Олег Рой

Капкан супружеской свободы

Пролог

Снег, странно похожий на пепел, падал на него. Он не был ни мягким, ни пушистым, ни торжественно-праздничным, в нем чувствовалась злая, враждебная воля, он словно давил человека к земле свинцовой своей тяжестью, обволакивал душу, больно ранил лицо ледяными иглами, и от холода и запредельной тоски, от снежного безмолвия, расстилавшегося кругом насколько хватало глаз, сердце ухало, стиснутое чьей-то безжалостной рукой.

Мужчина сделал новый шаг вперед и опять провалился в неглубокий, но отчаянно ломкий, хрусткий наст сугроба и обвел воспаленным от усталости взглядом окружающее пространство.

Он был здесь один, и, похоже, один на всей земле. Тяжелые снеговые шапки на деревьях выглядели онемевшими, оскаленными мордами зверей. Кустарники обледенели и скорчились; они гнулись под неумолимой тяжестью этого серого снегопада, сливаясь в один мертвенно-белый, унылый и безрадостный фон… От напряженной тишины звенело в ушах, и казалось, будто достаточно одного звука — шепота, вздоха, хриплого карканья пролетающей мимо вороны, — чтобы весь этот заснеженный мир рухнул, погребая под собой и застывшие деревья, и мерзлые комья земли на дороге, и человека.

Он тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение; прижимая руку к гулко бухающему сердцу, убеждал себя в том, что все это только сон и вот сейчас, через секунду, через мгновение, он избавится от кошмара, и судьба вновь повернется к нему своим звонким и прекрасным ликом, станет предсказуемой и понятной, как всегда. Но минуты текли, а кошмар не рассеивался, и мороз становился все более жестоким, а жизнь его билась и рвалась на ветру, точно иллюзия, подвешенная на тонкой нитке больного сознания.

— Довольно! — громко сказал он вслух и остался разочарован тем, как нетвердо прозвучал его голос. Глотнув холодного воздуха, мужчина снова шагнул вперед, но эхо откликнулось ему насмешливо: «Довольна-а-а!..» — и, вздрогнув, он наконец узнал это место.

Он уже бывал здесь прежде. Конечно, бывал! В памяти вспыхнули картины, давно, казалось, забытые им, но в этот миг они стали живыми и рельефными, словно обстановка знакомой студии или кулиса родной сцены. Неровная дорога… низенькие заснеженные холмики, памятники, оградки… деревья в снегу… и скамейка, на которую он тяжело опускался каждый раз в конце своего пути, — а, вот и она!

Мужчина вздрогнул и обернулся, испуганно ища глазами то, что в прошлый раз — он помнил это так же отчетливо, как собственное имя, — едва не довело его до обморока. Старое кладбище скорбно раскрылось перед ним, маня к себе призрачным, кажущимся спокойствием, и он побрел по нему, не понимая, как оказался здесь, и боясь натолкнуться опущенным взором на то, что уже не оставляло ему никакой надежды.

И увидел это сразу, лишь повернув за широкую ограду. Да, здесь. Должно быть здесь…

Ожидаемая картина возникла перед глазами, точно он сам создал ее силой своего испуганного ожидания и больного воображения. И теперь, тупо глядя на две черные разверстые ямы, ужасные посреди кладбищенской белизны, он машинально прижал руку к сердцу и ощутил привычную ноющую боль. Он боялся того, что должно было случиться дальше, но второе «я», гаденько усмехаясь внутри его скорчившегося сознания, шептало ему: «Ну же, не трусь… Подними глаза. Ты же знаешь, что это необходимо, знаешь, что должен увидеть… тебе никуда не деться… Ну!»

«Н-н-ну-у-у!..» — гаркнул, завывая, ветер прямо в самые его уши, и, дернувшись от невыносимой уже сердечной боли, мужчина поднял глаза вверх от свежевырытых могил.

Два деревянных креста, заботливо приготовленных кем-то и прислоненных к соседней ограде, смотрели прямо на него. И, удивляясь четкости и выпуклости своего зрения, мужчина удивился, что никак не может, не смеет разобрать, что написано на табличках, прибитых к крестам. Отчаянно напрягая зрение, он снова и снова пытался прочитать надписи, но темные буковки расплывались перед глазами.

Он тяжело опустился на скамью, стоящую рядом, — так уже было, и не однажды, нашептывала ему память, — и бездумно уставился на кресты. Снег повалил снова тяжелыми, грузными хлопьями, он бил в лицо, залеплял глаза. Но в душе было настолько пусто и холодно, а сердце с такой силой сковало морозным страхом, что мужчина уже не чувствовал внешнего холода и не пытался думать о том, как он попал на старое кладбище, кого искал здесь и почему заранее знал о распахнутых глазницах могил…

Чей-то взгляд уперся ему в затылок, и он вспомнил: и это тоже было. Словно ему приставили к затылку холодное дуло пистолета; чужое внимание сверлило спину, покрывало тело колкими мурашками, и надо было наконец обернуться, закричать, сбросить с себя кошмарное оцепенение, но не было сил. И еще — смелости. Стыдно признаться, но отвести глаза от той точки, к которой они прикипели, казалось равносильным самоубийству. Липкое чувство ужаса, животный инстинкт самосохранения заставляли его теперь не шевелиться, замереть и будто слиться с окружающим снежным фоном — лишь бы не видеть ничего еще более страшного и окончательного…

Мужчина наконец резко дернулся и, почувствовав отвращение к самому себе, на миг зажмурился. «Я все равно не успею обернуться, — монотонно проговорил он вслух, и ветер снова грянул у него в ушах мрачной своей симфонией. — Такое тоже было, я помню. И все закончится, как только я смогу пошевелиться. Но разве я не хочу, чтобы все это кончилось?»

И наконец, призвав на помощь мужское свое самолюбие и душевные силы, он обрушил их, подобно огромному кулаку, на собственные оцепенение и малодушие, рванулся всем корпусом, обернулся и успел зацепиться глазами за незнакомое лицо с разбегающимися мелкой вязью морщинами и тусклыми старческими глазами, глядящие на него с невнятным упреком. Он вскрикнул, захлебнулся, закашлялся от хлынувшего в горло колкого снега, уцепился зубами за ледяной воздух — и все действительно кончилось.

Часть первая. В Москве…

Глава первая. Дома

Алексей проснулся, как всегда, мгновенно. Потянулся гибко и упруго, сбросил с себя махровую простыню, вскользь удивился тому, что сердце почему-то колотится нервно и ускоренно, словно после долгой пробежки, — и тут же вспомнил. Рывком сел на кровати, потянулся за сигаретой и, забыв прикурить, уставился глазами в одну точку.

Сколько времени он живет с этим кошмаром? Три года? Пять?… Он не смог бы, пожалуй, точно определить, иной раз казалось, что кладбищенский сон снится ему всегда, чуть ли не с юности, но математические расчеты были здесь ни при чем. Важнее было то, что каждый раз после этого сковывающего его изнутри смертельным холодом сна Алексей просыпался с ощущением дисгармонии и неправильности собственной судьбы, с чувством, будто чего-то не понимает, не знает и не делает, а если и делает, то неправильно… Постыдное воспоминание о том безумном страхе, который он всякий раз испытывал на ирреальном зимнем кладбище, портило настроение. А не думать о нем — ну, никак не получалось. Так же, как и простить себе того, что до сих пор не решался во сне обернуться, ощущая смертельное дыхание за спиной и сверлящий взгляд неизвестного…

Но ведь сегодня-то обернулся! И что же? Единственное, что мог припомнить, — это впечатление древности, пахнувшей на него с незнакомого старческого лица, источавшего не угрозу, но напряженное ожидание и немой вопрос… Тайна осталась тайной, а кошмар — по-прежнему кошмаром.

Алексей машинально стиснул зубами незажженную сигарету с такой силой, что у него свело скулы. Неужели ж это никогда не кончится?! И что, черт возьми, этот сон может означать — предчувствие? предзнаменование? Или просто нервы разгулялись?…

Он не услышал тихих шагов по ковру — настолько глубоко погрузился в собственные мысли, и лишь когда мягкие теплые ладони сзади закрыли его глаза и легкий завиток коснулся щеки, а знакомый голос негромко произнес: «Проснулся, соня?» — вот тогда Алексей сумел сбросить оцепенение и улыбнуться склонившейся над ним жене.

— Ты давно встала? — спросил он привычно и ласково, как всегда замечая в себе после этого странного сна щемящую, чуть испуганную и виноватую нежность к жене.

— Давно. — Ксения усмехнулась. — Ты же знаешь: сегодня у нас масса дел, суета, сборы, звонки… К тому же последняя наша совместная суббота перед разлукой, так что хотелось бы побаловать вас с Таткой какими-нибудь кулинарными изысками. Да ты, наверное, уже и сам чувствуешь? — И она многозначительно кивнула в сторону кухни, откуда в распахнутую дверь спальни струились умопомрачительные запахи свежесмолотого кофе, ванили с корицей и горячих домашних пирогов.

На секунду Алексею стало весело. Страх и напряжение разом улетучились, как ненужная, случайная шелуха. Он потянулся было к жене, которая смотрела на него широко расставленными, внимательно-серыми, любящими глазами, чуть улыбаясь одними кончиками губ, и тут же нахмурился. Последний день перед разлукой, сказала она. Ну да, действительно. Как же он ненавидит эти их поездки с дочерью!.. Мало того что сама, взрослая, сорокалетняя женщина, совсем потеряла голову из-за своего экзотического увлечения, так еще и Наталью втянула! Однако снова едут — и что тут поделаешь?…

Ксения, насмешливо наблюдая за сменой чувств на подвижном, хорошо знакомом лице мужа, сумела уловить тот момент, когда его недовольство, казалось, уже готово было выплеснуться в словах, и ласково прижалась к человеку, с которым прожила слишком долго, чтобы не научиться управлять его эмоциями и удерживать от необдуманных резкостей. Вероятно, Алексею — преуспевающему режиссеру, твердому и решительному человеку, настоящему мужику, каким она всегда его считала, — показалась бы нелепой сама мысль, что кто-то может управлять его судьбой, от чего-то удерживать, но жены — о, жены всегда знают толк в подобных вещах лучше своих забияк-мужей!

— Ну что ты, Лешик, — примирительно шепнула она, — пора бы уже привыкнуть. Ты же знаешь, это наша жизнь…

— Ваша жизнь! — передразнил Алексей, высвобождаясь из ее объятий. — А моя жизнь опять превратится в сплошной комок нервов. Я говорил тебе сто раз…

— А я тебе сто раз отвечала: это не обсуждается, — решительно, не дав ему договорить, прервала жена. — И не будем больше об этом. Лучше пойдем-ка к пончикам — сегодня твои любимые!

Глядя на маленькую решительную женщину, которая с воинственным видом смотрела на него, Алексей почувствовал, что его досада улетучивается, а беспокойство и желание поставить на своем уступают место той гордости, которую он всегда испытывал за жену. «Да, сударь, — подумал он, — это вам не актрисульками командовать! Уж Ксения-то Георгиевна Соколовская за себя постоять сумеет!..»

Но вместо нежности и тепла, хлынувших на него, вдруг, словно во сне, ощутил морозную оторопь, ледяную руку, сжавшую его сердце, и чужой, суровый взгляд на собственном затылке. Точно прозвенел погребальный колокол, и перед глазами вновь развернулась картина заснеженного кладбища, раскрытых черных могил и деревянных крестов с непонятными, недоступными ему надписями… Не в силах справиться с этой душевной болью, он крепко зажмурился и негромко застонал, желая сейчас лишь одного: снова проснуться и понять, что ничего этого не было — никаких снов, никаких тревог, никакого страха…

— Леша, что с тобой? — встревоженный голос жены долетел до него словно издалека, и он, усилием воли заставив себя вернуться в реальность, поднял взгляд на Ксению и прижал ее к себе так крепко, как не делал уже давно.

— Ничего, — пробормотал он. — Немного сердце прихватило. Сейчас пройдет.

Виновато наблюдая, как заторопилась жена за сердечными каплями — в общем-то, Соколовские были вполне здоровой и спортивной четой, но на всякий случай джентльменский набор лекарств хранился в одном из низеньких шкафчиков их спальни, — Алексей спрашивал себя, зачем ему нужно это вранье и почему нельзя поделиться с Ксенией своим давним кошмаром. Он давно хотел сделать это, но каждый раз неясная суеверная мысль останавливала его; казалось, что достаточно проговорить все это вслух, облечь тайные ночные видения в живые слова, и снежный кошмар станет реальностью, а он, Алексей Соколовский, смутивший покой близких своими постыдными страхами, не сможет удержать их рядом с собой и навсегда останется одинок.

— Спасибо, — проговорил он, принимая из рук жены хрустальный стаканчик с лекарством. — Уже прошло.

И, вскинув на нее совсем несвойственный ему, неуверенный и чуть затравленный взгляд, спросил:

— Ксюш, а может, вы все-таки отложите, а?…

Ксения нервно передернула плечами, как от внезапного озноба, и отвернулась к широкому окну спальни. Она смотрела сквозь роскошные, бледно-зеленые шторы из тяжелого шелка, затканные едва заметным золотистым рисунком, но видела перед собой не привычный интерьер супружеской спальни, а мерцающий и загадочный мир, скрытый от человеческих глаз, полный шорохов и призрачных теней, мир, ради разгадки тайн которого и стоило жить…

Ксении Соколовской не нравилось, когда ее сильный, умный и чуть циничный муж — циничный ровно настолько, насколько этого требовали условия современной жизни, чтобы не выглядеть размазней и рохлей, — вел себя подобно истеричной барышне. Не нравилось ей и его отношение к ее здоровому риску: сам-то он, насколько она знала, никогда не отказывался от возможности заполучить порцию адреналина. И еще ей не нравилось, что даже после двадцати пяти лет брака он изображал преувеличенные, на ее взгляд, опасения за ее судьбу.

А потому она посмотрела на мужа чуть рассеянным, будто не от мира сего, холодноватым взглядом и сказала:

— Мы вернемся через две недели. Я сообщу тебе точную дату попозднее.

Этого тона и взгляда было вполне достаточно, чтобы Алексей молча поставил на столик так и не выпитое лекарство и вышел из спальни.

Никакой ссоры, разумеется, не возникло. Их брак давно не обладал тем накалом страстей и эмоций, который необходим для бурного выяснения отношений; много лет супругов соединяли уже только взаимопонимание и дружба, родственная близость и теплое ощущение надежного плеча рядом, родительская любовь к единственной дочери и взаимное, чуть ироничное терпение к недостаткам друг друга. Впрочем, можно ли обо всем этом сказать — «только»?…

Семья Соколовских была основана на союзе самодостаточных, сильных и творческих людей, каждый из которых умел делать в жизни свое собственное дело и не мешать при этом реализовываться партнеру. Алексей, которому недавно исполнилось сорок семь, находился сейчас, на пороге двадцать первого века, на самом пике своей профессиональной карьеры; спектакли молодежного экспериментального театра, режиссером и художественным руководителем которого он был, неизменно вызывали интерес и внимание давно наевшегося всяческого «авангарда» столичного зрителя. Громкие победы на европейских фестивалях и российские театральные премии позволяли друзьям вполне искренне отзываться о нем: «Лешка — гений!», а завистники, ехидно посмеивающиеся при этом, тем не менее вынуждены были, пусть и нехотя, признавать его талант. Сам Алексей Соколовский, говоря откровенно, гением себя не считал — и был, вероятно, прав. Но в его спектаклях почти всегда сквозила та напряженная, вибрирующая струна и присутствовала та аура подлинности, которые, собственно, и отличают произведения искусства от дешевых подделок.

А Ксения, в свои сорок четыре, упрямо и почти без всяких усилий продолжавшая выглядеть на тридцать пять, была доцентом Московского университета, с упоением занималась геологией и минералогией, знала толк в редчайших породах камней и смогла сделать то, что удается немногим — совместить профессию с любимым хобби. Безупречный художественный вкус позволял ей готовить для студентов великолепные, почти литературно отделанные лекции и со знанием дела коллекционировать красивейшие образцы самоцветов, консультируя при этом художников-ювелиров, как лучше «подать» яшму, малахит или оникс, чтобы подчеркнуть природную красоту камня. Всегда окруженная толпой студентов, коллег, горных специалистов и художников, изящная и невысокая, с тонким разрезом умных серо-стальных глаз и аккуратно причесанной каштановой головкой, она казалась и знакомым, и собственному мужу воплощением того, что зовется «элегантной женщиной». И при этом подлинно современной, образованной без занудства, деловой без ущерба для своей женственности и вполне успешной без всяких «вливаний» со стороны родственников. Ах, если бы еще не это ее безумное увлечение… если бы не оно, режиссер Соколовский, не кривя душой, мог бы утверждать, что с женой ему несказанно, абсолютно — и, наверное, незаслуженно — повезло.

Ксения ждала Алексея за красиво накрытым к завтраку столом. А он, приводя себя в порядок в ванной, пытался вернуть себе привычный душевный комфорт. Тугие, острые струи душа покалывали натренированное тело; острая бритва легко касалась загорелой и все еще упругой кожи; щетка фена быстро высушивала влажные после мытья густые волосы… Все это давало Алексею физически совершенное наслаждение, заставившее его в последние годы решительно отказаться от любых форм нецивилизованного отдыха. И от любимых некогда походов на байдарках с друзьями, и от диких рыбалок, и от всех прочих походно-мужских радостей — в пользу тех вариантов, когда под рукой у тебя в любой момент оказываются горячая вода для бритья и холодная для контрастного душа. Слишком уж он полюбил это утреннее ощущение легкости, здоровья, ухоженности и бодрости.

