь заснуть и все забыть.

Глава 5

Хранительница моего брата

Филип приехал на следующее утро в школу очень рано, чтобы встретить меня прежде, чем заявятся все остальные ученики. Папа пошел прямо на работу решать какие-то проблемы с электричеством в гимнастическом зале, а Джимми и я, как обычно, направились в его кабинет. Через несколько минут в дверях показался Филип.

– Доброе утро, – сказал он и улыбнулся в ответ на наши изумленные взгляды. – Я должен был рано утром зайти в библиотеку и подумал, что стоит заглянуть сюда: здесь ли вы?

– Библиотека не открывается так рано, – ответил Джимми, разбивая вдребезги неуклюжую попытку Филипа оправдаться.

– Иногда открывается, – настаивал Филип.

– Мне тоже нужно зайти в библиотеку, – сказала я, – с тобой.

Джимми насупился, когда я встала.

– Увидимся позже, Джимми, – я направилась к лестнице вместе с Филипом.

– Я много думал о тебе этой ночью, – сказал Филип. – Я хотел звонить тебе каждые пять минут, чтоб узнать, как ты там. Вы скоро поставите себе телефон?

– О, Филип! Я не думаю.

Джимми бы возненавидел меня за то, что я говорю все это, но я должна быть правдивой.

– Мы очень бедная семья. Только благодаря нашему папе, который получил эту работу, Джимми и я попали в эту школу. Вот почему я ношу эти простые платья, а Джимми носит все время дангари и рубашку. Он надевает одну и ту же рубашку, по крайней мере, дважды в неделю. Я должна стирать все, как только снимаю, чтобы это можно было снова надеть. Мы живем не временно в этом уродливом месте. Это самое лучшее помещение, в каком мы когда-либо жили! – выкрикнула я и пошла прочь.

Филип быстро догнал меня и схватил за руку.

– Эй, – он развернул меня к себе. – Я знал все это.

– Ты знал?

– Конечно. Все знают, как вы попали в «Эмерсон Пибоди».

– Они знают? Конечно же, знают, – с горечью осознала я. – Я уверена, что мы уже в списке сплетен, особенно у твоей сестры.

– Я не слушаю сплетен, и мне нет дела: ты здесь потому, что твой отец богат, или потому, что он работает здесь. Я просто счастлив, что ты здесь, – сказал он. – Что же касается этого заведения, то ты достойна его больше, чем все избалованные дети. Я знаю, что твои учителя довольны, что ты здесь, а мистер Мур вообще витает в облаках, потому что наконец имеет очень талантливую ученицу, с которой он может заниматься. – Филип выглядел таким искренним. Его глаза сияли решительностью, а взгляд был таким мягким и теплым, что я задрожала.

– Возможно, ты говоришь мне все эти приятные вещи только для того, чтобы я почувствовала себя лучше, – тихо сказала я.

– Вовсе нет, правда. – Он улыбнулся. – Вот те крест и готов провалиться в колодец, полный шоколадного соуса. – Я засмеялась. – Вот так-то лучше. Не будь такой серьезной все время. – Он огляделся вокруг и подвинулся ближе, фактически, прижавшись всем телом к моему телу. – Когда ты и я снова поедем покататься?

– О, Филип! Я больше не смогу кататься с тобой, – произнести эти слова мне было очень трудно, но я не могла не подчиниться маме и папе.

– Но почему? – глаза его стали маленькими. – Что, моя сестра или ее подруги еще что-нибудь рассказали тебе обо мне? Но все, что бы они не говорили, это ложь.

– Нет, дело не в этом, – я опустила глаза, – я обещала папе и маме не делать этого.

– Да? Как это случилось? Кто-нибудь что-нибудь сказал твоему отцу обо мне?

Я покачала головой.

– Дело не в тебе, Филип. Они думают, что я еще слишком молода и что я не должна этого делать. У нас и так слишком много проблем.

Он грустно посмотрел на меня, потом неожиданно улыбнулся.

– Ладно, – сказал он, отказываясь признать свое поражение, – тогда я подожду, пока они дадут разрешение. Я могу даже попросить об этом твоего папу.

– О, нет, Филип. Пожалуйста, не делай этого. Я не хочу кого-либо расстраивать, и меньше всего папу.

Несмотря на эти слова, я хотела, чтобы Филип поговорил с папой. Я так боялась, что он откажется от меня или смирится с запретом. Он был мой рыцарь в сияющих доспехах, который хотел увести меня к восходу солнца и дать мне все, о чем я всегда мечтала.

– О'кей. Успокойся. Если ты не хочешь, чтобы я поговорил с ним, я не буду.

– Хотя папа не позволил мне сейчас ездить с тобой, я хочу, чтобы ты знал: я поеду кататься с тобой сразу, как только они разрешат.

Мне не хотелось потерять Филипа. Он стал какой-то особенной частью моей жизни, так сильно он мне нравился. Когда я увидела, что его глаза засветились надеждой, я почувствовала себя лучше.

Отворились двери, появились ученики. Филип смотрел в сторону библиотеки.

– Я должен пойти посмотреть некоторые материалы для семестровой работы. Увидимся позже.

Он продолжал оглядываться, пока не стукнулся спиной в стену. Мы оба рассмеялись. Тогда он повернулся и поспешил в библиотеку. Я глубоко вздохнула и пошла в класс. Я встретила взгляд Луиз. Она помахала мне, и я подождала ее.

– Все только и говорят о тебе, – проговорила она, ее бледное, веснушчатое лицо пылало от возбуждения.

– Да?

– Все знают, что ты отправилась кататься с Филипом после школы. Линда только что сказала мне, что об этом было много сплетен в дортуарах.

– И что они говорили? – Мое сердце стучало от мысли, что все эти богатые девочки говорили обо мне.

Луиз оглянулась на подходящих учеников и кивнула в сторону туалета для девочек. Я последовала за ней.

– Может быть, мне не стоило говорить тебе, – сказала Луиз.

– Конечно, стоило. Если ты хочешь быть моей подругой, как ты утверждаешь. Друзья не должны ничего скрывать друг от друга. Они помогают друг другу.

– Клэр Сю говорит всем, что ее брат не стал бы связываться с такой девочкой как ты, с девочкой из бедной семьи, если бы не твоя репутация…

– Репутация? Какого рода репутация?

– Репутация девочки, готовой пойти на все уже на первом свидании, – выпалила она наконец и закусила нижнюю губу, словно наказывая себя за то, что позволила таким словам вырваться из уст. – Она сказала девочкам, что Филип рассказал ей, что вы вдвоем… делали это вчера. Она говорила, что ее брат хвастался этим.

Ее глаза говорили мне, что она не была убеждена, что все это ложь.

– Это гнусная, отвратительная ложь! – вскричала я. Луиз только пожала плечами.

– Теперь Линда и другие девочки говорят то же самое. Я очень сожалею, но ты должна знать об этом.

– Никогда не встречала такую отвратительную девчонку, как Клэр Сю Катлер, – сказала я.

Я не могла скрыть своего гнева. Только что жизнь казалась мне яркой и прекрасной. В ней пели птицы, по небу плыли легкие белые облака. Все это делало меня счастливой, но вдруг налетела буря и все разрушила, залив все вокруг грязью, в которой утонули солнечный свет, смех и улыбки.

– Они хотят, чтобы я шпионила за тобой, – прошептала Луиз. – Линда только что попросила меня.

– Шпионить? Что им надо?

– Чтобы я рассказывала им все, что ты говоришь мне о том, что вы делали с Филипом, – объяснила она. – Но я бы никогда не рассказала им ничего из того, что ты сказала мне конфиденциально. Ты можешь доверять мне.

Рассказала ли она мне это потому, что действительно хотела помочь, или потому, что хотела увидеть мое огорчение.

«Джимми был прав относительно богатых людей», – подумала я. Эти избалованные девочки были более жестокие и вредные, чем те, которых я знала в других школах. У них было больше времени для интриг и ревности. Здесь было больше завистливых глаз, и каждый следил за тем, кто что носил и что имел. Конечно, девочки везде гордились своими ювелирными украшениями, но здесь они щеголяли этим больше, и если кто-то имел что-то особенное, все остальные старались заполучить что-то еще лучшее и как можно скорее.

Я не представляла для них соперницу своей одеждой и украшениями, их задевало то, что Филип Катлер обратил внимание на меня. Они не могли заставить его ухаживать за ними, несмотря на дорогие платья и драгоценности.

– Так что же произошло вчера? – спросила Луиз.

– Ничего, – сказала я. – Он был очень вежлив. Он взял меня на прогулку в машине и показал мне чудесный пейзаж, а потом отвез меня домой.

– Он не пытался… сделать что-нибудь?

– Нет, – я отвела глаза в сторону. Когда я снова взглянула на нее, то заметила ее разочарование. – Так что Клэр Сю лучше перестать распространять эту ложь.

– Просто она стыдится того, что ты нравишься ее брату, – как можно безразличнее произнесла Луиз.

Как ужасно думать о ком-то так низко, только потому, что его родители не такие богачи! Меня так и подмывало сказать ей, что она может сообщить Клэр Сю, чтобы та больше не волновалась, потому что мои родители запретили мне кататься с Филипом. Но вдруг прозвенел звонок на урок.

– Ах! – воскликнула я. – Мы опаздываем!

– Ничего, – сказала Луиз, – до сих пор я ни разу не опаздывала. Старуха Торнки не оставит нас после занятий лишь за одно опоздание.

– В любом случае, нам следует идти, – я направилась к двери, но Луиз остановила меня.

– Я буду рассказывать тебе, что они говорят о тебе. – Ее водянистые глаза внимательно наблюдали за мной. – Если ты этого хочешь.

– Меня не волнует, что они говорят обо мне, – солгала я, – они не стоят того, чтобы из-за них переживать.

Мы поспешили в класс. Мое сердечко вдруг отяжелело, словно превратилось в свинцовое.

– Вы, девочки, опоздали, – сказал мистер Венгроу, когда мы появились в дверях.

– Прошу извинения, сэр, – первой сказала я, – мы были в туалетной комнате…

– Сплетничали, а потому не услышали звонок, – заключил он и покачал головой. Луиз поспешила к своему столу, а я скользнула за свой. Мистер Венгроу сделал несколько замечаний, хлопнул указкой по столу и приступил к утренним объявлениям.

День в «Эмерсон Пибоди» только начался, а мне казалось, что я уже несколько часов кручусь как белка в колесе.

Прошла уже половина третьего урока, когда меня вызвали с занятия по общественным наукам к миссис Торнбелл. Когда я вошла в ее офис, секретарша взглянула на меня мельком и велела присесть. Мне пришлось ждать десять минут. Почему мне велели немедленно явиться, если не могут принять сразу же. Я теряла время, просиживая здесь. Наконец миссис Торнбелл зуммером вызвала свою секретаршу, и та велела мне войти в кабинет.

Миссис Торнбелл сидела за столом и что-то писала. Она даже не взглянула на меня, когда я вошла. Я стояла в ожидании, прижимая к груди книги. Наконец, по-прежнему не глядя на меня, она велела мне сесть и продолжала писать. И вот директриса подняла свои холодные серые глаза и откинулась на спинку кресла.

– Почему сегодня вы опоздали на урок? – спросила она, не поздоровавшись.

– О, я разговаривала с подругой в туалетной комнате, и мы так увлеклись, что потеряли счет времени, пока не прозвенел второй звонок, но как только он прозвучал, я побежала в класс.

– Не думала, что так скоро с вами возникнет новая проблема.

– Это не проблема, миссис Торнбелл, я…

– Вы знаете, что ваш брат уже опаздывал дважды на урок с тех пор, как вы оба поступили в эту школу? – Выпалила она.

Я покачала головой.

– А теперь вот вы.

– Это только первое мое опоздание.

– Только? – Она скептически подняла свои темные и густые брови. – Это не то место, где можно развивать плохие привычки. Совсем неподходящее место, – подчеркнула она.

– Да, мэм. Я очень сожалею.

– Я полагаю, что объяснила наши правила вам и вашему брату в первое же утро вашего пребывания здесь. Скажите мне, мисс Лонгчэмп, вы усвоили мои объяснения? – Она продолжала, не дав мне возможности даже ответить. – Я сказала вам обоим, что на вас лежит дополнительный груз и особая ответственность, поскольку ваш отец работает здесь. – Ее слова обжигали меня до слез.

– Когда у брата и сестры одинаковые плохие привычки, не трудно определить, что у них плохое окружение.

– Но у нас нет плохих привычек, миссис Торнбелл. Мы…

– Не будьте дерзкой! Вы подвергаете сомнению мое суждение?

– Нет, миссис Торнбелл, – сказала я и прикусила губу, чтобы удержаться от возражений.

– Вы сегодня останетесь после уроков.

– Но…

– Что? – Она подняла брови и взглянула на меня.

– У меня урок фортепьяно с мистером Муром после занятий и…

– Вы должны будете пропустить это занятие, и в этом вам некого винить, кроме себя самой, – сказала она. – А теперь возвращайтесь в класс.

– Что случилось? – спросила Луиз, когда я встретила ее по пути в кафетерий.

– Меня оставили после занятий за опоздание на урок, – простонала я.

– Правда? Оставила после уроков всего лишь за одно опоздание? – Она покачала головой. – Я полагаю, что буду следующей, только…

– Только что?

– У Клэр Сю и Линды по два опоздания в класс на этой неделе, а миссис Торнбелл даже не вызывала их к себе, чтобы прочитать нотацию. Обычно наказывают после трех опозданий.

– Я полагаю, что она сложила вместе два опоздания моего брата и одно мое, – заключила я.

Филип поджидал меня у входа в кафетерий. Он увидел печальное выражение моего лица, и я рассказала ему, что произошло.

– Это так несправедливо, – сказал он. – Может быть, нужно, чтобы твой отец поговорил с ней?

– О, я не могу просить папу сделать это. А если она разозлится на него и уволит, то во всем окажусь виновата я.

Филип пожал плечами.

– И все же это несправедливо, – сказал он и посмотрел на бумажный пакет, который я сжимала в руке. – А какой сэндвич гурмана ты приготовила себе сегодня? – спросил он.

– Я…

В моей сумке было лишь яблоко, которое я схватила на бегу, выходя из дому. Ферн встала раньше обычного, занимаясь ею и приготовлением завтрака, я просто забыла сделать себе сэндвич. Я не могла позволить, чтобы папа опаздывал на работу, поэтому я быстро сделала сэндвич для Джимми и бросила яблоко в сумку для себя.

– У меня сегодня только яблоко на ланч, – сказала я.

– Что? Ты не можешь обойтись одним только яблоком. Позволь мне купить тебе сегодня ланч.

– О, нет. К тому же у меня нет особого аппетита и…

– Пожалуйста. Я никогда раньше не покупал девочке ланч. Все девочки, которых я когда-либо знал, могли купить мне сами два ланча, – рассмеялся он. – Если я не могу покатать тебя, то позволь мне хотя бы сделать это.

– Что ж… о'кей, – согласилась я. – Только в этот раз.

Мы нашли столик в сторонке и встали в очередь за ланчем. Все девочки с любопытством глазели на нас, особенно те, что были за столом Клэр Сю. Они кивали и шептались. По иронии, моя дружба с Филипом подтверждала грязные слухи, которые она распространяла обо мне. Мы подошли к классу, сейчас они узнают, что он купил мне ланч. Мысль о том, что они будут говорить, приводила меня в ужас. Мне захотелось оттаскать Клэр Сю за волосы.

– Итак, – начал Филип, когда мы сели и принялись за еду, – нет никаких шансов, что ты в ближайшее время поедешь со мной покататься?

– Я говорила тебе, Филип…

– Да, да. Послушай, что можно сделать. Я приеду к твоему дому около семи вечера. Ты выскользнешь на улицу. Скажешь своим родителям, что идешь позаниматься с подругой или еще что-нибудь. Они не разберутся и…

– Я не лгу моим родителям, Филип.

– Это не ложь, не совсем. Я позанимаюсь чем-нибудь с тобой. Ну как?

Я покачала головой.

– Не могу, – сказала я. – Пожалуйста, не проси меня лгать.

Филип не успел возразить, потому что в кафетерии началась суматоха. Несколько мальчиков сгрудились над столом Джимми и что-то говорили ему. Видимо, это вывело его из себя. Он мгновенно вскочил и кинулся на них, сцепившись с мальчиками, которые были больше его. Это привлекло внимание всего кафетерия.

– Они навалились на него скопом! – воскликнул Филип, вскочил и кинулся в драку.

Прибежали учителя, служащий кафетерия выбежал из-за стойки. Потребовалось всего несколько секунд, чтобы разнять их, но мне они показались вечностью. Все ребята, вовлеченные в это дело, были выведены из кафетерия как раз в тот момент, когда прозвенел звонок на урок.

Остаток дня я просидела как на иголках. Как только звенел звонок на перемену, я спешила к офису миссис Торнбелл, чтобы увидеть, что происходит. Луиз была очень хороша в качестве «службы новостей». Она сообщила, что четыре мальчика, так же как Джимми и Филип, сидели в приемной, пока миссис Торнбелл допрашивала каждого из них в отдельности.

Папа тоже был приглашен в офис миссис Торнбелл.

К концу дня был вынесен вердикт. Все мальчики, кроме Джимми, были оставлены после уроков за свалку в кафетерии. Джимми был объявлен виновником драки, исключен на три дня и поставлен под наблюдение.

После уроков я поспешила в кабинет папы, чтобы увидеть Джимми. Как только я спустилась в цокольный этаж, я уже расслышала папины крики.

– Как ты думаешь, на что это похоже – мой сын исключается? Я должен пользоваться уважением моих сотрудников! А теперь они будут смеяться надо мной у меня за спиной!

– Это не моя вина! – протестовал Джимми.

– Не твоя вина? Ты всегда попадаешь в неприятности. С каких это пор ты стал ни в чем не виноват? Они сделали нам привилегию, позволив тебе и Дон посещать эту школу…

– Это вовсе никакая не привилегия для меня! – огрызнулся Джимми. Но прежде, чем он успел произнести следующее слово, папа ударил его по лицу. Джимми упал на спину и увидел меня в дверях. Он взглянул на папу, вскочил и промчался мимо.

– Джимми! – закричала я и поспешила за ним. Он не останавливался, пока не достиг выхода. – Куда ты? – спросила я.

– Прочь отсюда, и это только к лучшему, – сказал он. Лицо его было багровым. – Я знал, что из этого не получится ничего хорошего. Я не хочу быть здесь! Я ненавижу все здесь! – выкрикнул и побежал прочь.

– Джимми!

Он не обернулся, и тут часы начали отсчитывать время против меня. Я не могла опаздывать к месту наказания, особенно, после всего этого. Я была подавлена и расстроена сильнее, чем когда-либо в жизни. Я опустила голову и поспешила вверх по лестнице к комнате, где надо было отсиживать после занятий, и тут слезы хлынули из глаз.

Все рухнуло – музыка, уроки фортепьяно, Филип. Все лопнуло как мыльный пузырь, и слезы лились сами собой.

Как только закончилось время наказания, я поспешила вниз к папе, надеясь, что он уже успокоился. Я осторожно вошла в его кабинет. Он сидел за столом спиной к двери.

– Привет, папа, – сказала я. Он обернулся, и я попыталась определить его настроение. – Я сожалею о том, что произошло. Но, тем не менее, это вина не только моя и Джимми. Миссис Торнбелл только искала повод, чтобы накинуться на нас. Мы не понравились ей с самого начала. Ты мог бы увидеть это по ее лицу в первый же день, – убеждала я.

– О, я знаю, что для нее было настоящим ударом, когда ей сказали, что мои дети будут приняты сюда, но Джимми встревает в драку уже не в первый раз, Дон. Он опаздывал в класс и грубил некоторым учителям! Похоже, он не ценит, что делают для него, он все равно ведет себя плохо.

– Но Джимми приходится особенно трудно, папа. У него никогда не было возможности быть настоящим учеником до этого времени, а эти богатые ребята унижают его. Я знаю. До сих пор он выдерживал все, что обрушилось на него, сдерживал свой темперамент только потому, что хотел угодить тебе… и мне, – добавила я. Я не осмелилась рассказать ему, что некоторые из этих отвратительных девчонок делали со мной.

– Не знаю, – сказал папа, качая головой. – Он словно рожден для неприятностей. Идет по стопам моего брата Рейбена, о котором я слышал в последний раз, что он в тюрьме.

– В тюрьме? За что? – спросила я, изумленная этой новостью. Раньше папа никогда не упоминал о своем брате Рейбене.

– Воровство. Он всегда попадал то в одну неприятность, то в другую, всю свою жизнь.

– Рейбен старше или моложе тебя, папа?

– Он старше, но всего лишь на год с небольшим. Джимми даже похож на него и такой же угрюмый как он. – Папа покачал головой. – Все это плохо выглядит.

– Он не может быть плохим, как Рейбен! – вскричала я. – Джимми не злой. Он хочет быть хорошим и хорошо заниматься в школе. Я знаю, что это так. Он только нуждается в справедливости. Я могу поговорить с ним и убедить попытаться еще раз. Вот увидишь.

– Не знаю, не знаю, – повторил он и покачал головой. Потом встал, с трудом поднявшись. – Не надо было и приходить сюда, – пробормотал он, – это принесло только несчастья.

Я вышла следом за папой под влиянием его тяжелого настроения. Может быть, это действительно невезение? Зачем изменять то, что тебе не подвластно? Мы всего лишь принадлежали к миру бедных, глазели мечтательно на богатых людей, когда они проходили мимо, и жадно вглядывались в витрины магазинов. Может быть, мы слишком были поглощены борьбой за то, чтобы все время сводить концы с концами. Может быть, это наша судьба и ничего нельзя поделать?

– Почему ты никогда раньше не говорил мне о Рейбене?

– Ну, он так часто оказывался вовлечен во всякие неприятности, что я просто выкинул его из головы, – объяснил папа.

«Это был самый мрачный день за последнее время», – подумалось мне. Небо было тускло-серым, с обрывками облаков, ветер стал холоднее и пронзительнее.

– Похоже, собирается дождь, – сказал папа. Он завел мотор машины. – Не могу дождаться весны.

– А когда ты узнал про своего брата Рейбена, папа? – спросила я, когда мы отъехали.

– О, около двух лет назад.

«Два года назад? – размышляла я. – Но каким образом? Мы находились тогда далеко от семьи.

– У них есть телефон на ферме? – недоверчиво спросила я.

Я знала, что фермеры в Джорджии слишком бедны, чтобы иметь телефоны, особенно наши родственники.

– Телефон? – Он засмеялся. – Едва ли. Они не могут провести воду и электричество. В их усадьбе, если ее можно так назвать, ручная помпа. По вечерам они зажигают масляные лампы. Некоторые из этих крэкеров[11] думают, что телефон – это изобретение дьявола, и никогда в жизни не поднесут трубку к своему уху, и уж тем более не захотят иметь его.

– Тогда как же ты узнал о своем брате? Или ты получил письмо?

– Письмо. Едва ли один из них сумеет написать свое собственное имя, а уж письмо – это слишком много.

– Тогда как же ты узнал о Рейбене? – Снова спросила я. Он не откликнулся. Подумав, что он и не собирается ответить, я добавила: – Ведь ты же не ездил туда один, без нас, папа?

Он так взглянул на меня, что я поняла, что попала в точку.

– Ты становишься слишком сообразительной, Дон. Не так-то просто спрятать что-то под одеяло, когда ты рядом. Не говори ничего об этом маме. Я действительно однажды заезжал туда на несколько часов. Я работал достаточно близко, чтобы сделать крюк и вернуться в тот же вечер.

– Ладно, но если мы были тогда так близко, то почему мы не съездили туда все вместе, папа?

– Я сказал, что я был близко. Но мне бы потребовалось несколько часов, чтобы съездить за вами, затем несколько часов, чтобы добраться до фермы, – объяснил он.

– Кого же ты видел на ферме?

– Я видел мою маму. Отец уже умер к тому времени. Однажды просто упал на поле, схватившись за сердце. – На глазах папы выступили слезы, но он быстро смахнул их. – Мама выглядела такой постаревшей, – он покачал головой. – Я уже сожалел, что пришел. Это разбило мое сердце – видеть как она сидит там в своем кресле-качалке. Смерть папы, Рейбен попал в тюрьму, проблемы с другими моими братьями и сестрами… Она поседела из-за этого и даже не узнала меня. А когда я сказал, кто я, она проговорила: «Орман в домашней маслобойке сбивает для меня немного масла». Я обычно делал это для нее все время.

– Ты видел свою сестру Лиззи?

– Да, она замужем, у нее четверо детей, двое – погодки. Это она рассказала мне о Рейбене. Я не оставался там слишком долго и никогда ничего не говорил твоей маме, потому что это плохие новости, так что ты не проболтайся теперь.

– Не проболтаюсь, обещаю тебе. Я очень сожалею, что не сумела повидать дедушку, – печально сказала я.

– Да, тебе бы он понравился. Возможно, он достал бы свою губную гармошку и наиграл что-нибудь для тебя, а потом вы бы вдвоем сыграли и спели что-нибудь вместе, – папа мечтал вслух.

– Ты, должно быть, говорил мне раньше, что он играет на гармошке, папа, потому что это запомнилось мне.

– Может быть, – согласился он. Он стал мурлыкать себе под нос что-то, наверное, мелодию, которую играл его отец. Мы молча доехали до дома. Я все размышляла о папе и секретах, которые он хранил.

Джимми еще не было дома, потому мама ничего не знала о наших неприятностях в школе. Мы с папой переглянулись и решили оставить все это при себе.

– Где Джимми? – спросила мама.

– Он со своими новыми друзьями, – сказал папа. Мама взглянула на меня и поняла, что это ложь, но ничего не спросила.

Но когда Джимми не пришел домой к ужину, мы вынуждены были рассказать маме о драке и его неприятностях. Она слушала и кивала головой.

– Я знала об этом, – сказала мама. – Никто из вас не стоит и поросячьей ножки, когда лжет. – Она вздохнула. – Наш мальчик просто несчастлив и, может быть, никогда другим не будет.

– О, нет, мама, Джимми еще добьется больших успехов. Я просто знаю это. Он очень умный. Вот увидишь, – уверяла ее я.

– Надеюсь, – она снова начала кашлять. Ее кашель изменился, стал более глубоким, сотрясал все ее тело. Мама говорила, что это означает, что ей становится лучше. Но я не верила, что ей лучше, и по-прежнему очень хотела, чтобы она пошла к настоящему врачу в больницу.

Я вымыла посуду, все убрала и решила поупражняться в пении. Папа и Ферн были моей аудиторией, причем Ферн очень внимательно слушала. Она хлопала своими маленькими ладошками вместе с папой. Мама слушала меня из своей спальни. Потом позвала меня и похвалила мой голос.

Становилось темно, начался, как и предсказывал папа, холодный дождь. Капли застучали в окна барабанной дробью. Потом были гром и молнии, ветер свистел повсюду, проникая во все щели. Я накрыла еще одним одеялом маму, потому что ее знобило. Мы решили, что положим малышку Ферн спать в эту ночь в одежде. Я так волновалась за Джимми, потому что он все еще где-то бродил в эту темную, штормовую ночь. Я думала, что у меня сердце разорвется. У него не было денег, значит, он голодный. Я приготовила ему тарелку с едой. Ее нужно было только подогреть, когда он придет.

Но вечер проходил, а он все не возвращался. Я долго не ложилась спать, глядя на дверь и прислушиваясь к шагам в подъезде, но они или подымались по лестнице, или направлялись в другую квартиру. Раз или два я подходила к запотевшему окну и вглядывалась в темноту.

Наконец я тоже пошла спать, но в середине ночи проснулась от звука открывающейся двери.

– Где ты был? – прошептала я. Я не могла видеть его глаза.

– Я собирался убежать, – сказал он. – Я даже оказался в пятидесяти милях от Ричмонда.

– Джеймс Гэри Лонгчэмп, ты не мог этого сделать.

– Я сделал. Я ехал автостопом, одна машина подбросила меня до какого-то дорожного ресторанчика. У меня оставалась какая-то мелочь, так что я смог взять себе чашку кофе. Официантка сжалилась надо мной и принесла мне булочку с маслом. Потом стала расспрашивать. У нее сын моего возраста. Она должна много работать, потому что ее муж погиб в автомобильной катастрофе пять лет назад. Я собирался выйти и продолжать ловить попутные машины, но начался очень сильный дождь, так что я не мог выйти. Официантка была знакома с одним водителем грузовика, который возвращался в Ричмонд, и она попросила захватить меня, поэтому я и вернулся. Но я не останусь, я не буду возвращаться в эту школу для снобов, и тебе тоже не следовало бы, Дон, – многозначительно заключил он.

– О, Джимми, у тебя были все основания выйти из себя. Богатые ребята не лучше бедных, которых мы знаем, с нами обращаются несправедливо, потому что мы не богатые, как другие, но папа не хотел обижать нас, послав в «Эмерсон Пибоди». Он пытается делать для нас только хорошее, – говорила я. – Ты должен признать, что это прекрасная школа и там много интересного. Ты сам говорил мне, что некоторые твои учителя очень хорошие люди. Ты уже начал делать школьные работы лучше, разве не так, и тебе нравится играть в команде, верно?

– Мы по-прежнему похожи на рыб, вытащенных из воды. Ребята никогда не примут нас и не будут с нами дружить, Дон. Лучше я буду ходить в обычную общественную школу.

– Сейчас, Джимми, ты не можешь рассуждать спокойно, – прошептала я и взяла его за руку, она была очень холодной. – Ты совсем замерз, Джеймс Гэри, а твои волосы мокрые. И вся твоя одежда. Ты можешь подхватить воспаление легких!

– Кого это трогает?

– Меня трогает. А теперь сними мокрую одежду, поживее, – велела я и отправилась за полотенцем. Когда я вернулась, он уже завернулся в одеяло, бросив свою одежду на пол. Я села рядом с ним и начала вытирать его волосы. Мне показалось, что он улыбается.

– Я никогда не встречал такую девочку, как ты, Дон, – сказал Джимми. – И я говорю это не только потому, что ты моя сестра. Думаю, я вернулся обратно только потому, что не хотел оставлять тебя совсем одну во всей этой кутерьме. Если будешь ходить в эту школу, некому будет защитить тебя.

– О, Джимми, я не нуждаюсь в защите, кроме того, там же папа, разве не так?

– Конечно, как будто он защитил нас сегодня. Я пытался сказать ему, что не виноват, но он даже не слушал меня. Все, на что он был способен, так это орать на меня, что я не ценю добра и подвожу его. А потом ударил меня.

Он опустил голову на подушку.

– Он не должен был бить тебя, Джимми, ты напомнил ему его брата Рейбена, который сейчас в тюрьме.

– Рейбен?

– Да, – сказала я и улеглась рядом с ним. – Он рассказал мне о нем все. Он так напугался, когда ты попал в эту передрягу. Папа говорит, что ты похож на Рейбена и даже ведешь себя иногда, как он.

– Я не припоминаю, чтобы папа упоминал кого-нибудь по имени Рейбен.

– Я тоже. Он ездил к себе домой, – прошептала я еще тише и рассказала ему все, о чем просил меня молчать папа.

– Я сам собирался податься в Джорджию, когда ушел отсюда, – задумчиво произнес Джимми.

– Куда? О, Джимми, можешь ты попробовать еще раз, еще один только раз, ну для меня? Не обращай внимания на этих противных ребят, занимайся только своим делом.

– Трудно не обращать на них внимания, когда они ведут себя так нагло и отвратительно, – он отвел взгляд.

– Что они тебе сказали, Джимми? Это имеет отношение ко мне и Филипу, да?

Джимми молчал.

– Да, – наконец выдавил он.

– Они знали, что могут разозлить себя таким образом, Джимми.

«Это все из-за Клэр Сю Катлер, – подумала я, – из-за ее ревности». Я ее невзлюбила, как никого на свете.

– Они умышленно провоцировали тебя, Джимми.

– Я знаю, но… Я не могу удержаться от гнева, когда кто-нибудь говорит гадости о тебе, Дон, – признался брат, глядя на меня с такой болью, что у меня защемило сердце. – Я очень сожалею, если это рассердило тебя.

– Я не сержусь на тебя. Мне нравится, как ты заботишься обо мне, только я не хочу, чтобы ты из-за этого попадал в какие-либо неприятности.

– Ты тут не при чем, – тяжело вздохнул он, – это не твоя вина. Ладно, я отсижу свое отстранение и вернусь, попытаюсь снова, но я не думаю, что из этого что-то получится. Мы просто чужие в этой среде. По крайней мере, я.

– Уверена, что у тебя все получится, Джимми. Ты такой же умный и сильный, как любой из них.

– Я не имею в виду, что я не так хорош, как они. Просто я другого сорта. Уверен, что ты можешь заставить раскаяться самого дьявола.

Я засмеялась.

– Я так рада, что ты вернулся, Джимми. Это разбило бы сердце маме, если бы ты не вернулся, и папино тоже. И малышка Ферн плакала бы по тебе каждый день.

– А ты? – спросил он.

– Я уже плакала, – призналась я.

Он ничего не сказал, но спустя некоторое время взял мою руку и нежно сжал ее. Похоже, он уже давно хотел коснуться меня. Я откинула с его лба прядь волос и хотела поцеловать его в щеку, но не знала, как он отреагирует на это.

Мы лежали так близко, моя грудь коснулась его руки, но на этот раз он не отпрянул как от укола иголкой. Я почувствовала, что он дрожит.

– Тебе тепло, Джимми?

– Со мной все в порядке.

Но все же я обняла его и удержала, потирая его обнаженное плечо.

– Лучше бы и тебе забраться под одеяло и заснуть, Дон, – сказал он хриплым голосом.

– Ладно, Джимми. Все будет в порядке. Спокойной ночи, – прошептала я и рискнула поцеловать его в щеку.

Он не отстранился.

– Спокойной ночи, – пожелал он, и я легла на спину. Я долгое время глядела в потолок, поглощенная своими чувствами. Я закрыла глаза, но передо мной все еще были обнаженные плечи Джимми, я чувствовала его щеку на моих губах.

Глава 6

Вечер открытия

Утро началось с того, что папа стал кричать на Джимми. – Почему ты вообще уехал куда-то? – Ты сам всегда так делаешь, – парировал Джимми. Они уставились друг на друга, но когда вышла мама, она была так счастлива, что Джимми вернулся, и папа сразу замолчал.

– Я узнаю все школьные задания у твоих учителей, Джимми, а ты тем временем сможешь помочь маме с Ферн, – сказала я.

– Это как раз то, чего я больше всего хотел, быть нянькой при младенце, – простонал он.

– Сам виноват в этом, – буркнул папа. Джимми впал в угрюмое молчание. Я была рада, когда подошло время мне и папе отправиться в школу.

– Джимми сделает еще одну попытку, папа, – сообщила я ему, когда мы отъехали от дома. – Вчера ночью он обещал мне это.

– Хорошо, – кивнул папа. Он повернулся ко мне и как-то странно посмотрел. – Приятно, что ты так заботишься о своем брате.

– А разве в твоей семье не заботились друг о друге, папа?

– Ничего похожего на вас с Джимми. – Его глаза сузились и я поняла, что ему не хочется говорить об этом.

А я не могла и представить, как можно не заботиться о Джимми.

Могла ли я быть счастлива, если Джимми не был счастлив? Нет. Так много произошло с нами в «Эмерсон Пибоди» и так быстро, что у меня голова шла кругом. Я решила сосредоточиться на школьных занятиях и на музыке, а все плохое оставить позади. Джимми, действительно, тоже попытался заниматься усерднее. Когда он вернулся в школу, стал больше внимания уделять спорту, и даже делал успехи на уроках. Мне показалось, что все у нас еще может быть в порядке.

Однако время от времени, проходя коридорами, я замечала, что миссис Торнбелл наблюдает за мной. Джимми сказал, что у него такое чувство, словно она охотится за ним, он очень часто видел, как она следит за ним.

Я улыбалась и вежливо приветствовала ее, и она кивала мне в ответ, но, казалось, она выжидала чего-то, что подтвердило бы ее убеждение, что мы не соответствуем требованиям, которые «Эмерсон Пибоди» предъявляет своим учащимся.

Разумеется, Филип все еще был расстроен, что я не могу ходить на свидания с ним и что я не хочу делать это украдкой. Он продолжал уговаривать меня, чтобы я попросила папу или стала встречаться с ним тайно. В глубине души я надеялась, что все улучшится, когда наступит весна. Но зима длилась долго, полы в помещениях были холодными, небо серым, деревья и кустарники обнаженными. И вот наконец воздух начал прогреваться на деревьях начали набухать почки. Меня переполняло чувство обновления, надежды и счастья. Я вбирала силу и радость от всего, что расцветало вокруг меня. Яркий солнечные свет и яркие цвета скрашивали нашу жизнь. Папа больше не говорил о том, чтобы уйти со своей работы. Джимми ходил в школу, а я наконец занялась музыкой, о чем всегда мечтала.

Только непрекращающаяся болезнь мамы угнетала нас, но я думала, что с приходом весны, когда можно будет в солнечные дни выходить из дому и держать окна открытыми, чтобы был свежий воздух, она определенно пойдет на поправку. Весна приносит с собой надежду. Так всегда было со мной, и теперь более, чем когда-либо, я молилась, чтобы на нас снова снизошло чудо.

Однажды в яркий солнечный послеполуденный час, когда я закончила свой урок по фортепьяно, Филип ждал меня за дверями музыкальной студии. Сначала я не заметила его и почти столкнулась с ним, потому что шла, опустив глаза. Я вся еще была наполнена музыкой. Звуки продолжали звучать в голове. Когда я играла на фортепьяно, мои пальцы, казалось, мечтали сами по себе. И даже после урока я все еще ощущала, как они прикасаются к клавишам. Кончики пальцев хранили память от этого прикосновения, они хотели вновь бежать по клавиатуре и сплетать звуки в мелодии.

– Пенни за твои мысли, – услышала я и, подняв голову, увидела нежные, смеющиеся глаза Филипа. Он беззаботно прислонился к стене, скрестив руки на груди. Его золотые волосы были зачесаны назад и блестели. Они были немного влажные после душа, который он только что принял после бейсбольной тренировки. Филип был одним из ведущих питчеров школьной спортивной команды.

– Ой, привет, – я остановилась в удивлении.

– Надеюсь, ты думала обо мне, – сказал он.

Я засмеялась.

– Я думала всего лишь о музыке, о своих уроках.

– Что ж, я разочарован, ну и как они у тебя идут? – Мистер Мур доволен, – скромно ответила я, – он поручил мне петь соло на весеннем концерте.

– Да?! Ура! Мои поздравления!

– Спасибо!

– У нас сегодня была сокращенная тренировка. Я знал, что ты еще здесь.

Коридоры были практически пусты. Время от времени кто-нибудь выходил из классов, но фактически мы впервые за долгое время были наедине.

Он придвинулся ближе, притиснул меня к стене и уперся в нее руками, как бы заключив меня в клетку.

– Мне бы хотелось отвезти тебя домой, – сказал он.

– Я бы тоже хотела, но…

– Что если я приеду вечером к твоему дому, и мы даже не поедем никуда, а просто посидим в машине?

– Не знаю, Филип.

– Тогда тебе не придется лгать, а?

– Я должна сказать им, куда я иду, и…

– Ты им все говоришь? Всегда? – Он покачал головой. – Родители знают, что иногда ты делаешь что-то по секрету. Они-то делают. Так как?

– Я не знаю. Посмотрим, – сказала я. В его глазах было столько огорчения. – Может быть, как-нибудь вечером.

– Хорошо, – он огляделся вокруг и придвинулся ближе.

– Филип, нас может кто-нибудь увидеть, – прошептала я, когда он приблизил свои губы совсем близко.

– Просто быстрый поздравительный поцелуй. – Он даже поднял свою руку к моей груди.

– Филип! – запротестовала я.

– Ладно, все в порядке, засмеялся он, отодвигаясь. – Ты нервничаешь перед концертом?

– Конечно. Это будет мое первое выступление перед множеством людей, а ведь они видели и слышали действительно талантливых исполнителей. Луиз говорила мне, что твоя сестра разгневается и будет ревновать к этому. Она надеялась сама петь соло.

– Она пела в прошлом году. Кроме того, у нее голос, как сирена.

– О, нет, вовсе не так. Но я хотела бы, чтобы она перестала рассказывать всякие отвратительные вещи обо мне. Если я хорошо делаю контрольную, она говорит всем, что я жульничаю. Она не оставляет меня в покое с того момента, как я поступила сюда. Я хочу объясниться с ней. – Филип засмеялся. – Это не смешно.

– Какими яркими становятся твои глаза, когда ты гневаешься. Ты не умеешь скрывать свои подлинные чувства.

– Я знаю. Папа говорит, что из меня был бы никудышный игрок в покер.

– Я бы хотел с тобой как-нибудь сыграть в покер на раздевание, – развязно сказал он.

– Филип!

– Что!

– Не смей так говорить! – потребовала я, но не могла удержаться, чтобы не вообразить этого.

Он пожал плечами.

– Иногда не могу удержаться. Особенно, когда нахожусь рядом с тобой.

Услышал ли он, как колотится мое сердце? Из-за угла появились ученики.

– Я должна спуститься в кабинет папы. Они с Джимми, должно быть, уже ждут меня.

Я побежала вниз.

– Подожди, Дон.

Он догнал меня на лестнице.

– Как ты думаешь… Я имею в виду, но это такой особый случай и… Можешь ты попросить своих родителей, чтобы они позволили мне подвезти тебя на концерт хотя бы? – спросил он с надеждой.

– Я спрошу, – ответила я.

– Отлично. Я рад, что дождался тебя здесь. – Он наклонился, чтобы поцеловать меня. Я подумала, что он намеревается быстро чмокнуть меня в щеку, но вместо этого он поцеловал меня в шею. Он отпрянул раньше, чем я успела отреагировать. Ученики, спускавшиеся в коридор, увидели его и загоготали. Мое сердце, казалось, выпрыгнет из груди. Оно билось слишком часто. Я боялась, что папа и Джимми увидят красные пятна на моих щеках и поймут, что меня целовали.

«Определенно, – подумала я, – есть что-то особенное между мною и Филипом, если простой поцелуй или нежный разговор могут бросить меня в жар, заставляют всю меня дрожать, а голову кружиться». Я сделала глубокий вдох и выдох. «Папа и мама должны позволить ему взять меня на концерт, просто должны!» – думала я. Я поступила так, как они хотели, и не раздражала их, не ходила на свидания, хотя всем девочкам моего возраста вокруг это разрешалось. Это было бы несправедливо, они должны это понять.

Конечно, они немного опасались за меня, когда я впервые пошла в «Эмерсон Пибоди». Но за последние несколько месяцев я значительно повзрослела. Мои успехи в музыке и в школьных занятиях дали мне новое ощущение уверенности. Я чувствовала себя старше и сильнее. Мама и папа не могли не видеть этого.

Уверенная, что они дадут мне разрешение, я поспешила вниз, в цокольный этаж, чтобы встретить папу и Джимми и сообщить им новость о моем выступлении. Я никогда не видела папу таким возбужденным и гордым.

– Ты слышишь, Джимми? Сынок! – воскликнул он, хлопнул в ладоши. – Твоя сестра становится звездой.

– Я еще не звезда, папа. До этого мне еще надо много стараться.

– Ты добьешься этого. Очень хорошие новости, – радовался папа. – Наконец-то, мы можем сообщить маме что-то хорошее.

– Папа, – начала я. – Как ты думаешь, это не тот особенный случай, когда Филип Катлер может подвезти меня на концерт?

Папа замер на месте. Его улыбка на лице стала медленно затухать, глаза потемнели и стали маленькими. Я смотрела на него с надеждой, постепенно тепло снова вернулось в его взгляд.

– Ну… Я не знаю, дорогая. Посмотрим.

Когда мы приехали домой, мама лежала в постели, наблюдая за Ферн, которая сидела на полу на одеяле и играла со своими игрушками. Вечерний солнечный свет играл в лениво ползущих облаках, но мама так задернула шторы, что даже когда его лучи проникали внутрь, они не приносили тепла и радости. Когда я вошла, мама медленно, с большим трудом села в кровати.

Она явно не причесывала свои волосы весь день. Пряди свисали по обе стороны лица и завивались на макушке. Она мыла волосы почти каждый день, поэтому они блестели, словно черный шелк.

– Для женщины волосы – ее драгоценная корона, – много раз говорила она мне. И даже когда она чувствовала себя очень усталой, чтобы причесать их, всегда просила меня сделать это.

Мама не нуждалась в макияже. У нее всегда было гладкое лицо с розовыми губами. Глаза сверкали, словно полированный черный оникс. Я так хотела быть похожей на нее и считала, что природа была несправедлива ко мне.

До болезни мама всегда держалась прямо и ходила развернув плечи, величаво и грациозно, словно индейская принцесса, как говорил папа. Сейчас она сидела сгорбившись, опустив голову, ее руки бессильно лежали на коленях, она глядела на меня печальными, стеклянными глазами, оникс потускнел, шелковые волосы превратились в паклю, лицо поблекло и побледнело, губы стали почти бесцветными. Скулы выдавались, а ключицы, казалось, вот-вот проткнут истонченную кожу.

Я захотела рассказать о Филипе, но Ферн потянулась ко мне и стала лепетать мое имя.

– А где папа и Джимми? – спросила мама.

– Они пошли купить кое-что из продуктов в бакалею. Папа решил, что я должна сразу идти домой, чтобы помочь тебе с Ферн.

– Я рада, – мама глубоко вдохнула. – Малышка так утомила меня сегодня.

– Не только в ней дело, – осторожно проговорила я.

– Можешь дать мне стакан воды, дорогая? У меня пересохли губы, – попросила мама.

Я принесла ей воды и смотрела, как она пьет. Ее адамово яблоко выступало, словно поплавок на леске удочки.

– Ты давно обещаешь, что пойдешь к доктору, если тебе не станет лучше от настоев трав. И что же, тебе не стало лучше и ты не собираешься выполнять свое обещание. – Мне было неприятно говорить с ней об этом, но я полагала, что теперь это необходимо.

– Это всего лишь затянувшийся кашель. У меня была кузина в Джорджии, у которой простуда держалась почти год, пока отпустила.

– Что ж, она, как и ты, страдала целый год напрасно.

– Ладно, ладно. Ты становишься хуже, чем бабушка Лонгчэмп. Когда я была беременна Джимми, она не оставляла меня в покое ни на минуту. Все, что я делала, было неправильно. Когда я родила, почувствовала настоящее облегчение, словно скинула ее со своей спины.

– Бабушка Лонгчэмп? А я думала, что ты родила Джимми в дороге, у фермерского дома.

– Что? Ах, да. Так и было. Я имела в виду, пока я не покинула ферму.

– Но разве вы с папой не уехали сразу после того, как поженились?

– Не сразу. Вскоре после этого. Хватит допрашивать меня так настырно, Дон. Я не способна сейчас думать, – отрезала она. Это было не похоже на нее, но я вообразила, что это из-за ее болезни.

Я подумала, что следует сменить тему. Я не хотела делать ее несчастной, пока она все еще так сильно страдает.

– Ты только представь, мама! – сказала я, качая Ферн. – Я собираюсь петь соло на концерте! – с гордостью заявила я.

– Правда? Господи, как же хорошо, как хорошо! Она прижала руки к груди. Даже когда она не кашляла, она выглядела так, словно ей было трудно дышать, особенно, если что-то вызывало ее удивление или она делала какое-то движение слишком быстро.

– Ну, разве это не чудесно! Я знала, что ты еще покажешь всем этим богатым людям, что они ничуть не лучше тебя. Подойди ко мне, я обниму тебя.

Я опустила малышку Ферн на кровать, и мы с мамой обнялись. Ее тонкие руки обхватили меня так сильно, как только они могли, я почувствовала ее ребра сквозь сбившуюся рубашку.

– Мама, – глаза мои наполнились слезами, – ты так сильно похудела.

– Не так уж и сильно, и мне надо было сбросить несколько фунтов. Я поправлюсь опять очень скоро, вот увидишь. Знаешь, когда женщина в моем возрасте хочет набрать вес, ей достаточно только нюхать пищу, – пошутила она и поцеловала меня в щеку. – Прими мои поздравления, Дон, дорогая. Ты уже сказала об этом папе?

– Да.

– Я уверена, что он уже надулся от этого.

– Мама, я хочу попросить тебя об одной вещи, в связи с концертом.

– Да?

– Поскольку это совсем особый случай и все такое, как ты думаешь, можно будет Филипу Катлеру заехать за мной и отвезти меня? Он обещает вести машину осторожно и…

– Ты спросила об этом папу? – спросила она.

– Угу, он сказал: «Посмотрим». Но я думаю, что если ты разрешишь, он тоже согласится.

Она вдруг встревоженно взглянула на меня.

– Это недолгая поездка, мама, и мне действительно так хочется поехать с Филипом. Другие девочки моего возраста ездят кататься и ходят на свидания, но я не жалуюсь…

Она кивнула.

– Я не могу запретить тебе взрослеть, Дон, да и не хочу. Но я не хочу, чтобы у тебя было что-то серьезное с этим мальчиком… вообще с любым мальчиком. Не будь похожей на меня и не губи свою юность.

– О, мама, я же не собираюсь выходить замуж. Я всего лишь собираюсь на весенний концерт. Ну что в этом плохого? – умоляла я.

Мама кивнула в знак согласия. Она выглядела обессиленной и постаревшей.

– О, мама, спасибо тебе! – Я снова обняла ее.

– Дон, возьми меня, – ревниво позвала Ферн. – Дон, возьми!

– Ее Высочество зовет, – сказала мама и тут же снова откинулась на свою подушку.

Я была в смятении от счастья, что пойду на свидание, и от печали и боли за маму.

Мистер Мур решил удвоить мои уроки на остаток этой недели. Наконец наступил день концерта. В перерыве на ланч мистер Мур играл на фортепьяно, а я пела. Дважды у меня дрогнул голос. Он прекратил игру и посмотрел на меня.

– А теперь, Дон, – сказал он, – я хочу, чтобы ты сделала глубокий вдох и успокоилась, прежде чем мы пойдем.

– О, мистер Мур, я не смогу сделать это! Я вообще не понимаю, почему я решила, что смогу! Но петь соло перед всеми этими людьми, большинство из которых ходит в оперу и бывает на Бродвее в Нью-Йорке, и знает, что такое настоящий талант…

– Вы и есть настоящий талант! – сказал мистер Мур. – Вы полагаете, что я бы вытащил вас одну на эту сцену, если бы так не думал? Не забывайте, Дон, что, когда вы выходите на нее, я тоже выхожу. Ну, сейчас вы не намерены подвести меня, не так ли?

– Нет, сэр, – сказала я дрогнувшим голосом.

– Помните, как однажды вы говорили мне, что хотели бы быть похожей на птицу, которая сидит высоко на дереве и поет, не заботясь, слушают ее или нет?

– Да, я и сейчас хочу этого.

– Вот и хорошо, тогда закройте глаза и представьте, что это вы сидите на ветке и поете на ветру. Пройдет немного времени, и вы, как птенец, обретете крылья и полетите. Вы взлетите высоко, Дон. Я просто уверен в этом.

И вдруг исчезла его херувимская улыбка, исчезла его проказливая ухмылка, исчезло веселое сверкание его глаз. Теперь его лицо было каменно серьезным, его слова и глаза наполнили меня уверенностью.

– О'кей, – кивнула я, и мы начали снова. На этот раз я пела, отстранившись от своих переживаний, и когда мы закончили, его лицо светилось удовлетворением. Он поднялся и поцеловал меня в щеку.

– Вы готовы, – провозгласил он.

Мое сердце колотилось от возбуждения и радости, когда я выскочила из музыкальной студии.

Как только прозвенел последний звонок, я побежала искать папу и Джимми. Я очень нервничала и хотела сразу направиться домой готовиться к концерту, назначенному на восемь часов вечера.

Когда мы прибыли домой, мама лежала в постели, ее лицо горело сильнее, чем обычно, и она ужасно дрожала. Ферн гремела какой-то кухонной утварью, мама даже не заметила этого. Мы все собрались вокруг ее постели, и я потрогала се лоб.

– Она дрожит, папа, – сказала я, – ее лихорадит. Зубы мамы стучали, повернувшись ко мне, она с усилием улыбнулась.

– Это… всего лишь… простуда, – произнесла она.

– Нет, это не так, мама. Тебе становится хуже.

– Все будет в порядке.

– Будет, если ты обратишься к врачу.

– Дон права, Салли Джин. Мы больше не можем пускать на самотек. Мы укутаем тебя, как следует, и отвезем в больницу, чтобы тебя осмотрели и дали какие-нибудь эффективные лекарства, – сказал папа.

– Не-е-ет! – закричала мама. Я попыталась устроить ее поудобнее, пока папа собирал ее самые теплые вещи. Потом я помогла ему одеть ее. Когда я увидела маму без одежды, я была потрясена, какой худой она стала. Ее ребра проступали сквозь кожу, и косточки, казалось, сейчас выйдут наружу. Все тело было покрыто пятнами. Я едва сдерживала себя, чтобы не заплакать, и торопилась скорее все сделать. Когда наступила пора выводить ее на улицу, мы обнаружили, что она не может идти самостоятельно. Ее ноги слишком болели.

– Я понесу ее, – проговорил папа, едва сдерживая слезы. Я быстро одевала Ферн. Мама не хотела этого, но мы должны были отправиться все вместе… Ни Джимми, ни я не хотели оставаться в доме в одиночестве и ждать.

Я вошла в больницу первой и рассказала медицинской сестре о маме. Сестра позвала санитара, и мы быстро вкатили маму внутрь в кресле-каталке. Нам помог охранник больницы. Он странно посмотрел на папу, будто пытаясь вспомнить кого-то, кого знал много лет назад. Но папа не замечал ничего, кроме мамы.

Пока мы ждали, Джимми подошел к киоску и купил для Ферн леденец на палочке. Это заняло ее на время, правда, лицо ее испачкалось. Она по-детски лепетала, заглядывалась на других людей, ожидающих в лобби, чем вызывала улыбку некоторых из них. Большинство посетителей, озабоченные болезнью близких, отрешенно смотрели перед собой.

Наконец, спустя час с лишним, нас вызвал доктор. У него были рыжие волосы и веснушки, выглядел он молодым, и я подумала, что такой не может приносить никому плохие вести. Но я ошиблась.

– Как долго ваша жена так кашляет и испытывает озноб, мистер Лонгчэмп? – спросил он папу.

– Да какое-то время, он то появляется, то исчезает. Ей казалось, что ей становится лучше, поэтому мы не слишком задумывались об этом.

– У нее туберкулез легких и в тяжелой форме. Ее легкие настолько закупорены, что удивительно, как она может дышать, – доктор не скрывал своего раздражения.

«Но это не папина вина. Мама была такой упрямой!» – хотелось закричать мне. Папа выглядел совершенно подавленным. Он наклонил голову и кивал. Я взглянула на Джимми. Тот будто окаменел, сжав кулаки, глаза его горели гневом и печалью.

– Я направил ее в отделение интенсивной терапии, – продолжал доктор, – и дал ей кислород. Она очень потеряла в весе, – добавил он и снова покачал головой.

– Мы можем увидеть ее? – спросила я, слезы катились по моему лицу.

– Только пять минут, – кивнул доктор. – Я имею в виду именно пять минут.

«Как такой молодой человек мог быть таким твердым?» – размышляла я. Но я почувствовала, что он хороший доктор.

Настала тишина, одна только малютка Ферн лепетала и забавлялась своим леденцом. Мы пошли к лифту. Ферн с интересом наблюдала, как Джимми нажал на вторую кнопку и мы поднялись наверх. Ее глаза бегали из стороны в сторону. Я прижала ее к себе и поцеловала в мягкую розовую щечку.

Мы прошли в отделение интенсивной терапии. Когда мы открыли дверь, старшая сестра вышла из-за своего стола, чтобы встретить нас.

– Сюда нельзя приводить ребенка, – объявила она.

– Я подожду снаружи, папа, – сказала я, – а ты и Джимми идите первыми.

– Я выйду через минуту или две, – пообещал Джимми. Я понимала, как он хочет повидать маму.

В приемной отделения интенсивной терапии были маленькая кушетка и стул. Я посадила Ферн на кушетку и позволила ей ползать по ней. Через две минуты появился Джимми. Глаза его были красными.

– Иди. Она хочет видеть тебя.

Я вручила ему Ферн и поспешила в палату. Мама лежала на последней кровати справа. Она была в кислородной палатке. Папа стоял у кровати и держал ее за руку. Когда я вошла и стала рядом с ней, мама улыбнулась и тоже протянула мне руку.

– Все будет в порядке, дорогая, – уверяла она. – Но ты должна сегодня вечером спеть чудесно.

– О, мама, как я могу петь, когда ты лежишь здесь, в больнице?

– Как можно лучше. Ты знаешь, как мы с папой гордимся тобой, и мне станет гораздо лучше, если я буду знать, что моя маленькая девочка поет перед всей этой шикарной публикой. Обещай мне, что ты сделаешь это, Дон, мне будет плохо, если ты откажешься. Обещай.

– Я обещаю, мама.

– Хорошо, – она придвинулась ближе ко мне. – Дон, – ее голос был едва слышен. Я приткнулась к палатке так близко, как только было возможно. – Ты не должна никогда думать о нас плохо. Мы любим тебя. Всегда помни об этом.

– Почему я должна плохо думать о вас, мама?

Она закрыла глаза.

– Мама?

– Боюсь, ваши пять минут прошли, а доктор весьма строг, – предупредила сестра.

Я взглянула на маму. Она закрыла глаза, лицо ее пылало еще сильнее.

– Мама! – вскрикнула я на одном выдохе. Папа уже не сдерживал слез, он смотрел на меня так тяжело, что мне стало страшно за него.

Мы послушались сестру и вышли.

– Почему мама сказала это, папа? Что она имела в виду: «Ты никогда не должна думать о нас плохо?»

– Это из-за ее лихорадки, я полагаю, – сказал он. – Она немного не в себе. Поехали домой.

Когда мы приехали домой, у нас не было времени переживать за маму, хотя все наши мысли были о ней. Мы были слишком заняты подготовкой к концерту и попытками найти приходящую няньку для Ферн.

Как я не старалась, но мне была невыносима мысль, что мой дебют состоится в отсутствие мамы. Но я обещала маме, что спою как можно лучше, и я не собиралась огорчать ее.

У меня не было времени принять душ или вымыть голову. Я только расчесала волосы и добавила в прическу голубую ленточку, чтобы лучше подчеркнуть их цвет.

По крайней мере, я не должна была беспокоиться о том, что мне надеть. Всем хористам и оркестрантам положено было быть в форме. Школьная форма состояла из черно-белого свитера и черной юбки. Я надела все это и расправила юбку. Затем отступила назад и взглянула на себя, вообразив, что стою перед всей этой роскошной публикой. Я знала, что у меня уже фигура молодой девушки и что я выгляжу в школьной форме более рельефно, чем большинство девочек моего возраста. В первый раз я подумала, что моя гладкая кожа, белокурые волосы и голубые глаза могут быть привлекательными. Не ужасно ли это, вскружить голову самой себе? Не принесет ли мне это неудачу? Я опасалась этого, но ничего не могла с этим поделать. Девушка в зеркале улыбалась с удовлетворением.

Вошел папа и сказал мне, что миссис Джексон, пожилая женщина, которая жила через холл от нас, выразила желание приглядеть за Ферн сегодня вечером. Он также сказал, что оставил в больнице телефон миссис Джексон на случай, если будет необходимость связаться с нами. Потом папа отступил на шаг и окинул меня восхищенным взглядом.

– Ты выглядишь настоящей красавицей, дорогая, совсем взрослой.

– Спасибо, папа.

Он держал что-то в руке.

– Прежде, чем мы покинули больницу, мама просила меня дать тебе вот это. Одень на сегодняшний вечер, коль это такое уж особое событие.

И он протянул мне бесценную нитку жемчуга.

– О! Папа! – Я едва не задохнулась. – Я не могу, я не должна. Это наш страховой полис.

– Нет, нет. Салли Джин сказала, что ты должна надеть это, – настаивал он и надел их на меня. Я взглянула на переливающиеся белоснежные жемчужины, а затем посмотрела на себя в зеркало. – Они принесут тебе удачу, – папа поцеловал меня в щеку. Мы услышали стук в дверь.

– Это Филип, – крикнул Джимми из другой комнаты. Папа отступил назад, лицо его неожиданно снова стало серьезным.

Филип был в синем костюме с галстуком и выглядел очень красивым.

– Привет, – сказал он, – ну, парень, ты выглядишь грандиозно.

– Спасибо. Ты тоже, Филип. Это мой отец.

– О, да, я знаю. Я видел вас в школе, сэр, и поздоровался с вами однажды.

– Да, – кивнул папа, глаза его делались все меньше и меньше.

– Как миссис Лонгчэмп? – спросил Филип. – Джимми только что сказал мне, что вы должны были положить ее в больницу.

– Она очень больна, но мы полны надежд, – сказал папа. Он переводил взгляд с меня на него, лицо его было угрюмым.

– Что ж, – вздохнул Филип, – нам пора отправляться.

– О'кей, – я схватила свое пальто. Филип помог мне надеть его.

Папа выглядел очень озабоченным. Как только я и Филип подошли к двери, Джимми окликнул меня.

– Я сейчас догоню тебя, Филип! – крикнула я. Филип вышел, а я подождала Джимми.

– Я всего лишь хотел пожелать тебе удачи, – он наклонился и быстро поцеловал меня в щеку.

– Счастливой удачи, – прошептал он и поспешил обратно. Я постояла так некоторое время, приложив пальцы к щеке.

Вечер был полон звезд. Я надеялась, что одна из них сверкает для меня.

Глава 7

Сверкай, сверкай, маленькая звезда

Когда мы подъезжали к «Эмерсон Пибоди», мое сердце сильно забилось и я подумала, что упаду в обморок. Так я нервничала. А когда мы повернули на аллею, ведущую к школе, и увидели ряды дорогих автомобилей, я вся задрожала.

Родители и гости сегодня вечером были одеты так, словно они прибыли на спектакль в «Метрополитэн Опера». Женщины были в великолепных мехах и с бриллиантовыми серьгами. Под их теплыми, экстравагантными пальто были шелковые платья, самые красивые, какие я только видела. Все мужчины были в темных костюмах. Некоторые прибыли в длинных лимузинах, и дверцы им открывали шоферы в униформах.

Филип повез нас кругом, к боковому входу, которым пользовались ученики, участвовавшие в концерте. Он остановился на стоянке.

