Жанна Монтегю

Наваждение

ПРОЛОГ

Влажная ночь была пропитана болотными испарениями. Они сочились сквозь густые клочья испанского мха, похожего на человеческие волосы, или же на души несчастных, погибших в страшных мучениях. Языки тумана тянулись по лужайкам в сторону дома. Атмосфера подавляла, и не только туман был тому виною: казалось, сами стены дома пропитаны какой-то древней тайной угрозой.

На нижнем балконе, тянувшемся вдоль фасада особняка, едва мерцала одинокая керосиновая лампа: лучи света с трудом пробивались сквозь наполнявшие абажур трупы насекомых, слетевшихся на предательское пламя. За плетеным столиком, перед которым стояла пожилая цветная женщина, сидела прилично одетая леди. Было заметно, что каждую клеточку ее тела пронизывает беспокойство. Несмотря на то, что дама была совсем не молода, ее лицо все еще носило отпечаток классической красоты. Но сейчас в чертах ее читалось волнение, под горящими глазами залегли синеватые тени. Она не двигалась, целиком погрузившись в свои мысли.

Луна поднялась высоко, когда дама в полном одиночестве отправилась верхом на прогулку. По одну сторону едва различимой тропки вдоль берега ручья поднимались исполинские деревья, чьи кроны, казалось, достигали звезд, а уродливые кривые корни веками вгрызались в мягкую почву. По другую сторону перистые верхушки сахарного тростника, сливавшегося в сплошную темную массу, вели свой нескончаемый призрачный танец. Плантация давно принадлежала другим, а ведь когда-то она служила источником неисчислимых богатств, и они собирались и копились многими поколениями.

Она невольно содрогнулась и бросила взгляд через плечо. Несмотря на свойственное ей обычно хладнокровие, она с трудом подавила в себе желание позвать кого-то из слуг. Нет, все должно свершиться в полной тайне, и лишь избранные могут быть в нее посвящены. Слуги чересчур болтливы, да никто и не отважится пойти на болото под покровом ночи. Темное, таинственное, оно подступало со всех сторон, и по его неподвижной маслянистой глади то и дело пробегала зыбь от проплывавшего под водою аллигатора. Тишину нарушали лишь черепахи, с плеском плюхавшиеся в воду, да перекликавшиеся огромные лягушки.

Словно погруженная в гипнотический сон, она повернула обратно и, оставив трясину позади, вернулась в заброшенный сад. Почва мягко пружинила под копытами. Раздвинув густую лиственную завесу, она различила белоснежные колонны, залитые лунным светом.

Направив лошадь к особняку, она с гневом и отчаянием до боли сжала в руках поводья. Повсюду были приметны следы упадка и запустения, а между кипарисами, обрамлявшими главную аллею, буйно разрослась высокая трава. Но к отчаянию примешивалась и гордость: пережив бури и невзгоды, особняк оставался элегантным. Широкие лестницы, чьи изящные пролеты вели на галереи верхних этажей, сохранились почти полностью. Пострадали только нижние ступени, потрескавшиеся под натиском упрямых растений, чьи корпи и стебли год за годом пробивались сквозь фундамент.

Она соскочила с лошади и с глухо бьющимся сердцем накинула поводья на ограду близ garçonnière[1] – холостяцкой части дома, обособленной от основных покоев и обращенной в глубину сада. Здесь когда-то жили ее братья, а прежде, по заведенному обычаю, – ее отец и дядя. Взрослея, они переселялись из большого дома в это место, куда могли приводить своих приятельниц и где их шумные юношеские забавы не досаждали бы взрослым.

В отдалении она смогла разглядеть очертания бараков, где некогда жили рабы, и мастерских для обработки сахарного тростника. Многие годы там царило полное запустение, но женщина словно наяву различала смуглые фигуры, сновавшие в темных тесных помещениях, слышала негромкий гул голосов и визг детей, игравших в пыли перед бараками. Большинство малышей были эбонитово-темными, но в некоторых явно угадывалась кровь их белых хозяев. О таких мелочах, как правило, не упоминали в стенах горделивого каменного особняка, особенно в присутствии изысканных, нежных хозяйских жен и дочерей.

Одна из разломанных рам, болтавшаяся под окном верхней галереи, пронзительно скрипела под порывами ветра. Было ли это скрипом несмазанной петли или голосом давно усопшего обитателя дома – одного из тех, кто обладал полным правом сюда являться? Не было ли это плачем по давно минувшим временам, когда род этой женщины безраздельно правил в здешних местах, распоряжаясь судьбами и неодушевленных предметов, и одушевленных созданий – будь то звери или люди? И не призывал ли ее этот голос бороться за то, чтобы здесь все стало как прежде?

На мгновение она застыла, вслушиваясь в мертвый плач, всматриваясь в свой старый дом, и в душе ее закипал обжигающий гнев. С некогда сиявших непорочной белизной деревянных перил облупилась краска, чудесные кованые решетки покрылись рыжей ржавчиной, растрескавшиеся стены и колонны сплошь были завиты плющем. Да разве могло такое случиться с ее домом? Нет, никогда!

Наконец она овладела собою и поднялась по ступеням, едва различая окружающее из-за слез, застилавших глаза, – оттого, пусть ненадолго, внутренность дома предстала пред нею такой, какой она была прежде: стол в обеденной зале застлан парчовыми скатертями и сервирован хрустальными и серебряными приборами, преломляющийся в тысячах подвесок роскошных люстр под высокими потолками свет мягко освещает избранное общество, собравшееся за столом. Вокруг бесшумно снуют темнокожие, облаченные в ливреи слуги, готовые выполнить любой приказ.

Из далекого прошлого всплыли звуки музыки: мелодия то грустная, то озорная, – и вот уже она снова в объятиях своего юного возлюбленного кружится в вихре вальса, в шелесте пышных шелковых юбок… давно, очень давно, прежде чем все сгинуло, и папа и мама упокоились в мавзолее на кладбище Святого Людовика под общим могильным камнем, на котором в немой молитве сжимает руки каменный ангел с обломанными крыльями. А все эти юноши, такие красивые, такие галантные: ее братья, кузены, ее поклонники? Их жизни унесла самая ужасная вещь на свете: гражданская война.

Все сгинуло – и все сгинули. «Мне тоже надо было уйти вместе с ними», – невольно подумала она.

В нижней галерее, выстроенной, чтобы предохранять от дневного зноя комнаты второго этажа, дама обнаружила ту, что неусыпно несла свою ночную вахту ради исполнения тайного обряда в мало кому известной уединенной роще. Ставшая свободной, она по-прежнему служила своей хозяйке не за страх, а за совесть. Не представляя себе иного образа жизни, она восприняла дарованную ей свободу как недоразумение.

– Это сделано, мадам, – произнесла она, поднимая морщинистое лицо навстречу гладкому, ухоженному челу своей хозяйки.

– Ты уверена? Ты сумела найти дорогу? – строго спросила леди.

Потревоженная служанка с трудом возвращалась из мира, где до сих пор блуждала после совершенного ею обряда.

– Это зависит, мадам… – медленно и хрипло пробормотала она на французском языке, который стал ей родным с того самого дня, как она впервые увидела свет в каморке своей матери. Усыновленная чернокожим десятником, она родилась, чтобы стать домашней рабыней, – служба, на которую определила ее рабыня-повитуха, помогавшая ей появиться на свет.

– От чего? – резко спросила дама, вскинув голову, словно боевой конь при звуках битвы.

– От вас. От вашего могущества и того, что вам предсказано судьбой.

– Ты должна мне помочь. – В глазах дамы зеленым пламенем вспыхнул страх. Старые рабыни некогда поговаривали, что у нее странные глаза, они похожи на глаза дикого животного или даже лесного демона – особенно в те минуты, когда что-то происходило наперекор ее желаниям. – Я не потерплю неудачи. Ты сделала все, о чем я просила?

– Да, мадам.

Усевшись в пыльное тростниковое кресло, леди с силой сжала пальцы на подлокотниках и невидящим взором уставилась на украшенные орнаментом металлические опоры, державшие потолок галереи и полускрытые сейчас под ветвями разросшейся магнолии. Она ни за что не признает, что ничем не вернуть власть над этими владениями, которые более столетия были королевством, в котором правил ее род. Именно здесь, на этих самых тенистых лужайках и аллеях, в давно минувшие дни она была взлелеяна, словно наследная принцесса, и разве можно было ожидать иного обращения с особой, от рождения наделенной ее приданым, ее красотой и положением в обществе? И она поклялась, что все это к ней вернется. Этой цели она подчинила всю свою жизнь, все свои поступки и мысли, не поступаясь тем, что зачастую они выглядели весьма и весьма недостойно. Никто и ничто не в силах было ей помешать, пока в жилах ее текла кровь, пока в ней оставалась хоть капля жизни.

– Мадам добьется своего, я уверена в этом. Предзнаменования были хорошими, и я принесла дары для лоа, – прошептала служанка, пряча руки в пышных складках цветастой юбки. Ее вьющиеся седые волосы покрывала красная косынка, а в ушах сверкали золотые серьги.

– Я готова пойти на все… на все, – охрипшим голосом повторила дама.

– Разве я когда-нибудь подводила вас? Разве не я помогла вам завлечь его и удержать при себе? – Морщинистое лицо скривилось от напряжения. – Вам на роду написано повелевать моим народом. Моя бабушка передала им свои зелья и свой грис-грис, а ведь она – великая мамбо, она творила обряды с самой Мари Лаво. Я заботилась о вас с самого дня вашего рождения. Вы были отданы под мою опеку – стало быть, вы как бы мое дитя – и остаетесь им по сей день. Так неужели вы боитесь, что я могу оставить вас теперь?

– Я слышала ночью барабаны, но ведь и я должна была там быть. Почему ты не захотела позвать меня? – Дама вскочила с кресла, и костюм для верховой езды выгодно подчеркнул линии ее стройной фигуры. Она метнулась на другой конец галереи и с такой силой сжала металлическую опору, что у нее побелели костяшки пальцев.

– Так велел мне хунган, – едва слышно отвечала служанка.

– Что за дурацкие правила! – фыркнула леди. – Я ведь бывала там раньше.

– Я знаю, мадам. Но нынче был особый случай. Только для посвященных.

– Мне хотя бы позволено будет узнать, что там происходило? – Леди не сводила глаз с лица собеседницы, которая когда-то была ее нянькой, а теперь оставалась личной прислугой.

– Кое-что. Мы все сделали так, как замышляли.

– И теперь настал черед мне сыграть мою роль?

– Воистину так.

– Очень хорошо, – со вздохом отвечала леди, направляясь к лестнице. – Мне нужно помолиться, а потом я вернусь в город. Там есть дела, за которыми нужно присмотреть как следует.

Книга первая

ГОРОД ПРИЗРАКОВ

ГЛАВА 1

Письмо лежало возле тарелки: конверт из плотной белой бумаги, ярко освещенный лучами солнца, струившимися сквозь высокие арочные окна, выглядел очень официально. Его принесла миссис Даулинг вместе с горячими тостами и утренним чаем на подносе.

– Это для вас, мисс Кэтрин.

В ее глазах читалась материнская забота и любопытство: за последние несколько ужасных недель эта женщина проявила гораздо большую преданность своим хозяевам, нежели приходилось ожидать от обычной экономки.

– А для кого же еще оно может быть? – резко спросила Кэтрин, раздраженная этой неизменной добродушной и терпеливой опекой и теми болезненными воспоминаниями, которые пробудили в ней слова миссис Даулинг.

– Ну же, не надо сердиться. – Экономка с трудом подавила желание обнять затянутые в черное девичьи плечи. – Я знаю, что теперь вы здесь одна.

– С тех пор как перестали приходить открытки с соболезнованиями, я не получила ни одного письма, – не унималась Кэтрин, вертя конверт в руках – руках, мало, напоминавших руки леди: слишком они были обветренными, сильными, с коротко стриженными и даже обкусанными ногтями.

«Надо бы что-то сделать с ними, прежде чем отправляться на поиски работы, – утомленно подумала девушка. – Лучше всего воспользоваться смесью меда с глицерином. Это порадует миссис Даулинг, которая вечно причитает, что у меня руки как у матроса и что мне нельзя так много копаться в саду. И уж, конечно, вряд ли кто-то захочет иметь гувернантку, которая грызет ногти. Такой ужасный пример для детей».

Гувернантка. Нельзя сказать, что подобная участь ее радовала. Но выбора не было – разве что устроиться за мизерную плату на утомительную роль компаньонки какой-нибудь сумасбродной старой леди, которая превратит ее жизнь в прозябание. Что-то надо было предпринять, и поскорее.

На следующий же день после похорон к ней явился священник и посвятил ее в планы епископа относительно их прихода. Он был живым воплощением того слащавого ханжества, к которому она всегда испытывала отвращение. Теперь это чувство было подкреплено неясной тревогой от того, с каким отнюдь не священническим пылом он окидывал ее взглядом своих круглых глаз и как чересчур часто старался прикоснуться к ней влажными от пота руками под предлогом выражения сочувствия: инстинктивно она старалась избежать этих знаков внимания.

Она может не торопиться с переездом и ни о чем не тревожиться, продолжал незваный гость, принимая вторую рюмочку черри и протягивая руку за новой порцией песочного печенья, приготовленного миссис Даулинг. При этом он наклонился так близко к Кэтрин, что девушка ощутила прокисший запах у него изо рта. А он продолжал толковать о том, что ей будет отпущено вполне достаточно времени для того, чтобы успеть составить планы новой жизни, но при этом не следует забывать и о том, что деревня нуждается в новом пастыре. Он понимает ее горе, и если он в силах оказать ей хотя бы малейшую помощь – в чем бы то ни было, – ей стоит только сказать, и все будет исполнено. Он так ей сочувствует. Ей стоит только попросить.

Несмотря на его солидность и представительность, на строгое черное одеяние, сиявшие чистотой гетры и тугой воротничок, на невинное выражение холеного лица, Кэтрин тут же окрестила его лисой. Он явно чего-то домогался, и она даже не решалась подумать, чего именно. Стараясь защититься, она вела себя отчужденно и скованно – холодно, как заявил этот святоша, когда примчался с отчетом к своему покровителю на соборную площадь. Привлекательная, молодая особа, обуреваемая невыносимой гордыней. Он явился туда, полный готовности помочь, но был остановлен на полпути приемом, оказанным ему мисс Кэтрин Энсон.

После его отъезда она начала паковаться, безучастно перебирая вещи, принадлежавшие ей и ее отцу. И что теперь со всем этим делать? Незаменимая миссис Даулинг занялась его одеждой, раздав нуждающимся, но оставалось еще множество того, что разобрать могла лишь Кэтрин: маленькие домашние реликвии, мебель, письма, деловые бумаги, сундук, полный статей, принадлежавших когда-то ее матери, а кроме того – огромная отцовская библиотека.

Она лишь вздохнула, совершенно не задумываясь обо всем этом, глаза ее были сухими – они оставались такими с того самого рокового утра, когда Джон Энсон пожаловался на странные болезненные ощущения в правой руке. Нет, не нужно беспокоиться, уверил он Кэтрин и стал собираться в свой обычный обход прихожан, приказав Кларку приготовить коляску. И тут, идя по коридору к дверям, он вдруг рухнул, как подрубленный дуб, не в силах ни говорить, ни даже пошевелиться.

Сидя за завтраком в залитой солнечным светом столовой пасторского дома, Кэтрин снова и снова переживала эти мгновенья, к которым возвращалась раз за разом с того самого дня. Она отправила Кларка в деревню за доктором Мортимером, который, осмотрев больного, покачал головой, отвел ее в сторонку и сообщил, что у ее отца случился удар. Он, конечно, оставит ей ряд рекомендаций, но, добавил он, пряча в складках морщинистого лица сострадание, надежды очень мало.

Итак, ее отец, всегда такой энергичный, обречен на полную неподвижность. Потянулись томительные часы дежурства возле постели больного, призрачные надежды, связанные с едва заметными признаками улучшения, на поверку всякий раз оказывавшимися иллюзией. Дни, неотлучно проводимые в отцовской спальне, и ночи полусна-полубдения в кресле, придвинутом поближе к камину. Однажды отец попытался что-то сказать, и по его подбородку потекла струйка слюны. Она заботливо наклонилась и отерла дрожавший от напряжения подбородок. Он попытался криво улыбнуться и наконец, ценой неимоверных усилий, произнес:

– Отныне это не в твоих руках, дитя.

– Мисс, ваш чай остывает. – Голос миссис Даулинг, произносивший слова с западным акцентом, вернул Кэтрин в настоящее.

Девушка кивнула, не желая выглядеть неблагодарной, и поднесла чашку к губам. Миссис Даулинг не заслужила такого отношения, ведь эта вдова всецело была предана викарию и его оставшейся без материнской опеки дочери с тех самых пор, как они поселились в Риллингтоне, маленькой уютной деревушке на склонах Мендипских гор. И сколько Кэтрин помнила себя, миссис Даулинг всегда была рядом и заботилась о них.

Теперь этому пришел конец, подумала Кэтрин. Не будет службы в церкви, не будет маленькой деревни, чьих простодушных обитателей наставлял ее отец не только в делах духовных, но и зачастую в житейских. Некто преподобный Уотсон вскоре приедет сюда со своим семейством. И дни Кэтрин в Риллингтоне отныне сочтены.

Все еще колеблясь, она снова взглянула на письмо. Может быть, это послание от епископа, уведомляющее о дне прибытия Уотсонов – и о ее выселении? «Не желаю его читать», – подумала она вдруг, охваченная внезапным гневом. Разве церковь потрудилась что-нибудь сделать для меня? Мой отец положил жизнь на служение ее делу, и ради чего? Ради нищенской пенсии, которая лишь способна обречь нас на жалкое прозябание без малейшей надежды выбраться из нужды?

Викарий и его дочь, воспитанная и образованная, – хотя, пожалуй, слегка эксцентричная. Она могла днями пропадать в горах, словно заправский бродяга, всегда находила верный тон с теми отверженными, которых страсть к выпивке заставляла тратить на алкоголь последние гроши, вместо того чтобы жертвовать их на дела церкви. Поведение, никак не подходящее истинной леди, – и Кэтрин, прекрасно это осознавая, немало развлекалась тем, что была постоянным объектом для сплетен и фантазий местных кумушек, любивших собираться в магазине на углу, где продавалось все, что угодно, – от почтовых марок до бельевой резинки.

Да, я часто давала им повод пошептаться, размышляла Кэтрин, особенно когда собирала еду и обноски для Бет Карпентер, деревенской неряхи, как ее здесь называли, – хорошенькой добродушной Бет, обитавшей со своим незаконнорожденным ребенком в развалюхе у самого края леса. Отец никогда не упрекал ее, он всегда был добр к тем, кто в этом нуждался. Пусть себе старые сплетницы чешут языки, сказал бы он. Разве сам Всевышний не снисходил до помощи падшим женщинам?

Боль утраты снова сковала ей сердце. Отец! Отец! – кричало все ее существо. Как все это несправедливо! Ты был доктором философии и мог сделать блестящую карьеру в университете, ты был создан для науки, а не для пастырских трудов и религии. Когда ты работал в Лондоне, мать умерла во время эпидемии холеры. И ты стал отшельником в этой глухой деревушке. Стараясь сохранить мое здоровье, ты похоронил себя здесь, – а ведь Бог знает, каких высот ты мог бы достичь, сложись твоя жизнь иначе. А ты оставил незавершенным труд своей жизни, ты так и не закончил книгу, полную такой мудрости, что меня охватывал благоговейный трепет всякий раз, когда ты читал мне отдельные главы!

Кэтрин знала, что книга до последнего дня заботила его. Беспомощный, как дитя, а некогда сильный и деятельный, он безотрывно следил за ней глубоко запавшими глазами, умоляя ее о чем-то. Она знала, что он хочет сказать ей: «Посмотри, я почти завершил свой труд. Все записи, все заметки здесь. Передай же их лорду Батли. Он сможет собрать их в книгу».

Прежде они, часто в шутку, обсуждали, что случится, когда книгу напечатают. Это были счастливые дни, когда они вдвоем бродили по горам, удили в речке рыбу или сидели возле уютно потрескивавшего костра. Смерть тогда казалась далекой, за миллион миль отсюда. Джона Энсона никто не назвал бы стариком, а его единственная дочь, Кэтрин, которая родилась, когда ему было тридцать лет, едва справила свой девятнадцатый день рожденья. Оба были уверены, что у них впереди еще многие годы, что отец по-прежнему сможет заниматься образованием дочери, чтобы со временем она по праву вошла в сокровищницу его мудрости и разделила с ним все, чем одарен был он сам. И никто не мог знать, как скоро и неумолимо обрушится на них жестокий рок.

Глаза ее застлали слезы, но она не дала им воли.

– Смерть – это ничто, – сказал ей однажды отец во время их очередной философской беседы. – И когда я уйду, я не хотел бы, чтобы ты сожалела обо мне. Посмотри на это с другой стороны, Кэти. Представь себе, что я ожидаю тебя в соседней комнате. Я не хочу, чтобы ты убивалась и тосковала. Я по-прежнему останусь собою. Окликай меня по имени, беседуй со мной, как прежде. Смейся, как мы обычно смеялись, шути, как мы обычно шутили. Наши души бессмертны, дитя. И все будет хорошо.

Нет, все совсем не хорошо, мысленно возразила она отцу. Я ужасно тоскую по тебе. И что я теперь буду делать?

К ней тут же пришел ответ: «Прочти письмо. Не трусь, Кэти, ты ведь не робкого десятка».

Она взяла нож и вскрыла конверт. Чувствуя беспокойство от выжидательного молчания миссис Даулинг, которое казалось невыносимым из-за оглушительного щебетания птиц за окном, она извлекла узкую полоску плотной тисненой бумаги и пробежала глазами строчки убористого каллиграфического почерка.

Сперва адрес: «Бизли, Питлайк и Браун, стряпчие. 21. Тауэр Гэйт, Лондон». Затем шла дата – письмо было написано неделю назад, – и наконец сам текст:

«Уважаемая мисс Энсон, позвольте уведомить вас о наличии обстоятельств, требующих немедленного вашего присутствия по указанному адресу.

Дело необычайной важности настоятельно требует, чтобы мы могли обсудить его с вами в личной беседе. Прошу вас поставить меня в известность о том, когда следует ожидать вашего визита.

Остаюсь искренне ваш, Ралф Бизли».

Далее следовала весьма витиеватая, но совершенно неразборчивая подпись.

Кэтрин с любопытством перечитала послание. Никогда прежде она не слышала о конторе Бизли, Пит-лайка и Брауна. Конечно, ее отец пользовался услугами стряпчих, но сей джентльмен жил в Бристоле, а поскольку Джона Энсона нельзя было назвать богачом, то и к услугам юриста он прибегал крайне редко. Все, чем располагал Энсон, наследовала его дочь, и наследство это состояло в нескольких фунтах мелкой монетой – если не считать кладези мыслей.

Кэтрин осталась совершенно одна: если у них и были какие-то дальние родственники, она никогда о них не слыхала. Джон был последним в роде Энсонов, да и у матери не оставалось родных – по крайней мере, таких, кто желал бы с ними знаться, хотя отец и рассказывал Кэтрин, что мать принадлежала к весьма аристократическому семейству, и он не был ей ровней. Умерли и те, кто были крестными отцом и матерью Кэтрин. Неожиданно она поняла, что ей теперь не к кому даже обратиться за советом, и это открытие едва не лишило девушку самообладания.

С самого дня похорон Кэтрин старалась привыкнуть к мысли о том, что ей необходимо найти работу, чтобы выжить. А для одинокой леди в ее положении для этого имелось чересчур мало возможностей. Удобнее всего было бы устроиться гувернанткой, воспитывать детей в какой-нибудь приличной семье, – и она старательно штудировала все газеты, где можно было бы найти нужное объявление. В ее возрасте молодые леди, как правило, уже обзаводятся мужьями, но Кэтрин проявляла странное безразличие к лицам другого пола. К тому же эта глушь не изобиловала достойными претендентами. Джон Энсон частенько сокрушался об этом и, как подобает заботливому отцу, пытался ввести ее в общество, – но всякий раз она убеждала его, что совершенно не желает выходить замуж и хочет остаться с ним.

Миссис Даулинг склонилась над ее плечом, снедаемая любопытством. Кэтрин прочла письмо вслух.

– Что бы это значило, милочка? – заметила экономка, заинтригованная не меньше девушки. – И как вы доберетесь до Лондона? – спросила она так, словно речь шла о путешествии на край света.

– Поездом. Не верхом же на помеле, – сухо отвечала Кэтрин.

– Только не одна! Это же совершенно неприлично – для юной леди – такой, как вы! – И Кэтрин почувствовала, что, обратившись к чувству юмора миссис Даулинг, она уже почти уговорила ее.

– Значит, вы станете моей дуэньей. – И Кэтрин спрятала письмо в конверт, не в силах догадаться, что за дело ждет ее в конторе мистера Бизли.

– Вас должен сопровождать джентльмен, старше вас и достаточно представительный, – упрямо выпятила губы миссис Даулинг, скрестив руки на переднике. – Боже правый, ведь Лондон просто ужасный город, где две одиноких дамы ни за что не смогут чувствовать себя в безопасности!

– Может быть, мне стоит позвать с собою Бет Карпентер? – беззаботно обронила Кэтрин. – Я уверена, что уж она-то не растеряется в любой ситуации.

– Мисс Кэтрин! Вы шутите! Да как вам только такое в голову пришло?! Боже мой, Бет Карпентер!!! – Миссис Даулинг была так возмущена, что затрепетал даже белоснежный чепец, покрывавший ее седины. Кэтрин почувствовала, что не стоило ее так шокировать.

– Конечно, я пошутила. Не надо слишком серьезно относиться к каждому моему слову. – И она легко встала из-за стола: милая девушка, облаченная в траур, с темно-каштановыми волосами, собранными в тугой узел на затылке.

– Это ужасно. Я никогда не поспеваю за вашими шутками, мисс, – пожаловалась миссис Даулинг. – Вы такая же бесстыдница, как и его преподобие (упокой, Господи, его душу!). А уж он-то вечно шутил – и к месту, и не к месту.

Сжав письмо в руке, Кэтрин подошла к окну, прошелестев подолом юбки по устилавшему пол ковру. Это привычный вид ее всегда успокаивал: ухоженная лужайка, обрамленная цветочными клумбами, на которых кивали своими желтыми головками нарциссы вперемежку с пурпурными и белоснежными крокусами. Кларк старательно воевал с сорняками, но те каждый год предпринимали новую атаку на клумбы после зимних холодов. Кларк был и садовником, и конюхом, и слугой. Кроме него, в доме жили горничная и миссис Даулинг, которым часто помогала сама Кэтрин.

За лужайкой расположилась деревянная беседка, затененная кедрами и соснами и давно ставшая прибежищем множества пауков, теперь она была завалена принадлежностями для крикета, тенниса, крокетными молотками, плетеными стульями и столиками. Память снова вернула Кэтрин в прошлое, – и вот уже она во власти безделья, развалившись в гамаке, натянутом между стволами каштана и березы, прислушивается сквозь одолевающую ее дрему к резким ударам молотка по шарам, шутливым репликам отца и звучному, красивому голосу его собеседника.

– Дядя Седрик, – решительно произнесла Кэтрин, не сводя глаз с миссис Даулинг, собиравшей со стола остатки завтрака. – Я сию же минуту ему напишу. Он наверняка знает, что следует предпринять.

Уоллер, камердинер лорда Седрика Гамильтона, доставил письмо от Кэтрин в спальню хозяина, в особняке восемнадцатого века в центре Бристоля. Дом этот был расположен на редкость удачно, и из окон гостиной на третьем этаже открывался восхитительный вид на устье Эйвона, опоясанное чудом инженерной техники – подвесным мостом Клифтона.

Седрик едва проснулся, широко зевал и собирался выпить чашечку черного кофе, дабы облегчить страдания после пирушки, имевшей место прошлой ночью. Он поднялся с завешенной пологом резной кровати красного дерева, накинул халат на медвежьи плечи и принялся шарить по туалетному столику в поисках сигарет.

– Ваша корреспонденция, сэр, – произнес Уоллер тоном, полным неодобрения.

– Черт бы тебя побрал, парень, ну чего ты уставился на меня? – отвечал Седрик, взяв письмо. – Да, я снова напился. Слишком много портвейна, слишком много сигар и слишком много проституток. – Он скривился, глядя на конверт. – Это еще что? Приглашение на очередную проклятую вечеринку? Неужели нельзя оставить меня в покое? Эти чертовы ведьмы мамаши то и дело пытаются свести меня со своими целомудренными до отвращения девицами. И что прикажешь делать с этими курицами, спрашиваю я тебя? Ведь не дай Бог, я женюсь на одной из них – тут же окажусь под каблуком! – Наконец, не без труда остановив покрасневшие глаза на письме, он прочел обратный адрес, написанный четким, хотя и не совсем устоявшимся почерком. – Господи, да это от Кэтрин! Посмотрим, что она пишет!

Он не был ей родным дядей. С университетских времен они с Джоном Энсоном были неразлучны, и даже влюбились в одну девушку, но Дебора Джоллиан отдала руку и сердце молодому священнику. И хотя в глазах света Седрик был завидным женихом – он был знатен, фантастически богат, успел обрасти связями, – сам-то он понимал, что Дебора выбрала лучшего. Стоически приняв свое поражение, он присутствовал на свадьбе Джона, но наотрез отказался стать крестным отцом для Кэтрин.

– Это не для меня, старина, – сказал он, когда Энсон предложил ему год спустя эту роль, про себя же подумал: «Боже, как он гордится своим отцовством!» – Я слишком непоседлив, чтобы брать на себя такую ответственность. Как ты представляешь, чтобы такой закоренелый грешник, как я, давал кому-то наставления в области религии? Нет уж, лучше я подарю малышке на Рождество серебряную чашечку, но на большее я не способен.

Перебирая в уме события прошлого по мере того, как он читал письмо от Кэтрин, Седрик не мог не признаться себе, что в душе его осталась незаживающая рана. Дебора, эта чудесная, редкостная женщина, скончалась от отвратительного недуга, который подхватила, выхаживая во время эпидемии какого-то бродяжку. И предупреждал ведь Джона, насколько это опасно, да разве он прислушался! Вечно носился со своими проклятыми бедняками!

Седрик вспомнил, какое отчаяние и бессильная ярость охватили его, когда он получил то письмо. Он отсиживался в Париже, стараясь избежать ужасов холеры, развлекаясь вовсю и не жалея на это денег. Когда пришло горестное письмо от Джона, Дебору уже успели похоронить. И Седрик не торопился возвращаться. Да и зачем? Тайная страсть его жизни навеки ушла под покров ночи, которая не знает рассвета.

С той поры он стал завзятым путешественником. Он побывал в Биаррице, Монте-Карло, Венеции, Александрии – словом, повсюду, были бы хорошие казино и легкодоступные женщины. Он вращался в высшем свете, ведь такого богатого блистательного холостяка были готовы привечать и в салонах куртизанок, и в великосветских гостиных. Ему, близкому приятелю распутного престолонаследника принца Альберта Эдуарда, стоило лишь мигнуть, и он мог получить все, что угодно. Весь мир был к его услугам.

И все же, среди самых умопомрачительных похождений, он частенько вспоминал о Джоне и его маленькой дочери, прозябавших в сельской глуши. Во время своих редких наездов в Англию он непременно навещал их, и хотя Кэтрин росла сильной и здоровой девочкой, он находил в ней все больше сходства с нежной и милой Деборой, навеки завладевшей его мятежной душой. Со времени его последнего визита пролетело почти пять лет, – и вот уже в сырую землю опускают гроб с телом его друга, а вокруг стоят плакальщицы, прячась от дождя под черными зонтами. Его немало потрясло открытие, что из Кэтрин выросла неотразимая красавица: конечно, сейчас она выглядела слишком худой и измученной, но ведь ей только что пришлось пережить на редкость тяжелые дни.

Не зная толком, чем ей помочь, он с чувством выразил свои соболезнования, просидел за поминальной трапезой столько, сколько требовали приличия, а потом, веря в добродетели миссис Даулинг, которая, судя по всему, вполне справлялась с ситуацией, облегченно вздохнул и поспешил вернуться в Бристоль.

Кивком Седрик указал на кофейный прибор, и Уоллер наполнил серебряную чашку. В голове немного прояснилось, и Седрик смог сосредоточиться на содержании письма. Кэтрин переписала полученное ею уведомление от присяжного поверенного и сделала короткую приписку от себя, прося его совета.

Седрик устроился в кресле и протянул ноги в домашних туфлях поближе к исходившем жаром углям за бронзовой полированной решеткой мраморного камина.

– Хм-м-м, чертовски запутанный случай, Уоллер, – заметил он, имея привычку рассуждать вслух, ограничивая аудиторию своим камердинером.

– Мисс Кэтрин в опасности? – Безукоризненно одетый Уоллер, как и подобает слуге такого джентльмена, замер в готовности выполнить любое приказание хозяина. Он пользовался полным доверием лорда Седрика и гордился своим положением, возвышавшим его над остальными слугами.

– Не уверен. – Седрик сорвал обертку со своей золотой сигареты и зажал ее в губах. Уоллер тут же зажег спичку и поднес ее в сложенных руках. – Я не должен был предоставлять ее самой себе после похорон, но она так чертовски независима. Я приглашал ее сюда, но понял, что она не приедет. И я буду беспокоиться об этой неопытной девушке, Уоллер. Я спросил ее о деньгах, но она сказала, что всем обеспечена, и я решил, что Энсон успел что-то ей оставить – купить кусок земли или что-нибудь в этом роде.

– Возможно, так оно и есть, – отвечал Уоллер, хотя за время их непродолжительного визита во время похорон успел прийти к убеждению, что вряд ли у викария водились деньги и что будущее Кэтрин весьма туманно. А перебросившись с миссис Даулинг парой слов, он окончательно уверился в этом. Хотя экономка не сказала ничего лишнего, Уоллер оказался довольно проницательным.

Седрик наполнил легкие ароматным дымом и задумчиво нахмурился.

– Но она ни словом не обмолвилась ни о чем подобном, Уоллер. Нет, скорее всего какой-то лондонский стряпчий просто старается заманить ее к себе. Уверяет, что у него есть дело крайней важности и все такое.

– Несомненно, сэр, – отвечал Уоллер, бросив взгляд на малахитовые часы, обрамленные парой бронзовых рыцарей, водруженные в самый центр каминной полки. Его хозяину пришло время заняться своим туалетом, и все остальные заботы откладывались в сторону. – Наполнить вам ванну, сэр? – предложил он.

– Да, да, – Седрик швырнул сигарету в огонь, поднялся с кресла, зевнул и потянулся так, что хрустнули кости. – Упакуй саквояж и вели Джаппу приготовить карету. Мы сейчас же отправляемся в Сомерсет.

– Леди Геррик ожидает вас к ланчу, сэр.

– К черту леди Геррик!

– Истинно так, сэр.

На исходе дня карета лорда Седрика вкатилась в ворота дома викария. Прекрасные лошади из его конюшни без труда покрыли расстояние в сорок миль, не требуя подмены на почтовых станциях.

Едва миновав широкие бульвары и людные улицы возле моста Клифтона, Седрик распахнул окошко и невольно задумался о тех, кто жирел и наживался на горе и унижениях других людей, кто строил особняки буквально на костях чернокожих. Кое-кто из его круга занимался этим ремеслом и теперь извлекая огромные прибыли из торговли сахаром и табаком, но потомки этих дельцов старались не вспоминать об источнике своего богатства и вовсю занимались благотворительностью, учреждая школы, дома для сирот, колледжи и публичные библиотеки, дававшие множество рабочих мест трудовому люду Бристоля, а им самим – новые звания и титулы.

«Уилберфорс положил этому конец, – подумал Седрик, откинув голову на подголовник и почти засыпая. – Уилберфорс и Гражданская война в Штатах. Освобождение рабов? Какая ерунда! Бедняги по-прежнему остаются рабами, и слава Богу, что я не родился одним из них».

Он уже спал, когда карета покатилась по Парк-стрит и принялась петлять среди доков, фабрик и складов, служивших источником средств для того экстравагантного образа жизни, который он вел. Пробираясь между повозками, фургонами, наемными экипажами и изящными каретами, Джапп, возвышавшийся на козлах подобно ведущему бой адмиралу флота, повелительными окриками и ударами хлыста расчищал лошадям дорогу, ведущую к Бедминстерскому аббатству и источнику.

– Мы на месте, сэр. – Мягкий голос Уоллера, прозвучавший над самым ухом лорда Седрика, разбудил его через несколько часов. Дверь кареты была уже распахнута, а металлическая подножка предупредительно опущена.

Не успел Седрик прийти в себя, как на пороге кухни появилась Кэтрин. Замерев на мгновение, она бросилась ему навстречу:

– Дядя Седрик! Вы приехали. А я даже не была уверена, что вы еще в Англии. Я и не ожидала – хотя вы написали мне…

– Лучше всего было явиться самому, моя милая. – И, с улыбкой взглянув на нее, он невольно отметил, что хорошие портные без всякого труда выявят все ее скрытые совершенства, какой бы усталой она сейчас ни казалась.

– Входите, входите, – приглашала она. – Ох, право же, миссис Даулинг упадет в обморок. Знаете, ваши приезды для нее все равно что визиты особ королевской крови!

Кэтрин подхватила его под руку и увлекла в дом, в то время как Уоллер занимался багажом, а Джапп с помощью Кларка распрягал лошадей. Седрик окинул взглядом неуклюжий дом красного кирпича с готическими окнами, покрытой шифером покатой крышей и входной дверью, смутно напоминавшей арку, описанную в Экклезиасте. Выполненные довольно коряво резные украшения на ней давно облупились и молили о слое свежей краски.

Ветерок играл в кронах деревьев, лучи заходящего солнца падали на далекие вершины Мендипских гор, заливая их алой краской. Седрик невольно поежился в своем теплом пальто, ощутив холодное дыхание гор. Даже в тот свой летний приезд, когда они с Джоном верхами ездили в Придди осматривать руины римской крепости, Седрик не поборол своей неприязни к Мендипам. Слушая восторженные рассказы друга об огромных пещерах, вырубленных в монолитной скале древними сборщиками меда, или о непроницаемо-черном озере, прослывшем бездонным, Седрик не изменил своего мнения. И уж конечно, его не приводили в восторг гадюки, гревшиеся на залитых солнечным светом валунах. Эти места подходили мальчишествующему Джону, который, утратив Дебору, стал мечтателем и домоседом, добровольно затворившимся в физическом пространстве своего кабинета и духовных рамках религиозного подвижничества. Но это место никак не подходило юной девушке, волею судеб оставшейся одной.

Седрик высказал эти соображения за ужином. Хотя пламя вовсю полыхало в камине за металлической решеткой, отполированной до блеска графитной смазкой, обеденная зала казалась неуютной и какой-то нежилой. Седрик решил, что викарий с дочерью нечасто пользовались этим помещением: здесь почти не было тех маленьких примет, по которым можно угадать характер хозяев и которые в избытке встречались в других комнатах. Стены, оклеенные дешевыми обоями, были увешаны литографиями с иллюстрациями к Ветхому Завету. Они изрядно выцвели, поскольку висели здесь не меньше десятилетия, вероятно оставшись еще от прежних хозяев. Мебель была на редкость неуклюжа, а потертые линялые занавеси на окнах завершали впечатление заброшенности, лишь слегка смягченное семисвечным серебряным канделябром, водруженным посреди стола.

Неверный мигающий свет падал на лицо сидевшей напротив Седрика Кэтрин. Ее красоту не назовешь романтической, думал он, но лицо поражает неповторимым сочетанием ярко-голубых глаз, прямо очерченного горделивого носа и благородной формы рта. Необычная красота, запоминающаяся надолго, не в пример многим.

– Моя дорогая, мне кажется, что вам не следует оставаться одной, – начал он, когда миссис Даулинг собрала посуду и подала кофе.

Экономка, эта неутомимая, энергичная женщина, на которой явно держался весь дом, устроила незатейливый, но превосходно приготовленный обед, украшением которого стал рейнвейн, поданный в изящных бокалах зеленого стекла. Седрик привез его с собою, по опыту зная, что в кладовых викария вряд ли найдется сносное вино. Миссис Даулинг совершенно расцвела, когда он похвалил ее стряпню, и все же долго колебалась, прежде чем решилась оставить их одних.

Эта осторожность позабавила Седрика. Сбавить ему лет двадцать, может, он и дал бы ей повод пристроиться на страже в углу и строго поглядывать на него поверх вязания. Он цинично подумал, что немало успел натворить за свою жизнь. Эта святая душа и не подозревает, что он сейчас волочится за актрисой, которой вряд ли минуло восемнадцать.

Когда же наконец миссис Даулинг удалилась, Седрик устроился поудобнее, намереваясь сполна насладиться вечером. В облике Кэтрин едва угадывался некий вызов, и это завораживало. Она казалась совершенно невинной, и ему приходилось только гадать, посвящена ли она в физические подробности отношений между полами или только догадывается о них.

Кэтрин неторопливо приглядывалась к светскому хлыщу, – он тянул слова в нос, и был облачен в безупречный вечерний фрак и сверкал многочисленными бриллиантами на пальцах красивых ухоженных рук. Прежде их болтовня в основном сводилась к забавным описаниям его заграничных эскапад, и она с удовольствием принимала эти попытки развлечь себя, но сегодня им предстоял серьезный деловой разговор.

– Я не собираюсь жить одна, – ответила Кэтрин, нервно сжав складки траурного платья.

– Нет? – приподнял он бровь.

– Нет, сэр. Я ищу работу.

– Работу? – Это слово было ему в новинку. Молодой леди, такой, как Кэтрин, и думать-то об этом не пристало!

– В качестве гувернантки или, возможно, компаньонки какой-нибудь достойной дамы. – Хотя Кэтрин говорила ровным голосом, все внутри нее сжалось от напряжения. Лорд Седрик приводил ее в замешательство, и так было всегда, ведь он решительно не походил на всех, кого она знала. «Принят при дворе», – эта аттестация была весьма недалека от истины, и Кэтрин слегка стыдилась священнического звания своего отца, хотя и почтенного, но гораздо менее почетного и даже, может, старомодного.

Седрик всегда держался с ее отцом как с равным, и их дружба была самой тесной, но миссис Даулинг в свое время объяснила Кэтрин, что он – титулованная особа и ведет весьма рассеянный образ жизни, – еще бы, он из высших слоев общества, и законы для таких не писаны. Ах, как он был интригующе порочен! Эта порочность ощущалась в его голосе, манере говорить, самоуверенности, подчас – в нечаянно проскользнувшей скабрезности или в привычке постоянно поминать черта. И все же он притягивал ее. У нее было чувство, словно ее пригласили на поиски приключений и открытий, неизмеримо далеких от жизни, которую она вела прежде.

Он нахмурился, а потом улыбнулся, провел рукой по прилизанным седеющим волосам и посмотрел на нее прищурившись, отчего в уголках его глаз появились едва заметные морщинки.

– Вы разыгрываете меня, да? Гувернанткой? Вы?

– Почему бы и нет? – Кэтрин выпрямилась на стуле, лихорадочно пытаясь найти веские аргументы. – Ведь в честном труде не может быть ничего унизительного. И я надеялась, что вы рекомендуете меня какой-нибудь достойной особе, которая ищет гувернантку. Мне необходимо обеспечить свое существование, и кроме того, я не могу больше оставаться здесь, ведь этот дом предоставляют вместе с работой.

Седрик откинулся на спинку кресла и, спросив позволения, зажег сигару и глубоко затянулся.

– Но ведь отец постарался вас обеспечить, не так ли?

– Папу не заботили подобные вещи. Он был выше меркантильных соображений, – отвечала Кэтрин, чувствуя, что подобное признание собственной бедности унижает и может быть поставлено в упрек ее отцу.

– Так, значит, денег у вас нет? – Седрик вытянул под столом ноги, не сводя глаз с ее лица, которое теперь проступало, словно в полутьме, подобно некоей драгоценной камее.

– Нет, – прошептала Кэтрин, прикусив губу и потупив взгляд.

– Значит, вы будете жить у меня, как моя подопечная, – с чувством произнес он.

– Нет, – повторила она, вскинув голову, и его поразила решимость, вспыхнувшая в глубине ее глаз.

– Почему? – «Боже, как я одинок, – с изумлением подумал он. – Прожито больше половины жизни, и в ней образовалась пустота, которую необходимо заполнить».

– Я не желаю никому быть обязанной.

– Кэтрин, послушайте меня. Вам ни в чем не будет отказа, – с трудом начал он, спотыкаясь на каждом слове. – Быть обязанной – ну что за глупость! Да это вы сделаете мне одолжение. С годами я стал чувствителен. Позволив мне заботиться о вас, вы поможете утолить мой душевный голод.

– Я не нуждаюсь в том, чтобы обо мне заботились. – Ее улыбка потеплела, и она склонилась поближе, всматриваясь в его лицо. – Я бы хотела учиться – может быть, даже закончить колледж, ведь сейчас женщины могут себе позволить такое. Мне кажется, что я могла бы откладывать деньги со своего жалованья, например, для вечерних классов. И продолжить образование.

– Вы хотите превратиться в синий чулок? Да зачем же? – возразил он, подавшись вперед и накрыв ладонью ее руку. – Коль вам так угодно, вы можете сделать это, но позвольте мне хотя бы представить вас ко двору? Устроить в вашу честь бал? Ввести вас в общество?

– Представить меня королеве Виктории? – Ее смех зазвенел в темной зале, вспугивая сумрак по углам. – Не думаю, что это возможно. Вы не забыли, что я дочь викария? Да я же буду просто белой вороной.

– Я так не думаю, – горячо воскликнул он, пораженный тем, как от смеха преобразился ее облик. Да, у нее весьма живая, переменчивая натура, в отличие от Деборы – и все же она с избытком унаследовала очарование своей матери. – А вам известно, что ваша матушка была принята при дворе? Она получила разрешение и прошла все необходимые церемонии…

– …которые закончились ее обручением со священником. Да, я все знаю. Папа не придавал этому особого значения. – И она неожиданно помрачнела, словно новый приступ грусти осушил источник ее жизнерадостности.

Седрик вскочил, отпихнул стул и приблизился к ней. Подхватив со спинки стула черную кружевную шаль, он заботливо укутал ее плечи. Его руки оказались так близко от нежной шеи и затылка, укрытого под тяжелым узлом волос! Он наклонился и поцеловал ее в щеку, но она сидела неподвижно, словно статуя.

– Кэтрин, что бы вы ни думали, вы прирожденная леди. Позвольте мне сделать это хотя бы в память вашего отца и вашей очаровательной матери.

Она обернулась и посмотрела на него снизу вверх, неожиданно для себя подумав, что он высок, элегантен, что от него пахнет дорогим мылом и помадой для волос. И она поняла, что все это ей нравится, и оттого перспектива прожить жизнь гувернанткой – ни слугой, ни членом семьи в чужом доме – показалась ей еще более мрачной.

– Вы так добры, – произнесла она.

– И вы доверитесь мне?

– А почему нет?

«Черт, она же совершенно невинна, а я старый развратник, – подумал он. – Но если она согласится на мое покровительство, я полностью изменю свою жизнь. Уоллер будет в восторге!»

– И вы переедете ко мне? – Казалось, все его будущее счастье подвешено на тонком волоске ее решения, и он затаил дыхание, едва справляясь с бурей нахлынувших на него чувств: он вряд ли смог бы сейчас в них разобраться, но был уверен в одном: его порыв был совершенно бескорыстен.

Прежде чем ответить, она поднялась с места и прошла вместе с ним в гостиную – более уютное помещение, которое обставила сама сообразно своим вкусам и материальным возможностям. Кретоновые драпировки, глубокие удобные кресла, сосуды с благовониями, мерцавшие медной оплеткой, репродукции прерафаэлитов в резных рамках, множество книг, турецкие ковры приглушенных оттенков, а также очаровательные старинные безделушки, приобретенные по случаю или на распродажах.

– Присядьте, пожалуйста. Позвольте налить вам бренди? – предложила она, отыскивая в буфете графин.

Он кивнул, и вскоре Кэтрин уселась подле него на мягкий диван, держа бокал обеими руками.

– Вы поедете в Бристоль вместе со мной? – повторил он.

– Сперва давайте поговорим о мистере Бизли. Вы слышали когда-нибудь о чем-то подобном?

– Мы отправимся к нему вместе. – Седрик был упоен новой для себя ответственной ролью и с каждой секундой проникался все большей привязанностью к Кэтрин. – Напишите ему сейчас же. Если хотите, я помогу вам составить ответ. А завтра в Бристоле мы сможем отправить его. Соберем кое-какой багаж, подождем у меня, пока от него придет ответ, и тут же сядем на поезд до Паддингтона.

– Спасибо вам, дядя, – с огромным облегчением сказала Кэтрин. Хотя она и впрямь была девушкой не робкого десятка, ее угнетала мысль о том, что придется в одиночку ехать в огромный город, который хоть и был ее родиной, но оставался до сей поры совершенно чужим.

– Спасибо вам, Кэтрин. – Он с улыбкой посмотрел на нее поверх бокала. – Больше всего на свете я люблю загадки и сейчас заинтригован. Мы обложим этого мистера Бизли в его собственной берлоге и заставим дать объяснения!

Она радостно встрепенулась, тоска и беспросветность последних дней понемногу отступали. Прежняя жизнь кончилась, кончилось время взросления, формирования взглядов и характера, и теперь настала пора использовать на деле полученный багаж.

Жизнь не стоит на месте, говорил ей отец, и надо бесстрашно смотреть вперед. Ей придется быть достаточно стойкой, чтобы суметь справиться со всем, что встретится на ее пути. Эти мысли словно боевое знамя развевались в ее мозгу, когда позднее она вернулась к себе в комнату, чересчур возбужденная, чтобы как следует выспаться. На следующее утро чуть свет она уже была на ногах и укладывала необходимые вещи в небольшой ковровый саквояж.

В тех редких случаях, когда они с отцом ездили в Бристоль, им приходилось пользоваться общественным транспортом. Это был видавший виды омнибус, раз в неделю влекомый лошадьми через их деревню, – неудобные деревянные скамейки и открытая платформа наверху, где вынуждены были путешествовать те несчастные, у которых не хватало денег на билет в салоне.

На этот раз все обстояло иначе. Черная полированная карета Седрика с восхитительно мягкими сиденьями легко катилась на смазанных колесах мимо рощ и белоснежных коттеджей, минуя ухоженные поля и охваченные весенним цветением живые изгороди. Наконец они подъехали к морскому порту, и дорога пошла под уклон. Город был погружен в туман, и лишь шпили церквей устремлялись высоко в небеса. Шлейфы дыма тянулись от высоких фабричных труб и смешивались со смогом, застилавшим людные извилистые улицы. Высокие силуэты кораблей маячили у входа в гавань, и отдаленные гудки сливались с городским шумом.

Но когда они подъехали к Клифтонскому мосту, все изменилось, словно из непроглядного тумана они выбрались на солнечную горную лужайку. По прямым, широким аллеям они проезжали мимо роскошных магазинов, ухоженных скверов, изысканных особняков, приближаясь к тому месту, где располагался дом Седрика. Так началось превращение Кэтрин из простой деревенской девушки в светскую леди, и нельзя сказать, что оно было легким. Прежде всего ее смутило обилие ждущих ее приказаний слуг, чьи лица и имена слились в невообразимую мешанину.

– Вам необходима служанка, – провозгласил Седрик, когда они оказались в роскошной гостиной с черно-белым изразцовым полом, высокими кожаными креслами и изящной лестницей в дальнем углу: казалось, ее изогнутые, украшенные затейливыми перилами пролеты парят в воздухе, а не опираются на каменные колонны. Свет проникал сюда через стеклянные витражи, расцвечивая двери в соседние помещения, украшенные резными архитравами. Многочисленные ниши были заняты пальмами в огромных жардиньерках и греческими статуями.

– Но у меня никогда не было служанки. – Сама эта мысль показалась Кэтрин абсурдной. – Я со всем управлюсь сама.

– Глупости, дитя, – кратко возразил Седрик, скинув пальто, шляпу и трость с серебряным набалдашником на руки облаченному в ливрею сумрачному лакею. – Вы могли управляться сами лишь потому, что до сегодняшнего дня у вас были мизерные запросы.

– Они и сейчас таковы, – отрезала она, напуская на себя более, чем обычно, неприступный вид в толпе слуг. Ей казалось, что они потешаются над ней и ее простым черным платьем, шляпкой и плащом. Впервые она подумала о своем трауре без боли: может быть, сердца их тронет жалость, и они будут более снисходительны к ее внешности.

– Только до поры, моя милая, только до поры, – сказал Седрик, увлекая вверх по лестнице после того, как отдал приказание перенести ее багаж в лучшую комнату для гостей.

Кэтрин стояла, в замешательстве едва управляясь с перчатками, которые почему-то никак не снимались с рук. Ее поразило великолепие отведенных ей апартаментов. Изысканно пропорциональная комната казалась просторной и полной воздуха и света, стены ее были затянуты белым шелком и украшены резными карнизами, а с высокого потолка свисал вычурный газовый светильник из меди. Кроме этого новомодного светильника, Седрик, редко посещавший эту часть дома, ничем пока не успел обновить ее обстановки. Поэтому вместо удобных мягких диванов взору Кэтрин предстали монументальных размеров мрачные буфеты и прочие не менее роскошные предметы старины в стиле чиппендейл, украшенные резными восточными орнаментами, современниками самого дома.

Заложив руки за спину, он встал на коврике возле камина и взглянул на Кэтрин из-под полуопущенных век.

– Как вы предпочитаете провести сегодняшний день? Отправиться в зоологический сад или посетить «камеру обскура»?

Кэтрин взяла шляпку, водрузила ее на голову и, взглянув в одно из множества висевших здесь зеркал в роскошных рамах, решила, что совершенно не подходит к этой обстановке. Она подумала, что, явившись сюда, сделала глупость и приуныла. Лучше уж было одной отправиться к мистеру Бизли. Она обернулась к Седрику, не в силах скрыть правды.

– Я была бы рада пойти куда угодно, но мне не стоит показываться на улице вместе с вами. Взгляните на меня! Я же просто ужасно одета!

Седрик пришел в восторг. Для него даже в этом нелепом платье она была игрушкой – юная, свежая и неискушенная! Он, всегда окруженный такими дамами, которые и помыслить не могли о подобном целомудрии, был очарован. Какое счастье, что удалось вырвать ее из кельи викария! Кэтрин создана для иной жизни. Взяв Кэтрин под руку, он повел ее на Куинз-Роуд в маленький уютный магазин. Здесь им предложили чашку чая.

В такое мгновение он наслаждался своей ролью опекуна, хотя прекрасно сознавал, что она может затянуться и даже положить конец нынешней интрижке с актрисой и даже продолжительной, перемежавшейся то ссорами, то примирениями, связи с супругой одного известного политика. В какой-то момент он едва не пожалел о своем порыве и утраченной свободе, но уже следующий взгляд на Кэтрин развеял в прах эти малодушные соображения. Она была прелестна, и он не пожалеет о потраченном времени.

– Мое дорогое дитя, вам не следует недооценивать себя, – ослепительно улыбнулся он Кэтрин. – В вашем наряде нет ничего ужасного. И я польщен оказанной мне честью стать вашим гидом. А теперь вернемся домой, вы освежитесь перед ланчем, и мы отправимся в город.

Он дернул за шнурок колокольчика, и в комнате для гостей возникла горничная. Миловидная, бойкая девушка – ведь, как известно, горничные все до одной миловидны, – она тут же предложила распаковать багаж Кэтрин, но та стеснялась своего потрепанного саквояжа и его жалкого содержимого. «Я словно бедная родственница», – подумала Кэтрин, снова оставшись одна, и вошла в просторную ванную. Здесь были и расписанный цветами рукомойник, и уборная, и массивная ванна с ножками в виде птичьих лап, с золочеными кранами, из которых шла и холодная, и горячая вода.

Она осторожно исследовала всю эту роскошь, но вымыла лишь лицо и руки. «Интересно, смогу ли я принять вечером ванну, – зачарованно размышляла она. – Надеюсь, дядя мне позволит ею воспользоваться».

Она и не подозревала, что лившуюся из горячего крана воду никто не греет в ведрах и не таскает потом на верхний этаж. Она могла принимать ванну, когда ей вздумается, а не только вечером по понедельникам: газовая горелка под баком с горячей водой пылала постоянно, и воду отсюда брали для повседневных нужд – хоть бы и для стирки. Как чудесно было погружаться в эту удивительную ванну, отделанную восточной керамической плиткой, в окружении резных деревянных панелей на стенах! Кэтрин всякий раз испытывала истинное блаженство.

Седрик оказался превосходным хозяином, он окружил ее таким вниманием и заботой, что за неделю, проведенную в его доме, Кэтрин узнала столько нового, сколько ей не приходилось узнавать за год под опекой отца и миссис Даулинг. И не только чудеса домашней техники – с ними она освоилась моментально, – но те тонкости поведения, о которых не следует забывать леди, собиравшейся вращаться в высшем свете. Правда, Кэтрин еще твердо не решила, хочет ли она этого. Не отвергая дядиного предложения, она все еще не оставляла мечты о финансовой независимости.

Набравшись отваги, она употребила те деньги, которыми располагала, на приобретение готового туалета из черной ткани, состоявшего из юбки, отделанной бархатом и со складками сзади, жакета, стянутого в талии и со свободными рукавами, и шляпки, едва прикрывавшей лоб и дополненной черной вуалью и страусовыми перьями. В новом наряде она чувствовала себя намного увереннее и могла высоко держать голову рядом с Седриком, когда он приводил ее в какое-нибудь кафе для избранных или роскошный ресторан.

Постепенно у нее вошло в привычку просыпаться по утрам от далеких звуков городской суеты: грохота карет, выкриков уличных торговцев, обрывков песен и гудков барж, спускавшихся по реке к морю, лавировавших меж грозных утесов, где вода за миллионы лет проложила себе глубокое русло. Однажды утром, спустившись к завтраку, она увидела, что Седрик распечатывает ответ от мистера Бизли. На следующий же день Джапп отвез их на вокзал Тепл-Мидз, откуда они отправились в Лондон в вагоне первого класса.

Когда паровоз дал прощальный гудок и выехал за пределы города, душу Кэтрин охватило сильное волнение и ее сердце забилось в такт торопливо стучавшим колесам. Как самонадеянно было полагать, что она способна проделать этот путь самостоятельно. Седрик, понимавший ее состояние, как истинный мудрый наставник старался успокоить ее и по мере сил подготовить к предстоящей встрече с мистером Бизли. Она была в новом костюме, в руках держала ридикюль. Вместо старого коврового саквояжа у нее теперь имелся роскошный кожаный чемодан, в данный момент помещенный в багажную сетку у нее над головой. Уоллер ехал в этом же поезде, ближе к почтовому вагону, готовый взять на себя такие мелочи, как поиски кеба на месте их назначения.

«Просто поразительно, как деньги способны изменить жизнь человека», – думала Кэтрин, когда в их купе постучали и явившийся стюард, облаченный в белоснежный сюртук, сообщил, что в вагоне-ресторане для них сервирован ланч. «Нельзя сказать, чтобы мне это не нравилось, – продолжала рассуждать девушка. – Гувернантка? Компаньонка? Ну, пожалуй, этот род занятий, хотя и имеет некоторые преимущества, поставил бы меня примерно в то же положение, которое занимает сейчас Уоллер: несчастное создание, призванное вечно оставаться на побегушках. А с другой стороны, могу ли я принять предложение дяди Седрика и стать его подопечной? Думаю, что нет. Несмотря на всю его доброту, я больше не смогу чувствовать себя свободной, я буду всем ему обязана. Да к тому же я уверена, что он пустится во все тяжкие, стараясь подыскать мне мужа. Но когда буду выходить замуж, если я буду выходить, я бы хотела выбрать себе супруга сама, чтобы его можно было любить и уважать и он не оказался бы набитой деньгами куклой с громким титулом и куцыми мозгами».

Против ожиданий Седрика, Кэтрин знала о взаимоотношении полов гораздо больше, чем полагалось в те времена хорошо воспитанной невинной девице. Джон Энсон, всегда старавшийся быть с нею честным, давно ответил на все интересовавшие ее вопросы. Он пояснил Кэтрин, что ее мать очутилась на брачном ложе в совершенном неведении относительно того, что с нею должно произойти, – и после этого он дал клятву, что не позволит случиться подобному с его дочерью.

Итак, еще в переходном возрасте, когда она заинтересовалась изменениями в своем теле, отец рассказал ей о физической стороне любви и к тому же дал прочитать кое-какие книги, – старые, не подвергавшиеся цензуре книги с толковыми иллюстрациями, изданные задолго до того, как ныне правящая королева воссела на трон и ее узколобость в вопросах морали нашла отражение в воцарившихся в обществе нравах: оборочками стыдливо прикрывались даже ножки больших роялей. «Тщательно скрывая изнанку жизни, – пояснял Джон, – правящие круги стараются изобразить англичан этакими херувимчиками, а царственную пару – королеву Викторию с супругом, принцем Альбертом, – идеальной парой. Все это лишь на поверхности, – предупреждал Кэтрин отец. – За этим фасадом по-прежнему укрывается порок: джентльмены содержат любовниц и навещают бордели, в то время как их жены корчат из себя святую невинность».

«Ох, отец, как же мне не хватает тебя, – думала Кэтрин, сидя напротив Седрика за маленьким столиком. Стюард подал им ланч, за окнами вагона проносились поля и луга, за которыми уже была видна широкая Темза, обрамленная прелестными усадьбами, пышными садами, спускающимися к самой воде, где расположились многочисленные причалы для кораблей. – Я не могу ни с кем так говорить, как с тобою, отец. И я так хотела бы, чтоб ты увидал мою забавную шляпку!»

Повернув прочь от реки, поезд побежал по менее приятной местности: мрачные заводские корпуса, узкие улочки, похожие одна на другую, запруженные толпами горожан. Наконец они прибыли на вокзал, и он оказался грандиозным сооружением, изрядно превосходившим Темпл-Мидз.

На платформах царила толчея: приезжавшие, уезжавшие, встречавшие кого-то люди. Здесь можно было встретить леди в роскошной шляпке и шали, и облаченного во фрак джентльмена в шелковом цилиндре, и малышей, испуганно таращивших глаза, вцепившись в юбки своих нянек. Группа маленьких мальчиков в галстуках Итонского колледжа и наглухо застегнутых строгих темных костюмчиках пробиралась сквозь толпу, в то время как горничные тащили многочисленные сумки их наставниц, а лакеи – багаж своих маленьких хозяев.

Свистки паровозов, шипение пара, грохот захлопывавшихся дверей и скрип чугунных колес по чугунным рельсам создавали невообразимый шум. Кэтрин была рада, когда почувствовала у себя на локте мягкое пожатие Седрика, который повлек ее к кебам.

Они торопливо забрались внутрь и, покинув Паддингтон, поехали прямо к Гортранс-Отелю, весьма солидному заведению на Элбермарл-стрит, которое Седрик счел подходящим для Кэтрин. Высадив Уоллера и оставив на его попечение багаж, он небрежно постучал по крыше экипажа концом трости. Открылось окошечко, в котором появилась физиономия кебмена.

– Куда прикажете, милс'дарь?

– 21, Тауэр Гэйт.

Седрик ободряюще улыбнулся Кэтрин, которая была слишком подавлена, чтобы произнести хоть слово. Скрестив ноги в серо-голубых облегающих брюках и поправив свой цилиндр от Гомбурга, он сказал:

– Осмотром города мы займемся попозже, моя милая. А сейчас мы навестим мистера Бизли.

«Лондон вроде Бристоля, только гораздо больше», – думала Кэтрин, изредка поглядывая в окно кеба. На улице шел дождь, и колеса экипажей и копыта лошадей хлюпали по мокрой мостовой. Тротуары были полны народу, и их обоняние истязалось невообразимой гаммой запахов: людской пот, выпеченный хлеб, рыба, гниющие овощи и пышущие паром кучи свежего конского навоза.

Когда она задумывалась над тем, как могла бы выглядеть контора господ Бизли, Питлайка и Брауна, ей представлялось что-нибудь вроде обшарпанного здания в переулке, с множеством этажей и переходов.

Реальность превзошла все ее ожидания: белый особняк эпохи Регентства, с террасами, балконами, чугунными колоннами, в окружении тенистых деревьев, он больше походил на резиденцию какого-нибудь вельможи.

Приказав кебмену ждать, Седрик подвел Кэтрин к внушительным дверям в глубине округлого портика. Здесь он взялся за дверной молоток и решительно постучал. Через несколько секунд двери распахнулись, и клерк проводил их через просторную переднюю во внушительных размеров комнату, правая стена которой была сплошь заставлена книгами. Из-за стола красного дерева, обтянутого кожей, навстречу им поднялся человек. Он подал руку для приветствия:

– Мисс Энсон. Лорд Гамильтон. Весьма польщен. Меня зовут Ралф Бизли.

Ралф Бизли оказался весьма щуплым человеком. Он носил сверхконсервативный костюм черного цвета, белоснежную рубашку с тугим воротником и тщательно завязанным галстуком, в котором посверкивала жемчужная булавка. Коротко подстриженная, ухоженная бородка начинала седеть.

– Добрый день, мистер Бизли, – отвечал Седрик, пристально разглядывая юриста. По его твердому убеждению, все законники были мошенниками и шулерами.

– Добрый день, сэр. – Кэтрин чувствовала себя менее уверенно, подавленная внушительной обстановкой и солидной внешностью господина, с улыбкой на нее взиравшего.

– Прошу вас, присядьте. – Бизли указал на два изящных кресла с высокой спинкой возле своего стола. – Позвольте предложить вам прохладительные напитки, милорд? Чашку чая?

– Я бы предпочел что-нибудь покрепче, с вашего позволения. Вполне подошло бы виски, а мисс Энсон, я уверен, не откажется от чая.

Бизли схватил со стола колокольчик, и на его зов тут же явился слуга, получивший ряд приказаний. Поместив трость на колени, а цилиндр на край стола, Седрик не сводил глаз с усаживавшегося на свое место юриста.

– Итак, сэр. Что все это значит? – требовательно спросил он. – Мисс Энсон поставлена в крайне щекотливое положение, не говоря уже обо мне. Как я упоминал в своем письме, я старый друг их семьи. Вы можете свободно говорить обо всем в моем присутствии.

– Несомненно, милорд, – торопливо отвечал Бизли. – Ваш авторитет вне всяких сомнений. Многие из ваших предков брали под свою опеку юных леди. Как я полагаю, она осталась одна на всем свете?

– Именно. Ну а теперь не могли бы мы перейти к делу? Вы должны дать нам разъяснения. – Седрик плохо переносил общество стряпчих и со значением покосился на большие стенные часы.

– Вы получите их, милорд, и я уверяю вас, не пожалеете о потраченном времени. Не окажет ли ваша светлость мне честь?.. – С этими словами Бизли открыл коробку превосходных гаванских сигар.

Седрик поблагодарил, выбрал одну и, прежде чем раскурить ее, срезал кончик изящными ножничками, висевшими у него на цепочке от часов. Во всех его движениях чувствовалась снисходительность, не позволявшая этому малому забывать о своем месте и не допускавшая ни малейшей фамильярности. Стряпчие, равно как и врачи, редко бывают приняты в домах высшей знати – разве что в случае крайней нужды.

Клерк вернулся с графином, бокалами и китайским чайным сервизом. Прошло несколько минут, пока напитки были разлиты, а мистер Бизли, скрестив пальцы, внимательно посмотрел на Кэтрин и начал:

– Мисс Энсон, нечасто кому-либо выпадают поручения подобного рода. Несмотря на мой богатый опыт, я впервые сталкиваюсь с подобным.

– Вот как, сэр? Это тревожит меня. – Ее руки тряслись так, что она едва не выронила чашку.

– Конечно, обо всем этом судить можете только вы сами, но я бы заметил, что это поворотный момент в вашей жизни, мисс Энсон. Если быть точным, это скорее переворот. Да! – Бизли позволил себе подобие улыбки, покосившись в сторону Седрика и явно наслаждаясь редким случаем завоевать внимание столь высокородной особы. – Еще виски, милорд?

Тот кивнул, понимая, что Бизли не намерен торопиться, и напомнил:

– Внизу меня ждет кеб.

– Вот как, сэр? – Улыбка Бизли стала несколько шире, а тощие пальцы принялись играть галстучной булавкой. – Вы изволили сказать, кеб? Ну, позвольте вас заверить, что когда вы выслушаете мое сообщение, вы вмиг позабудете о таких мелочах. А равным образом и мисс Энсон.

– Сэр, это ожидание просто невыносимо, – воскликнула она, в нетерпении едва усидев на самом краешке кресла.

Не имея возможности и дальше играть в кошки-мышки, Бизли нацепил на нос пенсне, придвинул к себе кипу бумаг, лежавших возле квадратного медного чернильного прибора, и провозгласил:

– Мисс Энсон, моей приятнейшей обязанностью является поставить вас в известность, что, поскольку вы являетесь единственной дочерью вашего отца, отныне вы становитесь сказочно богатой… наследницей. Именно так!

ГЛАВА 2

В комнате воцарилась тишина, которую нарушал лишь треск огня в камине. Даже Седрик на мгновение потерял дар речи, не замечая, что пепел с сигары падает на лацкан его жилета.

Мистер Бизли был весьма удовлетворен произведенным эффектом. Ему нравилось ошарашивать людей: это делало его хозяином ситуации. Он принялся с важным видом перебирать бумаги, пока Седрик сумел восстановить душевное равновесие.

– Это, наверное, чья-то шутка? – выразительно осведомился он. – Если это так, я найду зачинщика и оторву ему голову!

– Это не шутка, милорд! – подкрепляя свои слова несколько театральным жестом, возразил Бизли. – Даю вам слово.

– Не понимаю, – все так же грозно произнес Седрик, откидываясь на спинку кресла. – Кэтрин – богатая наследница? Разъясните-ка нам это, милейший, да побыстрее.

– Знаете ли вы или знали прежде некоего мистера Финна Керригана? – вопросом на вопрос отвечал Бизли, опасливо косясь в сторону Седрика, словно ожидая, что тот вскочит с кресла и ударит его.

– Насколько я помню, нет, – отвечал Седрик и обратился к Кэтрин, в лице которой не было ни кровинки: – А вы, дорогая?

– Нет, – отвечала она, все еще не веря своим ушам. – Но папа был связан со многими людьми – и в Сомерсете, и в Лондоне.

– Это имеет отношение к вашему отцу, мисс Энсон, чьи труды на стезе благотворительности нашли наконец достойное вознаграждение, – сообщил мистер Бизли тем снисходительным тоном, который принял в обращении с нею.

– Он никогда не помышлял о награде, – начала было девушка, всегда готовая встать на защиту ушедшего из жизни человека.

– Безусловно, нет, я и не хотел сказать ничего подобного!

– Так в чем же дело? – Седрик, раздраженный хождением вокруг да около, желал наконец разобраться во всем. – Вы уверены, что тут нет ошибки?

– Все записано здесь, черным по белому. – И стряпчий с негодующим видом помахал бумагами перед носом Седрика. – Я получил сообщение от директоров Куттс Банка, которые уполномочены действовать в качестве душеприказчиков мистера Керригана и выполняют его последнюю волю. Все его имущество отходит Джону Энсону, а буде он умрет – его наследникам.

– Сколько? – настойчиво осведомился Седрик. – Довольно много.

– И как много?

Бизли сглотнул слюну, словно называемая сумма по причине невероятной своей величины застревает у него в горле.

– Пятьсот тысяч фунтов, – благоговейно выдохнул он.

– Что?! – Седрик был поражен.

– Именно так, сэр. А в пересчете на американские доллары это выглядит еще более внушительно – не меньше миллиона. И это лишь чистый капитал, не считая недвижимости и многочисленных прибылей от вложения в различные предприятия. Да будет мне позволено заметить, весьма солидный подарок для юной леди.

– В американских долларах? Но почему?

– Мистер Керриган жил в Соединенных Штатах.

На Юге, если быть точным. Куттс Банк получил инструкции из банка в Луизиане.

– Объясните подробнее, – потребовал Седрик, потянувшись за следующей сигарой.

– Я располагаю копией завещания. Вы позволите мне прочесть?

– Будьте так добры.

Бизли пошелестел бумагами, выбрал одну из них, прокашлялся и начал:

«Сие есть последняя воля и распоряжения Финна Дэниэла Керригана, родившегося в Дублине, но в данный момент проживающего в городе Новый Орлеан, штат Луизиана, Соединенные Штаты Америки. Завещаю все мое состояние преподобному Джону Уильяму Энсону, настоятелю церкви Спасителя, в Пимлико, в Лондоне – или в любом другом месте, куда он переедет ко времени моей смерти. Буде ему случится уйти из жизни прежде меня, пусть мое наследство перейдет его детям. Если же случится так, что он умрет, не оставив наследников, мои душеприказчики должны будут воспользоваться инструкциями, изложенными в другой части завещания».

– Вот так удача! – Седрик не удержался и громко присвистнул. – Но почему Джону Энсону? Почему Керриган принял такое решение?

– Я как раз подошел к этому, милорд, – сердито заметил стряпчий, недовольный тем, что его перебили. – К сему прилагается письмо с разъяснениями. – И он принялся читать бесцветным сухим голосом: – «Когда я был молод, я покинул Дублин и отправился в Лондон на поиски работы. Меня преследовали неудачи, я связался с дурной компанией и пристрастился к выпивке. Работы я не нашел, и никто не хотел иметь со мною дела, пока я не повстречал преподобного Эпсона. Я был болен, упал духом, предавался пороку и прямой дорожкой катился в преисподнюю. Он подобрал меня, вылечил, помог отвыкнуть от алкоголя, вернул мне веру в себя. А затем, зная о моем намерении искать счастья в Америке, он купил мне билет на пароход и дал с собою достаточно денег, чтобы я смог продержаться на первых порах. И я поклялся, отныне и впредь, что я воздам ему сторицей, как только получу такую возможность».

Здесь Бизли сделал театральную паузу, взглянув на Кэтрин поверх пенсне. Все, что она смогла произнести, было:

– Это так похоже на моего отца. Он был добр ко всем. Он всегда был готов поделиться последним с нищим и не думал о награде.

– Наверное, это произошло до того, как он повстречался с вашей матерью, – заметил Седрик, чьи мысли уже обратились ко всевозможным проблемам, обычно связанным с подобного рода подарками судьбы. – Там не упоминается, что он обручен, не так ли, Бизли?

– Нет, сэр, ни разу. Он упоминает о преподобном Энсоне как о холостом человеке. Вы позволите продолжать?

– Валяйте.

– «Я приехал в Нью-Йорк и разыскал родных, которые жили в ирландской общине. Мы были бедны, но зато там была масса возможностей для приложения сил таких энергичных, предприимчивых людей, как я. Я поселился в Новом Орлеане и перенес все тяготы войны, веря, что после ее окончания можно будет возобновить торговые операции. Не стану вдаваться в подробности того, как я сумел нажить свое богатство. Говоря кратко, оно пришло ко мне благодаря стойкости и удачливости. Хлопок, сахар, морские перевозки и строительство железных дорог – все это я сделал своим. И теперь я все оставляю своему наследнику или его потомству: особняк в Новом Орлеане, плантацию выше по реке, мои деловые вложения и все деньги до последнего пенни. Это все их по праву, и я молю Бога, чтобы оно принесло им счастье. Я никогда не был женат и не имел детей, но даже если бы таковые у меня были – все равно я должен был выполнить клятву, не отступив ни от одного ее слова. Джон Энсон спас мне жизнь, в чем я клянусь спасением своей бессмертной души».

В комнате повисла тишина.

– Это все? – наконец спросил Седрик.

– Остаются лишь формальности, которые надо выполнить через банки. – Бизли снял пенсне, с особым тщанием протер его и снова водрузил на нос. – Однако существует небольшое условие…

– Ага, я так и думал, что все не так просто.

– Ничего страшного, милорд. Есть дополнительное распоряжение, что наследник должен сам явиться в Новый Орлеан, дабы должным образом оценить то, что мистер Керриган делал на протяжении своей жизни. Это может оказаться проблемой?

– Уверен, что нет. Ты ведь не побоишься отправиться в Америку, моя дорогая? – обратился Седрик к Кэтрин.

– Нет, дядя, наверное, нет. – Кэтрин едва перевела дух, собираясь с мыслями. – Боже милостивый, а я помыслить о таком не могла.

– Итак, вы согласны с условиями завещания? – прямо взглянул на нее Бизли.

– Да, я согласна. Что дальше?

– Я полагаю, что финансовые тонкости вы предоставите на усмотрение лорда Седрика и меня, – сообщил стряпчий все в той же покровительственной манере. – Все, что мы от вас попросим, – расписаться там или здесь. Я уверен, что юная леди вроде вас вряд ли захочет разбираться в скучных деловых бумагах.

– О, но я-то хочу, сэр! Конечно, хочу! Я не нахожу их ни скучными, ни непонятными. И я хочу сама знать все. – Она выпрямилась в кресле в возбуждении от осознания того, что ее будущее обеспечено. Отныне она богата, невероятно, баснословно богата! Ослепительная перспектива… Отныне она будет иметь все, что угодно: путешествия, туалеты, образование – безо всяких ограничений. Она сможет помочь Бет Карпентер и другим несчастным, подобным ей, и никто не посмеет ее ни в чем упрекнуть. Церковные святоши могут удавиться от злости, и с ними вместе их епископ. Она свободна!

– Я предвижу здесь некоторые затруднения, – пробурчал Бизли, возвращая ее с небес на землю. Он не слишком верил, что женщины могут достичь успеха в тех областях, которые до сих пор были доступны лишь мужчинам.

– Разве это не мои деньги? – нахмурилась она.

– Безусловно, ваши, – неловко поежился Бизли.

– И мои предприятия?

– Да.

– И моя недвижимость?

– Да.

– Ну так я желаю все знать о них. Не так ли, дядя?

– Если вы так решили, дорогая, – улыбнулся он, любуясь растерянностью стряпчего.

– Я решила. Итак, мистер Бизли, каков должен быть мой следующий шаг? Я должна пойти в банк, открыть счет? И что вам известно о Новом Орлеане? Я желаю сама ознакомиться с его историей, прежде чем попаду туда. – Она придвинула свое кресло к столу и повелительно взмахнула в сторону бумаг. – Приступим же, джентльмены. Не стоит тратить время даром.

«Просто невероятно, как круто может перемениться жизнь одним росчерком пера, – думала Кэтрин. – Все у меня теперь по-иному. За тот месяц, что прошел с момента, когда я села на поезд в Темпл-Мидз, я изменила не только свой облик, но и взгляды. Я даже перестала грызть ногти!»

Дни ее были наполнены до краев: Седрик помогал ей войти во владение наследством, знакомил с банкирами, брокерами, финансовыми воротилами – всеми, к кому она относилась с уважением, но, пользуясь наставлениями дяди, не забывала сохранять дистанцию. Вряд ли ей удалось бы справиться без помощи Седрика, ее запросто могли обвести вокруг пальца, и она была безмерно благодарна этому проницательному человеку. Однако все же оставалась область, в которой и он был бессилен: ей необходим был наставник, способный обучить ее светским манерам, столь необходимым ей сейчас: ее положение можно было сравнить с состоянием куколки, из которой вот-вот выйдет удивительная бабочка, чьи крылья вполне способен изломать надвигающийся жизненный шторм.

– Я слишком мало разбираюсь во всех ваших дамских финтифлюшках, – признался Седрик однажды вечером, когда они ужинали у нее в отеле. – Необходимо подыскать для этого подходящую даму.

– Я так потрясена, что до сих пор с трудом в это верю, – отвечала Кэтрин, внезапно осознав, что она, когда-то чувствовавшая себя так неловко среди красного плюша в изысканной обеденной зале Гортранс-Отеля, отныне может позволить себе гораздо более роскошное жилье. – Я, когда-то мечтавшая стать компаньонкой какой-нибудь леди, теперь сама собираюсь ею обзавестись!

– И тем не менее это так, – подтвердил Седрик, погруженный в собственные мысли.

На следующий день, откушав ланч, они проследовали в комнату отдыха при отеле в сопровождении дамы лет тридцати. Она была весьма привлекательна, улыбчива (причем всякий раз обнаруживались очаровательные ямочки на щеках), а ее золотистую шевелюру венчала невообразимых размеров шляпа, поразившая Кэтрин обилием цветов из шелка и бежевых перьев. Изящную фигуру с осиной талией превосходно обрисовывало дневное платье кремового цвета и шелковый жакет табачного оттенка.

– Кэтрин, позвольте представить вам миссис Прентис, – сказал Седрик, и Кэтрин отметила про себя, что сегодня, надев коричневый твидовый костюм, рубашку со стоячим воротничком и крошечный галстук-бабочку, он выглядит еще большим франтом, чем обычно.

Он же пребывал в прекрасном расположении духа, подогреваемый успехами Кэтрин и тем, что он опять оказался в Лондоне, таком для него домашнем, с его привычным размахом, духотой и загадочностью, которых ему столь не хватало в провинции. Как любого истинного космополита, Седрика всегда возбуждала суета больших городов. Хотя он и слыл знатоком в стрельбе и охотничьих забавах, для этих забав была весьма серьезная тайная причина: возможность составить компанию принцу Эдуарду, соблазнить какую-нибудь даму или же дать волю азарту. Хотя его забота о Кэтрин была совершенно бескорыстна, он не упускал из виду, что тоже может кое-чего достичь на волне ее успеха.

Кэтрин пробормотала ответное приветствие и пригласила даму присесть в кресло, что та не преминула сделать, сопровождаемая шелестом многочисленных нижних юбок, из-под кружевных оборок которых выглядывали лишь самые кончики изящных кожаных туфелек. Кэтрин устроилась в кресле напротив, гадая, что же последует за этим представлением. Время, проведенное в тесном общении с Седриком, слегка отодвинуло в сторону розовую вуаль, скрывавшую для нее дотоле облик этого человека: он, несомненно, обладал рядом отрицательных качеств. Но даже это открытие не уменьшило ее расположения к нему: наоборот, она стала чувствовать себя более уверенно и менее неловко.

– Чарли Прентис был моим близким другом, – сердечным тоном начал он, наблюдая за тем, что происходит между двумя дамами. – Бедняга, он покончил счеты с жизнью в индийском корпусе: его подстрелил в Гималаях какой-то немытый варвар. Недавно мы случайно повстречались с миссис Прентис, и когда я поделился с нею нашими маленькими трудностями, она с радостью предложила свои услуги.

– По случаю, у меня выдалось несколько свободных дней, – мило подтвердила миссис Прентис, лучезарно улыбаясь Кэтрин. – И я с радостью провожу вас по магазинам, мисс Энсон.

– Вот так. Что вы на это скажете? – спросил Седрик, задумчиво теребя ус. Против его ожиданий, Кэтрин оказалась вовсе не такой уж простушкой.

Миссис Прентис и вправду была вдовой, а он был на дружеской ноге с ее мужем, но с тех пор, как сей джентльмен ушел из жизни, Седрик временами навещал особняк Сент-Джон-Вуд, дабы утешить одинокую даму лишь ему одному известными способами. В первый же вечер после своего прибытия в Лондон, когда утомленная Кэтрин отправилась спать, он поспешил нанести ей визит.

– Дитя пребывает в совершенной растерянности, – говорил он, склоняясь над миссис Прентис, полускрытой среди пуховиков на кровати, таких же мягких и податливых, как и ее тело. – Она не представляет, как следует одеваться, вести себя в обществе и так далее. Я пообещал ей, что поеду с нею в Америку, но совершенно не представляю, что ей необходимо взять с собой. Долли, ангел, не поможешь ли ты нам? Я устрою все наилучшим образом. Деньги ничего не значат, и ты сможешь тратить их в свое удовольствие, а по счетам будет платить Кэтрин.

Дороти Прентис, великодушная особа, неспособная устоять перед чарами неотразимого Седрика, согласилась, но поставила условие:

– Я располагаю всего одной неделей. Вскоре приедут на каникулы мои мальчики. А до тех пор ты можешь рассчитывать на меня.

Кэтрин ни о чем не подозревала. Казалось, она полностью очарована Седриком и его милой приятельницей.

– Вы очень добры, – промолвила она.

В ее голове все чаше возникала мысль о том, следовало бы написать миссис Даулинг и попросить ее приехать, хотя она и понимала, что эта неискушенная замкнутая женщина вряд ли будет здесь на месте. Седрик уже успел дать объявления о найме компаньонки. В итоге они остановили свой выбор на некоей особе по имени Филлис Траг, и она должна была присоединиться к ним непосредственно перед отправлением в Западное полушарие.

– Я лишь недолго смогу сопровождать вас, – настойчиво повторила миссис Прентис. – Во время каникул все мое время будет отдано сыновьям. Позволю себе заметить, что вам предстоит немало сделать перед отъездом, и я смогла бы дать вам ряд советов по поводу того, что следует приобрести, отправляясь в Новый Орлеан с его тропическим климатом. Я никогда не бывала там сама, но часто слышала, что это жаркое место, там всегда душно. Вам необходимы белые туалеты, дорогая. Свободные летящие линии, самые легкие ткани и как можно меньше нижней одежды. – Ее личико, напоминавшее нежный дрезденский фарфор, сияло в предвкушении оргии приобретательства.

– Вы забываете, миссис Прентис, что я все еще ношу траур по отцу, – мягко напомнила Кэтрин. – И должна носить его до тех пор, пока не пройдет год с его смерти.

– Я уже подумал об этом, – вмешался Седрик, играя золотой цепочкой от часов, – и мне кажется, что мы могли бы отойти от обычаев, оказавшись на палубе корабля. Ведь там вряд ли окажутся ваши знакомые, а? И кого будет волновать то, что вы сменили наряд раньше времени?

– Меня. – Кэтрин упорно цеплялась за что-то, не поддающееся точному определению. Образ жизни, наверное? Образ мыслей? Влияние воспринятых от миссис Доулинг взглядов и представлений?

– Моя дорогая, – Седрик обошел вокруг кресла и положил на плечо девушки холеную руку, – неужели вы всерьез полагаете что для вашего отца имело бы значение то, что вы скинете с себя черное платье на несколько месяцев раньше, чем положено по протоколу? Если бы вы были моей дочерью, я бы непременно бросил на вас взор с небес (или высунул бы нос из преисподней, что больше похоже на правду) и был бы только рад, увидев, что вы наряжаетесь в чудесные платья самых разнообразных цветов.

– Я уверена, что вы правы, милорд, – подхватила миссис Прентис с чувством и обратилась к Кэтрин: – В конце концов, пока вы доберетесь до Нового Орлеана, период траура почти подойдет к концу. Вряд ли будет благоразумно покупать вещи черного цвета, коль вы с ними все равно скоро расстанетесь.

Она говорила так мило, в ее голосе звучало такое расположение, что Кэтрин не могла устоять. Ну что ж, она останется в своем траурном платье лишь до тех пор, пока не покинет Англию. Конечно же, Седрик прав. Вряд ли отца порадовали бы ее мрачные одеяния или то, что она избегает концерты, театр, оперы и откажется от прочих увеселений, которые отныне может себе позволить. Однако обычай гласил, что во время траура все эти вещи для нее заказаны. И она пообещала себе, что, как только прибудет в Америку, ни в чем не станет себе отказывать.

Каким облегчением оказалось иметь под рукою кого-то, посвященного в последних тонкостях моды! Ведь кроме советов Седрика в сфере хороших манер, этикета и поведения, ей была просто необходима женская консультация в вопросах, связанных с портными, сапожниками и перчаточниками. Все это сильно смущало ее, и она понимала, что без совета и помощи она занервничает, потратит гораздо больше денег, чем следует, а в итоге окажется одетой еще более нелепо, чем прежде. Жизнь, проведенная в сельской глуши, ни в коей мере не способствовала возможности с этим управиться.

Седрик, для которого происходившая с Кэтрин метаморфоза служила неиссякаемым источником развлечений, сказал миссис Прентис:

– Нанесите визит на Регент-стрит. Там вы сможете сделать большинство покупок.

– Мне понадобятся деньги, – заметила Кэтрин.

– Глупости, моя дорогая, – небрежно махнул рукой Седрик. – Люди, вроде нас, редко имеют при себе наличные деньги. Вам достаточно приказать управляющему, чтобы он зачислил покупки на ваш счет, понимаете?

Кэтрин кивнула, отправилась к себе в номер, надела шляпку и плащ и вернулась к миссис Прентис, поджидавшей ее в экипаже. «Я должна расстаться с былой узостью взглядов, – думала она, пока кебмен, ловко захлопнув дверцу экипажа, взгромоздился на козлы. – Отныне меня не должно беспокоить то, что я могу показаться экстравагантной. Я могу купить все, что мне понравится. Но Боже мой, как же трудно отучиться считать про себя каждое потраченное пенни. Мне это теперь ни к чему».

Однако она обнаружила, что, стоило им попасть в портал шикарного магазина, куда доставил их кеб, ее решимость как ветром сдуло. Они оказались в стране чудес, изукрашенной купами цветов и орнаментами. Колонны венчались резными листьями, сверкавшими в лучах люстр, низвергались хрустальным водопадом с высоких потолков. Кэтрин была поражена, переходя с этажа на этаж то широкими лестницами, то на лифте. На пол, застланный толстым пушистым ковром, лился яркий свет из матовых округлых светильников, и повсюду: за прилавками, у витрин или за стеклянными стенками касс – множество готовых к услугам продавцов.

Посетителями здесь были не только леди, но и джентльмены и даже дети, покупавшие приданое для младенцев, канцелярские принадлежности, игрушки, носовые платки, зонтики, различный спортивный инвентарь – всего не перечислить. Здесь имелся и книжный отдел, и продуктовый зал, в котором каждый из прилавков разжигал аппетит. Под этими расписными потолками можно было найти все, что угодно: от готового платья, пошитого в лучших парижских ателье, до сундуков и чемоданов, необходимых Кэтрин для путешествия в Америку.

Миссис Прентис, вызвав для услуг приказчика, застегнутого на все пуговицы строгого сюртука, разместилась на удобном стуле, извлекла из ридикюля блокнот и карандаш и принялась составлять список покупок, временами советуясь с Кэтрин. Вскоре стало ясно, что этот список прежде всего надо будет изрядно сократить. Кэтрин слегка огорчилась, поняв, что большинство вещей, считавшихся подходящими для леди ее высокого звания принцессы-миллионерши, мало ее привлекает. Ее удивило и то, как много о ней знает миссис Прентис. Седрик оказался сплетником, и она вновь задумалась, что же за отношения связывают ее дядю с этой благообразной вдовушкой.

– Нам будет проще начать с самого начала и закупить все подряд, – сияя, заявила наконец миссис Прентис. – Ах, какая вы счастливица! Большинство известных мне девушек пришли бы в восторг от возможности изменить свой облик и одеться во все новое с головы до ног. Мы с вами чудесно проведем время, и если вдруг не найдем здесь всего, что захотим, просто отправимся в другое место.

Она поднялась со стула, милостиво кивнула приказчику и повелительно сказала:

– Ведите нас, милейший.

Прежде всего они направились в отдел корсетов и нижнего белья, где Кэтрин посвятили в мистерию подвязок и шнурков – искусство которое она никогда не воспринимала всерьез. Миссис Прентис преобразилась во многомудрую наставницу.

– Вы просто не сможете придать своей фигуре нужного силуэта, не имея подходящего нижнего белья, – разглагольствовала она. – Недостатки фигуры могут быть исправлены с помощью корсета. Высокая грудь, тонкая талия и округлые бедра – наиболее заметные части тела любой леди, а тем паче той, которая ищет мужа.

– Я не ищу, – заметила Кэтрин.

– Ну конечно, милочка, не ищете, – согласилась миссис Прентис, но улыбка у нее была при этом такой кривой, что Кэтрин стало не по себе.

Специалистка по корсетам, затянутая так туго, что казалось, под ее бомбазиновым платьем укрыта броня, полностью соглашалась со всеми доводами миссис Прентис. Кэтрин проводили в занавешенный портьерами угол, где ей пришлось снять верхнее платье. Продавщица лишь покачала головой – не столько от разочарования, сколько от сожаления, увидев, что на девушке корсета нет и в помине.

– Так нельзя, мисс, – строго сказала она. Кэтрин тут же почувствовала себя униженной, словно ее застали голой, и прониклась ненавистью к этой первоклассно обитой тканью кушетке, с ее каштановыми волосами (наверняка мертвыми), уложенными в некое затейливое сооружение со множеством золоченых булавок и черепаховых гребенок.

– Конечно, так не полагается, – подхватила миссис Прентис, настоявшая на своем присутствии во время этих интимных операций. – Бессмысленно и пытаться выглядеть прилично в платье, если на вас нет ни корсета, ни бюстгальтера.

– Кстати, мадам, – вежливо перебила продавщица, – мы уже не употребляем слово «бюстгальтер». Это звучит слегка вульгарно. Нет, мы предпочитаем более изысканный термин вроде «турнюр» или же «улучшитель платья». Хотя, по правде сказать, среди знающих особ ходят слухи, что и его популярность падает и что он исчезнет в этом году.

– Понятно, – быстро ответила миссис Прентис. Уж она-то не из тех, кто упускает из виду подобные тонкости!

Были доставлены разнообразные корсеты в великом множестве, и «мадам де Корсетти», как про себе окрестила ее Кэтрин, принялась за их примерку. Пошитые из разных тканей, в большинстве своем они были приглушенных оттенков, особое значение придавалось почему-то абрикосовому и небесно-голубому цветам.

– Желтый цвет сейчас в фаворе, – сообщила продавщица.

Взгляд Кэтрин привлек изящный ярко-красный корсет, отделанный черной лентой и снабженный эластичными завязками с застежками.

– Как насчет этого? – спросила она.

Миссис Прентис с продавщицей обменялись выразительными взглядами, и последняя ответила:

– Я думаю, нет, мисс. Этот я принесла сюда, чтобы показать мадам. Он не подходит для юной особы.

– Отчего же? – Из всего вороха нижнего белья, разложенного на обитой роскошным дамасским шелком софе, Кэтрин и впрямь заинтересовал лишь этот предмет.

– Вы ведь будет носить легкие цвета, не так ли? Розовый или нежно-голубой, например.

Это вызвало у Кэтрин вспышку упрямства. Кто они такие, чтобы указывать ей, что она должна носить?

– Я хочу это. И ничего другого. Берите его или оставьте, меня это совершенно не волнует.

Устрашившись собственной вспышки, она все же напомнила себе о собственной клятве никогда ни перед кем не склонять головы. И уж во всяком случае она не намерена выслушивать от мадам де Корсетти, что ей следует делать! Эта дрессированная обезьяна со своим выставляемым напоказ рафинированным акцентом (Кэтрин наконец поняла, что он был французским) наверняка выросла где-нибудь в трущобах Ист-Энда!

– Очень хорошо, мисс. Как скажете. – Дамочка пошла на попятный, испугавшись потерять покупателя и разочарованная тем, что здесь не нуждаются в ее мудрых советах. Не всякий день в их магазине появляются богатые наследницы, и весть о том, что она отпугнула Кэтрин, разнесется по их заведению с быстротою молнии.

– Я предпочту этот корсет, – уверенно заявила Кэтрин.

«Пастельные тона, чтоб тебе пусто было! – так думала она, употребляя услышанное от Бет Карпентер выражение. – Ну ладно, раз уж там такой жаркий климат, куплю белое платье, но кроме того и пурпурное, и темно-красное (как на Иезавели), и золотистое, и цвета павлиньего пера, и изумрудно-зеленое – если только захочу! Я не позволю собою командовать!» И вдруг она почувствовала, что смертельно устала от всей этой суеты. Искусный в дипломатии дядя Седрик, он-то всегда ухитрялся найти выход из затруднений, даже если при этом было необходимо покривить душой.

И вот, стоя в нижней сорочке и панталонах, Кэтрин приступила к сложному процессу приобретения нужной формы. Красный корсет имел низкую талию, был оборудован каркасом из китового уса и стальных пластин и тесен до невозможности. Он задрал груди Кэтрин так, что они торчали прямо вперед, а и без того тонкую талию сократил до нескольких дюймов. Поверх всего этого был напялен бюстгальтер, который с помощью вшитого в него конского волоса и стальной же проволоки полностью подготовил ее фигуру к тому, чтобы быть облаченной в платье.

– Просто смешно! Я не смогу носить все эти ужасные вещи, они мне отвратительны! – вскричала она, теряя терпение и желая немедленно избавиться от них, однако увиденное в зеркале отражение заставило ее замолчать. Она не могла не согласиться, что выглядит потрясающе.

Это невозможно тесное сооружение из красного атласа имело весьма соблазнительный, если не откровенно порочный вид, и напомнило ей куртизанок – тех, что в конце прошлого века владели умами писателей, артистов, военных, политиков, принцев и королей, собиравшихся в их декадентских салонах. Она читала о них и видела репродукции их портретов: мадам Помпадур, Жанна дю Барри и прочих, – мушки и пудра на лицах, затянутые талии, обнаженные груди, подвязки, рюши и кружева. Теперь она начинала понимать, как эти дамы ухитрялись завоевать свою невероятную популярность. Если уж она сама находила свою фигуру в корсете соблазнительной, то что оставалось бы думать лицам иного пола?

– Вот так, – удовлетворенно заметила миссис Прентис. – Разве не восхитительно? И все же я бы посоветовала вам приобрести один-два корсета бледных оттенков, вдруг они понадобятся в один прекрасный день. – А про себя она решила непременно на днях наведаться в этот магазин и удостовериться, что продавщица приготовила ей точно такой же корсет. Цену которого, конечно, приплюсуют к счету мисс Энсон. О, Седрик просто ума лишится. Он так любил заниматься с нею любовью, когда на ней оставался лишь корсет, шелковые чулки и высокие зашнурованные ботинки.

Затем пришла очередь и другого нижнего белья: шелковых панталон последнего фасона, хлопковых лифов, отделанных лентами, тонких белоснежных нижних юбок, пяти парам черных чулок из крученых нитей и еще десяти парам из шелка. За ними последовали ночные рубашки ручной выделки, монашеские покрывала и три элегантных халата из набивного фуляра,[2] хотя их и посчитали несколько устаревшими. И это лишь укрепило Кэтрин в желании приобрести именно их!

Потом Кэтрин препроводили в отдел верхнего платья, где она тут же оказалась окружена толпой приказчиков, натащивших целый ворох нарядов. Здесь были костюмы для прогулок, плащи, накидки из целых ярдов страусовых перьев, утренние туалеты, дневные туалеты, вечерние туалеты и, апофеоз всего, – бальные туалеты из тафты, атласа, шелка, кружев и бархата, один восхитительнее другого. Явился сам управляющий, дабы не оставить вниманием столь важную клиентку. Девушки-продавщицы суетились вовсю, пока Кэтрин не приобрела целый гардероб, втайне полагая, что вряд ли станет носить все эти вещи. «Ведь я битый час лишь покупала одни только шляпы! А время, проведенное в обувном отделе!..» – думала она.

Часть туалетов была тут же проложена слоями тонкой бумаги и упакована в картонные коробки. Другая же часть требовала более осторожного обращения. И пока вереница мальчишек-рассыльных перетаскивала покупки в стоявший у магазина кеб и отряженный управляющим приказчик доставлял имущество мисс Энсон в отель самолично, Кэтрин в обществе миссис Прентис отдыхала в уютной чайной на верхнем этаже здания, любуясь чудесным видом Лондона.

Донельзя утомленная, Кэтрин скинула туфли под складками скатерти, ниспадавшими со стола, и мечтала о том, чтобы сбросить с себя еще и алый корсет, в котором она осталась с целью довести до совершенства силуэт своих платьев.

– Я бы с удовольствием сейчас его выбросила, – откровенно призналась она, пока ее компаньонка заказывала чай и маленькие пирожные с кремом.

– Это вряд ли доведет вас до добра, – с ученым видом провозгласила миссис Прентис. – Вам просто необходимо чувствовать себя подтянутой. Не забывайте, что кроме всего прочего вам это поможет и в моральном отношении. Постоянно ограничивая вас, корсет поддерживает самоконтроль и не дает проявиться вспышкам характера. Это как нельзя лучше дисциплинирует дух и тело.

«Какая глупость!»– думала при этом вдовушка, вспоминая свои собственные вспышки в обществе Седрика. Но поскольку речь ее была обращена к юной неискушенной девице, от которой она к тому же теперь зависела, она опустила собственные циничные убеждения, что эта броня из китового уса способна заставить мужчину рухнуть на колени перед дамой, которая останется все такой же стройной и несгибаемой. Ее брак с Чарли был браком по расчету, и хотя ей попался добрый супруг, в их союзе начисто отсутствовал романтизм. И вот теперь, пользуясь положением вдовы и матери, она наверстывала упущенное изо всех сил. Седрик был опытным любовником, но он так редко появлялся! Миссис Прентис была бы не прочь найти утешение и у другого мужчины, но не смела. Следовало заботиться о репутации.

– Как я буду носить все эти вещи в жару, в Новом Орлеане? – жаловалась Кэтрин. – Я не привыкла к ним. Господи, да я вообще летом стараюсь одевать как можно меньше одежды.

– Женщины призваны быть бесконечно терпеливыми. – Миссис Прентис изящно коснулась рукой шляпки, подколотой к ее волосам длинными острыми булавками, и обозрела салон в надежде произвести впечатление на посетителей. – Иначе они бы не смогли рожать детей. Я всегда носила корсет, даже когда мы с Чарли были в Индии. Да будет вам известно: правила надо соблюдать.

Кэтрин подумала, что это просто глупо, но не могла не поддаться очарованию купленных нынче нарядов. За ними должны были быть приобретены украшения, и Седрик пообещал лично сопровождать ее к самым известным ювелирам и торговцам драгоценностями. Хотя он и не был экспертом в дамских туалетах, зато превосходно разбирался в камнях.

Когда некоторое время спустя Кэтрин появилась в Риллингтоне, ее невозможно было узнать, и миссис Даулинг в изумлении замерла на пороге.

– Боже милостивый! – воскликнула она. – Да вы с ног до головы истинная леди! Как же это могло случиться с вами?

Кэтрин тут же поняла, что поставили под сомнение ее целомудрие и миссис Даулинг всерьез опасается, что она продала себя какому-нибудь богатому развратнику. Ведь хотя она и присылала открытки из столицы, Седрик предупреждал, что не стоит упоминать о деньгах. Это могло разбудить в окружающих алчность, да к тому же на Кэтрин тут же обрушился бы поток жалостных писем с просьбами о деньгах. И теперь девушка поспешила успокоить добрую старую женщину, поведав ей невероятную историю с наследством, предварительно отредактированную Седриком.

Во время ее отсутствия пришло уведомление от епископа с требованием немедленно освободить занимаемый ею дом и с милостивым предложением сдать в аренду другой, на отшибе и, говоря попросту, в совершенной дыре. Кэтрин получила истинное удовольствие, составляя ответ, в котором сообщала, что отныне вполне независима, намерена перебраться в Новый Орлеан и не нуждается в подачках.

Седрик, как всегда предусмотрительный, нанес визит лорду Бутлейгу с супругой. В их особняке имелось достаточно места, чтобы сохранить столь дорогие Кэтрин отцовские бумаги до тех пор, пока не перевезут в Бристоль. Кроме того, с лордом Бутлейгом обсудили и судьбу манускриптов Джона Энсона. Кэтрин уже успела найти издателя, готового их напечатать и продать финансовой корпорации. Лорд Бутлейг с радостью согласился собрать все записи воедино, передать их издателю и проследить, чтобы тот соблюдал условия договора.

Не теряя времени, Кэтрин приобрела два пустых коттеджа на краю деревни и подарила один из них миссис Даулинг, а другой – Бет Карпентер. Она поставила условием, что миссис Даулинг станет присматривать за Бет, помогать ей распоряжаться собственностью и денежной рентой, которая также была назначена обеим. Кроме того, на имя миссис Даулинг она положила в банк весьма солидную сумму, которая с избытком обеспечила бы ее до конца дней.

– Но вы не пропадете? – в последний перед расставанием вечер спросила пожилая женщина, глядя на Кэтрин покрасневшими глазами. «Неужто она плакала? – внутренне изумилась девушка. – Наша несгибаемая миссис Даулинг? Нет, это невозможно!»

– Я вернусь, хотя и не могу сказать когда. Я не собираюсь навсегда оставаться за границей. Может быть, я продам свою землю и куплю что-нибудь здесь, в Сомерсете. Я еще не решила толком, – отвечала Кэтрин, сидевшая перед зеркалом в освещенной свечами спальне. Перед сном она расчесывала волосы, и их освобожденная от заколок волна спускалась ей до пояса.

Филлис Траг, гордая своим новым коричневым платьем, крахмальным передником и чепцом, закапчивала укладку вещей, поглядывая в сторону миссис Даулинг, встретившей ее довольно прохладно. С первой минуты знакомства они относились друг к другу как две настороженные кошки, ревнуя друг друга к молодой даме, которой служили. Филлис не завоевала расположения у обитателей дома викария: они тут же презрительно окрестили ее «горожанкой» и подшучивали над ее «кокни», тогда как она, в свою очередь, с трудом понимала их медлительную деревенскую речь. Она с радостью готовилась к отъезду в Бристоль, так как особняк лорда Седрика гораздо больше импонировал ее вкусам, нежели сельский дом викария. Но с еще большим нетерпением Филлис поджидала, когда же они наконец поднимутся на борт океанского парохода.

– Это все, мисс? – поинтересовалась она, подойдя к Кэтрин.

– Да, спасибо, Филлис, – отвечала девушка, встретившись с ней глазами в зеркале, стоявшем на подставке красного дерева.

– Тогда позвольте пожелать вам доброй ночи, мисс, и вам, миссис Даулинг. – Откланявшись, Филлис направилась было к двери, прихватив чулки Кэтрин, которые собиралась постирать.

– Доброй ночи, Филлис, – отвечала хозяйка с улыбкой при мысли о скрытой войне, происходившей в помещениях под лестницей.

– Когда вы кончите стирать, отправляйтесь прямо в постель, моя девочка, – фыркнула ей вслед миссис Даулинг, поджав губы. – Я слышала краем уха, что вас видели в трактире, где вы выпивали в компании местных парней.

– Я зашла туда попить воды, вот и все, – отвечала Филлис, развернувшись на каблуках. – Я не деревенская простушка, чтобы водить компанию с этими неотесанными недоумками. Подумать только! Да за кого вы меня держите? – На секунду она забыла о своем решении быть вежливой с экономкой. Камешек слишком метко попал в ее огород, и слова сами собой слетали с губ.

– Не сердись, Филлис. Миссис Даулинг ничего такого и не думала. Она думает только о твоей пользе, – вмешалась Кэтрин. Ее всегда утомляли ссоры. Она не терпела свар и старалась водворить мир любым путем.

– Я сама могу постоять за себя, благодарю вас покорно, миссис Даулинг! – Филлис вздернула голову и проследовала вон.

– Эта особа за словом в карман не полезет, – заметила миссис Даулинг, когда за ней захлопнулась дверь. – Я не вполне уверена в том, что лорд Седрик сделал правильный выбор, приняв ее на работу, мисс.

– Филлис неплохая девушка. Она честна, исполнительна и аккуратна. Что еще я должна требовать от горничной? – О Господи, неужели это неизбежно, когда в доме много слуг, – постоянные склоки между ними? Эта мысль испортила Кэтрин настроение. Если так, ей, пожалуй, вообще не стоило обзаводиться слугами – хотя, похоже, этого теперь не избежать, нравится ей это или нет.

Когда миссис Даулинг ушла, Кэтрин юркнула под чистые и глаженые простыни и укрылась пуховым одеялом, собираясь провести последнюю ночь на своей узкой девичьей постели. Она показалась ей чужой после грандиозного резного дивана в комнате для гостей в особняке Седрика или кровати в Гортранс-Отеле. На столике возле кровати горела свеча, и ее пламя было ровным и неподвижным. Сквозняк не тревожил пламени, и не было той игры теней, что пугала ее в детстве, когда она забиралась под одеяло, чтобы не видеть этой пляски на стенах, не слышать крика совы, напоминавшей ей вопли баньши.[3]

Она оглядывалась, стараясь запомнить выцветшие розы на обоях, сырые разводы, напоминавшие географическую карту, в углу под потолком, камин с погнутой железной решеткой, в котором сейчас горел огонь.

– Мы можем себе позволить быть расточительными теперь, миссис Даулинг, – заявила она в первый же день по приезде. – Я хочу, чтобы во всех комнатах горели камины. Здесь пахнет сыростью. Пригласите в помощь из деревни поденщицу. Не стоит перегружать себя работой.