— Папка, ты скоро? — раздался через дверь голос его дочери. — Я уже не могу больше ждать, очень кушать хочется!

Последнюю часть фразы она произнесла с характерными интонациями старого анекдота, и Алексей улыбнулся, мысленно представив себе Наталью там, за дверью: быструю и нетерпеливую… Дочь всегда воспринималась им как некий непостижимый, космический сгусток энергии, которому он не в состоянии был противиться, и, перекрывая кран и отключая фен, он собрался уже было крикнуть в ответ «Иду!», как услышал спокойный голос жены:

— Ничего страшного, подождешь. Дай человеку прийти в себя после рабочей недели. Ведь сегодня суббота, Татка!

— Суббота, — проворчала дочь, — можно подумать, он сегодня не будет работать… Когда такое бывало?!

Дверь ванной распахнулась, и Алексей, возникший на ее пороге с полотенцем в руке, притянул к себе нахмурившееся великовозрастное дитя.

— Ну, вы с мамой тоже в этом плане не сильно отстаете. По крайней мере, по выходным дома не сидите, это уж точно, — добродушно укорил он. А потом, отбросив в сторону ненужный иронический тон, уткнулся лбом в Наташкину пышноволосую, русую, нежно пахнущую головку и одними губами, едва слышно, сказал: — С добрым утром, дочь. Я уже соскучился по тебе…

Они сидели втроем в светлой и просторной кухне. Алексей вбирал, втягивал в себя настроение выходного дня, словно пытался запомнить его надолго, защититься этими воспоминаниями от впечатлений прошедшего, незабытого сна. Звуки, запахи и цвета, легкое касание взглядов и спокойная забота друг о друге — все сейчас было таким привычным, любимым и успокаивающим, что он почувствовал, как внутреннее напряжение отпускает его, и жизнь вновь приобретает нормальные, не искаженные унизительным ночным испугом очертания.

Он смотрел, слушал, и ему казалось, что его прошлое, и настоящее, и будущее сфокусировались сейчас в одной точке, сошлись в неторопливом получасе этого майского утра.

Вот тихое, мелодичное позвякиванье — Ксюша задела резной медной туркой о край любимой чашки мужа, наливая ему кофе… Вспыхнул вдруг в рубиновой капле вишневого варенья искрящийся луч солнца… Зашуршала разворачиваемая Таткой салфетка… Защекотал ноздри тонкий аромат свежих пончиков, которые Ксения пекла по старинному, одной ей ведомому рецепту — он считался фирменным в ее семье, и, когда Алексей из праздного любопытства однажды попытался выяснить хотя бы состав того, чем она начиняет эти божественные, тающие во рту шарики, та полушутя-полусерьезно заявила: «И не старайся, все равно не скажу. Бабушка говорила, что эти пончики — обереги, и семья наша будет стоять до тех пор, пока никто не знает их секрета…»

«Слава богу, что она не рассказала мне тогда этого проклятого рецепта, в котором я все равно ничего бы не понял, — с внезапным суеверием подумал Алексей. — И пусть все остается по-старому: пончики секретными, сны несбывающимися, а мы все любящими и вместе…»

Разговор за столом вертелся вокруг ближайших планов семьи, мелочей, которые еще нужно докупить в дорогу, незаконченных дел. И всякий раз, видя, как едва уловимая складка недовольства трогает лоб мужа, когда речь напрямую касалась экспедиции, Ксения тут же переключала внимание на его собственный отъезд.

— Как жаль, что ты возвращаешься раньше нас, — говорила она, ловко обходя суть дела, заключающуюся в том, что Алексея не будет дома неделю, а их с Таткой — целых две. — Могу представить себе, как тут все зарастет пылью и как неуютно тебе будет ожидать нашего приезда…

— Да ну, мам, — возражала дочь, с преувеличенной плотоядностью выбиравшая на широком овальном блюде самый золотистый пончик, — что он, маленький, что ли? И потом, ты же знаешь, отец все равно не заметит, убрано здесь или нет. Он же дневать и ночевать будет в своем театре.

Конец тирады она произносила с плотно набитым ртом и, разумеется, поперхнулась. Отец с матерью одновременно легонько вскрикнули и принялись наперебой шлепать Наталью по худенькой спине, пока, смеясь и отмахиваясь от них, та наконец не перестала кашлять и не вытерла выступивших на глазах слез.

— Ну вот, — заявила она, глядя на родителей с нарочитым укором. — Довели маленькую до погибели своими пончиками!

— Маленькая! — шутливо замахнулась на нее Ксения. — Аспирантка, спортсменка, просто красавица… Пора стать серьезней, милая! Тебе пора уже самой замуж, да кормить пончиками собственных детишек, а ты все моими объедаешься…

— Папа! — торжественно воззвала Наталья к его защите. — Помоги! Мама хочет спихнуть меня замуж, ей надоело меня кормить!

Алексей что-то ответил ей привычно-ироническое, почти не вдумываясь в смысл сказанных слов, и продолжал смотреть на своих любимых женщин странным, отвлеченным взглядом человека, мысли которого бесконечно далеки отсюда. Он не вслушивался в их традиционно-легкие пикировки, в имена каких-то Пети и Васи — вероятно, очередных безнадежных поклонников Татки, учившейся в аспирантуре того факультета, где преподавала Ксения. Она полностью разделяла безумную страсть матери к ее оригинальным эскападам и совершенно не собиралась, что называется, «устраивать свою личную жизнь». Алексей и не пытался разобраться в хитросплетениях кафедральных дел, на которые вдруг перескочил разговор увлекшихся женщин, он просто смотрел на них — таких родных, таких единственных, таких прекрасных…

И в это мгновение Ксения остановилась на полуслове, положила ладонь на его руку и тихо спросила:

— Тебе хорошо сейчас?

Алексей вздрогнул от неожиданности, искренне кивнул. И тут же искусительница-память подбросила ему, как совсем недавно другая женщина, в другой квартире, примерно так же положила свою руку на его и другим тоном — не мирно-обыденным, как у Ксении, а расслабленным и интимно-счастливым — задала тот же самый вопрос: «Тебе хорошо сейчас?…» Он тогда тоже кивнул, и в тот момент ему казалось, что он и в самом деле никогда еще не был счастливей и что ради этого счастья он готов отказаться от всего, что составляло для него до сих пор смысл понятий «семья» и «любовь»… Ошеломленный вкусом собственного тихого предательства, который он почувствовал теперь, Алексей мысленно чертыхнулся, потом отговорился делами и сборами, поблагодарил жену и быстро поднялся из-за стола.

Завтрак закончился, и вместе с ним закончились легкость, праздничность и простота бытия. Он вышел в холл, ощущая себя внезапно ослепшим и вновь потерявшим способность ориентироваться в собственных желаниях и мыслях. У входной двери он наткнулся глазами на два аккуратно уложенных, тяжеленных даже на вид рюкзака и чертыхнулся еще раз — теперь уже вслух. Его жена и дочь увлекались спелеологией, с ума сходили от опасных путешествий по подземным пещерам — чем опасней, тем лучше! — и нынешним вечером отправлялись в очередное из них: в Каповы пещеры, на Урал, в краткосрочную геолого-разведывательную экспедицию.

«Понимаешь, — звучал в его памяти чуть низковатый, грудной голос Ксении, — на поверхности земли удивительных, таинственных мест, о которых человеку ничего не было бы известно, уже не осталось. Первооткрывателем теперь можно оказаться только в космосе, в глубине океана или там, под землей, куда, если уж попадешь однажды, невозможно опять не стремиться. Ох, Лешка, если б ты знал, как там красиво!..»

«Вот и занималась бы космосом, — ворчливо ответил он ей тогда. — Я с удовольствием подарю тебе подзорную трубу, чтобы наблюдать за звездами…» «Какой ты глупый, — убежденно и как-то совсем необидно возразила жена, обнимая его и прекращая прения обычным женским способом — поцелуем. — Любовь же не бывает по заказу. Понимаешь, я люблю весь этот подземный мир, — узкие ходы и отвесные колодцы, темноту, полную жизни и внутреннего света, страх и восторг перед неизведанным, преодоление себя во имя заветной цели, когда из мрака и тесноты ты попадаешь наконец в огромный мерцающий зал, с которым не сравнится по красоте ни один дворец мира…»

Тогда, много лет назад, ее шепот замер, растворившись в ласках — она впервые поверяла ему свое безумие, свою профессиональную страсть, и он не смог устоять ни перед этой женщиной, ни перед притягательной силой ее убеждения, сдался, уступил, не настоял на своем. Позже ее экспедиции делались более рискованными и частыми, она втянула в них рано повзрослевшую дочь, отдавала им все свободное время и, когда Алексей звал жену в Европу, на очередной фестиваль или на модный южный курорт, только смеялась в ответ: «Дан приказ тебе на Запад, мне — в другую сторону…» С годами он стал язвительно — и, вероятно, не совсем справедливо — замечать ей, что как женщина она сильно бы выиграла, если бы тратила побольше времени на себя лично и на всякие милые женские пустяки, занимаясь своей внешностью не только перед их театральными выходами в свет, а постоянно и регулярно… Увы! Его доводы не оказывали на Ксению, чья жизнь была полна настоящими, а не высосанными из пальца эмоциями и неподдельным восхищением многих мужчин, никакого воздействия.

Теперь же Алексей стоял в спальне, у ее туалетного столика, задумчиво вертя в руках одну из любимых Ксюшиных «игрушек» — горку, маленькую модель подземного мира, сделанную по эскизу жены из восхитительных кусочков горных пород ее приятелем-ювелиром. Мелкие кристаллики агата, малахита, турмалина, топаза, горного хрусталя и еще каких-то неведомых Алексею самоцветов были причудливо склеены в островерхую скалу с крошечной пещеркой у подножия; безделушка была по-настоящему красивой, таинственно переливалась в его руках и казалась ему воплощением странной, загадочной и совершенно непонятной для него жизни его любимых женщин.

Вздохнув, он осторожно поставил горку на место и подошел к окну. Внизу волновался и бурлил Ломоносовский проспект, вдали высился шпиль университета, и неясный аромат цветущих яблонь из университетского сада и с бульваров — весна в этом году была на редкость ранней и дружной — словно плескался в голубоватой дымке утра. Алексей закурил наконец первую за утро сигарету и, запретив себе думать о чем бы то ни было, прислонился головой к холодному стеклу оконной рамы.

— Ты все-таки сердишься? — раздался за его спиной голос Ксении. На сей раз он вовсе не был для него неожиданным: Алексей прекрасно слышал, как она вошла в спальню, но ему не хотелось ни оборачиваться, ни спорить о том, о чем спорить было давно бесполезно.

— Нет, — ровным тоном ответил он и, обернувшись, приобнял жену. Так стояли они рядом, глядя друг другу в глаза, ни о чем не спрашивая и не давая друг другу никаких советов или обещаний. Между ними лежала целая жизнь, и Алексей Соколовский истово помолился Богу, чтобы эта жизнь оставалась их общей жизнью и дальше — долго, долго, до конца, до последней березки над холмом…

А Ксения, с сожалением оторвавшись наконец от мужа, кивнула на аккуратно застегнутый дорогой кожаный чемодан, стоявший в углу комнаты, и спросила:

— Ты смотрел?… Я все положила тебе как обычно, но все же взгляни на всякий случай, вдруг что-то забыла.

Он рассеянно кивнул и, вернувшись наконец сердцем к тому, что последние месяцы полностью занимало все его мысли, взволнованно, с жаром заговорил:

— Ты только представь себе, Ксюха: специальная номинация Венецианского фестиваля, сотня экспериментальных театров со всего мира, лучшие театральные имена! А я не уверен на этот раз — нет, не в спектакле, но в труппе, в ребятах… Что-то не то творится у меня в последнее время…

Он осекся, не желая полностью посвящать жену в то, что происходило у него в театре — и происходило-то, пожалуй, прежде всего, по его вине, — но Ксения, не обратив внимания на его нечаянную проговорку, осторожно заметила:

— Мне кажется, ты напрасно нервничаешь. Да и тебе ли беспокоиться об уровне труппы? Ты был с ребятами в Авиньоне, был в Англии, объездил чуть ли не всю Европу — и никогда, нигде ни одной осечки!

— Но уровень, статус, ответственность! Нет, ты не понимаешь! — Он едва не сорвался на крик, но усилием воли приказал себе задавить его, замолчать, остановиться. Затронутая тема была слишком болезненной для Алексея, жена действительно слишком мало знала об истинном положении дел в театре. Поэтому, боясь, что не сможет сдержаться, он резко отошел от окна и сделал вид, что углубился в изучение разложенных на кровати документов.

— Я все понимаю, — успокаивающим тоном произнесла Ксения. — Я понимаю, что ставки слишком велики: у тебя есть что терять, а твой возраст и уровень известности не могут позволить бездарных промахов, когда любая ошибка будет воспринята финалом твоей творческой молодости. Исписался, изработался, закончился как режиссер… о, я знаю, что говорят в таких случаях! Но ты сейчас слишком взвинчен. Успокойся, остановись. Все будет как надо. Ты сделал отличный спектакль. Это говорю тебе я — твоя жена. Поверь мне…

Ему стало стыдно за свою вспышку. Ксюха права: спектакль был очень хорош… Он знал это так же твердо, как и то, что сумеет рано или поздно все исправить в своей профессиональной жизни, вернуть ситуацию в труппе к исходному статус-кво, избавиться от косых взглядов и двусмысленностей. Сумеет… когда-нибудь. Но не сейчас. А Италия была уже вот она, рядом, завтра, вечерним рейсом…

Легкое прикосновение прохладных пальцев Ксении к его щеке вернуло Алексея на землю.

— Ты будешь очень занят вечером? Сумеешь отвезти нас в аэропорт?

— Конечно, конечно! — торопливо проговорил он, удерживая руку жены на своем лице. — Репетиция закончится часа в четыре. Я дал ребятам время, чтобы собраться и отдохнуть перед завтрашним отлетом.

И, поколебавшись немного, добавил:

— Пожалуйста, береги себя и Наталью. Я… буду очень, очень скучать.

Ксения молча кивнула. Задержала взгляд на его лице, чуть-чуть улыбнулась озорно и насмешливо, как частенько улыбалась в их ранней юности, и вышла из спальни, оставив после себя слабый аромат духов, тихий отзвук шагов и растворяющийся в воздухе призрак разлуки.

Глава вторая. Театр на Юго-Западе

— Свет! Свет на сцену!! Вы что там, заснули?!

Алексей отшвырнул в сторону зажигалку, которую в течение всей репетиции крепко сжимал в руках, и напряженно подался вперед. Финальная сцена спектакля давалась плохо; ему казалось, что артисты грешат ложным пафосом и ненужной многозначительностью. А тут еще помощники дали неверный свет, и конец вовсе оказался смазанным…

Соколовский вез в Италию лирическую балладу о двух влюбленных, и если можно было чем-то убить спектакль — так это как раз дефицитом искренности и дешевым «перебором». На протяжении сорока минут на сцене были только двое героев, пара стульев и зонтик. Этот зонтик то укрывал актеров от дождя, то в сложенном виде разделял их в минуты ссоры своим острием, как когда-то меч целомудрия в средневековой поэме между Тристаном и Изольдой, то становился качелями, на которых влюбленные уносились навстречу мечте и радости. Зонтик парил над сценой куполом фантастического парашюта, сверкал остро отточенной пикой в луче света, падал, внезапно складывая крылья, словно гигантская бабочка, и однажды… просто ломался, как ломается любовь. Эта тонкая, поэтичная история была хороша и по замыслу, и по сценарию, и по режиссуре, но ее хорошо надо было и сыграть.

Сейчас, глядя на своих ребят, Алексей вновь мысленно перебирал в памяти те события, которые привели его к этому спектаклю и к близкому уже фестивалю. Сам некогда бывший талантливым и непростым в работе актером, Соколовский всегда знал, чего он хочет, умел выстроить свою роль как броское цветовое пятно и — до безумия конфликтовал с режиссерами, которые пытались подчинить его себе и собственному видению спектакля. Он ссорился, рвал отношения, менял театры, обвинял уважаемых в театральной среде лиц в непонимании и банальности и в конце концов, как и следовало ожидать, заслужил репутацию капризного и непредсказуемого человека, хотя при этом и яркого, профессионального исполнителя.