– Подожди, – сказал Филип, когда я собиралась выйти из машины. Я обернулась, и он какое-то время просто смотрел на меня. Потом он наклонился и поцеловал меня.

– Дон, – прошептал он, – я каждую ночь мечтаю поцеловать и обнять тебя…

Он начал снова целовать меня, но я увидела ребят неподалеку. А стоянка ярко освещалась фонарями.

– Филип, они увидят нас, – голова моя закружилась от его близости.

– Большинство здешних девочек об этом не беспокоились бы, но ты такая застенчивая.

– Я ничего не могу с этим поделать.

– Все в порядке. Всему свое время, – подмигнул он, – удачи тебе.

– Спасибо, – еле слышно прошептала я.

– Подожди! – Он выскочил из машины, обежал ее и открыл мне дверцу, когда я собиралась уже сделать это сама.

– Со звездой обращаться надо, как со звездой, – сказал он, протягивая мне руку.

– О, Филип, мне далеко до звезды. Мне бы только не провалиться! – вздохнула я, глядя на толпу взирающих на нас учеников.

– Чепуха, мисс Лонгчэмп. К концу этого вечера вы должны будете отбиваться от собирателей автографов. Удачи тебе. Я буду болеть за тебя, – он сжал мне руку.

– Спасибо тебе, Филип. – Я еще раз глубоко вздохнула и взглянула на входную дверь. – Ну, я иду.

Филип все еще не отпускал мою руку.

– Встречу тебя сразу после концерта, – сказал он. – Мы поедем куда-нибудь поужинать, а затем… мы поедем на мое любимое место и будем глядеть на звезды. О'кей?

Он умолял меня глазами и продолжал сжимать мою руку.

– Да, – прошептала я и поняла, что сдалась ему одним лишь своим согласием.

Филип улыбнулся и отпустил меня. Он направился к публике. Я с бьющимся сердцем посмотрела ему вслед. Все трое мужчин в моей жизни поцеловали меня и придали мне уверенности. Я повернулась к входу и неожиданно почувствовала себя Спящей красавицей, проснувшейся от поцелуя принца.

Я вошла в школу вместе с другими девочками, участницами хора. Мы все направились по коридору к музыкальной студии, чтобы оставить там свои пальто, а потом готовиться к концерту: настроить наши инструменты и голоса.

– Привет, Дон, – сказала Линда, подходя ко мне. – Это настоящий жемчуг? – спросила она, как только я сняла свое пальто. При слове «жемчуг» другие девочки собрались вокруг нас, в том числе и Клэр Сю.

– Да, настоящий. Он принадлежит моей матери, и это наша семейная реликвия, – заявила я. Я очень боялась, что нить порвется, и я могу растерять жемчужины.

– Сейчас так трудно отличить настоящий жемчуг от поддельного, – заметила Клэр Сю. – Во всяком случае, так однажды мне сказала моя мать.

– Это настоящий, – настаивала я.

– Во всяком случае, он не подходит к тому, что на тебе надето, – фыркнула Линда, – но если это своего рода фамильный талисман и приносящий удачу, я думаю, все в порядке.

– Почему бы нам не пойти в дамскую комнату и не освежиться. У нас еще есть несколько минут, – предложила Клэр Сю. Как обычно, когда Клэр Сю делала какое-то предложение, все остальные быстро соглашались.

– В чем дело, – спросила меня Линда, – ты слишком хороша, чтобы присоединиться к нам?

– Вряд ли я здесь самая высокомерная, Линда.

– Тогда в чем дело?

– У нас еще масса времени, – сказала Мелисса Ли. Все смотрели на меня.

– Ладно, – я была удивлена их желанием позвать меня. – Думаю, следует причесать волосы.

Туалетная комната была заполнена. Девочки делали последние штрихи в своих прическах и освежали губы помадой. Все возбужденно переговаривались. Воздух был наэлектризован. Я подошла к зеркалу и неожиданно осознала, что меня со всех сторон окружили подруги Клэр Сю.

– Мне нравятся сегодня твои волосы, – произнесла Линда.

– Да, никогда не видела, чтобы они так блестели, – сказала Клэр Сю. Другие закивали с глупыми улыбками на лицах.

«С чего бы это они стали такими милыми ко мне, – размышляла я. – Они всегда слепо следовали за Клэр Сю, словно стада овец. Или это потому, что Филип хотел, чтобы я была его подружкой? Может быть, он сказал Клэр Сю, чтобы она была мила со мной».

– Вы не слышите, чем-то пахнет, девочки? – Спросила Клэр Сю. Все улыбались. – Кто-то нуждается в духах.

– Что это может значить, Клэр Сю? – Я поняла, что все их дружелюбие поддельное.

– Ничего. Мы просто думаем о тебе. Верно, девочки?

– Да, – хором ответили они, и, как по сигналу, каждая выхватила из-за спины баллончик со зловонной струей и направила в мою сторону. Облачко ужасающе гнилостного запаха ударило в меня. Я закричала и закрыла лицо и волосы. Девочки засмеялись и продолжали опрыскивать мою форму. Они так истерично хохотали, что некоторые даже схватились за животы. Одна только Луиз выглядела расстроенной. Она отступила назад, словно я могла взорваться как бомба.

– В чем дело? – спросила Клэр Сю. – Или ты не любишь дорогую парфюмерию, или ты так привыкла к дешевой, что не выносишь эту?

Это заставило всех остальных снова расхохотаться.

– Что это? – кричала я. – Как я могу от этого избавиться?

При каждом моем слове они хохотали еще сильнее. Я кинулась к рукомойнику и начала смачивать бумажное полотенце. Потом стала отчаянно оттирать мой свитер.

– Кто же тот идиот, который будет стоять или сидеть рядом с ней сегодня вечером? – спросила Линда.

– Уже поздно, – объявила Клэр Сю. – Мы встретим тебя на сцене, Дон. – Выкрикнула она, когда все направились к выходу, оставив меня возле умывальника. Я скребла мой свитер и юбку так сильно, что бумажное полотенце расползлось на куски, но вода не оказала должного эффекта.

В отчаянии я сняла осторожно жемчуг, затем стянула с себя свитер и отбросила его. Я не знала, что мне делать. Я опустилась на пол и заплакала. Где я достану сейчас другую школьную форму? Как смогу я выйти на сцену, когда от меня так пахнет? Я должна буду остаться в туалетной комнате, а потом уйти домой.

Я плакала до тех пор, пока у меня не осталось слез, а голова и горло разболелись. Я чувствовала так, будто на меня наброшено тяжелое покрывало поражения. Оно весило слишком много, чтобы я могла просто сбросить его. Мои плечи содрагались от плача. Бедные папа и Джимми. Они, должно быть, уже сидят на своих местах и беспокоятся за меня. Бедная мама лежит в больничной палате и смотрит на часы, думая о том, когда я выйду на эту сцену.

Я подняла глаза, когда кто-то вошел, и увидела, что это Луиз. Она быстро взглянула на меня, а потом посмотрела на пол.

– Я очень сожалею, – заговорила она, – они заставляли меня это делать тоже. Они сказали, что если я не буду участвовать, они будут рассказывать обо мне всякие сплетни, как они это делали с тобой.

– Я должна была ожидать чего-то подобного, но я была слишком возбуждена, чтобы разобраться в их фальшивых улыбках, – сказала я, вставая. – Ты можешь оказать мне услугу? Вернуться обратно в музыкальную студию и принести мне мое пальто? Я не могу снова надеть это. Запах слишком сильный.

– Что ты собираешься делать?

– А что я могу? Поеду домой.

– О, нет, ты не можешь. Ты просто не можешь этого. – Она едва не заплакала.

– Пожалуйста, принеси мне мое пальто, Луиз.

Она кивнула и вышла, опустив голову. «Бедная Луиз, – подумала я. – Она хочет быть другой, хочет быть хорошей, но эти девчонки не позволяют ей, а она недостаточно сильная, чтобы противостоять им».

– Ох, почему эти девочки, как Клэр Сю, такие жестокие? У них всего так много – роскошные платья, какие только можно пожелать, они имеют возможность делать прически, маникюр и даже педикюр! Их родители берут их в чудесные путешествия, они живут в больших домах с огромными комнатами, спят в собственных мягких постелях. Они никогда не спят в холодных комнатах и всегда едят то, что хотят. И даже если они болеют, их лечат самые лучшие доктора, и они получают самый хороший медицинский уход. Все уважают их родителей. Они не должны поддаваться ревности. Ну почему они так накинулись на меня, у которой всего так мало в сравнении с ними? Мое сердце ожесточилось против них, оно стало таким же маленьким и острым, как у них.

Через некоторое время вернулась Луиз, но она не принесла мое пальто, она держала в руках другую школьную форму.

– Где ты достала это? – спросила я, улыбаясь сквозь слезы.

– Мистер Мур. Я нашла его в холле и рассказала о том, что произошло. Он тут же быстро пошел на склад и достал это. Это немного пахнет нафталином, но…

– О, это все же намного лучше! – воскликнула я, отбрасывая испорченный свитер в сторону и быстро снимая юбку. Я быстро натянула на себя новую форму. Свитер был немного маловат, он тесно обтянул мою грудь и ребра, но мама всегда говорила: «Нищие не должны выбирать».

– Мои волосы пахнут? Я не думаю, что на них попало.

Я наклонила голову к Луиз.

– С ними все в порядке.

– Спасибо тебе, Луиз. – Я обняла ее. Мы услышали, как начали настраивать инструменты. – А теперь поспешим, – сказала я и направилась к выходу.

– Подожди, – окликнула Луиз. Она подняла мой зловонный свитер и юбку двумя пальцами и отвела их рукой подальше от себя. – У меня есть идея.

– Какая идея?

– Иди за мной.

Мы вышли из туалетной комнаты. Все уже находились в помещении за сценой и распевали голоса. Луиз поспешила в музыкальную студию. Я шла за ней, сгорая от любопытства.

Она подошла к прекрасному, мягкому синему кашемировому пальто Клэр Сю и засунула туда мой воняющий свитер, расправив пальто вокруг него.

– Луиз! – я не могла удержаться от улыбки. Обычно Луиз не бывала такой храброй, но Клэр Сю заслужила это.

– Я не беспокоюсь. Кроме того, она не подумает на меня, она обвинит тебя. – Луиз сказала это так беззаботно, что я рассмеялась.

Мы поспешили за сцену к нашим инструментам. Девчонки с любопытством посмотрели на меня. Они поняли, что на мне новые свитер и юбка. Но даже сейчас Линда и Клэр Сю делали вид, что от меня плохо пахнет.

Мистер Мур объявил, что настало время занять места на сцене. Мы все прошли за закрытый занавес. Я услышала гул голосов и шум публики, которая занимала свои места.

– Все готовы? – спросил мистер Мур. Он остановился возле меня и взял меня за руку. – С вами все в порядке?

– Да, – кивнула я.

– Вы прекрасно выступите, – он занял свое место.

Занавес раскрылся, и аудитория приветствовала нас громкими аплодисментами. Из-за прожекторов трудно было различать лица в зале, но через некоторое время мои глаза привыкли к лампам и я увидела папу и Джимми, смотрящих на меня.

Хор исполнил три песни, а затем мистер Мур кивнул в мою сторону. Я сделала шаг вперед, а мистер Мур прошел к фортепьяно. В зале стояла тишина, мое лицо пылало от ламп.

Я даже не помню начала. Все прошло естественно. Неожиданно в голове у меня все прояснилось, и я запела всему миру и ветру, я надеялась, что мой голос донесется до мамы, которая, закрыв глаза, будет слушать меня.

– «Где-то, за дождями, где-то высоко…»

Когда я спела последнюю ноту, я закрыла глаза. Какой-то момент я ничего не слышала, кроме тишины, а затем разразился гром аплодисментов. Он накатывался из публики, словно волна на берег, гребень за гребнем, пока крещендо не обрушилось на меня. Я посмотрела на мистера Мура. Он улыбался во весь рот и протянул руку в мою сторону.

Я сделала реверанс и отступила назад. Папа и Джимми громко хлопали и улыбались мне. Все хористы поздравляли меня.

Хор спел еще одну песню, а затем три вещи исполнил оркестр. Вечер закончился дополнением «Звездно-Полосатого Знамени» и песней «Эмерсон Пибоди». После концерта хор и оркестр поприветствовали и поздравили друг друга, но больше всех поздравлений досталось мне. Мальчики трясли мою руку, а девочки обнимали меня. Некоторые из них смотрели на меня смущенно и виновато. Мое сердце было слишком полно радости и в нем не было места ненависти и гневу в этот момент.

– Не думаю, что в этом было что-то особенное, – сказала Клэр Сю, оказавшаяся сзади меня. – Уверена, что я бы справилась с этим еще лучше, но мистер Мур проникся жалостью к тебе и дал тебе сольную партию.

– Ты презренная личность, Клэр Сю Катлер, – сказала я, – и однажды возле тебя не останется никого.

Когда мы все вышли в холл, нас приветствовали родители и друзья.

– Ты здорово спела, Дон. Именно так, как я и думал, – папа обнял меня и крепко прижал к себе. – Твоя мама будет очень гордиться тобой.

– Я так рада, папа!

– Ты была великолепна, – сказал Джимми. – Пела даже лучше, чем поешь в душе, – пошутил он. Он снова поцеловал меня в щеку. Я увидела Филипа, ожидающего своей очереди. Джимми сделал шаг назад, позволив ему приблизиться.

– Я знал, что ты будешь звездой, – сказал он. Потом он посмотрел на папу, с лица которого снова исчезла улыбка. – У вас очень талантливая дочь, сэр.

– Благодарю вас, – произнес папа. – Ладно, полагаю, сейчас нам следует отправиться всем домой и освободить миссис Джексон.

– О, папа! Филип приглашает меня съесть где-нибудь пиццу. Можете вы приглядеть за Ферн, пока я не вернусь? Мы не будем слишком долго.

Папа чувствовал себя неуютно. Я думала, что он скажет «нет». Мое сердце стучало в ожидании отказа. Филип взял меня за руку и затаил дыхание. Папа пристально смотрел на него некоторое время, потом на меня и, наконец, улыбнулся.

– Ладно, конечно, – согласился он. – Джимми, ты отправишься с ними? Джимми отступил назад, словно его стегнули.

– Нет. Я еду домой вместе с тобой.

– О, – разочарованно протянул папа. – Ну что ж, Дон, будь осторожной и пораньше приезжай домой. Я еще должен проверить, как тут все приведено в порядок, Джимми. А затем мы сможем поехать.

– Я пойду с тобой, папа, – Джимми взглянул на меня и на Филипа. – Увидимся позже.

– Пошли, – сказал Филип, увлекая меня. – Придется пробиваться отсюда через толпу.

– Я должна взять свое пальто. – Он направился со мной в музыкальный салон. Там вокруг Клэр Сю собрались девочки. Я и забыла, что Луиз сделала с ее пальто. Она с ненавистью посмотрела на меня.

– Это не смешно, – сказала Клэр, – это дорогое пальто, возможно, оно стоит больше, чем весь твой гардероб.

– О чем это она говорит? – спросил Филип.

– Об одной глупости, которая произошла перед концертом, – ответила я. Сейчас я хотела только поскорее уйти от них. Неожиданно все это показалось мне таким несущественным. Я схватила свое пальто, и мы вышли. В машине Филип настоял, чтобы я рассказала ему все об инциденте в туалетной комнате. С каждым моим словом он становился все злее и злее.

– Она такая избалованная, окружает себя избалованными ревнивыми девчонками. Моя сестра стала самой плохой из всех них. Когда я доберусь до нее… – Филип неожиданно рассмеялся: – Я рад, что ты отплатила ей…

– Это не я, – и рассказала ему о Луиз.

– Значит, она хорошо сделала, – ответил он. Потом посмотрел на меня и улыбнулся. – Но давай никому не позволим испортить сегодняшний вечер, твой вечер – вечер твоего открытия, я бы сказал. Дон, ты была так хороша. Ты обладаешь самым красивым голосом, какой я когда-либо слышал! – воскликнул он.

Я не знала, как реагировать на его похвалу. Счастье захлестнуло меня. Это было чудесно… Эти аплодисменты. Папино счастье, гордость Джимми, а теперь еще и восхищение Филипа. Я не могла поверить во все это. «Если бы только моя удача могла распространиться на маму, – подумала я, – и помогла ей быстрее поправиться. Тогда бы мы все были счастливы!»

Кроме нас, в ресторан приехали и другие ученики из «Эмерсон Пибоди». Филип и я заняли кабинку в глубине, но каждый, входящий в ресторан, мог видеть нас. Большинство учеников, которые присутствовали на концерте, подходили, чтобы сказать, какое удовольствие они получили от моего пения. Они высказали мне так много комплиментов, что я и в самом деле начала чувствовать себя звездой. Филип сидел напротив меня и улыбался, его голубые глаза сверкали от гордости. Конечно, все девочки, которые приходили, считали своим долгом тоже поздороваться с ним. Филип посмотрел на меня с вожделением.

– Почему бы нам не заказать пиццу на вынос, – предложил он. – Мы можем съесть ее и под звездами.

– О'кей, – согласилась я с бьющимся сердцем. Филип сказал об этом нашей официантке, и та принесла нам пиццу в коробке. Я чувствовала взгляды всех учеников, когда мы поднялись и вышли из ресторана.

Мы решили съесть по куску пиццы прямо в машине. Ее аромат сводил нас с ума. Я держала кусок для Филипа и кормила его, пока он вел машину. Мы хохотали всю дорогу. Наконец мы припарковались в его любимом месте. Над нами были черное небо и яркие звезды.

– Ах, Филип, все именно так, как ты обещал. Я как будто нахожусь под куполом мира! – воскликнула я.

– Так и есть, – сказал он. Он наклонился ко мне, и мы поцеловались. Это был очень долгий поцелуй. Он ласкал своим языком мой язык, что меня просто потрясло. Я попыталась отодвинуться, но он крепко держал меня, и я позволила ему продолжать.

– Ты когда-нибудь пробовала «французский» поцелуй? – спросил он.

– Нет.

Он засмеялся.

– Мне придется многому научить тебя. Тебе это понравилось?

– Да, – прошептала я, словно признаться в этом было грехом.

– Хорошо. Я не хочу торопиться и напугать тебя, как в прошлый раз, когда мы были здесь.

– Со мной все в порядке, только очень бьется сердце, – созналась я, боясь упасть в обморок.

– Позволь мне услышать его? – сказал он и дотронулся до моей груди. Его рука была у меня под свитером, она нежно подобралась к моему бюстгалтеру. Я невольно напряглась.

– Спокойнее, – прошептал он мне на ухо. – Расслабься. Тебе это понравится, обещаю.

– Я не могу не нервничать, Филип. Я никогда не делала это ни с каким другим мальчиком.

– Я понимаю. Успокойся, – шептал он нежным голосом. – Просто закрой глаза и откинься назад. Вот так, – я зажмурила глаза. Он просунул свои пальцы под эластичную ткань и медленно приподнял ее. Я почувствовала наплыв тепла, он приблизил свои губы к моим.

Я застонала и откинулась назад. Противоречивые голоса кричали во мне. Один, словно мамин, требовал, чтобы я остановилась. Почему-то передо мной сверкнули гневные глаза Джимми. Я вспомнила, как грустно папа смотрел на Филипа, когда я спрашивала его, можно ли мне поехать за пиццей.

Филип поднял мой свитер.

– Филип, я не думаю…

– Спокойнее, – повторил он, наклонив свою голову так, чтобы коснуться губами моей груди. Возбуждение охватило все мое тело. Я почувствовала, как кончик его языка начал свою работу.

– Ты такая нежная, – говорил он, – такая свежая…

Его другая рука проникла под мою юбку. «Не происходит ли все это слишком быстро, – подумала – Позволяют ли другие девочки моего возраста мальчикам так себя трогать? Или я действительно плохая девчонка, о которой они сплетничают?»

Я представила себе ненавистное лицо Клэр Сю, когда она сказала: «Мой братец каждый день делает таких девчонок, как ты, мамашами».

Пальцы Филипа достигли моих трусиков. Я отодвинулась от него.

– Дон… ты не понимаешь, как долго я мечтал об этом. Это мой вечер… твой вечер. Расслабься. Я покажу тебе… научу тебя.

Он поднес свои губы к соску моей груди и я подумала, что теряю сознание. Другая его рука была в моих трусиках. Как девочки сопротивляются? Как они останавливаются сразу, когда ощущения становятся такими сильными? Я хотела остановить это, но чувствовала такую беспомощность. Я вся плыла, теряла себя в его поцелуях и прикосновениях и от всего того, что заставляло гореть мои груди и бедра.

– Я так хочу научить тебя многому, – шептал он, но в этот момент свет фар другого автомобиля осветил нас и я вскрикнула.

Филип немедленно откинулся назад, а я села, приводя в порядок свою одежду. Мы увидели, что автомобиль остановился очень близко от нас.

– Кто это? – спросила я, не в состоянии скрыть свой страх и поспешно натянула свой свитер.

– А-а… Это всего лишь один парень из нашей бейсбольной команды, – ответил Филип. – Черт бы его побрал. – Из машины его приятеля доносились звуки радио и смех девочек. Итак, в наше любимое местечко произошло вторжение: наше любимое местечко произошло вторжение: наше уединение было нарушено. – Они, возможно, собираются подсматривать за нами, – с яростью предположил Филип.

– Я думала, что это только твое, особенное место. Я думала, что ты его нашел случайно.

– Да, да, я совершил ошибку, рассказав одному из ребят об этом однажды, а он рассказал еще кому-то.

– В любом случае, Филип, уже поздно, а мама больна… мне нужно вернуться.

– Может быть, мы можем поехать еще куда-нибудь, – он не скрывал разочарования и раздражения, – я знаю другие места.

– Мы приедем как-нибудь в другой раз, – пообещала я и взяла его за руку. – Пожалуйста, отвези меня домой.

– Черт.

Филип завел двигатель машины и выехал прежде, чем его приятели могли бы помешать нам. Они посигналили нам, но мы не обратили на это внимания. Филип быстро вез меня к дому и даже не взглянул на меня.

– Мне следовало сразу ехать сюда, вместо того, чтобы везти тебя за пиццей, – проговорил он почти грубо.

Мы повернули на нашу улицу, но когда подъезжали к дому, я заметила папу и Джимми, спешащих по тротуару к нашему автомобилю. Я тут же пришла в себя.

– Это папа! И Джимми! Куда это они так поздно? – закричала я. Филип поехал быстрее и притормозил рядом, папа уже сидел за рулем.

– Что случилось, папа? – Куда вы едете в такое позднее время.

– К маме, – сказал он. – Только что из больницы позвонили к миссис Джексон. С мамой плохо.

– О, нет! – У меня подкатил комок к горлу, и слезы хлынули из глаз. Я выскочила из машины Филипа и села в папину.

– Я надеюсь, все будет в порядке, – крикнул Филип вдогонку.

Папа только кивнул и тронул с места.

У входа в больницу нас остановил сторож. Я узнала его, он находился в приемной скорой помощи, когда мы привезли туда маму.

– Куда вы все направляетесь? – спросил он резко и так же, как и в первый раз, пристально вгляделся в папу.

– Из больницы только что звонили по поводу моей жены, Салли Джин Лонгчэмп. Меня просили немедленно приехать.

– Подождите минуту, – он, по-прежнему преграждая нам путь рукой, подошел к столу и переговорил с дежурным. – Все в порядке. Проходите. Доктор ждет вас.

Он проводил нас до лифта и наблюдал, как мы входим в него, как-то странно глядя на папу.

Когда мы дошли до дверей отделения интенсивной терапии, папа остановился. Моложавый, рыжеволосый доктор, который обследовал маму в приемной, стоял в сторонке, тихо разговаривая с сестрой. Когда мы появились, они оба обернулись. Я все еще чувствовала комок в горле и закусила нижнюю губу. Глаза молодого доктора были глубокие и темные, глаза старого человека и опытного врача. Он сделал шаг навстречу папе и покачал при этом головой.

– Что… что? – спросил папа.

– Я очень сожалею, – заговорил молодой доктор. Сестра, с которой он разговаривал, присоединилась к нему.

– Мама? – Мой голос сорвался. У меня потекли слезы.

– Ее сердце отказало. Мы делали все, что могли, но ее туберкулез легких зашел слишком далеко… этот штамм… для нее этого было уже слишком много, – добавил он. – Я очень сожалею, мистер Лонгчэмп.

– Моя жена… мертва? – спросил папа, тряся головой, словно отвергая слова доктора. – Она не…

– Миссис Лонгчэмп умерла десять минут назад, сэр, – сказал он.

– Нет! – вскричал Джимми. – Вы лжец, проклятый лжец!

– Джимми, – папа пытался обнять его, но Джимми вырвался.

– Она не умерла! Она не может умереть! Вы увидите, вы увидите, – и он кинулся к дверям отделения.

– Подожди, сынок, – начал было доктор, – ты не можешь…

Джимми рывком распахнул дверь. Ему лучше было бы не входить внутрь. Мамина кровать была пуста, с нее даже сняли матрас. Джимми уставился на нее неверящими глазами.

– Где она? – спросил папа тихо. Я обняла его и прижала к себе. Он держал меня за плечи.

– Мы отнесли ее туда, – доктор указал на дверь в середине коридора.

Папа медленно повернулся. Джимми пошел за ним. На этот раз Джимми не рвался никуда. Он прижался к папе, и мы втроем медленно пошли по коридору. Сестра проводила нас и остановилась возле двери.

Я не могла шевельнуться, я не чувствовала, как дышу. Все было похоже на ночной кошмар, вот-вот могло исчезнуть. Нас здесь нет, надеялась я. Мы не должны входить в эту комнату. Это лишь страшный сон. На самом деле я дома, в постели. Папа и Джимми тоже дома, в постелях.

Но сестра открыла дверь, и в слабо освещенной комнате я увидела маму, лежащую на спине, черные волосы окаймляли ее лицо, руки вытянулись по бокам, ладонями вверх, пальцы сжаты.

– Она умиротворилась, – прошептал папа, – бедная Салли Джин! – Он отошел от каталки.

И тут все во мне сломалось. Я закричала так сильно, как никогда еще не кричала. Мое тело затряслось, и грудь заболела. Папа взял мамину руку и сжал ее в своей.

Ее лицо казалось таким умиротворенным. Больше никакого кашля. Больше никакой борьбы. Когда я присмотрелась к ней, мне показалось, что я вижу легкую улыбку на ее губах. Папа заметил ее тоже и повернулся ко мне.

– Она, должно быть, слышала твое пение, Дон. Перед самой своей смертью она должна была слышать.

Я посмотрела на Джимми. Он тихо плакал, глядя на маму. Слезы катились по его щекам. Что-то еще боролось в нем, чтобы не показать эмоций, но это получалось плохо. От этой борьбы у него кружилась голова. Джимми вытер слезы, повернулся и пошел к двери.

– Джимми, – закричала я, – куда ты?

Он не ответил. Он просто уходил.

– Пусть идет, – сказал папа. – Он должен побыть один. В моей семье все так себя ведут, когда происходит настоящее несчастье. – Он снова взглянул на маму. – До свидания, Салли Джин, я сожалею, что больше не муж тебе, сожалею, что мечты, с которых мы начинали, никогда не воплотились. Может быть, теперь некоторые из них осуществятся.

Он наклонился и поцеловал маму в последний раз.

Потом он повернулся, положил руку мне на плечо и пошел прочь. Я не знала, кто кого поддерживает: я его или он меня.

Когда мы покидали больницу, мы поискали Джимми, но его нигде не было видно.

– Его здесь нет, – сказал папа. – Мы можем ехать домой, Дон.

«Бедный Джимми, – подумала я. – Куда он мог деться? Это неправильно, что он сейчас один. Не имеет значения, какими сильными были Лонгчэмпы, когда наступали тяжелые времена; каждый нуждается в поддержке и любви, когда сталкивается с трагедией, как мы сейчас». Я была уверена, что он испытывает ту же острую боль, что и я, чувствует, что его сердце разрывается, словно стало пустым, слабым и легким. Он, возможно, больше ничего не сознавал, не сознавал, что произошло с ним, или куда он идет.

Несмотря на свою внешнюю твердость, Джимми всегда ужасно страдал, когда мама была несчастлива или больна. Я знала, как много раз он убегал прочь только потому, что не мог видеть ее несчастной или измученной. Возможно, он по-настоящему нуждался в одиночестве и уединении и уходил в какое-то укромное местечко, чтобы там выплакаться. Но я нуждалась в нем так же сильно, как он нуждался во мне.

Папа обнял меня, и мы пошли к автомобилю. Я прислонила голову к его плечу и так оставалась с закрытыми глазами всю дорогу до дома. Мы не сказали друг другу ни слова, пока не доехали до нашей улицы.

– Это Джимми, – сказал он, когда мы остановились перед домом.

Джимми сидел на крыльце. Он видел нас, но не встал. Я медленно вылезла из машины и подошла к нему.

– Как ты добрался до дома, Джимми? – спросила я.

– Я бежал все время.

Слабый свет из-за дверей достаточно освещал его, и я разглядела его раскрасневшееся лицо. Его грудь тяжело вздымалась. Я представила, как он бежал столько миль, бежал прочь от черной птицы горя, которая свила гнездо в его сердце.

– Мы сделали все распоряжения, сынок, – сказал папа. – Теперь мы можем войти. Нам ничего другого больше не остается.

– Пожалуйста, войдем, Джимми, – молила я. Папа пошел к двери. Джимми посмотрел на меня, потом встал, и мы вошли в дом.

По счастью, Ферн уже спала, миссис Джексон очень посочувствовала нам и предложила прийти рано утром, чтобы помочь с Ферн, но я сказала ей, что смогу все сделать. Я хотела и нуждалась в том, чтобы занять себя делами.

После того, как она ушла, мы втроем долго молчали, никто из нас не знал, что делать дальше. Папа пошел к двери спальни, а потом разразился рыданиями. Джимми посмотрел на меня, и мы оба обняли его. Мы тесно прижались друг к другу и плакали, пока у нас не истощились силы. Нам всем нужно было выспаться, чтобы восстановить их.

Конечно, мы не могли устроить роскошные похороны. Мама была похоронена на кладбище сразу за окраиной Ричмонда.

Пришли несколько человек, которые работали с папой в школе, а также миссис Джексон. Пришел мистер Мур и сказал мне, что самое лучшее, что я могу сделать в память моей матери, это продолжать занятия музыкой. Филип приехал с Луиз.

У меня не было представления, что нам теперь делать. Школа дала папе недельный отпуск с сохранением содержания. Папа просчитал все наши возможности и сказал, что если немного поужаться, мы сможем платить немного миссис Джексон, чтобы она приглядывала за Ферн, пока Джимми и я будем в школе, так чтобы мы смогли закончить учебный год. Но Джимми теперь решительно не хотел возвращаться в «Эмерсон Пибоди». Оставалось совсем немного дней до завершения семестра. Я умоляла Джимми пересмотреть свое решение и, по крайней мере, завершить год, я думала, что могла бы уговорить его, и он сделал бы это, если бы однажды утром нас не разбудил громкий стук в дверь. В этом стуке, эхом разнесшемся по квартире, было что-то такое, от чего у меня по спине пробежали мурашки и забилось сердце.

Это был стук, которому суждено было навсегда изменить наши жизни, стук в дверь, который я буду слышать тысячу раз во сне.

Я только что встала, надела халат и направилась на кухню, чтобы приготовить завтрак. Малышка Ферн барахталась в своей колыбели. Хотя она была слишком маленькой, чтобы понять трагедию, которая обрушилась на нас, она чувствовала что-то в наших голосах и в выражении наших лиц. Она не плакала, но и не играла, как раньше. Когда она искала маму и не находила ее, то всегда поворачивалась ко мне и глядела на меня печальными, недоумевающими глазами. От этого у меня начинало болеть сердце, но я старалась не плакать. Она уже повидала достаточно слез.

Стук в дверь напугал ее, она приподнялась в своей колыбели и захныкала. Я взяла ее на руки.

– Все в порядке, Ферн, все в порядке, – убаюкивала я ее. Мама всегда говорила ей эти самые слова. Я крепко прижала Ферн к себе и направилась к двери, когда появился и папа. Джимми тоже сел в кровати. Мы все взглянули на дверь.

– Кто это может быть в такую рань? – пробормотал папа и почесал голову. Потом он потер лицо своими сухими ладонями, чтобы немного прийти в себя, и пошел через гостиную к двери. Я встала возле Джимми и стала ждать. Ферн перестала плакать и тоже смотрела на папу.

Папа открыл дверь, и мы увидели трех человек – двух полисменов и мужчину, в котором я узнала сторожа из больницы.

– Орман Лонгчэмп? – спросил полисмен, что был повыше ростом.

– Да.

– У нас есть ордер на ваш арест.

Папа не стал спрашивать, за что. Он отступил назад и вздохнул, словно это было что-то такое, чего он долго ждал и что, наконец, произошло. Он опустил голову.

– Я узнал его сразу, как только в первый раз увидел его в больнице, – сказал охранник. – А когда я узнал, что вознаграждение все еще действует…

– Узнал кого? Папа, что это значит?! – в панике закричала я.

– Мы арестовываем этого человека по обвинению в киднэппинге,[12] – пояснил высокий полисмен.

– Киднэппинге? – Я взглянула на Джимми.

– Это глупость, – сказал Джимми.

– Киднэппинг? Мой папа никого не похищал! – закричала я. Я повернулась к нему. Он все еще ни слова не сказал в свою защиту. Его молчание напугало меня. – Кого он похитил? – спросила я.

Сторож заговорил первым. Он был горд своим успехом.

– Он похитил вас, милочка.

Глава 8

Папа-похититель

Дрожа от страха, я сидела в одиночестве в маленькой комнате без окон в помещении полицейского участка. Я не могла сдержать дрожь. У меня стучали зубы. Я обхватила себя руками и оглядела комнату. Стены были линяло-бежевого цвета, двери обшарпанные. Такое впечатление, что кто-то бил ее ногами, пытаясь сорвать. Единственная лампочка в серебристо-сером колпаке, свисавшая на цепочке в центре потолка, освещала комнату и бросала бледное пятно на небольшой прямоугольный металлический стол и стулья.

Полиция привезла нас всех сюда на двух автомобилях: один автомобиль для папы, второй для Джимми, Ферн и меня. Но как только нас привезли, всех разъединили, Джимми и я были убеждены, что это какая-то ужасная ошибка и скоро нас освободят и вернут в наш дом. Я впервые находилась в полицейском участке и была напугана сильнее, чем когда-либо раньше.

Наконец дверь открылась и вошла приземистая женщина в полицейской форме: мундире, темно-синей юбке и белой блузке с темносиним галстуком. Ее каштаново-рыжеватые волосы были коротко подстрижены, у нее были густые брови, а веки так прищурены, что она казалась полусонной. Под мышкой она держала блокнот и сразу прошла к столу с противоположной стороны. Она села, положила блокнот на стол и посмотрела на меня без улыбки.

– Я офицер Картер, – представилась она.

– Где моя маленькая сестренка и где мой брат? – спросила я. Меня не интересовало, кто она такая. – Я также хочу видеть своего папу, – добавила я. – Почему вы посадили нас в отдельные комнаты?

– Ваш папа, как вы его называете, находится в другой комнате, он допрашивается и обвиняется в киднэппинге, – резко сказала она и наклонилась вперед, опершись обеими руками о стол: – я должна завершить наше расследование, Дон. У меня есть к вам несколько вопросов.

– Я не хочу отвечать ни на какие вопросы. Я хочу видеть сестру и брата, – раздраженно повторила я. Она мне не нравилась, и я не собиралась этого скрывать от нее.

– Тем не менее вы должны сотрудничать с нами, – заявила она. Она выпрямилась на своем стуле, развернув плечи.

– Это все ошибка! – закричала я. – Мой папа не похищал меня. Я была с мамой и папой всегда. Они даже рассказывали мне, как я родилась и какой была младенцем! – объяснила я. Как могла эта женщина быть такой глупой? Как все эти люди могли совершать такую ужасную ошибку и не видеть этого?

– Они похитили вас, когда вы были младенцем, – она заглянула в свой блокнот. – Пятнадцать лет, один месяц и два дня назад.

– Пятнадцать лет? – Я начала смеяться. – Мне еще нет пятнадцати. Мой день рождения будет 10 июля, так что вы видите…

– Вы родились в мае. Они изменили дату для сокрытия своего преступления, – объяснила она, но с таким безразличием, что у меня застыла кровь. Я сделала глубокий вдох и покачала головой. Мне уже пятнадцать? Нет, этого не может быть, ничто из этого не может быть правдой.

– Но я родилась на хайвее,[13] – говорила я сквозь слезы. – Мама рассказывала мне целую историю об этом сто раз. Они не ждали этого. Я появилась на свет в пикапе. Там пели птицы и…

– Вы родились в больнице в Вирджиния-Бич, – она снова заглянула в свой блокнот. – Вы весили семь фунтов и одиннадцать унций.

Я покачала головой.

– Я должна подтвердить кое-что, – сказала она. – Не будете ли вы столь любезны расстегнуть блузку и опустить ее?

– Что?

– Никто сюда не войдет. Они знают, почему я здесь. Пожалуйста, – повторила она. – Если вы не будете сотрудничать с нами, вы только осложните положение для всех, включая Джимми и младенца. Они вынуждены будут оставаться здесь до тех пор, пока не будет завершено расследование.

Я поникла головой.

– Расстегните блузку и спустите ее, – командовала она.

– Зачем? – подняла я глаза и стала утирать слезы.

– Ниже вашего левого плеча у вас есть маленькое родимое пятно, не так ли?

Я уставилась на нее, холодная волна окатила меня и устремилась по моему телу, превратив меня сразу в ледяную статую.

– Да, – сказала я едва слышным голосом.

– Пожалуйста, я должна подтвердить это. – Она встала и обошла вокруг стола.

Мои пальцы стали холодными и твердыми, слишком неуклюжими, чтобы манипулировать пуговицами на блузке. У меня ничего не получалось.

– Могу я помочь вам? – предложила она.

– Нет! – резко сказала я и расстегнула блузку. Когда я медленно спустила ее с плеч, я закрыла глаза и снова заплакала. Когда она дотронулась пальцем до моей родинки, я подпрыгнула.

– Благодарю вас. Можете снова застегнуть блузку. – Она вернулась на свое место. – Мы должны также сделать отпечатки ваших ступней… просто, чтобы завершить подтверждение, но, в любом случае, Орман Лонгчэмп уже сознался.

– Нет! – закричала я, закрыв лицо ладонями. – Я не верю этому, никто не поверит этому! Я не могу поверить в это!

– Я понимаю, что это потрясение для вас, но вам придется поверить этому, – твердо заявила она.

– Как все это произошло? – спросила я. – Как? Зачем?

– Как? – Она пожала плечами и снова заглянула в свой блокнот. – Пятнадцать лет назад Орман Лонгчэмп и его жена работали на курорте в районе Вирджиния-Бич. Салли Джин была горничной, а Орман на все руки мастером в том же отеле. Вскоре после того, как вас привезли домой из больницы, Орман и… – она снова взглянула в блокнот – Салли Джин Лонгчэмп украли вас, а также некоторые ювелирные украшения.

– Они бы не сделали такого! – простонала я сквозь слезы.

Она снова пожала плечами, ее лицо оставалось бледным и равнодушным, пустые глаза ничего не выражали, словно такие вещи она видела множество раз и привыкла к ним.

«Нет… нет… нет! Я пребываю в ночном кошмаре, – говорила я себе. – Скоро это закончится, и я проснусь в своей кровати в своей квартире. Мама не будет мертвой, и мы все снова будем вместе. Я услышу, как Ферн шевелится в своей колыбели, и я встану, чтобы убедиться, что ей тепло и уютно. Может быть, я взгляну на Джимми, и увижу силуэт его головы в темноте, как он спит на раскладной кровати. Я только должна медленно досчитать до десяти, сказала я себе, и когда я открою глаза… Раз… два…»

– Дон.

– «Три… четыре… пять…»

– Дон, откройте глаза и посмотрите на меня.

– «Шесть… семь…»

– Мне предложено подготовить вас к возвращению в вашу настоящую семью. Мы вскоре покинем полицейский участок и…

– «Восемь… девять…»

– И сядем в полицейскую машину.

– Десять!

Я открыла глаза, и грубый свет сразу спалил все надежды, все мечты, все мольбы. Реальность громовым ударом обрушилась на меня.

– Нет! Папа! – вскричала я и вскочила.

– Дон, сядьте.

– Я хочу к папе! Я хочу видеть папу!

– Сейчас же сядьте.

– Папа! – снова закричала я. Она обхватила меня, прижав мои руки к бокам, и силой усадила обратно на стул.

– Если вы не перестанете себя так вести, я вынуждена буду надеть на вас смирительную рубашку и привести вас в чувство таким образом. Вы слышите? – пригрозила она.

Дверь отворилась, и вошли два полисмена.

– Нужна какая-то помощь? – спросил один. Я смотрела на них глазами, полными ужаса и ненависти. Младший из офицеров, казалось, сочувствовал. У него были белокурые волосы и голубые глаза, и он напомнил мне Филипа.

– Привет, – сказал он, – не надо так переживать, дорогая.

– Я держу это под контролем, – ответила офицер Картер. Она не ослабила своей хватки, и я расслабила свои руки.

– М-да, ты выглядишь так, словно проделала тяжелую работу, – сказал молодой полисмен.

Она освободила меня, и я встала.

– Ты хочешь проделать это, Диккенс? – спросила она молодого полисмена.

Я восстановила дыхание и подавила слезы, мои плечи отяжелели, когда я глотнула воздух. Молодой полисмен смотрел на меня добрыми голубыми глазами.

– Это чувствительный удар для подростка ее возраста. Ей примерно столько же, сколько моей сестре, – произнес он.

– Эх, парень, – вздохнула офицер Картер, – ты прямо переодетый социальный работник.

– Мы будем за дверью, – предупредил патрульный Диккенс, – когда вы будете готовы.

Они оба покинули комнату.

– Я говорила вам, – сказала офицер Картер, – что, если вы не будете сотрудничать, вы только продлите все трудности, особенно для ваших приемных брата и сестры. Так вот, сейчас вы будете или слушаться, или я вынуждена буду задержать вас здесь на несколько часов, чтобы вы поразмыслили обо всем.

– Я хочу уехать домой, – простонала я.

– Вы и отправитесь домой, в ваш настоящий дом, к вашим настоящим родителям.

Я покачала головой.

– Теперь я должна снять отпечатки ваших ступней, – сказала она, – снимите туфли и носки.

Я снова села на стул и закрыла глаза.

– Черт, – услышала я, а потом почувствовала, как она снимает мою обувь. Я не сопротивлялась и не открывала глаза. Я решила держать их зажмуренными все время, пока все это не кончится.

Некоторое время спустя, когда все завершилось, вернулись два полисмена. Они ждали, пока офицер Картер заканчивала свой отчет. Потом она взглянула поверх блокнота.

– Капитан говорит, что пора ехать, – объявил патрульный Диккенс.

– Вы не хотите пройти в туалетную комнату, Дон? – спросила офицер Картер. – Уже пора отправляться.

– Куда мы едем? – Мой голос, казалось, отделился от меня. У меня кружилась голова и все плыло перед глазами. Я утратила чувство времени и места и даже забыла свое имя.

– Вы едете домой, к своей настоящей семье, – ответила она.

– Пошли, милочка, – сказал патрульный Диккенс, осторожно беря меня под руку и помогая мне встать. – Пошли. Воспользуйся ванной комнатой и умой лицо. У тебя от слез маленькие подтеки, и я знаю, что, когда ты их смоешь, тебе станет лучше.

Я посмотрела на его теплую улыбку и добрые глаза. Но где папа? Где Джимми? Я хотела прижать к себе Ферн и поцеловать ее пухлые розовые щечки. Я бы никогда больше не жаловалась, что она снова хнычет и плачет. Я бы даже хотела снова услышать это. Я бы хотела слышать, как она зовет: «Дон, возьми, Дон, возьми!», и видеть, как она тянется ко мне.

– Сюда, милочка, – патрульный указал мне, как пройти в туалетную комнату. Я умыла лицо. Холодная вода восстановила мою энергию и решимость. Побывав в туалетной комнате, я вышла и стала ждать полисменов.

Неожиданно другая дверь, напротив в холле, открылась, и я увидела папу, сидящего в кресле с низко опущенной головой.

– Папа! – закричала я и побежала к открытой двери. Он поднял голову и посмотрел на меня, глаза его были пустыми. Он был словно загипнотизирован и не видел меня.

– Папа! Скажи им, что это неправда, скажи им, что все это ужасная ошибка.

Он начал что-то говорить мне, но потом только покачал головой и снова опустил голову.

– Папа! – снова закричала я, когда почувствовала чьи-то руки на своих плечах. – Пожалуйста, не позволяй им забрать нас всех!

Почему он ничего не делает? Почему он не проявляет свой темперамент и силу? Как может он позволить, чтобы все это происходило?

– Пошли, Дон, – услышала я чей-то голос за собой. Дверь в комнату, где был папа, начала закрываться. Он взглянул на меня.

– Я очень сожалею, дорогая, – прошептал он. – Я так сожалею.

И дверь закрылась.

– Сожалею? – Я вырвалась из рук, держащих меня за плечи, и кинулась на дверь. – Сожалею? Папа, ты не делал того, что они говорили, ты не делал?

На этот раз меня схватили за плечи сильнее. Офицер Диккенс оттянул меня назад.

– Пошли, Дон. Ты должна уйти.

Я повернулась и посмотрела ему в лицо, у меня снова хлынули слезы.

– Почему он мне не поможет? Почему он просто сидит там? – спросила я.

– Потому что он виновен, милочка. Я очень сожалею. А теперь ты должна уехать. Пошли.

Я еще раз посмотрела на закрытую дверь. В моей груди, там, где находилось сердце, словно была пробита дыра. Горло болело, а ноги стали как ватные. Офицер Диккенс практически выносил меня к входной двери полицейского участка, где уже поджидала офицер Картер с моим маленьким чемоданом.

– Я побросала в этот чемодан все, что, по моему представлению, было вашим, – объяснила она. – Кажется, этого не так уж и много.

Я посмотрела на него. Мой маленький чемодан, которым я пользовалась в наших частых путешествиях из одного мира в другой, чтобы аккуратно упаковать в него все, что принадлежало мне. Паника охватила меня. Я опустилась на колени, открыла его и стала искать в маленьком отделении. Когда мои пальцы нашли мамину фотографию, я облегченно вздохнула. Я сжала ее в ладонях, а потом прижала к груди. Я встала. Они снова потянули меня вперед.

– Подождите, – сказала я, остановившись. – Где Джимми?

– Он уже отправлен в приют для неблагополучных детей, где будет находиться до тех пор, пока его не пристроят, – сказала офицер Картер.

– Не пристроят? Не пристроят куда? – в страхе спросила я.

– В хорошую семью, которая может усыновить его.

– А Ферн? – У меня перехватило дыхание.

– То же самое. А теперь пошли. Нам предстоит долгая поездка.

Джимми и малютка Ферн должны были быть так напуганы, не зная, что ждет их впереди. Была ли это целиком моя вина? Или я была только причиной? Ферн все время звала маму, а теперь она, должно быть, все время зовет меня.

– Но когда я увижу их? Как я увижу их? – Я посмотрела на патрульного Диккенса. Он покачал головой.

– Джимми… Ферн… Я должна увидеть их… Пожалуйста.

– Слишком поздно. Они уехали, – мягко проговорил патрульный Диккенс. Я покачала головой.

Офицер Картер повела меня к ожидающей патрульной машине. Патрульный Диккенс взял мой чемодан и положил в багажник машины. Потом он сель за руль, а другой полисмен открыл заднюю дверцу для меня и офицера Картер. Он не проронил ни слова.

Офицер Картер указала мне на заднее сиденье. Между задним сиденьем и передним была металлическая решетка, а дверцы не имели ручек изнутри. Я не могла бы выйти, пока кто-нибудь не открыл бы дверь. Я была, как преступник, которого перевозили из одной тюрьмы в другую. Офицер Картер находилась справа от меня, и второй патрульный – слева.

Все это произошло так быстро, я была просто в оцепенении. Я снова начала плакать, когда патрульная машина тронулась с места и я осознала, что папа, Джимми и Ферн и в самом деле исчезли, а я осталась одна, переносимая в другую семью и другую жизнь. Меня охватила паника, когда я поняла, что должно произойти. Когда я смогу еще увидеть снова папу или Джимми, или малышку Ферн?

– Это несправедливо, – пробормотала я. – Это несправедливо.

Офицер Картер услышала меня.

– Вы только представьте, что чувствовали ваши настоящие родители, когда обнаружили, что вы пропали – что их служащие забрали вас и сбежали? Думаете, это было справедливо?

Я посмотрела на нее и покачала головой.

– Это ошибка, – пробормотала я.

Как могли мои папа и мама совершить такую ужасную вещь?

Папа… украл меня из другой семьи? Не обращая внимания на горе другой матери и боль другого отца?

И мама со всеми ее историями и воспоминаниями о том, как растила нас… Мама, которая работала так тяжело, чтобы нам всего хватало… Мама, которая становилась больной и худой, но не заботилась о себе, а думала только о том, чтобы у Джимми, меня и Ферн были одежда и пища. Мама, которая знала печаль и трагедии в своей собственной жизни.

Как могла она причинить страдание другой маме?

– Тут нет никакой ошибки, Дон, – сухо сказала офицер Картер. Она покачала головой. – Я все размышляю, зачем они это придумали?

– Что это? – Мое сердце снова забилось. Оно стучало как барабан в марширующем оркестре, и удары разносились по всему моему телу.

– Ваше имя. Это не настоящее ваше имя. Они украли вас после того, как вас принесли домой и вас уже назвали.

– Какое же мое имя? – спросила я. Я чувствовала себя как больной амнезией, к которому медленно возвращается его память, возвращается из мира, где все лица были пустыми, только глаза, нос и рот. Словно лица на офортах, отпечатанных на белой бумаге.

Офицер Картер открыла свой блокнот и перевернула несколько страниц.

– Евгения, – ответила она через несколько секунд, – может быть, вам лучше уже перестать быть Дон.

– Евгения? Евгения, а дальше?

– О, Господи, как глупо, что я не назвала вам ваше имя полностью. – Она снова открыла блокнот. – Евгения Грэйс Катлер, – объявила она.

Мое сердце остановилось.

– Катлер? Вы сказали Катлер?

– Да, именно это и сказала. Вы дочь Рэндольфа Бойса Катлера и Лауры Сю Катлер. В самом деле, дорогая, вы будете очень хорошо устроены. Ваши родители владеют знаменитым курортом. «Катлер'з Коув Отель».

– О, нет! – закричала я. – Этого не может быть! Этого просто не может быть!

– Не надо так выходить из себя. Все могло быть гораздо хуже.

– Вы не понимаете, – я думала о Филипе. – Я не могу быть Катлер, не могу!

– О, да! Вы сможете и уже можете. Все встанет на свои места.

Я не могла говорить. Я откинулась на спинку, чувствуя себя так, словно мне нанесли сильный удар под дых. Филип был моим братом. Сходство между нами, которое было, как я думала, чудом, предназначенным судьбой, чтобы соединить нас как юношу и девушку, на самом деле оказалось сходством брата и сестры.

И Клэр Сю… ужасная Клэр Сю… была моей сестрой! Судьба заставила меня обменять Джимми и Ферн на Филипа и Клэр Сю!

Все то, что казалось мне таинственной загадкой в прошлом, теперь встало на свои места. Неудивительно, что мама и папа никогда не хотели возвращаться к своим семьям. Они знали, что за ними идет охота, как за преступниками, и что полиция будет там их искать. И теперь я поняла, почему мама кричала на меня со своей больничной койки после того, как я рассказала ей, что Филип отвезет меня на концерт. Я поняла, почему она сказала: «Ты никогда не должна плохо думать о нас. Мы любим тебя. Всегда помни об этом».

Все это было правдой. Мое упрямое утверждение, что это не так, должно быть отброшено. Я должна признать это, даже хотя я этого не понимала. Да и пойму ли когда-нибудь?

Я снова закрыла глаза. Я так устала. Этот плач, эти слезы, переживания от того, что позади остались Джимми, и Ферн, и папа, смерть мамы, а теперь еще и эта новость тяжело навалились на меня. Я чувствовала себя опустошенной, апатичной, пустой скорлупой от самой себя. Мое тело словно превратилось в дым, меня подхватил бриз и понес куда-то.

Лицо Джимми и личико Ферн улетели куда-то, словно листья, сорванные порывом ветра с ветки. Я едва могла теперь их различить.

Патрульная машина неслась вперед, неся нас к моей новой семье и к моей новой жизни.

Поездка заняла, казалось, вечность. К тому времени, когда мы прибыли в Вирджиния-Бич, облачное ночное небо чуточку прояснилось. Стали проглядываться звезды, но я не испытывала радости от их блеска. Неожиданно они стали мне больше напоминать замерзшие слезы, крохотные капли льда, медленно тающие на черном и мрачном небе.

Большую часть пути полицейские офицеры разговаривали друг с другом и редко обращались ко мне. Они едва глядели в мою сторону. Никогда я не чувствовала себя такой одинокой и потерянной. Я дремала время от времени, хотела заснуть, потому что сон стал бы коротким бегством от ужаса происшедшего. Каждый раз, когда я просыпалась на мгновение, я сохраняла какую-то надежду, что все это было сном. Но мерный звук шин автомобиля, пролетающая за окнами темная ночь, тихие разговоры полисменов каждый раз возвращали меня обратно к ужасной реальности.

Я ничего не могла с этим поделать, но у меня появилось любопытство к новому миру, в который меня буквально втащили. Мы ехали так быстро, дома и люди мелькали раньше, чем я успевала воспринять то, что видела. Через какое-то время мы уже выехали на хайвей и удалились от оживленных районов. Я знала, что где-то прямо перед нами в темноте должен быть океан, и я вглядывалась в пейзаж, пока земля не уступила место огромному темно-синему зеркалу моря. Я различила крохотные огоньки рыбацких судов и прогулочных яхт. Вскоре дорожный знак сообщил о береговой линии Вирджиния-Бич, и через несколько минут мы уже ехали по морскому берегу курорта с его неоновыми огнями, ресторанами, мотелями и отелями.

Потом еще один дорожный знак сообщил, что мы въезжаем в Катлер'з Коув. Это было вовсе не селение, а скорее длинная улица со всевозможными маленькими магазинами и ресторанами. Я не могла все разглядеть, но то, что я видела, выглядело привлекательно и уютно.

– Это должно быть уже здесь, – сказал офицер Диккенс.

Я подумала о Филипе, который еще был в школе, и размышляла, сказали ли уже ему об этом. Возможно, его родители позвонили ему. Как он воспринял эту новость? Конечно, он был так же расстроен этим открытием.

– Выглядит все очень приятно для нового старта, – сказал полисмен, сидящий рядом со мной, наконец сообразивший, что происходит, и почему мы находимся в автомобиле, следующем в «Катлер'з Коув Отель».

– Это уж точно, – кивнула офицер Картер.

– Вот он, – показал офицер Диккенс, и я подалась вперед.

В этом месте береговая линия изгибалась, и я увидела великолепный пляж с белым песком, который блестел так, словно был дочиста подметен. Даже волны набегали на него мягко и нежно, словно океан опасался причинить здесь какие-нибудь повреждения. Когда мы проехали вход на пляж, я заметила щит с объявлением, которое гласило: «Только для гостей «Катлер'з Коув Отель». Потом патрульный автомобиль повернул направо, на длинную аллею, и я увидела впереди отель, воздвигнутый на небольшом возвышении на ухоженной земле.

Это был огромный трехэтажный особняк, голубой, словно веджвудская керамика, с молочно-белыми ставнями и большим, охватывающим со всех сторон портиком. Большинство комнат были освещены. По верху портика и над спиральной парадной деревянной лестницей протянулись японские фонарики. Фундамент здания был из полированного камня. Омываемый подсветкой снизу, он сверкал, словно был построен из жемчуга. Гости бродили по прекрасным лужайкам, над которыми возвышались две небольшие смотровые площадки. Тут были деревянные и каменные скамьи и столы, фонтаны, некоторые в форме больших рыб, некоторые в виде блюдец со струей посредине, и сады, полные прекрасных цветов. Прогулочные аллеи окаймлялись низеньким ограждением и подсвечивались наземными огнями.

– Это получше того, к чему вы привыкли, не так ли? – сказала офицер Картер. Я только взглянула на нее.

Как могла она быть такой бессердечной? Я не ответила ей, отвернулась и стала глядеть в окно.

– Подъезжай сзади, – велела офицер Картер, – нам говорили, что надо туда.

«Подъехать сзади?» – подумала я. Но где мои новые родители, мои настоящие родители? Почему они не поспешили в Ричмонд забрать меня, вместо того, чтобы поручить полисменам привезти меня, словно я была преступница? Были ли они взволнованы предстоящей встречей со мной?

Может быть, они так же нервничали, как и я. Рассказывал ли им Филип обо мне? А Клэр Сю? Она могла настроить их против меня.

Патрульная машина остановилась. Мое сердце учащенно билось в груди, словно маленький барабанщик отбивал дробь по моим костям. Я едва могла дышать. «О, мама, – подумала я, – если бы ты не заболела и не была помещена в эту больницу, я бы не была сейчас здесь. Ну почему судьба так жестока? Это не могло случить, ты и папа просто не могли быть похитителями младенцев. Тут должно быть какое-то другое объяснение, которое могут знать мои подлинные родители, и которое они могут рассказать мне. Пожалуйста, пусть так и будет», – молила я.

Как только мы остановились, офицер Диккенс быстро вышел и открыл нам дверцы.

– После того, как я получу их подписи на этом, – сказала офицер Картер, указывая на бумаги в своей папке, – я тут же вернусь.

«Подписи на этих бумагах?» – Думала я, глядя на документы. Со мной обращались, словно я была чем-то, что следовало доставить, и доставить к служебному подъезду.

Я смотрела на служебный вход в отель. Это была маленькая дверь. К ней вели четыре деревянные ступеньки. Офицер Картер направилась к двери, но я не последовала за ней. Я стояла на месте, держа свой чемодан.

– Идем, – скомандовала она. Она увидела мои колебания и уперла руки в бока. – Это ваш дом, ваша настоящая семья. Пошли, – выпалила она и протянула мне руку.

– Удачи тебе, Дон, – крикнул офицер Диккенс. Офицер Картер потянула меня, и я пошла за ней к двери. Неожиданно она распахнулась и нас встретил почти лысый высокий мужчина, с кожей такой бледной, что он мог бы быть гробовщиком. На нем был темно-синий спортивный пиджак, соответствующий галстук, белая рубашка. В нем было по крайней мере шесть футов роста. Когда мы подошли ближе, я увидела, что у него густые брови, длинный рот с тонкими губами и нос, словно клюв орла. Мог он быть моим настоящим отцом? В нем не было никакого сходства со мной.

– Пожалуйста, идите туда, – сказал он, отступив назад. – Миссис Катлер ждет вас в своем кабинете. Меня зовут Коллинс. Я здешний метрдотель, – представился он. Он с любопытством смотрел на меня темно-карими глазами, но не улыбнулся. Он сделал жест своей длинной рукой, двигаясь так грациозно и тихо, словно все это происходило в замедленной съемке.

Офицер Картер кивнула и направилась к узкому коридору, который вывел нас к тому, что, очевидно, было частью кухни с кладовками. Некоторые двери были открыты, и я видела коробки с консервированными продуктами и ящики со всякой бакалеей. Коллинс указал налево, когда мы достигли конца коридора.

Почему меня ведут сюда украдкой? Мы повернули за угол и двинулись по другому длинному коридору.

– Я надеюсь, что мы дойдем туда до того, как я выйду в отставку, – пошутила офицер Картер.

– Сейчас-сейчас, – откликнулся Коллинс. Наконец он остановился перед дверью и постучал в нее.

– Войдите, – услышала я твердый женский голос. Коллинс открыл дверь и заглянул внутрь.

– Они прибыли, – доложил он.

– Пусть войдут, – сказала женщина. Была ли это моя мать?

Коллинс отступил в сторону, и мы вошли. Первой – офицер Картер, за ней медленно последовала я. Мы находились в кабинете. Я огляделась вокруг. Стоял приятный аромат лилий, но цветов я не видела. Комната выглядела строгой и простой. На паркетном полу лежал толстый темно-синий овальный шерстяной ковер перед обтянутым синим ситцем диваном, который стоял перпендикулярно большому столу из темного дуба, на котором все было аккуратно разложено. Единственный свет в комнате исходил от маленькой лампы на столе. Она отбрасывала мрачное, желтоватое пятно на лицо немолодой женщины, глядящей на нас.

Даже несмотря на то, что она сидела, я догадалась, что это высокая, величественная женщина. Голубовато-стальные волосы ее были зачесаны назад мягкими волнами и завивались под ушами. В мочках ушей были грушевидные бриллиантовые серьги. На шее у нее было золотое колье с бриллиантовой подвеской тоже в форме груши. Хотя она была худой и, возможно, весила не больше ста пятнадцати фунтов, она казалась такой прямой и ухоженной, что выглядела массивнее. На ее развернутые плечи поверх блузки с белым воротником в оборках был наброшен ярко-синий хлопковый жакет.

– Я офицер Картер, а это – Дон, – произнесла офицер Картер.

– Что надо сделать? – Спросила женщина, которая могла быть моей настоящей бабушкой.

– Мне нужна подпись.

– Позвольте мне посмотреть, – сказала моя бабушка и надела очки в перламутровой оправе. Она быстро прочитала документ и подписала его.

– Благодарю вас, – сказала офицер Картер. – Что ж, – она посмотрела на меня. – Я должна ехать. Счастливо, – пробормотала она и удалилась.

Ничего не говоря мне, моя бабушка встала и вышла из-за стола. На ней была синяя юбка до колен и кожаные белые туфли. Они больше походили на мужские. Единственным дефектом в ее внешности, если так можно сказать, была легкая морщинка на нейлоновом чулке на правой ноге.

Она включила напольную лампу в углу, чтобы было больше света, и стала разглядывать меня своими холодными серыми глазами. Я искала в ее лице какое-то сходство с собой и подумала, что рот ее тверже и длиннее, чем мой, а в глазах не было и намека на синеву.

Лицо ее было почти таким же гладким и столь же совершенным, как у мраморной статуи. Только на правой скуле было несколько крохотных возрастных пятнышек. Ее губы были чуть-чуть тронуты розовой помадой, а щеки слегка нарумянены. Ни один волосок в ее прическе не был в беспорядке.