Перевернувшись на спину, Кэтрин закинула руки за голову и предалась мечтам. Что предстоит ей в ближайшем будущем? Что станет с нею, когда она окажется в Америке? Невольно ее охватил трепет, и она возблагодарила небеса, пославшие ей в помощь Седрика.

После пребывания в Лондоне домик викария стал таким маленьким, далеким и чужим, что она готова была почувствовать себя здесь чужеземкой. «Отныне я чужая здесь, – думала она. – А где я своя? Не здесь, не в Лондоне и не в Бристоле… и даже не в Новом Орлеане. Отныне я изгнанница, бродяга, человек без места. Пустые переживания? Вряд ли. Я человек без корней, сирота. У меня остался лишь дядя Седрик, но надолго ли он останется подле меня? Он уже намекает, что для такой наследницы, как я, необходимо поскорее подыскать достойного мужа. Как всегда умно и мудро, он решил, что жених должен быть с титулом: скорее всего, младший отпрыск какого-нибудь разорившегося маркиза или графа, готовый продать свое родовое имя за мое богатство. Я думаю, что он мог бы даже раздобыть мне баронета. Но это же расчетливо до отвращения! А где романтика, где любовь, спрашиваю я вас?»

Ее глаза наконец начали слипаться, и фантазии переселились в сны. Последней же мыслью Кэтрин был вопрос: «Кем вы были, мистер Керриган, и как ухитрились нажить столько денег?»

Седрик, опытный путешественник, заранее заказал билеты. Пароход, принадлежавший компании «Вест-Индской почтовой службы», каждые две недели выходил из Бристольского порта, дабы пересечь Атлантику и спустя примерно пару недель доставить своих пассажиров в Америку.

Предстоящий отъезд принес Кэтрин тем большее облегчение, что в доме викария она больше не имела права находиться. Но в утро своего отъезда она поспешила на отцовскую могилу. Опустившись на колени возле холмика, на котором не был еще установлен и памятник, она обратилась к Джону в обычной манере.

– Ты, наверно, знаешь обо всем, что случилось, папа, – прошептала она, чувствуя тепло солнечных лучей на плечах и затылке. – Наверное, ты у себя в раю рад тому, что мне достались все эти деньги? И ты должен быть рад за свою книгу, правда? Я заказала для нее красный кожаный переплет с золотым тиснением. Не беспокойся, я обязательно получу часть тиража у себя в Америке и покажу своим новым друзьям. Если, конечно, они у меня там появятся. Да, и я заказала каменщику могильный камень. Он будет совсем простой, милый папа, и вовсе не помпезный, с надписью большими, четкими буквами. Я приказала взять для него самый прочный камень. А миссис Даулинг обещала ухаживать за могилой.

Ветерок играл красноватыми ветками, темной листвой тисов и лепестками цветов, которые Кэтрин поставила в вазу. До Кэтрин долетел запах сжигаемой травы, которую выпалывали с могил служитель со своим помощником. «Я буду скучать по всему этому», – подумала она, поднимаясь на ноги и стараясь запечатлеть в памяти окружающее: маленькую старую церковь с посеревшей колокольней и темным сырым порталом, в котором ее отец проповедовал со старинной резной якобитской кафедры, позеленевшие памятники и могильные плиты, возраст которых в большинстве перевалил за сотню лет: время обточило их края и наполовину вдавило в почву. Все это производило подавляющее впечатление, и вряд ли Кэтрин решилась бы посетить это место в сумерках.

Она решительно повернулась и направилась к выходу, более не оглядываясь на последний приют отца, желая лишь скорее уехать отсюда, не видеть более горя миссис Даулинг и расстаться наконец со своими болезненными переживаниями. И вот уже они стоят на мощенном булыжниками дворе, под лучами взбирающегося на небосклон солнца, стараясь перещеголять друг друга наигранной бодростью и беседуя лишь о практических вещах.

– Значит, уже сегодня вы переберетесь в коттедж? – спрашивала Кэтрин, слыша вопрос как бы со стороны и изумляясь его глупости: она ведь прекрасно знала, что именно так и будет.

– Совершенно верно, мисс Кэтрин. Вы ничего не забыли?

– Да, наверное.

– Я присмотрю за Бет и Томми.

– Это очень мило с вашей стороны.

Кэтрин огляделась, впитывая привычные запахи, вслушиваясь в привычные звуки, которым скоро суждено было стать воспоминаниями. Дом викария, погруженный в атмосферу умиротворяющего покоя – ее источали и каменные стены, и спокойная гладь пруда, и безмолвные древесные стволы. Она попала сюда совсем малышкой, и оттого смутные воспоминания о других местах казались ей не более реальными, чем сказочные страны.

Однако нынешнему обеспеченному существованию предшествовали живые, красочные воспоминания: ее безоблачное, здоровое детство… лицо добрейшей миссис Даулинг и мудрого, снисходительного отца. Маленькая Кэт валяется на бархатистой лужайке и рвет головки только что распустившихся тюльпанов, с детской беззаботностью, с криком и визгом носится по окрестным холмам и лугам. Почти все ее развлечения были так или иначе связаны с этим ухоженным садом, где она каждый день на протяжении лета могла рвать розы в букет, с огородом, дарившим ей молодой горох и зеленый крыжовник, с травником, ставшим живым собранием экзотических растений, созданным ее отцом.

«Я не хочу уезжать! – с отчаянием поняла она, представив, как берет назад слово, данное мистеру Бизли и предлагает душеприказчикам мистера Керригана воспользоваться второй частью завещания и подыскать ему другого наследника. – Я могла бы остаться с миссис Даулинг. Она поддержит меня. И мы как-нибудь справимся».

– Теперь уже поздно идти на попятный, – неожиданно заметила миссис Даулинг, словно уловив ее последние мысли. – Следуйте своим путем, найдите свое место в жизни.

Кэтрин едва не лишилась чувств во время последнего объятия, ощутив прикосновение рук, столь часто помогавших ей пережить и горе и радость. Она вдыхала аромат чистого белья и лаванды, всегда сопутствовавший ее старой наставнице.

– Да будет с вами благословение Божье, дорогая моя, – прерывающимся шепотом произнесла миссис Даулинг. – Ведь вы не забудете, что обещали писать?

– Конечно же нет. И я уезжаю не навсегда. Я вернусь.

– И если вам что-то будет угрожать, вы дадите мне знать?

– Да что же может угрожать мне теперь со всей этой кучей денег и дядей Седриком в качестве охраны? – натянуто рассмеялась Кэтрин.

– А вы и не думайте об этом. Просто пообещайте мне не предпринимать ничего рискованного и не делать глупостей, хорошо?

– Я обещаю.

– И всегда помните, что я здесь.

Кэтрин поднялась в карету, но отодвинулась от окна, не желая ничего видеть и понимая, что нигде на свете она не найдет ничего равного беззаветной любви к ней миссис Даулинг. Она тяжко вздохнула и все же почувствовала своего рода облегчение. Эта часть ее жизни закончена. И надо благодарить Бога, что начало следующей озарено солнцем.

– Выше нос, дитя мое, – сказал Седрик, когда экипаж тронулся с места. – Нам предстоит восхитительное приключение – покорить бушующее море, никак не меньше. Не исключено, что нас захватят пираты. Я, конечно, примкну к ним. Всегда мечтал стать пиратским королем. «Йо-хо-хо, и бутылка рома!» А, вы что на это скажете?

Наконец наступило утро их отплытия, – они стояли у поручней, махая в ответ приятелям Седрика, явившимся пожелать им доброго пути. С высоты корабельной палубы они казались маленькими и терялись в толпе провожающих. Это был нелегкий миг, и глаза Кэтрин наполнились влагой.

От избытка чувств она не заметила, как корабль отдал швартовы и вслед за буксирами двинулся по Эйвону, прошел под чудесным подвесным мостом и направился к устью реки. Когда они наконец вышли в открытое море, пароход дал прощальный гудок буксирам и развернул могучие паруса, тут же наполнившиеся ветром. В тот же миг по палубам пробежала дрожь, и начали вращаться огромные колеса с лопастями.

Филлис шмыгнула носом и, позабыв о субординации, просунула руку Кэтрин под локоть. Так они и стояли плечом к плечу, не отрывая глаз от зеленой полоски земли, постепенно таявшей на горизонте.

Совершенно не готовая к карьере бывалого моряка, всю первую часть путешествия Кэтрин ужасно страдала от морской болезни: с посеревшим лицом и дрожащими коленями она сошла на берег, когда корабль остановился в Мадейре. Она едва нашла в себе для этого силы, но уж слишком велико было желание ступить на твердую землю: ее абсолютно не волновали ни экзотическая растительность, ни извилистые мощеные улочки, прихотливыми изгибами спускавшиеся к морю, ни изобиловавший всяческими диковинами рынок. Однако, когда пришла пора вернуться на корабль, девушка довольно бодро приняла предложенную Седриком руку и поднялась по сходням на их временное плавучее пристанище, где спасательные шлюпки, оснастка и даже писчая бумага и салфетки в каютах имели маркировку «Иона».

Насколько она могла судить, судно было оснащено всем возможным для комфорта пассажиров: роскошными каютами, салонами, барами, игровыми комнатами (в некоторых можно было поиграть в настольный теннис и заняться метанием колец), высококлассным казино, великолепной кухней и целой армией стюардов и стюардесс.

Для Седрика было совершенно естественно путешествовать первым классом, да и каюта Кэтрин была лучшим, что можно было приобрести за деньги. Однако Филлис не преминула сунуть свой любопытный носик и на нижнюю палубу.

– Наверное, там не так уж страшно, мисс, – докладывала она, – но ужасно тесно. Люди вынуждены делить каюту с совершенно незнакомыми соседями. Я бы не сказала, что мне это понравилось.

Филлис было двадцать лет от роду, и она делала первые шаги в качестве личной прислуги. Это был важный шаг в ее карьере, и она дорожила новым своим положением. Сметливая и расторопная, Филлис поднялась с самых низов благодаря своему дяде, служившему в одном из особняков в Вест-Энде. Она прошла суровую школу, начиная с «девочки на побегушках», обязанной подчиняться всем подряд, став затем уборщицей и горничной. Дядя, гордившийся ее успехами, помог ей откликнуться на данное Седриком объявление в «Таймс», которое гласило: «Молодой леди требуется личная прислуга для предстоящего путешествия в Америку».

Пользуясь дядиными наставлениями и собственной смекалкой, Филлис сумела произвести приятное впечатление во время собеседования, и ее приняли. Она быстро прониклась искренней симпатией к Кэтрин, быстро разобравшись, что та – новичок в высшем свете: ее догадку позднее подтвердил Уоллер. И теперь, по сути дела, они учились вместе: Филлис – заботиться о леди, а Кэтрин – быть этою леди.

Утомившись прогулкой по палубе, Кэтрин спустилась к себе пораньше, покинув Седрика с его приятелями за обедом в кают-компании. Ее дядя чувствовал себя как рыба в воде: множество хорошеньких женщин, предполагавшее возможный флирт, вечерние танцы и, кроме всего прочего, ночные часы, которые можно было провести за бутылкой вина в компании других джентльменов, с которыми он уже был на короткой ноге.

Было так приятно крепко заснуть, не мучаясь от тошноты и головной боли, и все же Кэтрин долго не могла забыть то чувство растерянности, с которым проснулась рано поутру. Она не могла сообразить, где находится. Переднею стояла стюардесса, принесшая чашку утреннего чая, а за ее спиной суетилась Филлис, извлекавшая из сундука одежду. Сундук представлял собою миниатюрный гардероб: когда его ставили на торец и открывали крышку, в одной его половине, имевшей множество отделений, помещались всякие мелочи, тогда как другая служила для пальто и платьев.

– Доброе утро, мисс, – мило приветствовала она хозяйку. – Вы чувствуете себя лучше?

– Кажется, да, – сонно отвечала Кэтрин, пока стюардесса покидала каюту. – Да, решительно лучше.

Новизна обстановки и яркая голубизна небес, поблескивавшая в иллюминаторе, произвели чудесный эффект. Она почувствовала себя здоровой и веселой. Усевшись в кровати, она принялась за бутерброды с чаем, пока Филлис проворно извлекала для ее обозрения один наряд за другим.

– Жаркий солнечный денек, – заметила она. – Я уже видела трех леди в белых платьях. Почему бы вам не надеть одно из ваших, мисс, и не утереть им всем нос? Отличная возможность произвести наилучшее впечатление.

– Меня это не волнует, – начала было Кэтрин равнодушно, но тут в ней взыграла жажда приключений. – Нет, в конце концов, почему бы и нет! – рассмеялась она и одобрительно кивнула, глядя на нечто воздушно-кружевное в руках Филлис. Каким облегчением была возможность наконец-то расстаться с траурным нарядом. – Я надену это и отправлюсь в кают-компанию.

– И хорошо сделаете, мисс. Не зря же вы платили за первый класс, – подхватила Филлис.

Кэтрин слишком многое позволяла своей служанке, и это немало беспокоило Седрика. Хотя он сам весьма дружелюбно относился к своему камердинеру, их близость никогда не переходила за определенные границы. Уоллер прекрасно их знал и соблюдал неукоснительно. Но Кэтрин нуждалась в подруге и скучала без миссис Прентис. Ведь вопрос с компаньонкой так и остался открытым. И хотя в данный момент Седрик сам опекал ее, это не могло длиться вечно.

– Мы начнем присматривать кого-нибудь, когда окажемся в Америке, – сказал он. – Ни одна леди вашего положения не станет путешествовать одна за границей, а я временами должен буду покидать вас. Дела, моя милая.

И в самом деле – не мог же он пройти мимо борделей Нового Орлеана, известных на весь свет прелестями служивших там девиц смешанной крови. При одной мысли о них у Седрика зудело в паху.

В старое доброе время креольские плантаторы, ведшие свое происхождение от французов или испанцев, в своем высокомерии полагали себя полноправными властелинами над африканскими рабынями. Седрик был изрядно наслышан о «квартеронских балах»,[4] на которых милые целомудренные дочери свободных родителей преподносились в дар креольским джентльменам своими амбициозными мамашами. Все происходило совершенно официально и было освящено традицией. Девушка затем водворялась в один из домов на Рэмпарт-стрит, в дом, арендованный для подобного рода утех каким-нибудь шаловливым отпрыском богатого и знатного семейства. Там она и оставалась в угоду своему господину, зачастую обзаведясь целым выводком ребятишек с кофейной кожей, в то время как своим чередом разворачивались планы женитьбы этого господина на какой-нибудь несчастной девице его класса и цвета.

Думая об этом, Седрик временами жалел, что Гражданская война положила конец подобным чудесам, однако утешался тем, что, если слухи верны, место, куда он направлялся, по-прежнему не страдало от недостатка доступных женщин. И конечно, его роль опекуна помешала бы ему с удовольствием пуститься во все тяжкие.

Все еще ощущая легкие последствия болезни, Кэтрин покончила с туалетом и в сопровождении Филлис вышла на палубу. Седрика еще не было. Этот час для него был чересчур ранним: не более восьми. Девушка медленно шла вдоль поручней, тогда как верная Филлис несла за нею ее зонтик и книжку. До начала завтрака оставалось еще добрых полчаса, но Кэтрин с удовольствием бы продлила этот срок вдвое: так наслаждалась она простором залитой солнечными лучами палубы и соленым морским ветерком.

– Скажите, как здорово, правда, мисс? – заметила Филлис, поднимая лицо к солнышку. Вместо обычного наряда горничной на ней был синий матросский костюм и круглая соломенная шляпка. – Старине Лондону такое и не снилось.

Кэтрин, стоявшая возле поручней, кивнула, наслаждаясь тем, как ветерок перебирает ее локоны, и придерживая края белой кружевной шали.

– Я бы ни за что в это не поверила, пока болела, – сказала она. – А теперь уверена, что получу огромное удовольствие от остальной части пути.

Все волновало ее: огромный сияющий корабль, воздух, напоенный запахами моря, волны внизу, увенчанные белоснежной пеной. Океан был огромен: она могла различить лишь воду и небо. И все же она чувствовала себя в безопасности, словно под нею была твердая почва вместо бездонной бесформенной темно-зеленой пучины, поглотившей на своем веку множество кораблей вместе с цеплявшимися за их обломки жертвами крушений.

Она не одна оказалась столь ранней пташкой: на палубе гуляли и другие пассажиры. Мужчины в летних костюмах, дамы в белых туалетах и легких шляпках – все наслаждались солнечным теплом. Всюду чувствовался праздник, тем более что капитан и команда облачились в тропические мундиры, – и это ощущение не покинуло Кэтрин, когда она спустилась в кают-компанию, где был подан завтрак. Здесь ей пришлось набраться храбрости, ведь она осталась в одиночестве. Седрик приказал стюарду принести кофе с пирожными к нему в каюту, а Филлис покинула ее, чтобы позавтракать с другими служанками и лакеями.

Кэтрин оглянулась, стараясь найти кого-нибудь, кто бы вызывал доверие. За столом сидели незнакомые ей люди: парочка, справлявшая свой медовый месяц и не сводившая друг с друга глаз, американский бизнесмен, постоянно с раздражением препиравшийся со своей супругой, и довольно молодая дама с джентльменом, чьи отношения не были ясны, хотя не вызывало сомнения то, что они хорошо знакомы. Кэтрин очень бы хотела, чтобы здесь оказался Седрик, так как самой ей не хватало храбрости завязать беседу или предпринять что-то еще: она лишь слегка притронулась к фруктам, булочкам и маслу, которые выбрала из предложенного меню, и лелеяла надежду, что вскоре научится держать себя непосредственно в обществе.

Завтрак кончился, но по-прежнему не было Филлис. Кэтрин нетерпеливо постучала туфелькой по полу в кают-компании, а затем решила преступить вердикт, согласно которому юной леди не позволялось оставаться одной. Она подхватила свой зонтик и экземпляр «Миддлмарга»[5] и снова поднялась на палубу.

Первой проблемой было разыскать свое кресло, и это оказалось нелегко. Она бесцельно слонялась туда-сюда, читая имена на табличках, прикрепленных к составленным тесными рядами креслам, когда за ее спиной раздался глубокий мужской голос:

– Могу я чем-нибудь помочь? Наверное, вы ищете свое кресло. Если вы соблаговолите назвать ваше имя, я наверняка смогу его отыскать.

Оказалось, что к ней обращается приятный на вид молодой человек, сидевший с нею за одним столом во время завтрака. Можно ли считать это обстоятельство равным тому, как если бы они были представлены друг другу? Кэтрин колебалась, не решаясь ответить. Прилично ли поддержать этот разговор?

– Благодарю вас, – нерешительно отвечала она. – Там должна быть табличка с надписью «мисс К. Энсон».

Через несколько секунд кресло было доставлено и расположено самым удобным образом.

– Вы позволите, я принесу сюда и свое? – осведомился молодой человек.

Это уж было слишком. Одно дело обменяться парой ничего не значащих слов, и совсем другое – разрешить усесться подле себя. «Проклятье», – подумала Кэтрин, разозлившись на весь свет. Но разве для нее самой эти условности имеют значение? Нет, ей приходится беспокоиться о том, что подумают другие люди, и в особенности дядя Седрик. Он терпеть не мог тех, кого именовал «ловцами удачи». И все же сейчас она сочла возможным на время позабыть о грозных предостережениях: разбитные волокиты, заинтересованные в ней лично, не так опасны, как те, кого привлекают ее деньги.

Проникшись мятежным духом, она кивнула в ответ, хотя и понимала прекрасно, что в глазах тех, кто знаком с правилами хорошего тона и привык проводить утренние часы, сплетничая по поводу других пассажиров, она совершает непростительную оплошность.

Она улыбнулась как можно дружелюбнее, и он ответил тем же.

– Меня зовут Уоррен Арнолд, – представился юноша. – А вы, как я понял, мисс Энсон. Мне позволено будет узнать, что означает инициал «К»?

– Кэтрин, – отвечала она и добавила: – Ведь вы американец, не так ли?

– Совершенно верно, мэм. Возвращаюсь домой, посмотрев на Старый Свет.

Она слышала, что американцы меньше привержены формальностям, чем европейцы. Это объясняло и его излишнюю общительность, и торопливое предложение помощи. Она скосила в его сторону глаза, пока он пододвигал свое кресло чуть-чуть ближе. Его бледно-голубые глаза контрастировали с загаром, покрывавшим мальчишеское лицо, а довольно длинная каштановая шевелюра завитками падала на уши. Во всем его облике ощущалось что-то искреннее и открытое: в улыбке, в глазах, в жестах. Она решила, что его вряд ли назовешь алчным охотником до чужих денег, так как его белый костюм хотя и носил следы небрежного обращения, был несомненно пошит каким-то дорогим портным.

Она обратила внимание на его пальцы: длинные и прямые, с тщательно наманикюренными ногтями правильной формы. Видимо, в отличие от костюма к своим рукам он относился с гораздо большим вниманием. Тяжелый труд этому человеку был явно незнаком. Придя к выводу, что она сделала правильный выбор, обзаводясь новым приятелем, Кэтрин выбросила из головы опасения насчет дяди Седрика.

Что за удивительная перемена! – думала девушка. – Сидеть на этой гладкой палубе в окружении незнакомых людей, обмениваться любезностями с приятным юношей, тоже незнакомым, наслаждаясь солнцем, ласкавшим ее руки и вытянутые ноги, ничего не делать и ни о чем не заботиться, кроме собственных развлечений. Неожиданно она рассмеялась, откинув голову на спинку кресла и уронив широкополую шляпу. Солнце вызолотило ее локоны и придало нежный оттенок ее чудесной коже.

– Не лучше ли будет открыть ваш зонтик, мэм? – оживленно предложил юноша. – Могут появиться веснушки.

– У меня всегда появляются веснушки от солнца, – отвечала она. – Это меня не тревожит.

– Вы совершенно необычная девушка. Я подумал об этом еще тогда, когда увидел вас за завтраком. Потому я и решился к вам подойти.

– Вы преследовали меня? – потупив взор, спросила она.

– Должен признаться – да. – Уоррен Арнольд тоже опустил глаза и уставился на свои крепко стиснутые руки.

Неожиданное признание привело ее в восторг, а его манеру говорить она сочла завораживающей. Если у Кэтрин и оставались какие-то сомнения, они тут же рассеялись. Никогда в своей жизни ей не приходилось флиртовать, и вот теперь она ощутила такую возможность. Все эти чудесные новые наряды должны же быть оценены кем-то еще, кроме дяди Седрика! У нее появилось чувство, словно она, распростившись со старыми идеями, выходит на яркий солнечный свет из душной темницы, думая: «Может быть, в конце концов я стала чуть-чуть более привлекательной…»

Кэтрин отложила в сторону книжку, поудобнее расположилась в кресле и спросила:

– Почему же вы преследовали меня?

– Вы не обидитесь, если я скажу, что делал это потому, что вы очень милы и выглядите очень одиноко? – Его глаза блестели из-под пушистых каштановых ресниц.

– Нет, не обижусь. Не знаю, как насчет моей внешности, но я вовсе не одинока. Я путешествую со своим дядей и служанкой.

– В Новый Орлеан?

– Да.

– И это ваш первый визит?

– Да.

– Я многие годы прожил там. Может быть, вы позволите мне показать вам город? – Он подался вперед в кресле, беззаботно бросив панаму на палубу, весь светясь от оживления и веселья. – Там есть масса интересных мест. Вы просто путешествуете?

– Пожалуй, что так, как получится. – В Кэтрин снова проснулась осторожность. Она уверяла себя, что он задает так много вопросов оттого, что он не англичанин. «Наша нация всегда чересчур скрытна. И я должна к этому привыкнуть».

Он принялся рассказывать ей о городе, не скрывая гордости родиной и своим положением.

– Мои родные многие годы назад перебрались на Юг из Бостона, – пояснил он. – Понимаете, мы занимаемся торговлей, и поначалу креолы не очень-то величали янки, но теперь все это в прошлом – где-то через поколение нас уже приняли за своих. Мои родители умерли, и вскоре я стал работать на дядю, который владеет отелем. Но по окончании колледжа я решил, что должен посетить Англию, чтобы лучше узнать свои корни – ведь мы были англичанами, – и совершить паломничество на родину предков.

– И вас послали в Большое Путешествие, как это было принято у молодых джентльменов в восемнадцатом веке? – спросила она, радуясь, как легко беседовать с таким занимательным человеком.

– Вроде того. С той только разницей, что со мной поехала моя сестра, – с очаровательной открытой улыбкой отвечал он.

Ваша сестра? А, так это та леди, что сидела с вами за завтраком?

– Совершенно верно. – И он неожиданно развернулся в кресле, оживленно замахав рукой кому-то, только что поднявшемуся на палубу. – А вот и она сама. Сюда, Элиза! – громко окликнул он.

Кэтрин проследила за его взглядом и увидела направлявшуюся к ним даму, одетую в платье из розового муслина, отделанное более насыщенными по цвету оборками. Подойдя ближе, дама улыбнулась. Уоррен вскочил с кресла и протянул ей руку.

– А я гадала, куда ты пропал, – лукаво упрекнула она брата, пряча усмешку фиалково-синих глаз под шелковистыми ресницами.

– Поджидал тебя, конечно, – в тон ей ответил он, и Кэтрин позавидовала их явной близости. – Она часто сожалела, что у нее нет ни сестер, ни братьев. Уоррен немедленно ввел сестру в их маленькое общество, сказав: – Я хочу познакомить тебя с мисс Кэтрин Энсон. Наш долг помочь ей почувствовать себя как дома, когда она приедет в Новый Орлеан.

– Как поживаете, мисс Энсон? – приветствовала Кэтрин Элиза, чей грудной музыкальный голос очень напоминал голос брата.

Уоррен принес сестре кресло, и Кэтрин оказалась между этой очаровательной парой. Элиза была очень красива: ее кожа цветом и нежностью напоминала лепестки камелии, ярко-розовые губы имели весьма благородную форму, а золотистые волосы локонами спускались из-под полей изысканной шляпы. Она оказалась такой же общительной и дружелюбной, как и Уоррен, и даже превосходила его в обаянии. Болтая с ними об их приключениях в Англии и о том, что ее ждет в Новом Орлеане, Кэтрин вскоре чувствовала себя так, будто знакома с ними целую вечность.

– Я так рада, что мы познакомились, – шепнула Элиза, взяв руку Кэтрин в свои. – Конечно, хорошо, когда тебя постоянно сопровождает джентльмен, но девушка не может довериться ему так, как доверилась бы другой девушке.

– Благодарю покорно! – с показной обидой воскликнул Уоррен.

– Ох, как будто ты не знаешь, что я имела в виду! – отвечала сестра, легонько хлопнув его по руке. – Ведь тебе нравится быть с другими парнями, правда?

– Когда как, – поддразнил он, так взглянув Кэтрин в глаза, что та немедленно покраснела.

Его рука была так близко, и Кэтрин захотелось прикоснуться к ней, новизна ощущений горячила ей кровь. Бесшабашность – да, именно так описала бы сейчас Кэтрин свои чувства: бесшабашность, независимость и даже радость оттого, что Седрик до сих пор не появился. «Слишком много времени я провела среди взрослых, – думала девушка, – я всегда была слишком благоразумна. Может быть, настало время сбросить эти оковы?»

ГЛАВА 3

Высокий мужчина верхом на рослом черном коне пробирался сквозь влажный от росы кустарник и деревья. На мгновение он остановился, выглянув в просвет между ветвями из-под надвинутой на глаза шляпы. Работа уже кипела вовсю, и лучи солнца блестели на загорелых плечах и спинах людей, валивших лес. До него доносились их голоса: они живо перекликались, шутили и смеялись и выглядели весьма довольными. Они трудились с охотой: и белые, и черные, и метисы. Мужчина сардонически ухмыльнулся, поздравив себя с правильно избранной политикой щедрой платы за добросовестный труд: деньги, как всегда, делали свое дело.

Деревянные постройки в отдалении, грохот лесопилки, аромат свежих опилок, вид бревен, ожидавших своей очереди, и стволов, которым только предстояло превратиться в бревна, – все это вызывало в нем чувство удовлетворения и ощущение успеха. Ему стоило немалых усилий наладить свое дело: эта земля не так-то просто поддавалась освоению. В лучшем случае она представляла собою болото, в худшем – Миссисипи неожиданно разливалась, и ее воды выходили из берегов, сметая все на своем пути. Эта река вполне оправдывала имя, данное ей индейцами племени алгонкинов: «миси» на их языке значило «великая», а «сипи» – «вода».

Поудобнее устроившись в седле и закурив длинную коричневую сигару – прекрасное вознаграждение за долгие часы верховой езды, он невольно воскресил в памяти сложную и кровавую историю этой земли. Ему нравилось укрощать дикую природу, и особенно самому. Его девизом было: «Знай своих врагов».

Итак, он пустил корни в Новом Орлеане, этом вполне тропическом городе, экзотическом осколке Карибских островов, прилепившемся к американскому побережью. Когда он прибыл сюда, его привлекало единоборство с непривычным ему образом мышления и поведения его многоязычного населения, носившего следы кастового деления, принятого в Западной Индии.

Долину Миссисипи сперва покорили испанцы, потом она перешла Франции, владевшей ею до разорительных Индийских войн, после которых решением Третейского суда в Париже земли Луизианы к востоку от Миссисипи перешли к Англии, а Новый Орлеан Людовик Пятнадцатый уступил кузену из дома Бурбонов, Карлу Третьему Испанскому. Позже последовала продажа Луизианы: ее купил у Наполеона президент Джефферсон, и Новый Орлеан стал американским владением. Город перенес пожары и наводнения, изобилие и эпидемии, перепродажи и бунты, трудовые будни и вторжения – и на его население наложили отпечаток обычаи многих народов: французских и испанских колонизаторов, африканцев, англосаксов, ирландцев, немцев и славян.

«А потом, – продолжал размышлять он с язвительной ухмылкой, – сюда хлынули орды авантюристов вроде меня: вместе с политиканами-янки, бродягами и всякого рода рвачами, жаждавшими поживиться за счет разоренного Юга».

Его конь нетерпеливо переступал копытами, раздраженный роем мух, поднявшимся с мягкой земли, и он слегка тронул каблуками бока скакуна, направляя его в просвет между деревьями: от орлиного взора этого человека не ускользала ни одна мелочь. Он был северянином, и до сих пор чувствовал себя чужаком среди самоуверенных и изысканных высокородных южан, по-прежнему веривших в то, что они – избранная раса, словно бы они и не проиграли войну. Ненадежный мир, установившийся в период Реконструкции, когда войска Союза[6] все еще оккупировали город, и дискриминационные меры в отношении южан позволили процветать подобным ему людям. Он никогда не упускал своего шанса и крепко поймал его здесь, в Луизиане.

– Старый порядок рухнул, – пробурчал он про себя, и резко обозначившиеся в углах его рта морщины придали лицу мрачное выражение.

Когда он не спеша выехал из леса, рабочие на мгновение приостановили свою суету и уважительно приветствовали его возгласами и взмахами рук. Со ступенек деревянной конторы ему навстречу спустился негр. Его мощный торс, обрисованный грубой рубахой, свидетельствовал о том, что многие годы его жизни были нелегки.

– Доброе утро, мистер Уокер, – произнес он, широко улыбаясь, пока высокий мужчина высвободил из стремян сапоги на высоких каблуках и спешился.

– Доброе утро, Натан, – отвечал Деклан Уокер, закинув поводья на перила. – Есть новости?

– Неприятности с этой новой лесопилкой, босс, – отвечал негр, жестикулируя, отчего под его смуглой атласной кожей прорисовались мощные мышцы. – Лучше вам потребовать замену.

– В чем дело? Из-за пилы или мотора? – Густые брови Деклана сошлись на переносице, а зеленые глаза превратились в слегка раскосые узкие глубокие щелки.

– Толком не знаю, – пожал плечами Натан, – но работает она плохо, а нам надо управиться с тем большим заказом.

– Я обращусь в инженерную компанию с требованием срочно прислать механика. – Деклан сдвинул шляпу на затылок, обнажив потемневшие от пота каштановые волосы. – Отправь одного из рабочих в город с письмом.

Натан кивнул, засунул большие пальцы за кожаный ремень своих парусиновых штанов, и продолжил список неприятностей.

– Потом еще Келли. Он снова вышел на работу пьяным.

– Скажи ему, пусть явится ко мне, когда мы кончим. Я уже дважды предупреждал его. – Деклан не решался уволить человека, у которого на содержании была жена и шестеро детей. Может быть, еще одна выволочка помогла бы делу, хотя надежды на это было мало. Шон Келли отпетый пьяница.

– И нам давно надо чистить тот кусок земли, босс. Он весь завален хламом. Прикажете начинать?

Зажав в зубах окурок сигары, Деклан повернулся, глядя туда, куда показывал Натан. За сахарным тростником рос и индиго – еще один источник дохода помимо сахара, продававшегося на рафинадные фабрики, и леса, шедшего мебельщикам. В отдалении прорисовывалась неровная полоска зелени – кипарисовые рощи, которые окружали Новый Орлеан и все плантации вверх по реке. Воздух был напоен болотными испарениями, исходившими от гниющей зелени и покрывавшей ее стоячей воды с тяжелым животным запахом. На краю трясины десяток рабочих копали канаву: тела их были обнажены до пояса, а ноги сплошь облеплены грязью. Залитая потом кожа шелковисто поблескивала в лучах света, проникавших через покров листвы.

– Отправь туда одну бригаду, – пробурчал Деклан.

Хотя граница между его плантацией и соседней была весьма протяженной, Деклану приходилось время от времени самому расчищать ее. Он неоднократно пытался связаться с ее владельцами, но так ничего и не достиг, пока не разузнал, что старый хозяин умер и вскоре ожидают прибытия нового. «Уж я заставлю его взяться за дело, – думал он, отбросив в сторону окурок и зажигая другую сигару. – За свою жизнь я получил немало уроков, и один из них – то, что все люди любят деньги. А здесь пропадает огромная территория, целые акры, и я не желаю ее терять. Так или иначе, придется приниматься за расчистку. Время – деньги, и я не упущу его. А коль это не понравится владельцу – ему придется иметь дело со мной».

В комнате царил полумрак, и лишь пылинки сверкали в лучах света, проникавших сквозь щели высоких оконных ставень. Эти лучи высвечивали детали изящной мебели, обитой бледно-лимонным шелком, играли радугой в подвесках хрустальной люстры, укрепленной под лепным медальоном в центре потолка, и преломлялись в гранях выполненных в том же стиле канделябров, расположенных по бокам камина зеленого мрамора с классической отделкой.

Самый любопытный луч проскользнул по зеленому абиссинскому ковру и добрался до москитной сетки, скрывавшей массивную кровать розового дерева. Она стояла в промежутке между двумя окнами для того, чтобы лучше овеваться сквозняком, тянувшим с балкона. Наступило время сиесты, и повсюду царила тишина.

Парочку в кровати не интересовало ничто на свете, кроме их двоих. Он был в одной рубашке, она совершенно голой. Они занимались любовью и были уже в той стадии, когда, возбудившись от его ласк, она достигла разрядки, а он вот-вот должен был ее догнать. Он стонал и метался на кровати, снова поднялся, чтобы скинуть рубашку, и ринулся вниз, крепко зажмурившись, с выражением экстаза на лице, и наконец, сотрясаясь от оргазма, рухнул поверх партнерши.

Несколько секунд спустя она осторожно выбралась из-под него в поисках более прохладного места на простынях. Затем уселась и поправила волосы. Струйки пота стекали у нее между грудей и вдоль рук. Она была красивой женщиной, с гладкой светло-оливковой кожей и тяжелой темной шевелюрой. Ее золотисто-янтарные глаза неотрывно смотрели на лежавшего подле молодого человека.

– Я люблю заниматься любовью после полудня, – произнесла она глубоким богатым контральто. – Ночь тоже хороша, но днем это происходит совсем по-другому. И ты с каждым разом ведешь себя все лучше, chéri.[7] Ты многому успел у меня научиться.

Он поднял лицо из вмятины на подушке: его облик поражал своей безупречной красотой настолько, что, где бы он ни появился, к нему обращались взоры окружающих. Так было всегда, даже когда он был маленьким мальчиком. Высокие скулы, черные кудри, бездонные темно-карие глаза, идеально сложенное те-то казались подарком судьбы, а не результатом наследственности. Его высокородные предки всемерно гордились чистотой своей крови – по крайней мере, в их официальных матримониальных списках не значилось ни одной недостойной особы. Он также жил по этим правилам, несмотря на то, что терял власть над собою в присутствии этой женщины. Он знал, отчего это происходит, и сознание того, что он ей чем-то обязан, приводило его в ярость.

Женитьба на полукровке до сих пор была неслыханным делом в его мирке, по-прежнему жившем по довоенным правилам. Креольское общество, поначалу разметанное военным вихрем, вновь сомкнуло свои ряды, дабы противостоять наплыву пришельцев, джентльменов, пытавшихся проникнуть в их клубы для избранных и возводивших на всех углах аляповатые безвкусные особняки. Однако поскольку достаточно представительных женщин явно не хватало, некоторые салоны слегка снизили свои социальные барьеры. И в эти дни довольно часто можно было увидеть, как на балу смуглокожие кавалеры и девицы запросто танцевали с белыми партнерами.

«Белые отбросы, – презрительно именовали их аристократы, – бедные белые», – но теперь они вовсе не были бедными: люди, прежде служившие надсмотрщиками или управляющими на плантациях, чье положение было немногим выше положения тех рабов, над которыми они издевались; люди с Севера с энергичными лицами; деревенщина с задубевшей на солнце кожей; спекулянты и политиканы всех мастей, ринувшиеся в Новый Орлеан с пресловутыми ковровыми чемоданами подмышкой, – вся та орда, что надеялась поживиться на руинах разоренного города.

О да, этот молодой человек любил Лестину, свою несравненную искусную любовницу, но он никогда не смог бы дать ей свое имя: старые порядки и обычаи по-прежнему владели им. И если все пойдет по плану, то однажды он будет вынужден обменяться брачными клятвами с той неизвестной девицей, которую выберут в качестве спутницы его жизни. И в глубине души он содрогнулся, подумав об этой перспективе.

Приподнявшись, он обнял Лестину и повалил на кровать.

– Что ты хочешь сказать? По-твоему, я неопытный любовник, – взревел он в притворной ярости, целуя маленькую родинку на нижней стороне ее пышной левой груди: темное пятнышко, чудесно гармонировавшее с темными кругами вокруг сосков.

Она рассмеялась грудным смехом, теребя волосы на его груди, влажной от пота.

– Теперь нет, Адриен, но ведь ты не был таким всегда. В свое время ты раздражал меня, потому что не давал себе труда позаботиться о моем удовольствии, думая лишь о себе. А я научила тебя хорошим манерам.

– О, но ты старше меня и более опытна, – сердито отвечал он, всякий раз ревнуя к прошлому, когда она работала в борделе – до того, пока не позволила ему содержать себя. Она обладала совершенно независимой натурой, и эта непредсказуемость в его глазах лишь увеличивала ее очарование.

– О да, я опытная женщина и старше тебя по меньшей мере на пять лет, скоро я стану морщинистой беззубой развалиной, – поддразнила она этого отпрыска голубой крови, которого не могла, не должна была позволить себе полюбить. Наклонившись над ним, Лестина принялась ласкать языком бархатное полукружие его уха, щекоча своим дыханием. – Разве тебе было со мною плохо? Разве ты не наслаждался тем, что я делала, и теми играми, в которые мы играли? У меня было много привлекательных мужчин, но ни один из них не сравнится с тобою.

Она знала, что он примет ее слова за чистую монету, и прочла в его глазах немой вопрос: «Мой Бог, неужели ей еще мало?» Это весьма ее позабавило.

– Лестина, моя роза из преисподней!.. – простонал он и так крепко схватил ее за руку, что ей стало больно. Она поморщилась, но его хватка не ослабла, он неотрывно глядел ей в глаза, и она ответила ему тем же: спокойно и без страха.

Он слыл сорвиголовой и уже успел выиграть одну дуэль. Это, конечно, строго запрещалось и каралось законом, но по-прежнему довольно часто происходило в среде аристократической молодежи. Поединки проводились под так называемыми Дуэльными Дубами, свысока наблюдавшими за схваткой. Женщины были без ума от Адриена, от его внешности, обаяния, от предполагаемой жестокости, таящейся под светскими манерами, делавшими его просто неотразимым.

Мужчины – кто обижался и недолюбливал его, кто уважал, но избегал, и лишь немногие относились дружески, хотя и настороженно. Для человека его лет – а был ему почти двадцать один год – он производил весьма сильное впечатление: однажды увидев, его, этого наследника древнего рода с геральдическим списком в целый свиток пергамента, невозможно было забыть: Адриен Ладур, чистокровный креол, родившийся в Луизиане в семье, жившей здесь многие поколения, чьи отпрыски лишь иногда позволяли себе получить образование в Париже или в Англии. Ладуры принадлежали к одному из самых блистательных здешних семейств всемогущих сахарных баронов, пока их империя не содрогнулась и не рухнула вокруг них грудой обломков.

Лестине все это было известно, она была сметливой девушкой, превосходно перенявшей у матери науку заботиться о себе. Женщине было просто необходимо владеть множеством хитроумных уловок, чтобы выжить в обществе, где властвуют мужчины, – а нигде в мире их власть не была столь полной, как на Дальнем Юге. Ее мать, Мария-Луиза Кларемон, была еще жива. Она была квартеронкой с одной четвертью черной крови, и двадцать шесть лет назад результатом ее связи с неким маркизом стало появление на свет Лестины. Девочка была прелестна, и кожа ее была намного белее, чем кожа неаполитанок или сицилианок. Отец заплатил за ее образование. Она мыслила, говорила и одевалась как француженка, хотя ни разу в жизни не покидала пределов Луизианы. И все же, несмотря на все достоинства, ей не дано было выйти за положенный ей предел из-за примеси африканской крови – пусть слабой и незаметной внешне.

Многие креолы, в том числе и маркиз, разорились после войны. Оказавшись в стесненных обстоятельства, Лестина пошла в ученицы к модистке, но это ремесло давало слишком мало денег. И вот, чтобы прокормить свою мать и многочисленную родню, ей ничего не оставалось, как устроиться в бордель. Это заведение находилось в роскошном особняке, по дешевке доставшемся мадам Фени, нью-йоркской мадам, переехавшей на Юг, чтобы обеспечить здесь процветание новых домов с дурной славой. В одной из комнат этого похожего на дворец борделя Лестина и познакомилась с Адриеном.

Судьба проститутки ее не устраивала, ведь единственной удачей на этом пути была возможность обзавестись единственным, но достаточно богатым клиентом, хотя в заведении мадам Фени она была самой высокооплачиваемой дамой. Выглядела она вполне невинно, и в то же время все ее тело, казалось, источало негу, звало и сулило невообразимые наслаждения. Стройная, с красивыми плечами, узкой талией и длинными ногами, она разъезжала в элегантном экипаже, и каждый ее жест поражал красотой и изяществом. Ни в чем себе не отказывая, она лелеяла свое тело, часами нежась в душистых горячих ваннах и заставляя личного массажиста натирать ей кожу ароматными маслами.

Ее волосы были густыми и длинными, и она постоянно их расчесывала. Она знала, как надо закрепить их на затылке своей чудесной головки таким образом, чтобы в нужный момент средь любовных утех их можно было распустить одним движением и, встряхнув головой, заставить рассыпаться по обнаженным плечам темную, душистую массу, чтобы мужчина мог зарыться лицом в это облако и утопить в нем свои страхи, свою вину и горе. Она позаботилась и о том, чтобы в ее спальне в доме на улице Святой Анны, купленном для нее Адриеном, было достаточно зеркал, расположенных таким образом, чтобы они многократно отражали ее в самых выгодных позах во время любовных игр.

С того дня, как в ее жизнь вошел сказочный принц, она снова обрела некоторый статус, у нее появились деньги, недвижимость и когорта слуг. Их связь все ее находилась на стадии медового месяца, и Лестина пользовалась неограниченным влиянием на Адриена. Хотя Ладуры многое утратили, его никак нельзя было счесть бедным юношей, – при безупречном происхождении и неограниченных связях и вовсе уж не приходилось говорить о возможностях. И все же ему нравилось изображать Гамлета, безвинного страдальца, а сметливая Лестина имела множество поводов утешать бедного юношу, которого не понимала собственная мать, да кстати уж и весь мир.

На самом же деле он всегда и во всем поступал по-своему. Жалость к самому себе была для него новым чувством и оттого захватила его весьма сильно. Лестине были на руку вспышки его раздражительности, и она умело подогревала его недовольство: теми, кто уничтожил рабство; войсками Союза, разорившими плантацию Ладуров; правительством, закрывшем их банки, – а более всего тем, что якобы все вокруг не любят его и насмехаются над ним.

– Это несправедливо! – восклицал он, в то время как Лестина следила за ним янтарными глазами, в глубине которых таились древний покой и мудрость.

– А кто обещал тебе, что вся твоя жизнь будет усыпана розами? – спрашивала она, беря его за руку и, перебирая ее волосы, шептала: – Дорогой мой бедняжка, какая жалость. В былые дни ты мог не считаться ни с кем и ни с чем, ты мог промчаться по своим владениям на чистокровном скакуне, не заботясь о том, что его подковы вдруг затопчут черного раба, ведь ты мог поехать на аукцион и купить себе новых.

Она говорила об этом без тени сожаления, она была слишком далека от своей родни, чтобы сочувствовать их горестям и разорению. Она вмешалась в его мысли, целуя в губы и шепча:

– Вот, вот… Не надо грустить… – словно он был малое дитя.

Ее пальцы скользили по его груди и дальше вниз по животу, и вскоре он становился беспомощен под ее ласками, полностью расслабившись и доверившись ей. «А почему бы и нет? – думала она. – Он знает, что его тело достойно моих ласк. Разве его отношение к женщинам не доказывает этого? Он упрекает меня за мою опытность, а ведь сам успел утратить невинность в гораздо более юном возрасте – по крайней мере, так он хвастает. Он ненасытен и беспечен и ни разу в жизни не пролил слезы или даже не задумался о ком-то другом. Он разбивает сердца, не обращая на это внимания. С утратой былого могущества он утратил и вседозволенность. Мне жаль рабов на плантациях, стонавших под ударами его бича, и тех чернокожих девушек, которых он изнасиловал и позабыл. И все же его красота заставляет все ему простить. Он – само совершенство. Мне достаточно только взглянуть на него, провести пальцем по гладким мускулистым рукам, чтобы почувствовать невыразимый экстаз. И если он когда-нибудь бросит меня, я не представляю, как переживу это».

– Лестина! – Он уже готов был снова войти в нее, держа руки на ее грудях и теребя затвердевшие, словно камень, соски.

Ее смех дробно рассыпался в темноте спальни.

– Тебя возбуждает то, что ты занимаешься со мною любовью здесь, в доме твоей матери, не так ли? Запретный плод. А где она сама?

– Отправилась вверх по реке, навестить друзей. Ее не будет еще с неделю. И ты можешь быть моей гостьей, когда только вздумаешь. – Он припал губами к ее груди, покусывая и теребя соски, и она прижала его к себе еще крепче, запустив пальцы в пышную шевелюру. Она страстно желала иметь дитя, его дитя, но слишком опасалась далеко идущих последствий подобной смелости и, заботясь о себе, предпринимала все необходимое, чтобы не забеременеть.

– Она против меня, не так ли? – неторопливо напомнила Лестина, откинувшись на отделанные кружевами подушки.

– Она знает о тебе и терпит в качестве моей любовницы, – отвечал он, не сводя с нее темных, окаймленных пушистыми ресницами глаз.

– Цветная девка, которую держат для утешения молодого шалуна? Значит, все по-прежнему в ее руках и она помыкает тобою. – Лестине пришлось сдержаться, чтобы голос не выдал жгучей ненависти, которую она испытывала к этой чопорной высокомерной леди, хоть и видела-то ее лишь однажды и издали. Все темные стороны характера Адриена были порождены и даже взлелеяны мадам Ладур – в этом Лестина нисколько не сомневалась.

– Никто мной не помыкает! – рявкнул он и больно ее ущипнул.

– Перестань! – ударила его Лестина. – Или я сию же секунду встану с этой кровати, отправлюсь домой и ты не увидишь меня несколько дней.

– Прости, – принялся он каяться, в шутку подражая маленькому обиженному мальчику – уловка, к которой она не могла остаться равнодушной. – Всякий раз, как ты напоминаешь мне о мамочке, я схожу с ума.

– Именно поэтому мы сегодня явились сюда? Чтобы ты мог досадить ей! Это ведь ее кровать? Как гадко с твоей стороны. – В ее усмешке проскользнуло нечто дьявольское. Эта кровать, эта комната его матери, и он затащил сюда цветную – что переходит все границы! Стоит ли удивляться, что сегодня он так пылок! Нет ничего более возбуждающего, чем запретная любовь, подогретая гневом отчаяния и жаждой мести.

– А как же домашние слуги? – тихо спросила она, не прекращая своих чувственных ласк и ощущая, как поднимается и твердеет его плоть.

– Я дал им свободный день.

– Но кровать? Она же будет вся смята.

– Я скажу, что решил спать здесь, чтобы охранять мамины драгоценности.

«А он хитер, – подумала она, – мой дикий, развращенный мальчик с нежной белой кожей».

Влечение охватило ее. Она обожала его, желала его, упивалась им, пустив в ход все свое искусство, чтобы привязать его к себе, добровольно принося себя в жертву. Скользя по его телу, словно жрица Дума-баллы Змеи, неистовая и бесстыдная, словно воплощение Иезили-Фреды-Дагомеи, лесной богини любви, она своими губами и пальцами доводила его до беспамятства, обвиваясь вокруг него так, что он забывал обо всем на свете.

«Это просто чудесно, что дяде Седрику понравились Уоррен с Элизой, – писала Кэтрин в очередном длинном послании миссис Даулинг, одном из тех, что ждали своего отправления по прибытии корабля в Новый Орлеан. – Он всегда так нервничает, когда я с кем-то знакомлюсь, но, кажется, к ним он весьма расположен. Было бы ужасно, если бы он невзлюбил их: они такие дружелюбные и всегда готовы помочь. Последняя часть путешествия прошла просто замечательно, и все благодаря им. Мы играли в настольный теннис, слушали пианистов в салоне (по крайней мере, мы с Элизой – пока Седрик с Уорреном играли в карты) и обедали и танцевали по вечерам. Сегодня – последний вечер перед тем, как мы пристанем к берегу, и состоится большой костюмированный бал. Элиза скоро зайдет ко мне, чтобы обсудить мой наряд. Это не так-то просто, ведь под рукою есть только то, что я взяла с собою в путешествие. Когда делались покупки, я и не думала о подобных вещах. Никто меня не предупредил. Жаль, что я не познакомилась с Элизой еще в Англии. Она прекрасно разбирается в таких делах. Даже лучше, чем миссис Прентис».

Был тот редкий час, когда Кэтрин могла уединиться у себя в каюте и заняться корреспонденцией – между дневным чаем и подготовкой к вечерним увеселениям. Она обещала писать миссис Даулинг, Бет Карпентер и миссис Прентис, с которой хотела обмениваться всеми новостями. До недавнего времени она относилась к этим обязательствам спустя рукава – сначала из-за болезни, а потом из-за полной занятости в обществе Уоррена и Элизы.

Девушка расположилась в маленьком кресле возле бюро, чувствуя под собою легкое покачивание палубы и бессознательно вслушиваясь в суету корабельной жизни. Проведя кончиком пера по губам, она невольно улыбнулась при мысли о молодом американце. Ей приятно было его общество, его шутки, почтительное и свободное обращение, – и все же она не думала, что влюбилась. Правда, она слишком мало знала мужчин. И по каким признакам она могла бы понять, что влюблена?

Ее тревожило то возбуждение, которое она испытывала при его появлении – будь то за столом в кают-компании, на палубе или в бальной зале, и тот приятный трепет, что охватывал ее, когда он касался ее руки или обнимал за талию во время танца. Но была ли это любовь? То самое необузданное чувство, что с таким восторгом описывают поэты? Кэтрин затруднялась сказать. Она ожидала чего-то большего: безоглядного влечения, когда ей захочется принадлежать ему телом, мыслями, даже самой душой – до конца своих дней. Конечно, она погрустит, если придется навсегда расстаться с Уорреном, но это не повергнет ее в отчаяние. Да и с его стороны был лишь легкий флирт да обычные дружеские чувства.

Стук в двери каюты прервал ее размышления. Она ответила, и перед нею предстала Элиза во всем великолепии карнавального наряда.

– Ах, как чудесно ты выглядишь! – воскликнула Кэтрин, всплеснув руками. – Ты просто прелесть! Как тебе это удалось?

Элиза просияла и закружилась перед зеркалом, висевшим на стенке каюты.

– Запросто, моя милая. Я давно набила руку на таких вещах. Накинула шаль, завязала волосы узлом на затылке, воткнула в них розу, выбрала серьги побольше, и voila[8] – я уже цыганка!

– Именно так, только почему-то со светлыми волосами, – заметила Кэтрин, с завистью глядя на подругу.

– Цыганки бывают разных мастей! – Элиза ничуть не смутилась, опустила руку в карман передника, также служившего частью ее маскарада, и извлекла колоду карт. – Предсказать вам будущее, милая дамочка?

– А ты умеешь? – спросила Кэтрин, с горящими глазами включаясь в игру.

– Немножко. Моя мама пришла бы в ужас, если бы узнала, но я научилась у Мамми. Она считает, что у меня есть «взгляд».

– Кто такая Мамми? Ты как-то уже говорила о ней, когда вы с Уорреном вспоминали детство.

– Все богатые белые дети на Юге называют Мамми своих черных нянюшек. Моя Мамми была рабыней, но прошло уже десять лет. Я до сих пор иногда навещаю ее. – И в глазах Элизы появилась необычайная нежность. – Мамми вырастила нас, меня и Уоррена. У наших родителей никогда не хватало времени поиграть с нами. Здесь это самое обычное дело.

– В моей стране те, у кого достаточно денег, тоже нанимают женщин в няньки для своих детей, – кивнула Кэтрин. – Но я не стану этого делать. Если у меня когда-нибудь родится ребенок, я стану сама воспитывать его.

– Мисс Кэтрин Энсон, – воскликнула Элиза, возмущенно глядя на подругу и уперев руки в бока, – вам угодно болтать совершенные глупости! У тебя обязательно будут дети, глупая ты гусыня! А леди с твоим положением наверняка не будет хватать времени, чтобы играть со своими детьми целые дни напролет. Нет, любезнейшая! Тебе надо будет устраивать вечеринки, и посещать званые балы, и ездить к портным и парикмахерам, и я не знаю что еще: И твой муж тоже наверняка будет ужасно важной персоной.

– Это ты болтаешь всякие глупости, Элиза, – возразила Кэтрин, не зная сама, обижаться ей или смеяться. – Все это пи-са-но-на-во-де.

– Возможно, но ведь я могу видеть твое будущее, забыла? – И Элиза с загадочным видом прижала пальчик к носу. – Как насчет маленького гаданья?

– Ох, конечно! Мы иногда приглашали цыганок зайти с черного хода, но миссис Даулинг всегда отсылала их прочь. Я ужасно хотела узнать свое будущее, но она говорила, что это языческие глупости.

Элиза оперлась одной рукой на диван, приподняла ногу и внимательно осмотрела ее.

– Похоже, эта твоя миссис Даулинг взяла себе слишком большую волю. Я бы ни за что не потерпела такого от служанки.

– Она была не совсем служанка, – возразила Кэтрин, которую иногда смущали Элизины высказывания, – она скорее была другом. Разложи-ка для меня карты, – с улыбкой решила она переменить тему.

– Хорошо, но вначале ты должна посеребрить мне ручку, – лукаво промолвила Элиза, плюхнулась на ковер, скрестив ноги, и жестом приказала Кэтрин расположиться напротив.

Она повиновалась и, достав из кошелька несколько монеток, положила их на протянутую ладонью вверх ручку.

– Этого хватит? – спросила она, наполовину в шутку, наполовину всерьез.

– Ох, какая ж вы щедрая, дамочка, и личико у вас доброе – счастливое личико, – залопотала Элиза, подделываясь под гадалку.

И она протянула колоду Кэтрин, приказав как следует перемешать карты и поделить их на три кучки.

– Что мне теперь делать? – выполнив все указания, спросила Кэтрин.

– Дай мне одну кучку! Нет, не правой рукой – левой!

Элиза посерьезнела, неторопливо беря карты одну за другой и раскладывая рисунками вверх. Кэтрин ни разу в жизни ни видела такой странной колоды. Она думала, что ей предложили обычные игральные карты, но ошиблась. Здесь были изображены мечи, кубки, жезлы и деньги, короли, королевы, пажи, рыцари и принцессы – и Трубы, загадочные, разноцветные и грозные, – их Элиза называла Большой Тайной, или картой судьбы.

В каюте воцарилась тишина, и Кэтрин больше не смеялась, чувствуя, как их словно обволакивает облаком древней тайны, приглушившей все посторонние звуки. Элиза некоторое время молча разглядывала карты и наконец заговорила:

– Я вижу деньги. Много денег, они обозначают богатство, а вот мечи – это споры. Кубок – это любовь и чувства. Смотри, здесь есть Принц Кубка. Молодой человек, который должен войти в твою жизнь. Но больше всего здесь денег. Просто ужас сколько!

Кэтрин была поражена, ведь ни она, ни Седрик ни разу не упоминали ее наследства. Уоррен с Элизой могли предполагать, что она имеет хороший достаток, раз путешествует первым классом, – но не более! Никто на борту о наследстве не знал, даже Филлис и Уоллер были в полном неведении об истинной цели путешествия.

– Как тебе удалось это узнать? – прошептала Кэтрин со смесью удивления и подозрения.

– Это все в картах. Ты не всегда была такой богатой. Нет, это пришло к тебе совсем недавно. И ты потеряла отца.

– Я сама говорила тебе об этом. – Кэтрин ужасно хотелось ее разоблачить и доказать, что она не читает судьбу, а шутит.

– Здесь есть еще один мужчина. – Казалось, Элиза не слышит, глаза ее были затуманены, она словно пребывала в трансе. – Ты никогда не встречалась с ним, но он захотел стать твоим благодетелем. И из-за него ты отправилась в Новый Орлеан. И этот поворот судьбы приведет тебя в объятия твоей истинной любви.

Кэтрин хотела было рассмеяться, чтобы побороть невольный трепет, пробежавший по телу.

– Я полагаю, он высокий, смуглый и красивый? Ведь так обычно говорят цыганки?

– В данном случае это верно. – Элиза подняла глаза, сверкнувшие аметистовым блеском из-под густых ресниц. – Он действительно высокий, темноволосый и сказочно красивый.

Стало быть, это не Уоррен, тут же подумала Кэтрин со смесью облегчения и разочарования. Ведь тот будет брюнетом, и я еще только должна повстречаться с Принцем Кубка. В воздухе повисло напряжение: Элиза была сама не своя, словно чужая. Кэтрин уже пожалела, что они затеяли эту игру, лучше бы все шло по-старому.

– Ну что там еще? – спросила она. – Мы разве не кончили?

– Ты выйдешь замуж за этого человека, – покачала головой Элиза, не сводя глаз с какой-то карты. – Это записано в звездах. Он будет любить тебя, заботиться о тебе, а тебе понадобится его защита – защита незнакомца в незнакомой земле.

– Но ведь я скоро освоюсь, правда? – Кэтрин почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. – Мне казалось, что американцы хорошо относятся к англичанам. Вот и вы с Уорреном тоже.

Элиза прижала пальца к вискам, словно стараясь отогнать наваждение. Когда она снова взглянула на Кэтрин, потустороннее выражение ее глаз исчезло, она снова владела собой.

– Не бойся, моя дорогая. Я тебе друг, и он тоже. И мы не оставим тебя без поддержки.

Все еще испытывая некоторую неловкость, Кэтрин решительно собрала карты и убрала их в коробку.

– Я очень надеюсь, что мы не скоро расстанемся, – сказала она. – Ты ведь живешь в Новом Орлеане, да?

– Не всегда, – после некоторого колебания отвечала Элиза, устроившись на кушетке и закуривая извлеченную из серебряной шкатулки сигарету.

– О, дорогая. Я так на тебя рассчитываю, – пожаловалась Кэтрин, откинувшись назад. – Почему тебе надо уезжать?

Элиза прикусила губу, и на ее подвижном лице отразилась борьба, но вскоре она пришла к какому-то решению. Она выпрямилась, потушила сигарету в бронзовой пепельнице и сказала:

– Я полагаю, тебе следует узнать обо мне кое-что. – Кэтрин раскрыла было рот, чтобы перебить ее, но Элиза мягко прижала к ее губам пальцы, заставив молчать, и продолжила: – Во-первых, я замужем.

Кэтрин охватили смешанные чувства: прежде всего, потрясение откровенностью Элизы и, в не меньшей степени, беспомощность перед неожиданностью самого этого сообщения. Она была уверена, что Элиза не замужем.

Все еще сидя на полу, она подняла голову, чтобы взглянуть подруге в глаза.

– Мне и в голову не приходило, что ты – замужняя дама.

Уголки губ Элизы покривились, а глаза посуровели.

– Мне самой не доставляет удовольствие об этом вспоминать. Я была совсем девчонкой, и вскоре после свадьбы мы начали ужасно ссориться. Он практически бросил меня.

– Бросил тебя? – тупо переспросила Кэтрин, с трудом расставаясь со своим представлением об Элизе как о беспечной девушке, беззаботной и милой подруге, – конечно, более опытной и взрослой, но дружба с которой ничем не была омрачена.

– Именно так. Если тебя устроит более драматическое объяснение, он мне изменил, хотя, по чести, год, прожитый бок о бок с Раулем Джорданом, это более чем много. И я была рада расстаться с ним. – Кэтрин никогда прежде не видела выражения, возникшего у Элизы во взоре. Оно совершенно изменило ее, сделав старше, суровее, абсолютно чужой.

– Мне очень жаль. – Не находя нужных слов, Кэтрин взяла ее за руку и обнаружила, что ответное пожатие оказалось гораздо крепче, чем она ожидала.

– Не стоит того, – отвечала Элиза и улыбнулась, овладев собою, – мы расстались многие месяцы назад, оттого я и напросилась поехать с Уорреном в Европу – отвлечься от воспоминаний и горя. – Тут она опять помрачнела. – За границей мне было легче. Я могла представить себе, что ничего вообще не было, но теперь, когда мы вернемся в Новый Орлеан, мне опять предстоит встречаться с людьми, ловить на себе сочувственные взгляды и понимать, о чем они сплетничают у меня за спиной. Ведь у меня весьма оригинальное положение – ни жена, ни свободная дама. Рауль просто растворился в воздухе после того, как отказался дать мне развод. Мне, наверное, куда лучше было бы просто овдоветь.

Кэтрин глубоко тронула грусть ее последних слов. До сего дня они ни разу не говорили о серьезных вещах, все было легко и мило, и это неожиданное вторжение в скрытые дотоле тайны встревожило и рассердило ее. Руаль Джордан должен был быть просто скотиной, если позволил себе оскорбить такую чудесную девушку, как Элиза. Желать овдоветь? Увидеть его мертвым? Как это ужасно!

– Ты ведь сказала это не всерьез? – Кэтрин порывисто поднялась и уселась подле Элизы, обняв ее за плечи.

И снова эта неохотная, горькая, грустная улыбка.

– Совершенно всерьез. Да, именно так. – Элиза мягко высвободилась и едва касаясь провела рукой по волосам Кэтрин. – Моя милая девочка, ты такая юная, такая чистая. Ты еще не сталкивалась с чувствами, которые могут полностью поглотить человека, лишить его рассудка и либо вознести до небес, либо столкнуть на самое дно преисподней.

Кэтрин, не сводя с подруги взора, почувствовала, что буквально тонет в этих темных бездонных зрачках, но не могла отвести взгляд. Она снова почувствовала себя деревенщиной, простушкой из сельской церкви. «Куда же меня занесло?» – подумалось ей в совершенной растерянности.

Наконец овладев собой, она принялась мерить каюту длинными нервными шагами.

– Ты могла бы сказать мне об этом раньше, – с упреком произнесла она. – Я думала, что мы друзья.

– Мы и есть друзья. А не говорила я об этом оттого, что боялась тебя разочаровать, – отвечала Элиза, не поднимая глаз от бахромы своей шали, которую нервно теребила. – Я высоко ценю твою дружбу. Я никогда не была ни с кем так близка, кроме Уоррена. Я могла бы сказать, что окружающие всегда были добры ко мне, но это совсем другое.

– Я не совсем понимаю, что ты хочешь сказать. – Кэтрин остановилась посреди каюты, невольно выпрямившись и прижав руки к груди. – Ты можешь считать меня дурочкой, но мне совершенно непонятен этот огромный мир, в котором быть честным не всегда означает быть мудрым. Дядя Седрик говорил об этом, а вот теперь и ты. Я хочу вернуться в Риллингтон, я хочу домой.

– Не обижайся на меня. – Элиза поднялась и обняла Кэтрин. – Я не хотела тебя расстраивать, просто считала нужным рассказать о своем замужестве до того, как мы приедем. Меньше всего меня бы устроило, если бы ты узнала обо всем от кого-то другого. И не надо так пугаться. Я останусь с тобою, не бойся.

– Правда? – Кэтрин прижалась к ней с огромным облегчением. – Это чудесно. Ведь поначалу я буду там как рыба, вытащенная из воды.

– Ни за что, – рассмеялась Элиза, становясь прежней милой подругой. – Ха, да ты со временем покоришь весь Новый Орлеан. И кавалеры будут драться за честь познакомиться с тобою. Молодая прекрасная леди из Англии! Тебя станут рвать друг у друга из рук.

– Дядя Седрик придет в ярость, если так случится. – Кэтрин снова была счастлива, облака рассеялись без следа. – Он спит и видит, как бы подыскать мне воспитанную уважаемую даму в компаньонки. Хотя по поводу миссис Прентис у меня возникли сильные подозрения.

– Ах да. Ты уже рассказывала о ней. Тебе не кажется, что у них намного более интимные отношения, чем об этом принято говорить в обществе? Противная старуха! – Они с Кэтрин обменялись улыбками, и снова им стало легко друг с другом, хотя их отношения стали несколько иными.

– Пожалуй, ты права, – согласилась Кэтрин. – Но я ни разу не смогла захватить их с поличным. Все ограничилось одними подозрениями, основанными на интуиции.

– Я всегда доверяю интуиции. Иногда предчувствия бывают весьма определенными, – кивнула Элиза, глядя в зеркало и приводя в порядок шаль. Но тут ее глаза встретились в зеркале с глазами Кэтрин. – Ну и нашел он кого-нибудь подходящего?

– Нет, пока нет. Ты не знаешь никого, способного занять это место?

Элиза наклонилась, подбирая упрямую прядь, выбившуюся из узла.

– Откровенно говоря, знаю, – отвечала она.

– Кто? – воззрилась на нее Кэтрин.

– Я! – И Элиза повернулась к ней лицом.

– Ты? Моя компаньонка? – радостно вскричала Кэтрин.

– А почему бы и нет? – Я – замужняя дама, и не какая-нибудь пустоголовая дурочка – даже твой придирчивый опекун не найдет в чем меня упрекнуть. – Элиза излучала добродушное веселье, словно и не было только что разговора о мрачном прошлом.

– Но ведь ты сама будешь ужасно занята? Наверняка у тебя все уже расписано по дням? – Кэтрин никак не могла поверить, что такая одаренная, красивая и общительная женщина захочет тратить на нее свое время.

– Мое дражайшее дитя, ты все еще слишком робка и неуверенна. Пора от этого отвыкать. Я просто в восторге, что смогу быть наставницей и пасти свою овечку. Как ты думаешь, из меня получится хорошая овчарка?

– Я не смела и мечтать о лучшей, – рассмеялась в ответ Кэтрин. – Но ведь ты леди, а дуэнья – платное место. – Ее смущала необходимость упоминать о подобных вещах, но надо было выяснить все до конца.

– Тем лучше, – заверила Элиза, задирая нос. – У меня нет своих денег, а просить Уоррена о каждом пенни неприятно. Нет, мой дорогой Уоррен ни в чем мне не отказывает, но все равно неловко, и в итоге я часто не могу купить то, что хочу, именно тогда, когда я этого хочу, или отправиться туда, куда мне вздумается. Ты понимаешь?

– И даже очень хорошо. Я сама недавно была в таком же положении. – Кэтрин почувствовала огромное желание во всем открыться Элизе, но вовремя остановилась. – Мы сегодня же вечером поговорим с дядей Седриком.

– И обязательно с Уорреном тоже, он наверняка захочет, чтобы спросили и его – хотя и не станет чинить мне препятствий. Ведь это позволит мне покончить с моим нелепым положением: я смогу обеспечить свое существование, не бросая тени на репутацию семьи. А в качестве компаньонки такой важной персоны, как ты, я смогу ходить по Новому Орлеану с высоко поднятой головой.

– Я не важная, – возразила Кэтрин.

– Ох, вот уж неправда! Мы все очень даже важные – каждая живая душа. Важные и неповторимые! – со значением произнесла Элиза и тут же, оборвав себя, заметила: – А время-то бежит. Позови Филлис и начинай одеваться. Ты уже выбрала на сегодня костюм?

Кэтрин призналась, что еще нет, и тогда Элиза, ворча, принялась рыться в ее сундуке. В тесной каюте помещался лишь он один – остальной багаж находился там, где хранились вещи прочих пассажиров. На плечиках висел вечерний туалет Кэтрин: платье из темно-голубого шифона, отделанное кружевами. Оно смотрелось превосходно, однако Элиза, подыскивая что-то менее официальное, хмурилась.

– Жаль, что нет ничего другого. – Беспомощно глядевшая на нее Кэтрин совершенно растерялась.

– Надевай его, пока я что-нибудь придумаю, – велела Элиза, не любившая отступать перед трудностями. Она вышла, и Филлис предложила Кэтрин свои услуги.

Платье было замечательным, стоило кучу денег и выглядело даже чересчур роскошным для корабельной вечеринки, но Кэтрин давно искала предлога его надеть. Однажды примерив его, она сама пришла в восторг от своего отражения в зеркале. Неужели эта шикарная, элегантная дама – она сама? «Пожалуй, меня и так можно счесть одетой в маскарадный костюм, – думала девушка. – Ну разве это я – Кэт Энсон, дочь викария?»

– Вы выглядите очень красиво, мисс, – отступая назад в восхищении, прошептала Филлис. – Просто принцесса.

– Вот именно, – подхватила вошедшая Элиза. – Ты сказочная принцесса. А в доказательство наденешь корону. Я как раз когда-то сделала ее из мишуры и фальшивых камней. А ну-ка, примерь.

Кэтрин мигом усадили перед откидным туалетным столиком, поставили по обе стороны зеркала яркие свечи, уложили ее темные вьющиеся волосы в высокую изящную прическу и водрузили на место корону. Порывшись в шкатулке с украшениями, Элиза выбрала роскошное ожерелье из сапфиров и бриллиантов вместе с такими же серьгами (в числе прочих драгоценностей Седрик приобрел их для своей подопечной у известного лондонского ювелира). Когда украшения засверкали вокруг стройной нежной шеи и в мочках ушей, вид у Кэтрин стал истинно королевским. Она смотрела на свое отражение и не верила глазам.

Элиза принесла темно-малиновую бархатную накидку, и когда ее тяжелые складки спустились с плеч Кэтрин до самого пола, впору было герольдам затрубить в трубы – ведь именно так возвещают о прибытии царственных особ.

– Тебе надо лишь слегка подрумянить щеки и подкрасить губы, моя дорогая, и ты станешь самим совершенством, – заметила Элиза. И, не тратя времени, принесла коробку с косметикой.

Кэтрин подчинилась всем требованиям подруги и приготовилась к тому, что грядущий вечер превратится в сказку. Бальную залу украсили разноцветными фонариками, серпантином, цветами и воздушными шарами. Оркестр играл непрерывно, и она ни минуты не оставалась на месте. Через пять минут после появления в зале ее танцевальная карта была полна: ее наперебой приглашали корабельные офицеры, джентльмены в вечерних костюмах и другие, в самых разнообразных карнавальных нарядах.

– Я уж думал, что мне не придется нынче с вами потанцевать, – улыбаясь, признался Уоррен, кружа ее под звуки вальса Штрауса. – Вы никогда не выглядели такой красавицей.

– Это благодаря Элизе, – чувствуя, как краснеет под румянами, отвечала Кэтрин. Ее возбуждало прикосновение его затянутой в перчатку руки к обнаженной спине, близость его лица и мимолетные прикосновения его груди к ее во время танца.

– Ах, так это ее проделки? Я должен был догадаться. – Он улыбался, глядя ей в глаза своей чарующей, магнетической улыбкой, так похожей на улыбку его сестры. – Она сказала мне, что предложила вам свои услуги в качестве компаньонки.

– Это правда. Вы ведь не обиделись? – Через плечо Уоррена она разглядела Элизу, кружившуюся в объятиях затянутого в белоснежный мундир капитана «Ионы», – только цыганские серьги сверкали в ушах.

– Я очень рад. Я бы хотел, чтобы она нашла себе занятие. Как я понимаю, она рассказала вам о постигшем ее несчастье?

– О ее разрушенном браке? Как это ужасно!

– Ваше общество поможет ей пережить горе. Она любила Рауля Джордана. Ее внешняя беззаботность обманчива. Она очень переживает. Спасибо вам, Кэтрин, мы перед вами в большом долгу. – Всем своим видом излучая признательность, он поднял ее руку к губам и поцеловал, едва касаясь.

– Я еще не обсудила этого с дядей. – Она чувствовала, как у нее кружится голова, и не знала, виновато ли в том только что выпитое шампанское или близость этого чудесного юноши.

– Так давайте поговорим об этом за обедом, ведь вы не возражаете? – И он прижал ее к себе чуть-чуть ближе.

Предложение встретило полное одобрение со стороны Седрика, сразу облегчив ему жизнь. Стало быть, Элиза – миссис Джордан? Это полностью развеяло его тревоги. Поначалу он питал некоторые подозрения по поводу молодой парочки, но осторожные расспросы хорошо информированного капитана корабля и некоторых пассажиров успокоили его. Конечно, по прибытии в Новый Орлеан он постарается разузнать обо всем поподробней, но он уже уверен, что лишь укрепится в своем мнении об их порядочности и респектабельности. Уоррен хорошо рекомендован, как и его семья. Они, правда, торговцы – но это не имеет значения. Элиза также обладала незапятнанной репутацией невинной жертвы обстоятельств.

Прогуливаясь по палубе, над которой сияла молодая луна, Кэтрин впервые в жизни почувствовала себя совершенно счастливой, и боль об утраченном отце уже была не такой острой, укрывшись в дальнем уголке ее души. По обе руки от нее шли Уоррен с Элизой. «Словно ангелы-хранители, – завороженно подумала она, слегка захмелев от шампанского. – Я верю им. Они не бросят меня. И теперь я без страха могу появиться в Америке».

– Мы устроим грандиозную вечеринку, когда прибудем, – заявила она.

– Отличная идея! – согласился Уоррен, и вся троица остановилась возле поручней. – Где, вы сказали, находится ваш дом?

– В месте, именуемом Садовый Район. Вам оно известно?

– Это в верхней части города, где богатые американцы и кое-кто из креолов еще до войны строили свои особняки. Эти здания трудно назвать домами – они скорее похожи на дворцы, и каждый окружен садом величиной с целый парк.

– Это верно. – Элиза взяла его под руку и опустила головку ему на плечо. – Но ведь наша Кэтрин и есть принцесса, разве не так? И ей как нельзя больше пристало жить во дворце.

Он взглянул на сестру, и в свете цветных фонариков, развешанных над палубой, его глаза сверкнули лукавством:

– А мы с тобою будем ее преданными советниками, не так ли, дорогая?

ГЛАВА 4

– Мы входим в устье Миссисипи! Пойдемте, взгляните! – восклицал Уоррен, приглашая Кэтрин присоединиться к толпе пассажиров, облепивших поручни корабля.

– Так это оно? – удивилась Кэтрин, сама толком не зная, что она ожидала увидеть, когда вскочила сегодня ни свет ни заря, желая поскорее увидеть Америку.

– Это, как вы совершенно верно изволили заметить, именно оно, – уверил ее юноша, чью шевелюру трепал ветер с берега. – Мой родной берег. «Дом, милый дом…»

Она почувствовала некоторое разочарование. По ее мнению, не было ничего столь уж восхитительного в открывшемся перед ними виде на дельту реки, которая несла свои мутные воды в глубокую голубизну Мексиканского залива. Отдаленные берега по обе стороны были столь плоскими, что взгляду не за что было зацепиться, но те из ее спутников по плаванию, кто также не поленился покинуть постели в столь ранний час, пришли в страшное возбуждение при виде этого грязного потока, противоборствовавшего океану.

По мере приближения «Ионы» к берегу шум его машины и плеск лопастных колес поднял на воздух пеликанов, расположившихся на топком берегу, и тут же к кораблю приблизился юркий лоцманский катер. Потом довольно долгое время они не видели ничего нового, и хотя Кэтрин изо всех сил старалась разделить энтузиазм Уоррена, эта безжизненная картина оказала на нее гнетущее впечатление. Она вздрогнула и плотнее закуталась в шаль, когда заметила нечто скелетообразное, возвышавшееся над водной гладью. Это был остов судна, потерпевшего крушение давным-давно в безуспешных попытках найти фарватер, и довольно мрачное зрелище разложения показалось ей предвестием сурового рока.

– Вы замерзли? – с искренним беспокойством спросил Уоррен, беря ее под локоть. – Давайте спустимся вниз и попросим чашечку кофе. Пока мы подойдем к Блезу дозаправиться, ничего интересного не увидите. Новый Орлеан выше по реке несколькими сотнями миль.

Элиза с Седриком ожидали их за столиком. Глаза Элизы сияли, когда она воскликнула:

– Мы почти дома – в Новом Орлеане, в Городе Полумесяца! Я не в силах ждать!

– Есть ли хотя бы доля правды в слухах о том, что пираты захоронили свое золото в глубине болот? – поинтересовался Седрик, усаживаясь на свое место и принимаясь намазывать тост маслом. Он с удовольствием посматривал через стол, не желая оставаться равнодушным к присутствию хорошенькой женщины.

– Конечно! Здесь все возможно. В сердце трясин скрывался сам Жан Лафит со своей шайкой. Наверняка они там же и припрятали свои сокровища, но вам лучше не пытаться отыскать их. Заблудитесь.

Она откровенно кокетничала с ним, но не более чем с любым другим мужчиной, оказавшимся в поле ее зрения: загадочный взгляд из-под трепещущих ресниц, многозначительная улыбка и этот тихий, едва слышный голос. Хотя она могла превосходно позаботиться о себе сама, однако всегда готова была предоставить это существу, облаченному в брюки: принимая помощь от мужчин, она давала им богатую возможность лишний раз ощутить себя мужественными покровителями слабого пола. Уоррен однажды заметил, что у всех женщин на Юге бархатные лапки, в которых, однако, прячутся острейшие коготки.

– Так опасно? Наверное, нечто вроде Эксмуррской трясины. – Седрик промокнул губы салфеткой и милостиво кивнул стюарду, склонившемуся подле него с кофейником.

– Об этом я ничего не знаю, сэр, – вмешался Уоррен, иронически покосившись на сестру. – Болота тянутся на многие мили и были когда-то вотчиной племен чокта, чикасава и читамача. На их языке болото зовется «крик». И, сдается мне, вы найдете здесь массу различий с вашими английскими топями. Здесь водится множество аллигаторов. А также диких свиней, белых цапель, лысых орлов и прочей живности.

– И даже чудовищ, – выдохнула Элиза, всплескивая руками перед увитой кружевами грудью в притворном ужасе. – Не забудь упомянуть чудовищ.

– Так у вас они тоже имеются? – рассмеялся Седрик, не поверив ни одному слову, но с удовольствием включившись в ее игру. – Значит, здесь совсем как у нас в Британии – и на остальном континенте.

– Но ведь это правда. – Ее глаза были широко распахнуты и затуманены страхом. – Скажи ему, Уоррен.

Ее брат поудобнее устроился в кресле, радуясь возможности разбудить воображение и пощекотать нервы своим новообретенным друзьям.

– Ну, – начал он, – однажды я повстречался с малым, который только что вернулся с болот, весь израненный. Белый как полотно и трясется как осиновый лист. Он клялся, что видел его – болотное чудище. Ростом не меньше семи футов и весом в три сотни фунтов. Оно было покрыто длинными красными волосами, глаза у него горели, лапы были длинные и с загнутыми когтями, а челюсти просто ужасные.

– Вот как? – недоверчиво приподнял одну бровь Седрик. – Держу пари, что этот ваш приятель накачался виски. Надо же, болотное чудище! Чушь собачья! Меня так просто не проймешь. Я бы хотел исследовать болота, вот только найду себе проводника. Как насчет вас, Уоррен, вы смогли бы меня провести?

И мужчины пустились в обсуждения подробностей походной жизни и охоты в здешних местах, но Кэтрин сидела молчаливая и подавленная. Она старалась побороть охвативший ее ужас, повторяя себе вновь и вновь, что это довольно обычное состояние для того, кто вот-вот окажется в совершенно чужой стране со своей культурой, легендами, обычаями и даже языком. По мере приближения к берегу Уоррен с Элизой как-то изменились. Она не могла сказать ничего определенного, просто чувствовала это. Сейчас она была готова отдать что угодно, чтобы увидеть миссис Даулинг, входящую в их кают-компанию, такую солидную и понятную, как, к примеру, английский ростбиф или йоркширский пудинг.

На корабле царило оживление, пассажиры с нетерпением ждали, когда же закончится их длительный вояж. Филлис была как на иголках.

– Ох, мисс! – воскликнула ока, когда позднее Кэтрин вернулась к себе в каюту. – Ну разве это не чудесно? Я и вообразить себе не могла, что когда-нибудь отправлюсь в Америку! Говорят, что здесь есть совсем дикие места… Там, где краснокожие, и рейнджеры из Техаса, и бандиты, и грабители банков – словом, бродяги, разбойники всех сортов.

– Попридержи-ка язык! Я уверена, что нам предстоит иметь дело с цивилизованными людьми, такими, как мистер Арнольд и миссис Джордан, – сказала Кэтрин, протянув ей шкатулку с драгоценностями, которые следовало спрятать в сундук.

– Миссис Джордан? Вот уж странная дама, мисс. Отчего она с самого начала не сказала, что замужем? Мне бы очень хотелось это знать.

– Я уже объяснила тебе, в чем дело, и нечего об этом толковать, – раздраженно произнесла Кэтрин, так как служанка угадала ее собственные тайные мысли. А потом добавила, стараясь сгладить свою резкость: – Как бы то ни было, мы не собираемся становиться пионерами.

– Еще этого не хватало, – сердито тряхнула Филлис своими рыжими кудряшками, которые вечно выбивались из-под белого капора. – Я и сама все знаю, мисс, да только когда мы болтали с другими слугами, они прям ужасть что понарассказали про кой-какие места в этом Новом Орлеане. Там целые улицы отданы на прожитье таким женщинам, которых никак не назовешь дамами, и они вытворяют там что хотят. А потом там еще есть гребные баржи, прям как целые плавучие дворцы, и снуют они взад-вперед по реке, и на них полно всяких карточных шулеров, а вокруг них вьются их подружки, которых они держат для своих нечестивых развлечений.

Ее ореховые глаза стали совсем круглыми, а на физиономии проступило выражение забавного ужаса. Она принялась складывать и упаковывать вещи Кэтрин с такой невероятной скоростью, что не оставалось никаких сомнений: ей не терпится поскорее своими глазами взглянуть на все перечисленные страсти.

– В Лондоне тоже полно проституток, – напомнила Кэтрин, осторожно сворачивая тончайшую шелковую шаль и помещая ее в одно из отделений сундука. – А насчет шулеров – разве ты забыла про городские клубы? Уайтс-клуб хотя бы. Лорд Седрик сам рассказывал про него.

– Это совсем другое дело, – наставительно возразила Филлис. – То ж в Англии.

Наконец Кэтрин смогла выйти на палубу. Было душно, и солнце в небе походило на потертый доллар. Она почувствовала, как кожа под нижней сорочкой покрывается потом, и подумала: «Я ведь знала, что корсеты – не лучшее изобретение. Надо будет поговорить об этом с Элизой и выяснить, как ей удается все время оставаться такой восхитительно свежей».

Вдали, вдоль береговой линии, показались заросли буйволового тростника и некоторые признаки цивилизации. То и дело можно было видеть одинокие домишки и неопрятных женщин с чумазыми голоногими детьми, цеплявшимися за материнские юбки: они прекращали свои занятия, чтобы поглазеть на проходивший мимо корабль. Население Блеза состояло сплошь из моряков и рыболовов, обитавших в тесных хибарах, выстроенных вдоль берега. «Иона» задержался здесь ровно настолько, чтобы принять на борт новую порцию угля для машины.

Дальше по реке окрестности становились все более живописными. То и дело им навстречу проплывали огромные деревья, ставшие жертвой наводнений и беспомощно вздымавшие к небесам свои корни. Иногда несколько таких великанов, спутавшись корнями и ветками, путешествовали вместе, и были тогда похожи на некие плавучие острова. Орнитолог счел бы эти места раем: так много обитало здесь пернатых. Кое-кого Кэтрин даже распознала, но большинство явно никогда не долетало до Сомерсета.

– Ох, Уоррен! – вскричала она однажды, цепляясь за его руку при виде аллигатора, ворочавшегося в грязи.

– Он, конечно, внушительный парень, – рассмеялся юноша, отвечая ей крепким пожатием, – да только мне случалось видеть и побольше.

Берега оставались все такими же ровными, но растительность стала намного богаче, и Уоррен показывал ей то изящные пальмы, то темневший в зарослях каменный дуб, то рощи ярких апельсинов – и, конечно, розовато-лиловые перистые вершины сахарного тростника.

Провести корабль от Блеза к Новому Орлеану было совсем непросто, перед ними все время шел лоцманский катер, – и вот наконец и они поплыли вдоль огромной дамбы. Уоррен пояснил, что ее построили, чтобы защитить берег от разливов реки. Но до конца пути все еще оставались многие мили, и прибытие в Новый Орлеан не ожидали раньше следующего утра.

Теперь, когда они почти уже были на месте, хранить терпение становилось все труднее. Кэтрин слонялась по палубе, тщетно пыталась читать и досадовала на то, что уже изучила весь корабль от носа до кормы, и с нее довольно. Поскольку большую часть вещей уже упаковали, переодеваться к обеду никто не стал. Когда наконец пришло время ложиться спать, Кэтрин заметила, обращаясь к Филлис:

– Ну, сегодня мы вдоволь насмотрелись на поля и пастбища.

– Ох, у меня прям печенка лопается, мисс, – отвечала Филлис. – У меня вот уже где этот корабль.

«Иона» бросил якорь у причала, отведенного для трансатлантических судов, в воды залива, имевшего форму полумесяца и давшего тем самым второе наименование Новому Орлеану. Высадка основательно затянулась: необходимо было соблюсти таможенные правила и разобраться с багажом. Элиза с Кэтрин ждали, сидя на скамейке в таможенном зале, куда их препроводили прямиком со сходней.

– Пусть мужчины занимаются всем этим, – заметила Элиза, поудобнее устраиваясь на скамье со своей шляпной коробкой и ридикюлем. – По крайней мере, хоть какая-то от них польза. – Она с треском развернула веер и принялась озираться кругом.

– Я бы хотела прогуляться, – сказала Кэтрин, которой не сиделось на месте. Так приятно было ощущать под ногами твердую землю.

– Я знаю, что по правилам я должна бы сопровождать тебя, – отвечала Элиза, с трудом подавляя зевоту и прихорашиваясь, – я должна быть твоим гидом и все такое, но уж слишком я устала. Прошлой ночью я глаз не сомкнула от волнения. Может быть, в этот раз ты будешь ангелом и возьмешь с собою одну Филлис? Надеюсь, ты не станешь приставать к незнакомым мужчинам, правда?

– Не стану, но и ты веди себя прилично, – отвечала Кэтрин, и хотя обе шутили, она не могла не заметить, как Элиза стреляет глазами в сторону всякого мало-мальски привлекательного джентльмена в зале.

Элиза была очаровательна в своем утреннем платье из тафты в бело-розовую полоску и крошечной шляпке с перьями, надвинутой на лоб. Ее положение замужней дамы наделяло ее рядом привилегий: прежде всего, она запросто могла отправиться куда угодно, не нуждаясь в компаньонке.

Стоило Кэтрин выйти наружу, как она забыла обо всем и видела перед собой лишь корабли и корабли – всех размеров и подданств в затянутой легкой дымкой гавани. Пришвартованные к длинным деревянным пирсам, качались на волнах океанские сухогрузы, и каботажные суда, и пассажирские пароходы вроде их «Ионы», готовые в любой момент покинуть берег и отправиться в свои бесконечные странствия, такие же подвижные, как вода у пирса.

Здесь же суетилось около дюжины судов с гребными колесами по бокам: знаменитые пароходы, ходившие по Миссисипи, чьи необычно высокие трубы (по две на палубе) чернели на фоне голубовато-белесого неба. Солнечные лучи сверкали на их непорочно-белых или окрашенных в разные цвета бортах и идеально надраенных металлических частях оснастки и поручнях. Развешанные между дымовыми трубами разноцветные флажки плескались и хлопали на ветру. Неуклюжие палубные надстройки этих гигантских двухколесников были украшены именами владеющих ими транспортных фирм: зачастую эти названия были намалеваны гораздо крупнее, чем названия самого корабля, – романтические строки, пробуждавшие в Кэтрин воспоминания о болтовне Филлис про сборище шулеров и женщин легкого поведения: «Золотой Город», «Скиото», «Королева Мемфиса» и «Затмение».

Одни суда походили на простых рабочих лошадок, терпеливо таскавших грузы взад-вперед по водному пути, назначением других было служить деловым людям, спешившим от одной сделки к заключению другой, еще более выгодной, – зато Кэтрин безошибочно выделила ряд судов, предназначенных исключительно для увеселительных прогулок: на ум ей тут же пришла героиня Шекспира царица Клеопатра, плывущая вниз по Нилу в пурпурной ладье, изукрашенной шелками.

Завороженная напряженной жизнью, кипевшей вокруг нее, Кэтрин забыла свои страхи. Здесь царила та же суета, что и в порту Бристоля, – вот только у рабочих кожа была всевозможных оттенков, да перекликались они на нескольких десятках разных языков, совершенно незнакомых ей. Когда они покидали Англию, день был серый и дождливый, – развернувшуюся перед ней картину великолепно освещало тропическое солнце.

Терпеливые тяжеловозы тащили груженые повозки, грохоча по булыжнику огромными подковами, по деревянным настилам с треском катились бочки с товарами, пронзительно свистели пароходные свистки, на палубах судов звонили склянки, в ритм которым жилистые босоногие грузчики несли тюки хлопка, мешки сахара и прочие самые разные товары с берега на палубу или обратно. Над головами кружили прожорливые чайки, присаживаясь на мечты или с хриплыми воплями кидаясь, словно стая ястребов, на кучу отбросов, покрывавших землю.

Служащие самых роскошных отелей, облаченные в белоснежные сюртуки, вылавливали клиентов в толпе сходивших на берег пассажиров. Здесь встречались и бывалые моряки с золотыми зубами и твердыми фибровыми чемоданами, и сельские парни, впервые решившие поглядеть на мир, и морщинистые старухи, ищущие панацею от своих болезней, и владельцы плантаций, приехавшие поразвлечься, – и, конечно же, промышлявшие на реке проститутки, которых можно было безошибочно угадать по чересчур ярким платьям и ботинкам на высоких каблуках.

Респектабельные дамы искали укрытия под зонтами и шли в сопровождении джентльменов во фраках; самые нервные крепко цеплялись за локоть мужа или хватали в охапку возбужденных детей. Бородатые купцы выделялись в толпе своею степенностью: они шествовали не спеша, полностью погруженные в свои деловые беседы, не обращая внимания на щеголей и охотников, грузчиков и солдат, затянутых в мундиры блюстителей порядка и еще многих и многих, заполонивших набережную. Среди взрослых шныряли дети всех цветов и оттенков, предлагая газеты, попрошайничая, пытаясь что-нибудь стянуть или удостоиться чести помочь нести багаж.

Кареты и повозки, роскошные экипажи и коляски, телеги и фургоны сновали взад и вперед по широкой дороге. Среди них выделялись легкие открытые брички, на козлах которых сидели облаченные в ливреи кучера, доставившие своих красавиц хозяек на встречу с приехавшими родными или, что случалось еще чаще, – на поиски свободных джентльменов, желающих оказаться в дамском обществе – безусловно, за сходную цену.

– Вот и я говорила вам, мисс, – поучительно проговорила Филлис. – Я ведь говорила, что Новый Орлеан ничуть не лучше Содома и Гоморры?

– Да тише ты! – одернула ее Кэтрин, слишком погруженная в окружавший ее разноязычный говор. «Наверно, здесь средоточие самой жизни, – подумала она, – со всем хорошим и плохим. Тебе бы понравилось это, папа. Это настоящее приключение!»

– Вам не следовало ходить одной, – мягко упрекнул разыскавший ее в толпе Уоррен. – Это небезопасно. Лорд Седрик ожидает вас.

Оказавшись вновь в зале, показавшемся ей невыносимо мрачным после солнечного света, Кэтрин обнаружила дядю в обществе незнакомца, немедленно ей представленного:

– Это полковник Деламар, моя дорогая. Он сотрудничал с мистером Керриганом и является одним из его главных душеприказчиков. Он был настолько любезен, что явился встретить вас и проводить в ваш новый дом.

Крепкий мужчина, облаченный в щеголеватый бежевый костюм, парчовый жилет и шелковый галстук с сиявшей бриллиантом булавкой, улыбнулся Кэтрин. На нее смотрели карие глаза, окруженные морщинками, как если бы их обладатель провел долгие часы, всматриваясь в далекий горизонт в поисках новой аферы.

– Мисс Энсон, – провозгласил он, – я так давно ожидал возможности познакомиться с вами. – Он обладал глубоким завораживающим голосом, похожим на голос Уоррена. Сильные пальцы сжали ее затянутую в перчатку руку и поднесли к вытянутым в ниточку усам.

Не теряя времени даром, багаж Кэтрин и Седрика поместила в повозку, уже занятую Уоллером и Филлис, а их самих препроводили к поджидавшему ландо.

Оно сияло лаковыми бутылочного цвета стенками, его изящные обводы были вызолочены, а на дверце красовался герб. Каждое движение безукоризненно вышколенных лошадей сопровождалось мягким перезвоном бубенчиков. На козлах восседал рослый индеец – кучер в зеленой ливрее и цилиндре, а на запятках поместились двое мулатов.

Пришло время прощаться со своими новыми друзьями с корабля.

– Мы увидимся позже, – пообещала Элиза и, приподняв свои изящные брови, обратилась к Седрику: – Вы поставите меня в известность, когда мне следует приступить к своим обязанностям, сэр?

– Ну, пожалуй, об этом лучше спросить Кэтрин, – ловко вывернулся он. – По-моему, ей необходима будет пара дней для акклиматизации. У нас впереди масса дел.

– Может быть, нам с Уорреном приехать нынче вечером? Мы с удовольствием пригласили бы тебя на обед. Можно будет отправиться к Антуану. Оставь мне своей адрес.

– Я его не знаю, – призналась Кэтрин.

– Ищите Бовуар-Хаус. Он на Первой улице, – вмешался Деламар. – Вы не пропустите его, он самый большой.

– Вы также будете там, полковник? – Элиза взглянула на него из-под затрепетавших ресниц.

– Почту за честь, – отвечал тот с поклоном.

– Мы приедем к восьми. – Элиза чмокнула Кэтрин в щечку, взяла Уоррена под руку и уселась в изящный кеб.

Кэтрин казалось, что ландо плывет, а не едет и что она удостоена королевских почестей. Ей стоило немало усилий делать вид, что подобные вещи происходят с нею каждый день. Подле нее на плюшевом сиденье устроился Седрик, а напротив полковник Деламар.

Экипаж миновал здание таможни и покатился по булыжной мостовой, пробираясь через толпу зевак и обгоняя череду груженных бочками телег. С помощью хлыста кучер заставил ландо ехать быстрее.

– Вы убедитесь, что Клод – превосходный кучер. Он всю жизнь проводит в конюшне. Согласно воле мистера Керригана, после его смерти я оставил на месте практически всех его слуг, – сообщил Деламар Кэтрин, надвигая шляпу на лоб, чтобы заслониться от солнца.

– Клод? – тупо переспросила Кэтрин, что было силы сжимая ручку зонтика, сделанную из слоновой кости, и желая без следа раствориться в его тени.

– Это тот цветной на козлах, – добавил полковник и с сочувствием улыбнулся – Я прошу меня извинить. Мне следовало сразу предупредить вас, что это ваш экипаж и ваш кучер.

– Мой? – «Это все от жары, – думала она, – у меня уже мозги плавятся».

– Часть вашего наследства.

– О, понимаю. Я думала, что вы наняли их. – Щечки Кэтрин раскраснелись гораздо больше, чем просто от жары. Она предпочла замолчать и сосредоточилась на окружающем.

Здесь было на что взглянуть, а Деламар оказался прекрасно информированным гидом: он называл им все до одной улицы и даже намекал на некоторые места в городе, что Седрик немедленно принял к сведению, а Кэтрин сочла неудобным.

– Здания здесь очень напоминают парижские, – соизволил заметить его светлость, – хотя и заметно испанское влияние.

– Вы правы: мы проезжаем по Вьё Карре. – У него это прозвучало как «в-ер ка-рэй». – Французский Квартал.

Прелестные дома обрамляли узкую улочку. Их длинные окна закрывали жалюзи, а балконы украшены изящными витыми решетками. За воротами можно было разглядеть тенистые дворики с ухоженными цветущими клумбами и прохладными фонтанами. Ландо миновало и небольшие скверы, где желающие могли отдохнуть после суеты магазинов, попивая кофе за столиками под навесом. То и дело виднелись парки, окруженные шеренгами шелестевших на ветру пальм, под которыми хорошо одетые бледнокожие дети гонялись друг за другом, играли в обруч и в мяч под неусыпным надзором темнокожих нянюшек, чинно восседавших на скамейках или кативших плетенные из тростника увешанные кружевами коляски с младенцами.

– Поутру здесь довольно людно, – пояснил Деламар, предложив Седрику сигару. – Зато после часу пополудни в это время года вы не найдете на улице ни одной живой души. С мая по октябрь жара в это время удушающая. Чтобы поднести ко рту бокал с джулепом,[9] вы тратите столько сил, что мгновенно становитесь мокрым как мышь, – да простит меня великодушно юная леди. – И он улыбнулся Кэтрин, обнажив два ряда безукоризненно белых зубов, чем напомнил ей Уоррена с Элизой. Они говорили, что здесь принято регулярно посещать своего дантиста – вещь, неслыханная для Англии.

– Вам сильно досаждают москиты? – поинтересовался Седрик, проводя носовым платком по влажному от пота лицу.

– Да, и немало. На ночь кровать надо обязательно закрывать сеткой. Мисс Энсон следует пользоваться репеллентами всякий раз, отправляясь на прогулку, хотя ее дом расположен в здоровой местности. Равным образом и вам, милорд, тоже.

– Непременно позабочусь об этом, – заверил его Седрик. – Никто из нас не застрахован от малярии, а это пренеприятная штука.

– Гораздо страшнее Желтый Джон, – серьезно отвечал Деламар. – Желтая лихорадка, милорд. Прежде здесь случались целые эпидемии, уносившие тысячи жизней.

Тихо сидя на своем месте и внимательно впитывая окружающее, Кэтрин пришла к выводу, что в Новом Орлеане не найти ничего хотя бы отдаленно напоминавшего Англию. Здесь все абсолютно незнакомо, жарко и душно. Может, Седрику что-то и напомнило здесь Париж, но она никогда не бывала в столице Франции и могла лишь поверить ему на слово. Балкончики на верхних этажах, венчавшие литые железные колонны, часто несли на себе вывески расположенных под ними магазинов – их внутренность просматривалась через арочные окна. Вычурные церкви и важные особняки. Повсюду в изобилии росли цветы: они вились вверх по белоснежным фасадам зданий, ими торговали уличные продавцы, некоторые из них с изумительной ловкостью несли свой товар в огромных корзинах на голове.

В одном месте полковник остановил экипаж и купил букет у торговки, повязанной цветастым головным платком, с огромными серьгами в ушах и в сборчатой юбке. Он, сияя, преподнес их Кэтрин, сказав:

– Добро пожаловать в город, Королева Юга! Да будет ваше пребывание в нем длительным и безоблачным!

На колени ей легли прелестные цветы, часть из которых Кэтрин смогла распознать, и в нос ударил запах, напомнивший аромат увядающих лилий, похороны и смерть. Она лишь молча кивнула в благодарность, так как сердце ее заныло от любви и тоски по отцу. Это было слишком тяжело: новое место, и эти цветы, и полковник, улыбавшийся ей одними губами.

Ландо тем временем катилось по широкой улице. Казалось, она тянется целые мили, но вот она незаметно превратилась в бульвар с роскошными особняками по обе стороны, окруженными ухоженными газонами. Стало тихо, городской шум остался позади. Мимо них пронеслось несколько дорогих экипажей, и все же место казалось малолюдным, настороженным, враждебным к любого рода переменам и буквально пропитанным деньгами.

– Вот мы и на месте, – гордо объявил Деламар. – Это лучший район города.

– Просто дух захватывает, – прошептала Кэтрин. Все это напоминало сон, и она с трудом поверила своим глазам, когда ландо остановилось перед массивными воротами, украшенными чугунным литьем в виде спелых колосьев пшеницы. Их с лязгом распахнули двое слуг, облаченных в такие же зеленые ливреи, что и кучер. Посыпанная гравием аллея вела вперед, заканчиваясь изящной дугой перед главным входом. Все еще зачарованная, Кэтрин спустилась с подножки, пораженная размерами и солидностью представшего перед нею здания. Лестница парадного крыльца, казалось, ведет в невообразимую высоту. Бовуар-Хаус! Нет, он не может принадлежать ей и в самом деле, не так ли?

Дом возвышался среди клумб с розовыми камелиями и азалиями с блестящей зеленой листвой. Выкрашенный белым, он был окружен широкими верандами, тянувшимися вдоль верхних этажей и опиравшихся на коринфские колонны, и все это удивительно гармонировало с окружающим ландшафтом – все было создано для достатка и богатой жизни. Аромат магнолий витал в воздухе, смешиваясь с запахом миртов, покрытых то пурпурными и розовыми, а то кроваво-красными цветами.

Двери распахнулись, и по широким ступеням ей навстречу спустились экономка и дворецкий. Оба были в ливреях, оба африканского происхождения, оба говорили по-английски с сильным французским акцентом, приветствуя свою новую хозяйку. Полковник представил их как Селесту и Пьера.

«Стало быть, просто по именам», – подумала Кэтрин. Элиза говорила ей, что на Юге не принято употреблять в отношении слуг «миссис», «мистер» или «мисс», как и не принято брать на службу белых. Селеста сделала книксен. Пьер поклонился. Кэтрин скованно ответила кивком. Прежде ей редко выпадала необходимость общаться со слугами. Миссис Даулинг можно было назвать служанкой с большой натяжкой. В дело вмешался Седрик, прибегнув к той неуловимой смеси фамильярности и снисхождения, которая тотчас была принята.

Сияя, Деламар предложил Кэтрин подняться по полукруглой лестнице во внутренние покои. Планировка Бовуар-Хауса напоминала особняк Седрика в Бристоле, хоть он и не был построен во времена короля Георга, а возводился всего лет тридцать назад, – копия вышла превосходной, весьма схожей с оригиналом.

Селеста, в своем идеально чистом зеленом платье, белоснежном чепце и крахмальном переднике, чинно сложив руки на животе, ожидала приказаний от Кэтрин. Полковник вмешался, видя, что девушка колеблется:

– Присмотри, чтобы весь багаж был доставлен наверх, Селеста, и помоги служанке мисс Энсон распаковать ее вещи в хозяйской спальне. Камердинеру лорда Гамильтона даны те же приказания. Скажи ему, пусть дожидается хозяина в синей комнате для гостей. – И он обратился к дворецкому: – Приготовь и подай нам минут через пять кофе на задней галерее, Пьер.

Если внешний вид Бовуар-Хауса с оштукатуренным фасадом, украшенным резьбой и лепниной, был выполнен в итальянском стиле, то внутренность его представляла полное смешение всех времен и стилей, имевшихся когда-либо в Европе. Деламар провел Кэтрин с Седриком в гостиную, обставленную мебелью рококо. Все здесь казалось чрезмерным: занавески с обилием бахромы и кистей, цветастые ковры, покрытые другими цветастыми коврами, обои с золотым тиснением, округлые светильники и классические статуи, всматривавшиеся в вечность, отраженную венецианскими зеркалами.

Седрик, этот законченный сноб и рафинированный аристократ, чьи фамильные особняки украшались одними оригиналами – будь то в городах или в сельской местности, – брезгливо сморщился при виде всей этой помпезности и едва ли не вульгарности. «Новые деньги против старых, – подумал он про себя. – Как символичны эти буржуазные стандарты: немереное количество денег при полном отсутствии вкуса. Его можно получить лишь по праву рождения – ни за какие деньги его не купишь».

– Так вы говорите, это и есть резиденция мистера Керригана? – спросил он у Деламара, ведшего их дальше, из одной набитой роскошными безделушками комнаты в другую, еще более роскошную. Седрик недовольно разглядывал широкие мраморные скамьи и такие же, черного мрамора, камины, лепнину на потолке в виде вычурного цветочного орнамента. Вдоль всей анфилады гостиных каждый дюйм стены был украшен замысловатой лепниной. Следующая дверь вела в бальный зал.

– Это была его резиденция, сэр.

– И он следил за устройством интерьера? – Седрик вполне был готов допустить, что ирландский иммигрант, обзаведшись кучей денег, состряпал все это безобразие.

– Нет, сэр. Когда он приобрел дом, здесь все уже было устроено. – Деламар был упоен этой роскошью, абсолютно не замечая брезгливости на лице Седрика и его сардонического тона. – Дом был построен дельцом из Филадельфии, который нажил огромный капитал, занимаясь морскими страховками, а потом спустил его, вложив деньги в ненадежное предприятие. Особняк поступил в продажу на аукцион, и мистер Керриган приобрел его.

– А как получилось, что его не реквизировала армия? Я слышал, что генерал Батлер присвоил все сколько-нибудь стоящие особняки либо сам, либо для своих господ офицеров. – Седрик провел немало времени на «Ионе», вытягивая из Уоррена подробности состояния города во время оккупации, слушая жалостные истории о нехватке продовольствия, распределении продуктов, и осаде. Война кончилась десять лет назад, а федеральные войска все еще не были выведены.

– Рассказывают, что когда генерал Батлер захватил город и явился под двери особняка со своими требованиями, Керриган заявил, что является британским подданным и посему не попадает под юрисдикцию военных властей, – удостоил их пояснением Деламар, едва заметно улыбаясь под тоненькими усиками.

Седрик отвечал ему холодным оценивающим взглядом, подумав: «А это довольно скользкий тип. Такие всегда знают, с какой стороны масло у бутерброда, и думают лишь о своих собственных интересах, не затрудняясь соображениями преданности или чести. Он наверняка был в первых рядах тех джентльменов из Конфедерации, что присягнули на верность правительству Соединенных Штатов. Иначе вряд ли бы ему удалось удержаться в Новом Орлеане и обстряпывать сомнительные делишки».

Уоррен рассказывал ему про союзных республиканцев, под чьим контролем оказывалась Луизиана. Свора чемоданников, которые кричали на всех перекрестках, что добиваются равных прав для чернокожих, а на самом деле использовали свое положение, чтобы получать взятки, разбазаривать различные фонды, – они пускались во все тяжкие, чтобы остаться подольше у власти. Они богатели просто на глазах. Был ли Деламар одним из них или, может быть, сотрудничал с такими?

– Вы хорошо знали мистера Керригана? – набравшись храбрости, спросила Кэтрин. – Он, наверное, был очень храбрым, раз поспорил с самим генералом. – Несмотря на пышность Бовуар-Хауса и на то, что понемногу она стала свыкаться с ролью его хозяйки, она чувствовала, что все здесь не так просто, как кажется с первого взгляда.

– Я работал вместе с ним, мисс Энсон, – отвечал Деламар, проводя ее через раздвижные двери на галерею, обращенную в сад позади дома. – Знал ли я его?