Догадавшись, что ему стало попросту тесно в рамках, выстроенных чужой творческой фантазией, Алексей сумел пересмотреть свою дальнейшую профессиональную карьеру так же неожиданно и круто, как он поступал с предлагаемыми ему ролями. Он не просто стал известным режиссером, но и создал собственный театр. Театр молодежный, необычный, экспериментальный, набор в который Соколовский проводил чуть ли не с улицы; и в то же время — театр-антипод, театр-вызов, театр-сюрприз. Как ни странно, он был антиподом и всем тем проектам, которые в нынешней России принято называть экспериментальными и молодежными. У него не было ничего общего с нашумевшим в последние годы в столице «Метро»: ни ориентации на жанр популярного мюзикла, ни ставки на технические эффекты, ни броских трюков. Его спектакли, камерные и не слишком дорогие для сценической постановки, быстро сделались мерилом хорошего вкуса, символом нового театрального тона, знаком возврата к вечным человеческим ценностям. Вопрос: «Вы видели новую работу Соколовского?» — сделался таким же естественным в светском столичном обществе, как некогда вопрос о посещениях закрытых просмотров кинофестивалей или престижных выставок в иностранных посольствах. И это несмотря на то обстоятельство, что добираться до его театра приходилось долго и неудобно — на самую окраину Москвы, в старое помещение бывшего клуба, переоборудованного умелыми руками самих актеров…

Соколовский начинал с легких экспромтов, этюдов на выбранную ими свободную тему, и его ребята, оказавшиеся не задавленными массовой поп-культурой, по которой сходят с ума их сверстники, не уставали поражать своего руководителя смелостью, мудростью и тонкостью чувств. Откровенно говоря, Алексей поначалу и сам не ожидал от них такого понимания, такого созвучия собственным мыслям; в раскованности, уверенности и яркости талантов молодых актеров он был уверен заранее, все эти качества диктовались их возрастом, а вот чуткость, терпение, какое-то несвойственное лихой молодости чувство меры и соразмерности, ощущение прекрасного в жизни и на сцене — о, это было потрясающе! И он захлебнулся работой с ними, репетировал до трех, четырех часов ночи, ездил с ними по соседним городам — что было уж вовсе не обязательно для режиссера его уровня и его статуса! — решал их проблемы с регистрацией в столице и принимал близко к сердцу семейные сложности… Словом, он жил своим театром, и театр отплатил ему признанием и любовью.

Мало-помалу случайные люди отсеялись из его труппы. Ушли те, кто прибились к театру из праздного любопытства, из суетного славолюбия, и те, кто не «совпадали» с ним по мироощущению и накалу чувств. Зато пришли выпускники театральных училищ, которые слетались теперь на имя Соколовского, как мотыльки на пламя свечи, не ведая, как просто обжечься рядом с ним и как не прощает он халтуры и непослушания; появились и профессиональные актеры, убедившиеся в его компетентности и таланте; блеснули даже несколько восходящих «звездочек» российского театра. Театр рос и набирал силу, становился похожим на Ноев ковчег, приобретал все большую популярность, но что-то и терял — безвозвратно, нечаянно, непоправимо, как теряются молодость и свежесть. Именно в это время Алексею удалось добиться статуса экспериментального молодежного театра при Министерстве культуры России. Бюджетных денег это принесло немного, зато дало стабильность и уверенность в завтрашнем дне, а также большее доверие спонсоров, которых, кстати, и без того было достаточно благодаря его собственной известности и успехам труппы. Одновременно он создал вторую труппу при театре — более профессиональную и более соответствующую его новым замыслам. Ребята-непрофессионалы, перестав ощущать его внимание и интерес, начали разбредаться кто куда; многих он потерял из виду, со многими сталкивался только случайно, испытывая при этом невольную горечь и чувство неловкости. Кого-то он определил в театральные училища, кого-то сумел пристроить в другие любительские труппы (его собственный театр уже никто не посмел бы назвать любительским!), кому-то не смог помочь ничем и попросту выбросил из головы. Не позволяя себе даже мысленно произнести слово «предательство» по отношению к собственному поступку, иногда он все же ощущал вину перед тем своим, первым театром, первой труппой десятилетней давности — как перед первой любовью, забытой и уже тем самым вроде бы преданной. Но он не давал разгореться этому ощущению. Чувство вины способно было помешать ему идти вперед и добиваться поставленных целей. А цели были серьезные, и сделать Алексей успел немало.

И вот теперь он смотрел на любимых актеров — умелых и талантливых профессионалов — и не мог понять, почему такое раздражение вызывает в нем то, что они делают. «Мои ребята поняли бы меня сейчас», — мелькнуло у него в голове, и он не успел осознать, что только что с легкостью отрекся и от этой труппы, назвав своими тех, кто начинал с ним когда-то, много лет назад, и от кого он с такой же легкостью отказался, когда поменял тех на этих…

— Так, финальную сцену еще раз! Не надо патоки, ее и без того достаточно в тексте. Мимика, интонации, пластика — все должно быть сдержанным. Поехали!

— Алексей Михайлович, четвертый раз повторяем! Глаз уже «замылился», только хуже сделаем…

Иван Зотов, один из лучших актеров труппы с амплуа героя-любовника, редко позволял себе спорить с режиссером, и в его возражениях обычно всегда присутствовало рациональное зерно. Однако сейчас Соколовский раздраженно бросил:

— Что? Бунт на корабле?!

И актерам пришлось подчиниться.

К слову сказать, как раз игра Ивана не вызывала сейчас у Алексея претензий. Все внимание он сосредоточил на действиях героини: были в кошачьей грации актрисы, в воркующих интонациях ее голоса какие-то нюансы, шедшие вразрез с основной трактовкой образа. И, мучительно пытаясь разобраться, что же именно она делает не так, до боли в глазах вглядываясь в рисунок ее движений, он пытался отделаться и от слишком зримых воспоминаний о том, как движется и живет это тело в минуты страсти. Женщина-вамп, которая умела принести ему столько наслаждения своей гибкостью и раскованностью, абсолютной свободой поведения, никак не хотела спрягаться в сознании режиссера с образом лирической героини — тонкой, почти бесплотной, воздушно-прекрасной… И оттого Алексей злился и чувствовал, что сам упускает какие-то возможности решения этой последней, такой важной для всего спектакля в целом, сцены.

— Лида, зайди ко мне в кабинет, — отрывисто произнес он, когда замерли финальные звуки музыкального сопровождения, и грузно поднялся из кресла. Неуклюже пробираясь между рядами зрительного зала — он знал, что в минуты огорчения и растерянности теряет грацию, начинает двигаться принужденно и не слишком красиво, — Алексей поймал на себе несколько косых взглядов, долетевших из группы актеров, стоявших возле сцены, и даже осколки недружелюбной фразы «…разумеется, она… это же Венеция!». «Ну ничего, — подумал он, стиснув зубы и мысленно грозя сам не зная кому, — я вам еще покажу!»

В кабинете он отдернул тяжелые бархатные шторы, давая лучам майского солнца свободно проникнуть в промытое до блеска стекло, включил кофеварку и нажал кнопку электрического чайника. В их маленьком здании на Юго-Западе столицы, принадлежавшем театру, был уютный и не слишком дорогой кафетерий, но Алексей предпочитал пить кофе у себя в кабинете, а Лида, он знал, не признает ничего, кроме зеленого чая.

Раздался короткий стук в дверь, и сразу же, не дожидаясь ответа, вошла героиня. Она шла к нему, как могла бы идти вся молодость мира, словно неся на вытянутых руках в дар свою отчаянную юность, не признающую условностей любовь и яркую, вызывающую красоту: буйная копна темных шелковистых волос, широко расставленные синие глаза, немного великоватый, но хорошо очерченный рот, превосходная кожа, высокая грудь, стройная и очень женственная фигура… Правда, каждый раз, когда он видел Лиду, его первой мыслью была ассоциация с фотомоделью — длинноногой манекенщицей с обложки журнала, и нельзя сказать, чтобы эта ассоциация очень уж украшала актрису в его глазах. Типичное и набившее оскомину редко нравится режиссерам… Но в Лиде ее подчеркнуто сексуальная внешность, во-первых, с лихвой окупалась актерским талантом и темпераментом, а во-вторых… Боже, и в-третьих, и в-четвертых, и в-пятых — до чего же она была хороша!

Она уселась напротив него и спокойно — даже чересчур спокойно — спросила:

— Я плохо играла сегодня?

— Нет, — он выдержал паузу, подвинул к ней чашку с душистым жасминовым чаем, достал из инкрустированного шкафчика коробку шоколадных конфет с коньяком и только после этого продолжил: — Не плохо. Но ты играла иначе. Понимаешь, что я хочу сказать? На сцене была другая женщина, и эта — другая — ломает мою идею. Мы так не договаривались, Лида.

Она расслабленно откинулась на мягкую спинку кресла.

— Слава богу, Алеша, а то я уже начала беспокоиться. Ты как-то странно смотрел на меня сегодня. А что касается образа… Ты же знаешь, я не умею быть одинаковой всякий раз.

— Никто и не просит тебя быть одинаковой. Но соответствовать замыслу ты ведь должна, верно? Черт возьми, ну не мне же учить тебя актерскому мастерству!..

Лида засмеялась едва слышным, хрустальным, как звук замирающего вдали колокольчика, смехом и, перегнувшись через столик, нежно погладила Алексея по щеке. Опять женская рука прикасалась к его лицу, как и утром, но эта рука была совсем другой — мягче, теплее, и пахла она незнакомыми, остро-пряными духами. Не сумев совладать с собой — настолько притягивала его к себе эта молодость, у которой был одновременно и привкус недозволенности, и привкус порока, и привкус подлинной страсти, — он прижался к этой руке и закрыл глаза. Господи, прости меня, подумал он. Я не должен этого делать. Но я не могу…

— Все будет хорошо, — прошептала женщина, и он не понял, которая из двух. — Ты сделал отличный спектакль. Это говорю тебе я — я, твоя любимая актриса…

— Ты сделаешь на сцене то, что я просил сделать? — спросил Алексей, не открывая глаз.

Она молча отняла свою руку и поднялась, отошла прочь. Когда Алексей открыл глаза, Лида стояла, прислонясь к противоположной стене, и смотрела на него упрямым, немного искоса, исподлобья взглядом.

— Ты знаешь, что говорят о нас в труппе? — ответила она ему вопросом на вопрос. Соколовский знал за ней эту привычку — перескакивать в разговоре с предмета на предмет и обходить молчанием то, что почему-либо ей не нравилось. Он пытался отучить ее от этой великосветской замашки однако, есть ли на свете хоть что-нибудь, от чего стареющий и слегка влюбленный мужчина может отучить двадцатишестилетнюю красавицу!

— Знаю, — нехотя ответил он. — А тебя это беспокоит?

Лида повела точеным плечом.

— Не то чтобы очень, но все-таки… Дело же не в том, что они говорят, будто я твоя любовница, — это как раз чистая правда, милый. Но именно этому пикантному обстоятельству они приписывают то, что ты даешь мне лучшие роли, поставил в расчете на меня «Зонтик» и теперь как раз эту вещь везешь в Венецию… И берешь с собой не всю труппу, как обычно, а только пятерых. Хотя все знают, что с тобой «едет» и новая пьеса, для которого ты собираешься отыскать там спонсоров, и, значит, тебе потребуются показы актерских сил и возможностей театра…

— Ну, почему отправляются только пять человек, так это надо спросить у нашего нынешнего спонсора, — хмуро проговорил Соколовский. — Он оказался не настолько богатым, как хвастался в начале нашего сотрудничества. И, между прочим, надо сказать ему спасибо и за это. А что касается того, что я отдаю тебе лучшие роли…

На этот раз пауза повисла надолго. Алексей твердо знал, что Лида Плетнева — хорошая актриса. Но еще он знал, что актрисы ее уровня в его труппе тоже есть. Да, она — нервная, трепетная, темпераментная, с превосходной фактурой и прирожденным артистизмом, живущая чувствами, а не разумом и выплескивающая свои чувства на сцене не чинясь, не мелочась и не жадничая… Все это так. И все же за те два года, что она провела в его театре, он вполне бы мог разумнее высказывать свои режиссерские предпочтения. Правы, правы, конечно, злые языки, Алексей внезапно понял, что еще до того, как Лида стала его любовницей — а это случилось не так уж и давно, — он неосознанно выбирал к постановке пьесы, рассчитанные именно на ее амплуа, на особенности ее дарования, с центральными ролями, как нельзя лучше подходившими этой очаровавшей его женщине.

— Да? — мягко вернул его к действительности Лидин голос. — Так как насчет того, что ты отдаешь мне лучшие роли, поскольку я сплю с тобой?… Может быть, в действительности я просто бездарна? Глупа? Ни на что не гожусь? Вернее, гожусь, но только для одной роли — режиссерской подстилки?… Разубеди меня, Соколовский. Прошу тебя.

Она говорила легко, иронично, чуть-чуть ерничая, и все-таки из ее тона, а еще больше из ее взгляда, Алексей понял, насколько важен был для Лиды его ответ. Актеры — как дети, — подумал он, — каждый день нуждаются в поглаживаниях и комплиментах. Неужели она и впрямь так ранима, так зависима от чужого мнения, так не уверена в собственных силах?» И тут его осенило: может быть, этой неуверенностью объясняется и новый рисунок роли — изломанный и неровный, — который она попыталась воплотить сегодня на сцене? Ну, если так…

Он набрал побольше воздуха в легкие — этот прием был им хорошо отработан для тех случаев, когда надо было придать большую убедительность собственным словам, когда он сам в них отнюдь не уверен, — и заявил:

— Я даю роли тем актрисам, которые в данный момент отвечают потребностям театра. Наше ремесло не терпит ни благотворительности, ни милостыни. И прошу тебя поверить, дорогая, что я бы не дал тебе ни полушки, невзирая на все твои постельные таланты, если бы на сцене ты меня разочаровала.

Это выглядело грубо, и Алексей прекрасно сознавал, что говорил. Но грубость была намеренной, рассчитанной именно на то, чтобы девушка поверила в его искренность, его профессионализм и его непредвзятость. А сам-то он верил ли в них сейчас?…

Прием сработал безупречно. Лида с облегчением вздохнула и вернулась к столу. Медленными глотками допила свой зеленый чай, совсем остывший, веселым жестом кинула в рот коньячную шоколадку из коробки и сказала:

— В Венеции я буду совсем другой на сцене. Такой, как ты хотел. Обещаю.

Ему хотелось тоже вздохнуть с облегчением после этих слов, но он мог позволить себе сделать это только мысленно. И, уже провожая ее к двери, походя целуя сочные, теплые губы, он перекинулся с ней еще парой легких фраз, как шариком пинг-понга в изящной и необременительной игре.

— Увидимся сегодня вечером? — спросила она.

— Нет, мне нужно отвезти своих в аэропорт… Завтра, Лидуша, все завтра. Я буду свободен и буду с тобой. И у нас появится целая неделя солнца, красоты, игры, творчества… Ты, я и Италия. О чем еще можно мечтать?

— Действительно, — эхом откликнулась Лида, — о чем?…

Он вернулся к своим бумагам, к своей чашке кофе, к своим размышлениям и вдруг поймал себя на том, что сидит, уставившись в одну точку, а перед глазами у него не мельтешение невесомых пылинок в столбе солнечного света, а белая равнина, молчаливые деревья и прочерченный в воздухе крылом черного ворона острый след.

Был почти час ночи, когда Алексей наконец-то вернулся из аэропорта, посадив в самолет жену и дочь и повторив им на прощание тысячу раз, как он любит их и как будет по ним скучать. В этих фразах не было ничего неискреннего или вымученного, но в слегка чрезмерной пылкости его поцелуев оказалось нечто такое, что Ксения, чуткая, как все жены «со стажем», оценила слегка приподнятой бровью и невольной усмешкой.

«Вечный прокол мужей, ощущающих себя небезупречными, — думал он потом, ровно ведя свой жемчужно-серый «ауди» по блестящему после дождя асфальту. — Постоянное стремление предупредить подозрения, прикрыть тылы — и вечный проигрыш, потому что это только настораживает женскую интуицию… Но разве я и в самом деле виноват? Разве интрижка с женщиной, которая ничего не требует и ничего от меня не ждет, представляет хотя бы минимальную угрозу для семьи? Какая чепуха!»

Однако, думая так, он невольно кривил душой и сам понимал это — потому что не было на свете ничего, что могло бы оторвать его от Ксении, и не было того, что заставило бы его сейчас отказаться от Лиды.

Соколовский, расхаживая по опустевшей квартире, снова понял это, когда внезапный телефонный звонок (только один человек теперь мог звонить ему глубокой ночью) заставил его напрячься и ощутить легкий укол в сердце.

— Ты уже дома? — Голос Лиды в трубке был сонным и тягучим, и перед его мысленным взором внезапно воскресла вся она: гибко потягивающаяся в постели, едва прикрытая легкой тканью простыни — ей всегда жарко, словно внутри у нее полыхают вулканы, — соблазнительная и прекрасная, как все на свете Евы. Нет, как ни одна из них, как никто на свете!..

Ему пришлось тут же напомнить себе, что она значит для него куда меньше, чем уверена. И только после этого он смог ответить ей спокойным и тоже чуть сонным голосом:

— Дома. И, честно говоря, уже засыпаю… — Алексею стало немного стыдно за собственный громкий зевок, но, право же, она становится чересчур навязчивой.

— Не скучно засыпать в одиночестве? Я могу вызвать такси и через полчаса буду у тебя.

Господи, она что — сошла с ума? Лида могла быть вздорной, упрямой, капризной, но она никогда не была — по крайней мере, Соколовский не знал ее — ненасытной, настойчиво домогающейся мужского внимания и предлагающей самое себя. Что-то случилось? Что-то, кардинально меняющее схему ее поведения? И требующее, на ее взгляд, немедленного обсуждения с ним? А вслух он уже проговаривал осторожным и даже равнодушным тоном:

— Разве мы не все обсудили с тобой в театре? Прости, Лидуша, я так вымотался за день… А завтра — ты не забыла? — уже Италия.