Теперь, когда в комнате стало больше света, я огляделась и увидела, что стены были отделаны дорогим деревом. За столом, справа, находился маленький книжный шкаф. На стене висел большой портрет, как я думаю, моего настоящего дедушки.

– У тебя лицо твоей матери, – объявила она. – Невинное, – добавила она презрительно, как мне показалось. Когда она закончила свою сентенцию, уголок ее рта чуть поднялся.

– Садись, – властно сказала она.

Когда я села, она скрестила руки на своей узкой груди и откинулась в своем кресле, но по-прежнему держалась так прямо, что я подумала, не сделана ли ее спина из холодной стали.

– Как я понимаю, твои родители были скитальцами все эти годы и твой отец никогда не задерживался нигде на солидной работе, – резко заявила она. Я была удивлена, что она назвала их моими родителями и упомянула папу как моего отца. – Никчемный, – продолжала она, – я поняла это в тот же день, когда увидела его, но мой муж был благодарным существом для заблудших душ и нанял его и его шушеру-жену, – сказала она с отвращением.

– Мама не была шушерой-женой! – возразила я. Она не ответила и пристально посмотрела на меня, проникая в глубину моих глаз, словно впитывая мою сущность. Я начала очень раздражаться тем, как она глядела на меня, изучала, словно искала что-то в моем лице, разглядывала всю очень заинтересованными, пронзительными глазами.

– У тебя нет приличных манер, – наконец произнесла она. У нее была привычка кивать после каждого своего утверждения, что, по ее мнению, было абсолютной истиной. – Тебя когда-нибудь учили уважать старших?

– Я уважаю людей, которые уважают меня, – сказала я.

– Ты должна заслужить уважение. И должна тебе сказать, ты его еще не заслужила. Я вижу, что тебя надо перевоспитывать, заново развивать, одним словом, правильно воспитывать, – заявила она с уверенностью, от которой у меня закружилась голова. При всей своей хрупкости, она обладала самым сильным взглядом, какой я когда-либо видела у женщины, более жестким и сильным, чем у миссис Торнбелл. Эти глаза были пронизывающими, холодными и такими острыми, что, казалось, они могут резать и высасывать кровь.

– Лонгчэмпы когда-нибудь говорили тебе что-нибудь об этом отеле или об этой семье? – спросила она.

– Нет, ничего, – ответила я. На глазах моих навернулись жгучие слезы, но я не хотела показать ей, как мне больно или как ужасно она заставила меня чувствовать себя. – Может быть, все это ошибка, – добавила я, хотя у меня оставалось очень мало надежды после того, как я увидела папу в полицейском участке. Я чувствовала, что, если бы это была какая-то ошибка, он был бы в состоянии исправить ее. Она выглядела так, словно обладала силой повернуть время.

– Нет, не ошибка, – сказала она почти с такой же печалью об этом, как сказала бы я. – Мне говорили, что ты хорошая ученица в школе, несмотря на ту жизнь, которую вы вели. Это так?

– Да.

Она придвинулась к столу, положив на него руки. У нее были длинные худые пальцы. Золотые часы с большим циферблатом, похожие на мужские, свободно болтались на узком запястье.

– Поскольку учебный год уже почти закончился, мы не собираемся посылать тебя обратно в «Эмерсон Пибоди». В любом случае все это каким-то образом привело нас в замешательство, и я не думаю, что твое возвращение при этих обстоятельствах пойдет на пользу Филипу и Клэр Сю. У нас есть время, чтобы решить, что делать с твоим образованием. Сезон уже начинается, и у нас здесь много дел, – сказала она. Я взглянула на дверь, размышляя: где же мои настоящие отец и мать, и почему они предоставляют ей все решения.

Я всегда мечтала встретить своих дедушек и бабушек, но моя настоящая бабушка не имела ничего общего с моими видениями. Это не была добрая и любящая бабушка, которая печет пироги и утешает тебя, когда тебе плохо. Эта не была бабушка моего воображения, которая научила бы меня и жизни, и любви, и милосердию, как бы она это делала со своей собственной дочерью, или любила бы меня даже больше.

– Ты должна научиться всему в отеле, начиная с азов, – поучала меня бабушка, – здесь никому не дозволено бездельничать. Тяжелая работа формирует хороший характер, и я уверена, что ты нуждаешься в хорошей работе. Я уже говорила со своим домоправителем о тебе, и мы отпустим одну из наших горничных, чтобы обеспечить тебе место.

– Горничной? – «Это то, что здесь делала мама, – подумала я. – Но почему моя мама хочет, чтобы я занялась тем же самым?»

– Ты не потерянная принцесса, ты понимаешь, – сказала бабушка коротко. – Ты снова становишься частью этой семьи, хотя ты была ею очень короткое время, и, чтобы все делать правильно, ты должна все изучить в нашем бизнесе и нашем образе жизни. Каждый из нас работает здесь, и ты не будешь исключением. Я полагаю, что ты ленивая штучка, – продолжала она, – учитывая…

– Я не ленива. Я могу работать так же напряженно, как вы или кто угодно другой, – заявила я.

– Посмотрим, – кивнула она, снова пристально разглядывая меня. – Я уже обсудила твое устройство с жильем с миссис Бостон. Она заботится о наших квартирах. Она скоро придет сюда, чтобы показать тебе твою комнату. Я ожидаю, что ты будешь содержать ее аккуратно и опрятно. То, что мы имеем слуг, которые убирают наши комнаты, не означает, что мы можем быть неорганизованными и неряхами.

– Я никогда не была неряхой, и я всегда помогала маме убирать и поддерживать в порядке наши квартиры, – сказала я.

– Мама? Ах, да… ладно. Пусть это будет правилом, а не исключением. – «Она сделала паузу и почти улыбнулась, – подумала я, – потому что у нее поднялись уголки рта».

– Где мои отец и мать? – спросила я.

– Твоя мать, – это слово прозвучало в ее устах неприлично, – переживает очередной из эмоциональных срывов… удачно, – сказала бабушка Катлер. – Твой отец скоро увидится с тобой. Он очень занят, очень. – Она глубоко вздохнула и покачала головой. – Ситуация нелегкая для всех нас. И все это произошло в самое неподходящее время. – Она заставляла меня чувствовать себя так, словно это я виновата в том, что папа был опознан и полиция нашла нас. – Мы находимся в разгаре подготовки к новому сезону. Не ожидай, что у кого-нибудь будет время нянчиться с тобой. Делай свою работу, содержи свою комнату в порядке, слушай и учись. У тебя есть вопросы? – спросила она, но раньше, чем я успела ответить, раздался стук в дверь. – Войдите.

Дверь открыла приятная чернокожая женщина. У нее были аккуратно сколотые и связанные в пучок волосы. Она была одета в белую хлопковую форму горничной, в белых чулках и черных туфлях. Это была маленькая женщина, почти моего роста.

– О, миссис Бостон, это… – Моя бабушка замолчала и посмотрела на меня так, словно я только что появилась. – Как насчет твоего имени? Это глупое имя. Мы должны называть тебя твоим настоящим именем – Евгения. В конце концов, ты была названа в честь одной из моих сестер, которая умерла от оспы, когда она была не старше, чем ты.

– Мое имя не глупое, и я не хочу менять его! – вскричала я. Она взглянула на миссис Бостон, и потом снова на меня.

– Члены семьи Катлер не носят прозвищ, – твердо проговорила бабушка. – Они носят имена, которые выделяют их, имена, которые приносят им уважение.

– Я думала, что уважение это то, что должно быть заслужено, – отрезала я. Она откинулась так, словно я ударила ее.

– Тебя будут называть Евгенией до тех пор, пока ты будешь жить здесь. – Ее голос был холоден и резок, словно у меня не было ушей, чтобы расслышать. – Покажите Евгении ее комнату, миссис Бостон, и… – она взглянула на меня с выражением отвращения на лице, – проводите ее служебным ходом.

– Да, мэм, – миссис Бостон взглянула на меня.

– Мое имя подходит мне, – сказала я, не в состоянии больше сдерживать свои слезы и воспоминания: сколько раз папа рассказывал мне о моем рождении. – Потому что я родилась с рождением дня.

Конечно, это не могло быть ложью, так же, как и рассказы о птицах, и музыке, и мое пение.

Моя бабушка улыбнулась так холодно, что у меня побежали мурашки по спине.

– Ты родилась в середине ночи.

– Нет, – возразила я, – это неправда.

– Поверь мне, я знаю, что правда, а что неправда о тебе. – Она наклонилась, ее глаза удлинились и стали похожи на кошачьи. – Всю свою жизнь ты жила в мире лжи и фантазий. Я говорила тебе, что у нас нет времени нянчиться с тобой и притворяться. Мы в середине сезона. А теперь немедленно соберись, возьми себя в руки. Члены нашей семьи не показывают свои эмоции или проблемы гостям. Во всем, что касается гостей, здесь всегда все чудесно. Я не хочу, чтобы ты выходила отсюда и шла через лобби, истерически рыдая, Евгения. Я должна вернуться в столовую, – сказала она, вставая из-за стола и останавливаясь перед миссис Бостон. – После того, как вы покажете ей ее комнату, отведите ее на кухню и дайте что-нибудь поесть. Она может есть с персоналом кухни. Потом отведите ее к мистеру Стенли, чтобы он подобрал ей форму горничной. Я хотела бы, чтобы завтра она начала работать.

Бабушка повернулась ко мне спиной, развернув плечи и держа свою голову высоко, взирая на меня сверху вниз. Несмотря на мое желание отвести взгляд, я не смогла сделать это. Ее глаза притягивали и удерживали мои, завороженные ее взглядом.

– Вы должны быстро вставать в семь часов утра, Евгения, и идти завтракать на кухню. Потом доложиться мистеру Стенли, нашему домоправителю, и он сообщит тебе твои обязанности. Все ясно? – спросила бабушка. Я не ответила. Она повернулась к миссис Бостон. – Проследите, чтобы она запомнила все это, – добавила она и вышла.

И хотя дверь закрылась тихо, для меня то было как выстрел из ружья.

«Добро пожаловать в вашу настоящую семью, в ваш настоящий дом, Дон», – сказала я себе.

Глава 9

Моя новая жизнь

– Возьмите свой чемодан и следуйте за мной, Евгения, – приказала миссис Бостон, подражая моей бабушке.

– Меня зовут Дон, – твердо заявила я.

– Если миссис Катлер хочет, чтобы вас называли Евгения, значит, здесь вас так и будут называть. «Катлер'з Коув» – ее королевство, и она здесь королева. Не ожидайте, что кто-нибудь пойдет против ее желаний, даже ваш папа, – добавила миссис Бостон, потом сделала большие глаза, наклонилась ко мне и прошептала: – И особенно, не ваша мама.

Я отвернулась и быстро вытерла слезы. Что же за люди были мои настоящие родители? Почему они так боятся моей бабушки? Почему они не умирают от любопытства и не стремятся немедленно увидеть меня?

Миссис Бостон вывела меня через заднюю дверь в едва освещенный коридор за кухней.

– Куда мы сейчас идем? – спросила я. Я очень устала от того, что меня таскали всюду, словно бездомную собаку.

– Семья живет в старой части отеля, – объяснила миссис Бостон.

Когда мы остановились в конце коридора, я увидела лобби отеля. Он освещался четырьмя огромными люстрами, в центре лежал светло-синий ковер, стены были оклеены перламутрово-белыми обоями с голубым орнаментом. За бюро две женщины средних лет приветствовали постояльцев. Все они были хорошо одеты, мужчины в костюмах, женщины в красивых платьях и в драгоценных украшениях. Войдя в лобби, они разделялись на маленькие группы и болтали.

Я уловила взгляд моей бабушки, стоящей у входа в столовую. Один раз она взглянула в нашу сторону, глаза ее были как лед, но по мере того, как сходились гости, ее лицо смягчалось и оживлялось. Одна женщина взяла ее за руку, когда они разговаривали. Они поцеловали друг друга, а потом моя бабушка повела всех гостей в столовую, но прежде, чем войти туда, бросила на нас, словно снежок, еще один взгляд.

– Пойдемте побыстрее, – настойчиво сказала миссис Бостон, подстегнутая острым, холодным взглядом моей бабушки. Мы свернули в длинный коридор, ведущий в старую часть отеля.

Мы прошли через гостиную, в которой были камин из необработанного камня и уютная старинная мебель – мягкие резные кресла, кресло-качалка из темной сосны, мягкий диван, сосновые столы и толстый белый ковер. На стенах было много картин и множество безделушек на каминной полке. Мне показалось, что я заметила фотографию Филипа, стоящего рядом с женщиной, которая, должно быть, была нашей матерью, но я не могла задержаться достаточно долго, чтобы разглядеть ее. Миссис Бостон практически бежала.

– Большинство спален находится на втором этаже, но одна спальня находится внизу у лестницы, рядом с маленькой кухней. Миссис Катлер сказала мне, что она будет ваша, – сказала она.

– Это что, комната для прислуги? – спросила я. Миссис Бостон не ответила. – После того, как я заслужу уважение, я буду спать наверху, – проворчала я. Я не знала, слышала меня миссис Бостон или нет. Если и слышала, то ничем не показала этого.

Мы прошли через маленькую кухню, а затем миновали короткий коридорчик к моей спальне справа. Дверь была открыта. Миссис Бостон включила свет, и мы вошли.

Это была очень маленькая комната с единственной кроватью у стены слева. Кровать имела простое, светло-коричневое изголовье. На полу лежал слегка попачканный овальный коврик кремового цвета. Возле кровати стоял ночной столик, очень простой, с одним ящичком, на нем – лампа. Справа были комод и встроенный шкаф, а прямо перед нами было высокое единственное окно. Сейчас я не могла сказать, куда оно выходит, поскольку было темно, а с другой стороны отеля не было светильников. На окне не было тюля, только бледно-желтая штора.

– Вы хотите сейчас разобрать ваши вещи, или предпочитаете пойти на кухню и чего-нибудь поесть? – спросила миссис Бостон. Я положила чемодан на кровать и грустно огляделась.

Множество раз мы переезжали в квартирки такие маленькие, что нам с Джимми приходилось делить комнату не больше этой, но потому что я была с любящей семьей, с людьми, которые заботились обо мне и о которых заботилась я, размеры моей комнаты тогда не имели для меня значения. Мы принимали все как должное, кроме того, я должна была сохранять жизнерадостное лицо, чтобы помогать родителям держаться бодрыми и веселыми. Но здесь не было никого, кого нужно было бы поддержать, о ком надо было бы заботиться, кроме как о самой себе.

– Я не голодна, – сказала я. Мое сердце весило столько, словно было из железа, а мой желудок весь перекрутился и сжался.

– Да, но миссис Катлер хотела, чтобы вы поели, – сказала она с тревожным видом. – Я зайду позже и отведу вас на кухню, – решила она. – Но не забывайте, я должна отвести вас к мистеру Стенли, чтобы получить форму для вас. Так нам велела миссис Катлер.

– Как я могла забыть? – спросила я. Она некоторое время смотрела на меня, поджав губы.

«Почему я ее так раздражала?» – размышляла я. Потом до меня дошло – моя бабушка сказала мне, что она убрала кого-то, чтобы создать место для меня.

– Кого уволили, чтобы я могла получить это место? Выражение лица миссис Бостон подтвердило мои подозрения.

– Агату Джонсон, которая проработала здесь пять лет.

– Я очень сожалею, – сказала я. – Я не хотела, чтобы ее увольняли.

– Тем не менее эта бедная девушка вынуждена была уйти и теперь бродит по улицам, подыскивая себе новое место. А у нее маленький мальчик, которого надо кормить, – произнесла она с неприязнью.

– Но почему, собственно, она должна была уволить ее? Разве не могла она оставить ее наряду со мной? – спросила я. Моя бабушка поставила меня в ужасное положение, сделав все так, что происходящее вызвало у меня одно только возмущение.

– Миссис Катлер управляет очень большим судном. Никаких излишеств, никаких пустых трат. Кто не несет свой груз, уходит. Она держит ровно столько горничных, в скольких нуждается, это же относится и к официантам, и к мальчикам-посыльным, а также к персоналу на кухне и прочей обслуге. Ни на одного человека больше. Вот почему этот отель действует, в то время как другие подобные заведения прогорают за несколько лет.

– Что ж, я очень сожалею, – повторила я.

– Угу, – буркнула она без особой симпатии, – я скоро вернусь, – добавила она и вышла.

Я села на кровать. Матрас был старый и потерял какую-либо упругость, все пружины жалобно скрипели. Даже моего маленького веса для них было слишком много. Я глубоко вздохнула и открыла свой чемодан. Вид моего скромного имущества снова вызвал поток чувств и воспоминаний. Как болело мое сердце! Снова потекли слезы. Я села и позволила им спокойно стекать по щекам и подбородку. Потом я заметила что-то белое в пакете внутри чемодана. Я вытащила оттуда чудесную нитку маминого жемчуга. Ожерелье лежало в моем ящике комода у нас дома, потому что из-за суматохи после концерта и маминой смерти я так и не успела вернуть ожерелье папе, чтобы он спрятал его. Офицер Картер, которая упаковывала мои вещи, должно быть, подумала, что это мое. Теперь я прижала его к груди и выплакала десять океанов слез, когда на меня обрушились все эти воспоминания и снова унесли меня в свои глубины. Как я скучала по маме сейчас, как хотела, чтобы она прижала меня, взъерошила мои волосы, как хотелось вновь увидеть лицо Джимми, полное гордости и гнева, увидеть, как проясняются при виде меня глаза Ферн и как она тянет ручки, чтобы я взяла ее. Жемчуг вернул обратно все это и снова возродил в моем сердце болезненные руины.

«Папа, как мог ты это сделать? Как мог это сделать!» – кричало все во мне.

Вдруг раздался стук в мою дверь. Я быстро убрала жемчуг и вытерла лицо.

– Кто там?

Дверь медленно открылась, и в нее заглянул красивый мужчина, одетый в желтовато-коричневый спортивный пиджак и соответствующие брюки. Его светло-каштановые волосы были аккуратно зачесаны назад с боков, но с маленькой, мягкой волной спереди. На висках была уже легкая седина. Прекрасный, сильный загар контрастировал с синевой его глаз. Я подумала, что он выглядит жизнерадостным и элегантным, как кинозвезда.

– Привет, – сказал он, глядя на меня. Я не ответила. – Я твой отец, – сказал он так, словно я должна была это знать. – Рэндольф Бойс Катлер. – Он протянул мне руку для пожатия. Я не могла и вообразить, что когда-нибудь буду представлена папе и буду пожимать ему руку, как незнакомцу. Папы, как мне казалось, должны обнимать своих дочерей, а не пожимать им руки.

Я вглядывалась в него. Он был высоким, по крайней мере, шесть футов, два или три дюйма, но стройным. У него была нежная, как у Филипа, улыбка и мягкий рот. Все во мне говорило, что этот мужчина, стоящий сейчас передо мной, был мой настоящий отец, поэтому я искала сходство с ним в себе. Наследовала ли я его глаза? Его улыбку?

– Добро пожаловать в Катлер'з Коув, – он бережно пожал кончики моих пальцев. – Как вы доехали?

– Как мы доехали? – Он вел себя так, словно я отсутствовала на каникулах или что-то в этом роде.

Я уже готова была брякнуть «ужасно», когда он сказал:

– Филип мне уже много рассказал о тебе.

– Филип? – Уже одно произнесение этого имени вызвало слезы на моих глазах. Оно напомнило мне о мире, из которого я была вырвана, мире, который начал становиться дружеским и чудесным перед Маминой смертью, мире, полном надежд и поцелуев, которые несли обещание любви.

– Он говорил мне о твоем замечательном голосе. Я не могу дождаться, чтобы услышать твое пение, – сказал он.

Я не могла представить себя снова поющей, потому что мое пение исходило из моего сердца, а сердце мое было разбито на куски, оно никогда не будет снова сильным и определенно никогда больше не будет наполнено музыкой.

– Я так же рад видеть, что ты такая красивая девушка. Филип рассказал мне еще кое-что о тебе. Твоя мама будет очень довольна, – сказал он и взглянул на свои часы так, словно опаздывал на поезд. – Естественно, все это явилось каким-то эмоциональным потрясением для нее: поэтому я возьму тебя встретиться с нею завтра. Она находится под воздействием лекарств, под наблюдением своего лечащего врача, а он советует нам подводить ее к этому постепенно. Ты можешь себе представить, что это было для нее – узнать, что младенец, которого она утратила пятнадцать лет назад, теперь найден, и я уверен, что она так же возбуждена тем, что наконец увидит тебя, как был взволнован я, – быстро добавил он.

– Где она сейчас? – спросила я, думая, что она, должно быть, в больнице. Хоть мне и было ненавистно находиться здесь, было любопытно, как она выглядит.

– В своей комнате, отдыхает.

Она была в своей комнате. Почему она не пожелала увидеть меня? Как могла она отказаться от этого?

– Через день, или позже, когда у меня будет немного свободного времени, мне бы хотелось побеседовать с тобой, чтобы ты рассказала мне, как протекала до сих пор твоя жизнь, о'кей?

Я смотрела вниз, чтобы он не видел мои глаза, наполненные слезами.

– Я представляю, что все это обрушилось на тебя, что это ужасное потрясение, но со временем мы все это уладим, – продолжал он.

Уладить? Как можно сделать это?

– Я хочу узнать, что произошло с моей малышкой сестрой и моим братом, – услышала я сама себя прежде, чем осознала, что собираюсь произнести эти слова. Он поджал свои губы и покачал головой.

– Это не в наших руках. Они на самом деле тебе не брат и сестра, поэтому мы не имеем никакого права требовать информацию о них. Боюсь, ты должна забыть о них.

– Я никогда не забуду их! Никогда! – закричала я. – И я не хочу быть здесь. Я не… Я не… – Я начала плакать и не могла остановиться. Слезы захлестывали меня, мои плечи содрогались.

– Ну, ну, все будет прекрасно, – он дотронулся импульсивно до моего плеча и тут же отпрянул, словно сделал что-то запрещенное.

Этот мужчина, мой настоящий отец, был обходительным и красивым, но он оставался чужим. Между нами была стена, прочная стена, построенная не только временем и расстоянием, но и различными образами жизни, совершенно различными. Я чувствовала себя как турист в иноземной стране, где некому довериться и некому помочь мне понять новые странные обычаи и манеры.

Я глубоко вздохнула и потянулась к своей сумочке за платком.

– Вот, – сказал он, явно обрадованный, что может сделать что-то. Он вручил мне свой мягкий шелковый носовой платок. Я быстро вытерла глаза. – Мама говорила мне о вашей первой встрече, и как она намерена принять в тебе особое участие. Учитывая все, что она здесь делает, ты должна быть польщена, – добавил он. – Когда мама проявляет личный интерес к кому-либо, она обычно добивается успеха.

Он остановился, должно быть, ожидая услышать от меня слова благодарности, но этого не было, а я не хотела лгать.

– Моя мама первая узнала о тебе, обычно она всегда первой узнает здесь обо всем, – продолжал он. Возможно, он нервничал так же, как я, и должен был говорить что-то. – Она никогда не думала, что ей придется выплатить это вознаграждение и, как все мы, утратила надежду давным давно. Ладно, – он снова взглянул на свои часы. – Я должен вернуться в столовую. Мама и я встречаемся с гостями за ужином. Большинство наших гостей – постоянные, приезжают сюда из года в год. Мама знает их всех по именам. У нее поразительная память на лица и имена. Я не могу сравниться с ней.

Когда бы он не заговаривал о своей матери, его лицо светлело. Та ли это пожилая женщина, которая встретила меня с ледяными глазами и обжигающими словами?

Раздался стук в дверь, и появилась миссис Бостон.

– О, – сказала она, – я не знала, что вы здесь, мистер Катлер.

– Все в порядке, миссис Бостон, я как раз собирался уходить.

– Я пришла, чтобы узнать, хочет ли уже Евгения поесть что-нибудь.

– Евгения? Да, верно. Я уже успел забыть твое настоящее имя, – улыбнулся он.

– Я ненавижу его, – закричала я, – я не хочу менять свое имя.

– Конечно, ты не хочешь, – сказал он. Я облегченно вздохнула, пока он не добавил: – Сейчас. Но я уверен, что через некоторое время мама убедит тебя. Тем или иным путем она обычно заставляет людей понять, что к лучшему.

– Я не стану менять свое имя, – настаивала я.

– Посмотрим, – ответил он, очевидно, неубежденный. Он оглядел комнату. – Ты нуждаешься в чем-нибудь?

Нуждаюсь в чем-нибудь? Да. Я нуждаюсь в том, чтобы вернуться в свою прежнюю семью. Я нуждаюсь в людях, которые действительно любят меня и действительно заботятся обо мне и которые не смотрят на меня как на немытую и грязную личность, способную заразить их самих и их драгоценный мир. Я нуждаюсь в том, чтобы спать там, где спит моя семья, и если женщина наверху является моей настоящей матерью, я нуждаюсь в том, чтобы она обращалась со мной, как со своей настоящей дочерью, а не принимала докторов и лекарства перед тем, как увидеть меня.

Я хотела вернуться туда, где вещи были такими плохими, какими они и выглядели. Я нуждалась в том, чтобы слышать голос Джимми и иметь возможность окликнуть его в темноте и разделить с ним мои страхи и надежды. Я нуждалась в том, чтобы моя маленькая сестренка звала меня, и я нуждалась в том, милом папе, который приходит и приветствует меня, обнимая и целуя – а не в том отце, который стоит в дверях и говорит мне, что я должна сменить свое имя.

Но не было смысла говорить обо всем этом моему подлинному отцу. Я не думаю, чтобы он понял.

– Нет, – ответила я.

– О'кей, тогда ты должна пойти с миссис Бостон и поесть что-нибудь. Проведите ее прямо туда, миссис Бостон, – сказал он, выходя. Потом он обернулся ко мне: – Скоро я снова поговорю с тобой.

– Я не голодна, – повторила я, как только он ушел.

– Вы должны что-нибудь поесть, детка, – убеждала она. – И вы должны это сделать сейчас. У нас тут расписание на все. Миссис Катлер… она тут управляет хлыстом.

Я понимала, что она не оставит меня в покое, поэтому я встала и последовала на кухню. Когда мы достигли лестницы, я посмотрела наверх. Моя настоящая мать была где-то там, в своей комнате, и еще не в состоянии повидаться со мной. Сама эта мысль звучала так, словно я была монстром с когтями и клешнями. Какой она окажется, когда мы наконец встретимся? Будет ли она более любящей и вдумчивой, чем моя бабушка? Будет ли она настаивать на том, чтобы я немедленно была переведена наверх, чтобы я могла быть ближе к ней?

– Идемте же, – торопила миссис Бостон, видя, что я остановилась.

– Миссис Бостон, – сказала я, все еще глядя на лестницу, – если вы называете мою бабушку «миссис Катлер», то как вы называете мою мать? Никто не путается?

– Никто не путается.

– Почему?

Она взглянула наверх, чтобы быть уверенной, что никого нет поблизости, чтобы подслушать нас. Потом наклонилась ко мне и прошептала:

– Ее называют «маленькой миссис Катлер». А теперь, пойдемте. Нам предстоит еще многое сделать.

Кухня мне показалась сущим бедламом.[14] Официанты и официантки, обслуживающие гостей в столовой, стояли в очередь перед длинным столом, чтобы наполнить свои подносы тарелками с едой.

Еда была деликатесной, но миссис Бостон стояла за мной, нетерпеливо ожидая, пока я закончу. Как только я встала из-за стола, мы вышли, чтобы встретиться с мистером Стенли.

Это был стройный мужчина лет пятидесяти с редкими каштановыми волосами, узким лицом, маленькими глазками и длинным ртом. Было что-то птичье в его облике и в его порывистых, коротких движениях. Он стоял, держа руки перед собой, и разглядывал меня.

– Хм, – он вскинул голову, – ей может подойти старая форма Агаты.

Я хотела получить старую форму Агаты даже меньше, чем хотела получить ее работу, но мистер Стенли был очень энергичен и не собирался вести какие-то разговоры. Он отыскал эту форму, нашел мне пару белых туфель моего размера и белые носки и передал мне все это, словно я вступала в армию. Я даже должна была расписаться за все.

– Если кто-либо, кем бы он ни был, портит что-то, он платит за это, – предупредил он, – если что-то пропадает, тоже платят. Из этого отеля вещи не должны уходить так легко, как это бывает в других. Это для порядка, – с гордостью сказал он. – Когда вы придете сюда утром, вы отправитесь в восточное крыло вместе с Сисси.

– Вы знаете, как отсюда вернуться в вашу комнату? – спросила миссис Бостон, когда мы вышли. Я кивнула. – О'кей, тогда мы увидимся утром.

Я посмотрела ей вслед и отправилась назад. Дойдя до старого крыла, я остановилась у гостиной и вошла в нее, чтобы рассмотреть семейные фотографии на камине. Здесь была Клэр Сю, когда она была маленькой девочкой, и здесь был Филип, стоящий вместе с ней перед одной из смотровых площадок. Я нашла фотографию Филипа и нашей матери, которую я уже видела мельком, но как раз? когда я потянулась к ней, чтобы придвинуть поближе, в дверях появилась моя бабушка. Я отскочила, когда она заговорила.

– На твоем месте, Евгения, я бы хорошо отдохнула этой ночью, – сказала она, переводя взгляд с меня на фотографии. – Ты должна подготовиться к ежедневному распорядку.

Я быстро поставила фотографию обратно.

– Я говорила вам, что мое имя Дон.

Я не стала ждать, когда она ответит. Я поспешила прочь в мою маленькую комнату и захлопнула за собой дверь. Я стояла там и прислушивалась, не последовала ли она за мной, но не услышала никаких шагов. Тогда я перевела дух и повернулась к своему маленькому чемодану.

Я вынула из него фотографию мамы, когда она была молодой девушкой, и поставила ее на маленький столик. Когда я смотрела на нее, я вспомнила ее последние слова, обращенные ко мне: «Ты никогда не должна плохо думать о нас. Мы любим тебя. Всегда помни об этом».

– О, мама! – вскричала я, – смотри, что произошло с нами. Почему ты и папа сделали это?

Я полезла в ящичек, где спрятала жемчуг, и вынула его. Держа его, я чувствовала близость к маме, но я не могла носить его. Просто не могла. Не здесь. Не в этом ужасном месте, которое стало моим новым домом. Эти жемчужины предназначались для того, чтобы их носили по счастливому поводу, а мое нынешнее положение вовсе не соответствовало этому определению. Я взглянула на жемчуг еще раз, а затем убрала его. Никто в Катлер'з Коув не должен знать о его существовании. Эти жемчужины были для меня последней ниточкой к моей семье. Они были единственной вещью, которая придавала мне какое-то чувство уверенности, и они должны были стать моим секретом. Если я когда-нибудь почувствую себя одинокой и захочу вспомнить счастливые времена, я буду просто доставать их из ящика и держать в руках. Может быть, когда-нибудь я снова надену их.

Наконец, измученная всем тем, что произошло в этот худший день моей жизни, я разложила свои вещи и приготовилась ко сну. Я свернулась под покрывалом, которое пахло чистотой, но было грубым на ощупь, подушка была слишком мягкой. Я ненавидела эту комнату больше, чем самые ужасные квартиры, в каких нам приходилось жить.

Я смотрела на белый потрескавшийся потолок. Трещины, словно нити, проходили по нему зигзагом. Потом я повернулась на бок и выключила лампу. Никакой свет снаружи не проникал ко мне сквозь окно, за ним было только ночное небо. В комнате стояла полная темнота. Даже после того, как мои глаза привыкли к ней, я едва могла различать комод и окно.

Всегда было трудно привыкать к новому месту, когда мы бесконечно путешествовали и переезжали из одного города в другой. Первые ночи были тоскливыми, и мы с Джимми как-то устраивались поуютнее только потому, что были вместе. Сейчас, в одиночестве, я прислушивалась к каждому шороху в старинной части отеля и скрипу. Я должна привыкнуть ко всем этим звукам, пока ничто не будет уже удивлять меня.

Неожиданно мне показалось, что я услышала чей-то крик. Он был приглушенным, но все же это был явный женский крик. Я чутко прислушалась и расслышала голос моей бабушки, хотя не могла разобрать никаких слов. Крик оборвался так же неожиданно, как начался.

Затем тишина и темнота стали тяжелыми и зловещими. Я напряглась, чтобы услышать звуки отеля, просто для того, чтобы стало уютнее от голосов других людей. Они были вдалеке и звучали словно голоса по радио, и я не чувствовала себя от них более безопасной или комфортной. Но через некоторое время усталость взяла верх над моими страхами, и я заснула.

Я находилась в моем настоящем доме, но я не чувствовала ни в малейшей степени свою принадлежность к нему. Как долго буду я чужой в моем собственном доме и в моей собственной семье?

Мои глаза внезапно открылись, когда я услышала кого-то у двери. На мгновение я забыла, где нахожусь и что произошло. Я ожидала услышать плач Ферн и увидеть, как она нетерпеливо пытается подняться в своей кроватке. Но вместо этого, когда я села, оказалась напротив своей бабушки. Ее волосы были точно так же безукоризненно зачесаны назад, как и тогда, когда я впервые встретилась с нею, и она была одета в темно-серую хлопковую юбку и такой же жакет. С ее мочек свисали жемчужные серьги, и она носила такие же кольца и часы. Она неодобрительно усмехнулась.

– Что такое? – спросила я. От выражения ее лица и того, как она ворвалась в мою комнату, мое сердце едва не выскочило из груди.

– У меня было подозрение, что ты все еще в постели. Разве я не ясно объяснила, в котором часу ты должна встать и одеться?

– Я очень устала, к тому же я долго не могла уснуть, потому что слышала, что кто-то кричал, – ответила я. Она вздернула плечи, глаза ее стали крохотными.

– Чепуха. Никто не кричал. Ты, видимо, уже спала, и тебе все приснилось.

– Это не было сном. Я хорошо слышала, что кто-то кричал, – настаивала я.

– Ты всегда будешь пререкаться со мной? – Выпалила она. – Юная девушка, такая, как ты, должна научиться, когда следует говорить, а когда помалкивать.

Я закусила нижнюю губу. Я хотела ответить ей какой-то резкостью. Я хотела потребовать, чтобы она прекратила третировать меня, но судьба пропустила меня через узкое отверстие в доске от выпавшего сучка, и я вышла с другой стороны тонкой и плоской. Я вся дрожала. Я будто утратила свой голос, и все теперь навсегда останется только внутри меня, даже слезы. Она взглянула на свои часы.

– Уже семь, – сказала она. – Ты должна одеться и немедленно идти на кухню, если хочешь получить завтрак. Если кто-либо из персонала хочет позавтракать, он или она должны поесть раньше гостей. Запомни это, с нынешнего утра ты должна вставать сама. В твоем возрасте нельзя рассчитывать на других для выполнения своих обязанностей.

– Я всегда встаю рано и всегда выполняю свои обязанности, – возразила я. Мой гаев, наконец, лопнул, словно шарик, в который надули слишком много воздуха. Она смотрела на меня еще мгновение. Я оставалась в постели, натянув одеяло, чтобы скрыть, как бьется в груди мое разбитое сердце. Она разглядывала меня, потом ее взгляд переместился на мой маленький ночной столик. Вдруг ее лицо побагровело.

– Чья это фотография?

– Это мама.

– Ты принесла фотографию Салли Джин Лонгчэмп в мой отель и поставила ее так, что каждый может ее увидеть?

Я даже представить не могла, что пожилые люди могут так быстро и резко двигаться. Она схватила мою бесценную фотографию.

– Как ты посмела принести ее сюда?

– Нет! – вскричала я, но она мгновенно разорвала ее на две части.

– Это моя фотография, моя единственная фотография! – кричала я сквозь слезы. Она выпрямилась во весь свой рост.

– Эти люди – похитители детей, воры, я говорила тебе, – сказала она сквозь стиснутые зубы, ее губы поджались так, что стали тонкими как карандашная линия. – Я не хочу с ними никакого контакта. Выкинь их из твоей памяти.

Она выкинула мамину фотографию в маленькую корзинку для мусора.

– Будь на кухне через десять минут. Семья должна быть хорошим примером для персонала, – добавила она и вышла, захлопнув за собой дверь.

Слезы побежали по моим щекам.

Почему моя бабушка так ужасно обращается со мной? Почему она не может увидеть боль, которую я испытала от того, что меня отторгли от семьи, которую я считала своей? Почему мне не дали немного времени, чтобы приноровиться к новому дому и новой жизни? Почему она обращается со мной, словно я была чем-то диким и бесполезным. Это взбесило меня. Я возненавидела это место, мне было ненавистно пребывание здесь.

Я встала, натянула джинсы и блузку. Не думая ни о чем другом, кроме как покинуть это ужасное место, я выбежала из комнаты и через служебный вход на улицу. Я не заботилась о завтраке, я не заботилась о том, что опоздаю на мою новую работу. Передо мной стояли полные ненависти глаза моей бабушки.

Я брела, опустив голову, не думая, куда иду. Я могла бы свалиться с обрыва, не заметив этого. Через некоторое время я подняла взгляд и обнаружила, что стою перед высокой каменной аркой. Слова, начертанные на ней, гласили: «Кладбище Катлер'з Коув». «Как подходит», – подумала я. Я чувствовала себя так, будто уже была мертвой.

Я, как загипнотизированная, смотрела сквозь темный портал на камни, блестевшие под утренним солнцем, словно множество костей. Я обнаружила справа тропу и медленно пошла по ней. Это было очень ухоженное кладбище, с аккуратно подстриженной травой, кустами и цветами. Я быстро нашла сектор Катлеров и увидела надгробья моих предков – могилы людей, которые должны были быть моими прадедом и прабабушкой, тетями и дядями, кузенами. На могиле моего деда возвышался большой памятник, а сразу за ним был еще один, очень маленький камень.

Охваченная любопытством, я подошла к этому маленькому надгробию и остановилась как вкопанная, когда прочитала то, что было на нем написано. Не веря своим глазам, я заморгала. Я правильно прочитала, или это утренний свет так подшутил надо мной? Как такое могло быть? Почему это могло быть? Это не имело смысла. Это просто не могло иметь никакого смысла!

Медленно я опустилась на колени у крохотного памятника и провела пальцами по выбитым буквам, перечитывая несколько слов:

ЕВГЕНИЯ ГРЕЙС КАТЛЕР

МЛАДЕНЕЦ

УШЛА, НО НЕ ЗАБЫТА

Все внутри меня сжалось еще сильнее, когда я глядела на даты, которые соответствовали датам моего собственного рождения и исчезновения. Этот факт было невозможно отрицать. Эта могила была моей.

Земля под моими ногами словно загорелась. Мурашки побежали у меня по спине. Я быстро встала, пошатываясь, отведя глаза от очевидного доказательства моего несуществования. У меня не было ни малейшего сомнения в том, кто создал эту могилу: бабушка Катлер. Она определенно была бы счастлива, если бы мое маленькое тельце действительно покоилось в ней. Но почему? Почему она так стремилась, чтобы я была похоронена и забыта?

Каким-то образом я должна противостоять этой ненавидящей старой женщине и показать ей, что я не низкое существо, на которое можно плевать и издеваться. Я не мертва. Я была жива, и никто не сможет отвергнуть факт моего существования.

Вернувшись в отель, в свою комнату, я вынула из корзинки разорванную мамину фотографию. Она была разорвана прямо по ее чудесной улыбке. Я чувствовала себя так, словно моя бабушка разорвала мое сердце. Я спрятала разорванную фотографию под свое белье в ящик. Я попытаюсь склеить ее, но она уже никогда не станет прежней.

Я переоделась в мою форму и направилась прямо на кухню. К тому времени, когда я туда пришла, в ней уже было полно официантов, горничных, рабочих, посыльных и портье. Все разговоры сразу смолкли, и все лица обернулись в мою сторону. Я почувствовала себя так же, как чувствовала раньше, когда приходила в новый класс. Я поняла, что большинство из них уже знали, кто я.

Миссис Бостон окликнула меня, и я присоединилась к ней и другим горничным. Я видела, что они возмущены тем, что я заняла место того, кто действительно нуждался в этой работе. Тем не менее, она познакомила меня с каждой и указала на Сисси. Я села рядом с ней.

Это была чернокожая девушка на пять лет старше меня, хотя она не выглядела старше и на один день. Я была выше ее на дюйм, а то и больше. У нее были коротко обрезанные волосы, словно кто-то надел ей на голову горшок, и потом подстриг все, что вылезало вокруг.

– Тут все болтают о тебе, – сказала она. – Люди всегда знали о пропавшей малышке Катлер, только все думали, что ты умерла. Миссис Катлер даже поставила памятник на семейном кладбище.

– Я знаю, – сказала я. – Я видела его.

– Да?

– Но почему они сделали это?

– Я слышала, что миссис Катлер сделала это через несколько лет после того, как пришла к заключению, что ты не будешь найдена живой. Я была тогда еще маленькой, но моя бабушка рассказывала мне и всей семье, что миссис Катлер считает день, когда ты была похищена, все равно что день твоей смерти.

– Никто не говорил мне об этом, – сказала я. – Я наткнулась на него случайно, когда просто бродила по кладбищу и попала на наш семейный участок.

– Я полагаю, что теперь они его выкопают, – сказала Сисси.

– Нет, если моя бабушка захочет все оставить.

– Что это значит?

– Ничего.

Я все еще дрожала от вида маленького камня с моим именем. Хотя это было имя, которое я не принимала, для меня это не имело разницы. Я была рада приступить к работе и переключить мысли на другие вещи.

После завтрака вместе с другими горничными мы пошли в кабинет мистера Стенли. Он отдал распоряжения, указывал на новые комнаты, которые должны быть приготовлены, комнаты, которые должны быть убраны, потому что гости из них уезжают. Сисси и я должны были заняться этим в восточном крыле. У нас было пятнадцать комнат. Они располагались по обоим сторонам коридора. Перед самым ланчем пришел мой отец, чтобы забрать меня.

– Твоя мать готова встретиться с тобой, Евгения, – сказал он.

– Я говорила вам… мое имя Дон, – возразила я. Теперь, после того, как я видела могильный камень, другое имя казалось тем более неприемлемым.

– Ты не думаешь, дорогая, что Евгения звучит более примечательно? – спросил он меня. – Ты была названа в честь одной из сестер моей матери. Она была совсем юной девушкой, когда умерла.

– Я знаю, но я не росла с этим именем и оно мне не нравится.

– Может быть, еще понравится, если ты захочешь, – предположил он.

– Я не захочу. – Но он или не услышал, или сделал вид, что не слышит.

Мы свернули в старую часть отеля и направились к лестнице. Мой пульс бился все сильнее и сильнее с каждым шагом вперед.

Наверху все было обклеено обоями со светло-голубым узором в горошек, коридор был устлан мягким кремовым ковром. Большое окно в его конце делало его ярким и воздушным.

– Это комната Филипа, – показал мой отец, когда мы подошли к двери с правой стороны, – дверь рядом – это Клэр Сю. Наша спальня дальше слева. Апартаменты твоей бабушки находятся за углом.

Мы остановились возле закрытой двери в его и мамину спальню, папа сделал глубокий вздох, закрыв и открыв глаза, словно на груди его лежал тяжелый груз.

– Я должен объяснить кое-что тебе, – начал он. – Твоя мама очень чувствительная женщина. Доктора говорят, что у нее слабые нервы, так что мы стараемся удержать ее от всякого напряжения и давления. Она происходит из прекрасной старой аристократической семьи с Юга, и ее всю жизнь оберегали. Вот почему я так люблю ее. Для меня она, как… произведение искусства, прекрасный фарфор, хрупкий, изумительный, исключительный, – сказал он. – Она такой человек, которого надо беречь и лелеять. Как бы то ни было, ты можешь представить, что все это означало для нее. Она немного боится тебя, – добавил он.

– Боится меня? Почему?

– Ну… вырастить наших двух детей было для нее нелегким делом. И неожиданно оказаться лицом к лицу с давно утерянным ребенком, который жил совершенно другой жизнью… Это пугает ее. Все, о чем я прошу тебя, это быть терпеливой… Ну, хорошо, – он сделал еще один глубокий вздох и взялся за дверную ручку, – войдем…

Это было все равно, что вступить в другой мир. Вначале мы вошли в гостиную с красным бархатным ковром. Вся мебель, сияющая, чистая и выглядевшая, как новая, была явно антикварной. Позднее я узнала, какой дорогой она была. Ее изготовление относилось к началу столетия.

С левой стороны был камин из природного камня с длинной, широкой доской. В центре ее стояла серебряная рамка с фотографией молодой женщины с зонтиком, стоящей на пляже. Она была одета в светлое длинное платье. По обе стороны на камине стояли стройные вазочки с одной розой в каждой.

Над камином висела картина, изображающая, должно быть, первоначальный «Катлер'з Коув Отель»: люди, собравшиеся на лужайке, люди, сидящие на крыльце, охватывающем все здание. У передней двери стояли мужчина и женщина. Были ли это мои бабушка и дедушка? Небо над отелем было покрыто легкими облачками.

Слева от меня было фортепьяно. На нем лежал нотный листок, но он так выглядел, словно его положили сюда просто так, для видимости. На самом деле, вся гостиная выглядела так, словно ею не пользовались, ни к чему в ней не притрагивались, так выглядят комнаты в музеях.

– Нам сюда, – сказал папа, указывая на двойные двери. Он взялся сразу за две ручки и одним грациозным движением распахнул обе двери. Я ступила вперед в спальню и почти запнулась в изумлении. Такой большой она была. Я подумала, что она была больше всех наших квартир, в каких мы когда-либо жили. Толстый, синего морского цвета ковер покрывал все пространство до самой огромной кровати-канапе в дальнем конце. С каждой стороны кровати было большое окно с белыми, кружевными занавесями. Стены были обтянуты темно-голубым бархатом. Справа находился длинный молочно-белый мраморный стол с вишнево-красными прожилками. Рядом два кресла с высокой спинкой. На столе были вазы с нарциссами. Всю стену за мраморным столом от пола до потолка занимало зеркало, которое делало комнату еще шире и длиннее.

Дверь слева открывалась во встроенный шкаф для одежды, который был больше комнаты, в которой я теперь спала. Неподалеку от него был еще один шкаф. Справа находилась ванная. Я могла только мельком заглянуть в нее, но заметила золотую арматуру на раковинах и огромных размеров саму ванну.

Моя мать почти затерялась на этой невероятной постели. Она была одета в ярко-розовый шелковый халат и хлопковую кружевную ночную рубашку. Когда мы подошли ближе, она подняла взгляд от журнала и положила шоколадную конфету обратно в коробку, которая стояла рядом с ней на постели. Хотя она еще оставалась в постели, на ней уже были жемчужные серьги, подведены губы и ресницы. Она выглядела так, словно в любой момент могла встать с кровати, скользнуть в роскошное платье и отправиться танцевать.

– Лаура Сю, мы здесь, – пропел мой отец, сообщая очевидное. Он остановился и повернулся ко мне, показывая жестом, чтобы я подошла поближе. – Ну разве она не хорошенькая девушка? – добавил он, когда я сделала шаг вперед.

Я посмотрела на женщину, которая была моей настоящей матерью. «В нас определенно есть сходство», – подумала я. Мы обе были блондинки, мои волосы имели тот же оттенок желтизны и такие же яркие, как солнечный свет. У меня были ее синие глаза и тот же цвет лица – «персика со сливками». У нее были красивая шея и покатые плечи, ее волосы мягко спадали на эти плечи и выглядели так, словно были расчесаны на тысячи прядей, такими они были мягкими и блестящими.

Она быстро оглядела меня, ее взгляд скользил с моих ног до головы, затем она вздохнула так глубоко, словно пыталась перевести дыхание. Она протянула руку к медальону в форме сердечка, висящему на груди, и стала нервно перебирать его пальцами. На одном из них было огромное бриллиантовое кольцо, камень был таким большим, что выглядел неуклюжим и неуместным на ее тонком, маленьком пальчике.

Я тоже сделала глубокий вдох. Комната была напоена ароматом нарциссов, потому что вазы с ними были на всех столах и даже в самом углу.

– Почему она в форме горничной? – спросила она моего отца.

– О, ты же знаешь мать. Она хочет, чтобы она включилась в жизнь отеля немедленно, – ответил он. Она сделала гримасу и покачала головой.

– Евгения, – наконец, произнесла она шепотом, обращаясь теперь ко мне. – Это, действительно, ты?

Я покачала головой, и она смутилась. Она обернулась к моему отцу и озабоченно нахмурилась, отчего ее брови сошлись.

– Я должен сказать тебе, Лаура Сю, что Евгения знает себя как Дон и она чувствует себя немного некомфортно, когда к ней обращаются по-другому, – объяснил он. На ее лице вспыхнуло изумленное выражение, отчего брови изогнулись. Она захлопала ресницами и сложила свои губки.

– Да? Но ведь тебе дала имя бабушка Катлер, – сказала она мне, словно это означало, что оно высечено на камне и никогда не может быть изменено или отторгнуто.

– Для меня это не имеет значения, – ответила я. Неожиданно у нее появилось испуганное выражение, и, когда она теперь посмотрела на отца, в ее взгляде был призыв о помощи.

– Они назвали ее Дон? Просто Дон?

– Однако, Лаура Сю, – старался успокоить ее отец, – Дон и я достигли соглашения, что она даст шанс Евгении.

– Я никогда не говорила, что согласна, – быстро вставила я.

– О, это будет так трудно, – сказала моя мать, качая головой. Она приложила руку к горлу, глаза ее потемнели. Что-то пугающее родилось в моем сердце при виде ее реакции. Мама была смертельно больна, но никогда не выглядела такой слабой и беспомощной, как моя настоящая мать. – Кто бы не обращался к ней как к Евгении, она не будет знать, что это обращаются к ней. Теперь ты не можешь больше называть себя Дон. Что будут думать люди? – простонала она.

– Но это мое имя! – Закричала я. Она взглянула на меня так, словно это она сама закричала.

– Я знаю, что мы сделаем, – внезапно она хлопнула в ладоши. – Если мы будем представлять тебя какому-нибудь важному лицу, мы будем представлять тебя как Евгению Грэйс Катлер. А здесь, в семейных квартирах мы будем звать тебя Дон, если тебе так нравится. Разве это не звучит разумно, Рэндольф? Мама согласится на это?

– Посмотрим, – ответил он без особой радости в голосе. Но моя мать сделала болезненное выражение, и он расслабился и улыбнулся: – Я поговорю с ней.

– Почему вы не можете сказать ей сами то, что хотите? – спросила я мою мать. В этом вопросе было больше любопытства, чем зла. Она покачала головой и поднесла руку к своей груди.

– Я… я не умею находить аргументы, – сказала она. – Тут могут найтись какие-либо аргументы, Рэндольф?

– Не утруждай себя этим, Лаура Сю. Я уверен, что Дон, я и мама уладим это.

– Хорошо, – она глубоко вздохнула. – Хорошо, – повторила она. – Все улажено.

– Что улажено? – Я взглянула на моего отца. Он улыбнулся мне, словно желая сказать, пусть так и будет. Моя мать тоже улыбнулась, она выглядела как маленькая девочка, которой обещали что-то замечательное, вроде нового платья или похода в цирк.

– Подойди ближе, Дон, – попросила она. – Позволь мне тебя по-настоящему разглядеть хорошенько. Подойди, присядь к кровати. – Она указала мне на стул, который я должна была принести. Я выполнила ее желание. – Ты красивая девочка! С замечательными волосами и прекрасными глазами. – Она потянулась, чтобы коснуться моих волос, и я разглядела ее длинные, совершенные, розовые ногти. – Ты счастлива оказаться здесь, оказаться дома?

– Нет, – быстро ответила я, возможно, слишком быстро, потому что она заморгала и отпрянула, словно я ударила ее. – Я не привыкла к нему, – объяснила я, – и я скучаю по тем людям, которых я всегда знала, как свою семью.

– Конечно, – сказала она, – бедненькая, бедненькая девочка. Как ужасно, должно быть, это все для тебя. – Она улыбнулась очень доброй улыбкой, как мне показалось, а когда я взглянула на своего отца, то увидела, как сильно он обожает ее. – Я знала тебя всего несколько часов, держала тебя в своих руках совсем недолго. Моя сиделка миссис Дэльтон знала тебя дольше, чем я. – Она всхлипнула и перевела свои опечаленные глаза на отца, тот грустно кивнул.

– Каждый раз, когда я буду в состоянии видеть тебя, ты будешь проводить со мной столько времени, сколько сможешь, рассказывая мне все о себе, где ты была, что делала. С тобой обращались хорошо? – спросила она с гримасой, будто приготовившись услышать самое наихудшее: истории о том, как запирали в шкафу или морили голодом и били.

– Да, – твердо ответила я.

– Но они были такие бедные! – воскликнула она.

– Быть бедными еще ничего не значит. Они любили меня, и я любила их, – заявила я. Я ничего не могла с собой поделать. Я скучала по Джимми и малышке Ферн так сильно, что внутри у меня все трепетало.

– Ах, дорогой, – сказала моя мать, повернувшись к отцу. – Это так трудно, как я и предполагала.

– Это потребует времени. Не впадай в панику, Лаура Сю. Все помогут этому, особенно мама, – подбодрил ее он.

– Да, да, я понимаю. – Она снова повернулась ко мне. – Ладно, я сделаю все, что я могу для тебя, Дон, но я боюсь, что моя сила еще не вернулась ко мне. Надеюсь, что ты понимаешь это, дорогая.

– Конечно, она понимает, – произнес отец.

– Через некоторое время, когда ты научишься, как следует себя вести в обществе, мы устроим маленькую вечеринку, чтобы отпраздновать твое возвращение домой. Разве это будет не приятно? – спросила она, улыбаясь.

– Я знаю, как надо себя вести в обществе, – ответила я, тем самым стерев улыбку с ее лица.

– Ну, конечно же, нет, ты не знаешь, дорогая. От меня это потребовало вечность. Вечность, чтобы научиться правильному этикету, а я воспитывалась в хорошем доме, окруженная красивыми вещами. В нем все время бывали люди с положением. Я уверена, что ты не знаешь, как следует правильно приветствовать кого-то или как сделать реверанс и потупить взор, когда кто-нибудь делает тебе комплимент. Ты не знаешь, как сидеть за официальным обеденным столом, какие серебряные приборы использовать, как есть суп, как намазывать масло на хлеб, как брать что-то. Тебе теперь предстоит научиться многому. Я попытаюсь учить тебя, насколько смогу, но ты должна быть терпеливой, о'кей?

Я смотрела в сторону. Почему эти вещи сейчас так важны для нее? А как насчет того, чтобы нам по-настоящему узнать друг друга? Почему ее не интересует то, чего я хочу, в чем нуждаюсь?

– И мы можем разговаривать также о всяких женских вещах тоже, – сказала она. Я изумленно подняла глаза.

– Женских вещах?

– Конечно. Мы не допустим, чтобы ты выглядела так все время.

– Она это лето работает в отеле, Лаура Сю, – напомнил ей мой отец.

– Да? И все же она может выглядеть так, как должна выглядеть моя дочь.

– А что неверного в том, как я выгляжу? – спросила я.

– О, дорогая, твои волосы не должны быть так подстрижены и причесаны. Моя косметичка должна будет взглянуть на тебя. И твои ногти, – сказала она, сделав гримасу, – они нуждаются в настоящем маникюре.

– Я не могу застилать кровати, прибирать комнаты и беспокоиться о своих ногтях, – заявила я.

– Она права, Лаура Сю, – мягко сказал мой отец.

– А ей обязательно надо быть горничной? – спросила его моя мать.

– Мама считает, что это лучшее место для начала. Она закивала с выражением глубокого согласия, словно все, что думала или говорила моя бабушка, было евангельской истиной. Потом она вздохнула и снова стала разглядывать меня, тихо покачивая головой.

– В будущем, пожалуйста, переодевайся во что-нибудь более приятное, прежде чем прийти повидаться со мной, – попросила она. – Формы угнетают меня, и всегда принимай душ и мой свои волосы вначале. Иначе ты занесешь пыль и грязь.

Полагаю, что я была прозрачна, как оконное стекло, меня было видно насквозь, потому что она увидела боль в моем сердце.

– О, Дон, дорогая, ты должна простить меня, если я говорю так бесчувственно. Я не должна забывать, как трудно все это для тебя тоже. Но ты просто подумай обо всех этих чудесных и новых вещах, которые ты будешь иметь, какие сможешь делать. Ты будешь Катлер в Катлер'з Коув, а это честь и привилегия. В один прекрасный день тут будет очередь достойных поклонников, умоляющих тебя выйти замуж, и все, что произошло с тобой, будет казаться тебе лишь кошмарным сном. Так, как это кажется мне, – сделала очередной глубокий вдох. – Ах, дорогой, становится жарко, – заявила она, фактически на том же дыхании. – Ты можешь включить вентилятор, пожалуйста, Рэндольф?

– Конечно, дорогая.

Она откинулась на подушки и стала обмахиваться своим журналом.

– Все это так переполняет меня, – сказала она, – Рэндольф, ты должен помочь в этом! – вскричала она тонким и высоким голосом, словно была на грани истерики. – Мне достаточно трудно смотреть уже и за Клэр Сю и Филипом.

– Конечно, я помогу, Лаура Сю, Дон не будет для нас проблемой.

– Хорошо, – кивнула она.

Как могла она думать, что я должна быть проблемой для нее? Я не была младенцем, который требует постоянной заботы и присмотра.

– Кто-нибудь знает о ней, Рэндольф? – спросила она, глядя в потолок, и при этом говорила обо мне так, словно я не присутствовала рядом с ней в комнате.

– Это расходится по Катлер'з Коув, если ты это имеешь в виду.

– О, Господи… Как же я смогу выйти? Всюду, куда я пойду, люди будут задавать вопрос за вопросом. Я не могу выдержать этой мысли, Рэндольф, – простонала она.

– Я отвечу на все вопросы, Лаура Сю. Не волнуйся.

– Мое сердце так бьется, Рэндольф. Только это началось, а я уже чувствую как участился мой пульс на шее, – она поднесла пальцы к горлу. – Я не могу выровнять свое дыхание.

– Отнесись к этому спокойно, Лаура Сю, – посоветовал отец.

Я посмотрела на него в ожидании. Что такое происходит? Он кивнул и указал мне головой на дверь.

– Мне лучше пойти, – сказала я. – Я еще должна вернуться обратно на работу.

– Ах… ах, да, дорогая… Я должна теперь немного вздремнуть. Мы еще поговорим с тобой позднее. Рэндольф, пожалуйста, попроси доктора Мэдео вернуться.

– Но, Лаура Сю, ведь он же был здесь не более чем час назад.

– Пожалуйста. Я думаю, что нуждаюсь в нем, чтобы он поменял мне лекарство. Это не помогает.

– Хорошо, – сказал он, вздохнув. Мы вышли вместе. Один раз я обернулась и увидела, как она снова легла, закрыв глаза, прижав руки к груди.

– С ней все будет в порядке, – заверил мой отец, когда мы вышли. – Всего лишь один из ее приступов. Они приходят и уходят. Это часть ее нервного состояния. Пройдет день или два, она встанет, наденет одно из своих красивых платьев и, стоя у входа в столовую рядом с матерью, будет приветствовать гостей. Вот увидишь, – сказал он, похлопав меня по плечу.

Отец решил, что мой печальный и встревоженный взгляд объясняется беспокойством о моей матери, но она по-прежнему оставалась для меня чужой. Действительно мы выглядели в чем-то похожими, но я не чувствовала никакого тепла между нами и не могла представить, как буду называть ее мамой. Она даже не попыталась поцеловать меня. Вместо этого она сделала все, чтобы я почувствовала себя грязной и необразованной, каким-то диким существом, доставленным с улицы, кем-то, кто должен быть подчинен и выдрессирован, словно бездомная собака.

Я смотрела в будущее. Ни деньги, ни власть, ни положение, ни честь принадлежать к Катлерам не могли заменить те мгновения любви, которые я пережила, когда была Лонгчэмп. Но никто не хотел видеть это или понять, и меньше всего мои настоящие родители.

«Ах, мама! Ах, папа! – Кричала я во тьме моих мучительных мыслей. – Почему вы сделали это? Мне было бы лучше не знать эту правду. Было бы лучше для всех нас, если бы то надгробье украденному младенцу оставалось нетронутым в сумраке тихого кладбища».

Но для меня этот мир был полон лжи, и одной больше, одной меньше, уже не имело значения.

Глава 10

Новый брат, утерянная любовь

В последующие несколько дней я видела моего отца только мельком. Каждый раз, когда я видела его, он казался взбудораженным, носился с одного места на другое, словно рабочая пчела, в то время как моя бабушка невозмутимо прохаживалась по отелю как королева. Когда отец видел меня, он обещал проводить со мной больше времени. Я чувствовала себя камешком, попавшим в его ботинок. Он останавливался, чтобы поздороваться со мной или похлопать по плечу, а затем исчезал, забывая обо мне до следующей встречи, забывая, что он уже видел меня и говорил уже те же самые слова.

Моя мать не спускалась вниз из своей комнаты целыми днями. Но однажды она появилась в столовой у дверей, приветствуя гостей по мере того, как они подходили. Она была одета в прекрасное бирюзовое платье, ее волосы были причесаны и подвиты, они спускались на ее плечи. На ней было бриллиантовое колье, которое ярко сверкало под светом люстр, я подумала, что она одна из самых красивых женщин, каких я когда-либо видела. Она выглядела так, словно не болела ни одного дня в своей жизни. Цвет ее лица не мог быть более розовым, глаза ярче, а волосы более пышными и роскошными.

Я стояла в углу лобби и наблюдала, как она и моя бабушка приветствовали гостей, обе они тепло улыбались, пожимали руки, принимали поцелуи в щеку и сами целовали других мужчин и женщин. Создавалось впечатление, что все, кто останавливался в этом отеле, были старыми друзьями. Обе они, и моя мать, и моя бабушка, выглядели сияющими и оживленными, черпающими энергию от толпы гостей, проходящих мимо них.

Но когда все это закончилось, когда все гости вошли, моя бабушка кинула на мою мать странный жесткий взгляд, а затем прошла в столовую. Вначале мать не видела, что я наблюдаю за ней. Казалось, она вот-вот разразится слезами. Отец вышел, чтобы позвать ее. Прежде, чем она обернулась, чтобы сопровождать его в столовую, она взглянула в мою Сторону.