Полагаю, что этим могут похвастаться немногие. Он был странным человеком, хотя и обладал неповторимым ирландским обаянием. Кое-кто назвал бы его хитрым и скрытным. Но никто не смог бы отказать ему в проницательности. Он был превосходным финансистом, титаном в мире бизнеса. Все, к чему он прикасался, превращалось в золото.

– А почему он не был женат? – Личность Керригана, этого неизвестного ей человека, так изменившего ее судьбу, завораживала девушку.

– Вы понимаете, я ведь не был его личным другом, – пожал плотными плечами, обтянутыми превосходно пошитым фраком, Деламар, – всего лишь деловым советником. – И он пододвинул ей плетеное кресло, а потом вместе с Седриком присоединился к ней за легким столиком, покрытым розовым дамасским полотном с широкой кружевной каймой ручной работы.

– Так, значит, вы не сможете подробно рассказать мне про него? – не унималась Кэтрин, в то время как появился Пьер с подносом, на котором разместились изящный фарфоровый сервиз и кофейник, источавший восхитительный аромат. Рукой в перчатке он поднял серебряный кофейник с подноса и принялся наполнять чашки.

– Моя милая мисс Энсон, вам, наверное, пока еще невдомек, сколько у нас на Юге разных племен и рас, – отвечал Деламар, манерно прихлебывая из своей чашки. – Самой высокорожденной кастой были – да и остаются поныне – креолы. Ирландец – по крайней мере, такой, как Керриган, никогда бы не удостоился чести стать мужем одной из их дочерей. Браки здесь заключаются с учетом династических, религиозных, собственнических и прежде всего генеалогических соображений.

– Но ведь война разрушила барьеры? – спросил Седрик, развалясь в кресле и глядя на ухоженный сад с посыпанными гравием дорожками и вычурными фонтанами.

В отдалении трое негров неторопливо подстригали кусты, тихонько переговариваясь на своем ритмическом наречии. В воздухе не было ни ветерка. Жара обвивалась вокруг галереи словно полотна невидимого шелка.

– Это не так, милорд, – покачал головой Деламар, извлекая из серебряной шкатулки на столе тонкую сигару. – Хотя влиятельные некогда кланы утратили былое могущество, они упрямо продолжают цепляться за родовую честь и обычаи. Особенно усердствуют в этом дамы, не считая нужным даже скрывать свою ненависть к солдатам-янки, которые вторглись в их владения, все сметая и сжигая на своем пути, сделав их нищими. Даже после заключения мира они периодически набрасывались на солдат с оскорблениями и плевками, а несколько раз даже забросали их тухлыми яйцами. Чтобы положить этому конец, Батлер издал так называемый «Женский Закон», по которому любую женщину, оскорбившую солдата Союза, словно обычную проститутку, могут арестовать, посадить в тюрьму и требовать штрафа. Милые дамы Нового Орлеана сочли себя оскорбленными. Они обозвали его Скотиной Батлером и украсили его портретами свои клозеты.

– Просто отлично с их стороны, – заявил Седрик. Лицо Деламара, полускрытое в тени бугенвилля, чьи ветви обвивались вокруг колонны за его спиной, искривилось двусмысленной улыбкой.

– Это к тому же лишний раз дополняет мое описание креольских нравов, – заметил он, наслаждаясь ароматным дымом гаванской сигары. – Несмотря на все свое богатство, Керриган, как урожденный ирландец, не мог быть принят в женихи.

– Но ведь он мог жениться и на ком-нибудь из соотечественниц, не так ли? – Кэтрин изо всех сил старалась понять получше своего благодетеля. Ее угнетала мысль о том, что он мог быть одиноким мужчиной. Она широко развела руками, добавив: – Посудите сами: такое великолепие, а разделить его не с кем – и целыми днями слоняться по дому в полном одиночестве.

– Если вы считаете этот дом большим, мисс Энсон, то я бы посоветовал вам подождать, пока вы не увидите особняк на плантации «Край Света», – возразил Деламар, наливая себе еще чашечку кофе. – Вот там здание величиной с замок.

– Вы хоть раз в жизни видели замок, полковник? – мягко перебил его Седрик, будучи совершенно уверен, что этот малый ни разу в жизни не сподобился побывать в Англии.

– Нет, сэр, но здесь имеется вполне достаточно их изображений. Может быть, я чуть-чуть преувеличил, но «Край Света» действительно велик, – ничуть не растерялся Деламар, не лезший за словом в карман.

– «Край Света», – мечтательно повторила Кэтрин, свыкаясь с мыслью, что это также ее владение. – Вы говорите, плантация? А как же получилось, что ее не разорили солдаты Союза?

– Здесь Керриган использовал ту же тактику, что и с домом: умелое напоминание о его гражданстве сохранило его владения от упадка, в отличие от несчастных соседей. – Деламар загасил окурок сигары о высокий каблук башмака и испытующе взглянул на Кэтрин. – Вы хотели бы увидеть его портрет, мисс Энсон?

– О да! – заулыбалась она, тут же вскочив. – И я бы также хотела узнать, где находится его могила. По-моему, я должна принести ему хотя бы букет цветов.

– Добросердечный порыв, который характеризует вас с самой лучшей стороны, но давайте сначала взглянем на портрет, – отвечал Деламар, тоже вставая с кресла. Седрик последовал за ними. Ни один прирожденный джентльмен не позволит себе сидеть, если рядом стоит дама – разве что служанка или продавщица.

Они не стали возвращаться старым путем в дом. Вместо этого Деламар провел их дальше по галерее, к двери в кабинет. Этот приют мужественности был не так вычурно обставлен: на стенах красовались лишь охотничьи трофеи. Хотя свет едва просачивался сквозь полуопущенные шторы и жалюзи, комната не казалась мрачной. Кроме рогатых голов, рогов и чучел, здесь присутствовали признаки и других интересов ее хозяина: например, любви к лошадям, изображенным на многочисленных литографиях на стене, на фотографических снимках, рисунках, в бронзовых статуэтках со скакунами и их всадниками.

– Керриган оставил вам конюшню с чистокровными лошадьми, – отвечал Деламар, когда Кэтрин поинтересовалась причиной такого изобилия. – Он был великолепным спортсменом и не раз выигрывал призы Луизианы и Вирджинии, да и не только их.

Так она владеет породистыми лошадьми! Неужели этот поток чудес неиссякаем? Седрик взглянул на нее, высоко подняв брови. Его обычно столь невозмутимого, не так-то легко было удивить, но теперь и он готов был сознаться, что богатство Керригана впечатляюще. Сам страстный любитель, он с трудом удержался, чтобы немедленно не глянуть на лошадей собственными глазами.

«Мои лошади, – подумала Кэтрин, чья кровь забурлила в жилах. – Мой дом и моя плантация».

Она прошлась по комнате, прикасаясь к предметам, поправляя картины, передвигая украшения – просто для того, чтобы дать этим предметам понять, что отныне она их хозяйка. Комната охотника, комната страстного наездника. Но это не все. Печь для обжига, книжные полки, этажерка с навигационными приборами: астролябией, секстантами, квадрантами и прочим. Здесь были модели корабельных пушек с простыми ядрами, разрывными снарядами и картечью и – самое впечатляющее – коллекция моделей в стеклянных ящиках: шлюп восемнадцатого века, бриг времен адмирала Нельсона, испанский галеон. «Не отсюда ли имя плантации?» – гадала она.

– Судя по всему, мистер Керриган был многосторонней личностью, – сухо заметил Седрик, осматривая морской музей.

– Он обожал корабли и умел зарабатывать на них деньги, – внимательно следя за их реакцией, отвечал Деламар. – Он владел не только многими морскими судами, но и речными двухколесниками. Они постоянно крейсировали вверх и вниз по реке и приносили немалый доход. Однако самый большой, быстроходный и красивый корабль сошел со стапелей перед самой его кончиной. Он назвал его «Эйлин О'Рурк» – видимо, в честь своей матери.

Перед мысленным взором Кэтрин пронеслась череда кораблей, недавно виденных ею в гавани. И вот теперь она имеет право провозгласить своими многие из этих необычных речных судов. Ее уже не удивляло это. Она старалась поскорее свыкнуться с ситуацией, ожидая перечисления все новых и новых своих богатств, убеждаясь, что она не успела осмотреть и половины.

Деламар обратился к мольберту, стоявшему в дальнем углу комнаты и задрапированному черным бархатом.

– Вы хотели познакомиться с Финном Керриганом? – спросил он. – Вот он перед вами.

И с театральным жестом откинул покрывало. У Кэтрин при виде картины перехватило дыхание. Ее насыщенные краски тут же заполнили собою комнату. Нет, дело тут было не в картине, а в силе духа изображенного на ней человека. «Боже милостивый!» – только и подумала она. Казалось, что он предстал перед нею живой, во плоти. Весь его облик излучал властность – и твердой линией рта, и энергией, светившейся во взоре. А кроме того, нельзя было забыть, что этот человек до конца дней своих не утратил благодарности тому, кто поддержал его, и оставил ему все, чем наделила его фортуна.

Девушка не сводила глаз с написанного в полный рост портрета, и ей казалось, что она чувствует ответный взгляд темно-синих, полускрытых тяжелыми веками глаз. Финн Керриган был красивым мужчиной, и его слегка грубоватые и выразительные черты не могли оставить равнодушным женское сердце. Высокий лоб, нос с легкой горбинкой, изящно очерченные скулы, брови, сходившиеся на переносице и придававшие лицу несколько сардоническое выражение, – нет, перед ним не смогла бы устоять ни одна дама.

На нем был вечерний костюм: фрак с подбитыми ватой плечами и глубоко вырезанной грудью. Возможно, это был не лучший выбор и ему стоило бы позировать в твидовом костюме или костюме для верховой езды: покрытая бронзовым загаром кожа свидетельствовала о его любви к вольным просторам. Хотя, возможно, в этом заключался некий вызов: вот он я, простая деревенщина, зато преуспел во всем лучше вас. Я вышвырнул вас из ваших спесивых особняков, я овладел вашими предприятиями и смеялся, когда вы познали бедность. Я скопировал ваши манеры, я одевался в ваши фраки и соблазнял ваших жен. И будьте вы прокляты!

Кэтрин придвинулась поближе, вглядываясь в автограф художника в левом нижнем углу: «Этьен Дюбуа», и дата: «1870 год». Стало быть, Керриган уже был богат и в зените славы. Никто не мог ему противостоять. Губы его были алыми, полными и чувственными, а улыбавшееся лицо – тверже гранита.

– Так это и есть Керриган? – наконец спросил Седрик.

– Это, как вы изволили верно заметить, и есть Керриган, милорд. И он был выдающимся человеком. – Деламар разгладил усы и добавил, обращаясь к Кэтрин: – Мало кто из знакомых мне мужчин мог бы с ним потягаться.

– Ну а я – женщина! – Кэтрин выпрямилась, и в глазах ее зажегся боевой огонь.

– И очень хорошенькая, да будет мне позволена такая вольность. И с тем большим удовольствием я стану вашим советчиком. Вряд ли вы сможете управиться со всем сами.

В его улыбке ей почудилось выражение, которое посчитала оскорбительным, и она сжала губы, сдержав готовую сорваться резкость. Не стоит пока ссориться с ним – по крайней мере, на первых порах, ведь ей предстоит многому у него научиться.

Снова обратив свой взор на полотно с изображением Финна Керригана, она дала себе клятву, что никогда в жизни не позволит мужчине руководить собою. И она будет работать не покладая рук и прилежно учиться, чтобы стать полноправной хозяйкой Бовуар-Хауса и «Края Света», и речных пароходов, и конюшен, и всего остального, что оставил ей в наследство этот ирландец.

Пронзительно-синие глаза на портрете глядели на нее неотрывно, и то ли ей показалось, то ли это была просто игра света, но губы Керригана скривились в насмешливой улыбке, словно его дух, незримо присутствовавший в этой комнате, принял ее безмолвный вызов.

ГЛАВА 5

– Какая прелесть! – Элиза всплеснула руками, озираясь в полном восторге. – Что за прекрасный, прекрасный дом!

– Я рада, что тебе понравилось, – польщенная ее восхищением, улыбнулась в ответ Кэтрин.

– Понравилось? Да это не то слово! Наверняка для тебя тоже это было огромным сюрпризом.

– Должна признаться, что не ожидала ничего подобного. – Кэтрин отвернулась от большого зеркала, в котором придирчиво изучала свое отражение.

Она была в шифоновом платье, сшитом по самой последней моде, но с одним изменением: к полному ужасу Филлис, она оставила попытки приучиться к корсету.

– Вы не можете так поступать, мисс! – в отчаянии восклицала служанка, помогая Кэтрин одеваться. – Это же неприлично!

– Прилично или нет, я не намерена напяливать эти проклятые штуки. Здесь слишком жарко, – отвечала Кэтрин – посвежевшая, только что вышедшая из ванны, в одной только нижней сорочке.

– Вас сочтут последней простолюдинкой, и платье на вас не застегнется, – причитала Филлис, обращаясь к ее тщеславию.

– Все прекрасно застегнется, а в корсаж вставлен китовый ус. – Ледяной тон напомнил Филлис, что она всего лишь девушка для услуг, которая не имеет права навязывать хозяевам своего мнение. – Тебе придется лишь распустить несколько вытачек. Потрудись достать ножницы.

И все же Кэтрин не была уверена, что поступала правильно в данный момент. Хотя ее талия сама по себе не превышала двадцати дюймов в обхвате, наряд был сшит в расчете на корсет. Возмущенная Филлис распустила вытачки, разгладила их, а потом зашила вновь, стараясь отвоевать у хозяйской талии хотя бы один лишний дюйм. Последствия ее вмешательства удалось скрыть под широким кушаком, являвшимся основной деталью средней части туалета и завязанным на спине в огромный бант, ниспадавший на пышную верхнюю юбку.

Кэтрин беспокоило, как неуклюже орудовала иголкой Филлис. Завтра надо будет вызвать портного и пересмотреть весь гардероб, чтобы убедиться, что все остальные платья не подвергались ее вмешательству. Или вообще заказать себе новые наряды. Конечно, это влетит в изрядную сумму. Но она как-нибудь это переживет. Однако сегодня уже ничего нельзя поделать.

Она чувствовала нарастающее беспокойство и уже пожалела, что проявила такое упрямство. Ведь она будет представлена высшему свету Нового Орлеана, и поэтому особенно необходимо смотреться безукоризненно. «Это ваша вина, Финн Керриган, – подумала она с упреком. – Это вы вдохновили меня на бунт. Хотела бы я повстречаться с вами. У меня такое чувство, что я снискала бы ваше одобрение».

– Я прилично одета? – спросила она, задумчиво поглядев на Элизу.

– Не знай я тебя лучше, я бы подумала, что ты напрашиваешься на комплимент, – поддразнила ее Элиза, вертясь перед зеркалом. – Где ты купила такое платье? Эти пышные складки на спине и плотно прилегающий лиф… Они не вышли из моды? – Сама она, как всегда, смотрелась блистательно. Казалось, что бы она ни надела – все превратится в роскошный туалет.

– Оно куплено в Лондоне. Надеюсь, в нем можно пойти обедать к Антуану?

– Безусловно. Как раз не слишком официально.

Элиза продолжала любоваться собою, ее алебастровая кожа лоснилась в лучах газовой лампы, а красоту обнаженных плеч и глубоко декольтированной груди подчеркивало квадратной формы ожерелье. Спускаясь до самых оборок на платье, оно создавало как бы драгоценную раму, в которую было оправлено прекрасное лицо и нежная шея. Черная бархотка с камеей на шее довершали наряд.

– Ты уверена? – Кэтрин нервически поправила локоны. Филлис любила возиться с гребенкой и щеткой, воображая себя заправской парикмахершей, но, безусловно, лучше всего было бы обратиться к услугам мастера-профессионала, и чем скорее, тем лучше.

– У Антуана все не так чопорно, как в большинстве подобных заведений в Англии. – Элиза повертела головкой, любуясь блеском сережек. – Здесь это мало кого волнует. Главное – хорошая кухня. Все остальное не имеет значения.

– А что, кухня действительно хороша?

– Превосходна! – Элиза закатила глаза и звучно поцеловала кончики пальцев. – Когда ешь их салат из крабов, можно подумать, что ты умер и вознесся прямо в рай. Ты ведь любишь морские продукты? Кстати, если тебя беспокоит прическа, могу порекомендовать превосходного мастера. Он просто кудесник. Тебе он понравится. Он такой забавный и всегда в курсе последних сплетен.

– Могу я отправиться к нему завтра?

– Тебе не полагается делать подобных вещей, дитя мое! Он сам явится к тебе. Его зовут Поль Сорель.

Они находились в хозяйской спальне. Отныне она принадлежала Кэтрин и была заново отделана синим и зеленым, больше подходящими для дамы цветами. Находившаяся здесь мебель была выполнена в подражание стилю времен Людовика Шестнадцатого: туалетный столик с трельяжем, легкие гнутые стулья и изящная кушетка, обитая голубым шелком, а в центре стены – камин, отделанный розовым мрамором. Кипарисовый паркет сиял под свежим слоем воска, поверх него красовались китайские шелковые коврики. Повсюду ощущался свежий аромат лимонов – свидетельство усердного труда девушек-горничных.

Однако главное внимание привлекала кровать. Ее сборчатый полог поддерживали кленовые витые колонны, ножки и изголовье из красного дерева украшала резьба и инкрустация. Сквозняк, проникавший через распахнутые двери галерей, теребил кружевные оборки на пологе и раздувал складки москитной сетки.

– Тебе нравится эта кровать? – спросила Элиза. – Заниматься любовью под этим серебристым покровом – все равно что делать это под открытым небом, сияющим звездами. – Она хихикнула и провела руками по плечам. – Ух, у меня при одной мысли об этом мурашки бегут по коже!

– Я ничего не знаю о том, как занимаются любовью. – Чувствуя, что краснеет, кратко отвечала Кэтрин, накинула на плечи шаль и вышла на балкон.

Оказалось, что ей не было нужды прикрывать плечи – ночь почти не принесла облегчения после дневной жары. Неподвижный сад заливали потоки лунного света. Тени от высоких деревьев казались загадочными, а воздух звенел от стрекота цикад: этот монотонный звук вскоре стал для Кэтрин привычным, она перестала обращать на него внимание. «Мой сад, мои лошади, мои предприятия, – то и дело твердила она про себя этот урок, опираясь руками на балюстраду. – Все здесь мое – и даже цикады». И она улыбнулась, представив себе эти крохотные создания, нечто среднее между сверчком и кузнечиком.

С нижнего балкона доносились хорошо поставленный звучный голос Седрика и отвечавших ему полковника и Уоррена: они тоже вышли на свежий воздух.

Аромат от их сигар смешивался с благоуханием цветущего жасмина. Кэтрин не могла разобрать слов в беседе, иногда прерывавшейся взрывами хохота и звоном бокалов.

На ее плечо легла чья-то рука. Сзади подошла Элиза.

– Прислушайся к ним! О Боже, как часто ребенком я стояла на верхней галерее такого же большого дома, следила за гостями, вслушивалась в их смех и вдыхала сигаретный дым. А потом раздавалась музыка – такая чудная, – музыка для танцев, и Мамми говорила: «А теперь спать, мисс Элиза, придет время, и вы будете там, внизу, танцевать со своим красавчиком». Но этого так и не случилось…

В ее голосе прозвучали боль и тоска по чему-то давно утраченному, и Кэтрин не смогла остаться равнодушной.

– Разве Рауль не был когда-то твоим красавчиком? – мягко спросила она.

На губах Элизы промелькнула грустная улыбка. Она машинально теребила лепестки магнолии, росшей перед балконом. Цветы казались неживыми, вылепленными из воска и словно застывшими во времени.

– Это было совсем иначе, – прошептала она. – Рауль оказался грубой реальностью, а не воплощением грез. В прежние времена жизнь была не такой суетливой и жестокой. Воспоминания о прошлом – словно живая картина: безупречные манеры, все и вся на своих местах, и все происходит по правилам. Вы знали, кто вы есть.

– И часть из вас вела рабское существование, – непримиримо напомнила Кэтрин. Она читала, как жили негры, она слушала рассуждения отца, вечного борца за свободу, горячо обсуждавшего эти темы в кругу друзей, и позже много думала над тем, как будет чувствовать себя в обществе людей, которые способны распоряжаться людскими жизнями и занимались работорговлей.

– Чтобы понять это, тебе надо было бы родиться на Юге, – отвечала Элиза.

– Но ведь и ты – не креолка. Я полагала, что вы происходите из янки.

– Верно. Но мои предки осели здесь столетие назад. – Элиза по-прежнему теребила лепестки цветка. – Возможно, нас не отнесешь к аристократии, царившей здесь два века, но и у нас были рабы. Это было принято. Даже свободные негры покупали плантации и использовали на них рабский труд. Все наши слуги были черными, да так оно и сейчас. Мамми обожала меня. Я была доверена ей сразу, как появилась на свет. Она нянчила меня, она любила меня – и Уоррена тоже. Ему уже исполнился год, когда родилась я, – и у нее хватало молока для нас обоих: мягкая, теплая, добрая Мамми. Я ни в ком не встречала такой доброты, как в людях черной расы.

– Все это свыше моего понимания.

– Конечно, ты наслушалась о жестокости южан, но поверь мне: именно здесь о чернокожих заботились гораздо больше, чем где бы то ни было. Ха, да они запросто могли купить себе вольную и заняться своим делом. Моя семья и все, кого я знала, дорожили своими рабами. Они служили, потому что были рождены для такой жизни, а мы заботились о них хотя бы потому, что они стоили кучу денег. Неужели все это так уж трудно понять?

– Но не иметь свободы! Не иметь возможности отправиться куда угодно, заняться чем угодно! Неужели ты считаешь, что понимала их чувства? Попытайся, ведь ты женщина и тоже терпишь несправедливости и порабощенность в обществе, управляемом мужчинами. – Кэтрин чувствовала, что начинает петушиться. До сего момента она и не подозревала, как сильно впитались в нее воззрения отца.

– Я понимаю, о чем ты, но после войны неграм стало хуже. – Элиза вздохнула и покачала головой. – Северянам они не нужны, сколько бы они ни кричали и чего бы ни сулили. Бывшие рабы не получили образования, избирательных прав или хотя бы равных возможностей. Все это оказалось пустой болтовней и ложью. Войну вели из-за иных, скрытых причин. Если тебе угодно знать, воевали из-за власти – и из-за алчности. Войны всегда развязывают из-за этого, а политиканы стараются придумать для них благовидный предлог.

– Значит, если мы, женщины, отвоюем себе свободу, ты полагаешь, что то же самое случится и с нами? – спросила Кэтрин, стараясь максимально использовать столь редкий случай, когда Элиза соблаговолила заговорить с нею на серьезные темы. – И мы по-прежнему останемся гражданами второго сорта?

– О Боже милостивый! Только не говори мне, что ты тоже одна из этих воинствующих суфражисток! – помрачнела Элиза. Она сорвала цветок и воткнула его себе в прическу. – У меня совершенно нет желания вырядиться в штаны и носиться по этим ужасным грязным фабрикам, забивая голову чепухой вроде производительности труда и окупаемости продукта. Нет, благодарю покорно! Я предпочитаю быть властью, стоящей позади трона. Как бы то ни было, мужчины весьма простодушны, и не так уж трудно добиться от них всего, чего хочешь.

– Ну, возможно, все же существуют исключения. Вот ты, судя по всему, потерпела неудачу со своим супругом, – раздраженно заметила Кэтрин, недовольная таким легкомыслием подруги, и двинулась обратно в комнату. Элиза, не умолкая, пошла за ней:

– Рауль действительно был исключением. Может быть, именно поэтому мне он показался столь неотразимым. – Она продела руку под локоть Кэтрин и спросила: – Ну что, ты готова? Пора спуститься вниз, к джентльменам.

Ресторан Антуана в точности соответствовал описанию Элизы: просто обставленная анфилада комнат, напоенных самыми аппетитными ароматами. Здесь было людно, но Уоррен позаботился заранее заказать столик. Он повел всю компанию следом за служителем, искусно лавировавшим между тесно сдвинутыми столиками.

Седрик заглянул в меню и вынужден был признать свое поражение. Его не огорошил тот факт, что оно было составлено на французском, – просто названия блюд оказались совершенно незнакомыми.

– Полагаю, что лучите предоставить вам, Уоррен, право выбора, – заключил он. Уоррен улыбнулся и принялся живо обсуждать заказ с Деламаром, прислушиваясь к советам Элизы. Наконец они закончили, но юноша предупредил:

– Обслуживание может показаться вам слишком неспешным, но это оттого, что каждое блюдо готовится по-особенному. Пока мы ждем, я бы предложил вам выпить по бокалу сазерака. Надеюсь, вам нравится анис?

– Во Франции это мой любимый напиток, – с блеском в глазах отвечал Седрик.

– В таком случае вам понравится и сазерак, – провозгласил Деламар. – Мы предпочитаем гербсент, местный эквивалент перно. У сазерака вкус средиземноморского аниса и крепость пшеничного виски, изготовленного на Юге, – мы называем его бурбоном. Добавьте в него три-четыре капли горькой настойки, ломтик лимона, несколько кусочков льда – и вот перед вами напиток богов.

Под оживленное обсуждение еды и напитков Кэтрин потихоньку осваивалась с окружением. У Антуана царило оживление, далекое от той чопорности, что была обычна для Англии и принята в кают-компании «Ионы». Все говорили, жестикулировали и ели одновременно. Представители разных наций, волею судьбы ставшие американцами, сидели за столиками на легких металлических стульях или встроенных в стенку скамейках.

– Мы зовем их банкетками, – пояснил Уоррен. – Точно так же, как тротуары вдоль улиц.

Кэтрин заметила, что среди обедавших нет ни одного черного. Черные были среди официантов, среди поваров. В памяти у нее всплыли слова Элизы: «Негры по-прежнему занимают подчиненное положение».

Относилось ли это и к женщинам? Кэтрин внимательно присматривалась, стараясь разрешить этот вопрос. Судя по всему, нет: они смеялись, во всеуслышание высказывали свое мнение, их наряды представляли собой смесь роскоши и официальности. Многие джентльмены были в мундирах, но большинство было облачено в вечерние костюмы, хотя кое-кто предпочел и свободные белые костюмы-тройки, поместив панамы на специальные подставки возле столиков. Эти, как правило, имели суровые лица и пристальные взгляды, словно бы привыкли постоянно быть настороже, чтобы не попасть в ловушку и встретить любую опасность лицом к лицу. У их дам вид был такой же хищный.

Однако за столиком в углу Кэтрин заметила посетителей, более сдержанных в еде и движениях, в каждом жесте которых сквозила изысканность. Метрдотель выказывал им крайнюю почтительность, лично обслуживая их столик.

– Вон они, неувядающие креолы, – заметила Элиза, пригубив второй бокал сазерака. – Все остальные – выскочки, которые сумели поймать удачу уже после войны.

– А к которым же отношусь я? – озадаченно поинтересовалась Кэтрин. – Мне бы хотелось это знать, чтобы правильно составить визитные карточки.

– А, ну над этим надо как следует подумать, – сказала ее наставница. – Этот мир разделен незримыми границами. Пытаться их нарушить – все равно что играть в опасные игры. В некоторых смыслах твой круг может быть тебе полезен. Если ты принята в нем, то можешь, познакомившись лишь с одним из его членов, считать себя представленной и всем остальным: наносить визиты, приглашать в гости, развлекаться. Короче, твой список знакомств может быть длиною с милю, но при этом нельзя забывать о наличии барьеров. Разные люди могут отнестись к тебе по-разному – в зависимости от того, по какую сторону барьера находишься от них ты.

– Все это весьма напоминает отношения, сложившиеся в европейских салонах, – выразил свое мнение Седрик. – Нам повезло, что мы встретили вас, моя дорогая. Крайне важно не ошибиться на первых шагах.

Его волновали проблемы, сложности, неизбежно связанные с решением Кэтрин в ближайшем будущем устроить в Бовуар-Хаус грандиозный прием. Его титул должен произвести впечатление на спесивых креолов, вот только надо сохранить впечатление, что Кэтрин доводится ему родственницей. Вряд ли они проникнутся уважением к дочери викария, будь она хоть в десять раз богаче. Ну а что касается выскочек – так те наверняка кинутся плясать под их дудку.

Но стоило ли связываться с людьми подобного сорта? Пожалуй, нет, решил Седрик про себя, особенно когда речь идет о такой независимо настроенной особе, как его подопечная. У нее достанет ума влюбиться в какого-нибудь негодяя, и куда в таком случае заведет ее судьба? Прямиком в лапы какому-нибудь крикливому янки, не иначе.

Появился официант с большой серебряной супницей. На время все разговоры за столом утихли. Рыбное блюдо сменила джамбалайя – сочная смесь утки, колбас, ароматнейшего томатного соуса и тушеных овощей с рисом. Затем подали запеченных в тесте нежных голубей под винным соусом. После чего наступил перерыв в смене блюд, дававший желудку возможность управиться со всем, что туда попало, и подготовиться к следующим поступлениям. Вновь оживилась застольная беседа.

– Именно таким образом обставлены трапезы в цивилизованных странах, – заметил Седрик, выразив тем самым свое одобрение прекрасной кухне и обслуживанию у Антуана. – Обед длится часами. Во Франции, к примеру, я садился ужинать в восемь часов вечера, а вставал наутро в два. Ни суеты, ни спешки, пищеварительные органы успевают возбудиться и удовлетвориться, а потом даже отдохнуть до того, как подадут следующее блюдо, – все в свое время. Действительно я могу только поздравить шефа этого заведения.

– Не сомневаюсь, что это его порадует, – рассмеялся Уоррен. – А что вы скажете, Кэтрин?

– У меня нет слов. – Голова ее слегка кружилась от вина, которым сопровождалась каждая перемена. – Как же вы не толстеете?

– С помощью упражнений, – тут же ответил Уоррен.

– Это не так-то просто. – Элиза похлопала себя по животу. – Честно говоря, мне периодически приходится в течение месяца сидеть на самой строгой диете. Только фрукты, и ничего больше.

Именно в этот момент суета возле парадных дверей возвестила о появлении нового гостя. Им оказался молодой человек в вечернем костюме, с лихо сдвинутым на затылок цилиндром и белым шарфом, небрежно ниспадавшим на крахмальную манишку. Он окинул взглядом собрание и милостиво ответил на раздавшиеся из зала приветствия, словно известный актер, вышедший на подмостки.

Кэтрин отметила и его высокий рост, и изящное сложение, и смуглую кожу. Уоррен привстал, помахал рукой и, окликнув молодого человека, двинулся к выходу. Они заговорили, рассмеялись и медленно пошли через зал, на каждом шагу останавливаемые теми, кто хотел переброситься с незнакомцем парой слов.

– Кто это? – спросила Кэтрин у Элизы.

– Приятель Уоррена. – Ее глаза сузились, а губы задумчиво сжались. – Сейчас тебе предстоит встреча с истинным аристократом. Живым креолом.

Через несколько минут возле столика в сопровождении незнакомца появился широко улыбавшийся Уоррен.

– Мисс Энсон, лорд Седрик, позвольте представить вам Адриена Ладура. Адриен, я полагаю, что ты уже знаком с полковником Деламаром.

Седрик пожал юноше руку, Адриен наклонился и расцеловал Элизу в обе щечки, а затем взглянул на Кэтрин – прямой взор холодных карих глаз, обрамленных загнутыми черными ресницами.

Он был так высок, что поначалу мог показаться тощим, хотя на самом деле обладал весьма хорошо развитой мускулатурой. Костюм сидел на нем с той неуловимой небрежной изящностью, которая присуща человеку, привыкшему покупать только самое лучшее, при переодевании пользоваться услугами камердинера и, поблагодарив его, начисто выбрасывать из головы подобные мелочи. На его фраке не было ни единой морщинки, шелковый цилиндр он держал в руке, а обрисованные широкими складками плаща плечи говорили о ловкости и силе. Иссиня-черные волосы, идеально уложенные один к одному, придавали его облику нечто романтическое.

– Я очарован, мисс Энсон, – произнес он. Вновь она наткнулась на этот холодный оценивающий взгляд, и он наклонился поцеловать ей руку.

– Ты пообедаешь с нами? – спросил его Уоррен.

– Это было бы прекрасно, но сначала я должен отдать дань уважения тем господам в углу – мсье и мадам Дифур и их племянницам. Закажи что-нибудь для меня, будь добр. Что-нибудь легкое. Несколько бисквитов с креветками, к примеру.

Кэтрин не в силах была оторвать взор от его прямой спины, пока он шел к угловатому столику, за которым расположились две величественные дамы среднего возраста и почтенный джентльмен со своей женой.

Элиза иронически посмотрела на нее, затем перемигнулась с братом и заметила:

– Похоже, на Кэти произвел впечатление наш смазливый приятель.

– Не совсем так. – Кэтрин постаралась овладеть собою, изобразив горячий интерес к десерту, который им как раз подали. – Хотя первое впечатление зачастую обманчиво, мне он показался весьма самодовольным типом.

– О нет, – весело возразила Элиза. – Он просто душка!

Она давно знала этого идеального красавца с безупречной родословной. Он имел счастливую способность внушать любой своей новой знакомой, что встреча именно с нею – величайшее счастье. Он внимательно выслушивал все, что им угодно было изложить, вызывал их на откровенность и вселял доверие к себе. В его выразительных глазах они встречали именно то, что хотели бы видеть, и это очаровывало их. Временами Элиза даже удивлялась, с какой быстротой происходили подобные вещи, хотя сама оставалась равнодушной. Она никогда не была и не будет очарована Адриеном Ладуром.

Набрав полную ложку маренго под шоколадом, она отправила ее в рот.

– Ум-м-м, – в экстазе промычала она. – Зачем, ну зачем я вообще уезжала из дому? Как я могла лишить себя таких удовольствий?

– Ты просто поросенок, – поддразнил ее Уоррен, набивая рот пирожными. – Помнишь, как Мамми отзывалась о твоем аппетите? Леди должны кушать мало, ровно птички, а не жрать, как лошади.

– Перестань! – одернула его Элиза и пожала руку Кэтрин. – Что ты в самом деле подумала об Адриене?

– Не знаю. Мы едва успели перекинуться парой слов.

Это упущение было исправлено: едва вернувшись к столику, он проявил себя чудесным собеседником. Ему то и дело удавалось втянуть в разговор и Кэтрин, так что постепенно она утратила обычную скованность. Остаток вечера пролетел как одно мгновение, и под конец Уоррен предложил:

– Что вы скажете насчет танцев?

– Только не я, – извинился Деламар. – Я хочу спать. А вы, милорд?

– Согласен. Обед слишком плотный, чтобы после него танцевать. Поедем в кебе?

– Я обещаю, что Кэтрин вернется домой в полном порядке, – заявил Уоррен, обняв сестру за талию. – В конце концов, с нею будет ее компаньонка.

Хотя время близилось к полуночи, Новый Орлеан только начинал веселиться. В городе царило оживление, на улицах было полно экипажей. Газовые светильники под желтыми колпаками горели над входами в рестораны и игорные дома, из окон отелей лилась музыка, приглашавшая танцевать. Воздух пронизывали пряные ароматы экзотической кухни и цветов.

Они покинули улицу Св. Людовика и наняли экипаж до танцевального зала невдалеке от Орлеанского театра. Оставив цилиндры и накидки в гардеробной под присмотром служителя, они ступили в огромный золотисто-малиновый зал. Вдоль его стен тянулись банкетки, на которых расположились дамы в платьях всевозможных оттенков радуги. Они прихорашивались и оживленно болтали со своими партнерами.

– Пожалуй, я не совсем подходяще одета, – пожаловалась Кэтрин, стараясь перекричать небольшой оркестр, находившийся на возвышении под аркой в дальнем конце зала.

– Ты отлично выглядишь. Перестань причитать, словно старая дева. Будь довольна собою. – Элиза чувствовала себя здесь как рыба в воде, кивая то одному кавалеру, то другому, легкими вскриками приветствуя друзей, которых не видела несколько последних месяцев, и милостиво кивнув добродушному на вид джентльмену, пригласившему ее на танец.

Кэтрин немедленно представили многочисленному обществу. Имена и лица бесполезно было и стараться запомнить, но все были очень милы, проявляли к только что прибывшей из Англии гостье искренний интерес и собрались в тесный кружок, через который с трудом протиснулись Уоррен с Адриеном.

Креол улыбнулся ей, и она отвечала тем же. Он подошел ближе, склонился над ее рукой в поцелуе, и ее пальцы ощутили легкое пожатие, когда он спросил голосом, от которого у нее по коже пробежал холодок:

– Вы окажете честь танцевать со мною, мисс Энсон?

Она кивнула, и, не говоря более ни слова, он повел ее в центр зала. В то недолгое время, что она провела в Лондоне, Кэтрин посещала танцевальные классы: на этом настояла миссис Прентис. И вот теперь девушка поблагодарила ее от всего сердца, ибо Адриен оказался прирожденным танцором – он ловко вел ее в толчее людного зала между парами, кружившимися в ритме вальса. Уорен тоже танцевал неплохо, и ей было приятно его партнерство, однако находиться в объятиях Адриена оказалось для нее совершенно новым состоянием – она почувствовала даже некоторую неловкость.

Она постаралась сосредоточиться на шагах: раз-два-три-раз-два-три-и-поворот. Она высоко приподняла подол платья. Надев специально имевшуюся для этого петельку на мизинец правой руки, она кружилась в вихре юбок, словно некая экзотическая бабочка.

– Вы божественно танцуете. – Щека Адриена была почти рядом с ее щекой. Его голос поражал богатством интонаций.

– Благодарю вас. Вы тоже. – Она едва нашла слова для ответа, и у нее почему-то пересохло в горле.

Он улыбнулся своими прекрасно вылепленными губами: верхняя тонкая, нижняя полная и чувственная.

– Мне кажется, мы составляем прекрасную пару, не так ли?

– Я над этим не задумывалась, – солгала она, ибо не могла не заметить, как на них косились окружающие. Это было похоже на сон: мисс Кэтрин Энсон, незамужняя, из прихода Риллингтон, графство Сомерсет, Англия, танцует с чистокровным джентльменом из южных штатов. Сердце ее бешено заколотилось, когда она вдруг представила, что бы почувствовала, если бы он ее поцеловал.

Он же рассмеялся тихим, замирающим смехом:

– Вы не подумали! Но со мною хотели бы танцевать все до одной женщины.

Это подействовало подобно ушату холодной воды. «Я была права, – пронеслось в ее мозгу. – Он действительно самодовольный тип». И тут же с ее губ слетел ехидный вопрос:

– Так отчего же, сэр, вам было угодно удовольствоваться моей невзрачной персоной?

Он посерьезнел и слегка отодвинулся, с чувством ответив:

– Я только пошутил. Это только слова, мисс Энсон, – маска, если вам угодно. Я вовсе не так простодушен, как кажусь. И я верю, что мы можем стать друзьями.

Его по-мальчишески доверчивый взгляд и милая улыбка обезоруживали. Она чувствовала, как касается ее спины его ладонь в перчатке, и гадала, понял ли он, что на ней нет корсета. Ее беспокоило то незнакомое доселе пламя, что заструилось по жилам от его близости. Он держал ее в объятиях, его тело двигалось подле нее в танце, его манишка касалась ее груди, то приближаясь, то снова удаляясь. Она была очарована музыкой, ароматом цветов в вазах и женских духов. Но больше всего на нее действовала та смесь душистого мыла, свежего белья и едва уловимого, присущего только ему запаха, что исходила от волос и кожи Адриена.

Заниматься любовью под этим серебристым покровом – все равно что делать это под открытым небом, сияющим звездами. Недавно ее смутило такое откровенное высказывание Элизы, но теперь она сама, трепеща, представила под этим пологом себя и Адриена.

Музыка умолкла, и Кэтрин остановилась не двигаясь. Ее пальцы все еще были сжаты в руке Адриена.

– Вы не желаете выпить чашечку кофе или бокал вина? – с подчеркнутой учтивостью поинтересовался он.

– Пожалуй, я бы выпила лимонаду. – Она приняла предложенную ей руку, и они проследовали в соседнее помещение, где их ожидали прохладительные напитки. Вспомнив об Элизе, Кэтрин оглянулась. Да, она уже была здесь – сидела за столиком в окружении кавалеров. Их глаза встретились, и Элиза, слегка кивнув и загадочно улыбнувшись подруге, возобновила свою беседу со стоявшим на страже подле ее кресла Уорреном.

– Вы обзавелись весьма снисходительной дуэньей, – лукаво улыбнулся Адриен. Его темные, чуть вздернутые брови придавали ему некоторое сходство с фавном, этим языческим персонажем из мифов Древней Греции.

– Она уже рассказала вам? – Как это было восхитительно – следовать в сопровождении столь обаятельного молодого человека. Остальные дамы исподтишка так и прожигали ее глазами, оживленно перешептываясь за их спинами.

– Уоррен говорил, что во время трансатлантического путешествия они познакомились с чудесной девушкой-англичанкой и что Элизе предложили роль ее компаньонки и попросили познакомить с Новым Орлеаном.

– Так вы уже виделись с ним сегодня? И знали, что я буду обедать у Антуана? – Она зарделась и потупила взор, заметив лукавое выражение его лица. Нет, если он хочет просто посмеяться над нею, она этого не перенесет.

Но Адриен кивнул, покупая мятный джулеп для себя и лимонад со льдом для нее, а потом пояснил:

– Вы знаете, мы ведь старые приятели с Уорреном. В мамином доме на Вьё Карре он принят в любое время дня и ночи.

– Так вы живете на Вьё Карре вместе с матерью? – Она несколько оправилась от волнения.

– Иногда. – И он придвинулся к ней поближе на обитой плюшем банкетке. – Я не хотел бы говорить о себе. Я хотел бы услышать как можно больше о вас.

Мало кто был бы способен устоять перед подобным предложением, и Кэтрин почувствовала, как поддается его обаянию и как слабеют доводы ее собственного рассудка сдабривать лившийся с его уст сироп изрядной порцией соли. И в самое краткое время он уже был посвящен во все подробности ее жизни, хотя осторожности не распространяться по поводу полученного наследства ей все же хватило. Однако, судя по всему, Адриену было знакомо имя Финна Керригана.

– Так вы знали его? – Кэтрин вся подалась вперед, ее губы приоткрылись – так ей хотелось узнать побольше про загадочного ирландца.

– Отчасти. Он не был принят в нашем кругу – с ним поддерживали только деловые отношения. К тому же он столкнулся с захватчиками. Настоящий прохвост.

– Эта война была такой ужасной?

Ей захотелось утешить его, развеять грусть, исказившую его черты, и, как это ни смешно, она даже почувствовала себя в какой-то степени виновной в предательстве Керригана. Видимо, так сказался ее британский патриотизм, хотя она в жизни не встречала этого своего земляка, да и война проходила в тысячах миль от Англии.

– Я мало что запомнил. Новый Орлеан не выдержал долгой осады армией Союза и оттого не подвергался пожарам и грабежам. – И его плечи приподнялись в легком, небрежном пожатии. – Но я помню, как мне было обидно, что я больше не могу отправиться в Валлард.

– Валлард?

– Это наша плантация. Я никогда не забуду тот день, когда мама сообщила мне, что его разорили вражеские солдаты.

– Мне так жаль. – Невольно она положила руку ему на локоть. – Но теперь там все восстановлено?

Он взглянул на нее, и лицо его вновь оживилось.

– Если вы не обидитесь, давайте сменим тему беседы. Мы приспособились, вот и все. Люди вообще живучи, как вы, наверное, могли убедиться и на собственном опыте.

– Мистер Керриган не пострадал в результате войны – так говорил мне полковник Деламар.

Подвижный рот Адриена сложился в презрительную ухмылку: энергично взмахнув своими холеными руками, он произнес:

– У мистера Керригана для этого было слишком много денег, которые он вложил в огромное количество предприятий, – и в результате разбогател еще больше во время послевоенного бума. Стоило здесь объявиться янки, и он уже завел с ними шашни и принимал их в Бовуар-Хаусе.

– Это вас возмущает? – И снова ощущение вины. «Может быть, мне стоит сделать пожертвование на нужды осиротевших во время войны детей», – подумала она, прежде чем здравый смысл поборол это вздорное чувство. – Она не может отвечать за дела умершего, чужого человека.

– Я же говорил, что был совсем мальчишкой. Но это ужасно возмущало маму и остальную старую гвардию.

– И вашего отца?

– Он умер от удара – не смог перенести вести о том, что потерял Валлард.

«Мы так похожи», – подумала она. Ее сердце наполнилось сочувствием к этому юноше, который наделен красотой, обаянием, интеллигентностью, безупречным происхождением – а в глубине души оплакивает кончину отца, совсем как ока.

– Что я могу сказать? – прошептала она с повлажневшими глазами. – Я так хорошо понимаю вас. Не прошло ни дня, чтобы я ни вспомнила об отце, ни затосковала по нем, ни захотела услышать вновь его голос.

Он долго и внимательно смотрел на нее, а потом поднял руку и осторожно отер слезинку, выкатившуюся из-под ее ресниц.

– Моя милая мисс Энсон, как же вы добры! Я чувствую, что нам есть о чем поговорить, поговорить по-настоящему. Не найти ли нам для этого более спокойное место?

Не в силах устоять перед тем, что самый обаятельный джентльмен в этом зале сидит подле нее и заглядывает ей в глаза с таким видом, словно для него на свете существует лишь она и лишь ее сочувствия он ищет, Кэтрин забыла о приличиях и последовала за ним в сад. Она с удовольствием набрала полную грудь целительного свежего воздуха. По широким ступеням они спустились на террасу, едва освещенную луной и тусклыми огоньками свечей, – несколько парочек уже устроилось здесь, укрывшись в тени деревьев.

– Здесь довольно тепло для такого позднего часа, – заметила Кэтрин.

– Это душистое и обволакивающее тепло, – прошептал он, нагнувшись к самому ее уху. – Словно кто-то живой обнимает вас. Ветерок ласкает вас и целует. Вы чувствуете это? – И он почти неслышно провел пальцем по ее обнаженному локтю.

Кэтрин понимала, что ей лучше всего отдернуть руку, убежать обратно в зал, подальше от этого обворожительного мужчины, но она была не способна пошевелить и пальцем. «Да я и не хочу, – подумала она. – Мне приятны его слова, его прикосновения, его внимание ко мне. Я хочу помочь ему избавиться от грусти. Ведь это именно то, чего я втайне искала всю жизнь – кого-то, кто нуждался бы во мне, верил мне, открыл бы мне свою душу».

– Это действительно приятно, – дрожащим голоском отвечала она.

– И непохоже на вечера в вашей английской деревне? – Его голос был едва слышен.

– Совершенно непохоже!

«Ох, миссис Даулинг, видели бы вы меня сейчас, – подумала она. – А Бет Карпентер была бы поражена, она бы чувствовала зависть и любопытство».

– В Англии часто идут дожди, – добавила она, стараясь говорить как ни в чем не бывало, словно не чувствуя, как его рука легла ей на плечо.

– Здесь тоже бывают дожди. Ужасные ливни, когда Миссисипи выходит из берегов и все превращается в хаос – иногда доходит до наводнений. Но вы приехали к началу лета, в самый приятный сезон, хотя и самый жаркий. Я припоминаю, как гулял с отцом по вечерам в Валларде, – смутный образ человека, которого я обожал. «Это твоя земля, сынок, – любил говорить он, – твое достояние. Ты должен как следует охранять ее и заботиться о ней и обо всех, кто от тебя зависит, как это делаю я». Но мне так и не представилась такая возможность.

– Все еще исправится, я уверена. – Она порывисто обернулась к нему с сияющим взором. В ее глазах мелькнула неясная мысль. – Вы хотели бы снова владеть своей плантацией?

– Конечно, но это безнадежно. Мы утратили практически все. О, мы довольно сносно живем в городском доме, но у нас ни за что не наберется достаточно средств, чтобы восстановить Валлард. Нет, мисс Энсон, лучше мне об этом и не мечтать.

– Возможно, я могла бы помочь вам, – нерешительно вымолвила она.

Он застыл и отодвинулся, взгляд его стал непроницаемым.

– Я не нуждаюсь ни в чьей помощи. И если этому суждено вообще когда-то случиться, то лишь благодаря моим собственным усилиям. Ладуры никогда не ставили себя в неловкое положение или в зависимости от кого бы то ни было.

Кэтрин отвернулась, проклиная себя. Он так горд, а она оскорбила его. Как бестактно, как грубо! После такой выходки он ни за что больше не станет с нею говорить.

– Я не хотела вас обидеть… простите неловкость иностранки, – прошептала она.

Он не сразу ответил, а с отсутствующим видом глядел вдаль. Она различала в сумраке его профиль: высокие скулы, римский нос, выпуклые губы, упрямый подбородок. Наконец он обернулся, слегка улыбаясь:

– Давайте просто не будем об этом говорить. Эта ночь слишком прекрасна для низменных материй. Наслаждайтесь же ею.

Это была волшебная ночь, казалось, она сама – словно живое существо, дышит и движется под темным пологом листвы, в которой звенели цикады и угадывались темные провалы непроглядной тени под дубами. На темно-пурпурном бархатном небосводе сияли звезды – ей казалось, что никогда они не светили так ярко. Все страхи и сомнения оставили Кэтрин, и она встрепенулась всем своим юным телом. «Наконец-то я дома, – радостно думала она. – Ни за что отсюда не уеду».

– Мисс Энсон, вы позволите мне нанести вам визит? – глубоко заглянув ей в глаза, со значением спросил Адриен.

– Мистер Ладур, я ведь только успела приехать. И я думаю устроить большой прием, как только познакомлюсь с достаточным количеством народа. Элиза поможет мне в этом. – О, она помнила преподанные ей миссис Прентис уроки: «Не будьте чересчур покладистой. Джентльмены ценят скромность и предпочитают сами добиваться внимания дамы».

Ее невообразимое счастье может изменить ей, и в ушах ее вовсю звонили тревожные колокола, но то безрассудное, бесшабашное существо, что всегда жило в ней, пусть под строгим контролем, изо всех сил рвалось на свободу, страстно желая взять от жизни все и сразу. Да и какая беда может выйти из того, что Адриен посетит ее, к тому же в присутствии Элизы?

– Как вам будет угодно. – Он едва заметно улыбнулся и придвинулся к ней поближе на каменной скамье, где они устроились. – Я не хотел бы показаться вам нахальным, но равным образом я не желал бы и рисковать потерять вас из-за другого мужчины.

Она нервически рассмеялась, пожалев, что не так искусна в кокетстве, как Элиза.

– Не вижу, почему бы это могло случиться. Видите ли, я не охочусь за мужем. Я слишком далека от этого.

Его рука лежала на спинке скамейки, и она каждой клеточкой тела ощущала его близость. Целая буря чувств бушевала в ее душе: страх, восторг и еще какое-то, пока незнакомое ей желание, разжигавшее в ее крови настоящее пламя. Оценивающе глядя на нее, Адриен ухмыльнулся.

«Она восхитительна, – говорил Уоррен нынче утром, когда заглянул к нему домой на Рю Рояль, и Адриен подверг его строгому допросу. – Лестине далеко до нее».

И вот она сидит здесь, губы ее полуоткрыты, грудь вздымается под тонким шелком от учащенного дыхания, и чистые голубые глаза подернулись загадочной дымкой, хотя вспыхивают огнем всякий раз, замечая его предательскую страсть. Адриен помнил то неудержимое желание, что охватило его, едва он впервые обнял ее в танце и обнаружил, что под ее вечернем платьем ничего нет. Она была бунтаркой, и это не могло оставить его равнодушным. Она не пыталась заигрывать с ним – пока, конечно, – и эта неискушенность возбуждала его.

– У вас нет времени для любви? – прошептал он. – Но я не встречал никого с сердцем столь горячим, как у вас. Английские леди славятся своей невозмутимостью, и все же я не верю, чтобы женщина смогла остаться равнодушной, если мужчина поведет себя с нею правильно.

– Я ничего не знаю о любви, – отвечала Кэтрин, надеясь резкой откровенностью подавить в себе необоримое желание броситься к нему в объятия и целовать его до одурения. – Мне негде было набраться опыта. Вплоть до последних месяцев я жила в глуши. Там не было вечеринок, балов, ничего, кроме гор вокруг деревни и общества моего отца.

«Какие же мы актеры, – думала она, – мы всю жизнь носим маски и стараемся скрыть свое истинное лицо». Во рту у нее стало сухо.

– В это трудно поверить, вы такая уравновешенная и изящная. Мне казалось, что вы родились истинной леди.

– Моя мать была леди, но она умерла, когда я была совсем маленькой.

– Ах, значит, это действительно голос крови.

– Может быть, – едва заметно покачала она головой, – только скорее всего это заслуга дяди Седрика.

– Английского милорда?

– Верно. Он привез меня в Лондон, подготовил к выходу в свет и сопровождал сюда.

– После того, как стало известно про мистера Керригана и его наследство?

– Да. Седрик с давних пор был близким другом моего отца. Он всегда был готов прийти нам на помощь.

– Мисс Энсон, я в восторге от вас, и мне кажется, что вы обязательно станете одной из нас – истинных представителей Нового Орлеана.

– Я очень надеюсь. – Она была польщена таким комплиментом. – Я уже полюбила ваш город, но мне надо еще многому научиться.

– У вас всегда под рукою Элиза, и я умоляю вас не гнушаться при случае и моею помощью. Здесь так много разнообразных развлечений – опера, банкеты, пикники, вечеринки, балы. И конечно же, Марди Грас.[10]

– Что это?

– Ежегодный фестиваль, когда веселятся все. Ах, мисс Энсон, вы ворвались в наш город подобно шторму. И я приветствую вас. – Он поднес ее руку к губам, и это мягкое прикосновение вызвало трепет, пробежавший по всему ее телу.

Она заставила себя успокоиться, обуздав рвущуюся на свободу натуру, и выпрямилась:

– По-моему, нам давно пора вернуться, мистер Ладур.

Он тут же поднялся и, сияя улыбкой, сказал:

– Как вам угодно, мисс Энсон, хотя вы сделали бы мне большое одолжение, если бы звали меня Адриен. Вы позволите мне проводить вас завтра по магазинам?

– Я подумаю об этом… Адриен. Прежде мне необходимо посоветоваться с Элизой. У нее могли возникнуть иные предложения.

– Вы не желаете пропустить на ночь стаканчик, согласно старому обычаю? – предложил Седрик, когда кеб остановился возле портика Бовуар-Хауса.

– Очень любезно с вашей стороны, сэр, – отвечал Деламар, немного неуклюже соскочив с подножки.

Пьер распахнул перед ними дверь, и они направились по изразцовому полу в гостиную. Причем позднее время их появления оставило дворецкого совершенно бесстрастным.

– Так было принято и при жизни мистера Керригана, сэр, – отвечал он на вопрос Седрика. Его черное лицо осветила белозубая улыбка. – Все как в былые времена, сэр. С того дня, как хозяин помер, здесь было чересчур уж тихо.

– Молодец, молодец, – снисходительно произнес Седрик, уютнее устраиваясь в кресле. Он стряхнул пепел с сигары и принялся выбирать себе напиток.

Когда Пьер удалился, Деламар приподнял свой стакан с виски, приветствуя Седрика:

– С наилучшими пожеланиями, милорд.

– Вам также. До дна – или как там принято говорить у вас в стране!

Несмотря на то что Деламар пил весь вечер, он вовсе не казался пьяным. Седрик не мог не отдать ему должного и несколько изменил первоначальное отношение к этому человеку. Это явно был крепкий малый, настоящий вояка.

– Вы служили в армии Конфедерации, сэр? – поинтересовался он, потянувшись к графину, предусмотрительно поставленному Пьером на маленький круглый столик возле кресла.

– Я был списан подчистую. – Деламар похлопал себя по правому колену. – Поймал кусок шрапнели прямо вот сюда. Это еще счастье, что уцелела коленная чашечка, не то наверняка лишился бы ноги.

– Ах, действительно, я заметил, что вы слегка хромаете. Дьявольская штука эта война, не так ли? Уоррен Арнолд кое-что рассказывал мне про нее.

– Мы выжили, – непринужденно отвечал Деламар. – И жизнь не стоит на месте.

– Удивительно, не правда ли? – Седрик украдкой взглянул па его лицо, освещенное лампой. – Жизнь – что за странная штука! Эта моя подопечная…

– Мисс Энсон?

– Да, Кэтрин – очаровательное дитя, но нуждается в присмотре. Что вы можете сказать мне о юном ловеласе Ладуре? Похоже, он подцепил ее на крючок. Он из приличной семьи?

– Он потомок известной фамилии.

– Так так я думал, – кратко отвечал Седрик, которому уже набили оскомину постоянные толки о голубой крови, что течет в жилах креолов: для себя он давно решил, что их нельзя считать аристократами в прямом смысле слова.

Насколько он успел заметить, здесь не имелось даже простого герцога, графа, маркиза, на худой конец баронета. И как бы они ни чванились, эти плантаторы, они были и оставались торгашами – а торговля почиталась низменным занятием. Так что ни один из европейских джентльменов не стал бы марать об нее руки.

– Стоит ли мне поподробнее разузнать о нем, сэр? – продолжил он, хмуро глядя на полковника. – Что собой представляет этот выскочка на самом деле? Он богат? Может стать достойным мужем для Кэтрин?

– Он так же богат, как и большинство повес в его годы, – пожал плечами Деламар. – Довольно безрассуден… успел выиграть несколько дуэлей… он игрок, но какой джентльмен не грешит этим?

– А женщины? Мне кажется, он уже успел порядком напроказить, – проворчал Седрик.

– Он содержит цветную любовницу, однако это нормально для молодого человека. В этом круге так принято. Его мать задумала его поскорее женить, и он, похоже, склоняется к этому.

– Так вы рекомендуете его?

– Не вижу, почему бы и нет. Хотя все дело за самой парочкой, не правда ли?

– Ну же, полковник, не прикидывайтесь столь наивным, – иронически возразил Седрик. – Разве чувства могут стать решающим фактором, когда речь идет о перспективном браке? А в данном случае речь идет еще и о деньгах, причем о деньгах немалых. Что может предложить со своей стороны Ладур, кроме смазливой физиономии, манер денди и семейных связей? Вы знаете не хуже меня, насколько Кэтрин дороже.

– Безусловно, я это знаю. – Деламар сложил свои крупные, широкие ладони на коленях и спокойно взглянул прямо в глаза Седрику. – Об этом мало кому известно доподлинно. Только вам, мне да ее банкирам. Неужели вы полагаете, что я позволю себе рисковать ее деньгами или предлагать ей связать судьбу с тем, кто может их растранжирить? Никогда, сэр!

Седрик несколько успокоился. Не то, чтобы его убедили эти доводы, просто он решил отложить решение до тех пор, как узнает поподробнее об этом Ладуре. Во всяком случае, пока не собирался препятствовать Кэтрин: пусть упивается чарами романтической любви, но он будет держать ситуацию под контролем.

Седрик вздохнул, озабоченно надувая щеки:

– Может быть, я беспокоюсь раньше времени, но все это слишком непривычно для такого старого холостяка, как я. Я не приспособлен присматривать за юными девами. Если угодно, мой стиль – натиск.

– И это ваше право. – Полковник посмотрел на него, задумчиво покручивая ус. – В нашем городе джентльмен может себе позволить развлекаться так, как только ему заблагорассудится. Игорные дома? Хорошенькие женщины? Сколько угодно.

Наконец-то они подошли к самому главному! Более-менее успокоившись в отношении Кэтрин, Седрик осторожно повернул разговор в интересовавшее его русло.

– Судя по всему, вы истинно светский человек, полковник, – произнес он, покачивая в своем бокале янтарную жидкость и вслушиваясь в звон льдинок о хрусталь. – Итак, где здесь может мужчина найти общество приличных, но сговорчивых дам, а?

– Я полагаю, вы не ведете речь о дамах, которые занимаются ловлей мужей? – мрачно ухмыльнулся полковник.

– Боже правый, конечно, нет! – Седрик пришел в ужас от такого предположения. На борту «Ионы» он попытался было флиртовать с одной молодой вдовой, но быстро пошел на попятный, как только стало ясно, что у сей дамы намерения исключительно добропорядочные и что в ушах у нее постоянно звенят свадебные колокола.

– Так вы ищете временную компанию?

– Пожалуй, это можно назвать и так. Я слыхал, что здешние женщины-полукровки весьма занимательны. Меня всегда привлекала идея поразвлечься с девицей, у которой кожа кофейного оттенка. Мне говорили, они очень проворны и изобретательны. – Глаза у Седрика полуприкрылись, а в крови закипел огонь.

– Это истинная правда, милорд. Я могу проводить вас туда, где молодые женщины прекрасны и покорны. И если вы проявите щедрость, они выполнят любое ваше желание.

– Так чего же мы ждем? – Седрик отставил свой бокал и вскочил с кресла. – Я прикажу Пьеру оседлать лошадей.

– Вы не слишком утомлены? – лукаво улыбнулся полковник.

– Не более вас, дражайший сэр. Мне кажется, что мы оба не прочь воспользоваться случаем, а? Если мы и устали, так это от шумной компании, но готовы отправиться на поиски приключений.

– Вы попали в самую точку, милорд. Я ни в коем разе не собирался возвращаться домой. По крайней мере до того, как не побываю у мадам Фени.

– Но кто, скажите на милость, она такая?

– Она самая красивая, образованная и влиятельная сводня в Новом Орлеане. И в свое заведение она пускает отнюдь не всякого. О нет! Она десять раз проверит кредитоспособность и величину банковского счета у каждого клиента, прежде чем познакомить его со своими девушками. Все будет как нельзя лучше. Я ее близкий друг.

ГЛАВА 6

В холле их встретил величественный мулат – мажордом, просиявший при виде гостей.

– Добрый вечер, полковник Деламар, сэр, – глубоким басом приветствовал он их.

– Добрый вечер, Робер. Мадам принимает?

– О да, сэр. Я доложу, что вы здесь, сэр.

Облаченный в черную ливрею лакей распахнул перед ними двери приемной, и они переступили порог. Здесь было пусто, хотя откуда-то из дальней комнаты доносились звуки пианино. Когда они ехали сюда, в старую часть города, Седрик любовался яркой тропической луной, сиявшей на бархатном небосводе, и вдыхал повлажневший воздух, говоривший о близости реки.

Он и сам не мог бы сказать, чего ожидает в конце пути, – и его, побывавшего во множестве первоклассных борделей во всех частях света, не удивило то, что он сейчас увидел. Потолок и стены скрывались под бледно-розовым шелком – по мнению Седрика, это называлось шатром: ткань крепилась вверху, в центре, украшенном венком из золотых листьев. Изящные лампы, предусмотрительно размещенные в достаточном удалении от шелковых драпировок, самым выгодным образом освещали искусную резьбу по дереву, бронзовые украшения и великолепную обивку роскошной мебели. Все это, конечно, тоже были подделки под старину, но здесь они не так раздражали Седрика, как в Бовуар-Хаусе: чего же еще приходилось ожидать от подобного заведения!

Им пришлось ждать не более минуты. Раздалось шуршание шелковых юбок, и, бросив напоследок краткое приказание невидимому слуге, в комнату вошла женщина.

Она была высока и отлично сложена, манеры ее были безупречны, а красота ошеломляла. При первом взгляде на ее лицо Седрик вспомнил героинь древнегреческих трагедий, где любовь дика и необузданна и бури страсти приводят к безумию и трагической, кровавой кончине.

«Что за слюнтяйство! – одернул он сам себя. – Ты просто пьян, старый тупица. Она же всего-навсего сводня».

– Полковник! – Подкрашенные кармином губы раздвинулись в улыбке. Она протянула обе руки, и он принял их в свои.

– Я привел к вам английского джентльмена, Фени. Позвольте представить вам лорда Седрика Гамильтона.

Он подвергся проницательному взгляду серых пристальных глаз.

– Добро пожаловать, милорд, – отвечала она, и его поразило и ее безупречное произношение, и умение подать себя.

Мадам Фени была женщиной, получившей образование. Седрик, впрочем, встречал и таких. Содержательницами борделей весьма часто становились дамы, попавшие в затруднительное положение, когда проституция оставалась для них единственным способом выжить, пока не появится возможность занять более высокое положение, предоставив само дело другим.

Седрика очень интересовало, можно ли будет сейчас склонить мадам Фени к торговле собой. Рассчитывать, что она снизойдет до какого-нибудь мужчины, можно было лишь посулив баснословное вознаграждение, или из-за деловых или политических соображений, или – что всего вероятнее – если она полюбит его.

– Мадам, я польщен! – отвечал он со всей возможной учтивостью, которую явно от него ожидали. – С вашей стороны очень любезно было принять меня.

Фени взглянула на него из-под изогнутых дугою подкрашенных ресниц, и в этом взгляде он прочел, что она догадалась о его мыслях и что его любезность получила высокую оценку.

– Милорд, вы самый желанный гость. Прошу вас, присядьте, а я позвоню, чтобы принесли прохладительные напитки.

Она направилась к колокольчику, свисавшему с парчового шнурка над камином. Живое, подвижное ее тело было сильным и гибким. Хотя она явно была не первой молодости, ее кожа оставалась восхитительно гладкой и белой и плечи словно светились над роскошным платьем из малинового бархата.

Седрик, удобно устроившись в глубоком кресле, наслаждался созерцанием этой женщины, а школярская часть его памяти уже оставила воспоминания о театре: их сменили мысли о гетерах, элитарных куртизанках Древней Греции, наделенных равным образом и умом, и красотой, а также весьма искусными в любовных утехах. Да, Фени вполне могла бы стать одной из них, и это увеличило его любопытство. Ночь обещала стать интересной, полной и интеллектуальных, и чувственных развлечений.

Лакей принес вино, виски и сладости. Фени наполнила бокалы своих гостей и искусно повела застольную беседу. Седрику был предоставлен полный обзор достопримечательностей, которые можно было бы найти в Новом Орлеане. Она обсуждала представления в драматическом и оперном театрах, а также музыкантов, выступавших в концертных залах. Очевидно, что она прекрасно разбиралась в классической музыке.

– А как насчет клубов? – поинтересовался он. – Я должен признаться, что питаю слабость к карточной игре. – Их взгляды встретились, и она улыбнулась ему одними глазами.

– О, я тоже при случае не прочь сыграть в фараона, однако вам следует быть осторожным. Некоторые из подобных заведений содержатся довольно бесчестными личностями. Полковник предупредит вас.

– Благодарю вас за помощь, мадам, – произнес Седрик, подумав про себя: «Уверен, она не прочь пофлиртовать со мною».

Унизанной бриллиантами рукой она приподняла бокал с вином и задумчиво поглядела поверх него на Седрика. Несмотря на свои полные пятьдесят лет, он оставался весьма привлекательным мужчиной, и ей нравились его густые седеющие волосы и смеющиеся глаза.

– Расскажите мне теперь о Лондоне. Я большая охотница до новостей. Я родилась там.

Все это время Седрик понимал, что она приценивается к нему, но не ставил ей этого в вину. Искусный собеседник, привычный произносить импровизированные послеобеденные речи, он пересказал ей множество пикантных историй, приключившихся с ним во время его эскапад по столицам разных стран, а также все свежие сплетни, касающиеся особ королевской фамилии (и особенно принца Эдуарда), театральные новости – где и когда выступали самые знаменитые актеры. Он сумел рассмешить ее, а это удавалось весьма немногим. Она явно была расположена к нему, но прежде всего она оставалась деловой дамой.

– Я несу ответственность за своих девушек, – сказала она под конец. – Их безопасность и благополучие целиком в моих руках. И мне необходимо заботиться о том, чтобы только достойные джентльмены имели доступ в наш Замок Афродиты.

– Ах, значит, вы совершенно верно понимаете свою роль, – воскликнул Седрик, радуясь, что сразу дал ей верную оценку, хотя ему и пришлось вернуться с небес на землю. Правда состояла в том, что Фени являлась посредницей между простыми девицами и клиентами, наделенными властью и обремененными важными проблемами, – для них политика и даже война являлись лишь игрою.

– О да, милорд, – улыбнулась она ленивой загадочной улыбкой. – Я немного знакома с историей своей профессии. Было очень приятно узнать, что тысячи лет назад, в золотом веке проститутки были уравнены со жрицами. Женщина считалась олицетворением божества, Великой Матери Земли, пока мужчины не взяли верх и не учредили патриархальное общество, предназначенное удовлетворять их алчность и властолюбие. Им нужно было полностью подчинить своему контролю женскую сексуальность, чтобы не сомневаться в своем отцовстве, а ведь когда-то жрическая проституция являлась частью религиозных мистерий.

– Мадам, вы избрали для себя не ту стезю, – сказал Седрик, пораженный глубиной ее познаний. – Вам надо было стать преподавателем философии.

– Я хотела поступить в университет, – призналась Фени с грустной улыбкой, проведя рукой по пышному облаку каштановых волос, окутавших ее плечи. – Увы, когда я была молода, женщинам воспрещалось вступать под своды этих порталов, да и теперь нас там не жалуют. Мой отец и слышать об этом не желал. Вот почему я и сбежала из дому. Я с тех пор сама занималась своим образованием. Однажды я, может быть, покажу вам свою библиотеку. Со временем, глядишь, решусь противоборствовать системе и поступлю в колледж. Ну а тем временем мой стиль жизни сам по себе может служить своеобразным образованием.

Деламар уже клевал носом, все эти высокие материи пронеслись мимо его ушей. Но тут он очнулся, прокашлялся, отхлебнул глоток виски и сказал:

– Я обещал лорду Седрику познакомить его с вашими девушками.

– Он обязательно познакомится с ними. Не будьте нетерпеливы, полковник. – Она поднялась и, сверкая белоснежной кожей, оттененной глубоким тоном ее платья, протянула руку Седрику, добавив: – Мне доставила огромное удовольствие беседа с вами, милорд. Надеюсь, что мы еще встретимся и вдоволь наговоримся.

Он склонился над ее благоухающими пальцами и поцеловал их, сказав:

– Я буду ждать этого с нетерпением и буду рад взглянуть на ваши книги.

Она проводила их через двустворчатые двери в следующее помещение: этот салон оказался более просторным, его освещали газовые канделябры. Именно отсюда доносилась музыка, что так возбуждала Седрика во время беседы с Фени. Морщинистый уродец сидел за фортепиано, а его ловкие пальцы порхали по клавишам, извлекая из них каскады арпеджио, сливавшихся в удивительную гармонию.

Следующая комната оказалась обставлена с еще большим тщанием, чем приемная. Здесь на кушетках и в креслах расположилась целая компания дам, предоставленных для обозрения десятку джентльменов, пока они пили виски и курили сигары, не спеша выбирая себе ту, которую им угодно будет пригласить в верхние покои.

Седрик беззвучно присвистнул, увидав, с каким вкусом Фени выбирала своих сирен. У него просто разбегались глаза. Некоторые девушки выглядели такими нежными, трогательными и скромными, что казалось, они только вчера закончили приходскую школу. Они представляли собою очаровательный контраст со своими старшими товарками. Сердце Седрика забилось сильнее. Цветник мадам Фени был подобран с большим вкусом и разнообразием: здесь было все, от фиалок и пурпурных лилий до пышных роз, экзотических орхидей и плотоядных цветов джунглей.

Серые, похожие на школьные, простые платьица, застегнутые на все пуговицы, так что лишь кончики туфелек выглядывают из-под подола; полупрозрачные газовые туалеты, полускрывающие-полуобнажающие прелестные ручки; туго затянутые корсеты, надетые поверх полупрозрачного белья; ножки в шелковых чулках и туфельках на остром каблучке; груди, выступающие над низко вырезанными декольте. Такой сераль смог бы удовлетворить все вкусы и прихоти.

Похоже, здесь были собраны самые великолепные образцы женской красоты со всех стран мира: знойные итальянки с заманчиво распущенными темными волосами, обещавшие страстные любовные поединки; крепкие ирландские девушки с идеальным сложением и голубыми глазами; одалиски из гарема в шароварах и вуалях; крохотные японки, похожие на кукол в своих нарядах гейш, и – тут внимание Седрика удвоилось – высокие, царственные цветные девушки с прямыми плечами, темными выпуклыми сосками и округлыми мускулистыми ягодицами.

Фени заметила его интерес и обратилась к одной из них: та кивнула и направилась в их сторону, ритмично переступая стройными ногами под полупрозрачным, отливавшем всеми цветами радуги шифоном. Ее темные эбонитовые волосы были заплетены в сотню тонких косичек, на конце каждой из которых поблескивала жемчужинка. На руках красовались арабские широкие золотые браслеты, инкрустированные камнями. Карие глаза с любопытством смотрели на Седрика, а прелестные коралловые губки улыбались. Ее кожа носила оттенок молочного шоколада, а черты лица были вполне европейскими, за исключением несколько широко вырезанных ноздрей короткого прямого носа. Это была тигрица, дикое, необузданное существо, чьи зовущие груди бросали вызов, перед которым не устоял бы ни один мужчина. Седрик подумал, что если царица Шеба была похожа на нее, то ничего удивительного не было в том, что на нее позарился царь Соломон.

– Милорд, это Серина, – промурлыкала Фени, легонько касаясь его руки. – Я оставлю вас с нею. Она обучит вас всему, что вам угодно будет узнать о любви здесь, в Новом Орлеане. – Ее глаза обратились к Деламару. Зная его вкусы, она кивнула нежному воздушному созданию, чьи белокурые волосы и белоснежное одеяние, казалось, принадлежали пуританской скромнице.

– Развлекайтесь, джентльмены, – сказала Фени и обернулась, чтобы приветствовать только что вошедшего плотного краснолицего джентльмена, обращаясь к нему на беглом испанском.

Эта ночь навсегда отложилась в памяти у Седрика. Серина влетела ему в копеечку, но она отработала каждое полученное пенни. Куртизанка с юных лет, она раскрыла перед ним глубины необузданной чувственности, и он упивался шелковистым телом, появившимся на свет от смешения крови Черного континента с кровью француза, – это тело источало ароматы масел и специй, необычные и неотразимые. Серина была крупной, сильной женщиной, и временами в ее глазах и улыбке проскальзывало нечто опасное, но ее неутомимость и искусность принесли Седрику райское наслаждение.

– Сколько тебе лет? – спросил он, усталый и ублаготворенный, откидываясь на разбросанные по кровати подушки. Она, изящно опершись на локоть, закурила сигару и рукою отогнала от него облачко ароматного дыма.

– Восемнадцать, – отвечала она низко и протяжно – такое произношение уже прочно связалось у него в сознании с Югом.

– Боже милостивый! – Седрик даже слегка пришел в себя. – Ты моложе, чем моя подопечная.

– Не беспокойся об этом, мой сладкий, – ухмыльнулась Серина. – У меня были мужчины постарше тебя.

– Вот как? – Это раззадорило его, и он не смог не продолжить – Стало быть, я здесь еще не самый плешивый? – «Ну к чему мне лезть в эту западню? – посетовал он про себя. – Она – шлюха и наверняка ответит мне именно так, как я бы того хотел».

Серина улыбнулась профессиональной улыбкой актера, приступающего к изображению несуществующей страсти:

– Ты силен, как жеребец. После тебя я еще неделю не смогу сидеть.

– Правда? – Он покосился на свою увядшую плоть и в смущении прикрылся одеялом.

– Ты ведь заплатил за всю ночь, не так ли? Отдохни немного, а потом мы попробуем еще по-другому.

Она стала любопытна ему, хотя он был знаком с правилами. Здесь было не принято проявлять личный интерес к проституткам. Но она была его первой цветной девушкой, и этой ночью он испытал такой же экстаз, как когда-то давно, в самый первый раз. «Прошло слишком много лет, чтобы так просто все вспомнить, – подумал он. – Кто же она была? Ах да, одна из горничных, а мне тогда было около тринадцати. Она затащила меня в бельевую и в мгновение ока спустила с меня штаны». От этих воспоминаний жизнь снова проснулась в его ослабевшем члене.

Серина протянула руку и принялась ласкать его. Такой мужчина был ей в диковинку: все-таки английский милорд. По крайней мере, так ей сказала Фени возле лестницы.

– Постарайся угодить ему, – шепнула матрона. – Он приятный мужчина и заплатил за всю ночь.

Седрику захотелось раствориться в ней, вдыхая этот странный, сильный, свежий аромат, он желал бы оставаться вечно с этой темнокожей сиреной – живым воплощением всех жестоких, диких и необъяснимых секретов своего древнего загадочного племени.

Серина приняла его плоть в свое тело и, вздыхая от притворного экстаза, покосилась в окно, примечая первые признаки рассвета. Когда Седрик наконец добился своего и успокоился, она принялась размышлять, успела ли Зита, ее обожаемая любовница-арабка, кончить со своим клиентом. Не уляжется ли она спать и будет ли ждать Серину, чтобы прийти к ней в объятия в тесной каморке, где они обитали вдвоем – в закрытой пристройке задней части дома, предназначенной для рабов?

«Такое бывает лишь в сказке. Я не могу в это поверить. Мне постоянно хочется ущипнуть себя, чтобы убедиться, что я не сплю». Такие и подобные им мысли постоянно крутились в голове у Кэтрин во все дни, последовавшие за их прибытием в Новый Орлеан.

Прежде всего и больше всего удивлял ее Бовуар-Хаус: она обошла его весь, снизу доверху, вооружившись описью находившегося здесь имущества, – непростая задача, ибо одна комната здесь спорила с другою в роскоши и изобилии обстановки. Что уж говорить про бесчисленные бельевые, кладовые и чуланы, в которых хранились всяческие домашние принадлежности – все лучшего качества, все, доставленные сюда с континента: драпировки и покрывала, полотенца и постельное белье, украшения и безделушки, не нашедшие пока своего места, столовое серебро, золото, роскошные сервизы, наборы кухонных принадлежностей, картины, китайский фарфор – настоящая пещера Аладдина с несметными сокровищами.

Во всем этом ей неоценимую помощь оказала Селеста, худая негритянка в белоснежном чепце и бесчисленных крахмальных юбках. Всегда вежливая и улыбчивая, к вящему удивлению своей молодой хозяйки, она охотно давала советы, облегчавшие той понимание креольского образа жизни, с которым ее столкнула судьба. Селеста железной рукой правила женским персоналом, и все в доме находилось под ее юрисдикцией. Она также составляла меню и список покупок, зачастую самолично отправляясь на рынок – в особо важных случаях. Пьер распоряжался лакеями, мужским персоналом в доме, садовниками и грумами, и только у него имелись ключи от винного погреба.

Однако в доме имелась еще одна персона, для которой законы были не писаны и которая никому не подчинялась – Анри, гигантский негр, чья физиономия более всего напоминала авоську с луком: он правил целой армией своих помощников, которых гонял в хвост и в гриву, казнил и миловал, как заправский тиран. Когда он впервые встретился с Кэтрин лицом к лицу, ока тут же решила: сейчас или никогда. Она ни за что не позволит ему повелевать ею. Конечно, для нее это был нелегкий шаг, но она становилась день ото дня все увереннее.

Анри подозрительно уставился на нее, скривив в усмешке толстые губы, и заговорил на невообразимой смеси английского с французским и карибским – все абсолютно неразборчиво.

– Тута отродясь не видывали хозяйки, покуда я здесь, – пробасил он, сложив огромные, припудренные мукой ручищи на засаленном, покрытом пятнами переднике. – И приказы-то я получал от мичи[11] Финна и ни от кого боле, вот оно как. И ни одна английская мамзель не ходила здеся на высоких каблучках и не тыкала меня, куда да что. И никогда за всю ее сладкую жизню ей такого не доведется. Уж во всяком случае не со стариной Анри.

– Мистер Керриган умер, а я его наследница, – ясно произнесла Кэтрин, уловив возбужденное перешептывание слуг, во все глаза следивших за стычкой. В кухне стояла ужасная духота. Она чувствовала, как у нее по спине и между грудей стекают тонкие струйки пота. – У тебя нет иного выхода, как только принять меня вместо него.

– У вас, милая девушка, до этого нос не дорос. – Во время разговора он не переставая жевал что-то экзотическое. Она уловила ароматы базилика и имбиря, а когда он рассмеялся, широко распахнув рот, она увидела какую-то темную массу у него на языке.

Его подручные попытались вторить ему, но у них смех почему-то вышел не столь веселым. Селеста тут же набросилась на них:

– А ну-ка попридержи язык! Мисс Кэтрин не желает ничего такого слушать! Анри, мне за тебя стыдно. Она правду сказала. Это ж хозяйская последняя воля – чтоб мы все служили ей.

– Если тебя это не устраивает, Анри, могу предложить тебе подыскать другую работу, – решительно заявила Кэтрин, начиная входить во вкус этого поединка.

Во все время их разговора Анри не отходил от плиты: он помешивал соус, нюхая и пробуя его на вкус, стараясь сохранить то единственное, неповторимое сочетание компонентов, составлять которое не позволял никому другому: его помощники допускались лишь к таким примитивным операциям, как мойка посуды, чистка овощей и резка специй. Наконец он счел возможным отойти от плиты, плюхнулся в кресло, стоявшее возле распахнутой задней двери, задрал ноги на стул и издевательски взглянул на Кэтрин.

– Вот, значит, как? – нагло поинтересовался он.

– Именно так, – отвечала она, встав перед ним подбоченясь и строго нахмурив густые брови. – А ну-ка встань, когда я с тобой разговариваю. Кем это ты себя вообразил?

– Лучшим поваром в здешних краях – вот кем. Ежели я уйду, вам туго придется, вот как. – Но при этом он все же поднялся с кресла, и его гигантская фигура нависла над нею… и тем не менее ей показалось, что в его глазах, глубоко запрятанных в складках жира, промелькнуло новое выражение.

– Я не собираюсь этого с тобою обсуждать. – Кэтрин оперлась рукой на стол, совершенно белый из-за постоянного мытья и выскабливания. – И я еще ни разу не ела здесь ничего сверхъестественного – даже у Антуана.

– У Антуана! – с невыразимым презрением пробасил он. – Да чего они там знают-то про кухню? Вы б хоть раз отведали мой джамбо. Поглядим, что тогда запоете.

– Увы, – театрально вздохнула она, – похоже, что мне никогда не доведется его отведать, коль скоро ты уходишь со службы.

– Ухожу? – Его брови взлетели на лоб, едва не касаясь края высокого поварского колпака. – А кто ж тут говорит, что уходит?

– Я не совсем поняла. – Кэтрин покосилась в сторону Селесты, стоявшей в другом конце кухни, и экономка, сложив указательный и большой пальцы, украдкой показала ей «о'кей». – У меня только что сложилось впечатление, что ты не считаешь возможным работать на женщину?

– Разве я это сказал?

– Мне показалось, да.

– Вовсе я этого не говорил. Но я могу и уйти – о да, тут хватит семей, которые зубами вцепятся в старого Анри, чтоб он только на них работал!

– Ну, значит, решено. – И Кэтрин двинулась прочь, бросив через плечо Селесте: – Немедленно начинай искать ему замену. Нам понадобится новый повар, когда Анри оставит нас к концу недели.

– Эй, обождите ж минутку. – С удивительной для его комплекции проворностью он мгновенно оказался рядом. – Не надо вам так торопиться, мисс Кэтрин. Что, вы говорите, вам хотелось бы покушать?

Вечером на обеде присутствовали Седрик, Элиза, Уоррен и Деламар, а главным блюдом был джамбо. Анри превзошел сам себя, создав восхитительную смесь цыпленка с копченой уткой, залитую горячим соусом, с гарниром из нежных овощей и белого воздушного риса.

Теперь Кэтрин не успокоилась, пока не была принята в подмастерья к Анри, и проводила долгие, утомительные часы в душной кухне. Убрав волосы под тиньон – тюрбан из мадрасского хлопка, который носили все цветные женщины, и повязавшись длинным фартуком, она внимательно слушала разглагольствования Анри, посвящавшего ее в таинства креольской кухни. Временами он терял терпение, если ока проявляла недостаточную сообразительность, но ей хватало чувства юмора выслушивать его нотации. Обычно маэстро не сердился долго и снова начинал улыбаться, заправившись очередной порцией жвачки. Он объяснял тонкости нового блюда, или позволял ей запустить руку в кувшин с изюмом, который хранил на заветной полке, или советовал подкрепиться черными и зелеными оливками, лежавшими на подстилке из виноградных листьев.

Полная любви к своему новому городу и желания как можно больше узнать о его истории и традициях, Кэтрин преуспела в этом настолько, что ее уже не шокировали постоянно встречавшиеся нелепости и контрасты. Старая часть города была построена испанцами и французами под защитой оборонительных стен. Позже, с появлением американских дельцов, были освоены окрестности, получившие название Лафайет, сохранившееся вплоть до аннексии Нового Орлеана.

Деламар объяснил ей, как появилось название Садовый Район.

– Понимаете, мисс Энсон, долгие годы новоорлеанцы жили в домах, отгороженных от улиц стенами в испанском стиле, с балконами, обращенными на сады позади зданий, – как вы могли видеть на Вьё Карре. Но когда американцы принялись осваивать Лафайет, кто-то из богатых французов не пожелал отставать от них. Они также приобрели себе обширные участки, где можно было разбить просторные чудесные сады, вроде тех, что имелись у них за чертой города, на плантациях.

Кэтрин узнала, что здесь есть большое поселение ирландцев в районе Канальной улицы, не говоря уже о множестве других этнических групп, каждая из которых внесла свою лепту в неповторимую культуру Нового Орлеана – своими обычаями, манерами и религиями. Городской рынок являлся воплощением этого микрокосма, в котором лишь малую долю представляли аборигены Западной Индии,[12] жившие вдоль берегов величайшей водной артерии Америки.

Кэтрин очень хотелось побывать там, ведь она понимала, что ее каникулы будут весьма краткими и надо успеть как можно больше за это время. Вскоре Деламар представит ей ее банкиров, а на конец месяца уже запланирована поездка в «Край Света». Кроме того, необходимо было завести знакомства с местной знатью, побывать в опере и устроить у себя прием в честь новых знакомых. Организацию последнего она с радостью предоставила Элизе и Уоррену, поскольку ей самой катастрофически не хватало ни времени, ни энергии – последней, видимо, из-за жары и духоты, к которым она так и не привыкла. Лишь несколько кратких часов ранним утром и вечером она могла позволить себе двигаться, не покрываясь испариной. Часы сиесты она проводила в полном изнеможении на кровати, или сидя в ванне, или распростершись в шезлонге на одной из галерей в тщетном ожидании хотя бы малейшего ветерка.

Адриен, получив ее согласие, временами навещал ее – настойчивый, неизменно волновавший ее своей красотой. Элиза подогревала ее возбуждение, без конца твердя о том, как ей повезло с первых шагов очаровать самого перспективного молодого холостяка в этом городе.

– Почему вы не позволяете мне провезти вас по городу? – спросил он как-то вечером, стоя рядом с Кэтрин у распахнутого окна. Снизу, из гостиной, до них доносились взрывы хохота – это Седрик на пару с Элизой разыгрывали роббер – другой в вист – против Уоррена и полковника.

– Элиза полностью завладела мною. Она обожает ездить по магазинам.

– Есть ли такое место, куда вы хотели бы поехать, а она – нет?

– Да, есть. Свозите меня на городской рынок. Селеста говорила, что интереснее всего побывать там на рассвете, но Элиза отказывается подниматься в столь ранний час.

– Считайте, что вы там побывали. – Он обнял было ее за талию, но она отстранилась, и в его темных глазах полыхнула досада.

Однако он оказался верен данному слову и появился у ворот Бовуар-Хауса с первыми лучами утренней зари. Кэтрин, караулившая на балконе его появление, вернулась в комнату и сказала:

– Взгляни на небо, Филлис. Разве оно не прекрасно? Если здесь и есть что-то, способное напомнить мне Риллингтон, так это красочные закаты и восходы.

Филлис едва что-то пробурчала в ответ. В столь ранний час она была не способна обращать внимание на всякие поэтические бредни. Не то чтоб ей не было любопытно взглянуть на рынок собственными глазами, но все же она гораздо в меньшей степени желала этого, чем Кэтрин. С другой стороны, она не могла не пойти туда с хозяйкой – уж очень дорожила своим привилегированным положением среди остальной прислуги. Они недолюбливали таких простых девушек, как она, именовали ее белым отребьем и считали незаслуженным ее высокое звание личной служанки при хозяйке.

Кэтрин надела шляпу с широкими полями и целым ворохом страусовых перьев, опустила на лицо вуаль и направилась к выходу. Адриен поджидал ее возле лестницы, чтобы помочь подняться в ландо. Филлис вскарабкалась сама и устроилась на противоположном сиденье, держа в руках зонтик и ридикюль Кэтрин. Она временно была наделена полномочиями дуэньи и не спускала с Адриена глаз, относясь к своим обязанностям исключительно серьезно. Она решила, что к этому скользкому типу нельзя относиться с доверием.

Кучер взмахнул кнутом, и ландо покинуло тишину Первой улицы, проехало по авеню Св. Карла, обогнало неспешные телеги, влекомые запряженными в них мулами, пересекло площадь Джексона и углубилось во Французский квартал. Здесь на улицах уже было полно торговцев, на всех языках расхваливавших свой товар. Острый запах жареных кофейных зерен доносился из дверей ресторанов, и на всех углах стояли женщины в цветастых платьях и готовили прямо здесь, на переносных жаровнях.

– Калас! – кричали они. – Калас – ту белль ка-лас!

– Чем это они торгуют? – поинтересовалась Кэтрин, как только экипаж замедлил ход. – Как вкусно пахнет! Я даже проголодалась.

– Это рисовые пирожные, обсыпанные сахаром, – отвечал Адриен, забавляясь ее простодушным любопытством. – Позвольте, я их вам куплю.

– Надо будет сказать Анри, – вздохнула Кэтрин, когда наконец смогла заговорить. Она старательно обтирала с пальцев сахар. – Как вы думаете, он сможет приготовить такие же?

– Я не сомневаюсь в этом. – Адриен едва скрыл зевок. Накануне он почти до утра резался в карты с двумя приезжими из Нью-Йорка. – А вот и рынок. И если я не ошибаюсь, здесь же ваша экономка.

Кэтрин помахала рукой, и Селеста ответила тем же. Не будь с нею Адриена, девушка наверняка бы присоединилась к негритянке. Она бы повесила на руку корзинку и отправилась бы вдоль рядов, чтобы перепробовать все фрукты, осмотреть все куски мяса и свежевыловленной рыбы, перенюхать все травы и расспросить обо всем, что только увидит. Та фамильярность в обращении, которую Кэтрин допускала с Селестой, вызывала возмущение у Филлис, и теперь она шагала следом за хозяйкой и Адриеном, делая вид, что ее не замечает.

Рынок представлял собою огромное металлическое сооружение, возведенное недалеко от пристани, и под его гулкими сводами стоял гвалт, сравнимый разве с шумом Вавилонской башни. Суетливая, насыщенная запахами атмосфера возбуждала. В воздухе сливались ароматы кофе, какао и специй, с прилавков свисали длинные перья лука, лежавшего посреди гор зеленого, темно-красного и оранжевого перца, разнообразных фруктов и овощей. В одном из углов сплошными рядами стояли вазы со срезанными цветами.

Адриен купил букет и преподнес его Кэтрин, кивнув в благодарность торговке, которая сказала:

– Лакнап, мсье! – и протянула ему цветок отдельно от букета.

– Почему она сделала это? – спросила Кэтрин, вдыхая чудный аромат цветов.

– Есть такой обычай в Новом Орлеане – лакнап означает какой-нибудь маленький подарок. Они все соблюдают его. – И он воткнул розу в петличку на лацкане.

Они прошли туда, где торговали битой птицей: гладко поблескивали сгустки крови на отрубленных шеях, обвислые перья и остекленевшие глаза. Продавцы и покупатели воодушевленно спорили о цене, в большинстве и те и другие были цветными, хотя можно было заметить здесь и ирландцев, и шотландцев, и янки – причем в основном женщин. На прохладных мраморных плитах, обложенные льдом, разместились обитатели подводных глубин, большинство из них уже были мертвы, но кое-кто продолжал копошиться в чанах с водой, и Кэтрин содрогнулась при виде этой массы клешней, хвостов и плавников. Она подумала, что отныне ни за что не сможет взять их в рот, особенно креветок, которых кипятили прямо здесь же и упаковывали в картонные коробки на глазах у покупателей.

Кэтрин, держась за руку Адриена, всем своим существом впитывала запахи, звуки и картины, предложенные ей рынком. Поодаль она заметила Селесту, болтавшую с несколькими товарками, чьи лица всевозможных оттенков коричневого цвета контрастировали с яркими чепцами синего, красного, желтого и зеленого цветов – простых, с оборочками и складочками, а на некоторых красовались уборы из тартана мармеладового оттенка. Они шутили и смеялись так заразительно, что Кэтрин решила непременно в следующий раз пойти на рынок вместе с экономкой.

– Вам нравится? – спросил Адриен, и его улыбавшееся лицо под округлыми полями цилиндра показалось ей таким прекрасным, что у нее на миг замерло сердце.

– О да, очень. Спасибо вам, что показали мне все это.

– Это я получил удовольствие. Я наслаждаюсь вашим обществом.

– Очень любезно с вашей стороны. И хотелось бы верить, что вы говорите от души. Вам нет нужды притворяться передо мною. Наверное, вы уже успели заметить, что я не похожа на тех девушек, с которыми вам приходилось общаться. Я не буду мило хихикать всякий раз, как вы взглянете на меня, и не упаду в обморок, если вы при мне раз-другой чертыхнетесь.

– А я как раз собирался, – ухмыльнулся он, крепче сжимая ей локоть.

Она действительно была непохожа на других, ее здоровое, румяное лицо и простота в общении разительно отличались от изнеженной томности пугливых креольских девушек. Ее тело чем-то напоминало мальчишеское, она шагала широко, а не семенила маленькими шажками, а во взгляде читалась такая искренность, которую менее всего можно было ожидать от дамы ее положения. Она обладала неуемным любопытством, горела желанием познавать новое и находила удовольствие во всех простых радостях, предоставляемых жизнью. Она задавала тысячу вопросов, временами всерьез подвергая испытанию терпение Адриена.

Они попали в ту часть рынка, где торговали не только съестным. Торговки с коричневой кожей предлагали целые пирамиды различных поделок: туфли, сандалии, сумки, связки брелоков, деревянные фигурки, вырезанные из росших здесь в изобилии кипарисов. На распялках висела новая и поношенная одежда и масса плетенных из пальмовых листьев шляп. Тут были и мотки кружев ручной выделки, и отмерявшаяся ярдами парусина, и страусиные перья для шляп – огромные и практически невесомые. Индейцы с ястребиными лицами сидели скрестив ноги, предлагая превосходно выделанные кожи и шерстяные одеяла ручной работы.

Одна пожилая женщина устроилась, словно птица на насесте, над целым бастионом из глиняных фигурок, сосудов со святой водой, медальонов, искусственных цветов, разрисованных свечей любой длины и толщины и вееров из перьев. Кэтрин замедлила шаги, и старуха поймала ее взгляд, а изо рта, где чернели остатки зубов, полилась невразумительная французская речь.

– Что она говорит? – спросила Кэтрин, невольно подобравшись поближе к Адриену.

– Она надеется, что вы что-нибудь у нее купите.

– Ну, я не знаю. Давайте поглядим. – И Кэтрин выбрала круглую раковину, украшенную миниатюрными картинками. – Она прелестна. Я возьму ее.

Женщина назвала цену, и Адриен принялся торговаться, пока они не пришли к приемлемой для обоих сумме. Кэтрин настояла на том, что заплатит за покупку сама, и когда протянула старухе мелочь, обнаружила что-то у себя на ладони. Это был маленький бумажный сверток.

– Лакнап, – пробурчала старуха.

– Что это, Адриен? – уставилась на сверток Кэтрин.

– Она говорит, что это грис-грис – амулет, приносящий удачу. Если вы верите в такие вещи, держите его при себе.

Кэтрин развернула бумажку и нашла маленькую косточку, обмотанную красным шнурком: не очень-то привлекательная вещица со специфическим запахом, но Кэтрин все же опустила ее в свой ридикюль, не решившись выбросить.

– Поблагодарите ее от меня, – сказала она, – и спросите, для чего нужны все эти вещи.

Она разглядывала кучу незнакомых предметов: тыквы, бутылочки и склянки с крышками и связки деревянных сосудов, украшенных рисунками и резьбой.

Старуха захихикала и что-то сказала Адриену вполголоса. Кэтрин страшно стыдилась своего незнания французского, дала себе слово при случае освоить этот язык.

– Что такое? Объясните же мне! – нетерпеливо воскликнула она.

– Она говорит, что это трудно объяснить, – пожал плечами Адриен, и сильнее сжал ей локоть. – Идемте же, chérie.[13]

– Но я хочу знать. – Она подалась к старухе, заинтригованная ее скрытностью, и раздельно произнесла: – Для чего это?

– C'est pour le Voudou, mam' selle,[14] – отвечала та, все еще посмеиваясь.

– Что она хочет сказать, Адриен? – Кэтрин ощутила неожиданную дрожь.

– Это все их карибские штучки! – раздраженно отвечал тот. – Эти сосуды предназначены для душ, проданных в обрядах, посвященных Вуду.

– Вуду? Что еще за Вуду?

Старая карга все еще кудахтала и раскачивалась из стороны в сторону, когда они повернули прочь.

– Это не может иметь к вам никакого отношения, – отвечал Адриен, удивив Кэтрин тем, что упорно избегал встречаться с нею глазами. – Одни негритянские суеверия, оставшиеся еще со времен рабства.

– Очень хорошо. – Она остановилась, развернулась и заглянула ему в лицо. – Если вам не угодно дать мне объяснения, я обращусь за ними к Селесте.

– Вот так и поступите!

Он торопливо повлек ее прочь и, поскольку она выразила желание навестить гавань и взглянуть на корабли в смутной надежде увидать «Эйлин О'Рурк», согласился показать ей судно, если оно окажется там. Выйдя из-под сводов рынка, Кэтрин подумала, что очутилась в духовке. Уже через несколько секунд платье на ней прилипло к коже, а лицо Адриена покрылось испариной. Филлис протянула Кэтрин зонтик, но это мало помогло.

– Нам не стоит оставаться здесь долго, – заметил Адриен. – Кстати, поблизости есть ресторан с отличным мороженым. Мы заглянем туда, прежде чем я отвезу вас домой.

На пристани царило такое же оживление, как и в день ее прибытия, – и оно так же разжигало любопытство в Кэтрин. Тем более что теперь ее интерес был оправдан: она и сама являлась судовладелицей. И все, что творилось здесь, могло отразиться на ее прибылях. Негры и ирландские грузчики заносили по сходням бочонки и тюки на корабли, телеги с грохотом везли грузы по мостовой, толпа пассажиров стояла в очереди за билетами – все это должно было приносить доходы в казну Керригана.

– Где же «Эйлин О'Рурк»? – спросила она, силясь что-то разглядеть поверх толпы и пирамид из грузов. – Вы понимаете, она принадлежит мне. Я никогда в жизни не представляла, что буду владеть кораблем.

– Я знаю, что она ваша. – Адриен, прищурившись, рассматривал череду пришвартованных судов у причала. – Вон она где!

Подобрав юбки одной рукой, другой она взялась за перила и стала пробираться поближе, чтобы взглянуть на свой двухколесник. Вот он перед нею, гордость Керригана, названный в честь его матери. Корабль был самым большим и внушительным среди остальных судов, его дымовые трубы были опоясаны металлическими обручами, сиявшими так же ярко, как и медные части такелажа на всех трех палубах. Бронзовые колокола и поручни были отполированы, а сам корабль напоминал горделивый замок, окруженный речной водою, и его выписанное крупными буквами название было увито гирляндами цветов.

– Я хочу подойти еще ближе. Я хочу подняться на него! – воскликнула Кэтрин и, не думая, успевают ли за нею Адриен с Филлис, стала протискиваться сквозь толпу.

Ее тут же весьма бесцеремонно стиснули со всех сторон, но она упорно продвигалась к намеченной цели. Толпа слегка расступилась, люди давали ей путь, – так требовательно вела себя эта дама с английским произношением. Вскоре она оказалась на самом краю причала, возле высокого борта парохода. К услугам пассажиров с него на берег были переброшены сходни. Она уже собралась обратиться к одному из многих суетившихся тут мужчин – он был в мундире, стало быть, являлся членом экипажа, – но вдруг ее внимание привлек шум на носовой части палубы.

Ссорились двое, и все вокруг тревожно умолкли. Она подняла глаза и увидала спорщиков прямо над собой. Один, широкий и плотный, ухватил другого за воротник и волок вниз по сходням, пока они не оказались на причале, всего в нескольких футах от нее.

– Ты же мухлевал, черт тебя побери! – рычал коренастый мужчина, чья речь выдавала в нем потомка Эрин.[15] – Проклятый выродок! Я сделаю большое одолжение этому свету, если утоплю тебя, поганца, в реке!

– Я не мухлевал, урод! Это тебе пришла дурная карта! А я виноват только в том, что уселся играть с тупоголовым Пэдди! – визжал толстяк, что был постарше своего соперника. Он безуспешно старался высвободиться из мертвой хватки ирландца, а их приятели врезались в толпу и расчистили место.

Тут же образовался круг. Ирландец скинул свой бушлат и протянул его приятелю. Он поиграл мускулами и принял борцовскую стойку. Толстяк потирал ладони и ругался. И вдруг, словно по невидимому сигналу, они бросились друг на друга и под рев окружавших зевак принялись молотить друг друга кулаками.

Кэтрин была в ярости. Да как они посмели?! Они что, не понимают, что могут повредить репутации «Эйлин О'Рурк»? Она видела, как на причале собралась целая толпа: мужчины, женщины, дети – все не могли попасть на корабль, в тревоге наблюдая за дракой. Да она же понесет убытки!

И она, решительно орудуя зонтиком, двинулась вперед, еще больше разъярившись при виде недвусмысленной радости на лицах многих зрителей, подзуживавших драчунов. Да это же настоящее хулиганство, она не может этого спустить!

– Прочь с дороги! – взвизгнула она.

Зеваки, ухмыляясь, теснились перед этой расфуфыренной дамочкой, проявлявшей столь неожиданную настойчивость.

– Ей, вы бы поостыли малость, мисс, – посоветовал один, с улыбкой приложив руку к козырьку. – Стоит ли вам встревать промеж двух парней, когда они повздорили из-за карт?

– Именно это я и собираюсь сделать! – Кэтрин наградила его взглядом, который должен был бы убить беднягу на месте. Наконец она протолкнулась в середину круга. До ее ушей донесся неприятный хруст кулаков, молотивших по человеческому телу. Мощный удар под ложечку вышиб дух из толстяка. Он рухнул на мостовую так, что казалось, переломал себе все кости. Из разбитого носа сочилась кровь.

– А ну, хватит! Ты что, опять напился, Келли? – раздался голос над импровизированным рингом, резкий и с американским акцентом.

Одним сильным движением незнакомец проложил себе путь через толпу. Все затихло. Наступила гнетущая тишина, все глаза обратились к тому, кто вошел в круг.

Он был очень высок и жилист, одет в нанковые брюки для верховой езды, высокие сапоги, рубаху с длинными рукавами и расшитый жилет. В болтавшейся на поясе кобуре торчал пистолет. На непокрытой голове топорщилась растрепанная светло-каштановая шевелюра, выгоревшая на солнце.

– Я выпил самую малость, ваша честь, и я этого не скрываю, но клянусь святой Марией и святым Патриком – этот шельмец нечист на руку! – Пристыженный Келли утер тыльной стороной руки разбитые губы. – Я говорю вам чистую правду. Спросите любого из этих парней.

Незнакомец казался властным, уверенным и жестоким, что соответствовало всему окружению, где дикость нравов скрывалась под тонкой вуалью цивилизации.

– Ты негодяй, Келли. – Его голос был низким, полным угрозы. – Я уже предупреждал тебя: держись подальше от огненной воды. – Его холодный взор обратился на толстяка. – А ты, Макриди? Что ты можешь сказать, а?

– Это все вранье, сэр, – запричитал Макриди, прижимая платок к разбитому носу. – Я играл честно!

В толпе поднялся глухой ропот, однако несколько голосов зазвучало и в его поддержку. Все принялись говорить разом, но незнакомец повелительно взмахнул рукой. Толпа послушно замолкла.

– Где крапленые карты?

Келли полез в карман, достал колоду и подал незнакомцу. Тот просмотрел карты и обратил взгляд на Макриди, едва скрывавшего охвативший его страх. Ухваченный за отвороты потрепанного пиджака, он взмыл в воздух, и его грудь оказалась на одном уровне с грудью незнакомца. Карты появились под носом Макриди.

– Ты будешь таскать это при себе, приятель, – пусть этот ярлык предупредит всякого, кто ты есть! – Он пришлепнул карту к его пиджаку. – В другой раз, если захочешь поиграть в такие игры, ты закончишь свои дни на дне Миссисипи. А теперь вон отсюда! – И он, развернув Макриди, дал ему такого пинка под зад, что толстяк рухнул на руки своим друзьям.

Теперь его взор обратился на Кэтрин. Она прочла в его глазах самое мрачное выражение, которое ей только доводилось видеть в жизни.

– Какого черта вы путаетесь здесь? – спросил он. – Явились к парням в доки искать клиента?

Какой кошмар! Едва сдержавшись, чтобы не прыгнуть и не впиться ногтями ему в физиономию, она воскликнула:

– Вы откуда знаете этих людей?!

– Это мои рабочие.

– Озаботьтесь впредь держать их подальше от этого судна.

– Да кто, черт вас побери, вы такая?!

– Эта леди здесь со мною, – сдержанно вмешался Адриен, вступая в круг и излучая всем своим видом высокомерие. Его рука по-хозяйски обвилась вокруг талии Кэтрин. – Идемте отсюда, chérie. Это не лучшее для вас место. А равным образом и общество этого джентльмена, – сказал он со значением.

– Ну конечно, я должен был догадаться, что ты где-то поблизости, Ладур. – Губы незнакомца скривились в презрительной усмешке. – Почему же ты сам не остановил драку, ничтожный французишка? – Его взгляд медленно, с презрением скользнул по Кэтрин, и он добавил: – Одна из твоих бабенок, не так ли? Как бы тебе не нарваться на неприятности, приятель. Ты что, не можешь держать в узде своих шлюх?

– Возьми свои слова обратно. – Лицо Адриена потемнело от гнева, а на щеке запульсировала жилка. – Я не хотел бы вызывать тебя на дуэль, но мне придется это сделать, если ты не извинишься.

– Ха! Драться с тобой? – Высокий незнакомец широко расставил ноги и едва уловимым движением опустил руку на рукоять пистолета. – Нет, ты не стоишь доброго заряда свинца.

Он еще раз бросил уничижительный взгляд на Кэтрин, а потом повернулся и пошел прочь.

– Мои секунданты разыщут вас, сэр! – крикнул ему вослед Адриен.

– К черту твоих секундантов. Я слишком занят, чтобы играть в бирюльки! – бросил через плечо незнакомец, не убавляя шага.

– Кэтрин, что вы здесь делали? Зачем вы ввязались в портовую драку? – Губы Адриена побледнели от ярости.

– Они компрометировали «Эйлин О'Рурк». В этом-то все и дело.

– Боже мой, как многому вам надо научиться! – произнес он ледяным тоном.

– Вы в самом деле будете с ним драться? – Кэтрин не могла отвести глаз от спины удалявшегося незнакомца, от расступавшегося круга зевак, от приятелей толстяка, собиравшихся позвать доктора.

– С этим выскочкой! Негодяем! Подлецом! – прорычал Адриен. У него тряслись руки. – Я бы подрался, но он не примет мой вызов. Трусливый янки!

– Вы с ним знакомы? – Какими бы ругательными эпитетами ей ни хотелось наградить этого человека, трусом она бы его не назвала.

– Знаком!

– Откуда?

– Я не желаю это обсуждать.

Он был вне себя от ярости, так что она сочла за благо прекратить расспросы – и так, в неловком молчании, они завершили утренний променад.

ГЛАВА 7

– Ты отвез ее на рынок? – спросила дама, сидевшая на плетеном стуле с высокой спинкой на открытом балконе.

– Да, маман.

– И все устроил как надо?

– Именно так, как я и рассчитывал.

– Я уверена, что ни одна женщина не сможет устоять перед тобою, но нам надо знать наверняка. Ты счел ее подходящей?

– Да, маман. – Адриен прислонился лбом к узорной литой решетке, задумчиво глядя на уличное движение внизу.

Стычка с давнишним врагом разъярила Адриена, напомнив ему прошлые неприятности, особенно после того как тот отказался встречаться с двумя приятелями молодого креола, которых он отправил к нему в отель в качестве секундантов, уполномоченных обговорить условия дуэли. Ни один джентльмен не посмел бы отказаться принять вызов. Этот человек совершенно не имел понятия о гордости и чести.