На мгновение он стал неприятен сам себе — тоже мне, целомудренный Иосиф! — но другого решения быть не могло. Лида никогда не появлялась у него дома; это вообще было не в привычках Соколовского — приводить любовниц в супружескую спальню и в перерывах между ласками рассматривать с ними семейные альбомы, походя наливая кофе в любимую чашку жены. Не так уж много серьезных связей и было-то в его жизни, но в каждой из них он неукоснительно придерживался принципа: не смешивать удовольствия с чувством долга, не создавать угрожающих ситуаций ни для семьи, ни для любовного увлечения, дать любой ситуации «остыть» и умереть естественным путем — прежде, чем жена догадается о происходящем, а подруга начнет грезить иным финалом… Наверное, это было не слишком морально, но зато куда разумнее, нежели лепить драму на драме, превращая жизнь в мыльную оперу.

Кажется, он не ошибся в выборе тактики и на этот раз, потому что Лида мгновенно «отыграла» свой неудачный ход назад и рассмеялась легким, чуть хрипловатым смехом:

— Я пошутила, глупый! Неужели ты думаешь, что существует на свете мужчина, ради которого я способна ночью разориться на такси?! Спокойной ночи, Соколовский. Увидимся завтра в Домодедове, да?

— Спокойной ночи, — с облегчением откликнулся он. — Не опаздывай, прошу тебя. Ты ведь знаешь, как важна для нас эта поездка.

— Да? Для нас?… — иронично подцепила его собеседница на невольной двусмысленности. — В таком случае, конечно, не опоздаю.

И — гулкие, короткие, как оборвавшееся слово, гудки в трубке.

Задержавшись на мгновение, он положил трубку на место и только тогда заметил, что во время разговора крутил в руках старинную серебряную рамку, из которой с черно-белой фотографии — Алексей не признавал цветных пленок, они казались ему раскрашенными лубками — ему улыбалось счастливое, молодое, почти совершенное по чеканности рисунка лицо дочери. Татка была больше похожа на него, чем на мать. Она была не просто хорошенькой, в ней ощущались благородство, порода, чистота линий — все то, что люди знающие ценят превыше обычной миловидности, а иногда и превыше красоты. Наверное, княжеская кровь сказывается, усмехнулся про себя Алексей и бережно поставил портрет на место, на полочку деревянного секретера — древнего, резного, с полным письменным прибором на столешнице, — который так ловко вписался в их гостиную. Этот секретер, серебряная рамка для фото, несколько живописных подлинников известных русских художников да тонкая связка писем и дневниковых записей, перехваченных узкой розовой ленточкой, — вот и все, что осталось ему от бабушки, которой он никогда не видел и почти никогда не вспоминал. Это — и еще запутанная, темная история, пронизанная страстью, ненавистью и разлукой. История, притягивающая его своим драматизмом и отталкивающая слишком запутанной фабулой, в хитросплетениях которой ему никогда не хватало ни желания, ни терпения разобраться…

Часы в гостиной пробили два, и Алексей подумал, что надо бы наконец уснуть. Но не спалось, и он снова и снова бродил по квартире, как сомнамбула, нервно втягивая ноздрями запахи и флюиды, напоминавшие о присутствии жены и дочери. Его глаза то скользили по строгой и классической в своей изысканной простоте мебели гостиной (обставляя дом в соответствии со своими вкусами и пожеланиями Ксении, он лишний раз убедился, насколько больших денег стоит такая вот простота), то цеплялись за любимые литографии и рисунки на стенах — эскизы к его постановкам, зарисовки различных сцен спектаклей, дружеские шаржи на актеров театра, — то он прикипал вдруг взглядом к брошенной на кресло Таткиной блузке или позабытому женой мягкому халатику. Все в доме сейчас выдавало поспешность женских сборов, многие вещи оказались не на своих местах, и обычно в подобных ситуациях Алексей успевал перед собственным отъездом привести квартиру в порядок. Именно так он намеревался поступить и в этот раз, он собирался сделать это завтра, в воскресенье, но почему-то нечаянно поймал себя на мысли, что ему жаль тревожить хаос милых пустяков и случайных небрежностей, живо напоминающий ему о семье. Пусть все остается как есть, неожиданно для себя решил он. С удовольствием поживу потом недельку среди этих брошенных, родных и знакомых вещей. А вернутся девчонки — и уберем все вместе. И снова в доме запахнет пончиками, и теплые, сладкие запахи ванильного теста выплеснутся из распахнутых окон, и Наталья непременно зазевается и упустит на плиту кофе, а Ксения, смеясь, будет упрекать ее в безалаберности, и ароматы жилья и жизни перемешаются с их общими воспоминаниями, а дом оживет и очнется от нынешней спячки, и все пойдет как прежде.

Воспоминания о Ксюшиной стряпне вдруг пробудили в нем зверский аппетит, и Алексей стремительно ринулся на кухню, торопливо соображая, осталось ли что-нибудь в холодильнике из того, что можно было бы перехватить ночью без особого ущерба для фигуры. Пятый десяток — не шутка!.. Еды оказалось более чем достаточно — Ксения превосходно готовила и всегда старалась перед отъездом снабдить остающегося в городе мужа разнообразными вкусностями. Однако ни крупные ломти запеченной осетрины, ни сырные шарики, ни щедро сдобренный приправами и оливковым маслом салат сейчас не показались ему подходящими для скромной трапезы. В конце концов он заварил свежий янтарный чай, поставил чайник на поднос вместе со сливочником и сахарницей и, прихватив пару оставшихся от завтрака пончиков, направился в кабинет.

Он прошел туда через коридор и гостиную, сквозь череду плавных, мягко закругляющихся арок. Во время последнего ремонта ему понравилась современная идея заменить тяжелые скучные двери сквозной, легкой анфиладой дверных проемов. Режиссеру Соколовскому не нужны были полная тишина и уединение, если речь шла о его собственном доме. Напротив, творческий импульс, хорошее рабочее настроение ему придавало сознание того, что близкие находятся с ним, сама атмосфера присутствия в квартире жены и дочери. Слишком уж часто они бывали в разлуке — то его командировки, то их экспедиции, — чтобы еще и добровольно замыкаться в себе, находясь рядом. Алексей знал, что многие из его коллег не выносят пустопорожних, по их мнению, бытовых разговоров, необязательной семейной болтовни, вообще любого «фонового» домашнего шума. Он мог понять их, но сам был не таков. Работая в кабинете, он то и дело перекликался с Ксенией, спрашивая ее мнение по тому или иному поводу, радовался, слыша Таткин негромкий разговор по телефону, ощущал себя включенным в заботы жены, время от времени улавливая ее реплики в сторону заглянувшего в дом аспиранта… Вот и теперь, оказавшись среди ночи в своей «берлоге», как шутя называли кабинет его домашние, он удобно устроился в высоком кожаном кресле, водрузил перед собой на столе поднос, от которого подымался аппетитный чайный парок, и сфокусировал глаза на еще одной фотографии, на сей раз уже семейной, которая привычно украшала собой его рабочее пространство.

И тут ему стало тошно от собственного благолепия. Ага, сказал он себе, примерный муж и семьянин, не успев расстаться с женой и дочерью, не спит ночами и оплакивает недолгую семейную разлуку. А в это время ему звонит любовница и предлагает скрасить его одиночество… Стоп, стоп. Что случилось? Откуда эти смешные угрызения совести?! Или впервые он завел интрижку на стороне? Или есть причины думать, что на сей раз все немного серьезнее обычного? Или?… Да нет же, черт возьми! Все как всегда. Прекрасная семья. Прекрасная любовь. Какого же черта тебе еще надо, Соколовский?…

Впрочем, урезонивая и коря себя за нелепые, елейно-супружеские мысли, Алексей все же чувствовал, что повод для них имеется. Во-первых, странный, необычный для Лидии звонок посреди ночи. Ох, кажется, будут еще, будут у него основания пожалеть, что не смог поговорить с ней сразу и выяснить все, что ее беспокоит!.. Во-вторых, сердце-то екнуло, пропустив удар, когда он услышал в трубке ее голос. А признайтесь-ка, господин режиссер, вам ведь хотелось, чтобы девушка появилась в эту ночь в вашей супружеской спальне, а? То-то. Раньше такого и в самом деле не случалось: Богу всегда отводилось Богово, а кесарю — кесарево. И третье… да, что же третье? Но думать об этом уже настолько не хотелось, воспоминания и ощущения были до того отталкивающими и бездушно-морозными, что Алексей поморщился и выкинул все это, вместе взятое, из головы.

Чтобы успокоиться, он нашел глазами два любимых своих полотна — из тех еще, доставшихся от бабушки-дворянки, — которые украшали теперь стены кабинета и всегда дарили душе отдохновение и радость. Одно из них, видимо, принадлежало кисти кого-то из передвижников и изображало трех барышень, совсем девочек, в легкой и светлой беседке яблоневого сада. Выражения лиц, старинные шляпки и платьица, ажурная зелень листвы над их головами, тихая радость летнего дня — все в картине дышало юностью, свежестью, незамутненной невинностью бытия и такой ушедшей доверчивостью к жизни, что у Алексея всякий раз перехватывало горло, когда он смотрел на нее. Россия, которую мы потеряли… И молодость, которую почти успели забыть…

Зато другое полотно разительно контрастировало с безмятежной наивностью первого. Соколовский считал эту картину бесценной — и было за что. Подлинник Айвазовского, довольно большой по размерам — художник, как известно, любил крупные формы, — с огромной мощью передавал бешенство моря, отчаяние гибнущего в волнах корабля, обреченность хрупкой шлюпки, пытавшейся уцелеть среди разбушевавшейся стихии, и незыблемость и непоколебимость огромной скалы у побережья, на вершине которой орел терзал свою жертву… Несмотря на то, что картина была перегружена деталями и сюжетными намеками, в ней было столько ярости, столько безнадежности и одновременно последней надежды, что она никого не оставляла равнодушным. Понимая это и безмерно гордясь своим раритетом, Алексей повесил картину так, чтобы она прекрасно просматривалась сквозь арку и из гостиной, и даже из коридора — самое сильное пятно в их доме, громкий призыв к борьбе и — ах, если бы Соколовский смог догадаться об этом! — последний шанс на спасение… Однако он не смотрел на Айвазовского. Ему вполне достаточно было нежных тургеневских барышень.

Чай оказался еще крепок и горяч — как он любил, ночь темна и спокойна, тиканье часов было мерным и успокаивающим, и Алексей наконец почувствовал, что этот безумно долгий день наконец кончился. Он прошелся мимо полок с любимыми книгами, раздумывая, не прихватить ли одну из них в постель, тронул рукой пару статуэток, пристроенных сюда Таткой, обвел глазами ворох милых, добрых и, в общем-то, ненужных ему в кабинете вещей, которыми старались украсить его рабочее пространство жена и дочь, и решительно направился к спальне. Глаза слипались по-настоящему; он, собственно, и сам не понимал, что заставляет его изо всех сил цепляться за эту обычную, в сущности, субботу, не давая ей навсегда кануть в небытие. Успев налететь на старую, верную Эрику Иванну (так в доме называли его пишущую машинку, на которой он работал, никак не желая поменять ее на пылящийся в углу навороченный, подаренный какими-то спонсорами компьютер), Алексей наконец добрался до кровати и рухнул на нее, как был, не раздеваясь. Последним, что пронеслось в его сонном мозгу, был голос дочери, услышанный словно наяву: «Пап, пиши всегда на Эрике Иванне! Я так люблю возвращаться домой и слышать твое ворчливое постукиванье. Сразу поднимается настроение и хочется самой сделать что-нибудь стоящее… Ты не бросай ее, папка, ладно?» Ладно-ладно, уже засыпая, проворчал Соколовский. Он и помыслить себе не мог, чтобы писать на компьютере: не доверял современной технике, не мог избавиться от мысли, что достаточно одного неверного движения — и стертым окажется что-то важное, пропадет мысль, испарится вдохновение…

Татка обычно сидела в гостиной в кресле, держа на коленях раскрытую книгу и наблюдая за ним, работающим, в проем арки. У Татки были глаза девочки с картины передвижника и такая же, как у нее, шляпка… И, улыбаясь дочери облегченно и радостно, Алексей наконец окончательно провалился в сон, в котором не было на сей раз ничего тяжелого или холодного.

Глава третья. Ожидание

Рейс «Москва — Венеция» задерживался на час. Прихватив в маленьком кафетерии уютного зала вылета пиво для себя и кофе для Лиды (что поделаешь — зеленого чая здесь не предлагали), Алексей устроился в кресле свежеиспеченного международного аэропорта в Домодедове и попытался мысленно еще раз «прогнать» в памяти весь спектакль, чтобы нащупать самые слабые его места и, может быть, придумать, как их исправить. Неторопливо потягивая ледяной горьковатый напиток из кружки, перебирая в голове реплики пьесы, он отсутствующим взглядом скользил по коллегам из труппы, собравшимся рядом с ним в оживленный кружок, видя и не видя их, думая о своем. Он смог в этот раз взять с собой пятерых, только пятерых — но зато лучших из лучших, самых крепких его профессионалов, прирожденных актеров, чувствующих и работающих в унисон с ним. Помимо него самого и актеров, занятых в «Зонтике», здесь были также Володя Демичев — помощник режиссера и правая рука Соколовского, без которого он не мыслил себе никаких переговоров, никаких деловых или административных контактов, а также супружеская пара Лариных — Леонид и Елена, отличные характерные артисты, которые в связке с лирическим амплуа Ивана и Лиды образовывали мини-труппу, способную «поднять» практически любую пьесу. У Лены, правда, был отвратительный, склочный характер, а Леня в последнее время слишком уж увлекался спиртным, раздобрел и даже малость обрюзг, стал терять сценическую хватку, и режиссер не раз пытался поговорить с ним с позиций и начальника, и друга, прекрасно сознавая при этом некоторую тщетность своих попыток. И все же совместный творческий потенциал Лариных был настолько велик, что с их недостатками приходилось мириться.

Сейчас они собрались рядом с Алексеем, бурно жестикулируя и обмениваясь последними новостями и сплетнями. Настроение у актеров было приподнятое, как всегда перед гастролями: впереди — неизвестность, незнакомая публика готовилась освистать или же прославить их, и эта творческая неопределенность будоражила нервы и щекотала самолюбие. А то, что предстоящее им испытание будет проходить в декорациях прекрасной и древней страны, делало поездку еще более притягательной для них.

— Ах, Италия, ребята!.. Я давно хотел побывать там! — Соколовский невольно вслушивался в легкий, необременительный треп своих соратников.

— Представьте себе: капучино, синьорина и прочие аморе!..

— Не просто Италия, балбес, а сама Венеция! — беззлобно, хотя и грубовато поддел Ивана Леня Ларин. — А что касается аморе, так на это у тебя времени не останется. Сначала Соколовский запряжет тебя на репетициях с утра до ночи, а потом спектакли, переговоры, протокольные мероприятия… Скажи спасибо, если вообще успеешь город посмотреть да пару раз в море искупаться.

— Насчет искупаться — не советую, — с видом знатока заявила его жена. Тонкая до неправдоподобия, с узкими и удлиненными пропорциями тела, со змеиной пластикой, Елена Ларина была одновременно и привлекательна, и нехороша собой, как это бывает с опасными хищниками и двуличными, но притягательными в своей изменчивости людьми. — Между прочим, сообщаю для тех, кто не в курсе, что официально купальный сезон в Италии начинается только с первого июня, а сейчас вода очень холодная. Поэтому в отелях народу мало и пляжи пустые… Уж мы-то точно это знаем, да, Ленчик?

Стараясь всеми силами показать, какими опытными путешественниками по заграничным курортам они с мужем являются, Елена, пожалуй, немного перегнула палку, и первым веселой усмешкой отреагировал помреж Володя. Соколовский знал и ценил умение Демичева мягко ставить на место зарвавшегося собеседника и теперь с удовольствием ожидал его встречной реплики. Однако в разговор внезапно вмешалась Лида, которая на несколько минут отходила «попудрить носик» — ее умение называть не слишком изящные вещи милыми и пикантными именами немало импонировало Алексею.

— Да ладно вам, ребята. И Италию посмотрим, и призы сорвем, и насчет аморе не подкачаем. Или мы не молодцы, или мы не русские комедианты?… Что скажешь, режиссер?

Она подмигнула Алексею, и тот, залюбовавшись поначалу ее стремительной фигуркой и изящной небрежностью движений, тут же невольно рассердился на Лиду за фамильярность. Она никогда прежде столь открыто не афишировала сложившихся между ними неформальных взаимоотношений, и вот пожалуйте: Ларина скривилась в понимающей ухмылке и бросила мужу нарочито многозначительный взгляд. Что же это такое с девицей случилось, в самом-то деле? Однако актриса явно втягивала его в общий разговор, и на ее вопрос надо было как-то отвечать.

— Скажу, что насчет призов вы, скорее всего, погорячились, Лидия Сергеевна. Желающих, знаете ли, и кроме нас достаточно. А насчет любви… — Алексей намеренно не стал употреблять удалого итальянского термина, который с таким удовольствием произносили его коллеги. — Насчет любви пусть каждый решает для себя сам. О деле надо думать, господа актеры! А то болтать-то о победах вы все горазды, а как до работы дойдет… — И он намеренно немного повысил голос, приняв на себя маску отягощенного заботами руководителя и сделав вид, что ему сейчас не до праздного суесловия.

— Получили? — Лида, нимало не смутившись, будто отповедь режиссера не имела к ней лично никакого отношения, прищурила яркие синие глаза. — Работать, работать, господа актеры! — И она так удачно передразнила Соколовского, что маленькая группка дружно расхохоталась, и непринужденные, порхающие реплики вновь понеслись наперерез друг другу в тесном кружке.