Я подумала, что у нее необычное выражение, оно меня немного пугало. Она смотрела так, словно не узнавала меня. В ее глазах стояло любопытство, она слегка наклонила голову и что-то шепнула моему отцу. Он повернулся, увидел меня и махнул мне. Моя мать направилась в столовую, но отец подошел ко мне.

– Привет, – сказал он. – Как твои дела? Ты получаешь достаточно еды?

Я кивнула. Он задавал мне этот самый вопрос трижды на протяжении двух дней.

– Ладно, завтра у тебя будет больше дел и больше веселья. Филип и Клэр Сю приезжают домой. Школа закончилась.

– Завтра? – Я и забыла про это. Время утратило для меня всякое значение.

– Угу… Мне лучше вернуться туда. Ланч вот-вот начнется. Как только я улучу свободный момент, мы поговорим, – добавил он и поспешно оставил меня.

«Завтра приезжает Филип», – подумала я. Я боялась встречи с ним. Что он будет чувствовать из-за всего этого? Будет ли он в замешательстве? Может быть, он будет не в состоянии смотреть мне в лицо. Сколько раз он вспоминал, как целовал меня, как трогал меня? Вызывает ли это у него теперь отвращение? В этом нет ни его вины, ни моей. Мы не обманывали друг друга, мы сами были обмануты.

А тут еще надо было подумать о Клэр Сю. «Я никогда не смогу смириться с тем, что она моя сестра, – думала я, – с тем, что она ненавидела меня. Завтра…» От одной этой мысли я покрывалась потом и начинала дрожать.

В тот день я решила осмотреть отель после того, как я и Сисси закончили работу. Время после обеда обычно принадлежало мне. Единственной проблемой было то, что мне нечего было делать. Я все время была в одиночестве, мне не с кем было даже поговорить. У Сисси всегда были другие дела, которые она должна была сделать, а среди гостей не было никого моего возраста, поскольку летний сезон еще не начался. Я старалась подготовить себя к прибытию Филипа и Клэр Сю. Я была почти уверена, что поначалу все будет ужасно, но потом мы все приноровимся. Мы должны это сделать. В конце концов мы все же семья.

Семья. Впервые за все время это слово вошло в мое сознание в связи с новыми людьми в моей жизни. Мы были семьей. Филип, Клэр Сю, бабушка Катлер, мои настоящие мать и отец и я были семьей. И это уже никогда не изменится. Мы принадлежали друг другу, и никто никогда не будет в состоянии отнять их у меня.

Хотя мысль о Катлерах как о моей настоящей семье давала мне ощущение комфортности и безопасности, которое я никогда не считала возможным иметь, оно также заставляло меня чувствовать себя виноватой. Я постоянно думала о маме, папе, Джимми и Ферн. Они были моей семьей тоже, и не имело значения, кто бы что не говорил. Я буду всегда любить их, но разве это означало, что я не смогу научиться любить и мою настоящую семью тоже?

Не желая больше задерживаться на этих мыслях, по крайне мере, в этот момент, я сосредоточила свое внимание на исследовании отеля. Я шла от комнаты к комнате, от этажа к этажу, рассматривая все вокруг.

Экстравагантность и роскошь Катлер'з Коув были поражающими. Здесь всюду были плюшевые паласы, восточные ковры, богатые гобелены, обтянутые мягкой кожей диваны и кресла, светильники сияли в колпаках из стекла от Тиффани, полированные книжные полки с книгами.

Здесь были картины и скульптуры, изящные статуэтки и вазы, наполненные роскошными, благоухающими цветами. От всей этой красоты я теряла дар речи, но самой поразительной вещью во всем этом было то, что я принадлежала к этому. Это был мой новый мир. Я была рождена, чтобы войти в богатство семьи Катлер, а теперь я должна была вернуться к нему. К этому мне еще предстояло привыкнуть.

Каждая комната, в которую я заглядывала, затмевала предыдущую, и скоро я утратила представление, где нахожусь. Пытаясь восстановить ориентацию, чтобы вернуться обратно в лобби отеля, я завернула за угол. Но вместо лестницы тут оказалась только дверь в стене. Здесь не было других комнат. Заинтригованная моим открытием, я открыла эту дверь. Она скрипнула на петлях, и на меня пахнуло затхлостью. Передо мной простиралась темнота. Я протянула руку, пытаясь нащупать выключатель. Найдя, я повернула его. Поток света придал мне мужества, чтобы пойти дальше по тому, что казалось неиспользуемым коридором.

Я достигла конца и увидела другую дверь. Закусив губу, я открыла ее и ступила внутрь. Вокруг меня стояли коробочки, сундуки, предметы мебели. Это было чем-то вроде кладовки. Неожиданно я ощутила возбуждение. Самый лучший способ узнать что-то о какой-то семье, это разобраться в том, что осталось от ее предков.

Я увлеченно встала на колени перед сундуком, не обращая внимания на пыль на полу, захваченная только мыслями о том, что я там обнаружу. Я не могла дождаться!

Я открывала сундук за сундуком. Здесь были фотографии бабушки Катлер в молодости, но выглядела она так же сурово. Здесь были фото моего отца с того времени, когда он был мальчиком, и до самой женитьбы на моей матери. Здесь были снимки моей матери тоже, но почему-то она не выглядела счастливой. В ее глазах была печаль, отрешенность. Я перевернула ее фотографии, чтобы посмотреть даты. Снимки были сделаны после того, как я была похищена. Неудивительно, что она так выглядела.

Здесь были также фотографии Клэр Сю и Филипа, и снимки отеля на разных стадиях роста, когда Катлер'з Коув становился все более и более процветающим.

На моих часах было уже шесть. Через полчаса должен был начаться обед, а я была в таком беспорядке! Зеркало в комнате подтвердило мне это, я была вся в пыли. Нужно было спешить, чтобы привести себя в порядок. Собрав альбомы с фотографиями, я приготовилась положить их обратно в раскрытый сундук. Когда я уже почти опустила их туда, я увидела конверт на дне, который не заметила сначала. Хотя я и понимала, что времени у меня в обрез, я не могла удержаться, чтобы не заглянуть в него. Отодвинув в сторону все остальные папки, я вынула его. После того, как я заглянула в его содержимое, я окаменела…

В нем были газетные вырезки… газетные вырезки о моем похищении!

Забыв о том, что мне надо подготовиться к обеду, я с головой погрузилась в эти вырезки. Все отчеты были одинаковыми, они сообщали ни больше и ни меньше того, что уже было известно. Фотографии папы и мамы вместе с фотографиями моих настоящих родителей, сопровождаемые статьями. Я вглядывалась в их молодые лица, искала ответы, пыталась понять, что все они чувствовали.

Читать о себе самой, о моем похищении… Это было странно. Часть меня еще по-прежнему не хотела верить, что папа и мама совершили такую ужасную вещь. Но вот в моих руках доказательства. Больше нельзя было отрицать то, что произошло.

– Значит, вот ты где! И что ты здесь делаешь? – послышался стальной шепот.

В этом голосе было невозможно ошибиться. Пораженная, я так и села на пол, газетные вырезки рассыпались. Я обернулась, и кровь застыла у меня в жилах, когда я увидела разъяренную бабушку Катлер.

– Я задала тебе вопрос, – шипела она, – что ты тут делаешь?

– Я просто смотрела, – ответила я.

– Смотрела? Просто смотрела? Ты не хочешь сказать, что выглядываешь! Как ты смеешь рыться в вещах, которые тебе не принадлежат, – она с возмущением фыркнула. – Я не должна была удивляться этому. Тебя вырастили воровка и похититель.

– Не говорите таких вещей о маме и папе, – сказала я, немедленно встав на их защиту.

Бабушка Катлер не обратила на это никакого внимания.

– Посмотри на этот беспорядок! Беспорядок? Какой беспорядок? Сундуки были всего лишь открыты. Их содержимое было так же аккуратно уложено, каким я его нашла. Все, что требовалось, это всего лишь закрыть крышки.

Я хотела возразить ей, но одного взгляда на ее лицо было достаточно, чтобы я изменила свое намерение. Ее лицо побагровело, она едва контролировала себя.

– Я очень сожалею, – сказала я, нервно играя жемчужинами, которые решилась надеть этим утром. Когда я проснулась, я вдруг поняла, что очень скучаю по маме, больше, чем обычно. Надев этот жемчуг, я почувствовала себя лучше. Я понимала, что этим нарушаю обещание, данное самой себе, но ничего не могла с этим поделать. Кроме того, я могла носить жемчуг, скрыв его под своей блузкой. Маме было бы приятно видеть, что я ношу их.

Глаза бабушки Катлер неожиданно расширились.

– Где ты это взяла?

Пораженная, я смотрела на нее, задрожав, когда она придвинулась.

– Взяла что? – Я не понимала, о чем она говорит.

– Этот жемчуг! – прошипела она.

В изумлении я посмотрела на жемчужины.

– Этот? Они всегда были у меня. Они принадлежали моей семье.

– Лжешь! Ты украла их, разве не так? Ты нашла этот жемчуг в одном из этих сундуков.

– Вовсе нет! – с жаром ответила я. Как смела она обвинять меня в воровстве. – Этот жемчуг принадлежал моей маме. Мой папа дал мне надеть на вечер, на концерт. – Я гневно посмотрела на бабушку, хотя внутри меня все содрогалось. Она не запугает меня. – Этот жемчуг мой.

– Я не верю тебе. Ты никогда не носила его раньше. Если он такой особенный, – фыркнула она, – то почему я впервые вижу его на твоей шее?

Я было собралась ответить, когда бабушка Катлер бросилась ко мне. Со скоростью молнии она ухватилась за жемчуг, чтобы сорвать его с моей шеи. Прекрасный мамин жемчуг, каждая жемчужина закрепленная отдельно, не рассыпался и не разорвался. Но он пропал… Она триумфально держала его в руке, зажав кулак.

– Теперь он мой!

– Нет! – закричала я, вскочив на ноги и схватив ее за руку. – Отдайте его! – Я не могла потерять мамин жемчуг. Не могла! Это было все, что у меня оставалось от нее после того, как бабушка Катлер с ненавистью разорвала ее фотографию. – Я говорю вам правду. Я клянусь в этом.

Бабушка Катлер злобно толкнула меня так, что я свалилась на пол. Я упала на пыльный пол плашмя, и у меня заболело все тело.

– Никогда больше не смей подымать на меня руку! Ты поняла?

Дерзко глядя на нее, я отказалась отвечать. Мое молчание только взбесило ее еще больше.

– Ты поняла? – повторила она, схватив меня за волосы и больно дернув. – Когда я задаю тебе вопрос, я жду ответа.

Слезы хлынули из моих глаз, я отчаянно пыталась высвободиться, но у меня ничего не получалось. Но я не должна доставить бабушке Катлер удовлетворения. Я не доставлю!

– Да, – сказала я, стуча зубами. – Я поняла.

К моему изумлению, этот ответ вернул ее в какой-то степени к нормальному состоянию. Она отпустила мои волосы…

– Хорошо, – процедила она. – Хорошо. – Она взглянула на открытые сундуки. – Приведи здесь все в тот порядок, в каком все нашла.

Она подняла упавшие газетные вырезки.

– Это будет сожжено, – сказала она, кинув на меня так знакомый мне взгляд.

– Вы знаете, что я говорю правду. Вы знаете, что этот жемчуг принадлежал Салли Джин Лонгчэмп.

– Я не знаю ничего, кроме того, что я не видела этот жемчуг с того дня, когда ты пропала.

– Что вы говорите? – задохнулась я. Она самодовольно взглянула на меня.

– А что ты думаешь, я говорю?

– Этот жемчуг принадлежал моей маме, – закричала я. – Принадлежал ей! Я не верю тому, что вы говорите, не верю!

– Я всегда верила в правду, Евгения. Салли Джин и Орман Лонгчэмп украли этот жемчуг. Нельзя опровергнуть этот факт, точно так же нельзя отвергнуть тот факт, что они украли тебя.

То, что она говорила, не могло быть правдой. Не могло! Как могла я вынести этот последний выпад против памяти мамы и папы? Это уже было слишком, чтобы вынести!

С этими словами бабушка Катлер удалилась, унеся с собой мою последнюю связь с моим прошлым. Я ждала, когда перестанут литься мои слезы, но они не переставали. Вот почему я осознала кое-что. Это не касалось того, что пришло со мной из моей прошлой жизни. У меня были свои воспоминания, свои воспоминания о жизни с папой и мамой, Джимми и Ферн. Этого бабушка Катлер никогда не сможет отнять.

На следующее утро я погрузилась в мою работу, отчаянно стараясь не думать о том, что должно скоро произойти, и о том, что случилось вчера. Я не задерживалась с другими горничными за ланчем. Большинство из них еще сторонились меня из-за того, что я заняла место Агаты. Если я пыталась заговорить или вести себя по-дружески, кто-нибудь из них поминал Агату и спрашивал, слышал ли кто-нибудь что-нибудь о ней. Несколько раз я чувствовала, что сейчас встану и крикну им: «Я не увольняла ее! Я не напрашивалась, чтобы меня сделали горничной! Я даже не просилась, чтобы меня вернули сюда! Вы все такие жестокие и бессердечные. Как вы этого не видите?!»

Слова вертелись у меня на языке, но я боялась выкрикнуть их, потому что понимала, в тот момент, когда я сделаю это, я окажусь даже более изолированной от всех, чем была сейчас. Даже Сисси не будет разговаривать со мной, а моя бабушка получит еще один довод, чтобы наказать меня, и заставить чувствовать себя ничтожнее насекомого. Я бы не чувствовала себя хуже, если бы меня запрятали в какую-нибудь дыру в самой отдаленной части отеля, если бы я была каким-то позором и раздражением, которое моя бабушка хотела бы скрыть и забыть.

Я чувствовала себя никому ненужной – ни принятой семьей Катлер, ни принятой персоналом. Моим единственным настоящим компаньоном была моя собственная тень. Одиночество укрыло меня, словно саван. Я ощущала себя невидимкой.

Я проводила перерыв после ланча в одиночестве в своей комнате, когда раздался стук в дверь и появилась миссис Бостон, в ее руках были одежда и коробки с обувью и тапочками.

– Маленькая миссис Катлер просила меня принести все это вам, – сказала она, войдя в мою спальню.

– Что это?

– Я только что закончила приводить в порядок комнату мисс Клэр Сю. Для этой девушки самое худшее – приводить что-то в порядок. Вы можете подумать, что молодая леди из хорошей семьи должна быть более достойной своих вещей и своей комнаты, но эта девушка… – она покачала головой и положила все это у моей кровати. – Это все то, чем Клэр Сю больше не пользуется. Некоторым из этих вещей год или около того, и хотя в некоторых местах она чуть больше, чем вы, все это подойдет вам. Некоторые из этих вещей она даже ни разу не надевала, вот как она избалована. Вы только взгляните, – добавила она, порывшись в куче. Она достала оттуда блузку. – Видите, на ней еще даже цела этикетка.

Блузка выглядела новенькой, с иголочки. Я начала рыться в этих вещах. Конечно, для меня было не в первый раз носить вещи, которые уже были в употреблении. Но мысль, что это одежда Клэр Сю, обноски Клэр Сю, милостиво мне отданные, взволновала меня. Я ничего не могла поделать с этим, я вспомнила все те ужасные вещи, которые она делала мне в школе.

С другой стороны, моя мать, с которой я по-настоящему не разговаривала с нашей первой встречи, подумала обо мне. Я предположила, что должна быть ей благодарна.

– Это моя мать отобрала все это для меня? – спросила я.

Миссис Бостон кивнула и подняла обе ладони.

– Если быть точной, она этого не отбирала. Она попросила меня собрать все вещи, которые, я знаю, не будет или не захочет надевать их дочь, и посмотреть, сможете ли вы использовать их.

Я примерила одну из пар домашних туфель. Клэр Сю была на год моложе меня, но она была немного крупнее. Ношеные тапочки оказались совершенно впору. Все остальные юбки и блузки тоже должны подойти. Здесь была даже целая сумка с нижним бельем.

– Все в ней уже слишком мало для нее, – сказала миссис Бостон.

Я была уверена, что все эти штанишки подойдут, но ее бюстгалтеры были все еще слишком велики для меня.

– Вы можете отобрать, что годится, а что нет. Дайте мне знать, что вы не захотите оставить. Я знаю много бедных людей, которые смогут по-настоящему оценить все, – сказала она, подняв брови. – Особенно Агата Джонсон.

– Что ж, у меня сейчас нет времени, чтобы заняться этим, – отрезала я. – Я должна идти в комнату для карточных игр, я должна убирать там с часу и до двух, когда большинство гостей отсутствует. – Я отложила вещи в сторону.

Миссис Бостон сделала гримасу и вышла. Я последовала за ней из комнаты.

Я только закончила полировать последний стол в комнате для карточных игр и расставлять стулья, когда услышала, как Филип окликнул меня:

– Дон!

Я обернулась и увидела, что он стоит за мной в дверях.

На нем были надеты светло-синяя рубашка с воротничком на пуговках и брюки цвета хаки. Волосы аккуратно причесаны, он выглядел как всегда уверенным в себе и невозмутимым.

Я утратила всякий интерес к своей внешности в тот самый день, когда я прибыла в Катлер'з Коув. По утрам я просто закалывала свои волосы, а затем укладывала их под платок, как это делали другие горничные. Моя форма была грязная после уборки в комнате для карт.

С тех пор, как я прибыла в отель, это был первый пасмурный, дождливый день. От этого день для меня был еще более мрачным и угрюмым. Воздух был прохладным и сырым, поэтому я старалась работать более энергично и быстро, чтобы согнать озноб.

– Привет, Филип.

– Как ты? – спросил он.

– Все в порядке, – ответила я, но мои губы начали дрожать, а плечи трястись. Я смотрела на него и вспоминала дни в «Эмерсон Пибоди» как часть сновидения, которое обратилось в ночной кошмар в тот день, когда умерла мама.

– Я пошел искать тебя тотчас, как только приехал, – сказал Филип, не приближаясь ни на шаг. – Я даже еще не распаковал вещи. Я просто побросал все и спросил миссис Бостон, где я могу найти тебя. Она сказала мне, что бабушка послала тебя вниз и пожелала, чтобы ты начала работать горничной, – добавил он, – такова уж моя бабушка, я хотел сказать, наша бабушка.

Он снова сделал паузу. Молчание между нашими словами было глубоким, а небольшое расстояние между нами казалось целыми милями. Скорые и драматические события вынудили его вести себя со мной, как с чужеземкой. Мне же было трудно думать о том, что следует говорить и как говорить.

Но неожиданно он улыбнулся той же самой улыбкой, как всегда, с тем же блеском в глазах, той же озорной гримасой на лице. Он покачал головой.

– Я не могу думать о тебе, как о сестре. Не могу и все. Это для меня слишком…

– Но что мы можем поделать, Филип? Это правда.

– Я не знаю. – Он продолжал качать головой. – Ну и как тебе нравится этот отель? Милое заведение, не правда ли? Лужайки такие красивые. Когда не идет дождь, как сейчас, – он приблизился на шаг.

– Я имела возможность осмотреть отель только внутри. У меня не было особых возможностей осмотреть окрестности, – сказала я. – Большей частью я работаю и провожу время в одиночестве в своей комнате.

– О! – Его улыбка стала шире. – Что ж, теперь я прибыл, у тебя появятся другие возможности заняться чем-нибудь. Я покажу тебе каждый уголок, каждый закоулок. Я все изучу заново с тобой, покажу тебе мои любимые места, мои старые укромные убежища…

В какое-то мгновение наши взгляды скрестились. Мое лицо обдало жаром, сердце заколотилось. Что он видел, глядя на меня? Думал ли он еще обо мне, как о самой милой и красивой девушке, которую он встречал?

– Когда у тебя будет выходной день, – быстро продолжал он, – мы погуляем по берегу, поищем морские раковины и…

– У меня нет выходных дней, – сказала я.

– Что? Нет выходных? О, конечно, ты должна иметь их. Все имеют выходные дни. Я поговорю с мистером Стенли немедленно об этом, сразу.

Я пожала плечами и положила свою тряпку для полировки и полироль в свою маленькую тележку. Он подошел ближе.

– Дон, – сказал он и протянул ко мне руку. Когда его пальцы коснулись моих, я инстинктивно отдернулась. Я ничего не могла с этим поделать. То, что когда-то возбуждало, теперь казалось таким же запачканным, как постельное белье, которое я меняла в комнатах каждое утро. Мне казалось неправильным заглядывать ему в глаза, слушать его нежные слова, пользоваться его вниманием. Я чувствовала себя виноватой даже за то, что разговаривала с ним наедине в карточной комнате.

– Не проходило и дня, чтобы я не думал о тебе и о том ужасе, через который ты прошла. Я хотел позвонить тебе, даже оставить школу и приехать домой, чтобы повидаться с тобой, но бабушка полагала, что лучше будет подождать, – сказал он, а я пристально смотрела на него.

– Бабушка?

– Да.

– Что ты говорил ей о нас?

– Говорил ей? – Он пожал плечами, словно все это было так просто и так беззаботно. – Только о том, как ты и я стали добрыми друзьями, о том, какая ты чудесная личность и как замечательно ты поешь. Она спрашивала меня о твоей матери и отце, и я сказал ей о болезни твоей матери и смерти, и как я был изумлен, узнав, что они сделали.

– Я не знаю, почему они это сделали и почему все это произошло, – сказала я, покачав головой. Я отвела взор в сторону, чтобы скрыть слезы на глазах.

– Бабушка чувствует то же самое. Это было для нее ужасно.

Я повернулась к нему.

– Почему… почему ты позвонил своей бабушке? Почему ты не поговорил с… твоим отцом или матерью?

Мне было еще очень трудно думать о них, как и о моих родителях тоже.

– О, я всегда обращаюсь к бабушке, в большинстве случаев, – ответил он, улыбаясь. – Она всегда на посту. По крайней мере, сколько я могу помнить, и… ты же встречала маму. – Он поднял глаза в потолок. – У нее и без того трудные времена, и все такое. А отец в любом случае, если бы я и позвонил ему, стал бы спрашивать совета у бабушки. Она особенная женщина, не правда ли?

– Она тиран, – отрезала я.

– Что? – Он еще продолжал улыбаться.

– Она хочет сменить мое имя Дон на Евгению, только я не соглашаюсь. Она требует, чтобы все в отеле называли меня Евгения, и они все боятся поступать иначе.

– Я поговорю с ней. Я сделаю так, чтобы она поняла, ты увидишь. Вот увидишь.

– Мне безразлично, поймет она или нет. Я не стану менять свое имя, чтобы угодить ей, – твердо заявила я.

Он кивнул, под впечатлением моей решительности. Мы снова посмотрели друг на друга.

– Не волнуйся, – сказал он, подходя ближе. – Все будет в порядке.

– Ничто никогда не будет в порядке, – простонала я. – Я стараюсь загрузить себя работой, чтобы не думать о Джимми и Ферн, о том, что произошло с ними. – Я с надеждой посмотрела на него. – Ты что-нибудь слышал? Тебе что-нибудь известно?

– Нет. К сожалению. Ах, да, чтобы не забыть, тебе привет от мистера Мура. Он говорит, что, как бы то ни было, ты должна продолжать заниматься музыкой. Он просил передать тебе, что в один прекрасный день он хочет прийти послушать, как ты поешь в Карнеги-Холл.[15]

Я улыбнулась в первый раз за долгое время.

– Меньше всего в эти дни у меня было желание петь или играть на фортепьяно.

– Оно еще появится. Через некоторое время, Дон, – сказал Филип, на этот раз схватив мою руку и крепко сжав ее, увидев мое огорчение. – Не так-то просто забыть тебя, какой ты была, даже когда я вижу тебя здесь.

– Я понимаю, – я опустила глаза.

– Никто не может обвинить меня, никто не может обвинить тебя за чувства, которые мы испытываем друг к другу… Давай будем хранить их, как наш секрет, – предложил он.

Я подняла глаза в изумлении. Его глаза потемнели от искренности.

– Что касается меня, то ты остаешься самой прекрасной девушкой, какую я когда-либо встречал.

Он сжал мою руку еще сильнее и придвинулся так близко, словно хотел, чтобы я поцеловала его в губы. Что он хотел, чтобы я сделала? Или сказала?

Я высвободила свою руку и отступила.

– Спасибо тебе, Филип, но мы должны попытаться думать теперь друг о друге совсем иначе. Все изменилось.

Он выглядел разочарованным.

– Во всяком случае ты знаешь, для меня это не легко, – сказал он резко. – Я знаю, что ты страдала, но я тоже страдал. Ты не можешь представить, на что все это было похоже в школе, – добавил он, сморщив лоб. Затем легко, словно сбросил с себя маску, он отогнал прочь свой гнев и придал своим мечтательным глазам романтическое выражение. – Однако, как бы велика ни была моя печаль об этом, я заставил себя думать о всех тех чудесных вещах, какими можем заняться мы, ты и я, здесь, в Катлер'з Коув. Я имею в виду то, что я говорил раньше. Я хочу показать тебе этот отель и окрестности, и город и ввести тебя в нашу семейную историю.

– Спасибо тебе, Филип, я буду ждать этого.

Он сделал шаг назад, все еще сохраняя сексуальную улыбку, но для меня это было, как если бы мы смотрели друг на друга через огромную аллею. Расстояние между нами увеличивалось и увеличивалось, пока Филип не погрузился в воспоминания и лопнул, как мыльный пузырь. Потом брешь уменьшилась, и на смену ему появился новый Филип, мой старший брат.

«Прощай, моя первая, и должно быть, самая чудесная, романтическая любовь, – думала я. – Прощай, мое головокружение и плаванье с теплыми, мягкими, белыми облаками». Наши страстные поцелуи разбились вдребезги и выпали каплями дождя, и никто не мог сказать, где мои слезы, а где всего лишь капли дождя.

Четверо мужчин заняли места за угловым столиком. Они пришли сюда для своей ежедневной игры. Филип и я посмотрели на них, а затем снова повернулись друг к другу.

– Что ж, мне пора идти распаковывать вещи. Я даже еще не видел маму. Могу только представить, как все это сказалось на ней – головные боли, нервные срывы. – Он покачал головой. Потом засмеялся. – Я хотел бы быть здесь, когда она впервые увидела тебя. Это, должно быть, было нечто. Ты сможешь рассказать мне об этом позже, когда мы будем одни. Я начну работать уже вечером, в обед. Всеобщий слуга-водитель по округе. Я приду взглянуть на тебя, как только освобожусь, – сказал он, пятясь к выходу. – И мы пойдем немного прогуляемся. О'кей?

– О'кей.

Он повернулся и поспешно удалился. Я некоторое время смотрела ему вслед, а затем вернулась к своей работе.

Позже я, как обычно, пришла в свою комнату, чтобы отдохнуть. Дождь продолжал идти без передышки, и моя комната была темной и сумрачной, хотя я и включила лампу. Я ждала Филипа и прислушивалась жадно ко всем шагам в коридоре. Вскоре я услышала их и выжидательно подняла взгляд, когда дверь отворилась. Это была Клэр Сю. Какое-то мгновение мы просто смотрели друг на друга. Потом она уперла руки в бока и ухмыльнулась, качая головой.

– Я не могу поверить в это, просто не могу поверить в это, – сказала она.

– Привет, Клэр Сю. – Принять ее как мою сестру было горькой пилюлей, которую я должна была проглотить, но разве у меня был выбор?

– Ты не понимаешь, как неловко Филип и я чувствовали себя в школе, – объяснила она, сделав большие глаза.

– Я уже разговаривала с Филипом. Я знаю о болтовне, которую он должен был вынести, но…

– Болтовню? – засмеялась она жестко и невесело, потом ее лицо стало суровым и решительным. – Это только часть всего. Он сам себя загнал в угол и отказывался иметь дело с кем-либо. Но я не позволю, чтобы это испортило мне удовольствие.

Она взглянула на блеклые стены и окно без каких-либо занавесок. – Здесь когда-то была спальня Берты, моей черной няни. Только тогда здесь было гораздо уютнее.

– Я не имела возможности как-то украсить ее еще, – сухо сказала я. Она быстро отступила назад, когда увидела некоторые свои поношенные вещи на моей постели.

– Эй, это случайно не одна из моих блузок и не одна из моих юбок?

– Миссис Бостон принесла это мне после того, как она навела порядок в твоей комнате.

– С какого же сорта людьми ты жила? Хм… Неудивительно. Похитители младенцев. Неудивительно, что ты выглядела такой… неумытой, а Джимми был таким бестолковым.

– Джимми не был бестолковым, – отрезала я. – А я никогда не выглядела неумытой. Я признаю, что мы были бедными, но мы не были грязнулями. Я говорила, что у меня никогда не было много одежды, но ту, что я имела, я постоянно чистила и стирала.

Она пожала плечами, словно я не могла сказать что-нибудь такое, что могло бы поколебать ее аргументы.

– Джимми был со странностями, – настаивала она, – это все говорили.

– Он был застенчивым, нежным и любящим. Он не был со странностями. Он был просто осторожен, только и всего. Опасался того, что не будет воспринят школой, в которой полно снобов. – Я не могла продолжать говорить о Джимми в таком духе, словно он уже был мертв. Это разозлило меня даже больше, чем то, что она говорила.

– Почему ты защищаешь его так упорно? Он не был твоим настоящим братом, – возразила она. – Это должно быть ужасно и отвратительно, быть вынужденной жить с чужими людьми.

– Нет, это не так. Мама и папа всегда были…

– Они не были тебе папой и мамой, – перебила она. Называй их так – кем они были: похитителями детей!

Я отвела глаза в сторону, на них уже навернулись слезы. Я не могла допустить, чтобы она заметила, что я плачу, но что я могла сказать? Она была права, и она наслаждалась, запуская ногти насмешки в меня.

– Самое худшее во всем этом деле, это ты и Филип, – она сделала гримасу, перекосив свой рот так, словно должна была проглотить ложку касторового масла. – Не удивительно, что он сидел в одиночестве, угрюмый. Он чувствовал себя таким грязным и таким идиотом от того, что хотел стать дружком своей сестры. И это знал каждый!

Она снова скорчила гримасу, ее лицо было круглее моего, с пухлыми щеками. У нас были одинаковые волосы и глаза, но фигуры были разными.

– Его нельзя обвинять в том, чего он не знал, – спокойно сказала я.

«Как долго мы должны будем оправдываться и защищаться в наших действиях, – размышляла я. – Кто еще будет шпынять нас за это уже здесь?»

– Ну и что? Все равно это остается отвратительным. Как далеко вы оба зашли? – спросила она, подходя еще ближе. – Ты можешь мне спокойно все рассказать. Кроме того, я предупреждала тебя о Филипе, так что я не буду удивлена, что бы ты не рассказала. Теперь я твоя сестра, и у тебя нет никого другого, кому бы ты могла довериться, – добавила она и обратила на меня свои глаза. Они были полны предвкушения.

Я глядела на нее. Смогу ли я когда-нибудь доверять ей? Это ли она имеет в виду? Она увидела нерешительность на моем лице.

– Я рада, что миссис Бостон принесла тебе всю мою старую одежду, – сказала она. – Гораздо лучше, если ты будешь носить ее, чем выбрасывать или отдавать на благотворительность. И я сожалею о тех вещах, которые сделала с тобой, – добавила спокойно. – Но я не знала, кто ты была, и я не понимала, почему ты так понравилась Филипу. Я должна была иметь пред… пред…

– Предчувствие?

– Да, – сказала она. – Спасибо тебе. Я знаю, что ты умная, и я рада этому. – Она отодвинула в сторону часть вещей и присела на мою кровать. – Ну, так расскажи мне, – лицо ее сияло в предвкушении. – Я знаю, что он возил тебя на свое любимое место. Вы должны были целоваться, верно?

– Не совсем, нет.

«Может быть, это чудесно иметь сестру, близкую мне по возрасту, – подумала я. – Может быть, я смогу простить ей все ее ужасные вещи, которые она делала, и мы научимся по-настоящему нравиться друг другу и делить наши мысли и мечты так же, как одежду и другие вещи». Я всегда хотела иметь сестру, близкую мне по возрасту. Девушки нуждаются в других девушках, чтобы было кому довериться.

Она смотрела на меня пытливыми глазами, подталкивая меня своим мягким, сочувственным взглядом.

– Филип был твоим первым дружком? – спросила она. Я кивнула. – А я еще не имела настоящего дружка, – сказала она.

– О, у тебя еще будет. Ты очень красивая девушка.

– Я знаю. Это не потому, что я не могла бы заиметь дружка. Есть много таких, кто хотел бы им быть, но никто из них мне не нравится в достаточной степени. И никто из них не красив, как Филип, и никто так хорошо не выглядит, как он. Все мои подруги увлечены им и ревновали его к тебе.

– Я тоже так думала.

– Ты знаешь, Луиз была ужасно увлечена Джимми, – она рассмеялась. – Я нашла любовное письмо, которое она написала, но никогда не решилась послать ему. Там полно всякого: «Я люблю тебя» и «Ты самый красивый мальчик, которого я когда-либо встречала, и лучше всех выглядишь». Она даже написала любовные слова по-французски! Я украла это письмо и показала его всем другим девочкам.

– Ты не должна была этого делать. Это должно было причинить ей боль, – сказала я. Она быстро заморгала и откинулась назад, опершись на руки.

– В любом случае, она чудачка. Ты была единственной, кто когда-либо уделял ей внимание. Кроме того, я использовала это письмо, чтобы заставить ее делать некоторые вещи, например, шпионить за тобой и участвовать, когда мы опрыскали тебя этой дрянью.

– Это был ужасный поступок, Клэр Сю, и не имеет значения, в какой степени я не нравилась тебе.

Она пожала плечами.

– Я уже сказала, что сожалею об этом. К тому же, ты испортила одно из моих лучших пальто, – возразила она. – Я вынуждена была выбросить его.

– Ты выбросила его? Почему ты просто не отдала его в чистку?

– Зачем? – Она лукаво улыбнулась. – Проще попросить папу купить мне другое, новое. Я просто сказала ему, что кто-то украл его, и он прислал мне деньги на новое. – Она с жадностью подалась вперед. – Но давай забудем об этом и поговорим о Филипе и тебе. Что еще вы делали вдвоем, кроме как целовались?

– Ничего.

– Ты не должна бояться рассказывать мне, – настаивала она.

– Но больше не о чем рассказывать. Она выглядела очень разочарованной.

– Ты позволяла ему трогать себя и все такое, верно? Я уверена, что он хотел этого. Он делал это с одной из моих подруг в прошлом году, засунул свою руку ей прямо под свитер, хотя сам он это и отрицает.

Я быстро закачала головой. Я не хотела слышать подобные вещи о Филипе, и я не могла представить, чтобы он делал это с какой-то другой девочкой.

– Я не виню тебя в том, что ты смущаешься этого теперь, когда правда вышла наружу, – сказала Клэр Сю. Она сузила свои глаза, которые стали такими же металлически холодными, как глаза нашей бабушки. – Слушай, я видела, как он целовал тебя в автомобиле в ту ночь после концерта. Это был поцелуй кинозвезды, продолжительный поцелуй, когда соприкасаются языки, верно? – спросила она, снизив голос почти до шепота. Я неистово закачала головой, но она кивнула, веря в то, во что хотела верить.

– Он сразу пошел повидаться с тобой, как только приехал сюда, разве не так? Я слышала, как он бросил свой чемодан и выскочил из своей комнаты? Он был разозлен? Или он чувствовал себя в дурацком положении?

– Он был совершенно объяснимо взволнован.

– Готова поспорить. Я надеюсь, он не забудет, что теперь ты его сестра. – Она пристально смотрела на меня некоторое время. – Он не целовал снова тебя в губы, не делал этого?

– Конечно, нет. Мы оба поняли, что произошло, – добавила я.

– Хм… – Ее глаза загорелись от новой мысли. – А что мой папа сказал, когда встретил тебя?

– Он сказал… что приветствует меня в отеле, – сказала я. – И он говорил мне, что у него будет долгий разговор со мной, но его до сих пор так еще и не было. Он все время очень занят.

– Он всегда очень занят. Вот почему я всегда получаю то, что хочу. Он скорее даст мне это, чем станет беспокоиться. А что ты думаешь о матери? Ты должна иметь вполне ясное мнение о ней, – она засмеялась. – Если она сломает один из ногтей на пальце или миссис Бостон оставит не на месте щетку для волос, с ней происходит нервный припадок. Я могу только представить, что с ней было, когда она услышала о тебе.

– Я очень сожалею, что она такая нервная и так часто болеет, – сказала я. – Потому что она такая красивая.

Клэр Сю кивнула и сложила руки у себя под грудью. Она быстро становилась полнотелой девушкой, ее детская полнота уже развилась в то, что большинство мальчиков называют чувственной внешностью.

– Бабушка говорит, что она стала болеть сразу после того, как ты была похищена, и что единственная вещь, которая спасла ее и снова сделала счастливой, было мое рождение, – сказала она, явно гордясь этим. – Они сделали меня так быстро, как только могли, когда преодолели печаль о твоем исчезновении, а теперь ты вернулась назад, – добавила она, не скрывая своего разочарования. Она разглядывала меня некоторое время, а затем снова улыбнулась. – Бабушка сделала тебя горничной, да?

– Да.

– А я теперь одна из портье по приему гостей, ты знаешь, – похвасталась она. – Я должна соответственно быть одета и работать за конторкой. Я в этом году отращу волосы длиннее. Бабушка сказала, чтобы завтра я пошла к косметичке, и она причешет их стильно, – Клэр Сю посмотрела на себя в зеркало и перевела взгляд на меня. – Все горничные обычно стригут свои волосы коротко. Так нравится бабушке.

– Я не собираюсь коротко подстригать свои волосы, – спокойно сказала я.

– Если бабушка что-то говорит, то так и надо делать. Ты тоже должна так сделать, иначе в любом случае твои волосы будут каждый день грязные. Они и сейчас у тебя выглядят грязными.

Я не могла спорить с этим. Я не мыла их несколько дней и не занималась своей внешностью. Проще было носить косынку.

– Вот почему я не занимаюсь ручной работой, – сказала Клэр Сю, – и никогда не занималась. А теперь бабушка решила, что я достаточно красива, чтобы стоять за конторкой, и достаточно взрослая, чтобы нести ответственность.

– Это очень мило, тебе очень повезло, – заметила я. – Но мне бы не хотелось встречать массу людей и заставлять себя улыбаться все время, – добавила я. Это стерло снисходительный взгляд с ее лица.

– Ладно. Я уверена, что все в растерянности от всего этого и что сейчас они просто пытаются спрятать тебя от публики, – отрывисто проговорила она.

Я пожала плечами. Это была очень удобная теория, но я не хотела показать ей, что то, что она сказала, могло быть правдой.

– Может быть.

– Я все еще не могу в это поверить. – Она встала и пристально вгляделась в меня. – Может быть, я никогда и не поверю в это, – Клэр Сю склонила голову набок и задумалась на какое-то мгновение. – Может быть, это не так.

– Поверь мне, Клэр Сю, что я больше, чем ты, желаю, чтобы это было не так.

Это заставило ее сделать шаг назад. Она подняла брови.

– Что? Но почему? Тебе определенно не было лучше жить в нищете. А теперь ты Катлер и живешь в Катлер'з Коув. Все знают, кто мы такие. Это один из самых лучших отелей на всем побережье, – похвасталась она. Мне уже было знакомо семейное высокомерие, которое она унаследовала от бабушки Катлер.

– Наша жизнь была тяжелой, – согласилась я, – но мы заботились друг о друге и любили друг друга. Я не перестаю скучать по моей маленькой сестренке Ферн и Джимми.

– Но они не были твоей семьей, дурочка. И нравится тебе это или нет, теперь мы твоя семья. – Я отвела взгляд в сторону. – Евгения, – добавила она.

Я повернулась и встретила ее самодовольную улыбку.

– Это не мое имя.

– Так сказала бабушка, а то, что говорит бабушка, здесь исполняется, – сказала она вполголоса, направляясь к двери. – Я должна переодеться и начать мое первое дежурство за стойкой. – Возле двери она остановилась. – Некоторые ребята приезжают в отель каждый сезон. Может быть, я представлю тебя одному или двум мальчикам, поскольку теперь ты уже больше не можешь бегать за Филипом. После работы переоденься во что-нибудь покрасивее и приходи в лобби, – добавила она, выговорив эти слова так, как кидают кость собаке. Потом она вышла, захлопнув за собой дверь. Она захлопнулась со звуком, который для меня больше был похож на звук закрываемой двери тюремной камеры.

Потом, оглядев свою скучную и мрачную комнату с ее блеклыми стенами и изношенной мебелью, я почувствовала себя опустошенной и одинокой. Я подумала, что с таким же успехом могла бы быть подвергнута одиночному заключению.

Я сложила руки на коленях и опустила голову. Разговор с Клэр Сю о семье заставил меня размышлять о Джимми. Передан ли он уже в приемную семью? Понравились ли ему его новые родители и где он вынужден жить? Есть ли у него новая сестра? Может быть, они добрее, чем Катлеры, люди, которые поняли, как ужасно все это было для него. Беспокоится ли он обо мне, думает ли обо мне? Я знала, что должен думать, и мое сердце ныло от боли, которую и он, наверняка, испытывал.

По крайней мере, Ферн была еще слишком мала и могла быстрее приспособиться. Я ничем не могла ей помочь, но верила, что она ужасно скучает по нас. Мои глаза наполнились слезами при одной только мысли о том, как она просыпается в незнакомой новой комнате и зовет меня, а затем плачет, когда совершенно незнакомый человек наклоняется, чтобы поднять ее. Как напугана она может быть.

Теперь я поняла, почему мы всегда так стремительно уезжали посреди ночи и почему мы переезжали так часто. Папа, должно быть, бывал напуган или думал, что он или мама были опознаны. Теперь я понимала, почему мы уехали далеко на Юг и не могли вернуться к семьям мамы и папы. Все это время мы были беглецами, но никто не знал этого. Но почему они взяли меня? Я не могла успокоиться, не узнав всего.

И тут меня осенила идея. Я открыла верхний ящик моего ночного столика, нашла там несколько листков почтовой бумаги отеля и начала писать письмо, которое, я надеялась, дойдет до назначения.

«Дорогой папа!

Как ты уже знаешь, меня вернули в мой законный дом и настоящую семью, к Катлерам. Я не знаю, что стало с Ферн и Джимми, но полиция сказала мне, что они должны быть переданы в приемные семьи, скорее всего, в две разные семьи. Так что теперь мы все разделены, все в одиночестве.

Когда полиция явилась за мной и обвинила тебя в похищении, мое сердце разбилось, потому что ты ничего не сделал, чтобы защитить себя, и все, что ты мог сказать в полицейском участке, это что ты очень сожалеешь. Да, но сожалеть недостаточно, чтобы превозмочь боль и страдания, которые ты причинил.

Я не понимаю, почему ты и мама забрали меня от Катлеров. Это ведь не потому, что мама не могла иметь детей. Она имела Ферн. Что заставило вас сделать это?

Я понимаю, что кажется уже не таким важным теперь знать причину, потому что это уже сделано и теперь все кончено, но я не могу жить с этой тайной и болью, болью, которую, я уверена, испытывает и Джимми, где бы он не находился. Не будешь ли ты столь любезен, чтобы попытаться объяснить, зачем ты и мама сделали это?

Мы имеем право знать. Сохранение этого секрета не может больше иметь никакого значения, поскольку ты уже заключен в тюрьму, а мама умерла.

Но это имеет значение для нас! Пожалуйста, ответь.

Дон».

Я аккуратно сложила письмо и вложила его конверт Катлер'з Коув. Затем я пошла к единственному человеку, который, я надеялась, будет в состоянии доставить это письмо по назначению – моему настоящему отцу.

Я постучала в дверь кабинета отца и открыла ее, услышав разрешение войти. Он сидел за своим столом, перед ним лежала груда бумаг и скоросшивателей. Я в нерешительности встала в дверях.

– Да? – То, как он произнес это, на мгновение вызвало у меня мысль о том, что он забыл, кто я.

– Я хотела поговорить с вами, пожалуйста.

– О, в настоящий момент у меня слишком мало времени, как видишь, я завален своей бумажной работой. Бабушка Катлер выходит из себя, когда что-то не делается своевременно.

– Это не займет много времени, – попросила я.

– Ладно, ладно. Заходи, садись. – Он приподнял груду бумаг и отодвинул ее в сторону. – Ну, ты уже виделась с Филипом и Клэр Сю?

– Да, – ответила я и села перед столом.

– Что ж, я представляю, что это будет хорошим опытом для вас троих узнать друг друга как брата и сестер после того, как вы знали друг друга как школьных приятелей, верно? – спросил он.

– Да, конечно.

– Я очень сожалею, что не могу уделить тебе сейчас больше времени… – он жестом обвел свой кабинет, словно его работа и ответственность были развешаны на стенах. – Пока мы не запустим дела так, чтобы они вертелись сами собой, приходится много работать. Однако я собираюсь посвятить нам всем вечер или два. Тогда ваша мама, я, Филип, Клэр Сю и ты пойдем в один из самых лучших ресторанов в Вирджинии отведать даров моря. Я сейчас как раз жду Клэр Сю, чтобы решить, в какой именно вечер. Ну, разве это не заманчиво?

– Да, – согласилась я, – это будет хорошо.

– Отлично, – он мягко улыбнулся. – Но у тебя это прозвучало не слишком радостно.

– Я ничего не могу с этим поделать. Я понимаю, что со временем я должна привыкнуть к моей новой жизни, к моей настоящей семье и забыть все, что произошло… – Я опустила глаза.

– О, нет, – сказал он. – Никто не ожидает, что ты полностью забудешь прошлое. Я понимаю. Это потребует времени, – он вертел на пальце свое кольцо с розовым рубином. – Так что я могу сделать для тебя? – спросил он. Его понимающий тон приободрил меня…

– Я никак не могу понять, почему они сделали это, просто не могу понять.

– Что сделали? Ах, да, ты имеешь в виду Лонгчэмпов. Нет, конечно, нет, – ответил он, кивая. – Это достаточно трудно и взрослым понять эти веши, тем более, молодым людям.

– Поэтому я написала ему письмо, – я протянула ему конверт.

– Письмо? – У него расширились глаза и подпрыгнули вверх брови. – Кому?

– Моему папе. Я имею в виду того человека, которого я привыкла всегда считать своим папой.

– Я понимаю, – он откинулся в кресле и задумался, его глаза сузились и приобрели тот металлический оттенок, какой я так часто видела у моей бабушки.

– Я хочу, чтобы он рассказал мне, почему он и мама сделали это. Я должна узнать, – решительно сказала я.

– Угу, понимаю, Дон. – Он ухмыльнулся и понизил свой голос до громкого шепота. – Только не говори моей матери, что я продолжаю тебя так называть, – сказал он, наполовину в шутку, а наполовину, я думаю, всерьез. – Я надеюсь, что ты не будешь пытаться поддерживать контакт с Орманом Лонгчэмпом. Это только усугубит трудности для всех, даже для него.

Я посмотрела на конверт и кивнула. Слезы затуманили мое зрение. Я вытерла глаза, чувствуя себя словно ребенок в сумасшедшем мире взрослых. Мое сердце сжималось в кулак, сделанный из камня и заключенный в грудь.

– Я просто не в состоянии начать новую жизнь без того, чтобы понять, почему они сделали это. Я просто не могу.

Какой-то момент он спокойно смотрел на меня.

– Я понимаю, – кивнул он.

– Я надеялась, что вы бы нашли, куда они его послали, и передали ему это письмо от меня.

Мое предложение изумило его. Он поднял брови и быстро взглянул на дверь, словно боялся, что кто-нибудь может подслушивать нас через замочную скважину. Потом он снова начал вертеть кольцо на руке.

– Я не знаю, – пробормотал он, – я не знаю, вызовет это или нет сложности с властями, – сказал он.

– Это очень важно для меня.

– А откуда ты знаешь, что он сообщит тебе правду? Он лгал тебе, говорил тебе ужасные истории. Я не хочу быть человеком, который ожесточит твое сердце против него, но правда есть правда.

– Я просто хочу попытаться, – просила я. – Если он не напишет ответ или если он не расскажет мне, я оставлю это навсегда, обещаю.

– Я понимаю. – Неожиданно он поднял свою груду бумаг и снова положил ее перед собой, практически так, что я его не могла видеть за ней. – М-да, я не знаю, – мямлил он. – Не знаю. И у меня полно всякой работы… Мама Катлер хочет, чтобы все шло гладко, – повторил он. Он начал скреплять бумаги. Мне показалось, что он даже не глядит, что с чем скалывает. – Мы не можем оставить эти дела незавершенными. Тут большая ответственность, обязательства… приготовления, – монотонно перечислял он.

– Я не знаю, кого еще я могла бы попросить, кто еще может это сделать для меня, – молила я. – Пожалуйста!

Он замолчал и посмотрел на меня.

– Ладно, ладно, – согласился он. – Я посмотрю, что я могу сделать.

– Спасибо, – я вручила ему конверт. Он взглянул на него. Я уже заклеила письмо. Он положил его в верхний ящик своего стола. Как только это было сделано, его лицо изменилось. Встревоженное выражение на лице исчезло, и он улыбнулся.

– Ну, ладно. А теперь я хочу поговорить с тобой о твоем гардеробе. Лаура Сю и я обсудили это вчера вечером. У Клэр Сю много вещей, которые она больше не носит и которые могут подойти тебе. Миссис Бостон принесет их тебе сегодня попозже в комнату, и ты сможешь присмотреть, что тебе годится, а что нет.

– Она уже сделала это.

– Значит, все в порядке. Лаура Сю хочет с тобой через день или два пройтись по магазинам и купить еще кое-что, в чем ты нуждаешься. А теперь есть что-нибудь еще, чтобы я мог сделать для тебя прямо сейчас?

Я покачала головой.

– Спасибо, – сказала я и встала.

– Это дар небес, чудо, что ты снова вернулась к нам, – сказал он. Потом он поднялся со своего кресла, вышел из-за стола, чтобы проводить меня до двери.

– Да, Филипп говорил мне, как хорошо ты играешь на фортепьяно, – вспомнил он.

– Я только начала учиться, и у меня пока получается не слишком хорошо.

– Что ж, будет очень мило, если ты придешь и сыграешь что-нибудь Лауре Сю и мне на фортепьяно.

Я уже была готова ответить ему, когда он снова взглянул на свой стол и произнес:

– Очень сожалею, но просто я очень занят. Скоро я смогу проводить с тобой больше времени.

«Занят чем? – размышляла я. – Скреплением бумажек? Почему у него нет секретарши, которая занималась бы этим?»

– Все будет в порядке, просто должно пройти какое-то время, – он распахнул передо мной дверь.

– Спасибо.

Отец наклонился и поцеловал меня в щеку. Это был пробный, быстрый поцелуй. Он стиснул мою руку в своей руке, а затем закрыл дверь между нами так быстро, словно боялся, что кто-нибудь может увидеть, что он поцеловал меня и разговаривал со мной.

Его странные манеры, неожиданная жесткость моей бабушки, странная слабовольность моей матери, – все это повергало меня в прострацию и отчаянье. Как мне плыть в этом новом океане хаоса и смятения?

И кто станет моим плотом и поддержит меня на плаву?

Глава 11

Преданная

Сначала я не собиралась носить платья Клэр Сю, но мне хотелось выглядеть красивой и чувствовать себя девушкой, а не усталой измученной служанкой. Я надеялась, что, может быть, Филип пройдется со мной по отелю, как только закончит свои дела в столовой; поэтому сразу после обеда я вернулась в свою комнату и примерила кое-какие юбки и блузки. Я выбрала светло-голубую блузку и темно-синюю юбку в складку. В пакете я нашла пару симпатичных беленьких туфелек на низком каблучке. Они были запачканы по бокам, но выглядели почти новыми.

Затем я распустила волосы и расчесала их. Их, конечно, необходимо вымыть и подстричь; кончики волос во многих местах посеклись. Я подумала о Клэр Сю. Она ходила в косметический салон, у нее были любые новые платья, какие она того пожелает, к ней всегда относились по-особенному. Неужели бабушка Катлер когда-нибудь со временем признает меня и будет обращаться со мной подобным же образом? Я не могла не мечтать о том, что тоже буду посещать косметический салон и носить новые платья. Я тоже предпочла бы работать за регистрационной стойкой, чем убирать комнаты.

Я завязала волосы ленточкой, подняв наверх, и стянула их на затылке. Мамочка всегда говорила, что я не должна закрывать уши. Даже сейчас я слышала ее голос: «У тебя очень красивые ушки, девочка. Позволь всем их видеть». Я улыбнулась при этом воспоминании, в глазах появился блеск. Я радовалась, что приход Филипа вызвал во мне желание вновь стать красивой. Как здорово вновь ждать чего-то, а не находиться в мрачном подавленном состоянии все время.

Однако, надев на себя новую одежду и причесав волосы, я решила, что все еще выгляжу бледной и болезненной. Мои веки уныло опускались, и блеск моих светлых волос, оживлявших улыбку, исчез от печали, боли и страданий. Я подумала, что никакая дорогая одежда, даже косметолог, не смогли бы улучшить внешность, если внутри все еще жива печаль. Я попробовала пощипать щеки, как это иногда делала мама, чтобы они покраснели.

Однако, когда я вновь посмотрела на себя в зеркало, вдруг подумала: «Зачем я все это делаю?» Филип больше не был моим поклонником. И какое имеет значение насколько хорошо я выгляжу? Почему мне все еще важно сделать ему приятное?

Я играла с огнем. В этот момент я услышала шаги в коридоре. Я выглянула из комнаты и увидела служащего отеля.

– Ваш отец просит вас подняться в комнату ваших родителей и сыграть на пианино для вашей матери. – И маленький клерк поспешил уйти.

«Ну и хорошо, – подумала я, хотя приказ сыграть для них вовсе не говорил о внимании ко мне, на что я надеялась, но все же это было какое-то начало. – Может быть, к концу лета мы станем настоящей семьей», – думала я, идя в их апартаменты.

Я увидела Филипа и Клэр Сю в креслах у постели матери. Она сидела, оперевшись на две высокие пуховые подушки. Ее волосы были распущены и мягко спадали на плечи. Под халатом на ней была золотистая ночная рубашка, она еще не сняла серьги и бриллиантовое ожерелье, на лице оставался макияж. Филип держал ее руку в своей. Клэр Сю откинулась назад, сложив руки, на лице ее была самодовольная улыбка.

– О, какая ты красивая Дон! – воскликнула мать. – Одежда Клэр Сю сидит на тебе прекрасно.

– Эта юбка так давно вышла из моды, – вставила Клэр Сю.

– Если одежда хорошо сидит и выглядит прекрасно, она не может быть немодной, – вступился за меня отец. Я заметила, что Клэр Сю не понравилось, как отец смотрит на меня. – Нам повезло, что у нас такие красивые дочери, не так ли? Клэр Сю и Дон.

Я заметила, что Филип пристально смотрит на меня с улыбкой. Клэр Сю перевела взгляд с него на меня, в глазах ее промелькнула зависть.

– Я думаю, что нам не следует называть ее Дон, – напомнила Клэр Сю. – Я считала, что ее имя Евгения. Так сказала бабушка.

– Ну, когда мы одни, это не имеет значения, – возразила мама. – Не так ли, Рэндольф?

– Конечно, – отозвался он и мягко сжал мою руку, бросив на меня взгляд, заклинавший: «Пожалуйста, не огорчай ее сейчас».

– Бабушке это не понравится, – упорствовала Клэр Сю. Она уставилась на меня. – Тебя назвали в честь ее умершей сестры. Ты должна быть благодарна, что у тебя такое имя, а не какое-то дурацкое.

– Мое имя вовсе не дурацкое.

– Разве Дон это имя? – возразила Клэр Сю. В ее голосе слышалась издевка.

– Заткнись, – отрезал Филипп.

– О, пожалуйста, Клэр Сю! – воскликнула мама. – Не надо сегодня спорить. Я так устала. – Она повернулась ко мне. – Это всегда так изнуряет, когда летом начинают прибывать первые гости, а нам надо запомнить все имена и сделать так, чтобы они чувствовали себя как дома. Никому из нас нельзя быть усталым, несчастным или больным, когда бабушке Катлер необходимо наше присутствие, – добавила она с горечью. Она бросила ледяной взгляд на отца, но он потер руки и улыбнулся как-будто не слышал ее слов.

– Ну, а теперь, – произнес он, – мы наконец здесь все вместе. Мы за многое должны быть благодарны. Разве это не прекрасно? И разве есть лучший способ сделать Дон частью нашей семьи, чем попросить ее сыграть для нас?

– Пожалуйста, Дон, что-нибудь успокаивающее, – попросила мать. – Сейчас я не вынесу звуков рок-н-ролла.

Клэр Сю чувствовала себя очень неуютно и выглядела несчастной.

– Я не знаю рок-н-ролла, – сказала я. – Эту мелодию я выучила под руководством мистера Мура, моего учителя музыки. Это одна из его любимых мелодий. Я попытаюсь ее вспомнить.

Я была рада, что все они остались в спальне с мамой, а я отправлялась в гостиную. «В конце концов, – думала я, – мне не придется играть под наблюдением Клэр Сю». Но когда я села за пианино, вошел Филип и встал рядом. Он смотрел на меня так пристально, что я задрожала.

Я пробежалась пальцами по клавишам, как учил меня мистер Мур. Пианино было в прекрасном состоянии.

– Это еще та песня! – колко заметила Клэр Сю, издеваясь надо мной, Но никто не засмеялся.

– Расслабься, – сказал Филипп. – Ты в кругу своей семьи, – он прикоснулся к моему плечу и, оглянувшись на дверь, быстро поцеловал меня в шею. – Удачи, – поспешно произнес он, когда я удивленно посмотрела на него.

Потом я закрыла глаза и попыталась отстраниться от всего мира, как я всегда делала в «Эмерсон Пибоди». С первыми звуками я мягко скользнула в мое музыкальное королевство, страну, где не было лжи и болезней, мрачного неба и ужасных дней, страну, полную улыбок и любви. Ветерок там был ласковый, и листва едва шевелилась под ним. Облака были ослепительно белыми и легкими, как пуховые шелковые подушки.

Мои пальцы коснулись клавишей, казалось, они живут своей собственной жизнью. Звуки музыки наполняли меня, защищали и окружали меня, создавая ощущение безопасности… Никто не мог коснуться меня, ничьи завистливые глаза или издевательский смех. Обида, горечь, все унизительные слова были забыты в этот миг. Я даже не помнила, что Филип стоит рядом со мной.

Закончив, я ощутила полный упадок сил. Музыка все еще звучала во мне, призывая к продолжению. Пальцы покалывало, они застыли над клавишами, глаза оставались закрытыми.

Я очнулась от аплодисментов отца, который подошел к двери, и Филипа. Из спальни доносились слабые аплодисменты матери и Клэр Сю.

– Великолепно, – сказал отец. – Я поговорю с мамой. Может быть, ты будешь играть для гостей.

– О, я не смогу!

– Конечно, сможешь. Как ты думаешь, Лаура Сю? – поинтересовался он.

– Это было прекрасно, Дон! – воскликнула она. Я встала. Филип сиял от удовольствия, в глазах светилось счастье. Я вернулась в комнату матери, и она удивила меня, раскрыв объятия. Я подошла к ней и позволила обнять себя. Она нежно поцеловала меня в щеку, и когда я отодвинулась, то увидела слезы в ее глазах, но в том, как она смотрела на меня, было что-то, что вызвало во мне дрожь и испуг. Я поняла, что она видела во мне что-то еще, о чем я и не подозревала, будто видела кого-то другого.

Я вопросительно смотрела на нее. Сейчас, находясь так близко, я заметила, какими крошечными были ее ресницы, черты лица, то, что я унаследовала. Ее глаза были ослепительны. Я не могла отвести взгляд от загадочно мерцавшей нежной голубизны; красоты драгоценного камня. Я заметила вокруг глаз почти незаметные веснушки, как раз там, где они были и у меня. Ее кожа была настолько прозрачна, что я могла увидеть крошечные голубые прожилки в уголках ее глаз и на висках.

Как прелестна была ее улыбка, от ее волос исходил аромат жасмина. И какой шелковистой и мягкой была кожа на щеках. «Неудивительно, – подумала я, – что отец так ее любит». Несмотря на состояние ее нервной системы, она сохранила здоровую цветущую внешность и была так драгоценна и привлекательна, как только может быть женщина.

– Это было прекрасно, – повторила она. – Ты должна приходить почаще и играть для меня. Ты сделаешь это?

Я кивнула и посмотрела на Клэр Сю. Ее лицо покраснело и перекосилось от зависти, глаза горели, рот отвердел, губы были сжаты так крепко, что даже небольшие белые пятна появились в уголках рта. Она стиснула пальцы на коленях в маленькие пухлые кулачки и продолжала свирепо смотреть на меня.

– Я должна повидаться с бабушкой, – сказала она, вскакивая с места.

– О, уже? – печально воскликнула мама. – Ты только что вернулась из школы, и у нас даже не было времени пошептаться, как это мы обычно делаем. Мне так приятно слышать о твоих школьных друзьях и их семьях.

– Я не сплетничаю, – неожиданно выпалила Клэр Сю, быстро переводя взгляд то на меня, то на мать.

– Хорошо, я только думала…

– Бабушка говорит, что мы сейчас очень заняты и у нас нет времени бездельничать.

– О, как я ненавижу такие выражения, – произнесла мать. – Рэндольф? – умоляла она.

– Я уверена, что бабушка не хотела бы, чтобы ты спешила обратно. Она знает, что ты здесь, у нас.

– Я обещала, – настаивала Клэр Сю.

Отец вздохнул и пожал плечами, глядя на мать. Та тоже глубоко вздохнула и откинулась на подушку, как-будто услышала смертный приговор. Почему она воспринимает все так трагически? Неужели это все началось тогда, когда меня украли? Я ощутила жалость к ней и сильную печаль, потому что это делало поступок мамочки и папы еще более ужасным.

– Все равно я уже устала, – призналась мать. – Я думаю, что сейчас лягу спать.

– Очень хорошо, дорогая, – отозвался отец.

Филип подошел ко мне.

– Я могу тебе здесь кое-что показать, – предложил он.

Клэр Сю резко повернулась к нам, глаза ее сверкали.

– Она здесь уже достаточно давно, тебе незачем ей все тут показывать, – пожаловалась она.

– Она постоянно работает, и у нее нет времени оглядеться вокруг. Правильно, папа?

– Да, да, конечно. Мы всегда были так заняты. Во всяком случае я планирую отдых для всей нашей семьи – обед в Сифуд Хаус на Вирджиния-Бич на следующей неделе. Конечно, если с твоей матерью будет все в порядке, – добавил он.