– Значит, мне пора самой с ней познакомиться, – пришла к выводу Мадлен Ладур, не желая замечать расстроенных чувств сына, словно их можно было развеять одним взмахом веера из резных пластинок слоновой кости, скрепленных расписными перемычками, который она держала в бледных пальцах. – Конечно, с нею явится лорд Седрик и ее дуэнья. Я пошлю им всем приглашения на прием в среду вечером. Ты тоже должен быть.

– У меня были другие планы, – пробурчал Адриен, покосившись на мать.

– Отложи их, – велела она, поднялась со стула и приблизилась к нему. – Это дело намного важнее, чем очередное свидание с Лестиной Кларемон, мой дорогой. Тебе пора освободиться от чар черномазой обольстительницы. И по крайней мере, первые несколько недель после брачной ночи тебе придется спать в супружеской постели.

– Очень хорошо, маман, – раздраженно бросил он. – Я согласен плясать под вашу дудку. Можно мне теперь уйти?

Она медленно улыбнулась, уверенная, что знает его как облупленного и по-прежнему может помыкать им так, как ей заблагорассудится. Однако в этом она ошибалась: помимо прочих унаследованных от нее качеств Адриен обладал упрямством и непримиримой гордыней.

Карточка с приглашением попала по адресу в тот же день после полудня. Пьер передал ее Элизе, спустившейся в холл. Компаньонка отнесла ее в хозяйскую спальню, где Кэтрин расположилась в шезлонге у балкона, обращенного в сторону сада. Небо над городом приобрело голубовато-серый оттенок, воздух перед грозою был тяжел и неподвижен.

Обычно Кэтрин спала в эти часы, но сегодня атмосфера была столь тяжелой, что даже сон бежал от нее. Она лежала неподвижно, следя за тончайшей игрой тени от занавесок на высоком потолке, вспоминая поездку на рынок, и эту странную старуху, и невежу янки, с которым поругался Адриен. Почему он так упорно не желал объяснить причину их взаимной неприязни? Она не могла выбросить из головы этого человека, вновь и вновь воскрешая в памяти его высокую широкоплечую фигуру, небрежную элегантность одежды и то подспудное, но почти физическое ощущение присущей ему отваги и силы, что она успела почувствовать. Кроме того, она думала и об Адриене, но как-то совсем непривычно. Возбужденная разгоревшимися в ней желаниями и чувствами, она без сил бросилась на кушетку.

Вторжение Элизы пришлось как нельзя кстати, она распечатала конверт и вслух прочла надпись на украшенной вензелями карточке:

– «Мадам Ладур приглашает разделить ее общество мисс Кэтрин Энсон, лорда Седрика и мадам Джордан в ближайшую среду, в семь часов вечера». Это мать Адриена, – торопливо пояснила Элиза.

– Я знаю, кто это. Я должна принять приглашение? – вздохнула Кэтрин, мокрая как мышь, так что ей была противна сама мысль о том туалете, что Элиза с Филлис заботливо приготовили для нее на первый званый вечер. Одно воспоминание об этом едва не лишало ее чувств.

– Конечно, ты должна его принять! – воскликнула Элиза, удивленно подняв брови. – Считай, что ты принята в привилегированный круг. Кое-кто готов перегрызть друг другу глотку за приглашение на ее вечер. – Она улыбнулась, присела в ногах у Кэтрин и добавила: – Ты не должна отказываться, особенно из-за Адриена. Он ее единственный сын, он зеница ее ока. Не забывай, как я предсказала тебе смуглого поклонника, когда гадала на картах. Ты ведь влюблена в него? Ты согласишься, если он предложит тебе руку и сердце?

– Не знаю. Наверное, нет. Я не хочу выходить замуж! – «А правда ли это? – тут же подумала она. – Еще сегодня я мечтала о том, как он поцелует и обнимет меня. Он вел себя так благородно, когда защищал от этого разбойника. Не стоит ли мне остаться под его защитой на всю жизнь? И разве мне не любопытно до смерти, как там в постели, с мужчинами?»

И она представила себе его губы, эти чудесные полные губы, которые до сих пор целовали ей только руки. Теперь ей бы хотелось, чтоб они целовали ее всю. Она уселась и потянулась за лимонадом, который недавно еще был со льдом, но вот уже успел нагреться.

– Ты не хочешь пить? – предложила она Элизе. Элиза покачала головой, между ее сдвинутых бровей показалась тонкая морщинка.

– Он явно сходит по тебе с ума. Стоит только взглянуть на все букеты и коробки со сластями, которые он присылает тебе каждый день. Разве это не трогает тебя? Неужели ты предпочтешь оставаться равнодушной недотрогой? – Она прикоснулась к графину и поморщилась. – Лимонад совсем теплый. Позвони, чтобы принесли свежий.

– Это было бы неплохо, но я не хочу беспокоить слуг. Наверняка они страдают от жары не меньше нас.

– Не хочешь беспокоить слуг? Ты что, сошла с ума? Да они только для того и существуют – чтобы их беспокоили! – Элиза покачала головой. – Временами я совершенно тебя не понимаю. Они именно того от тебя и ожидают, что ты будешь гонять их в хвост и в гриву. Откуда у них возьмется почтительность к тебе, если ты не будешь напоминать им, где их место? Торчишь внизу, на кухне, вместе с Анри! Это недостойно леди. Да ты только взгляни на себя – развалилась тут в одной сорочке, без чулок, без туфель…

– А ты просто принимай меня такой, какая я есть – эксцентричной англичанкой, – рассмеялась Кэтрин на вспышку Элизы. – Разве мы не прослыли у вас сумасшедшими? Я только о том и мечтаю, чтобы совсем избавиться от платья в этой духоте. Как насчет свободной безрукавки и шаровар? Или юбки, достающей лишь до колен?

– А как насчет выдворения за пределы городской черты за непотребный вид? – язвительно возразила Элиза, которая так до сих пор и не научилась различать, когда Кэтрин шутит, а когда нет: у нее совсем не было чувства юмора.

– Я не создана для того, чтобы быть леди, – отвечала Кэтрин, охватив руками колени. – Мне так понравился рынок. Посмотри, что я купила. Прелесть, правда? – И она достала круглую раковину и косточку. – А женщина, которая продала мне раковину, добавила еще это. Адриен сказал, что это грис-грис. Ты знаешь, что это значит? Я хочу спросить о нем у Селесты или у Анри.

На мгновение она поймала взгляд Элизы, и ее удивило выражение, промелькнувшее в его фиалковой глубине. Однако оно тут же погасло, и Элиза непринужденно отвечала:

– Тебе нечего беспокоиться из-за этого, дорогая.

– Точно то же сказал и Адриен.

– Я так и думала, – заключила Элиза, внимательно осмотрев грис-грис, пропустив через пальцы красный шнурок и даже понюхав его. – Его вымочили в особых травах, которые должны принести тебе удачу. На твоем месте я бы не стала впутывать в это дело слуг. Они чересчур суеверны и тут же наболтают целую кучу всякой белиберды. Поверь мне на слово: если эта штука вообще работает – хотя я лично в том здорово сомневаюсь, – она может быть только полезной для тебя.

В эту минуту ветерок усилился, и вот неожиданный ливень обрушился на внешнюю часть галереи с такой силой, словно на растения, оплетавшие прутья решетки, вылили целую цистерну воды. Кэтрин бросилась к перилам и свесилась наружу. В одно мгновение промокли ее волосы, голова, почти вся рубашка.

– Ах, вот так-то лучше, – пробулькала она сквозь воду, наполнявшую ей рот. – Иди же сюда, попробуй! Так прохладно – просто чудо.

Элиза вздрогнула. Не дай Бог, еще полезет обниматься. Да, Кэтрин оказалась весьма своевольной независимой особой, а вовсе не той простушкой-скромницей, какой должна была бы быть дочка простого викария.

– Написать за тебя ответ? – предложила она. – Все, что от тебя потребуется, – поставить потом свою подпись.

– Спроси дядю Седрика, – беззаботно отвечала Кэтрин, босиком в мокрой сорочке шлепая по полу к шкафу за полотенцем и оставляя мокрые следы на толстом пушистом ковре.

Ливень прекратился так же внезапно, как и начался. Снова потянуло едва заметным сквознячком, принесшим аромат апельсиновых деревьев и еще какой-то незнакомый запах. Кэтрин сжала голову ладонями: от возбуждения, принесенного прохладным ливнем, у нее заломило в висках.

Тем же вечером незадолго до обеда в гостиную явился Пьер и сообщил:

– В передней дожидается джентльмен, мисс Кэтрин. Он настаивает на том, чтобы срочно повидаться с лордом Седриком.

– Ему было назначено время? – Кэтрин ни о чем подобном не помнила. Возможно, это каким-то образом связано с ее делами и Седрик просто позабыл предупредить ее, прежде чем вышел из дому.

– Я не знаю, мисс.

– Очень хорошо, Пьер. Пригласи его сюда. Облаченная в прямое белое платье, с простыми сборками на груди, она чувствовала себя свежей и полной жизни благодаря принесенной дождем свежести. Заставив себя принять холодный уверенный вид, она уселась на стул, обращенный ко входу. Раздался стук в дверь.

– Войдите, – коротко отвечала она. Появившийся в дверях мужчина заставил ее тут же утратить и холодность и уверенность. В ее памяти ожила сцена на пристани, и она снова ощутила тот шок, что потряс ее, когда он ворвался в круг и остановил драку. Незнакомец переступил порог. Она вскочила на ноги.

– Вы! – вскричала она. – Что вам здесь нужно?!

– Я бы хотел узнать то же самое, – отвечал он, и его глаза вспыхнули, прежде чем он лениво прищурил их. – Меня зовут Деклан Уокер, и я пришел повидать лорда Седрика.

– Зачем?

– Он ведь новый владелец поместья Керригана, не так ли?

– Да неужели? – Она приостановилась и выпятила подбородок.

– Разве не так? А кто еще мог бы им быть?

– Я, – со злорадством отвечала она.

Какое наслаждение было увидеть растерянность на его цыганской физиономии! Она почувствовала себя хотя бы частично отмщенной за оскорбления, полученные утром.

– Так это вы наследница старой лисы Керригана?!

– Да, я. И «Эйлин О'Рурк» тоже моя. Чем и объясняется мое поведение нынешним утром.

«Так и надо, – подумала она, – держаться с этим мерзавцем – отчужденно и высокомерно». Хотя, по правде сказать, он почему-то не выглядел смущенным.

Его можно было бы принять за джентльмена. Бежевый фрак его был превосходен, даже несмотря на отсутствие жилета и галстука: воротник рубашки был свободно распущен. И все же его манеры безошибочно говорили о том, что на самом деле он проныра и авантюрист. Она взглянула на его волосы: влажные, зачесанные назад – да он наверняка только что вылез из ванны. Мокрые завитки оставляли следы на воротнике рубашки. Она подумала о том, как он лежал в прозрачной воде, энергично намыливая гладкую смуглую кожу, и это видение совершенно смутило ее.

Он уже поборол свое недоверие, глаза на решительном красивом лице заискрились оливково-зеленым огнем, он откинул голову и превесело расхохотался.

– Империя Керригана досталась девчонке?! Да вы, пожалуй, разыгрываете меня?

– Где же вы были до сих пор, мистер Уокер, коль скоро даже не знаете, что я приехала две недели назад? – Ее голос прозвучал уверенно, но не настолько, как бы ей этого хотелось. В его обществе она чувствовала себя крайне неловко, он, казалось, заполнил собой всю огромную гостиную.

– Обычно я не часто навещаю Новый Орлеан, но в этот раз отправился сюда с особой целью. До меня дошел слух, что явился английский милорд и заявил права на деньги и землю Финна Керригана.

– Вам не стоило доверять слухам, мистер Уокер. Вам доставили неверную информацию. – Кэтрин едва сохраняла присутствие духа, ее охватывала паника.

Его губы презрительно изогнулись, и он окинул ее с ног до головы оценивающим взглядом, так что она едва сдержалась. «А она не робкого десятка, – думал тем временем Уокер. – И к тому же привлекательна, несмотря на то, что напускает на себя неприступный вид». Однако непохоже, чтобы у нее мозги были приспособлены для ведения дел – а ведь именно ради этого он сюда и явился.

– Но лорд Седрик находится в доле? – Он улыбнулся вполне серьезно и добавил: – Он, наверное, ваш отец?

– И снова вы ошиблись, мистер Уокер. – Да что же это в нем заставляет ее трепетать, словно лист на ветру? – Он даже не родственник мне. И к вам не имеет никакого отношения.

Деклан, оставаясь стоять там, где стоял, поскольку ему не предлагали садиться, продолжал строить догадки по поводу Кэтрин. Он успел отметить ее прекрасные голубые глаза и стройное тело с высокой грудью. Ее распущенные великолепные волосы были схвачены сзади широкой белой лентой больше для удобства, чем с каким-то умыслом. По сути, она явно гнушалась обычных дамских ухищрений, и ее прямая манера речи натолкнула Деклана на мысль, что перед ним одна из тех ненормальных, что постоянно пристают к правительству да и к мужчинам вообще – с требованиями дать им избирательные права. И к тому же он пришел к выводу, что она – англичанка, а с ними ему мало приходилось иметь дело.

– Послушайте, мисс?.. – начал он еще одну попытку перейти к делу.

– Энсон, – вставила она. – Кэтрин Энсон.

– Ну что ж, мисс Энсон, похоже, мы не совсем правильно поняли друг друга. Не присесть ли нам и не обсудить все сначала? – Обычно не терпевший во время переговоров никаких уверток, Деклан позволил себе на сей раз очаровательную улыбку. Однако она не разбила холодности, напущенной на себя Кэтрин.

– Вы отлично можете сказать мне все, что хотите, стоя на месте, мистер Уокер, – непримиримо отвечала она.

– Как вам угодно, мисс Энсон, – с язвительной улыбкой сказал он, – но мне кажется, что вам самой было бы легче беседовать сидя.

– Не беспокойтесь обо мне, мистер Уокер.

– Я и не собирался. – И он взглянул на нее, наморщив лоб и надув губы. Она желает ссоры? Ну так, черт ее возьми, она ее получит!

То, что она прочла в его глазах, внезапно наполнило ее сердце страхом: они наедине в этой гостиной, – и у нее засосало под ложечкой. Куда, скажите на милость, запропала Элиза, когда ей действительно необходима дуэнья?! Этот Деклан Уокер слишком примитивен и явно опасен.

– Соблаговолите вы наконец объяснить, зачем явились сюда?

Ее щеки раскраснелись, а сердце бешено колотилось.

– Это связано с моей плантацией, «Ручьем Делано». Он, видите ли, расположен по соседству с землей Керригана – простите, с вашей землей. Но пожалуй, нам лучше отложить это дело, пока не прибудет лорд Седрик.

– Нет, сэр. – Последнее высказывание разбудило в ней упрямство. – Мы обсудим ваше дело сейчас, если его вообще стоит обсуждать, в чем я сильно сомневаюсь.

– О, оно стоит того, мэм, – со значением произнес он. – Я говорю о широкой пограничной полосе неосвоенной земли между вашей плантацией и моей. Там целые акры пропадают.

Его голос звучал тихо, сдержанно и убедительно, но знавшие Деклана люди утверждали, что чем спокойнее его голос, тем меньше он верит в то, что говорит.

– Я ничего не знаю о пограничной земле. – Как она пожалела, что не поторопила Деламара познакомить ее с мистером Пейром, управляющим того банка, что занимался операциями с деньгами Керригана. Завтра же она отправится к нему и изучит все карты плантации «Края Света», чтоб ни один разбойник не посмел урвать у нее ни дюйма земли незаконно!

– Ну так узнайте поскорее, – грубо посоветовал Деклан. – Мне нужна эта земля, и чем скорее, тем лучше.

– Вы хотите купить ее? – Ни разу в жизни Кэтрин ни на кого так не злилась. Этот самоуверенный нахальный тип будил в ней совершенно дикую ярость.

– Нет, если будет доказано, что она принадлежит мне, – с непроницаемым видом отвечал Уокер. – Финн Керриган купил «Край Света» за бесценок. Соседняя плантация «Ручей Делано» долгие годы был заброшен, и Керриган не позаботился обнести оградой свои владения. Когда я поселился там, я хотел обсудить с ним границы участков, но никак не мог с ним увидеться. Но теперь он мертв, а я не намерен дальше так оставлять это дело.

– Но ведь пока вы не пользуетесь этой землей, не так ли? – спросила она, ощутив, как у нее рождается страшное подозрение.

– Именно это я и делаю. И я хочу строить дамбу. Чтобы осушить болото.

– Но вы не имеете права ничего предпринимать до тех пор, пока граница не будет определена. – Перед ней возник образ уверенного лорда Седрика, небрежно ведущего разговор. Уж он-то знал бы, как обращаться с подобным нахалом.

– Вам она не нужна. А мне нужна.

– Вы должны немедленно прекратить там работы.

– Это невозможно, мисс Энсон, – уверенно возразил он.

– Это возможно, мистер Уокер. Иначе я заставлю вас это сделать.

– Трудновато вам придется, мисс Энсон. Здесь никому не понравится то, что добрая земля остается в запустении долгие годы. Да к тому же вы здесь чужая, непрошеная англичанка. А я здешний – или почти здешний. Полагаю, что очень скоро вы убедитесь, что закон окажется на моей стороне.

Он шел к своей цели безжалостно и напролом. Уже не в первый раз видя такое поведение, Кэтрин решила, что это его обычный стиль. Ее кулаки занемели. Ей хотелось наброситься на него, разорвать его в клочья, но здравый смысл все же пересилил.

– Я поговорю с моими адвокатами. Я все проверю сама.

– Да уж постарайтесь, мисс Энсон, – с ехидной улыбкой отвечал он, – и я сделаю то же самое. После этого мы встретимся снова?

– Нет, если мне удастся этого избежать! – фыркнула она.

Одним быстрым движением он оказался перед нею – такой же неуловимый и мощный, как лесная пантера. Она попыталась было вывернуться из тисков, сжавших ее подбородок, но бесполезно.

– Черт побери, вы самая упрямая баба из всех, что пытались перебежать мне дорогу, – рявкнул он, глядя ей прямо в испуганные глаза: его губы шевелились почти вплотную с ее.

– Отпустите меня, ублюдок! – взвизгнула она. Его губы были так близко, и его тело также. Могучее тело… железные мышцы… мужской запах, отупляющий, колдовской…

– Ай-ай-ай! Как не стыдно! – съязвил он и выпустил ее так грубо, что она наступила на подол своего платья.

– Вон из моего дома! – вскричала она. Невозмутимо он водрузил на голову панаму и спросил:

– Вы еще не были в «Крае Света»?

– Нет. Убирайтесь. Я не желаю с вами разговаривать, – и она дрожащими руками попыталась нащупать шнур от звонка.

– А придется вам там побывать, мисс Энсон. И я предупреждаю вас, что это не так-то просто. Здешние топи наверняка пострашнее английских болот. Будьте поосторожнее, когда отправитесь туда.

– Вы угрожаете мне? – выдохнула она, чувствуя, как страх сковал ее члены.

– Что за глупое предположение, мисс Энсон. – Он сверкнул белозубой улыбкой. – Я дружески предостерегаю вас. Трясина может оказаться весьма коварной, если не знать ее.

– Я знаю об этом. Мне говорили друзья.

– Ах да – ваши друзья. – Его лицо снова стало жестоким, глаза превратились в кристаллы льда. – И один из них – Адриен Ладур, вероятно?

– Это вас абсолютно не касается. Вон из моего дома. Мне придется выкинуть вас силой! – вскричала она, ослепленная слезами отчаяния.

Он, хохоча, отвесил поклон и направился к двери. Внезапно он посерьезнел, его лицо приняло непонятное выражение.

– Будьте поосторожнее, вот и все, – тихо сказал он. – Вы не послушаете меня, но я все равно скажу вам это. Вы теперь не в Англии – вы в Городе Призраков. И здесь может случиться все, что угодно. Вам кажется, что вы начали понимать здешнюю жизнь? Это не так. Это древний, приходящий в упадок, злонравный город. И очень странный. А что до вашего Ладура, то его репутация пованивает! Доброй ночи, мисс Энсон.

– До свидания, мистер Уокер.

Когда за ним захлопнулась дверь, она без сил привалилась к столу, трепеща от гнева и ярости. Кто такой этот мужчина с кошачьими глазами, что потряс все ее существо?

– Деклан Уокер? Да, я слышал про него, – отвечал Деламар, когда вечером она спросила его. – Он северянин. Был офицером армии Союза, а после купил плантацию по соседству с «Краем Света». Говорят, у него неуживчивый характер. И ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего.

– Он просто варвар! Он был здесь сегодня и спорил по поводу границ. – Она не стала входить в подробности и упоминать их первую встречу на пристани. Уж слишком это скандально. Деламара она видела словно сквозь какую-то дымку и гадала про себя, то ли это от выпитого за обедом вина, то ли у нее ухудшилось зрение. Застланный белоснежной скатертью стол казался сияющим островком в море тьмы, прорезаемой лишь огоньками свечей в канделябрах. Она снова вспомнила горящие зеленые глаза, смотревшие на нее в упор. И ей с неожиданной силой захотелось, чтобы сейчас подле нее оказался Адриен, рыцарь в сияющих доспехах, готовый защитить ее.

– Почему вы не предоставили мне самому с ним разобраться? Похоже, он нуждается в паре уроков хорошего тона, – фыркнул Седрик, щелкнув пальцами лакею, который тут же наполнил его чашку кофе.

– Это также совершенно ни к чему. – Деламар улыбался, покачивая бокал с бренди, зажатый двумя пальцами его крупной сильной руки. – В качестве вашего агента именно я обязан улаживать подобные проблемы.

– Но никого не было в тот час. Во всяком случае, можно считать, что я получила наглядный урок. Мне надо учиться самой справляться с любой ситуацией.

– Какой ужас, Кэтрин! Я должна была быть с тобою, – прошептала Элиза, чье лицо едва освещалось свечами. – Я чувствую себя виноватой, правда? Почему ты не позвонила мне?

– Я разобью ему нос, если он снова сунется к вам! – грохнул кулаком по столу Уоррен, отчего зазвенели стоявшие на нем приборы китайского кофейного сервиза. – Только скажите мне слово, и он получит по заслугам!

– Успокойся, мой сладкий. – Элиза положила руку брату на плечо и посмотрела с тем особенным выражением, которое было предназначено ему одному. – Буря в стакане воды – и больше ничего. Полковник прекрасно справится сам. У нас есть намного более приятные вещи для обсуждения. К примеру, приглашение на вечер к мадам Ладур. – И она обратилась к Кэтрин: – Во что мы нарядимся? Надо сначала съездить на Мэгэзин-стрит к мадам Дюлак и посоветоваться. И пригласить на целый день Поля Сореля. Я совсем растрепана, да и твои волосы требуют, чтобы их привели в порядок.

– Тратить деньги! Ты только об этом и можешь думать, – поддразнил ее Уоррен.

«Склоки, склоки. Отчего они не могут жить в мире?»– Голова Кэтрин пульсировала от боли. Когда с нею Уоррен с Элизой, болтовня не умолкает ни на секунду, они словно плетут словесную паутину, в которой путаются ее мысли. Они словно циркачи, размахивающие волшебными палочками и жонглирующие словами, словно блестящими шариками, – мастера фокусничать. Они являются сюда и заговаривают ее чуть не до смерти – конечно, они чудесные компаньоны и вообще самая славная пара на свете, но как же она от них устает. «Мне надо хорошо подумать, я чувствую, я уверена: что-то крайне важное кроется в деле с Уокером».

– Я хочу посоветоваться с мистером Пейром. Вы могли бы это устроить, полковник?

– Безусловно, мэм. – И он приветственно приподнял бокал, глядя на нее.

– Я тоже, пожалуй, поеду с вами, – предложил Седрик, чувствуя себя виноватым за то, что прохлаждался в заведении мадам Фени в тот момент, когда Кэтрин выдерживала натиск этого алчного наглого соседа.

Была чарующая ночь, огромная яркая луна плыла в небесах, и Элиза допоздна засиделась у Кэтрин, болтая обо всем на свете. Покуривая сигареты, попивая коктейль из рома с холодным лимонадом, который пришлось отведать и ее подруге, Элиза чувствовала себя превосходно.

– Расскажи мне об этом загадочном и грубом мистере Уокере. Мне кажется, это просто очаровательный мерзавец, – попросила она, раскинувшись в шезлонге так, что низко вырезанный лиф и накидка почти не скрывали ее грудей. В лунном сиянии в ее шевелюре то и дело вспыхивали золотистые искры.

– Он вовсе не очарователен. И он опасен.

– Ну и что же, я уверена, что хотела бы с ним познакомиться. Опасные мерзавцы могут быть превосходными любовниками, жестокими и неумолимыми, а это иногда забавляет. Он был небрит? С выпяченным, покрытым щетиной подбородком? Это восхитительно щекочет, особенно в самых нежных, чувствительных местах – затылок и плечи, к примеру. – Элиза совсем по-кошачьи потянулась в шезлонге и глянула на Кэтрин уклончивым кошачьим взглядом.

– Ты скучаешь по своему мужу? – По мнению Кэтрин, это могло быть единственной причиной таких фривольных рассуждений. – Я думала, что ты его ненавидишь.

Элиза машинально пригубила из своего бокала, а потом вышвырнула окурок одним ловким щелчком унизанных бриллиантами пальцев и развеяла рукой облачко дыма.

– Я ненавижу его, но это не значит, что я ненавижу всех остальных мужчин. Однажды вкусив этот плод, уже нельзя не пытаться вкусить его еще раз.

– Как это? – Кэтрин часто ставили в тупик отвлеченные замечания Элизы.

– Ты знаешь все об интимной жизни, как я понимаю?

– Да. По крайней мере, я так считаю, хотя и не имею опыта.

– Да уж наверное нет, мисс Энсон! – лукаво улыбнулась Элиза. – Ты еще нетронутая девочка! Но и я была такой же, когда обзавелась первым любовником.

– Раулем?

– Нет, конечно, глупая гусыня! Задолго до Рауля.

– А, понятно. – На самом деле Кэтрин снова ничего не поняла, но не хотела выглядеть наивной.

– Ничего ты не поняла. Откуда? Тебе не понять те порывы, что порою приводят женщину в объятия самых отъявленных негодяев или неподходящих людей. И как правило, эти неподходящие оказываются самыми лучшими. По крайней мере, со мною было именно так. Мой первый мужчина был абсолютно неподходящим.

– Ты можешь сказать хотя бы, кем он был?

– Нет. Ты ни за что мне не поверишь, даже если я и скажу. – В низком, охрипшем голосе Элизы прозвучало нечто странное, отчего по телу Кэтрин побежали мурашки.

– Я не буду уговаривать, – прошептала она.

– Как и я в отношении Адриена и того человека, Деклана Уокера. – Элиза уже опять улыбалась. – Ты сама не понимаешь, насколько ты красива, Кэтрин. Ты неотразимо очаровательна, поверь мне. В тебе есть тот тип женской холодности, который потащит наших мужчин к Дуэльным Дубам.

– Ты наверняка преувеличиваешь. – Кэтрин почувствовала, что краснеет и от этого разговора, и от бесстыдного дезабилье Элизы, развалившейся в шезлонге. – Я бы не хотела, чтобы мужчины дрались из-за меня.

– Ты бы не хотела? Честно? Да любая девица только и мечтает об этом – если она не монашенка. И кто же в здравом уме и твердой памяти добровольно откажется от мужского поклонения? Больше всего на свете ненавижу ханжество. Меня достаточно долго продержали за стенами монастыря сестер-урсулинок на Чартрз-стрит – мне этого хватило на всю жизнь! – Глаза Элизы возбужденно блестели, и она, позабыв про недопитый бокал, налила себе новую порцию коктейля.

– Это сделало бы жизнь намного проще. – И в мозгу Кэтрин пронеслось видение одинокого шпиля церкви в Риллингтоне, такой далекой от этого сумасшедшего Нового Орлеана.

– И совершенно пустой. – Взгляд Элизы опустился на красно-бурую жидкость в бокале. – Мужчины! Все эти мышцы, вся мощь… обожаю их! – произнесла она в нос. – Нет ничего лучше, чем внушить кому-то обожание, неважно, мужчина это или нет. Ты понимаешь, о чем я толкую?

Кэтрин лишь покачала головой, надеясь, что Элиза кончит эту болтовню, и в то же время сильно желая, чтобы она договаривала все до конца. Она еще ни разу не говорила так откровенно, но по обрывкам предыдущих бесед могла прийти к выводу, что Элиза всякий раз ужасно возбуждается в присутствии противоположного пола. Даже ее брат, кажется, действует на нее точно так же, и она флиртует с ним, как и с остальными мужчинами.

Элиза неловко выбралась из шезлонга, подошла к Кэтрин и прижала к ее губам мягкий пальчик.

– Не волнуйся об этом, моя прелесть, не волнуйся ни о чем. Адриен – тот, кто может многое показать тебе. Только позволь ему. А если увидишь снова того чарующего незнакомца, покажи его мне. Я сгораю от любопытства. Доброй ночи. Приятных снов.

Но сны Кэтрин оказались далеки от покоя. Она металась в полусне, зарывшись в горячие подушки, то и дело пытаясь поправить кровать так, чтобы было удобнее. Но ничего не помогало: из памяти не шли слова Элизы о мужчинах и о любви. Она вскочила с пересохшим горлом, напилась воды, но едва вернулась в постель, ее снова окатила волна будоражащих воспоминаний.

Под покровом тьмы она попробовала ласкать свои груди, и от острого наслаждения, охватившего все ее тело и спустившегося в низ живота, у нее перехватило дыхание. Она представила себя в объятиях Адриена и его руки, прикасающиеся к самым интимным местам. Ее желание возросло, словно выпустили на свободу те ощущения, что смутно беспокоили ее последние часы. Она ворочалась в душной постели, стараясь добиться облегчения, пока не нашла способ заставить свое тело вздрогнуть от разрядки, поразившей ее новизной и силой ощущений. Бешено стучавшее сердце постепенно успокоилось, и она впала в тревожное забытье, в котором перед нею маячили два лица, то сливаясь в одно, то снова разъединяясь: Адриен Ладур и Деклан Уокер.

Проснулась она от голода и жажды. Горло пересохло и, казалось, горело огнем. Она не могла думать ни о чем, кроме Адриена, и была уже готова послать ему домой записку.

– Я надеюсь, что вы никуда нынче не пойдете, мисс, – обеспокоенно глядя на нее, заметила Филлис. – Ни на этот званый прием, ни еще куда. Вы выглядите совсем больной.

– Просто вчера я выпила немного больше, чем нужно. А в остальном я совершенно здорова. Есть что-нибудь от мистера Ладура?

– Нет, мисс.

Боль разочарования была непереносимой. «Возьми себя в руки! – одернула себя Кэтрин. – Ты ведешь себя как влюбленная дурочка».

Банк Луизианы помещался в красивом старинном особняке, построенном в 1824 году. Здесь Кэтрин, Седрик и Элиза повстречались с приветствовавшим их Деламаром, и Элиза предпочла подождать остальных в просторном гулком вестибюле, собираясь после встречи с мистером Пейром отправиться с Кэтрин по магазинам.

Кэтрин уже познакомилась с мистером Пейром в Бовуар-Хаусе, но впервые оказалась в его собственных апартаментах. Здесь было на что посмотреть! Выстроенный в европейском стиле, с высокими сводчатыми потолками, широкими лестницами, украшенными лепниной, с розовыми колоннами каррарского мрамора,[16] мозаичными полами с изысканным узором, с конторками из украшенного медью кедра, за которыми в окошечках виднелись лица клерков, – этот зал поражал воображение.

– Как здесь тихо, – шепнула Кэтрин Седрику.

– Действительно, – с улыбкой оглянулся он. – Тишина прямо-таки благоговейная. Вам это не напоминает большой кафедральный собор? Кстати, банк некоторым образом ему сродни – только здесь поклоняются деньгам.

К ним подошел клерк, чьи тощие голенастые ноги в панталонах в обтяжку и худое лицо напоминали аиста малибу, и прошептал:

– Мистер Пейр ожидает вас.

Кабинет управляющего находился на третьем этаже, куда вела широкая застланная роскошным ковром лестница. Здесь было намного прохладнее благодаря гигантским опахалам из страусиных перьев, укрепленных под потолком и приводимых в движение мальчиком-слугой. Мистер Пейр учтиво приветствовал клиентов, и его тут же посвятили в подробности требований Деклана Уокера.

– Безусловно, это вздор, – заверил управляющий, мужчина преклонных лет и с редеющей седой шевелюрой, зачесанной на лоб. – Вам не о чем беспокоиться, мисс Энсон. Позвольте я покажу вам карту «Края Света» и его окрестностей.

Они почти час корпели на этой картой, особенно над «ничьим» участком болот между двумя плантациями, но так и не нашли доказательств, кому этот участок может принадлежать.

– Нам надо взглянуть па бумаги, относящиеся к «Ручью Делано», – наконец заявил мистер Пейр, – и я не могу ничего предпринять до того момента, пока адвокаты мистера Уокера не свяжутся с вашими, мисс Энсон. А вам я бы рекомендовал не входить более самой в контакт с этим господином. Оставьте это мне и другим вашим консультантам.

«Неудовлетворительно, – подумала Кэтрин, выходя из-под прохладных сводов банка на залитую солнцем Рю Рояль. – И голова моя совсем не работает. Я должна помнить, что мне нельзя так много пить. Мне это не на пользу». Уже через несколько секунд она вся покрылась потом. Приближалась полуденная сиеста, и все звуки замирали. Раскаленный воздух казался неподвижным, лишь иногда раздавалось поскрипывание кресел, когда дамы меняли позу, чтобы дотянуться до графина с освежительным питьем, да шуршали влажные веники, которыми слуги подметали пол.

– Похоже, сейчас чересчур душно, чтобы отправляться к мадам Дюлак, – вздохнула Элиза, удрученная необходимостью отложить визит.

– Дорогая миссис Джордан, тысяча извинений, – вмешался Седрик, подавая ей руку. – Позвольте предложить вам сперва выпить прохладительного?

Она слегка утешилась, игриво взглянув на него снизу вверх из-под необъятных полей шляпы, украшенной множеством цветов. Кэтрин снедало нетерпение. Сегодня они так ничего и не предприняли против Уокера, да и в ближайшие дни этого ожидать не приходится. В этом ужасном климате никто не способен что-то сделать быстро, и она, чувствуя себя ужасно одинокой, готова была проклинать всех и вся.

Она разыскали кафе, в котором было чуть-чуть прохладнее благодаря ветерку, дувшему с реки. На террасе за маленькими столиками под зонтами устроились парочки, семейные группы располагались в тени деревьев, а молодые люди, облаченные в светлые легкие костюмы, покуривали сигары, развалясь на зеленых скамейках в терпеливом ожидании своих элегантно одетых леди. «Такова она и есть, – подумала Кэтрин, – жизнь в Новом Орлеане. И я должна уметь расслабляться так же, как и они. Просто меня вывел из равновесия Деклан Уокер, и все эти переживания прошлой ночью, и волнение перед знакомством с мадам Ладур».

Ей ужасно хотелось повидать поскорее Адриена, но он не появлялся со вчерашнего утра, а с тех пор, казалось, прошла целая вечность. Она должна была поговорить с ним, прикоснуться к нему, услышать его голос, который заглушил бы другой, без конца повторявший у нее в памяти: «От репутации Ладура пованивает!» Он звоном отдавался у нее в ушах, и наконец Кэтрин стало казаться, что где-то поблизости стучат барабаны, отбивавшие ритм пульсировавшей у нее в висках боли.

У нее замерло сердце, когда ей показалось, что на террасу поднялся Адриен – но это оказался не он. Может, она его обидела? Может, он решил больше не встречаться с нею? «Нет, я этого не переживу, – с отчаянием подумала она. – Мне надо вернуться домой».

– Так вот вы где, chérie. – Она подскочила в кресле, а он улыбаясь стоял перед нею.

– Адриен. – Она трепетала в смущении, едва сдерживая слезы.

– А я искал вас по всему городу. – Он уселся на соседнее кресло.

– Мы хотим проехаться по магазинам. Не составите нам компанию? – Казалось, голос Элизы донесся до нее откуда-то издалека.

– С большим удовольствием, если того пожелает Кэтрин. Вы пожелаете?

– Да, Адриен, я пожелаю! – «О, какие же у него огромные глаза и бездонные зрачки», – думала Кэтрин, обмякнув от облегчения.

* * *

Филлис помогла Кэтрин одеться перед вечером у мадам Ладур. Платье было пышным, красивым и необычным – в восточном стиле, предпочитавшемся парижскими и лондонскими модницами и захватившем европейскую культуру еще до того, как восточный шторм достиг нью-йоркской богемы. Кэтрин тоже была неравнодушна к этим романтическим костюмам, скопированным с полотен прерафаэлитских художников.

Полная жизни после свидания с Адриеном, оказывавшим ей знаки самого глубокого почтения и предвкушавшим ее знакомство с матерью, Кэтрин словно парила в воздухе. Вооружившись вырезками из газет и пачкой модных журналов, она отвергла предложение Элизы навестить мадам Дюлак и удовлетворилась посещением недавно открывшегося магазина у церкви Св. Людовика. Владела магазином молодая энергичная особа. Она именовала себя мадам Жаклин, и только вернулась из Парижа с последними новинками. Кэтрин заказала у нее полдюжины платьев.

Она любовалась своим отражением в зеркале. Пышные складки отливавшего голубым шелка великолепно подчеркивали синеву ее глаз, и в дополнение к туалету она надела золотое ожерелье с сапфирами, и его подвески спускались между грудей до самого края низкого овального декольте. Выполненные в том же стиле серьги поблескивали в ушах, полускрытые длинными локонами. Пышные рукава с золотистым шитьем были стянуты ниже локтей. В целом платье казалось невесомым, воздушным.

– Ох, Филлис, ты уверена, что я буду в нем прилично выглядеть? – спросила она, изучая свое отражение.

– Даже и не сомневайтесь! Оно очень даже приличное, разве что корсета под ним не хватает, – преданно заверила она. – Все будут на вас оглядываться, а назавтра все дамы побегут заказывать себе такие же. Я прямо горжусь вами, мисс.

– Ему оно тоже понравится, правда?

– Кому, мисс? – Филлис прекрасно понимала, о ком речь, но не желала обнаруживать своей догадливости.

– Мистеру Ладуру. – Даже его имя, произнесенное вслух, заставило ее встрепенуться. «Я влюбилась в него», – подумала Кэтрин, но испытала при этом не сожаление, а наоборот, исполнившись каким-то чувственным удовлетворением.

– Я и не предполагала, что на тебе оно будет так великолепно, – восхитилась Элиза, встретив Кэтрин в холле и заставив ее несколько раз повернуться, чтобы рассмотреть туалет во всех подробностях.

Она была раздосадована, не купив себе такого же: она никогда не могла отважиться надеть что-то модное первой. Кроме того, ее огорчило, что Кэтрин прибегла к услугам не той модистки, с которой Элиза давно имела дела. Сия снисходительная особа всегда была уверена в том, что сумеет хорошо нажиться на клиентах, поставляемых Элизой. Они обе рассчитывали запускать руку в кошелек Кэтрин и надеялись, что так оно будет впредь.

Адриен встречал их на пороге материнского дома, расположенного на углу Рю Рояль. При виде Кэтрин его глаза засверкали.

– Вы так красивы сегодня, дорогая, – прошептал он, поднося ее ручку к губам.

Этого для нее было более чем достаточно, больше ее не волновало ничье мнение. Полуослепшая от счастья, она едва замечала, как он ведет ее внутрь чудного просторного дома, с бледно-розовыми стенами, железными колоннами, узкими высокими окнами и полукруглыми альковами по обе стороны портика, в которых горели факелы. Весь дом был полон света, лившегося из распахнутых окон, и на верхней галерее уже толпились гости, которые наблюдали за новоприбывшими.

– Маман, позволь мне представить тебе мисс Энсон, – произнес Адриен, когда они оказались в передней.

Кэтрин сделала глубокий реверанс, а потом подняла взор навстречу темным, подвижным, блестевшим острым умом и волей глазам. Мадлен Ладур была удивительно красива, и в ее чертах Кэтрин заметила явное сходство с Адриеном: та же лепка скул и прямого носа, те же полные губы, тот же овал лица.

– Я очень много слышала о вас, ma petite,[17] – промолвила Мадлен, пожала Кэтрин руки, привлекла ее поближе и расцеловала в обе щеки.

– Надеюсь, ничего плохого? – пробормотала Кэтрин, смущаясь своего яркого наряда рядом с мадам, наглухо задрапированной, как и положено вдове, в черную тафту, и присутствующими юными девицами, которые все как одна были наряжены в различные оттенки пастельных тонов – либо просто в белые платья.

– Безусловно. Мой сын не позволит себе познакомить меня с недостойной особой, – ободряюще отвечала Мадлен и добавила: – Какое очаровательное платье! Как я понимаю, это новейший фасон. Где вам удалось его достать?

Кэтрин про себя поблагодарила эту милую даму, которая сама провела ее в гостиную, обращаясь с ней как с самой дорогой гостьей. Адриен шел между ними, на одну руку этого галантного кавалера опиралась его мать, а на другую – его избранница. Он умудрялся оказывать знаки внимания обеим, для начала усадив мать в кресле, где она могла бы приветствовать всех новоприбывших, а потом оказавшись подле Кэтрин и шепнув ей на ухо:

– Вы понравились маман.

– Я рада.

Постепенно гостиная заполнялась, причем все желали познакомиться с английскими гостями. В основном здесь присутствовали креолы, потомки европейской знати, покинувшей свои родные земли в вихре революции или в поисках богатства в Новом Свете. Особняк являлся превосходным образчиком раннего колониального стиля, и Седрик любовался им от всей души. Внутренняя обстановка также была подобрана с безупречным вкусом. Как бы мадам Ладур ни жаловалась на причиненные войною бедствия, большая часть находившихся здесь предметов была наверняка доставлена из Парижа.

Седрик чувствовал себя превосходно в этой чудесной гостиной, чья внутренность бесконечно отражалась во множестве висевших на стенах зеркал. Свет дробился в гранях хрустальных люстр под потолком, серебро сверкало на сервировочных столиках, а в огромных вазах севрского фарфора благоухали превосходно подобранные букеты. Его внимание привлекли несколько витрин с выставленной коллекцией табакерок – он и сам ими увлекался. Стоявшая в гостиной мебель относилась ко времени Людовика XIV и Людовика XV, а также к более изящному стилю Первой империи. Она поражала взгляд богатой парчовой обивкой с дамасским шитьем, а па окнах красовались занавеси из тяжелого шелка всевозможных оттенков.

«Да, – решил Седрик, – Кэтрин хорошо сделает, если станет членом этого семейства».

– Вы выйдете за меня замуж? – спросил ее Адриен несколькими часами позже.

Они прогуливались по саду, почти совершенно безлюдному. Многие гости уже разъехались по домам. Они столько танцевали и выпили столько вина, что Кэтрин слабо соображала, кто есть кто, хотя и запомнила, что перед этим ей представили двоих молодых людей, которых он назвал своими друзьями. Странные молодые люди, они вызывали у нее неприятное чувство, в отличие от остальных гостей. Один из них, белолицый и светловолосый, стоял прислонившись к колонне и казался почти что женственным. Второй был повыше и столь же изнежен, хотя и более плотно сложен. Их разговор с Адриеном был полон недомолвок, и смеялись они чересчур громко и долго. Однако с каждым бокалом шампанского, которым они наперебой ее угощали, Кэтрин находила их все более сносными и даже привлекательными. В какой-то момент она поинтересовалась, куда исчез Седрик, и ей сказали, что он играет в карты. А Элиза? Ну конечно, вот она неподалеку, вовсю наслаждается флиртом.

Недавно промчалась гроза – один из тех шквалов, которые часто случаются в Новом Орлеане в летний период. Слишком короткая, чтобы принести хоть немного прохлады, она лишь наполнила воздух влагой, отчего усилились запахи травы и листьев. Все это смешивалось с благоуханием теплой земли, чьи жизненные соки усиленно пульсировали под покровом ночи.

Поставленный Адриеном вопрос не оказался для нее неожиданным, инстинкт подсказывал ей, что это должно сегодня произойти. Был тот дремотный предрассветный час, когда ночь перевалила за половину, и Кэтрин чувствовала себя особенно уязвимой, мысли ее путались. Адриен принес ей закусок из буфета, а ее бокал постоянно был полон до краев: он настоял на том, что сам будет подливать ей вина.

Она покачнулась, оперлась на него и не сопротивлялась, почувствовав, что он ее обнял.

– Значит ли это, что мое предложение принято? – трепетавшим от возбуждения голосом прошептал он ей в волосы.

Внезапно пересохший язык еле ворочался во рту, и она с трудом выдавила что-то вроде:

– Полагаю, что да.

– Дорогая. – Он подхватил ее в тесные объятия и понес в увитую плющом беседку, целуя лицо и шею. Наконец он нащупал губами ее рот и припал к нему, словно снедаемый жаждой. Она почувствовала, как плотно прижимаются его губы, как его язык проникает между ее зубов.

Глубина разбуженных в ней ощущений заставила ее вздрогнуть. По всему телу пронеслась волна наслаждения, разжигая чувственность.

– Адриен… я люблю тебя! – Она видела, как в небе за его плечом сияют звезды, как луна выглядывает сквозь ветви деревьев. Ее било словно в лихорадке, вскипевшее в крови желание стало непереносимым. Она желала отдаться ему, она желала обладать им. Казалось невозможным, что еще несколько дней назад она не думала о такой возможности.

Его руки нашли ее грудь, и соски затвердели под тонкой тканью, отвечая на ласковые прикосновения его пальцев. Он застонал, словно от боли, и прошептал:

– Это невыносимо. Кэтрин, пойдем же ко мне, сегодня, сейчас!

– Мы не должны этого делать… твоя мать… что скажут гости? – Ах, как ей трудно было говорить, когда губы ее жаждали все новых поцелуев, а тело – все новых ласк, тесных, интимных… пока они не сольются в одно тело, в одну душу. Соединятся до скончания времен.

– Мы ведь поженимся. Никто ничего не скажет. Разве ты не знаешь здешний обычай? После брачной церемонии невесту с женихом запирают вместе в одной комнате на целую неделю. Представь себе, моя сладость, целая неделя – и только ты и я.

Он тяжело дышал, разгоревшаяся в нем похоть напрочь отбила всякие воспоминания о принадлежавшей ему ранее женщине в угоду желанию обладать другой. «Лестина должна понять, – мельком подумал он, не в силах отказаться от Кэтрин. – Моя золотоволосая богиня знает правила. Я могу иметь их обоих – и жену и любовницу, у меня есть на это право».

– Ты любишь меня? – выдохнула Кэтрин в самые его губы, грудь ее вздымалась так, словно какой-то внутренний страх просился наружу.

– Я обожаю тебя.

– Правда?

– Правда.

Он не выпускал ее из объятий, увлекая к боковому крылу дома. Она попыталась вырваться.

– Нам нельзя, – возразила она.

– Можно. Нам все можно нынче ночью, все, что бы мы ни захотели. – Он дико рассмеялся, темноволосый, с темными провалами глаз – словно порожденный той тьмой, куда погружался рассудок Кэтрин.

Они направлялись в то крыло, где находился garçonnière, – здесь Адриен должен был жить до свадьбы. В обособленном от остальных помещении не было ни души. На темной лестнице Кэтрин едва не упала, но руки Адриена тут же подхватили ее, помогая подниматься. Она не смогла подавить нервного хохота, против воли вырвавшегося у нее из горла, словно вскипавшие пеной пузырьки в шампанском.

– Отчего ты смеешься? – Его голос звучал сдавленно, словно предстоящее не могло принести ему радости.

– Не знаю. Наверное, оттого что счастлива.

Счастлива? она счастлива? «Слишком уж все внезапно», – думала она, пока они пересекли просторный холл, направляясь к его спальне. Головная боль все усиливалась, и временами у нее было ощущение, будто она движется вне времени и пространства.

Он зажег спичку, и в комнате немного развеялся мрак, отступивший перед слабым пламенем свечи. Мебель показалась ей затаившимися в засаде зверьми: стулья, туалетный столик, огромная кровать. Кровать приковала взгляд Кэтрин. Кровать Адриена. Она больше напоминала мрачное убранство какого-нибудь склепа: вызолоченная лепнина на верхушках колонн из красного дерева, кроваво-красные занавеси, шатром поднимавшиеся к центральной балке, шелестящая москитная сетка.

У Кэтрин пропала охота смеяться: у нее кружилась голова, перед внутренним взором проносились ужасные звериные морды. Адриен стаскивал с себя фрак и жилет, его глаза жадно блестели. Вот он потянулся к ней, и она не нашла в себе сил сопротивляться. О, если бы комната наконец остановилась, а не кружилась у нее перед глазами.

– Кажется, мне дурно, – пробормотала она.

– Идем сюда. – Похоже, он был раздосадован. Кэтрин на ощупь добралась до ванной комнаты, и вцепившись помертвевшими пальцами в края расписанной розами раковины, извергла содержимое желудка, страдая от судорог и озноба. Адриен уже был здесь, он омыл ее разгоряченное лицо, шепча слова утешения:

– Моя бедная любимая крошка. Тебе полегчало? Пойди приляг на минуту.

И снова провал в пустоту. Когда сознание вернулось к ней, Кэтрин обнаружила себя распростертой на его кровати. Адриен раздевал ее осторожными и уверенными движениями – последняя мысль обожгла ей мозг, и она опять впала в беспамятство. В следующий момент просветления ей был предложен восхитительный спектакль – созерцание его нагого тела, казавшегося еще более смуглым на белоснежных простынях. И к тому же изрядно волосатым. Это удавило ее. Она не предполагала, что он такой волосатый. Голый… он слишком голый. Во рту у нее пересохло, ее била дрожь, ей хотелось сию же минуту бежать домой, но вот он наклонился и начал целовать ее соски, и она застонала – уже от наслаждения, и на нее накатила волна новых, неумолимых ощущений, которым она не в силах была сопротивляться.

Он снова поцеловал ее, и откуда-то из тьмы она расслышала его шепот:

– Ты не должна бояться.

Однако она ужасно боялась, захваченная врасплох желанием, страхом и той тьмой, что окутала ее рассудок. «Интересно, если бы это происходило уже после свадьбы, я чувствовала бы то же самое?» – вяло подумала она, не способная долее оставаться равнодушной к тем ощущениям, что проснулись в ее теле благодаря его ласкам. Казалось, он не пропустил ни одного дюйма ее тела: руки, груди, живот – и ниже, все ниже, к самым чувствительным, интимным местам, прикосновение к которым на миг прояснило ее мысли.

– А что, если у меня будет ребенок? – прошептала она, и тут же снова голова у нее пошла кругом.

– Я хочу детей, – гортанно рассмеялся он. – Ведь мы все равно поженимся, так стоит ли бояться? А ты родишь мне сына, моя дорогая.

Сыновья? Дочери? Неужели так и происходит зачатие, в этом вихре чувственности и восторга? Неужели их души бывают призваны на землю этим взрывом наслаждения? У Кэтрин от такой мысли перехватило дух, прежде чем ее опять подхватил водоворот полузабытья. Отчего она чувствует, что здесь так много людей? Ведь в комнате только они с Адриеном. Это же просто неприлично. Она слышит их перешептывания и различает их горящие алым пламенем глаза в окружающей тьме. Но тут ее беспокойство угасло, словно на него накинули непроницаемое покрывало. А в следующий миг она позабыла все, и даже самое себя… и Адриена – захваченная нараставшим возбуждением, которое вдруг взорвалось яркой вспышкой.

Ласковая тьма, и звезды пляшут на небосклоне. Вероятно, теперь я засну, подумалось ей. Но Адриен уже улегся поверх нее, он напирал, неумолимо атакуя ее девственность, и она закричала от внезапной режущей боли. Он зажал ей рот:

– Тише, chérie, это больно лишь в первый миг.

И он наконец приступил к тому, чего так страстно добивался в этот вечер, а ее сознание стало вдруг чистым как кристалл. Его тело все тяжелее давило на нее, его движения становились все быстрее, а ее охватила ужасная тоска, и любовь предстала тяжким бременем. Он уже зашел слишком далеко, и она не в силах позволить себе его потерять, даже на мгновение.

– Где они? – осведомилась Мадлен Ладур у Терезы, бывшей своей рабыни, которая расчесывала на ночь ее длинные, начинавшие седеть волосы осторожными, еле ощутимыми движениями.

– Они в garçonnière, мадам.

В зеркале они обменялись взглядами, и на обоих лицах – белом и черном – промелькнуло одинаковое выражение настороженности, подчеркнутое неярким светом двух свечей в канделябрах по бокам зеркала. Искусственный свет начинал отступать перед серым рассветом, пробивавшимся через плотные занавеси.

Книга вторая

ПЕСНЯ БОЛОТ

ГЛАВА 8

– Вы могли бы добраться туда и по суше, – предложил Седрик, устроившись после завтрака в гамаке на задней галерее. Легкий ветерок, шелестевший в виноградных лозах, доносил с кухни аромат жареного кофе.

– Я хочу поехать на «Эйлин О'Рурк», – упрямо покачала головой Кэтрин.

Кэтрин почувствовала странное раздражение, глядя на то, как он вальяжно расположился здесь, прекрасно чувствуя себя в свежем накрахмаленном костюме, принимая услуги от ее подчиненных, словно так и должно быть. Словно он был рожден в семье плантатора. Ему не понадобилось много времени, чтобы сжиться с ситуацией. А собственно, почему бы и пет? Его предки возвысились, торгуя рабами и сахаром, так что можно считать, что это всегда было его второй натурой.

– Я согласна. Речные пароходы просто прелесть. К тому же мы сможем взять намного больше багажа. Я сгораю от нетерпения, так хочу увидеть поскорее «Край Света». – Голос Элизы вернул Кэтрин в настоящее. Компаньонка улыбалась, подкрепляясь дольками апельсина с серебряного блюда на столе. Она была восхитительна в утреннем туалете сочного желтого цвета, на фоне которого ее фиалковые глаза казались темно-фиолетовыми. – Конечно, тебе необходимо будет взять с собою Селесту, Пьера и других слуг. И обязательно Анри, – продолжала она. – Они понадобятся, чтобы подготовить прием для соседей, который ты намерена устроить.

– Но как же вы, дядя Седрик? Что вы станете делать, если Бовуар-Хаус наполовину опустеет? – Кэтрин все еще чувствовала замешательство, смешанное с обидой и даже страхом, когда узнала, что он решил остаться в городе, а на плантацию явиться позже, вместе с остальными гостями, которые приедут на званый вечер.

– Не беспокойтесь обо мне, милочка, – энергично взмахнул он рукой. – Уоллер присмотрит за тем, чтобы я вовремя питался. Здесь в городе осталось еще множество ресторанов, в которые у меня не было возможности наведаться.

– Уоррен тоже останется в городе, – напомнила Элиза. – Он с удовольствием проводит вас по ним, милорд. И конечно, полковник Деламар. Я не думаю, что вы почувствуете себя одиноким.

«Вот уж этого можно не опасаться, – подумал Седрик, качаясь в обиженно скрипевшем гамаке. – Может быть, я пренебрегаю своим долгом и мне нужно было бы отправиться в «Край Света» с первой партией, но Кэтрин может прекрасно управиться сама».

Мадам Фени все сильнее приковывала к себе его сердце. Он еще ни разу не встречал женщину, настолько отвечавшую его стремлениям, и даже подумывал, с какой бы радостью познакомил ее со своей подопечной – весьма скандальное намерение! Они не были любовниками – пока не были, – однако он лелеял на этот счет сладкие мечты, хотя его планы на предположительно долгую их связь были весьма расплывчаты.

Кроме того, передышка в хлопотах из-за помолвки Кэтрин с Адриеном, удвоенных вмешательством Мадлен Ладур с ее экстравагантными планами по поводу брачной церемонии, была Седрику более чем необходима. Вся эта суета казалась крайне утомительной джентльмену, переживавшему вторую юность благодаря даме, которая, судя по всему, ожидала от него пылкости молодого влюбленного.

Кэтрин, кстати, тоже не помешало бы отдохнуть. С того момента, как Адриен сделал ей предложение, ее жизнь понеслась с головокружительной скоростью.

У нее было такое ощущение, будто она участвует в каком-то шоу в роли невесты Ладура, причем сцены из этой пьесы разыгрываются поочередно в каждом креольском доме в городе. Ее расспрашивали, ее показывали, ею восхищались во всех отношениях или в частностях – в зависимости от каждого конкретного случая.

Она была уверена, что не перенесла бы всего этого, не будь рядом Седрика, этого непроницаемого щита между нею и любопытными взглядами искоса, высказанными шепотом замечаниями, сплетнями, спорами. Рослый, красивый, аристократ до мозга костей, когда он был поблизости, – никто не смел критиковать ее, поскольку все были готовы согласиться с тем, что она его родственница, а стало быть, в ее жилах течет также голубая кровь.

Ей пришлось побывать на множестве званых вечеров, приемов, балов и театральных представлений, когда она сидела в ложе Ладуров, а публика, вместо того чтобы смотреть на сцену, пялилась на нее. Обычно Адриен усаживался по одну руку от нее, Седрик по другую, Уоррен у них за спиной, и непременно где-нибудь на заднем плане – сама мадам. Измученная жарой, быстрой сменой событий и тем неясным беспокойством, что ни на минуту отныне не оставляло ее, Кэтрин восприняла с радостью возможность отправиться в «Край Света».

После той ночи в garçonnière Адриен так приворожил ее к себе, что Деклан Уокер начисто вылетел у нее из головы. Тогда она, сама не зная как, наутро проснулась у себя в постели в Бовуар-Хаусе. Если бы не новые, но вполне определенные ощущения в низу живота и не поджатые в недовольную гримасу губы Филлис, можно было бы решить, что вообще ничего и не было.

Кэтрин понимала, что ее служанка должна была обо всем догадаться, ведь наверняка она раздевала ее и укладывала в постель. Элиза пришла позже, и Кэтрин не пожелала с нею разговаривать, отвернувшись к стене, зарывшись поглубже в подушки, не в силах обсуждать того, что произошло накануне.

Элизу явно развлекала щекотливость ситуации.

– Ты должна все же быть к нему снисходительной, дорогая, – проворковала она в своей обычной беззаботной, если не бесстыдной манере. – В конце концов, у него серьезные намерения. И я понимаю его нетерпение приблизить то, чего он так жаждет.

Кэтрин стало дурно при мысли о том, что, выходит, она совершила нечто вроде торговой сделки, ссудив некоторую сумму предполагаемому клиенту.

– Кто знает? – возразила Филлис, предпочитая не вникать в Элизины объяснения и пожимая плечами. – Бедная, бедная наша мисс Кэтрин!

Но ведь она по меньшей мере два часа оставалась наедине с мистером Адриеном в его апартаментах. Ей нужно либо немедленно выйти за него замуж, либо она станет изгоем, – раздался возглас Элизы. Филлис отрезала:

– Я об этом ничего не знаю, миссис Джордан.

К тому времени, как наступила вечерняя прохлада и Кэтрин слегка оправилась, ее помолвка с Адриеном уже считалась делом решенным. Весь день он посылал ей цветы. Мадам Ладур оставила свою карточку с приглашением в гости. Адриен повстречался с Седриком и обсудил условия брачного контракта. И никому не пришло в голову посоветоваться с ней. Этим вечером к обеду должен был явиться Адриен в сопровождении своей матери.

Оказавшись в обеденной зале и принимая поздравления, Кэтрин чувствовала, что идет словно бы под водой – все было таким расплывчатым и колеблющимся. Похоже, что она получила сделанное по всей форме предложение руки и сердца от избравшего ее мужчины – ну а если даже и нет, то ей все равно необходимо спасать свою честь, так о чем тут говорить? Все завершилось ко всеобщему удовлетворению. По сути, Адриена можно было считать едва ли не святым, раз он так повел себя и спас ее репутацию.

– Вы счастливы? – спросил Уоррен в одну из редко выдававшихся теперь спокойных минут. Его лицо было необычно серьезным, и что-то в его выражении смутило Кэтрин.

– Да. – Они стояли у окна в музыкальном салоне, где Элиза развлекала компанию с помощью полковника Деламара, весьма прилично аккомпанировавшего ей на пианино при исполнении романсов.

– Меня бы огорчило, если бы это было не так, – продолжил Уоррен, рассеянным взглядом наблюдая за сестрой, игриво исполнявшей арию из развлекательных опер Джилберта и Салливана.

Кэтрин удивленно подняла на него глаза: он был словно сам не свой. Обычно он не претендовал на большее, чем роль рубахи-парня, милого компаньона. В последнее время они мало бывали вместе, хотя он постоянно обедал у них и всегда был под рукой, если не случалось Адриена, его лучшего друга.

– Что-то не так? – спросила она, положив руку ему на локоть.

– Нет, что вы. – Он быстро оправился, и когда она снова взглянула ему в лицо, он уже улыбался, как всегда. – Адриен предложил мне быть шафером на свадьбе.

– Это хорошо.

– Значит, я должен буду охранять вас, если ему придется отсутствовать. Знаете, это одна из самых почетных мужских обязанностей, дань обычаю, сложившемуся еще в те времена, когда жених уезжал на поле брани, оставляя невесту на попечение доверенного друга. – Кажется, он шутил, однако в его голосе Кэтрин послышались тревожные нотки.

Элиза закончила пение и была тут как тут, потянув Уоррена за руку.

– Твой черед, мой сладкий, – воскликнула она с пылающим лицом, перебегая глазами с Кэтрин на Уоррена и обратно. – Сейчас нужно, чтобы со мной пел такой баритон, как ты.

Снова подхваченная вихрем событий, Кэтрин не успела толком обдумать этот странный разговор. Все последующие дни были сверх всякой меры заняты приготовлениями к свадьбе, но прежде всего, конечно, стоило упомянуть о бале, данном в честь их помолвки.

Впоследствии эта ночь вспоминалась Кэтрин словно бы в страстном смутном сне. Адриен на протяжении всего бала вел себя с нею крайне почтительно. Он не спускал с нее глаз, был любезен, внимателен, мил и постоянно демонстрировал пылкость, положенную влюбленному жениху. Такое развитие событий приводило Элизу в экстаз.

– Ты такая везучая! – восклицала она всякий раз, как им случалось остаться наедине: она всплескивала руками и со значением расширяла глаза. – Это все грис-грис! Я же говорила, что он принесет счастье!

– Хотя я не совсем в этом уверена… но – да, пожалуй, я все-таки счастлива, – неохотно отвечала Кэтрин, желая, чтобы у нее наконец перестала болеть голова, желая, чтобы кончилась изнурительная жара, желая наконец увидеть миссис Даулинг, которой она уже отправила письмо с последними новостями.

– А мадам Ладур вполне согласна со мной, что во всем городе не найдешь лучшей модистки, чем мадам Дюлак. У нее богатый опыт в такого рода делах, и она сошьет себе превосходный подвенечный наряд. Я знаю, что в нем ты будешь ослепительна. Я не могу дождаться, моя дорогая. Это наверняка будет лучшей свадьбой в году. Ты еще не получила наставления от отца Бувье? Значит, ты познакомишься с ним в самом скором времени.

Ладуры, как и большинство креолов, исповедовали римско-католическую веру. И Кэтрин было необходимо принять вероисповедание своего мужа. Она почти не думала об этом, но в те редкие минуты, когда Адриена не было рядом, а головная боль утихала и рассудок просветлялся, она пыталась спросить себя, не жаль ли ей расставаться с протестантством, в котором она воспитывалась. Если быть честной, для нее эти вещи никогда особенно много не значили, – равным образом и для ее отца, который хотя и был священником, придерживался весьма радикальных взглядов и все подвергал сомнениям.

Она уже успела посетить службу в городском кафедральном соборе Св. Людовика, и атмосфера показалась ей угнетающей. На самом ли деле обращение в новую веру – ничтожно малая цена за возможность стать женой Адриена? Однако эта мысль вместе со многими другими так и осталась погребенной на самом дне ее сознания. Ее былая независимость утекала у нее из рук, как песок сквозь пальцы.

Утром, обсуждая дальнее путешествие, она чувствовала себя узником, которому обещали помилование. По Седрику она наверняка будет скучать, а вот присутствие Элизы, пожалуй, не очень-то ее радовало. Как было бы чудесно отправиться одной, захватив лишь Селесту и Пьера. Однако об этом невозможно было и помыслить: новообретенное имущество семейства Ладуров подлежало самой тщательной охране.

– Ты уже решила, что возьмешь с собой? – шелестя юбками, Элиза нетерпеливо вскочила из-за стола. – Давай поднимемся к тебе прямо сейчас и отдадим распоряжения Филлис, я бы хотела, кстати, поговорить с тобою о ней, Кэти. Мне кажется, ты недостаточно строга с ней.

Вся спальня была завалена нарядами: они свисали со спинок стульев, цеплялись за углы туалетных столиков, частью были уложены, а частью – нет в дорожный сундук, который притащили с чердака дюжие слуги. Нетерпеливая Филлис, характеру которой явно не хватало методичности, разогревала утюг, и в комнате было полно едкого дыма от тлевших в нем углей.

– Мне необходимо избавиться от части этих платьев, – вздохнула Кэтрин. – У меня их скопилось чересчур много. – Ей очень захотелось отправиться в путь налегке, с одним саквояжем, в котором поместилось бы самое необходимое. Ее жизнь, подобно рассудку в последние дни, все больше заполнялась суетой и хаосом. – Но кому понадобятся мои обноски? Конечно, кое-что заберет Филлис, однако здесь есть еще масса вещей, на которые она не позарится.

– Предоставь это слугам, – предложила Элиза, а затем, после паузы, вкрадчиво добавила: – Или лучше позволь, я распоряжусь ими. Для этого нужна осторожность.

– Осторожность? Что ты имеешь в виду?

Элиза покрутилась по комнате, остановилась, сунула пальцы в сосуд с ароматической смесью, и ее запах разнесся по комнате. Кэтрин внезапно подумала, что она в жизни ни у кого не видела таких неугомонных рук, как у Элизы: если она не теребила свои локоны, то принималась ощипывать лепестки у цветов, играть лентами шляпы или украшением на платье.

– Ну, тебе ведь не доставит удовольствия увидеть на ком-то вещи, которые ты сама когда-то носила? Сложи их все в одну кучу, а я займусь ими. – И Элиза поспешила сменить тему беседы на более занимательную: – Как ты считаешь, нам повстречается там твой сосед?

– Какой сосед?

– Деклан Уокер, конечно.

– Надеюсь, что нет.

От одного воспоминания об этом невеже у Кэтрин еще сильнее зазвенело в ушах – последнее время это случалось с ней все чаще. В один миг предвкушение поездки утратило всю прелесть, и ему на смену пришел страх. Ведь она на целую вечность разлучается с Адриеном. Как она сможет существовать без того ослепляющего, подавляющего чувства любви и желания, которые были ее счастьем и ее проклятием в последние дни? Он вел себя с нею подчеркнуто корректно, а она с ума сходила от вожделения, когда он легонько целовал ее щечки, и она жаждала припасть к его губам, – это легкое, едва ощутимое прикосновение не могло погасить пожар, снедавший тело, страдавшее без его ласк. Что это: действительно муки любви или самообман, вызванный разбуженными инстинктами? Вряд ли кто-то мог бы провести здесь четкую границу.

– Но ведь ты с самого начала знала, что в один прекрасный день я женюсь, Лестина. – Адриен метался по комнате, заложив руки за спину, с мрачным лицом, – их ссора серьезно затянулась.

Она сидела на веранде своего миленького беленького домика. Домик располагался в той части Вьё Карре, где еще с довоенных лет предпочитало селиться общество, именовавшееся дети свободных цветных, – племя, занимавшее некое промежуточное положение между хозяевами и рабами: привилегированное, но все же несвободное. Любовное гнездышко Лестины находилось на узенькой улочке Св. Анны. Здесь все содержалось в идеальном порядке: уютный ухоженный садик, свежие цветы, каскадами спускавшиеся из многочисленных кашпо, всегда готовый обед и она сама – всегда красивая, всегда ожидавшая его прихода.

– Я думала, что это будет покорная простушка, – дрожащим голосом ответила она. Хотя Лестина зачастую добивалась своего, играя на его тщеславии, все же это была не обычная, согласная на все одалиска, а сильная женщина, которая не хотела уступать без борьбы.

– Да откуда ты знаешь, что она не такая? – Он уставился на нее, выпятив губы, растрепанная прядь свисала ему на лоб.

Лестина резко рассмеялась:

– Ты что, забыл, с какой скоростью в этом городе распространяются слухи? Ничто не может случиться у вас, в ваших больших домах, без того, чтобы через полчаса не стало известно здесь.

Легкий ветерок зашелестел занавесками. Адриен явился сюда, когда уже стемнело, и нашел Лестину в портике: изящная, нежная, облаченная в белый муслин распространявший аромат сандала, – она ждала его. В сумерках ее кожа нежно отсвечивала, тогда как волосы и глаза сливались со тьмой.

– И какие же слухи ходят по поводу ее? – Он рухнул в кресло напротив, нетерпеливо ослабил узел галстука и потянулся за графином с виски.

– Что это – леди, которая всегда знает, чего хочет. Что по нашим понятиям она весьма странная, одним словом, англичанка, но при этом очень даже красивая. – Стоявшая на столе лампа под плотным абажуром выхватила из темноты овал ее лица и тени от ресниц, скрывавшие ее взгляд.

Ночь была безлунной и облачной, сырой удушливый воздух поднимался от реки, и реявшие повсюду, комары десятками сыпались на скатерть, опалив в пламени керосина свои прозрачные крылышки. Закончился еще один жаркий день.

– Запруды между плантациями вот-вот пересохнут, а на дорогах полно пыли, – задумчиво произнес Адриен, и его пронзило болью внезапное видение Валларда – такого, каким он был когда-то. Он покачал напиток в бокале и искоса посмотрел на Лестину. – Завтра она уезжает в «Край Света».

– Я знаю. Отправляется на своем пароходе, – сказала она, спокойная и задумчивая. Что же кроется в глубине этих бездонных глаз? От этой мысли Адриену стало не по себе. «Что она на самом деле чувствует, этот темнокожий дикий ангел? Зная ее, нетрудно предположить, что она мечтает о моей смерти». Он невольно вздрогнул.

– Кто-то подбирается к твоей могиле? – откровенно спросила Лестина с сухим смешком.

– Не будь дурой! – рявкнул он. Издалека раздался крик птицы, но тут же умолк, словно ей свернули шею. В ночи был слышен лишь монотонный стрекот цикад, равнодушный ко всему на свете.

– Успокойся, chéri. Ты снова поругался с матерью? – Лестина положила ему руку на колено и придвинулась так, что его ноздрей коснулся запах ее кожи.

– Она с ума сошла с этой свадьбой. Можно подумать, что мы особы королевской крови. Что за глупость!

– А разве это не так? По крайней мере, она в это верит. – Лестина прохладными пальцами отвела с его лба непослушную прядь.

– Но ведь тебе понятно, почему я иду на это, правда? – Он сжал ее руку и поцеловал ее сначала в ладонь, потом с тыльной стороны, и вот его губы поднимаются все выше по шелковистой коже.

– Да, но ты уже успел переспать с нею. – Она была взвинчена, и напряжение не отпускало ее. Адриен попробовал смягчить Лестину, но она остановила его, когда он уже хотел поцеловать ее в губы. Она вздернула голову, заглянула к нему в глаза и сказала: – Не держи меня за идиотку. Это оскорбительно. Я знаю, когда и где это случилось. Тебе было приятно? Смогла ли целомудренная мисс Энсон доставить тебе наслаждение?

Он вскочил на ноги, обнимая и целуя ее. Несколько долгих минут они стояли у входа в галерею.

– Лестина, Лестина, – мучительно простонал он. – Это случилось лишь однажды, всего однажды. Я должен был через это пройти. У меня не было выхода. Это ничего не значит для нас. Я клянусь тебе в этом.

– Ах, chéri, какой же ты еще мальчишка, – горестно отвечала она, прижавшись лицом к скользкому лацкану его вечернего фрака. – Ничего не значит жена, поджидающая тебя дома? Жена-англичанка, которая будет требовать от тебя верности? А что станет, когда она нарожает тебе детей? Неужели ты думаешь, что я вынесу, встретив на улице вас всех – белую чету с белыми малышами, прогуливающуюся по парку или по набережной воскресным днем?

– Но ведь так здесь всегда происходит, – возразил он, целуя ее шею и лаская груди.

– Даже теперь, когда мы все стали свободными гражданами Соединенных Штатов? – Лестина и сама не верила в слова, подсказанные отчаянием.

– Пройдет смена нескольких поколений, пока рухнет кастовая система – если это вообще случится, – неуверенно отвечал он, сам не понимая, хочет он того или нет.

– Полагаешь, я сама об этом не знаю? – тяжко вздохнула Лестина. – Обычаи, которым уже два столетия, не отменишь простым росчерком пера или распоряжением правительства. Даже самые последние, спившиеся моряки-ирландцы третируют нас, как черных, почитая себя выше только оттого, что у них белая кожа.

Адриен, предпочитавший не задумываться над подобными материями, поспешил сменить начинавшую раздражать его глобальную тему беседы, обратившись к личностям:

– Кэтрин придется выучиться нашим обычаям и смириться с тобою.

– Ты не рассказал еще ей обо мне? О твоей игрушке? – Несмотря на его ласки, в глазах ее полыхал гнев. И, поскольку он не нашелся с ответом, язвительно добавила: – Конечно, ты промолчал! Разве можно пугать милую маленькую мисс! Мама рассердится на тебя за это.

– Она бы ничего не поняла. Пока не поняла. Дай ей время, и она смирится.

Она резко освободилась из его объятий и вышла на веранду, облокотилась на перила и стала разглядывать мыльные деревья, молчаливыми часовыми возвышавшиеся в саду. Где-то слышался собачий лай, и золотистые огни фонарей все еще сияли на улицах Французского квартала.

Их обычаи! А она-то воображала, что сможет пережить это, что ее не убьет весть о том, что Адриен женился. Она с самого начала знала, что ей никогда не суждено быть той, которую он когда-то поведет под венец. Временами она грезила, что они могли бы отправиться в Париж, где табу на смешанные браки соблюдалось не столь незыблемо, – но ведь тогда им было бы заказано возвратиться в Луизиану, даже теперь, когда всем пообещали равные права. Готовая навсегда расстаться с родиной, принести для него эту жертву, она понимала, что он никогда на такое не пойдет, и твердила себе, что должна безмерно радоваться тому, что уже имеет.

Возможно, она как-то бы смирилась, если бы его невестой оказалась креолка, но эта английская девица – совсем иное дело. У Лестины были шпионы и в Бовуар-Хаусе, и в особняке Ладуров на Рю Рояль. Лестине достаточно было лишь дернуть за ниточку этой хитрой сети, и тут же ей доставлялись самые свежие новости. Люди черной расы, связанные в одну цепь страхами перед хозяевами и суевериями, по-прежнему поддерживали друг друга. Размахивавшие флагами и кричавшие на демонстрациях о свободе и демократии политиканы сумели лишь едва зарябить поверхность этого болота.

– Она не такая, как все, и на нее работает белая служанка. Ее мало волнует, кто что про нее скажет, а свои платья и все прочее она покупает в том новом магазине у Понтабла Билдингс, что содержит Жаклин Ламарш. Вид у нее такой, будто под платьем у нее нету корсета, да и еще кое-чего. А еще она таскается на кухню да болтает с поваром, а наряжается при этом прямо в передник и в тюрбан – вот вам и пожалуйста, – докладывала ей Кандида, наполовину француженка, наполовину сенегалка, с которой Лестина была знакома с детских лет. Как и многие квартероны, чье благополучие пошатнулось из-за войны, она была вынуждена пойти в услужение и теперь работала в Бовуар-Хаусе. – Она всегда поступает так, как ей заблагорассудится, – продолжала Кандида, – да только теперь, похоже, она совсем повредилась в уме из-за любви к мичи Адриену. Прям чумная ходит.

– Женщине не надо пить любовного зелья, чтобы сходить с ума по нему, – заметила Лестина, угощая Кандиду рисовыми пирожными и лимонадом, когда они в очередной раз повстречались на рынке.

– Если что-то нужно сделать, ты только скажи, Лестина, – отвечала Кандида, и ее лицо выражало полную преданность. – Помнишь, как ты спасла меня? Отвела к своей матери, а она помогла мне избавиться от большой неприятности. – Мари Кларемон славилась не только как чудесная нянька и повитуха: она занималась и абортами.

Лестина кивнула и обняла свою приятельницу за талию. Год назад Кандида забеременела от грузчика-негра и боялась признаться в этом родным, которые гордились своею дочерью и собирались выдать ее замуж по меньшей мере за торговца-мулата.

Таким образом, за те недели, что Кэтрин провела в Новом Орлеане, Лестина, сидя в своем тихом домике, успела сплести целую паутину и затаилась в ее центре, словно паук, строя различные планы, завязывая новые знакомства и собирая информацию, неотступно думая об Адриене в то время, когда его не было с нею. Поначалу она лелеяла дикую надежду на то, что он сочтет англичанку чересчур своевольной и откажется от нее, переступив волю матери. Но пока этим и не пахло.

– Почему ты здесь в этот вечер? – спросила она, слегка смягчившись. – Я не ждала тебя так рано.

– Кэтрин обедает с лордом Сэдриком.

– Значит, ты просто сбежал? Удрал ради того, чтобы за спиной у своей суженой повидаться со мною? – Поддразнивая его, она провела пальчиком по его губам. – А что из себя представляет английский милорд? Может быть, он окажется неравнодушен ко мне. Говорят, он постоянно крутится в салоне у Фени. Я удивлена, что ее девицы до сих пор не проболтались ему о нас с тобою. Временами я даже скучаю по ним и по тамошней жизни.

– Перестань же, Лестина! – Его руки тисками сжали ее обнаженные плечи. – Я ненавижу, когда ты так говоришь. Кэтрин уедет завтра одна, я лишь позже отправлюсь за ней. И мы будем вместе каждую ночь, chérie.

– Когда назначена свадьба?

– После праздника Святого Иоанна.

– В ноябре. Тогда будет уже довольно прохладно и сыро, но ведь тебе все равно придется сидеть взаперти со своей женой в вашей спальне. Она заберет тебя с собой в Англию? Чтобы похвастаться своим красивым мужем-креолом перед светом? Уверена, что она так и сделает, мичи.

– Почему ты обращаешься ко мне с этим старым рабским титулом? – взорвался Адриен, чего она и добивалась своей речью. – Я не твой хозяин. Ты свободна. Я не имею на тебя никаких прав.

– Да неужели, мичи? – Она вложила как можно больше яда в это слово. – Я свободна, вот как?

– Да свободна. Ты родилась свободной, и твоя мать тоже. Ты ведь сама рассказывала мне, что твои предки выкупили себя на волю задолго до того, как сюда полезли янки со своими аболиционистскими бреднями. Они устроили здесь полный хаос. И теперь никто толком не знает, кто он есть, – он развел руками. – Этот дом – твой. Я подарил его тебе. И ты можешь распоряжаться сама своей жизнью.

Лицо Лестины скривилось от боли. Опять эта самовлюбленность Адриена, абсолютно равнодушного к чужим горестям. Ей захотелось влепить ему пощечину, чтобы хоть немного заставить подумать о том, как он ее оскорбил.

– И что ты мне предложишь? Выйти замуж за цветного торговца, или рыбака, или могильщика, или портного? Или открыть собственный бордель? Так поступают многие женщины в моем положении, когда их бросают белые любовники, не так ли? – Ее голос был полон горечи.

Он покачал головой, смущенный такой непримиримостью. До сих пор он надеялся, что она поможет ему разрешить его дилемму. Однако в Лестине открылась новая, доселе неизвестная ему черта, и она его совершенно не устраивала. Ему казалось, что она вполне довольна тем, что получает от него деньги, что он по-прежнему будет содержать ее так, как здесь было принято, и проводить с нею время, когда к тому представится возможность. Такова была традиционная роль игрушки в здешнем обществе.

Обнаружившиеся собственные чувства Лестины в какой-то степени уравняли их или – что еще хуже – поставили ее выше, с чем он не смог бы согласиться ни за что в жизни. Всего лишь сто лет назад его предки обращались с привозимыми в трюмах кораблей африканцами хуже, чем с домашней скотиной. С течением времени откровенный расизм прикрылся налетом европейской культуры, однако он не исчез полностью, продолжал будоражить многие умы и временами прорывался на поверхность.

Источником такого отношения являлся страх, страх перед теми, кто ценой своих унижений и непосильного труда вознес плантаторов на недосягаемую высоту. Хозяева втайне трепетали перед непоколебимой верой и покрытыми мраком тайными искусствами своих рабов. И все же именно черным рукам доверяли они своих новорожденных, черные груди вскармливали их молоком, мягкие африканские голоса пели им колыбельные песни, а позже знакомили их с легендами, музыкой, танцами и многим другим.

Адриен, конечно, не задумывался над таким раздвоением собственного сознания, он просто испытывал безотчетное желание вымолить у нее прощение.

«Но не могу же я пасть перед ней на колени», – думал он, испугавшись подспудного порыва. Вместо этого он возобновил свои ласки, надеясь своим мастерством в роли любовника разбудить в ней чувственность и увлечь ее в постель – гораздо более приемлемое для него поле боя.

«Я обижена на него, я презираю его, я ненавижу его, я люблю его», – стонала про себя Лестина, пока они сбрасывали с себя одежду и сливались в объятиях под москитной сеткой. Все это она хотя бы на время смогла позабыть – хотя и не полностью, – пока оставалась с ним наедине, предаваясь тем бурным утехам, которые дано испытать лишь мужчине и женщине в краткий миг их слияния. Но как только все было кончено, ее сердце стало биться ровнее, а дыхание успокоилось, первой ее мыслью было воспоминание о Кэтрин Энсон.

Она зажмурила глаза, и в полной тьме перед нею разгорелся огненный шар. Он рос, он продвигался все ближе, и вот уже она видит, как он кружится в такт пению – пению под рокот барабанов.

Адриен давно спал. Она выскользнула из постели, тихонько оделась и закуталась в темную шаль. «Мама», – подумала было она, но оставила эту мысль. Мари Кларемон не станет этого делать. Лестина почти наяву услыхала ее ответ:

– У меня нет ничего, чтобы сделать это. Я обладаю искусством врачевания для помощи страждущим и беспокою лоа с благими целями, но я никогда не занималась дьявольскими обрядами. Ты знаешь это, дочь моя! Даже и не проси, и выброси поскорее из головы эти ужасные мысли. Пойди в церковь. И моли Пресвятую Деву помиловать тебя!

Она проскользнула вниз по лестнице и выскочила из дома, легкая словно тень. Ночь поражала странной неподвижностью. Мостовая была безлюдна, и даже фонари не горели. Шелест ее шагов по дощатому тротуару вызывал многократное эхо, и она была готова поклясться, что слышит еще одни шаги – шаги преследователя. Сердце замерло у нее в груди, а потом забилось бешеными толчками, но она отнеслась к этому как к должному. Это ее страх. Ее вина. Ее ненависть. Ничто, порожденное ничем. За все на свете приходится платить. Она покинула чистый выметенный тротуар и затаилась под густыми ветвями кустов.

В ее мозгу проносились обрывки страшных историй: про loup-garou, волков-оборотней, охотящихся по ночам, или еще страшнее – про зомби, – каждый житель Нового Орлеана слышал об этих мертвецах, поднятых из могил черной магией. Трясясь от ужаса, она подумала, что надо было зажечь свечку для Аттибон Легба, моля его о защите.

Однако любовь оказалась сильнее всех остальных чувств: сильнее страха, даже сильнее смерти, и уже через минуту Лестина пришла в себя и продолжила путь к болоту Св. Иоанна, где надеялась получить помощь.

– Добро пожаловать на борт, мисс Энсон! – приветствовал Кэтрин шкипер «Эйлин О'Рурк», бородатый приветливый моряк, облаченный в щегольский синий мундир и сверкавшую золотой кокардой фуражку.

– Я рада оказаться здесь, капитан Бейч. – Она приняла предложенную ей руку и с его помощью поднялась по трапу на пассажирскую палубу в сопровождении Уоррена с Седриком, которые пришли проводить ее.

– Для нас большая честь отправиться в плавание с вами на борту, мисс.

У Бейча было обветренное волевое лицо с решительно сжатыми губами. Он двигался быстро и ловко, а голос у него был довольно резким. Рослый, широкоплечий, с сильными руками – он внушал к себе доверие, и Кэтрин была рада, что ее судно находится под командой такого человека.

– Как скоро мисс Энсон будет доставлена в «Край Света»? – Седрик осматривался с неподдельным интересом, беспокоясь о благополучии своей подопечной.

– Она ступит на берег не позднее, чем сегодня в поддень, сэр, – отвечал Бейч, провожая их в просторную кают-компанию размером с две бальных залы. – «Эйлин О'Рурк»– самое быстроходное судно этого класса. При желании мы можем добраться отсюда до Натчеза за десять часов, несмотря на течение. Трудно поверить, что некогда пакетботы на тот же путь тратили пять суток.

– Прогресс, капитан, – с уважением произнес Седрик. – А вы не боитесь, что железные дороги помешают вашему бизнесу?

– Паровозы? – Бейч нисколько не смутился. – Эти шумные, вонючие твари? Нет, сэр, им никогда не достичь того комфорта и скорости, которые мы можем предложить своим пассажирам.

– А как насчет безопасности? – Седрик не так уж был уверен в правоте капитана.

За последние годы сеть железных дорог интенсивно развивалась, Финн Керриган успел вложить в них немалые деньги, и Седрик считал их важнейшим видом транспорта. Ирландец сумел построить замечательное судно, но, разглядывая резные деревянные панели, целые мили пушистых турецких ковров на полу и роскошную обстановку, Седрик не удержался от мысли, что Керриган создал все это великолепие скорее для самого себя, отдавая дань собственной ностальгии по золотому веку пакетботов.

– В прошлом имело место несколько несчастных случаев. – Бейч имел в виду случавшееся иногда во время наводнений катастрофы, когда сталкивались друг с другом неуклюжие двухколесники. – Суда взрывались главным образом из-за разгильдяйства экипажа и от неосторожного размещения горючих грузов близко к машинному отделению. Но такого никогда не бывало на судах, отданных под мою команду. Техника безопасности – мой конек, сэр.

– Как здесь мило. Это просто плавучий свадебный торт, – проворковала Элиза, мило улыбаясь капитану и цепко держась за локоть Уоррена.

– Возможно, вы и правы, мэм, но речные суда все же имеют и практическое применение. – Бейч вступился на защиту своей профессиональной чести. – Малая осадка и плоское дно незаменимы при маневрах в извилистых мелких протоках. Колеса на нашем судне расположены ближе к носовой части и снабжены надежной защитой для гребных лопастей. На нижней палубе расположен вместительный трюм, а на верхней – своего рода веранда для приятного времяпрепровождения пассажиров.

Отнесясь с недоверием к новой судовладелице, тем паче что ею оказалась женщина, капитан Бейч, этот маленький тиран на подвластном ему корабле, нещадно гонял весь экипаж накануне, заставляя наводить повсюду идеальную чистоту. И теперь он с гордостью водил Кэтрин по всем уголкам этого по сути дела отеля на воде (несмотря на все его уверения в практической предназначенности «Эйлин О'Рурк»), показав ей уютные каюты вдоль правого и левого борта, читальню со свежими номерами газет, длинный стофутовый бар и роскошный ресторан, в меню которого значилось не менее десятка самых изысканных супов и дюжины разнообразных десертов.

Резкие свистки пароходных труб возвестили о скором отплытии, и Седрик начал прощаться.

– До свиданья, моя дорогая, – сказал он, целуя Кэтрин.

– Все-таки жаль, что вы не едете с нами. – Ей внезапно стало не по себе при мысли о расставании с этим уверенным в себе, добродушным человеком.

– Я вскоре присоединюсь к вам. А кроме того, при вас остаются Элиза, и Филлис, и незаменимая Селеста. Ну же, выше нос! – Он прижал ее к груди и направился к трапу.

– Присматривай за нею, Элиза, – попросил Уоррен, обнимая сестру немного в стороне от остальной компании.

– О, безусловно. Можешь не бояться. – И в ее фиалковых глазах мелькнуло подозрение. – Ты что-то слишком стал о ней беспокоиться, милый братец. Не забывай, что она принадлежит Адриену.

– Я ни за что бы не хотел, чтобы ей причинили вред, – прошептал он, до боли стискивая ей руку и решительно сжав губы.

– Вред? Не понимаю, о чем это ты. – Она по-прежнему улыбалась, но за ее бархатной повадкой чувствовалась стальная воля. – Уж не увлекся ли ты ею? Этого не стоило делать.

– Заткнись! – рявкнул он, и его голубые глаза потемнели от гнева. – Я совершенно не ожидал, что она окажется именно такой и что это так подействует на меня. Она действительно хороший человек, Элиза, в отличие от остальных представителей нашего прогнившего общества.

– Забудь об этом, Уоррен, – прошипела Элиза, все еще оставаясь в его объятиях. – Она не для тебя.

– Она скоро прискучит Адриену.

– Ах вот оно что! Ты просто выжидаешь момент!

И подставишь ей свою широкую грудь, на которой она сможет выплакать обиду, когда узнает про Лестину Кларемон. Какой верный, какой хороший друг. – Ее лицо неузнаваемо изменилось, миловидные черты стянуло в жестокую маску. – Этого не случится. Я этого не допущу. Я слишком многим пожертвовала ради тебя, Уоррен.

– Мы увидимся через уик-энд, – едва слышно отвечал он, высвобождаясь из ее объятий. На его лице отразилась та же жестокость и гнев, что сжигали ее. – А ты постарайся быть осторожной, вот и все, ибо если я приеду и увижу…

– Что именно, мой сладенький? За мной тебе присматривать вовсе ни к чему!

– Провалитесь вы все к черту! – Уоррен почти бегом спустился на берег.

Элиза сумела прийти в себя еще до того, как они с Кэтрин поднялись на верхнюю палубу полюбоваться стремительно исчезающими вдали набережной, рынком, жилыми кварталами Нового Орлеана. Из труб вовсю валил дым, мощные колеса с шумом загребали воду, и «Эйлин О'Рурк» осторожно достигала фарватера, чтобы влиться в оживленное племя сновавших по реке пароходов, катеров, лодок и небольших яхт.

Кэтрин не в силах была оторваться от красоты прихотливо изгибавшегося речного русла и окрестностей. Кофе ей подали сюда же, на палубу, и она почти не почувствовала его вкуса – так заворожили ее красота речных берегов, свежесть напоенного цветочными ароматами воздуха и крики чаек, паривших на крыльях ветра. Она заметила полосу блестящей стали, тянувшуюся вдоль берега.

– Речная дорога, – пояснила Элиза, сидевшая здесь же под навесом и занимавшаяся вышивкой. – Наши гости приедут именно по ней. Держись подальше от солнца, дорогая. Тебе совсем ни к чему обзаводиться веснушками.

– Наплевать. – Кэтрин скинула шляпу, подставила ветерку распущенные волосы.

– Ах, Кэтрин! Ты все еще не насмотрелась? Я хочу спуститься в кают-компанию, – заныла через некоторое время Элиза. Она собрала шитье, спрятала его в ридикюль и пихнула в руки своей служанке Иветте. – С нами плывет так много интересных людей. Ты обратила внимание на ту развеселую компанию, что собралась в курительном салоне? Наверняка кое-кто из них – профессиональные шулера. Я просто с ума схожу от всяких разбойников и негодяев! А кроме того, сегодня обещали шоу. Ты заглянула в программу? Там написано, что гвоздем программы будет Нэнси Браун. Она профессиональная певица и танцорка из Нью-Йорка. Я обязательно попрошу у нее автограф.

Во время ланча они сидели за капитанским столом: кушанья и сервировка ничуть не уступали Антуану, к тому же их развлекала душещипательными песнями актриса, справлявшаяся со своим репертуаром с завидным профессионализмом. Через некоторое время ее сменил слащавый джентльмен с наружностью итальянца, игравший фортепианные пьесы. Затем вниманию аудитории были предложены интермедии в исполнении толстяка, явно привыкшего подвизаться на сцене дешевых мюзик-холлов.

– Кто нанимал этих людей? – холодно поинтересовалась у Бейча Кэтрин, на которую концерт совершенно не произвел впечатления.

– Театральный агент в Луивилле, – отвечал тот, удивляясь ее придирчивости. – Мистера Керригана они вполне устраивали.

– А меня нет. – Она посмотрела ему прямо в глаза, и ему это пришлось весьма не по душе. – Тем, кто путешествует на моем судне, должен быть предложен концерт более высокого класса.

Капитан, пообещал озаботиться этим, и Кэтрин с Филлис отправились обратно на палубу, тогда как Элиза с Иветтой остались в кают-компании. Остальные слуги путешествовали на нижней палубе, причем к ним присоединился недавно нанятый на службу племянник Анри по имени Ти-Жан.

– Мисси Кэтрин, такой хорошенькой леди, как вы, не пристало шататься по улицам одной. – Анри всегда считал себя большим дипломатом. – Ти-Жан – хороший мальчик, а вам как раз нужен телохранитель.

– Ты так считаешь, Анри? Это почему же? – заинтересовалась Кэтрин. Беседа происходила несколькими днями раньше на кухне Бовуар-Хауса.

– А вам и не надо думать – почему, вы просто поверьте мне на слово. – Анри загадочно прижал палец к своему внушительному носу. – Ти-Жан – отличный боец. Уж он за вами присмотрит. Я поговорил с мичи Седриком, и он согласился со мной.

И Кэтрин представили Ти-Жан, поразившего ее своим восьмифутовым ростом и мощными мускулами, бугрившимися под тканью потрепанного костюма. У него были жесткие курчавые волосы, плоский переломанный нос, широкие губы и добрейшие глаза. Кэтрин приняла его на службу.

Ей было приятно ощущать спиною его присутствие: он был спокоен и внимателен. Вскоре она стала забывать, что он где-то поблизости, но если предстояло пробираться по людной улице или перейти мостовую, он всякий раз приходил на помощь, прокладывая путь в толпе и даже останавливая движение. А по ночам, когда весь дом спал, она то и дело замечала его массивную тень то на повороте галереи, то в тени деревьев в саду.

Сейчас «Эйлин О'Рурк» вошла в протоку, приблизившись к берегу реки. По себе стороны росли толстые мощные деревья с блестящей темно-зеленой листвой и нежнейшими, похожими на звездочки, цветам. Пароход шел на самом малом ходу. Кэтрин перегнулась через поручни, с любопытством всматриваясь вперед.

– Вот мы и здесь, мисс Кэтрин, – произнес за ее спиной низкий бархатный бас Ти-Жана. – Это «Край Света».

Духота солнечного дня, путешествие по реке, пышная растительность на берегу – внезапно все отступило, и на расчищенном пространстве их взорам предстала деревянная пристань, уходящая далеко от болотистого берега. По ней можно было попасть на широкую, посыпанную белым гравием дорогу, по обеим сторонам обсаженную высокими, обросшими мхом дубами. В конце дороги виднелось здание, весьма напоминавшее греческий замок с белоснежными колоннами, галереями, сверкавшими окнами и покатой крышей. Залитый солнечным сиянием, издали он, казалось, парил в воздухе в обрамлении листвы.

Передняя лестница немного ожила. Неизвестно откуда на нее высыпала целая толпа темнокожих детишек и взрослых, и все они радостно смеялись, кричали, размахивали руками. «Эйлин О'Рурк» подошла к причалу. Со скрежетом упал трап.

Кэтрин попрощалась с капитаном Бейчем и стала спускаться. Ти-Жан помогал ей, Элизе и всем прочим, тащившим вслед за хозяйками тяжелый багаж. На верхнюю палубу высыпали остальные пассажиры. По толпе прошел гомон: ее узнали. С корабля замахали руками, и она отвечала тем же. Даже банда карточных шулеров прервала свою игру, чтобы взглянуть на девицу, ставшую хозяйкой «Эйлин О'Рурк». Они, ухмыляясь, отдали ей салют.

– Не обращай на них внимания, – надменно вскинула голову Элиза, хотя сама не удержалась от ответной улыбки. – С такими негодяями, как они, не станет разговаривать ни одна уважающая себя леди.

Кэтрин смутило то, что она оказалась в центре внимания, причем не одних только пассажиров корабля. Стоило ей покинуть скрипучие доски причала, как ее окружила радостно гомонящая толпа. Здесь были женщины – и белые, и цветные, с младенцами на руках и малышами постарше, цеплявшимися за материнские юбки. Остальная детвора, босоногая и полуголая, носилась вприпрыжку кругом, словно стая обезьянок, вопя от восторга и от боли, когда их достигали подзатыльники отцов – рослых рабочих с мозолистыми руками: прижимая к груди уважительно снятые шляпы, они изучающе смотрели на новую хозяйку.

Возглавлял эту компанию встречающих мужчина с песочного цвета шевелюрой и бакенбардами. Он явно пользовался уважением окружающих и был одет в простую рубашку со свободным воротом, и коричневый пиджак, плисовые бриджи для верховой езды и высокие сапоги. Он был тощим и долговязым, а через правую щеку у него тянулся глубокий рубец, отчего угол глаза слегка казался опущенным, а угол рта приподнимался в неизменной иронической улыбке.

Он окинул Кэтрин внимательным взглядом холодных серых глаз и, снимая широкополую шляпу, произнес:

– Мисс Энсон, я – Хэл Дагган, управляющий.

– Добрый день, мистер Дагган.

Она вспомнила это имя. Мистер Пейр упоминал его. Он сказал, что Хэлу можно доверять и что он превосходно управляется с рабочими на плантации, которых теперь приходится набирать с бору по сосенке. А это не так-то просто – заставить слаженно работать разномастную команду немцев, ирландцев, выходцев из Кентукки (каковым являлся и сам Дагган), демобилизовавшихся солдат (голодные и безработные, они до сих пор толпами слонялись по Югу) и, наконец, негров, которые работали здесь еще в прежние времена, а сейчас получили право голоса и сами могли распоряжаться своей судьбой.

Изнемогая от жары, с лицом, покрывшимся бисеринками пота (несмотря на тень от зонтика), Кэтрин неуверенно улыбнулась Даггану и толпе рабочих. Их так много, и благополучие каждого из них отныне зависит от нее лично. Эта мысль вызвала у нее серьезное беспокойство. Она подумала, что почувствовал бы ее отец, если бы ему самому пришлось явиться в Луизиану и вступить в права наследства. Ей показалось, что для него это было бы еще более затруднительно.

– Не обращайте на них внимания, мисс, – протяжно произнес Дагган, улыбаясь ей в ответ искривленными губами. – Они просто сгорают от любопытства, ведь вы их новая хозяйка. Если уж говорить начистоту, то я тоже. Полагаю, вы хотели бы пройти в дом? Дела мы сможем обсудить после того, как вы отдохнете. Вы ведь за этим приехали сюда? Наверное, полковник Деламар уже успел ввести вас в курс.

Ее поджидала легкая коляска и фургон для багажа. Хэл Дагган одним махом оказался в седле и поехал вперед, а за ним двинулся весь кортеж, прочь от содержавшегося в полном порядке пирса, вдоль по ухоженной, аккуратно посыпанной гравием дороге, обсаженной дубами. «Край Света» маячил впереди словно мираж в пустыне. Ветер теребил пряди испанского мха, свисавшие с дубовых ветвей.

– Индейцы говорят, что это – пряди волос несчастной девушки, которую бросил любимый, и она с горя утопилась в болоте, – промурлыкала у нее за плечом Элиза тем своим загадочным тоном, который как нельзя лучше вязался с волшебной красотой окружавшей их картины.

– Теперь, когда я здесь, я готова поверить во все, что угодно, – отвечала Кэтрин, снова ощутив себя словно под наркозом. Она чувствовала себя такой слабой, что не в силах была пошевелить и пальцем. – Это какое-то зачарованное место, но даже если мне все только снится, я не хочу просыпаться.

ГЛАВА 9

Кэтрин не смогла бы с уверенностью сказать, что страдает от одиночества, ведь круглые сутки вокруг нее суетилось столько народу, и все же отсутствие Адриена породило в ее сердце ноющую пустоту. Тоска усиливалась еще и оттого, что ей совершенно нечем было заняться. Как и в Бовуар-Хаусе, здесь всем заправляла Селеста, держа в уверенных руках дом и распоряжаясь действиями целой когорты слуг. Если она с чем-то не справлялась, то в дело вступал Пьер или Анри, Элиза или даже Филлис.

Особняк действительно был чудесным, но после того, как Кэтрин облазила его с чердака до подвала, осмотрела все грандиозно обставленные комнаты, ухоженные сады и разрушенный грот (как две капли воды похожий на те, что были модны в европейских садах в конце прошлого века), – время стало тянуться для нее томительно медленно. Ее глаза бесцельно скользили по окружавшей пышной природе, а в ушах звенело от непроницаемой тишины, навалившейся словно душная перина, – стоило умолкнуть обычной дневной суете и цикадам завести свою монотонную музыку, – правда, здесь ее разнообразили внезапные крики ночных птиц и кваканье лягушек.

Сходство между устройством плантации и принципами устройства английских усадеб не кончались на особенностях архитектуры. Здесь все было сделано по общему образцу: сыроварня, скотобойня, пекарня, кузница, плотницкая и конюшни для множества лошадей, с помещениями для жокеев, тренеров и конюхов, что ухаживали за замечательными животными и неустанно трудились над производством чистокровных скакунов. Сюда пришлось привезти лишь кое-какие мелочи, которые местные мастера не смогли сделать сами.

Целыми днями раздавался стук деревянных вальков, которыми колотили белье прачки, стиравшие в больших медных котлах. Для того чтобы им всегда хватало дров, содержались специальные дровосеки, снабжавшие и их, и чудовищных размеров печь, расположенную на кухне. В зимний период дрова требовались также и для отопления дома, хотя обычно с наступлением прохлады в благословенные довоенные времена семьи плантаторов возвращались в городские особняки, уже не опасаясь изнурительной жары и сопутствовавших ей эпидемий желтой лихорадки и холеры. Теперь мало кто из них мог позволить себе такой образ жизни: хотя понемногу Юг оправлялся после войны, но прежним временам не суждено было вернуться, и La Belle Epoque[18] все больше превращалась в легенду.

Однако в отличие от соседних плантаций «Край Света», благодаря изворотливости мистера Керригана, проявленной в тяжелые времена, сумел сохранить прежний облик. Он по-прежнему привораживал своими темно-зелеными бархатными лужайками, могучими дубами вдоль аллей, любеллиевыми и кипарисовыми рощами, ухоженными цветниками и подстриженными газонами, и в некотором удалении, но постоянно напоминавшая о себе – река – грозный бог, всегда готовый выйти из берегов и смести все кругом. Однако стоило выйти за границы сада, как всякое сходство с Англией испарялось, и вы оказывались во власти джунглей.

Однажды утром, вскоре после приезда, Кэтрин поднялась раньше обычного, быстро оделась с помощью Филлис в костюм для верховой езды, убрала волосы под шляпу и была готова осмотреть дальние поля в сопровождении Хэла Даггана. С ними отправился неизменный Ти-Жан, облаченный в темный костюм и цилиндр. Он сохранял замкнутое и даже высокомерное выражение на черном лице. Кэтрин часто гадала, не происходит ли ее телохранитель от какого-нибудь конголезского вождя. Скорее всего, так оно и было.

– Вы могли не тащить с собою своего черномазого, – вполголоса заметил Хэл, когда они бок о бок выехали вперед, оставив Ти-Жана на почтительной дистанции.

Кэтрин сердито нахмурилась, выпрямившись в седле, по бокам которого пышными складками спускалась ее юбка. Затянутые в перчатки руки с силой сжали поводья.

– Не надо отзываться от Ти-Жане в такой унизительной форме, мистер Дагган. Я ценю его службу.

– Оно и видно, что вы не из здешних мест, мисс Энсон. – И без того кривые губы Хэла скривились еще больше, а в голосе прозвучала снисходительная дерзость. – Я уж не говорю про вашу речь, которую мало кто без труда понимает – да и все остальное тоже. Слишком уж бросается в глаза то, что вы – чужестранка.

– Мистер Керриган тоже был чужестранцем, – запальчиво возразила Кэтрин. Они уже выехали из конюшен и миновали кухню и людскую.

– Это верно, мисс, – захохотал Хэл, – да только он прожил здесь черт знает как долго. Война там или нет – негры для него всегда были черномазыми, а заодно и все полукровки – неважно, сколько белой крови течет у них в жилах и каких там французских авек-плезиров они нахватались у себя в лицеях.

Из печной трубы над кухней валил дым, и во влажном воздухе висели запахи свежесваренного кофе и выпеченного хлеба. Анри, навалившись пузом на кухонный подоконник, приветливо взмахнул толстой рукой, что считалось у него верхом учтивости.

– По крайней мере, он не был жесток с рабами? – спросила Кэтрин, в памяти которой ожили рассказанные когда-то отцом жуткие истории. Она почувствовала себя виноватой. Неужели и эту вину ей предстоит принять вместе с остальным наследством? Одна мысль о том, что Анри мог подвергаться побоям, была убийственна.

– Ха, да конечно же, нет! – Хэл дернул головой, сбросив зацепившуюся за шляпу прядь мха. – Он не побоялся нарушить закон, запрещавший давать неграм образование, и даже нанял для них специальную учительницу, пока власти не заставили его прикрыть эту лавочку.

– А как же во время войны? Чью сторону он принял? – В характере Керригана выявлялось столько новых, разнообразных граней, что Кэтрин уже не знала, что и подумать.

Хэл опять расхохотался, с циничной гримасой на уродливом лице он насмешливо смерил ее с ног до головы стальным взглядом:

– Финн Керриган ничью сторону не принимал, он держался своей стороны.

– А эта учительница, она все еще живет где-нибудь поблизости? – Кэтрин подумала, что если бы ей удалось с нею повстречаться, она могла бы больше выспросить про Финна Керригана.

– Мисс Саутли, вот как ее звали. Марта Саутли – и тоже англичанка. Болтали, что она перебралась в Орлеан и открыла там женскую школу. Ежели хотите, я мог бы узнать подробнее.

– Сделайте это, мистер Дагган, пожалуйста. Черная ноздреватая почва зачавкала под копытами лошадей, когда они миновали олеандровую рощу и поехали по тропинке к скоплению беленых лачуг.

– В этих хижинах раньше жили рабы, – кратко сообщил он.

– А теперь? – спросила она.

Лачуги имели и сейчас вполне обжитой вид. Возле каждой из них был маленький ухоженный огородик, во дворах ковырялись в пыли кудахтающие куры, а в сараях хрюкали свиньи. На крылечках играли маленькие коричневые дети, а в темных проемах дверей угадывались увенчанные тюрбанами фигуры, провожавшие всадников глазами.

– Здесь живут полевые рабочие: черные – здесь, а белые – там. – И он взмахнул кнутом в сторону еще одного скопления лачуг. – Они так и держатся особняком. Каждый поближе к своему племени. Единственное место, где они оказываются под одной крышей, – церковь. Но и там они устраиваются по разные стороны от алтаря. По одному слову президента вряд ли удастся достичь того единства, о котором он заявил.

– Я этого и не ожидала. – И Кэтрин прикусила губу, вспомнив свое разочарование при виде новой волны сегрегации,[19] быстро набиравшей силу в Новом Орлеане. – А церковь там?

– Да, мисс, и там же кладбище. – Его голос по-прежнему звучал насмешливо, а шрам шевелился на щеке словно живое существо. – Ах да, вот там-то и происходит это ваше единение! В смерти мы все равны, оказавшись под одинаковым для всех слоем праха.

– Мистер Керриган похоронен здесь же? – Ей почему-то казалось, что он должен найти упокоение в огромных белоснежных усыпальницах в самом городе либо в монастыре Св. Людовика, или Лафайета, или Св. Патрика.

– Да, здесь, – кивнул Дагган. – Его запросто могли перевезти в город, но он наотрез отказался и заранее устроил здесь роскошный мавзолей. Так поступают многие плантаторы, если в их владениях есть освященная земля или они откупили кусок на приходском кладбище. Пожалуй, здесь таких уютных комнатенок даже побольше, чем в старом мокром Орлеане – хотя здесь еще более мокро, того и гляди их всех смоет в реку. Все же лучше, когда людей хоронят в земле, как это принято в монастырях. Да, хотел бы я стать мастером-каменотесом: вот уж у кого, поди, доллары не переводятся – знай полируй себе все эти мраморные памятники!