А Лида меж тем незаметно отделилась от друзей и присела рядом с Алексеем, глотнув наконец давно уже принесенный им кофе.

— У, какая гадость… — разочарованно протянула она, отставляя в сторону остывшую чашку. — Мало того что отрава, да к тому же еще и холодная…

Алексей молчал, выжидая. Лида подавала ему реплику, как партнеру на сцене, но он не хотел подыгрывать ей в неизвестной ему пьесе. В воздухе носилась гроза, что-то непонятное было и в настроении молодой актрисы, и в ее непривычной игривости, и в повышенной нервозности ее поведения, и он чувствовал, что наступает какая-то решительная минута, сложный и, может быть, ненужный ему разговор, от которого, однако, нельзя уклоняться. Он давно допил свое пиво; теперь ему нечем было занять руки, и он подумал с тоской человека, не привыкшего к сценам: «Какая скука!» — и приготовился к худшему. Сейчас он смотрел на любовницу холодно — того требовало его чувство самозащиты, — и холодность эта была вполне непритворной.

Лида тоже помолчала немного, сообразив, что он не станет послушно подавать ей мячи в той игре, которую она затеяла, и наконец — как прыжок в воду — решилась пойти напролом:

— Я хотела с тобой посоветоваться. Дело, видишь ли, не терпит отлагательств…

Подняв бесшабашный взгляд, она уперлась глазами в иронично-отстраненное выражение его лица и словно споткнулась, как о наглухо запертую дверь. Решимость ее мгновенно улетучилась, и Лида, которую можно было назвать как угодно, но только не глупой, сама уже недоумевала, зачем завела этот разговор перед самой Италией. Получалось, что она опережала события, новая ситуация в ее жизни только начинала развиваться, и благоразумней было бы пока помолчать, предоставив делу идти своим чередом. Но жадное женское любопытство, стремление поскорее выяснить реакцию Алексея на ее новость, заставило ее поторопиться.

Соколовский тоже почувствовал необходимость разорвать неприятную паузу. Чуть поморщившись, он бросил снисходительный вопрос, как подачку назойливому попрошайке:

— Посоветоваться — о чем? Я слушаю, слушаю тебя. Не тушуйся, говори, пожалуйста.

Мгновенный прилив злости помог ей выстроить следующую фразу так, как это было бы больше всего неприятно режиссеру.

— Меня зовет к себе в труппу… сам Смолин… Разумеется, речь не идет сразу о ведущих ролях, но то, что он предлагает, несоизмеримо с тем, что я имею у тебя.

У Алексея перехватило дыхание. Потерять Лиду сейчас — прежде всего как актрису, хотя и как любовницу тоже, — вдруг показалось ему просто немыслимым. Но и молчать в этот раз было нельзя, и он медленно проговорил:

— Я хорошо вижу, что ты теряешь при таком раскладе. Но, извини, совсем не вижу твоего выигрыша.

— Надеюсь, ты не станешь спорить, что статусы твоего и его театра несопоставимы, — медовым голосом произнесла актриса.

— Но у меня ты играешь главные роли. О тебе говорят в Москве, твоих автографов добиваются поклонники, ты самая модная актриса молодежной театральной тусовки… И эту известность ты получила благодаря моим спектаклям, не так ли?

Лида усмехнулась. Алексей и сам понимал, как смешно напоминать женщине о своих благодеяниях, тем более что стремительным ростом популярности она все-таки была больше всего обязана собственному таланту. Но такая новость теперь… когда он сделал на нее ставку, когда уже ищет спонсоров для новой постановки, рассчитанной прежде всего на нее… когда уже составлен репертуар следующего года, который без Лиды рассыплется, словно труха! Черт бы побрал всех этих баб!

— Ты не можешь так поступить со мной, — сказал он нарочито спокойно, но закипая в душе и готовясь дать волю своей ярости, если только она посмеет с ним спорить дальше. Однако Лида спорить не стала, а только вздохнула и, поморщившись, сделала еще один глоток из кофейной чашки.

— Самая модная актриса молодежной тусовки?… Тут ты прав, Соколовский. — Ее голос прозвучал неожиданно тускло, без выражения, и Алексей почти обрадовался этой нежданной апатии, которая показалась ему признаком того, что Лида готова согласиться с его доводами. — Конечно, прав. Но мне уже… ты помнишь, сколько мне лет, Алеша? О, немного: только двадцать шесть. Но для той молодежной тусовки, о которой ты заметил, я через пару лет окажусь старовата. И для того чтобы продолжать звездный марш в экспериментальном молодежном театре, возможно, тоже.

— Ну, только не говори мне, что у Смолина ты собираешься играть старух и вообще мечтаешь остепениться, — ядовито проговорил Соколовский. — И вряд ли там тебе дадут больше, чем я…

— Юра Смолин холост, — мягко напомнила Лида. — Я смогу открыто появляться с ним на людях. А он сможет открыто восхищаться мной не только как актрисой, но и как женщиной. Возможно, ты ничего не слышал об этом, но он вообще всегда поступает именно так. Вот что он даст мне, Соколовский…

Все, приехали. Этого однажды следовало ожидать… Больше всего на свете Алексею хотелось бы сейчас сказать ей что-нибудь такое, что сразу поставило бы все на свои места и напомнило его любовнице об их негласном уговоре никогда не затрагивать этой темы. С любой другой женщиной он только так и поступил бы. Но почему-то сейчас он был оглушен и растерян, не мог найти нужных слов и почти готов был оправдываться. Лида слишком сильно переплелась в его сознании с его театром; ее успех означал для него успех труппы, ее популярность — известность спектаклей, в которых она участвовала, ее присутствие стало для него символом удачи и радости… И потому он не удивился, когда внезапно услышал свой собственный голос, зовущий к перемирию:

— Ты хочешь о чем-нибудь попросить меня? Подожди, не торопись, быть может, мы найдем выход…

— Я? Попросить? — совсем уже изумилась Лида. — Да бог с тобой, Алеша! Это ты всегда просил меня о чем-то, не правда ли? А я никогда ничего не требовала, ни на что не рассчитывала… за это ты и… ценил меня, верно же?

Она помолчала и добавила совсем тихо, будто сказала самой себе:

— Может быть, ты хочешь попросить меня о чем-нибудь? Что ж, я готова тебя выслушать. Только поторопись, Соколовский.

— Поторопиться? — пробормотал совсем уже сбитый с толку Алексей, собирая собственные мысли, предательски разбегавшиеся в разные стороны. — Почему?

— Да вот же, наш рейс объявляют, ты разве не слышишь? — расхохоталась Лида, точно ни о чем другом они и не разговаривали. — Или ты хочешь опоздать? Ну же, скорее!

И она вскочила, потянула его за собой, а смех и гомон остальных актеров закружил и увлек за собой Алексея. Опомнившись через несколько минут уже на трапе самолета, он не мог поверить, что Лида действительно хочет бросить его и театр, и подумал, что весь этот дурацкий разговор ему просто приснился там, в удобных креслах аэропорта Домодедово.

Не может быть, продолжал размышлять Алексей. Этого попросту не может быть никогда…

Она улыбалась ему со своего места так весело и нежно (он отсел в полупустом самолете довольно далеко от их честной компании, отговорившись желанием подумать, поработать), так непринужденно махала рукой, когда ненароком ловила на себе его взгляд, а затем заснула на третьем часу полета, свернувшись в уютный, грациозно-кошачий клубок, что он решил, будто ничего и в самом деле не может быть! Потому что до сих пор все было хорошо. Они искренне понимали друг друга, ему льстили ее трепетная влюбленность и необременительная преданность, не требующая взамен каких-то жертв с его стороны. И что же произошло теперь, когда он позволил себе неосознаваемую вначале им самим роскошь быть зависимым от нее?…

Это началось около полугода назад, в один из дней светлой и удивительно теплой осени. Деревья еще полыхали золотыми и багряными красками, и Москва утопала в сладком мареве последних цветных дней, прежде чем закутаться в строгие черно-белые одежды долгой зимы. В такие дни Алексей всегда особенно остро ощущал преходящую, невозвратную поступь жизни, торопился работать, страстно хотел дружить, говорить, чувствовать… И одиночество воспринималось им личным врагом и невероятной творческой помехой.

Именно таким — пряно-чувственным из-за дурманящего аромата осени и при этом оскорбительно одиноким — выдался для Соколовского тот вторник, который, по сути, перевернул всю его жизнь. Он хорошо помнил свою досаду и горечь, когда в театре сорвалась важнейшая репетиция, сорвалась нелепо и без чьей-то конкретной вины. Просто один из ведущих актеров свалился с острейшим приступом аппендицита, и прямо со сцены его увезла «скорая». Работа в тот день закончилась, не успев начаться. Соколовский метался по артистическим гримерным, матерясь и придираясь ко всякой мелочи. Актеры хмуро огрызались или отмалчивались, предполагая впереди длинные дни простоя.

Потом он долго курил в своем кабинете, распустив труппу по домам. Марал бумагу, пытаясь работать над очередной пьесой, точно зная, что ничего путного сегодня не выйдет, отвечал на чьи-то звонки, бездумно смотрел в окно. Ему было некуда торопиться: Ксении и Наташи опять не было в городе. Ох уж эти их вечные экспедиции, вечные разлуки, постоянное отсутствие любимых женщин именно тогда, когда они необходимы ему!..

Он был несправедлив, конечно, распаляя в себе негодование, но в тот день Соколовскому было не до справедливости. Задыхаясь от отвращения к собственной неприкаянности, от обиды и чувства собственной ненужности, он наконец вышел из кабинета, с грохотом захлопнув за собой дверь. Точно так же он намеревался поступить и со входной дверью театра, который наверняка уже опустел к семи часам вечера, так нелепо свободного сегодня от спектакля. Но, проходя через зрительный зал, внезапно споткнулся взглядом о какое-то движение в застывшем пространстве и с разбегу остановился. Одинокая фигурка, склонившаяся в одном из кресел над кипой бумажных листов, показалась ему провозвестницей удачи и — самое главное — спасением от одиночества.

Женщина подняла на него взгляд, и Соколовский понял, что воистину все к лучшему в этом лучшем из миров. Огромные глаза актрисы, которая всегда казалась ему слишком красивой для мелкой интрижки, ибо другим проявлениям чувств в театре не было у него места, смотрели на режиссера с ощутимым женским превосходством, с сочувственной негой и насмешливым обещанием. И он начал, словно теннисные мячики, подбрасывать ей слова, затевая игру, в нужности которой и сам не был уверен, но, убыстряя ход событий, наивно верил, что каждый новый бросок зависит только от него.

— Лида, как, вы еще здесь? А я был уверен, что все давно ушли. Что вы здесь делаете?

— Я осталась поработать над ролью, Алексей Михайлович. Откровенно говоря, мне не все понятно в вашей трактовке и… я не во всем согласна. Вы не могли бы уделить мне несколько минут, раз уж репетиция все равно не состоялась и вы теперь свободны?

— Разумеется, и с удовольствием! Вам не следовало так долго ждать — надо было просто заглянуть ко мне в кабинет, я ведь все равно бездельничал.

Тут она в первый раз улыбнулась, и с неожиданным прозрением Соколовский понял, что Лида не из тех женщин, которые ходят за мужчинами по их кабинетам. В ее натуре были скорее неожиданные встречи, мистические совпадения, непреднамеренные столкновения, нежели долгие выхаживания и ожидания. Фаталистка, она всегда и все предоставляла решению случая, и уже много позже, сталкиваясь с этой упрямой чертой ее характера, Алексею приходилось и благодарить, и проклинать за нее судьбу и природу.

Они обсудили роль; в нескольких словах пришли к соглашению, причем Алексей легко уступил в тех местах, которые сам считал малозначащими, и Лида дарила его благодарными взглядами, ошибочно приписывая его уступчивость обаянию собственной внешности. Поговорили о том, как долго будет отсутствовать в театре заболевший актер. Посмеялись, посплетничали, посетовали на близкую зиму. А потом «теннисные мячики» начали сыпаться все быстрее, и он едва успевал понимать, куда ведет его теперь уже ее воля. Легкий, ни к чему не обязывающий словесный флирт закружил его в недомолвках, улыбках, воздушных, как цветочный вихрь, фразах, и Алексею показалось, что он обескуражен, когда Лида вдруг встала посреди очередной его шутки и, чуть виновато разведя руками, сказала:

— Простите, дорогой маэстро, мне пора.

— Вы торопитесь? — искренне огорчился Соколовский, который, не ожидая ничего особенного от развития вечера, все же не хотел так резко обрывать приятный, искрометный разговор.

— А вы — нет? — неожиданно резко спросила его собеседница. — Разве вас никто не ждет?

— Представьте себе, нет, — почти польщенный банальным вопросом, улыбнулся режиссер. — Жены и дочери нет дома, они занимаются спелеологией, увлекаются опасными походами по пещерам и постоянно бросают меня одного. Знаете, — доверительно продолжил он, — они просто помешаны на своих камнях. А я каждый раз так переживаю из-за их рискованных экспедиций! Дом кажется совсем пустым, а я чувствую себя неприкаянным и ненужным. А тут еще сорвалась репетиция, заболел актер, пропал день… Впрочем, простите: с какой стати вы должны выслушивать мои жалобы?

И он тоже поднялся, считая беседу законченной. Однако он плохо еще знал эту женщину, реакция которой на любую реплику бывала иногда непредсказуемой даже для нее самой.

— Уговорили, — сказала Лида таким тоном, будто он и впрямь умолял ее о чем-то, и посмотрела ему в глаза своими бездонными очами цвета мрачной морской синевы. — Я беру вас с собой. Ручаюсь, что сегодня вы не будете чувствовать себя одиноким.

Наверное, у Алексея был слишком озадаченный вид, потому что она снизошла до объяснений — весьма необычное для нее занятие, как он не раз имел случай убедиться позже.

— У моей близкой подруги сегодня свадьба, и я приглашаю вас с собой. Особого веселья не ждите и на чрезмерно интеллектуальное общество тоже не рассчитывайте; предупреждаю сразу — это брак по расчету, со всеми отсюда вытекающими, понимаете? Но уж отличный ужин, качественное спиртное и возможность потанцевать обеспечены.

Алексею сделалось смешно от ее серьезного, почти сухого тона; было такое впечатление, будто молодая красивая женщина делает ему деловое предложение, а не зовет с собой на вечеринку. И с чего она вообще взяла, что он потащится в какую-то незнакомую компанию и потратит вечер на чужих людей?… Но чтобы его отказ не выглядел слишком суровым, Соколовский спросил с иронической усмешкой:

— А какие же последствия вытекают из того, что брак совершается по расчету?

— А вот увидите сами, — засмеялась Лида, и Алексей, открывший уже было рот, чтобы закончить вежливым отказом, с изумлением вдруг услышал, как сам же и благодарит за отличную идею и соглашается сопровождать ее.

Так он попал в «Прагу», где шумная компания из сотни человек пила, хохотала и перебивала друг друга, празднуя брак интеллигентной симпатичной переводчицы и немолодого бизнесмена средней руки. Невеста так стыдилась своего подгулявшего и не в меру болтливого жениха, а бизнесмен столь откровенно влюблен был в юную свою партнершу, что Соколовский довольно быстро сумел вычислить, что именно Лида называла «всеми отсюда вытекающими». Понятие о мезальянсе как о роковой ошибке, опасной для обеих сторон, по-видимому, не слишком-то изменилось с девятнадцатого века, и впечатление неравенства брака, рождавшегося у всех на глазах, будило в присутствующих, даже если они не отдавали себе в том отчета, ощущения стыда и тайного недоумения.

Алексей много и, неожиданно для себя, с удовольствием пил в этот вечер, танцевал — не только с Лидой, но и с другими красотками, представленными здесь, точно на выставке тщеславия, — и наблюдал за гостями, словно собирая в копилку новой постановки приметы чуждого ему «новорусского» мира и смутного, непонятного времени. А Лида, казалось ему, в свою очередь, наблюдала за ним, хотя внешне совсем не уделяла ему внимания, порхая по залу и разговаривая с бесчисленными своими знакомыми. Глядя на то, как красиво, хотя и несколько жеманно, она пьет шампанское, танцует, улыбается, Соколовский вдруг невольно задумался о ее судьбе и ее будущем.

Как и многие девочки, выросшие в арбатских переулках в эпоху великого перелома цен и ценностей, вышедшие из простых семей и оказавшиеся вдруг брошенными из тотального дефицита в морок сияющих и недоступных витрин, Лида казалась ему существом, обреченным вечно балансировать между бескорыстием и завистью, любовью и ненавистью, короче, между овцой и волком. Им было шестнадцать, когда последнее десятилетие века рухнуло на них своими переменами; более взрослые уже успели заработать к тому времени хоть что-нибудь — деньги, связи, знакомства; более юные могли еще рассчитывать на везение и правильный выбор пути. А эти девочки, недостаточно взрослые и образованные, чтобы крепко стоять на ногах, но уже достаточно зрелые, чтобы не соблазниться лаврами путаны-валютчицы, воспитанные в новых представлениях о дозволенном и недозволенном, могли рассчитывать только на себя. Его Татка тоже принадлежала к этому поколению, но у Татки было все, а у Лиды, воспитанной матерью-одиночкой, — только ее внешность и ее талант. И, понимая, что для молодой актрисы его внимание — это прежде всего капитал, инвестиция в будущее, гарантия новых ролей, Соколовский все же не мог устоять перед лучезарностью ее искренней улыбки, перед ее неподдельным интересом и красотой, которые она, казалось, готова была бросить на алтарь личного театрального успеха.