– Я работаю в четверг вечером, – возразила Клэр Сю.

– Хорошо, я поговорю с боссом и посмотрю, нельзя ли изменить твое расписание, – улыбнулся отец, но Клэр Сю не отозвалась на его улыбку.

– Бабушка ненавидит, когда мы так делаем. Ей нужно, чтобы дела в отеле шли как часы, – настаивала Клэр Сю. Когда она ворчала или хныкала, она морщила нос, ноздри ее раздувались, и это делало ее похожей на маленького поросенка.

– Посмотрим, – отозвался отец, все еще не выказывая никакого волнения. Я не могла понять – почему. Я подумала, что как никто другой Клэр Сю нуждается в дисциплине.

– Я должна идти, – повторила Клэр Сю и устремилась к выходу.

– О, как я ненавижу летний сезон, – сказала мать. – Он держит всех в таком напряжении. Мне бы хотелось заснуть и проснуться лишь в сентябре. – В уголках ее глаз появились две маленькие слезинки.

– О, пожалуйста, дорогая, – бросился к ней отец. – Не позволяй ни чему беспокоить тебя этим летом, хорошо? Вспомни, что сказал доктор Мадео: нельзя все принимать так близко к сердцу: надо не обращать внимания на то, что расстраивает тебя, и думать только о приятных вещах. Теперь, когда Дон снова с нами, такая талантливая и красивая, мы можем думать только о приятном.

– Да, – мать улыбнулась ему сквозь слезы. – Я так наслаждалась ее игрой на пианино.

– Дон, талантливые исполнители уже выступали здесь, – произнес он. – Прекрасно, что вскоре твое имя добавится к этому списку.

Я перевела взгляд с его улыбающегося лица на мать. Она заплакала еще сильнее, взгляд ее стал печальнее, когда она пристально смотрела на меня. Снова я заметила в ее глазах что-то, смущавшее меня, но постаралась не думать об этом.

На следующий день весь отель был охвачен волнением. Куда бы я не посмотрела, сотрудники усердно трудились, стараясь придать отелю безупречный вид. На кухне повар Нассбаум готовил праздничный обед, а снаружи садовники тщательно наводили окончательный блеск.

– Что происходит? – спросила я Сисси, пробегающую мимо со стопкой великолепных кружевных скатертей.

Сисси замерла на месте. Она уставилась на меня, широко раскрыв глаза.

– А ты не знаешь? Ты не знаешь, какой сегодня день?

– Нет, не знаю, – честно ответила я. – Разве сегодня какой-то особенный день?

– Конечно, – воскликнула Сисси. – Сегодня день рождения бабушки Катлер. Сегодня будет большой праздник, праздничный торт и огромное количество гостей и подарков.

Сообщив эти новости, Сисси продолжила свой путь, оставив меня в замешательстве. Сегодня день рождения бабушки Катлер, а я не знала. Но даже, если бы мне было об этом известно, разве это что-нибудь изменило бы? Я знала, что она обо мне думает – ее чувства были очевидны. И почему я должна думать о том, что у нее сегодня день рождения? Вдруг я вспомнила, как мамочка всегда учила меня относиться к другим людям так же, как мне хотелось бы, чтобы они относились ко мне. Хотя я хотела бы относиться к бабушке Катлер также невнимательно и несправедливо, как она обращалась со мной, но всегда вспоминала слова мамочки. Я вздохнула. Я полагала, что могла бы подставить свою щеку еще один раз. Может, это как раз тот самый случай, которого я ждала. Может, это станет первым шагом, чтобы наладить отношения между мной и бабушкой Катлер. Я не накопила достаточно денег, чтобы купить ей хороший подарок. Что же мне делать?

Я подумала, что могла бы обратиться к отцу за деньгами для покупки подарка, но это будет совсем не то, если бы я сама купила что-то для нее. И кроме того, зная ее достаточно хорошо, я понимала, что она будет вдвойне подозрительна, если я подарю ей что-то, что на самом деле не могу себе позволить. И тут меня внезапно осенило. Прекрасное решение! Я могу сделать бабушке Катлер подарок от всего сердца и без ценника из магазина.

Я подарю ей песню. Это будет шагом к примирению с моей стороны. Да, моя песня все изменит к лучшему!

Я радостно побежала к себе в комнату, чтобы порепетировать, в нетерпении ожидая вечера и праздника в честь дня рождения бабушки Катлер.

В тот вечер я одевалась особенно тщательно. Сначала я долго наслаждалась душем, вымыла волосы шампунем и уложила их. Когда волосы наконец высохли, они были мягкими и пушистыми, шелковистыми волнами падая мне на спину.

Изучив свой гардероб, я решила одеть белую юбку в складку, розовую шелковую блузку и розовый с белым свитер. Поглядев на себя в зеркало, я подумала, что выгляжу очень привлекательно, и поспешила в вестибюль отеля. Именно там бабушка Катлер будет приветствовать гостей и принимать подарки.

Вестибюль был украшен красочными транспарантами и воздушными шарами. На длинной ленте, протянувшейся с одного конца вестибюля до другого, висела гирлянда. Череда гостей уже ожидала встречи с моей бабушкой. Клэр Сю и Филип держали в руках красивые пакеты. Пакетик Филипа был маленький, а у Клэр Сю очень большой. На мгновение я ощутила неловкость от того, что мои руки были пусты. Затем я напомнила себе, что у меня тоже есть подарок для бабушки Катлер.

– Что ты здесь делаешь? – пренебрежительно фыркнула Клэр Сю. Она изучающе оглядела меня с головы до пят. – Почему эта одежда кажется мне такой знакомой? Ах, да! – весело рассмеялась она. – Это же были мои вещи, пока я не выбросила их. Может быть, мы будем называть тебя с этих пор Дон-второго сорта или Дон-обноски? Кажется, тебя устраивает второй сорт. Семья, одежда. – Она безжалостно рассмеялась.

Филип с неодобрением посмотрел на Клэр Сю.

– А ты завидуешь, Клэр Сю. Похоже, что на Дон твоя одежда выглядит гораздо привлекательнее, чем на тебе? – сказал он, вставая на мою защиту.

– Спасибо, – обратилась к я Филипу. – И спасибо тебе, Клэр Сю. – Я решила не позволить мелочности Клэр Сю расстроить меня. – У меня никогда прежде не было таких красивых вещей.

– Должно быть, трудно привыкнуть к шелкам, когда ты годами носила дерюгу.

Я прикусила язык и повернулась к Филипу.

– Что ты купил для бабушки?

– Духи, – гордо похвастался он. – Это ее любимые. Они стоят сто долларов флакончик.

– А я купила ей вазу ручной работы, – вставила Клэр Сю, протискиваясь между мной и Филипом. – Она сделана в Китае. А что ты ей приготовила?

– У меня не было достаточно денег, чтобы купить ей подарок, – призналась я, – поэтому я собираюсь спеть для нее песню.

– Песню? – Клэр Сю с любопытством посмотрела на меня. – Песню? Ты шутишь?

– Да, песню. А что в этом плохого? – Я чувствовала, как краска бросилась мне в лицо. Возможно, я должна была бы купить что-то для бабушки. Времени было достаточно. Я могла бы купить букет цветов в киоске отеля.

– Ты не можешь говорить серьезно! – воскликнула Клэр Сю. – В чем дело? Ты пожалела денег?

– Я вовсе не жадная, – сказала я. – Я объяснила уже, почему я не купила подарка. Кроме того, ценно само желание сделать подарок.

– Еще то желание! – фыркнула Клэр Сю. – Фальшивая нота. Великолепно!

– Хватит, Клэр Сю, – резко оборвал ее Филип. – Дон права. Важно именно желание.

Я благодарно улыбнулась ему.

– Спасибо за доверие.

Он подмигнул мне.

– Не беспокойся. Ты будешь на высоте!

Через полчаса мы подошли к бабушке Катлер. Мои родители стояли рядом с ней, оба выглядели удивительно хорошо. Отец улыбнулся мне, в то время как мать нервно на меня поглядывала.

Филип первым приблизился к бабушке. Она медленно развернула подарок, стараясь не порвать обертку. Обнаружив флакончик духов, она подушила шею и запястья, вдыхая запах и улыбаясь Филипу.

– Спасибо, Филип. Ты знаешь, как я обожаю этот запах.

Клэр Сю была следующей, и бабушка вновь медленно развернула пакет, освобождая очень красивую вазу с восточным рисунком от розовой оберточной бумаги.

– Она очень изысканна, Клэр Сю, – в восторге воскликнула бабушка. – Великолепна! Она будет так хорошо смотреться в моей спальне.

Клэр Сю подтолкнула меня локтем в бок.

– Сейчас посмотрим, чего ты достигнешь своей славной маленькой песенкой, – прошептала она, направляясь вперед, чтобы поцеловать бабушку в щеку.

Наступила моя очередь. В животе запорхали бабочки, но я старалась не обращать на это внимания и вышла вперед с робкой улыбкой на лице.

– Вот так сюрприз, – сказала бабушка, глядя на меня сверху вниз, сидя в искусно украшенном кресле. Она протянула руки, ожидая подарка. – Ну? – Холодно спросила она.

Я нервно прочистила горло.

– Мой подарок, бабушка, не нуждается в обертке. Она странно посмотрела на меня.

– Не нуждается?

– Нет, – я глубоко вздохнула. – Я собираюсь спеть для вас песню. Это мой подарок.

Набрав полную грудь воздуха, я начала петь. Это была моя самая любимая песня – «Над радугой». Песня, которую я исполняла с наибольшей уверенностью. Вдруг я представила, что меня больше нет в Катлер'з Коув, что я нахожусь в облаках, в стране моих сновидений. Я снова была с мамочкой и папочкой, Джимми и Ферн. Мы вновь были все вместе, счастливые и беззаботные.

В моих глазах стояли слезы, когда я закончила песню. Толпа зааплодировала, и я улыбнулась всем. Даже мои родители и Филип хлопали, только Клэр Сю стояла неподвижно. Я повернулась к бабушке Катлер. Она тоже аплодировала, но вовсе не потому, что гордилась мной. О, нет! Она делала это ради гостей. Ее глаза холодно смотрели на меня, и несмотря на улыбку, застывшую на губах, лицо ее не выражало никаких эмоций. Оно хранило застывшее холодное выражение гранитной глыбы.

Гости начали перемещаться в столовую. Проходя мимо, многие поздравляли меня. Вскоре остались только члены моей семьи.

– Что вы думаете о моей песне? – кротко спросила я бабушку Катлер.

– Ты уже закончила? – спросила она самым холодным тоном, поднимаясь со стула. – Если так, пожалуйста, отойди в сторону. Я должна заняться гостями.

– Это все, – прошептала я и продолжала стоять, не находя слов. Почему все пошло не так, как надо? Я взглянула на своих родителей, на Филипа и Клэр Сю, но никто не вступился за меня, никто. Я снова была в одиночестве.

Бабушка Катлер повернулась к остальным членам семьи.

– Не пора ли нам перейти в столовую? – Она пошла к выходу, даже не посмотрев на меня.

Не в силах произнести ни слова, боясь, что не выдержу и дам волю слезам, я повернулась и побежала прочь. Сколько бы лет я не прожила в будущем, я никогда, никогда не смогу забыть этот чудовищный вечер.

На следующий день Филип нашел меня одну в вестибюле.

– Сотри с лица грусть и забудь о прошлом вечере, – сказал он. – Ты сумеешь завоевать бабушку. Подожди немного и убедишься в этом сама. А пока надо тебя немного развеселить. – Он схватил меня за руку и потащил за собой на улицу.

Облака разошлись, и теплые лучи солнца устремились на землю, заставляя все окружающее светиться яркими новыми красками. Все вокруг пахло свежестью: и яркозеленая трава, и деревья, и кусты.

Я оглядывалась вокруг, как-будто впервые видела все это. До сегодняшнего дня большая часть моей жизни проходила в отеле, где я работала или сидела в своей комнате. Волнение Филипа раскрыло мне глаза и заставило меня осознать, насколько огромен и красив сам Катлер'з Коув – отель и его окрестности.

С левой стороны был огромный сверкающий голубой плавательный бассейн с кабинками ярко-голубого и белого цветов, а рядом маленький – «лягушатник». Гости уже вышли из отеля, чтобы насладиться солнцем, они купались и загорали, лежа в шезлонгах, расставленных по сторонам бассейна. Служители бассейна раскладывали подушки, раздавали гостям полотенца и выполняли любые их желания. Спасатель сидел в высоком кресле в дальнем конце бассейна, наблюдая за пловцами.

Справа красивые дорожки вились среди садов и фонтанов. В центре находилась большая светло-зеленая беседка. Некоторые гости сидели за столом, играя в карты, другие просто отдыхали на скамейках, тихо беседуя.

Мы прошли по одной из дорожек, выложенных камнем. Я остановилась, чтобы полюбоваться тюльпанами. Филип сорвал белую гардению и украсил ею мои волосы.

– Прекрасно, – он отступил назад.

– О, Филип, ты не должен этого делать, – сказала я, быстро оглядываясь, не заметил ли кто этого жеста. Никто специально не смотрел в нашу сторону, но мое сердце трепетало в груди.

– Ничего особенного. Это же наша собственность, не забывай.

Он снова взял меня за руку, и мы продолжили прогулку.

– С той стороны – поле для бейсбола, – Филип указал направо. Я увидела высокий забор. – У нас есть команда по софтболу из служащих отеля. Иногда мы играем с гостями, иногда с сотрудниками других отелей.

– Я не представляла себе, насколько красива и огромна территория отеля, – сказала я. – Когда меня сюда привезли, было уже темно, а сама я не пыталась осмотреть окрестности.

– Многие завидуют тому, что нам принадлежит так много земли и как удачно мы сумели ею распорядиться, – гордо произнес он. – Мы предлагаем гостям гораздо больше, чем может предложить им средний курорт, – добавил Филип тоном настоящего сына гостиничного клана. Он заметил улыбку на моем лице. – Мои слова звучат как рекламная брошюра, да?

– Все в порядке. Это хорошо, что тебя восхищает дело твоей семьи.

– Это теперь и твоя семья, – напомнил он. Я огляделась вокруг. Сколько времени пройдет, пока у меня появится такое же чувство? Если бы меня не выкрали сразу после моего рождения, то я выросла бы здесь и привыкла к этому.

Мы остановились у одного из фонтанов. На мгновение он задержал на мне свой взгляд, его голубые глаза потемнели и стали задумчивыми, потом вдруг засветились от какой-то идеи.

– Пойдем, – сказал Филип, беря меня за руку. – Я хочу показать тебе кое-что секретное. – Он дернул меня так сильно, что я чуть не упала.

– Филип!

– О, извини. Ты в порядке?

– Да, – засмеялась я.

– Пойдем, – повторил он, и мы побежали вокруг старого здания, пока не добрались до маленькой лестницы из цемента, которая вела вниз, к выцветшей белой обструганной деревянной дверце с черной железной ручкой. Петли заржавели, дверь заскрежетала по цементу, и ему пришлось раскачать и приподнять ее, чтобы открыть. – Не был здесь с тех пор как начались занятия в школе, – объяснил Филип.

– Что это?

– Мое убежище, – в его глазах появился таинственный блеск. – Обычно я приходил сюда, когда был несчастлив или просто когда хотел побыть в одиночестве.

Я вглядывалась в темноту за дверью. На нас пахнуло сырым холодным воздухом.

– Не беспокойся, там есть свет. Вот увидишь, – успокоил Филип, медленно входя в комнату. Он взял меня за руку, я вздрогнула и последовала за ним. – У большинства строений в Катлер Коув нет подвалов, но у этого здания есть. Много лет назад, когда Катлер Коув представлял собой лишь меблированные комнаты, здесь жил сторож.

Он остановился и дернул за свисавший сверху провод. Зажглась лампочка без абажура, бледным светом залившая комнату, обнажая цементные стены и полы, несколько полок, маленький деревянный стол с четырьмя стульями, два старых одежных шкафа и металлическую кровать. На ней был только старый матрас весь в пятнах.

– Здесь есть и окно, но оно всегда было забито досками. Посмотри, здесь все еще есть мои игрушки. – Он подошел к полкам и показал мне проржавевшие маленькие грузовички и машинки, капсюльный пистолет. – Здесь внизу даже есть ванная, – Филип указал в правый дальний угол подземной комнаты.

Я увидела узкую дверцу и подошла к ней. Там находилась маленькая раковина, туалет и ванна. Раковина и ванна были в коричневых пятнах, повсюду висела паутина.

– Требуется почистить, но все работает, – Филип опустился на колени и пустил воду в ванну. Потекла коричневая ржавая жидкость. – Конечно, ей не пользовались какое-то время. – Постепенно струя воды начала светлеть. – Итак, как тебе нравится мое убежище?

Я улыбнулась и огляделась вокруг. Это место было немногим хуже, чем то, где мы жили с мамой, папой и Джимми до рождения Ферн. Но я стеснялась сказать ему об этом.

– Пользуйся, когда тебе захочется, когда почувствуешь необходимость скрыться от суматохи, – произнес он, подходя к кровати и плюхаясь на матрас. Он покачался на нем, проверяя пружины. – Я собираюсь принести сюда кое-что из постельного белья, немного чистых тарелок и полотенец. – Он улегся на матрас, закинув руки за голову, и уставился на балки потолка. Затем перевел настойчивый взгляд на меня, его пухлые чувственные губы приоткрылись. – Я не мог не думать о тебе все это время, Дон, даже после того, как мне все стало известно, и я знал, что это неправильно думать о тебе подобным образом. – Он вдруг сел. Я не могла отвести взгляда от его глаз. Они были такие притягательные и требовательные. – Мне нравится думать о тебе, как о двух разных людях: девушке, вместе с которой я открыл для себя волшебство, и… и моей новой сестре. Но я не могу забыть это волшебство.

Я кивнула и опустила глаза.

– Прости, – сказал Филип и поднялся на ноги. – Я слушаю тебя.

Я вновь посмотрела в его мягкие голубые глаза, не в состоянии забыть тот первый день в школе, когда он подошел и сел рядом со мной в кафетерии, когда я решила, что он самый привлекательный юноша из всех встреченных мной.

– Неужели я когда-нибудь смогу смириться с мыслью, что ты моя сестра?

– Но ты должен. – Я вся дрожала от его близости. Эти губы с такой теплотой прижимались к моим губам. Закрыв глаза, я представила его пальцы, ласкающие мою грудь. Это воспоминание вызвало покалывание в сердце. Он был прав в одном – наши новые отношения были так удивительны, было все еще трудно к ним привыкнуть.

– Дон, – прошептал Филип. – Можно мне обнять тебя, только на минутку, только…

– О, Филип, мы не должны. Мы должны попытаться…

Он не обратил внимания на эти слова, положил руки мне на плечи и притянул меня к себе. Он обнял меня и прижал к себе. Его дыхание согревало мне щеку. Филип так крепко стиснул меня, как-будто я была единственным его спасением. Я чувствовала, как его губы ласкают мои волосы и лоб. Сердце громко стучало, а он сжимал меня все крепче, моя грудь прижималась к его груди.

– Дон, – снова прошептал Филип. Я чувствовала его руки. Электрические струйки побежали по всему телу. Но я не должна играть с огнем, надо его остановить. Это все неправильно, беззвучно кричала я, но вдруг он схватил меня за запястья и прижал их к бокам. Я почувствовала, как он покрывает поцелуями мою шею и спускается ниже к груди.

Он отпустил мои запястья и дотронулся до моей груди. Как только он это сделал, я отступила назад.

– Филип, остановись. Ты не должен этого делать. Нам лучше уйти. – Я направилась к двери.

– Не уходи. Прости меня. Я твердил себе, что не буду этого делать, когда мы останемся вдвоем, но не смог удержаться. Прости меня, – умолял он.

Я обернулась и посмотрела на него, он выглядел потрясенным.

– Я обещаю, что больше так не сделаю, – повторил он, улыбнулся и сделал шаг ко мне. – Я просто хотел обнять тебя и убедиться, что могу быть с тобой как с сестрой, утешать или ободрять тебя, но не… не прикасаться к тебе подобным образом. – Он отклонил голову, полный раскаяния. – Кажется, я не должен был так скоро приводить тебя сюда.

Он ждал, глаза его были полны надежды на то, что я не соглашусь с ним и захочу забыть правду.

– Давай уйдем, Филип, – попросила я.

Когда его руки обнимали меня и крепко прижимали к себе, больше всего на свете я жаждала удовлетворения моих романтических желаний. А теперь я тоже была испугана, боялась того, что жило внутри меня.

Он быстро протянул руку и дернул за провод, опустив вокруг завесу темноты. Затем схватил меня за руку.

– В темноте мы можем притвориться, что мы не брат и сестра. Ты не видишь меня, а я тебя. – Его объятия стали крепче.

– Филип!

– Просто шутка, – сказал он и засмеялся. Он отпустил меня, и я попятилась к двери.

Я поспешила наружу и ждала, пока он закроет дверь и пойдет следом. Как только он сделал это, мы начали подниматься по цементным ступеням. Но как раз в этот миг перед нами мелькнула тень и мы оба, подняв глаза, встретили осуждающий взгляд бабушки Катлер.

Разгневанная, она смотрела на нас сверху и казалась еще выше и значительнее.

– Клэр Сю подумала, что вы двое можете быть здесь, – выдавила она. – Я иду в свой офис, Евгения, и хочу увидеть тебя там через пять минут. Филип, ты нужен Коллинзу в столовой сию же минуту.

Она повернулась и быстро ушла.

Сердце мое готово было выпрыгнуть из груди, горячая краска залила лицо, казалось, что щеки вот-вот вспыхнут. Филип повернулся ко мне, на его лице были написаны страх и смущение. Что случилось с сильным уверенным взглядом, который так часто освещал лицо этого юноши в школе? Он выглядел таким слабым и ничтожным. Он посмотрел вслед бабушке и перевел глаза на меня.

– Я… я очень сожалею. Мне лучшей уйти, – запинаясь, пробормотал он.

– Филип! – закричала я, но он перепрыгнул через ступеньки и поспешил прочь.

Я глубоко вздохнула и медленно поднялась по ступенькам. Тяжелое серое облако закрыло теплое послеполуденное солнце, пронзило холодом мое сердце.

Клэр Сю самодовольно улыбнулась мне со своего места за стойкой регистрации, когда я шла через вестибюль в офис бабушки Катлер. Очевидно, она все еще ревновала и была расстроена тем, что родителям понравилась моя игра на пианино, а также из-за аплодисментов, которыми меня наградили гости за песню в честь бабушки Катлер в день ее рождения. Я постучала в дверь офиса и вошла. Я увидела, что она сидит за столом, – прямая, плечи напряжены, руки на подлокотниках кресла. Она напоминала члена верховного суда. Я стояла перед ней, пружина внутри меня сжалась так туго, что я боялась сломаться и расплакаться.

– Садись, – холодным голосом приказала она и указала кивком головы на кресло перед столом. Я скользнула в кресло, крепко сжав подлокотники, и нервно смотрела на нее. – Евгения, – произнесла она, слегка повернув голову, – я собираюсь задать тебе этот вопрос только один раз. Что происходит между тобой и твоим братом?

– Между нами?

– Не заставляй меня давать определение каждому слову и произносить неслыханные вещи, – прорычала она. – Я знаю, что в «Эмерсон Пибоди», до того как он узнал правду о тебе, Филип считал тебя одной из своих подружек, и ты, вполне понятно, отвечала ему. Произошло ли между вами что-нибудь, чего могла бы стыдиться наша семья? – спросила она, вопросительно приподнимая брови.

Казалось, мое сердце остановилось. Я ждала, когда хаос в моих мыслях прояснится. Жар охватил меня, поднимаясь в груди, к горлу подступил комок, он душил меня. Меня лихорадило. Сначала язык отказывался мне повиноваться, но так как молчание затягивалось и становилось все тяжелее, я проглотила комок в горле и справилась с дыханием.

– Совершенно ничего, – ответила я таким низким голосом, что едва узнала его. – Как можно спрашивать о таких ужасных вещах!

– Было бы гораздо ужаснее, если бы тебе было в чем признаваться, – возразила бабушка. Ее острый пронзительный взгляд задержался на мне в глубоком раздумье. – Филип – здоровый молодой человек, – начала она, – и как все юноши, он напоминает дикую лошадь, только что вставшую на ноги. Я думала, что у тебя достаточно здравого смысла, чтобы понять мою мысль. – Она ждала подтверждения с моей стороны, но я лишь смотрела на нее, прикусив нижнюю губу. – И у тебя есть привлекательные женские качества, против которых не могут устоять большинство мужчин, – добавила она презрительно. – Поэтому на тебе лежит больше ответственности за приличное поведение.

– Мы не сделали ничего плохого, – настаивала я, не в состоянии больше сдержать слезы, закипавшие на глазах.

– И я хочу, чтобы все так и оставалось, – она кивнула головой. – С сегодняшнего дня и впредь я запрещаю тебе оставаться с ним наедине, поняла? Вы не можете заходить в комнаты отеля вместе, и ты не должна приглашать его в свою комнату, если там не будет третьего лица.

– Это несправедливо. Мы наказаны, хотя не сделали ничего плохого.

– Это просто меры предосторожности, – сказала она и добавила более рассудительным тоном, – до тех пор, пока вы не сможете вести себя как обычные брат и сестра. Вы должны помнить, насколько необычными были и остаются обстоятельства. Я знаю, что это к лучшему.

– Вы знаете, что будет лучшим? Почему вы знаете, что является лучшим для других? Вы не можете говорить всем и каждому как жить, как действовать, даже как разговаривать друг с другом, – вспыхнула я, ярость поднималась во мне как разбуженный великан. – Я не хочу вас слушать.

– Ты только создашь трудности для себя и Филипа, – пригрозила она.

Где же мои родители? Почему, по крайней мере, мой отец не участвует в этой беседе? Разве они только марионетки? Неужели моя бабушка дергает за ниточки и тоже управляет их жизнями?

– А теперь, – сказала она, переменив позу и меняя тон голоса, как-будто вопрос был окончательно решен, – я дала тебе достаточно времени, чтобы приспособиться к новому окружению и новым обязанностям, но ты все еще продолжаешь сохранять свои старые привычки.

– Какие старые привычки?

Она наклонилась вперед и приоткрыла что-то на своем столе.

– Это дурацкое имя, например. Тебе удалось смутить моих сотрудников. Необходимо положить конец этой ерунде. Большинство девушек, которые вели полуголодное существование, и которое вынуждена была вести ты, были бы более чем благодарны за то, что у тебя есть сейчас. Я хотела бы видеть хоть какие-то признаки твоей благодарности. Ты можешь доказать это, если будешь носить этот знак на своей форме: так или иначе большинство моих сотрудников это делают.

– Что это? Я наклонилась вперед, и она повернула табличку ко мне. Это была маленькая медная пластинка, на которой отчетливо красовались черные буквы – ЕВГЕНИЯ. В тот же миг мое сердце превратилось в глухо стучащий тяжелый свинцовый барабан. Щеки вспыхнули, казалось, мою кожу охватил огонь. Я подумала, что она пытается заклеймить меня, превратить меня в побежденную, в собственность, доказать всем в отеле, что она может делать со мной все, что захочет.

– Я никогда не буду это носить, – сказала я вызывающе. – Лучше пусть меня отправят жить в другую семью.

Она покачала головой и презрительно приподняла уголки губ.

– Ты будешь ее носить, и тебя не отправят на воспитание в другую семью, хотя кто знает… Я бы с радостью отправила тебя, если бы думала, что это прекратит суматоху. Я надеялась, что ты уже поняла, что это твоя жизнь и что ты должна жить согласно установленным для тебя правилам. Я надеялась, что со временем ты каким-нибудь образом впишешься в наш мир и станешь частью этой достойной семьи. Теперь я понимаю, что из-за своего убогого воспитания ты не сможешь адаптироваться здесь так быстро, как я бы того хотела. Несмотря на определенные качества и таланты, говорящие в твою пользу, ты продолжаешь следовать своим диким и грубым привычкам.

– Я никогда не поменяю свое имя, – решительно произнесла я. Она посмотрела на меня и кивнула головой.

– Очень хорошо. Ты вернешься в свою комнату и останешься там, пока не изменишь свое мнение и не согласишься прикрепить эту табличку к своей форме. До тех пор ты не будешь выходить на работу и не будешь ходить на кухню за едой. Никто не будет также носить тебе еду.

– Мои отец и мать не позволят вам так поступить, – сказала я. Эти слова вызвали улыбку на ее лице. – Они не позволят! – закричала я сквозь слезы. – Они любят меня. Они хотят, чтобы мы стали одной семьей. – Слезы текли по моим щекам.

– Конечно, мы будем одной семьей; мы и так уже единая семья, достойная семья, но для того, чтобы ты стала ее частью, тебе необходимо отказаться от своего позорного прошлого. А теперь, после того как ты прикрепишь пластинку с именем и примиришься с фактом своего происхождения…

– Я этого не сделаю. – Я вытерла слезы кулачками и покачала головой. – Не сделаю, – прошептала я.

Бабушка не обратила внимания на мои слова.

– После того как ты наденешь пластинку с именем, – повторила она сквозь зубы, – ты вернешься к своим обязанностям. – Она внимательно оглядела меня. – Посмотрим, – от ее голоса мои колени задрожали. – Все в отеле узнают, что ты отказалась подчиняться. Никто не будет разговаривать или дружить с тобой, пока ты не подчинишься. Ты избавишь себя и остальных от больших хлопот, Евгения, – она протянула мне табличку. Я покачала головой.

– Мой отец не позволит вам сделать это.

– Твой отец, – сказала она с такой силой, что мои глаза расширились. – Это еще одна проблема, за которую ты упорно цепляешься. Ты уже знаешь, какие ужасные вещи совершил Орман Лонгчэмп, и ты все равно хочешь поддерживать с ним связь.

Я подняла глаза. Она откинулась назад и, открыв ящик стола, вытащила письмо, которое я написала и передала отцу для отправки. Мое сердце подпрыгнуло и ухнуло вниз. Как мой отец мог передать ей это письмо, я же объяснила, насколько оно важно для меня. О, неужели в этом ужасном месте я никому не могу доверять?

– Я запрещаю тебе поддерживать отношения с этим человеком, с этим похитителем детей. – Она перебросила письмо через стол. – Возьми это и отправляйся в свою комнату. И не выходи из нее даже поесть. Когда ты будешь готова стать частью этой семьи, этого отеля и этого большого наследства, возвращайся за своей пластинкой. Я не хочу тебя видеть, пока ты этого не сделаешь. Ты можешь идти. – Она занялась бумагами на столе.

Ноги не подчинялись мне и отказывались двигаться. Я почувствовала себя парализованной в кресле. Ее сила казалась такой внушительной. Как я могу даже надеяться победить ее? Она управляла отелем и семьей как королева, и я, все еще самый низший член семьи, была возвращена в ее королевство, во многих отношениях гораздо большая пленница, чем папа, который сидел в тюрьме.

Я еле встала, ноги дрожали. Я хотела убежать из ее офиса и исчезнуть из отеля, но куда я могла бы пойти? Куда мне идти? Кто примет меня? Я никогда не знала о родственниках мамы и папы в Джорджии, а они, насколько я знала, даже никогда и не слышали ни обо мне, ни о Джимми или Ферн. «Если я просто сбегу, бабушка пошлет за мной полицию, – подумала я. – Или нет, может быть она обрадуется. Все же она будет вынуждена проинформировать полицию, и я буду очень скоро найдена и возвращена».

Любой человек посчитает меня неблагодарной, неумытой дикой замарашкой, которую нужно воспитывать, сломать и превратить в юную леди. Бабушка будет выглядеть как оскорбленная и любящая глава семейства. Никто не захочет иметь со мной дело, пока я ей не подчинюсь и не стану тем, кем она хочет меня видеть.

Я опустила голову. К кому я могу обратиться за помощью?

Никогда прежде мне так не хватало Джимми, чем в этот момент. Я скучала по его прищуренным глазам, когда он задумывался над чем-то. Мне не хватало его твердой улыбки, когда он был уверен, что говорит правильные вещи. Мне не хватало теплоты его темных глаз, когда он смотрел на меня любящим взглядом. Я вспоминала, как он обещал всегда быть рядом, если я буду в нем нуждаться, и как он поклялся всегда защищать меня. Как мне не хватало ощущения безопасности, которое я чувствовала бы, зная, что он рядом и наблюдает за мной.

Я распахнула дверь офиса и, не оглядываясь, вышла. В вестибюле отеля было много гостей. Многие оживленно беседовали. Я видела детей и подростков, стоящих рядом с родителями. Как и все остальные гости, они были прекрасно одеты, счастливы и выглядели богатыми. Все были взволнованы и радостны. Они все вместе наслаждались отдыхом. На мгновение я остановилась, с тоской и завистью глядя на эти счастливые семьи. Почему они такие удачливые? Что они сделали для того, чтобы родиться в этом мире, и почему я оказалась в этом противоречивом урагане: отцы и матери, которые не были настоящими родителями, братья и сестры, которые не были настоящими братьями и сестрами.

И бабушка, которая была настоящим тираном.

С опущенной головой я пересекла вестибюль и направилась в свою комнату, которая отныне превращалась в мою тюрьму. Но я приняла твердое решение. Я лучше умру, чем откажусь от своего имени, даже если оно было ненастоящим. Я подумала, что иногда мы больше нуждаемся в обмане, чем в правде.

Глава 12

Молитвы услышаны

По пути в свою комнату я остановилась у лестницы, которая вела в покои моих родителей. Я все еще ощущала холод из-за предательства моего отца, но подумала, что, по крайней мере, моя мать должна узнать, как бабушка собирается поступить со мной. Помедлив, я бросилась вверх по лестнице и наткнулась на миссис Бостон, которая только что отнесла моей матери ее ужин.

– Она плохо себя чувствует? – спросила я.

– А разве может быть по-другому? – ответил мне ее взгляд.

Когда она ушла, я тихонько постучала в дверь и вошла в спальню моей матери.

– Дон? Как хорошо! – произнесла она, подняв глаза от подноса с едой.

Ужин стоял на кроватном столике, а она, как обычно, сидела, откинувшись на подушки. И как всегда лицо ее было подкрашено, будто она собиралась отбросить покрывала и, сунув ноги в туфельки, отправиться на вечеринку или на танцы. На ней была мягкая шелковая ночная рубашка с воротничком из серебристого кружева. На пальцах и запястьях – кольца и браслеты. В ушах – золотые сережки.

– Ты пришла, чтобы порадовать меня музыкой за ужином? – спросила она, улыбаясь.

У нее было ангельское лицо, глаза выдавали хрупкость ее натуры. Мне захотелось выполнить ее просьбу – поиграть на пианино и уйти, не рассказывая ей обо всех ужасных событиях.

– Я собиралась спуститься и поужинать вместе со всеми, но когда я начала одеваться, у меня вдруг ужасно разболелась голова. Боль немного утихла сейчас, но боюсь, как бы она не вернулась вновь. Подойди сюда, сядь на минутку и поговори со мной пока я ем, – попросила она, указывая на кресло.

Я подтащила кресло поближе к кровати. Она продолжала улыбаться и начала есть, разрезая еду на крошечные кусочки и затем отправляя ее в рот как маленькая птичка. Она закатила глаза как-будто усилие, потребовавшееся для пережевывания пищи, совершенно измучило ее. Затем глубоко вздохнула.

– Разве тебе не хотелось когда-нибудь пропустить еду, заснуть и проснуться сытой? Еда может быть настоящей пыткой, особенно в отеле. Люди обращают так много внимания на то, что они едят. Это превращается для них в самое важное. Ты не замечала?

– Мне придется пропускать еду, – начала я, хватаясь за ниточку. – Но не потому что я этого хочу.

– Что? – Она перестала улыбаться, заметив настойчивость в моих глазах. – Что-то не так? О, пожалуйста, не говори мне, что произошло что-то нехорошее, – умоляла она, роняя вилку и прижимая ладони к груди.

– Я должна тебе сказать, – настаивала я. – Ты моя мать, и мне просто не к кому больше обратиться.

– Ты больна? У тебя ужасные колики в животе? Это твое особое время месяца? – спрашивала она и продолжала ковырять еду вилкой и внимательно изучая каждый кусочек, прежде чем быстро отправить его в рот. – Ничто не вызывает у меня большего раздражения и отвращения. Во время месячных я не вылезаю из постели. Мужчины просто не понимают, насколько им повезло, что им не приходится страдать от этого. Если в это время Рэндольф сердится на меня, я просто напоминаю ему об этом и он сразу же замолкает.

– Это не то. Я хотела бы, чтобы это было так, – возразила я. Она перестала жевать и уставилась на меня.

– Ты говорила со своим отцом? Он послал тебя к доктору?

– Я не больна, мама. Ну не в том смысле. Я просто пришла сюда после беседы с бабушкой.

– О, – вздохнула она, будто мой ответ все объяснил.

– Она хочет, чтобы я носила пластинку с именем Евгения на форме, – объяснила я. Я не стала упоминать бабушкиных слов о Филипе не только потому, что мне не хотелось смущать ее, но и потому, что сама не могла вынести подобного разговора.

– О, дорогая, – она посмотрела на свою еду, затем снова уронила вилку и отставила поднос. – Я не могу есть, когда возникают такие неприятности. Доктор говорит, что это повредит моему пищеварению и у меня будут жуткие желудочные спазмы.

– Мне очень жаль. Я не хотела помешать твоему ужину.

– Ну, ты это сделала, – вдруг резко сказала она. – Пожалуйста, не говори больше об этих вещах.

– Но… бабушка Катлер велела мне оставаться в своей комнате до тех пор, пока я не соглашусь носить пластинку, и она запретила приносить мне еду. Персонал определенно не будет обслуживать меня, если она им это прикажет.

– Запретить кормить тебя? – Она покачала головой и посмотрела в сторону.

– Ты не можешь поговорить с ней обо мне? – Попросила я.

– Ты должна была пойти к своему отцу, – ответила она, все еще не глядя на меня.

– Я не могу. Все равно он ничего не сделает, чтобы мне помочь, – пожаловалась я. – Я дала ему письмо для… для человека, который называл себя моим отцом, и он обещал, что отправит его, но вместо этого, он отдал письмо бабушке Катлер.

Она кивнула головой и обернулась ко мне, на лице ее была уже другая улыбка. Она была больше похожа на презрительную гримасу.

– Это меня не удивляет. Он легко дает обещания, а затем забывает, что обещал. Но почему ты захотела отправить письмо Орману Лонгчэмпу после того, как узнала, что он сделал?

– Потому… потому что я хотела, чтобы он рассказал мне о причинах, заставивших его это сделать. Я все еще этого не понимаю, и у меня не было возможности по-настоящему поговорить с ним, прежде чем полиция забрала меня и привезла сюда. Но бабушка Катлер не позволяет мне поддерживать с ним никаких контактов, – сказала я и протянула конверт.

– Почему ты отдала его Рэндольфу? – спросила мать, в ее глазах внезапно вспыхнуло подозрение.

– Я не знала, куда его отправить, и он обещал, что все разузнает и сделает это для меня.

– Он не должен был давать тебе таких обещаний. – Мать на мгновение задумалась, – ее взгляд стал отрешенным.

– И что я должна делать? – воскликнула я, надеясь, что она выполнит свой долг как моя мать и возьмет на себя ответственность за то, что произошло со мной. Но вместо этого она беспомощно опустила глаза.

– Надень эту табличку и снимай ее, когда ты не на работе, – ответила она.

– Но почему бабушка должна говорить мне, что делать? Ведь это ты моя мать, не так ли?

Она подняла глаза, ставшие еще темнее и печальнее.

– Да, – отозвалась она мягко. – Я твоя мать, но я не так крепка, как раньше.

– Почему нет? – Я была расстроена до глубины души ее слабостью. – Когда ты заболела? После того, как меня похитили?

Мать снова откинулась на подушки.

– Да, – ответила она, глядя в потолок. – После этого моя жизнь изменилась. – Она глубоко вздохнула.

– Мне очень жаль, – сказала я. – Но я не понимаю. Именно поэтому я написала человеку, вырастившему меня, которого я считала своим папой. Откуда я была похищена? Из больницы? Или ты уже привезла меня домой?

– Ты была здесь. Это случилось поздно ночью, когда мы все спали. Один из люксов, которые мы держим закрытыми, был твоей детской. Мы так красиво оформили ее. – Она улыбнулась при этом воспоминании. – Красивые обои, ковры и новая мебель. Каждый день во время моей беременности Рэндольф покупал какую-то детскую игрушку или что-то, чтобы повесить на стенку. Конечно, он нанял и няню. Ее звали миссис Дальтон. У нее было двое своих детей, но они уже выросли и у них началась своя собственная жизнь, поэтому она могла здесь жить. Она провела здесь всего три дня. После того как тебя похитили, Рэндольф хотел, чтобы она осталась. Он всегда надеялся, что ты будешь найдена и возвращена, но бабушка Катлер рассчитала ее, обвинив ее в небрежном отношении к своим обязанностям. Рэндольф был очень огорчен всем этим и считал, что неправильно обвинять ее, но он не мог ничего сделать.

Она глубоко вздохнула, закрыла глаза, затем открыла их и покачала головой.

– Он стоял здесь, в дверях, и плакал как ребенок. Он так любил тебя. – Она повернулась ко мне. – Никогда не видела, чтобы взрослый человек вел себя так по-детски, когда ты родилась. Если бы он мог проводить с тобой все двадцать четыре часа в сутки, то он бы это сделал. Ты знаешь, что родилась с золотыми волосиками? Ты была такая маленькая, слишком маленькая, чтобы сразу забирать тебя домой. Потом Рэндольф все повторял, что лучше бы ты была поменьше. Тогда, может быть, мы не потеряли бы тебя. Он не отказался от поисков и надежды отыскать тебя. Любая ложная тревога заставляла его отправляться в путь по всей стране. В конце концов бабушка Катлер решила положить конец этим надеждам.

– Она поставила памятник, – сказала я.

– Я не знала, что тебе известно об этом, – произнесла мать, глаза ее расширились от удивления.

– Я его видела. Почему ты и отец позволили бабушке Катлер это сделать? Я же не умерла.

– Бабушка Катлер всегда была женщиной с сильной волей. Отец Рэндольфа говорил, что она цепкая, как корни дерева, и твердая, как кора. Она настаивала, чтобы мы посмотрели фактам в лицо и продолжали нашу жизнь.

– Но разве это не было ужасно для тебя? Почему ты согласилась сделать подобное? – повторила я. Я не могла представить себе, как мать могла согласиться символически похоронить своего ребенка, не зная наверняка, жив он или умер.

– Это была простая короткая церемония. Присутствовали только члены семьи, и это помогло, – ответила она. – После этого Рэндольф перестал надеяться и у нас повилась Клэр Сю.

– Вы позволили ей заставить вас сдаться и забыть меня.

– Ты еще слишком молода, чтобы понять подобные вещи, дорогая, – защищалась она. Я посмотрела на свою мать. – «Есть вещи, которые можно понять и оценить независимо от возраста. Одной из них является любовь матери к своему ребенку, – промелькнуло у меня в голове. Моя мама никогда бы не позволила кому-то заставить себя похоронить пропавшего ребенка».

Все это было очень странно.

– Если я была такая маленькая, то разве не было опасно похищать меня? – спросила я.

– О, конечно. Именно поэтому бабушка Катлер настаивала, что по всей вероятности ты умерла.

– Если у вас была няня, которая жила здесь, то как им удалось похитить меня? – Я все еще не могла поверить, что мои мама и папа сделали что-то ужасное.

– Я уже не помню деталей, – ответила мать и потерла лоб рукой. – Моя головная боль снова вернулась. Наверное, ты заставила меня вспомнить слишком много неприятных мгновений.

– Мне очень жаль, – сказала я. – Но я должна знать.

Она кивнула головой и вздохнула.

– Но давай больше не будем говорить об этом, – предложила она и улыбнулась. – Теперь ты здесь; ты вернулась. Весь ужас остался позади.

– Но памятник все еще стоит на месте, – напомнила я.

– О, дорогая, какая ты подозрительная.

– Почему они меня украли, мама?

– И никто тебе об этом не рассказал? – Она искоса посмотрела на меня, приподняв голову. – Бабушка Катлер не сказала тебе?

– Нет, – отозвалась я. Мое сердце замерло. Я боялась спросить ее о чем-то подобном.

Мать понимающе кивнула головой.

– У Салли Лонгчэмп родился мертвый ребенок. Они просто заменили тобой своего потерянного ребенка. Я полагаю, что есть еще причина, по которой бабушка Катлер хочет изменить твое имя.

– И что же это? – спросила я таким слабым голосом, что он едва был слышен.

– Немногие теперь об этом помнят. Рэндольф так никогда и не знал. Мне стало об этом известно потому что… ну просто я об этом узнала. И, конечно, твоя бабушка знала. Она знает почти все о том, что происходит в отеле или рядом с ним.

– И что же это? – повторила я.

– Мертвый ребенок Лонгчэмпов тоже был девочкой. И они собирались дать ей имя Дон.

Я поняла, что больше не имеет смысла умолять мою мать вступиться за меня перед бабушкой. По мнению матери, надо было сделать то, что хотела бабушка Катлер, потому что это был самый легкий путь. Она объяснила мне, что каким-то образом бабушке Катлер всегда удается достичь своего. Бороться было бесполезно.

Конечно, я не была согласна. Меня поразил ее рассказ о маме и папе и моем похищении. Несмотря на то, что для мамы было страшным ударом рождение мертвого ребенка, все же было ужасно украсть меня у моих настоящих родителей. То, что они сделали, было эгоистично и жестоко. Когда моя мать рассказала, как плакал мой отец, мое сердце растаяло.

Я вернулась в свою маленькую комнату и бросилась на постель, уставившись в потолок. Начинался дождь, приближалась еще одна летняя буря со стороны океана. Стук дождя по стенам и окнам звучал как военные барабаны, призывавшие меня в мир кошмаров, туда, куда я не хотела идти. Я представляла себе, как ночью, тайком, мама и папа поднимаются по лестнице, когда все вокруг спят. Я представляла, как няня Дальтон крепко спит в детской, возможно, повернувшись спиной к двери. Я представляла, как папа на цыпочках входит в детскую и подхватывает меня на руки. Может быть, я начала плакать, когда он передал меня маме, которая сильно прижала меня к своей груди и поцеловала в щечки, возвращая мне чувство спокойствия и безопасности.

Затем, крепко завернув меня в одеяло, они прокрались вниз по ступенькам и по коридору к задней двери. Выбравшись наружу, они легко добрались до ждавшего их автомобиля, в котором на заднем сиденье спал младенец Джимми, не подозревая, что скоро у него будет новая сестренка.

Вскоре они все были в машине и отправились в ночь.

Я крепко зажмурила веки, представляя, как няня Дальтон обнаружила опустевшую колыбель. Я видела, как примчались из своей комнаты мои родители, как моя бабушка спустилась в детскую. Филип был разбужен громкими криками и сел в постели, напуганный до смерти. Конечно, его тоже нужно было успокоить.

Весь отель был охвачен паникой. Моя бабушка громко отдавала приказы. Зажгли свет, была вызвана полиция, всем служащим приказали искать меня, обшарить все окрестности. Спустя мгновения маленький пляжный городок Катлер Коув проснулся, все его обитатели узнали о том, что случилось. Звучали сирены. Повсюду была полиция. Но было слишком поздно. К тому времени мама и папа были уже далеко.

Мое сердце разрывалось. Боль поднималась по спине. Я подумала, что, может быть, я должна уступить. Мое имя было ложным; оно принадлежало другой маленькой девочке, той, которой не было суждено открыть глаза и увидеть рассвет, той, которая ушла в темноту. Мое тело затряслось от рыданий.

– Тебе вовсе не нужно лежать здесь и плакать, – произнесла Клэр Сю. – Просто выполни то, что велит бабушка.

Я повернулась. Она проскользнула в мою комнату, не постучав, как шпионка, неслышно открыв дверь. Она стояла с противной самодовольной ухмылкой на лице, прислонившись к дверной ручке. По всей видимости собираясь дразнить меня и издеваться надо мной, она покусывала покрытое шоколадом печенье.

– Я хотела бы, чтобы ты стучала, когда собираешься входить в мою комнату, – крикнула я, быстро вытерла слезы и села на кровати.

– Я стучала, – солгала она, – но ты плакала так громко, что не могла услышать этот стук. Тебе не нужно голодать, – продолжила она и откусила еще один кусочек печенья, закрыв глаза, показывая насколько оно вкусно.

– От этого ты еще больше потолстеешь, – сказала я с отвращением. Ее глаза полезли на лоб.

– Я не толстая, – возразила она. Я только пожала плечами.

– Думай, что хочешь, если это делает тебя счастливой, – безразлично произнесла я. Мой тон разозлил ее еще больше.

– Я не притворяюсь, у меня хорошая фигура, фигура зрелой женщины. Все так говорят.

– Они просто вежливы. Многие люди могут сказать тебе, что у тебя лишний вес, если ты дочь владельца отеля?

Она моргнула, не в силах опровергнуть эту логику.

– Посмотри на всю эту одежду, из которой ты выросла и которую ты никогда не надевала, – сказала я, кивая на шкаф. Она уставилась на меня, от гнева и ненависти ее глаза стали совсем маленькими, щеки – еще круглее. Затем она улыбнулась.

– Ты просто хочешь, чтобы я отдала тебе остатки печенья, чтобы не остаться голодной.

– Конечно, нет. Я никогда не буду есть сладкое вместо настоящей еды.

– Посмотрим. Через день ты будешь настолько голодна, что твой желудок будет болеть от голода, – пообещала она.

– Я знаю, что такое голод, я бывала голоднее, чем ты можешь себе представить, Клэр Сю. Я привыкла оставаться без еды целыми днями, – сказала я, наслаждаясь эффектом, который мои преувеличения оказали на нее. – Бывали дни, когда у папы не было работы, а у нас оставались лишь крошки еды для всех. Когда желудок начинал болеть, нужно было выпить много воды и боль уходила.

– Но… это совсем другое, – настаивала она. – Ты чувствуешь запах пищи, которую готовят, и все, что ты должна сделать, чтобы получить ее, это надеть пластинку.

– Я этого не сделаю, и мне все равно, – искренне проговорила я. Это заставило ее поднять брови. – Мне все равно, если я даже умру в этой постели.

– Это глупо, – она попятилась от меня, как будто у меня была какая-то заразная болезнь.

– Разве? – Я перевела глаза на нее. – Почему ты рассказала бабушке Катлер все сплетни обо мне и Филипе? Ты же это сделала, не так ли?

– Нет. Я просто рассказала ей о том, что знали все в школе, что Филип какое-то время был твоим поклонником и вы с ним встречались.

– Я уверена, что ты рассказала ей еще больше.

– Нет, я этого не делала, – настаивала она.

– Это уже неважно, – сказала я и вздохнула. – Пожалуйста, оставь меня одну. – Я опустилась пониже и закрыла глаза.

– Бабушка послала меня узнать, не изменила ли ты свое решение, прежде чем она объявит всем сотрудникам об этом.

– Передай ей… передай ей, что я не изменю своего имени и она может похоронить меня прямо там, где она поставила памятник, – добавила я. Глаза Клэр Сю чуть не вылезли из орбит. Она попятилась к двери.

– Ты просто маленькая упрямая негодяйка. Никто не собирается тебе помогать. Ты еще пожалеешь.

– Я уже пожалела, – сказала я. – Пожалуйста, не забудь закрыть за собой дверь.

Она недоверчиво посмотрела на меня, затем закрыла дверь и ушла.

Конечно, она была права. Будет гораздо труднее оставаться голодной здесь, где было так много всего и где ароматы великолепных блюд разносились по всему отелю, притягивая гостей, как мух, в столовую наслаждаться изысканными закусками и роскошными десертами. При одной мысли об этом мой желудок сжался. Я подумала, что лучше всего будет попытаться заснуть.

Все равно я была эмоционально и духовно измучена. Дождь продолжался, и меня знобило от затхлого сырого запаха. Я сняла форму, обернулась одеялом и повернулась спиной к залитому дождем окну. Я услышала раскаты грома. Казалось, весь мир дрожал. Через несколько мгновений я заснула и очнулась от криков в холле, громких шагов. Через минуту моя Дверь распахнулась и в комнату ворвалась моя бабушка, сопровождаемая Сисси и Бертом Хорнбеком, шефом безопасности отеля.

Я подтянула одеяло и села в постели.

– Что случилось? – задыхаясь, произнесла я.

– Хорошо, – выпалила бабушка и подтолкнула Сисси ко мне за руку так, чтобы она стояла рядом с ней и смотрела на меня. Берт Хорнбек встал с другой стороны и тоже уставился на меня. – Я хочу, чтобы ты все сказала в ее присутствии и Берт был свидетелем. – Сисси подняла на меня глаза, они были огромными и блестящими от страха. Но в них также светилась жалость и печаль.

– Сказала что? – спросила я. – Что случилось?

– Вы убираете комнаты поочередно, правильно? – произнесла бабушка тоном прокурора. Сисси кивнула. – Говори, – потребовала бабушка.

– Да, мадам, – быстро ответила Сисси.

– Ты убираешь комнаты с нечетными номерами, а она – с четными?

– Да.

– Тогда именно она убирала комнату под номером сто пятьдесят? – настаивала она. Я перевела взгляд на Берта Хорнбека. Это был плотный сорокалетний мужчина с темно-каштановыми волосами и небольшими карими глазами. Когда бы я не сталкивалась с ним прежде, он всегда тепло мне улыбался. Теперь он выглядел суровым и сердитым, подражая бабушке.

– Да, мадам, – ответила Сисси.

– Да, мы поделили комнаты и я убирала комнаты под четными номерами. И что в этом такого? – спросила я.

– Вылезай из кровати, – приказала она. Я взглянула на Берта. На мне были лишь трусики и лифчик. Он понял и перевел взгляд на окно, пока я вставала, обернувшись одеялом.

– Ты совсем раздета? – спросила бабушка, как-будто это было грехом в ее отеле.

– Нет, на мне нижнее белье. Что вы хотите?

– Я хочу, чтобы ты мне вернула золотое ожерелье миссис Клэрмонт, и я хочу, чтобы ты сделала это немедленно, – сказала она, не спуская с меня горящих яростным огнем глаз. Она протянула ладонь, выпрямив длинные тонкие пальцы.

– Какое ожерелье? – Я посмотрела на Берта Хорнбека, но выражение его лица не изменилось.

– Нет смысла это отрицать. Мне удалось уговорить миссис Клэрмонт, нашу давнишнюю гостью, скрыть все происшедшее, но я обещала ей вернуть ожерелье. Она получит его назад, – настаивала бабушка, выпрямив плечи, ее шея была так напряжена, что казалась вырубленной из мрамора.

– Я не брала ее ожерелье! – закричала я. – Я не ворую!

– Конечно, ты не воруешь, – сказала она странно, по птичьи наклоняя голову. – Ты прожила с ворами всю свою жизнь, и ты не воруешь!

– Мы никогда не крали, – закричала я.

– Никогда? – Ее губы скривились в холодной насмешливой улыбке. Мои глаза не выдержали ее взгляда. Коленки начали нервно дрожать, хотя мне нечего было бояться. Я была невиновна. Проглотив комок в горле, я еще раз заявила о своей невиновности и посмотрела на Сисси. Бедная запуганная девушка быстро отвела глаза.

– Обыщи эту комнату, Берт, – приказала бабушка. – Переверни все, но найди ожерелье.

Неохотно он пошел к маленькому шкафчику.

– Там ничего нет. Я же сказала вам… я клянусь…

– Ты понимаешь, – медленно проговорила бабушка, глаза ее горели как угли в плите, – насколько это ужасно для Катлер Коув? Никогда, никогда за всю долгую историю этого отеля, ничего не было украдено из комнаты, где жили наши гости. Мои сотрудники всегда были трудолюбивыми людьми, которые уважают чужую собственность. Они знают, что значит работать здесь; они считают это честью.

– Я не брала ожерелье, – простонала я, слезы текли по моим щекам теперь уже ручьями. Мистер Хорнбек вытащил все из моих ящиков и перевернул их. Он осмотрел все за ними.

– Сисси, – приказала бабушка, – переверни ее постель. Сними простыни, наволочки и переверни матрас.

– Да, мадам, – отозвалась та и немедленно приступила к выполнению приказа. Она посмотрела на меня, глаза ее просили о прощении, когда она начала сдирать простыни с моей постели.

– Я не уйду, пока не получу ожерелье, – настаивала бабушка, скрестив руки на груди.

– Тогда вы останетесь здесь спать, – отрезала я. Мистер Хорнбек повернулся ко мне, удивленный моей настойчивостью, его брови вопросительно поднялись. Я заметила, как на его лице промелькнуло сомнение – может быть, я и не виновата. Он повернулся к бабушке.

Ее морщинистый красновато-лилового цвета рот сжался как стянутый шнурком кошелек. Я наблюдала за ней и ждала, когда же на ее лице появится сардоническая улыбка и сломает ее пергаментную кожу. Я ждала, что сейчас она закудахчет трескучим, как у ведьмы, голосом.

– Ты никого не обманешь этим открытым неповиновением, – наконец сказала она. – Меньше всего меня.

– Мне все равно, что думаете вы или кто-либо другой. Я не брала никакого золотого ожерелья, – настаивала я.

Сисси уже сняла все постельное белье. Она перевернула матрас, и мистер Хорнбек посмотрел даже под кроватью. Он посмотрел на бабушку и отрицательно покачал головой.

– Посмотри в туфлях, – сказала бабушка Сисси. Она опустилась на колени и обыскала каждую пару. Бабушка заставила ее перетрясти всю мою одежду, заглянуть в носки и карманы брюк, в то время как мистер Хорнбек обыскивал комнату. Когда оба ничего не обнаружили, она внимательно оглядела меня своими подозрительными глазами. Затем повернулась к мистеру Хорнбеку.

– Берт, выйди на минутку. – Он кивнул и быстро покинул комнату. Я уже дрожала от оскорбления и унижения. Бабушка шагнула ко мне.

– Сними это одеяло, – приказала она.

– Что? – Я посмотрела на Сисси, которая стояла в сторонке и выглядела такой же напуганной, как и я.

– Сними его! – прорычала она.

Я отпустила одеяло, и она оглядела меня, внимательно изучая мое тело. Краска бросилась мне в лицо. Ее глаза впились в меня, и мне показалось, что они проникают прямо в глубину моей души, пытаясь поглотить меня, чтобы все время контролировать.

– Сними лифчик, – приказала она. Я отступила назад, мое сердце глухо стучало. – Если ты не сделаешь этого сейчас, я должна буду вызвать полицию из города, и они отвезут тебя в участок для еще более унизительного обыска. Ты этого хочешь?

Воспоминание о полицейском участке, где меня допрашивали и рассказали о преступлении папы, ярко вспыхнуло в моем мозгу. Я покачала головой, и слезы потекли снова, но в ней они не вызвали ни симпатии, ни сочувствия. Ее глаза блестели холодным металлическим блеском.

– Я не прячу никакого ожерелья, – повторила я.

– Тогда делай так, как я тебе говорю, – резко произнесла она.

Я посмотрела на Сисси, она опустила глаза, испытывая за меня стыд. Медленно я отвела руки за спину и расстегнула лифчик. Я спустила его и быстро скрестила руки на груди, прикрываясь от ее пронзительного взгляда. Я дрожала с головы до пят. Бабушка шагнула вперед и проверила мой лифчик, ничего, конечно, не обнаружив.

– Спусти трусики, – сказала она, все еще не удовлетворенная. Я глубоко вздохнула. «О как она ужасна», – подумала я. Я не могла остановить слезы. Все мое тело сотрясалось от рыданий. – Я не могу стоять здесь весь день и ждать.

Я закрыла глаза от стыда и спустила трусики до колен. Как только я это сделала, она приказала мне повернуться спиной.

– Хорошо.

Я подняла трусики и вернула лифчик на место. Затем я снова завернулась в одеяло. Я дрожала так, будто осталась голой посреди зимней бури. Мои зубы громко стучали, но казалось, что она ничего не замечала и не обращала внимания.

– Если ты спрятала это ожерелье где-нибудь в отеле, я обязательно узнаю об этом, – сказала она. – Ничего, абсолютно ничего не происходит здесь, о чем мне не становится известно раньше или позже, а это уникальное ожерелье с рубинами и маленькими бриллиантами. Не надейся, что сможешь продать его.

– Я не брала ожерелье, – я закрыв глаза и пытаясь подавить рыдания. Я неистово затрясла головой. – Я не брала его.

– Если я сейчас уйду и мы обнаружим, что ожерелье у тебя, я должна буду передать тебя полиции. Ты это понимаешь? Как только я уйду, я больше не смогу скрыть твое преступление, – предупредила она.

– Я не брала ожерелье, – повторила я.

Она повернулась и схватилась за дверную ручку.

– Ты не можешь представить себе, какие неприятности ждут меня. Ты упряма и открыто не повинуешься мне, отказываешься слушать меня и выполнять то, что я тебе говорю. Теперь ко всему этому прибавилось и воровство. Я об этом не забуду, – пригрозила она. – Пошли, – взглянув на Сисси, позвала она.

– Извини меня, – пробормотала Сисси и поспешила вслед за ней. Я рухнула на мой перевернутый матрас и рыдала, пока не выплакала все слезы. Затем я привела в порядок свою постель и забралась под одеяло, потрясенная до глубины души всем происшедшим. Все больше напоминало ночной кошмар, чем реальность. Может быть, мне все это приснилось?

Эмоциональное напряжение истощило меня. Должно быть, я уснула, пытаясь убежать от реальности, потому что, когда я открыла глаза, дождь уже прекратился. В воздухе все еще стояла сырость, и снаружи было совершенно темно – не было видно ни звезд, ни луны, только ветер гулял по окрестностям и гудел в стенах.

Я посидела, прислонившись спиной к стенке кровати, завернувшись в одеяло, затем решила встать и одеться. Мне было необходимо поговорить с кем-нибудь. Филип первым пришел мне в голову. Но когда я попыталась открыть дверь, то обнаружила, что она заперта. Не веря себе, я продолжала дергать за ручку.

– Нет! – Закричала я. – Откройте дверь!

Я прислушалась, но за дверью парило молчание. Я повернула ручку и потянула. Дверь не поддавалась. Я запаниковала, оказавшись запертой в этой маленькой комнате. Я была уверена, что бабушка сделала это, чтобы добавить еще соли на мои раны, наказать меня подобным образом за то, что не обнаружила ожерелье, как того ожидала.

– Кто-нибудь, откройте эту дверь!