– Вы проводите меня на его могилу? – «Я должна это сделать, – подумала она. – Если я просто положу на могилу цветы и помолюсь, мне удастся хотя бы па время почувствовать себя ближе к отцу».

– Конечно, мисс, вот только сегодня мы вряд ли это успеем. Мы ведь только начали объезд. – Он отмахнулся от мошкары, вившейся над головою лошади, тронул поводья и двинулся вперед.

За хижинами рабов располагался огромный навес, под которым в сухое время года происходила молотьба. Дальше они увидели еще один, где в котлах на огромных печах варили сахарный тростник, приготовляя из него сироп, который подлежал последующей очистке.

– Но сейчас работы здесь не ведутся, – сообщил ей Дагган. – Еще рано, сахарный тростник в самом соку как раз перед началом дождей. Вот тогда нам бывают нужны дешевые и усердные рабочие руки, и чем больше, тем лучше. Смотрите, как мы в этом году много выручили за сахар, раньше такого не было. Вы принесли нам удачу, мисс Энсон.

– Вы правда так считаете? – От радости она даже раскраснелась, так как не была уверена, признал ли ее управляющий.

– Точно, – кивнул он. – И не я один это говорю. Похоже, что и черномазые расположены к вам, мисс. Наверное, им что-то наболтали ваши городские слуги – вот и повар вас расписывает прямо как святую.

Он показал ей, как растет сахарный тростник: его темная в утреннем свете зелень контрастировала с серебристыми верхушками, на которых только начали образовываться метелки. Здесь его были целые акры, их поверхность колебалась от ветра словно океанская ширь. По всему судя, урожай должен был быть богатым, и сердце Кэтрин наполнилось хозяйской гордостью. Ей еще так много предстояло сделать с деньгами Керригана, отныне принадлежавшими ей! И на крыльях воображения она унеслась в далекое будущее, когда понастроит для своих рабочих настоящее жилье, откроет школы для их детей и учредит пенсии для вдов и для тех, кто состарился, работая у нее на плантации.

Она горела желанием обследовать каждый дюйм своих владений, и по ее настоянию они забрались в самые дебри, где душный влажный воздух навалился на нее словно покрывало, а в мерцавших там и сям топких озерцах едва угадывались скрытые медленные течения. Повсюду в джунглях им встречались исполинские деревья, густо оплетенные лианами. Временами сквозь просветы в густом лиственном покрове прорывался луч света, падавший на влажную почву и ослепительно блестевший на тропинке. Проезжать через такие прогалины было мучительно, так как солнечные лучи немилосердно жгли кожу.

Кэтрин с трудом верилось в то, что это все существует само по себе, а не в каком-нибудь оранжерейном парке – к примеру, известном всему свету лондонском Кью Гарденз. Она ехала шагом, благоговейно взирая на вековые могучие дубы, сплошь заросшие мхами, свисавшими до самой поверхности бутылочно-зеленой воды. Не торчит ли там плоский нос аллигатора? Но при ближайшем рассмотрении это оказался чудовищно изогнутый корень, погруженный глубоко в трясину, упорно цеплявшийся и извивавшийся на этой жирной, плодородной земле, полной жизненных соков и удобренной телами животных, насекомых и растений, миллионами лет падавших сюда.

Всполошенные, взлетали целые стаи птиц, поднимая ужасный шум при виде людей. Мошкара неотступно преследовала их, наполняя воздух непрерывным жужжанием. Одежда, плотно обегавшая тело Кэтрин, от пота превратилась и сплошной влажный пластырь.

Солнце внезапно скрылось за облаком. В джунглях мгновенно стало темно. Темнота все сгущалась.

А как же здесь ночью? Она не в силах была отогнать от себя эту ужасную мысль, и от страха у нее перехватило дыхание. Казалось, легкие парализовало. Грудь сжало, словно в железных тисках. На мгновение поддавшись панике, она не помышляла ни о чем, кроме бегства из этого ужасного места. Но вот сумерки развеялись так же неожиданно, как наступили до этого. И трясина снова улыбнулась ей своей загадочной улыбкой, и в Кэтрин снова проснулось любопытство.

– Я, кажется, вижу аллигатора! – крикнула она, подъезжая к самому краю воды.

– Нет, мисс, это всего лишь деревяшка. Вы в самом деле хотите увидеть аллигатора? Тогда глядите туда – вон в том просвете! – Дагган ловко ухватил ее лошадь под уздцы и потянул в сторону.

– Какой огромный! – восторженно смеясь, выдохнула она. – А много их здесь?

– Сотни. Держитесь подальше от воды, мисс, не то один из них ухватит вас на обед. – Он наблюдал за ней с той кривой ухмылкой, которая неуловимо превращалась в улыбку. Она не могла толком разобраться, когда он говорит серьезно, а когда наслаждается тем, что пугает ее.

– Они, наверное, ужасно свирепы? По крайней мере, выглядят они именно такими. – Она произнесла это намеренно холодным тоном, от всей души надеясь, что ее манеры соответствуют ее статусу хозяйки.

– Свирепы и быстры, словно кобры! Вы удивитесь, когда увидите, как проворно они могут бегать на своих кривых лапах, а в воде они еще быстрее. Одно слово – рептилии, мисс Энсон. Профессора в колледжах, которые изучают этих тварей, говорят, что они не изменялись на протяжении многих тысячелетий. – В его голосе прозвучала горделивая нотка, словно он состоял в некоем родстве с этими болотными монстрами. – А вы бы поглядели, как они заботятся о своих малышах – просто кроткие овечки. За ними очень интересно наблюдать.

– Здесь водится множество дичи, мисс Кэтрин, – вмешался Ти-Жан. Он в первый раз за всю поездку подал голос. – А в воде полно рыбы. Я знаю, потому что бывал уже здесь раньше с дядей Анри. Он был бы рад, если бы я добыл несколько уток для его котла. Вы не возражаете, если я поохочусь со своей винтовкой, а потом и порыбачу?

– Конечно нет, Ти-Жан. Какая замечательная идея! Мы могли бы вместе поохотиться завтра утром. Это не помешает работе, мистер Дагган?

– Как прикажете, – Он прикоснулся пальцами к краю шляпы. – Вы теперь наша босс-леди. Вам стоит лишь пожелать. – Нахмурившись, он посмотрел на Ти-Жана. – Так ты говоришь, что знаком со здешними местами?

– Да, сэр. – Ти-Жан всегда был свободным человеком и держался спокойно и уверенно и не подумал потупить взгляд перед Дагганом.

– Смотри позаботься о мисс Энсон.

– Вам не стоит об этом беспокоиться, сэр.

– Мистер Керриган любил охоту? – Кэтрин бала уверена, что да – об этом говорила и обстановка в его кабинете в Бовуар-Хаусе и в «Крае Света».

– Он занимался ею так часто, как только мог, мисс, – отвечал Дагган.

Они явно забрались в самый глухой уголок плантации, где тропа была завалена ветвями и упавшими деревьями, – до расчистки этого участка у хозяев еще не дошли руки. Похоже, болота решили показать себя во всей красе, чтобы очаровать свою новую владелицу. То и дело попадались ослепительно блестевшие зеркала воды, лазурный небосвод сиял вовсю, проглядывая в просветах между глянцевитой сочной листвой, в которой яркими пятнами вспыхивали цветы: от розового до темно-фиолетового и малинового, желтые, оранжевые, пурпурные и синие, и конечно, белые.

«Какое блаженство», – думала Кэтрин, легонько покачиваясь в седле в такт движению лошади, чьи копыта мягко ступали по влажной почве. Ее заворожило обилие запахов: едкий аромат грибов, влажные испарения почвы, смешанные с запахами гниющей листвы, мха и веток, пряные запахи древесной коры, сочившейся соком, запах седельной кожи и пота, которым покрылась шкура ее лошади.

Ее чувства невольно обострились, и теперь она сама без труда замечала, как аллигаторы прячутся от них в глубокой воде и как плывущие под поверхностью воды черепахи морщат ее неподвижную гладь. С помощью Ти-Жана она попыталась узнавать некоторых местных птиц – родственниц тех пернатых, что кормились на озерах в Сомерсете.

– Мне нравится здесь! – с энтузиазмом воскликнула она, наблюдая, как перед ними многоцветной радугой вспыхнули крылышки бабочек, кормившихся на многочисленных грибах, покрывавших гнилой пень. – Еще год назад я и помыслить не могла, что мне суждено увидеть такие чудеса, и всем этим я обязана мистеру Керригану.

– Я тоже его должник, мисс, – отвечал Дагган. – Я работал у него еще перед войной, а потом воевал в армии Конфедерации. А когда все кончилось и я вернулся – он сдержал свое слово и взял меня на прежнюю работу. Что бы там ни говорили про него, какие бы сплетни ни распускали, я в жизни своей не встречал парня лучше, чем Финн Керриган.

– Я узнала, что про мистера Керригана ходят различные слухи, – сказала Кэтрин, сидя на галерее и любуясь, как на горизонте тускнеет пламя заката, а прогретая за день земля с радостью отдыхает от палящих лучей светила, покидавшего небосвод. – Ты случайно не слышала чего-нибудь? Ты знаешь, о чем болтают?

Элиза уставилась на нее, нетерпеливо простукивая каблучком. Последнее время она страдала от скуки и без конца томно жаловалась, что не переносит покоя сельской местности. Однако теперь она мгновенно насторожилась:

– Кто тебе сказал, что про него распускают слухи?

– Хэл Дагган.

– Ах, этот! – Элиза небрежно взмахнула своей холеной ручкой. Моя милая, и как только ты можешь общаться со всем этим мужичьем? Зачем тебе это? Признавайся!

– Ты просто невозможная снобка, Элиза. – Кэтрин была слишком утомлена, чтобы спорить, – на нее опять наваливалась та летаргия, что отступила на несколько часов верховой прогулки.

– Я сама это знаю, – охотно подтвердила Элиза. – Ну а теперь скажи, моя сладкая, ты уже обсудила меню кушаний, которые будут поданы на званом вечере? Что сказала Селеста? Анри наверняка на седьмом небе от восторга, ведь у него в распоряжении целые горы свежих овощей и фруктов.

– Ничего не могу тебе сказать, – Кэтрин, прикрыв рот рукой, широко зевнула. – Ти-Жан утром едет охотиться, и я отправлюсь с ним.

– Ты невыносима. – Элиза сокрушенно покачала головой. – Я буду так рада, когда приедет Адриен. Он положит конец твоим прогулкам в неподобающем леди обществе. У тебя на них просто не останется времени. Да, ведь надо еще подумать о бале. Я позабочусь о том, чтобы твои соседи вовремя получили приглашения. Потом лошадиные бега, чтобы позабавить джентльменов. Я надеюсь, ты уже приказала подготовить к скачкам Пашу? Пойми, все эти вещи намного важнее, чем твои блуждания по болотам в обществе Даггана.

– А мне это нравится, – упрямствовала Кэтрин. Нотации Элизы заставили ее почувствовать себя провинившейся школьницей.

– Это не лучшее место для прогулок. – Элиза пристально вгляделась в нее. – Ты выглядишь решительно больной. Уж не подцепила ли ты там лихорадку? Если тебе так приспичило исследовать дикую природу, то делай это хотя бы в более здоровых местах. Я знаю несколько таких, и мы можем отправиться туда на пикник вместе с гостями. Лучше всего, наверное, это сделать днем в воскресенье, когда все захотят проветриться после бала. Ты согласна?

– Как скажешь, Элиза. Ты лучше меня разбираешься в таких вещах.

Глаза у Кэтрин слипались, однако она знала, что, стоит ей улечься в постель и забыться сном, она тут же проснется от мучивших ее по ночам кошмаров. Она связывала это с непрестанной жарой, с трудностями акклиматизации и своим возбужденным состоянием – все последние недели она чувствовала себя больной. С внезапной тревогой она однажды поняла, что недомогания начались вскоре после того, как она прибыла в Новый Орлеан. На какое-то время она даже решила, что забеременела в ту сумасшедшую ночь, когда поддалась своему влечению к Адриену. Однако вскоре сама природа отмела эти страхи. Хотя это принесло ей некоторое облегчение, Кэтрин по-прежнему беспокоила постоянно снедавшая ее тревога, головные боли и бессонница.

Она была рада, что Элиза еще не выбралась из постели, когда ранним утром следующего дня они покинули дом с Ти-Жаном. Телохранитель тщательно приготовился к охоте: на его широком плече висела винтовка, в седельных кобурах болталось по пистолету, в охотничьей сумке имелся запас пороха и дроби, а также фляга с питьевой водой.

– Какой у меня бравый провожатый, – улыбнулась Кэтрин.

– Надо было подготовиться как следует, мисс, – улыбнулся в ответ Ти-Жан.

– Ты поучишь меня стрелять? – Это место было так удалено от остального мира, что мысль о защите от врагов напрашивалась сама, хотя Кэтрин, толком и не представляла, кто или что может на нее здесь напасть. Просто шла на поводу снедавшей ее безотчетной тревоги, особенно усиливавшейся во время бессонных ночей.

Глаза Ти-Жана сверкнули, как черные бусины, он обнажил в широкой улыбке два ряда великолепных зубов:

– Стоит вам только пожелать, мисс Кэтрин. А как же мистер Адриен? Разве не ему полагается это делать?

– Я бы хотела научиться стрелять втайне, чтобы потом удивить его своим мастерством, – отвечала она, стараясь заглушить внутренний голос, который шептал ей, что вряд ли Адриен позволит своей даме сердца прикасаться к огнестрельному оружию.

Она была удивлена охотничьим искусством Ти-Жана. Вскоре у его седла болталось около полудюжины птиц, чей великолепный наряд уже начал тускнеть после смерти. Кэтрин старалась не смотреть в их мертвые глаза, в которых ей чудилось навеки застывшее страдание. Однако Ти-Жану казалось, что он настрелял недостаточно дичи: желая добыть еще парочку, они углубились дальше в лес, а тем временем солнце поднялось высоко в небе. Кэтрин спокойно ехала за ним следом, ведь он прекрасно ориентировался в хитросплетении здешних тропинок, знал, какие места сухие, а где топко, постоянно предупреждал ее об опасных участках, учил ориентироваться самой и ни на минуту не оставлял без присмотра.

В его компании тревога покинула душу Кэтрин, она чудесно провела время и вернулась домой с такими счастливыми глазами, что Элиза не удержалась от замечания:

– Пресвятая Дева! Судя по твоему виду, тебе понравилась охота. Какая кровожадность!

Однако она уже не могла обходиться без прогулок с Ти-Жаном. Они находили подходящую лужайку, привязывали возле нее лошадей, вешали мишень на дерево, и Кэтрин училась стрелять. Ти-Жан не переставал удивляться, как быстро она освоилась с винтовкой: по чести сказать, она и сама была удивлена.

– Рука прямо, мисс Кэтрин. Хорошо. Смотрите на дуло пистолета. Так, верно. Цельтесь. Огонь!

Нельзя, конечно, было ожидать, что она сможет бить птицу влет, однако, и то, как чудесно укладывалась ей в ладонь рукоять пистолета, и грозная тяжесть винтовки, и гром и толчок от вылетевшего заряда – все это наполняло ее восхитительным ощущением собственной силы. Перезаряжая винтовку под неусыпным надзором Ти-Жана, она подумала о том, что лучше было бы ей родиться мужчиной. Она хотела бы быть такой же свободной, как и они, чтобы вволю путешествовать по свету, чтобы ходить в брюках, а не в этих дурацких юбках, которые норовят зацепиться за каждый сучок и собрать на себя всю грязь в лесу, – чего ж удивляться, что мужчины считают себя хозяевами и повелителями!

Она обрела такое чувство уверенности в себе, что однажды даже отважилась отъехать от Ти-Жана в одиночку: он только что выловил из ручья приличную рыбину и уселся, привалившись спиной к дереву и надвинув на глаза шляпу, в ожидании новой поклевки. Теперь Кэтрин ездила с собственной винтовкой, притороченной к седлу. Элиза могла возмущаться и надувать щеки сколько угодно, но Кэтрин не собиралась даром тратить последние двадцать четыре часа свободной жизни. Завтра прибудет Адриен с целой толпой друзей и родных. И с этой минуты ей придется вести себя согласно этикету, предписанному невесте, – то есть не прикасаться ни к чему более тяжелому, чем преподносимые ей цветы.

В ушах у Кэтрин звенели предостережения Ти-Жана о том, что нельзя отъезжать слишком далеко и что надо внимательно следить за тем, чтобы не сбиться с тропинки. Она тихонько тронула каблуками бока коня и двинулась вперед. Она оказалась в самом отдаленном уголке своей плантации, сюда не доносились даже людские голоса. Грохот выстрелов казался святотатственным нарушением лесной тишины, хотя Ти-Жана это нисколько не волновало. Милый Ти-Жан, гордость и утешение своего дяди! Анри постоянно давал понять, как рад дружеским отношениям Кэтрин со своим племянником: он совал им на дорогу пирожки, сладкие лепешки, фрукты и хрустящие хлебцы.

Болото, полное жизни, сомкнулось вокруг нее. Она слышала, как капает где-то вода, как кричат птицы и стрекочут сверчки и кузнечики. «Мне нечего бояться, – твердила Кэтрин про себя. – Здесь ничто мне не угрожает. Все, что нужно, – это не нарушать советов Ти-Жана». Она замерла на мгновение и, чтобы доказать свою храбрость самой себе, выбралась из седла и соскользнула наземь. Совсем рядом с тропинкой она увидела кучу валежника, покрытую мхом и лишайниками, напоминавшими заросли каких-то экзотических сине-зеленых кораллов. На одном из поваленных стволов выросло целое семейство грибов.

Интересно, они съедобные? Если да, то она могла бы собрать их и отвезти Анри, который поджарил бы их в масле, обильно сдобрив перцем и чесноком. Рот у нее наполнился слюной от предвкушения. А пока они готовятся, она бы подкрепилась толстым ломтем хлеба и чаем. Пока Анри учил ее секретам креольской кухни, она успела поделиться с ним секретом приготовления настоящего чая, воспользовавшись запасами Седрика. Опытный путешественник, он знал, как нелегко бывает раздобыть за границей хороший чай. А потом Кэтрин с Анри усядутся у задней двери и вволю насладятся неожиданным пиршеством, обсуждая происшедшие за день события и строя планы на грядущий уик-энд, когда приедут долгожданные гости.

Она опустилась на колени и принялась нерешительно рассматривать грибы, как вдруг застыла на месте и волосы у нее на затылке зашевелились. По тропинке ехал всадник. А она оставила свой пистолет в седельной кобуре! А ее лошадь успела отойти в сторону, соблазнившись сочной травой!

Не оборачиваясь, она услышала, как всадник приблизился к лошади, остановился, спешился и замер. Может, это Ти-Жан? Нет, он бы заговорил. Кэтрин с трудом выпрямилась, проклиная свою беспечность. Она здесь совершенно одна. На мгновение ей показалось, что она смогла бы укрыться от незнакомца в лесу. Однако инстинкт подсказывал ей, что это бесполезно. Ее тут же разыщут по глубоким следам на влажной земле.

Она набрала в грудь побольше воздуха и двинулась навстречу неизвестности, стараясь выглядеть как можно более спокойной и повторяя себе, что бешеное сердцебиение вызвано неожиданностью, а вовсе не ужасом.

При ее приближении человек снял шляпу и поклонился. Ей помнилось, что он не такой высокий, – или сегодня он показался ей выше оттого, что был в черных бриджах для верховой езды и узкой куртке. Вокруг шеи он повязал черный галстук, а волосы стянул на затылке ремешком, не позволяя им на сей раз обрамлять лицо подобно львиной гриве. Он выглядел вполне джентльменом.

– Доброе утро, мисс Энсон. Какой приятный сегодня день. – Его лицо было серьезным, а тон – вежливым и добродушным.

– Да, мистер Уокер. – Она смутилась, и ее собственный голос звучал почему-то на октаву выше обычного.

– Не надо рвать эти грибы, они ядовиты. – И он кивнул в сторону ствола.

– Вот как? Спасибо, что предупредили меня. Неужели он действительно заботится о том, чтобы она не отравилась? Она не могла в это поверить, особенно после их предыдущих встреч. Это воспоминание залило ей щеки краской. Не в силах оторвать глаз от его серьезно сжатых губ, которые однажды были так близко от ее собственных, Кэтрин крайне смутилась. Ее лошадь отходила все дальше, рукоять пистолета торчала из кожаной кобуры. Сможет ли она подойти к лошади, не показавшись до смешного неловкой? Деклан проследил за ее взглядом, и морщины в углах его рта стали глубже.

– Вы ведь не одна здесь, не так ли?

Ти-Жан! Ее затопила волна облегчения. Ей достаточно просто закричать. Пусть этот нахал не сомневается, что ее хорошо охраняют.

– Конечно же, нет, мистер Уокер. Здесь поблизости ловит рыбу мой слуга.

– Рад это слышать. Наверное, вы все же вняли моему предостережению?

– Предостережению, мистер Уокер? – Похоже, она отупела настолько, что была способна лишь повторять сказанное им.

– Что вас окружают опасности. – Это дикие звери?

– Совершенно не обязательно. Это больше относится к человеческому племени.

– Ах да, те загадочные незнакомцы, что злоумышляют против меня. – Ее попытки перевести беседу в легкомысленные тона пошли прахом. Ах, как это, наверное, здорово – уметь болтать с мужчинами о пустяках так, как это получается у Элизы! – И Кэтрин сердито добавила: – Единственный человек, обидевший меня, – это вы, мистер Уокер.

– Ах, стало быть, я теперь стал для вас пугалом? – слегка улыбнулся он.

Она не отвечала, добравшись наконец до лошади и стараясь распутать поводья. Он протянул руку и накрыл ее ладонь своей – мягко, но решительно. Они замерли рядом в этом глухом месте, и у Кэтрин закружилась голова, все тело покрылось холодным потом, а колени едва не подломились от страха. У нее нет ни малейшего шанса спастись, если ему вздумается прикончить ее тут. Воображение услужливо нарисовало красочную картину, как ее бездыханное тело падает в воду, как его запихивают под корягу или, привязав камень, топят в омуте. Еще более ужасной показалась ей картина, как она подвергается насилию и остается лежать здесь, втоптанная в грязь.

Руки у нее тряслись, в ушах звенела кровь, но она пообещала себе, что будет драться с ним до последнего. Невольно пальцы ее сжались, готовые вцепиться ногтями в его физиономию.

Он распутал поводья и подал их ей:

– Уделите мне одну минуту прежде, чем мы расстанемся, мисс Энсон. Я бы хотел поговорить с вами.

– Нам не о чем с вами говорить, мистер Уокер. – Она в изнеможении оперлась на седло, однако все еще была настороже. – Почему вы оказались здесь? Это моя земля. Вы нарушаете границу.

– Ваша земля или моя? – Снопы солнечного света, пробиваясь сквозь кроны деревьев, скользили по его лицу и переливались в ярко-зеленых, холодных, как горный ручей, глазах. – Это весьма спорный вопрос.

– Как я понимаю, подробности этого вопроса будут обсуждать наши адвокаты. А пока решение не принято, вам лучше держаться подальше.

– Почему именно мне? Почему не вам, коль скоро это ничей участок? – Его возражение было вполне резонным, однако привело ее в ярость, так как она не нашлась, что на него ответить.

– Как я надеялась, что мы больше никогда не встретимся с вами, – пробормотала она, собрав поводья в кулак и ставя ногу в стремя.

Прежде чем она поняла, что происходит, Деклан обхватил ее талию и без малейшего усилия поднял на спину лошади, задержав в своих руках лишь на мгновение дольше, чем требовалось. Затем он отступил, не спуская с нее глаз, и, к своему ужасу, она обнаружила, что не в силах оторвать от него взгляда. Словно он приворожил ее своим прикосновением.

– Вы много позволяете себе, мистер Уокер, – фыркнула она.

Деклан откинулся назад и расхохотался, упираясь кулаками в широко расставленные колени:

– Мисс Энсон, откуда эта чопорность?! Я ведь просто помог вам взобраться в седло, вот и все. Или вы опасаетесь за свое целомудрие? По-моему, с этим вы несколько запоздали.

Единственным, что облегчало ее положение, было то, что с высоты седла ей не приходилось смотреть на него снизу вверх. И она, заботливо поправив вуаль, чтобы не было видно выражения ее лица, гордо выпрямилась в седле.

– Что вы хотите этим сказать? – резко спросила она.

– Я могу сколько угодно просидеть в здешней глуши, и тем не менее мимо моих ушей не пройдет ни одна новость о том, что происходит в Новом Орлеане. – Он больше не смеялся, а с сочувствием посмотрев на нее, сказал: – Я слышал о вашей помолвке с Адриеном Ладуром и о том, что предвосхитило это событие. Если вы позволите дать вам совет – порвите эту помолвку. Не думайте о вашей репутации. Не выходите за него, если вам дорого ваше душевное равновесие.

– Я никогда не встречала такого самоуверенного и наглого типа, как вы, – воскликнула она. – Я не нуждаюсь в ваших советах, и вы окажете мне большую услугу, если избавите меня от необходимости их выслушивать. За кого я выхожу замуж и почему – нисколько вас не касается. В чем дело, мистер Уокер? Вы испугались, что мой муж не позволит вам больше красть мою землю?

– Вашу землю? Она станет его землей, как только вы подпишете брачный контракт. Разве вы до сих пор не поняли, что по законам Луизианы вся ваша собственность тотчас же отойдет Ладурам? Или вы так околдованы им, что вас это не волнует? – Его рука по-прежнему лежала на ее стремени, не отпуская, и также ей было невозможно оторваться от этого окаменевшего лица и холодных глаз.

– Вы чересчур скоры с выводами и не умеете себя вести, – выпалила она, тронув поводья так, что лошадь сделала шаг в сторону.

– Я вижу, вы не внемлете предупреждениям.

– Потому что вы болтаете несусветную чушь. О чем вам угодно предупреждать меня, мистер Уокер? Об Адриене?

– О последствиях этого брака. О самих Ладурах. Обо всех тех людях, которыми вы себя окружили.

– Не тратьте понапрасну дыхания. – Она необычно резко рванула поводья, и лошадь метнулась прочь.

Уже почти скрывшись из виду, Кэтрин услыхала, как Деклан кричит ей вослед:

– Спасибо за приглашение на бал! Я непременно приду!

Кэтрин захватила Ти-Жана и галопом понеслась домой, впервые в жизни испытывая такой гнев. Бросив поводья на руки остолбеневшему от удивления слуге, она помчалась на поиски Элизы, отдыхавшей в тенистом уголке сада.

– Зачем ты его пригласила?! – выпалила она, не обращая внимания на то, что ее жакет расстегнут, шляпа съехала на затылок, волосы растрепались, а глаза горят недобрым огнем.

Элиза расположилась на каменной скамейке с вышивкой и как раз распутывала упрямый узелок.

– Кого, дорогая? – непонимающе спросила она.

– Деклана Уокера, вот кого! – Кэтрин не сводила глаз с этих светлых локонов, до неприличия низко вырезанного лифа и полуприкрытых прозрачными кружевами плеч, которые можно было обнажить одним легким движением.

– Я подумала, что это нас развлечет. – Розовые губки Элизы сложились в сладкую улыбку.

– Ах, вот как? Ты развлекаешься, приглашая в мой дом человека, который меня оскорбил?! Большое тебе спасибо, Элиза!

– Он – один из твоих соседей, и я подумала, что это поможет вам. Ну, не дуйся. Я не хотела ничего дурного.

– Тебе вначале надо было спросить у меня, – отвечала Кэтрин, почувствовав, как она разгорячилась и какой потной и растрепанной кажется по сравнению с Элизой, идеально причесанной и свежей.

– Тогда тебе самой следовало заняться своими делами.

– Я не желаю, чтобы он сюда явился!

– Об этом я и говорю. Присядь же, моя сладкая. Я позвоню, чтобы нам принесли лимонаду. – Элиза подняла маленький колокольчик.

– Ты должна написать ему сама. Сказать, что случилась ошибка. – Кэтрин так и стояла перед ней, не желая успокаиваться.

Иголка Элизы зависла в воздухе.

– Это будет верхом невежливости и верным способом превратить его в твоего смертельного врага.

– Ну, теперь еще и ты завела разговор про врагов! Он тоже только и знает, что предостерегает меня неизвестно от кого. – Кэтрин отбросила в сторону свои шляпу и кнут и привалилась спиной к приятно холодившей ее каменной колонне.

– И кого же он имел в виду? – Голос Элизы звучал спокойно, и удивительно спокойным казалось ее лицо.

– О, он ни на кого конкретно не указывал, но он явно настроен против Ладуров.

– А он не говорил про Уоррена или про меня?

– Нет, я даже не думаю, что он с вами знаком.

– О, но он скоро познакомится, по крайней мере со мною, – облегченно расхохоталась Элиза. – Я ужасно хочу его увидеть. Неужели ты считаешь, что я зря его пригласила? Не будь такой жадиной, Кэти. У тебя есть поклонник, а у меня его нет.

– Я уверена, что при желании ты могла бы найти себе кого-нибудь получше, чем этот тип.

Из-за колонн показалась Иветта, в руках у нее был поднос с графином и бокалами, она поставила его на низкий столик возле скамьи. Элиза кивком отпустила ее, а потом отложила шитье, сама налила в бокалы лимонаду и подала его Кэтрин.

Кэтрин выпила его одним духом. Питье с немного резким привкусом слегка освежило ее. Элиза вернулась на скамью и приглашающе похлопала возле себя. Ее руки немедленно обвились вокруг талии Кэтрин, и она наградила хозяйку сестринским поцелуем:

– Так ты простила меня за то, что я пригласила злокозненного мистера Уокера? Ну же, не дуйся. Ты и так стала в последние дни ужасной злючкой. Ты соскучилась по Адриену? Но ведь осталась всего одна ночь, и он приедет сюда.

– Я так устала, – отвечала Кэтрин, прислонившись к ее плечу. – У меня постоянно голова раскалывается, и сплю я плохо.

– Обыкновенная предсвадебная лихорадка, усиленная жарой. Я знаю, что тебе станет легче, как только ты окажешься в объятиях Адриена.

– Ты и правда так считаешь? – Она схватилась за это обещание, как утопающий за соломинку. Мысль о том, что нынешнее состояние может продлиться до конца ее дней, была невыносима.

– Я точно это знаю! – Элиза посмотрела ей в глаза: черные провалы зрачков, окруженные фиалковой радужкой, загадочно пульсировали. – И перестань хныкать из-за мистера Уокера. Лорд Седрик мигом поставит его на место, посмей он только высунуть нос, и полковник, и мистер Пейр тоже. За тебя есть кому заступиться. Ведь есть еще и мой брат. Ему нравится воображать себя твоим сэром Галаадом.

– Правда? А я и не заметила. – Кэтрин насторожила нотка раздражения, проскользнувшая в голосе Элизы. Ей показалось или Элиза действительно злится на чересчур доброе отношение к ней Уоррена?

– Так ты простила меня за мистера Уокера? – вкрадчиво повторила Элиза, и Кэтрин подумала, что эта вспышка ревности ей лишь померещилась.

– Я, наверное, да, но давай не станем загадывать. Адриен будет в бешенстве. Если бы ты знала, как он ненавидит этого Уокера! Я бы не хотела, чтобы из-за него случились новые неприятности.

– Да, – раскрасневшись от радости, хихикнула Элиза, – и именно потому, что я знаю об этом, и я пригласила Уокера. Адриен, конечно, милый мальчик, и тебе стоит посмотреть, как его мамаша над ним трясется. Я боюсь, что он слишком избалован, Кэти, и ему неплохо было бы поучиться тому, что не всегда все происходит так, как он того желает. Для него это будет урок самообладания – ведь ему придется быть вежливым с мистером Уокером.

Не в силах отдохнуть или хотя бы успокоиться в обществе Элизы, все еще сердитая и обиженная, Кэтрин направилась к задней части дома, высматривая Анри. Он всегда умел ее утешить, у него это получалось естественно, словно у доброго дядюшки, чья непослушная племянница плачет над разбитой коленкой. С первого же взгляда он понял, что она расстроена, но не стал приставать с расспросами, ожидая, пока она заговорит сама.

Она уселась на скамейку, задумчиво упершись рукою в подбородок.

– Как много тебе известно о мистере Уокере, что живет у «Ручья Делано»?

– О мистере Уокере? Не так уж чтоб много, мамзель. Вам лучше спросить о нем у мистера Даггана. Он вроде бы уже имел с ним дела.

– Анри, я не верю, что здесь может случиться что-то неизвестное тебе. – Кэтрин нетерпеливо забарабанила пальцами по выскобленному белому столу. – Ты наверняка знаешь о том, что Уокер приходил в Бовуар-Хаус и что он встретил меня на болотах и настаивал на беседе. Разве Ти-Жан не рассказал тебе?

– Ну, может, он и обмолвился словечком. Да я пропустил все мимо ушей из-за суеты, мисс Кэтрин, – все как будто с ума посходили со всеми этими приготовлениями. – Анри юлил, и Кэтрин это понимала.

– Похоже, что все сговорились действовать тайком от меня, – пробурчала Кэтрин. – Уокер сказал, что он приглашен на бал. Я вернулась домой и потребовала объяснений у мисс Джордан – и она преспокойно заявила, что отправила ему приглашение. Меня это ошарашило.

– Ну, мамзель, ведь по всему выходит, что он ваш сосед, а это не дело – ссориться с соседями.

– Он негодяй, Анри. Я не желаю, чтобы он переступал порог моего дома.

– Понятное дело, мисси Кэтрин.

Кухня была жарко натоплена и полна запахами стряпни, и Кэтрин вспомнилось, как она сидела на кухне в доме у отца, наблюдая, как миссис Даулинг, закатав рукава выше полных локтей, готовила печенье, или фруктовый сок, или помешивала ложкой кипевший на плите джем. Маленькая сельская кухня, она находилась так далеко отсюда, что это с трудом можно было себе представить, – и все же она так была похожа на здешнюю! Словно здесь, среди висевших вдоль стен связок лука, копченых окороков и пучков травы, заключалось некое таинственное сердце дома.

Анри горячо любил свое дело и не знал себе равных поварском искусстве. Его подручные напевали, чистя и моя овощи, просеивая муку, драя кастрюли и моя тарелки в большом каменном чане. Их звучные, слаженные голоса гармонично сливались в трогательной мелодии.

– Нельзя ли из них составить хор? – неуверенно предложила Кэтрин.

– Хор, мисси Кэтрин? – пробасил Анри, в то время как его толстые, похожие на сосиски пальцы ловко двигались словно сами по себе, придавая форму одному из украшений, которое предстояло поместить на огромный торт-мороженое, ожидавший своего часа в леднике. – Они и так поют хором в церкви. Вы там не были до сих пор? – И он скосил на нее лукавый глаз. – Ах, мамзель, вот завтра приедет отец Бювье, и все переменится. Вы должны стать католичкой, прежде чем выйдете замуж за мичи Адриена.

– О Боже, ну конечно, я должна. – Она покачала головой, отказавшись отведать остатки сладкого крема, который он смешивал в чашке из толстого фарфора. – Я совсем не хочу есть. Меня слишком разозлил Уокер. Интересно, как кто-то в таком климате ухитряется не потерять аппетита?

– А вы часом не больны? – Он приподнял бровь и надул толстые губы.

– Просто устала. Я очень плохо сплю.

– Вот как? Возможно, вам не нравится ваша спальня?

– Я и сама не знаю, – вздохнула она. – Я боюсь засыпать. У меня часто случаются кошмары: словно меня затягивает в водоворот, и я бьюсь изо всех сил, чтобы меня не разорвало на части.

– Вы ни с кем не ссорились, мисси Кэтрин? – Прищурившись, он внимательно и со значением посмотрел на нее. – Кроме мистера Уокера, конечно. Может, с кем-то из слуг?

– Ты полагаешь, меня сглазили? – натянуто рассмеялась она. – Этого не может быть. На дворе двадцатый век.

– Не надо относиться с пренебрежением к тому злу, которое может причинить злая душа. Мичи Керриган никогда так не делал – он принимал эти вещи всерьез. Он рассказывал мне, что там, в Ирландии, откуда он родом, его народ старается не обижать малый народец холмов, оставляет для него подарки в магическом круге, чтобы не бояться, что он разгневается.

– Значит, опять суеверия? Да, ирландцы подвержены им. – Она с трудом могла поверить, что ее благодетель, делец из дельцов, относится к этому серьезно. – Во всяком случае, я не била моих слуг и даже не говорила с ними грубо. Зачем кому-то из них вредить мне – кроме моего наглого соседа?

– Я не знаю, мамзель. – Анри недоуменно пожал широкими плечами.

– Это все глупости, Анри.

– Да, мамзель, как вам угодно.

Пение в кухне стало громче, теперь его слаженный ритм подчеркивало негромкое гудение барабанов. Однако теперь оно совсем не радовало Кэтрин, и она зябко повела плечами, словно по спине у нее пробежались ледяные пальцы. Эти люди – выходцы из Африки, их выкрали с родины и продали в рабство. И волей-неволей они принесли сюда, на эту землю, свои традиции – невзирая на все усилия миссионеров, обративших их в христианство, и политиканов, долдонивших им о том, что они – новые свободные американцы. Разве старые раны от этого перестали гноиться? Не стала ли она жертвой какой-то скрытой борьбы? А вдруг Деклан Уокер, янки до мозга костей, тоже увлекся оккультизмом? И она с ужасом представила себе, что некто неустанно творит таинственные обряды – наверное, под покровом тьмы, в самый глухой час ночи – чтобы уничтожить ее?

Она невольно встала поближе к Анри, ей необходимо было прикоснуться к его большому, сильному телу, ей необходимо было ощутить поддержку Седрика, поддержку своего отца. Она с трудом выдавила из себя смех:

– Так ты имеешь в виду… как бишь его зовут… Вуду, не так ли?

Пение разом оборвалось, словно захлопнулась какая-то дверь, и в кухне воцарилась тишина, лишь мигали десятки испуганных глаз. Постепенно здесь вновь возобновилась обычная суета, но пения больше не было слышно.

– Где это вы слышали про Вуду, мисси Кэтрин? – Анри отер руки о фартук, а потом увлек Кэтрин прочь из кухни, подальше от любопытных ушей.

– На городском рынке, – она старалась говорить непринужденно, словно речь шла о покупке фунта красных бобов. – Мистер Адриен повел меня туда однажды, и я купила расписную ракушку у старухи, которая торговала свечами, ладанками и образками и еще кучей непонятных вещей. А когда я спросила у нее об этих вещах, она отвечала мистеру Адриену – по-французски, конечно, жаль, что я слишком плохо знаю этот язык, – что все эти вещи предназначены для Вуду. А потом мистер Адриен объяснил мне, что это осталось от привезенной из Африки религии и что теперь никто всерьез в нее не верит. Я пыталась потом расспросить поподробнее Селесту, но она предпочла отмолчаться.

– Вы купили у той женщины на рынке одну только ракушку?

– Да, но она дала мне подарок. – И перед нею снова всплыло морщинистое лицо, лукаво блестевшие глаза и кривившийся в ухмылке провал беззубого рта.

– Хм-м-м… лакнап? – Анри задумчиво уставился в пространство, явно озабоченный.

– Да, верно. Это ведь очень милый обычай, правда? В Англии ничего подобного не увидишь. – Голос Кэтрин звучал легко, почти беззаботно.

– А что она вам дала?

– Необычную вещицу: маленькую белую косточку с обмотанной вокруг нее красной ниткой, – мистер Адриен сказал, что это грис-грис, что он приносит счастье. То же самое сказала мне и мадам Джордан, когда я спросила у нее.

– Вы носите эту вещь при себе? – Его ничего не выражавшие глаза обратились на Кэтрин.

– По правде говоря, да, – натянуто улыбнулась она. – Наверное, ты сочтешь это глупостью, но когда они сказали, что эта вещь принесет мне счастье, я взяла в привычку держать ее при себе. – И она извлекла ее из кармана своего жакета.

Анри осторожно принял ее в свою огромную ладонь, внимательно рассмотрел и поднес к носу. Он так долго молчал, что у Кэтрин не выдержали нервы, и она спросила:

– Сильно пахнет, правда? И не очень-то приятно.

Анри еще раз принюхался:

– Здесь дамиана, похоже, и каламасский корень. И то и другое – травы.

– Которые приносят удачу? – Она вдруг обнаружила, что до боли стискивает руки, а ладони у нее стали липкими от пота.

– Иногда, – уклончиво отвечал он, и это всполошило ее даже больше, чем всплеск негодования или осуждения.

– Но… – Ее неопределенное «но» так и повисло в воздухе.

Наконец Анри надул щеки и ответил:

– Но, мамзель, дамиану часто используют и в приворотных зельях.

Кэтрин зажмурила глаза, так как внезапно у нее все поплыло перед взором. Открыв их снова, она обнаружила, что Анри внимательно вглядывается в ее лицо.

– Значит, этот грис-грис безвреден, – неуверенно заключила она, несколько успокоившись. – Если мистер Адриен позволил вручить его мне, а я этого не отрицаю, то, значит, он просто хотел быть уверенным в том, что я отвечу на его чувства взаимностью.

– Если только это был он. Ведь мог быть и другой мужчина. Мичи Уоррен, судя по всему, очень даже неравнодушен к вам, мисси Кэтрин.

– Да неужели? Но он никогда ни о чем подобном не говорил, да к тому же он в большей степени американец, чем креол. Сомневаюсь, чтобы он стал прибегать к помощи Вуду!

Нет, это казалось невообразимым: образованный, много повидавший во время путешествий молодой человек всерьез относится к местным суевериям.

– Но ведь родился он в Новом Орлеане. И знает об этом.

– Но это не может мне повредить? Любовный талисман служит только хорошему, верно?

– Это зависит от многих вещей. – Анри заглянул ей прямо в глаза. – А что, если он заставляет вас делать вещи, которых вы сами делать не хотите? Я ведь сказал, что здесь пахнет еще и каламасским корнем тоже.

– А какой силой обладает он?

– О, это могучая сила, которая держит вас под контролем, мисси, и ею распоряжаются мамбо и хунганы, обладающие властью.

– Мамбо? Хунганы? Не понимаю.

Да, за пределами суетного, торопливого, занятого лишь собственной жизнью порта с высокомерными креолами, напористыми американцами и европейцами, неграми и прочим цветным населением существовал скрытый, но от этого не менее активный и обширный мир тайного знания. В ушах у нее зазвенели слова Деклана Уокера: «Вы теперь не в Англии – вы в Городе Призраков. Это древний, приходящий в упадок, злонравный город. И очень странный».

– Это высшая каста жриц и жрецов Вуду.

– Похоже, ты чересчур много знаешь обо всем этом. Уж не хунган ли ты сам, Анри?

Он хрипло рассмеялся:

– Да если б я им и был, разве ж я бы об этом вам сказал, мисси Кэтрин?..

ГЛАВА 10

Колеса двухместной коляски мягко шуршали по дробленому ракушечнику, которым была посыпана дорога вдоль берегов озера Понтчартрейн. Седрик потряхивал вожжами, испытывая приятное возбуждение от присутствия Фени, сидевшей рядом с ним. Края ее зонтика трепетали под ветерком, овевавшим их лица благодаря резвой рыси запряженной в коляску лошадки.

– А мы составляем весьма милую парочку, не правда ли? – заметила она, когда они только собирались в путь. – Пэр из метрополии и женщина-папистка.

– В этом нет ничего особо выдающегося, моя милая, – заверил он. – Такое сплошь и рядом встречается у нас в Лондоне. Вам достаточно прокатиться по главной аллее Гайд Парка ранним утром, и вы наверняка встретите несколько особ demi-monde,[20] правящих своими колесницами. Джентльмены прозвали их «милые малютки, разбивающие коней». На деле же они разбивают сердца, и не менее успешно, чем коней. Ну и тощие кошельки тоже.

Они выехали из дома Фени и через предместья отправились к озеру. Она позаботилась обо всем, что нужно для пикника, и когда Седрик привез ее в парк, специально отведенный для любителей красивых видов и отдыхающих, ему нужно было лишь спешиться, пустить лошадь пастись и расстелить на траве одеяло. Фени проворно распаковала корзинку: холодный цыпленок, салат, закуски и темно-зеленые бутылки, которые катастрофически нагрелись. Чтобы охладить их, Седрику пришлось опустить их в воду на отмели.

«Мы словно молоденькая флиртующая парочка», – с удивлением подумал он, а ведь их вряд ли можно было назвать впечатлительными нежными натурами. И все же ему доставляло удовольствие просто смотреть на Фени.

Она была восхитительна, в полном расцвете женской красоты, общительная, но с манерами истинной леди, с этой невообразимой формы штуковиной на голове, именовавшейся шляпкой, и выбивавшимися из-под нее прядями рыжих волос. Накрыв импровизированный стол со сноровкой примерной супруги, она уселась боком, изящно скрестив ноги, обутые в высокие ботинки и тщательно укрытые широким подолом юбки. Они с аппетитом ели, вдоволь пили шампанского и бездумно любовались игрой чаек и маневрами белоснежных яхт, бороздивших озерную гладь.

– Игрушки богатых мужчин, – заметила она, откинувшись на локоть, – они ведь так любят воображать себя моряками.

– Похоже, вам известно все об всех богатых мужчинах в этом городе, – ревниво проворчал он.

– Я бы этого не сказала. – Она пощекотала ему подбородок своим веером из павлиньих перьев и рассмеялась. – Но приходится учиться и этому, ведь мне не повезло родиться с серебряной ложечкой во рту, как вам.

– Но по вашим словам я понял, что и ваши родители были людьми обеспеченными.

– Средний класс, мой дорогой сэр. Очень респектабельные – пожалуй, на деле даже более респектабельные, чем ваша каста. Вот почему я и сбежала, и даже не помышляла вернуться домой, когда забеременела.

– Так у вас есть ребенок? – Казалось, что ему каждый день предстоит очередное открытие, связанное с характером этой обворожительной женщины.

– У меня дочка, Кристина. Ей уже шестнадцать.

– Она живет в Новом Орлеане? Она знает, чем вам приходится заниматься?

– Глупый мужчина! – Ее улыбка умудренной жизнью особы смутила Седрика. – Конечно же, нет. Она находится в самой респектабельной закрытой женской школе в Чарлстоне. Я иногда навещаю ее, и у нее сложилось впечатление, что ее мать – состоятельная вдова.

– Но что вы будете делать, когда она закончит школу? – Каким бы глупым мужчиной Седрик ни был, обычаи он знал неплохо.

Лицо Фени помрачнело. Он задел больное место.

– Должна признаться, что это для меня проблема.

– Позвольте мне помочь вам. – Он положил свою руку на ее.

– И как же, ради всего святого, вы, милорд, собираетесь это делать?

– Я пошлю ее в Англию и устрою там, если вы пожелаете. И выведу ее «в свет».

– Вы бредите, Седрик. – Обращенный на него взгляд был полон мудрости и боли. – Я была шлюхой, а теперь я содержу шлюх. Вам ни за что не удастся от этого уйти.

– Я могу попытаться.

– Но почему?

– Из почтения к прекрасной матери милой Кристины.

Озеро было совершенно гладким и таким синим, что казалось – это кусок небосвода упал на землю, чтобы украсить и без того чудесный пейзаж. Фени долгое время любовалась им, а потом промолвила:

– Вы очень добрый человек, Седрик. Но вам прежде всего надо подумать о Кэтрин.

– Весьма скоро я сбуду ее с рук.

– Замуж за Адриена Ладура. – Она вытащила сигарету. Вспыхнула спичка, и пара огоньков пламени отразилась в янтарной глубине ее глаз. Она затянулась, задержала дым в легких, а потом медленно выдохнула его, сказав – Вы знаете, что его игрушка когда-то была одной из моих девушек?

– Деламар говорил, что у него есть любовница, но я не понял, что это какая-то постоянная пассия.

– Это так. Он купил для нее дом на Вьё Карре. Ее зовут Лестина Кларемон.

– Она черная? – И Седрик подумал о Серине, хотя больше ни разу не спал с этой дикой красоткой, слишком увлеченный ее хозяйкой.

– Нет же, нет. – Фени отвечала несколько нетерпеливо, словно учитель, растолковывавший урок ученику-тугодуму. – Я ведь уже объясняла о разнице между неграми и полукровками. Лестина – квартеронка, из того смешанного общества, что сложилось только у нас, в Новом Орлеане. Она однажды рассказывала мне, что ее цветные предки даже владели плантациями в Санто-Доминго, но вынуждены были бежать во время восстания рабов в 1790 году и искали прибежища здесь.

Седрик нахмурил брови и недоуменно покачал головой:

– Никак не могу взять в толк, как эти полукровки могли поработить своих же соплеменников.

– Они считают себя французами, к тому же их кровь разбавлялась не раз белыми мужчинами. Из их рядов вышло много поэтов, писателей и художников, а также искуснейших мастеров, работавших по металлу: они участвовали в строительстве большинства здешних домов и превзошли всех в ажурных литых решетках. Но иногда случалось, что семья не в состоянии должным образом воспитать свою дочь или же найти ей подходящего мужа из равных себе. И тогда у них не оставалось иного выхода, кроме как воспитать из девушки образованную содержанку для белого мужчины. И только для него одного, прошу вас заметить. Ни один цветной мужчина и пальцем не смел к ней притронуться, если они не были женаты.

– Адриен по-прежнему посещает Лестину? – Седрика насторожило такое падение нравов. Каким бы он ни был гулякой, у него оставалось сентиментальное желание видеть Кэтрин счастливой в браке, ведь он поклялся когда-то своей умершей любви, Деборе, что ничего не пожалеет для ее дитя.

– Девушки докладывают мне, что это так.

– Увы моей Кэтрин!

– Вам надо присматривать за нею, Седрик. Ладуры всегда были гордецами и ловеласами.

– Вы полагаете, напрасно выходит за него? Должен ли я повысить требования? Но, видите ли, он уже успел соблазнить Кэтрин.

– Это очень похоже на Адриена. – Лукавая улыбка скривила ее губки.

– Черт побери! – рявкнул Седрик. – Она-то его любит. И я разобью ей сердце, если расскажу про Лестину.

– А вы не говорите. Это входит в число вещей, с которыми ей предстоит смириться, выходя замуж за креола. Они никогда не были верными мужьями, и от этого мой бизнес только процветает. Так что я лично не жалуюсь.

Седрик и сам не знал, то ли бурлившее в крови шампанское, то ли искреннее чувство заставило его внезапно сказать:

– Бросьте это, Фени. Вернитесь со мною в Англию. И увезите с собою Кристину.

Фени считала себя весьма стойкой особой, однако это предложение смутило ее. Она натянуто рассмеялась и ответила:

– Я намерена сделать вид, что ничего не слышала. Иначе рано или поздно вы пожалеете об этом.

Он придвинулся ближе и обнял ее за талию:

– Я не шучу. Я одинок, Фени. И я нуждаюсь в женщине, в спутнице жизни. Я богат. Я могу позволить себе любую чертовщину, которая придет мне в голову. У меня нет титула, за который надо драться, нет детей, которые станут делить наследство. Я все оставлю вам, а потом – Кристине и Кэтрин. Что вы скажете на это?

– Я скажу, что если пройдет полгода и вы повторите свое предложение – тогда мы сможем обсудить его всерьез. – Она выпрямилась и принялась поправлять шляпку.

– Я хочу заботиться о вас. – В его голосе слышались молящие нотки.

– Я сама могу о себе позаботиться. – Она снисходительно улыбнулась ему. – Я словно ивовое дерево, что растет на берегу и не боится наводнений. Река обрывает ему корни, но ствол моментально отращивает новые – и это позволяет ему выжить там, где гибнут другие деревья.

– Но вы подумаете над моими словами?

– Обещаю вам.

– Дядя Седрик! Как я рада вас видеть! – Кэтрин обнимали знакомые сильные руки, и она припала к крахмальной манишке, благоухавшей лавандовой водой старой Англии.

– Успокойтесь. – Он тихонько отстранился, пытаясь заглянуть ей в глаза. – Можно подумать, что я вернулся по меньшей мере из полярной экспедиции. Ведь прошло всего несколько дней.

– А мне показалось – прошли годы. Я должна поговорить с вами! Нет, не здесь, наедине.

Блиставший чистотой мозаичный пол в холле был заставлен багажом, а на полукруглой подъездной аллее стояло еще с полдюжины экипажей – все с пассажирами и с багажом. Седрик первым переступил порог дома, но тут же Кэтрин увидела, что следом за ним Адриен ведет под руку мадам Ладур. В арьергарде шагала парочка молодых людей, которых она тут же вспомнила – его приятели, с которыми она познакомилась на вечеринке в доме на Рю Рояль, – Джефф Хаббарт и Феликс Колдуэлл.

Загипнотизированная его красотой, позабыв свои тревоги и страхи, Кэтрин побежала к Адриену. Он протянул ей навстречу руки и поднес ее пальцы к губам. А потом наклонился так, чтобы их никто не услышал, и прошептал:

– Кэтрин! Дорогая, мы не виделись так долго! Я сам не знаю, как смог пережить эту разлуку. Но я клянусь, что больше мы не расстанемся. Отныне и всегда мы будем вместе.

– Да, Адриен, – отвечала она, ничего не замечая вокруг, кроме него, словно оказавшись в узком туннеле, в конце которого стоял он один – ослепительный, элегантный юноша.

– Уоррен! – восторженно вскричала Элиза, и они обнялись. Тут же она расцеловалась с Джеффом и Феликсом.

Она снова была весела и полна жизни, ее скуку словно смыло в одно мгновение.

– Ни о чем не беспокойся, моя сладкая, – сказала она Кэтрин. – Предоставь обо всем позаботиться нам с Селестой. А сама можешь заниматься лишь Адриеном.

Мадлен Ладур препроводили в лучшую комнату для гостей. Прибывшие с нею родственники были радушно приняты и также распределены по своим апартаментам, а их лакеи и служанки последовали за хозяевами, чтобы помочь им устроиться. В холле осталось лишь несколько человек.

– Почему бы тебе не подняться с ними на галерею, Кэти? – предложила Элиза. – Пьер принесет им прохладительные, а я присоединюсь к вам, как только удостоверюсь, что гости устроились как положено. Им надо отдохнуть после путешествия. Идем, Селеста. – И она отправилась вверх по лестнице с таким видом, словно сама была здесь хозяйкой. Экономка неохотно последовала за ней.

«Что же случилось с моей подопечной? – гадал Седрик, прогуливаясь по веранде в компании Деламара, мистера Пейра и двух молодых людей. – Надеюсь, что она не успела забеременеть. Правда, пока этого не заметно, и вряд ли будет видно к ноябрю, когда они должны обручиться, однако это не лучший способ начинать семейную жизнь. Но если это не так, то в чем же дело? Она похудела и выглядит изможденной. Пожалуй, я бы даже назвал ее заезженной, если к девушке применимы такие слова. Может, виновата жара? Здесь действительно чертовски жарко, и даже я, легко перекосивший прежде причуды климата, чувствую, что это меня раздражает. Нет ничего хуже этой духоты, когда все моментально сыреет. Я рад, что выбрался из города, этой пораженной лихорадкой помойки, хотя мне и говорили, что Федеральная армия основательно почистила его, когда оккупировала. Одному Богу известно, на что это было похоже до войны! Однако жаль, что со мною не смогла приехать Фени. Вот номер – явиться с нею в это избранное общество! Городская сводня!

На какое-то время они были заняты общей беседой – о цепах на хлопок, о перспективах на урожай сахарного тростника, о махинациях в правительстве, о продажных политиках из Нового Орлеана, о неустойчивом и тревожном положении дел в Луизиане. Адриен шептался с белобрысым изнеженным Феликсом, тогда как рослый плечистый Джефф извлек из кармана колоду карт и устроился в уголке раскладывать пасьянс.

Кэтрин практически позабыла о том, что хотела рассказать происшествие с грис-грисом Седрику. Всякий раз, когда она чувствовала на себе теплый взгляд чарующих темных глаз Адриена, ее захлестывала очередная волна нежности и в ее глазах он превращался в самого романтического героя. Она уже не сомневалась, что именно он, а не кто другой подкупил торговку на рынке, чтобы та всучила ей талисман, – конечно, это не мог быть ни Уоррен, ни кто-то еще. И ей крайне важно всегда иметь талисман при себе, чтобы он поддерживал ее в минуты сомнений.

Присутствие Адриена вдохнуло в нее новую жизнь и веру в будущее: она жаждала остаться с ним наедине, чтобы заняться любовью, и ее не заботили возможные осложнения. Ведь прежде, чем они станут мужем и женой, пройдут еще целые месяцы. Все уже обговорено, устроено и подписано. Так зачем же изнемогать от бесплодного томления. Наверняка он страдает от этого не меньше ее. С трепетом она вспоминала его страсть и нетерпение в ту ночь в garçonnière.

– Как вам понравился «Край Света»? – спросил Уоррен. Воспользовавшись тем, что Адриен отошел поговорить с Джеффом, он подсел к Кэтрин. Его здоровое, загорелое лицо и чистые голубые глаза светились таким искренним расположением, что Кэтрин, только что позволившая себе весьма фривольные мысли в отношении Адриена, слегка покраснела.

После того как Элиза выдала свою ревность, Кэтрин стала смотреть на Уоррена несколько иначе. Меньше всего на свете ей хотелось бы огорчить его – сама столько пережившая за последнее время, она словно утратила собственную кожу, и обнаженные нервы стали сверхчувствительны к чувствам и горю окружающих.

– Этот дом еще более обширен, чем особняк в городе, – отвечала она. – А Хэл Дагган, здешний управляющий, показал мне плантацию и окрестные болота. Я много времени провела в них с Ти-Жаном, пока он охотился и ловил рыбу.

По лицу Уоррена пробежала тень беспокойства.

– Ах, так, значит, вы путешествовали по призрачным водяным дорожкам и забирались в самую глубину мрачного леса, где каждое бревно похоже на аллигатора? Вы видели Болотное Чудище?

– Нет, но зато я видела мистера Уокера, а он ненамного лучше.

– Уокер? – Подошедший к ним Адриен уловил обрывок их беседы. – Что этот дьявол делает здесь?

– Я полагаю, что он имеет право находиться на своей земле, и к тому же до сих пор не решен вопрос с границами участков. – «Что это я стала его защищать? – недоумевала про себя Кэтрин. – Этот тип совершенно не заслужил моего участия».

– Я уже занялся этим делом, мисс Энсон. Оно довольно сложное, и боюсь, что карты были составлены слишком небрежно, – важно заявил мистер Пейр, которому для солидности явно не хватало его кабинета с грандиозным письменным столом.

– Это верно! В здешних границах участков сам черт ногу сломит! – подтвердил Деламар, вертя в узловатых пальцах толстую незажженную сигару.

– Проклятые законники! Бомбы на них не хватает! – вскричал Адриен, задрав подбородок и меча глазами молнии.

– Успокойся, дорогой, – донесся с другого конца галереи медовый голосок Элизы. Джентльмены поднялись со своих мест, вежливо ожидая, пока она усядется, и она одарила всех милостивой улыбкой. – Мистер Уокер – хозяин соседней плантации, и коль скоро это так, я позволила себе вольность послать ему приглашение на бал, так что незачем проклинать Кэти.

– Черт тебя возьми, Элиза! Зачем? – Густые темные брови Адриена сошлись в одну полосу.

– Чтобы предотвратить ссору. Лучше будет, если ты повстречаешься с ним на людях, а не столкнешься нос к носу по чистой случайности. Кэти совсем не нужны дуэли на закате – они испортят всю вечеринку.

– А по-моему, мы бы прекрасно развлеклись, – бросил через плечо Джефф, отрываясь от карт. – Я всегда готов быть твоим секундантом, Адриен. Как ты думаешь, он не шулер?

– Шулер! Ты только об этом и способен думать, Джефф! Элиза чертовски права. Нам совсем ни к чему здесь проливать кровь – это отвратительно. А здесь так красиво, и к тому же я умираю от жары, – одернул приятеля Феликс. Он присел на перила веранды и, стоя на одной ноге, покачивал в воздухе другой, разглядывая свой изящный ботинок из телячьей кожи.

– Мы придумали кучу всяких развлечений, – продолжила Элиза, разворачивая веер. – И всюду должны царить мир и согласие, джентльмены, или я на самом деле обойдусь с вами сурово.

– О чем вы хотели поговорить со мною, дитя мое? – спросил Седрик, когда некоторое время спустя ему удалось поймать Кэтрин, спешившую вверх по лестнице. Она остановилась на ступеньку выше, и над ее головой словно засиял нимб из солнечных лучей, струившихся в высокое окно за ее спиною. Седрика поразили перемены, происшедшие с его подопечной с того дня, как она покинула отцовский дом, и он не мог с уверенностью сказать, что перемены эти были к лучшему. Она начисто утратила то неуловимое качество, которое он приписывал наивности. И в эти мгновения, ожидая ее ответа, он вдруг удивился, почему на смену ему не приходит то сияние, что излучают вокруг себя влюбленные женщины.

– Разве я хотела с вами поговорить? – она смотрела на него рассеянным взглядом расширенных голубых глаз. – Вряд ли это было что-то важное. Я что-то не могу вспомнить.

У Седрика не было причины не верить ей, и его неприятно поразила догадка, что она не говорит ему правду, а возможно, и сама не уверена, правда это или ложь. «Надо расспросить Элизу», – подумал он и отправился восвояси.

Филлис дожидалась Кэтрин, чтобы помочь ей управиться с платьем и укрыться под москитной сеткой для обязательного дневного отдыха – иначе ни одна дама не будет в состоянии как следует поразвлечься на предстоящем балу.

– Стало быть, он здесь, мисс, ваш милый, – пробурчала она, утверждая очевидное, – ни для кого не было тайной, что Адриен прибыл на плантацию. Просто таким способом Филлис выражала свое неодобрение.

– Да, он здесь, – ответила Кэтрин, растянувшись на кровати и наблюдая за тем, как колышутся кружевные занавески. Воздух за ними дрожал от зноя, и она удивлялась тому, что здешнюю жару можно даже видеть.

– Мне приготовить для вас кремовое вечернее платье или какое другое? – И этот вопрос был решен уже несколько дней назад.

– Спасибо, Филлис, – невпопад ответила Кэтрин. Веки ее слипались, и если ей чуть-чуть повезет, она, наверное, сможет поспать.

– Как вам угодно. Я разбужу вас в пять часов и подам чай. Дай Бог здоровья лорду Седрику. Что бы мы делали без его запасу? От чая гораздо больше бодрости, чем от их вонючего липучего кофе, который здесь хлещут с утра до ночи.

– Где мадам Джордан? – Кэтрин захотелось поговорить с кем-нибудь об Адриене – единственной волновавшей ее теме. Филлис, не жаловавшая его, для этого не подходила – ей требовался кто-то другой, вроде Элизы.

– Я видала, как она шла в свою комнату, мисс, и с нею мистер Уоррен. И она была в одном неглиже. Не думаю, что леди пристало шляться по дому в таком наряде под ручку с джентльменом.

– Ради всего святого, он же ее брат. – Кэтрин зевнула, впадая в дремоту. – Вот если бы с нею был кто-то из двух молодых новых джентльменов, ты могла бы ее упрекать.

– А вот в них-то я и не уверена. Тот, что белобрысый, – слишком смахивает на бабу, а другой… мисс, да вы спите? – Филлис склонилась над распростертой на кровати фигурой, потом неслышно задернула москитную сетку и на цыпочках удалилась.

Кэтрин снова очутилась в доме викария. Старая полосатая кошка лежала с выводком новорожденных крошечных котят, они пищали и барахтались на пушистом коврике возле камина, который они обычно топили с миссис Даулинг в зимние вечера, сидя у огня с рукодельем. Она попыталась громко заговорить с этой доброй честной женщиной и проснулась, чувствуя стеснение, хотя и понимала, что никого здесь быть не могло – или, по крайней мере, не должно быть. Но была ли она действительно одна?

– Филлис? – прохрипела она, поднимаясь на локте.

Ответа не последовало, однако она была готова поклясться, что в комнате кто-то был.

Снова на нее навалилось забытье, но сквозь плотно прикрытые веки она словно продолжала видеть тени веток, качавшиеся на цветастых обоях, угол туалетного столика, аляповатую резьбу на спинке кресла, изредка тускло вспыхивавшую, когда на нее через окно падал солнечный луч.

«Но ведь жизнь всегда была парадоксом, – это говорил ее отец, и дымок вился над его вересковой трубкой, которую он только что вынул изо рта. – Разве ты сама не видишь этого, Кэтрин? Даже если ты проживешь до ста лет, твой след окажется лишь едва заметной царапиной на карте бытия. Ничто превращается в ничто».

Не отрывая от него взгляда, она слушала его слова и потянулась, чтобы прикоснуться к нему, но он стал удаляться, словно в ножки его кресла были вделаны колесики. Он удалялся все быстрее и быстрее, пока не исчез из виду в надвигавшейся грозовой туче. Она навалилась на Кэтрин огромной тяжестью. Руки и ноги ее отяжелели. Она не могла ни двинуться, ни закричать, охваченная страшной неподвижностью. Преодолевая ужасную боль, словно в схватке со смертельным врагом, Кэтрин все же ухитрилась поднять веки, пораженная сухостью во рту и холодным липким потом, покрывавшим ее тело.

– Ах, так ты проснулась наконец, – сказала Элиза, сидевшая на краю ее кровати. – Ты спала как убитая.

– Который час? – еле ворочая языком, спросила Кэтрин.

– Уже давно перевалило за полдень. Я принесла тебе питье. – И Элиза протянула ей бокал тонкого стекла, в котором соблазнительно благоухали листочки мяты и ломтики лимона.

Кэтрин уселась, сжимая пальцами виски. Что же сказал ей отец всего минуту назад? Казалось, что вспомнить это крайне важно, но сон уже полностью забылся.

– Отец Бювье хотел бы поскорее поговорить с тобою наедине. Ты ходила в церковь с тех пор, как приехала сюда? Нет? Ох, милочка, он наверняка этого не одобрит.

– Я никогда не была ретивой прихожанкой.

– Та-та-та! И это – дочь викария?

– Отец никогда не принуждал меня. Если я и ходила в церковь, то лишь для того, чтобы морально поддержать его, вот и все. Я вовсе не хочу обращаться в столь обременительную религию, которая требует посещения месс и празднования дней всех святых. Почему за все в этом мире приходится так тяжело расплачиваться?

– Мадам Ладур наверняка ожидает, что ее невестка будет вести себя примерно.

– Но ведь и здесь есть свой священник. Отец Лири. – «Он ведь тоже посвящен в сан», – подумала Кэтрин. По крайней мере настолько в католицизме она разбиралась. – Он, правда, очень стар и дряхл, но служит в здешнем приходе уже много лет и остался даже после того, как умер мистер Керриган. Почему он не может быть моим наставником в вере? Почему нужен отец Бювье?

– Потому что он личный духовник мадам Ладур. II она предпочла бы, чтобы и ты оказалась под его опекой.

– Что за глупости! – Кэтрин откинула одеяло и старалась выпутаться из складок москитной сетки. – Я собираюсь выйти замуж всего лишь за Адриена, а не за их Святейшего Папу!

– У Папы нет жены, ты же знаешь, – упрямо возразила Элиза. А через несколько мгновений расхохоталась. – Что-то я не слыхала о миссис Папа, по крайней мере официально. Ну, скорее, Кэти, пей свой лимонад и одевайся. Тогда мы успеем пропустить стаканчик-другой до обеда.

Наступил сиявший яркими звездами тропический вечер, и стол был накрыт на террасе, которая часто служила обеденной залой и мало отличалась от последней благодаря обилию мраморных колонн и стоявших повсюду статуй мифических богов и богинь. Тяжелый стол на гнутых ножках слуги внесли сюда заранее и накрыли его дамасской скатертью, на которой расставили канделябры, хрустальные кубки, дултонский королевский фарфор и георгианское серебро. В стоявших на полу жирандолях горел огонь, который не только освещал обеденный стол, но и отгонял мошкару – в нем курились благовония.

«Я ни за что не управилась бы со всем этим, не будь здесь Элизы», – вынуждена была признаться себе Кэтрин, следя за тем, как вышколенные лакеи бесшумно подавали одно блюдо за другим. И что это были за блюда! Чудесные креольские кушанья, сдобренные дарами лесов и рек, добытая Ти-Жаном разнообразная дичь, огромные карпы и сазаны.

– Превосходно, – заметил Феликс, приподнимая бокал в знак приветствия. – У вас поваром все еще этот старый негодник Анри?

– Да. А вы знаете его? – Кэтрин сидела во главе стола, Адриен – по одну руку от нее, а мадам Ладур – по другую. За нею устроился Феликс, потом Элиза, потом Уоррен и так дальше до конца стола, причем при каждой даме имелось по кавалеру.

– Конечно, он его знает, – вмешалась Элиза, милостиво кивнув лакею, который хотел забрать у нее пустую тарелку, чтобы подать мороженое и фрукты. – Феликс, Джефф и я дружим уже долгие годы, мы выросли вместе, и выросли в Новом Орлеане – не забывай, что это довольно тесный мирок.

– Но ведь Анри работал на мистера Керригана. Как я помню, вы, полковник Деламар, говорили мне, что он был персона нон грата? – Снедавшее Кэтрин беспокойство слегка поутихло в присутствии Адриена, который, по всей видимости, пока никуда не собирался исчезать.

– Ах, это лишь в формальном отношении, мисс Кэтрин. – Полковник снисходительно улыбнулся ей с другого конца застланного белоснежной скатертью стола, казавшегося каким-то ледяным полем. – Ведь так или иначе все плантаторы имели определенные взаимоотношения, не брезгуя время от времени обществом друг друга и собираясь на частные вечеринки. Вы лучше поймете все эти тонкости, когда станете одной из нас.

Со всех сторон засверкали улыбки и замелькали ободряющие кивки, однако у Кэтрин в голове по-прежнему не укладывались многие вещи. И больше всего ей бросалось в глаза то, как по-свойски чувствовали себя в «Крае Света» Ладуры, хотя, казалось бы, это был их первый визит на плантацию.

Она так и не успела об этом толком поразмыслить: после обеда настал ее черед развлекать леди в гостиной, предложить мужчинам портвейн и сигары и, как шепнула ей на ушко Элиза, попытаться переброситься кое с кем парой слов наедине. Потянулись томительные полчаса светской болтовни, а потом началось хихиканье и настройка инструментов, под аккомпанемент которых юные леди намеревались развлекать компанию, исполняя песни, романсы и арии из опер.

Распахнулись огромные створчатые двери, и их взглядам предстал огромных размеров рояль, стоявший в алькове у окна и укутанный черным шелковым покрывалом. Приподняли его крышку, и она стала похожа на гордый парус морского корабля. Одна из девиц – Кэтрин не помнила ее по имени, так много здесь крутилось всяких кузенов, кузин и прочих «десятой воды на киселе», – уселась за инструмент. Сверкая стеклами очков и напряженно выпрямившись, она нервически пробежала пальцами по клавиатуре, и по комнате раскатились громкие аккорды. Раскрасневшись, она нажала изо всех сил педаль, чтобы утихомирить струны, но Кэтрин почудилось, что музыкальный рокот долгое время не умолкал, пробиваясь сквозь гул голосов, подобно звенящей капели.

В комнату явились мужчины, насладившиеся вином и сигарами. За ним последовали леди, встреченные радостными аплодисментами, и вечеринка продолжилась в соответствии с планом. Кое-кто танцевал, кое-кто пытал счастье за карточными столиками. Когда вечер подошел к концу, гости единогласно решили, что визит на плантацию начался весьма удачно. Кэтрин целовали, поздравляли и изливались в признательности. Равным образом была чествуема и Мадлен Ладур, избравшая себе в невестки такое сокровище.

Некоторое время спустя – она вряд ли могла сказать с уверенностью, когда именно, – Кэтрин обнаружила себя под руку с Элизой осторожно пробирающейся через подстриженную лужайку к павильону в саду. Здесь уже расположились поджидавшие их Адриен, Уоррен, Феликс и Джефф.

– Ого, у нас все будет как в добрые старые времена, не так ли, мальчики? – громко воскликнул Джефф.

– Цыц, не смей так шуметь! – шикнула на него Элиза. – Нам с Кэтрин не положено тут находиться.

– А почему бы и нет? – с неожиданной запальчивостью возразил Уоррен. – Если я не ошибаюсь, ты являешься ее дуэньей?

Это восклицание вызвало взрыв ехидного хохота, и Кэтрин пожалела о том, что пришла сюда. Тем более что и здесь ей вряд ли удастся остаться с Адриеном наедине. Было совершенно очевидно, что мужчины намерены играть в карты и пить до самого рассвета.

Этот павильон привлек ее внимание, едва она приехала в «Край Света». Похоже, что его построили довольно давно, в угоду фантазии какого-то сумасбродного богача плантатора. Скорее всего, он был скопирован с подобного сооружения, которое кто-то когда-то увидал в Европе. Он имел тяжеловесные, неуклюжие формы, присущие иногда готическим постройкам, и был задумал в подражание средневековому аббатству с крытой крепостной стеной вдоль фасада и башней, возвышавшейся над воротами. Узкие сводчатые окна первого этажа были забраны чугунными решетками, второй этаж выглядел пародией на мавританский минарет, а все свободное пространство стен покрывала путаница вьющихся растений.

Все выглядело нарочито небрежным и призвано было создавать романтическую атмосферу, но сейчас она почему-то не вызывала приятных чувств. Прежде всего, это здание совершенно не вписывалось в окружавшую его природу – пышные растения и диковинные цветы, высокие эвкалипты и развесистые пальмы, чудесные магнолии и, конечно, росший здесь повсеместно бородатый испанский мох. «Кто бы ни построил это, он явно был не в своем уме», – подумала Кэтрин, надеясь на то, что это был по крайней мере не Финн Керриган.

Они пошли вдоль крытой стены, и дощатый настил под их ногами представлял удивительную мозаику из ярких пятен лунного света и темных омутов тени. Стоявшие в альковах статуи, такие забавные при дневном свете, сейчас казались притаившимися в засаде кровожадными убийцами и провожали их взглядом слепых гипсовых глаз. Джефф с Феликсом принялись развлекаться на свой лад: они ушли вперед и то и дело прятались, а потом выскакивали навстречу с душераздирающими воплями.

Похоже, что во всем здании не осталось ни одного слуги, – отпущены были даже личные лакеи. Дверь павильона оставалась незапертой, она распахнулась от легкого толчка, но когда они вошли, Кэтрин показалось, что кто-то – скорее всего все тот же пакостник Джефф – захлопнул их за собой и с театральным грохотом опустил засов, разбудив гулкое эхо в пустом холле. Внутренность павильона была не менее причудлива, чем его внешний вид. Из холла они попали в просторную комнату с занавешенными окнами и отделанными деревянными резными панелями стенами.

Здесь стояли покрытые плюшем диваны, низкие кресла и столики и китайский комод на драконьих лапах, расписанный золотым и черным лаком. В воздухе висел аромат камфоры, усиливавший атмосферу Востока. Бронзовые фигурки вооруженных рыцарей стояли по обе стороны резной каминной полки, а по бокам от них находились стеллажи: стоявшие за их стеклянными дверцами книги безнадежно ждали своего читателя.

Тот, кто приготовил эту комнату для ночных посетителей, а потом бесследно удалился, позаботился зажечь свечи в тяжелых бронзовых подсвечниках и масляные лампы под плотными абажурами. Судя по всему, это произошло не так давно. На низеньком столике на спиртовке грелся кофейник из дамасского литья, а рядом стояла бутылка арманьяка.

– Здесь все по-старому, – заметил Феликс, плюхнувшись на диван и подкрепляясь бренди. – Как приятно прийти сюда и увидеть, что здесь еще более роскошно, чем я помню.

– Вы бывали раньше в этом павильоне? – Кэтрин более не в силах была сдерживаться, она жаждала наконец получить ответы на вопросы, бившиеся в ее мозгу подобно туче разъяренных насекомых.

– Разве Элиза вам не рассказала? – Уоррен наливал себе виски из хрустального графина. Его лицо раскраснелось, язык заплетался – Кэтрин впервые видела настолько пьяным. И не могла сказать, что это его красило.

– Мы никогда не говорили об этом. – Элиза выразительно посмотрела на брата.

Джефф слонялся по комнате, проверяя все углы.

– Ха, смотрите! – воскликнул он. – Она все еще здесь. Помнишь, Элиза? – Он поднял музыкальную шкатулку с перламутровой крышкой и изящной балериной, закружившейся на пуантах под нежный перезвон.

– Простите, ради Бога, я понимаю, что очень глупа, но мне казалось, что вы здесь впервые, – пробормотала Кэтрин, прижав ладонь ко лбу.

– Впервые! Черт меня побери – конечно, нет! В былые времена Керриган закатывал здесь роскошные пирушки. Конечно, мы тогда были совсем юными, но он любил проводить время в окружении хорошеньких деток, – отвечал Феликс, томно развалясь на кушетке. – И этот павильон служил нам garçonnière, хотя по правде, приходила одна девчонка, которой здесь всегда были рады. Не так ли, Элиза?

Джефф, все еще забавлявшийся с заводной танцовщицей, вопросительно приподнял одну бровь:

– Он ведь подарил тебе ее на день рожденья?

– Разве? Я что-то не припомню. – Элиза старалась не смотреть на него, старательно наливая себе выпить.

– Значит, ты была с ним не просто случайно знакома? Но почему ты не рассказала мне об этом, Элиза? – обиженно спросила Кэтрин. – Ты же знаешь, как для меня важно разузнать о нем как можно больше.

Элиза повернулась к ней спиной и понесла свой бокал к окну. Ее лицо отразилось в гладком стекле, за которым сгустилась непроницаемая тьма.

– Прости меня, если я тебя этим обидела, – медленно, прерывающимся голосом произнесла она, – но прошлое отзывается слишком острой болью для нас с Уорреном. Наши родители дружили с Керриганом. А когда они умерли и мы остались одни в этом огромном доме с бестолковыми дядюшками и тетушками, он пришел к нам, и наша жизнь стала легче. Позднее пути наши разошлись, но когда мы попали в Бовуар-Хаус, а потом сюда, мы не могли удержаться от воспоминаний.

Она повернулась, едва удерживаясь от слез, и бросила умоляющий, беспомощный взгляд в сторону брата, который немедленно оказался подле нее и покровительственно обнял ее за плечи.

Кэтрин почувствовала, что краснеет. Какой же она, наверное, кажется глупой, смешной и подозрительной. И даже извиняться теперь бесполезно. Это только усугубит неловкость. Все, что она может сделать, – предоставить идти всему своим чередом и постараться загладить свою вину перед этой милой парой, так преданно служившей ей проводниками в самые трудные первые дни. Ведь именно они познакомили ее с Адриеном, и уже за это она должна быть им благодарна до скончания веков.

Словно почувствовав ее смущение, он приблизился и шепнул:

– Не беспокойся, chérie. Я расскажу тебе когда-нибудь, как мы с Феликсом, Джеффом, Уорреном и Элизой играли в цыган в те времена, когда Керриган держал дом на широкую ногу. Креолы гостеприимный народ и могли задержаться у друзей на неделю, на месяц, на два месяца и даже на три – пока длится жаркое лето. Но сначала ты должна стать доброй хозяюшкой и помочь мне наверху.

Она сгорала от жажды и, выпив еще бокал вина, вдруг оказалась на винтовой лестнице, ведущей на верхний этаж. Адриен почти занес ее туда на руках, он не отрывал губы от ее щеки, то и дело останавливался и, прижав ее к стене всем своим горячим, зовущим к любви телом, целовал в губы. Кэтрин не могла отделаться от подозрения, что они здесь не одни, но всякий раз, оглянувшись назад, на уходящие во тьму ступени, никого не замечала.

– Я уверена, что кто-то внизу идет за нами, – прошептала она.

– Это всего лишь Джефф с Феликсом – вечно валяют дурака, – рассмеялся Адриен, покрепче обнимая ее. – Бокал шампанского успокоит тебя. У меня в спальне как раз припасена бутылка.

Когда она впервые в компании с Селестой осматривала эту комнату, ее поразила необычность обстановки. Но тогда был день, а теперь, под покровом ночи, здесь все выглядело еще более странно. В воздухе висел дым от курений, и вся комната напоминала арабский Восток.

Полы были застланы цветастыми пушистыми коврами. Ковры же висели и на грубых каменных стенах, смягчая их суровое однообразие богатыми переливами красок: ярко-янтарный, бежевый, лазурный и бордовый. Невообразимая смесь безделушек покрывала все свободные поверхности мебели из резного красного дерева: бронзовые статуэтки, фигурки из эбена, подвески из слоновой кости и уродливые японские маски с усами из человеческих волос. Тигровые шкуры и диковинные ткани застилали широкий диван, стоявший в окружении бархатных пуфиков и расшитых подушек. Освещала комнату огромная лампа, украшенная блестящими полудрагоценными камнями. Во времена она вполне могла бы освещать гарем какого-нибудь султана.

– Тебе нравится эта комната? – спросил Адриен, поднеся одну из масок к лицу.

Кэтрин невольно отшатнулась от узкоглазого, скривившегося в гримасе незнакомца.

– По крайней мере, она производит впечатление, – неохотно отвечала она.

– Я всегда останавливался здесь, когда мы гостили у Керригана. – Он отшвырнул маску в сторону и разлегся на кровати, скрестив ноги и закинув руки за голову. – Старик просто с ума сходил от всяких замысловатых безделушек и objets d'art.[21] У него было достаточно денег, чтобы позволить себе такую слабость, и он собрал здесь целую гору всякого барахла. – В его голосе прозвучала издевка, словно он презирал своего давнишнего гостеприимного хозяина, считая его достойным лишь влачить жалкое существование на Канальной улице вместе с остальным ирландским отребьем.

– Почему ты не рассказывал об этом раньше? – прошептала она.

Комната качалась, свет мерк у нее в глазах, из теней по углам наползала тьма. Губы Адриена странным образом изогнулись, а глаза стали огромными и немигающими, словно у кота, караулившего мышиную нору.

– Это имеет значение? – небрежно отвечал он.

– Наверное, нет. – Для нее ничто не было теперь важным, кроме полыхавшего у нее внутри желания, толкавшего ее к нему в объятия, чтобы тела их снова слились в одно целое.

Сегодня вечером он вел себя по-иному: оставив осторожность и почтительность, с которыми относился к ней со дня помолвки, он старался коснуться ее при малейшей возможности, а временами даже ухитрялся поцеловать – хотя при этом она ощущала, что он чем-то подавлен. Однако все пересилил восторг от его близости, и она всякий раз возносилась на седьмое небо от счастья, чувствуя на себе завистливые взгляды окружающих. Он же не пытался скрывать своей власти над нею, но это нисколько не тревожило ее, словно и не она так недавно больше всего на свете гордилась собственной независимостью.

– Иди сюда, – промурлыкал он.

Она приблизилась, и он схватил ее и заставил улечься на себя, так что ее груди уперлись в его манишку, а ноги оказались поверх его ног. Его руки запутались в ее волосах, пока те не оказались распущенными и не укрыли их лица шелковой занавесью.

– Адриен, – простонала она, чуть ли не с болезненным сладострастием отвечая на его прикосновения.

– Что такое, моя крошка? Чего ты желаешь? – Он дразнил ее, он заставлял ее умолять и прижиматься к себе. – Мне нравится твое платьице, его так легко расстегивать. Ты, наверное, именно поэтому надела его сегодня? Уж не проститутка ли вы в душе, мисс Кэтрин Энсон?

И тут, словно тьма, скрывавшаяся в тени под деревьями, потоком хлынула сквозь окна в комнату, Кэтрин снова почувствовала себя испуганной и одинокой. В этот краткий миг перед тем, как ее поглотил водоворот страсти, она с ужасающей ясностью вдруг поняла, что порабощение ее тела неотвратимо влечет за собою порабощение души и она бессильна противостоять этому – любовь к Адриену была слишком велика…

Но вот уже она не ощущала ничего, кроме пожара, снедавшего ее тело, и торопливо принялась срывать с себя одежду, стараясь уничтожить последние барьеры между собой и Адриеном, чтобы припасть к нему, ласкать его, целовать и наслаждаться его ласками без сожалений и стыда. Вся трепеща от наплыва чувств, она всхлипнула:

– Не оставляй меня никогда, Адриен!.. О, это удивительно!.. Еще… еще…

Он опрокинул ее на кровать, его ласки и голос стали неожиданно грубыми: исчезла нежность. Исчезла показная любовь.

– Так вот чего ты хочешь? Сыграть со мною сцену насилия?

Однако ее ничто уже не волновало, она твердила про себя:

«Конечно, он любит меня – он стал грубым, чтобы я испытала еще большее наслаждение. Ведь это нравится мне».

Вскоре его бедра начали ритмично двигаться, и ей показалось, что наконец-то приходит вожделенное облегчение, и на несколько счастливых мгновений она вознеслась на вершину блаженства. Разрядка пришла скоро. И ей показалось, что она умерла. Тьма навалилась на нее, и она опять закружилась в водовороте кошмаров. «Отец! Спаси меня!»

Кэтрин плыла по бескрайним просторам океана. Она знала, что находится на палубе корабля – та слегка покачивалась под нею, а вокруг смутно различались корабельные снасти. Над нею в бархатных небесах сияли звезды, а сама Кэтрин настолько обессилела, что не смогла двинуть и пальцем.

– Вряд ли это понравится Лестине, – раздался чей-то мрачный голос.

Она подумала, что это говорит Феликс, но когда посмотрела в ту сторону, то увидала высокую худую женщину в шифоновом платье. Женщина глядела на нее и улыбалась ярко накрашенными карминными губами, веки ее покрывали золотисто-зеленые тени, а ресницы были черными и неправдоподобно длинными. И все же сходство с Феликсом казалось поразительным. Может, это его сестра? Разве у него была сестра? «Обязательно спрошу у него, когда проснусь», – решила Кэтрин.

– Лестина не услышит об этом, если только кто-то из вас не проболтается. – Казалось, Адриен говорил откуда-то издалека, и его голос отдался гулом в ее голове, словно отдаленный рокот барабанов.

Кэтрин захотелось было спросить, кто такая Лестина, но губы не слушались ее. «Я слишком устала, – подумала она. – И я не желаю ничего про нее знать. Наверняка это окажется чем-то неприятным. Отчего они не дают мне заснуть? Это неважно!» И по щекам ее заструились холодные слезы.

– Никто и не собирается болтать. По крайней мере, до поры до времени. Ставки слишком велики. – Из-за спины женщины с лицом Феликса показалась Элиза. И это больше, чем все остальное, уверило Кэтрин в том, что она грезит: Элиза оказалась обнаженной, не считая цветастой полоски ткани, обернутой вокруг бедер.

– Эта желтая дрянь и так слишком долго своевольничала, – пробасил Джефф – пират с расстегнутой до пояса рубашкой, между полами которой виднелась густая черная поросль, покрывавшая грудь. Одной рукой он обнимал за шею феликсоподобную даму.

– С Кэтрин все в порядке? – Оказывается, Уоррен тоже был здесь, и ей захотелось укрыться. Ветерок с моря, холодивший кожу, подсказал ей, что она голая.

– Что это ты переживаешь? Как будто не с твоей помощью она сегодня напилась, – одернул его Адриен.

Он лежал совсем рядом, неприлично близко к ней – в присутствии всех этих людей. «Ведь это наше брачное ложе, – с негодованием подумала она, – и мы проводим свой медовый месяц. Они не должны смотреть на нас. Или это он пригласил их сюда? Мы поженились нынче утром, вот только я почему-то не помню, как прошла церемония».

– Это еще не дает тебе права одурманивать ее зельями.

– Одурманивать ее? – резко возразил Адриен. – Здесь кто-то что-то говорит про зелья?

– Это же ясно как день. – Голос Уоррена дрожал от гнева. – Вы что-то сделали с ней. Она никогда не стала бы вести себя так, если бы была в здравом рассудке.

– Кончай хныкать. – Голос Элизы был холоден как лед. – Ты прекрасно знаешь, что мы не давали ей ничего опасного. И она предназначена для Адриена. Оставь к чертям свои надежды, младший братец.

– Батюшки, неужто я выследил зеленоглазое чудище? – промурлыкала карикатура на Феликса.

– Заткни свою злобную пасть! – Лицо Элизы превратилось в нечто ужасное. Кэтрин подумала, что именно так должна была выглядеть Медуза Горгона, женщина со змеями вместо волос, обращавшая своим взглядом людей в камень до того, как Персей убил ее. Как это могло случиться? Ведь Элиза такая красивая и воспитанная.

– Я все расскажу ей, – вскричал Уоррен, и палуба угрожающе закачалась от его движений.

– Нет, не расскажешь. – Элиза так прижалась к нему, что Кэтрин показалось – они слились в одно целое.

Адриен склонился над нею. Она почувствовала, что он просунул ей под голову руку и приподнял ее, а к губам прижалось прохладное стекло.

– Пей, chère amie,[22] – приказал он.

Она не хотела пить, попыталась отвернуться, но у нее ничего не вышло. Вино закапало из угла ее рта. Она почувствовала, как холодная струйка щекочет ей щеку и шею. Адриен тихонько прижал пальцами ее веки, заставляя ее закрыть глаза и повторяя:

– Спи, дорогая. Вот – так хорошо. Крепко, крепко спи.

Деклан Уокер соскочил с лошади, бросил поводья стоявшему наготове слуге и направился к парадному входу. Он сильно опоздал к началу бала, причем сделал это намеренно. «Пусть она побесится, гадая, явлюсь я или нет, – думал он. – Пусть они все побесятся. Мне наплевать».

Выехав из «Ручья Делано», он выбрал самый краткий путь через болота. Он никогда не скучал: путешествуя по этой глуши, всякий раз на знакомой тропинке можно было обнаружить что-то новое, дающее пищу воображению. Трясина всегда была полна жизни, она росла и цвела в своей экзотической неподвижности.

А в сумерках становилась еще лучше. С наступлением тьмы ее окутывала волшебная тайна.

Корявые кипарисы, словно древние колдуны, темнели среди тумана и пара, растопырив бесформенную массу корней вровень с поверхностью воды. К этим корням, словно к узловатым коленям, припадала более мелкая поросль. Были среди нее и видоизмененные карликовые деревья, напоминавшие Деклану ужасных троллей, и их более дальние родственники, похожие на калифорнийскую секвойю. Временами встречались миртовые деревья в великолепии краткого цветения, или черные ивы, или дикие ирисы и тигровые лилии радовали глаз. Он никогда не уставал проникать в тайны здешней флоры и фауны, считая себя в некотором роде властелином и ревниво относясь к попытке чужаков проникнуть сюда.

А тут еще эта выскочка из Англии пытается ему доказать, что это ее земля! Мало того, она фактически уже продалась Адриену Ладуру, одному из самых отвратительных молодых людей, которых ему приходилось встречать за свою жизнь! Им уже пришлось столкнуться на пароходе, возвращавшемся из Мемфиса: они резались в карты на протяжении всей той жаркой, душной ночи, и Деклан смог убедиться в том, что Адриен – мошенник. С этого момента война была объявлена. Ни одному человеку не удавалось обмануть Деклана Уокера и оказаться безнаказанным.

Он обогнул угол конюшни и увидел дом во всем его великолепии. Изящный, красивый – настоящий дворец палладина. Во всех окнах горел свет, лившийся на террасы и аллеи. С того места, где он стоял, была видна и башня павильона, и то, что именовалось минаретом. Деклан задержался под густым бананом, закурил сигару и принялся незаметно наблюдать за окружающими. Мужчины в вечерних костюмах прогуливались по галереям и широким лестницам, под руку с дамами, облаченными в роскошные бальные платья. Между ними сновали чернокожие слуги. Нигде не было видно Кэтрин Энсон.

Деклан иронически скривил рот. Какая идиллия – даже теперь, когда Юг поставлен на колени и едва сумел выжить! «На что же это было похоже в их золотой век?»– гадал он. Какая-то часть его души иногда сожалела о том, что ему не пришлось родиться на полвека раньше в семье какого-нибудь плантатора. Он не мог оставаться равнодушным к тому ощущению избранности, которое с первых дней поселялось в душах даже таких негодяев, как Адриен Ладур.

Прапрадед Деклана в восемнадцатом веке перебрался в Нью-Йорк из английской части Канады. Согласно семейным архивам, тщательно хранимым в особняке Уокеров на Лонг-Айленде, их предок был искателем приключений, которому пришлось в свое время с удвоенной поспешностью покинуть родные края. Отпрыск знатной нормандской фамилии, он оказался черной овцой в стаде из-за своего неуемного авантюризма, который вместе с его генами унаследовал его прямой потомок – Деклан. Он сколотил себе состояние на торговле пушниной и осел в огромном суетливом порту на Атлантическом побережье. Там он женился на дочери весьма респектабельных родителей и под конец жизни стал добропорядочным гражданином – что часто случается с людьми грубого и необузданного темперамента, когда годы и возраст берут свое.

В детские годы Деклан, второй сын в семье, собирался пойти по стопам отца и заняться торговлей, он не помышлял об ином поприще. Его отправили в колледж, но он редко появлялся в классах, став предводителем юных разбойников, в чьих ветреных головах угнездилось весьма своеобразное представление о правосудии, так что им казалось, что против них настроен весь свет. Разыгравшаяся война между Севером и Югом показалась ему даром небес: он немедленно записался волонтером и в восемнадцать лет был произведен в офицеры. Он отправился на войну, полный горячего патриотизма и в надежде снискать себе славу. С войны он вернулся, утратив и то и другое.

Когда наконец был подписан мир и поезд с демобилизованными солдатами прибыл на вокзал в Нью-Йорке, его встретил отец, который ужасно постарел и был сломлен горем. Старший брат, Бретт, погиб под Гетисбергом, и отец умолял Деклана занять его место в семейном бизнесе. Деклан мягко, но решительно отказался.

Может быть, он бы повел себя по-иному, если бы Бретт умер естественной смертью, но никому не суждено было вернуться таким же, как прежде, из той мешанины страха, отчаянной храбрости, невообразимого безумия и жестокости, которые именовались войной. Он видел множество людей, умиравших в жестоких муках, он многих убивал сам, он насмерть ругался со своими командирами, отдававшими бестолковые приказы, он под угрозой расстрела удерживал своих подчиненных от мародерства и спас от насилия не одну насмерть перепуганную леди-южанку. Он прошел настоящее крещение огнем, и хотя многие из его однополчан не выжили в кровавой мясорубке, сам Деклан вышел из нее с волей, закаленной крепче булатной стали.

Он знал, что его мать была потрясена этими метаморфозами, его жестокими и циничными понятиями о добре и человечности. Она не могла найти общий язык с этим грубым солдатом с горящим взором, который даже не пожелал остаться на устроенный в честь его возвращения прием и задержался в родном доме настолько, чтобы успеть принять ванну и сменить истрепанный мундир на новый костюм, в котором он поднялся на борт первого же парохода, идущего обратно на Юг. Ей не дано было понять, что там он оставил незаконченное дело – дело восстановления той поруганной земли, которую он собственноручно помогал разорять. Ну кто же, кроме него, должен был теперь этим заниматься?

Слушая звуки музыки, доносившиеся из окон «Края Света», он мрачно ухмыльнулся сам себе. Высокие материи? Дерьмо! Он явился сюда, ведомый лишь одним желанием – жаждой наживы. Он не упустил золотой возможности приобрести по дешевке землю и построить на ней собственную империю – из праха, в который сам поверг Луизиану.

И он построил ее – заплатив годами изнурительного труда, пройдя через трудности и разочарования, он сделал эту речную долину своим родным домом. Он побывал во всех городах по берегам Миссисипи, он водил тяжелые баржи, всегда доставляя груз вовремя и заслужив репутацию грубого, но неплохого парня, который никогда никого не продаст, не нарушит данного слова и не обманет.

Конечно, никто не назвал бы его ангелом – он увлекался азартной игрой, постоянно встревал в драки и путался с проститутками, чтобы унять порывы своей горячей натуры. Любовь не входила в его жизненные расчеты. Он слишком часто видел, как в эту ловушку попадались другие мужчины, и не собирался позволить случиться чему-нибудь с собой. Зачем подвергаться излишнему риску? Если он влюбится, он может пострадать от любви. Если он женится, жена может умереть, забрав с собою в могилу и их детей. Жизнь – слишком жестокая вещь. И он достаточно испытал в ней горя, особенно в тот день, когда ему сообщили, что Бретта разорвало на части снарядом. И он поклялся себе, что никогда и никого не подпустит близко к своей душе. Так он надеялся избежать повторения жестоких мучений из-за утраты любимого человека.

Деклан докурил сигару, отшвырнул окурок в траву и направился по дорожке в сторону дома. Он быстро взбежал по ступеням парадного крыльца, отдал шляпу, плащ и кнут лакею, поправил перед зеркалом галстук, пригладил рукою волосы и перешагнул порог гостиной.

Первая, кого он увидел, была Кэтрин.

ГЛАВА 11

Она была в салатового оттенка шелковом платье, обнажавшем одно плечо на манер греческой туники. Единственным украшением были изумрудные в золотой оправе серьги. Блестящие каштановые волосы были гладко зачесаны и закреплены на затылке черепаховыми гребенками. Деклан мало разбирался в женских туалетах, однако и он не мог не заметить, что ее наряд сильно отличался от тех пышных, нарочито роскошных платьев, что выбрали для сегодняшнего бала остальные дамы.

Он явился сюда, когда танцы были в полном разгаре: холодные закуски, стоявшие на покрытых дамасскими скатертями столах, были наполовину съедены, буфет подвергся опустошительному нашествию, и было выпито уже немало бутылок шампанского. Однако от этого атмосфера лишь более оживилась, гости болтали, шутили и смеялись, кружась в ритме вальса или легкомысленной польки, с радостью позабыв о своих повседневных обязанностях и заботах.

Кэтрин остолбенела, увидав его, прислонившегося к стене. Она уже почти уверилась в том, что этот нежеланный гость решил не появляться в ее доме. Ему повезло войти именно в тот единственный за весь вечер момент, когда она была одна – только что спустилась из своей спальни, куда забежала ненадолго, чтобы освежить разгоряченный лоб одеколоном. В гостиной было полно народу, но едва их взгляды встретились, у обоих возникло ощущение, что кроме них здесь никого нет, словно их встреча произошла на высоком горном пике, вдали от остального мира.

«Спокойствие, – резко приказала она себе. – Дыши глубже. Так-то лучше. Теперь ты овладела собой».

– Мисс Энсон. – Он подошел к ней, поклонился и поднес руку к губам, едва коснувшись ее в поцелуе.

– Вы запоздали. – Она не нашлась, что еще сказать в ответ.

– Как видите. Вы уже решили, что я вовсе не приду? – Он смотрел ей в глаза все с тем же старым выражением: настороженность, но на сей раз к ней как бы примешались юмор и жалость.

Это разгневало ее. Как смеет этот негодяй ее жалеть? Ведь она достойна всяческого восхищения, а вовсе не жалости, не так ли? «Я покажу ему жалость! – подумала она. – Я уже хотела было предложить мистеру Пейру швырнуть ему под нос этот кусок вонючей трясины, если он ему так нужен, но теперь я передумала. Пусть и не зарится на него. Я буду драться зубами и когтями».

– Ну коль скоро, вы все же здесь, могу ли я предложить вам прохладительные напитки? Не желаете ли вы омаров? Бокал вина? – неуверенно спросила она.

– Я бы предпочел бокал бурбона, – отвечал он насмешливо изогнув бровь дугой и саркастически щуря глаза, словно без труда читая ее мысли. Итак, ей угодно играть в гостеприимную хозяйку, не так ли? Словно нет и в помине спора о земле, о которой они оба сейчас думают?

Чувствуя, как насторожились остальные гости при появлении этого чужака, и надеясь не столкнуться с Адриеном и его друзьями, Кэтрин направилась в комнату отдыха. По дороге им пришлось многократно остановился, пока джентльмены здоровались с Декланом – все это были креолы или плантаторы, так или иначе связанные с Ладурами. И каждый раз разговор принимал одну и ту же форму.

– Добрый вечер, майор Уокер.

– Добрый вечер, сэр.

– Прекрасная ночь, хотя и пахнет грозой.

– Я думаю, она придет не раньше утра.

– Вот как? Что ж, пускай, только чтобы она была не слишком сильной и затяжной. Иначе могут пострадать побеги сахарного тростника, не так ли? Вы поедете в понедельник на охоту, майор?

– Возможно. Я еще не решил.

– Если вы не поедете, у наших неудачников появится шанс. Насколько я помню, вы чертовски искусный стрелок?

– Скорее, это просто удача, сэр, а не искусство.

Кэтрин заметила, что в разговоре участвовали и дамы, сопровождаемые этими джентльменами: они кокетливо поглядывали на него поверх кружевных краев своих вееров. И ее немало удивило открытие, что Уокер пользуется в обществе если не популярностью, то по крайней мере уважением – несомненно.

У дальнего конца длинного, украшенного цветами стола стоял официант, готовивший для Деламара порцию мятного джулепа. Полковник оглянулся, когда его окликнули, и в его глазах загорелось любопытство и смущение, когда он разглядел, кого привела Кэтрин. Тем не менее он вежливо кивнул:

– Майор Уокер.

– Полковник Деламар. – Деклан был не менее учтив.

«Да ведь они оба воевали, – дошло до Кэтрин, – и воевали во вражеских армиях!» Каким же страшным бедствием была эта Гражданская война, когда брат шел против брата, друг против друга, а сын против отца. Возможно ли надеяться, что хотя бы в будущем воцарится настоящий мир между Югом и его завоевателями? Не будь она в последнее время столь нерадивой и нелюбопытной (чего с нею никогда не бывало в Англии), она давно бы уже перечитала все подшивки газет и все доступные печатные материалы об этом конфликте, чтобы постараться разобраться в нем. Однако в последние недели она вообще не была способна сосредоточиться ни на чем серьезном.

Где же Адриен? Она огляделась, пытаясь казаться хладнокровной и равнодушной. Заметив, что Деклан заговорил с Деламаром о лошадиных бегах, она поспешила откланяться:

– Простите меня, джентльмены, но мне необходимо позаботиться и о других гостях.

– Вы позволите пригласить вас позже на танец? – спросил Деклан, не сомневаясь в положительном ответе.

– Несомненно, майор Уокер. И прошу меня извинить за то, что я не обращалась к вам согласно вашему званию.

– Это было ужасно давно, мисс Энсон, и сейчас мало кто обращается ко мне подобным образом. Что же касается лично меня, я был бы только рад поскорее позабыть о войне, так что простое «мистер» меня вполне устраивает. – И в его глазах промелькнуло какое-то необъяснимое выражение.

Было ли это сожаление, язвительность или невольное увлечение ею? Кэтрин так и не смогла разобраться, но чем бы это ни было, оно заставило ее покраснеть.

Она решила не обращать на это внимания и улыбнулась:

– Джентльмены…

– Мисс Энсон. – Они оба поклонились в ответ. Кэтрин покинула их, и хотя ей удалось заставить себя не бежать, а идти не спеша, тем не менее она не смогла удержаться и обернулась. Деклан не смотрел в ее сторону, он наклонился к полковнику, который был ниже его, и Кэтрин не могла не заметить, как великолепно сидит на нем вечерний фрак, подчеркивая широкий разворот плеч и прямую спину. Выгоревшие на солнце волосы, не стянутые сегодня ремешком, опускались до самых плеч. Нет, это не грубый торгаш и не разнузданный солдафон – это прирожденный джентльмен, достойный изящного окружения. Но почему же он тогда так настроен против нее? Правда, не сейчас – этого она не могла не признать, – но по крайней мере сначала. С самого начала их знакомство пошло по неверному пути, и теперь она сильно сомневалась, удастся ли что-нибудь исправить.

Комната для игр была довольно тесной, просто обставленной и преимущественно в неярких тонах. Даже звуки оркестра, игравшего в бальном зале, казались здесь глуше. Ничто не отвлекало игроков от жизненно важных сочетаний карт у них на руках. Два канделябра уотерфордского стекла освещала столы, крытые зеленым сукном, за которыми с десяток мужчин и кое-кто из дам не сводили глаз со своих карт и с кучки денег перед ними, которая росла – или, к ужасу некоторых, убывала.

Конечно, Адриен был тут. Вдвоем с Джеффом они играли в фараона против двоих незнакомцев, которые так увлеклись картами, что едва удостоили ее взглядом. Она положила руку на плечо Адриену, и сквозь кончики пальцев в ее кровь заструился пожар от прикосновения к теплому бархату его фрака: ей захотелось припасть губами к уложенным в прическу локонам, источавшим обворожительный аромат вербены. Он дал понять, что заметил ее присутствие, накрыв ее руку левой ладонью – в правой он держал карты, развернутые веером.

– Уокер здесь, – шепнула она.

– После, chérie, – нетерпеливо отвечал он и снова весь ушел в игру.

Она отпрянула в отчаянии. Было ясно, что он не намерен прерываться, даже в связи со столь важным обстоятельством, как появление на балу ее личного врага. В глазах у нее закипели слезы. Как она отныне нуждалась в знаках внимания с его стороны! Он стал ее путеводной звездой, светом ее очей. Прежде она и представить себе не могла, какая мука, наслаждение и восторг – быть влюбленной. Когда она не видела его, она чувствовала себя полумертвой, тревога снедала ее, пока она не видела его вновь, и хотя в эту минуту сердце ее трепетало от счастья, она так смущалась, что готова была сама скрыться.

Все эти чувства созрели в ней после той ночи, когда она во второй раз в жизни постигла значение физического акта, что происходит между мужчиной и женщиной.

В то утро она проснулась от пения птиц, радостным гимном встречавших рассвет. Еще не совсем придя в себя, она открыла глаза и увидела незнакомую комнату, едва освещенную первыми лучами зари. С трепетом протянув руку, она прикоснулась к Адриену, спавшему подле нее, его смуглая кожа темнела на белых простынях, волосы растрепались, а лицо зарылось в подушку, и горло Кэтрин сжалось от любви к нему. Ничего подобного она еще не испытывала ни к одному мужчине.

Все, что осталось у нее в памяти, – как они поднимались к нему в спальню и последовавшие за тем мгновения нежной страсти. По жилам ее пробежал трепет желания снова принадлежать ему, и она слабо улыбнулась. Конечно, они вели себя предосудительно, однако в душе она не чувствовала вины. Они поступили правильно, позволив до конца доказать взаимность влечения. Она уже не могла думать о нем иначе как о своем муже.

Однако необходимо было сохранить лицо перед гостями и пробраться в дом незамеченной, и она поднялась и принялась одеваться, стараясь не потревожить Адриена.

Держа туфли в руках, она нащупала обратный путь вниз по лестнице и дальше, к двери, застыв на пороге перед красотой просыпавшегося сада. Пышные благоухавшие цветы, яркая зелень, пронизанная пурпурными проблесками вперемежку с синим и серым небом, чье сияние на востоке потеснило ночную тьму. Лунная богиня отступила, словно призрак, уступая небосвод могучему Аполлону, выезжавшему на своей огненной колеснице.

Было восхитительно прохладно, на земле лежали клочья тумана, пронзенные лишь макушками самых высоких деревьев, и Кэтрин, раскинув широко руки и запрокинув лицо, от всего сердца благословила наступавший день. Чувствуя, как в ней бурлит жизненная сила и радость, она поблагодарила судьбу за то, что она привела ее сюда, в Луизиану.

– Я могу чем-нибудь помочь? – Голос Уоррена вернул ее комнату для игр, где ее Адриен целиком сосредоточился на лежавшей перед ним кучке долларов, а вовсе не на Кэтрин.

– Наверное, нам лучше выйти. – Ей было совершенно необходимо хоть с кем-нибудь поделиться тревогой при появлении ее ужасного соседа, а Уоррен всегда относился к ней с сочувствием. Он наверняка сумеет успокоить ее и что-нибудь присоветует, и его внимание прольет бальзам на ее взбудораженную душу.

Не раздумывая, он предложил ей руку и повел через раздвижные двери на галерею, где гости отдыхали между танцами, расположившись в креслах под бумажными фонариками. Ступени вели вниз, в тенистый сад, где прогуливались влюбленные парочки, в нескольких шагах за которыми следовали верные дуэньи.

Элиза, краем глаза отметив, куда направляется брат, поспешно высвободилась из объятий молодого ловеласа, с которым танцевала вальс. Непрерывно кокетничавшая, без умолку болтавшая, выглядевшая беззаботной и даже пустоголовой, она тем не менее зорко следила за всем происходящим. От ее внимания не укрылось появление Деклана, которого она моментально опознала благодаря описаниям Кэтрин – да и без того ее не смог бы не заинтересовать столь эффектный джентльмен.