Он так глубоко погрузился в свои размышления, что не заметил, как она подсела к нему с бокалом в руке, разгоряченная вином и танцами, и вздрогнул от ее мелодичного голоса.

— Я надеюсь, вы не жалеете, что приняли мое приглашение? Вам не скучно здесь?

— Разумеется, нет. Однако пора и честь знать… о-о-о, время-то уже к двенадцати! Разрешите откланяться и передайте, пожалуйста, еще раз мои наилучшие пожелания новобрачным.

Роскошный букет он вручил сразу по прибытии в ресторан и теперь решил, что вполне может исчезнуть не прощаясь, по-английски. Однако Лида взглянула на него поверх шампанского чуть сузившимися, отстраненными глазами и проговорила:

— Разве вы не отвезете меня домой? Если мы не станем дожидаться десерта, я могла бы предложить вам чашку кофе…

Соколовский колебался не более секунды. Все дальнейшее показалось ему закономерным и простым, единственно правильным из того, что могло произойти с ним в этот одинокий, проведенный со случайными людьми вечер. Он довез Лиду до дома и действительно получил свою чашку кофе — но уже утром, как и рассчитывали, похоже, они оба. Преувеличением было бы сказать, что, зарываясь ночью в темные Лидины волосы, он испытывал к ней что-либо большее, нежели простая благодарность и мужское восхищение ее юностью и свежестью. Алексею вообще казалось, что все произошедшее — не более чем прелестный экспромт; он не собирался увязать в истории, которая началась так неожиданно и даже практически не по его инициативе. Однако мало-помалу ее губы, руки, все ее тело, ее женский шарм и капризы, умение задавать нужные вопросы и молчать в нужные моменты, ее по-мужски точные суждения и стойкая точка зрения на все на свете, ее взгляд искоса и ночной стон в его объятиях — все это мало-помалу сделалось для него необходимым, как воздух. И при том он самодовольно продолжал верить, что связь с Лидой, подобно другим, не столь уж и многочисленным связям с актрисами в его жизни, служит в его судьбе лишь красивым, но вовсе не обязательным украшением, изящным излишеством, без которого он вполне может обойтись и от чего, при необходимости, легко отказаться.

Однако то, что начиналось в порядке легкой интрижки, получило закономерное завершение, в которое он не хотел верить в аэропорту Домодедово, когда узнал вдруг о себе непреложную и печальную истину: он не может потерять Лиду. Все, что угодно, только не это.

Труппа Соколовского поселилась в Лидо ди Езоло — маленьком, прелестном курортном местечке, откуда за несколько минут можно было катером добраться до центра Венеции и где номера в гостиницах стоили неизмеримо дешевле, нежели отели на прославленных венецианских каналах. Зотов с Демичевым и, разумеется, супруги Ларины оказались в двухместных номерах, а Алексею и Лиде достались одноместные — ему в силу его режиссерского статуса, а ей просто потому, что не нашлось напарницы. Так, впрочем, и задумывал Соколовский, отправляясь на фестиваль и рассчитывая число актеров, которых он возьмет с собой. Только теперь все эти расчеты показались ему почти излишними: отпуская коллег погулять по ночной Венеции, он не присоединился к возбужденным новизной друзьям, но и не скрылся от них тайком, чтобы постучаться в Лидину дверь. Он просто коротко пожелал всем приятной прогулки, спокойной ночи и ушел в свой номер.

Быть может, он ждал, что девушка сама придет к нему ночью? Нет, этого не случилось, и, говоря откровенно, Соколовский не слишком-то пожалел об ее отсутствии. Ему нужны были несколько спокойных, ничем не замутненных часов наедине с самим собой; он хотел отдохнуть перед работой на фестивале и спокойно обдумать сложившуюся ситуацию. Алексей хорошо знал, что город-праздник, город-фейерверк, каким справедливо считается Венеция, на самом деле требует от тех, кто рассчитывает на его признание, фанатичной преданности своему делу, работы до самозабвения и служения всерьез. Лишь непосвященным этот город может показаться легкомысленным и романтично-ленивым. На самом же деле за парадными фасадами знаменитейшего карнавала, международных кинофестивалей и бесконечных круглогодичных праздников, среди которых оказался и этот фестиваль экспериментальных театров, скрывается жесткая конкуренция, расчетливая практичность и совершенно несентиментальное отношение к миру. Будь венецианцы иными, они просто физически не смогли бы выжить на протяжении многих веков в этом городе на воде, городе-призраке, где борьба за существование всегда была более жестокой, нежели в иных, более устроенных местах. И вот такую-то публику, не говоря уже о строгом международном жюри, должен был покорить Соколовский своим «Зонтиком».

Проведя полночи в размышлениях о спектакле, он поднялся на другое утро пусть и не отдохнувшим полностью, но зато приведшим мысли в порядок, снова крепко стоящим на ногах и готовым, как он думал, к любому повороту событий. Он снова стал самим собой, ставящим искусство превыше всего и независимым от каприза женщины.

Спускаясь в ресторан к завтраку, он издали услышал разочарованный басок Вани Зотова, который меньше других успел попутешествовать по заграницам и совершенно не готов был к той грустной реальности, которая носит в европейских странах наименование «континентальный завтрак».

— И это все? — громко и возмущенно вопрошал он. — Вот этот вот сухарь с заплесневелым сыром?!

Соколовский улыбнулся, присаживаясь за большой круглый стол, накрытый белоснежной, крахмально-жесткой скатертью, и успел вставить слово, покуда этого еще не сделала презрительно покривившаяся на Ванину неосведомленность Лена Ларина.

— Сыр, Ванечка, как раз очень приличный, из дорогих сортов, с плесенью; для нашего уровня это достаточно дорогое обслуживание. А сухари, как ты непочтительно выразился, — это тосты, без них не обходится в Италии ни один завтрак.

— Нет, но это и все? — не унимался Иван, кипевший праведным негодованием. — Я вас спрашиваю: это завтрак для мужика?

— Еще есть кофе и соки, — с набитым ртом подал реплику Леонид Ларин. — А вон там, на столе, всякие-разные хлопья. Гадость, конечно, изрядная, но у этих жмотов так принято. Потом смотри: выдали еще по ломтику ветчины…

— И йогурты, — тщательно скрывая улыбку, заботливо добавила Лида. — Если хочешь, я отдам тебе свой.

Елена засмеялась, Володя Демичев, бывший давним и убежденным вегетарианцем, молча пододвинул Ивану свою ветчину, а Соколовский смотрел на своих ребят, и в груди у него было тепло от одного их присутствия, от того, что завтра вечером они будут сражаться вместе, и от того, что ему не страшно было зависеть от них — он доверял им и любил их. Все другие заботы, тревоги минувших дней, воспоминания о семье и о Москве — всё, кроме театра и женщины, сидевшей неподалеку от него, начисто выпало из его головы. Он смотрел на всех, кроме Лиды, словно выдерживая экзамен и проверяя собственную силу воли. И все-таки не выдержал, приник к ней глазами, как усталый путник приникает наконец к обетованной земле. Солнечные зайчики играли в ее волосах, она смотрела в сторону, мимо Соколовского. Лицо ее было свежим, умытым и чистым, словно весеннее солнце, озарявшее уютный зал маленького ресторанчика. И Алексею казалось, что это молчаливое солнце смывает с ее лица и с его души горечь, недоразумения и грехи прошлого, в которых они могли быть повинны друг перед другом, — смывает для того, чтобы они могли открыть новую, чистую страницу и сделать на ней первые записи.

Разговор за столом меж тем давно уже отошел от кулинарных страданий юного Зотова и вертелся теперь вокруг предстоящего испытания.

— Вы уж постарайтесь, ребята, — озабоченно говорил Володя Демичев, торопливо глотая остатки сока. — Речь ведь идет не просто о том, чтобы произвести впечатление на зрителей. Нам нужно идти дальше, ставить новые вещи, а для этого, сами понимаете… В общем, Венеция решит многое. Здесь будут люди, которые способны помочь нам в Москве и хорошо поспособствовать в финансовом отношении. Но они же могут и затормозить нам работу. Так что «Зонтик», можно сказать, — это наше прошение о вспомоществовании…

— Фу, Володя, зачем же так грубо! — кокетливо поморщилась Лена Ларина. — Я как-то не могу представить себе, к примеру, Лидочку с протянутой рукой и в нищенском рубище. Впрочем, может, оно ей даже пойдет больше, чем платье, которое на ней сейчас…

Все невольно усмехнулись. Штатная театральная змея высунула жало и, как обычно, слегка, истинно по-женски куснула соперницу. Лидино платье действительно было очень неброским и скромным в это утро, но, на вкус Алексея, оно сидело на ней просто потрясающе именно благодаря изящной простоте покроя. Ее красота была настолько бесспорной, что могла восприниматься почти как штамп, но Лида умела вдохнуть в свои движения столько неповторимости и только ей присущего шарма, что этот штамп переставал быть таковым и приобретал черты подлинного произведения искусства.

— Я говорю то, что есть, — отрезал Демичев, больше всех прочих, включая и Соколовского, озабоченный в последнее время финансовым положением театра. — Я очень надеюсь на завтрашний вечер. И, конечно, на последующие пробы…

— Ладно, ладно, — чуть фамильярно хлопнул его по спине Леонид Ларин и принялся шумно подниматься из-за стола. — Не боись, Володь, все будет о’кей! Что мы, Ивана с Лидой не знаем?… И мы с Ленкой на подхвате, если что, — надейтесь на нас. Можем прямо сейчас на репетицию…

— Нет, — спокойно откликнулся молчавший пока Алексей. — Зал для репетиций нам предоставили только с трех часов дня. Так что сегодня придется работать за полночь. Играть «Зонтик» будем завтра вечером. Останется время и выспаться, и «прогнать» спектакль еще раз, набело. А пока до трех — гуляй, народ! Любуйтесь Венецией, катайтесь на гондолах, целуйтесь под майским солнцем… И, пожалуйста, приходите на репетицию влюбленные и счастливые, иначе у нас ничего не получится.

— Как прикажете, маэстро, — отрапортовал Иван, тоже поднимаясь и подхватывая под руку улыбающуюся Лиду. — Разрешите идти целоваться?…

Пауза повисла в столбе солнечного света, словно гигантский вопросительный знак. Но Лида свободно и просто перечеркнула ее, легко высвобождаясь из-под Ваниной руки.

— С тобой целоваться мы будем на сцене, Ванечка. — Она взглянула в его озорные глаза. — А сейчас… если ты не возражаешь, конечно… у меня несколько другие планы. Я могу рассчитывать на вашу индивидуальную консультацию, Алексей Михайлович?

И Соколовский вздохнул с облегчением, совсем забыв, что только вчера он изволил сильно сердиться на актрису Плетневу за ее излишне откровенную демонстрацию их отношений…

Глава четвертая. Триумф

— Ты с ума сошел! — Она смеялась, отрицательно качая головой и отодвигая от себя блюдо, на котором в живописном натюрморте были разложены крупные креветки, мидии, крабы и другие морские чудовища, названия которых они даже не знали. — Во-первых, мы недавно завтракали. А во-вторых, я их просто боюсь, ты же знаешь, я никогда не увлекалась этими самыми дарами моря…

Ему тоже было смешно — и потому, что она так забавно кривила губы, нарочито испуганно отказываясь от дорогущего блюда в одном из самых знаменитых ресторанов Венеции, и потому, что Лида всегда оставалась сама собой: ей и в голову не пришло кокетливо ахнуть: «Что ты! Это же так дорого!» — как непременно бы сделали девять из десяти известных ему женщин… Он настаивал, уговаривал, твердил, что ей нужны будут в эти дни все ее силы; дошел даже до того, что намекнул, будто по точным, проверенным данным морские кушанья усиливают сексуальный потенциал, а это ей сегодня непременно понадобится. «Завтра, во время спектакля, хочешь ты сказать», — сделала вид, будто не поняла его, Лида, но Соколовскому было все равно, он продолжал смеяться просто оттого, что она была рядом и — ни словом не напоминала ему о вчерашней беседе в аэропорту, точно ничего и не было сказано.

Потом она кормила голубей на площади Святого Марка; и красота ее, словно обрамленная в невыносимо прекрасную оправу венецианских мозаик, показалась ему еще более грозной и притягательной силой, чем прежде. Мимо него, устроившегося на лавочке и не отрывавшего взгляда от женщины, в которой сфокусировалось для него сейчас все волшебство мира, текли толпы туристов. Две толстые немки, оживленно жестикулируя, почти закрыли от Алексея Лидину фигуру. И, глядя на их толстые зады, обтянутые нелепыми шортами, он вдруг понял, почему эта девушка всегда казалась ему такой немыслимой редкостью. Дело не просто в том, что она была красива, а в том, что умела нести свою красоту по жизни, точно награду и наказание, словно личное знамя, свой крест и собственное отличие. В мире вообще-то всегда было не так уж и много привлекательных женщин, а в нашем веке их стало совсем мало. Хотя бы потому, что сто лет назад люди давали себе труд, заставляя себя выглядеть привлекательнее, чем они есть на самом деле; они затягивались в корсеты, надевали немыслимые кринолины, гордо ступали на высоких каблуках и истово верили, что красота требует жертв. Нынче же все принесено в жертву не красоте, а комфорту; и толстые немки, думал Алексей, — лучшее тому подтверждение. Ведь они могли бы выбрать для себя иную, куда более подходящую им одежду, но туристическое удобство заставило этих женщин не только бесстыдно напялить на себя узкие, уродливые шорты, но даже горделиво фотографироваться в них на фоне Дворца дожей…

Лида, насколько он знал ее, никогда не позволила бы себе исказить собственный облик неизящной, пусть даже супермодной, прической или безвкусным платьем. Она была женщиной до мозга костей; и присущее ей благоговение перед красотой — в чем бы та ни выражалась, пусть даже в ее собственном теле, — отчего-то бесконечно трогало и волновало душу Соколовского. Он вздохнул, вспомнив, что его собственная жена, одаренная природой, пожалуй, ничуть не меньше красавицы актрисы, никогда не желала прикладывать дополнительные усилия, чтобы выглядеть еще лучше. Ей достаточно было данного ей Богом, и никакой особенной заботы о своей внешности она проявлять не собиралась.

Прежде Алексей даже мысленно не позволял себе сравнивать Ксению с Лидой, но теперь он не смог удержаться от мимолетной и не слишком-то благородной по отношению к жене мыслишки: недаром, видно, один из пиков разводов приходится на женский возраст «сразу после сорока»… В это время женщина почему-то запускает и теряет себя, перестает интересоваться такими «презренными» материями, как внешняя привлекательность и сексуальная озаренность. А вот позже… о, не случайно народная мудрость утверждает, что в сорок пять баба — ягодка опять! Как ни странно и ни парадоксально, но к середине пятого десятка женщина снова расцветает «красотой дьявола». Соколовский много раз замечал, насколько интереснее и привлекательней сорокалетних кажутся ему дамы, вплотную приблизившиеся к полувековому юбилею…

Толстые немки наконец-то отошли от его скамейки, и он увидел, как издали, с середины площади, машет ему та, которой было еще бесконечно далеко не только до пятого, но даже и до четвертого десятка. Лида шла к нему, над ее головой кружились белые венецианские голуби, и мрамор Сан-Марко окружал ее своей вековечной загадкой, и каменные плиты сами стлались ей под ноги, словно бесценные ковры… Солнечные лучи запутались в ее волосах, сноп света ударил ему в глаза и ослепил его, и Алексей шагнул навстречу, будто к единственной женщине на свете.

Они успели еще посмотреть, как выдувают в мастерской драгоценное муранское стекло, полюбоваться фресками торжественного католического собора и даже выпить капучино в крохотной уличной кофейне. Избегая разговоров о завтрашнем спектакле и обо всем, что было неоднозначным в их отношениях, они оба тем не менее ни на секунду не забывали ни о фестивале, ни о цели, которая привела их сюда, ни о безумном своем, почти детском желании выиграть. Театр связал их незримыми узами, он был домом для них обоих, и, кроме этого театра — их театра, — сейчас в мире не было ничего, более достойного их внимания и любви. Держась за руки, как дети, они смотрели друг на друга влюбленными глазами, не отдавая себе отчета в том, что на самом деле влюблены только в завтрашний день и в ожидаемый успех.

А уже на репетиции случились неприятности. Прежде всего, работа началась с опозданием: в репетиционном графике, в фестивальной суматохе, которой не удается избежать даже пунктуальным европейцам, произошли какие-то сбои, и Соколовскому пришлось ждать, пока зал, извиняясь, не покинут темпераментные французы. Кроме того, оказалось, что площадка, где они будут играть, не просто велика, а чрезвычайно велика; таким образом, «Зонтик», рассчитанный на камерную сцену, попадал в чужеродное для себя, излишне крупное и агрессивное пространство… Но и этого мало. Исполнители спектакля сегодня показались режиссеру какими-то зашоренными, заторможенными, они словно думали о своем, произнося заученные слова роли, и Алексей, как ни старался, не мог увидеть в них героев своей выстраданной пьесы. Он нервничал, чертыхался, гонял актеров, кричал, что задыхается в этом излишке воздуха и в конце концов сорвался. Выскочив из зала, пробежав по коридорам дворца, он замер наконец на его мраморных ступенях, которые лизала зеленоватая вода венецианского канала. Хотелось курить, но сигареты, как назло, закончились, и это показалось ему очередным невезением, еще одной мелочной несправедливостью судьбы.