Я стучала по двери кулачками до тех пор, пока они не покраснели и руки заболели. Я прислушалась. – Кто-то услышал меня. Я услыхала шаги в холле. Подумала, может это Сисси.

– Кто там? – Позвала я. – Пожалуйста, помогите мне. Дверь заперта.

Я ждала. Я чувствовала, что там кто-то был. Может, это моя мать? Или миссис Бостон?

– Кто там? Пожалуйста, отзовитесь!

– Дон, – наконец я услышала голос отца. Он говорил сквозь щелку между дверью и косяком.

– Пожалуйста, открой дверь и выпусти меня, – попросила я.

– Я говорил ей, что ты не брала ожерелье, – произнес он.

– Конечно, я этого не делала.

– Я не думал, что ты можешь украсть.

– Я не воровала, – закричала я. Почему он не открывает дверь? Почему он говорит со мной через эту щелку? Должно быть, он стоит сразу за дверью, думала я, прижав губы к отверстию.

– Мать разберется во всем этом, – сказал он. – Ей всегда это удается.

– Она очень жестокий человек. Поступить так со мной, а затем закрыть дверь моей комнаты! Пожалуйста, отопри дверь.

– Ты не должна так думать, Дон. Иногда кажется, что она сурова с людьми, но когда она все объяснит, обычно все видят, что она права и справедлива, и все счастливы, что послушали ее.

– Она же не Бог, она просто старая женщина, которая управляет отелем! – воскликнула я. Я ждала, что он отопрет дверь, но он ничего не сказал и не сделал. – Отец, открой, пожалуйста, дверь, – умоляла я.

– Мать просто хочет правильно поступать с тобой, воспитывать тебя, как полагается, и исправить все те ужасные вещи, которым тебя научили.

– Меня не должны запирать здесь. Я не могу жить как запертый зверь. Мы не были грязными и глупыми воришками.

– Конечно, вы не были такими, но ты должна узнать так много нового. Теперь ты стала частью достойной и уважаемой семьи, и бабушка Катлер хочет, чтобы ты к этому приспособилась. Я понимаю, что тебе очень трудно. Но мать занимается этим бизнесом уже много лет, еще до моего рождения, и она великолепно чувствует людей и понимает происходящее. Посмотри, что ей удалось здесь построить и как много людей приезжает сюда каждый год, – успокаивал он меня сквозь щель.

– Я не собираюсь носить эту глупую пластинку, – настойчиво говорила я.

Он снова замолчал, и это молчание длилось так долго, что я подумала, что он ушел.

– Отец?

– Когда тебя украли, тебя ведь оторвали не только от нас с матерью, но и от бабушки Катлер, – сказал он, голос его стал громче. – Когда тебя украли, ее сердце тоже было разбито.

– Я этому не верю, – заявила я. – Разве не она решила водрузить памятник на кладбище с моим именем? – Через дверь мне было легче произнести эти слова.

– Да, но она сделала это, чтобы спасти мой рассудок. Потом я был ей за это благодарен. Я не мог работать, я не мог нормально относиться к Лауре Сю и Филипу. Единственное, что я мог делать, это звонить в полицию и обыскивать всю страну, где появлялась хотя бы маленькая надежда. Поэтому ее поступок не такой уж ужасный.

Не такой ужасный? Символически похоронить ребенка, который не умер? Что же собой представляют эти люди? Какую же семью я получила?

– Пожалуйста, отопри дверь! Мне не нравится быть запертой.

– У меня есть идея, – ответил он вместо того, чтобы отпереть дверь. – Люди, которые не знают меня близко, называют меня мистером Катлером, а другие, друзья и члены семьи, зовут меня Рэндольфом.

– Ну и?

– Подумай об имени Евгения так же, как я думаю о мистере Катлере или Лаура Сю о миссис Катлер. Что ты об этом думаешь? Твои друзья всегда будут называть тебя твоим именем. Это твое неофициальное имя, но Евгения… Евгения будет твоим именем в отеле. Как ты на это смотришь?

– Я не знаю, – я отступила от двери, сложив руки на груди. И подумала, что если я не соглашусь, то они могут никогда не открыть эту дверь.

– Просто согласись на этот маленький компромисс, и вновь вернется спокойствие и мир. Сейчас как раз пик сезона, отель полон и…

– Почему ты отдал ей мое письмо для Ормана Лонгчэмпа? – резко спросила я.

– Письмо все еще у нее?

– Нет, – ответила я. – Оно у меня. Она вернула его мне и запретила мне иметь с ним какие-либо отношения. Ей нравится запрещать, – добавила я.

– О, прости меня. Я… я подумал, что она собирается сама отправить его. Мы это обсуждали, и хотя ей это не понравилось, она обещала, что шеф полиции Катлер Коув этим займется. Я думаю, что она так расстроилась, что…

– Она никогда и не собиралась отправлять письмо, – сказала я. – Почему ты сам этого не сделал?

– О, наверное, я должен был это сделать. Просто мать и шеф полиции хорошие друзья и, я подумал… Прости меня. Я вот что хочу тебе предложить, – быстро проговорил он.

– Если ты согласишься надеть эту табличку, я сам отвезу твое письмо шефу полиции и прослежу, чтобы оно было доставлено. Как тебе это нравится? Согласна? Я даже постараюсь взять расписку, чтобы ты убедилась, что оно доставлено.

На минуту меня взяло сомнение, разрывавшее мое сердце и ум. Похищение запятнало папу и маму. Я никогда не смогу простить их за то, что они сделали, но глубоко внутри я все еще лелеяла надежду, что этому существует какое-то объяснение. Я должна услышать объяснение моего папы.

А теперь я должна заплатить определенную цену за то, чтобы не прерывать с ним связи. «Тем или иным способом бабушка Катлер всегда достигает желаемого в Катлер'з Коув, – подумала я. – Но на этот раз я тоже получу кое-что».

– Если я соглашусь, то ты сможешь узнать, что случилось с Джимми и Ферн?

– Джимми и Ферн? Ты имеешь в виду настоящих детей Лонгчэмпа?

– Да.

– Я попробую. Я обещаю, что попробую, – произнес он, но я вспомнила, что говорила мать о его обещаниях, насколько легко он раздавал их и затем забывал выполнить.

– Ты действительно попытаешься?

– Конечно.

– Хорошо, – сказала я. – Но тот, кто хочет, будет продолжать называть меня Дон.

– Конечно, – ответил он.

– Ты отопрешь дверь?

– Где письмо? – спросил он.

– А в чем дело?

– Сунь его под дверь.

– Что? Почему ты не хочешь отпереть дверь?

– У меня нет ключа, – ответил он. – Я пойду за ним и скажу матери о нашем соглашении.

Я сунула письмо под дверь, и он быстро схватил его. Затем я услышала его удаляющиеся шаги. У меня было чувство, что я только что договорилась с дьяволом.

Я уселась на кровати и стала ждать, но внезапно услышала, как в двери поворачивается ключ. Дверь распахнулась, и я увидела Филипа.

– Почему твоя дверь заперта?

– Бабушка это сделала. Она думает, что я украла ожерелье. – Он покачал головой. – Ты лучше уходи отсюда. Бабушка Катлер не хочет, чтобы мы оставались наедине. Клэр Сю столько ей наговорила и…

– Я знаю, – отозвался он, – но не сейчас. Ты должна пойти со мной.

– Пойти с тобой? Куда? И почему?

– Просто доверься мне, – прошептал он. – Поспеши.

– Но…

– Пожалуйста, Дон, – умолял он.

– Почему у тебя был ключ от моей двери? – спросила я.

– У меня был ключ? Но он торчал в замке двери.

– Он был там? Но…

Куда отправился мой отец? Почему он солгал мне по поводу ключа? Неужели ему надо получить разрешение, чтобы отпереть дверь и выпустить дочь?

Филип схватил меня за руку и потащил из комнаты к заднему выходу.

– Филип!

– Спокойно, – приказал он. Мы побежали вокруг здания. Когда я увидела, что он ведет меня к маленькой цементной лесенке, я остановилась.

– Филип, нет.

– Иди, пожалуйста. Пока нас кто-нибудь не заметил.

– Почему? – спросила я, но он тащил меня вперед.

– Филип, почему мы туда идем, – продолжала я. Вместо ответа он распахнул дверь и втащил меня в темноту следом за собой. Я готова была громко закричать от злости, когда он протянул руку и зажег свет.

Мои глаза заболели от резкого перехода из темноты к яркому свету. Я зажмурилась, а потом широко открыла глаза.

Перед нами стоял Джимми.

Глава 13

Эпизод из прошлого

– Джимми, что ты здесь делаешь? – спросила я, потрясенная и обрадованная. Я никогда не была еще так счастлива, увидев его. Он глядел на меня, его темные глаза озорно мигали. Он тоже был счастлив увидеть меня, и это согрело мое сердце.

– Привет, Дон, – наконец произнес он.

Мы оба некоторое время неловко смотрели друг на друга, а потом я обняла его. Филип наблюдал за нами, улыбаясь.

– Ты промок до костей, – сказала я, высвобождаясь и отряхивая ладони.

– Я попал под дождь на окраине Вирджиния-Бич.

– Но как ты добрался сюда?

– Всю дорогу ловил попутки. Я стал большим мастером в этом деле, – он повернулся к Филипу.

– Но как… почему? – визжала я, не в состоянии умерить свою радость.

– Я сбежал. Не мог больше этого терпеть. Я направляюсь в Джорджию, чтобы найти наших… найти моих родственников и жить с ними. Но подумал, что должен остановиться здесь и повидать тебя еще раз.

– Один из ребят пришел в отель и разыскал меня, – объяснил Филип. – Он сказал, что кто-то из «Эмерсон Пибоди» хочет видеть меня. Я не мог и представить, кто это.

– Я подумал, что должен добраться до Филипа и попросит его найти тебя. Я не хотел принимать никаких предложений, я не вернусь обратно, – твердо заявил он, развернув плечи.

– Я сказал ему, что он может остаться здесь на несколько дней, спрятавшись в убежище, – сказал Филип. – А мы достанем ему еду, теплую одежду и немного денег.

– Но, Джимми, они не заявятся за тобой?

– Меня не тревожит, если они будут искать, но думаю, что вряд ли. Никого там это по-настоящему не волнует, – глаза его стали маленькими, решительными и полными гнева. – Я не знал, когда мы с тобой снова увидимся, Дон. Я должен был приехать сюда, – сказал он.

Мы с такой теплотой смотрели друг на друга, в этом взгляде я видела все наши счастливые времена, когда мы были вместе, и внутри меня все согрелось. Неожиданно я почувствовала себя в большей безопасности здесь, в Катлер Коув.

– Я пойду обратно в отель и проберусь на кухню, чтобы достать ему чего-нибудь поесть, – сказал Филип. – Я принесу ему сухую одежду и полотенце. Мы сейчас должны быть очень осторожны, чтобы никто не обнаружил его, – подчеркнул Филип. Он повернулся к Джимми. – Моя бабушка разнесет все в клочья. Не вылезай никуда, не проверив тщательно, что вокруг никого нет, о'кей?

Джимми кивнул.

– Мне нужно пятнадцать минут, чтобы раздобыть еду и одежду, – Филип поспешил прочь.

– Тебе бы лучше снять мокрую одежду, Джимми, – посоветовала я. Все было так, словно мы никогда и не расставались, и я все еще по-прежнему приглядывала за ним.

Он кивнул и стянул свою рубашку. Его мокрая кожа блестела. За это короткое время, что мы не виделись, он изменился – стал старше, крупнее, с раздавшимися плечами и еще более мощными руками. Я взяла его рубашку и повесила ее на стул, он снял свои промокшие кроссовки и носки.

– Расскажи мне, Джимми, что произошло с тобой после того, как нас доставили в полицейский участок. Ты что-нибудь знаешь о Ферн?

– Нет, я никогда не видел ее после того, как нас приволокли в участок. Они забрали меня в «дом содержания», где и другие ребята ждут, когда их заберут в какие-то приемные дома. Некоторые были старше, но большинство было моложе меня. Мы спали на походных койках, не больше и не лучше, чем эта. Нас разместили по четверо в комнате. Один маленький мальчик хныкал всю ночь. Другие все время орали на него, чтобы он замолчал, но он от этого только пугался. Я ввязался в драку с ними, потому что они не переставали терроризировать ребенка.

– Меня это не удивляет, – улыбнулась я.

– Понимаешь, обижая его, они чувствовали себя очень «крутыми», – сказал он сердито. – В общем, одно за другим, и в конце-концов меня перевели спать в цокольное помещение. Там был грязный пол, множество клопов и даже крыс. На следующий день мне сказали, что они уже нашли дом для меня. Я думаю, они решили избавиться от меня первым. Все остальные очень ревновали, но это только потому, что они не знали, куда меня отсылают. Я попал в дом Лео Кунса, у которого была куриная ферма. Он был плотный, ворчливый мужчина с лицом бульдога и со шрамом через весь лоб, будто его ударили топором. Его жена была в половину его, и он обращался с нею, как с ребенком. У них было две дочери. Это его жена воодушевила меня на побег. Ее звали Берайл, и я не мог поверить, что ей всего лишь тридцать с чем-то. У нее были седые волосы, и она выглядела как огрызок карандаша. Что бы она ни делала, Кунсу не нравилось. В доме никогда не было прибрано, еда никогда не была вкусной. Брюзжание, брюзжание, брюзжание… У меня была хорошая комната, но он пришел в «дом содержания» за подростком-приемышем, чтобы сделать его рабом. Первым делом он показал мне, как собирать яйца, и заставлял меня вставать до рассвета, чтобы работать вместе с его дочерями. Они были старше меня, но обе были тощими, как чучела, и у обеих были большие, печальные темные глаза, которые напоминали мне глаза напуганных щенков.

Кунс перебрасывает меня с одной работы на другую – разгребать птичий помет, таскать корм. Мы начинали работать до восхода солнца и заканчивали после заката.

Сначала я был так подавлен, что не понимал, что произошло со мной, но через некоторое время мне так надоела эта работа. Кунс все время орал сделать то, сделать это…

Но все решило, я думаю, то, что однажды вечером он ударил меня. Он что-то ворчал относительно ужина, а я сказал, что ужин хороший, слишком хороший для него. Он ударил меня так сильно, что я свалился со стула.

Я хотел кинуться и ударить его, но, Дон, этот мужик такой большой и такой твердый, словно сложен из кирпичей. Позже в этот вечер Берайл пришла ко мне и сказала, что лучшее, что я могу сделать для себя, это бежать, как делали все другие. Он, оказывается, это делал и раньше – брал приемыша-мальчишку и заставлял его работать, пока тот не сбегал. Он никогда не заботился, чтобы привести его обратно домой, потому что в «доме содержания» всегда много детей и там рады, когда кто-нибудь приходит, чтобы забрать одного.

– О, Джимми… Если Ферн отдали подобным людям…

– Я так не думаю. С младенцами дело обстоит по-другому. Множество хороших людей хотят получить малыша, потому что не могут заиметь своего собственного по той или иной причине. Не будь такой мрачной, – улыбнулся он, – я уверен, что с ней все будет в порядке.

– Не в этом дело, Джимми. Все это ужасно. Они рассказали мне, почему папа и мама украли меня – она родила мертвого ребенка перед тем, как это сделала.

Его глаза расширились, он кивнул, так, словно всегда знал об этом.

– И папа уговорил ее взять тебя, – заключил он. – Это так похоже на него. Я в этом нисколько не сомневаюсь. А теперь видишь, в какую кутерьму он вовлек всех нас. Я имею в виду, в какую я попал. Ты, я полагаю, в нее не попала.

– О, Джимми, – я села рядом с ним. – Я тоже попала. Я ненавижу это место.

– Что? Такой большой, роскошный отель и все такое, но почему?

Я начала описывать ему мою настоящую мать и ее постоянное нервное состояние. Джимми внимательно слушал и размышлял. Я рассказала ему историю моего похищения, как это воздействовало на нее и превратило в какого-то инвалида, купающегося в роскоши.

– Но разве они не были рады увидеть тебя, когда ты была сюда доставлена? – спросил он.

Я покачала головой.

– Как только я прибыла сюда, меня сделали горничной и поместили жить в маленькую комнатушку отдельно от семьи. У тебя не хватит воображения, чтобы представить, какой может быть Клэр Сю, – сказала я. Потом я рассказала ему, как была обвинена в краже и описала, какому ужасному обыску была подвергнута.

– Она заставила тебя снять одежду?

– Раздела до гола. А потом заперла меня в моей комнате.

Он смотрел на меня, не веря.

– А что твой настоящий отец? – спросил он. – Ты рассказала ему, что она сделала?

– Он такой странный, Джимми, – я рассказала ему, как он подошел к двери и отказался что-нибудь делать до тех пор, пока я не соглашусь на компромисс с моим именем. – Потом он ушел, заявив, что он должен достать ключ, но Филип сказал, когда пришел, чтобы привести к тебе, что ключ был в двери.

Он покачал головой.

– А я-то думал, что ты здесь как сыр в масле катаешься.

– Я не думаю, что моя бабушка когда-нибудь оставит меня в покое. По какой-то причине она меня ненавидит, ненавидит в буквальном смысле, – сказала я. – Знаешь, я до сих пор не могу переварить в голове, что папа сделал это. Просто не могу. – Я поникла головой.

– Ладно, а я могу, – резко проговорил Джимми, глядя мне прямо в глаза. Гнев наполнял его глаза. – Ты не хочешь поверить в это, тебе никогда не нравилось верить в плохое, если это касалось его, но теперь ты должна.

Я рассказала Джимми о моем письме папе.

– Я надеюсь, что он напишет мне в ответ и даст мне свое объяснение этому.

– Он не напишет, – настаивал Джимми. – А если даже и напишет, то все это будет ложь.

– Джимми, ты не должен относиться к нему с такой ненавистью. Он все еще твой настоящий отец, даже если и не мой.

– Я не хочу даже думать о нем, как о своем отце. Он умер вместе с моей матерью, – заявил он. Его глаза горели такой яростью, что это вызвало боль в моем сердце. Я не могла сдержать слезы, так обжигали они мои глаза. – Нет смысла плакать по этому поводу, Дон. Мы ничего не можем поделать, чтобы изменить что-нибудь. Я отправляюсь дальше, в Джорджию, и, может быть, буду жить с маминой семьей, если они примут меня. Я не побоюсь тяжелой работы, если это будет для моей собственной семьи…

– Как бы я хотела уехать с тобой, Джимми. Я все еще чувствую, что те люди больше моя семья, чем эти, хотя я никогда их не встречала.

– Увы, ты не можешь этого сделать. Если бы ты ушла со мной, то тогда, наверняка, за нами была бы охота.

– Я знаю, – у меня по-прежнему текли слезы. Сейчас, когда Джимми был здесь, я ничего не могла с этим поделать.

– Я очень сожалею, Дон, что ты несчастлива, – сказал он, обняв меня за плечи.

– Когда бы и где бы я не просыпался, я все время думал, как это все ужасно. Я немного утешал себя тем, что полагал, что ты в безопасности и уюте в новой и богатой жизни. Я думал, что ты заслужила это и, может быть, это даже хорошо, что так произошло. Мне было все равно, что происходило со мной, если это для тебя обернулось к лучшему и ты будешь жить с более хорошими людьми.

– О, Джимми, я никогда не буду счастлива, если ты несчастлив, и когда я думаю, что бедняжка маленькая Ферн находится в чужом месте…

– Она еще слишком мала, она все забудет и начнет новую жизнь, – сказал он, его глаза помрачнели, он был мудрее своих лет, эту мудрость принесли ему тяжелые времена. Он стал взрослее и телом, и разумом. Тяжелые, жестокие времена вырвали его из детства.

Он сидел в нескольких дюймах от меня, его рука все еще обнимала мои плечи, лицо было так близко, что я слышала его дыхание на своих щеках. От этого у меня кружилась голова, я чувствовала замешательство. Я была захвачена эмоциями.

Джимми, о котором я привыкла думать, как о своем брате, был сейчас просто парень, который интересовался мной, а Филип, парень, который интересовался мной, был теперь моим братом. Их поцелуи, их улыбки, то, как они прикасались ко мне и обнимали меня, должны были приобрести другое значение.

Совсем недавно я бы должна была ощущать странное чувство виновности от ощущений, которые вызывали во мне прикосновения Джимми. Теперь словно щекотка пробегала вверх и вниз по моей спине и заставляла меня содрагаться от удовольствия, я не знала, что делать, что сказать. Он взял мое лицо в ладони и нежными поцелуями осушил мои слезы. По всему моему телу пробежала волна тепла. Раньше я препятствовала тому, чтобы эта волна достигла моего сердца. Теперь она все смела, проникла мне под кожу и прорвалась в мою грудь.

Его лицо оставалось очень близко от моего, его серьезные глаза были такими напряженными, обеспокоенными, ищущими. В моем горле застрял комок. Где был тот мальчик, которого я знала? Где был тот брат и кто был этот молодой человек, который так пристально всматривался в мои глаза? Больше, чем моя собственная боль, тревога или потрясение, были страданиями от того, что я видела в его измученных глазах.

Мы услышали шаги Филипа по цементной лестнице, и Джимми убрал свою руку с моего плеча.

– Эй, – сказал, войдя, Филип, – сожалею, что еда не горячая, но я хотел забраться на кухню и удрать оттуда до того, как кто-нибудь застанет меня там и начнет допытываться, что я там делаю.

– Еда есть еда, и с этой точки зрения меня не волнует, горячая она или нет, – произнес Джимми, принимая от Филипа накрытую тарелку. – Спасибо.

– Я принес тебе кое что из своей одежды, должно подойти, это полотенце и одеяло.

– Сними с себя мокрую одежду и оботрись прежде, чем поешь, Джимми, – посоветовала я. Он пошел в ванную, снял там свои брюки и нижнее белье, вытерся насухо и вернулся в одежде Филипа. Рубашка была немного велика, и брюки немного длинноваты, но он подвернул их. Филип и я стояли рядом и наблюдали, как он поглощает еду, запихивая кусок в рот раньше, чем успевал проглотить предыдущий.

– Извините, но я голоден, – оправдывался он. – У меня не было никаких денег, чтобы зайти куда-нибудь и поесть.

– Все в порядке. Слушай, я должен вернуться обратно в отель. Бабушка видела, как я туда входил, и, возможно, будет искать меня, чтобы быть уверенной, что я нахожусь вместе со всеми. Утром, когда будут накрывать завтрак, я отложу еще еды и, как только освобожусь, принесу ее тебе, Джимми.

– Спасибо.

– Ладно, – сказал Филип, вставая. – Увидимся позже. Желаю выспаться хорошо.

Мы глядели ему вслед.

– Я не понимаю, – сказал Джимми, как только Филип исчез наверху цементной лестницы. Почему он так беспокоится, что его бабушка видела его в отеле?

Я рассказала ему, что Клэр Сю сообщила бабушке Катлер и что скрыла. Джимми снова улегся на кровать, закинув руки за голову, и слушал. Его взгляд стал серьезным и пристальным.

– Конечно, я был тоже обеспокоен всем этим, – сказал он. – Я размышлял, как все это обернется для тебя. Ты начинала терять голову от него в школе.

Я уже хотела было рассказать ему, насколько труднее было Филипу перестроиться, как он все еще хотел, чтобы я была его подружкой, но подумала, что это может вывести Джимми из себя и породить новые проблемы.

– Это и не могло быть легко, – просто заметила я, и Джимми кивнул.

– Ты должна постараться думать о нем, как о твоем брате. А я был твоим братом, и ты должна постараться забыть о том, кем я был.

– Я не хочу забывать, Джимми. – Он был опечаленным и разочарованным. – Ты хочешь, чтобы я забыла? Ты хочешь забыть меня? – «Может быть, он так и сделал, это был единственный способ для него начать новую жизнь», – мрачно подумала я.

– Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя запачканной от этого или чтобы кто-нибудь заставил тебя так чувствовать, – твердо заявил он.

Я кивнула и села рядом с ним на кровать. Мы немного помолчали. Эта старая часть отеля трещала и стонала, когда шумело море, проникая в каждую щель. Мы слышали музыку из проигрывателя в рекреации, разносившуюся повсюду ночным морским бризом.

– Я скажу родственникам, что мама и папа умерли. Им ни к чему знать все эти жуткие подробности, и я попытаюсь начать новую жизнь, – сказал Джимми с отрешенным взглядом.

– Мне ненавистна мысль, что у тебя будет где-то новая жизнь без меня, Джимми.

Он улыбнулся мягкой и нежной улыбкой, которую я с такою любовью вспоминала.

– Давай просто еще раз полежим вместе так, как мы привыкли, – сказал он. – А ты уговаривай меня заснуть, как всегда, рассказывай о всяких хороших вещах, которые мы когда-нибудь сделаем, – он подвинулся, чтобы освободить и мне место.

Я улеглась рядом с ним, положив голову на его руку и закрыв глаза. На какой-то момент я перенеслась сквозь время в прошлое: мы снова лежали вместе на одной из наших убогих раскладных кроватей в нашей бедняцкой квартире. Дождь барабанил по ветхому строению, ветер скрипел в окнах, угрожая сорвать рамы.

Но я и Джимми прижались друг к другу, находя утешение в теплоте и близости наших тел. Мы закрыли глаза, и перед нами закружилась радуга.

– С нами еще произойдет много хорошего, Джимми. Мы должны пройти шторм тревог, но ведь после каждого шторма тучи расходятся и возвращается солнце с его теплом и надеждами. Ты уедешь и найдешь родственников мамы, как и намечаешь, и они примут тебя с распростертыми объятиями. Ты встретишь дядей, тетей и кузенов. И, может быть, они не такие уж плохие, как мы всегда думали. Может быть, они владеют хорошей фермой. А ты такой сильный, добросовестный работник, Джимми, ты принесешь им большую пользу. Люди со всей округи будут спрашивать: «Кто этот новый молодой человек, который пришел помогать и сделал эту ферму такой процветающей?»

– Но ты должна обещать, что будешь писать мне, и…

Я повернулась к нему. Его глаза были закрыты, и он тихо дышал. Как, должно быть, он устал. Он должен был пройти пешком много миль, находиться под дождем, страдать и все для того, чтобы добраться сюда и увидеть меня еще хотя бы раз.

Я нагнулась и прижалась губами к его теплой щеке.

– Спокойной ночи, Джимми, – прошептала я, как то делала столько раз раньше. Мне была ненавистна мысль оставить его здесь одного, в этом странном месте, но, судя по тому, что он описал мне, ему приходилось бывать и в более ужасных местах.

Я остановилась в дверях и оглянулась на лежащего Джимми. Все представлялось скорее сном. Это было почти мечтой, ставшей явью. Я выскользнула из убежища, поднялась по ступеням, проверив, что никто не следит за мной, и пошла вокруг здания. Идя по коридору, я увидела, что дверь в мою комнату открыта и оттуда выходит Клэр Сю.

– Что ты здесь делаешь? – бросилась я к ней. Мгновенье она выглядела смущенной, но потом улыбнулась.

– Бабушка послала меня отпереть твою дверь, – сказала она. – Кто это сделал?

– Не знаю, – ответила я. Она фыркнула.

– Я найду, кто это сделал, и скажу бабушке, она его уволит.

– Я не знаю, кто это сделал, – повторила я. – В любом случае, меня не следовало запирать.

Она пожала плечами.

– Если бы ты не была таким отродьем, бабушка не была бы вынуждена делать такие вещи, – и она поспешила прочь. Я подумала, что было бы хорошо, если бы она всегда так поспешно убиралась от меня.

Увидев, что она скрылась из виду, я вошла в свою комнату.

Я разделась, надела свой халат и пошла в ванную. Я действительно очень устала и хотела поскорее забраться под одеяло. Но когда я вернулась и откинула свое одеяло, чтобы нырнуть под него, я обнаружила, что делала Клэр Сю в моей комнате. Я словно проглотила разом стакан ледяной воды. Сердце мое сразу защемило.

На моей простыне лежало золотое ожерелье с рубинами и бриллиантами. Клэр Сю взяла его в комнате миссис Клэрмон и подложила сюда, чтобы можно было обвинить меня. Что же мне теперь было делать? Если бы я вернула его, все бы подумали, что это я украла его, но моя бабушка так напугала меня, что я вернула его. «Никто не поверит, что это сделала Клэр Сю», – подумала я.

Звук шагов вверг меня в панику. Что, если она пошла и сказала мистеру Хорнбеку, что она видела меня с ожерельем и возвращается с моей бабушкой? Я в отчаянии стала искать место, куда бы его спрятать, но это было как раз то, что Клэр Сю хотела, чтобы я сделала. Они снова сделают обыск, найдут его и решат, что это я украла его.

Я застыла, не зная, что делать. К счастью, звук шагов замер вдали. Я перевела дыхание и подняла ожерелье. Оно буквально обжигало мои пальцы. Меня подмывало открыть окно и выбросить его в ночь. Но что произойдет потом, если кто-нибудь найдет его на следующее утро около моего окна?

«Должна ли я отнести его отцу? Матери? Может быть, я должна найти Филипа и отдать ожерелье ему. Он, наверняка, поверит мне, когда я расскажу ему, что сделала Клэр Сю», – подумала я, но одна только мысль о том, что я просто пройду через отель с ожерельем, перепугала меня. Меня могут остановить, если Клэр Сю пошла сказать об этом кому-нибудь.

Я подумала, что нужно каким-то способом вернуть его миссис Клэрмон. Возможно, это очень дорогая, памятная для нее драгоценная вещь, связанная с особыми воспоминаниями. Почему она должна страдать только от того, что Клэр Сю такая ревнивая и злобная?

Я решила одеться и попытаться пронести ожерелье через отель. Я сунула его в карман моей униформы и вышла. Еще было не очень поздно. Гости наслаждались прогулками по парку, играли в карты, разговаривали в лобби, некоторые слушали в музыкальном салоне струнный квартет. «Скорее всего миссис Клэрмон нет в ее комнате», – подумала я. Я пошла прямо в кладовку для белья и взяла мастер-ключ[16] от той секции, которую обслуживала Сисси и я. Потом я поспешила в коридор.

Мое сердце билось так сильно, что я была уверена, что упаду в обморок, как только войду в комнату миссис Клэрмон. Я зримо представила, как они найдут меня на полу с ожерельем в руке. Я стерла пот со своего лба и быстро подошла к ее двери. По счастью, вокруг никого не было. Я постучала. Если бы она там оказалась, я бы притворилась, что постучала не в ту дверь. Но никто не ответил, и поэтому я сунула мастер-ключ в замок и повернула. Легкий щелчок никогда не казался мне таким громким, он эхом разнесся по всему отелю и, конечно, сюда вот-вот сбегутся люди со всех сторон.

Я выждала, прислушиваясь. Внутри было темно и тихо. Я не хотела испытывать судьбу, поэтому просто нагнулась и кинула ожерелье на туалетный столик. Я слышала, как оно упало. Затем я быстро закрыла дверь и заперла ее, мои пальцы при этом тряслись так сильно, что мне пришлось сделать это дважды.

Как только я пошла по коридору, я услышала голоса. Напуганная, что меня могут обнаружить на этом этаже, я повернулась в другую сторону и направилась в противоположном направлении, ни разу не оглянувшись, чтобы посмотреть, кто это. Я быстро ушла, но этот путь снова вывел меня в лобби отеля.

Моему отцу пришлось трижды окликнуть меня: «Евгения», прежде, чем я осознала, что он обращается ко мне. Я остановилась на середине лобби и увидела его. Сообщила ли уже ему Клэр Сю, что видела меня с ожерельем? Я подошла к нему.

– Я как раз направлялся к тебе, – сказал он. – Я хотел убедиться, что Клэр пошла сразу к твоей комнате с ключом, чтобы открыть твою дверь.

– Ключ был в двери.

– Разве! Я не видел, – улыбнулся он. – По крайней мере, это неприятное дело позади. Ты будешь рада узнать, что бабушка приняла наш маленький компромисс. Он достал из кармана своего пиджака мою ненавистную бирку с именем. Я посмотрела на нее.

Она не выглядела такой большой, как мне показалось в первый раз. Меня не удивило бы, если бы она приказала сделать ее еще больше. Это бы лишний раз доказало мне, что она всегда добивается своего и если я буду вести себя вызывающе, то буду только еще больше страдать от этого.

Я взяла пластину из его рук как кусочек льда.

– Хочешь, я приколю ее тебе? – спросил он, заметив мою нерешительность.

– Нет, спасибо, я могу это сделать сама, – и я быстро проделала это.

– Вот и все, – сказал он, просияв. – Ну, ладно, я должен вернуться к работе. Увидимся завтра. Спокойной ночи. – Он оставил меня и я чувствовала себя так, словно на меня только что наложили клеймо.

Но это не взволновало меня больше, чем могло бы. Осознание того, что Джимми рядом, придавало мне бодрости. Завтра утром, сразу после того, как я сделаю свою работу, я пойду к нему, и мы будем разговаривать и проведем почти весь день вместе. Конечно, я должна буду время от времени показываться в отеле, чтобы никто не отправился искать меня.

Это была первая ночь с тех пор, как я прибыла в «Катлер'з Коув Отель», когда я с легкой душой легла спать в ожидании рассвета.

На следующее утро бабушка Катлер появилась на кухне, когда персонал завтракал. Она приветствовала каждого, когда проходила к столу, за которым сидела я. Она подошла убедиться, что я ношу ее драгоценную бирку. Когда она увидела, что я приколола ее к своей униформе, она выпрямилась и глаза ее сверкнули удовлетворением.

Я не осмелилась быть дерзкой. Если она снова запрет меня в моей комнате, я не смогу увидеть Джимми, а если я буду поступать против ее воли, это может привести к тому, что его обнаружат. Я пошла вместе с Сисси работать. Я работала так усердно и быстро, что Сисси даже обратила на это внимание. Когда я вышла из моей последней комнаты, я увидела поджидающую меня бабушку Катлер. «О, нет, – подумала я, – она собирается дать мне другое задание, и я не смогу пойти к Джимми». У меня перехватило дыхание.

– Ожерелье миссис Клэрмон каким-то волшебным образом вернулось, – сказала она, словно приклеив ко мне взгляд своих металлических глаз.

– Я никогда не брала его, – твердо ответила я.

– Я надеюсь, что больше ничего здесь не исчезнет, – заявила она и, стуча каблуками, пошла дальше по коридору.

Я не вернулась в мою комнату, чтобы переодеться. Соблюдая все предосторожности, я вышла из отеля и направилась к убежищу Филипа.

Стоял такой яркий, теплый летний день, мне хотелось вывести Джимми из темной комнаты в подвале и пойти с ним в парк с радугой цветов и сверкающими фонтанами. Он показался мне вчера вечером таким усталым и бледным. Ему нужно было бы побыть на солнышке. Яркий солнечный свет всегда радовал меня, несмотря на то, каким трудным и тревожным был день.

Как только я достигла цементной лестницы, я увидела поблизости нескольких гостей, поэтому я выждала, пока они удалятся, прежде чем спустилась. Когда я открыла дверь и скользнула внутрь, я увидела Джимми, хорошо отдохнувшим и уже поджидавшим меня. Он сидел на кровати и светился широкой, счастливой улыбкой.

– Филип уже был здесь, он принес завтрак и дал мне двадцать долларов для поездки в Джорджию, – сообщил он мне и засмеялся.

– В чем дело?

– Ты выглядишь такой забавной в этой форме и в платке. Твоя бирка с именем выглядит как медаль, которой твоя бабушка наградила тебя.

– Я рада, что она тебе нравится, – сказала я, – а я ненавижу ее, – я сняла платок и распустила волосы. – Ты хорошо спал?

– Я даже не помню, как ты ушла, а когда я проснулся сегодня утром, то не сразу сообразил, где нахожусь. Потом я снова заснул. Почему ты убежала?

– Ты заснул так быстро, что я решила, что следует дать тебе отдохнуть.

– Я проснулся утром только тогда, когда явился Филип. Вот как я устал. Я был в дороге день и ночь два дня подряд. Я спал на обочинах дорог часа по два, – признался он.

– О, Джимми, ты, должно быть, так намаялся.

– Это не имеет значения, – сказал он, – я решил, что доберусь сюда. Так чем занимается горничная? Расскажи мне об этом отеле. Я не очень-то многое разглядел ночью. Это красивое место?

Я описала ему мою работу и расположение отеля. Я собралась рассказать ему кое-что о персонале, особенно о миссис Бостон и Сисси, но он более заинтересовался моими родителями.

– Что вообще-то с ней не так?

– Я не знаю точно, Джимми. Она не похожа на больную. Большую часть времени она выглядит красавицей, даже когда лежит в постели с головной болью. Мой отец обращается с ней, как с маленькой хрупкой куклой.

– И твоя бабушка действительно управляет отелем?

– Да. Все ее боятся, но все боятся сказать о ней что-то дурное даже друг другу. Миссис Бостон говорит, что она строгая, но справедливая. Я не думаю, что она очень справедлива ко мне.

Я рассказала ему про надгробный памятник. Он слушал с раскрытыми глазами, когда я описала мои символические похороны.

– Но откуда ты знаешь, что камень все еще там? – спросил он.

– Он был там, когда я прибыла. Никто не говорил мне, что его убрали.

– Они и не скажут. Просто уберут камень и все, я уверен. – Он сел на кровать, прислонившись спиной к стене, и задумался. – Это стоило папе нервов – украсть младенца под самым носом у сиделки.

– Я тоже думала об этом, – сказала я, удовлетворенная тем, что он тоже с трудом верит в это.

– Он, должно быть, был пьяным…

– Но тогда он не был бы таким осторожным, и его наверняка услышали бы. – Джимми кивнул. – Ты не веришь, что он в любом бы случае сделал это, Джимми?

– Он сознался. Он был ко всему равнодушен, Дон. И не пытался ничего отрицать ради нас. – Он грустно опустил глаза. – Я думаю, что мне пора отправляться в путь.

У меня остановилось сердце, мысли закружились в голове, мне так захотелось уйти вместе с Джимми, бежать из этой тюрьмы. Я чувствовала себя в ловушке и хотела вырваться из нее, подставить себя ветру, чтобы он разметал мои волосы, ласкал мою кожу, чтобы ощутить себя живой и свободной.

– Но, Джимми, ты собирался остаться здесь на несколько дней и отдохнуть.

– Меня поймают здесь, и это навлечет неприятности на тебя и Филипа.

– Нет, ты этого не сделаешь, Джимми! – вскричала я. – Я не хочу, чтобы ты уже уехал. Пожалуйста, останься. – Наши глаза встретились. В нас обоих нарастала буря чувств.

– Иногда, – начал Джимми таким мягким и теплым голосом, которого я никогда еще не слышала от него, – мне хотелось, чтобы ты не была моей сестрой.

– Почему? – Я затаила дыхание.

– Я… я думал, что ты такая красивая. Я хотел бы, чтобы ты была моей подружкой, – сознался он. – Ты всегда хотела, чтобы я выбрал себе подружку из твоих приятельниц, но я не хотел никого, кроме тебя. – Он отвел глаза в сторону. – Вот почему я так ревновал и бесился, когда ты начала проявлять интерес к Филипу.

Какое-то мгновение я не знала, что и сказать. Моим первым порывом было обнять его и осыпать его лицом миллионом поцелуев. Я хотела прижать его голову к своей груди и так и остаться.

– О! Джимми! – вздохнула я, мои глаза снова стали наливаться слезами. – Это просто нечестно. Все так перепутано. Это будет неправильно.

– Я знаю, – сказал он, – но когда я узнал, что в действительности ты не была моей сестрой, я ничего не мог поделать, я был рад так же, как и опечален. Конечно, я был несчастлив от того, что тебя забирают и увозят, но все же я надеялся… Ах, мне не следовало надеяться… – быстро добавил он и снова отвел взгляд в сторону.

– Нет, Джимми. Ты можешь надеяться. На что ты надеешься? Расскажи мне, пожалуйста.

Он покраснел и уставился в пол.

– Я не буду смеяться…

– Я знаю, Дон, что ты не будешь смеяться. Ты никогда не смеялась надо мной. Я не могу не стыдиться, думая об этом, и еще труднее мне говорить об этом.

– Скажи, Джимми. Я хочу, чтобы ты сказал, – настаивала я. Он поднял на меня глаза. Его взгляд скользил по моему лицу, словно он хотел запомнить меня навсегда.

– Я надеялся, что если я убегу и останусь вдалеке от тебя достаточно долго, ты перестанешь думать обо мне, как о своем брате. Тогда в один прекрасный день я смогу вернуться, и ты сможешь подумать обо мне, как… как о своем друге, – выпалил он на одном дыхании.

На какое-то мгновение мне показалось, что земля перестала вращаться на своей оси, словно все звуки во Вселенной умерли, и птицы замерли посреди полета, и все машины, и люди. Не было никакого ветра, океан стал как стекло, поднявшиеся волны так и не упали, прилив замер на берегу. Все застыло в ожидании.

Джимми высказал то, что скрывалось годами в наших сердцах, потому что наши сердца знали эту правду задолго до того, как ее поняли мы. Она питала наши чувства, которые мы полагали такими нечистыми и запретными.

Могла ли я когда-нибудь сделать то, о чем он мечтал: глядеть в его лицо и видеть в нем не брата, не рассматривать каждое прикосновение, каждый поцелуй, как грех?

– Теперь ты можешь понять, почему я должен уехать, – твердо сказал он и поднялся.

– Нет, Джимми, – я подалась вперед и схватила его за руки. – Я не знаю, смогу ли стать тем, на что ты надеешься, но мы не должны расставаться, это не выход для нас. Вдали друг от друга мы будем только думать и думать об этом, пока эти раздумья не станут слишком тягостными и мы перестанем тянуться друг к другу.

Он покачал головой.

Я никогда не перестану стремиться к тебе, Дон. – Сказал он с такой уверенностью, что это развеяло все сомнения. – Не имеет значения, как далеко я буду, сколько времени пройдет. Никогда.

– Тогда не уезжай, Джимми, – умоляла я.

Я по-прежнему держала его за руку, и он наконец расслабился. Он снова опустился на кровать, а я села рядом. Мы молчали, я по-прежнему держала его руку. Он смотрел перед собой, грудь его вздымалась от возбуждения.

– Мое сердце бьется так громко, – шепнула я и прижалась лбом к его плечу. Теперь любое прикосновение посылало волну тепла по моему телу. Я почувствовала, что вся дрожу.

– Мое тоже, – сказал он. Я приложила свою ладонь к его груди и против сердца, чтобы почувствовать его биение. А потом взяла его руку и приложила к своей груди.

В тот момент, когда его пальцы прижались к моей груди, он закрыл глаза, словно от сильной боли.

– Джимми, – мягко сказала я, – я не знаю, стану ли когда-нибудь твоей девушкой, но я не хочу больше сомневаться.

Он медленно повернул ко мне свое лицо. Наши губы разделяли всего несколько дюймов. И я первая двинулась к нему, и потом он двинулся ко мне, и мы поцеловались в первый раз, как юноша и девушка. Все наши годы как брата и сестры пролились дождем мимо нас, угрожая утопить во мраке вины, но мы держали друг друга в объятиях.

Когда мы отстранились, он посмотрел на меня очень серьезно, ни одна черта его лица не смягчилась, его глаза искали мои, ожидая увидеть в них сожаление. Я улыбнулась, и он расслабился.

– Мы еще не представились друг другу, как следовало бы, – сказала я.

– Что?

– Я – Дон Катлер. А как твое имя? – Он покачал головой. – Джимми? А дальше?

– Очень смешно.

– Это не смешно, Джимми, – ответила я. – Мы с тобой встретились впервые в этом положении, разве не так? Может быть, если мы притворимся…

– Ты всегда хотела притворяться… – Он снова покачал головой.

– Ну, попробуй, Джимми. Попробуй только разок. Ради меня, пожалуйста.

Он вздохнул.

– Ну, ладно. Я Джеймс Лонгчэмп из знаменитых южан Лонгчэмпов, но ты можешь называть меня просто Джимми.

Я засмеялась.

– Вот видишь? Это было совсем нетрудно сделать. Я легла на бок и стала смотреть на него. Его улыбка охватила все лицо и осветила глаза.

– Ты такая сумасшедшая и такая необычная, – сказал он, пробежав пальцами по моей руке. Он дотронулся до моей шеи, и я закрыла глаза. Я почувствовала, как он склонился надо мной, а потом ощутила его губы на моей щеке, а потом они опять прижались к моим.

Его руки бродили по моей груди. Я застонала и приподнялась, чтобы притянуть его к себе. Мы целовались и ласкались, я сдерживала внутренний голос, который пытался выкрикнуть, что это Джимми, мой брат Джимми. Если у него были подобные мысли обо мне, они тоже были подавлены, загнаны под воду нарастающей страстью и возбуждением в наших соприкасающихся друг с другом телах и руках, крепко удерживающих нас объятиях.

Я снова была захвачена каруселью эмоций, только она кружилась быстрее, чем когда-либо, и у меня затуманилось в голове. Я думала, что потеряю сознание. Я даже не осознала момент, когда он расстегнул мою форму и его пальцы очутились под моим бюстгалтером. Я почувствовала, как их кончики скользнули по моим отвердевшим соскам. Я хотела, чтобы он остановился, и хотела, чтобы он продолжал.

Я открыла глаза и взглянула в его лицо. Его глаза были закрыты, он словно впал в сон. Сдавленный стон сорвался с его губ. Джимми поднял мою юбку и скользнул между моих ног. Я почувствовала, как его мужское естество стало твердым. Это вызвало во мне панику.

– Джимми!

Он замер и открыл глаза. Неожиданно, в них появился ужас, когда он осознал, что делал и что намеревался сделать еще. Мое сердце колотилось, я задыхалась. Я тут же положила руку ему на спину.

Но он откатился в сторону, словно моя рука обожгла его, и повернулся ко мне спиной.

– Все в порядке, Джимми, – тихо проговорила я.

Он покачал головой.

– Я очень сожалею.

– Все в порядке. Просто я напугалась. Это было не из-за того, кем мы были друг другу. Я бы напугалась независимо от того, кем бы ты был.

Он повернулся и скептически взглянул на меня.

– Правда, – сказала я.

– Но ты не можешь перестать думать обо мне, как о своем брате, разве не так? – спросил он, от предчувствия разочарования его глаза потемнели, а на лбу появились морщины.

– Я не знаю, Джимми, – откровенно призналась я. Он выглядел так, словно вот-вот расплачется. – Это не то, что я могу сделать быстро… но я хочу попытаться, – добавила я. Это его успокоило, и он снова улыбнулся. – Ты останешься еще ненадолго?

– Хорошо, – сказал он. – Меня поджимают некоторые обязательства перед моими деловыми партнерами в Атланте, но я полагаю, что смогу выкроить еще несколько дней.

Он рассмеялся и снова лег на спину рядом со мной.

– Вот видишь, Джимми, притворяться вовсе не так уж трудно.

Он снова засмеялся.

– Это все от того, как ты действуешь на меня, Дон. Ты всегда вышибаешь почву у меня из-под ног… – Он провел пальцами по моим губам и снова стал серьезным. – Если бы из всего этого получилось бы хоть что-то хорошее…

– Что-то хорошее обязательно будет, Джимми. Вот увидишь, – пообещала я.

Он кивнул.

– Мне безразлично, что говорят твои настоящие родители и твоя бабушка, но Дон должно быть твоим именем. Ты приносишь солнечный свет в самые темные уголки.

Мы оба закрыли глаза и потянулись губами друг к другу, когда внезапно дверь убежища с треском отворилась и мы увидели Клэр Сю, стоявшую в дверях, уперев руки в бока, со злобной улыбкой удовлетворения.

Глава 14

Насилия

– Ах, ну разве это не прелестный сюрприз, – промурлыкала Клэр Сю, входя в комнату. – Я пришла сюда, ожидая найти тебя с Филипом, а вместо этого тут твой… – Она посмотрела на нас и улыбнулась: – Как мы должны называть его? Братом? Дружком? – Она рассмеялась. – А может быть, и тем, и другим?

– Заткнись! – выпалил Джимми. Кровь прилила к его лицу.

– Клэр Сю, – умоляла я, – Джимми вынужден был бежать от ужасного приемного отца. У него была очень тяжелая пора, а сейчас он в пути в Джорджию, где будет жить с родственниками.

Она с ненавистью посмотрела на меня, потом снова уперла руки в бока.

– Бабушка послала меня найти тебя, – сказала она. – Дети устроили потасовку в кофейне, и нужны горничные, чтобы помочь все вычистить. – Она снова уставилась на Джимми, и коварная ухмылка вернулась на ее искривленные губы. – И как долго ты собираешься прятать его здесь? Бабушка будет наверняка разгневана, если узнает об этом, – сказала она с явной угрозой в голосе.

– Я ухожу, – сказал Джимми. – Можешь не беспокоиться.

– Я не тот человек, который должен беспокоиться, – ухмыльнулась она.

– Джимми, не уходи, – просила я.

– Ладно, все в порядке, – неожиданно сказала Клэр Сю более мягким, даже добрым тоном. – Он может остаться. Я никому не скажу. Это может быть забавно.

– Это не забавно, – сказал Джимми. – Я не хочу, чтобы кто-нибудь имел неприятности из-за меня.

– Филип знает обо всем этом? – спросила Клэр Сю.

– Это он привел его сюда, – сказала я, и выражение глумления на ее лице сменилось возмущением. Она снова уткнула руки в бедра.

– Никто мне ничего не говорит, – простонала она, – ты приехала, и все забыли, что я часть семьи. Тебе лучше пойти туда, пока бабушка не пошлет кого-нибудь еще искать тебя, – предостерегла она. Ее глаза снова стали холодными и жесткими.

– Джимми, ты ведь сейчас не уйдешь, нет? – сказала я. Он посмотрел на Клэр Сю и покачал головой.

– Я подожду, поскольку она обещала никому ничего не говорить и не причинять тебе неприятности.

Я заклинающе посмотрела на Клэр Сю. Я хотела бы разорвать ее за то, что она пыталась вовлечь меня в скандал с ожерельем, но я должна была держать рот на замке. Чтобы защитить Джимми, я по-прежнему должна была оставаться у нее под пятой.

– Я сказала, что не расскажу, разве не так?

– Спасибо, Клэр Сю. – Я повернулась к Джимми. – Я скоро вернусь, – пообещала я и направилась к выходу. Клэр Сю последовала за мной, глядя на Джимми. Не обращая внимания на нее, он вернулся на кровать.

– Луиз Вильямс была бы рада узнать, что он здесь. Она бы сразу примчалась. – Она рассмеялась, но Джимми даже не взглянул в ее сторону и ничего не сказал, поэтому она повернулась и вышла следом за мной.

– Пожалуйста, помоги нам Клэр Сю, – просила я, когда мы поднимались по цементной лестнице. – Джимми перенес трудные испытания, когда жил с этим жестоким человеком. Он добирался на попутных машинах и не ел несколько дней. Он нуждается в отдыхе.

Некоторое время она ничего не отвечала, а потом улыбнулась.

– По счастью миссис Клэрмон нашла свое ожерелье, – сказала она.

– Да, по счастью.

Мы с ненавистью смотрели друг на друга.

– Ладно, я помогу тебе, если ты будешь помогать мне.

– Что я могу сделать для тебя? – удивленно спросила я. Мать и отец покупали ей все, что она хотела. Она жила наверху в теплой, уютной квартире, имела хорошую работу в отеле и могла наряжаться и быть хорошенькой и чистенькой весь день.

– Я посмотрю. А тебе лучше поспешить в кофейню, прежде чем бабушка обвинит меня в том, что я не нашла тебя, и потребует выяснить, что задержало меня.

Я послушно повернула в сторону здания, чувствуя себя марионеткой, нити от которой были в ненавистных руках Клэр Сю.

– Подожди! – крикнула она. – Я знаю кое-что, что ты можешь сделать для меня сразу.

Я повернулась к ней в страхе.

– Бабушка раздражается, как я содержу мою комнату. Она считает, что я создаю слишком много работы для миссис Бостон и что я большая неряха и не организована. Я не знаю, почему она так переживает за миссис Бостон. Она всего лишь одна из здешней прислуги, – сказала она, вскинув голову. – Как бы то ни было, когда ты закончишь в кофейне, поднимись в мою комнату и наведи там порядок. Я приду туда позднее и посмотрю, как ты все сделала. И не бери ничего! – добавила она, улыбнувшись. – Никаких ожерелий!

Она повернулась и пошла в противоположном направлении. Я почувствовала, как у меня горит лицо. Как может она думать, что сделает меня своей личной служанкой? Я хотела побежать за ней и вцепиться ей в волосы, но я посмотрела в сторону убежища и подумала о бедняге Джимми. Все, что я могла сделать, вызвало бы смятение, и его прогнали бы. Раздраженная и возбужденная, я поспешила помочь другим горничным навести порядок в кофейне.

Клэр Сю ничего не преувеличила. Тут все было перевернуто и перемешано: кетчуп, французские печенья, молоко и горчица, мороженое и содовая – все было расплеснуто по столам и стенам. Я видела однажды потасовку едой в кафетерии одной из школ, в которую ходили мы с Джимми, но там все же не было такого безобразия. Конечно, я не должна была чистить школьный кафетерий, но теперь я могла только посочувствовать школьному персоналу, которому пришлось тогда этим заняться.

– Это все избалованные дети, – пробормотала Сисси, как только я появилась и начала мыть один из столов. Повсюду валялись куски пищи, и я должна была переступать через лужи молока и кетчупа, выплеснутых на пол. – Они думают, что это очень смешно, даже после того, как все кончилось, и тут осталось это безобразие. Они бегали по отелю и хохотали. Миссис Катлер вынуждена была смириться. Она говорит, что новые семьи это не то, к чему привыкли старые. Старые более сдержанны и не воспитывали детей такими плохими. Вот что она сказала нам.

Вскоре после этого появилась бабушка и стала наблюдать за нашей работой. Когда мы закончили, она и мистер Стэнли проверили всю кофейню, чтобы быть уверенными, что все приведено в порядок. Я подумала, что должна пойти в комнату Клэр Сю прямо сейчас, но мистер Стэнли велел Сисси и мне идти прямо в прачечную и помочь там выстирать и просушить белье. Это заняло более двух часов. Я работала так напряженно и быстро, как только могла, все время думая, что Джимми в одиночестве, закрыт в убежище и ждет моего возвращения. Я боялась, что он может уехать раньше, чем я приду.

Как только мы закончили в прачечной, я пошла навестить его, но Клэр Сю поймала меня в коридоре.

– Иди сразу в мою комнату, – настоятельно потребовала она, – бабушка придет сразу после полудня, чтобы посмотреть, как я там прибралась.

– А почему ты сама не можешь сделать этого?

– Я должна принять детей важных гостей. Кроме того, ты убираешь лучше. Так что займись этим. Если только хочешь, чтобы я помогла тебе и Джимми, – добавила она с улыбкой.

– Джимми нужно что-то поесть, – воскликнула я. – Я не хочу оставить его на весь день без еды.

– Не беспокойся, я прослежу, чтобы он получил ее.

– Ты должна быть очень осторожной, чтобы никто не заметил, что ты несешь ему еду, – предупредила я.

– Думаю, что я смогу быть осторожней, чем ты, Евгения, – сказала она и ушла, смеясь.

В одном бабушка Катлер была права – Клэр Сю была неряхой. Ее одежда была всюду разбросана – штанишки и бюстгалтеры раскиданы на стульях, туфли валялись под кроватью и перед шкафом, юбки и блузки валялись на полу, блузки висели и на изголовье кровати, и на туалетном столике. Косметика и кремы стояли с незавинченными крышечками. На столике была рассыпана пудра и растеклись кремы. Замазано было даже зеркало.

Кровать ее была не застелена и завалена журналами мод и развлечений. Я нашла под простыней одну сережку и безуспешно пыталась отыскать ее пару. Ювелирные украшения тоже валялись где попало: на столе, на туалетном столике, на комоде.

Все ящики комода были выдвинуты, из некоторых торчали штанишки и чулки. Я стала укладывать их на место. Все было перемешано – штанишки с чулками, майки с чулками. Я покачала головой. Тут было так много работы. Неудивительно, что бабушка Катлер так гневалась.

А когда я открыла стенной шкаф! Одежда не была развешана, как следует, то же самое с юбками и брюками, блузки и жакеты висели на плечиках лишь наполовину, некоторые платья свалились кучей на пол. «Клэр Сю без уважения относилась к своей одежде, – подумала я. – Ей все давалось слишком легко».

Мне пришлось провести в ее комнате два с лишним часа, но когда я закончила, все было чисто и приведено в безукоризненный порядок. Я была в изнеможении, но быстро вышла и побежала вокруг отеля, чтобы повидать Джимми.

Однако, когда я вошла в убежище, его там не было. Дверь в ванную была открыта, и там тоже его не было. «Видимо, ему надоело ждать меня, – в отчаянье подумала я, – и он снова сбежал». Я бессильно опустилась на кровать. Джимми исчез, возможно, я никогда больше не увижу его и ничего не услышу о нем. Я не могла сдержать слезы – все мои невзгоды, рок, несчастья разом обрушились на меня. Я рыдала в истерике, мои плечи содрогались, в груди болело. Темная, сырая комната словно сомкнулась надо мной. Всю нашу жизнь мы ютились в маленьких, убогих жилищах. Я не винила Джимми за то, что он сбежал. Я решила про себя, что никогда больше не буду снова приходить сюда.

Наконец, измучившись от плача, я встала и вытерла мокрые от слез щеки. Понурив голову, я двинулась к двери, но только я дошла до нее, как вошел Джимми.

– Джимми! Откуда ты? Я думала, что ты сбежал в Джорджию, даже не попрощавшись! – закричала я.

– Дон, ты должна бы знать, что я никогда бы так не поступил с тобой.

– Ладно, но где же ты был? Тебя могли заметить и… – В его глазах было какое-то странное выражение. – Что случилось?

– Я действительно убежал, – он уронил голову с выражением растерянности на лице. – Я убежал от Клэр Сю.

– Что? – Я прошла с ним к кровати. – Что она сделала такого? Что произошло?

– Она спустилась сюда, принесла еду на ланч для меня и оставалась, пока я ел, болтала мне всякую ерунду про Луизу и других девочек и задавала мне кучу дурацких вопросов о тебе и обо мне, о том, как мы жили вместе. Я начинал все больше злиться, и злиться, но сдерживал свою злость, потому что не хотел, чтобы она причиняла тебе неприятности. А потом… – он отвел глаза от меня и опустился на кровать.

– Что потом? – спросила я, садясь рядом с ним.

– Она стала завлекать.

– Что ты имеешь в виду, Джимми? – Мое сердце учащенно забилось.

– Она захотела, чтобы я… поцеловал ее и все такое. Я, в конце концов, сказал ей, что должен выйти ненадолго, и выбежал. Я прятался возле бейсбольного поля, пока не убедился, что она ушла, и тогда прошмыгнул обратно. Не беспокойся. Никто не видел меня.

– О, Джимми.

– Все в порядке, – сказал он. – Но я думаю, что мне лучше уйти, пока она не сделает какую-нибудь гадость.

Я потупила взор, у меня снова потекли слезы.

– Эй, – Джимми взял меня за подбородок, – я никогда не видел тебя такой несчастной.

– Я ничего не могу с этим поделать, Джимми. После того, как ты уйдешь, я буду чувствовать себя еще ужаснее. Как только я вошла сюда и подумала, что ты ушел…

– Я понимаю, – он засмеялся, встал и прошел в ванную. Он пустил воду в кране и вернулся, чтобы вымыть мне лицо. Я улыбнулась ему, он наклонился и нежно поцеловал меня в губы. – Все в порядке. Я останусь еще на одну ночь и уеду завтра.

– Я так рада, Джимми. Я сбегаю назад, и мы поужинаем вместе, – возбужденно сказала я, – а потом, позднее, я вернусь вниз и… останусь с тобой всю ночь, – добавила я в ответ на его беспокойный взгляд.

Он кивнул.

– Будь осторожна. Я чувствую, что принес тебе много волнений, а на твою долю и так выпало много всего из-за нас, Лонгчэмпов.

– Никогда больше не говори так, Джимми. Я должна бы здесь быть счастливее, потому что я Катлер и моя семья такая видная, но это не так, и я никогда не перестану любить тебя и Ферн. Никогда. Я уверена в том, что никогда не перестану, – настаивала я.

Джимми даже засмеялся.

– Ладно. Не переставай.

– Я должна пойти умыться и переодеться и показаться в отеле, чтобы никто ничего не заподозрил, – сказала я. – Я поем с персоналом, но не очень много, чтобы сохранить аппетит для ужина с тобой. – Я встала и посмотрела на него. – С тобой все будет в порядке?

– Со мной? Конечно. Здесь стало душно, но я оставлю дверь немного открытой. А позднее, когда станет темно, я проберусь к тому большому бассейну и искупаюсь.

– Я искупаюсь вместе с тобой. – В дверях я обернулась к нему: – Я рада, что ты пришел, Джимми, так рада.

Он засветился радостной улыбкой, которая унесла прочь все огорчения, которые я перенесла, чтобы удержать его здесь. Потом я поспешила прочь, счастливая от предвкушения еще раз провести ночь с Джимми. Но как только я вступила в старую часть отеля, я услышала разговор между моей бабушкой и миссис Бостон в коридоре. Они только что спустились сверху, где осмотрели комнату Клэр Сю. Я стояла в стороне от двери и выжидала, пока увидела проходящую бабушку. Ее профиль был таким твердым, словно точеным. «Как прямо она держится, – подумала я, – ее походка была такой совершенной. Она излучала столько уверенности и властности, что, наверное, даже муха не осмелилась бы пересечь ей дорогу».

Как только она прошла, я снова направилась по коридору, но, как только вступила в гостиную, миссис Бостон заглянула туда и окликнула меня.

– Ну, а теперь скажите мне правду, – сказала она, когда я подошла к ней. Она подняла глаза и взглядом указала наверх, где были комнаты семьи. – Это вы убрали и привели в порядок комнату мисс Клэр Сю, верно? – Я колебалась. Не вовлечет ли она меня снова в какие-нибудь неприятности? – Она никогда не делала это так хорошо, – миссис Бостон скрестила руки на животе и с подозрением посмотрела на меня. – А теперь скажите, что она дала вам за это или что обещала, а?

– Ничего. Я просто оказала ей любезность. – Я отвела глаза в сторону слишком быстро. Я никогда не была умелой лгуньей и ненавидела это.

– Что бы она вам ни обещала, вы не должны были делать этого. Она всегда заставляет кого-нибудь все делать за себя. Миссис Катлер пытается сделать ее более ответственной. Вот почему она приказала ей привести в порядок комнату до ужина.