Удары ее сердца участились. Это обещало возможность и поиграть в ее любимую игру, и натянуть кое-кому нос. Уоррену приспичило изображать верного рыцаря при Кэтрин, а остальные мужчины были для нее или слишком стары, или слишком юны. Ее тошнило от того сборища чопорных престарелых леди, которыми окружила себя Мадлен Ладур. Их интересовала лишь выпивка, еда, карточные игры да сплетни. А те замужние, кто помоложе, говорили либо о своей беременности, либо о детях и нерадивости своих нянек. Совсем же юные особы были заняты охотой на мужей, и их глазки разгорались при появлении любой фигуры, облаченной в брюки.

После того как она утешила своего партнера, пообещав ему следующий танец, Элиза поспешила в буфетную, грациозно покачивая бедрами, во весь рот улыбаясь Деламару и восклицая:

– Ах, я так устала, полковник, я просто сейчас умру. Я танцевала все это время без перерыва. – Она умолкла, потупила глазки и прижала к губам веер. – Ах, простите меня, я, кажется, вмешалась в какую-то важную серьезную беседу?

– Конечно же нет, моя милая леди, – заверил ее Деламар и добавил: – Майор Уокер, позвольте представить вам мадам Элизу Джордан.

– К вашим услугам, мэм. – При желании манеры Деклана могли быть безукоризнены, тем более что не грех и постараться ради такой милой дамочки, как Элиза.

Пожалуй, она была красивее всех, когда бы то ни было встретившихся Деклану женщин, а он перевидал на своем веку немало красавиц. Белокурые локоны спускались ровными рядами из-под миниатюрной диадемы, венчавшей прическу. Такие же локоны прикрывали уши и обрамляли цветущее личико. Она была похожа на достигшую полного расцвета магнолию, – на ее щечках и губках играл легкий румянец. Ее красоту вполне можно было назвать произведением искусства. Мягкий, хорошо поставленный голос, рассчитанная грация каждого движения, роскошное, цвета кукурузного початка платье с кружевной накидкой, лишь слегка прикрывавшей пышные формы, – все было призвано создать восхитительную иллюзию. И жизненный опыт безошибочно предупредил Деклана, что это и есть иллюзия. Он моментально мог распознать ложку дегтя, если даже она скрывалась на самом дне бочки с медом.

– Не будет ли один из вас, джентльмены, так добр и не смешает ли мне чуточку джулепа? – промурлыкала она, обдавая Деклана пламенем своих фиалковых глаз. А когда Деламар потянулся было за бутылкой, добавила: – Я что-то слышала о вас, майор Уокер.

– Надеюсь, что-то хорошее, мадам Джордан?

Она игриво улыбнулась ему и придвинулась поближе, чтобы до его носа долетел аромат ее чудесных духов.

– Ну, сэр, я бы скорее сказала, что вы имеете грозную репутацию.

– Вот как? – Деклан решил вступить в игру, в нем проснулся азарт охотника. Как-никак, она действительно чертовски привлекательна. – Вы не ошиблись? Вряд ли простой плантатор вроде меня способен прослыть грозным. – И его взгляд скользнул по ее полной нежной груди, прекрасно видной в низко вырезанном декольте. Ее прелести определенно должны были соблазнить того, на кого ей угодно было бы положить свой глаз.

– А вот Кэтрин думает иначе. – Она игриво шлепнула его веером по груди. – Для нее вы – настоящий Серый Волк, который намерен отнять ее землю.

– Это неправда.

– Я никогда и не верила в это. – Ее голос явно поощрял его к дальнейшему сближению, она даже рискнула поддразнить его, касаясь как бы невзначай рукава его фрака. – Мне кажется, я могла бы вам помочь. Я – компаньонка Кэтрин и, наверное, единственная ее подруга. И могу попытаться убедить ее изменить свое мнение.

«Ну а что кроется за этим?»– гадал Деклан, подозрительно прищурившись. Его губы скривились в улыбке, а одна бровь иронически приподнялась, и он ответил:

– Но она упряма как мул.

Если она и была шокирована столь грубым выражением, она оправилась удивительно быстро, имея немалый опыт в словесных баталиях.

– Это не совсем так. Скорее, она растеряна. Она непривычна к нашему образу жизни – приехала из какого-то провинциального прихода в Англии. И она прислушивается к моим советам.

– Вашим, мадам? Но разве она не была помолвлена совсем недавно? По-моему, ей больше пристало слушать советы своего жениха.

– Вы ошибаетесь, майор. Адриен слишком горяч, а я полагаю, что вы не очень-то ему нравитесь.

– И это вполне понятно, мадам. – В его голосе прозвучал гнев, и Элиза пришла в восторг, увидев, что ей удалось разозлить его. Она относилась к тому типу женщин, которые, будучи сами жестоки, обожают будить жестокость в мужчинах, ища в этом сходстве сближения. – Нам надо поговорить об этом, – продолжил он, быстро огляделся и, понизив голос так, чтобы его не было слышно в гуле людских разговоров, добавил: – Можем ли мы с вами где-нибудь уединиться, или на страже стоит мсье Джордан – ваш ревнивый супруг?

– Нет, сэр, – изображая подавленные чувства, потупилась Элиза. – Мой муж оставил меня. И никому не известно, где он находится в данный момент. Уоррен, мой брат, взял меня в путешествие по Европе, чтобы развеять мою печаль. А на борту корабля, возвращавшегося назад, мы познакомились с Кэтрин. И я даже представить себе не могу, что бы без нее делала. Это так поддержало меня в самые трудные времена.

«Сколько в этой болтовне правды и сколько вымысла? – гадал Деклан. – Или она просто одна из тех людей, что так привыкли лгать, что подчас сами начинают верить в свою ложь?» Была лишь одна возможность это проверить, и он пообещал себе заняться этим всерьез, чтобы извлечь из ситуации всю возможную выгоду. И если она рассчитывает использовать его в каких-то неведомых целях – то не на такого напала, он собаку съел на этих играх и сам ее использует.

– Как это ужасно! Могу я чем-нибудь вам помочь? – Он постарался скрыть издевку в своем тоне.

– Вы так добры, – жеманно улыбнулась она, положив ручку в ажурной перчатке ему на рукав. – Одинокие женщины, такие, как я, способны высоко оценить бескорыстную помощь джентльмена.

Краем глаза оглядевшись вокруг, она отметила, с какой завистью смотрят на нее другие дамы – еще бы, ведь у нее такой кавалер. Деклан был решительно красивым мужчиной, и она оценила ледяные зеленые глаза, прекрасно вылепленные скулы и прямой нос, решительный подбородок с ямкой посередине. Его вечерний фрак был сшит безукоризненно, а вышитый жилет дамасского шелка довершал костюм денди. Узкие брюки подчеркивали прямые стройные ноги и мускулистость икр и бедер. И она невольно подумала о том, что он мог бы быть хорош и при более близком общении.

Однако сильнее сластолюбивого стремления к физическим удовольствиям, сильнее даже любви к деньгам, в Элизе полыхало желание власти. Она постаралась произвести на Кэтрин впечатление, что любит мужчин, – но на деле ее можно было скорее счесть гарпией, ценившей их не больше, чем бестолковых назойливых идиотов. И чем сильнее выглядел встреченный ею мужчина, тем большее наслаждение получала она от его унижения. Ей нечасто приходилось сталкиваться с такими сильными личностями, как Уокер. И потому ее наслаждение от победы над ним должно было принести ей не меньшее наслаждение, чем полновесный оргазм.

Заметив, что Деламар уже приготовил джулеп и собирается принести его Элизе, Деклан сказал:

– Давайте удерем, пока он не добрался до нас. Где мы могли бы укрыться?

В библиотеке редко бывали люди, и Элиза предположила, что там пусто и сейчас. Она весьма редко посещала эту комнату, никогда не прибегая к чтению по собственной воле – разве что у нее совершенно не оставалось иных способов развлечься, да и тогда она не утруждала себя чем-то более серьезным, чем легкие развлекательные книжонки. Как и все остальные залы в «Крае Света», библиотека была выдержана в строгих пропорциях и со вкусом обставлена. Здесь было множество мраморных копий античных статуй и этрусских ваз. Картины с видами Венеции, в стиле Каналетто, висели меж трехсвечных масляных ламп, а фронтоны стен украшали резные орнаменты.

Деклан закрутил стоявший на подставке большой глобус, и его океаны, материки и горы слились в неразличимое голубовато-зелено-коричневое месиво.

– А ей достался весьма симпатичный дом, – осторожно начал он, ожидая ответного хода Элизы в этом гамбите.

– Как здорово оказаться наследницей Керригана! Ей определенно повезло. – Элиза присела на нижних ступеньках винтовой лестницы, ведущей к верхним полкам с книгами: ножка закинута за ножку, из-под подола заманчиво выглядывает кончик туфельки.

– Вам тоже повезло устроиться к ней компаньонкой. – И Деклан прислонился к каминной полке. Мраморное обрамление камина имело форму титанов, поднимающихся из морской пучины. Пустая сейчас решетка для углей была прикрыта расшитым экраном.

Лукавая улыбка Элизы бесследно испарилась, когда она резко ответила:

– Да будет вам известно, я не нуждаюсь в заработке. Я по рождению – леди и вообще не должна бы работать. Бедная девочка была просто как рыбка, вытащенная из воды. И мне стало жаль ее, вот и все.

– Могу ли я предположить какой-либо иной мотив? – Он недоверчиво ухмыльнулся и в два длинных шага оказался прямо перед ней, так что Элизе пришлось выгнуть шею, чтобы заглянуть ему в лицо. – Ну-ка скажите мне, мадам Джордан, всерьез ли вы обещали поговорить с нею обо мне?

Элиза встала лицом к лицу, встревоженная открывшейся перед нею силой, которую ей будет не так-то просто накрутить на свой маленький прелестный пальчик – хотя она и не сомневалась ни секунды, что справится с этим. Она станет предпринимать одну попытку за другой, пока не нащупает его ахиллесову пяту.

Однако когда она заглянула в эти настороженные глаза, то внезапно позабыла о той неуемной страсти вмешиваться во все дела, которая изначально заставила ее познакомиться с Декланом. Она почувствовала прилив бесшабашности, жажды приключений – совершенно необычное для нее чувство. Элиза чрезвычайно редко действовала под влиянием импульса, все ее шаги являлись результатом тщательно продуманных и взвешенных планов, словно сама жизнь была для нее сложной шахматной партией.

«А почему бы и нет? – подумала она. – Может быть, он и будет тем мужчиной, с которым я получу удовлетворение, не испытанное ни разу в жизни. Может быть, ему удастся уничтожить тот страх и гнев, что переполняет мои чувства и сковывает мое тело. И если мне удастся с ним переспать, я отплачу Уоррену за то, что он так носится с Кэтрин. Он будет в бешенстве, когда поймет, что я не собираюсь от него этого скрывать, а я прекрасно развлекусь, пока буду со вкусом описывать сцену совращения меня майором Уокером…»

– Так вы бы хотели, чтоб я вмешалась? – промурлыкала она. – Я уверена, что смогу разрешить это утомительное недоразумение. Не думаю, что кусок трясины так уж важен для Кэтрин. Она просто чересчур упряма, и ее адвокаты тоже.

– Я буду весьма обязан, если вам удастся поколебать ее упрямство, мэм, – его рука, обвившаяся вокруг ее талии, привлекла Элизу поближе, – но я думаю, что у нас найдутся собственные дела, которыми мы могли бы заняться?

Не обращая внимания на ее скованность и неподвижность, он поцеловал ее в губы и успел многое узнать о ней за эту минуту. Перед ним было до смерти перепуганное создание, которое прячет свой страх под внешней бравадой. Чтобы добраться до сердца, придется слущивать одну оболочку за другой, как с луковицы. «И что, интересно, мог бы я там найти? – гадал Уокер, в то время, как его язык раздвигал ей зубы, а ее гибкое тело распаляло его все больше и больше. – Скорее всего, под шелухой обнаружится черный алмаз. Но почему такая красивая женщина вооружилась алмазом вместо сердца? Кто мог так ранить ее?»

Элиза почувствовала его возбуждение и испытала триумф не меньший, чем желание ответить на его страсть. Мужчины – никчемные создания, они слуги этого дурацкого органа, подвешенного между ног. Солги им что угодно в тот момент, когда им необходимо облегчение, – и они поверят. Потребуй от них чего угодно – и они пообещают тебе. И это оружие всегда останется при ней. Она не припомнит случая, когда не прибегала к нему, чтобы добиться своего – разве что исключая одного-единсгвенного человека, которого любила так преданно, что готова была сражаться за него даже ценою своей жизни.

После этого, позволив Деклану столько вольностей, что он мог вообразить, что она готова улечься с ним прямо здесь, на диване в библиотеке, она вдруг решительно заслонилась от его губ ладошкой и отодвинулась, пробормотав с трогательным трепетом:

– Фи, майор, вы такой дерзкий. Я обязательно должна была дать вам пощечину. Ведь моя репутация может пострадать. Сюда кто-нибудь мог войти и увидеть нас.

– Есть одно весьма неприличное прозвище для женщин, которые подобно вам заводят мужчин, а потом огорошивают одним издевательским ударом, – пробурчал он, злясь на самого себя за то, что так легко поддался на соблазн.

– Ох, только не надо так дуться! – делая свое раскаяние еще более трогательным оттого, что поправляла туалет, взмолилась она. – Я не переношу, когда на меня кто-то начинает дуться. Скажите же, что я прощена. Пожалуйста, скажите.

Деклан взял ее за руку, и его губы скривились в веселой улыбке:

– Мадам, вы чего-то от меня хотите, и я желаю знать чего именно.

– Вы неправильно поняли меня, майор. – Она, не отнимая руки, потупила глазки. – Я просто хотела помочь вам с Кэтрин стать друзьями, а если вы оказались так хороши, что я потеряла голову – неужели я заслуживаю проклятия? Я всего лишь женщина, а вы подняли бурю в моих чувствах.

– В самом деле? – Деклан осторожно и мягко продолжил игру. – Но тогда нам надо что-то с этим сделать, не правда ли? Где находится ваша спальня? Я мог бы навестить вас попозже.

– Вы просто невозможны! Вы смутили бедную девушку до глубины души! – вскричала Элиза. На самом деле смутить ее было не так просто, однако она действительно почувствовала себя задетой. Его стоило держать на поводке, по крайней мере пока.

– Плутовка! – грубо отвечал он. – Не прикидывайтесь столь наивной.

– Но ведь нам некуда спешить, верно? Здешние развлечения продлятся еще несколько дней. Да и к тому же вы всегда можете навестить меня в Новом Орлеане. – Отодвинувшись от него подальше, Элиза стала лучше справляться с ролью благовоспитанной леди. – Вам всегда будут рады в моем доме на Бурбон-стрит.

– Вы живете одна?

– С моим братом, Уорреном. Это дом наших родителей. Я была бы рада, если бы вы познакомились. – Она направилась к дверям, и Деклан распахнул их перед нею. – Давайте пойдем в бальный зал и посмотрим, не вернулась ли Кэтрин из сада.

– А потом? – Проклиная себя за эти слова, Деклан тем не менее понимал, что разбуженный в его жилах огонь необходимо потушить. И если эта раздразнившая его вертихвостка не удовлетворит его желания, он найдет кого-нибудь посговорчивее. За этим дело не станет.

– Вы останетесь на ночь? – спросила Элиза, которой пришлось остановиться, так как он заступил ей путь.

– Нет. Я вернусь к себе на «Ручей Делано».

– Но ведь я увижу вас завтра? Мы собираемся устроить пикник. – Она не желала потерять такого заманчивого кавалера.

– Ну хорошо, но что я получу взамен?

Она надула было губки, еще влажные от его поцелуев, и едва собралась сочинить какой-нибудь уклончивый ответ, как его пальцы железными тисками сжали ее руку.

– Даже и не пытайтесь, – прошипел он. – Я жду от вас прямого ответа. Вы намерены или нет отправиться со мною в постель?

Ужас черными крыльями взметнулся в ее душе. В ее мозгу пронеслись причудливые видения: сумрачная комната, огромный мужчина, и она, такая юная и из мученная… чувство отвращения… позора… Чувство вины. Это стало уже ее судьбой. Купается, она постоянно купается, но даже целыми водопадами не смыть с себя эту грязь. И ее наставницы в пансионе, столь похожие на ведьм в черных балахонах и крылатых чепцах, запах грязного тела, зловонное дыхание: «У тебя полно грязных, нечестивых мыслей, Элиза! Избавляйся от них! Кайся! Молись!»

Пальцы Деклана сжимали ее до синяков, терзая ей руку, и она была рада отрезвляющей боли. Но привычка взяла свое, и Элиза нацепила подходящую к случаю маску. Она вынужденно улыбнулась:

– Вы интригующе неукротимы, майор Уокер. Вы мне очень нравитесь, а если мужчина нравится мне, я всегда стараюсь дать ему ощутимые доказательства моего расположения.

– Означает ли это «да»? – «Боже, какая же она лгунья», – подумал он.

Она кивнула и попыталась освободить руку, жалобно простонав:

– Вы покалечите меня. Могу я теперь идти?

Седрик не раз пожалел о том разговоре по поводу Адриена Ладура, что состоялся у него с Фени, – он прибыл в «Край Света» со смятением в душе, которого бы не было, не коснись он этой темы прежде. Первое впечатление от Кэтрин, так встревожившее его, несколько сгладилось, хотя он по-прежнему ощущал некое возбуждение и лихорадку, скрывавшуюся под ее внешней беззаботностью, скорее походившую на временную передышку в болезни.

Уоллер, его верный камердинер, который всегда был начеку и не забывал докладывать хозяину обо всех мало-мальски примечательных событиях, видел, как она выбралась из павильона в то раннее утро. Словно боевой конь, почуявший запах битвы, Седрик ощутил было порыв рвать и метать, но, будучи истинным английским джентльменом, не сделал ни того, ни другого, а вместо этого предпочел выжидать, не спуская глаз со стана противника. «Какими силами они располагают?»– гадал он, сидя за завтраком, сервированном с обычной роскошью, пока остальные гости приводили себя в чувство, кто при помощи холодного шампанского, кто при помощи мессы. И отчего, скажите на милость, ему пришло в голову размышлять над этой интригой в военных терминах?

Он проникся стойким отвращением к Джеффу с Феликсом, этим двум нагловатым хлыщам, – Джеффу с его видом всезнайки и Феликсу с его двусмысленными грязными шуточками. Не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы убедиться, что Адриен очень близко с ними связан. Без сомнения, они знакомы с его полукровкой-любовницей и втихомолку потешаются над Кэтрин. Это было отвратительно. Элизу и Уоррена, судя по всему, можно было считать союзниками, а равным образом и Деламара и Пейра. Отец Бювье выглядел обычным святошей; однако у Седрика возникали большие сомнения, чего больше под этой самоуверенной благообразной личиной: шарлатанства или истинного служения Богу.

Мадлен Ладур большую часть времени проводила в его обществе и терпимо относилась к Джеффу с Феликсом, так как ее обожаемый сынок избрал их своими друзьями. Седрик решил, что она не так-то проста, эта женщина, не расстающаяся со вдовьим платьем, хотя ее муж почил в бозе много лет назад. Она до сих пор была красива: блестящие, расчесанные на прямой пробор волосы, изящная фигура и темные глаза, освещавшие все лицо и выдававшие глубокий ум и силу воли. Она говорила и смеялась звучным, хорошо поставленным голосом, иногда помогая себе жестами холеных красивых рук. По сути своей она являлась превосходным образцом креольской дамы. Больше Седрик не был способен сказать о ней ничего: всегда изысканно вежливая, спокойная и строгая, она казалась не слишком реальной.

Они вообще какие-то странные, эти креолы. Странным показался Седрику и весь Новый Орлеан: в отсутствие Кэтрин он предпринял немало познавательных экскурсий по этому городу. Уоррен с Деламаром провели его по портовым трущобам, где на каждом шагу было полно забегаловок и бильярдных залов, в которых негры, цветные и белые, ирландцы и рабочие-европейцы, моряки, ветераны войны, бывшие рабы и бывший средний класс забывали о расовых различиях за игрой и выпивкой. Смрадные, душные, непрезентабельные заведения, где играли на разбитых пианино, а воздух содрогался от возбуждающих ритмов Африки. Здесь можно было удовлетворить любую прихоть, любой порок, в злачных кабаках кишмя кишели сводни, предлагавшие клиентам женщин, девочек или мальчиков для развлечений. То и дело случались потасовки, сопровождавшиеся диким ревом голосов и смачным хрустом кулаков. Седрику пришлось на своем веку повидать немало злачных мест, однако портовые кабаки Нового Орлеана заняли в его списке главенствующее место.

Волны теплого воздуха овевали галерею, где был сервирован завтрак. Как и предвидели, гроза разразилась перед самым рассветом. Седрика разбудили громовые раскаты и звуки безжалостного, все сокрушающего ливня. Но сейчас утро приветствовало их ясным солнечным светом, а по лазурному небу плыли кружевные легкие облачка.

– Проедемся верхом, сэр? – спросил Деламар, с аппетитом впиваясь зубами в теплую булочку с корицей. – Мы с Пейром намерены повстречаться с майором Уокером возле «Ручья Делано», чтобы самим посмотреть на эти чертовы болота на границе.

– С майором Уокером? – Седрик слегка приподнял брови. – Похоже на то, что все американские мужчины настолько возомнили о себе, что без стеснения присваивают звания генералов, полковников, майоров или хотя бы капитанов. Я, конечно, не хотел этим обидеть вас, Деламар, поскольку у меня не вызывает сомнений, что ваше звание более чем заслужено.

– Не забывайте, что не так давно у нас была война, сэр, – покачал головой Деламар, вытирая с усов сахарную пудру. – Здесь не Англия, где только джентльмен может стать офицером. Возможно, поначалу так же было и у нас, но во время боев на офицерские звания выдвинулись люди из самых разных сословий.

– И Уокер является одним из таких выскочек? – Седрик так и не успел сам составить по этому поводу определенного мнения за время их краткого знакомства на балу.

– Черт побери, конечно нет! Он джентльмен по праву рождения. Я слышал краем уха, что он происходит из весьма уважаемой нью-йоркской семьи. Не надо обманываться той шутовской маской, которую он иногда нацепляет.

– Она и мне показалась не настоящей, – подтвердил Седрик, принимая предложенную полковником сигару.

– Майор Уокер стал чем-то вроде национального героя, рыцаря без страха и упрека и все в таком роде. – Деламар раскурил сигару и налил себе бренди, тогда как Седрик невольно содрогнулся при мысли о крепких напитках в столь ранний час. – Наши парни тоже рассказывали о нем только самое лучшее. Ну, конечно, те, кому повезло вернуться с войны живыми, – продолжал Деламар, выпуская дым через ноздри. – Он был честен и милосерден и хорошо относился к ним, когда они попадали в плен, а этого никак нельзя было сказать о многих их командирах. Вы присоединитесь к нам, чтоб повидаться с ним нынче утром?

– Почему бы и нет? – отвечал Седрик, отмахнувшись от лакея, предложившего ему красные бобы с рисом, мучительно тоскуя по традиционному английскому завтраку из жареного бекона, почек под острым соусом, колбасы и яиц.

В этот момент ему на миг представился стол в его доме в Бристоле и слуга, поднимающий серебряную крышку с горячего блюда. А как насчет копченой селедки и теплых тостов с маслом? Седрик тяжело вздохнул. «Пора мне возвращаться домой, – решил он. – Провожу Кэтрин к алтарю и побегу заказывать билеты. И для Фени тоже – если она захочет. Черт побери, а почему бы мне на ней не жениться? Вот только пойдет ли она за меня? «Вот в чем вопрос» – как когда-то сказал наш приятель Гамлет, принц Датский».

Какая-то часть сознания Кэтрин стремилась вслед за мужчинами, поехавшими на встречу с Уокером, тогда как другая не хотела этого. Он был для нее слишком неуютной персоной, чтобы смириться с его обществом. Решительно заявив себе, что вольна в своих поступках, она присоединилась к той группе гостей, что собиралась провести день на берегу ручья, считавшегося одной из достопримечательностей плантации.

– Я вполне тебя понимаю, – говорила Элиза, этот милый ангел, плывший возле нее по коридору в своих белоснежных одеждах. – Сегодня чересчур душно для прогулки верхом, – и к тому же встречаться с этим ужасным, невоспитанным человеком!

– Похоже, что он показался тебе достаточно воспитанным прошлым вечером, – сухо отвечала Кэтрин, спускаясь следом за подругой по лестнице в сад, где их поджидали одетые в безукоризненные белоснежные костюмы и соломенные шляпы кавалеры.

– Мне? – удивленно распахнула глаза Элиза. – Милочка, ты абсолютно неправа. Я совершенно уверилась в том, что это – мужлан, просто сельский парень. Конечно, не могу не признать, что он слегка отмылся и стал до некоторой степени привлекателен, но это – все, чего ему удалось добиться. И я была бы последней дурой, если бы хоть на грош поверила ему! Я не сказала тебе сразу, но вчера вечером он имел наглость сделать мне совершенно неприличное предложение.

– Вот как? – Кэтрин дала наконец волю гневу, который вспыхивал в ней всякий раз, стоило ей вспомнить о Деклане.

– Да, но я отшила его так, что у него в ушах зазвенело. – Элиза чопорно поджала губки.

– Почему ты не сказала Уоррену? – «Я откажу ему от дома, – гневно решила Кэтрин. – Да как он смеет вести себя здесь подобным образом?!»

– О, это совершенно ни к чему, дорогая, и ты, пожалуйста, тоже это не делай. Ему ведь придется вызвать майора Уокера. А я не перенесу, если ему из-за меня придется рисковать жизнью. – В ее голосе прозвучала искренняя тревога, а пальчики на локте у Кэтрин слегка затрепетали. – И к тому же я нахожу это слишком щепетильным делом. Оставь все как есть, но будь при этом начеку. Никогда не забывай, что у этого негодяя нет понятия о чести.

– Не бойся. Уж я-то этого не забуду, – мрачно отвечала Кэтрин.

– Я умею управляться с такими, как он. – Элиза уже спустилась с лестницы и приветливо махала Джеффу с Адриеном. Кэтрин неприятно поразило то, что Элиза гораздо меньше возмущена проступком Уокера, нежели она сама.

– Но ты уверена? Ведь я могла бы запретить ему переступать порог моего дома.

– Нет-нет. Достаточно будет и того, что его алчные посягательства на землю причинили тебе столько беспокойства, – нетерпеливо бросила Элиза, приподняв юбки и торопясь навстречу кавалерам. – Не будем же отравлять себе этим весь день. Филлис не забыла взять твое купальное платье?

Кэтрин неохотно последовала за подругой, гнев и отвращение теснили ей грудь. Что же именно успел сделать Уокер? Попытался ли он поцеловать Элизу? Или даже наложил на нее одну из своих жарких, жадных лап? Ведь и она сама успела испытать, какая сила кроется в этих руках, когда с замершим дыханием, покрывшись испариной, застыла в беспомощном ожидании, а он взял ее за подбородок и поднял ее губы к своим. Ужасный, незабываемый момент!

И вот теперь она оказалась не одна. Элиза также подверглась его оскорблениям. Кэтрин поклялась себе от всей души, что поквитается с ним, пусть на это уйдет весь остаток ее жизни. Да кем он себя вообразил? Этот наглый, невоспитанный негодяй!

Ее радость от прекрасно начавшегося дня начисто испарилась, и она неохотно забралась в коляску, где уже расположились Элиза, мадам Ладур, престарелая тетушка в лавандового цвета шелковом платье и с целым ворохом перьев, украшавших ее шляпку, и отец Бювье. Они принялись болтать на французском, и это также послужило источником раздражения, так как она не имела ни малейшего понятия, о чем шла речь, хотя святой отец временами милостиво переходил на английский, чтобы включить в разговор и ее. Однако это не принесло облегчения, поскольку он не преминул поинтересоваться с занудной дотошностью, прочла ли она те книги, что должны были подготовить ее к вступлению под покровительство Матери Церкви. Не нашедшая в себе сил заняться этими книгами – как и многим другим в последние дни, – Кэтрин, рискуя спасением своей бессмертной души, солгала ему:

– Да, отец, я уже прочла многие из них.

– И вы поняли, что в них говорится, дитя мое? Я всегда рядом и готов помочь. Вам стоит только сказать.

Его вечная снисходительная улыбка, глубоко посаженные глаза, казавшиеся черными провалами на белом лице, благочестивые и изысканные манеры, профиль, напоминавший ей портрет какого-то кардинала эпохи Ренессанса, – все в нем пугало Кэтрин. И она изо всех сил старалась уклониться от необходимости остаться с ним наедине в церкви, где он хотел дать ей ряд наставлений.

– Я полагаю, что правильно все поняла, отец.

– Постарайтесь же, ma petite.[23] – Ах, как покровительственно. «Как слащаво», – сказала бы Филлис.

Элиза, по всей видимости совершенно не переживавшая из-за возможности оказаться изнасилованной этим негодяем Декланом Уокером, распахнула свой зонтик и откинулась на обитую коричневой кожей спинку сиденья, улыбаясь джентльменам, живописной группой верхами сопровождавшим коляску.

Избранное для пикника место находилось довольно далеко от дома. Остальные дамы, а также их служанки, дети и нянюшки следовали за ними в ландо, и это составляло лишь часть растянувшейся процессии из экипажей, в которых везли необходимую мебель и провиант для пикника. Правда, и часть припасов, и множество слуг, которые должны были все приготовить, уже прибыли на место заранее.

Ручей, искусно перегороженный плотиной, создавал полную видимость естественной заводи на утеху владельцам «Края Света» и был к тому же заботливо очищен от тварей, способных испортить господам отдых: в первую очередь это относилось к аллигаторам. Отдыхающая публика могла быть уверена, что ни один из них не посмеет высунуть из воды свой ужасный нос, мешая их развлечениям. Правда, никто не возражал против пары старых черепах – разве что ухоженные, откормленные и тщательно оберегаемые детки, поднимавшие при их появлении ужасный визг. Старшие мальчишки непременно бросались в погоню, всякий раз кончавшуюся неудачей, поскольку черепахи были гораздо умнее охотников и умели скрываться в болотной трясине.

Кэтрин устроилась в тени раскидистой ивы, свесившей свои ветви до самой воды. Она с раздражением оглядывала свою обстановку, вывезенную на берег ручья. Над мягкими диванами, подушками, пуфиками, циновками, деревянными стульями и раскладными шезлонгами были натянуты широкие тенты, под сенью которых могла бы расположиться целая армия, для которой к тому же было запасено вдоволь провианта – не говоря о батареях бутылок: опустошительному набегу подвергся, по всей видимости и винный погреб.

Чувствуя себя утомленной и отверженной, она не желала общаться со всеми этими людьми, превратившими «Край Света» в некое подобие отеля. Она даже не знала толком, сколько их, и была раздражена их манерой заискивать перед мадам Ладур, словно не Кэтрин была тут хозяйкой, предоставившей им стол и кров.

– Здешние пикники всегда устраивают с таким размахом? – утомленно спросила она у Элизы, снимая свою непомерных размеров шляпу и кидая ее на траву.

– Сладкая моя, ты не видела настоящих пикников. Это лишь жалкое подобие тех празднеств, которые принято устраивать у креолов под открытым небом, – отвечала Элиза, намереваясь удалиться в палатку, устроенную для тех отважных леди, которые собирались сменить свое обычное платье на купальные костюмы.

Мадлен Ладур со своим кружком устроилась под старым дубом, восседая на кресле, как на троне. «Полагаю, именно так она проводила время до войны, – подумала Кэтрин. – Жила себе словно королева в Валларде в окружении толпы рабов, готовых выполнить любое приказание».

Более солидные дамы сплотились вокруг нее, создавая специфическую дамскую атмосферу, тогда как более отважные из тех, что помоложе, подзадоривали одна другую, собираясь залезть в воду. Поодаль нянюшки пестовали малышей на своих темных руках, то и дело подсовывая сладости в маленькие жадные рты или читая нравоучения более старшим детям. Повсюду под ногами путались только научившиеся ходить малютки, и это было сущим кошмаром – так часто они наталкивались на различные неприятности, осваивая окружающий мир. Маленькие девочки чинно восседали подле мамаш, похожие на китайских кукол в накрахмаленных кружевных чепчиках, белых накидках поверх пышных чистеньких платьиц, черных кашемировых чулочках и маленьких туфельках с пышными бантами. Их братишки, скинув матросские костюмчики или костюмы-тройки, бегали нагишом, брызгая друг в друга водой на мелководье или играя в пятнашки.

Джентльмены расположились отдельно, покуривая сигары и принимаясь за важнейшее занятие этого дня – спиртные напитки. Однако кое-кто из них все же решил проявить свои таланты в плавании. Обычно они купались здесь нагишом, как мальчишки, но сегодня на них красовались короткие шорты в знак уважения к присутствовавшим на пикнике дамам.

Адриен уже давно забрался в воду, – ловкий и быстрый, в облегающих черных шортах, он был очень красив: широкие прямые плечи, сильные мускулистые руки, гладкая, блестящая на солнце кожа. Лежа на траве, Кэтрин заслонила рукою глаза от слепящих лучей и сонно наблюдала за тем, как они с Джеффом брызгались водою на визжавшего Феликса.

– Ты не собираешься поплавать? А ну-ка вставай, лентяйка, – поддразнила ее Элиза: она стояла прямо перед Кэтрин, уперев руки в бока.

Ее купальный костюм был лишь уменьшенной копией обычного повседневного платья. Он был сшит из ярко-синей фланели, отделан по краям кружевами и оборками и состоял из панталон, спускавшихся до середины икр, подвязанного пояском платья с высоким воротником, короткими рукавами и подолом до колена. Темные носки завершали наряд, а на голове красовалась внушительная шляпка, под которую Элиза убрала волосы.

Нигде не было видно ни дюйма обнаженного тела. Пожалуй, этот туалет был самым модным даже по сравнению с теми, в которые Элиза облачалась по вечерам, однако Кэтрин сочла его скорее смешным.

– Ты моментально потонешь во всем этом, – с жалостью сказала она. – Как только все эти тряпки намокнут, они потянут не меньше тонны, и ты окажешься на дне.

– Ха! Ты бы лучше сама поостереглась болтать здесь об утопленниках, – отвечала Элиза, любуясь своими округлыми коленками, перевязанными крест-накрест лентами, словно у балетной танцовщицы.

– Это почему же? – Кэтрин уселась, окончательно потеряв надежду на то, что ее оставят в покое. Кроме того, гордость не позволяла ей уступить хоть в чем-то Элизе. Если та решится строить из себя покорительницу глубин, Кэтрин непременно докажет, что тоже не боится воды.

– Ни один из цветных не полезет в речку, пруд или озеро, по крайней мере по своей воле. А если им и приходится это делать, они долго молят о защите gros-bon-ange. – Солнечный луч, отразившись от поверхности воды, блеснул в глазах Элизы.

– Будь добра, говори по-английски. – Кэтрин неожиданно озябла, хотя день был очень жарким и безветренным. – Ты ведь знаешь, что я не понимаю.

– Хорошо. Они молятся Большому Доброму Ангелу. – Элиза остановилась на краю заводи, рядом с развешанной на рамах водной растительностью, извлеченной со дна. – Ох, посмотри! Адриен чуть не утопил Феликса! Ах, какой он недобрый.

– И почему это они молятся ангелу? – Воистину, Элиза временами могла донельзя раздражать Кэтрин своими недомолвками, намеками и манерой перескакивать с одной темы на другую.

– Это из-за Вуду, – небрежно бросила Элиза через плечо, продолжая наблюдать за мужчинами.

И опять это слово! Внезапно заводь показалась Кэтрин тесной, душной, полной насекомых, словно бы она осталась один на один с жестоким миром джунглей. Она встряхнулась и зажмурила глаза. Открыв их, Кэтрин обнаружила, что к ней вернулись привычные образы и звуки – жужжание гостей и слуг, вопли детей.

Предположив, что Элизе доставляет наслаждение видеть ее страх, она попыталась его скрыть.

– Ах, опять эти старые глупости! – воскликнула она беззаботно. – На самом-то деле ты в них ничуть не веришь, правда?

– Я же рассказывала тебе, что говорила мне Мамми. – Как всегда, Элиза уклонилась от прямого ответа. – А она рассказывала про Барона Самеди,[24] Властелина Кладбищ и Перекрестков, и что женщины, которые обмывают покойников, обязательно проверяют, осталась ли покойница девственной, потому что барон любит как раз целомудренных девочек. Он одет, как денди, – живой скелет, в вечернем фраке и цилиндре.

– Что за дурацкие сказки! И как ты только веришь подобным глупостям? – раздраженно заметила Кэтрин.

– Ха, но ведь все, кто родился и вырос в Новом Орлеане, верят в Вуду, – серьезно отвечала Элиза. – И ты бы лучше послушалась меня. Ты только вспомни о том, что души утопленников долгие месяцы остаются в воде. И чтобы освободить их из холодных глубин, устраивают особенные церемонии. Им не нравится оставаться в воде, и их родные должны помочь им успокоиться, иначе их души будут охотиться на людей. А никому не захочется быть схваченным мертвяками.

В душном полумраке палатки Филлис помогала Кэтрин избавиться от платья и облачиться в изрядно облегченную версию Элизиного купального костюма. Простое белое полотно, без рюшек и ленточек – короткое платье и панталоны.

– Я готова, а ты? – провозгласила Кэтрин, прошлепав по воде к Элизе.

– Но ты же не полезешь в воду вот так! – вскричала она, показывая на босые ступни Кэтрин.

– Почему бы и нет?

– Ты так и не прислушалась ни к одному моему слову, а? – Элиза в ужасе вскинула руки. – В лучшем случае ты наступишь на что-нибудь острое и поранишь ногу. А в худшем тебя ухватит за босую ступню мертвец и утопит, чтобы ты вместе с ним очутилась в холодной глубине, которую он так ненавидит.

– Не обращайте на нее ни малейшего внимания, – раздался голос Уоррена, он только что вышел из-за куста, за которым раздевался. Грозно нахмурившись, он обратился к Элизе: – С чего это ты взялась пересказывать ей всякие глупости?

– Я всего лишь хочу, чтобы она вела себя поосторожнее, милый братец. – Она пожала плечами, сопроводив это одним из тех полупристойных галльских жестов, которые они все так любили. – Мы ведь не хотим, чтобы с Кэти случилось что-то неприятное, правда?

Стоя по щиколотку в медленно текущей воде, Кэтрин чувствовала, что покрывается гусиной кожей. Хотя день был на удивление жарким даже для здешнего климата, болотная вода оставалась прохладной. Она завязала волосы в пучок на макушке и вошла поглубже. Холодная шелковистая влага беззвучно поглотила ее ноги, поднявшись до колен.

– Смотри не подхвати загар, Кэти, а не то тебя все будут принимать за квартеронку, – заметила Элиза и с визгом помчалась по воде туда, где можно было найти тень от деревьев.

– Она и так черная, словно цыганка, после всех своих прогулок с Ти-Жаном, – неприязненно добавил Адриен, подплывая к ним поближе и тоже располагаясь в тени.

– Это верно. Шляпа не может защитить от солнечных лучей, которые отражаются от воды или от сухой земли. – Кэтрин кое-как смирилась с тем, что Адриен отнюдь не одобрил ее частых прогулок с телохранителем. Может быть, он считал, что Кэтрин оказалась неравнодушна к своему чернокожему величавому стражу?

Несколько раз она пыталась разобраться, почему неписаный закон чести, принятый в южных штатах и на ряде островов Западной Индии, позволяет белым мужчинам вступать в связь с негритянками, но в то же время запрещает белым женщинам наслаждаться любовью черных партнеров. Она спросила об этом у Элизы, которая вдруг засмущалась, – дескать, тема щекотливая, связана с сексом, – хотя обычно была менее щепетильная в таких разговорах. В конце концов она просто заявила, что для белых женщин это табу – и все. И в тех редчайших случаях, когда они пытались идти против правил, их подвергали жесточайшим гонениям – счастье, если им вообще удавалось остаться живыми, не говоря уже об изгнании из семьи и общества. Несчастные дети, плоды подобного рода адюльтеров, так или иначе уничтожались, а вместе с ними – чернокожие любовники, причем самым жестоким, варварским способом.

– Это, вероятно, связано с вопросами родовой чести, гордости и, конечно, наследства, – пояснила Элиза. – В вашей стране это было бы подобно тому, как если бы королева улеглась в постель с самым низкорожденным крестьянином, – только здесь вопрос не в происхождении, а в цвете кожи. Ну представь себе, смогла бы прирожденная леди, красавица креолка принимать в своем будуаре какого-то там полукровку? А кроме того, ходят слухи, что наши мужчины ревнуют к репутации негров как самых неутомимых любовников. Что уж тут скажешь? – одно слово, мужчины! Дикие самцы, повинующиеся самым примитивным инстинктам.

Раздосадованная на Адриена, установившего один закон для нее, а второй – для себя и своих дружков, Кэтрин бросилась в воду. Она поразила ее своей непроглядной холодной темнотой, и хотя Кэтрин не боялась нырять с открытыми глазами, тут она поспешила выбраться на поверхность, отводя пряди намокших волос, нависших на глаза. Адриен звал ее, но она не откликнулась. Уверенными и сильными движениями она поплыла вперед, пока расчищенная заводь не оказалась позади и девушка не осталась наедине с болотом.

Куда бы она ни обернулась – повсюду ее взору представали заросли, поднимавшиеся прямо из воды. Она поплыла вдоль края чащи и обнаружила, что попала в совершенно чуждый мир. Вокруг стоял темный лес, настороженный и безмолвный, и всплески ее рук казались здесь кощунством – тут не имело значения ни время, ни бури, потрясавшие остальной мир. Великаны деревья словно закутались в непроницаемые плащи, сквозь которые не пробиться простому смертному. Насыщенный влагой воздух как бы пронизывали невидимые нити. Повсюду вокруг себя она ощущала чье-то присутствие, чье-то настороженное внимание. Мрачное нечто лежало в глубине вод, поджидая ее. Что это могло быть? И зачем оно ее ожидало? Все это выводило Кэтрин из равновесия.

Но даже теперь она не подумала возвратиться, помня о выказанном ей Адриеном пренебрежении в угоду остальной компании. Его хватило лишь на то, чтобы быть ее партнером в первом танце, открывавшем бал, – после чего он поспешил за карточный стол.

Уоррен позаботился о ней, Уоррен побеспокоился, чтобы ее никто не обижал, особенно такие типы, как Деклан Уокер, Уоррен с чувством поцеловал ей кончики пальцев и пожелал доброй ночи, а потом стоял и смотрел, как она поднимается по лестнице к себе в спальню.

«Однако влюблена-то я не в Уоррена, – мрачно подумала она, рассекая руками зеленоватую поверхность воды. Глубже, внизу, она была совершенно черной – лучи солнца не в силах были пробиться в сокровенные глубины болот. – Как же это могло случиться, чтобы Адриен взял меня с такой страстью в одну ночь и совершенно перестал обращать на меня внимание на следующую? Может, Элиза права, когда так пренебрежительно отзывается о мужчинах?» Кэтрин ужасно захотелось причинить ему беспокойство, заставить потревожиться о том, что она может причинить себе вред. Она глянула через плечо назад – не плывет ли он следом, – но увидала лишь гладкую болотную воду.

Внезапно она заметила, как стало тихо – словно кто-то захлопнул дверь, отделявшую ее от остальных людей, от прежней нормальной жизни. Умолкло даже пение птиц. Могильное молчание окутало ее будто саван. Обильные, густые дурно пахнущие струи испарений поднимались над водою там, где ее касались жгучие солнечные лучи. Мир был точно таким же, как и миллиарды лет назад, когда еще более ужасные рептилии – дальние предки нынешних аллигаторов – владели землею.

Кэтрин испугалась, внезапно почувствовав в воде нечто новое. Что-то коснулось ее босой ступни – словно по ней прошлись скользкие, холодные пальцы. Она попыталась повернуть назад – туда, где ее ждал свет, человеческий смех – все дружелюбные, привычные звуки знакомого ей мира. Однако ноги ее запутались – она изо всех сил старалась не думать, в чем именно. Очередные рывки привели лишь к тому, что она оказалась безнадежно пленницей.

И тогда пришел ужас. Болтовня Элизы предстала теперь совершенно в ином, грозном свете. Был ли то действительно «мертвяк», который хотел схватить ее? Почему-то это слово пугало Кэтрин намного больше, чем если бы Элиза сказала просто «мертвый» или «умерший человек». Может быть, это был сам ужасный Барон Самеди, прикрывший цилиндром свой голый, оскаленный в вечной улыбке череп?

Она попыталась кричать, но никто ее не услыхал. Окончательно теряя самообладание, она погрузилась в воду, но потом снова выбралась наверх, отчаянно барахтаясь, содрогаясь от отвратительного вкуса воды, попавшей в рот. Кэтрин ничего не соображала, она была в панике, а мерзкие пальцы не ослабляли хватку, лишая ее последней капли рассудка. Перед глазами заметались серые бесформенные тени, затеявшие непристойную пляску в неприглядной чернильной тьме, то наступавшей, то уходившей, качавшей ее на дьявольских волнах. Каким-то образом ноги Кэтрин вывернулись вверх, и она опять погрузилась с головой.

Легкие жгло нестерпимым пламенем, в глазах сияли ослепительные вспышки. Ее руки и ноги стали вдруг невообразимо тяжелыми и вялыми. В ушах шумело, и в этом шуме угадывался заунывный шепот: «Иди суда, сестричка, иди к нам. Стань поскорее одной из нас!»

Кровь прилила к голове, она билась там болезненными толчками, и в этом ритме Кэтрин услышала нараставший рокот барабана: он становился все громче, пока не превратился в оглушительный рев, и она провалилась в ничто.

ГЛАВА 12

Уоррен первый добрался до нее, тревожно окликая остальных:

– Она запуталась в водорослях! Держите ей голову над водой. Я нырну и освобожу ноги.

Кто-то грубо схватил ее за волосы. Острая боль в корнях волос. Боль в груди. Обернув лицо к небесам, она забилась, жадно глотая воздух.

– Ну что за глупости ты творишь? Что ты этим пыталась доказать? – упрекал державший ее Адриен. Мокрые руки, мокрая грудь… и человеческое тепло.

Джефф поспешил на помощь Уоррену, зажав в зубах кинжал, словно персонаж какой-то мелодрамы. Ее ноги ощутили свободу, хватка скользких пальцев ослабла и исчезла совсем. Рядом вынырнули из воды две головы: Уоррен всматривался в ее лицо с тревогой, Джефф – с любопытством. А затем утомительное плавание до берега, где Уоррен помог Адриену вытащить ее из воды и уложить на траву. Он же – единственный из всех присутствовавших, имевший представление о том, как надо оказывать первую помощь, – постарался убедиться в том, что ее легкие очистились и в них поступает воздух.

– Со мною все в порядке, – прохрипела она. – Правда… спасибо вам… спасибо вам…

Спасибо за то, что избавили от цепких лап Барона Самеди, за то, что спасли от мертвяков, что вернули на твердую землю, к солнечному теплу и свету – к самой жизни. Уоррен счастливо улыбался, помогая ей сначала сесть, а потом встать на ноги.

Тут же подоспел Адриен, и они вдвоем помогли ей подняться по тропинке на лужайку, где над ней принялась хлопотать Филлис. Затащив ее в палатку, служанка поспешила стащить с хозяйки купальный костюм. Как же приятно было почувствовать на себе свежее сухое белье, когда твои волосы осторожно вытирают полотенцем, а над ухом журчит голос Филлис: она причитала и даже позволяла себе упрекать Кэтрин в неосторожности, словно мамаша, чье любимое дитя только что спасли от смертельной опасности и вернули в ее любящие руки.

Элиза напустила на себя выражение «Я-же-тебя-предупреждала» и наотрез отказалась относиться к ней как к героине этого дня, как сделали остальные. Все еще испуганный, хотя инцидент был в общем-то исчерпан, Адриен не нашел никаких особенных слов утешения для Кэтрин, а Уоррен охал и ахал, словно заботливый дядюшка, так что под конец Адриен фыркнул:

– Черт тебя возьми, Уоррен, можно подумать, что это ты – ее чемпион! Или ты надеешься получить от нее шарф, чтобы привязать на древко своего копья? Я способен сам позаботиться о своей невесте. – И он еще крепче сжал пальцы у нее на руке.

– Вы все оказались удивительно храбрыми, – величаво промолвила Мадлен Ладур, с сияющей улыбкой встречая Кэтрин. – Вам уже получше, chérie?

– Слава Всевышнему, вы живы, дитя мое, – добавил отец Бювье, возложив ей на голову превосходно наманикюренные руки, словно наделяя благословением. – Нынче вечером я вознесу специальную благодарственную молитву.

Словом, все были к ней чрезвычайно добры и участливы. Когда Седрик, Деламар и Пейр вернулись и им пересказали подробности происшествия, Седрик нахмурился:

– Я не могу оставить вас даже на пять минут без того, чтобы вы не умудрились подвергнуть себя опасности, Кэтрин.

– Мне уже лучше, дядя. Не обижайтесь. А что там с майором Уокером?

– Мы пришли к полному согласию, и все, что нам требуется, – пригласить для консультации землемера. Уокер намерен разыскать одного из них, когда на будущей неделе поедет по делам в Натчез.

– Ха! Значит, вы предоставили все на его усмотрение? – Адриен презрительно скривил губы и по-птичьи нацелился на Седрика своим высоко задранным носом. – Он обязательно подкупит какого-нибудь мошенника, чтобы завладеть землей.

– Я так не думаю, – отвечал Седрик с не меньшим высокомерием, похлопывая хлыстом по сапогу для верховой езды. – Мы с ним ударили по рукам – то есть заключили джентльменское соглашение.

– Стало быть, он вас обдурил, сэр. Разве можно заключать такое соглашение с тем, кто сроду не был джентльменом? – Адриен стоял, привалившись к стволу дерева, скрестив на груди руки, влажные волосы растрепаны, а одна прядь свисает на лоб. Костюм его был неполон, но даже в одной рубашке и брюках он был душещипательно красив.

– Я уверена, что лорд Седрик знает, что делает, – вмешалась его мамаша со сладкой, снисходительной улыбкой. – Предоставим это ему. У тебя есть Кэтрин, о которой необходимо позаботиться. Становится чересчур жарко. Самое время возвращаться к дому. Мне совершенно необходима сиеста, да и Кэтрин должна отдохнуть после своих приключений.

Предоставив остальным гостям самим позаботиться о себе, но при этом напомнив, что обед будет подан к восьми часам, она старательно проверила, удобно ли устроена в коляске Кэтрин. Адриен и Уоррен проводили их верхами до дому, а потом вернулись на ручей.

К этому времени Кэтрин уже совершенно оправилась и пожалела о том, что поддалась настояниям мадам Ладур, уговорившей ее отправиться к себе и поспать.

– Она права, дорогая, – заметила Элиза, швырнув на диван шляпку и сняв туфли. – В полдень солнце слишком печет. Я бы не хотела обгореть до волдырей и не желала бы этого тебе. И я очень надеюсь, что впредь ты станешь прислушиваться ко мне. Я не шутила, когда предупреждала тебя о душах мертвяков в воде. Ты могла заметить, что я сама не рисковала отплывать далеко от берега.

Прохладная комната с легкими занавесками, колеблющимися от сквозняка, их тени, пляшущие на потолке, ветерок, приносящий аромат цветов из сада. После пережитого недавно страха у Кэтрин резко обострилось восприятие всех этих простых, обыденных вещей. Ведь она могла утонуть и стать бесплотной тенью, неспособной больше наслаждаться человеческими чувствами и страстно их желать, быть хозяйкой в «Крае Света», и Адриен бы никогда не услышал и не увидел ее. Она содрогнулась.

– Вы не замерзли, мисс? – обеспокоилась Филлис, помогавшая Кэтрин расстегнуть на спине множество маленьких перламутровых пуговичек. Она поспешила к кровати и откинула край одеяла.

– Наверное, она простудилась в этом вонючем болоте, – вмешалась Элиза. Она вставила сигарету в длинный мундштук и зажгла спичку. – Прыгай в кровать, Кэти, а я пока покурю и приготовлю тебе сонных капель. Ты уверена, что не хочешь курить? Я нахожу это средство незаменимым при расстройстве нервов.

– Боже правый, это еще что такое? – вскричала Филлис, привлекая их внимание.

Что-то темно-красное лежало под подушкой, на которой обычно спала Кэтрин. При ближайшем рассмотрении это оказался маленький мешочек, окруженный тонким слоем какого-то серого порошка.

– Не трогай! – повелительно вскричала Элиза, первой подскочившая к кровати.

– Почему? Что это такое? – Озноб, бивший Кэтрин, усилился. Водоворот закручивает ее, ледяные руки держат за щиколотки…

На лице Элизы проступила странная смесь страха и отвращения.

– Внешне очень похоже на сглаз.

– Сглаз? – еле слышно прошептала Кэтрин.

– Проклятие.

– А вы твердо уверены в этом, мадам? – недоверчиво спросила Филлис, инстинктивно придвигаясь поближе к хозяйке.

– Да, уверена. – Элиза склонилась над постелью. – Кто-то, кому ты не нравишься, Кэти, положил что-то в этот мешочек: малярийной травы, или корня зомби, или, может, ведьминого зелья, и посыпал кругом мертвым прахом.

– Мертвым прахом? – От ужаса глаза у Филлис стали совершенно круглыми.

– Ну, это земля, взятая с могилы.

– Боже правый, спаси нас и сохрани! – Филлис смотрела на грис-грис с таким страхом, словно вот-вот из него должен был выскочить сам дьявол. – И что же нам надо делать?

– Немедленно привести сюда Анри, – изо всей силы постаравшись овладеть собой, почти спокойно решила Кэтрин.

– Повара?

– Вот именно. Он знает, как обращаться с такими штуками, если ты, Элиза, права и кто-то положил ее сюда, чтобы причинить мне зло.

– Я слышала, что слуги говорили о нем как о большом искуснике в колдовстве, – кивнула Элиза. – Ступай и приведи его, Филлис, да сделай это поосторожнее, чтобы не пронюхали остальные слуги – нам теперь только паники не хватало. Если все черномазые разбегутся кто куда, что будет с гостями?

Кэтрин была не в силах отвести глаз от этого маленького, совершенно невинного с виду мешочка. Еще один талисман, только теперь с проклятьем. Смутные подозрения обуревали ее душу. Неужели здешние жители так и встречают всех чужаков? Прибегая к любовному зелью, сглазу и черной магии?

– Не беспокойся так. – Элиза прикоснулась к ее руке. – Ведь это может оказаться всего лишь грубой шуткой. Джеффа или, возможно, Феликса. У них обоих извращенное чувство юмора. – Однако ее голос звучал слишком неуверенно.

– Почему они стараются запугать меня? И кому это вообще надо? Я не причинила никому зла – по крайней мере намеренно.

– И у тебя нет врагов?

– Нет.

– Может, ты просто про кого-то забыла? – Лицо Элизы было необычно серьезным.

У Кэтрин перехватило дыхание.

– Деклан Уокер! – воскликнула она.

– Точно. Он понял, что своего ему будет добиться не так-то просто. И вполне мог решиться немного побеспокоить Вуду, чтобы навредить тебе, вот и все.

– Но ведь он не креол. Он же с Севера. – И Кэтрин ясно представила себе его открытое, суровое лицо, мрачные складки по углам рта и глубокий, низкий голос.

– Ну и что? Он достаточно долго прожил на Юге, чтобы успеть перенять кое-какие наши обычаи. Он путается со всяким отребьем. Пьет в кабаках и режется в карты с шулерами и бандитами. Вполне возможно, что он мог пристраститься и к негритянским поверьям.

Кэтрин в раздумье прижала кулаки к вискам, в которых стучала кровь.

– Погоди, но как он мог успеть подсунуть это ко мне в постель? Ведь он был на «Ручье Делано».

– Деньги все могут, милочка. – Элиза обняла ее за плечи. – Он мог подкупить или запугать кого-то из слуг, чтобы добиться своего. Однако не все так уж страшно, если ты сама себя не перестанешь запугивать.

– А эти штуки могут сработать? У Вуду хватит сил исполнить проклятье? Может, поэтому я чуть не утонула нынче утром… из-за сглаза?

Элиза убрала руку и опустила глаза, внезапно задумавшись.

– На этот вопрос у меня просто нет ответа, – через минуту сказала она. – Здешние уроженцы верят, что оно работает. Моя Мамми, к примеру, верила. И я знаю, что кое-кто из белых не гнушается прибегать к помощи Вуду. Та же Мари Лаво и ее дочь, которую тоже звали Мари, обладали огромным могуществом в Новом Орлеане. Старшую даже почитали как Королеву Вуду. И никто не осмеливался ей перечить.

– Я не могу в это поверить. Я не хочу в это поверить, – отчаянно вскричала Кэтрин. – Ведьмовство давно исчезло.

– Неужто? – Элизины глаза превратились в бездонные омуты. – Вспомни свою родную деревню – разве по ней не ходили истории про ведьм?

И Кэтрин вспомнила специальные заклятья, которые повторяла миссис Даулинг в ночь накануне Хэллоуина, Дня Всех Святых, после осеннего равноденствия. Она вспомнила о тех жутких местах в окрестностях Риллингтона, куда ни под каким видом не совались здешние крестьяне, опасаясь тамошних духов и демонов, готовых схватить любого смертного. Логические аргументы были бесполезны против веры во всю эту нежить, которая вылезает в ночные часы, а временами разгуливает даже и при дневном свете. И ее собственный отец, этот разумный, образованный человек, относился без предубеждения к вере в колдовство.

– Но ведь доказательств нет, – слабо протестовала Кэтрин.

– Доказательств «за» или «против»? – ехидно улыбнулась Элиза.

Филлис вернулась вместе с Анри, который был встревожен и недоволен тем, что ему пришлось войти в господский дом – он не любил здесь находиться. Его провели по черной лестнице и оставили ожидать за дверьми на галерею, пока Кэтрин не позвала повара в комнату.

Продемонстрировать ему грис-грис было делом одной секунды. Его лицо стало непроницаемым, губы плотно сжались.

– Плохое это дело, мисси Кэтрин, – вынес он свое решение. – Самый настоящий сглаз, вот что я вам скажу.

– Но ты знаешь, что с ним надо делать? – при виде его массивной неуклюжей фигуры Кэтрин почувствовала себя спокойнее. Он так и пришел сюда в переднике и поварском колпаке. Лицо у него было припудрено мучной пылью, а от одежды шел приятный свежий аромат пряных трав.

– Я-то знаю, мамзель, а вот вам придется теперь смотреть в оба, чтобы тот, кто это сделал, не попытался сделать то же опять – а то и кое-чего похуже.

– Ну так убери же его, убери поскорее, – умоляла она, едва удерживаясь от истерики. – Ты слышал, что я сегодня едва не утонула в реке?

– Да уж как не слышать, мамзель.

Из одного из своих бесчисленных карманов он достал белоснежный носовой платок и разложил его на кровати. Затем он посыпал платок каким-то порошком, который прятал неизвестно где в маленьком кожаном мешочке. Затем он достал из камина щипцы для угля, подхватил ими грис-грис, стараясь держать его как можно дальше от себя, и поместил его на середину платка. Бормоча заклинания на каком-то неизвестном языке, поразившем Кэтрин своей музыкальностью, он потихоньку завернул внутрь края платка, так что сглаз был целиком помещен в белую ткань. Только теперь он рискнул взять этот предмет и сунуть его поглубже в карман.

– Что ты станешь с ним делать? – Теперь, когда ужасного мешочка больше не было перед глазами, Кэтрин почувствовала себя намного лучше.

– Вам не надо ни о чем беспокоиться, мисси. Я загляну в него, чтобы разобраться, что за дрянь туда намешана, и чтобы уничтожить его силу с помощью кое-каких чар, а потом сожгу его и закопаю поглубже в землю – подальше отсюда. – И он принялся обходить все углы комнаты, посыпая их все тем же порошком из кожаного мешочка и бормоча заклинания, а потом подошел к кровати и спрятал сам мешочек в ее изголовье.

Филлис подозрительно следила за ним, вовсе не будучи уверенной, что хозяйка поступает правильно, приглашая его сюда и позволяя устраивать здесь свои языческие штучки. Она бы лучше позвала отца Бювье или даже дряхлого рассеянного отца Лири, хотя и им доверяла не вполне. В тех редких случаях, когда она обращалась к Богу, то вспоминала, что она – преданная вере отцов протестантка.

– А ну, убери оттуда эту ужасную штуку! – прикрикнула она на Анри, но тот улыбнулся и пожал плечами:

– Нужно усыпить бдительность разбуженных злых духов. Эта вещь должна оставаться здесь еще семь дней, чтобы не позволить им навредить мисси Кэтрин.

Хотя талисман выглядел довольно отвратительно, Кэтрин почувствовала себя в некоторой безопасности, зная, что он оставлен специально на страже. Она верила Анри и с радостью услышала, что он приготовит снадобье, которое она сможет добавлять в воду для ванны.

– Это поможет вам, мамзель. Не забывайте пользоваться его защитой по вторникам, четвергам да воскресеньям. Побудьте в ванне четырнадцать минут, а потом вытритесь насухо и натрите кожу сперва лавровым, а после вербеновым маслом. Это уничтожит сглаз, и еще семь недель вас никто не сможет сглазить заново.

– Никогда не слышала о таких отвратительных вещах! – фыркнула Филлис, однако вид у нее был при этом сильно напуганный.

Карие глаза Анри впились в служанку.

– А ты получше присматривай за молоденькой мисси, – приказал он, и его низкий бас раскатился по комнате. – Тут полно других злых духов. Я их нутром чую.

За все это время Элиза не проронила ни слова: покуривая, она наблюдала за происходящим из своего угла на диване. Когда же Анри ушел, а Филлис сменила простыни, она на минуту вышла и вернулась со стаканом горячего молока с маслом.

– Выпей вот это. – И она протянула стакан Кэтрин, которая лежала на кровати, сжавшись в комок и стараясь держаться как можно дальше от того места, где обнаружила сглаз.

Она уселась, отведала питья и сморщилась. От него несло какой-то тухлятиной.

– Что это?

– Всего лишь несколько капелек опия, чтобы ты успокоилась. Хочешь, я останусь с тобой?

– Да, пожалуйста. – Кэтрин откинулась на подушки, у нее тут же начали слипаться глаза.

Последнее, что она видела, была Элиза, устроившаяся подле нее, и Филлис, запахнувшая москитную сетку, окутавшую их уютным белоснежным коконом.

Кэтрин проспала не один час, пропустив возвращение с ручья остальных гостей, пропустив обед… пропустив появление в ее доме Деклана Уокера.

Зато Элиза его пропускать не собиралась. Она вполне по-хозяйски спустилась в холл, когда ей доложили о его прибытии. Великолепное шелковое платье фиалкового цвета чудесно оттеняло цвет ее глаз.

– Вы опоздали на обед! – упрекнула она, протягивая ему одну руку и играя веером, зажатым в другой. – Но я так рада вас видеть. Надеюсь, что вы не просидите весь вечер в библиотеке, затворившись с лордом Седриком и полковником Деламаром.

– Я явился сюда не из деловых соображений, мадам Джордан, – холодно отчеканил он. – Разве вы не обещали сами развлекать меня определенным образом?

– Обещала – я, майор? – Она положила свою ручку ему на плечо, улыбаясь столь мило и беззаботно, что он едва не поверил ей. – Ну, тогда смею вас заверить, что вас ждет масса развлечений. Танцы, игры, вдоволь вина и толпа девиц, жаждущих познакомиться с вами. Не говоря уже про замужних особ, ничего не имеющих против флирта. Я имею в виду женщин, которые при расставании с любовниками не закатывают сцен.

– Вы входите в эту категорию женщин, Элиза? – невозмутимо сухим тоном спросил он.

– Я? – Ее ручка принялась теребить кружевные оборки на груди. – Майор, да как вам в голову такое пришло? И к тому же я не настолько близко с вами знакома, чтобы позволять обращаться ко мне по имени.

– Ну, положим, мы были довольно близки вчера вечером в библиотеке, если только мне не изменяет память, так что соблюдение формальностей несколько комично. Я, к примеру, не обижусь, если вы станете звать меня просто Деклан. – С его лица полностью исчезло легкомыслие, ему на смену пришла скрытая до того неумолимость. – Может быть, выясним все до конца, Элиза? Я пришел сюда с единственной целью переспать с вами, и вы отлично это знаете.

– Не знаю, смогу ли я… во всяком случае, не сегодня! Мне надо позаботиться о гостях вместо Кэтрин. Она совершенно недееспособна, бедняжка. Мадам Ладур полагает, что лучше всего дать ей как следует выспаться – после всего, что случилось сегодня утром у ручья.

– И что же именно случилось? – Брови Деклана сошлись в одну суровую линию.

– Как, вы не слыхали? – Никто и глазом мигнуть не успел, как она увлекла его в альков, вход в который надежно закрывала перистая пальма, росшая в бронзовой жардиньерке.

– Нет, я не слышал, но полагаю, что вы обо всем расскажете.

– Она же чуть не утонула!

– Как это произошло?

– Заплыла слишком далеко от безопасного участка. Я предупреждала ее, чтобы она поостереглась духов мертвяков, но она не послушала.

Он напряженно следил за сменой выражений, мелькавших во время рассказа на ее хорошеньком личике. «А она – артистка, – подумал он. – Она постоянно кого-то играет. И кого же именно в данный момент? Ах да – близкую подругу».

– Духи мертвяков? – издевательски переспросил он. – Но ведь на самом деле вы не верите в эти рабские суеверия?

– Я родилась и выросла в Новом Орлеане, – гордо посмотрела она на него. – Разве все мы, здешние уроженцы, не верим в Вуду? Или в лоа – во власть богов или духов, которые, к примеру, могут заставить кого-то полюбить вас…

– Или устроить кончину ему – или ей, – напомнил Деклан.

– Ах, так, значит, вы знаете об этих вещах? – В тесноте алькова Элиза не могла избежать случайных прикосновений к нему, и от этого страх забурлил в ее жилах.

– И вы уверены, что это духи попытались утопить Кэтрин? – Невозможно было понять, говорит он всерьез или шутит. Да он и сам не был ни в чем уверен, утратив свою обычную хладнокровность в такой близости от нее, что желание снова помутило его разум.

Элиза с готовностью кивнула, не сводя глаз с его руки, опиравшейся на колонну, с его пружинистого, мощного, как у леопарда, тела. «Стоит ли? Но я могу попытаться, – думала она. – Если мне это не понравится, я смогу удрать. Он не станет брать меня силой. Или наоборот – именно так он и поступит». У Элизы закружилась голова, словно она стояла над краем пропасти. Адреналин огнем разлился у нее в крови.

– И это еще не все.

– Неужто? – иронически приподнял он бровь.

– Когда мы вернулись и поднялись к ней в спальню, у нее под подушкой оказался спрятан сглаз.

– Даю слово, что вы – посвященная в этот культ, верно? Кто бы только мог представить, что вы, оказывается, поклонница Вуду. – И его губы лукаво скривились. – Я помню, в газетах как-то писали о белых женщинах, которые плясали Калинду и Бамбулу на сборищах возле озера Понтчартрейн, пили сырую куриную кровь и принимали участие в оргиях. Вы когда-нибудь проделывали что-то подобное?

– Вы представляете меня, полуголой разгуливающей в обществе негров? – натянуто рассмеялась она. – Вряд ли у вас это получится. А как насчет вас? Так ли вы невинны, как хотите казаться?

– Ах, видите ли, мэм, – один из его железных пальцев легонько коснулся ее носа, – поскольку я – мужчина, я могу позволить себе все, что пожелаю, и ни перед кем не отчитываться.

Совсем поздно ночью, когда улеглись спать все гости – за исключением нескольких самых заядлых картежников, – Элиза провела Деклана в павильон.

– Мы жили тут, когда гостили здесь в детстве, – пояснила она, поднимаясь по лестнице в полутемную комнату Адриена.

– Вы знали Финна Керригана? – безразлично спросил он, часть его мозга всегда оставалась на страже – независимо от того, каким бы пьяным или возбужденным он ни был.

Его губы скользили по ее лицу, по ее горлу, и он не желал ни о чем говорить – по крайней мере пока. Против ожидания, он не стал искать женщину, с помощью которой смог бы снять напряжение, овладевшее им после отказа, на который он натолкнулся в библиотеке. Кровь по-прежнему бурлила в его чреслах. Он не мог думать ни о чем ином, кроме Элизиного тела.

– Погоди, погоди. – Она вывернулась из его рук. – Не надо спешить. У нас впереди долгие часы.

– Но разве это не комната Ладура? – Он неохотно выпустил ее, раскинулся на кровати и принялся расстегивать рубашку.

– О, он не появится здесь еще целую вечность – занят где-то в другом месте. Но даже если он нас здесь и застанет, я не думаю, что он станет нас упрекать, – отвечала Элиза, нервически слоняясь по комнате. Наконец она решительно полезла в один из гардеробов и извлекла оттуда резную шкатулку и какие-то тряпки.

– Ты уверена? Он же ненавидит меня.

– И ты его боишься?

– Я сожру его на завтрак, а кости выплюну.

– Ах, ты такой сильный, Деклан… и такой жестокий. – Она сделала ему глазки. А затем, сказав: – Здесь чересчур темно, – принялась расставлять повсюду, где только можно, зажженные свечи, так что под конец комната наполнилась золотистым сиянием.

– Что это ты затеяла? – Деклан подошел сзади, привлек ее к себе, так что ягодицы оказались прижаты к его паху, взял в руки ее груди и припал губами к тому чувствительному местечку, где кончается шея и начинается спина. – Ты не любишь заниматься любовью в темноте?

Если бы она могла отвечать правдиво, она бы сказала, что вообще не любит этим заниматься, однако эта правда тщательно скрывалась от всех – даже от нее самой, – и уж определенно в такой момент и с таким мужчиной это была не самая подходящая тема для беседы. Элиза непрерывно пила весь вечер, стараясь подготовить себя, и уже начала было верить в успех, но в эту минуту поняла, что ничего не сможет поделать с извечной трагической ситуацией. Судя по всему, она не сможет получить наслаждение даже в объятиях и более многих желанного Деклана.

– Мне нравится делать это и во тьме, и при свете дня – или, как сейчас, при свете свечей, – сообщила она. – Ты не хочешь еще выпить?

– Тебе не кажется, что мы выпили более чем достаточно? По крайней мере я – точно. Избыток алкоголя притупляет остроту наслаждения, а я не намерен потерять его ни капли. – И он опять попытался поймать ее, но она ловко увернулась. Он чертыхнулся, пожал плечами и налил ей еще бокал вина.

– Ступай и ложись в постель, – приказала она, осушив его до дна. – Эта кровать когда-то принадлежала турецкому султану. Давай представим себе, что я – наложница из твоего гарема и ты сделал меня своей избранницей на эту ночь. А я пока приготовлюсь. – И она скрылась за расписной ширмой, отгораживавшей угол комнаты.

Деклан ухмыльнулся, сбросил с себя остатки одежды и расположился на кровати, опершись спиною на вышитую шелковую подушку, накинув на нижнюю часть тела покрывало, – он наслаждался пока сигарой. Что за игру она затеяла теперь? – гадал он. К чему все эти шарады, если ему только то и надо, что попросту трахнуть ее? Правда, его несколько беспокоило то, что она не нравится ему – он не доверял ей, хотя и не в силах был противостоять желанию, которое она разожгла в его теле. «Какой же ты беспринципный негодяй, упрекал он сам себя, лениво следя за сизыми завитками дыма, поднимавшимися к потолку от его сигары. Почему ты позволил втянуть себя в игры с этой бабой?»

А вот это, оказывается, было вызвано не только жаждой плотских утех и напрямую относилось к Кэтрин Энсон. Он и сам не мог бы ничего объяснить толком, однако жизненный опыт научил его доверять интуиции: она всегда давала знать, если где-то поблизости замышлялась ловушка. И именно этот беспокойный червячок грыз его с того самого момента, как он положил глаз на английскую девицу.

– Не смотри на меня пока, – раздался медовый голосок Элизы. – Зажмурь глаза.

Он повиновался и едва не провалился в пьяное забытье, утомленный бесцельной суетой вокруг да около. Он услыхал, как шуршит шелк и как пара босых ножек прошлась по полу.

– Могу я теперь посмотреть? – спросил он.

– Можешь.

Она стояла в ногах кровати, с размалеванным лицом, с массой украшений в волосах, на шее и на запястьях. Блестели гранями крупные самоцветы, геммы в тяжелых ожерельях, широкие золотые браслеты и тяжелые подвески сережек. Кроме этого на ней не было ничего, кроме куска сари, обернутого вокруг бедер.

– Ого! – беззвучно присвистнул Деклан. – Что это все значит? «Чудеса арабских ночей», что ли?

Она не спеша подняла руки и закинула их за голову, так что груди встали торчком и проступили ребра. Тонкая талия, плоский живот, округлые колени.

– Я здесь, к вашим услугам, милорд, – провозгласила она. – Ваша гурия – омытая, умащенная благовониями – готовая исполнить любое ваше желание.

Совершенно изумив и рассмешив Деклана, она приподняла край одеяла и поползла под ним в его сторону. Он почувствовал, как ее руки касаются его ног, его бедер, его члена, ласкают его. Ее голова показалась из-под одеяла, зрачки расширены от алкоголя, накладные красные ресницы делают совершенно неправдоподобным цвет ее глаз. Его руки сами собою сомкнулись на ее шелковом стане, а губы припали к накрашенным кармином губам. Он взалкал ее. Эти умелые пальчики, что играли с ним во время ее путешествия под одеялом, лишили его последних сдерживающих преград.

– Я нравлюсь тебе? Нравлюсь? – жалобно повторяла она, и на глазах ее выступили слезы.

– Я сейчас покажу тебе, как сильно ты мне нравишься.

Слова, слова. Они ничего не значат сами по себе. Он жаждал действий. Проклятые побрякушки, словно некое оружие, впивались в его кожу, не давая ласкать ее. А Элиза оставалась холодной. Деклану показалось, что он подступается с ласками к прекрасной статуе. Она зажмурила глаза, а когда он попытался коленом раздвинуть ей ноги, ее лицо приняло выражение страстотерпицы. Деклан все же попытался прорваться в лоно, но это оказалось нелегкой задачей: она была сухой и напряженной, все мышцы свело спазмом.

Внезапно статуя ожила. Глаза открылись, и таившийся в них дикий ужас выплеснулся наружу. Она закричала и стала вырываться.

– Тише, милая, тише, – приговаривал он, не зная, пугаться ему или злиться. Еще ни разу в жизни женщина, с которой он делил ложе, не вела себя подобным образом.

– Отпусти меня! – прошипела она.

– Я не могу. Слишком поздно! – Ее дикие движения необратимым образом подействовали на него, и он со стоном изверг семя прямо ей на колени.

В следующее мгновение он поспешил откатиться в сторону, тогда как она ринулась на другой край кровати, с отвращением стараясь оттереться простыней вместо полотенца.

– Ух! Мне сейчас же надо выпить!

– Черт побери, что с тобой не так? – спросил он, спуская на пол ноги и направляясь за бутылкой и двумя бокалами, – последняя сцена вызвала жажду и у него.

– Я не люблю, когда меня насилуют. – Она вырвала у него бутылку и отхлебнула прямо из горлышка.

– Насилуют? Да кто ж тебя насиловал? Я и втиснуться-то в тебя не смог! – «Да она просто ненормальная, – подумал он, – и к тому же может оказаться опасной. Чем быстрее я унесу отсюда ноги, тем лучше для меня».

– Нет, ты меня насиловал. Я же просила тебя остановиться.

– Ну, прости меня. – Он растерянно почесал в затылке. – Я искренне полагал, что ты хочешь заняться со мною любовью.

– Я хотела попытаться. – По лицу ее потекли слезы, черные от туши слезы, прочертившие дорожки по щекам. – Я надеялась, что мы сможем остаться друзьями и так.

– Ну, таким путем ты скорее потеряешь друзей, чем приобретешь их, – заметил он, доставая пачку сигар.

– Я так ужасно смутилась. Теперь ты понимаешь, как жестоко я страдала, когда ушел Рауль?

– Рауль – это твой муж, если я правильно понял? А почему он тебя оставил? Уж не обошлась ли ты с ним так же, как со мной?

– Я не знаю, почему он ушел. Я никогда этого не понимала. Я любила его! – Теперь она вся тряслась от рыданий, и он машинально похлопал ее по голому плечу:

– Ну, не плачь. Не выношу, когда женщины плачут. – Деклан невольно поддался на ее игру. Или эти слезы все же были настоящими?

– Значит, ты не станешь ненавидеть меня? – Она подняла глаза, размазывая по щекам остатки грима. Без него она опять показалась ему красивой – и даже трогательной в своем отчаянии.

– Конечно, я не стану тебя ненавидеть. Скорее, я разочаровался.

– И мы сможем снова встретиться? – Теперь она была как маленькая девочка, котенок, играющий с бабочкой.

– Обязательно – если ты этого захочешь. – «Я должен разгадать, что же все-таки кроется за этой игрой», – подумал он.

– Деклан, можно тебя о чем-то спросить? – Ее нежные белые пальчики переплелись с его сильными загорелыми пальцами.

– Спрашивай.

– Это ты подложил сглаз в кровать к Кэтрин?

– Что? – Он окаменел, не веря ушам.

– Это ты подложил сглаз Кэтрин?

– Но отчего, скажи на милость, я бы хотел так поступить? – отвечал он вопросом на вопрос.

– Потому что она не позволяет тебе захватить тот кусок земли. Потому что она чужеземка, захватчица.

– Боже милостивый! – Он запрокинул голову и расхохотался. – Да ты, я вижу, не очень-то высокого мнения обо мне, да?

– Я просто хочу знать. Она – моя подруга, – с чувством заявила Элиза.

Глаза, перехватившие ее взгляд, были ледяными, и он сказал:

– Помните, моя милая, совсем недавно я спросил вас, не поклонница ли вы Вуду, а вы стали заботливо интересоваться, не я ли сглазил Кэтрин. Я ведь уже тогда дал вам понять, что если бы сделал это, то и не подумал вам в этом сознаваться.

Он ненадолго задержался здесь, торопливо одевшись и помогая Элизе разыскать и управиться с частями ее наряда. Она оказалась гораздо более пьяной, чем он предполагал. Наконец они направились обратно к дому.

Ти-Жан, эбонитовая фигура на фоне эбонитовых стволов деревьев, наблюдал за их прогулками. Неусыпный страж, он служил глазами и ушами своему дяде Анри, забывшемуся беспокойным старческим сном в своем закутке на кухне.

Воздух был теплым и влажным, полным различных запахов, как приятных, так и не очень, звенящим от трелей певчих птиц и жалобного воркования лесных голубей. Кэтрин ехала верхом вдоль кромки берега, с дороги была видна Миссисипи, чьи бурые воды несли на своей могучей груди огромные древесные стволы и оторванные ветром сучья по направлению к устью. Спокойные в эти дни, ее предательские волны в любой момент могли взбунтоваться, разнести на куски все сооруженные человеком преграды и залить многие квадратные мили, неся с собою опустошение и смерть.

Эта территория затопляемой дельты как нельзя лучше подходила для обитания индейцев коста, которые жили тысячелетиями до того, как появился белый человек, размышляла Кэтрин. Но вот может ли она служить местом обитания для европейца?

Седрик успел многое узнать из истории этого края и делился добытыми сведениями с ней, и ей ничего не оставалось, как принять его точку зрения. Некий француз, господин Бьенвиль, воспылал любовью к этой реке, к ее берегам и к озеру неподалеку и основал здесь город Новый Орлеан. «Он должен был быть великим романтиком, – усмехнулась Кэтрин, отпуская поводья и предоставляя своей лошади возможность не спеша трусить следом за более горячим жеребцом Адриена. – Или же это мог быть одержимый, любой ценой желавший оставить после себя след в истории».

С наступлением весны душный субтропический воздух наполнялся полчищами москитов. Со стороны болот постоянно наступали непроходимые заросли кустов и деревьев. Водяные змеи беззвучно сновали туда-сюда в темной жиже. Несомненно, Всевышний и помыслить не мог о том, что в таком месте кому-то придет в голову возвести город – зажатый между гигантской рекой и озером, погруженный в трясину на шесть футов ниже уровня моря.

А вот у Адриена, чистокровного креола, таких мыслей не возникало. По нему, его Новый Орлеан и окрестности – родной дом, а потому выше всяких замечаний. Он никогда и не бывал в других странах, хотя и строил смутные планы когда-нибудь побывать в Париже. Утром он пригласил Кэтрин проехаться с ним верхами до Валларда, объясняя это необоримым желанием взглянуть на отчий дом – или то, что от него осталось. И они отправились в путь с рассветом, когда над болотами еще лежал туман.

– Разве мы не возьмем с собою Элизу, – напомнила она.

– Полагаешь, тебе все еще нужна дуэнья? – захохотал Адриен. – Но ведь мы помолвлены, ma doucette.[25] Более того, мы уже стали любовниками. Элиза все поймет, да и вряд ли она будет нам благодарна за столь раннюю прогулку.

– А твоя мама?

– Она тоже крепко спит. Я вчера вечером говорил ей, что собираюсь поехать в Валлард и взять с собою тебя, и она во всем одобрила мой план.

Ему ни в чем невозможно было отказать: тихий рассветный час, ощущение интимности оттого, что только они двое во всем доме не спали, сумрак и специфический запах конюшни – все это околдовало ее. Она позволила Адриену вывести из стойла свою лошадь, оседлать ее и помочь усесться верхом. Смуглолицый юноша в прекрасно пошитом костюме для верховой езды, подчеркивавшем широкий разворот прямых плеч, стройную спину, узкую талию, красиво вылепленные ноги в туго обтянувших их бриджах. «Мой любовник», – повторяла про себя Кэтрин, приходя в возбуждение от одних этих слов. Сомерсет, миссис Даулинг, понятия о добре и зле – все это отодвинулось куда-то вдаль или по крайней мере представлялось совершенно неважным. Даже вчерашние страхи и приключения потускнели, словно память о дурном сне.

Но вот они покинули линию берега, свернув на тропинку, которая уводила в глубину безмолвных зарослей. Некоторое время ехали молча. Свет, пробивавшийся сквозь листья, придавал искривленным старым дубам удивительную четкость и словно приближал их к тропинке. Затем лес поредел, а почва стала суше. Они выехали на поляну, где увидали останки Валларда: полуразрушенные, но непокоренные. Особняк был возведен из огромных обтесанных камней, изуродованные козырьки над дверями и архитравы над окнами словно застыли в судорогах, а остатки литых решеток, изъеденных ржавчиной до неузнаваемости, все еще создавали представление о том, каким элегантным и изящным был этот дом, почитавшийся когда-то самым роскошным особняком в округе.

Теперь он стоял пустой, заброшенный, превратившийся в приют для полчищ насекомых. Не отрывая глаз от дома, Кэтрин машинально приподнялась в седле, но так и не спустилась на землю, пока Адриен не подхватил ее за талию и не помог ей. Тишина казалась гнетущей.

Справа от дома располагался garçonnière, по другую сторону – огромный бассейн, на дне которого пышно разрослись кусты бугенвиллии. Дальше, в окружении кирпичных стен, возвышалось помещение для переработки сахарного тростника. Когда-то давно в прохудившуюся крышу упало семечко, занесенное сюда птицей. За годы из него выросло пышное дерево, проросшее сквозь потолок. Еще дальше виднелись развалины различных служб, амбаров и хижин, где прежде жили рабы.

– Смотри, куда ступаешь, – предупредил ее Адриен. Взяв Кэтрин за руку, он повел ее вверх по широким ступеням, расколотым корнями сорняков, что коренились в трещинах камня и раскрывали перед ними бледные бутоны.

Перила на галерее были проломлены во многих местах, входная дверь, разбитая вражескими солдатами во время штурма, едва держалась на одной петле, зато в холле сохранился почти нетронутым прекрасный ало-белый узор плит, полускрытый ворохом залетевших сюда сухих листьев, шелестевших у них под ногами.

Она посмотрела на Адриена. Его лицо оставалось непроницаемым. «А ведь это не первый его визит на пепелище», – подумала Кэтрин. Он повел ее через анфиладу комнат, в которых осколки разбитых когда-то светильников ярко сверкали под слоем покрывшего их праха.

– Солдаты стреляли по ним, как по мишеням, – сказал он.

Из обрушившейся кладки второго этажа выпирали остатки колонн, поддерживавших перила лестницы. Кэтрин прошла следом за ним наверх и, стоя подле него на полуобрушенной галерее, оглянулась на холл, который, несмотря на царивший в нем хаос, все еще производил грандиозное впечатление. Время, столь безжалостно обошедшееся с Валлардом, не в силах было вытравить из его стен атмосферу, впитанную Адриеном с материнским молоком. Прежде всего – изысканная, томная скука. Она буквально сочилась из обвитых лианами каменных стен, из балок и перекрытий потолка. Изобилие и высокомерие. Надменные плантаторы, правившие окрестными землями, властелины надо всем живым и неживым. Их дамы, блондинки или брюнетки, озабоченно выбирающие между томной скукой или развлечениями, устроенными для них рабами. Королевы и принцессы если и не по праву рождения, то по образу жизни.

Их призраки обитали в каждом углу этих развалин.

Адриен развернулся и прошел к ближней двери. Прислонившись плечом к косяку, он широко зевнул с душераздирающим стоном. Отступив в сторону, он, позволил Кэтрин войти. Она оказалась в просторной сумрачной комнате. Свет, проникавший сквозь завесу листвы, окрасил все в зеленые тона. Здесь сильно пахло зеленью, словно в парнике. Как и везде, почти все в этой комнате лежало в руинах. Изуродованная мебель, разбитые зеркала, ободранные с гардин занавеси, изорванные, валявшиеся на полу. Но даже среди этого запустения, от которого комната казалась еще более огромной, подавляла своими размерами царившая здесь поныне массивная кровать.

– Вот здесь я появился на свет. – Голос Адриена эхом отозвался среди голых стен. – И я бы хотел, чтобы здесь же появились на свет мои дети, как когда-то мои предки. Здесь жили Ладуры до самой войны.

Кэтрин почти физически ощутила, как прошлое навалилось на нее. В ушах зашумело. Было ли это игрой воображения, или она на самом деле услышала стук копыт и шелест колес по гравию? Она выскочила через остатки раздвижной двери на галерею, взаправду надеясь увидать чернокожего возницу и свирепых телохранителей в ливреях, замерших на запятках экипажа, мелькающего меж метелок сахарного тростника на подъездной аллее.

Однако сад был совершенно пуст. Она не увидела ничего, кроме остатков былой роскоши, разоренной когда-то завоевателями, а теперь окончательно уничтоженной матерью-природой.

– Кэтрин, осторожнее! – Голос Адриена и его руки, втащившие ее обратно в комнату, вернули девушку к действительности. – Здесь все ужасно ветхое. Дому необходим капитальный ремонт.

– Ты был бы рад этому? – Она почувствовала, что опять погружается в это ужасное состояние полутранса-полузабытья.

– О да! Это моя мечта. – И он покрепче прижал ее к себе, целуя в волосы.

– Значит, мы сделаем это, – пообещала она, припадая к нему. – Ты получишь свой Валлард, милый. У меня хватит для этого денег. Но я бы хотела остаться жить в «Крае Света» и в Бовуар-Хаусе.

– Конечно! Как ты захочешь. А здесь мы устроим маму. Это сделает ее такой счастливой. – И он понизил голос до хриплого шепота. – Ты родишь нашего сына в этой комнате. Может быть, мы сумеем зачать его на этой кровати.

Он посмотрел в ту сторону, и Кэтрин тоже – посетившая его идея не пришлась ей по вкусу. Она вовсе не хотела отправиться по стопам десятков других женщин, которые были рабами мужчин не в меньшей степени, чем африканцы, ютившиеся в хижинах из пальмовых листьев. Однако, чтобы не обидеть его, она заставила себя кивнуть и улыбнуться.

– Почему ты решил, что это будет мальчик? У нас может родиться целая куча девочек, – поддразнила она его, счастливая уже тем, что осталась с ним наедине, без его матери, без Джеффа и Феликса.

Неожиданная перемена в его лице ошеломила Кэтрин. В глазах заполыхал огонь, а милые черты закаменели.

– Ох, нет, chérie. У меня должен родиться именно сын.

– А если я окажусь неспособна родить? – В комнате было душно, но ее почему-то бил озноб. – Что ты станешь делать, Адриен? Разведешься со мною?

– Как бы я смог это сделать? Наша церковь не признает разводов, – отвечал он, отстранясь от Кэтрин и мгновенно помрачнев.

– Даже если сам Папа даст разрешение? – «Боже, как же плохо я его знаю, – подумала она. – Но как же тогда быть, если жена оказалась бесплодной или не способна зачать ребенка нормальным способом? Может быть, разочарованный муж сможет избавиться от нее иным путем? Может быть, он прибегнет к убийству, чтобы овдоветь и иметь право жениться вновь?»

– Это что еще за глупости? – небрежным тоном осведомился удивленный Адриен, сверкая белозубой улыбкой. – Насколько я знаю, человек обязан смириться с Божьей волей, вот и все.

– Ну а если он вообразит Богом себя самого? – не унималась она.

– Кэтрин, не богохульствуй, – оборвал он ее довольно сурово, что показалось ей совершенно ни к чему. Впрочем, Кэтрин давно поняла, что он редко улавливает ее английский юмор.

– Прости меня. Я не хотела тебя обидеть. Не принимай мою болтовню всерьез, – торопливо проговорила она, стараясь вернуть то ощущение близости, что так скрасило сегодняшнее утро.

Достичь этого наверняка можно было лишь одним способом, и Кэтрин покосилась на кровать. Ее покрывал толстый слой пыли, наполовину сползшее одеяло свисало на ступеньки, окружавшие сие сооружение, – оно оказалось слишком тяжелым, чтобы его украсть вместе с остальной мебелью. Неколебимое, словно скала, неподвижно закрепленное в хозяйской спальне, это ложе стало символом брака и продолжения рода, власти и фамильной гордости.

Однако улечься сейчас на нее – все равно что оказаться заживо похороненной, не так ли? Кэтрин вспомнила о мертвом прахе, осквернившем ее кровать в «Крае Света». Земля с могилы, которую кто-то принес с кладбища, чтобы усилить действие сглаза. Ее снова пробрала дрожь, вместе с сознанием какой-то огромной вины. Однако Кэтрин не понимала, с чего бы ее чувствовать.

Адриен, уловив ее нерешительность, подошел к кровати и откинул покрывало. Оказавшийся под ними тюфяк, хотя и довольно грязный, выглядел все же не столь отвратительно – и в этот момент огромный паук, напуганный всей этой возней, выскочил из своего укрытия под кроватью и неуклюже помчался по полу. Единственным, к чему Кэтрин никогда не привыкнет в Луизиане, так это к обилию этих ужасных тварей!

– Он убежал. Не бойся. – Его темные глаза задумчиво остановились на ее лице. – Конечно, кровать оставляет желать лучшего, но мы могли бы расположиться здесь достаточно удобно и переждать дневную жару. Ты не хочешь?

– Если этого хочешь ты, Адриен. – Она придвинулась к нему, желая ощутить тепло живого человеческого тела. Здесь так много теней… теней прошлого, которое постоянно напоминало о себе множеством необъяснимых способов. Кэтрин просто чувствовала, как нечто витает в воздухе: древняя боль, древние грехи, терзавшие древние тени.

– А ты знаешь, чего я хочу? Ах ты, моя смешная малышка…

Адриен уже привык, что Лестина отвечает ему гораздо более горячо: ее сексуальные запросы были гораздо ближе к его собственным. Но ведь Кэтрин была девственницей, когда он овладел ею, а это всегда возбуждает аппетит мужчин его рода, и к тому же он мог обучать ее массе новых вещей. Это приводило его в восторг. Он протянул руки и вытащил заколки и гребенки из ее волос, наблюдая, как рушится на узенькие плечи этот тяжелый водопад.

Она была любопытна ему, эта иностранка с живым умом и стремлением к независимости. И все же она готова была подчиняться ему, и оттого он чувствовал себя взрослым и умудренным жизнью – чувство, необычное для того, кто вырос под пятою властной женщины. Женитьба не сильно обременит его жизнь, а наличие цветной содержанки придаст ей особенный вкус. Кэтрин пообещала ему, что восстановит Валлард. Ах, как великодушно с ее стороны! Он украдкой ухмыльнулся при мысли о том, что она, верно, ни слова не поняла в брачном контракте, который был подписан в кабинете у мистера Пейра: с момента вступления в брак Адриен становится полновластным хозяином всех ее денег.

Она лежала подле него, сгорая от любви, позабыв о пыльном, затхлом запахе от тюфяка и даже о паучьих гнездах по углам. Ее рука скользнула в распахнутый ворот его рубашки, она ласкала его, она манила прикоснуться к ее груди. Он притронулся к ее волосам, погладил по голове, и ее до глубины души тронуло то выражение, с которым он смотрел на нее, – она искренне принимала его за любовь.

– Я догадалась, что тот грис-грис должен был сделать меня твоей, – прошептала она.

– Грис-грис? – Рука Адриена недоуменно замерла.

– Ну, тот, что подарила мне старуха на городском рынке. Помнишь? – Ах, как чудесно было лежать вот так вдвоем в Валларде, ни на что не отвлекаясь. Возможно ли любить человека так сильно, что ради него ты готов пожертвовать даже своей жизнью?

– Ах, та глупая штука. Это был просто талисман на удачу.

– Я показывала его Анри. – Она уселась, глядя на него с легкой улыбкой. – Он сказал, что там было любовное зелье. Это ведь ты сделал его, правда? И устроил потом так, чтобы талисман достался мне? Признавайся же, Адриен, милый! Я только горжусь тем, что ты так сильно любишь меня, что даже готов был прибегнуть к помощи магии. – Она чувствовала себя до одурения откровенно счастливой.

– Ты раскусила меня! – Он усмехнулся и взял в ладони ее лицо, поймав ее глаза своими темными бездонными глазами. – Ну хорошо, я сознаюсь. Я действительно сделал это. Я хотел, чтобы ты влюбилась в меня до безумия. Сработал ли мой талисман?

Она наклонилась к нему, жадно приоткрыв губы, ждущие поцелуев, и со стоном прошептала:

– Если бы на моем месте была целая сотня женщин, они не смогли бы любить тебя сильнее, чем я.

А теперь отдаться ему, отдаться абсолютно – и не только телом, но и мыслями и душой. До этого момента она еще пыталась сохранить независимым хотя бы мизерную часть своего «я», протестовавшего против такой покорности, но теперь для нее ничто на этом свете не играло роли, кроме близости с Адриеном. Она готова была раствориться в нем, быть поглощенной им – и умереть – или обрести вечную жизнь, вместе.

Очаровательный, напоенный любовью поддень. Адриен с охотой посвящал Кэтрин во все новые тонкости плотских забав, так что под конец она захмелела от него сильнее, чем от вина. Передыхая между любовными поединками, они подкреплялись тем, что приготовил для них Анри, и запивали все это вином. Адриен поил ее, как маленькую, слизывая капли, остававшиеся у нее на губах и обсасывая то, что попадало к ней на грудь. Волна за волною накатывала на ее душу нежность. Она не могла насытиться им. И лишь когда зеленоватые сумерки в комнате стали гуще, а солнце начало клониться к западу, она, не выпуская его из объятий, в полубессознательном состоянии смежила веки, и ее рассудок погрузился в совершенное забытье.

Она не смогла бы сказать точно, что заставило ее очнуться от любовной истомы: движение воздуха, чей-то вздох или шорох юбки по полу. Словно в одной из дальних комнат прозвенела одна-единственная нота клавикорда.

ГЛАВА 13

Верный своему слову, Деклан Уокер привез из Натчеза землемера. Представители Кэтрин и сам Уокер съездили туда, где находился спорный кусок болот. Теперь оставалось лишь ждать ответа, но он запаздывал. Однако в начале осени одним прекрасным ранним утром Деклан выехал с «Ручья Делано» с полученными бумагами в портфеле.

Жара стояла ужасная. Стоило кому-то покинуть стены дома – и казалось, перед ним распахивали дверцу огромной духовки: раскаленным воздухом практически невозможно было дышать, о какой-то работе и говорить не приходилось. Оттого и встреча между враждующими за землю партиями прошла быстро.

– Я иду, – решительно заявила Кэтрин, когда Пьер доложил о визитере. – Вы и так не позволили мне поехать на болота вместе с землемером.

– Но ты была не совсем здорова. И я подумал, что мы и сами прекрасно управимся, не заставляя тебя таскаться по трясине, – возразил Адриен.

– На этот раз вам от меня не отделаться. – Она положила на стол салфетку и поднялась со стула.

– Тебе совершенно ни к чему перенапрягаться. – Он допил кофе и отставил в сторону чашку. – Предоставь это мне.

– Но ведь речь идет о моей земле, – довольно грубо напомнила Кэтрин (о чем тут же пожалела), – и я желаю знать все, что с нею связано.

Однако она ни за что бы ни призналась – даже самой себе, – что прежде всего ею движет любопытство. Хотя Деклан все лето предпочитал держаться подальше от «Края Света», она неоднократно видела его, когда отправлялась на верховые прогулки. Элиза частенько вспоминала про него и твердила, что как только это недоразумение с границами участков уладится, он станет постоянным гостем в их доме.

Он ожидал в библиотеке, пока Кэтрин спустится к нему, и вид его высокой, атлетически сложенной фигуры, облаченной в белую сорочку и узкие бриджи, не способствовал ее душевному равновесию. Обычно джентльмены не позволяли себе появляться без пиджака в присутствии дам – но Деклан стоял перед нею в одной рубашке, заложив пальцы за широкий пояс и слегка покачиваясь с пятки на носок: самоуверенный, непредсказуемый – извольте полюбоваться!

«Да он же просто головорез какой-то! – подумала Кэтрин. – Ничего удивительного, что в этих трясинах он чувствует себя как дома. Я так и вижу его во главе шайки грабителей и бродяг, как того разжалованного капитана, Джина Лафита».

Поскольку библиотека находилась в северном крыле дома, в этот час здесь было прохладнее, чем в остальных комнатах. Просторная и уютная, она служила убежищем Кэтрин в те минуты, когда та хотела избавиться от Элизы, мадам Ладур или беспрерывно толкующего о первородном грехе занудного отца Бювье. С какой радостью она обнаружила на самых верхних полках свои любимые книги! Ей нравилось взбираться к ним по винтовой лестнице, садиться на узенькой металлической галерее так, что ее ноги болтались в воздухе, и без помех наслаждаться романами Дюма или стихами лорда Байрона, этими мрачными, грозными виршами, порожденными зачастую больным воображением. Почему-то она была убеждена, что сам Керриган отродясь не был заядлым читателем. Возможно, эта библиотека досталась ему вместе с домом от прежних владельцев – или же он устроил ее сам для показухи. Словом, независимо от их происхождения, эти книги стали спасением для Кэтрин в огромном суматошном доме.

Деклан, чьи мысли все еще витали вокруг состоявшейся здесь встречи с Элизой, не стал затягивать дела. Он положил на затянутую зеленым сукном поверхность монументального письменного стола заключение экспертов, развернул скатанный в рулон план участка и прижал его углы тяжелыми пресс-папье из литого стекла.

– Судя по всему, мои претензии обоснованы. Вентнер разделил болото пополам.

Седрик и Пейр склонились над картой, изучая тонкую пограничную линию. Адриен небрежно взял письмо, взглянул на него и отшвырнул на край стола:

– Ваш Вентнер – мошенник. Сколько вы заплатили ему за эту ложь, Уокер?

– Мне не нравится этот тон, Ладур, – вскинул голову Деклан. В его глазах полыхнуло пламя гнева. – Вентнер – честный человек, а вы – просто дурак, раз думаете, что я пытался его подкупить.

– Это я-то дурак?! Черт, я действительно дурак, что поверил вам! – Адриен стиснул кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Если бы их не разделял массивный стол, он, наверное, вцепился бы Деклану в глотку.

– Джентльмены, джентльмены, пожалуйста, следите за собой, ведь здесь присутствует дама. – Пейр нервно забарабанил пальцами по столу и оглянулся на Седрика в поисках поддержки.

– Вот именно, – пробасил Деклан мрачно, с издевкой смерив Кэтрин с головы до ног. – И она – владелица «Края Света». По сути дела, оно касается лишь нас двоих, и никого больше. Что вы на это скажете, мисс Энсон?

Она было открыла рот, чтобы сказать, что, на его счастье, приложенная карта не оставляет никаких сомнений в том, что Керриган в свое время захватил землю Деклана. Это открытие неприятно поразило Кэтрин, всей душой ненавидевшую любую несправедливость. К тому же было так жарко, что совершенно отпадала охота спорить – да и в конце-то концов, что такое эти несчастные несколько акров?

Но прежде чем она успела высказать все это, Адриен выскочил вперед, его темные глаза метали молнии.

– Это и мое дело также, Уокер. Весьма скоро «Край Света» буде принадлежать мне. Вы что, забыли, что мы с Кэтрин в ноябре поженимся?

Деклан по-прежнему не сводил взгляда с Кэтрин: губы плотно сжаты, глаза холодны, как сталь. Совершенно не обрадовавшись вмешательству Адриена, Кэтрин так и вскипела гневом. Как же он смеет отвечать за нее? Она ясно читала сейчас мысли, отразившиеся на лице Деклана. Он жалеет ее, бедняжку, которая позволяет своему жениху вертеть ею, как он захочет.

Седрик, вытирая лицо носовым платком, проклинал и эту жару, и этих склочных людей с их дьявольской упрямой гордыней. Насколько он вообще разбирался в подобных делах, заключение Вентнера было абсолютно верным. Утрата этого куска трясины не отразится на благосостоянии Кэтрин и в то же время успокоит Деклана. Несомненно, что Керриган попросту отхватил себе эту землю, пока «Ручей Делано» оставался без хозяина. Было ли это порождением извечной крестьянской жадности к земле и их подспудного страха умереть с голоду, если они не смогут вырастить себе пропитание? А ведь сам Керриган, несмотря на все его богатства и роскошь, был и оставался всего-навсего ирландским крестьянином.

– Я не согласен, и я советую вам, Кэтрин, не подписывать ни одной из этих бумаг, – вскричал Адриен.

– Если вы откажетесь, я этого так не оставлю, – с холодным бешенством заверил Деклан. – И тогда все узнают, кто здесь мошенник.

– Ох, Адриен, ну какой смысл продолжать все это? – взмолилась Кэтрин, оказавшаяся между двух огней. – Какое это имеет значение? Ведь у нас и так очень много земли, если еще учесть и Валлард. Теперь, познакомившись с делом подробнее, я не могу не согласиться с его требованиями.

– Это совершенно неважно, – возразил он, стараясь вложить в свой голос как можно больше повелительных интонаций. – Если мы позволим ему отнять у нас землю, его примеру последуют все склочники в округе. Они кинутся подкупать землемеров, чтобы те по ложным бумагам помогали им обирать других плантаторов.

– Как это благородно с вашей стороны – так беспокоиться о своих соседях, – поддразнил его Деклан. – Я полагаю, это не имеет отношения к тому факту, что некогда я поймал вас на мошенничестве в карты? Вы ведь не опуститесь до столь низменной мести? Кто угодно, только не благородный мсье Ладур, не так ли?

– Я советую вам убираться, пока вас не вышвырнули силой. – Лицо Адриена побелело от гнева.

Деклан поднял с дивана шляпу и повертел в руках. Он был спокоен, хотя и полон гнева.

– И вы хотите этого, мисс Энсон? – спросил он, не обращая внимания на Адриена и обращаясь только к ней.

– Нет, майор Уокер. Я ненавижу ссоры и хочу, чтобы все оставались моими друзьями. – Она совершенно растерялась от этой стычки, мысли ее путались, и лишь одно желание было ясным: чтобы наконец умолкли гневные голоса.

– Это очень мило с вашей стороны. Я – терпеливый человек и при случае готов позабыть те оскорбления, которые мне нанесли нынешним утром. – Он поклонился Седрику и добавил: – Мое почтение, сэр, и я очень надеюсь, что вы искренне принимаете участие в мисс Энсон. – Тут его глаза скользнули по фигуре Пейра. – И вы. Конечно, вас наняли, чтобы вы делали свое дело, но все же на вашем месте я не стал бы подыгрывать избалованному недорослю, который сам еще не знает, чего хочет.

Адриен издал какой-то странный звук, а потом выпалил:

– Вы еще пожалеете об этих словах!

– Значит, мне надо получше охранять спину? – неприятно расхохотался Уокер. – О, это вполне в вашем духе – всадить кинжал между лопаток ночью на темной аллее.

– Майор Уокер, может, мы еще уладим это дело? Почему бы нам не встретиться снова в Новом Орлеане? Попозже, когда вы будете не так заняты сбором тростника. Например, пообедаем вместе у Антуана? – предложил Седрик таким светским, легким тоном, словно речь шла о погоде.

И Деклан не мог не отдать должного этому прирожденному английскому джентльмену, спокойному, сдержанному, неизменно вежливому. Он был бы превосходным товарищем в бою: никогда не теряет головы, хладнокровен под обстрелом – на мгновение стойкий северянин и впрямь пожалел, что им не пришлось вместе сражаться.

– Я сделаю для этого все возможное, если вы полагаете, что таким образом мы разрешим недоразумение, – отвечал он, невольно сравнивал хладнокровие Седрика со своей выдержкой. – Однако мистер Ладур жаждет битвы – по крайней мере, мне так показалось.

– Да что мы теряем попусту время? Нам не о чем с ним больше говорить! – высокомерно вставил свое слово Адриен.

Деклан решил больше не обращать на него внимания, словно это была какая-то надоедливая муха, не более. Его глаза снова остановились на Кэтрин.

– Значит, снова придется обращаться к адвокатам. Вы хотите этого, мисс Энсон? Набивать им карманы? Ведь до сих пор именно этим мы и занимались. Поверьте мне, они одни выиграют в том случае, если делу дадут законный ход.

– Не связывайся с ним больше, Кэтрин. – Адриен взял ее за руку и покровительственно привлек к себе. – Тебе нельзя так утомляться, mon trésor.[26] Вполне достаточно и того, что ты здесь присутствовала, а я бы хотел, чтобы на свадьбе моя невеста выглядела ослепительно. – Интимные нотки, которые он подпустил в свой голос, мягкой лапкой прошлись у нее по сердцу.

– Значит, это и ваше последнее слово, мисс Энсон? – не спускал с нее глаз Деклан.

– Кажется, мне придется согласиться с решением моих советчиков. – Она едва заметно пожала плечами.

– Значит, я даю делу законный ход, – заключил он. Явная жалость, промелькнувшая на прощанье в его взоре, больно ранила Кэтрин, так что кровь бросилась ей в голову.

Деклан отвесил шутовской поклон, и лакей распахнул перед ним дверь. И не подумав оглянуться на нее, он вышел прочь, и створки закрылись.

Наступил октябрь, и, несмотря на по-прежнему изнуряющий зной, плантаторы неустанно молились, чтобы осенние бури не начались слишком рано и не помешали собрать урожай. Подоспела самая напряженная пора в году – сбор сахарного тростника. Джентльмены были заняты по горло, и им было теперь не до легкомысленных развлечений. В то же время их семьи готовились к возвращению в Новый Орлеан, к началу сезона: снова откроется Французская Опера, и незамужние девицы будут выставлены напоказ в ложах, снятых их родителями. Конечно, жизнь высшего света ни в какое сравнение не шла с тем, что было до войны, приходилось платить дань жестоким обстоятельствам: будь то непомерные цены или притеснения, которым подвергались все богатые южане. Но хочешь жить – умей вертеться, и приличия должны быть соблюдены.

Мадам Ладур горела желанием поскорее очутиться в городе, чтобы закончить приготовления к свадьбе, но Кэтрин настояла на том, чтоб перед отъездом осмотреть завод по переработке сахарного тростника. И вот в одно раскаленное утро, когда небо походило на плоскую горячую сковородку, она вместе с Хэлом Дагганом отправилась в путь.

Перед нею предстало невероятных размеров здание, оснащенное всеми мыслимыми новинками техники. Керриган никогда не скупился на вложения в новейшие технологии, если впоследствии они обещали ему сверхприбыль. Хэл, сиял от гордости, словно бы он сам владел этим заводом, подробно объяснял Кэтрин тонкости процесса рафинирования, ведя ее по цеху. В воздухе стоял специфический запах, который в сочетании с дымом от горевших под чанами огней делал воздух совершенно непригодным для дыхания.