С ним случилось то, что уже не раз происходило в решающие минуты его биографии — перед серьезными профессиональными или жизненными испытаниями. Он вдруг начисто лишился способности объективно оценивать то, что делает, перестал чувствовать, хорошо или плохо сработана вещь, не умел определить направление дальнейших поисков. То казалось ему, что все безнадежно испорчено и он переоценил себя и свою труппу, осмелившись участвовать в состязании такого уровня; то, напротив, он вдруг без всяких причин ощущал себя сильным и возрожденным, и азарт преследователя гнал его обратно в репетиционный зал, чтобы настигнуть и ухватить за хвост свою удачу… Такая «болезнь» хорошо знакома многим творческим людям, ее нужно пережить и переспать с ней ночь, чтобы назавтра, обретя вновь способность рассуждать и чувствовать здраво, снова приняться за свое дело. Алексей и теперь пытался убедиться в этих, давно известных ему, истинах, но безумная растерянность его не унималась, он чувствовал себя обезоруженным и раздавленным и с ужасом думал о необходимости возвращаться на репетицию.

Кто-то положил ему сзади руку на плечо. Лида молча обняла его и, не говоря ни слова, повела вверх по ступеням старого палаццо. Репетиция продолжилась и закончилась на удивление мирно, и хотя Соколовский так и не увидел этим вечером на сцене того «Зонтика», которым, бывало, восхищался в Москве, но все же у него появилось смутное ощущение, что показать это пресыщенной итальянской публике не стыдно.

Глубокой ночью в отеле они так же молча разошлись по своим комнатам. Больше всего на свете Алексею хотелось сейчас последовать за Лидой и уснуть с ней рядом, защищаясь ее присутствием от кошмаров и комплексов тягучей ночи, не желавшей забрезжить сереньким рассветом. Но, как суеверный мальчишка, он намеренно заставил себя отказаться от этой простой мечты, будто загадал себе на завтра удачу только в том случае, если сумеет выдержать без Лиды еще одну ночь.

Он не мог поверить своим глазам. То, что происходило на сцене, было настолько удивительно и до такой степени не похоже на все виденное им раньше, что душа его замирала и звенела натянутой струной, боясь поверить в реальность происходящего. Соколовский всматривался в хорошо знакомые ему лица, не узнавая их и пытаясь понять, что же все-таки происходит, но по-прежнему не узнавал, не понимал, недоумевая и радуясь, точно ребенок…

А на сцене царила Лида. Она подчинила себе и вобрала в себя все действие спектакля, заслонила и заполонила собой привычный образ героини, перечеркнула все намеченные рамки и вознесла идею «Зонтика» так высоко к небу, что теперь ее не узнавал сам автор этой идеи. Она стала и актрисой, и режиссером, и создателем нового спектакля, рождавшегося на глазах молчаливой публики из недомолвок и иносказаний, из пенных и извилистых, как кружево, движений женщины, из ее тончайшей грусти, едва уловимых взглядов и таких нечаянных поворотов фигуры, которых не в силах был бы уловить даже изощренный фотограф. Она сама играла эту пьесу, и Иван, ее партнер по сцене, подчинился ей с каким-то непонятным и непротестующим восторгом, стушевавшись рядом по воле Актрисы и во имя ее. Алексею же — ее партнеру вне сцены — оставалось лишь смотреть, изумляться, молчать и, быть может не соглашаясь с ней ни в чем, все же преклоняться перед тем, как эта женщина держит зал в своем маленьком кулачке, не потрудившись даже сжать его как следует и упуская между тонких пальцев свое счастье, но не внимание потрясенного зрителя.

Замерев на фоне кулисы после финальной реплики и сделав неимоверную по напряжению и мастерству паузу, Лида дождалась шквала аплодисментов и раскатистых итальянских «брависсимо!», которыми наградила ее публика, и мгновенно исчезла со сцены. Соколовский, ринувшись за ней, нашел ее неподвижно глядящей в зеркало в крохотной гримерке, отведенной русской труппе. Лида повернула к нему побледневшее, одухотворенное неясной мучительной мыслью лицо, и он произнес совсем не то, с чем бежал сюда и искал эту женщину.

— Ты не вышла на поклоны. Почему?

— Я не смогла, — совсем просто ответила Лида. — Мне захотелось остаться одной.

Алексей усмехнулся, глядя на нее и восторженно, и ревниво.

— Это не профессионально, детка. Ты слышишь, там еще продолжают хлопать. Ты должна пойти туда.

— Вместе с тобой, — сказала она и встала легко и красиво, протянув ему руку. — Триумф или проигрыш — это же наше общее дело. Не правда ли, маэстро?

О проигрыше речи не шло, но режиссер не стал говорить актрисе об очевидном и только молча принял ее руку. Когда они вышли на сцену, прихватив с собой из-за кулис и Ивана, зал взорвался новыми аплодисментами, и зрители встали им навстречу. Яркий свет театральных прожекторов упал на Лидино лицо, и Алексей на мгновение позабыл о том, что тоже должен кланяться, заглядевшись на это лицо и подумав, что никогда еще не видел его столь прекрасным. Из милой, прелестной девушки, имевшей способности к театральной игре, в эти часы и мгновения у всех на глазах родилась талантливая актриса, быть может даже великая, и ее красота на сцене становилась силой, почти сравнимой с силой любви и силой искусства.

Оказавшись вскоре после спектакля на узенькой венецианской улочке и воссоединившись с другими участниками труппы (при этом, разумеется, им пришлось выдержать град мокрых поцелуев Лены Лариной, неуклюжее слоновье пожатие руки ее мужа и искренние, но чересчур долгие поздравления Володи Демичева), исполнители спектакля и их режиссер наконец-то обнялись сами и почувствовали себя победителями. Опустошенные и растерянные, досуха выжатые волнением, они тем не менее понимали, что в этот вечер театр Соколовского совершил некий прорыв в будущее и что благодаря Лиде их выступление наверняка не останется на фестивале незамеченным.

— Куда теперь? — спросил Ваня, с каким-то новым для него, непривычным обожанием взиравший на свою партнершу.

— Время еще не позднее, и после нас играют поляки и хозяева-итальянцы. Неплохо было бы все-таки посмотреть сегодня хоть что-нибудь из фестивальной программы, — благоразумно заметил помреж Володя.

Он был совершенно прав. В предыдущие дни Соколовский не настаивал на просмотре спектаклей других участников фестиваля, потому что, во-первых, у них было совсем мало времени, во-вторых, не хотел отвлекать ребят от сосредоточенного настроя на «Зонтик», а в-третьих, не любил перед собственными выступлениями ненужных сравнений и лишних эмоций — самоуничижительных либо шапкозакидательских. Однако теперь, после бесспорного триумфа и в ожидании решения жюри, конечно, стоило бы поучиться театральным приемам и сценическому мастерству у друзей-соперников.

— Ну нет, — заупрямился Леонид Ларин. — Мы и так все едва живые от волнения и усталости. Если хотите знать мое мнение, то за оставшиеся дни фестиваля мы еще успеем объесться высоким искусством. По-моему, единственное, что нам сейчас нужно, — это хороший ужин и веселая компания.

— Значит, отправляемся в ресторан, — безапелляционным тоном заявила Елена. — Непременно морской, рыбный — это престижно и принято в Венеции.

— А потом закатимся куда-нибудь в ночной клуб, казино или варьете! — обрадовался Иван. Самый наивный и неискушенный из всей труппы, добродушный и непосредственный по натуре, он готов был теперь, как щенок, весело ловить собственный хвост и праздновать с друзьями хоть до утра. — Отметить же надо, ребята, когда еще выпадет такая удача!..

На лице Володи Демичева мелькнуло легкое неудовольствие, он выразительно оглянулся в поисках чего-нибудь деревянного и, не найдя, постучал костяшками пальцев по Ваниной голове, бормоча: «Тьфу, тьфу, тьфу…» Ларины тоже накинулись на бедолагу с воплями: «Ты что?! Сглазишь!..» И посреди всего этого шума и гама, посреди дружеских тычков и необидных шуток, посреди мужского смеха и женских восклицаний один только Алексей наконец заметил, что Лида до сих пор не сказала ни слова.

— Может быть, спросим все-таки у самой героини? — медленно произнес он, адресуясь ко всем сразу и ни к кому в отдельности.

Она стояла в такой задумчивости, что режиссеру пришлось еще раз повторить вопрос, перекрывая разговоры друзей, и окликнуть ее: «Лида!» — чтобы она наконец обратила на него внимание. И когда она поняла, чего от нее хотят, то в наступившей вокруг тишине сказала так спокойно, будто только об этом и думала все время:

— Гондолы. Я хотела бы покататься на гондолах… и, если можно, всю ночь.

Лена Ларина явственно выразила взглядом: «Какая банальность!», Леонид почесал в затылке, вспомнив, должно быть, что это довольно дорогое удовольствие, а Ваня Зотов крикнул: «Ура!» — и залихватски обнял свою партнершу. И только помощник режиссера, оставаясь серьезным и невозмутимым, как скала, проговорил то, что хотел сказать сейчас молчавший отчего-то Соколовский:

— Слово победительницы — закон. Возражений не принимается: едем кататься на гондолах!

Лида молчала и потом, позже, когда они всей веселой компанией отправились искать гондольеров, и когда нашли их и принялись шумно договариваться о цене и маршруте, забавно смешивая английские слова с исковерканными итальянскими, и когда со смехом загружались в нарядную, черную с золотом ладью, покачивавшуюся над потемневшей водой, и даже когда ей на грудь неожиданно упала роза, предприимчиво подхваченная Иваном перед самой посадкой у уличного торговца…

Молчал и Алексей, мрачно подмечая и будто коллекционируя взгляды, которые в этот вечер бросали на Лиду мужчины труппы. Восторженные от Ивана, осторожные и задумчивые от Володи, откровенно заинтересованные от Леонида — все они казались ему опасными и раздражали своим неприкрытым желанием. Ему показалось вдруг, что мужчины жаждут внимания Лиды, ее любви, ее тела, и, понимая, что ведет себя как мальчишка, он все же сходил с ума от неожиданной ревности и какой-то новой, безумной страсти, стократ возросшей от ее неожиданного успеха…

Рассвет уже заливал бледным светом лагуны Адриатики, когда они вернулись в отель. Едва дождавшись последних восклицаний и пожеланий спокойного сна, Соколовский зашел к себе в номер, налил полстакана отличного коньяка из платного бара и выпил резко, одним глотком. Потом постоял немного, глядя в окно на туманную даль моря, едва начавшую розоветь от солнца, и быстро, отчаянно, точно отпуская себя наконец на волю, рванулся по коридору к Лидиной двери.

— Хочешь, поедем с тобой во Флоренцию? — говорил он час спустя, поглаживая ее по щеке. — Я мечтаю показать тебе Боттичелли — настоящего Боттичелли, а не те бледные копии, которые ты видала в цветных альбомах… А еще мы пойдем с тобой на Золотой мост, в древние, знаменитые ювелирные лавочки; я хочу, чтобы ты выбрала себе какую-нибудь безделушку на память — флорентийское золото славится во всем мире, ты же знаешь…

Не глядя Лиде в лицо, он чувствовал, что она улыбается, но продолжал размышлять вслух, неторопливо произнося слова и ощущая себя волшебником, который может бросить к ногам возлюбленной все радости мира.

— А может быть, лучше в Пизу? Я прежде думал, что эта знаменитая падающая башня — тяжелая и темная, как она выглядит на снимках. А оказалось, она кружевная, белоснежная и точно взмывает в небо… Да и бог с ней, с башней, самое лучшее в Пизе — это узенькие, таинственные улочки. Такого настоящего Средневековья ты больше нигде не увидишь. Можно рвануть и в Неаполь — юг, солнце, море и пицца… Я забыл, а может, никогда и не знал, ты любишь пиццу? Или все-таки Рим?… Пойдем в парк Виллы Боргезе, посидим у фонтана Треви, а на площади Испании я куплю тебе самое настоящее трюфельное мороженое.

— Ты декламируешь рекламный путеводитель? — еле слышно засмеялась Лида и гибко потянулась в его объятиях. Простыня соскользнула с ее смуглого тела, точеные руки захватили его голову в крепкое объятие, и он не успел осознать поцелуя: таким он был мгновенным, легким, едва потревожившим губы, словно прикосновение бабочки.

— У нас остается всего несколько дней, и я хочу, чтобы ты увидела все лучшее в Италии, как когда-то увидел я, понимаешь?

— Понимаю, — прошептала она нетерпеливо. — Полежи спокойно, хорошо?

И ее рука отправилась в неторопливое путешествие по его телу, касаясь его так нежно и бережно, что Алексей, еще не остыв от недавней страсти, вновь ощутил, как сквозь него струится вечный поток желания, захватывая по пути в свою гибельную воронку и ее тело, и их общее сознание, и воспоминания о прошлом, и надежды на будущее. Он рванулся навстречу ее рукам, соприкоснулся с ними своими собственными ладонями и забыл обо всем на свете. Ничего заученного, ничего привычного не было в ту ночь в их объятиях; он точно заново открывал для себя волнующие тайны женского тела, а она, как в первый раз, ощущала себя повелительницей мужских желаний. Вечная тайна пола, загадка обнажения, череда притяжений и отталкиваний, стойкая грусть в момент самого сладкого трепета и непонятное отчуждение в тот миг, когда губы шепчут «Я люблю тебя…», — все это суждено было познать им в эту ночь разом, вспомнить давно забытое, угадать неизведанное и ощутить себя счастливыми в тот самый час, когда счастье, горько плача, навсегда покидало их…

— А знаешь, — сказала Лида, дождавшись, чтобы дыхание их вновь стало спокойным и они обрели способность разговаривать, — я почему-то всегда знала, что нам суждено быть вместе. Еще давно, тогда, когда ты почти не замечал меня среди актрис театра и обращался со мной официально-вежливо, по имени-отчеству.

— Разве такое бывало? — рассеянно спросил Соколовский, которому в этот миг фраза «нам суждено быть вместе» не показалась ни напыщенной, ни опасной.

— Еще как бывало! Ты казался мне холодным, как лягушка, занудным и очень-очень старым… Но я все равно полюбила тебя. Я думала еще тогда, что у тебя должно быть два дома: один — где ты спишь, обедаешь, хранишь вещи, разговариваешь со своей женой, а второй, настоящий — где сияют огни сцены, где ты владеешь умами и душами и где рядом с тобой — я. Глупо, правда? Но ведь в конце концов все так и вышло. Мне хотелось вдохнуть в тебя новые силы, помочь тебе идти дальше, изменить твою судьбу — и попробуй только сказать, что мне этого не удалось!

Он слушал ее лепет рассеянно и отстраненно, едва заметно касаясь рукой ее груди и ощущая сейчас такую близость к этой женщине, какой ни разу не чувствовал раньше. Лида никогда прежде так открыто не говорила ему о том, что любит, и это всегда было на руку Алексею: ведь, кроме искренней страсти в постели и новых ролей в театре, он ничего не мог предложить ей. Понимая, что его собственный семейный очаг выстроен раз и навсегда, что он не может — а главное, не хочет — ничего менять в нем, Соколовский радовался и боялся того, как развивается его связь с актрисой. Но, хотя Лида ни разу в жизни не произнесла слова «брак» по отношению к ним двоим, его мужского опыта и самомнения вполне хватало для того, чтобы знать наверняка: то, что он тоже не заговаривает об этом, разочаровывает и обескураживает женщину, заставляет ее сомневаться в себе, своих чарах, своей необходимости ему, и, следовательно, охлаждает ее чувства.

До сих пор Алексею это было почти безразлично. Он твердо был уверен в том, что никогда не оставит жену, считая, что и Лида никогда не оставит его, и он ничего не теряет в отношениях с ними при любых рокировках. Однако теперь, после разговора в аэропорту, о чем Лида так и не обмолвилась больше… и после того, как она вчера играла… после всех этих взглядов, которые, казалось, воровали ее у него, нет, теперь он больше ни в чем не был уверен.

И, вновь принимаясь ласкать ее нежное, послушное тело, продолжая слушать сладкий и жаркий шепот откровения в теплом оранжевом зареве восходящего и заливающего всю комнату солнца, Алексей вновь — во второй уже раз за минувшие дни — позволил себе опасную и нелепую игру в сравнения. Он думал о том, что Ксения давно стала для него больше другом, нежели женой; рядом с ней, назубок зная все линии и желания ее тела, он ощущал себя путником, идущим давно проторенной дорогой — родной и знакомой, но не обещающей впереди никаких открытий. С Лидой конечно же все было иначе; она была таинственна и неизведанна, словно тера инкогнита, и, изучая рельефы ее бархатистой кожи (впадинка здесь, волнующий изгиб там и крошечная родинка на неожиданной выпуклости — о, как же она прекрасна!), он вел себя, как восторженный первооткрыватель единственной оставшейся в мире непознанной страны.

И дело конечно же было не только в ее телесном совершенстве. Слишком простенькой оказалась бы задачка, если бы ему пришлось выбирать между Ксенией и Лидой, как между содержанием и формой, душой и телом, привычными домашними тапочками и вдохновляющей, непредсказуемой свободой. Увы! Беда была в том, что он все еще не мог оставаться равнодушным к женским чарам жены, он по-прежнему любил и хотел ее — и при этом, как мальчишка, восторгался независимостью, умом и обаянием Лиды.