– Она сказала мне, что бабушка Катлер сердится, потому что она оставляет вам слишком много работы.

– Ну, Бог видит, что это тоже правда. Эта девочка создаст достаточно беспорядка даже для двоих таких, как я. Всегда так делала, с того самого дня, как родилась, – сказала она.

Это заставило меня задуматься.

– Миссис Бостон, вы были здесь, когда меня украли, верно? – спросила я.

Ее глаза сделались маленькими, и губы немного дрогнули.

– Да.

– Вы знали ту женщину, которая была моей сиделкой короткое время? Сестру Дальтон?

– Я знала ее до того и знала после. Она еще жива и сама нуждается сейчас в сиделке.

– Почему?

– Она инвалид, страдает диабетом. Она живет со своей дочерью на окраине Катлер Коув. – Она умолкла и вопросительно посмотрела на меня. – А почему вы спрашиваете об этом? Нет никакого смысла копаться в прошлом.

– Но как мог мой папа – я имею в виду Ормана Лонгчэмпа – похитить меня под самым носом сиделки? Вы не помните подробности?

– Я не помню никаких подробностей. И мне не нравится копаться в том тяжелом времени. Это произошло и закончилось. А теперь я должна идти и доделать свою работу.

Она удалилась.

Озадаченная тем, как она реагировала на мои вопросы, я стояла и смотрела ей вслед.

Как могла она забыть подробности моего похищения? Если она когда-то знала сестру Дальтон и продолжает ее знать, ей, конечно, известно, как это произошло. Почему она так нервничала, когда я задавала ей вопросы? – размышляла я.

Как бы то ни было, я захотела найти на них ответы еще сильнее.

Я поспешила освободиться от своей формы и очиститься. Я хотела принять душ и вымыть свои волосы, чтобы они пахли свежестью и чистотой для Джимми. «Я выберу самое красивое из того, что отдала мне Клэр Сю, и расчешу свои волосы так, чтобы они сияли как раньше, до того, как все произошло. Это, возможно, будет последняя ночь, которую мы проведем вместе», – подумала я. Как я хотела вернуть обратно счастливые времена, помочь ему вспомнить, как мы все были веселы и полны надежд. Было важно вернуть эти воспоминания не столько для себя, как для него.

Я вошла в свою комнату, сняла форму и бросила ее в угол. Я сняла нижнее белье, туфли и носки. Потом я обернулась полотенцем и пошла в маленькую ванную. Нужно было несколько минут, чтобы вода нагрелась, поэтому я пустила ее и стала ждать, когда дверь ванной неожиданно распахнулась.

Я охнула и быстро запахнула вокруг себя полотенце. Филип, озорно улыбаясь, с расширенными и блестящими глазами вошел внутрь и закрыл дверь.

– Филип, что ты делаешь? Я принимаю душ! – закричала я.

– Да? Так продолжай, я не возражаю. – Он скрестил руки на груди и вызывающе прислонился спиной к двери.

– Убирайся отсюда, Филип, пока кто-нибудь не станет проходить мимо и не услышит, что ты здесь.

– Никто тут не ходит, – спокойно сказал Филип. – Бабушка занята с гостями, Клэр Сю со своими подругами, отец находится в своем кабинете, а мать обсуждает, достаточно ли она в порядке, чтобы спуститься вечером в столовую. Мы в безопасности.

– Мы не в безопасности. Я не хочу, чтобы ты был здесь. Пожалуйста, уйди, – просила я.

Он продолжал пристально смотреть на меня, его глаза перебегали с моих ног на голову, с наслаждением впитывая меня. Я крепче прижала полотенце к телу, но оно было слишком мало, чтобы все прикрыть. Когда я прижимала его к груди, оно слишком высоко поднималось к бедрам, а когда я опускала его, то обнажалась грудь.

Филип облизал языком губы, словно только что перестал есть что-то вкусное. Потом он ухмыльнулся и шагнул ко мне. Я отступила назад, пока не прижалась к стене.

– Чем ты занимаешься, чистишься и принаряжаешься для Джимми?

– Я… я готовлюсь к ужину. У меня днем была масса работы, и я вся перепачкалась. Уходи, прошу тебя.

– Ты достаточно чистая для меня, – сказал он. Я вся сжалась, когда он подошел ближе. В какой-то момент он захватил меня в кольцо, упершись ладонями в стену, так, что я не могла выскользнуть. Его губы прижались к моей щеке.

– Филип, ты забыл, кто мы теперь и что произошло?

– Я ничего не забываю, – он поцеловал меня в лоб и приблизил свои губы к моим, – особенно нашу ночь под звездами, когда нам помешали мои друзья-идиоты. Я уже был близок к тому, чтобы научить тебя некоторым вещам, которые тебе уже следовало знать в твоем возрасте. Я очень хороший учитель, ты знаешь. Ты будешь мне благодарна, ты ведь не хочешь научиться этим вещам у кого попало, верно? – Он опустил свою правую руку на мое плечо. – Ты должна испробовать, что это такое, – тихо говорил он, не сводя с меня глаз. – Как ты можешь этого не хотеть больше?

– Филип, ты не можешь… Мы не можем. Пожалуйста…

– Мы можем до тех пор, когда надо остановиться, а я обещаю, что знаю – когда. Я тоже выполняю свои обещания. Я держу свое обещание помочь Джимми, разве нет? – сказал он, подняв брови.

«Нет, – подумала я, – и Филип тоже. Они оба, и он, и Клэр Сю использовали неприятности Джимми, чтобы заставить меня делать то, что им надо».

– Филип, пожалуйста, – умоляла я, – это не правильно. Я ничего не могу с этим поделать. Я так же сожалею, как и ты, что все обернулось таким образом, поверь мне, но мы ничего не можем поделать с этим, кроме как принять все как есть.

– Я принимаю это как другой вызов, – он придвинул свою руку так, чтобы захватить пальцами край полотенца. Я в отчаянье вцепилась в него. – Но это нечестно, – сказал он, лицо его неожиданно потемнело и стало злым. – Ты знала, как сильно я хотел потрогать и поласкать тебя, и ты заставила меня поверить, что это произойдет.

– Но в этом нет моей вины.

– В этом нет ничьей вины… а может быть, это вина твоего другого отца, но кому теперь до этого дело? Как я сказал, – продолжал он, цепляя пальцами верхний край полотенца, – мы не пойдем также далеко, как обычно делают мужчины и женщины. Это не будет иметь никакого значения, но я обещал тебе, что покажу тебе…

– Я не нуждаюсь, чтобы мне показывали…

– Но я нуждаюсь, – он с силой вырывал у меня полотенце.

Я попыталась вывернуться, но это только помогло ему, и полотенце слетело с моей груди. Его глаза расширились в предвкушении.

– Филип, остановись! – вскрикнула я. Но он схватил меня за локти и зажал руки сзади.

– Если кто-нибудь услышит тебя, мы все попадем в неприятность, – предостерег он, – ты, я, и особенно Джимми.

Он поднес свои губы к моим соскам, быстро перенося их от одного к другому.

Я закрыла глаза, пытаясь отстраниться от того, что происходило. Когда-то я мечтала, чтобы он прижимал и любил меня, но все это теперь грубо перевернулось. Мое бедное растерянное возбуждаемое тело откликалось на его ласки, но мой разум кричал: «Нет!» Я чувствовала себя так, словно кто-то погружал меня в теплый, мягкий зыбучий песок. Несколько секунд удовольствия сулили только беду.

Я продолжала извиваться под его пальцами-щипцами. Кончик его языка описывал линию от одной груди к другой, потом он присел, целуя внизу живота, пока не добрался до края полотенца, который едва прикрывал меня до поясницы. Я едва держала его кончиками пальцев. Он захватил полотенце, словно взбесившаяся собака.

– Филип, пожалуйста, остановись! – умоляла я. Он сорвал полотенце с моего тела и швырнул его к моим ногам. Потом он взглянул на меня бешеными от вожделения глазами. От их блеска сердце мое забилось еще быстрее и застучало еще сильнее.

Не в состоянии вырваться от него, потому что он прижал меня к стене, я закрыла ладонями лицо, как только он освободил мои руки, чтобы обнять бедра и прижаться к ним лицом. По-прежнему закрывая лицо, я почувствовала, как мои ноги стали подкашиваться и скользить по стене на пол.

– Дон, – сказал он, дыша тяжело и прерывисто, – это так приятно прижимать тебя. Мы не должны думать ни о чем другом.

Все, что я могла сделать, это заплакать. Его руки блуждали по моему телу, обследуя и лаская его.

– Разве неприятно это чувствовать? Разве ты не счастлива? – прошептал он. Я отняла руки от лица, когда он начал расстегивать брюки. Словно электрический разряд страха прошел по моей спине. Со всей силой я попыталась оттолкнуть его от себя, чтобы дотянуться до двери и убежать. Но он схватил мои кисти, вывернул их и повалил меня на деревянный пол.

– Филип, – закричала я, – остановись, пока не слишком поздно!

Но он уже очутился между моих ног.

– Дон… не будь такой пугливой. Я не могу не хотеть быть с тобой. Я думал, что смогу, но ты такая красивая. Это не будет иметь никакого значения, – выдыхал он слова.

Я сжала руки в кулачки и пыталась колотить его по голове, но это было все равно, как если бы маленькая птичка била своими крыльями по пасти лисы. Он даже не заметил этого, он устроился удобнее против меня, его губы захватили мягкую плоть моей груди, а рука пробиралась к моему животу.

Неожиданно я почувствовала его тяжесть, когда он вдавил в меня свой разбухший, твердый половой орган, который требовал удовлетворения. Он ворвался в мою тугую и сопротивляющуюся плоть, разорвав ее и вызвав кровь.

Я закричала, уже не думая, что нас могут обнаружить и найти Джимми. Потрясение от ощущения его внутри меня отбросило прочь все страхи. Мой пронзительный крик оказался достаточным, чтобы он отпрянул.

– Ладно, ладно, – уговаривал он, – перестань, я тоже перестану. Он вскочил и стал быстро натягивать трусы и брюки. Я перевернулась на живот, все мое тело содрогалось.

– Разве тебе не было хорошо? – тихо спросил он, присев возле меня. Я почувствовала его руку на своих ягодицах. – Во всяком случае, у тебя теперь есть представление о том, на что это похоже.

– Уйди. Оставь меня, Филип. Пожалуйста! – кричала я сквозь слезы.

– Это всего лишь потрясение. У всех девушек на это одинаковая реакция. – Он встал. – Все в порядке, – повторил он, больше, чтобы убедить себя, чем меня. – Дон, – прошептал он. – Только не возненавидь меня за то, что я хочу тебя.

– Оставь меня одну, Филип, – потребовала я. Последовало долгое молчание, потом я услышала, как он открыл дверь ванной и вышел.

Я повернулась, чтобы убедиться, что он ушел. На этот раз я проверила, чтобы дверь была заперта. Потом я взглянула на себя. На груди и животе были красные пятна в тех местах, где он сжимал и сосал меня. Я вся дрожала. Его насилие надо мной, хоть и короткое, оставило во мне ощущение грязи. Я встала под душ и пустила горячую воду, почти обжигающую мое тело. Я предавалась этому жару, ощущая, как он очищает меня и смывает память о руках и поцелуях Филипа. Я терла себя с такой силой, что на теле появились новые красные пятна. Мои слезы смешивались с водой. То, что когда-то обещало романтический экстаз и восторг, сейчас обернулось грязью и порчей. Я терла и терла.

Наконец, измученная попыткой смыть то, что произошло, я вышла из-под душа и вытерлась. Я вернулась в спальню и, чувствуя себя усталой и разбитой, легла. Я больше не могла плакать. Я закрыла глаза и заснула. Проснулась я, заслышав легкий стук в дверь.

«Он вернулся», – подумала я, мое сердце снова учащенно забилось. Я решила не отзываться. Стук стал громче, а потом я услышала: «Дон!»

Это был мой отец. Может быть, Филип, напуганный моим отпором, пошел к нему и рассказал о Джимми? Я медленно поднялась, руки и ноги были такими тяжелыми, словно я целый день проработала в поле на ферме. Я надела халат и открыла дверь.

– Привет, – сказал он. Его улыбка быстро угасла. – С тобой все в порядке?

– Я… – Я хотела рассказать ему обо всем, хотела выкрикнуть все, чтобы выбросить это из памяти. Я хотела кричать ему обо всех насилиях надо мной. Я хотела потребовать возмездия, потребовать любви и заботы, потребовать, чтобы со мной обращались как с человеком, по крайней мере, если уж не как с членом семьи. Но я только потупилась и покачала головой. – Я очень устала, – сказала я.

– А, я прослежу, чтобы тебе дали выходной.

– Спасибо.

– У меня есть кое-что для тебя, – отец полез в нагрудный карман и достал оттуда конверт.

– Что это?

– Квитанция о получении из тюрьмы. Орман Лонгчэмп получил твое письмо. Я сделал, что обещал.

Я взяла квитанцию и взглянула на официальную подпись. Папа получил мое письмо и, похоже, уже пробежал взглядом по моим словам. По крайней мере, теперь я могу с надеждой смотреть вперед в ожидании его ответа.

– Но ты не должна волноваться, если он не ответит, – посоветовал мне отец. – Я уверен, что сейчас он испытывает стыд, и ему было бы трудно встретиться с тобой лицом к лицу. Скорее всего, он не знает, что сказать.

Я кивнула, глядя на квитанцию.

– Мне еще трудно все понять, – сказала я, сдерживая слезы. Я взглянула на него. – Как мог он выкрасть меня прямо под носом моей сиделки?

– О! В этом он был очень сообразителен. Он дождался, когда она оставила детскую, чтобы навестить миссис Бостон в ее комнате (та крепко спала, и она решила взять перерыв). Это не означало, что она невнимательна. Она и миссис Бостон были добрыми приятельницами. Он, должно быть, прятался в коридорах, наблюдая и выжидая. Когда этот момент настал, он вошел, взял тебя и скрылся через задний вход.

Я пристально смотрела на него.

– Сестра Дальтон ушла в комнату миссис Бостон?

Он кивнул.

«Но почему же миссис Бостон не сказала мне об этом, когда я спросила ее, как папа мог взять меня прямо на глазах сестры Дальтон? – размышляла я. – Ведь это такая важная подробность: как могла она забыть об этом?»

– Мы не знали, что тебя забрали до тех пор, пока миссис Дальтон не вернулась и не обнаружила, что ты пропала, – продолжал отец. – Сначала она подумала, что мы взяли тебя в нашу комнату. Взволнованная, она прибежала к нам.

«Что вы имеете в виду? – сказал я. – У нас ее нет». Мы не думали, что бабушка Катлер могла взять тебя в свои комнаты, но миссис Дальтон и я побежали проверить, и тогда меня пронзила страшная догадка, я побежал по отелю. Но уже было слишком поздно.

Один человек из персонала видел Ормана Лонгчэмпа в семейной части отеля. Мы сопоставили все и пришли к выводу, это его рук дело. К тому времени, когда мы связались с полицией, он и его жена исчезли из Катлер'з Коув, и, конечно, мы не имели представления, куда они направились.

Я прыгнул в свой автомобиль и помчался по всей округе в надежде, что мне повезет и удастся настигнуть их, но все было напрасно, – он покачал головой. – Если он тебе напишет, чтобы он не рассказал тебе в письме, – сказал мой отец, при этом его лицо было таким гневным, каким я его и представить не могла, – это не может оправдать ту ужасную вещь, что он совершил. Ничто не может. Я сожалею, что его жена умерла и что у него была такая тяжелая жизнь, но, возможно, это было наказанием за ужасающее преступление, которое они совершили.

Я отвернулась в сторону, потому что слезы снова стали стекать по щекам.

– Я знаю, что это особенно тяжело для тебя, дорогая, – он мягко опустил руку мне на плечо, – но ты Катлер, ты вынесешь и станешь тем, кем тебе и следует быть. А теперь я должен вернуться к работе. Ты должна пойти и съесть чего-нибудь, – сказал он, и я вспомнила о Джимми. Я должна достать еду для него. – Вот что я тебе скажу, – сказал мой отец, – я буду проходить мимо кухни и попрошу Кого-нибудь собрать тебе всего на тарелку и принести сюда. О'кей?

Я сразу подумала, что смогу отнести эту еду Джимми.

– Хорошо, спасибо.

– Если ты и дальше будешь чувствовать себя не очень хорошо, дай мне знать, я пришлю доктора нашего отеля взглянуть на тебя, – сказал он и ушел.

Я взглянула в зеркало, чтобы посмотреть, насколько плохо я выгляжу. Я не могла допустить, чтобы Джимми узнал, что произошло между Филипом и мной. Если он узнает это, он придет в ярость и погонится за ним, и этим только доставит себе еще большие неприятности. Я должна выглядеть хорошо для него, чтобы он не почувствовал, что со мной произошло что-то ужасное. Несколько красных пятен все еще сохранялись на моей шее и ключице.

Я выбрала красивую синюю юбку и белую блузку с большим воротником, который мог скрыть большинство пятен. Потом расчесала волосы и обвязала их лентой. Я наложила немного помады на губы. Я хотела бы иметь немного румян, чтобы мои бледные щеки выглядели более здоровыми.

Я услышала стук в дверь и открыла ее, чтобы принять поднос с едой от одного из служащих. Я поблагодарила его и закрыла дверь, выждав, пока затихнут его шаги. Потом я снова отворила дверь и осторожно вышла с подносом. Когда я убедилась, что все спокойно, я поспешила дальше по коридору к выходу.

– Я наелся, – объявил Джимми и взглянул на меня. – Одно здесь хорошо – это прекрасная еда, верно? – Он вздохнул. – Но я чувствую себя здесь словно курица в корзинке, Дон. Я не могу больше здесь оставаться.

– Я понимаю, – печально сказала я и потупилась. – Джимми, почему я не могу отправиться с тобой?

– Что?

– Ах, Джимми. Мне не нужна ни прекрасная еда, ни это парк. Мне нет дела до того, какое важное место занимает моя семья в здешнем обществе, что люди считают этот отель замечательным. Я лучше пойду с тобой и буду бедной, но стану жить с людьми, которых люблю. Родственники папы и мамы не узнают ни о чем, если мы им не расскажем. Мы скажем им о смерти мамы и придумаем другую причину, почему папа оказался в тюрьме.

– Ох, не знаю, Дон…

– Пожалуйста, Джимми. Я не могу оставаться здесь.

– О, я думаю, что все складывается для тебя лучше, много лучше, чем будет в Джорджии. Кроме того, я говорил тебе, если ты убежишь со мной, они определенно пошлют кого-то за нами, и нас наверняка поймают.

Я кивнула и посмотрела в его нежные, сочувствующие глаза.

– Разве все это не кажется иногда одним длинным, ужасным кошмаром, Джимми? Разве ты не надеешься, что проснешься и все это окажется лишь ужасным сном? Может быть, если мы сильнее будем желать этого… – Я закрыла глаза. – Я бы желала забыть все плохое, что произошло с нами, и перенестись в волшебное место, где могли бы исполниться наши самые тайные мечты, в место, где ничто уродливое или грязное не могло бы коснуться нас.

– И я тоже, Дон, – прошептал он. Он наклонился ко мне, и я почувствовала его дыхание на моих губах раньше, чем его губы. Мы целовались, тело мое расслабилось. Я подумала, что было бы справедливо, если бы именно Джимми был тем, кто привел бы меня из девичьей невинности в женский мир. Я всегда чувствовала себя с ним в безопасности, где бы мы ни были, чтобы ни делали. Он заботился обо мне, мое спокойствие и счастье были всегда важны для него. Трагедия и горести связали нас вместе как брата и сестру, и теперь было бы справедливо, если бы судьба связала нас и романтической любовью.

Но Филип украл то очарование, которое приходит, когда девушка добровольно снимает вуаль своей невинности и вступает в зрелость рука об руку с тем, кого она любит и кто любит ее. Я чувствовала себя опозоренной, оскверненной, испорченной.

Джимми почувствовал мое напряжение.

– Извини, – он подумал, что это из-за его поцелуя.

– Все в порядке, Джимми, – сказала я.

– Нет, не все в порядке. Я уверен, что ты не можешь перестать видеть меня рядом с тобой на одной из наших раскладных кроватей. А я не могу перестать видеть в тебе мою сестру. Я хочу любить тебя, я и люблю тебя, но это потребует времени – иначе мы не будем чувствовать себя чистыми и правыми.

Он попытался отвести взгляд, но тут же снова повернулся ко мне, в глазах его стояла мука. Это заставило мое сердце сильно забиться, я увидела, как сильно он любит и хочет меня и какое глубокое чувство морали останавливает его. Мои эмоции, проснувшаяся сексуальность захлестывали меня, требуя удовлетворения. Я была благодарна Джимми и любила его еще сильнее за это проявление мудрости. Он был прав – если мы кинемся в этот омут, мы будем горько сожалеть. Потом в смятении мы отдалимся друг от друга, никогда больше не будем чистыми и достойными.

– Конечно, ты прав, Джимми, – сказала я. – Но я всегда любила тебя так сильно, как только сестра может любить брата. А теперь я обещаю тебе, научиться любить тебя так, как женщина должна любить мужчину, и не имеет значения, сколько времени это займет и сколько времени мне придется ждать.

– Ты это осознаешь, Дон?

– Осознаю, Джимми.

Он улыбнулся и снова нежно поцеловал меня, но даже этот короткий, нежный поцелуй в щеку послал электрический разряд по всему моему телу.

– Пожалуйста, не надо, Джимми. Я останусь с тобой на всю ночь, и мы сможем разговаривать, пока ты не уснешь.

Он засмеялся.

– Ладно, но я должен уйти рано утром. Водители грузовиков отправляются в путь рано, а они – мой единственный шанс добраться до места.

– Я принесу тебе завтрак, когда пойду есть вместе с персоналом. Это бывает рано. И у нас будет еще немного времени побыть вместе. Но ты обещаешь, что когда доберешься до Джорджии, сообщишь, где ты? – спросила я. От одной только мысли, что он уезжает так далеко, у меня теперь все начинало болеть внутри.

– Конечно. И как только я заработаю достаточно денег, я вернусь повидать тебя.

– Обещаешь?

– Да.

Мы лежали вместе на кровати и мечтали, я пристроилась на его руке. Джимми никогда раньше не задумывался о том, кем бы хотел стать, но сейчас он говорил о своем желании поступить в воздушные силы и стать пилотом.

– Но если начнется война, Джимми? Я буду ужасно волноваться все время. Почему бы тебе не стать кем-нибудь другим, например, адвокатом или доктором, или…

– Ну-ну, Дон. А где я возьму денег, чтобы поступить в колледж?

– Может быть, у меня будет достаточно денег, чтобы послать тебя в колледж.

Он помолчал, а когда повернулся ко мне, его темные глаза были печальными и тяжелыми.

– Ты не хочешь, чтобы я был твоим женихом, если я не стану кем-нибудь большим и важным, да, Дон?

– О, нет, Джимми. Вовсе нет!

– Ты не будешь помогать мне.

– Это не так, Джимми! – запротестовала я.

– Может быть, это неправда сейчас, но когда ты поживешь здесь некоторое время, ты начнешь все чувствовать иначе. Такое бывает. Эти богатые, старые южные семьи планируют жизнь своих дочерей – кем они должны быть, за кого выходить замуж…

– Со мной этого не произойдет, – настаивала я.

– Посмотрим, – сказал он, убежденный, что прав. Временами он мог быть таким упрямым.

– Джеймс Гэри Лонгчэмп, не говори мне, на кого я буду похожей. Я самостоятельная личность, и никто – ни бабушка-тиран, ни кто-либо другой – не превратит меня в кого-то другого. Она может называть меня Евгенией, пока не побагровеет.

– Все в порядке, – усмехнулся он и поцеловал меня в щеку. – Что бы ты не сказала, я не думаю, что она хочет стать спичкой для твоего темперамента. Я удивляюсь, от кого ты его получила? У твоей матери такой же темперамент?

– Едва ли. Она хнычет вместо того, чтобы вопить. И в любом случае получает то, что хочет. Ей не надо беситься или орать на кого-либо.

– А как насчет твоего отца?

– Не думаю, что он способен впасть в гнев. Ничто, кажется, не волнует его. Он мягкий, как свежее масло.

– Значит, ты унаследовала свой темперамент от бабушки. Может быть, ты больше похожа на нее, чем думаешь.

– Я не хочу быть такой. Она не такая, какой в моем представлении должна была быть моя бабушка. Она…

Мы услышали шаги по цементной лестнице раньше, чем дверь с треском отворилась. Через мгновение убежище было освещено, и мы увидели двух полисменов. Я схватила Джимми за руку.

– Вот видите, – услышала я голос Клэр Сю за их спиной, я говорила вам, что не лгу.

– Пошли, парень, – один из полисменов обратился к Джимми. Он медленно встал.

– Я не вернусь туда, – дерзко сказал он. Полисмен двинулся к нему. Когда он приблизился, чтобы схватить его, Джимми нырнул и отскочил в сторону.

– Джимми! – закричала я.

Другой полисмен сделал быстрое движение и обхватил его за талию, оторвав от пола. Джимми попытался вырваться, но вдвоем полисмены быстро усмирили его.

– Отпустите его! – кричала я.

– Ты должен вести спокойно, иначе я надену на тебя наручники, парень, – пригрозил полисмен, удерживая его сзади. – Так как?

– Ладно, ладно, – согласился Джимми, его лицо было красным от растерянности и ярости. – Поехали.

Полисмен ослабил хватку и поставил Джимми на ноги. Он склонил голову в знак поражения.

– Пошли, – приказал другой полисмен.

Я повернулась к Клэр Сю, стоявшей в дверях.

– Как могла ты это сделать? – закричала я. – Ты, эгоистичная… – Она отступила назад, чтобы полисмены и Джимми могли пройти. Когда Джимми достиг двери, он обернулся ко мне.

– Я вернусь, Дон, обещаю. Наступит день, и я вернусь.

– Шевелись, – скомандовал полисмен, подталкивая его. Джимми едва не вылетел за дверь.

Я побежала за ними.

– Джимми! – кричала я. Я побежала по ступеням и остановилась.

Мой отец стоял рядом с бабушкой и Клэр Сю.

– Отправляйся в свою комнату, Евгения, – приказала бабушка. – Это ужасно неприлично.

– Иди, – сказал отец немного мягче, но лицо его потемнело от неодобрения. – Иди в свою комнату.

Я смотрела вслед Джимми и полисменам. Они уже были почти возле фронтона здания.

– Пожалуйста, – просила я, – не позволяйте им вернуть его обратно. У него была ужасная жизнь в другой семьей. Пожалуйста…

– Это не наша проблема, – сказала бабушка.

– Мы ничего не можем сделать, – подтвердил отец, – и это против закона – укрывать беглеца.

– Он не беглец, нет. – Я покачала головой. – Пожалуйста… – Я повернулась в сторону Джимми, но он уже скрылся из вида. – Джимми! – звала я и пошла за ним.

– Евгения! – вскричал мой отец. – Вернись сюда. Я побежала, но в тот момент, когда я достигла фронтона отеля, полисмен усаживал Джимми в кузов патрульной машины и захлопывал дверцу. Я остановилась, глядя на них. Джимми выглянул в окошко.

– Я вернусь! – выкрикнул он.

На крыше патрульной машины вспыхнула мигалка и они тронулись с места.

– Джимми!

Я почувствовала, как рука моего отца опустилась на мое плечо, удерживая меня.

– Очень неприятно, – откуда-то из-за спины произнесла бабушка, – что мои гости могут видеть это.

– Тебе лучше пойти к себе, – посоветовал мне отец.

Мое тело сотрясалось от слез, когда полицейский автомобиль уносил Джимми в ночь.

Глава 15

Секреты открываются

Когда огни патрульной полицейской машины исчезли вдали, я почувствовала, как пальцы моего отца мягко сжали мое плечо. Бабушка вышла вперед, чтобы взглянуть мне в лицо. Ее тонкие губы были поджаты, глаза расширены и блестели яростью. Под фонарями и яркими огнями на портике, ее кожа казалась мертвенно бледной. С поднятыми плечами и втянутой головой она напоминала коршуна, готового кинуться на мышь, и тотчас я почувствовала себя существом, попавшим в капкан.

– Как могла ты сделать подобную вещь? – прошипела она. Потом резко повернулась к моему отцу: – Я говорила тебе, она не лучше дикого животного, подобранного на улице. Она готова привести их всех сюда, если мы немедленно не воспрепятствуем этому. Ее надо отправить в какую-нибудь частную школу, которая специализируется на личностях такого сорта.

– Я не дикое животное! – закричала я. – Это вы дикое животное!

– Евгения! – выпалил отец. Я вывернулась из его рук.

– Я не Евгения! Не Евгения! Я Дон! Дон! – повторяла я, колотя себя по бокам кулачками.

Я подняла глаза и увидела гостей, собравшихся перед входом и выглядывающих с веранды, некоторые пожилые женщины и мужчины качали головами. Неожиданно появился Филип и смущенно взглянул на нас.

– Что происходит? – закричал он. Он повернулся к Клэр Сю, которая отошла в сторонку и смотрела на все, очень довольная собой. Она удовлетворенно улыбнулась ему.

– Тебе лучше пойти к себе, – посоветовал отец строгим, громким шепотом. – Мы поговорим об этом, когда все немного успокоятся.

– Нет! Вы не должны были позволить им забрать его. – Я заплакала. – Вы не должны были!

– Евгения, – мягко произнес он.

– Забери ее! – приказала сквозь зубы бабушка. – Сейчас же! – Она обернулась и улыбнулась своим гостям. – Все в порядке. Всего лишь некоторое недоразумение. Ни о чем не надо тревожиться!

– Пожалуйста, Евгения, – отец протянул руку, чтобы взять меня. – Пошли внутрь.

– Нет! – Я отпрянула назад. – Я не пойду. Я ненавижу это! Я ненавижу! – закричала я, повернулась и побежала по аллее.

– Честно, папа, ты всегда обращался с Дон, как с малышкой, – услышала я голос Клэр Сю. – А она взрослая девушка! Она приготовила себе постель, теперь пусть ляжет в нее!

Ее слова прибавили мне силы. Клэр Сю была такой лгуньей! Я бежала, слезы лились у меня из глаз. Грудь моя готова была разорваться, но я не переставала бежать. Я добежала до улицы и повернула направо по тротуару.

Боль в боку, словно острый нож, вонзавшаяся все глубже и глубже, заставила меня замедлить бег, а потом пойти шагом, я опустила голову, прижала руки к ребрам, глотая ртом воздух. Я не имела никакого представления, где нахожусь. Улица вышла к океану.

Шум волн докатался до меня. Наконец я остановилась у каких-то больших камней и прислонилась к ним, чтобы отдохнуть и перевести дыхание.

Я смотрела на залитое лунным светом море. Небо было темным, глубоким, даже холодным, луна – болезненно желтой. Порыв ветра с моря бросил брызги на лицо.

«Бедный Джимми, – подумала я, – схвачен в ночи, словно обыкновенный преступник. Заставят ли его вернуться на эту ужасную ферму? Что мы сделали, чтобы заслужить это?» – Я закусила нижнюю губу, чтобы снова не разреветься. Мое горло и грудь болели от того, что я так много плакала.

Неожиданно я услышала чей-то оклик. Это была Сисси.

– Ваш папа послал меня за вами, – сказала она.

– Он не мой папа, – с ненавистью выпалила я. – Он – мой отец, и я не собираюсь возвращаться обратно.

– Так что же делать? – спросила она, оглядываясь вокруг. – Вы не можете оставаться здесь всю ночь. Вам следует вернуться обратно.

– Они уволокли Джимми, словно зверя, за которым шла охота. Вы должны были это видеть.

– Я видела. Я видела все со стороны веранды. Кто это был?

– Это был мой… мальчик, о котором я думала, что он мой брат. Он убежал от жестокого приемного отца.

– А-а…

– И я ничего не могла сделать, чтобы помочь ему, – я вытерла мокрые щеки. – Ничего.

Я глубоко вздохнула и опустила голову. Я чувствовала себя разбитой и проигравшей. Сисси была права. Я должна вернуться в отель. Куда еще я могла пойти?

– Я ненавижу Клэр Сю, – проговорила я сквозь стиснутые зубы. – Она сказала моей бабушке, что Джимми скрывается здесь и подтолкнула позвонить в полицию. Она подлая, злобная… Это она украла ожерелье у миссис Клэрмон, чтобы обвинить в этом меня. Позже я увидела, как она шмыгнула в мою комнату и подбросила его в мою постель.

– Но я думала, что миссис Клэрмон нашла его.

– Я пошла в ее комнату и положила его назад, но сделала это Клэр Сю, – повторила я. – Я знаю, что никто не поверит мне, но это сделала она.

– Я верю вам. Эта девочка так избалована, что вполне на такое способна, – согласилась Сисси. – Но когда-нибудь она свое получит. Такое всегда происходит рано или поздно. Пошли, дорогая. – Сисси обняла меня за плечи. – Я отведу вас обратно. Вы ужасно дрожите.

– Просто я вся возбуждена, это не от холода.

– Все равно вы дрожите. – Сисси растирала мне руку. Мы направились в отель. – Джимми красивый мальчик.

– Красивый, верно? И он очень милый. Люди это не сразу замечают, потому что он кажется надменным, а на самом деле он очень застенчивый.

– В этом нет ничего плохого – быть немного застенчивым. Мне не слишком нравятся другие.

– Как Клэр Сю?

– Как Клэр Сю, – согласилась она, и мы обе рассмеялись.

От смеха я стала себя чувствовать лучше, это все равно, что, наконец, набрать воздуха после долгой задержки дыхания. А потом меня осенила идея.

– Вы знаете ту женщину, которая была моей сиделкой, когда я только родилась, миссис Дальтон?

– Угу…

– Она живет со своей сестрой, верно? – Сисси кивнула. – Она живет где-нибудь поблизости?

– В другой стороне, в четырех кварталах. В маленьком домике на Кресчентстрит. Время от времени моя бабушка посылает меня отнести ей что-нибудь. Она больная женщина, вы понимаете?

– Миссис Бостон говорила мне об этом, Сисси. Я хочу увидеться с нею.

– Для чего?

– Я хочу задать ей несколько вопросов о моем похищении. Вы можете отвести меня к ней?

– Сейчас?

– Еще не так поздно.

– Для нее это поздно. Она очень больна и, должно быть, сейчас уже спит.

– Можете вы отвести меня к ней утром, после того, как мы закончим нашу работу? Сможете? – просила я. – Пожалуйста.

– О'кей, – сказала она увидев, как это важно для меня.

– Спасибо, Сисси, – сказала я.

Когда мы вернулись в отель, бабушки нигде не было видно. Но отец встретил нас в лобби.

– Ты в порядке? – спросил он. Я кивнула и уставилась вниз, на палас. – Я думаю, что сейчас тебе следует пойти в твою комнату. У нас завтра будет возможность поговорить, когда все станут спокойнее и смогут думать ясно.

Когда я пересекала лобби, я уже знала, что я должна сделать. Самое время выяснить все с Клэр Сю. Ей не может просто так сойти с рук то, что она сделала.

Не постучав в дверь, я ворвалась в спальню Клэр Сю и захлопнула за собой дверь.

– Как ты могла? – гневно проговорила я. – Как могла ты сказать им о Джимми?

Клэр Сю сидела на кровати, перелистывая журналы. Рядом лежала коробка шоколада. Несмотря на мои гневные слова, она не подняла глаз. Она продолжала читать и есть конфеты.

– Ты собираешься сказать что-нибудь? – спросила я и по-прежнему не получила ответа. Меня разозлило то, как нагло она игнорировала меня. Я кинулась на нее и отшвырнула прочь ее коробку с шоколадом. Конфеты разлетелись во все стороны.

Я ожидала, когда же Клэр Сю посмотрит на меня. Я хотела высказать ей все, но она не взглянула на меня. Она по-прежнему продолжала читать, игнорируя меня, словно меня здесь вовсе не было. Почему-то это взбесило меня еще больше. Я вырвала журнал из ее рук, разорвала его и швырнула обрывки в воздух.

– Я не уйду, Клэр Сю Катлер. Я останусь здесь, пока ты не посмотришь на меня.

Наконец она подняла голову, в ее голубых глазах было предостережение.

– Тебя кто-нибудь учил, что надо стучать? Как требует вежливость. – Я предпочла не обращать внимания на выражение глаз Клэр Сю.

– А кто-нибудь тебя учил быть честной и не предавать людей? Джимми и я доверились тебе. Почему ты сделала это? Почему?

– А почему бы и нет? – промурлыкала она тихо и вдруг в ярости соскочила со своей кровати. – Почему бы нет? Делать твою жизнь невыносимой доставляет мне удовольствие, Дон. Это делает меня счастливой.

Я в гневе уставилась на нее. Не думая ни о чем, я размахнулась и ударила ее по лицу.

– Ты испорченное, эгоистичное отродье! Я никогда не прощу тебе этого! Никогда!

Клэр Сю засмеялась мне в лицо, потирая щеку.

– Кому нужно твое прощенье? – глумливо усмехнулась она. – Ты думаешь, что окажешь мне этим милость?

– Мы сестры. Предполагается, что сестры – это лучшие подруги, Клэр Сю, а ты не захотела, чтобы я была сестрой. Почему? Почему ты так любишь вредить мне? Что я тебе когда-нибудь сделала? Почему ты делала все эти подлые вещи?

– Потому что я ненавижу тебя! – закричала Клэр Сю. – Я ненавижу тебя, Дон! Я ненавижу тебя всю свою жизнь!

Я была потрясена ее гневом. Это обезоружило меня, и я не знала, как ответить на это. В ее словах была такая свирепость, лицо стало красным, глаза выпучились словно у сумасшедшей. Я видела уже такой взгляд раньше – на лице бабушки Катлер. Взгляд Клэр Сю вызвал во мне такую же дрожь. Но я не могла понять этого. Почему они обе так ненавидели меня? Что я сделала этой семье, чтобы вызывать такие эмоции?

– Как это может быть? – прошептала я. Мне хотелось понять чувства Клэр Сю. – Как такое может быть?

– Как может быть? – злобно сгримасничала Клэр Сю. – Как такое может быть? Я тебе расскажу как. Я скажу тебе! Ты была частью моей жизни, даже не будучи ею. С того самого дня, как я родилась, я должна была жить в твоей тени, и я возненавидела каждую минуту в ней!

– Но в этом не было моей вины! – Я начала понимать. Последствия моего похищения стали постоянной частью жизни в Катлер Коув, и Клэр Сю была рождена в ней.

– Ах, не было? Я не была рождена первенцем, как Филип, или первой дочерью, как ты. Меня даже не планировали в семье. О, нет! Я была ничем иным, как ребенком, рожденным, чтобы заменить тебя! Убирайся из моей комнаты! Убирайся! Меня тошнит от одного твоего вида. Но, прежде, чем ты уйдешь, Дон, даю тебе обещание. Особое обещание, которое собираюсь исполнить. Я никогда не приму тебя как члена этой семьи. Я никогда не буду встречать тебя с распростертыми объятиями или делать твою жизнь легче. Никогда! Вместо этого я буду делать все, что только в человеческих силах, чтобы превратить твою жизнь в кромешный ад. А если этого окажется недостаточно, я сделаю даже больше. Я пойду на все, чтобы сделать тебя несчастной и разбить твое сердце. Твои несчастья будут только вызывать улыбку на моем лице, и солнце от этого будет мне светить ярче. Я превращу твои мечты в жалкие осколки твоих надежд, которые принесут тебе лишь ночные кошмары. Никак не меньше!

– Ты же не можешь говорить это серьезно! – закричала я.

Теперь я поняла, почему Клэр Сю хотела совратить Джимми. И хотя я была по-прежнему очень зла на нее, я все же пожалела ее. Со всем тем, чем она обладала, Клэр Сю была несчастна. Мне хотелось помочь ей превозмочь ее несчастье. Может быть, тогда она не будет ненавидеть меня так сильно.

Глаза Клэр Сю дико блеснули, когда она взглянула на меня в полном изумлении.

– Я не верю тебе! Я откровенно не могу тебе поверить! Ты же просто не можешь уступить, разве не так? Это ведь не какая-нибудь мыльная опера, где мы изливаем сердца друг другу после того, как хорошо выплачемся, а потом расцелуемся и наведем макияж. Спусти свою маленькую красивую головку с облаков, Дон. Разве ты не слышала, что я сказала? Мы никогда не будем друзьями. Никогда!

Клэр Сю придвинулась ко мне ближе, и я отступила к двери.

– И никогда не пытайся застигнуть меня врасплох, Дон, – предостерегла она. – Держись подальше от меня. Во всем.

С этими словами она отвернулась от меня. Я нащупала дверную ручку, желая поскорее бежать от моей сестры, потому что в глубине души понимала, что ее обещание было правдой.

Ни мой отец, ни бабушка не нашли времени встретиться со мной на следующее утро, потому что это был день, когда многие гости уезжали и другие приезжали. В любом случае я и Сисси были очень заняты, потому что нам надо было прибрать и подготовить пять дополнительных комнат. Тем не менее я приготовилась к появлению бабушки на кухне, когда персонал завтракал. Я не слишком хорошо спала ночь накануне, и у меня не было настроения выслушивать упреки в присутствии других работников. Я настроила себя на то, чтобы противостоять ей, даже если это будет снова означать заточение без еды в моей комнате.

Поскольку Клэр Сю заступала на дежурство рано вечером, она всегда спала допоздна. Поэтому мне не пришлось столкнуться с ней, но Филип был с утра на ногах вместе с официантами. Он избегал меня до начала работы. Тогда он последовал за мной и окликнул меня.

– Пожалуйста, – попросил он. Я резко обернулась к нему.

– Я должна заняться работой, Филип, – сказала я. – Я должна зарабатывать на свое содержание, – с горечью добавила я. – И я не верю бабушке. Я не учусь бизнесу. Я всегда буду на этом дне благодаря ее заботам.

Я глядела на него. Теперь, после того, как он напал на меня, он казался мне совсем другим, дешевым и жалким. Подумать только, ведь я была почти влюблена в него!

– Дон, ты должна верить мне. Я не причастен к тому, что бабушка обнаружила Джимми. Она не знает, что я привел его туда и спрятал, когда он впервые появился, – в глазах его был страх. «Так вот в чем дело», – подумала я.

– Ты боишься, что я расскажу ей об этом? – Он промолчал, но его лицо ответило мне. – Не беспокойся, Филип. Я не такая, как твоя младшая сестра. Я не собираюсь мстить тебе, хотя и должна бы, – выпалила я и повернулась, чтобы догнать Сисси.

Все оставшееся утро, как только я слышала шаги в коридоре, я ожидала увидеть отца или бабушку. После окончания работы я отвела Сисси в сторонку.

– Проводи меня к дому миссис Дальтон, Сисси. Пожалуйста. Пока бабушка не нашла для нас еще работу.

– Я не понимаю, почему вы хотите видеть эту женщину. Она уже очень плохо все помнит, – Сисси отвела взгляд в сторону.

– Почему вы так говорите, Сисси? – Я почувствовала изменение в ее намерениях.

– Так говорит моя бабушка.

– Вы рассказали ей, что отведете меня, и это ей не понравилось? – Сисси покачала головой. – Вы не должны идти к ней вместе со мной, Сисси. Только укажите дом. А я никому не расскажу, что это вы показали мне его. Обещаю.

Она колебалась.

– Моя бабушка говорит, что люди, которые копаются в прошлом, находят там больше костей, чем они ожидали, пусть лучше прошлое остается прошлым.

– Но не для меня, Сисси. Я не могу. Пожалуйста. Если вы не поможете мне, я буду сама искать этот дом, – я постаралась придать своему лицу непреклонное выражение, чтобы произвести на нее впечатление.

– Ладно, – сказала она и вздохнула. – Я покажу вам дорогу.

Мы покинули отель через боковую дверь и вышли на улицу. Странно, но при дневном свете все выглядело для меня совершенно иначе. Днем это было просто приятное, хорошо ухоженное курортное место.

Стоял яркий, почти безоблачный день с мягким, теплым океанским бризом. Море было спокойным, мирным, зовущим. Все выглядело чище, дружелюбнее.

На улице было много машин, но они двигались как-то лениво. Казалось, никто никуда не спешил – все были словно загипнотизированы блеском солнечных лучей. Утки и чайки парили в воздухе.

«Это могло бы быть чудесным местом, в котором я могла бы вырасти», – подумала я. Я размышляла над тем, какой бы я могла быть, если бы выросла в отеле и Катлер'з Коув. Превратилась бы в такую эгоистку, как Клэр Сю? Любила бы я свою бабушку, и была бы моя мать совсем другой? Судьба и события, находящиеся вне моего контроля оставляли эти вопросы навсегда без ответа.

– Вот он, перед нами, – сказала Сисси, указывая на уютный крохотный белый домик с лужайкой. Перед входом была маленькая изгородь. Сисси взглянула на меня.

– Хотите, чтобы я подождала вас здесь?

– Не надо, Сисси. Вы можете вернуться назад. Если кто-нибудь спросит вас, где я, скажите, что вы не знаете.

– Я надеюсь, что вы поступаете правильно. – Она повернулась и быстро удалилась, опустив голову, словно боялась встретиться с каким-нибудь привидением при ясном дне.

Я не могла сдержать дрожь, когда подошла к двери и нажала кнопку звонка. Сначала я подумала, что в доме никого нет. Я снова надавила кнопку и услышала, как кто-то кричит:

– Иду-у! Иду-у!

Наконец дверь отворила чернокожая женщина с совершенно седыми волосами. Она сидела в кресле на колесиках и взирала на меня снизу большими глазами, увеличенными толстыми стеклами очков. У нее было полное, круглое лицо, на ней был надет легкий синий халат, но ноги были голыми. Правая нога была заключена в бандаж, который начинался от лодыжки и уходил под халат.

От любопытства ее глаза расширились, а на лбу собрались глубокие морщины. Она заморгала и подалась вперед, чтобы получше разглядеть меня. Потом она подняла очки на лоб и потерла правый глаз маленькой рукой. Я увидела золотое обручальное кольцо на пальце.

– Да? – наконец спросила она.

– Я ищу миссис Дальтон.

– Она перед вами. Что вы хотите? Я больше не работаю, не то, что не хочу, но не могу.

– Я хочу поговорить с вами. Мое имя Дон, Дон, Дон… Дон Катлер, – сказала я.

– Катлер? – Она оглядела меня. – Из этой семьи, из отеля?

– Да, мэм.

Она продолжала разглядывать меня.

– Вы не Клэр Сю?

– О нет, мэм.

– Я и не думала, что это она. Вы красивее ее, как я представляю. Ладно, заходите, – она откатилась назад. – Извините, но ничего не могу предложить вам. У меня много трудностей, чтобы обслуживать себя. Я живу с дочерью и ее мужем, но у них своя собственная жизнь и свои проблемы. Провожу большую часть времени в одиночестве, – пробормотала она, глядя в пол и качая головой.

Я остановилась и осмотрела прихожую. Она была маленькой, на деревянном полу лежал сине-голубой половичок. Справа стояла вешалка, овальное зеркало на стене и круглая люстра на потолке.

– Что ж, входите, раз уж вы пришли, – миссис Дальтон подняла взгляд, а я все еще стояла на пороге.

– Спасибо.

– Проходите в гостиную, – она указала, куда надо идти.

Я прошла в дверь налево. Это была маленькая комната с изрядно поношенным темнокоричневым ковром. Мебель была старой: старые кресло-качалка, стул, табуретка, квадратный кленовый стол, кушетка с тонким цветастым покрывалом. На стене были картины – морские ландшафты и дома на берегу. Слева – книжный шкаф со стеклянной дверцей, заполненный безделушками и книгами. Над маленьким камином из природного камня висел керамический крест. Самой замечательной вещью в комнате были старинные сосновые часы.

В комнате стоял приятный аромат сирени. Окна выходили на море, из них открывался чудесный вид, который делал комнату яркой и веселой.

– Садитесь, садитесь, – миссис Дальтон подкатила свое кресло ко мне. Я села на кушетку. Потертые подушки утонули глубоко подо мной, поэтому я постаралась выпрямиться. Она развернула свое кресло так, чтобы быть лицом ко мне, и сложила руки на коленях. – Ну, а теперь, что я могу для вас сделать, дорогая? Я не так много могу уже сделать и для самой себя.

– Я надеюсь, что вы можете рассказать мне побольше о том, что случилось со мной, – начала я.

– Случилось с вами? – Ее глаза сузились. – Как вы сказали, кто вы?

– Я Дон Катлер. Но моя бабушка хочет, чтобы я носила имя, которое мне было дано, когда я родилась – Евгения, – добавила я.

Мои слова словно ударили ее по лицу. Она откинулась в своем кресле и уронила руки на живот. Потом она перекрестилась и закрыла глаза. Ее губы дрожали, а голова стала подергиваться.

– Вы пропавший малыш Катлеров…

– Вы были моей сиделкой, верно?

– Только несколько дней. Я должна была знать, что когда-нибудь увижу вас… Я должна была знать, – бормотала она. – Мне надо выпить воды. Мои губы словно горят. Пожалуйста… на кухне, – она показала на дверь.

– Сейчас, – я выскочила в прихожую и прошла в маленькую кузню. Когда я вернулась с водой, она свесилась набок и, казалось, потеряла сознание.

– Миссис Дальтон! – в панике закричала я. – Миссис Дальтон!

Она медленно выпрямилась.

– Все в порядке, – прошептала она. – Мое сердце еще сильное, хотя к чему ему еще биться в этом сломанном, исковерканном теле.

Я дала ей воды. Она отпила немного и покачала головой. Потом посмотрела на меня пытливым взглядом.

– Вы превратились в очень красивую девушку.

– Спасибо.

– Но вам пришлось пройти через многое. Верно?

– Да, мэм.

– Орман Лонгчэмп был хорошим отцом, а Салли Джин хорошей матерью вам?

– О, да, мэм. – Я счастлива была услышать их имена. – Вы хорошо их помните? – Я снова заняла свое место на кушетке.

– Я помню их. – Она отпила еще воды и откинулась на спинку. – Почему вы пришли сюда? Что вы хотите от меня? – спросила она. – Я больная женщина с прогрессирующим диабетом. Мне вот-вот могут ампутировать ногу, а после этого… Я могу в любом случае умереть.

– Я очень сожалею о вашей беде, – сказала я, – моя мама… Салли Джин… тоже была больной женщиной и ужасно страдала.

Ее лицо смягчилось.

– Так что я могу сделать для вас?

– Я хочу, чтобы вы рассказали мне правду, миссис Дальтон, – сказала я, – каждую мельчайшую подробность, какую вы помните, ради моего папы… человека, которого я называла моим папой, Ормана Лонгчэмпа, который сидит в тюрьме, и моей мамы, Салли Джин, которая мертва. Я не могу думать о них, как об ужасных людях, как мне говорят о них. Они всегда были добры ко мне и всегда заботились обо мне. Они любили меня всем сердцем, и я любила их. Я не могу верить тому плохому, что говорят о них. Я просто не могу. Я обязана ради них найти правду.

Миссис Дальтон кивнула.

– Мне нравилась Салли Джин. Она была трудолюбивой, хорошей женщиной, которая никогда не смотрела свысока ни на кого и всегда улыбалась, невзирая на то, как бы трудно ей не приходилось. Ваш папа был работящий мужчина, он тоже не смотрел ни на кого свысока. Никогда не проходил мимо меня, чтобы не поздороваться, не спросить, как дела.

– Вот почему я не могу думать о них, как о плохих людях, миссис Дальтон, и не имеет значения, что мне говорили, – настаивала я.

– Они действительно взяли тебя, – сказала она, глаза у нее стали блестящими.

– Я знаю это, но почему?.. Я не понимаю.

– Ваша бабушка не знает, что вы здесь, а? – спросила она, кивнув, потому что предугадывала ответ.

– Нет.

– А твои мать или отец? – Я покачала головой. – Как твоя мать сейчас?

– Почти постоянно запирается в своей комнате по той или иной причине. Она страдает от нервного расстройства, и ей туда все приносят, хотя мне она не кажется больной. – Я не могла сочувствовать моей матери. По-своему она была столь же эгоистична, как Клэр. – Иногда она сопровождает мою бабушку к ужину и приветствует гостей.

– Что ни захочет ваша бабушка, – пробормотала миссис Дальтон, – она, конечно, и будет делать.

– Почему? Откуда вы так много знаете о Катлерах?

– Я была с ними длительное время. Всегда исполняла свой долг, работая у них, когда кто-нибудь заболевал. Мне нравился ваш дедушка. Он был приятный, вежливый человек. Я очень плакала, когда он умер. Потом я была патронажной сестрой у вашего брата, у вас и у вашей сестры.

– Вы нянчили Клэр Сю тоже? – Она кивнула. – Тогда моя бабушка определенно не злилась на вас за то, что произошло, и не винила вас за мое похищение.

– Господи, нет. Кто это вам сказал?

– Моя мать.

Она снова кивнула, потом широко раскрыла глаза.

– Если ваша бабушка не знает, что вы здесь, и этого не знают ваши родители, то кто послал вас? Орман?

– Никто меня не посылал. Почему мой папа должен был меня послать?

– Что вы хотите? – снова спросила она, на этот раз более строго. – Я говорила вам, что я больна. Я не могу долго сидеть и разговаривать.

– Я хочу знать, что произошло в действительности, миссис Дальтон. Я говорила с миссис Бостон…

– Мэри? – Она улыбнулась. – Как Мэри сейчас поживает?

– Прекрасно, но когда я спросила ее о том, что произошло, она не сказала, что вы навещали ее, когда меня похитили, и она не захотела говорить со мной об этом.

– Я была с ней, она просто забыла об этом, только и всего. Больше тут нечего рассказывать. Вы заснули, спокойно. Я оставила детскую. Орман взял вас, а затем он и Салли Джин бежали. Все остальное вы знаете.

Я потупила взор, на глазах навернулись слезы.

– Они обращаются с вами плохо с тех пор, как вы вернулись, это так? – Догадалась миссис Дальтон. Я кивнула головой и смахнула слезы.

– Моя бабушка ненавидит меня, ее раздражает, что меня нашли. – Я подняла глаза. – А ведь именно она дала деньги на вознаграждение за то, чтобы меня нашли. Я не понимаю. Она хотела, чтобы меня нашли, но она была разозлена, когда я нашлась, и это не просто потому, что прошло много времени. Тут что-то еще. Но никто не хочет рассказать мне, или никто не знает всего. О, миссис Дальтон, пожалуйста, – умоляла я, – мои папа и мама просто не могли быть плохими людьми. Даже вы это сказали. Я не могу понять, как они украли ребенка у кого-нибудь, даже если бы моя мама рожала мертвых младенцев. Не имеет значения. Что бы мне не говорили я не могу ненавидеть их, и я не могу перестать думать о моем папе, который теперь в тюрьме. Моя маленькая сестренка Ферн и брат Джимми отданы чужим людям. Джимми уже раз убежал от подлого фермера и спрятался в отеле, но Клэр донесла на него. Полиция забрала его прошлым вечером. Это было просто ужасно. – Я глубоко вздохнула и покачала головой. – На нас словно пало какое-то проклятие, но за что? Что мы сделали? Мы не грешники, – страстно говорила я.

Ее глаза снова расширились. Она поднесла руки к горлу и посмотрела на меня, как на привидение. Потом она кивнула.

– Он послал вас, – пробормотала она. – Он послал вас ко мне. Это мой последний шанс искупления. Мой последний шанс.

– Кто послал меня?

– Господь всемогущий, – сказала она. – Все мои хождения в церковь не имеют значения. Этого было недостаточно, чтобы очиститься.

Она наклонилась вперед и крепко схватила мою руку своими пальцами. Ее глаза были огромными и дикими.

– Вот почему я нахожусь в этом кресле, дитя. Это мне кара. Я всегда знала это. Эта тяжелая жизнь – наказание мне.

Я сидела замерев, когда она рассматривала мое лицо. Потом освободила мою руку. Она снова откинулась на спинку, глубоко вздохнула и взглянула на меня.

– Ладно, – согласилась она. – Я расскажу тебе все. Ты должна это знать, а я должна рассказать тебе. Иначе, Он бы не послал тебя ко мне.

– Твоя мать происходит из богатой и известной старинной семьи в Вирджиния-Бич, – начала миссис Дальтон. – Я помню венчание твоих отца и матери. Все помнят. Это было одно из самых знаменательных событий в Катлер'з Коув. Все высшее общество было приглашено, даже гости из Бостона и Нью-Йорка.

Люди думали, что это был совершенный брак – два очень привлекательных человека из лучших семей. Да, люди сравнивали ее со свадьбой Грэйс Келли, кинозвезды. Она теперь принцесса в Европе. Твой отец, как бы то ни было, был здесь сам как принц, а на руку твоей матери было к тому времени много претендентов. Но уже тогда я слышала всякие истории.

– Что за истории? – спросила я, когда мне показалось, что она не хочет продолжать.

– Истории о том, что твоя бабушка не была рада этому браку, она не считала, что твоя мать подходит твоему отцу. Можешь говорить, что угодно о твоей бабушке, но она могущественная женщина с глазами коршуна. Они видят вещи, на которые у других людей глаза закрыты, и она делает то, что должно быть сделано.

Да, она выдающаяся леди, которая не сделает ничего, что бы ставило в затруднение семью. Твой дедушка любил твою мать. Каждый мужчина любил бы ее. Я не знаю, такая же ли она прекрасная, как раньше, но она была как драгоценная маленькая куколка, черты лица были мелкими, но совершенными, а когда она хлопала своими ресницами, мужчина мог превратиться в мальчишку. Я это видела сама, – добавила миссис Дальтон, подняв на меня свои глаза и взметнув брови. – Итак, твой дедушка относился к ее противостоянию спокойно, я полагаю. Я не знаю всего, что происходило за закрытыми дверями, пойми меня, хотя слуги, которые были с Катлерами долгое время, такие как Мэри Бостон, имели представление о том, что происходит, и говорили, что это была борьба.

Нет, уверяю тебя, Мэри не из тех, кто собирает сплетни. Она не такова. Я всегда была близка с Мэри, и она рассказывала мне то, что знала. Я уже была сестрой и выполняла специальную работу в отеле, ухаживала за гостями, которые, случалось, заболевали, а затем ухаживала за мистером Катлером-старшим, когда он заболел. Тогда не было секретом то, как твоя бабушка относится к твоей матери. Она полагала, что та слишком ветрена и себялюбива, чтобы быть хорошей женой ее сыну, но у твоего отца голова шла кругом, и никого другого он не хотел.

Как бы то ни было, они поженились, и какое-то время казалось, что твоя мать станет хорошей женой ему. Она вела себя и делала то, чего хотела твоя бабушка, училась быть милой с гостями, быть хозяйкой… Она по-настоящему наслаждалась нарядами и драгоценностями. Она могла быть принцессой Катлер'з Коув, а в те времена, как и в нынешние дни, Катлер'з Коув был особенным отелем, предназначенным для самых богатых, самых выдающихся семей по всему Восточному побережью… даже Европы!

– Что произошло, что все изменилось? – спросила я, не в состоянии скрыть свое нетерпение. Я знала уже многое об отеле. Я хотела, чтобы она рассказала то, что я не знала.

– Я перехожу к главному, дитя. Не забывай, я не проворна и мой разум ослаб из-за болезни, этого проклятья. – Она махнула рукой и взглянула каким-то отсутствующим взглядом. Я послушно сидела, ожидая, когда она снова вернется ко мне. – Так на чем это я остановилась?

– Вы говорили мне о моей матери, свадьбе, как хорошо все складывалось поначалу…

– Ах, да. Да, это было не очень долго после того, как родился твой брат…

– Филип.

– Да, Филип. И тогда твоя мать начала немного блудить.

– Блудить?

– Ты не знаешь, что означает блудить, дитя? Ты знаешь, что это, когда кошки начинают блудить, а? – спросила она, наклонившись ко мне.

– Я думаю, что да. Флиртовать?

Она покачала головой.

– Она допускала больше, чем просто флирт. Если бы твой отец знал, он бы не вынес. Но он был далек от этого, а твоя бабушка знала. Ничего не происходит в этом отеле, о чем бы она не узнала в ту же минуту или чуть позже. Всегда все выглядело так, что главным был твой дедушка, но на самом деле силой была она, по крайней мере, столько, сколько я ее помню.

– Я это знаю, – печально сказала она.

– Как бы то ни было, насколько мне известно, появился этот человек, пианист и певец, и такой красивый, каким только может быть мужчина. Все молодые женщины вились вокруг него, а он и твоя мать… – Она сделала паузу и затем снова наклонилась ко мне, словно в другой комнате находились люди, а она не хотела, чтобы нас подслушали. – Там была такая горничная, Блоссом, она сказала мне, что однажды ночью она застала их за зданием бассейна. Она сама была там с мужчиной по имени Феликс, он был подручным. У нее не на что и смотреть-то было, – презрительно добавила она, шмыгнув носом, – но эта Блоссом занималась любовью с любым мужчиной, который задерживался рядом достаточно долго, чтобы заметить ее.

Так вот она поняла, что это твоя мать, и очень испугалась и увела Феликса прочь. Блоссом не рассказала об этом никому о том, что она видела, кроме двух своим ближайших подруг. А твоя мать и ее любовник не знали, что Блоссом была там в то же самое время. Но очень быстро твоя бабушка все вызнала об этом. У нее были глаза и уши повсюду, если ты понимаешь, что я хочу сказать, – добавила миссис Дальтон.

– И что она сделала? – спросила я еле слышным голосом.

– Певцу было дозволено уехать, а вскоре после этого, м-да… твоя мать оказалась беременна.

– Мной?

– Боюсь, что да, девочка. Твоя бабушка привела ее в свой кабинет и отхлестала ее словами так сильно, что та умоляла пощадить ее. Разумеется, твоя мать клялась, что ты была ее и Рэндольфа, но твоя бабушка была очень сообразительной и знала слишком много о том, что было. Она знала даты, сроки и… В конце концов твоя мать созналась и признала, что, скорее всего, ты ребенок не Рэндольфа. Кроме того, – ее брови снова поднялись, – я не думаю, что дела между ею и твоим отцом проходили так гладко, как предполагается они должны проходить между мужчиной и женщиной. Ты понимаешь? – Я покачала головой. Я не понимала. – Ладно, это уже другая история. Во всяком случае, единственное, что я выяснила изо всего этого, что твоя бабушка собиралась заставить твою мать сделать тайный аборт. Она хотела, чтобы я отвела ее к кое-кому.