Рабочие – в основном это были негры, обученные искусству обработки тростника еще в детстве, – были обнажены до пояса. Играя бицепсами под блестевшей от пота кожей, они сгружали с повозок снопы тростника и на головах несли их в цех, где по лентам конвейера он преодолевал долгий путь превращения в сахар.

Кэтрин смотрела, как роторы размалывают стебли. Повсюду царил приторный запах сока, кипевшего в огромных чанах. Поражала взор путаница лестниц и труб, тянувшаяся на целые фарлонги[27] во всех направлениях. Были здесь и котлы, полные до краев черной патокой, и целые цистерны с драгоценным ромом. Процесс заканчивался там, где грубый желтый песок низкого сорта или белоснежные гранулы высшего насыпались через огромные воронки в мешки, готовые к транспортировке.

– Нет ничего похожего на аромат сахара, мисс Энсон, – заметил Дагган, поставив ногу в сапоге на перила галереи, с которой они разглядывали плоскодонные охладители, в которых остывал горячий сироп. – Был один малый по имени Норберт Рилье, который в сороковые годы изобрел методику, ускорившую в десятки раз скорость кристаллизации. Кстати, он был цветным.

– Один из потомков свободных цветных? – Кэтрин продемонстрировала свое знание кастового устройства здешнего общества.

– Верно, – отвечал Дагган со своей медлительной, кривой ухмылкой. – Хотя на самом деле они никогда не были свободны по-настоящему: их не только не допускали к политике, но даже не позволяли пользоваться родным языком.

– Но ваше правительство все это изменило? – Ее вопрос прозвучал резко из-за сквозившей в нем иронии.

– Сдается мне, что только человек с набитой мошной может стать действительно свободным, мисс Энсон. – Его улыбка стала еще более кривой. – Вы-то должны это знать.

– Думаю, что почувствовала это… однажды. – Кэтрин держалась за его локоть, пока он помогал ей спускаться по решетчатой лесенке на землю.

Он удивленно воззрился на нее, когда они выбрались на воздух, на тропинку, проходившую между двумя полями. Здесь не было ни души и не было слышно ни звука – кроме отдаленного шума завода.

– Что-то я не понял. Ведь вы одна из самых везучих девиц в округе, не так ли?

Она вздохнула, изнемогая под гнетом ужасного зноя, теряя последние силы, припасенные для возвращения в город. Одно обсуждение способа путешествия едва не довело ее до обморока. Пароход или поезд? Что им следует предпочесть? А кроме того – смущавшая ее назойливость Уоррена, попытки во все вмешиваться Элизы (постоянно дававшей ей понять, что она никудышная хозяйка) и поведение Адриена, разжигавшее в ней страсть. Все это никак не способствовало ее хорошему самочувствию.

– Везучая? Наверное, да, – неуверенно отвечала она, покачивая над головой развернутым зонтиком, шагая в ногу с управляющим. – Однако в моей родной деревне жизнь была такой мирной, спокойной. С тех пор, как я попала сюда, я еще ни минуты не чувствовала себя хорошо.

– Это, несомненно, из-за жары, мэм. Не беспокойтесь, скоро начнутся дожди и станет сыро, а в январе так даже и прохладно.

– Да, конечно, это жара, но есть и другие вещи. К примеру, эта свара с майором Уокером. – Она так и не смогла полностью оправиться после сцены в библиотеке и до конца простить Адриену то, что он низвел ее до положения влюбленной дурочки, готовой подчиниться любому его приказу беспрекословно. Она ведь никогда не была такой на самом деле!

– Похоже, он чересчур далеко высунул свой нос. – Они уже почти подошли к дому, и Хэл старался идти помедленнее, приноравливаясь к ее шагам.

– А вы с ним знакомы? – «Интересно, отчего всякий раз, как упоминается его имя, я чувствую это стеснение в горле?» – гадала она.

– Ну, как вам сказать, мисс, пожалуй что так. Не то чтобы очень близко – если вы понимаете, о чем я толкую, – да и воевали мы с ним по разные стороны окопов, но это не имеет значения. – Несмотря на изуродованное шрамом грубое лицо, Кэтрин ощущала присущий Хэлу добродушный юмор. – А вам хотелось бы о нем поговорить? Вы позволите мне закурить?

Она кивнула и остановилась под кроной дуба. По лицу и рукам струился липкий пот, и передышка в тени была так приятна. Он извлек из кармана засаленный кисет и ловко скрутил сигарету – от курения указательный палец на его правой руке стал совсем бурым.

– Так что же вы хотели мне сказать? – не выдержав, спросила Кэтрин, видя, что Хэл, наполнив легкие едким дымом, готов погрузиться в грезы.

– Да ничего особенного, мисс. Разве только, что он хорошо обращается с рабочими – нет, не подумайте, что он распустил их, не то. Да и в делах тоже – его репутация без пятнышка. И коли он говорит, что это его земля, я готов поставить пенни против доллара, что он прав. – Он прищурился и неторопливо окинул ее взором. – Почему вы не хотите отдать ее ему?

– Мистер Ладур говорит, что я не должна этого делать, – отвечала Кэтрин, рисуя узоры кончиком туфельки в пыли на тропинке.

– А вы разве обязаны ему подчиняться? – Хэл в последний раз глубоко затянулся, бросил окурок на землю и затоптал. Выходя из-под тени дуба и направляясь к дому, он снова искоса окинул ее взглядом. – А я-то всегда думал, что английские девицы имеют большой гонор и не позволяют мужчинам помыкать собою.

Ну вот, опять это неприятное упоминание о том, что теперь она не свободна в своих поступках. Даже ее собственный управляющий попрекает ее этим. Кэтрин вернулась домой, совершенно упав духом. Она чувствовала, что делает что-то не так. При этом она не смогла бы сказать, что же именно, – просто это было своего рода предчувствие.

Она пропустила время ланча, но Анри быстро исправил положение, и она уселась перед полной тарелкой на свой любимый стул, наблюдая за тем, как он готовит обед. Они больше не обсуждали подложенный ей сглаз, однако Кэтрин не сомневалась, что повар расправился с ним в полном соответствии с правилами Вуду. Мешочек с высушенной жабой все еще лежал в изголовье ее кровати, и она старательно соблюдала его советы, принимая ванны. Да и Филлис не дала бы ей забыть их: пыхтя и ворча, служанка тем не менее методически соблюдала все инструкции.

Но семь недель уже подходили к концу. «И что будет потом? – мрачно гадала Кэтрин. – Стану ли я снова жертвой вылезающей из преисподней нежити?»

Дом был погружен в неподвижность сиесты. Все обитатели разбрелись по комнатам – кто в одиночестве, кто парочкой, – одна Кэтрин не находила себе места. Она спустилась на нижнюю галерею и полюбовалась на пурпурные цветы гибискуса и розовые бутоны магнолии, набухавшие меж сочной тропической зелени листьев. Позванивали тонкие подвески на люстре – едва уловимый звук, рожденный легким ветерком. Сад был столь великолепен, что при взгляде на него захватывало дух. Однако, пребывая телом среди этой буйной красоты, духом Кэтрин стремилась в этот миг домой, в Англию. Ее невидящий взор скользил по чудесам чуждого ей мира, а перед глазами возникали то простая деревенская лужайка, обрамленная живой изгородью, то голубовато-серая дымка над вершинами Сомерсетских гор, то ручей под низко склонившимися ветвями ив, выбегающий на луг перед домом викария.

«Когда кончится наш медовый месяц, я обязательно уговорю Адриена поехать в Англию», – вдруг решила она и в восторге от этой идеи поспешила разыскать его.

Однако нигде в доме его не оказалось. В отчаянии она заглянула и в комнату для игры в карты, и в бильярдную, и даже в конюшни. И тут ее взгляд упал на стены павильона. Ну, конечно, как она не подумала об этом! Наверняка он укрылся там, в своей комнате в башне, развалился себе на кровати, а может, даже и сердится, что она до сих пор не вспомнила о нем!

Дыхание ее участилось, и она позабыла и про домашние неурядицы, и про Деклана Уокера, и даже о тех неудобствах и беспокойствах, которые ожидают ее по возвращении в Новый Орлеан в качестве невесты года. Усталость как рукой сняло, плохое настроение тоже. Она и не заметила, как перелетела через лужайку и оказалась в павильоне. Здесь она замедлила шаги.

«Подкрадусь к нему потихоньку, – подумала она, лукаво улыбнувшись. – И наверное, мне надо быть с ним впредь помягче. Ведь это не его вина, что он от рождения приучен делать все так, как хочет. Поездка в Англию наверняка исправит его манеры и даже слегка собьет спесь, особенно если Седрик представит его каким-нибудь своим друзьям – принцам. И моего красивого креольского мальчика быстренько поставят на место, дав ему понять, что он весьма далек от той высоты, на которую якобы был вознесен по праву рождения».

Сверху до нее донеслась музыка. Кто-то бренчал на банджо, а кто-то подпевал, не особо заботясь о нотах. Это не мог быть Адриен: у него начисто отсутствовал музыкальный слух, а голос был гораздо ниже. Так кто же это мог быть? Все еще улыбаясь, она взбежала по лестнице и распахнула дверь в его комнату.

Застыв на пороге, она ошеломленно разглядывала представшую перед нею странную картину. Шторы на окнах были плотно задернуты, и комнату освещали огоньки свечей. На банджо играл Джефф, облаченный в холщовые шаровары и свободную рубаху. За его креслом стоял тоненький стройный мальчик с кожей цвета шоколада в коротких атласных штанишках, розовых шелковых чулках, мягких туфлях без задников и украшенном самоцветами болеро. Волосы его покрывал тюрбан из золотой парчи. Кэтрин показалось, что она попала в прошлое столетие, когда богатые леди обзаводились маленьким чернокожим пажом в качестве домашнего любимца и непременного атрибута модного салона. Танцовщица в золотисто-зеленом одеянии напевала, кружась по комнате. Она была нежной и изящной, хотя плечи ее казались излишне широкими, а руки и ноги – слишком большими. Обильно накрашенная и напудренная, в пышном парике, она танцевала в ритме, который кто-то задавал, лениво хлопая в ладоши. Оказалось, что хлопает Адриен, развалившийся на диване, опираясь на локоть. Его шелковый халат был наполовину распахнут, а из-под него виднелись босые ноги. Уоррен, одетый столь же небрежно, устроился на краю кровати с колодой карт.

– У нас гости, – раздался голос Элизы, лежавшей в углу на кушетке. Когда она уселась, стало видно, что тело ее едва прикрыто несколькими полупрозрачными шалями, правда, обильно увешанными драгоценностями.

– Так-так-так. – Джефф, не прекращая играть, обернулся к Кэтрин с выражением, напоминавшим скорее волчий оскал, чем улыбку.

У Кэтрин кровь отхлынула от лица, когда внезапно с ее сознания словно сдернули вуаль, и позабытый было случай совершенно четко выплыл на поверхность. Эта комната в башне, только ночью. Адриен занимается с Кэтрин любовью, а ей кажется, что они здесь не одни. Была ли здесь тогда Элиза, или это очередной кошмар? А та высокая женщина? Кэтрин еще подумала, что она, наверное, сестра Феликса.

Но тут это изящное создание прервало танец и капризно произнесло:

– Черт тебя возьми, Джефф! Ты сбился с ритма и испортил все мое представление.

Кэтрин вынуждена была ухватиться рукой за косяк, чтобы не потерять равновесия. Это элегантное существо заговорило голосом Феликса. Оно и было им. Они что, ненормальные? Или это она сошла с ума?

– Входи же, Кэтрин, – явно развеселившись, пригласил Адриен. – Мы тут играем кое во что.

– В шарады? – Она задохнулась от облегчения. Да. Именно так. Они просто решили скрасить шарадами скучный полдень. И как только она сама не догадалась? Альтернатива этому объяснению была слишком ужасной, чтобы поверить в нее.

– Ну разве она не очаровательно наивна? – хихикнул Феликс, обнимая Джеффа за плечи. – Такая неиспорченная. Это обращает твое сердце к добру, не правда ли?

Джефф расхохотался и ущипнул Феликса так, что он взвизгнул:

– Уж не хочешь ли ты вернуть свою юность, красоту и свежесть?

– Могу я предложить вам что-нибудь? – Уоррен отложил карты и приблизился к Кэтрин. – Может быть, вы выпьете? – Он выглядел смущенным и растерянным.

– Налей ей шампанского, – приказал Адриен – волосы растрепаны, расстегнутый халат спадает с плеч. – Ты ведь останешься с нами, chérie?

– Нет, спасибо. – Она отпрянула, желая как можно скорее выбраться из этой комнаты с ее неприличной обстановкой и еще более неприличными обитателями.

Да как он только мог подумать, что она, его невеста, позволит себе то же, что и Элиза, выставляя им напоказ свое тело? Феликс, переодетый девушкой, Джефф, ведущий себя так, словно он его любовник, Элиза, наблюдавшая за всем этим со своей кривой ухмылкой. Что же это за люди? Неужели Адриен считает, что она будет смотреть на эти их безобразия сквозь пальцы, как и он сам, после того, как они поженятся?

Спускаясь бегом по лестнице вниз, она услышала, как ее зовет Адриен. В его голосе звучали гнев, однако она и не подумала остановиться и перевела дух, только когда очутилась в относительной безопасности в своей комнате. Здесь она рухнула на кровать, уткнув лицо в ладони, чувствуя себя униженной как никогда.

Но вскоре она пришла в себя, в глазах ее загорелся огонь, а руки сжались в кулаки. «Надо будет выбрать подходящий момент и очень серьезно поговорить с Адриеном, – решила она. – Он должен понимать, что коль скоро я стану его женой, – ему придется прервать такие развлечения. Феликсу с Джеффом мы укажем на дверь. Элиза с Уорреном, будем надеяться, снова отправятся куда-нибудь в путешествие. Я не хочу, чтобы эти люди были вечными гостями у меня в доме. И я не буду нуждаться в дуэнье, когда выйду замуж. Мы, может, даже сохраним хорошие отношения, но ни за что не останемся близкими подругами.

О, как же я буду рада, когда начнется наш с Адриеном медовый месяц, подальше от этих людей, которые так дурно влияют на него, подальше от его матери – подальше от Города Призраков. Тогда все будет хорошо, я верю в это. Только Адриен и я – и наша любовь».

Капитан Бейч сам спустился на нижнюю палубу «Эйлин О'Рурк», чтобы приветствовать поднимавшуюся к нему на борт Кэтрин. Пароход стоял у причала возле «Края Света», багаж уже был погружен, а целая компания важных пассажиров поднималась по сходням.

В этот раз их было даже больше, чем на пути сюда из Нового Орлеана. Вместе с Кэтрин ехал Седрик, Уоррен и мадам Ладур со своим окружением, хотя часть гостей все же предпочла возвращаться поездом. И этот всеобщий исход даже в большей степени, чем низко нависшее дождливое небо, говорил о том, что лето кончилось.

Кэтрин ощущала от этого пусть и слабое, но все же облегчение. Ее снедало беспокойство после того эпизода в башне, и она уже больше не получала удовольствия от «Края Света». Неоднократно она пыталась поговорить с Адриеном, но безуспешно. Элиза легкомысленно превращала все в милую шутку, и Кэтрин оставалось по мере возможности избегать встреч с Джеффом и Феликсом, чтобы не видеть их издевательских ухмылок.

Адриен твердо решил возвратиться в город верхом, так как побился об заклад с Джеффом, кто попадет домой первым: пассажиры парохода, поезда или же всадники на лошадях.

– Путешествовать таким образом намного удобнее, – изрекла Мадлен Ладур, воцарившись в роскошном, обставленном в стиле рококо салоне с литыми колоннами, подпиравшими потолок, чьи высокие своды напоминали церковные.

– Вполне согласен, – подтвердил Седрик, устроившись за одним из круглых мраморных столиков и подзывая стюарда. – Я всегда предпочитал передвигаться по воде, однако в Англии зачастую не бывает возможности выбора.

Он был рад снова увидеть долгий проливной дождь, который принес с собою долгожданную прохладу, однако, судя по всему, слишком надолго. Иногда он льет без перерыва, пока не начинаются муссоны, и Хэл Дагган был очень рад, что урожай тростника удалось собрать до начала дождей. «В этой стране ничто не способно вписаться в пропорции, – подумал Седрик, когда ему принесли мороженое, сдобренное невероятным количеством жирного шоколада и жареного миндаля. – Все доводится до каких-то грандиозных размеров. Шум, суета, даже сама природа способны довести человека до умопомешательства. Мне надоело быть лакомым куском для полчищ москитов».

И все же душа его была полна не только раздражением, он сильно скучал по Фени. Ему ужасно не хватало ее общества. Пару раз Седрик совсем было решался хотя бы ненадолго съездить в Новый Орлеан. Однако умудренный опытом старый ловелас всякий раз брал в нем верх, и он обуздывал нетерпение, причинившее ему столько хлопот в юности. И вот теперь он весь превратился в ожидание. Со смаком он предвкушал нынешний вечер. Она ждет его. Седрик позаботился послать заранее весточку о своем прибытии.

Ленивым оком следя за разноликой толпой, убивавшей в салоне свободное время, Седрик развлекал себя, представляя, как явится, к примеру, ни много ни мало в Букингемский дворец на роскошный королевский прием рука об руку с нею, и церемониймейстер своим торжественным басом объявит:

– Лорд Седрик и леди Евфемия Гамильтон!

Однако в его грезы ворвался совсем другой голос, с шепелявым антильским акцентом спросивший:

– Не желаете ли выпить, сэр? – Это был стюард, разносивший вина.

Деклан заметил появление на корабле Кэтрин с друзьями, когда выходил из дверей одного из многочисленных прекрасно оборудованных здесь ватерклозетов. Он постарался остаться незамеченным. Вместо того чтобы двинуться им навстречу, он отступил по короткой лестнице, ведущей в комнату для любителей карт: сугубо мужское пристанище, где могли спокойно чувствовать себя те, кто любил покурить, крепко выругаться, сплюнуть в расставленные повсюду плевательницы и попытать счастья в картах или костях.

Он возвращался из Натчеза, куда поехал, как только был собран весь сахарный тростник. Там он нанял пользовавшегося безукоризненной репутацией адвоката, не желая прибегать к услугам тех, кто подвизался в его округе. Однако вместо того, чтобы сразу отправиться обратно на «Ручей Делано», он решил сперва наведаться в Новый Орлеан, чтобы отдохнуть, сделать кое-какие покупки, побывать на скачках, посетить пару-тройку борделей – словом, расслабиться перед тяготами зимы, прежде чем вернется домой.

У него всегда хватало хлопот во время сезона дождей: надо было расплатиться с долгами, завязать деловые соглашения и прежде всего – заняться накопившимися за лето бумагами. В этом году их обещало быть двое больше из-за затеваемой тяжбы с Кэтрин Энсон, однако он испытывал странную нерешительность, так и не дав до сих пор хода делу. Эти странные ощущения раздражали его, обычно столь уверенного в себе и неумолимого, когда речь шла о его земле.

Очередная встреча с нею вызвала новую вспышку раздражения. Эта возмутительная особа ни разу даже не потрудилась скрыть свою неприязнь к Деклану. Уже оказавшись в игорной комнате, он не смог удержаться, чтобы не глянуть в широкое внутреннее окно, через которое был виден нижний салон, где она со своими компаньонами располагалась за столом. Ее блестящие волосы были убраны под модную треугольную шляпку, а платье отличалось строгостью фасона: жакет напоминал скорее мужской пиджак. И хотя она была довольно далеко от него и окружена людской толпой – ее красота поражала.

– Что это за сногсшибательное создание? – спросил мужчина, стоявший подле Деклана.

– Это владелица нашего корабля, – сухо отвечал Деклан. – Ее зовут Кэтрин Энсон.

Они познакомились с Декланом в тот момент, когда пароход отходил от пристани в Натчезе, и оба проявили готовность убить вынужденное безделье за карточным столом. Новый знакомый производил впечатление состоятельного человека, и Деклан доверял своей интуиции – одному из результатов тяжелого жизненного опыта, никогда его не подводившего. Мошенников он чуял за версту. Слишком часто на речных пароходах ему приходилось сталкиваться с благообразными типами, у которых не оказывалось и гроша за душой, когда приходило время расплатиться с долгами.

Они не представлялись друг другу по имени. По здешним обычаям этого и не требовалось – разве что приходилось прибегать к обмену долговыми расписками, а с Декланом такого никогда не случалось. Он знал, когда надо прекратить игру, и к тому же ему феноменально везло. Его противник обладал приятными вежливыми манерами, хорошей речью и был одет хотя и не роскошно, но со вкусом. Он обмолвился, что едет на деловую встречу в Сент-Луис. Красивое креольское лицо, темные напомаженные волосы, тоненькая щеточка усов над небольшим, изящно очерченным ртом, прямой нос и эти горячие карие глаза – наследство французских предков. По всей видимости, он получил образование в Париже и был хорошо начитан.

– Как это может быть? – Выражение его лица изменилось, и он пристальнее присмотрелся к Кэтрин. – Насколько я знаю, у Финна Керригана не было наследников.

– Вы знали его?

– Я был с ним знаком. Я женился на женщине, которая была его приятельницей. – Тут он неожиданно разразился горьким смехом. – Приятельницей? Нет, это слишком мягко сказано. Она была ему вовсе не приятельницей.

И в этот момент из смежной с салоном комнаты отдыха появилась Элиза. Собеседник Деклана издал странный звук – не то всхлип, не то стон – и побледнел.

– Что случилось? – Деклан подхватил его под руку, опасаясь, что тот может упасть.

– А она что здесь делает? – пробормотал незнакомец.

– Это же мадам Элиза Джордан. Она – компаньонка мисс Энсон. А в чем, собственно, дело? Вы ее знаете?

– Знаю ли я ее? Смею думать, что да. Пожалуй, мне лучше просто представиться вам. Меня зовут Рауль Джордан.

Деклан не выдал себя ни единым движением. Итак, это и есть недостойный супруг Элизы? Человек, который ее бросил. Человек, в любви к которому она до сих пор клянется. Он проводил Рауля обратно к их столику и заказал обоим по двойной порции виски.

Рауль некоторое время сидел, молча уставившись в пространство, с зажатым бокалом в руке. Каждый раз, отхлебывая виски, он вздрагивал, когда огненная жидкость обжигала его желудок. Деклан терпеливо ждал, развалясь на стуле, вытянул вперед закинутые одна за другую ноги. Хотя он курил в полном молчании, его рассудок напряженно работал.

Наконец он решился с сочувствием спросить:

– Может быть, вам станет легче, если вы выговоритесь?

– Может быть. – Рауль незрячими глазами посмотрел на него, не в силах отделаться от воспоминаний. – Однако я не обсуждал эти вещи ни с одной живой душой. Это слишком интимно, понимаете ли.

– Я и не настаиваю. Дело ваше. – И Деклан заказал еще пару виски. – Однако иногда разговор с незнакомцем, кем-то, кого вы больше никогда не встретите, может принести облегчение.

– Вы правы. Это постоянно терзает меня, мои мысли и чувства смешались в невообразимую, страшную кашу. – Рауль стукнул кулаком по столу. – Эту чертову бабу я взял себе в жены. Порочная, продажная сука! Я попал в ловушку.

«Ах, какое абсолютное несходство во мнениях, – думал Деклан с возрастающим интересом. – Элиза все время твердит, что именно она – пострадавшая сторона».

– Я знаком с мадам Джордан, – осторожно произнес он. – Кажется, она мила, и мисс Энсон доверяет ей.

– Я тоже доверял ей, – сокрушенно отвечал Рауль. – Элиза – великая актриса, мой дорогой сэр. Она лгунья и мошенница, и к тому же темперамент у нее необузданный. В первые же дни после свадьбы она показалась мне слегка неуравновешенной, однако когда я узнал все – я понял, что она просто безумна!

Он старался говорить потише, чтобы не привлечь внимания игроков за соседними столами, однако мог бы и не осторожничать. Картежники из долины Миссисипи были чрезвычайно шумным племенем: они громко спорили, обсуждая каждый ход, шлепали картами по столу и необычайно много пили. Никому и в голову не пришло присматриваться к двоим мужчинам, что-то обсуждавшим вполголоса за столиком в углу. Пароход шел своим курсом, его колеса шлепали по воде, в то время как дождь с шелестом струился по окнам. Хотя полдень едва миновал, стюарды уже принесли подставки, с которых можно было дотянуться до свисавших с потолка матовых округлых ламп и зажечь в них огонь. Из салона внизу донеслись звуки музыки – актеры начали развлекать пассажиров.

Деклан закурил новую сигару, крайне заинтригованный последним утверждением Рауля.

– Вы не могли бы рассказать об этом поподробнее? – мягко предложил он.

– Я познакомился с Элизой, когда вернулся в Новый Орлеан, закончив курс обучения в Сорбоннском университете в Париже. Я попал на бал в Бовуар-Хаус, принадлежавший ирландцу. – Рауль скрестил руки на груди, а на лице его проступила душевная мука. – Элиза мне показалась самой прекрасной девушкой на свете, и я влюбился в нее.

– Она по-прежнему прекрасна, – ободряюще пробормотал Деклан.

– Да, я знаю. Когда я сегодня увидел ее, во мне снова проснулись прежние чувства. Я простил бы ее и попытался бы начать все сначала, но не могу. Она опасна, майор Уокер.

– Вы так считаете?

– О да. Я не знал этого прежде. Правда, она часто бывала груба, даже жестока, хотя потом, после свадьбы, стала вести себя осторожнее. Она обожает манипулировать окружающими. Однако не стоит чересчур строго порицать ее за эти недостатки характера. Они с братом были подкидышами – и от этого ужасного удара так и не смогли оправиться до конца, – их просто вышвырнули на улицу родственники, не пожелавшие брать на себя лишнюю обузу. Потом они познакомились с Керриганом. Он покровительствовал молодежи, был широко известен и признан как великодушный благодетель для сирот – он даже учредил для них приют.

– Значит, он не мог дурно повлиять на Элизу? На лбу Рауля проступили мелкие капли пота.

– Она осталась в его городском доме, а потом в «Крае Света». А с нею Уоррен и их друзья: Джефф Хаббарт, Феликс Колдуэлл и Адриен Ладур.

– Ладур обручен с мисс Энсон. – Деклан выпрямился на стуле, оперся локтями на стол и внимательно всмотрелся в лицо Рауля. – А познакомили их Уоррен с Элизой.

– Еще бы. Они ведь всегда и все делают вместе. Прошу обратить особое внимание: всегда и все.

– Но разве это не часто встречается между братьями и сестрами, которые были подкидышами?

Рауль горестно покачал головой. Казалось, что за время их беседы он состарился на целое столетие: краски сбежали с его лица, и жизнь покинула его.

– Хотел бы я, чтобы все объяснялось столь просто. Нет, mon ami,[28] это зашло гораздо дальше. Я имею в виду некоторые частности. Керриган изнасиловал Элизу, когда она была маленькой девочкой. Однажды, сильно напившись, она рассказала мне об этом. Боже, как она рыдала! Я никогда этого не забуду. Попытайтесь сами, если вам угодно, представить себе трогательного ребенка, брошенного на произвол судьбы, – и сильного, властного мужчину, взявшего ее под крыло. Он был для нее божеством, она почитала его своим отцом. А он воспользовался ее поклонением и обошелся с нею так, словно она была простой наложницей.

– Он спал с ней?

– Вне всякого сомнения. И она, хотя и изнемогая под бременем тяжкого греха, все же сумела извлечь выгоду из ситуации, угрожая ему разоблачением в том случае, если он не станет удовлетворять все ее прихоти. Керриган согласился и назначил ей солидное содержание.

– Боже правый! – мрачно произнес Деклан. – И никто не догадался?

– Никто, кроме ее брата – распутного, ни перед чем не останавливающегося и непредсказуемого малого. Элиза заставила Керригана содержать и его тоже.

– Это продолжалось и после вашей свадьбы?

– Нет. К тому времени Керриган был уже тяжко болен, практически умирал. Элизе стало ясно, что пора приискать нового покровителя. И я оказался следующей жертвой, хотя и не подозревал об этом. Я думал, она любит меня.

Деклан украдкой вздохнул. Он немало поездил по свету и немало успел повидать. Какая семья не без урода? И его собственная в том числе. Да и сам он давно разочаровался в любви, стал грубым и циничным. Однако он не сдавался, он всякое дело доводил до конца и принимал людей такими, какие они есть – человеческие существа, изо всех сил барахтающиеся в этой жестокой трясине, которую почему-то принято называть прекрасным словом «жизнь». Но даже несмотря на все это, Деклан не находил оправдания тому, что Керриган учинил над доверившимися ему детьми. Это было выше его понимания.

– Наверное, к тому времени характер Элизы окончательно сформировался. Может быть, она просто была неспособна на любовь из-за подавленности всех эмоций? – предположил он.

Это как нельзя лучше объясняло то, что случилось, когда он попытался затащить ее в постель. Фригидная женщина, неспособная даже толком отдаться. Деклану стало жаль ее. Какими бы дефектами ни наделил ее Господь при рождении – а их наверняка было немало, – они умножились от того, как обошелся с нею Керриган.

– Я исполнял любую ее прихоть, я возил ее повсюду, куда ей было угодно. – Лицо Рауля стало мрачнее тучи. – Но ничто не могло порадовать ее. Я обожал ее, лелеял ее, умолял ее о малейшем жесте снисхождения. Но она была неумолима. Она потешалась надо мной, она использовала меня, а за это подвергала меня пыткам.

– Может быть, вы были с нею слишком мягки. Некоторые женщины предрасположены к тому, чтобы с ними обращались несколько жестко. – Деклан вполне верил всему, что рассказал ему Рауль, ведь он и сам сумел разгадать скрытого в душе Элизы демона.

Рауль расправил свой платок и отер слезы, которые безудержно катились по его лицу.

– Я так хотел, чтобы у нас родился ребенок, думал, что материнство поможет растопить лед в ее сердце, но это оказалось невозможным. Наш брак по сути оказался фикцией. В отчаянии я обратился за консультацией к опытному врачу в Нью-Йорке, и он объяснил мне ее состояние. По-научному это называется «вагинизм». Он сказал еще, что если я буду терпеливым и любящим, со временем она, возможно, и ответит мне, но что недуг слишком глубоко пустил свои корни.

– И что же вы сделали?

– Я решил последовать его советам. У нас с Элизой были отдельные спальни, и я никогда не беспокоил ее в этом смысле, продолжая любить и прощать ее. Я надеялся, я молил Бога о том, чтобы в один прекрасный день она изменилась. И так могло продолжаться долгие годы, пока не случилось нечто, убедившее меня в невозможности такого исхода. И она оказалась утрачена для меня навечно.

– Каким же образом? – Пепел с сигары давно сыпался Деклану на колени, однако он не замечал этого, весь поглощенный рассказом Рауля.

– Она любила другого человека. И он значил для нее больше, чем все на свете.

– Но ведь вы сказали…

– Сказал. Но оказалось, что я был слеп и не видел того, что лежало на самой поверхности. Что был мужчина, который мог приблизиться к ней и даже довести до экстаза – но при этом совершенно ненормальным образом. Однажды я неожиданно вернулся домой раньше, чем предполагал, и застал их вместе в постели – они играли телами друг друга, словно маленькие дети.

– И кто же с нею был?

– Ее брат. Уоррен был ее единственной любовью – в физическом, умственном, духовном смыслах, – если у такой, как она, вообще есть душа.

– Уоррен! – Деклан невидящим взором уставился на Рауля, а в его мозгу все куски головоломки мигом встали на свои места.

Они живут вместе – она сама говорила об этом. Она разозлилась на интерес брата к Кэтрин – Деклан еще тогда заметил мрачный блеск в ее глазах, когда она смотрела в его сторону, но не придал ему значения. Ведь он никогда, даже в самых своих диких предположениях, не думал о возможности кровосмесительства.

– Если вы общаетесь с мисс Энсон, пожалуйста, предупредите ее, чтобы она не доверяла Элизе, – сказал Рауль, обмякнув на стуле.

– Я непременно постараюсь, – кивнул Деклан. – Насколько я могу судить, она повсюду распускает сплетни о том, что это вы ее бросили, прихватив с собою ее деньги.

– Знаю, – мрачно улыбнулся Рауль. – До меня дошли отголоски ее лжи. Я каждый месяц перевожу деньги на ее счет в банке, но она так алчна, майор Уолкер, ей всегда мало! Я надеюсь избавиться от нее. Я пытаюсь добиться развода.

– Вы станете в качестве причины упоминать о кровосмешении?

– Нет, – покачал головой Рауль и снова взялся за виски, – я не способен причинить ей такое зло. Постараюсь обойтись тем, что наш брак уже давно фактически не существует.

– Вы чрезвычайно великодушны, мистер Джордан. Не думаю, что смог бы проявить такую снисходительность, окажись я на вашем месте, – пробурчал Деклан, вспоминая ее нежную, как лепестки камелии, кожу, ее невинное личико, широко распахнутые глаза и очаровательную улыбку. «И я всегда знал, что она опасна», – повторил он про себя.

– Она не переживет, если разразится скандал, – еле слышно прошептал Рауль. – И к тому же, хотя вы вряд ли в это поверите, я по-прежнему ее люблю.

ГЛАВА 14

Адриен лежал подле нее, и хотя она больше всего жаждала принадлежать ему в те одинокие ночи, пока он был в отъезде, Лестина не смогла сомкнуть глаз. Она испытала исступленный восторг от его внезапного появления: следом за ним она промчалась через переднюю… через гостиную… рухнула в его объятия… все, на что она могла надеяться, – это их воссоединение.

Он приехал разгоряченный, взмокший, пахнущий конским потом и седельной кожей, – он прямиком прискакал на улицу Св. Анны. Лестина приказала немедленно наполнить для него ванну и сама ухаживала за ним, намыливая ему тело, моя волосы, однако он нетерпеливо рвался к ней. Да и она проголодалась, изнемогая от вынужденного воздержания, и их первое слияние было подобно взрыву.

Последовавшие ласки были более обстоятельны и позволили им полнее насладиться друг другом, пока ночь не опустила на них свое покрывало. Но Лестина, наслаждаясь их близостью, все же не позволяла себе раствориться в ней до конца, чего раньше с нею не случалось. И когда он наконец заснул, она, обхватив его бедра ногами, прижалась щекой к завиткам волос на его груди, вслушиваясь в его дыхание. Некогда она думала о нем как о своем юном Боге, о спасении ее души, о ее бессмертии. Но этого больше не будет. Она отстранилась и перевернулась на спину, прислушиваясь к шелесту дождя, падавшего на крышу галереи, прижав ладони к тому месту под левой грудью, где бешеными толчками билось ее сердце.

«Что же мне теперь делать? – без конца спрашивала она себя. – Я твердила себе, что смогу пережить это, но я ошиблась. Он снова был с той женщиной, я знаю это. Он лжет, он уверяет меня, что любит одну меня, что избегает ее объятий, но это не так. Я должна была бы смириться со своей ролью в его жизни, но не могу этого сделать. Он избегает разговоров о свадьбе, зато те, кто именует себя моими друзьями, старательно мучают меня, подробно описывая все приготовления, и точную дату, и даже будущий наряд невесты.

Я возносила молитвы к лоа, я возложила дары на их алтари, я зажгла для них нежнейшие благовония, я попросила хунгана принести им кровавую жертву, но все это без толку. Я повидалась с доктором Хоком, и он сделал мне грис-грис, чтобы сглазить невесту Адриена, но с ней ничего не случилось. Боже милостивый, смогу ли пережить эти невзгоды? Неужели нет способа не допустить свадьбу и вытравить ее из мыслей Адриена?»

Он теперь проснется не раньше, чем через несколько часов, и Лестина больше не в силах была смотреть в глаза пустоте. Она всегда была деятельной натурой, и, как и в ту ночь, когда Кэтрин отправилась в «Край Света», Лестина накинула темный плащ и выскользнула на улицу. Настил тротуара был скользким, а вся мостовая превратилась в бушующий поток, извивавшийся и булькавший под завесой дождя. У Лестины был свой экипаж и наемный кучер, однако она не хотела посвящать слуг в свои действия, хотя и давно убедилась, что от них невозможно было утаить ничего, что происходит в доме. Она хотела было воспользоваться трамваем, однако потом решила нанять конный кеб.

Оказавшись в его дурно пахнувшем тесном пространстве, она откинулась на спинку сиденья и зажмурила глаза. Ока попросит возницу дождаться ее возвращения, чтобы не блуждать одной ночью возле болота Св. Иоанна. Она заплатит сколько угодно – одним из преимуществ ее положения являлось то, что Адриен давал ей достаточно денег и она могла себе позволить известную роскошь. Одна мысль о том, что этому скоро придет конец, приводила ее в отчаяние – не говоря уже о том, что надо будет на что-то кормить мать и родных, зависевших от ее поддержки. Она была загнана в угол, не имея достаточного образования и безо всяких перспектив разыскать работу – кроме возвращения к обычной проституции, если ей придется порвать с Адриеном. Дом принадлежит ей: он оформил все документы. Но на какие средства она станет его содержать?

Она едва не заснула, пока кеб не доехал до конца узкой извилистой улочки. Лестина вышла из экипажа, дрожа под проливным дождем. Стоя под газовым светильником, она договорилась с кебменом и направилась в просвет между деревянным забором и рядом домов. Наверное, он догадался, куда она держит путь. Лестина была слишком рассеянна, чтобы задуматься об этом. Во всяком случае, дом доктора Хока не пользовался такой широкой известностью, как дом Мари Лаво – хотя никто не смог бы с уверенностью сказать, жила ли там сама Мари, Парижская Вдова, или ее дочь.

Лестина толкнула скрипучую калитку и вошла в сад. Кусты поникли, вода капала с листьев бананов и бамбука. Сад едва освещала подвешенная на крюке лампа – доктор Хок принимал клиентов в любое время суток, причем большинство из них предпочитало являться как раз в ночные часы. Стоявший в глубине сада дом был одноэтажным приземистым строением с покатой крышей, крытой красной черепицей, и выглядел весьма неопрятно: с наличников на окнах давно облупилась краска, а из трещин в водостоках капала вода. В одном из окон мигал слабый красный огонек.

Лестина бросилась сюда под влиянием минуты и теперь не была уверена, захочет ли принять ее этот полуиндеец-полумулат, поклонявшийся Вуду. Она нервно постучала в дверь. Поначалу ничего не произошло, однако вскоре послышался звук шаркающих шагов. Дверь со скрежетом распахнулась, и в щели показалось уродливое лицо слуги.

Его звали – Элайджа, и среди клиентов доктора Хока ходили слухи, что он – зомби, один из тех ходячих трупов, чья душа когда-то отлетела в мир иной и чьи похороны прошли должным образом, при свидетелях, однако позже с помощью магии их вновь пробудили к жизни, не вернув при этом разум. Многие твердо верили в то, что могущественные боко силой своей воли и черного колдовства способны поднимать мертвецов из могил, чтобы превратить их в своих рабов, ничего не помнящих и не отдающих себе отчет в своем нынешнем состоянии.

Лестина не знала наверняка, является ли Элайджа одним из них, однако он вполне походил на зомби и своими рассеянными манерами и шаркающей походкой, грязным оборванным платьем, серой, немытой кожей и стеклянными глазами, безо всякого выражения смотревшим из-под низкого лба.

– Дома ли твой хозяин? – спросила Лестина.

– Да, мэм, – ответил Элайджа, сильно гнусавя – еще одно качество, приписываемое молвою зомби и жюдам – демонам смерти.

– Скажи ему, что я пришла. – Лестина вошла вслед за ним в дом, хотя ужасно боялась приближаться к этому отвратительному созданию.

Он зашаркал по сумрачному коридору, а она осталась ждать, зябко кутаясь в промокший плащ. Вскоре Элайджа вернулся – голова понуро опущена, руки безвольно болтаются по бокам:

– Хозяин сказал войти.

Лестина проследовала за ним в гостиную, где в глаза бросался гроб, доверху заваленный принесенными в жертву фруктами, цветами и бутылками рома. Над ним висели олеографии с изображениями Пречистой Девы, Св. Патрика и Св. Георгия. Распятие терялось посреди многочисленных атрибутов культа Вуду: два арабских топора, ожерелья известных бусин и белые фарфоровые сосуды с душами посвященных. Поблизости стояли два ритуальных тамтама, расписанных магическими знаками, и крест Барона Самеди, вставленный в ритуальный шар. Черный цилиндр Барона, важная деталь его официального облачения, лежал здесь же на стуле, дабы Повелитель Легиона Мертвых мог в любую минуту им воспользоваться.

В очаге горело пламя, и его танцующие языки отбрасывали отблики по всей комнате, окрашивая в неправдоподобные оттенки красного – ковры, стены и занавески. Хотя доктор Хок вел свой род от племени кочевых индейцев, сам он являлся настоящим домоседом. Комната, все свободное пространство которой занимали разные безделушки и диковины – картины, статуэтки и прочая мишура, – напоминала какую-то лавку древностей. По большей части все это были подношения от благодарных клиентов.

Известный хунган, хотя и не настолько популярный, как Мари Лаво, доктор Джон или доктор Джим (все эти целители любили ставить перед своим именем титул доктора) – Хок имел множество последователей. Лестина обратилась именно к нему, так как ее собственная мать была в приятельских отношениях с Королевой Вуду, и ей бы не хотелось, чтобы до матери дошли вести о том, что ее дочь обратилась к ванга – черной стороне культа.

Доктор Хок, завернувшись в цветастое одеяло, сидел скрестив ноги перед очагом, выпрямив спину, сложив руки на груди и высоко подняв голову. Его высокая, массивная фигура производила впечатление, а коричнево-красный оттенок кожи и острый профиль напоминали того хищника, у которого он позаимствовал свое имя.

Однако в комнате он был не один. По другую сторону очага в кресле расположился еще один рослый мужчина. Лестина сразу же узнала его, ведь они постоянно встречались на городском рынке, покупая продукты. Это был Анри Флаге, повар на кухне Керригана и авторитетный хунган для посвященных, прозываемый Дядюшкой.

– Ну, Лестина? Чего ты хочешь? – спросил доктор Хок, сверля ее проницательным взглядом и обращаясь на французском языке, который был привычен для всех троих.

– Сглаз не сработал, – выпалила она. – Кэтрин Энсон все еще жива. Ты должен сделать для меня новый, еще сильнее. – Она раскрыла ридикюль, достала из него пачку долларов и положила к его ногам. – У меня есть деньги – много денег. А она должна умереть или убраться подальше, чтобы мистер Адриен опять вернулся ко мне. Я хочу, чтобы он навсегда привязался ко мне.

– Я уже говорил тебе, что надо для этого сделать, – холодно возразил индеец. – Ты выполнила все?

– Да, да! Я измерила его любовный орган с помощью шнурка, как ты мне велел. А потом завязала на шнурке девять узелков и всегда ношу его при себе, прямо на теле, однако он по-прежнему хочет жениться на англичанке. Ты должен дать мне что-нибудь такое, что окончательно уничтожит ее.

Темная фигура за очагом зашевелилась. Анри подался вперед, зажав между колен свои огромные ладони, и безапелляционно заявил:

– Этому не бывать, Лестина. Она хорошая женщина – и ты не должна причинять ей вред. Я уничтожил твой сглаз. Я приказываю тебе оставить ее в покое. А если ты не послушаешься меня, то тебя накажет призрак ее отца. Он был священником, и его месть станет ужасной. Я пришел сюда, как только пароход причалил к пристани. Я догадывался, что это ты сглазила ее. Я догадывался, что ты в этом замешана. Доктор Хок тоже, но он не виноват. Это ты, Лестина Кларемон, навлекла проклятье на мисс Кэтрин!

– Ох, Дядюшка Анри, не надо на меня сердиться! – взмолилась Лестина, обливаясь слезами. – Я люблю мистера Адриена. И я умру, если он женится на этой суке.

– Это лишь глупые бредни желтомордой девчонки, – прищелкнув языком, покачал головой Анри. – Ты знаешь правила. Ты поступила плохо – плохо – и будешь наказана за это. Ты пострадаешь от своей любви.

– Может быть, тогда вы дадите мне зелье, чтобы я смогла позабыть его? – Она рухнула перед ним на колени. – Сердце мое разбито. И я не в силах перенести эту боль.

– Дитя, дитя… успокойся. – Анри положил ей на голову руку. – Я уже говорил с доктором Хоком, и мы так и не поняли до конца, что тут творится. Тогда мы спросили у лоа, они сказали нам, что мисс Кэтрин в опасности и что эта опасность не от тебя. Кто-то еще хочет ее сглазить.

– Но кто же? – Лестина подняла голову.

– Мы не знаем этого – пока. Может, это тот северянин, что хочет ее землю? А может быть, еще одна ревнивая женщина?

– Когда я вошел в мир духов, я почувствовал присутствие мужчины, – вставил доктор Хок отрешенным, невыразительным голосом, словно все еще не выйдя до конца из транса. – Это не был отец мисс Энсон, это другой могучий призрак, он неумолим и грозен. Он говорил со мною о предательстве и убийстве.

Лестина похолодела. Она не хотела, чтобы ее преследовали призраки, которые своими появлениями уничтожат покой в ее доме.

– Что я могу сделать? – прошептала она, молитвенно сложив руки.

– Помоги мисс Энсон, стань ее другом, и тогда все может исправиться.

– Но как я смогу это сделать? – Она нетерпеливо тряхнула волосами. – Вы просите слишком многого.

– Дитя мое, разве ты не знаешь, что любовь – самая могучая сила на земле? Она может связать по рукам и ногам даже старого Барона! Я не говорю о той похотливой страсти, что ты питаешь к мистеру Адриену, а о настоящей любви. Той, которую я чувствую к тебе, к мисс Энсон – ко всем, населяющим этот прекрасный Божий мир.

– Но ведь вы – жрец Вуду. Как же вы можете говорить о божественной любви?

– Я к тому же и добрый католик. Я слушаю мессы. Я молюсь Пресвятой Деве. И я не вижу, почему этому может повредить вера, которую мои предки привезли с собою из Африки. Я не путаюсь с черной магией и не приношу никому вреда. А вот ты решилась солгать, чтобы уговорить доктора Хока сделать тебе сглаз, ведь он тоже не черный маг.

Лестина опустила голову и покраснела. Она действительно солгала, заверив этого индейца, что ей изменил ее суженый и что та женщина, которая увела его, – ужасная ведьма.

– Простите меня, – еле слышно прошептала она. – Что я могу сделать, чтобы вам помочь?

– Кто-то плетет сети ванга. Мисс Кэтрин плохо чувствует себя, и у нее испуганный взгляд, который мне не нравится. Нам надо узнать, кто делает это, разрушить его чары и уничтожить его власть. Она показала мне амулет, который ей дала на рынке старая Заза. Мистер Адриен и мадам Джордан сказали мисс Кэтрин, что это талисман на удачу. Но это не так. Это был грис-грис с приворотным зельем. И когда он попал к ней, она безумно влюбилась в мистера Адриена. И она отдалась ему – не только тогда, но и много раз после этого. Мой племянник, Ти-Жан, видел, как она выходила из его спальни. Может быть, они добавляют ей в питье некие травы, чтобы усилить ее любовь. К этому прибегают многие.

– Но зачем? – Лестину резануло ножом по сердцу видение слившихся в объятиях Адриена и Кэтрин, однако гнев и любопытство все же оказались сильнее.

– Она богата. Деньги всегда лежат в корне зла, дитя.

– Хорошо. – Лестина с трудом поднялась с колен. – Я постараюсь. Я не хочу, чтобы призраки преследовали меня. Но, пожалуйста, Дядюшка Анри, сделайте для меня талисман против любви! Я больше не хочу любить мистера Адриена. Я хочу освободиться от него.

– Я что-нибудь приготовлю до завтра, – снисходительно улыбнулся Анри. – Ты слишком хороша для него. А он – нехороший, и это факт. Бог да пребудет с тобою, дитя.

Письмо из Риллингтона довело Кэтрин до слез. Не оттого, что в нем содержались плохие вести. Даже совсем наоборот: миссис Даулинг, наряду с советами по поводу предстоящего начала семейной жизни, сообщала, что у них только что кончилось лето, и что было оно хорошим, и что в церкви был устроен чудесный праздник, а ее земляничный джем выиграл первый приз. Были новости и про Бет Карпентер: она обручилась с фермером, которого Кэтрин хорошо знала – вполне порядочный вдовец, готовый взять ее вместе с ребенком, которого он будет воспитывать вместе со своими сыновьями и дочерьми. Книга Джона Энсона вот-вот выйдет в свет, и лорд Бутлейг обещал выслать Кэтрин несколько экземпляров.

«Наверное, Сомерсет сильно изменился за это время. А я утратила свою невинность, – горько подумала Кэтрин. – Адриен развратил меня, если только любовь может развращать. О, я знаю, что счастлива была отдаться ему, однако во всем этом есть еще какая-то непонятная мне, темная сторона, о существовании которой я бы вообще не хотела знать. Эти странные случаи, когда я спала с ним в одной постели и мне привиделись всякие кошмары, столь похожие на то, что потом я увидала в павильоне. Они испугали меня, я растерялась и едва стала узнавать Адриена.

Не то чтобы я успела вкусить с Древа Познания, однако мне уже точно не быть прежней Кэти, довольствовавшейся простыми радостями жизни в Риллингтоне. Конечно, когда я приеду туда, я постараюсь, чтобы все шло как и прежде, однако вряд ли это возможно – что-то невозвратимо уничтожено во мне».

Филлис доставила письмо, когда пришла пожелать Кэтрин доброго утра. На подносе лежало еще одно послание. Прочитав все, что написала ей миссис Даулинг, Кэтрин вскрыла второй конверт. Почерк был ей незнаком: угловатый и резкий, он свидетельствовал о нетерпении и спешке писавшего. Оказалось, что письмо от Деклана Уокера и он просит ее встретиться с ним, поскольку хотел бы обсудить с ней очень важные вещи. Он остановился в отеле Св. Карла. Кэтрин поколебалась в нерешительности, но потом все же выбросила письмо. Наверняка он попытается опять отспорить у нее землю. А эту тему лучше всего предоставить обсуждать адвокатам.

Приготовления к свадьбе шли полным ходом, в доме суетились толпы модисток, сапожников, перчаточников, ювелиров, торговцев всех пошибов, возраста и национальности. Причем гардероб, достойный особы королевской крови, предполагалось создать не только для Кэтрин, но и для мадам Ладур и Элизы также. Стоит ли упоминать о том, что для всех слуг в доме и вне его были пошиты новые ливреи, а поставщикам провизии и музыкантам сделаны особые, невиданные заказы.

«Пожалуй, свадьба – это крайне утомительное мероприятие», – решила Кэтрин, окончательно измотанная этой суетой, которая продолжалась вокруг нее и днем и ночью. Хотя жара в городе немного спала, воздух по-прежнему был влажным и душным, и в потемневшем небе то и дело полыхали молнии. Адриен по большей части отсутствовал, однако неизменно сопровождал Кэтрин на всех светских раутах, которых было так много в это время года. На каждый из них требовалось надеть совершенно новое платье и пользоваться услугами неизменного Поля Сореля, который практически поселился в Бовуар-Хаусе. Это женоподобное создание часами возилось с прическами мадам и Элизы. Правда, и Кэтрин он удостоил парой щелчков ножницами, подравняв ей концы волос.

– Филлис, я так устала от всего этого! – воскликнула она, швыряя клочки письма от Деклана Уокера в корзину для бумаг. – Я уже не могу дождаться, когда наконец мы поженимся, у нас с Адриеном начнется медовый месяц, и мы сможем отделаться от всех этих ужасных людей.

Адриен, по рекомендации матери, выбрал путешествие в Париж, хотя Кэтрин предпочла бы скорее Италию. Как бы то ни было, сама перспектива такого длительного путешествия уже приводила Кэтрин в изнеможение. «Отчего я постоянно чувствую себя такой усталой?» – гадала она, решив обратиться за советом к врачу.

Ее свадебное платье и большая часть остального гардероба были заказаны у мадам Дюлак, однако Кэтрин, еще не окончательно утратив свой бунтарский дух, обратилась все же и к Жаклин Ламарк. Мадам Ладур это пришлось совсем не по вкусу.

– Но, chérie, ты должна понимать, что мы, креолы, предпочитаем пользоваться услугами заведений, которыми владеют француженки, – произнесла она своим непререкаемым наставительным тоном. – Насколько мне известно, хозяйка Салона Ламарк – цветная женщина. Мы оба – и Адриен и я – будем счастливы, если ты не станешь появляться даже поблизости от этого магазина.

– А американки в восторге от нее, – упрямо возразила ей Кэтрин.

– Ха, американки! – небрежным жестом отмахнулась от этих ничтожеств Мадлен.

И вот теперь, поднявшись и одевшись, Кэтрин велела Филлис приготовить накидку и шляпку, замыслив бунт. Ей нравилась Жаклин Ламарк, и она была в восторге от ее моделей. В них чувствовались и вкус и воображение, тогда как творения мадам Дюлак были скучны до отупения. Зная, что этим утром Элиза с мадам Ладур будут наслаждаться нежными хлопотами Поля Сореля, Кэтрин составила свой план.

И вскоре она уже ехала по мокрым улицам в направлении площади Джексона. Салон Ламарк занимал торговые ряды возле Понталба Билдингс. На его уютном фасаде блестели стеклами два окна, расположенных по бокам от выкрашенной в зеленый цвет двери. Когда Филлис распахнула ее перед Кэтрин, зазвенел колокольчик, говоря об их появлении. Жаклин, уже поджидавшая ее, вышла из своей рабочей комнаты навстречу. Это была весьма изысканная дама с фигурой Юноны, кожей цвета кофе со сливками, каштановыми густыми волосами, уложенными по последней моде, и теми восхитительными зелеными глазами, что так часто встречаются у людей со смешанной кровью.

– Мамзель Энсон! – воскликнула она, и тут же перешла к делу: – Это ткань только что доставлена из Франции. Я еще никому ее не показывала, придержала для вас. Цвет просто превосходный. Взгляните! – И она достала с полки рулон ткани, которую одним Ловким движением раскинула на прилавке красного дерева.

– Он красивый, – согласилась Кэтрин, с улыбкой прикоснувшись к синему шелку шифона, и добавила: – А вы подготовили новые модели?

– Конечно. – И Жаклин показала ей целую кучу набросков.

Творческая натура, она прекрасно знала свое дело, разбираясь в особенностях всех доступных ей материалов: кружев, парчи, пушистого бархата и тонкого шелка, скользкого атласа и прочего, из чего возникали ее чудесные платья.

Она на славу потрудилась при создании этого магазина: долгие годы ей приходилось шить для других модисток, пока вдруг не пришла удача, и у Жаклин появилась возможность открыть свой магазин, которым она заслуженно гордилась. В салоне были устроены альковы, где за занавесками могли переодеться для примерки покупатели, а в задней комнате, полной воздуха и света, споро работали белошвейки, чей смех и щебетание напоминали птичий гомон, в то время как их проворные иголки пришивали аппликации, или вышитые вставки, или стеклярус, или жемчуг на платья, становившиеся от этого еще красивее.

– Какой бесподобный материал, – раздался голос за спиной Кэтрин. Она обернулась и увидела стоявшую за нею женщину. Она показалась Кэтрин красивой и элегантной. Кэтрин любовалась черными волосами, черными глазами и бледной кожей. Интересно, она француженка или, возможно, испанка?

– Ах, доброе утро, мамзель Кларемон, – улыбнулась Жаклин. – А ну-ка, проявите ваш вкус и воображение. Как вы считаете, этот синий цвет подойдет мамзель Энсон?

– Определенно, – отвечала Лестина. – Он так похож на цвет ее глаз.

«Она милая, – думала Лестина, с трудом удерживая волнение. – Ах, какая же она милая. Адриен, я теряю тебя!» – И она невольно прикоснулась к груди. Там она спрятала амулет, который сделал для нее Анри. Он должен был избавить ее от любви, и ей казалось, что он уже начал действовать. Теперь, когда к ней приходил Адриен, она не воспламенялась, а была хладнокровна и рассудительна, легко разгадывая все его уловки. Правда, любовная рана все еще оставалась в ее душе, хотя и болела теперь не так сильно.

– Как вы добры. – Кэтрин улыбнулась, чувствуя себя счастливой в обществе этих простых милых женщин, так отличавшихся от спесивых надутых креолок, с которыми ей в последнее время только и приходилось общаться.

– Мамзель Энсон скоро выйдет замуж, – продолжала Жаклин, отодвигая шифон. – И это станет частью в ее приданом – я думаю, вечерним платьем. В нем вы можете отправиться в парижский оперный театр, мамзель.

Она приказала, чтобы принесли кофе с пирожными, и какое-то время они просидели в гостиной Жаклин – она жила прямо над магазином. Все это время они оживленно болтали, и Кэтрин вдруг обнаружила, что то и дело смеется от души – чего с нею не случалось уже давно в последнее время. Даже Филлис, неизменно подозрительная ко всем, чей цвет кожи отличался от ее, под конец несколько ослабила бдительность и даже снисходительно кривила губы при некоторых замечаниях Лестины.

– Ох, вы только посмотрите на этот дождь, он льет по-прежнему, – пожаловалась Кэтрин, уже стоя у входа и прощаясь с Жаклин. – Меня ожидает карета. Вы позволите подвезти вас до дома?

– Благодарю вас. – И Лестина переглянулась с модисткой.

Они были подругами, и Лестина поддерживала Жаклин с самых ее первых самостоятельных шагов в бизнесе, когда та шила по ночам платья при свете свечного огарка у себя на чердаке. Когда несколькими днями раньше Лестина поведала ей свои печали, Жаклин, всегда бывшая хорошей слушательницей, мало что нашла сказать ей в утешение. Но как только стало известно, когда к ней придет Кэтрин, она дала знать об этом подруге. Повинуясь приказам Анри, Лестина привела в боевую готовность свою шпионскую сеть. И теперь Жаклин и Кандида снова хлопотали для нее, но не для того, чтобы причинить Кэтрин вред, а чтобы помочь ей.

Карета с двумя дамами вскоре достигла известного дома на улице Св. Анны, Лестина собралась выйти, но Кэтрин удержала ее за руку:

– Мы еще увидимся с вами?

– Я была бы рада. – И из-под полей изящной шляпы на Кэтрин взглянули прекрасные, но полные сомнения глаза.

– Приходите в Бовуар-Хаус. Я пришлю за вами экипаж.

– У меня есть свой, спасибо, только я не думаю, что смогу посещать вас.

– Почему же?

– Потому что я не белая. – Кривая улыбка появилась на полных, сочных губах Лестины. – И я уверена, что ваш будущий муж не позволит вам видеться со мною. – Еще бы он позволил! При этой мысли улыбка Лестины стала еще шире.

– Это же совершенно нелепо! – возмущенно воскликнула Кэтрин. – Тогда, может быть, мне лучше прийти в гости к вам?

– Об этом тут же станет известно, – отрицательно качнула Лестина плюмажем на своей шляпе.

– Тогда где? – Кэтрин твердо решила не терять эту подругу, отчаянно нуждаясь хоть в одной близкой душе.

Когда-то она вообразила, что таким человеком может стать Элиза, но та окончательно покорилась мадам Ладур. Они часами могли оставаться вдвоем, занимаясь своей бесконечной вышивкой и болтая о тех временах, когда был жив Финн Керриган и Ладуры с Арнольдами были его постоянными гостями.

Лестина назвала ей одно кафе, в котором можно было встретить людей всех рас.

– Но вы понимаете, что это не самое роскошное место, – добавила она. – Оно находится возле городского рынка. Вы смогли бы прийти туда?

– Конечно, мисс Кларемон.

– Значит, завтра утром, в одиннадцать. И пожалуйста, зовите меня Лестиной.

– Только если и вы станете звать меня по имени.

– Значит, до встречи, Кэтрин. – Лестина открыла дверцу кареты и ступила на подножку.

– До встречи, Лестина.

Возвращаясь домой, Кэтрин была сама не своя от радости, хотя и проявила достаточно осторожности, чтобы это скрыть. Впервые за целую вечность ей удалось сделать что-то совершенно самостоятельно. Правда, ей потребуется помощь, и на следующее утро она призвала Ти-Жана.

– Я собираюсь в город, – нервно сообщила она, уже облачившись в роскошный" прогулочный наряд: алый жакет, расшитую юбку с длинным «колпаком» с алыми перьями.

– Да, мисс Кэтрин, – спокойно отвечал гигант, и в его глазах мелькнула улыбка.

– Я беру с собою Филлис, а ты будешь править коляской. И тебе вовсе ни к чему сообщать кому-то, куда мы едем. – «Довольно смешно чувствовать себя такой виноватой», – подумала она.

– И куда же мы едем, мисс Кэтрин? – Невозмутимость Ти-Жана несколько успокоила ее взвинченные нервы.

– В кафе Анджелотти, – заявила она, вызывающе задрав подбородок.

– Как прикажете, мисс Кэтрин. – Ти-Жан не моргнул и глазом. – Коляска сейчас же будет готова.

«Я чувствую себя словно напроказившая школьница, – думала Кэтрин, не чуя под собою ног, Филлис едва поспевала за нею вниз по лестнице. – Как удачно, что Элиза никогда не была ранней пташкой, а мадам так набожна, что по меньшей мере целый час проводит каждое утро в молитвах. Я успею вернуться, прежде чем они меня хватятся».

Филлис, хотя и не совсем разделявшая эти восторги, тем не менее ни в чем не могла противоречить своей хозяйке, да к тому же пришла к твердому убеждению, что эти Ладуры слишком много взяли себе воли, а мадам Джордан и вовсе непереносима. И если Кэтрин угодно было решить, что она делает правильно, встречаясь с цветной дамой, то для Филлис этого более чем достаточно.

День был пасмурный, небеса стального цвета вот-вот готовы разразиться ливнем, однако улицы все равно были оживлены и полны экипажей и прохожих, которых становилось все больше по мере приближения к рынку. Ти-Жан, умелый возница, ловко лавировал на их легком экипаже в этой толчее, обмениваясь с другими кучерами шутливыми репликами на местном невообразимом диалекте. Кэтрин уже успела узнать, что он получил неплохое образование в школе при миссии, свободно читал, писал и говорил на английском, французском и испанском языках, и множестве всевозможных диалектов, специфических только для Нового Орлеана. Она всегда чувствовала себя уверенно в сопровождении его, своего могучего чемпиона.

Кафе, куда они направлялись, принадлежало итальянцу Луиджи Анджелотти. Хотя им явно брезговали высокородные франко-креолы, оно было неизменно гостеприимно ко всем, переступавшим его порог. Над дверью не было вывески, запрещавшей вход цветным, и Луиджи, подвижный темпераментный человек, не очень-то удивился, когда в его заведении появилась шикарно одетая англичанка и попросила принести ей кофе. Не вызвало в нем любопытства и то, что через несколько минут к ней присоединилась столь же красивая и роскошно одетая квартеронка.

Они заняли один из столиков возле окна, любуясь на набережную и пристань, к которой причаливали десятки пароходов, а рабочие и пассажиры сновали взад-вперед по многочисленным сходням, словно хлопотливые пчелы.

– Взгляните! Вон там – «Эйлин О'Рурк»! – воскликнула Кэтрин. – Вы обязательно должны побывать на ее борту, Лестина. Может быть, когда я вернусь из свадебного путешествия, мы отправимся в ней в «Край Света».

Лестина переждала боль, тисками сдавившую ей сердце. Этого не должно было быть. Уж не напутал ли чего Дядюшка Анри, делая ее талисман? Неужели она проклята за свою любовь? Она стянула с рук перчатки и, зажав десертную вилочку в изящных оливкового цвета пальцах, отломила кусочек земляничного слоеного пирожного. Затем она промокнула губы отутюженным душистым платочком и промолвила:

– Я очень была бы рада поехать с вами, Кэтрин, но вы ведь знаете, что это невозможно.

– Не вижу почему. – Кэтрин впилась в нее глазами. – Ведь это мой корабль и моя плантация.

– Но вы же станете женой мсье Ладура.

– И? – Кэтрин знала наперед, что за этим будет сказано, однако все еще слепо надеялась на чудо, несмотря на столь мрачное вступление.

– И он не позволит вам приглашать меня, равным образом как мы сами сейчас не позволим сидеть вашему кучеру и вашей служанке за нашим столом.

Лестина больше не должна была притворяться дружески расположенной к Кэтрин, и от этого она почувствовала себя так, словно с души ее сняли огромный груз.

Легкие брови Кэтрин сошлись вместе: она поняла, что Лестина сказала правду. Филлис и Ти-Жан автоматически устроились отдельно, поодаль от хозяйки, которая расселась тут одна, вовсю рассуждая о демократии.

– Филлис, – окликнула она, решив безотлагательно выправить эту ситуацию, – не могли бы вы с Ти-Жаном присоединиться к нам?

Удивленные, нерешительные, они повиновались, однако в итоге получилась довольно странная группа за столом: смешение стилей и цветов в одеждах, исходившие паром кофейники и крошечные кофейные чашки. «О Боже, – подумала Кэтрин. – Неужели я сделала только хуже? Они потеряют уверенность в себе. И зачем только я затеяла это?»

В кафе было полно народу, но никто не подал виду, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Из всей их четверки, пожалуй, самой эффектной фигурой явился Ти-Жан, могучий мужчина с мудрыми глазами и широкой, добродушной улыбкой. Несмотря на огромный рост, он обладал удивительной грацией, а под руководством Кэтрин успел приобрести весьма приличные костюмы-тройки, цилиндры и обувь. Превосходно вышколенный слуга – нет, больше чем слуга – телохранитель, невольно внушающий к себе уважение.

Лестина не могла не заметить его благородной осанки и изысканных манер. Однако даже теперь она задирала свой изящный носик перед человеком с кожей более темной, чем у нее, повинуясь привычке думать лишь о белых любовниках, хотя ее тронуло душевное тепло, исходившее от улыбки Ти-Жана.

Зато Филлис была совершенно огорошена.

– Мисс Кэтрин, а вы уверены… – начала было она.

– Несомненно. И пожалуйста, не переживай из-за этого. Я имею полное право позавтракать в обществе своих друзей, – твердо отвечала ей Кэтрин. «Хотя, возможно, позже об этом и пожалею», – подумала она, начиная опасаться реакции Адриена. А с другой стороны, кто он такой? Молодой щеголь, чьи собственные моральные принципы оставляют желать лучшего и чьи друзья производят по меньшей мере странное впечатление.

– И что, теперь вы чувствуете себя намного лучше? – поинтересовалась Лестина, искоса глянув на Кэтрин и понимая, какое она испытывает смятение чувств.

– Я ненавижу, когда мне пытаются навязывать чужую волю, – запальчиво заявила она и отодвинула тарелку, внезапно утратив аппетит. – Лестина, я хочу пригласить вас на свадьбу. Вы придете?

Последовала минутная пауза, пока Лестина и Ти-Жан обменялись быстрыми взглядами.

– Я погляжу, как вы выйдете из собора, если вам так хочется.

– Нет. Я не это имела в виду. Я пошлю вам приглашение по всей форме, чтобы вы были приняты в числе других гостей и потом присутствовали на приеме, – выпалила Кэтрин с диким, лихорадочным огнем, вспыхнувшим в ее глазах.

Лестина потупила взор, внимательно разглядывая свои руки, неподвижно сложенные на коленях. Наконец она покачала головой и спокойно произнесла:

– Я не могу принять ваше приглашение.

– Почему? – Кэтрин чувствовала, как слезы закипают у нее в груди. Боже, как это нечестно! Ведь на ее свадьбе не будет ни одного ее собственного гостя, кроме дяди Седрика. Тогда как родные и знакомые Ладуров будут представлены в полном составе.

– Ну неужели вы еще не поняли? – На Кэтрин снова взглянули эти прекрасные глаза. – Ведь я уже объяснила вам. Есть вещи, которые мы с Ти-Жаном не можем себе позволить. А о том, чтобы принять приглашение на свадьбу белой пары, не может быть и речи.

Кэтрин находилась на грани истерики, на нее волной накатили все несправедливости, обиды и отчаяние последних месяцев.

– Но это же глупость. Почему все так несправедливо?

– Так уж здесь повелось, мисс Кэтрин, – отвечал Ти-Жан своим звучным, мелодичным голосом. – Может, когда-то это изменится.

– Да только нам до этого не дожить, – мрачно добавила Лестина.

Наступил канун 1 ноября, канун Дня Всех Святых, Хэллоуин. В этот святой праздник жители Нового Орлеана чествовали своих предков, прихорашивая и чистя их могилы, так что все кладбища превращались в самые настоящие цветники.

Элиза так и сияла от восторга:

– Мои родители лежат вместе со своими родителями на кладбище Святого Людовика. Мы с Уорреном уже построили ограду вокруг мавзолея и отделали его мрамором. А завтра – праздник Всех Святых, и мы сделаем их могилу еще более красивой. И мы помолимся святым ангелам, чтобы они приняли наших дорогих родителей в раю на небесах. Ты пойдешь с нами?

– Да, если вы возьмете меня с собой, – неохотно отвечала Кэтрин, которой гораздо больше хотелось бы оказаться в этот день с Лестиной, которая наверняка тоже отправится на кладбище. – Но ведь мистер Керриган похоронен в «Краю Света». Было бы гораздо логичнее, если бы я отправилась туда.

– Не беспокойся. О его могиле кто-нибудь обязательно позаботится. Я думаю, Хэл Дагган все устроит. Он ведь был так предан нашему старичку. – В голосе Элизы послышалась язвительность, но Кэтрин не могла бы объяснить причину этого.

Утро было погожим, теплым и сухим, небо расчистилось, и солнце сияло вовсю. Экипаж Кэтрин, в котором разместились она сама, Элиза и Уоррен, остановился у ворот кладбища. Дорога была запружена массой сновавших взад-вперед карет и колясок. Здесь ощущалась праздничная атмосфера: все постарались нарядиться в свои лучшие одежды, а в руках держали пышные букеты хризантем и иных приличествующих случаю цветов. И такое зрелище должно было повторяться на всех до одного городских кладбищах, хотя кладбище Св. Людовика было самым старым, почетным и обширным.

После скромных английских кладбищ, к которым она привыкла, это зрелище показалось Кэтрин довольно странным. Прежде всего поражали размеры этого, по сути, города в городе: его аллеи и улицы были настолько широки, что здесь запросто мог проехать экипаж. По обе стороны дороги возвышались монументы. Возвышались вычурные и внушительные усыпальницы, возведенные на этой болотистой земле, словно небольшие особняки, замки и даже египетские пирамиды. Чаще всего встречались произведения в стиле классического Возрождения или же саркофагообразные плиты. Отличительной чертой этой похоронной архитектуры было обилие всяческих металлических украшений. И конечно, повсюду были вороха цветов: их аромат наполнял воздух.

– Вот мы и на месте. Это могила Арнольдов, – воскликнула Элиза, сверкнув глазами.

Она положила цветы между колонн, обрамлявших вход в склеп, преклонила колени и опустила голову. Уоррен встал рядом, держа в руке шляпу. Кэтрин попыталась было молиться, но смогла лишь просто думать про своего отца. Этот беломраморный некрополь не мог иметь с ним ничего общего – а равным образом и с Финном Керриганом. Она хотела бы сейчас оказаться там, возле его могилы, рядом с церковью в «Крае Света». Скорбь по Арнольдам была ей чужда. Даже Адриен вместе с матерью отправился в другой конец кладбища, где покоился род Ладуров: вдова в знак траура завесила лицо совершенно непроницаемой вуалью.

Кэтрин надеялась, что здесь она сможет повстречать Лестину, хотя тела негров и полукровок располагались поодаль друг от друга и от белых, так старательно разделенные барьерами после смерти, как и при жизни. Она не спеша пошла по аллее, где было людно, знакомые собрались в группы, болтали и смеялись, словно собирались на некую грандиозную вечеринку под открытым небом.

– Мисс Энсон. – Из-за монумента с колоннами и башнями в готическом стиле вышел мужчина.

– Что вам угодно? – Она взглянула на него и отступила назад.

– Почему вы не ответили на мое письмо? – В приличествующем случаю строгом черном костюме Деклан казался еще выше и стройнее, чем обычно.

– Уходите. Разве у вас нет понятия о приличиях? Неужели вы не способны уважать чувства скорбящих здесь людей?

– Очень немногих. – Он оглянулся с иронической ухмылкой. – Это больше напоминает парад костюмов и монументов, причем каждый стремится перещеголять всех остальных. Я что-то не вижу никого, кто проливал бы искренние слезы. А вы?

– Просто оставьте меня в покое. – Кэтрин в отчаянии притопнула ножкой. – Я не желаю с вами ни о чем разговаривать.

– А где же ваш жених? – Деклан словно и не замечал ее гнева, глядя ей прямо в глаза. Ей показалось, что у нее иссякли последние силы. Больше всего хотелось присесть где-нибудь, хотя бы вон на той скамейке под деревом. Но только не с ним – ни за что на свете.

– Мистер Ладур сопровождает свою мать. Я должна присоединиться к ним. Желаю вам приятного дня, – холодно отчеканив все это Кэтрин направилась прочь.

Деклан ловко встал у нее на пути, так что ей пришлось остановиться.

– А где мадам Джордан? – поинтересовался он, нависая над нею.

– Скорбит по своим усопшим, майор Уокер.

– Да неужели? Это по каким же усопшим, хотел бы я знать?

– Не понимаю, о чем вы. Позвольте мне пройти.

– Да послушайте же меня, вы упрямая баба! – Его глаза грозно вспыхнули. – Нам надо поговорить. Можем мы найти для этого менее людное место?

– Нет, я не желаю вас слушать. Надо полагать, это опять по поводу ваших претензий? – Его присутствие подавляло, а кроме того жара, назойливый запах цветов, смешанный с присутствовавшим здесь повсюду запахом тления, – Кэтрин почувствовала себя крайне плохо. Ей стоило больших усилий не лишиться чувств.

– Стало быть, вы полагаете неверно. Это совершенно не касается той проклятой земли, – нетерпеливо воскликнул он. – Это касается вас.

– Меня? – Она достала кружевной платочек и поднесла его к лицу, вдыхая свежий запах одеколона, которым он был надушен. Ей стало лучше.

– Разве кто-то не пытался вас сглазить совсем недавно?

– Как вы об этом узнали? – Нахмурившись, она уставилась на него. Голубые, широко распахнутые глаза, изящные дуги бровей, атласная кожа…

«Если бы она еще не была такой мегерой, какую из себя строит…» – Эта мысль непрошено промелькнула в сознании у Деклана, и он сказал:

– Слуги всегда болтают, мисс Энсон. А ведь моя плантация расположена рядом с вашей, не забывайте об этом.

– Ну, в общем, да, это был сглаз. – Она принялась крутить ручку зонтика, лежавшую у нее на плече. – Честно говоря, майор Уокер, я решила, что это именно вы хотели навлечь на меня проклятие.

Его хохот был до неприличия громким. На них стали оборачиваться.

– Уж не думаете ли вы, что я собирался убить вас из-за нескольких несчастных акров?

– Я не знаю. Я ничего толком не знаю.

– Ах, мисс Энсон… прекрасная английская леди… – прошептал он, в то время как его руки вдруг нежно погладили ее по щеке. – Вы ведь действительно ни черта про меня не знаете. И всегда во всем готовы винить меня, не так ли?

Замерев на мгновение, она все же отшатнулась от него.

– Но если это были не вы, то кто же подложил мне в постель сглаз?

– Если бы это был я, то я подложил бы вам в постель кое-что побольше сглаза. Я бы подложил самого себя!

– Ах, вы просто невыносимы! – вскричала она. Но он уже был совершенно серьезен, и смех в его глазах сменила холодная сталь.

– Я бы сказал, что есть некто, пытающийся отделаться от вас во что бы то ни стало. Возможно, это женщина. Есть кое-какие вещи, которые вам не мешало бы узнать про Элизу Джордан с ее братцем.

– Они – мои друзья, – выпалила она. – И я не желаю слушать, как вы станете злословить на их счет. – Хотя на самом деле после того случая в павильоне она не вполне была в этом уверена, однако была слишком горда, чтобы делиться своими сомнениями с Декланом Уокером.

– А как насчет почившего в бозе Финна Керригана?

– А он-то здесь при чем?

– Вам известно, как они были связаны с ним?

– Майор Уокер, осталось ли хоть одно злачное место, куда вы не сунули свой длинный нос? Мистер Керриган был добрым человеком. И я останусь навеки ему обязана. А что до Элизы с Уорреном, то я не представляю, что делала бы без них. И нечего больше об этом толковать. Прощайте!

Она резко развернулась и заспешила прочь, стараясь миновать по дороге как можно больше памятников, которые бы разделили ее с Уокером, и остановилась, лишь когда оказалась у могилы Арнольдов. Элиза тут же подошла к ней и положила головку ей на плечо.

– Вот и ты наконец, дорогая. Я и не заметила, когда ты исчезла. И даже начала беспокоиться. – В ее голосе послышались слезы. – Этот день такой грустный для меня.

К ним направлялись Адриен с мадам Ладур. Она опиралась на плечо сына, а он накрыл ее руку в черной перчатке своей рукой. «Какая трогательная преданность, – невольно подумала Кэтрин. – Как они счастливы вдвоем. И я бы отдала все на свете, только бы увидеться с отцом. У меня никого не осталось. Даже дядя Седрик покинул меня. Он кажется таким занятым все эти дни и едва уделяет мне минутку. Ну ничего. У меня есть моя подруга Лестина, и это просто чудесно. Я впервые встречаю человека, с которым так легко нашла общий язык».

Адриен все еще был далеко, когда в конце соседней аллеи Кэтрин заметила Лестину. Она замахала рукой, стараясь привлечь к себе внимание. Элиза проследила за ее взглядом и поинтересовалась:

– А это кто же такая, моя милая?

– Моя подруга. – Кэтрин высвободила свою руку и направилась туда, где Лестина расставляла в урне цветы.

Однако не успела она сделать и двух шагов, как ее перехватил Адриен, да так грубо, что она едва не упала:

– Куда ты?

– Поздороваться с Лестиной Кларемон. – Она попыталась освободиться, но без успеха.

– Откуда ты ее знаешь? – Он впился в нее глазами, нервно вздернув голову.

– Мы познакомились у моей модистки. – Она набралась храбрости и не опустила глаза. Конечно, его недовольство не было для Кэтрин неожиданностью, но она не думала, что дело дойдет до такой вспышки ярости.

– Ты не должна иметь с нею никаких дел! Я запрещаю тебе! Неужели у тебя нет чувства приличия?! Что она успела тебе наговорить?!

– Ничего особенного. Да в чем дело? Это же просто смешно, Адриен. Она мне нравится. И ты не можешь запретить мне с нею встречаться. – Поначалу она растерялась и даже не поверила своим ушам, однако вслед за тем в груди ее закипела обида и гнев.

– Не могу запретить? Это мы еще посмотрим. – Его рука словно тиски сжала ей локоть, и он силой повлек ее прочь.

– Лестина! Лестина! – громко окрикнула Кэтрин, не заботясь о том, что окружающие обращают на них внимание.

Лестина услышала ее, одним взглядом оценила ситуацию и нерешительно повернулась к ней спиной. Что бы она сейчас ни сделала, Кэтрин от этого стало бы только хуже.

– Видала? Она знает свое место! – рявкнул Адриен. – А тебе самое время узнать наконец свое!

– Лестина… – прошептала Кэтрин, и желание битвы тут же покинуло ее. Она сникла в руках Адриена, позволив тащить себя, куда ему будет угодно.

– Адриен, я надеюсь, что ты не был чересчур резок с нашей милой девочкой? – заворковала Мадлен Ладур, обнимая Кэтрин за талию. – Ведь она просто пока не совсем разобралась в наших обычаях. Ты должен быть терпим.

– Да, maman, – пробурчал Адриен.

– Почему бы вам не поцеловаться и не забыть об этом? – игриво предложила она. – Молодые люди всегда так – то дуются, то целуются. Ах, как я вам завидую! Как это мило – быть влюбленными!

Адриен машинально чмокнул Кэтрин в щечку, а она стояла неподвижно, ни отвечая ему, ни избегая его. Ее больше волновал вопрос, отчего же Лестина не пожелала с нею знаться. Был ли то страх? Или привычка? Или просто неприязнь к белым, пустившая в ней глубокие корни? «Я должна ей написать, – думала она. – Филлис сможет доставить письмо к ней домой. Это еще не конец. Это не может так кончиться. Я не позволю!»

Позднее, когда все дневные хлопоты были уже закончены, Кэтрин поднялась в кабинет в Бовуар-Хаус и подошла к портрету Финна Керригана. Вокруг царила ночная тьма, в которой еще громче раздавались кваканье лягушек и треск цикад. На Кэтрин навалилось чувство одиночества, оторванности от жизни. Ну что, скажите на милость, делает она в этой чужой стране? Внезапно накатившая грусть вызвала слезы у нее на глазах.

– Я теперь совсем не уверена в том, что вы облагодетельствовали меня, оставив мне все свои деньги, – громко обратилась она к полотну, и нарисованные глаза, казалось, отвечали на ее взгляд, словно ее слова были услышаны. – Это какой-то странный мир, и вряд ли я способна его понять, – продолжала она. – Эти их правила, их предрассудки, их постоянные преграды в определенных областях. Это так трудно для меня. И я хочу вернуться домой.

– Что? Покинуть Адриена, своего милого креола? Ты ведь не собираешься на самом деле так поступить, не правда ли?

Было ли это плодом воображения или ирландец и в самом деле заговорил с нею? Кэтрин сосредоточилась, стараясь услышать и понять мысли, которые как бы излучались этим портретом.

– Я люблю его. Я люблю его, – твердила она вслух, словно фразу из катехизиса.

– Ах, какая пылкость! Однако звучит фальшиво.

– Неправда! И я выйду за него замуж через две недели. Теперь этого уже не предотвратить!

– А вот это зависит только от тебя. Не кляни меня потом, если окажешься несчастной.

Голос умолк, и в кабинете наступила оглушительная тишина. Кэтрин без сил рухнула в кресло, которое, судя по его обшарпанному виду, было любимо его прежним хозяином больше других. Она глубоко задумалась, погрузившись в своего рода медитацию. В личности Керригана оставались некоторые грани, покрытые завесой тайны. И почти не осталось его личных вещей, которые так же могли бы многое рассказать о своем хозяине. Ни одного письма или дневника – ни клочка бумаги не оказалось в его столе, чтобы Кэтрин смогла нарисовать себе его истинный портрет. Смутные слухи да мнения самых различных людей – Анри, Даггана, Селесты, обрывки, подброшенные Элизой с Уорреном. Но ведь должен же быть кто-то, кто знал бы его толком.

И тут у Кэтрин в памяти всплыло имя. Она вспомнила тот день на болоте, когда путешествовали с Хэлом. Он еще говорил тогда:

– Он хотел дать образование этим людям. И даже нанял учительницу для школы, мисс Марту Саутли. Она потом вернулась в Орлеан.

Вот оно! Кэтрин вскочила. «Я отправлюсь повидаться с нею. У кого-нибудь в доме наверняка есть ее адрес. Спрошу у Селесты».

Экономка не обманула ее надежд. Да, она знакома с мисс Саутли и знает, где та живет. Совсем недалеко, на Конти-стрит. Элиза проводила ночь на Рю Рояль с мадам Ладур, так что было нужно лишь приказать Ти-Жану приготовить пораньше коляску и позвать Филлис в качестве компаньонки. Эту ночь Кэтрин спала как убитая, а утром встала свежей и полной решимости.

Селеста предупредила, что дом мисс Саутли является также и школой, и оттого Кэтрин испытала легкий трепет, поднимаясь на крыльцо изящной виллы, окруженной ухоженным садом, отделенным от улицы узорной железной решеткой.

На стук открыла улыбчивая горничная в опрятном батистовом платье и с наколкой на голове. Кэтрин протянула ей свою визитную карточку, и ей предложили подождать на скамейке в холле. Несколько детишек сунули свои любопытные носы в приоткрытые двери и принялись толкаться и хихикать, и Кэтрин успела заметить, как они дружелюбно общаются между собой и что кожа у них самых разных оттенков.

Обстановка в кабинете Марты Саутли была весьма деловой, хотя и не лишенной некоторой роскоши и комфорта. Здесь оказалось полно книг, на стенах висели картины, а большой камин сулил тепло и уют долгими зимними вечерами, когда возле него рассядутся учитель и его ученики, и завяжется живой разговор, и начнется обмен идеями и споры – о, как Кэтрин любила когда-то проводить так время!

Она поймала на себе изучающий пристальный взгляд живых серых глаз. Весь облик Марты, ее волевое лицо вызывал доверие, а манеры были достойны самой изысканной леди. Никакого намека на занудство синего чулка. Она была облачена в прямую темную фланелевую юбку, туго перетянутую ремнем с серебряной пряжкой, мягкий воротник ее белой блузы опускался на пышное кружевное жабо, а пышные каштановые волосы лишь слегка удерживались гребенками – видимо, у нее была привычка распускать их, чтобы иметь возможность пробежаться по ним руками во время оживленных интеллектуальных или политических споров.

Ее возраст было определить трудно. Что-то между тридцатью и сорока.

– Чем могу служить вам, мисс Энсон? – начала она. – Вы, наверное, ищете работу? Сожалею, но не могу вас принять. Мои средства весьма ограничены.

– О нет, хотя должна признаться, что с удовольствием бы стала работать у вас, – произнесла Кэтрин с ответной улыбкой.

Повстречаться хоть с кем-то, не обремененным опасениями о светских приличиях, было равносильно глотку свежего воздуха. Марта Саутли явно не вращалась в высшем свете – было невозможно представить себе, что она станет терпеть общество занудных креольских дам, способных заинтересоваться лишь платьями, сплетнями да кавалерами.

– Ну тогда вы, наверное, знаете ребенка, которому необходимо дать образование? Или – смею ли я надеяться, что вы пришли предложить поддержку для осуществления одной из тех задач, которые ставим перед собою мы с несколькими проверенными друзьями. – И в глазах у Марты зажегся фанатичный огонь. – По вашему виду я могу судить, что вы – женщина состоятельная, а наше общество крайне нуждается в срочных реформах. Нам надо строить больницы, школы и приюты для одиноких женщин и детей независимо от их происхождения и цвета кожи.

– Вы ведь англичанка, не так ли? – спросила Кэтрин, уловив в ее произношении кое-какие оттенки.

– Совершенно верно. И вы тоже, мисс Энсон. Как же вы оказались в Новом Орлеане?

– Я приехала сюда, когда стало известно, что я – наследница мистера Керригана.

– Финна Керригана? – На лице Марты застыло удивление.

– Вот именно. – И Кэтрин принялась разъяснять, как и почему она добралась сюда, в Америку.

Марта слушала не перебивая, и лишь когда Кэтрин умолкла, чтобы перевести дыхание, вставила:

– Это необычная история, мисс Энсон. Но я не могу сказать, что она сильно меня удивила. Мистер Керриган был весьма разносторонней личностью – удачливый в бизнесе, временами щедрый, временами склонный к необъяснимым поступкам.

– Вот почему я и пришла к вам, – с чувством произнесла Кэтрин, облокотившись на стол и подавшись навстречу Марте. – Хэл Дагган говорил, что вы его знали. И я хочу узнать о нем как можно больше. Вы работали вместе с ним над проектом образования для его рабов, который пришлось вскоре прикрыть.

– Так оно и было. Мне пришлось уехать оттуда, однако когда я поселилась здесь, именно мистер Керриган купил для меня этот дом. Поначалу я брала к себе только свободных цветных детей, но постепенно стала принимать и белых тоже: итальянцев, ирландцев – всех, кто постучится в мою дверь, в том числе и негров. Это – многонациональная школа, и здесь оценивают не происхождение и цвет кожи, а только собственные способности детей.

– Я так и знала: он был добрым и справедливым. И мудрым. – Кэтрин почувствовала огромное облегчение, считая возможным отбросить хотя бы часть своих сомнений.

– Он был таким… в большинстве случаев. – Марта заколебалась, стоит ли ей продолжать, не желая разбивать иллюзии Кэтрин.

– Вы о чем-то умалчиваете. О чем же? Это ведь не может быть чем-то неприятным? – «Боже, пожалуйста, сделай именно так», – взмолилась Кэтрин.

– Он любил пожить всласть, моя милая. – Марта извиняюще улыбнулась и сделала неопределенный жест руками. – Вы понимаете, о чем я толкую? Он ни в чем себе не отказывал: шла ли речь о роскошной жизни, о лошадях, о необыкновенных чудо-кораблях… или о противоположном поле.

– Волокита? – Преклонение Кэтрин перед ним слегка поколебалось. И все же она не хотела сдаваться. Вы хотите сказать, что у него были любовницы? Пожалуйста, не беспокойтесь, что оскорбите мои чувства. В последнее время я лучше узнала привычки света. Мой дядя, лорд Седрик, тоже любит женщин. А креольские мужчины, похоже, только и думают, что о любовных интригах.

– Вы уже испытали на себе их обаяние? – Марта чувствовала, что за этим что-то кроется.

– Я помолвлена с одним из них, мисс Саутли, – зарделась Кэтрин.

– Так скоро? И кто же он, позвольте вас спросить?

– Адриен Ладур. Вы его знаете?

Прошло несколько мгновений, прежде чем Марта спросила:

– Он не родственник мадам Ладур, которая некогда жила в Валларде?

– Да. Он ее сын.

Марта встала с места, подошла к окну, распахнула его и выглянула в сад, где играло с полдюжины ребятишек. Потом она опять обернулась к Кэтрин и с некоторым замешательством сказала:

– Какое интересное совпадение, мисс Энсон. Я никогда не придаю значения слухам, однако я убедилась на собственных наблюдениях, что Мадлен Ладур долгие годы была любовницей мистера Керригана.

ГЛАВА 15

– Я просто в восторге, что вы навестили меня! – восклицала Элиза, бегом спускаясь по ажурной лестнице в доме на Бурбон-стрит.

Деклан поклонился, поцеловал ей руку и с дьявольской ухмылкой задержал ее в своей, почувствовав, как она инстинктивно отпрянула.

– Я был бы последним дураком, отклонив ваше милое приглашение, – расшаркался он.

Ожидая, пока она спустится к нему, он подробно осмотрел роскошь здешней обстановки. Типичный городской особняк, представляющий довольно привлекательную смесь испанского и французского стилей: обои на стенах, белая штукатурка, карнизы и лепнина, балконы и обнесенный стеной сад позади дома. Элиза выглядела по-девичьи свежей в дневном туалете абрикосового цвета. Было трудно поверить в то, что разврат, подобно жирной извивающейся гусенице, скрывается за этой невинной внешностью. Однако перед мысленным взором Деклана все еще стояло искаженное мукой лицо Рауля, повествующего об этой негодяйке.

– Пройдемте же в гостиную. Вы ведь выпьете чего-нибудь? – Элиза пошла вперед, взяла с каминной полки колокольчик и позвонила.

Слуга принес поднос с бокалами и напитками, и Элиза, словно и не замечая вишневого ликера взяла хрустальный графин и налила две внушительные порции виски.

– Доброго вам здоровья, Деклан. – Она взглянула на него через край бокала, искушающе проведя по его краю розовым язычком.

– И вам, Элиза. – И он опрокинул виски одним махом, так что на его мощном, жилистом горле дернулся кадык.

– Вы надолго приехали в Новый Орлеан? – спросила она, стараясь вести милую беседу, в то же время гадая, скоро ли появится Уоррен. Посетитель заставлял ее чувствовать себя крайне неуютно, особенно при воспоминании о том, что случилось между ними в павильоне. День выдался душный, и через распахнутые окна волнами шел влажный горячий воздух.

– Возможно. Я хотел бы полюбоваться на свадьбу Ладура.

– Вы были приглашены? – Она лучше любого другого знала, что этого не могло быть.

– В церковь может явиться любой желающий. И я непременно пойду посмотреть, как агнца поведут на заклание.

– Вы про Адриена? – Она сделала неловкую попытку рассмеяться.

– Нет, Кэтрин. – Он не сводил с нее взгляда зеленых глаз.

– Заклание? Это слишком ужасное слово и совершенно не подходит для брака по любви. – Элиза так и не смогла додуматься, как же ей приручить этого мужчину. Он был для нее загадкой. Она никогда не могла сказать с уверенностью, есть ли за его словами подспудный смысл или же он просто издевается над нею, стараясь раздразнить своими намеками.

– Брак по любви? – Его брови удивленно изогнулись. – Я так не думаю.

– Вы ведь ничего о них не знаете. Как же вы можете решать? – смущенно возразила она.

– Я видел их и кое-что слышал, и этого достаточно. – Черты его лица были резки и выразительны.

Элиза засуетилась, прошлась к окну и от окна обратно. На свете мало кому удавалось заставить ее нервничать, однако Деклан запросто достигал этого. Она попыталась отрешиться от этого беспокойства и возложить надежды на свою нежную женственную внешность.

– Вы не верите в то, что Кэтрин по уши влюблена в Адриена? Честно говоря, я впервые в жизни вижу настолько влюбленную девицу. Вы говорите, что кое-что слышали про них. Что же именно?

И она бросила на него быстрый взгляд. В углах его рта затаилась ухмылка, когда он сказал:

– Я ведь не говорил, что кое-что слышал именно о них.

У нее участилось сердцебиение, а в голове бешено проносились растерянные мысли. Что он имеет в виду? Не мог ли он повстречаться с кем-то, кто знал ее и Рауля? Это смутило ее, но лишь на секунду. «Я напрасно испугалась», – твердила она себе, и это помогло ей: она всегда находила успокоение в том, что закрывала глаза на возможные последствия своих дел. Эта форма защиты стала для нее привычной, как дыхание.

Она пожала своими соблазнительными плечиками и послала ему кокетливый взгляд искоса, из-под полуопущенных ресниц:

– Я никогда не думала, что вы верите сплетням, майор. И разве вы явились сюда для этого? Чтобы угостить меня последним скандалом?

Он ухмыльнулся, мысленно отдавая должное ее бесстыдству:

– Конечно нет. Я пришел спросить, не окажете ли вы честь, отобедав со мною.

– О, безусловно. – Она так обрадовалась, что тут же согласилась.

– Сегодня?

– О Боже. – Она закатила глазки и мило скривила ротик. – Как неудачно. Но меня уже пригласили. – Очередным ее правилом было никогда не принимать первое приглашение от мужчины.

– Ну так когда? Назовите день. А я выберу место. – Он говорил спокойно, почти без выражения.

– Ах, я ужасно занята. Мадам Ладур полагается на меня во всем, а перед свадьбой нужно еще столько всего сделать, – распиналась Элиза, перебирая кольца у себя на руке и делая вид, что что-то пересчитывает на пальцах. – Постойте, завтра я приглашена влюбленной парочкой, на следующий вечер – театр, потом еще один званый обед… Ай-ай-ай, кажется, что я не освобожусь раньше будущей пятницы.

– Значит, тогда я и заеду за вами, и мы отправимся в ресторан Дероли. Как вы относитесь к турецкой кухне?

Элиза, конечно, не в силах была держать такую новость при себе и при первой же возможности поведала Кэтрин, что Деклан Уокер приходил к ней и пригласил ее на обед.

– Я полагаю, что ты не станешь ему верить? Если он надеется, любезничая с тобой, смягчить меня, то он полный болван! – возмутилась Кэтрин, уверяя себя в том, что такая вспышка гнева вызвана только его настырностью.

– Не будь такой злючкой, милочка. – Элиза просунула ручку ей под локоть и пошла бок о бок по галерее в Бовуар-Хаусе, погруженном в вечерние сумерки. – Он ничуть не хуже других мужчин, и я не позволю ему помыкать мною. Но если я чуточку побольше сумею разузнать о нем, это может оказаться полезными для тебя, не так ли? Но если тебе это так не по душе, я могу послать ему письмо с отказом.

– Нет, не делай этого. Не обращай на меня внимания, я просто сама не своя последние дни.

– Свадебная лихорадка, моя милая, – уверенно заявила Элиза. – Как только начнется ваш медовый месяц, ты позабудешь обо всех неприятностях, что так беспокоят тебя сейчас.

– Я очень надеюсь, что так оно и будет, – отвечала Кэтрин, хотя и не очень уверенно.

Выходящее за все рамки сообщение Марты Саутли потрясло ее до глубины души. Не то чтобы она ожидала узнать, что Финн Керриган вел монашеское существование, однако известие о том, что его любовницей была не кто иная, как Мадлен Ладур, ошеломило девушку. Марта пояснила, что об этом было известно весьма узкому кругу лиц, но что это совершенно достоверный факт. Кэтрин покинула ее дом в полном смятении. Почему об этом никто не рассказал ей раньше? Ей с большим трудом удалось убедить себя, что это в общем-то не ее дело. Возможно, мадам Ладур, так озабоченная соблюдением всех и всяческих приличий, могла чересчур устыдиться этого или же просто решить, что происходившие когда-то давно события не имеют теперь никакого значения. Может быть, Адриен до сих пор не знает о том, что позволяла себе его мать. А ведь и в самом деле, она наверняка постаралась оградить его от этих подробностей?

Добравшись до Бовуар-Хауса, она решила как следует обдумать это положение вещей, чтобы дать всему этому какую-то логическую оценку. Она удалилась в кабинет и устроила серьезнейшую дискуссию с портретом Финна Керригана.

– И чего, интересно, вы добивались, затащив к себе в постель эту креольскую гордячку? И почему вы не сделали ей предложение по всем правилам, когда она овдовела?

Но Керриган хранил молчание. На ее вопросы так и не последовало ответа, только лишь настоятельное предупреждение хранить новость в тайне.

Деклан тем временем стал завсегдатаем в гостиной на Бурбон-стрит. Он не был любовником Элизы – она не поощряла его к этому, а он и не помышлял о близости после всего, что узнал о ней. Однако он водил ее по различным заведениям, обычно не посещаемым креольскими снобами. Он догадался, что, несмотря на уверения в обратном, она имеет склонность к жизни городских низов. Ей нравилось посещать кафе, которые считались не вполне приличными заведениями, и театры, где ставились грубые фарсы для простонародья. Он откровенно потакал ее низменным инстинктам, и она наслаждалась этим. Таким образом Элиза становилась легкодоступным объектом для его тайного расследования, хотя и постоянно держалась настороже.

Между ними сложилось своего рода тактическое соглашение, что их тесные приятельские отношения никогда не должны перерастать в любовное влечение. Она не проявляла к этому ни малейшей склонности – и это его совсем не удивляло. Он просто считал это невозможным. Так они и держались друг от друга на расстоянии вытянутой руки, постоянно настороже, постоянно в надежде разгадать те тайны, что окружали каждого из них. Деклан был уверен в том, что она знает о Ладурах намного больше, чем хочет показать, да и о других вещах также.

Он отправил на разведку одного из своих слуг-негров, и вскоре тот сообщил ему, что женщина, по описанию схожая с Элизой, частенько появляется на сборищах, посвященных Вуду, неподалеку от озера. Это окончательно уверило его в том, что она может воспользоваться сглазом – или по меньшей мере суеверными страхами в силу сглаза.

Однако Деклану нужны были твердые доказательства, чтобы убедить Кэтрин. Он хотел сделать это не только из-за неприязни к Адриену Ладуру или из-за упрямого чувства справедливости, побуждавшего его бороться за свой кусок земли и совать нос в дела, которые его не касаются. Он ненавидел нечестную игру, и именно это и имело место в окружении Кэтрин. Он чувствовал это всеми фибрами своей души. Конечно, она должна быть наказана, эта высокомерная английская мисс, однако уязвимость, проскальзывавшая в ее облике, трогала Деклана до глубины души. И уж если она оказалась жертвой мошенничества и двойной игры, он ни перед чем не остановится, чтобы раскусить их и представить перед нею в таком свете, что она не сможет больше закрывать на все глаза.

Надо что-то делать! Деклан был настороже, он не пропускал ни одной мелочи, связанной с домом Элизы. Он не долго бы прожил на болотах, если бы не привык полагаться на свои инстинкты. Он поклялся себе докопаться до правды, однако надо было поторопиться. Через несколько дней Кэтрин уже станет мадам Адриен Ладур.

Он предпринял визит к своей давнишней приятельнице, хозяйке дома свиданий, мадам Фени. Она была в курсе всей подноготной светской жизни Нового Орлеана, и к тому же он в свое время оказал ей пару весьма важных услуг. Не прошло и минуты после того, как привратник сообщил о его визите, как послышался шелест крахмальных шелковых юбок, и она появилась, одетая в нежно-розовое платье, отделанное по вороту и по обшлагам тончайшими кружевами. Рыжие великолепные волосы, обычно свободно распущенные, сейчас были собраны гребенками в высокий узел на затылке, и Деклана поразила ее необычайная строгость и сдержанность.

– Долго же вы не заходили, майор Уокер, – сказала она с теплой, но в то же время вопрошающей улыбкой.

– Я был занят, – отвечал он, усаживаясь на указанное ему место на диване, тогда как она устроилась рядом.

– Чем могу вам служить? – спросила она, а он поднес спичку к сигарете с золотым ободком, зажатой между тонких пальцев. – Вы хотите одну из моих девушек?

– Не сегодня. Я пришел к вам за сведениями. Вы не знаете кого-нибудь, кто согласился бы рассказать мне об Адриене Ладуре или об Элизе Джордан?

Она испытующе посмотрела на Деклана. Ее основным правилом было не вмешиваться в чужие интриги. К тому же с этими людьми была связана Кэтрин Энсон, и она не хотела бы, чтобы что-то из сказанного ею так или иначе достигло ушей Седрика и расстроило бы его.

– А почему вы спрашиваете? – Она решила потянуть время, желая все же найти способ помочь Деклану, так как всегда питала слабость к этому прямодушному северянину. Ах, каким он казался красивым в свете масляной лампы, стоявшей на низеньком круглом столике и бросавшей золотистые блики на его волосы!

– О, меня интересуют некоторые вещи. И я собираю информацию. – Деклан улыбнулся ей и добавил: – А вы великолепно выглядите. Совершенно по-новому. Так, словно стали респектабельной дамой.

– Респектабельной? – хрустально рассмеялась Фени. – Это я-то? Да вы, верно, шутить изволите! – Однако она знала, что на самом деле это правда. На нее не могли не оказать влияния вкусы Седрика. А она от всей души желала, чтобы он мог гордиться ею, когда они появлялись где-нибудь рука об руку.

Деклан помрачнел, в зеленых глазах проступила тревога, а рот упрямо сжался.

– Правда, Фени, я нутром чую, что одному человеку грозит опасность.

– Скажите же мне, кому именно. – Ее лоб едва заметно нахмурился.

– Кэтрин Энсон, английской девице, помолвленной с Адриеном Ладуром.

– Подопечная лорда Седрика! А что случилось? Меня всегда настораживал этот брак.

– Так вы знаете Гамильтона?

– Это совершенно неважно. – Фени не была намерена обсуждать свои личные дела. – Лучше объясните мне, что происходит.

Когда через некоторое время Деклан выходил из ее заведения, в памяти его хранилось имя и адрес, обладательницу которых он тут же отправился искать. Подозвав кеб, он приказал отвезти себя на улицу Св. Анны.

Оказавшись на месте, он предварительно решил обойти дом кругом. В освещенном фонарем патио не было ни одной живой души – кроме цикад и хлопотливых ночных пичужек. Сад был в прекрасном состоянии, мощеные дорожки подметены, кусты подстрижены, клумбы политы и прополоты. Обыкновенный креольский дом с верандами, оплетенными виноградом. Прежде всего Деклану надо было выяснить, нет ли здесь теперь Адриена. Он укрылся в тени ограды, когда появилась пожилая чернокожая служанка. Она вышла на улицу и повернулась было, чтобы запереть за собою заднюю калитку.

Деклан приблизился к ней сзади и зажал рукой рот, чтобы заглушить ее вопль.

– Все в порядке! – повелительно сказал он. – Тебе нечего бояться. Вот, возьми. – И он сунул в ее корявые пальцы мелочь. – Мисс Кларемон дома?

– Да, сэр.

– Она одна или с нею мичи Адриен?

– Она одна, сэр, но она совсем плохая, сэр. Она уже столько дней и шагу не делает из дому и строго-настрого приказала не впускать никого.

Деклан пошире расправил плечи:

– Она обязательно передумает, если ты скажешь ей, что майор Уокер просит оказать ему честь и принять его. Он хочет поговорить с ней про мисс Кэтрин Энсон.

«Значит, из этого и будет состоять моя жизнь, когда я стану женой Адриена?»– подумала Кэтрин, предаваясь послеобеденной скуке, которая стала порядком действовать ей на нервы. И каждый вечер, если только их не приглашали куда-нибудь на обед или в театр, все происходило по той же схеме, превращаясь в обряд: обед в Бовуар-Хаусе, или на Рю Рояль, или – иногда – на Бурбон-стрит. Одна и та же компания, с одним-двумя случайными гостями: мадам Ладур, Адриен, Уоррен с Элизой, Седрик и временами полковник Деламар или мистер Пейр. Этим вечером они собрались в особняке Ладуров.

Как всегда, Элиза и Мадлен устроились на диване возле дверей на веранду, с пяльцами с вышивкой на коленях, корзинками с мотками ниток наготове, в то время как Седрик с Деламаром играли в шахматы. Громкое тик-так тяжелых бронзовых часов на каминной полке и шипение газовых светильников производили на нее гипнотическое действие. Кэтрин, страдая от головной боли, прислонилась затылком к высокой спинке своего стула. Сквозняк теребил занавески на окнах, так что они шелестели, словно морской прибой. Едва подавив несколько зевков, Кэтрин прикрыла глаза. И тут же встрепенулась. Заснуть в компании было бы верхом неучтивости.

Адриен сидел за низким столиком и строил карточный домик. Его задумчивый профиль и пряди волос, упавшие на высокий лоб, были прекрасны, полны романтической меланхолии, словно это был некий сказочный принц. И сердце Кэтрин защемило от любви и нежности. Гостиная с остальными людьми как будто исчезла. Остался один Адриен, светлое пятно на фоне тьмы, в ореоле света ярких лучей.

«Я действительно люблю его! – кричало все ее существо. – И я так счастлива, что просто не верится. Просто затянувшееся ожидание свадьбы измучило меня, и постоянное присутствие посторонних. Элиза права. Я поправлюсь, когда мы поедем в Европу, расставшись с его друзьями. Чтобы никто не мешал нам. Чтобы не думать без конца над странными отношениями мадам Ладур с моим благодетелем».

Он поднял на нее глаза и улыбнулся. А потом встал и как бы отрезал ее от остальных, положив руки по обе стороны на спинку ее стула.

– Не прогуляться ли нам при луне? – прошептал он тем чарующим голосом, от которого у Кэтрин по спине пробегали мурашки.

Рука об руку они прошли по дорожке к беседке. Ночная тьма сгустилась, и луна, достигшая половины, превратила сад в голубовато-серебристую сказку. Когда они отошли подальше от окон, Адриен остановился, прислонился к древесному стволу и привлек к себе Кэтрин.

– Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, не правда ли, малышка? – прошептал он, щекоча губами ее ухо. – И никогда ни на миг не сомневайся в этом.

– Я верю тебе, Адриен. – Она прислонилась щекой к жестким кружевам на его манишке, чувствуя, как покрывается пупырышками кожа на затылке, по которому он тихонько провел пальцем. – Иначе зачем еще ты стал бы давать мне приворотное зелье? Только это было совсем ни к чему. Я все равно влюбилась бы в тебя.

– Прости меня, что я так разозлился тогда на кладбище. – Он выглядел как маленький мальчик, раскаявшийся в своей шалости. – Но тебе тоже надо осторожнее выбирать компанию. И ты сама виновата в том, что я так вел себя.

– Я понимаю, Адриен. – Кэтрин совершенно расслабилась и не хотела спорить. В самом деле, этот их обычай постоянно пить, и пить помногу, начинал ее беспокоить. Она уже никогда не могла чувствовать себя совершенно трезвой – даже просыпаясь по утрам.

– Дорогая, – выдохнул он, и его губы припали к ее губам, сладкие, медовые уста.

Она теперь хорошо знала, как угодить ему, и он наслаждался, поучая ее. И хотя некоторые способы проявлять свою любовь поначалу показались ей несколько странными, ему все же удалось разбудить в ней глубоко скрытую чувственность, о существовании которой она и не подозревала. А теперь эта потребность постоянно удовлетворять свои желания переросла в ненасытную страсть. Если бы она могла, она проводила бы с ним все до одной ночи, однако им приходилось острожничать после возвращения в Новый Орлеан. Приличия должны быть соблюдены.

Тесно переплетя руки, то и дело останавливаясь, чтобы поцеловаться, они пошли через сад по направлению к garçonnière и поднялись по лестнице в его спальню. В комнате было пусто, ее освещало лишь лунное сияние, и Кэтрин отдала себя на его волю: полулежа на кровати, она наслаждалась поцелуями, которыми он покрывал ее лицо, шею и грудь.

– После свадебной церемонии мы останемся наедине, как сейчас, на целых семь дней и ночей, – напомнил он, улыбаясь, перебирая ее волосы.

– Я знаю, – промурлыкала она, припадая к нему. – Муж и жена навеки.

Ее руки потянулись к вороту его рубашки, расстегнули пуговицы, а затем двумя резкими движениями сняли рубашку и бросили на пол возле кровати. За ней последовали брюки, и вот он снова лежит рядом с Кэтрин, лаская ее так, как ему хочется. Кэтрин погрузилась в сладострастные грезы, она как бы утратила самое себя, ее тело превратилось в море огня и экстаза, и к рассвету они успели утолить свою страсть всеми доступными им способами – вряд ли остался хоть один, который они не испытали на себе. Она была уверена, что Адриен тоже испытывает к ней ту же любовь, словно они уже стали единой плотью и кровью, словно у них отныне только общие радости, мечты и планы на будущее.

* * *

– Деклан Уокер приходил повидаться со мною. – Фени, сидя у себя в гостиной за инкрустированным слоновой костью столиком, наливала Седрику английский чай марки «Эрл Грей» из серебряного чайника георгианского стиля (подарок его сиятельства). – Вы можете сказать, чтобы я не совалась не в свое дело, но все-таки мне интересно, так ли вы уверены в целесообразности союза с Ладурами?

– Но именно этого желает сама Кэтрин, – уклончиво отвечал Седрик, которого мучили те же самые сомнения. – А она – благоразумная девушка.

Фени подала ему тонкую фарфоровую чашечку, расписанную цветами.

– Благоразумие, мой дорогой сэр, уносится первым же сквозняком, если леди влюбляется.

– Ах, вот как? – Седрик протянул руку и пожал спрятанное под атласным подолом колено. – Значит, это чувство никогда в жизни не поражало вас – ни разу в жизни я еще не встречал более благоразумной особы.

– Ах, ну видите ли, я просто стараюсь не позволять моему сердцу управлять моими мыслями.

– А что вы сказали майору Уокеру? – Седрик откинулся в кресле, осчастливленный ее ответом. Его добродушие и терпение принесли свои плоды. Он был теперь почти уверен, что она всерьез задумывается над его предложением вернуться вместе в Англию.

– Он хотел бы познакомиться с кем-то, кто хорошо знает Ладуров. И я дала ему адрес Лестины Кларемон.

– А было ли это благоразумно?

– Кто знает? Однако у меня сложилось такое ощущение, что он гораздо больше заинтересован в вашей подопечной, чем хотел бы в этом признаться.

– Может быть, он просто боится остаться с носом. – Седрик с наслаждением прихлебывал горячий ароматный напиток, так чудесно приготовленный Фени. – Из-за спорного куска земли на границе плантации Кэтрин и его вот-вот разразится целая война. Он говорил вам об этом?

– Нет. – Фени прильнула к нему, этому незаурядному, повидавшему свет аристократу, который относился к ней с неизменной добротой и уважением. – Седрик, вы согласны, что я неплохо умею разбираться в людях?

– Надеюсь, что так. – Его глаза блеснули, а рука скользнула по спинке дивана к ее плечам. – Ведь вы успели оценить меня.

– В таком случае, – она прижалась к нему еще сильнее, – вы должны поверить мне, когда я скажу, что помогла Уокеру без малейших колебаний. Он честен, в этом не может быть сомнений, и он хочет спасти Кэтрин от самой большой ошибки в ее жизни.

– Наверное, мне надо было бы с нею поговорить, – прошептал Седрик, очарованный ароматом, исходившим от ее нежной кожи.

– Я думаю, не стоит. – Надушенные пальчики прижались к его губам. – Разве молодые люди когда-нибудь слушались советов старших? Предоставьте это Деклану.

Ослепленная любовью, Кэтрин желала лишь угождать Адриену, и поэтому она оставила свои расчеты снова встретиться с Лестиной. Конечно, тем самым она подавляла свою волю, и это было несправедливо, однако еще одну подобную вспышку гнева с его стороны она бы не перенесла – и это было достаточным доводом. Однако, когда она все же умудрилась выбраться в салон Жаклин, чтобы в последний раз примерить заказанное ею платье, она обнаружила, что Лестина поджидает ее здесь.

Эта встреча не была случайной. Соображения, которыми поделился с квартеронкой Деклан, наполнили ее сердце тревогой. К тому же он оказался превосходным слушателем, полным сочувствия к тому состоянию, в котором ее застал. Она открыла перед ним свою душу и даже призналась, что подкупила слугу Кэтрин, чтобы ей в кровать подложили сглаз, о чем впоследствии пожалела. Она тоже подозревала, что кто-то еще пытается манипулировать с ванга, и рассказала Деклану все, что знала сама.

Правда, было это немного, но зато ее подруга Кандида хорошо знала девушку, работавшую у Элизы. И Лестина предложила: если только он посчитает необходимым обыскать дом на Бурбон-стрит, это будет довольно легко устроить во время очередного Элизиного отсутствия. Все цветные слуги в домах Арнольдов и Ладуров были настороже, и, посматривая за своими хозяевами, докладывали обо всем, что бы те ни предпринимали, Лестине, доктору Хоку или Дядюшке Анри. Однако Деклан предложил гораздо более простой способ расстроить свадьбу.

– Разве это имеет такое большое значение? – спросила Лестина, когда Деклан изложил ей свой план.

– Я в этом уверен, – отвечал он. – Ведь она – англичанка, не забывайте об этом, и не столь либеральна в нравах. Она ни за что не станет делить с кем-то своего мужа.

Итак, Лестина, прибегнув к помощи Жаклин, устроила свою встречу с Кэтрин. Услыхав о ее появлении, она быстро вышла из примерочной и, не давая Кэтрин возможности ретироваться, произнесла:

– Я должна сообщить вам нечто важное.

– Извините меня, – застыла Кэтрин. – Я не могу говорить с вами. Адриен мне запретил.

– Я знаю. – Лестина улыбнулась под густой вуалью, скрывавшей ее лицо.

– Откуда? – Кэтрин затрепетала от недоброго предчувствия. Что-то надвигалось на нее, что-то темное, ужасное, убийственное.

– Он сам сказал мне.

– Не понимаю.

Лестина взялась за края вуали и откинула ее одним движением. И Кэтрин, и Жаклин вскрикнули. Они с трудом узнавали это лицо, представлявшее собою один сплошной ужасный синяк. Губы квартеронки были разбиты в кровь, а нос превратился в бесформенную массу.

– Святая Матерь Божья! – только и произнесла Жаклин.

Солнце сияло в чистых оконных стеклах, освещая нарядные ткани на прилавках. Смех и болтовня работниц в задней комнате говорили о том, что это все тот же прекрасный солнечный мир, и все же все три женщины буквально физически ощутили сковавший их ужас. Чтобы не упасть, Кэтрин пришлось схватиться за прилавок.

– Кто это сделал с вами? – Она удивилась, как спокойно прозвучал ее голос.

– Адриен, – тихо ответила Лестина.

– Адриен! Не может быть!

Но тут же услужливая память подбросила Кэтрин кое-какие сцены, особенно в Бовуар-Хаусе: его необузданность, особенно когда он бывал пьян, его взгляд, полный жестокости и высокомерия. Эти его друзья, которые играли на темных сторонах его души – Джефф и Феликс, воистину странные персоны, и связанные с ними неясные, страшные тайны, которых Кэтрин не могла, да и не хотела разгадать.

Лестина устало опустилась на один из стульев возле прилавка. Она двигалась с трудом, ее тело все еще болело после побоев, полученных от Адриена. Ей было ужасно жаль Кэтрин, однако Деклан был абсолютно прав: девушка должна была узнать всю правду.

– Выслушайте меня, – взмолилась она, прижимая руку к изуродованному лицу. – Адриен был в ярости оттого, что мы с вами познакомились. Он никогда не думал, что такое возможно, ведь мы вращаемся в совершенно разных кругах. Я должна признаться, что поначалу возненавидела вас и пыталась навредить, хотя и знала, что обязана смириться, если он захочет жениться на белой леди. Но когда это случилось на самом деле, я не смогла этого вынести. Поймите, я любила его всем сердцем, всей душой!

– Вы любили его? – Казалось, Кэтрин, вот-вот лишится чувств. – Да разве вы с ним вообще были знакомы?!

– Еще бы – и даже слишком хорошо. – Несмотря на горе и боль, Лестина высоко держала голову. – Он набросился на меня в тот же вечер, в День Всех Святых. Удивительно, что я вообще осталась жива. Но теперь все кончено. Я никогда больше не увижу его. И ни одному мужчине не позволю так обращаться с собой. Никогда!

Перед глазами Кэтрин бешено вращались черные круги. Она почувствовала себя совершенно больной. Адриен учинил такое над Лестиной. Адриен, последнее звено в долгой цепи рабовладельцев-плантаторов, вообразивших себя наделенными божественным правом карать и миловать, не стесняясь пуская в дело кнут и любые другие орудия пытки. «А что он учинит надо мною, – пришла следующая мысль, – если я когда-нибудь раздосадую его? Я ведь тоже фактически стану его рабыней, его собственностью, и не смогу даже сбежать, чтобы обрести свободу. Все, чем я владею, отойдет к нему. Он может просто прикончить меня и остаться с моим добром – или хотя бы запереть меня в желтый дом под предлогом того, что я ненормальная. Это ведь не Англия. Это странное, первобытное общество, где всем заправляют мужчины, а женщины – их рабыни».

– Я даже не подозревала, что вы были любовниками, – прошептала она. – Он никогда не упоминал об этом.

– Конечно. Он пошел бы на что угодно, чтобы жениться на вас, а его мать и того хуже. Они подбирались к вашим деньгам, Кэтрин.

Ей показалось, что из ее сердца мгновенно выкачали всю кровь до капли.

– Но он же любит меня. Он говорил об этом еще нынче ночью!

– Он скажет все, что вы захотите, лишь бы добиться своего, – неумолимо продолжала Лестина. – Даже когда вы стали женихом и невестой, он продолжал делить со мною постель и клялся в вечной любви. Мы были вместе уже около двух лет. Он купил для меня тот дом на улице Святой Анны и содержал меня. Он всего лишь следовал местной традиции, Кэтрин, и обещал, что, когда он женится, все останется по-старому. По некоторым понятиям я его жена.

В Кэтрин вскипело бешенство. Она хотела наброситься с кулаками на Лестину, она хотела прикончить Адриена. Как он посмел обманывать ее?! Любовь? Да он даже не знает, что означает это слово! Он вообще не способен ни на одно нормальное человеческое чувство. И он полагает, что победил, да? Ну так она ему покажет! А как же Лестина? Да, теперь Кэтрин не сомневалась, что уже слышала это имя. Вспышка памяти осветила перед нею ту ночь в павильоне.

Кэтрин постаралась выпрямиться.

– Вы можете оставаться с ним, Лестина. Он ваш. Я ни за что не выйду за него замуж.

– Когда-то я была готова умереть ради него. – Лестина горько улыбнулась, лицо ее было полно муки. – Я продала свою душу дьяволу, чтобы добыть тот сглаз для вас, Кэтрин. Но больше он мне не нужен. Я никогда не прощу его. Поверьте мне, Кэтрин, я хочу искупить причиненное мною зло.

В глазах ее заблестели слезы, и Кэтрин, несмотря на сжигавший ее душу гнев, взяла ее за руку и сказала:

– Все будет хорошо. Не надо плакать.

– Но вы простите меня?

– Да, ведь вы не виноваты. И я не стану говорить ему, что это вы рассказали мне все. Он никогда больше не посмеет оскорбить вас.

– Майор Уокер пообещал присматривать за моим домом на тот случай, если он попытается. – Лестина с Кэтрин утирали слезы одним платком, и Жаклин принесла для них новый. – А как насчет вас? Что вы станете делать?

– Я немедленно повидаюсь с ним и скажу, что свадьба отменяется. – Кэтрин гордо подняла голову.

– Будьте осторожны. – Изуродованное лицо Лестины выразило сильнейший страх. – Им нужен этот брак, и их ничто не остановит.

– Мой дядя позаботится обо мне, и полковник Деламар, и мистер Пейр. Я желаю сама увидеть, как будет уничтожен брачный контракт.

– Если вам нужна помощь, обратитесь к майору Уокеру. – И Лестина тихонько сжала руки Кэтрин, словно желая передать ей свою уверенность.

– Не думаете ли вы, что я доверюсь ему?! – Кэтрин была ошеломлена. – Он же охотится за моей землей!

– Дело не в земле. Он озабочен тем, что творится вокруг вас. И, Кэтрин…

– Да, Лестина?..

– Помните, что надо быть чрезвычайно осторожным, прежде чем довериться кому-нибудь.

– Не беспокойтесь. Отныне я вообще не стану верить людям, – сокрушенно призналась Кэтрин.

– Даже мне? – В праздничной обстановке салона голос Лестины прозвучал особенно жалко.

Кэтрин, все еще не оправившаяся от шока и с трудом соображавшая, отвечала:

– Наверное, я доверяю вам, Лестина, но вы должны дать мне время. Когда я окончательно избавлюсь от Ладуров, может быть, мы сможем узнать друг друга получше.

– И тогда против вас поднимется весь Новый Орлеан, – мрачно посмотрела на нее Лестина. – Ведь я – квартеронка. А вы – белая леди.

– Я не единственная, кто считает этот кастовый принцип отжившим свое. Л познакомлю вас с Мартой Саустли. Она содержит школу, в которой учатся дети всех оттенков кожи, и всю свою жизнь посвятила делу просветительства. Может быть, вы станете ее помощницей, когда оправитесь.

– Я была бы рада, – кивнула Лестина. – И не забывайте, что Деклан Уокер тоже ваш друг. Обратитесь к нему, если дела с Адриеном пойдут плохо.

Кэтрин распрощалась и вернулась в карету. Она никого не желала видеть и даже постаралась не встречаться глазами с ожидавшей ее Филлис. «Я не выдержу и обязательно расплачусь, – думала она. – Почему это случилось именно со мной? Адриен и Лестина, бывшие любовниками целую вечность… он делил ложе со мною, а затем шел к ней. Она говорит, что отныне считает себя моей подругой, а ведь поначалу они наверняка потешались надо мною, лежа в объятиях друг друга. Предатель! Нет, это для него слишком громкий эпитет. Он просто обманщик! Принц воров и мошенников, вот он кто такой!»

Снова полил дождь, потоки воды обрушивались на крыши и стекали на мостовые. Кэтрин приказала Ти-Жану остановиться возле кафе, и пока он держал раскрытым огромный зонт, они с Филлис соскочили на тротуар и шмыгнули в дверь.

Служанка была крайне встревожена. Кэтрин выглядела так странно, с посеревшим лицом и диким взором, словно потеряла рассудок. «Ох, не нравится мне это место, – в очередной раз решила про себя Филлис. – Хотела бы я сейчас оказаться в Лондоне или хотя бы в Бристоле, чем торчать в этой преисподней. Да где угодно было бы лучше, чем здесь! Все эти иностранцы!.. Еда, от которой постоянно расстраивается желудок, и клопы, готовые сожрать вас заживо! А чего стоят все эти дела с ихним Вуду! Все здесь не как у людей. Ну ничего, может быть, во время свадебного путешествия им удастся вернуться домой, если, конечно, согласятся ихняя милость». Ох, как ей не нравился Адриен!

Кэтрин молча сидела над своим кофе. Ее рука, поднимавшая чашку, дрожала.

– Да что с вами такое, мисс? – не выдержала наконец Филлис при виде такого отчаяния.

– Я не могу об этом говорить. По крайней мере, пока, – монотонным голосом отвечала Кэтрин. – Я просто хочу немного посидеть здесь.

Ее решение уже было принято, однако она все еще толком не представляла себе, как именно следует сообщить Адриену о том, что она желает разрушить их союз. Горячий сладкий кофе немного помог ей, и в голове у нее прояснилось. Остается лишь один способ. И она должна сделать все немедленно. Не тратить время на колебания и переживания, это лишь сыграет ему на руку. Она чувствовала себя совершенно нелепо, стараясь духовно вооружиться против его обаяния, – не вызывало сомнений, что он постарается пустить его в ход, только чтобы заставить Кэтрин передумать. Она зажмурилась, во всех подробностях впечатывая в свой мозг изуродованное лицо Лестины. В скором времени она и сама могла бы стать такой – как только окажется окована брачными цепями.

Она злилась сама на себя, чувствуя, как глубинный страх у нее в душе выбирается из-под контроля и растет. Взнуздав, как смогла, свои чувства, она приказала Ти-Жану везти ее на Рю Рояль.

Адриен расположился в гостиной: вольно раскинувшись на одном из многочисленных диванов, он положил ноги в ботинках на его спинку. При виде Кэтрин он мгновенно вскочил:

– Chérie! Как чудесно! Я не ждал тебя так рано. – И его глаза перебежали с Кэтрин на Филлис, державшую молчаливую стражу позади хозяйки. – Ты не хочешь присесть? Я позову maman.

– Я не собираюсь оставаться. – Кэтрин бросало то в жар, то в холод, она изо всех сил старалась не поддаться тому физическому обаянию, которое исходило от этого красавца и которое все еще имело над нею власть. – Наша помолвка должна быть расторгнута.

– Что за чушь? – Он насторожился, его игривость испарилась в мгновение ока.

– Я не собираюсь выходить за тебя.

– Почему?

– Я не желаю этого обсуждать. Просто я так решила и ни за что не передумаю.

– Кэтрин, дорогая, ты просто пошутила, не так ли? Расторгнуть помолвку? Ты не можешь хотеть этого всерьез. – Он попытался обнять ее, но она отшатнулась.

– Я хочу этого! Поверь мне, Адриен, я никогда еще не была столь серьезна!

– И ты не желаешь даже сказать почему? – Видно было, что он начинает терять терпение.

– Ты уже связан с Лестиной Кларемон. Она – твоя жена.

– Да нет же! Ты не понимаешь. Она – ничто. Никто. А кто сказал тебе об этом? Если только она, я… – И жестокая ярость, вспыхнувшая в его взоре, уничтожила последние сомнения в том, что Лестина сказала правду.

– Это была не она, – торопливо солгала Кэтрин, устрашившись одной мысли о том, что он способен сделать своей бывшей любовнице.

– Так кто же? Я убью его!

– Не имеет значения. Я уверена, что о вашей связи прекрасно знали все в городе, кроме меня. Возможно, они просто считали это неважным – подумаешь, молодой человек содержит цветную девицу, в некотором роде жену? Но я не смогу с этим смириться. Я не стану. Я никогда не выйду за тебя.

– Но ты уже не сможешь отказаться! Я тебе не позволю! – Он рванулся к ней, занеся руку, словно собираясь ударить, но перехватил взгляд Филлис и остановился. Вместо этого он помчался к двери, распахнул ее и во всю силу легких завопил: – Maman! Идите сюда, сейчас же!

Кэтрин проскочила мимо него и помчалась по коридору к передней. С нее вполне было достаточно того, что ей пришлось выдержать бой с Адриеном: противостоять мамаше у Кэтрин не хватило бы духа.

– Я пришлю к тебе своего адвоката! – крикнула она.

Из противоположной двери в гостиную ворвалась Мадлен Ладур, удивление на ее лице уступило место гневу, однако Кэтрин не стала дожидаться, пока разразится гроза, и выскочила в дверь, сопровождаемая верной Филлис. Бегом добравшись до коляски, она вскочила в нее и рухнула на сиденье. Филлис была тут как тут: высунувшись из окна экипажа так, что едва не свалилась на мостовую, она закричала:

– Едем отсюда, Ти-Жан. Скорее! Слышишь?!

Кэтрин поспешила укрыться в Бовуар-Хаусе, отчаянно сожалея, что он не окружен рвом с подъемными мостами, которые остановили бы погоню. «И лучники, – думала она, совершенно утратив здравый смысл. – Лучники на каждом выступе стены. Вот что мне нужно». Только ведь это не укрепленный замок, а особняк в Садовом Районе, и построен он из соображений респектабельности.

Элиза вскоре забарабанила в двери ее комнаты.

– Ты в порядке, моя сладкая? – нежно осведомилась она, стоя в изголовье кровати, где лежала Кэтрин. – Я слышала, что ты приехала в самом ужасном виде. Селесте показалось, что ты на грани истерики.

Кэтрин уселась, обхватила голову руками и принялась раскачиваться, как от боли:

– Я только что сказала Адриену, что не выйду за него замуж, – сказала она.

Элиза побледнела, но быстро оправилась:

– Милочка, да с чего бы это?

– Просто не хочу, и все. Пожалуйста, не приставай ко мне, Элиза.

– Но это же смешно, – холодно отчеканила та. – Ты заварила кашу со всеми приготовлениями, а теперь пойдешь на попятный! Я сто раз тебе говорила, что ты сможешь успокоиться, но только после свадьбы.

– До меня дошли факты, которые делают ее невозможной, – подняла Кэтрин смятенный взор. – Во-первых, мадам Ладур была любовницей мистера Керригана, во-вторых, Лестина Кларемон – любовницей Адриена. И я не желаю иметь ничего общего с такой семейкой.

– И это все? – расхохоталась Элиза. – Да разве ты до сих пор не поняла, что мы здесь живем по своим правилам? Керриган давно мертв, а Адриен делает лишь то, что принято у всех здешних высокородных недорослей. Лестина для него ничего не значит. Она его содержанка, и ничего более.

– Ничего? И такую низость нравов ты зовешь ничем? Она же любила его, а он обошелся с нею так жестоко. – И Кэтрин уставилась на подругу так, словно увидала ее впервые в жизни. – Как же ты плохо знаешь меня, Элиза. Может быть, я смогла бы посмотреть сквозь пальцы на связь Мадлен Ладур с Керриганом. Может быть, мне удалось бы убедить себя, что ко мне это не имеет никакого отношения. Но Адриен ни словом не обмолвился мне про Лестину и даже был намерен видеться с нею после того, как станет моим мужем… это простить невозможно.

Элиза стояла некоторое время неподвижно, как статуя, а потом всплеснула руками и сказала:

– Ты не можешь так поступать. Все уже устроено. Он может подать на тебя в суд за расторжение контракта.

– Он может делать все, что угодно, черт бы его взял! Меня это не волнует. – Кэтрин содрогалась от беззвучных рыданий, рождавшихся у нее в груди.

– Моя бедная подружка. И что же ты будешь делать? – спросила Элиза, похлопав ее по поникшим плечам.

– Я сейчас же уеду в «Край Света». По крайней мере, там я смогу переждать, пока утихнет здешняя буря. Я не вынесу упреков мадам Ладур, – расплакалась Кэтрин.

– Звучит так, будто ты сама не до конца уверена, что поступила правильно, – осторожно предположила Элиза, перебирая локоны Кэтрин. – Может быть, оттого ты и боишься видеться с нею, что понимаешь: она способна убедить тебя в этом. Ведь ты любишь Адриена, правда?

– Нет. Он оскорбил меня до глубины души! – послышалось сквозь всхлипы.

– Но здесь принято иметь любовниц. Предположим, что он пообещает никогда больше не видеться с Лестиной?

– Я не смогу поверить отныне ни одному его слову. Я не доверяю ему и никогда не смогу доверять.

– Я слишком хорошо все это понимаю, моя сладкая. – Элиза прижала Кэтрин к себе и запечатлела поцелуй на ее лбу. – Я испытала то же, когда меня бросил Рауль. Однако ты не можешь отправиться одна в «Край Света» такая расстроенная. Ну и вообще… Я поеду с тобою.

– Я хотела взять одну Филлис. Там ведь достаточно своих слуг, верно? Мне действительно необходимо побыть наедине с собой. – Кэтрин все всхлипывала и всхлипывала, слишком убитая горем, чтобы спорить дальше. Элиза налила в стакан лимонаду и протянула Кэтрин.

– Вот, милая. Выпей это и вытри глазки. Мы что-нибудь придумаем. Гордости Адриена нанесен жестокий удар, а его мамаша лишится удовольствия устроить всю эту грандиозную свадьбу, ну и пусть. Они оба это переживут. Не сомневаюсь, что он с большим удовольствием будет таскаться по всему городу, демонстрируя всем желающим свое разбитое сердце и добиваясь сочувствия. Ты не представляешь себе, какой он актер.

Кэтрин почувствовала себя немного спокойнее, она даже начала улыбаться шуткам Элизы:

– Я думаю, ты права. И если я скроюсь в глуши, до весны шум, скорее всего, уляжется.

– Вот и верно. Хорошая девочка. Как приятно видеть снова твою улыбку. Ну а теперь нам надо решить, что сделать в первую очередь. Позволь мне удалиться на пару часов, и я буду в полной готовности ждать твоих приказаний. – Элиза помчалась прочь, но у двери обернулась и бросила через плечо: – Только ты больше не плачь. Обещаешь?

– Я обещаю.

Кэтрин слышала, как она спустилась в переднюю и как по мокрому гравию зашелестели колеса кареты, а потом в доме воцарилась тишина. Приказав Филлис пригласить к ней лорда Седрика, как только он придет, Кэтрин принялась укладывать вещи. Когда он вскоре постучался в дверь, она отозвалась и рухнула ему на грудь, прижимаясь лицом к серому альпаковому смокингу.

Она поведала ему все, до мельчайших деталей, а Седрик обнимал и утешал ее, мыслями обратясь к Фига и ее предостережениям.

– Что вы теперь станете делать? – спросил он, когда она успокоилась.

– Поеду в «Край Света», – всхлипнула она. – Я не в силах оставаться здесь.

– Это в сезон дождей? Там сейчас совсем не весело.

– Ну и пусть. Мне надо убраться подальше от Адриена с его матерью.

– Ну, хорошо. Когда вы едете?

– Прямо сейчас. К ночи мы уже будем на месте.

– А мне предлагаете отправиться дразнить львов в их логове?

– Вы про Ладуров? Ох, это правда, дядя Седрик? – Она подняла к нему заплаканное лицо. – Скажите им, что я прошу извинения. Предложите им денег. Я хочу быть свободной от них. И мне безразлично, сколько это стоит.

– Ну, я уверен, что до этого не дойдет. – Седрик не видел причины, почему бы Адриену не принять эту перемену как джентльмену. Не он первый и не он последний среди разочарованных в своих ожиданиях мужчин. – Я позову на помощь Деламара и этого смешного надутого индюка, Пейра.

– Спасибо, дядя. А я приготовлюсь к отъезду.

– Кого вы возьмете с собой?

– Элиза сама напросилась, и еще мне нужны Ти-Жан, Пьер и Селеста. Анри может приехать завтра. Пока он соберет все свои причиндалы, пройдет целая вечность. Вы обойдетесь без них?

– Конечно. И я приеду к вам, когда здесь уляжется скандал. – «Будь я проклят, – думал Седрик, – как же чудесно я проведу это время с Фени».

Записку от Лестины доставили Деклану в отель Св. Карла во второй половине дня. Она кратко описала, что ей удалось сделать и что она рассказала Кэтрин про Адриена. Деклан тут же помчался в Бовуар-Хаус, но лишь узнал о том, что мисс Энсон отбыла в «Край Света».

Слуги пребывали в полной растерянности, лорд Седрик отсутствовал, и ни от кого нельзя было добиться толку, кроме Анри. Деклан не поленился проникнуть на кухню, чтобы побеседовать с ним. Он обнаружил повара, занятого тщательной упаковкой своих принадлежностей и непрерывно ворчавшего.

– Ох уж эта мисси Кэтрин, она умчалась отсюда так поспешно, и я должен поспешать за нею. Присмотрю, чтоб кормили ее как следует.

– Меня зовут майор Деклан Уокер, – вмешался в его воркотню Деклан, стряхивая со своей шляпы целую лужу воды, которая натекла, пока он стоял на крыльце. От его мокрого плаща поднимались клубы пара.

– Знаю я, кто вы есть, – приподнял одну бровь Анри. – Вы с «Ручья Делано». И доставили мисси Кэтрин кучу неприятностей. Чего вы хотите?

Деклан почувствовал себя легко в обществе этого человека; он тут же распознал в нем негра старой выучки: полного собственного достоинства, преданного хозяевам и гордого своей профессией. Да и кухня сама по себе напомнила ему кухню на его собственной плантации запахами пищи, гулом голосов, распевавших мелодичные гимны.

– Что здесь случилось, Анри? – Майор достал пачку сигар и предложил повару.

Негр вытер руки о передник, вытащил одну сигару и подвинул Деклану стул. Вытащив из печи уголек, он прикурил, и скоро ароматы стряпни смешались с приятным табачным дымком. Анри понизил голос почти до шепота:

– Мисси Кэтрин не хочет идти замуж за мичи Адриена. Они поругались, и она его бросила.

– Ты знаешь почему?

Гигант пожал плечами и скривил лицо:

– Она дозналась про то, что он содержит Лестину Кларемон.

– Она отправилась в «Край Света» одна?

– Нет, сэр, не одна. – Было ясно, что Анри сильно обеспокоен участью своей хозяйки. – Селеста поехала с ней, и Пьер, и Филлис… и мадам Джордан.

– Дерьмо! – воскликнул Деклан, швырнул сигару в огонь и вскочил.

– Что-то не так, майор?

Но майор уже был на полпути к выходу.

Ранним вечером на Бурбон-стрит было безлюдно. Он расплатился с кебменом, подождал, пока карета укатит, поднимая фонтаны жидкой грязи, осмотрелся и быстро проскочил в боковую калитку, откуда поспешил в помещения для слуг. Его дожидались две девушки, их коричневые лица были испуганными, но полными решимости. Больше поблизости никого не было видно.

– Это вы – Кандида? – обратился он к старшей.

– Да, сэр, майор Уокер, – прошептала она, трясясь от страха. – А это – Марго. Она горничная, сэр. И она может провести вас в будуар мисси Элизы.

– Отлично. Где мичи Уоррен?

– Его нет дома, сэр. Я слышала, как он говорил, что собирается повидаться с мадам Ладур.

Деклан извлек пухлую пачку долларов и протянул ее девушкам. Те заулыбались, пряча деньги за корсет.

– Марго проведет вас внутрь, майор, – сказала Кандида.

Огоньки в газовых светильниках были прикручены до маленьких желтых пятнышек, и через холл протянулись длинные тени, когда Деклан пересек его и следом за Марго стал подниматься по лестнице. Он уже успел вспотеть в своем теплом плаще. Взломы и обыски не входили в число его талантов. «Не взялся ли я рубить дерево не по плечу?» – гадал он, спеша по коридору за Марго, которая уже вставила ключ в замок высокой, укрытой в нише двери.

– Я подожду вас здесь, сэр, – прошептала она, возбужденно сверкая белками глаз. – Вы, стало быть, только глянете одним глазком, да и назад. Кандида сказала, что вам больше ничего не нужно. Вы, стало быть, не вор, вот что она сказала.

– Я не вор, Марго. Не беспокойся. У тебя не будет неприятностей. О том, что я здесь был, никто не узнает.

И он скрылся в будуаре. Здесь стоял легкий сладковатый запах, будто только что курили благовония. Когда его глаза привыкли к темноте, Деклан обнаружил свечу в подсвечнике, и вскоре ее тусклый огонек пересилил отблески уличных огней, лежавшие на полу. Комната была красивой, но в то же время какой-то зловещей, обильно задрапированной тканями всех оттенков лилового цвета: от бледно-розового до темно-пурпурного. Позолота сверкала на карнизах, мебели и ножках кровати, выполненной в форме гигантской раковины. Элиза явно питала слабость ко всякого рода экзотике, а многие из орнаментов были сделаны по восточным образцам.

Налицо были признаки того, что здесь совсем недавно кто-то был и что он покинул комнату в явной спешке. Элиза едва успела упаковать вещи. Хоть ей и помогала Иветта, она позабыла массу мелочей: с дивана свисал шарф, посреди персидского ковра валялась туфелька, а на столике у кровати – блокнот и карандаш. Деклан осторожно обследовал ящики туалетного столика, комода, распахнул гардероб, не поленился встать на колени, приподнять покрывало и заглянуть под кровать. На кровати лежало несколько книжек. Он перелистал страницы. Безрезультатно.

Настала очередь гардеробной. В огромных шкафах на рейках висело множество распялок. Одни были пустыми, тогда как на других висели бесчисленные наряды. Повсюду пахло Элизиными духами, ими был пропитан каждый клочок ее одежды. На верхних полках громоздились коробки со шляпами. Он снял их оттуда, проверил все до одной, но не нашел ничего подозрительного. Он уже совсем было решил возвращаться, как вдруг возле входа в гардеробную увидал неприметную дверцу, которую пропустил вначале. Ее почти целиком закрывало расписное панно. Он нажал на ручку. Дверь оказалась заперта.

При виде этой двери в Деклане с новой силой вспыхнули все его подозрения. Надув губы, он разыскал на туалетном столике длинную шпильку. Еще учеником колледжа он мастерски научился пользоваться отмычками, с помощью которых мог сбегать на свои ночные эскапады. И вот опять этот талант ему пригодился. Запоры поддались, и дверь открылась. Перед ним зиял темный проем. Он повыше поднял свечу, и горло у него сжалось, а в ноздри ударил запах разложения. Он нашел то, что искал.

В тесной комнатке находился алтарь со всеми принадлежностями культа Вуду. Он тут же узнал их, так как был знаком с его святынями, его богами, сосудами для душ, погремушками, сушеными змеиными шкурами. Алтарь был вымазан свежей кровью, и несколько куриных перышек взвилось в воздух, когда он вошел. Что за обряд творила здесь только что Элиза?

Деклан относился с уважением к этой африканской религии. Он видел как некоторые его рабочие составляют эти обряды, и не поленился разузнать о культе все, что мог. Оказалось, что это могучая вера, унаследованная ими от предков и принятая несравненно раньше религии, навязанной хозяевами. Деклан познакомился с некоторыми жрецами и жрицами, и не мог не проникнуться к ним почтением, так как увидел, что они обладают способностью исцелять и употребляют свое искусство гораздо чаще для добрых дел, чем для злых. Но их магия была весьма могущественна, иногда даже смертельна. Это он тоже хорошо усвоил.

Первый осмотр не дал никаких доказательств того, что Элиза творит «сглаз» на Кэтрин, но он продолжал поиски. Наконец откинув покрывало, которое было на алтаре, он обнаружил запертый тайник. Добавив света с помощью одной из стоявших здесь же свечей, он снова пустил в дело шпильку. Засунув руку в открывшуюся нишу, он извлек маленькую шкатулочку в виде гробика. Деклан поднял крышку. Внутри находился предмет, завернутый в кусок черного шелка.

Он достал и развернул его. Оказывается, это была кукла, вылепленная с большим искусством и одетая в настоящее бальное платье.

Она была похожа на игрушку, с любовью предназначаемую в подарок какой-нибудь маленькой девочке, однако при виде ее Деклан содрогнулся от ужаса. Лицо куклы старательно повторяло прекрасные женские черты, глаза сияли голубизной, а вьющиеся каштановые волосы явно принадлежали той самой особе, которую эта кукла копировала.

Деклан застыл, и внутри у него все сжалось. Он слишком хорошо знал, что помещено внутрь этого предмета, прежде чем заботливо подготовленные части куклы были составлены в одно целое: обрезки ногтей предполагаемой жертвы и кровь жертвенного животного – особенно важный компонент, устанавливающий сильнейший контакт с живым объектом. И, весьма возможно, если речь идет о женщине, кусочек ткани, пропитанный ее менструальной кровью – самой ценной частью амулета.

Было лишь две персоны, имевшие доступ ко всем этим вещам: Филлис, которую Деклан тут же отмел в качестве подозреваемой, или же Элиза. Множество свежих иголок были воткнуты в куклу в самых разных местах: в глаза, в рот, в голову, в сердце, в жизненно важные органы, в руки и ноги. Черная хлопковая нитка была туго затянута вокруг шеи и завязана скользящим узлом.

Медленно, не в силах сдержать дрожи от отвращения, Деклан повернул куклу и нашел последнее доказательство. Кровью на ее спине было выведено имя персоны, против которой замышлялось зло: Кэтрин Энсон.

ГЛАВА 16

– Уокер! Что ты здесь делаешь?!

Деклан мгновенно развернулся, выхватил из кобуры револьвер и навел его на Уоррена, стоявшего у дверей потайной комнаты.

– Видишь это? – держа его под прицелом, Деклан сунул Уоррену под нос куклу. – Это восковая копия, смертельная кукла, и сделана она, чтобы навести порчу на мисс Энсон. Однако я полагаю, что ты сам знаешь об этом?

– Я не знал. Я ничего не знал. Я и не думал, что Элиза… Я ведь предупреждал ее, чтобы она не смела вредить Кэтрин!.. – Уоррен замер в растерянности, но тут же бросился в атаку. – Но это еще не объясняет вторжения в наш дом: ты пробрался к ней в комнату, вынюхиваешь тут… Я вызову полицию.

– Давай валяй, приятель, и я покажу им вот это. Местные власти не очень-то жалуют Вуду. – Деклан аккуратно поместил куклу в шкатулку и засунул поглубже в карман плаща. – Ну а теперь нам самое время кое о чем потолковать.

По-прежнему не опуская дула револьвера, он отконвоировал Уоррена в спальню и усадил на стул.

– Мне не о чем с тобой говорить, – пробормотал Уоррен. – Ты нарушил закон. И я могу отправить тебя под арест за попытку грабежа.

– Кончай трепыхаться. Слушай меня, и слушай хорошенько. Не так давно я повстречался с Раулем Джорданом, и он много чего порассказал мне про вас с Элизой.

– Этот человек лжет. – Лицо Уоррена посерело от страха, но он все еще сопротивлялся. – Он просто скандалист. И ты ему поверил?

– Как ни странно, поверил. – В тусклом пламени свечи улыбка Деклана казалась зловещей. – Мы с твоей сестрицей однажды занимались любовью – вернее, попытались, да ничего не вышло. Вот почему, когда Рауль сказал, что она фригидна, я знал, что он сказал правду. А еще он сказал, что ты был единственным человеком которого она любила, и что он застал тебя вдвоем с ней в постели.

Уоррен сдавленно застонал, и больше он был не в силах совладать со страхом. Лощеный джентльмен-южанин, который не лезет за словом в карман, бесследно исчез. Все, что мог выдавить из себя этот человек, был крик:

– Он врет!!!

– И равным образом он врет и про то, что Финн Керриган изнасиловал ее, когда она была ребенком? – безжалостно продолжал Деклан.

Рука Уоррена невольно поднялась, словно он хотел бы загородиться от ужасных видений прошлого, и все же он пытался возражать:

– А если даже и так? Это старая история, Уокер. И она не касается ни тебя, ни кого-то другого вне нашей семьи. Мы с Элизой всегда были близки – и она никогда не любила Рауля и не могла быть ему настоящей женой, в этом я тебе признаюсь.

– Я не ошибаюсь, полагая, что ты увлекся Кэтрин? – Деклан сменил тему допроса.

– Я очень увлекся ею, возможно, я даже полюбил ее, – с сокрушенным видом кивнул Уоррен. – Когда я познакомился с ней, все пошло по-иному. До того я мог способствовать выполнению их планов…

– Чьих планов? – Деклан сурово сжал рот.

– Я не могу тебе сказать. Это будет стоить мне жизни.

Деклан прижал револьвер ко лбу Уоррена:

– Ты бы лучше сказал это, не то, клянусь Всевышним, я тебя пристрелю!

Уоррен скорчился, его лицо покрылось потом, пока он пытался увернуться от холодного дула, но Деклан другой рукой схватил его за горло.

– Это не я придумал! Это все мадам Ладур! Когда Финн Керриган умер, она ждала, что станет его наследницей. По крайней мере, он ей это обещал. Она была его любовницей и позволяла ему вытворять над собою все, что угодно, потому что он был богат и наделен властью. Понимаешь, это все из-за Валларда – она прямо манией страдала по этому месту… хотела его восстановить, чтобы жить там так же, как до войны. Поначалу она надеялась, что Керриган сделает это для нее, да он был дьяволом почище ее самой и не дал ей ни гроша. И когда он умер, она обрадовалась, что наконец-то осуществит свой план.

– Когда в это вмешалась твоя сестра? – По бокам рта у Деклана залегли глубокие складки, он словно постарел за эти минуты.

– Керриган успел ей наобещать того же, чтобы заставить молчать об их связи. Правда, она и так шантажировала его, но та сумма, которую он обещал ей после смерти, была огромна, и она жаждала ее получить.

– Стало быть, он оставил с носом их обеих? Признаюсь, я почти зауважал его, – заметил Деклан. – Значит, он сразу понял, что это за алчные гарпии – если не что-то похуже.

– Они ни о чем не подозревали, пока не было оглашено завещание. И они оказались последними в списке. Добро Керригана могло достаться им лишь в том случае, если не удастся разыскать наследника – или он умрет, или не оставит потомства. Все полетело к чертям. – Уоррен слегка успокоился: он все еще был напуган, но возможность выговориться явно пошла ему на пользу. – Они прекрасно знали цену друг другу. Мадам терпимо относилась к увлечению Керригана Элизой, она даже подзуживала ее, чтобы покрепче опутать его. И когда наследство уплыло у них из-под носа, они составили заговор, чтобы поймать в ловушку английскую девицу, которой достались деньги. Они надеялись, что их неудачи кончатся, если им удастся окрутить ее с Адриеном. А потом они разделят между собою плоды.

– Такие дальние планы? И как же их осуществили? – В свое время Деклану приходилось встречаться с мошенниками, но эта компания удивила даже его.

– Рауль как раз недавно расстался с Элизой, и мы везде раззвонили, что отправляемся в путешествие по Европе, хотя на самом деле не тронулись дальше Бристоля, где постарались отправиться назад на одном корабле с Кэтрин.

– Но как вы разнюхали, когда и откуда она отправляется?

– Мистер Пейр поддерживал связь с ее английскими адвокатами, и узнать это было для него не трудно.

– Пейр тоже в этом замешан? – Деклан скривился. Он словно склонился над краем зловонной ямы и наблюдал, как оттуда вылезают все новые монстры.

– Поначалу он пытался отказаться от участия в их игре, но мадам припугнула его, пообещав лишить возможности заниматься бизнесом, если он не поможет. С Деламаром было проще. Он чертовски жаден до денег. И оба они на содержании у мадам.

– И ты приложил все усилия к тому, чтобы сблизиться с Кэтрин? В этом заключалась твоя роль – познакомить ее с Адриеном? Боже мой, и после этого у тебя поворачивается язык величать себя джентльменом?!

У Уоррена был такой вид, словно он готов провалиться сквозь землю, и все же он набрался дерзости и ответил:

– Это вышло у меня совсем просто. И даже лорд Седрик ничего не заподозрил, особенно после того, как Деламар свел его с мадам Фени.

– А она знала? Она тоже участвовала в заговоре? – Ах, как он надеялся, что нет! Как не хотелось думать о ней плохо!

– Нет. И его сиятельство тоже.

– Но ведь все могла разрушить случайность. Как ты мог быть уверен, что Кэтрин влюбится в Адриена, а не возненавидит его с первого взгляда?

– Все устроила Элиза, – после минутного колебания отвечал Уоррен. – Она намешала приворотного зелья и разных возбуждающих чувственность трав в ее питье. Может быть, этого и не требовалось. Наверное, Кэтрин все равно влюбилась бы в Адриена. Он умеет сшибать таких птичек прямо на лету, стоит ему положить на них глаз.

– И он лгал, когда клялся ей в любви… – «Ох, Кэтрин!» – думал Деклан, и в душе его поднималась новая волна гнева. Мало утешения в том, что все его подозрения оказались справедливыми от начала и до конца.

– Он соблазнил ее при первой же возможности. И теперь ей следовало выйти замуж, чтобы спасти свою репутацию. – Уоррен замолк, словно перед его мысленным взором проносились некие ужасные видения. – Я знаю, – шепотом добавил он, – я был там в тот, первый раз. Они напоили ее и накачали зельем. Феликс с Джеффом сами подливали ей шампанское. Они ужасно развлекались, наблюдая, как Адриен лишает ее девственности. И Элиза тоже.

– А ты? – Глаза Деклана впились в него, как кинжалы.

– Мы все были сильно пьяны… это казалось просто игрой, не более. Если хотите знать, Джефф побился об заклад с Адриеном, что тот не сможет соблазнить Кэтрин с первого раза, и Элиза пришла в восторг. А я всегда делал все, чтобы доставить ей удовольствие.

– Не думая ни о совести, ни о чести! – Деклан угрожающе навис над ним. – И Адриен добился своего, и мадам Ладур уже собралась обзавестись богатой покладистой невесткой.

– Я не хотел причинять Кэтрин зла. – Плечи Уоррена затряслись от рыданий. – Но Элиза ее ненавидела еще больше из-за того, что ею увлекся я. Эти бабы просто дьяволы! Их не волнует, что случится с кем бы то ни было, после того как они добьются своего.

– Но зачем же было лепить куклу? Ведь все пошло по их плану, и как только Кэтрин стала бы женой Адриена, все ее богатство перешло бы к нему?

– Это верно, однако они боялись, что она станет досаждать им в будущем, и собрались вовсе отделаться от нее. Наверное, куклу сделала Элиза, а мадам помогала ей, чтобы Кэтрин тяжело заболела и чтобы ее смерть выглядела вполне естественно.

– Они надеялись лишь на колдовство или у них в запасе было еще что-то? – Деклан был уверен, что за этим стоит нечто посерьезнее того, что знал Уоррен – или в чем он собирался сейчас сознаться.

– Мадам весьма искусна в составлении таких тонких ядов, которые невозможно обнаружить. И моя сестра тоже. – Уоррен говорил еле слышно, полуживой от страха.

– Что за низость! – неожиданно взревел Деклан, готовый нажать на курок и смести его с лица земли.

– Не убивай меня. Я пытался внушить им, что они зашли чересчур далеко. Но я не в силах был их остановить.

– Нам надо спешить. – На лбу Деклана надулись вены, он изо всех сил старался держать под контролем свои чувства. – Проклятая кукла должна быть уничтожена. Я передам ее кое-кому, кто знает, как с нею обращаться, а ты пойдешь со мной.

– Я не пойду! Ладуры прикончат меня…

– Им не позволит это сделать твоя сестра. По поводу нее я уверен лишь в одной вещи. Ты – ее слабость. Она обожает тебя.

– Я знаю, знаю. – Уоррен спрятал лицо в ладонях. – И она для меня значит все на свете.

Деклан с некоторым сожалением смерил его взглядом, а потом сказал:

– Я должен разыскать лорда Седрика. Где сейчас Ладуры? Все еще на Рю Рояль?

– Нет. Они уехали – следом за Кэтрин. Слишком поздно. У нее не осталось шанса.

– Но не смогут же они всю жизнь накачивать ее зельем, – мрачно заметил Деклан. – В один прекрасный день она заговорит.

– Нет. Майор, этого не будет. Она обречена, и я позволил этому свершиться. – Голос Уоррена превратился в отчаянный вопль: – Почему ты не пристрелил меня?! Давай же! Нажми курок! Я не хочу жить!

– Ну уж нет, приятель. Ты так просто не отделаешься. Ты вместе со мною отправишься к лорду Седрику и во всем признаешься. А потом мы отдадим куклу колдунам и поспешим на плантацию.

В этот раз дорога до «Края Света» заняла гораздо больше времени, чем обычно: размокшая дорога превратилась в две вязкие колеи. И хотя Клод был отличным возницей, ему едва удавалось управляться с экипажем под проливным дождем в сгустившейся тьме.

Кэтрин притулилась в самом углу, страдая от горя. Все, чего она желала, – убраться подальше от Нового Орлеана, от Ладуров. Наверное, лучше всего было бы вообще покинуть Америку с первым же пароходом, но об этом следует посоветоваться с Седриком. А теперь ей надо было позволить ранам затянуться, постараться собрать воедино остатки воли и подумать над своим будущим.

«И зачем я только узнала, что такое эта любовь, – сетовала про себя Кэтрин. – Я была так счастлива в своем неведении, и я чувствую, что отныне мне не суждено быть счастливой. Они развратили меня, они лишили меня невинности, они убили во мне веру в человеческую доброту». – И ее сердце обливалось кровью при мысли обо всем, что было утрачено безвозвратно.

Слезы сочились по углам ее зажмуренных глаз, и она почувствовала чье-то прикосновение.

– Не плачь, Кэтрин, – тихо проговорила Элиза. – Я уверена, что все, что ни случилось, – к лучшему.

Кэтрин была благодарна ей за эту уверенность. В прошлом Элиза частенько выводила ее из себя своими странными выходками, однако теперь она полностью доказала свою преданность. Ведь это она приказала закладывать кареты, погрузить в них весь багаж, она заставила экономку и дворецкого поторопиться со сборами и не задавать лишних вопросов, она объяснила Анри, что он должен последовать за ними, как только сможет.

И вот теперь не кто иной, как Элиза, пропустив в ворота усадьбы промокший растянувшийся кортеж, прикрикнула на слуг и заставила их заниматься своими делами. Им достаточно было знать то, что приехала их хозяйка и что она останется в имении, сколько ей заблагорассудится.

– Камин в спальне у мисс Кэтрин, – приказала она, как только вошла в дом с Кэтрин, Иветтой и Филлис – со всех четверых потоками стекала вода.

Слуги засуетились, выполняя ее приказы. Под абажурами ламп засияли огни, в каминах затрещали дрова, на кухне принялись готовить еду. Столь внезапное вторжение взбаламутило слуг, которые уже предвкушали ленивое времяпровождение, обычное для зимы: хорошо кушать и вволю спать в своих каморках, не опасаясь, что их кто-то потревожит вплоть до весны. Селеста принялась за служанок, которые засуетились, как всполошенный курятник, в то время как Пьер управлялся с мужской частью обслуги.

Кэтрин стояла на галерее, глядя на дождь. Плантация сейчас выглядела совсем по-иному, ее не заливали сияющие солнечные лучи. Деревья поникли под грузом влаги. Резкий запах намокшей травы смешивался теперь с тяжелыми испарениями, приносимыми ветром с болот: смесь гнилостных выделений почвы, испражнений аллигаторов и разлагающихся трупов болотных тварей.

«3aтeм, ох, зачем только я приехала? – вздыхала она, захваченная внезапной волной ужаса. – Наверное, лучше было бы искать укрытия в отеле Святого Карла… Но нет, ведь там остановился и Деклан Уокер».

– Да уйди же ты наконец с этой промокшей галереи. Тебе лучше всего поможет горячая ванна, – заявила Элиза, входя в ее комнату.

И вот уже Филлис наполняет ванну, возле огня греются полотенца, завернутые во фланель горячие кирпичи положены в кровати, а обед приказано подать сюда. Обед на двоих, конечно. Элиза ни на секунду не отходила от Кэтрин, услала Филлис и сказала Ти-Жану, что он свободен. Ему нет никакой нужды нести вахту у хозяйки под дверью. Иветта принесла сюда ее ночную рубашку. Приняв следом за Кэтрин ванну, Элиза уже сидела на вертящемся стульчике возле туалетного столика, расчесывая влажную массу волос.

– Ну как, уютно мы устроились? – спросила Элиза, глядя на прилегшую Кэтрин. – Это напоминает мне дортуар в пансионе, где я училась. Мы могли вволю болтать, пить вино и закусывать прямо ночью. Все девочки вместе, и ни одного настырного мужика поблизости.

Кэтрин отбросила свои подозрения по поводу Элизы, отдавая ей должное как приятной компаньонке в лучшем смысле этого слова, всегда готовой развлекать ее забавными историями. Она устроилась во время обеда на кровати подле Кэтрин, и они с аппетитом поели, причем Элиза старательно следила за тем, чтобы их бокалы не пустовали.

– Мне стало намного лучше, – сонно пробормотала наконец Кэтрин. – Спасибо тебе за поддержку.

– Тебе ни к чему благодарить меня, крошка. Разве мы с тобою не подруги? О, мы замечательно проведем время, я обещаю тебе, в этом заброшенном доме. Пусть себе Ладуры рвут и мечут. Здесь им до тебя не добраться, правда?

– Скоро приедет дядя Седрик. – Кэтрин поудобнее устроилась на подушках, голова у нее кружилась все сильнее. – Он все расставит по местам. Я хотела бы вернуться домой, но я заскучаю без тебя, Элиза. Ты приедешь ко мне в Англию?

– Конечно, дорогая. А теперь спи, спи. Какое-то время Кэтрин еще одолевали мрачные мысли о погибшем лете, и о предательстве Адриена, и о том, в каком смятении ее рассудок. Но постепенно она впала в беспамятство. Ей снилось прошлое, ее чудесное путешествие в «Край Света», и ее пароход, и ее первое впечатление от этого дома. Но тут все смешалось в полную кашу, как это часто бывает в снах, и вот уже она одна бежит через болото. Ее окружает абсолютная тишина. Ни крика птиц, ни даже жужжания насекомых – ничто не нарушает зловещего безмолвия. Тишина, мертвая тишина – и все же, каким-то непостижимым образом, – живая.

Кэтрин бежит, но слишком медленно. Ее ноги отяжелели, на них налипла глина. Теперь она слышит какие-то звуки… голоса… свет… возле нее кто-то разговаривает. Их лица, сливаясь со сновидениями, то появляются, то тают.

– Она спит? – осведомился кто-то.

– Как убитая, – последовал ответ.

Ее подняли с грязной тропинки. И понесли через болото, мимо гигантских серебристых деревьев, беспокойно качавших кронами. Она ощутила тряску, и в ноздри ей ударил запах конского навоза. Сознание ее опять потемнело, и она вознеслась к звездам. И там, паря в небосводе, она почувствовала, как движение прекратилось.

«Да я же дома! – возрадовалась она. – Я в риллингтонской церкви. И со мною миссис Даулинг, и Бет Карпентер. Они стоят позади, за алтарем. Мне плохо их видно отсюда, но я уверена, что это они».

Она попыталась помахать им, но не смогла пошевелить и пальцем. Церковный служка совсем разленился. Здесь так грязно, пыльно, и весь алтарь засыпан палой листвой. Отец никогда не позволил бы им так небрежно присматривать за церковью. И дамы из цветочного комитета совсем позабыли о своих обязанностях. Вы только посмотрите на эти вазы! Все цветы в них давно увяли, нужно поставить новые.

Свет едва мерцал, по углам сгустились зеленоватые тени, в узких окнах мерцали багровые всполохи, а ступени под алтарем были усыпаны битым стеклом. Кэтрин встревожилась. Отчего же новый викарий так небрежен? В церкви такой дух, словно ее разрушили, да так и бросили на долгие годы. «Надо за этим присмотреть! – решительно подумала Кэтрин. – Из деревни надо прислать работниц – пусть отскоблят здесь все до блеска. Странно, что я раньше не видела этих фресок: Богоматерь с Младенцем, Распятие».

Но тут тревога ее утихла, на ее рассудок навалилась новая волна бессознательности, – и вдруг она очнулась, со стыдом обнаружив, что на ней лишь ночная рубашка. В церкви нельзя находиться в столь неподобающей одежде.

– Прости меня, папа, – заплакала она, обращаясь к темной фигуре, стоявшей возле алтаря. – Я сама не знаю, как это случилось. Я сию же минуту побегу домой и переоденусь.

– Никуда ты не побежишь, – отвечала мадам Ладур, стиснув ее руку костлявыми пальцами.

Кэтрин наверняка бы упала, если бы ее не подхватили чьи-то сильные руки. Она знала и не глядя в ту сторону, что это был Адриен. Глаза ее снова резал свет – на сей раз от зажженных на алтаре свечей.

– Очухалась, что ли? – Она узнала гнусавый голос Джеффа.

– Очухалась, вполне, – сказала мадам Ладур, а потом обратилась к священнику: – Поторопитесь, святой отец.

– Нет, папа, нет! Я не хочу… – Голос Кэтрин был едва слышен, язык заплетался.

– А ну, тихо! – прошипел ей на ухо Адриен. – Делай, что велят. – И что-то укололо ее. Это оказалось острие кинжала, приставленного к ее ребрам.

– Эти свадьбы всегда такие смешные! – откуда-то сзади воскликнул Феликс. – Но я бы все же хотел поглядеть на большую церемонию в кафедральном соборе. Я для нее пошил новый наряд.

– Ты сможешь напялить его на торжественном приеме. Все празднества пойдут так, как и было задумано. Мы просто объясним гостям, что наша малютка невеста захотела, чтобы церемония была скромной, и мы уступили ее мольбам. Чего только не сделаешь, чтобы осчастливить нашу милую Кэти, – сказала Элиза, чей голос от возбуждения срывался на визг.

«Это же не церковь в Риллингтоне! – Ужасное открытие мгновенно прояснило рассудок Кэтрин. – Где я?!» – Пыль, дым от свечей, кучи каких-то непонятных обломков, сырость, темень. Она захотела закричать, но не смогла издать ни звука.

Отец Бювье начал церемонию, похожий на стервятника в широкой черной рясе. Несмотря на сопротивление, Кэтрин выпихнули вперед и заставили опуститься на колени. Она зажмурилась, задержала дыхание. Дядя Седрик! Где вы? Не позволяйте им… я не могу… но тут ее веки поднялись, и, словно обреченный на казнь узник, она с ненавистью посмотрела на окружающих.

Деламар и Пейр, перепачканные до неузнаваемости в грязи. Оба вооружены. Любимая служанка мадам Ладур Тереза и отец Бювье. По-лисьи осклабившиеся Джефф с Феликсом, притащившие сплетенные наспех гирлянды из сорняков – фигляры, играющие в свадьбу. И с ними Элиза – подручная дьявола, прикидывавшаяся ее подругой и злоумышлявшая против нее. А вот и Адриен – лгавший ей и доведший ее до отчаяния.

Но над этой шайкой, безусловно, царила его мать, и с неожиданным приливом ужаса Кэтрин в полной мере ощутила волны темной власти, излучаемые Мадлен Ладур.

– Вы не заставите меня силой сказать «да», – пыталась протестовать Кэтрин, чей голос дрожал и прерывался.

– Еще как заставим. – Глаза Адриена грозно блеснули в сумерках, а острие кинжала вонзилось глубже. Наверное, оно уже проткнуло ей кожу, так как Кэтрин почувствовала, что ткань ночной рубашки повлажнела. Она вспомнила изуродованное лицо Лестины и поняла, что он чрезвычайно опасен и готов пойти на что угодно. «Папа, спаси меня!» Она почувствовала, как вдруг неизвестно откуда в нее вливаются новые силы, и воспряла духом.

– Я ни за что не скажу этого! – вскричала она. – И что ты тогда станешь делать, Адриен? Изобьешь меня, как Лестину?

Он изрыгнул проклятье, но тут к ней потянулась чья-то рука, прижавшая к ее лицу влажную ткань. Она попыталась вздохнуть – и в ноздри ей ударил удушливый сладкий запах. Стараясь не поддаваться дурману, она усиленно думала: «Когда я очнусь, обручальное кольцо наверняка уже будет у меня на пальце. Они скажут, что я согласилась. Может быть, я что-то попытаюсь пробормотать, и это будет истолковано как согласие». – Она теряла сознание, мысли заволокло серым туманом.

И тут снова все смешалось. По церкви в Валларде прошел гул. Кэтрин, распростертая на ступеньках алтаря, смогла снова свободно дышать, морок рассеялся. Кругом кричали. Кажется, в толпе было полно вооруженных людей. Она различила Хэла Даггана и даже Уоррена и услышала голос Седрика – от обуревавшего его гнева его светлость говорил с сильным английским акцентом. Она почувствовала, как ее подняли с пола, и, подумав, что это опять Адриен, слабо заколотила по его груди сжатыми кулаками.

– Тихо, милая, тихо, ты спасена, – сказал Деклан. Она продолжала сопротивляться:

– Отпусти меня! Ты, ублюдок!

– Кэтрин, Кэтрин, ну же, успокойся. – Он держал ее осторожно, нежно, и она рухнула ему на грудь, сотрясаясь от плача.

Седрик обратил свой высокородный гнев на мадам Ладур:

– Клянусь Всевышним, мадам, вам придется кое за что отвечать. Похищение. Насилие. Вот погодите, мои адвокаты предоставят вам обвинение по всей форме.

– Адвокаты, лорд Седрик?! Но, сэр, мы воплощаем в жизнь заветное желание двух влюбленных молодых людей. Они хотели лишь поскорее обручиться, – с достоинством отвечала Мадлен Ладур, бледная, но уверенная в себе. – У вас нет ни малейших доказательств, что здесь происходит нечто иное. Никто и мысли не допустит, что такая особа, как я, станет прибегать к силе.

– Предоставим это на усмотрение суда, мадам. – Седрик с отвращением смерил ее взглядом. – А присутствующий здесь майор Уокер имеет достаточно доказательств, чтобы предъявить вам обвинение и по иному поводу. Вам и мадам Джордан.

– Не понимаю, что вы хотите сказать. – Элиза впилась глазами в наблюдавшего за ней измученного, но хладнокровного Уоррена.

– Неужели? – Деклан выступил вперед, оставив Кэтрин в объятиях Филлис, под охраной верного Ти-Жана. – Значит, нет ничего удивительного в том, что такие дамочки, как вы, забавляются со смертельными куколками? Да, Элиза, я нашел ее. И я знаю все о ваших отвратительных замыслах. Однако больше эти штучки вам не помогут. Хунганы лишили амулет его власти. И вам еще повезло, что они не обратили заключенную в нем силу против вас. Ведь так оно обычно и бывает: если сглаз не находит свою жертву, он обращается против того, кто его напустил?

Лицо Элизы стало белее снега, глаза широко распахнулись от ужаса.

– Я никак не возьму в толк, о чем вы говорите. Уж не считаете ли вы, что я верю в Вуду?

– Я знаю, что это так. И вы, и мадам Ладур.

– Ты же ничего не знаешь про нас, янки, – холодно отчеканила та. – Как ты смеешь вмешиваться? Мы – креолы. Мы владели этой страной сотни лет. И у нас гораздо больше прав на Луизиану, чем у шайки воров с Севера, у которых нет ни происхождения, ни воспитания.

Снаружи посветлело, и солнечные лучи разогнали тени, скопившиеся под сводами разоренной церкви, где Мадлен Ладур слушала мессу, хотя в иное время и в иных, более скрытных местах она предпочитала поклоняться иным, гораздо более древним святыням, чем христианские.

– Мадам, вам предстоит ответить на еще более тяжкое обвинение, чем похищение Кэтрин, – мрачно сказал Деклан. Он не выпускал из рук ружья, карауля каждое движение противников. Седрик, Хэл и все остальные приехавшие с ними мужчины держали винтовки и не спускали глаз с полковника, мистера Пейра, даже отца Бювье, Джеффа и Феликса, хотя эта парочка спраздновала труса при первых же признаках опасности.

– Новая ложь, чтобы обесчестить меня? – Мадам, стоявшая несколько поодаль, застыла, по-прежнему надменная, по-прежнему уверенная в том, что все ее поступки оправданны.

– Вы были любовницей Финна Керригана. Вы полагали, что вам будет выгодна его смерть. И я могу назвать свидетелей, которые подтвердят, что он был отравлен.

– Отравлен? – презрительно отозвалась она. – Это кем же?

– Вами, мадам, с помощью Элизы. Вы обе думали, что он упомянет вас в завещании. Вы проявили нетерпение, вы не смогли дождаться, чтобы он умер естественной смертью, и тогда вы стали подмешивать яд в его пищу. На протяжении месяцев он умирал медленной, мучительной смертью, но он все же насмеялся над вами. Его завещание было давным-давно составлено, и по нему все отходило к человеку, о котором вы ни разу в жизни и не слыхали, – к дочери Джона Энсона Кэтрин.

Мадам Ладур поперхнулась, поднеся к горлу бледную руку:

– У вас нет доказательств. Кто посмеет говорить против меня? Черномазые рабы? Ха! Да им не поверит ни один судья!

Деклан прислонился плечом к каменной статуе святого, давно утратившего нос и пальцы. Казалось, он совершенно расслаблен, но это была лишь видимость: он оставался настороже.

– Все, что нужно сделать, – обратиться с соответствующим заявлением к властям и потребовать эксгумации тела мистера Керригана. Он умер не так уж давно, и если в его трупе найдут следы мышьяка – подозрение падет именно на вас.

Он говорил под влиянием вдохновения, сам не веря в то, что такое возможно, и уповая на титул Седрика, который придаст вес его обвинениям и заставит власти вмешаться.

Но глаза мадам Ладур зажглись бешенством.

– Вы, проклятые янки! – завизжала она. – А с вами – невежественные свиньи ирландцы, вы все понаехали в Новый Орлеан, хватая все, что плохо лежит! Да что вы можете знать о его истории, его гордости – о вещах, которые мы, креолы, впитываем с кровью от рождения? Налетчики! Узурпаторы! Ха! Кое-кто из нас притворялся, что рад вам. Я была вдовой, и я утратила все, что имела. А Керригану я нравилась, ему нравилось все, что только было прикрыто юбкой – неважно, сорок тебе лет или четырнадцать. Элиза… эта маленькая шлюха! Она надеялась, что выгадает на его смерти, и я тоже. Хотя мы и так неплохо наживались на нем, но нам этого было мало. И никто из нас не представлял, что он додумается оставить деньги кому-то другому!

– Будьте поосторожнее в речах, – предупредил Седрик, совершенно утративший равновесие в лавине событий, что обрушилась на него с той минуты, когда Деклан разыскал его в заведении у Фени и после краткого объяснения они отправились к Лестине Кларемон.

Она проводила их на болото Св. Иоанна, к доктору Хоку, у которого, к пущему своему смущению, Седрик застал повара Кэтрин Анри. Они с Хоком в один голос заверили, что уничтожат силу сглаза, и снова Седрик почувствовал себя так, словно ожил один из самых дурных ночных кошмаров. Куклы Вуду, извольте поглядеть! И рассказали о слухах по поводу смерти Финна Керригана, ходивших между цветными слугами. Отсюда они поскакали в «Край Света», обнаружив плантацию заброшенной. Здесь было мокро, ветрено, темно и страшно. Деклан Уокер чуть не загнал лошадей, спеша сюда.

Ворвавшись в дом, они увидели, что все слуги спят, кроме Филлис и Ти-Жана – эти двое были связаны и с кляпами во рту, а их хозяйка похищена. Но слуги слышали, как переговаривались между собою похитители, собираясь отправиться в Валлард. Не прошло и нескольких минут, как Деклан разбудил Хэла, в двух словах объяснил ситуацию и поручил организовать боеспособный отряд.

Мадам Ладур, презрительно посмотрев на присутствовавших, обратилась наконец к лорду Седрику:

– Вы, не чета всем этим людям, только и могли бы меня понять. Вы ведь тоже аристократ. Для меня Валлард – это все. Он олицетворял тот образ жизни, что унесен ветром войны, и я мечтала сохранить его как памятник моему роду и всему Югу. Кэтрин совершила глупейшую ошибку, отказавшись выйти замуж за Адриена, да еще из-за такой ерунды.

– Ерунды?! – вскричала Кэтрин. Ее била крупная дрожь, она еле держалась на ногах, но рассудок ее был чист как никогда, и каждая деталь несостоявшейся насильной свадьбы навеки запечатлелась в ее памяти. – Вы считаете его связь с Лестиной ерундой?

Мадам Ладур глянула не нее свысока:

– Ну и что же, что у него была любовница? Уж не думаете ли вы, что нам, креольским женам, доставляло радость то, что у наших мужей появлялись новые семьи, эти их цветные бабы со своим отродьем, укрытые в закоулках Нового Орлеана? С какой стати для вас должно было делаться исключение? Отчего вы не могли смириться с этим?

– Оттого, что у нее имелась свобода выбора, мадам, – вмешался в ее монолог Седрик. – В этом ключ ко всему. Кэтрин не была рабыней, она не была скована связями и условностями. – Он ничего не мог поделать со своей симпатией к Мадлен – даже сейчас. Она напоминала ему некое легендарное чудовище, пережившее свой век, привязанное к древним традициям, наделенное бесконечным опытом. Ну и, конечно, слегка съехавшее с катушек.

– Мы теряем время, сэр, – нетерпеливо рявкнул Деклан. – Я посылаю за полицией.

– Нет, Деклан, не надо! – взмолилась Элиза. В одно мгновение она бросилась к нему в ноги, хватала его за руки, умоляюще глядя в глаза. – Я сделаю все, что угодно… все, что угодно – но только избавьте нас с Уорреном от этого всего.

Он вырвал свои руки и отшвырнул ее прочь. Он хотел бы растоптать ее, растерзать, стереть с лица земли за то зло, которое она навлекла на Кэтрин. Ведь многие из этих отвратительных интриг стали возможны благодаря ее предательской, развратной красоте. Но, как ни странно, его до глубины души тронуло зрелище ее беззащитности и уязвимости. Во всем виновен Керриган. Он, и никто другой, идя на поводу у своих пороков, воспользовался обеими этими женщинами и искалечил им жизни – в особенности ей, Элизе.

– Я не могу, – твердо сказал он, не желая смягчаться. – Пусть во всем разбирается суд. Как я смогу быть уверен, что вы не попытаетесь снова подобраться к Кэтрин? Нет, Элиза, и вы, и мадам Ладур будете обвинены в убийстве Керригана, и если яд обнаружат, вас обеих повесят.

– Никогда! – взревел Адриен, и прежде чем его успели остановить, он схватил Кэтрин, от неожиданности не попытавшуюся сопротивляться, прижал дуло своего ружья к ее лбу и стал пятиться к двери, прикрываясь девушкой.

– Отпусти ее! – воскликнул Седрик, делая шаг к нему.

– Назад! – рявкнул Адриен грозно. – Клянусь, я расшибу ей башку!

– Делайте так, как он хочет, – тихо посоветовал Деклан. – Чего тебе надо, Ладур?

– Только то, что принадлежит мне по праву.

– Кэтрин? Уж не хочешь ли ты сказать, что любишь ее? Тогда лучше побереги дыхание.

– Она принадлежит мне. – Некогда столь прекрасное, лицо Адриена свело в алчную, жестокую маску. – Она избрала свою судьбу. Я заберу ее с собою. Нет, лорд Седрик, и не пытайтесь меня остановить, иначе она умрет!

– Вы сошли с ума! Чем это вам поможет?! Что вы станете делать? – Седрику ничего не приходило в голову, кроме попытки задержать его здесь с помощью разговоров и упования на чудо.

Адриен уходил все дальше, одной рукой прижимая к себе Кэтрин. Она не пыталась бороться, так как холодный металл по-прежнему был прижат к ее лбу. И сейчас она ни на секунду не сомневалась, что он исполнит свою угрозу.

На пороге церкви он задержался и объявил:

– Я намерен сесть на свою лошадь и уехать подальше отсюда, а ее возьму с собою, – прохрипел он. – А вы не трогайтесь с места, покуда я не скроюсь из вида. Через день-другой я пришлю вам письмо, где назову место и время, когда мы сможем обсудить ее возвращение, но, во-первых, вы не посмеете предпринять ничего против моей матери или Элизы, а во-вторых, вы не будете чинить препятствий моей свадьбе с Кэтрин. Если вы обманете мои ожидания хотя бы по одному из пунктов, больше не увидите ее в живых.

– Выродок! – пробормотал Деклан, сгорая от ярости, но не имея возможности что-нибудь предпринять.

Адриен выскочил из церкви, и тут же послышался дробный топот копыт, замерший вдалеке.

– Мой сын достоин имени Ладуров! – с непередаваемым высокомерием провозгласила Мадлен. – Кэтрин выйдет за него, и вам придется позабыть обо всех гнусностях, про которые вы намекали.

– Что мы теперь будем делать? – обратился Седрик к Деклану.

– Куда он потащил ее, мадам? – Ледяной взор зеленых глаз Деклана впился в мадам.

– Не думаешь ли ты, что я бы сказала об этом, даже если бы знала? – фыркнула она.

– Я помогу вам его выследить, – сказал Хэл Дагган, опуская винтовку, под дулом которой он до сих пор держал Деламара. – Вряд ли здесь найдется тайник, которого бы я не знал.

– Верно. Поедемте скорее. – Деклан был уже на пороге.

– Осторожнее, сэр. Пусть сначала подумает, что ему удалось удрать. Лошади нам не понадобятся. – Дагган был уверен в себе и абсолютно спокоен, как всегда. – Мы проберемся тайными тропинками прямиком через трясину. Положитесь на меня.

– Заберите остальных в дом, сэр, – обратился к Седрику Деклан, – и не спускайте с них глаз, пока мы не вернемся.

Чавкающее, полное шума от птиц и насекомых болото сомкнулось и поглотило Адриена с Кэтрин. Становилось все светлее, солнце выжимало влагу с каждой ветки и с каждого акра трясины, которая все больше оживала. Пока они ехали по узкой извилистой предательской тропке, то и дело прямо перед их носом шмякались в воду аллигаторы, эти древние и странные твари.

Звуков погони слышно не было, и Кэтрин получила временную передышку. Отдавая себе отчет в том, что положение ее продолжает оставаться крайне опасным, она так и не смогла до конца поверить, что Адриен в самом деле может причинить ей зло. Это было выше ее понимания. Будучи честным человеком, она не в силах была постичь то двуличие Элизы и мадам Ладур, которое обнажил перед нею Деклан.

«Какая же я была непроходимая дура, – думала она, трясясь на луке седла, больно врезавшейся ей в бедра, и едва дыша от того, что Адриен изо всей силы прижимал ее к себе. – Как я позволила так легко заморочить себе голову их сладкими речами, шелковой лестью и проявлениями якобы искренней любви?»

Тут она вспомнила, как Адриен занимался с ней этой самой любовью, все его жесты, его гладкую ложь, – и ее пронзила такая боль, что даже слезы не способны были бы принести облегчения. «Наверное, я вообще отныне не смогу плакать, – думала она. – Сердце мое закаменело, да может, оно и к лучшему Я больше не хочу разочарований. Привязанности, чувства, любовь – все это делает нас уязвимыми для предательства. Я должна защитить себя, и ни за что не позволю такому повториться».

Казалось, они проехали уже многие мили, внедряясь в самые глухие уголки болот, о существовании которых Кэтрин и не подозревала. Дикие, неосвоенные и опасные, они были обиталищем для птиц, змей и этих огромных, с бугристой кожей жителей темных глубин – чудовищных рептилий.

– Куда мы едем? – наконец не выдержала Кэтрин, обернувшись и стараясь заглянуть Адриену в лицо.

– Тут есть старая пристань. Мы почти добрались до нее. Не беспокойся, chérie, там нас никто не побеспокоит, – отвечал он с едва заметной улыбкой. – Мы укроемся там, и я обещаю тебе, что ты не заметишь, как пролетит время, ведь я постараюсь показать, до какой степени ты принадлежишь мне.

Он прижал ее к себе еще больнее, наклонился, и она почувствовала, как его губы коснулись ее шеи. И даже теперь ее кожа отозвалась на этот поцелуй – даже теперь, когда она прекрасно знала, кто же он есть на самом деле: развращенный, высокомерный, аморальный, – и все же обладающий властью привязывать к себе сердца женщин, и оттого особенно опасный.

Они подъехали туда, где русло ручья расширялось и на одном из его берегов возвышалась деревянная лачуга и полуразвалившиеся мостки. Когда-то все сооружение содержалось в порядке и было заботливо разукрашено: Ладуры развлекались здесь, когда им хотелось покататься на лодках. Теперь здесь царили разруха и запустение. Провал двери зиял словно черная пасть, из которой несло зловонием. Никогда в жизни Кэтрин не ощущала себя такой одинокой и заброшенной. «Возможно, именно в этой лачуге мне суждено кончить свои дни», – подумала она, и холодок пробежал по ее спине и пронзил сердце.

– Мы умрем от голода, – пыталась протестовать она, пока Адриен соскакивал с седла и снимал с лошади ее.

Он усмехнулся, и в глазах его загорелось опасное безумие.

– Не бойся. Я как раз недавно доставил сюда припас, пока отдыхал с тобою в «Краю Света». Если только хижину не обокрали, здесь должно быть полно провизии. Сюда никто не сует свой нос. Местные считают это место проклятым.

– Но почему ты сделал это еще тогда? – «Выходит, он собирался затащить ее сюда еще в те дни, когда между ними не было размолвок?»

Он еще крепче обнял ее, так что ее грудь прижалась вплотную к его груди, и она вдруг осознала, что стоит здесь почти голая – на ней лишь тонкая ночная рубашка да домашние туфли, насквозь промокшие на топкой тропинке.

– Потому, что здесь мы могли бы временами замечательно уединяться, – отвечал он, и его руки задрожали от неестественных, ужасных вожделений, о существовании которых Кэтрин боялась даже помыслить. – Ты слишком своенравна, Кэтрин, и я должен сломить этот бунтарский дух. Как моя невеста и в самом скором времени моя жена, ты обязана повиноваться любому моему приказу, а иначе ты будешь наказана.

– Адриен, отпусти меня, – взмолилась она, кляня себя за такое малодушие. – Давай договоримся по-хорошему? Я уверена, что никто не станет чинить зла твоей матери, а если тебе так уж нужны эти деньги – то и это можно устроить.

Он лишь тряхнул своей темнокудрой головой, его отвратительная сущность еще ярче проступила на его лице после бессонной утомительной ночи.

– Нет, дорогая. Ничто не удовлетворит меня, кроме подчинения моей воле. Мы с тобой поженимся, в этом можешь не сомневаться. А уж после свадьбы я буду волен обходиться с тобою так, как мне заблагорассудится.

И он поволок ее в сторону хижины. Кэтрин, которой в этот момент в большей степени владел гнев, нежели страх, принялась вырываться и сопротивляться изо всех сил, ей даже удалось попасть каблуком ему по голени, и она со злорадством услыхала, как он взвыл от боли. В ответ, однако, она получила такой удар, что упала наземь, а от боли на глазах у нее выступили слезы.

В этот самый момент из чащи выскочил Деклан.

– Оставь ее, Ладур, – приказал он. Он был без шляпы, пот заливал гневное лицо, а взгляд не обещал ничего хорошего.

Адриен развернулся, рука, обхватывавшая ее талию, сжалась так, что ей стало больно.

– Черта с два!

– Отпусти ее! – Деклан навел винтовку на грудь Адриену.

Его хватка ослабла, и Кэтрин тут же вывернулась.

– Почему бы вам не пристрелить его? – выпалила она, стараясь отодвинуться подальше. В глазах у нее было красно от ярости, она жаждала крови.

Рот Деклана скривила жестокая ухмылка:

– Это было бы слишком просто. Пусть станет ко мне лицом. Я никогда не был убийцей.

– Но ведь если бы он смог, он бы не задумываясь убил вас, – возразила она, с ненавистью глядя на человека, за которого так недавно собиралась выйти замуж. Будь у нее в руках ружье, она нажала бы на курок без колебаний.

– А вот я не опущусь до его уровня. – Деклан убрал ружье и извлек длинный нож. – Ладур! Я жду.

– Ха! Да ты, верно, дурак. Я отлично владею ножом!

– Я также. – Деклан не ждал пощады и не собирался щадить Адриена.

На мгновение все замерло без звука под ослепительным солнечным сиянием. Вверху легкими кругами парил орел, а внизу, под ногами у Кэтрин, молнией проскочила ящерица.

Нож Адриена блеснул на солнце, и он бросился на Деклана. Тот увернулся и нанес ответный удар. Адриен отступил, по его щеке заструилась кровь.

– Первый удар за мной. Не хочешь его вернуть? – Деклан поиграл своим ножом.

Вместо ответа Адриен взревел и бросился вперед. Деклан подставил подножку, и они кубарем покатились по мокрой земле. Но вот Адриену удалось оказаться наверху, он изо всей силы сжал правое запястье Деклана и выворачивал его до тех пор, пока хватка его пальцев не ослабла. Адриен зарычал от удовлетворения, он навис над Декланом, и его нож дюйм за дюймом приближался к его глотке.

Острие уже коснулось яремной вены, как вдруг Деклан вывернулся, воспользовавшись минутным замешательством Адриена. В тот же миг его пальцы сомкнулись на горле врага, и Адриену тоже пришлось бросить нож: он обеими руками вцепился в эти железные пальцы, чтобы ослабить их хватку. Оба мужчины поскользнулись и упали в грязь рядом с краем болота.

Адриену удалось освободиться, вскочить на ноги и попытаться нанести боковой удар правой рукой, но Деклан перехватил левой. Они сражались теперь на самом урезе воды, и Кэтрин замерла без звука, глядя, с какой жестокостью один крушит другого. Вот Деклан поскользнулся, его нога торопливо зашарила в поисках опоры. Адриен попытался нанести очередной мощный удар, но Деклан уклонился.

Стремительный и ловкий, как атакующая гремучая змея, Адриен восстановил равновесие и подхватил свой нож, блестевший сталью на траве. Он уже занес его над Декланом, но тут прогремел выстрел. Адриен скрючился, попятился, вцепившись рукою в плечо, и рухнул в воду.

Из-за угла хижины выступил Хэл, медленно опуская ружье.

Адриен показался на поверхности, бешено молотя руками по воде и вопя:

– Вытащите меня!

Он поплыл к мосткам, в то время как на противоположном краю заводи ожило то, что можно было принять за плавучие коряги. Зубастые морды задрались вверх, могучие хвосты забили так, что заводь стала походить на котел с кипящей водой. Хэл выпустил пару зарядов в пришедшую в движение массу аллигаторов, ринувшихся в погоню за человеком, в то время как Деклан, распластавшись на разваливающихся мостках, протянул Адриену руку, однако не сразу позволил ухватиться за нее.

– Я хочу, чтобы ты поклялся не беспокоить впредь Кэтрин, – мрачно потребовал он.

– Пошел ты ко всем чертям, – вырвалось у Адриена.

– Откажись, или я скормлю тебя аллигаторам.

– Ну, ладно! Обещаю. А теперь вытащи меня из этого ада!

Деклан с Хэлом едва успели выхватить его из воды: в дюйме от его ног хлопнули огромные челюсти хищника. Адриен распростерся на грязных досках без единого движения, из его щеки и плеча сочилась кровь.

Она болела много дней. У нее развилась сильнейшая лихорадка, и она не могла справиться с ней, пока из организма не вышли все до последнего яды, которыми опаивала ее Элиза. Все то время, пока она была в беспамятстве, Филлис преданно ухаживала за нею.

Но вот в одно прекрасное утро она проснулась в ясном сознании, слабая, как котенок, однако снова ставшая сама собой. К ней вернулась память, и она тут же принялась расспрашивать Филлис, которая в конце концов побежала звать Седрика. Он тут же явился, одетый в прогулочное платье: несмотря на то что он вполне доверял Хэлу Даггану, ему хотелось самому объехать плантацию и убедиться, что все в порядке.

– Наверное, вам хочется знать, что произошло за то время, что вы были прикованы к постели? – начал он, устраиваясь поудобнее в кресле и подкрепляясь кофе, стоявшим на подносе с ее завтраком.

Кэтрин была ужасно бледна, вокруг глаз залегли синие круги, волосы разметались по подушке. Она, конечно, ужасно исхудала, и ее плечи сейчас больше походили на плечи ребенка. С сожалением поглядев на нее, Седрик приступил к рассказу:

– Я не думаю, что вам хотелось бы доводить это дело до конца?

– Совершенно верно, дядя. Я была бы только рада поскорее забыть эти ужасы. Достаточно и того горя, что уже причинили людям. Пусть на этом оно закончится.

И он рассказал ей все, заполняя бреши в ее памяти, которые причиняли ей беспокойство. Когда Деклан с Хэлом вернулись тревожным утром в «Край Света» и привезли с собою бесчувственную Кэтрин и раненого Адриена, было решено для ее же пользы не давать делу дальнейший ход. Седрик приказал всем, кто был в этом замешан, собраться в библиотеке, где в довольно суровых выражениях изложил свою точку зрения: не желая подвергать свою подопечную дальнейшим стрессам, он готов не поднимать шума вокруг обстоятельств смерти Керригана и попыток Ладуров силой принудить Кэтрин к браку. Взамен он потребовал, чтобы впредь ни Адриен, ни мадам Ладур, ни Элиза, ни Уоррен не смели беспокоить Кэтрин. В то же время Деклан до полусмерти запугал Джеффа с Феликсом, пообещав им вырвать язык, если они сболтнут лишнего.

Седрик отпустил на все четыре стороны Деламара и посоветовал Пейру впредь быть более разборчивым при выборе клиентов. Отец Бювье ухитрился исчезнуть без следа. Мадам, которую волновало лишь состояние ее чада, удалилась со всею возможной поспешностью, дабы обратиться в Новом Орлеане к услугам собственного врача. Но, несмотря на все искусство этого эскулапа, совершенная красота Адриена понесла невосполнимый урон. До конца дней своих он будет носить метку, оставленную клинком Деклана.

По щекам Кэтрин медленно текли слезы. Ее сердце ныло, словно открытая рана. Адриен оказался таким лицемером. Она любила его со всей силой и нежностью первой любви, но это ничего не значило для него.

Но были и другие вещи, которые она не могла понять.

– Вы говорите, что Элизу с Уорреном связывали отношения инцеста? И Керриган овладел ею, когда она была ребенком? – На Седрика смотрела пара недоуменных глаз. – Вы не могли бы объяснить мне это?

Седрик сделал все, что мог, то и дело запинаясь и путаясь в словах и ото всей души сожалея, что здесь нет сейчас его Фени.

– Значит ли это, что Керриган был плохим? – наконец спросила Кэтрин. – Как это печально, ведь я уважала его. Даже после того, как Марта рассказала про него и мадам, я извиняла его. Но изнасиловать маленькую девочку – это ужасно. Как я теперь смогу думать про него хорошо?

– Жизнь сложна, дитя, и окрашена не только в белый и черный цвета, как может показаться поначалу. В ней есть и серые зоны. Ни вы, ни я не сможем полностью разобраться в его поступках, в том числе и по отношению к Элизе. Да, некоторые вещи шокируют нас, и неспроста. А с другой стороны, вспомните, как он был верен своей клятве, в отношении вашего отца. Что есть вина? У меня нет ответа на этот вопрос…

– Марта отзывалась о нем хорошо, и Хэл Дагган тоже. Это просто загадочно. – Кэтрин слишком устала, чтобы доискаться истины.

– Все хорошо, что хорошо кончается, моя милая, – заключил Седрик, пожимая ей ручку, которая так исхудала, что была похожа на алебастровую. – Оставим это прошлому. Вы скоро поправитесь и снова сможете радоваться жизни. У меня есть одна приятельница, с которой я был бы рад вас познакомить. Помните, я упоминал как-то про мадам Фени? Ну, хотя многие будут со мною не согласны, я все же считаю, что она – хорошая женщина и ее заботы помогут вам скорее поправиться. Вы позволите мне пригласить ее сюда?

– Конечно, дядя Седрик. – Ах, какое наслаждение доставляла ей ясность мысли, не замутненная расплывчатыми, дурманящими видениями. Она помнила, что Элиза отравляла ее своими снадобьями, – ах, какая предательница, сколько раз она твердила, что она – преданная подруга Кэтрин.

Спальня была полна света, утренний небосвод очистился от туч, лишь над вершинами деревьев кое-где висели клочья тумана да вился дымок от костра где-то на горизонте. Эта мирная картина чудесным образом сочеталась с голосами слуг на первом этаже, занятых своими обычными хлопотами. Такого покоя Кэтрин не ощущала с того дня, как ее подхватила буря страстей из-за Адриена.

– Там, снаружи, ждет еще кое-кто, кто хотел бы повидать вас, – сообщил Седрик, не сводя с нее обеспокоенного взгляда.

– Это еще кто? – В глазах ее вспыхнуло подозрение. «О Боже, смогу ли я вообще доверять людям?..»

– Человек, который докопался до правды, дитя мое. Майор Уокер. Именно он – ваш спаситель, а вовсе не я.

Деклан… церковь, его руки, обхватившие ее, его голос. Деклан, рискуя жизнью, спасающий ее от Адриена. До сих пор у нее перед глазами та сцена на берегу, когда двое мужчин сцепились в дикой схватке.

– Я приму его, если вы тоже останетесь, ладно? – Страх, недоверие, этот загнанный взгляд, от которого сердце у Седрика облилось кровью.

У порога послышались шаги и возникла фигура.

– Спасибо вам за мое спасение, – сказала Кэтрин человеку, которого некогда почитала своим врагом.

– Я просто не мог им позволить добиться своего, – отвечал он, опираясь одной рукою на изголовье кровати и глядя ей в глаза с таким выражением, которого она никак не ожидала.

– Я думала, что вы против меня.

– Так оно и было – вначале. Помните, как мы познакомились на пристани и вы набросились на меня как сумасшедшая?

Он рассмеялся, и она заметила мелкие морщинки в уголках его глаз, загорелую кожу, туго обтягивавшую обветренные скулы, ямочку посреди квадратного подбородка. Ей было приятно смотреть на него. Его фигура внушала спокойствие и безопасность, а вовсе не угрозу, как ей подумалось когда-то. Человек, великий душою и телом.

Она улыбнулась своим воспоминаниям. Как она злилась на себя за то, что не была способна начисто вытравить мысли о Деклане из своего мозга.

– Ваше поведение могло показаться просто варварским, майор Уокер. А для скромной англичанки и подавно.

– Никогда не стоит судить о книге только по ее обложке, мисс Энсон, – поддразнил он, взял ее руку и, слегка пожав пальцы, припал к ним губами.

Но она отдернула руку, и он проклял свою торопливость. Ему еще понадобится море терпения, чтобы помочь ей преодолеть свой страх. И он мудро предоставил событиям идти своим чередом – торопиться некуда, впереди целая жизнь.

Как бы то ни было, но он начал ухаживать за нею, и самым изысканным образом, – и впоследствии она даже не смогла вспомнить, как именно это началось. Несколько раз на день он присылал ей цветы. Спускаясь к завтраку, она находила на столе миниатюрные подарки – то отрез шелка, то бархатную коробочку с золотой цепью и кулоном. Погода улучшилась, и она часто гуляла с Филлис по саду. Ее здоровье стремительно возвращалось, кожа стала шелковистой, глаза ясными, а тело округлилось, словно и не было той изможденности и худобы.

Когда она посчитала, что набралась достаточно сил, она отправилась на кухню к Анри, чтобы подробно расспросить про куклу Вуду. Поначалу он вообще не хотел об этом говорить.

– Но ведь мне надо знать, – настаивала она, и лицо ее разгорелось от духоты и от жара печи, в которую она сунула ломтик хлеба.

– Не сидите так близко к печи, миссис Кэтрин, – пробурчал Анри, смущенный ее расспросами. – Вы испортите личико.

Его помощники усердно трудились. Он слышал, как они перекликались под перестук ножей. Тогда он наклонился вплотную к Кэтрин и вполголоса описал, как выглядела кукла:

– О, она была превосходно сделана, мамзель. Прямо-таки мастерская работа. И одета кем-то, кто хорошо управляется с иголкой да с ниткой. Вся такая розовенькая, мягкая, а платье – ну чистая копия бального платья, какое впору разве что принцессе. Сроду я такого не видел.

…Мадам Ладур и Элиза, все время с корзинкой для шитья, иголки так и сверкают, так и мелькают над вышивкой. А вместо нее – кусок розового шелка, отрезанный от нижней юбки Кэтрин, от той самой юбки, в которой она танцевала на балу… Элиза, забравшая ее вещи под предлогом, что нельзя оставлять обноски слугам… Локон ее волос (не был ли в заговоре с ними и Поль Сорель?) и многое другое, о чем шепотом поведал ей Анри: вещи, которые должны были связать куклу с живой плотью.

Она вся покрылась гусиной кожей. Ведьмы! Все они на поверку оказались ведьмами!

– Вы сожжете свой тост, мамзель. Или вам нравится кушать уголья?

Она вытащила хлеб из пламени и стащила с вилки, обжигая пальцы. Слезы застилали ей глаза.

– Ох, Анри! А ты уничтожил ее? Теперь я в безопасности?

– Уж конечно, мамзель. Нечего вам бояться. Мы с доктором Хоком разделались с ней как надо. Ее больше нет.

Ее глаза, влажные от слез, засияли в отблесках пламени:

– Правда?

– Чтоб я сдох на этом самом месте! – авторитетно поклялся большой хунган и искусный повар. – И я и впредь буду заботиться об вас, миссис. Вы уж лучше поверьте мне на слово. Вот только одного не стоит вам делать – близко подходить к Валларду.

Кэтрин содрогнулась. Последнее место на земле, куда бы она могла отправиться, были эти руины, где ужасом был пропитан каждый камень. Она достала что-то из кармана.

– Анри, а что мне делать вот с этим?

Он взглянул на любовный талисман, лежавший на ее ладошке.

– Он теперь для вас безвредный, но все же лучше его сжечь.

Он взял грис-грис и швырнул его в огонь.

Деклан всегда был рядом, готовый прийти на помощь, и держал себя в ежовых рукавицах, прекрасно понимая, что одно неверное движение может свести на нет все, чего он уже добился. Временами он исчезал надолго, не предупреждая заранее, и отсутствовал ровно столько, чтобы Кэтрин успела по нему соскучиться, так что его неожиданное возвращение воспринималось с радостью.

Постепенно они привыкли проводить вместе большую часть времени – иногда с Седриком, иногда вдвоем, поскольку его светлость то и дело уезжал в Новый Орлеан, пока однажды не вернулся вместе с Фени, из которой получилась превосходная подруга Кэтрин. Во время их длительных, откровенных бесед с глазу на глаз Кэтрин мало-помалу стала снова верить в хорошее в людях – особенно в мужчинах. Фени могла быть иногда циничной, но она никогда не падала духом. Она не скупясь делилась с Кэтрин опытом жизненных взлетов и падений.

Наступило и прошло Рождество, и однажды вечером в сумерках Деклан с Кэтрин прогуливались на «Ручье Делано» вокруг особняка – старинного добротного колониального дома, который очень нравился Кэтрин. Она проводила уик-энд вместе с Филлис, однако служанка убоялась холода и предпочла укрыться в комнате. Деклан с Кэтрин вошли в гостиную.

Гостиная была обширной, но уютной, просто, по-мужски обставленной: картины со сценами охоты на стенах, охотничьи трофеи, ружья, ягдташи и подставка для трубок. Кэтрин сидела за большим письменным столом возле окна, держа в пальцах перо. Деклан покинул свое кресло, стоявшее возле камина, подошел к ней и заглянул через плечо.

– Вы заняты? – Он чувствовал сладковатый дымок от дров в камине, он чувствовал крепкий аромат кофе из чашки, стоявшей перед нею на столе, но его волновал иной запах. Ее. Ее шелкового платья, ее волос.

– Я пишу письмо миссис Даулинг, старой подруге, которая живет в Риллингтоне. – Ее перо запнулось, а потом и вовсе замерло. Еще до того, как это произошло, она уже знала, что он сейчас обнимет ее.

– Кэтрин, – прошептал он.

Она повернулась, притянула к себе его лицо и поцеловала – так, как она хотела сделать это уже несколько недель, но не решалась на первый шаг первой, предоставляя это ему. А он вел себя так сдержанно, проявляя исключительно дружелюбие и ничего более, что она уже стала бояться, что не привлекает его. Их губы встретились, и все сомнения иссякли.

Руки Деклана подхватили ее под локти, поднимая из кресла. Вот он поднял ее, одной рукой поддерживая под колени, другой – за спиной, ни на миг не отрываясь от ее губ. По-прежнему целуя, он перенес ее через гостиную и устроил в кресле, у себя на коленях.

– Нам надо поговорить, – начал он, в то время как ее руки обняли его за шею, а тонкие пальчики перебирали его густые волосы.

– Я слышала, как ты однажды уже говорил мне это, – ласково прошептала она.

Он легонько прижал ее к груди.

– Может, так оно и было, однако на этот раз ты меня выслушаешь. Я знаю, что тебе пришлось нелегко и ты можешь опять испугаться меня до полусмерти, но я не вижу иного способа устроить наши отношения. Однако одну вещь надо прояснить прежде всего. Я не ловец удачи. И я не притронусь ни к одному пенсу из твоих проклятых деньжищ. Слышишь? Держи их при себе. Я ни в каком случае не возьму их, когда мы поженимся.

Она попыталась усесться прямо и чинно сложила ручки на коленях.

– Майор Уокер, вы предлагаете мне руку и сердце? – Она с трудом хранила на лице строгое выражение.

– Ну да. А что бы ты от меня хотела? Чтобы я припал на одно колено? – Он нахмурился, рассмеялся и поцеловал ее. – Наверное, мне лучше спросить у лорда Седрика. Чтобы сделать все по правилам.

– Потом, – прошептала она, ища его объятий. – Я пока не хочу, чтобы об этом кто-то знал. Это наше время… люби меня, Деклан. Прогони призраки.

Дождь снаружи полил еще сильнее. В доме царила тишина, и Деклан ощущал, как трепещет Кэтрин у него на руках, пока он поднимался вверх по лестнице, где было сумрачно, как будто уже наступил вечер. На полпути он остановился и спросил:

– Ты ведь не боишься меня, правда?

– Не думаю… нет, Деклан. Ты совсем не похож на Адриена. Но, пожалуйста, помни: я никогда еще ни делала этого с ясным рассудком, не одурманенная наркотиками. Будь терпеливым, любовь моя.

Однако именно она первая потеряла терпение, как только над ними сомкнулись крылья тонкой муслиновой сетки. Именно она разделась первой, а потом торопила его избавиться от одежды, и вот они уже лежат рядом, нагая плоть к нагой плоти. Он не спеша обвел взглядом все ее великолепное тело, а потом взял в руки ее голову, очень нежно, осторожно и неудержимо улыбнулся. Его пальцы заскользили по ее вискам и запутались в шевелюре.

– Ты прекрасна, – сказал он. – И я – самый счастливый парень на свете, поскольку отыскал тебя.

– Все так чудесно, и дождь… все. Мне кажется, я сейчас расплавлюсь от любви к тебе.

Деклан не торопился. Прежде чем овладеть ею, он целовал и ласкал все ее тело, от макушки до кончиков пальцев на ногах, и она почувствовала, как оживает под его руками. И лишь когда она получила от этих ласк все возможное удовольствие, он вошел в нее, и Кэтрин почувствовала себя так, словно впервые была близка с мужчиной – ни зелья, ни вина, ни колдовства – ничего, кроме непередаваемого восторга от того, что его сердце бьется так часто возле ее собственного. Отныне она была царицей мира, она понимала все на свете – вместе с ним.

«Эйлин О'Рурк» была разукрашена вымпелами, цветными фонариками и лентами, как и дорога от церкви, – в честь бракосочетания ее хозяйки. Огромный салон никогда не выглядел столь ослепительно – даже на недавнем карнавале Марди Грас.

Гости только начали прибывать на пристань прямо из церкви Христа – протестантского молельного дома на углу Дофин-стрит, и вот наконец появились и невеста с женихом. Кэтрин была в белом атласном платье, расшитом крупным жемчугом Жаклин Ламарк, а Деклан оттенял ее великолепный наряд серо-голубым фраком, ослепительно расшитым жилетом, рубашкой с кружевами и красным шелковым галстуком. Цилиндр залихватски сдвинут набекрень, волосы собраны в пучок на затылке.

Сидя с ним рука об руку во главе стола, Кэтрин любовалась на расположившихся по обе стороны гостей. Не обращая внимания на обычаи, она пригласила тех, с кем хотела разделить радость сегодняшнего события, и не пожалела об этом. Она не сомневалась, что так же точно считает и Деклан. Рядом с ним для нее и солнце сияло ярче, и ветер дул веселее.

Их отношения основывались на честности, и хотя не обходилось без размолвок, поскольку оба были натурами сильными, между ними не было тайн, а это было самым важным для Кэтрин, вдоволь настрадавшейся от тьмы и недомолвок. Деклан оказался истинной ее любовью, а не каким-то темным принцем, лишившим ее воли.

Подле нее сидел дядя Седрик, пришедший вместе с Фени и с милой молоденькой девушкой, которую представили как ее дочь. С ними обеими Седрик и собирался в скором времени отправиться в Англию. Вернувшись в Новый Орлеан, Кэтрин обнаружила, что имеет друзей и среди креолов, многие из которых громко выражали свое возмущение интригами мадам Ладур и радовались, что Кэтрин больше не имеет с ними дела. Они поторопились заверить ее, что Адриен с матерью отправились жить у каких-то своих родных в Каролине и что Элиза с Уорреном уже на пути в Филадельфию.

Среди белых лиц виднелись и цветные – те, кто были к ней так добры и поддерживали в самые трудные минуты: Лестина Кларемон, мадам Жаклин, Ти-Жан и, конечно же, Анри. Кэтрин улыбнулась, уверенная, что он сейчас вовсю критикует свадебный завтрак.

Лестина, Фени и Марта Саутли были на свадьбе подружками невесты. Хотя поначалу они отказывались, ссылаясь на то, что слишком для этого стары, но ей удалось их уломать, и вот они, проводив ее прежде к алтарю, сидят здесь, одетые в одинаковые шелковые абрикосового цвета платья. Она вспомнила, как нервничала, пока Деклан не глянул на нее и заговорщически не подмигнул.

Кэтрин настояла на скорой свадьбе и уже в январе вернулась в город, чтобы приготовиться. Лестина встретилась с нею одной из первых.

– Он хочет снова взять меня к себе, – сказала квартеронка.

– Адриен? – Кэтрин почти не удивилась. Лестина кивнула:

– Пришел ко мне, плача, в отчаянии оттого, что его лицо изуродовано шрамом. И так легко было ему поверить! Ведь я любила его всем сердцем. Но я сказала ему, что все кончено и что у меня есть иные интересы: я работаю вместе с Мартой в ее школе.

– Адриен оправится. Он гнется, но не ломается. И я уверена, что он сочинит какую-нибудь историю про свой шрам, чтобы выглядеть еще романтичнее.

– Верно. – Лестина широко улыбнулась Кэтрин. – Как я слышала, он снова взялся за старое: охмуряет юную богатую леди в Чарлстоне. У мадам Ладур хватит денег, чтобы жить на широкую ногу, но это не его стиль. Ему нужна богатая жена.

– Могу ей посочувствовать, – воскликнула Кэтрин.

– Я тоже, – согласилась Лестина, и тут ее взгляд оживился, поскольку она выглянула на улицу и заметила Ти-Жана, сидевшего на козлах в коляске. – Я вижу, вы по-прежнему держите того долговязого телохранителя. Как вы думаете, он не смог бы помочь нам с Мартой завтра утром? Нам надо расставить несколько новых парт, а они такие тяжелые…

Сегодня Кэтрин могла видеть, что он сопровождает Лестину на свадьбе.

Тосты, смех, чудесное разнообразие еды и питья: ром, виски, шампанское, все, что угодно, гостям, и за праздничным столом оказались не только особо приглашенные– бесплатно угощали всех пассажиров, стюарды обносили весь салон деликатесами, а в баре рекой лилось спиртное.

Сиявший медью оркестр играл музыку, при звуках которой невозможно было устоять на месте. Кэтрин вернулась в отведенную ей лучшую каюту корабля, и Филлис помогла снять подвенечный наряд и переодеться в бальное платье, хотя новобрачные и не собирались покидать пароход. Три с половиной дня они проведут на его борту, чтобы добраться до Сент-Луиса, где намеревались провести медовый месяц.

Наконец танцы завершились, отзвучали последние поздравления, и Кэтрин стояла на верхней палубе, махая на прощанье Седрику с Фени, чьи фигуры на пристани становились все меньше и меньше. Рядом с ними остались Лестина с Ти-Жаном, она опиралась на его локоть, и Кэтрин была уверена, что вскоре ей предстоит праздновать еще одну свадьбу, и была рада, что эти двое нашли друг друга.

Подступили сумерки, и над раскинувшимся перед ними городом зажглось зарево огней, сиявших и на палубах кораблей, стоявших у причала. Здесь было полно гостей, ожидавших, когда мощные колеса парохода унесут его прочь от города, а тем временем целый дождь разных лакнап сыпался на гулявшую здесь публику, торговцев и мальчишек.

«Эйлин О'Рурк» выглядела грандиозно, она так и сверкала огнями, горевшими на надраенных до блеска палубах, а из салона неслась громкая музыка. И когда судно выходило из гавани, капитан Бейч дал прощальный гудок, и склянки на пароходе зазвонили вовсю, а им ответили гудки и выстрелы салюта со всех стоявших в гавани кораблей – зрелище и звуки, не оставившие равнодушными сердца провожающих. Лорд Седрик долго откашливался, в то время как Фени открыто лила счастливые, сентиментальные слезы.

– Я люблю тебя, – сказала Кэтрин, когда они с Декланом остались вдвоем в каюте.

– Благодарствуйте, добрая леди, – ответил он со своей лукавой улыбкой. – И мне кажется, что вы к тому же очень красивы.

Она ожидала его в большой кровати за муслиновыми занавесками, в белой ночной рубашке и халате – часть из собранного наспех приданого: она наотрез отказалась прикасаться к вещам, подаренным ей мадам Ладур, уверенная в том, что это принесет ей несчастье.

Деклан вышел из туалета, и у нее перехватило дыхание при виде этого мужчины, вокруг которого, как бы он ни пытался это скрыть, чувствовалась аура приключений. Но это не тревожило Кэтрин. Это возбуждало ее. Он обнял ее за талию, и они прошли на маленькую галерею возле каюты у окна. Кэтрин не могла отвести глаз от огромного оранжевого светила, плывшего по звездному небосводу. Оно завораживало и, казалось, излучало какой-то неясный зов, задевавший в ее душе самые древние, потаенные инстинкты.

– Я покажу тебе многие любопытные места на Юге, а потом мы отправимся в Нью-Йорк, и я познакомлю тебя со своей семьей, – пообещал он. – Мы будем счастливы там. А если нет, то что нам стоит переехать куда-нибудь еще, прихватив с собою наших детей.

Она повернулась в его объятиях: ее лицо зарделось, но с уст рвался смех:

– Детей? Но я же еще не беременна даже!

– Скоро будешь. – Он зажал в ладонях ее лицо и припал к ее нежным, влажным губам.

Держась за руки, они в некотором смущении вернулись в каюту, – и это было удивительно, поскольку последние недели они делили одну постель, занимаясь любовью, обсуждая свои мечты, надежды и то, что они чувствуют по отношению друг к другу. Но еще ни разу они не делали этого, будучи мужем и женой. Кэтрин скинула одежду и скользнула в его объятия.

Он поцеловал ее в губы, лаская руками ее грудь, и, приходя в возбуждение от вкуса ее губ и от ее ответных ласк, прошептал:

– Скажи, что любишь меня.

– Я люблю тебя. Ты снова собрал мою душу воедино.

– Вот как, дорогая? Это правда?

– О да. Помолчи. Лучше покажи, как сильно ты меня любишь.

Плеск лопастей на пароходных колесах и тихое журчанье вод звучали для них колыбельной песней, в то время как корабль шел по течению, рассекая могучие воды Миссисипи, на протяжении тысячелетий неутомимо стремившейся к морю.

Примечания

1

Холостяцкая квартира (фр.).

2

Фуляр, нансук – виды тканей. (Здесь и далее примеч. перев.).

3

Баньши – персонаж шотландского фольклора, фея предвестница смерти.

4

Квартерон – потомок мулата и белого.

5

Роман Дж. Элиот (1871–1872).

6

Во время Гражданской войны в США Союз Северных штата воевал против Конфедерации Южных.

7

Дорогой (фр.).

8

Вот (фр.).

9

Подслащенная водка со льдом (амер.).

10

Последний день карнавала (ит.).

11

Мичи – от искаженного «мистер» – принятое в некоторых южных штатах обращение слуг к белым господам.

12

Западной Индией долгое время именовали Американский континент.

13

Дорогая (фр.).

14

Это для Вуду, сударыня (фр.).

15

Эрин, Пэдди – иносказательные наименования ирландцев. Эрин – их мифическая прародительница, Пэдди – уменьшительное от Св. Патрика – особо почитаемого в Ирландии святого.

16

Каррара – провинция в Италии, где добывают особо ценные сорта мрамора.

17

Детка (фр.).

18

Прекрасная эпоха (фр.).

19

Сегрегация – разделение в данном случае по расовому признаку.

20

Полусвет (фр.).

21

Предметы искусства (фр.).

22

Дружочек (фр.).

23

Моя крошка (фр.).

24

Субботу (фр.).

25

Моя душечка (фр.).

26

Мое сокровище (фр.).

27

Фарлонг – 201,17 м.

28

Друг мой (фр.).

Content

Жанна Монтегю
Наваждение

ПРОЛОГ

Книга первая ГОРОД ПРИЗРАКОВ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

Книга вторая ПЕСНЯ БОЛОТ

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

Примечания