Я покачала головой, пораженная тем, что Рэндольф Катлер не был моим отцом. Снова ложь. Когда же все это кончится? Когда прекратится вся эта ложь?

– Как имя этого певца?

– О, я не помню. В те дни артисты здесь часто останавливались. Некоторые оставались на весь сезон, некоторые на неделю по пути в Нью-Йорк или в Бостон, или в Вашингтон. И, как я уже сказала, он не был первым, кого твоя мать уводила за бассейн…

Я не могла поверить тому, что слышала о своей матери. Моя бедная, больная мать. Ха! Что за хитроумный фарс она создавала. Как ловко она обманывала Рэндольфа! Как могла она предавать их любовь и брачную клятву с другими мужчинами? Это было отвратительно. Она была мне отвратительна, потому оказалась всего лишь эгоистичной женщиной, думающей только о себе и своих желаниях.

– Рэндольф узнал об этом? – спросила я.

– Он узнал, что твоя мать беременна, – ответила она. – И это спасло ее от аборта. Понимаешь, он подумал, что это его ребенок. Поэтому Лаура Сю умолила твою бабушку позволить ей сохранить беременность и не рассказывать Рэндольфу о том, от кого она. Твоя бабушка не хотела скандала, но она не желала сохранить ребенка от другого мужчины и дать ему фамилию Катлер. Она слишком гордилась своей кровью.

– Но я родилась. Она позволила.

– Да, ты родилась, но еще до того, как ты появилась, бабушка поняла, что никогда не примирится с этой ложью. Я полагаю, ей было ненавистно, что Лаура Сю все время поправляется и поправляется в беременности и все люди вокруг говорят о ее новом внуке, в то время как она знала, что этот ребенок в действительности ей не внук. Плюс к тому, твоя мать использовала каждую возможность, чтобы противостоять твоей бабушке. Это было ее большой ошибкой.

– И что она сделала? – спросила я. Мое сердце забилось сильнее. Я боялась даже дышать слишком громко из опасения, что миссис Дальтон остановится или переменит тему.

– Она противоборствовала Лауре Сю. Я уже работала в отеле и ухаживала за ней в ее последний месяц, и уже было решено, что я останусь в детской, когда ты родишься. Поэтому я была рядом.

– Вы хотите сказать, что слышали, что говорилось? – спросила я. Я не хотела употребить слово «подслушивать». Я видела, что она очень чувствительна к этому.

– Я улавливала многое, во всяком случае. Они нуждались во мне и должны были говорить.

– Нуждались в вас? – Я была растеряна. – Почему?

– Твоя бабушка разработала план. Она пересмотрела свое первоначальное соглашение с твоей матерью и сказала ей, что та должна будет отдать ребенка. Если она сделает это, то бабушка сохранит всю историю в секрете и она сможет продолжать оставаться принцессой Катлер'з Коув.

– И что сказала моя мать? Ведь это должно было быть ужасным соглашением. – Несмотря на иллюзию болезни, я подозревала, что мать вполне могла проявить волю, когда хотела, когда это соответствовало ее стремлениям.

– Никаких возражений вообще. Твоя мать была слишком эгоистична и избалована. Она боялась потерять свою сладкую жизнь, поэтому согласилась на хитрость.

– Хитрость? Какую хитрость?

– План был такой. Салли Джин Лонгчэмп, как ты знаешь, только что родила мертвого ребенка. Твоя бабушка пошла к ней и Орману и заключила с ними сделку – они должны были похитить новорожденного младенца. Она дала им драгоценности и деньги, чтобы помочь им совершить побег.

Салли Джин была тогда вне себя, потеряв дитя, а тут бабушка Катлер предлагает ей другое дитя, которого, похоже, никто не желал. Лаура Сю должна была согласиться, и, я думаю, им сказали, что Рэндольф тоже согласен. Но этого я не могу утверждать с определенностью. Твоя бабушка обговорила с ними все подробности и обещала как следует прикрыть их побег и направить полицию в неправильном направлении.

Потом она пришла ко мне, – миссис Дальтон потупила взор. – Я не могла не согласиться с ней, что Лаура Сю будет ужасной матерью. Я видела это на примере Филипа. У нее никогда не было для него времени. Слишком занята ланчами, покупками, загоранием у бассейна. А твоя бабушка очень была раздражена тем, что ребенок не будет настоящим Катлером.

Как бы то ни было, она предложила мне годовое жалованье за сотрудничество. Я не могла отказаться от этой кучи денег. К тому же ни твоя бабушка, ни твоя мать не хотели этого ребенка. Итак, я сделала все, как она просила, заставила себя… Пошла в комнату Мэри Бостон и дождалась, пока Орман не похитил тебя.

Мэри знала, что происходит. Она догадывалась кое о чем, а потом я рассказала ей все остальное. Она никогда не любила твою мать. Да и никто из персонала не жаловал ее, она была так избалована и высокомерна с ними.

Как бы то ни было, Мэри и я жалели Салли Джин Лонгчэмп, которая только что потеряла желанного ребенка. Мы думали, что это была хорошая идея для всех. Никому не будет от этого плохо.

Но Рэндольф все еще не знал, что произошло, поэтому твой бабушка продолжала обман, предложив награду. Были случаи, когда мы полагали, что полиция поймала Ормана и Салли. Рэндольф отправлялся на опознание подозреваемых, но это оказывались не они. Все остальное, я полагаю, тебе известно. Кроме того, – сказала она, потупив взор на свои руки на коленях, – что я сожалею о своем участии. Не имеет значения, какой плохой матерью была бы Лаура Сю и как сильно Орман и Салли Джин хотели другого ребенка. Это было неправильно. Они стали беглецами, ты выросла, веря, что ты их дочь, а бедняга Рэндольф испытал ужасные страдания, думая, что его новорожденный ребенок был похищен.

Несколько раз я порывалась рассказать ему правду, но каждый раз отказывалась от этого намерения. Я утратила мужество. Мэри продолжает утверждать, что в любом случае это к лучшему. И моя дочь… она была напугана тем, что может произойти, если мы встанем на пути старой миссис Катлер. Она и мой зять имеют и так много хлопот, ухаживая за мной.

Некоторое время спустя твоя мать родила Клэр и они установили маленький камень на кладбище, чтобы навсегда похоронить память о тебе.

– Я знаю, я видела его.

– Я ужасно чувствовала себя из-за всего этого. Я знала, что Бог наблюдает за мной. Потом я начала болеть. Я болела все сильнее и сильнее, пока ты не пришла ко мне.

А теперь ты вернулась обратно, и я рада, – сказала она с неожиданной вспышкой силы и энергии. – Ты мое искупление. Я могу примириться с Богом, потому что рассказала тебе правду. Жаль, что не могу исправить непоправимое, но я могу сказать тебе, что сожалею, что была участницей этого.

Ты еще слишком молода, чтобы понять и оценить, что означает прощение, девочка. Но я надеюсь, что в один прекрасный день ты найдешь в своем сердце возможность простить старую, больную Лилю Дальтон, – сказала она с тихой, полной надежды улыбкой.

– Вы не тот человек, кто должен просить у меня прощения, миссис Дальтон, – ответила я. – В то время вы думали, что поступаете правильно, даже делаете что-то хорошее для меня. Но, – добавила я с загоревшимися глазами, – Орман Лонгчэмп не должен сидеть в тюрьме и принять на себя всю вину.

– Нет, я думаю, нет.

– Вы теперь расскажете правду, если вас спросят? – спросила я с надеждой. – Или вы все еще боитесь, что может произойти?

– Я уже слишком стара и слишком больна, чтобы бояться кого-либо или чего-либо, – сказала она. – Я сделаю то, что должна сделать, чтобы примириться с Богом.

– Спасибо за все, что вы мне рассказали. Я сожалею, что вы так больны, и я надеюсь, что теперь вы будете чувствовать себя лучше, – я встала.

– До чего же ты милая, девочка. Занятно. – Она взяла меня за руку и посмотрела мне в лицо. – Ты та внучка, которую миссис Катлер следовало бы желать больше всего, а ты оказалась той, кого она изгнала.

Глава 16

Частные переговоры

В отель я возвращалась медленно, голова моя шла кругом, вся моя жизнь перевернулась. Многое теперь приобрело для меня новый смысл – последние слова мамы в больнице, когда она просила не ненавидеть ее и папу, неудовольствие бабушки от моего возвращения, малодушие и нервное состояние моей настоящей матери, – все становилось на свои места, воссоздавая картину, которая мне не нравилась, но, по крайней мере, имела смысл.

Ланч в отеле уже закончился. Гости бродили по парку, сидели на веранде, наслаждаясь прекрасным днем. Молодежь резвилась на теннисных кортах и в бассейне. Некоторые гости совершали прогулки на лодках вдоль берега. Всюду вокруг меня были улыбки и смех. Тучи, сгустившиеся надо мной и покрывшие тенью мое лицо, отделяли меня от них.

Но я ничего не могла поделать с этим. Яркий солнечный свет, теплый бриз с океана, счастливый смех детей, возбуждение и энергия туристов – все это только подчеркивало мою собственную печаль. «Катлер'з Коув не был подходящим местом для угнетенного состояния, – подумала я, – особенно сегодня».

Моя бабушка сидела в лобби, улыбаясь и разговаривая с гостями. Они слушали и смеялись тому, что она говорила. Их внимание было приковано к ней, словно она была знаменитостью. Я видела, как другие гости стягиваются к ней, тоже желая послушать. Она не заметила, что я вошла.

Но неожиданно она подняла глаза на меня, и ее выражение застыло. Я не отвернулась первой. Она это сделала. Ее улыбка вернулась, и она продолжила свой разговор с гостями. Я прошла через лобби. Я должна была кое-что сделать прежде, чем буду говорить с ней. Сначала я поговорю еще кое с кем.

Клэр Сю сидела за конторкой в холле и болтала с подростками. Все они смеялись, а когда Клэр Сю обернулась в мою сторону, ее лицо было полно любопытства и никакого раскаянья.

Но сейчас мне не было до нее дела. Она уже не имела для меня значения. Она сделала какое-то замечание по поводу меня, я была уверена, потому что ее друзья вдруг захохотали еще громче. Я даже не оглянулась. Я поспешила по коридору к лестнице.

Здесь я остановилась. Моя решимость крепла с каждой минутой. Я вспомнила последние слова мамы в больнице, папу с опущенной головой в знак поражения, когда его доставили в полицию.

Я должна была сделать это ради них. Я поднялась по лестнице.

Когда я вошла в апартаменты моей матери, то нашла ее за туалетным столиком, она расчесывала свои золотые волосы и глядела любовно на себя в овальное зеркало. Долгое время она не осознавала, что я вошла. Она была слишком поглощена собственным отображением. Наконец, она увидела, что я стою здесь и гляжу на нее. Она повернулась на своем стуле.

Мать была одета в легкое голубое неглиже, но, как всегда, на ней были серьги, ожерелье и браслеты. На лице ее уже был макияж: губная помада, румяна и тени.

– О, Дон, ты напугала меня, подкравшись. Почему ты не постучала? Хотя я твоя мать, ты должна приучаться стучать, – сказала она наставительно. – Женщине моего возраста нужно, чтобы ее уединение уважалось, Дон, милая, – добавила она и сделала дружелюбную улыбку, которая теперь казалась мне маской.

– Разве вы не боитесь, что бабушка услышит, что называете меня Дон, а не Евгенией? – спросила я. Она посмотрела на меня более пристально и заметила гнев в моих глазах. Это заставило ее занервничать, она опустила свою щетку для волос и повернулась, чтобы направиться к своей постели.

– Я не очень хорошо чувствую себя сегодня утром, – промурлыкала она, опускаясь в свои шелковые простыни. – Я надеюсь, у тебя не возникли никакие новые проблемы.

– О, нет. Все мои проблемы старые, – заявила я, подходя ближе. Она с любопытством взглянула на меня, потом натянула на себя одеяло и откинулась на подушки.

– Я так устала, – сказала она. – Должно быть, это от нового лекарства, которое прописал мой доктор. Надо будет, чтобы Рэндольф вызвал его и сказал ему, что от этого лекарства я слишком устаю. Единственное, чего мне хочется, так это спать, спать и спать. Тебе следует уйти и позволить мне закрыть глаза.

– Вы не всегда были такой, мама, верно? – резко спросила я. Она ничего не сказала, лежала на подушке с закрытыми глазами. – Ведь не всегда? Разве вы не были оживленной молодой леди? – Я подошла ближе к кровати. Она открыла глаза и кинула на меня сердитый взгляд.

– Чего ты хочешь? Ты ведешь себя так странно. У меня нет сил. Пойди и поищи своего отца, если у тебя есть проблемы. Пожалуйста.

– Где я могу найти своего отца?

– Что?

– Куда я должна пойти, чтобы найти его, моего отца? – спросила я сладким, музыкальным голосом. – Моего настоящего отца?

Она закрыла глаза и снова улеглась.

– В его кабинете, я полагаю. Или в кабинете его матери. У тебя не будет проблем найти его, – она отстраняюще помахала рукой.

– Правда? Я думаю, что будет очень трудно найти моего отца. Не бегать же от отеля к отелю, от одного ночного клуба к другому, чтобы слушать гастролеров?

– Что? – Она снова открыла свои глаза. – О чем ты говоришь?

– Я говорю о моем настоящем отце… В конце концов, моем настоящем отце. О том, который был у бассейна.

Мои слова попали точно в цель. Я уловила выражение растерянности на ее лице. В конце концов, я не должна отвечать за ее прошлое и испытывать стыд.

Она смотрела на меня, не понимая, потом поднесла руки к груди.

– Ты не имеешь в виду мистера Лонгчэмпа? Ты ведь не называешь его своим отцом, нет? – Я покачала головой. – Тогда о чем ты говоришь? Я не могу понять. – Ее ресницы задрожали. – От этого я могу упасть в обморок.

– Только не падайте, пока не скажете мне правду, мама, – требовала я. – Я не уйду, пока вы этого не сделаете. Это я обещаю.

– Какую правду? Что такое ты несешь? Что теперь тебе наговорили? С кем ты разговаривала? Где Рэндольф? – Она посмотрела на дверь, словно он находился за ней.

– Вы не хотите, чтобы он присутствовал здесь, – сказала я. – Если только он не знал об этом все время. Как могли вы отдать меня? – спросила я. – Как могли вы позволить кому-то забрать вашего ребенка?

– Позволить… кому-то?

Я с отвращением покачала головой.

– Вы всегда были такой слабой и эгоцентричной? Вы позволили ей заставить вас отдать меня. Вы совершили сделку…

– Кто внушил тебе всю эту ложь?

– Никто не внушил мне никакую ложь, мама. Я только что вернулась от миссис Дальтон. – Ее гневный взгляд потух. – Да, от миссис Дальтон, которая была моей сиделкой, на которую, как вы сказали, бабушка возложила вину. Вы просто хотели перенести ответственность на кого-то другого. Если бабушка винила ее, то почему она выдала ей годовое жалованье? И почему после этого ее снова наняли, чтобы ухаживать за Клэр Сю?

– Нет смысла пытаться придумывать другую ложь, чтобы покрыть эту, – быстро добавила я, когда увидела, что она собирается начать говорить. Лучше было держать ее в растерянности. Прежде чем она могла собраться с духом и, защищаясь, нагородить новую ложь. – Миссис Дальтон очень больна и хочет найти примирение с Богом. Она сожалеет о своем участии в этом заговоре и желает рассказать кому-нибудь теперь всю правду. Почему вы сделали это? Как могли вы позволить кому-то забрать вашего собственного ребенка?

– Что тебе наговорила миссис Дальтон? Она больна, она могла уже впасть в безумие. Почему вообще ты пошла разговаривать с этой женщиной? Кто послал тебя туда?

– Она больна, но она не впала в безумие. И здесь, в отеле, есть другие люди, которые могут подтвердить ее рассказ, – отрезала я. – Меня тошнит от этой лжи, от жизни в сплошной лжи.

Вы лежите здесь в постели, притворяясь слабой, усталой и нервной, только для того, чтобы спрятать себя от правды, – сказала я. – Ладно, меня это не касается. Делайте то, что хотите, но больше мне не лгите. Не притворяйтесь, что любите меня и что скучали по мне, и что жалеете меня за то, что меня забрали отсюда, что я жила бедной, трудной жизнью. Вы послали меня в такую жизнь. Разве не вы? Разве не вы? – закричала я. Она моргнула и посмотрела на меня так, словно вот-вот зальется слезами. – Я хочу правды! – кричала я.

– О, Господи, – она закрыла лицо ладонями.

– Плач и притворство не спасут вас на этот раз, мама. Вы сделали ужасную вещь, и я имею право знать правду. – Она покачала головой. – Расскажите мне, – настаивала я, – я не уйду, пока вы этого не сделаете.

Она медленно отняла руки от лица. Это было изменившееся лицо, и не только потому, что слезы размыли косметику и от подведенных век побежали струи. У нее в глазах было усталое выражение поражения, губы дрожали. Она кивнула и повернулась ко мне. Она выглядела даже моложе, больше походила на маленькую девочку, которую поймали за тем, что она делала что-то нехорошее.

– Ты не должна думать обо мне плохо, – сказала она тоненьким, детским голосом, – я не хотела сделать ничего плохого, нет. – Она сложила губы дудочкой и подняла голову, как это сделал бы пятилетний ребенок.

– Просто расскажите мне, что произошло в действительности, мама. Пожалуйста.

Она взглянула на дверь, потом подвинулась ко мне ближе и понизила голос до шепота.

– Рэндольф не знает. Это разобьет его сердце. Он очень любит меня, почти так же, как любит свою мать, но он ничем не может помочь. Не может.

– Значит, это вы отдали меня? – спросила я, почувствовав, как подступает тошнота. До самого этого момента… этого момента истины… Я не хотела поверить тому, что мне рассказали. – Вы позволили Орману и Салли Джин Лонгчэмпам взять меня?

– Я должна была, – прошептала она. – Она заставила меня.

Краем глаза она взглянула на дверь. Она как маленькая девочка пыталась свалить свою вину на другую маленькую девочку. Моя ярость утихла. Было в ней что-то тоскливое и печальное.

– Ты не должна обвинять меня, Дон, пожалуйста, – умоляла она. – Ты не должна. Я не хотела делать этого, честно, но она сказала мне, что если я не сделаю этого, она расскажет Рэндольфу и подвергнет меня позору. Куда бы я пошла? Что бы я делала. Люди бы меня ненавидели. Все уважают и боятся ее, – зло добавила она. – Они бы поверили всему, что она сказала.

– Значит, вы занимались любовью с другим мужчиной и забеременели мной? – спросила я.

– Рэндольф всегда был так занят отелем. Он был влюблен в этот отель, – пожаловалась она. – Ты не имеешь никакого представления, как тяжело мне было в те дни, – ее лицо перекосилось. Глаза наполнились слезами. – Я была молода, красива, полна энергии, и мне хотелось всего, но Рэндольф всегда был так занят. Его мать всегда говорила ему, сделай то или сделай это, а если я хотела куда-то пойти или сделать что-то, он всегда должен был спросить разрешения у своей матери. Она управляла нашими жизнями, словно какая-нибудь королева.

Я не собиралась просто сидеть здесь все время. У него никогда не было времени для меня! – воскликнула она возмущенно. – Никогда! Это было несправедливо. Он никогда не говорил мне, что так будет, когда ухаживал за мной. Я была обманута. Да, – сказала она, оттачивая свою теорию, – я была обманута, введена в заблуждение. Он был одним мужчиной за пределами отеля, и другим внутри его. Внутри он был тем, чего хотела от него его мать, и не имело значения, что я говорила или делала. Поэтому меня нельзя винить, – заключила она. – Это, в действительности, целиком его вина… ее вина. – Слезы потекли по ее лицу. – Разве ты этого не понимаешь? Меня не надо винить.

– Она сказала вам, что вы должны отдать меня, и вы согласились, – проговорила я тоном адвоката, подвергшего свидетеля перекрестному допросу в суде. Но я и чувствовала себя адвокатом особого рода, потому что я действовала как представитель Салли Джин и Ормана Лонгчэмпа, да и самой себя.

– Я вынуждена была согласиться. Что еще я могла сделать?

– Вы могли сказать «нет». Вы могли воевать за меня и сказать ей, что я ваш ребенок. Вы могли сказать ей нет, нет и нет! – дико закричала я, но это было все равно, что заставлять четырехлетнего ребенка вести себя, как взрослый. Мать улыбнулась сквозь слезы и кивнула.

– Ты права, ты права. Я была плохой, очень плохой! Но сейчас все в порядке. Ты вернулась. Все в порядке. Давай больше не будем говорить об этом. Давай говорить о приятных вещах, радостных вещах. Пожалуйста!

Она коснулась моей руки и глубоко вздохнула. Выражение ее лица изменилось, словно все то, что мы обсуждали, мгновенно забыто и не представляет какой-либо важности.

– Я тут думала, что ты должна что-то сделать со своими волосами и, может быть, пойти и купить тебе какую-то красивую одежду. И новые туфли и кое-какие украшения. Ты не должна носить все то, что осталось от Клэр Сю. Сейчас ты должна иметь свои собственные вещи. Тебе это понравится? – спросила она.

Я покачала головой. Она действительно была ребенком. Возможно, она всегда была такой, вот почему моя бабушка так легко подчинила ее себе.

– Но я сейчас так устала, – сказала она. – Я уверена, что это все из-за нового лекарства. Я сейчас хочу лишь на время закрыть глаза, – она откинула голову на подушку. – И отдохнуть, отдохнуть. – Она опять открыла глаза и посмотрела на меня. – Если ты увидишь своего отца, пожалуйста, скажи ему, чтобы он позвал доктора. Мне надо заменить лекарство.

Я смотрела на нее сверху. У нее было лицо маленькой девочки, лицо, вызывающее сочувствие и сожаление.

– Спасибо, дорогая, – сказала она и закрыла глаза.

Я повернулась и пошла. Не было смысла кричать больше на нее или предъявлять ей какие-либо требования. В своем роде она была инвалидом, не такой больной, как миссис Дальтон, но просто закрытой от реальности. Я дошла до двери.

– Дон? – позвала она.

– Да, мама.

– Я сожалею, – сказала она и снова закрыла глаза.

– Я тоже, мама. Я тоже.

«Всю свою жизнь, – думала я, спускаясь по лестнице, – я имела дело с событиями, которые находились вне моего контроля. Как младенец, как ребенок, как молодая девушка я всегда зависела от взрослых и должна была делать то, чего они хотели, или как меня учили. Их решения, их действия, их грехи как ветер сдували меня с одного места на другое. Даже те, кто действительно любил меня, могли поворачиваться и направляться только в определенные места. Это было истиной и для Джимми, и уж определенно для Ферн. События, которые начались до нашего рождения, уже определяли, кем и чем мы должны были быть».

Но теперь вся трагедия последних месяцев обрушилась на меня: смерть мамы, арест папы, потеря семьи, постоянные попытки Клэр навредить мне, изнасилование меня Филипом, бегство и поимка Джимми, мое познание правды. Теперь же, словно флаг, резким порывом сорванный со своего древка, я развернулась на каблуках и устремилась в лобби отеля с высоко поднятой головой, глядя прямо перед собой, не видя никого, не слыша ни чьих голосов.

Бабушка все еще сидела на кушетке в лобби, небольшая аудитория гостей окружала ее и внимательно прислушивалась ко всему, что она говорила. Их лица были полны восхищения. Когда моя бабушка обращалась к кому-то, это воспринималось словно благословение священника.

Что-то в выражении моего лица заставило их отпрянуть от нее при моем приближении. Медленно, со своей мягкой, ангельской улыбкой, все еще твердо пребывающей на ее лице, бабушка обернулась и увидела, что отвлекло их внимание от блеска ее глаз и тепла ее голоса. В то мгновение, когда она заметила меня, ее плечи отвердели, улыбка исчезла, на лице появилась темная тень.

Я остановилась перед ней, сложив руки на груди. Мое сердце колотилось, но я не хотела, чтобы она видела, какой нервной и испуганной я была.

– Я хочу поговорить с вами, – проговорила я.

– Это невежливо так перебивать людей, – ответила она и снова повернулась к гостям.

– Мне безразлично, что вежливо, а что не вежливо. Я хочу поговорить с вами прямо сейчас, – настаивала я, придав своему голосу столько твердости, сколько могла. Я не сводила с нее своих глаз, так что она могла видеть, насколько я решительна.

Неожиданно она улыбнулась.

– Ладно, – сказала она окружающему ее кружку восторженных гостей. – Я вижу, тут у нас маленькая семейная проблема. Вы будете столь любезны извинить меня, если я отлучусь на несколько минут?

Один из джентльменов рядом с ней быстро подскочил, чтобы помочь ей подняться.

– Благодарю вас, Томас. – Она взглянула на меня. – Ступай в мой кабинет, – приказала она. Я оглянулась и направилась в ту сторону, пока она продолжала приносить извинения за мое поведение.

Когда я вошла в ее кабинет, я посмотрела на портрет моего дедушки. У него была такая теплая, добрая улыбка. Я подумала, как бы все было, если бы я знала его. Как он ладил с бабушкой Катлер?

Дверь рывком распахнулась, и моя бабушка ворвалась вихрем. Ее каблуки стучали по паркетному полу; когда она промчалась мимо меня, затем резко повернулась, глаза ее сверкали от ярости, губы вытянулись в карандашную линию.

– Как ты смела? Как смела ты вести себя подобным образом, когда я разговаривала со своими гостями? Даже люди самого низшего пошиба не ведут себя подобным образом. Или у тебя нет даже представления о приличиях? – вещала она. Я стояла будто перед раскаленной угольной топкой с открытой дверкой. Я противостояла бушующему пламени и алому жару. Я закрыла глаза и отступила на несколько шагов, но потом открыла их и выпалила в ответ:

– Вы больше не можете говорить со мной о приличиях. Вы лицемерка!

– Как ты смеешь? Я запру тебя в твоей комнате, я…

– Вы ничего больше не сделаете, бабушка, кроме того, что скажете правду… наконец, – сказала я. Ее глаза расширились от замешательства. С ноткой злорадства я преподнесла ей мой сюрприз: – Сегодня утром я навестила миссис Дальтон. Она очень больна и была счастлива наконец снять тяжесть вины со своей души. Она рассказала мне, что действительно произошло после того, как я родилась, и до того.

– Это просто смешно. Я не намерена стоять здесь…

– Потом я пошла к моей матери, – добавила я, – и она также созналась.

Бабушка взирала на меня некоторое время, ее ярость медленно сникала, как пламя в печи, потом она повернулась и подошла к своему столу.

– Садись, – приказала она и заняла свое место. Я придвинула стул к ее столу. Долго мы просто смотрели друг на друга.

– Так что ты узнала? – спросила она уже более спокойным тоном.

– А как вы думаете? Правду. Я узнала о любовнике моей матери, и как вы заставили ее в конце концов отдать меня. Как вы договорились с Орманом и Салли Джин Лонгчэмпами принять меня, а затем притворились, что они похитили меня. Как вы платили людям и заставляли их действовать по вашей указке. Как вы объявили награду только для того, чтобы прикрыть ваши действия, – выложила я все на одном дыхании.

– И кто же поверит этой истории? – ответила она с такой холодной уверенностью, что дрожь страха пробежала по моему телу. – Я знаю насколько больна миссис Дальтон. А тебе известно, что ее зять работает в Катлер'з Коув в Оздоровительной компании, и что я владею этой компанией? Я могу уволить его оттуда хоть завтра, – сказала она, постукивая пальцами. – А если ты и я пойдем вместе наверх, прямо сейчас, и выложим Лауре Сю всю эту историю, она просто хлопнется в истерику и начнет нести что-то настолько невразумительное, что никто не поймет и слова. Скорее всего, когда я буду стоять рядом с тобой, она просто не будет в состоянии припомнить что-нибудь из того, что говорила тебе, – она с триумфом взглянула на меня.

– Но это все правда, разве не так? – вскричала я. Я утратила ту твердость, ту уверенность, которая была моей стальной опорой. «Она так сильна, так уверена в себе, она так прочно стоит на ногах, что может остановить табун диких лошадей», – подумала я.

Она отвернулась от меня и замолчала. Потом вновь повернулась.

– Ты, похоже, из тех, кто расцветает при противодействии. Прятала того мальчишку здесь, когда за ним гналась полиция. – Она покачала головой. – Ладно, я расскажу тебе. Да, это правда. Мой сын не является твоим настоящим отцом. Я умоляла Рэндольфа не жениться на этой маленькой шлюхе. Я знала, чем она была и чем станет, но как все мужчины, он был загипнотизирован ее красотой и сладеньким голосом. Даже мой муж был очарован. Я наблюдала, как она поводила плечами и кружила им головы глупым хихиканьем и видимой беспомощностью, – сказала она, скривив рот от презрения. – Мужчины просто обожают беспомощных женщин, но только она не была такой беспомощной, как притворялась, – добавила она с холодной улыбкой на губах. – Особенно, когда это касалось удовлетворения ее желаний.

Она всегда знала, чего хотела. Я не желала иметь такую женщину в моей семье. Считать ее частью этого… этого отеля. Но спорить с мужчиной, который под каблуком у женщины, все равно, что направить вспять водопад. Если ты останешься под ним слишком долго, он утопит тебя.

Итак, я отступалась, предостерегала их и отступилась. – Она кивнула, и к ней снова вернулась ее холодная улыбка. – О, она делала вид, что хочет быть ответственной и респектабельной, но что бы я ни поручала ей, она жаловалась на работу и усилия, а Рэндольф заступался за нее, чтобы ее освободили от этого.

«У нас достаточно украшений, развешанных на стенах и потолках, – говорила я ему, – чтобы мы нуждались еще в одном». Но с таким же успехом я могла адресовать эти слова стенам моего кабинета.

Прошло не так уж много времени, как она начала показывать свою подлинную натуру – флиртовать с каждым, кто носил брюки. Ее не останавливало ничто! Это было отвратительно! Я пыталась говорить с моим сыном, но он был настолько слеп к этому, как и ко всему другому. Быть так ослепленным женщиной – все равно, что открыто смотреть на солнце. После этого уже ничего не видишь.

Итак, я выяснила, и достаточно определенно, как ты, несомненно знаешь, что у нее была связь и она попала в незавидное положение. Я должна была бы тогда же вышвырнуть эту маленькую шлюху вон, – с горечью добавила она, – но… Я хотела защитить Рэндольфа, семью и репутацию отеля. То, что я делала, я делала ради семьи и отеля. Это для меня одно и то же.

– Но папа… Орман Лонгчэмп…

– Он согласился на это, – сказала она. – Он знал, что делает.

– Но вы сказали ему, что все хотели этого, разве не так? Он думал, что моя мать и Рэндольф хотели этого, верно? Разве это неправда? – настаивала я, когда она не откликнулась.

– Рэндольф сам не знает, чего хочет, и никогда не знал. Я всегда принимала правильные решения за него. Женитьба на ней, – сказала она, нагнувшись к столу, – это единственный случай, когда он пошел против моего желания, и видишь, чем это обернулось.

– Но Орман верил…

– Да, да, он так думал, но я хорошо заплатила ему и помешала полиции найти его. Это его собственная вина, что он попался. Он должен был оставаться подольше на севере и никогда не приезжать в Ричмонд.

– Он не должен быть в тюрьме, – настаивала я, – это несправедливо.

Она снова отвернулась, словно то, что я сказала, не имело значения. Но это было не так.

– Мне неважно, что вы можете заставить миссис Дальтон отказаться от ее рассказа и выставить мою мать такой дурочкой, что никто не поверит ей, мне же поверят, или, по крайней мере, это вызовет скандал. И я расскажу все Рэндольфу. Только подумайте, как он будет потрясен, узнав все это. Вы же позволили ему пуститься вдогонку в надежде найти и вернуть меня. Вы предложили эту награду.

Она изучала меня некоторое время. Я выдержала ее взгляд, но это было все равно, что смотреть на костер.

– Так чего ты хочешь? Ты хочешь ввергнуть меня в скандал, пролить дождь позора на Катлеров?

– Я хочу, чтобы вы вытащили папу из тюрьмы и перестали обращаться со мной, как с дрянью. Перестали называть мою мать шлюхой и требовать, чтобы меня называли Евгенией, – решительно заявила я.

Я хотела большего, но боялась предъявлять слишком много требований. Со временем я надеялась, что смогу заставить ее сделать что-нибудь для Джимми и для Ферн.

Она кивнула.

– Хорошо, – она вздохнула. – Я сделаю что-нибудь для Ормана Лонгчэмпа. Я позвоню знакомым, которые занимают высокие посты и посмотрю, можно ли его освободить раньше срока на поруки. Я в любом случае думала об этом. И если ты настаиваешь, чтобы тебя называли Дон, пусть будет Дон. Но ты должна кое-что сделать и для меня.

– Что именно? Вы хотите, чтобы я вернулась и снова стала жить с ним?

– Конечно, нет. Ты теперь находишься здесь, и ты Катлер, нравится тебе это или нет, – она задумалась на несколько минут. – Ты не можешь находиться здесь все время. Я полагаю, будет лучше для всех нас… Клэр Сю, Филипа, Рэндольфа, даже твоей… твоей матери, если ты уедешь.

– Уеду? Куда же?

Она кивнула с загадочной улыбкой. Очевидно, у нее появился хитроумный план.

– Ты обладаешь красивым голосом. Я думаю, что тебе должно быть дозволено развивать свой талант.

– Что вы имеете в виду?

Почему она так неожиданно вдруг решила помочь мне?

– Я являюсь почетным членом попечительского правления одной престижной школы исполнительских искусств в городе Нью-Йорке.

– В Нью-Йорке?

– Да. Я хочу, чтобы ты отправилась туда вместо того, чтобы вернуться в «Эмерсон Пибоди». Я сделаю сегодня же все распоряжения, и ты вскоре сможешь туда уехать. У них есть летняя сессия тоже. Разумеется, все что тут было сказано, должно остаться здесь, в стенах этого кабинета. Никто не должен знать ничего, кроме того, что я решила, что ты слишком талантлива, чтобы тратить свое время на уборку комнат в отеле.

Я видела, что ей нравится эта идея, все будут восхвалять ее благотворительность. Она будет выглядеть чудесной бабушкой, которая осчастливила свою новую внучку, а я должна буду делать вид, что благодарна ей.

Но я не хотела возвращаться в «Эмерсон Пибоди» и мечтала стать певицей. Она избавится от меня, а я получу возможность, о которой могла раньше только мечтать. Нью-Йорк! Школа исполнительских искусств! И папе тоже будет оказана помощь.

– Хорошо, – согласилась я. – Раз уж вы сделаете все, что обещаете.

– Я всегда держу свое слово, – гневно сказала она. – Твоя репутация, твое имя, наша семейная честь – это важные вещи. Ты пришла из мира, где все эти вещи были несущественными, но в моем мире…

– Честь и честность всегда были важны для нас, – ответила я, – мы могли быть бедными, но мы были порядочными людьми. И Орман, и Салли Джин Лонгчэмп не предавали друг друга и не лгали друг другу, – возразила я. Мои глаза наполнились слезами возмущения.

Она снова долго посмотрела на меня, только на этот раз мне показалось, что я заметила выражение одобрения в ее глазах.

– Это будет интересно, – наконец сказала она, цедя слова, – очень интересно посмотреть, какого рода женщину породила любовная связь Лауры Сю. Мне не нравятся твои манеры, но ты проявила определенную независимость и мужество, а эти качества восхищают меня.

– Я не уверена, бабушка, что ваше восхищение будет иметь для меня когда-нибудь значение.

– Если это все, то я думаю, тебе лучше уйти. Благодаря тебе и твоему вторжению, я должна сделать множество дел. Ты будешь проинформирована, когда тебе надо будет выехать, – добавила она.

Я поднялась.

– Вы думаете, что можете так легко управлять жизнью других? – с горечью сказала я, качая головой.

– Я делаю то, что я должна делать. Ответственность требует от меня принимать тяжелые решения, но я делаю то, что на благо семье и отелю. Когда-нибудь, когда тебе придется самой заботиться о чем-то важном и это потребует от тебя сделать непопулярный или неприятный выбор, ты вспомнишь меня и не будешь осуждать так сурово, – сказала она так, словно для нее было важно, чтобы у меня сложилось о ней лучшее мнение. – Потом она улыбнулась. – Поверь мне. Если тебе потребуется что-нибудь или по какой-то причине ты попадешь в беду, ты не должна обращаться к своей матери или к моему сыну. Ты обратись ко мне, и ты будешь рада, что сможешь это сделать, – предсказала она.

«Какая самонадеянность», – подумала я, но это было правдой – даже за то короткое время, что я пробыла здесь, я поняла, что только она несет ответственность за все бытие Катлер'з Коув.

Я повернулась и вышла, не зная, выиграла я или проиграла.

Позже, ближе к вечеру, Рэндольф пришел повидаться со мной. Теперь мне становилось все труднее и труднее думать о нем, как о моем отце, и это произошло как раз тогда, когда я почти стала свыкаться с этой мыслью. От одного взгляда на его лицо мне стало ясно, что бабушка рассказала ему о своей идее послать меня в школу исполнительских искусств.

– Мама только что рассказала мне о твоем решении поехать в Нью-Йорк. И, хотя я должен сказать, что это чудесно, я опечален, что ты уезжаешь. Ведь ты только что вернулась, – пожаловался он. Он выглядел немного расстроенным, и я подумала, как грустно, что он не знает правды, что я, так же как моя мать и бабушка Катлер, оставляю его одураченным. Разве это справедливо? «Как же хрупки счастье и мир в этой семье», – думала я. Его преданность моей матери, конечно, была бы сведена к нулю, если бы он знал, что она была неверна. В полном смысле все было построено на лжи, и я должна была эту ложь поддерживать.

– Я всегда хотела отправиться в Нью-Йорк и стать певицей, – сказала я.

– О, конечно, ты должна ехать. Я просто подразнил тебя. Я буду скучать по тебе, но я буду часто навещать тебя, а ты будешь возвращаться сюда на каникулы. Как волнующе это будет для тебя. Я уже сказал твоей матери, и она думает, что это чудесная идея. Она хочет отправиться с тобой по магазинам, чтобы купить тебе новые платья. Я уже вызвал автомобиль, который будет в вашем распоряжении завтра с утра.

– Она чувствует себя вполне здоровой для этого? – спросила я, едва скрывая свое презрение.

– О, я редко видел ее такой оживленной, как сейчас. Как только я рассказал ей о том решении, которое приняли вы с мамой, она заулыбалась и начала возбужденно говорить об этих покупках. Есть совсем немного вещей, которые Лаура Сю любит больше, чем делать покупки, – сказал он, смеясь. – И она всегда хочет поехать в Нью-Йорк. Она, возможно, будет навещать тебя каждый уикэнд, – добавил он.

– А как насчет моей работы в отеле завтра? Я не хочу свалить всю ее на плечи Сисси.

– С этим покончено. Ты больше не будешь работать горничной. Просто наслаждайся отелем и семьей, пока не уедешь в эту школу, – сказал он. – И не беспокойся о Сисси. Мы наймем кого-нибудь еще ей в подмогу и сделаем это быстро. – Он покачал головой и улыбнулся. – Ты вовсе не выглядишь такой счастливой от всего этого, как я ожидал. Что-нибудь не так? Я знаю, что ситуация с этим мальчиком Лонгчэмпом была неприятной, и понимаю, почему ты была так расстроена, но ты не должна была позволить ему прятаться здесь.

Он хлопнул в ладоши, словно мог этим хлопком отпугнуть неприятное воспоминание.

– Но это все позади. Давай не будем больше переживать из-за этого.

– Я не могу перестать переживать за Джимми, – сказала я. – Он всего лишь покинул жестокую приемную семью. Я пыталась рассказать вам, но никто не хотел слышать.

– Хм… ладно, по крайней мере, мы знаем, что маленькая девочка устроена прекрасно.

– Вы узнали что-то о Ферн? – Я быстро вскочила.

– Не очень много. Они не любят давать такую информацию, но друг твоей бабушки знает кого-то, кто знает тоже кого-то. Во всяком случае, Ферн взяла молодая бездетная пара. Их местонахождение нам пока неизвестно, но мы продолжаем искать.

– А что если папа захочет получить ее обратно? – вскричала я.

– Папа? Ах, Орман Лонгчэмп? При настоящих обстоятельствах я не думаю, что он будет способен получить ее обратно, когда выйдет из тюрьмы. До того пройдет порядочно времени, – добавил он.

Очевидно, бабушка Катлер ничего не говорила ему о нашей сделке. Я не видела способа, каким она могла бы, не раскрывая ее, объяснить, почему она это делает.

– Как бы то ни было, – продолжал он, – я должен вернуться обратно в свой кабинет. Увидимся за ужином. – Он наклонился, чтобы поцеловать меня в лоб. – Возможно, ты станешь самой знаменитой из всех Катлеров вообще, – сказал он и удалился.

Я легла на подушку. Как быстро все произошло. Ферн была уже в новой семье. Возможно, она уже научилась называть мужчину папой, а женщину мамой. Возможно, из ее памяти уже стерлись Джимми и я. Новый дом, красивая одежда, много еды и хорошее обхождение, конечно сделают ее прежнюю жизнь чем-то вроде смутного сновидения.

Я была уверена, что в ближайшие дни бабушка Катлер выдворит меня в новую жизнь, подальше от нее и от Катлер Коув. Мое великое утешение заключалось в том, что я буду в мире музыки, и, хотя я вступала в этот мир через лишения и бедность, все несчастья и печали улетучатся прочь. Я настрою себя, приложу всю свою энергию и внимание для того, чтобы стать хорошей певицей.

В этот вечер мне было позволено сидеть за ужином в столовой вместе с моей семьей. Новость о моем отъезде в школу исполнительских искусств быстро распространилась по отелю. Члены персонала, которые раньше избегали меня, желали мне удачи. Даже некоторые гости слышали об этом и говорили что-то приятное. Моя мать совершила одно из своих поразительных появлений. В самом деле, я никогда не видела ее в такой лучезарной красоте. Ее волосы сияли, глаза были яркими и молодыми, она смеялась и разговаривала с большим оживлением, чем когда-либо. Все для нее было чудесным, люди были обворожительными, и это было самое чудесное лето за долгие годы. Она болтала и болтала о нашем предстоящем походе за покупками.

– У меня есть друзья в Манхэттене, – сказала она. – И первое, что я сделаю утром, я позвоню им, чтобы узнать, что модно сегодня. Мы не хотим, чтобы ты выглядела там, как дочь фермеров, – она рассмеялась. Рэндольф нашел ее смех заразительным и был более оживленным и более очаровательным, чем обычно.

Только Клэр Сю сидела с темным, подавленным выражением лица. Она с завистью поглядывала на меня, ее чувства были спутаны. Она избавлялась от меня, что делало ее счастливой, потому что она снова будет маленькой принцессой и центром внимания. Но я уезжала заниматься чем-то очень волнующим, и я была выделена, а не она.

– Мне тоже нужны некоторые новые вещи, – пожаловалась она, когда ей предоставилась возможность вставить слово.

– Но у тебя будет для этого гораздо больше времени, Клэр Сю, дорогая, – сказала мама. – Мы займемся покупками для тебя ближе к концу лета. А Евгения едет в Нью-Йорк через несколько дней. Нью-Йорк!

– Дон, – поправила я. Моя мать взглянула на меня, потом на бабушку. Она увидела, что никакого замечания не последовало. – Меня зовут Дон, – повторила я. Мама засмеялась.

– Конечно, если ты так хочешь и все согласны, – сказала она, снова бросив взгляд на бабушку.

– Это то, к чему она привыкла, – сказала бабушка Катлер, – если она захочет когда-нибудь поменять свое имя в будущем, она сможет это сделать.

Клэр Сю была изумлена и расстроена одновременно. Я улыбнулась ей, и она быстро отвела глаза.

Бабушка Катлер и я обменялись понимающими взглядами. Мы обменялись ими несколько раз за этот вечер. Теперь, когда наше противостояние было закончено, я обнаружила, что она относится ко мне по-другому, как и обещала. Когда некоторые гости интересовались моим талантом, она объяснила, что в нашей семье был дядя, который умел петь и играть на скрипке.

Я видела, что каждый был счастлив, что я уезжаю, но по разным причинам. Бабушка Катлер никогда не хотела меня, моя мать нашла во мне угрозу и беспокойство, Рэндольф был искренне счастлив за меня и мои новые возможности, и Клэр Сю была счастлива, что теряет свою соперницу. Только Филип, исполняя обязанности официанта, кидал иногда сконфуженные взгляды в мою сторону.

После ужина я посидела в лобби с моей матерью, слушая ее болтовню с гостями. Потом я извинилась, объяснив, что устала. Я хотела написать еще одно письмо папе, сообщив все, что я узнала. Я хотела, чтобы он знал, что я не виню его за то, что он сделал, и что я понимаю его и маму.

Но когда я открыла дверь в мою комнату, я обнаружила, что Филип ждет меня. Он лежал на моей кровати, закинув руки за голову и глядя в потолок. Он тут же встал.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я. – Убирайся. Немедленно!

– Я хочу поговорить с тобой, Дон. Не беспокойся, я хочу только поговорить, – сказал он, подняв руки.

– Чего ты хочешь, Филип? Не ожидай от меня, что я прощу тебя. Я никогда не забуду, что ты сделал со мной.

– Ты рассказала что-то бабушке? Поэтому она устроила тебе поездку в Нью-Йорк так быстро, я прав, не так ли?

Я смотрела на него, не входя в комнату, считая невозможным находиться с ним наедине после того, что он сделал со мной.

– Так ты сделала это? – со страхом спросил он.

– Нет, Филип, я этого не сделала. Но я думаю, что это правда, когда люди говорят, что у бабушки Катлер есть глаза и уши по всему отелю. – Это должно внушить ему страх. – А теперь уходи, – приказала я, держа дверь открытой. – От твоего вида меня тошнит.

– Ладно, тогда почему она делает это? Почему она посылает тебя?

– Ты разве не слышал? Она считает, что я талантлива. Я думала, что ты тоже так считаешь.

– Да, тоже, но… все это выглядит так странно… прямо в начале летнего сезона, сразу после того, как все вернулись в семью, она отсылает тебя в специальную школу искусств? – Он покачал головой, его глаза подозрительно сощурились. – Тут что-то происходит, что-то, что ты мне не говоришь. Имеет это какое-то отношение к тому, что Джимми был найден здесь?

– Да, – быстро сказала я, но он не был удовлетворен.

– Я не верю тебе.

– Плохо. Мне нет дела до того, чему ты веришь или что ты думаешь. Я устала, Филип, и у меня масса дел завтра. Пожалуйста, уходи. – Он не двинулся. – Разве ты не достаточно сделал со мной? – закричала я. – Немедленно оставь меня!

– Дон, ты должна понять, что тогда нашло на меня. Иногда ребята в моем возрасте теряют контроль над собой. Особенно это случается, когда девушка подталкивает его к этому, а потом идет на попятную, – сказал он. Но его попытка оправдаться была жалкой.

– Я никогда не подталкивала тебя к этому, Филип, и я ожидала, что ты поймешь, почему я дала отбой. – Я с ненавистью посмотрела на него. – Не пытайся переложить вину на меня. Ты и только ты ответственен за свои действия.

– Ты действительно злишься на меня, да? – спросил он, улыбка на его губах стала озорной. – Ты по-настоящему красива, когда гневаешься.

Я смотрела на него и не могла поверить и вспомнить возбуждение, которое испытала, когда впервые встретила его в «Эмерсон Пибоди». «Тогда все казалось другим. Словно мы были совсем другими. Мы и были ими на самом деле, – подумала я. – Мы никогда не вернемся туда, где однажды были… когда я верила в волшебные сказки и счастливый конец».

– Ты не должна ненавидеть меня, – сказал он, претендуя добиться понимания. – Ты не должна!

– Я не ненавижу тебя, Филип. – Он улыбнулся. – Но мне жалко тебя, – добавила я, сгоняя улыбку с его лица. – Ты никогда не сможешь изменить того, что произошло между нами, и ты никогда не сможешь изменить того, что я чувствую к тебе. Чувства, которые у меня были к тебе, умерли в тот вечер, когда ты изнасиловал меня.

– Я не был насильником, Дон, – запротестовал он, – я люблю тебя. Всем сердцем и душой. Я ничего не могу поделать с тем, что я чувствую к тебе.

– Но тебе придется что-то поделать, Филип. Я твоя сестра. Ты это понимаешь? Твоя сестра! Ты должен смириться с этим. Ты не можешь любить меня. И я уверена, что у тебя не будет больших проблем найти себе новую подружку.

– Думаю, что нет, – раздраженно сказал он. – Но это не означает, что я не буду думать о тебе. Я не хочу новую подружку, Дон. Я хочу тебя. Только тебя. Почему мы не можем провести нашу последнюю ночь вместе… просто разговаривая, – предложил он и снова лег на мою подушку. – Ради старых времен.

Я не могла этому поверить! Как мог он сделать такое предложение после всего того, что я сказала, Филип по-прежнему хотел… От этой мысли меня стало тошнить. Меня тошнило от Филипа. Я больше не могла смотреть на него. Как Клэр Сю и я никогда не будем иметь родственных отношений, так не будем иметь их и мы с Филипом. Я должна выбросить его из своей жизни. Раньше, чем я скажу что-то, о чем пожалею. Я сделала вид, что прислушиваюсь к чему-то в коридоре.

– Кто-то идет, Филип. Может быть, бабушка. Она сказала, что хочет позднее поговорить со мной.

– Да? – Он быстро вскочил и прислушался. – Я ничего не слышу.

– Филип, – повторила я со встревоженным видом. Он быстро поднялся и подошел к двери.

– Я никого не слышу, – сказал он. Я вытолкнула его прочь, захлопнула дверь и быстро заперла ее.

– Эй! – крикнул он. – Это нечестно!

– Нечестность правит в этой семье. А теперь уходи.

– Дон, открой, я хочу все восстановить, показать тебе, что я могу быть нежным и любящим, не нападая на тебя. Дон? Я останусь здесь всю ночь. Я буду спать у твоей двери, – угрожал он.

Я не обращала на него больше внимания, и через некоторое время он ушел, возмущенный. Наконец, я осталась наедине со своими собственными мыслями, Я подвинула стул к маленькому столику, достала ручку, бумагу и начала.

«Дорогой папа!

Независимо от того, что произошло, я поняла, что всегда буду называть тебя папой. Я понимаю, что пишу тебе, когда ты еще не получил возможность ответить на мое первое письмо. Но я хочу, чтобы ты знал, что я узнала правду. Я разговаривала с женщиной, которая была моей сиделкой, миссис Дальтон, а после этого добилась признания матери.

Потом я потребовала встречи с бабушкой Катлер и выяснила все из первых рук. Я хочу, чтобы ты знал, что я ни в чем не виню тебя или маму, и я уверена, что, когда Джимми узнает все, он почувствует то же, что и я.

Они посылают меня в школу исполнительских искусств в Нью-Йорк. В основном потому, что бабушка Катлер хочет избавиться от меня. Но это то, чего я всегда хотела, и я думаю, что это лучшее, что я могу унести отсюда.

Мы все еще не знаем, где находится Ферн, но я надеюсь, что однажды она будет снова с тобой… ее настоящим отцом. Я еще не знаю, что стало с Джимми. Он сбежал из одной плохой семьи, но был здесь найден и увезен обратно. Возможно, ты и он вскоре снова будете вместе. Бабушка Катлер обещала сделать все, что сможет, чтобы тебя отпустили раньше, на поруки.

Ты всегда говорил, что я приношу тебе солнечный свет и радость. Я надеюсь, это письмо принесет тебе немного света в эти, быть может, твои самые темные дни. Я хочу, чтобы ты знал, что всегда, когда я буду петь, я буду думать о тебе и твоей улыбке, и всей той любви, которую ты и мама дали мне.

С любовью, Дон».

Я поцеловала письмо и вложила его в конверт. Утром я отправлю его на почте.

Я действительно очень, очень устала. Как только моя голова коснулась подушки, глаза закрылись. Я начала погружаться в такой желанный сон. Звуки отеля быстро замирали вдали. Моя короткая, но драматичная жизнь здесь подходила к концу.

«Я снова уезжаю куда-то, – подумала я, – правда, не в папиной машине и в середине ночи. Но я снова в пути, в поисках, вечных поисках того места, которое называется домом».

Эпилог

Было ли это от сознания вины или просто от возбуждения, но моя мать вывезла меня на лимузине и стала таскать из магазина в магазин. Цена для нее никогда не имела никакого значения. Она накупила мне больше одежды, чем я нуждалась во всей жизни: юбки, блузки, жакеты, кожаное пальто и кожаные перчатки, меховая шапка, туфли, нижнее белье и домашняя обувь. Мы пошли в универсальный магазин за косметикой, и здесь она купила мне целый ассортимент пудры, губной помады, румян и тушь для ресниц. Двум посыльным пришлось сделать четыре ходки, чтобы принести все наши покупки в отель.

Глаза Клэр Сю едва не вылезли на лоб, когда она увидела все это. Она кричала, и стонала, и требовала от матери пойти в такой же поход за покупками, вместе с ней.

За день до того, как я должна была отбыть в Нью-Йорк, один из мальчиков-посыльных пришел в мою комнату.

– Вам звонок по телефону у главной конторки, – сказал он, – они сказали, чтобы вы поспешили, это междугородний звонок.

Я поблагодарила его и побежала. Мне повезло, было ранее утро, и Клэр Сю еще не заступала на смену. Она бы никогда не позволила этому разговору состояться, потому что это был Джимми.

– Где ты? – закричала я.

– Я в новой приемной семье, это Алланы, меня вернули в Ричмонд, но все в порядке. Я буду посещать обычную публичную школу.

– О, Джимми, мне надо так много рассказать тебе, а я даже не знаю, с чего начать.

Он засмеялся.

– Начни просто с начала.

И я сообщила ему то, что узнала, описала мою встречу с бабушкой Катлер и объяснила, какой это имело результат.

– Вот видишь, Джимми, ты не должен винить папу. Он думал, что поступает правильно, – сказала я.

– М-да, – протянул он, – понимаю, но все же это было глупо, – добавил он, но это уже не звучало так резко, как он мог бы сказать.

– Ты будешь разговаривать с ним, когда он свяжется с тобой, Джимми? – спросила я с надеждой.

– Давай подождем того дня, когда это произойдет, – ответил он. – Я рад, что Ферн удочерена молодой парой. Они дадут ей массу любви, но я не дождусь, пока мы снова найдем ее. И я рад, что ты отправляешься в школу исполнительских искусств, хотя это означает, что, возможно, я не увижу тебя долгое время. Но я постараюсь.

– Я тоже постараюсь увидеться с тобой, Джимми.

– Я скучаю по тебе, – сказал он.

– Я тоже скучаю по тебе. – Мой голос дрогнул.

– Ладно, мне пора заканчивать. Они достаточно милы, что позволили мне сделать этот звонок. Удачи тебе, Дон.

– Джимми! – закричала я, понимая, что сейчас он повесит трубку.

– Что?

– Я знаю, что могу думать о тебе иначе, – выпалила я.

Он понял.

– Я рад, Дон. Со мной то же самое.

– Пока, – сказала я, не осознавая, что плачу.

В утро моего отъезда персонал горничных сделал мне подарок в дорогу. Сисси вручила мне его в лобби у входной двери, в то время как мальчики-посыльные носили мои чемоданы в лимузин.

– Многие сожалеют, что обращались с тобой так холодно, – сказала она и вручила мне крохотный пакет. Я вскрыла его и обнаружила там массивную золотую брошь в виде ведерка со шваброй. – Мы не хотим, чтобы ты забывала нас. Я рассмеялась и обняла ее.

Все это время бабушка Катлер стояла в стороне, наблюдая за происходящим орлиными глазами. Я видела, что на нее произвело впечатление отношение, которое проявил ко мне персонал отеля.

В дверном проеме угрюмо стояла Клэр Сю. Рядом с ней стоял Филип с улыбкой на лице.

Я быстро сбежала по ступеням, даже не бросив прощальный взгляд кому-либо из них. Моя мать и Рэндольф ждали меня возле лимузина. Мама выглядела свежей и отдохнувшей. Она обняла меня и поцеловала в лоб. Я была изумлена, какой взволнованной она была. Объяснялось ли это присутствием гостей и персонала, или она начала испытывать какие-то чувства ко мне?

Я посмотрела в ее нежные глаза, но ни в чем не была уверена. Все было слишком суматошно.

– О'кей, Дон, – сказал Рэндольф. – Мы постараемся увидеться с тобой так скоро, как только сможем оставить отель. – Он поцеловал меня в щеку. – Если ты будешь нуждаться в чем-то, только позвони.

– Благодарю.

Шофер лимузина открыл для меня дверцу, и я вошла в салон. Я села сзади и подумала, как это отличается от моего прибытия сюда тем вечером в полицейской патрульной машине.

Мы отъезжали от отеля. Я оглянулась назад, чтобы помахать всем. Бабушка Катлер глядела мне вслед. «Что за странная женщина, – подумала я, – смогу ли я когда-нибудь понять ее?»

Потом, когда мы выехали на аллею, я обернулась, чтобы взглянуть на океан. Солнце ярко освещало водную гладь. Маленькие парусные лодки казались нарисованными на фоне синего горизонта. Это была прекрасная, совершенная картина.

Мое сердце было переполнено чувствами. Я уезжала, чтобы заняться тем, о чем всегда мечтала. Голос Джимми теперь звучал бодрее, и папа скоро будет освобожден из тюрьмы.

Лимузин сделал поворот, и мы взяли направление на аэропорт.

Я вспомнила игры, в которые мы с папой играли, когда я была очень маленькой, а мы находились в автомобиле и переезжали в новое очередное жилище.

«Ну, давай, Дон, – сказал бы он. – Давай играть. Где ты хочешь сейчас очутиться? На Аляске? В пустыне? На пароходе? Или же в самолете?»

«Ах, Орман, пусть лучше она поспит», – сказала бы мама.

«Нет, папа», – сказала бы я, хотя у меня едва бы хватало сил держать глаза открытыми.

Джимми бы спал на своем месте в машине.

«Ты устала, Дон? Ну, так где мы будем находиться на этот раз?» – снова спросил бы папа.

«Я думаю… я думаю, что в самолете, – сказала бы я. – И парить над облаками».

«Значит, так и будет, чувствуешь, как мы взлетаем?» – сказал бы он и засмеялся.

Прошло совсем немного времени после этого, и вот уже я действительно парю над облаками.

«Иногда, когда мы мечтаем о чем-то очень сильно, эти мечты становятся явью», – подумала я.

И я посмотрела вперед, на полосу голубого неба, и стала мечтать о многотысячной аудитории, слушающей, как я пою.

Дорогие читатели В. К. Эндрюс!

Те, кто любили Вирджинию Эндрюс, знали, что самым главным в жизни для нее были ее романы. Самым счастливым моментом был тот, когда она держала в руках первый напечатанный экземпляр «Цветов в мансарде». Вирджиния была уникальной, одаренной рассказчицей, она самозабвенно писала каждый день с утра до вечера. Она постоянно развивала сюжеты новых историй, которые должны были в конечном счете воплотиться в новых романах. На втором месте после сочинения романов для нее было удовольствие читать письма почитателей ее творчества.

После ее смерти многие из вас спрашивали нас, будут ли ее сюжеты продолжены в новых романах. Вирджиния серьезно заболела, когда писала серию «Кэстил». Она стала работать еще напряженнее, чтобы успеть закончить как можно больше книг. Она так хотела, чтобы поклонники ее таланта получили их. Перед самой ее смертью мы обещали, что сделаем все, чтобы эти чудесные истории дошли до ее читателей.

Начиная с последних книг серии «Кэстил» мы работали в тесном контакте с выбранным нами писателем, чтобы закончить произведения Вирджинии и воплотить не реализованные ее идеи в новых романах, воодушевленных гением рассказчицы.

«Рассвет» – это начало новой серии В.К. Эндрюс. Мы верим, что ей доставило бы огромное удовольствие узнать, что она будет принята многими из вас. Другие романы Вирджинии будут опубликованы в ближайшие годы, и мы надеемся, что они по-прежнему будут много значить для вас.

Искренне, семья В.К. Эндрюс.

Примечания

1

Дон – рассвет (англ.)(3десь и далее примечания переводчика.)

2

Папоротник (англ.)

3

Частные школы в Америке часто носят имена выдающихся деятелей страны или штата, а также местных меценатов.

4

Рабочие брюки из грубой хлопчатой ткани того же названия.

5

Надписи или рисунки, исполняемые на стенах краской из распылителей. Одно время на Западе это было повальным увлечением подростков, и не только их.

6

Игра слов. Поменяв второй слог в фамилии директрисы Торнбелл, получаем слово «тюремщик».

7

Коув (англ.) – небольшая бухта, укрытие среди скал.

8

По-англ. имя, вернее, слово «дон», употребленное в глагольной форме, может означать «осенить», «просветить» и т. п.

9

Один из двух братьев, знаменитых киноактеров-комиков.

10

Законченное выражение, которое богатые люди в южных штатах применяют по отношению к беднякам из числа белого населения.

11

Прозвище белых бедняков в южных штатах.

12

Букв. – «похищение ребенка» (англ.): в настоящее время термин приобрел более широкое значение и применяется при похищении и взрослых, чаще всего для получения денежного выкупа.

13

Скоростная автомагистраль.

14

Так в старом Лондоне называлась больница Св. Марии Вифлеемской (по англ. Вифлеем – Бедлам). Стало синонимом сумасшедшего дома или просто шумного места, суматохи и т. п.

15

Самый большой и самый знаменитый концертный зал в Нью-Йорке.

16

«Хозяйский» или «королевский» ключ, который подходит ко всем комнатам отеля или учреждения. Пользоваться им могут только в служебных целях портье, управляющие домом и т. п. В сущности – отмычка ограниченного применения (только для определенного количества замков).

Content

Вирджиния Эндрюс
Рассвет

Глава 1 Опять новое место

Глава 2 Ферн

Глава 3 Всегда чужая

Глава 4 Поцелуй

Глава 5 Хранительница моего брата

Глава 6 Вечер открытия

Глава 7 Сверкай, сверкай, маленькая звезда

Глава 8 Папа-похититель

Глава 9 Моя новая жизнь

Глава 10 Новый брат, утерянная любовь

Глава 11 Преданная

Глава 12 Молитвы услышаны

Глава 13 Эпизод из прошлого

Глава 14 Насилия

Глава 15 Секреты открываются

Глава 16 Частные переговоры

Эпилог

Дорогие читатели В. К. Эндрюс!

Примечания