«Ах, если бы я все-таки был по-настоящему свободен!..» — со страстным отчаянием думал Соколовский, предаваясь бессмысленным и оттого даже приятно меланхоличным мечтам. Не развод, конечно, — о нет! — невозможно нанести такой удар своим домашним, но вот как-нибудь иначе: если б иначе сложилась жизнь, и он встретил Лиду раньше или если бы Ксения вдруг встретила и полюбила другого, дав ему тем самым желанную свободу, да мало ли как бывает!.. И, не ведая, что творит, погружаясь в эти бездонные мечты, словно в глубины прекрасного Лидиного тела, Алексей застонал от счастья и взмолился о том, чтобы никогда не потерять женщину, которая была сейчас с ним рядом…

Итак, это действительно был настоящий триумф. Он убедился, просматривая перед завтраком утренние газеты, полные лестных упоминаний о его труппе, которые попросил у портье.

«Русские раскрывают «Зонтик» над Венецией» — этот заголовок бросился ему в глаза сразу же, едва он открыл полосы, посвященные фестивалю. Ему хватило знания итальянского, чтобы понять эту фразу, но перевести весь текст статьи он конечно же не сумел. Зато отлично смог почувствовать тот эмоциональный призыв, который, казалось, исходил от лица Лиды, снятой крупным планом в финальной сцене спектакля. Это была единственная фотография на странице, и надо признать, что редактор не ошибся, выбирая ее в качестве иллюстрации: драматическая красота актрисы, ее яркое, фактурное обаяние и эффектный даже на черно-белом снимке взгляд как нельзя лучше передавали магию театра.

Когда Алексей спустился к завтраку, труппа, уже собравшаяся за столом (не было только Лиды), встретила его аплодисментами. Он шутливо раскланялся, похлопал им в ответ, напоминая, что это общая заслуга, и, легко отвечая на шутки-прибаутки, с наслаждением вонзил зубы все в ту же «континентальную» ветчину, сиротливо приютившуюся на тарелочке рядом с поджаренными хлебцами.

— Ты видел газеты? — спросил его Володя, бесшумно отхлебывая кофе вперемежку с увлеченным перелистыванием шуршащих газетных страниц.

— Разумеется, — ответил Соколовский. — Но понял лишь общую тональность замечаний.

— А замечаний практически нет, — вмешался в разговор Иван. — Мы уже нашли нескольких добровольных переводчиков и выслушали в их исполнении столько дифирамбов!.. Пишут, например, что «Зонтик» — это шедевр камерности и лиризма; что наш спектакль, рассчитанный на минимум декораций и действующих лиц, производит гораздо большее впечатление, чем вычурные и дорогостоящие постановки… как, например у поляков. А еще…

Молодой актер просто захлебывался от восторга, явно ощущая себя на вершине успеха. Но Володя Демичев не дал ему договорить, воспользовавшись секундной паузой, которую Иван взял, чтобы перевести дух.

— Да, поляки, кажется, не оправдали всеобщих надежд, — задумчиво протянул он. — А ведь им прочили если не победу, то, во всяком случае, новый прорыв в театральные выси. Между прочим, Алеша, это всем нам урок: нельзя почивать на лаврах, нельзя останавливаться на достигнутом. Кому многое дано, с того много и спросится… А не то недолго и разочаровать публику.

— Ну, до этого нам пока еще далеко, — с набитым ртом пробормотал Леонид Ларин, зорко обводя взглядом собравшихся за столом. — У нас пока, напротив, сплошной зефир в шоколаде. Вон, видали: Алексей Михайлович, пишут, чуть ли не режиссер десятилетия. Умеет, мол, выстроить каждую сцену так, что у зрителя холодеют руки от восторга и замирает сердце… — Он процитировал эти слова до такой степени торжественным тоном, с таким едва уловимым итальянским акцентом и столь комично, хотя не пользовался при этом никакими специальными комическими приемами, что все за столом засмеялись, а Соколовский лишний раз подумал: нет, не зря все-таки я держу Лариных в труппе — талант у них просто выдающийся. — А Лиду нашу так и вообще превознесли до небес. Смотрите… где это? А, вот, нам же переводили этот отрывок: Лидия Плетнева — восходящая звезда русской сцены… темперамент Софи Лорен в сочетании с неотразимой надменностью Греты Гарбо… искрящийся коктейль из теплоты и льда… Нет, ну вы подумайте только!

— Да уж, — встряла в его высокопарную речь жена, чуть недоуменно поводя изящной маленькой головкой. — Лидуша действительно оказалась на высоте. А кстати, где она? — И Елена невинно уставилась в глаза режиссеру. — Вы случайно не знаете, Алексей Михайлович, может, она еще спит?…

Соколовский бросил на Ларину подозрительный взгляд. Собственно говоря, в самом ее вопросе, может быть, и не было ничего особенного, но тон, которым он был задан — слегка фамильярный и подчеркнуто целомудренный, — указывал на то, что фраза, как обычно у этой женщины, была с подтекстом. Однако Лена смотрела на Соколовского так кротко и уважительно, что любая нервная реакция с его стороны выглядела бы просто глупой. На воре шапка горит, весело подумал про себя Алексей и ограничился тем, что безразлично пожал плечами. И черт с тобой, беззлобно решил он, говори потом, что хочешь… Не все ли равно?

Разумеется, он знал, где сейчас Лида. Он оставил ее в номере, разметавшуюся во сне среди смятых складок нежно-кремового белья, замурованную в мягких изгибах постели, словно в створках перламутровой раковины. Ей удалось уснуть так недавно, и спала она настолько крепко и сладко, что Алексею стало жаль будить подругу, и он пожертвовал совместным ранним завтраком, разумно решив, что подобный джентльменский набор продуктов можно получить в любой близлежащей кофейне. Теперь он собирался попросить кого-нибудь из ребят постучаться к ней, чтобы успеть еще сегодня всем вместе посмотреть фрагменты фестивальной программы и — чего греха таить? — собрать урожай поздравлений и впечатлений по поводу вчерашнего триумфа.

В старинном палаццо, где проходили фестивальные показы и куда они добрались только к середине дня, их уже ждали. Распорядители праздника с итальянской стороны, коллеги-актеры, российские туристы, заглянувшие накануне на театральный огонек, поклонники из числа публики — все они окружили труппу Соколовского, чтобы наперебой, на нескольких языках, выразить восхищение необычной постановкой и ошеломляющей игрой главной героини. Лида принимала поздравления так, будто ничего иного и не ждала от венецианского фестиваля: со спокойным достоинством и слегка небрежной, утомленной, но очень выразительной улыбкой. А Алексей, наблюдая за ней исподтишка, поражался тому, как непринужденно играет она роль звезды. Между прочим, это было одной из особенностей артистического темперамента Лиды Плетневой: она мгновенно входила в заданный им или обстоятельствами образ, зато выходила из него потом трудно и долго, неделями, словно отдирая от себя лоскуты обожженной и израненной кожи. Прежде Соколовский пытался бороться с излишней чувственностью и обнаженностью ее игры, с тем натурализмом, который она привносила во все свои роли и который, на его вкус, был не совсем «комильфо», с некой надрывностью ее трактовок, однако все напрасно. И мало-помалу он отступился. Теперь же ему, вознесенному творчеством и любовью на самую вершину успеха, казалось, что только такой и должна быть его возлюбленная, а все остальные женщины мира рядом с ней поблекли, лишенные ее яркого дара, искреннего чувства и умопомрачительной внешности. Конечно, истовая ночная страстность уже угасла в нем, он снова обрел способность относиться к собственной любовной связи чуть иронично, по-мужски свысока, но тем не менее сегодня их узы были куда прочнее, нежели неделю назад.

День летел, как стрела; они смотрели спектакль за спектаклем, забегая в минутных паузах за кулисы к знакомым, перебрасываясь короткими репликами, торопливо затягиваясь сигаретой. Соколовский был словно в угаре; ему хотелось все время находиться рядом с Лидой, касаться ее, разговаривать с ней, и он с изумлением ощущал, как исчезает в нем извечная осторожность женатого мужчины, как, пребывая в непонятной и безалаберной своей беспечности, он все чаще подавал своим повод усмехнуться и многозначительно перемигнуться. Ему это было безразлично, как никогда в жизни, и свой праздник опрометчивости и торжества, праздник свободы от страха и любых долговых обязательств он надеялся запомнить навсегда. Позже, в Москве, все, конечно, будет иначе; вновь вернутся заботы, сомнения, трудности, одержат верх иные, более прочные и важные в его жизни обязанности. Но сегодня, сейчас, разве не может он позволить себе хотя бы ненадолго эту радость безумства, разве не заслужил он права на короткое, легкое, ни к чему не обязывающее счастье?…

— Алексей! — услышал он в одном из перерывов между показами мужской, сочный, показавшийся смутно знакомым голос с типичным акцентом западного славянина. Услышал и, обернувшись, столкнулся лицом к лицу с Анджеем Вуйчицким, режиссером отличного польского экспериментального театра, того самого, которому прочили здесь, на фестивале, шумный успех.

Они были хорошо знакомы, много раз встречались в Москве и Варшаве, бывали друг у друга в гостях. Когда-то, лет восемь назад, Анджей даже принес Соколовскому немало хлопот, решив вдруг приударить за Ксенией, давно пленившей его непосредственной живостью характера, неподдельной свежестью и чистотой чувств и прекрасным чувством юмора. Теперь Алексей лишь улыбался, вспомнив о собственной душевной смуте тех времен, о своей отчаянной ревности и о том, как смеялась Ксюша, узнав об их конфликте, едва не переросшем в серьезную ссору. «А почему не дуэль? — спрашивала она, состроив обиженную физиономию. — Неужели я не достойна того, чтобы такие благородные паны скрестили из-за меня шпаги?! Неужели ты не заступишься за честь жены и всего своего дворянского рода, Соколовский?…»

Между тем поляк уже хлопал его по плечу, обнимая и поздравляя с удачей, и Алексей с изумлением убедился, что похвалы обойденного им конкурента звучат абсолютно искренне. Это было редкостью в творческой, театральной среде, но, видно, на этот раз пан Вуйчицкий позволил себе роскошь забыть об их вечном соперничестве на ниве искусства и отнесся к нему просто как давний, хороший друг.

— Э, сколько мы времени не виделись! — говорил он, подталкивая Алексея к рядам кресел в зале и усаживая его почти насильно. — Как у вас говорят? Сколько осеней, сколько зим?…

— Сколько лет, сколько зим, — машинально поправил его Соколовский и оглянулся в поисках Лиды, потеряв ее из виду. Ему хотелось вернуться к ней, однако Анджей, не слушая и не обращая внимания на торопливость приятеля, все длил и длил свой нескончаемый монолог.

— Ты молодец, молодец, Алексей. Я видел твой «Зонтик» — о, это вещь, это пьеса! Ты здорово сделал это! Ты понял сам, да? Эти парящие монологи, эта пластика, и эти касания, с ума сойти, как чувственно и в то же время невинно… Как ты добился этого, скажи? Или заслуга не твоя, а актеров, признайся, старый лис, так ведь? В конце спектакля особенно, когда идет эта игра с зонтом и эта твоя девочка… Ох, какая же девочка, пан Соколовский! Где ты нашел такую актрису? Я был у тебя на Юго-Западе три года назад, и ее не было в твоей труппе, я не мог бы не заметить. Ее зовут Лидия, да?

— Да, да, — скороговоркой отозвался Алексей и вновь оглянулся, но так и не увидел ее. Слова Вуйчицкого не были в тягость, они оказались даже приятны его самолюбию режиссера и любовника, но Алексей вдруг как будто испугался чего-то, суеверное чувство захватило его, и он предпочел бы, чтобы поляк не хвалил его спектакль и его героиню с такой откровенной и неприкрыто мужской улыбкой жуира и бонвивана. А тот вдруг резко сменил тему и со странной серьезностью, совсем иным тоном спросил:

— А как твои домашние? Как Москва, дочка?…

Он слегка запнулся, и по возникшей вдруг паузе Соколовский понял, что Анджей хочет, но не решается назвать другое имя. Ему сделалось смешно: почти по полтиннику мужикам, переменили за жизнь десятки постелей, а всё заикаются перед женским именами! И, посмеиваясь над замешательством поляка, он помог ему, ощущая и здесь себя победителем:

— Ты хочешь спросить о Ксении? У нее все в порядке, все так же носится с Таткой по своим пещерам и сводит с ума молоденьких аспирантов. По-прежнему хороша и пользуется успехом, выпустила пару книжек, отыскала какие-то редкие минералы там, где их раньше никто не видел, и вообще — цветет!

Он нарочно решил поддразнить приятеля, уверенный, что интерес того к русской пани всегда был не более чем обыкновенным экспромтом, случайной вспышкой чувственности, всплеском симпатии скучающего иностранца к обаятельной и умной женщине. Однако тут же и пожалел о своих словах. Вуйчицкий слушал его со столь жадным интересом, с такой тоской в глазах, что Алексей с удивлением понял: он, пожалуй, заблуждается по поводу глубины и силы интереса этого красивого и талантливого поляка к собственной жене. А сама Ксения… интересно, по поводу ее насмешливого отношения к чувствам Анджея он тоже тогда заблуждался?

Соколовский слишком давно и прочно был женат, чтобы всерьез почувствовать сейчас хоть сколько-нибудь значимый укол ревности. К тому же он прошел через все мытарства этого чувства еще в молодости, когда понял, что Ксения — слишком самостоятельная и яркая личность, чтобы ограничиться одной только ролью его жены. Ее экспедиции, вечно крутящиеся вокруг нее мускулистые и мужественные бородачи с гитарами, обожающие взгляды коллег по университету, пара-тройка безнадежных — так, по крайней мере, со смехом уверяла она сама — влюбленностей в нее, о которых он знал… Да, все это было, было. И Алексей сходил с ума, дожидаясь ее появлений дома и пытаясь уловить в ее рассказах не только отблески походных костров, но и отблески нового чувства, приглядываясь к ее глазам и отчаянно стараясь расслышать фальшивые нотки в голосе. Все было напрасно. Он не знал и никогда, наверное, не узнает, был ли у него хоть когда-нибудь повод серьезно ревновать жену. Да и проблема, собственно, уже потеряла остроту. Это в молодости ему хотелось выяснить правду, а сейчас Алексей в любом случае предпочел бы ничего не знать. И не Анджею Вуйчицкому, бывающему в Москве раз в несколько лет, напугать его своим мифическим соперничеством или стать угрозой его, Алексея, семейному благополучию.

Они расстались дружелюбно и даже нехотя, почувствовав вдруг неожиданную близость друг к другу и сговорившись непременно побродить как-нибудь в один из фестивальных вечеров — их оставалось еще три — по городу, поговорить о том о сем. Выяснилось, что труппа Вуйчицкого тоже поселилась в Лидо, в одном из ближайших к Соколовскому отелей, поэтому никаких препятствий к дружеской вечеринке, на которой настаивал Анджей, быть не могло. Вполне возможно, что этому прожекту так и суждено было остаться прожектом, как это часто случается на международных мероприятиях, однако сейчас они оба были искренне убеждены в том, что им непременно надо встретиться…

— Я искал тебя, — сказал Алексей, когда наконец углядел Лиду в фестивальной толпе галдящих, улыбающихся и обнимающих ее итальянцев. — Что скажешь, если мы попросту сбежим отсюда?

Девушка посмотрела на него смеющимися глазами.

— А что скажет труппа? — строгим тоном школьной учительницы спросила она.

— А мы никому не будем докладываться. Пусть ищут в отеле.

— Думаешь, найдут? — Она смеялась уже открыто, и Алексею было тепло и радостно от ее смеха; он любил сегодня весь мир, и мир, казалось ему, тоже любил Алексея Соколовского, не собираясь причинять никакого вреда.

— Скорее всего, не найдут, — вздохнул он с притворным сожалением. — Но завтра-то утром все равно увидимся, верно? Так какого ж рожна им еще от нас нужно?!

И они исчезли с фестиваля, словно сбежавшие с уроков школьники.

Сумерки медленно опускались на Венецию. Голуби торжественно и плавно кружились над ее площадями, темные здания высились над каналами, словно незыблемые морские скалы, бурая вода лизала ступени дворцов, припадая к ним в невнятной и трагической мольбе.

— Ты знаешь, иногда здесь становится как-то… холодно, — поежилась Лида, закутываясь в свою накидку. Набродившись по узеньким улочкам до умопомрачения, они вышли наконец к набережной Гранд Канала, и с воды действительно потянуло освежающим холодком. — Не так-то уж и славно, вероятно, жить в этом городе годами — посмотри, все дома снизу позеленели, мостики сырые и мрачные, и эти каналы кругом! Сплошная вода. Наверное, чахотка у них — почетная национальная болезнь… Недолго и свихнуться.

— Это просто настроение, — примирительно проговорил Алексей, толкая рукой стеклянную дверь маленького уютного бара и делая приглашающий жест. — Хочешь, погреемся? Выпьем хорошего капучино, закажем кьянти?… А какой тут сырный торт, смотри!

— Только не капучино, — капризным тоном отказалась она. — Кофе мне надоел за эти дни до невозможности. Ты же знаешь, я его почти не пью, а здесь, наверное, уже годовую норму перевыполнила. Интересно, а зеленый чай тут не подают? И не кьянти, а хорошего коньяка, пожалуйста, чтобы действительно согреться.

Они уже выяснили, что в Италии чай дороже кофе, и вдобавок лучшее, на что можно рассчитывать в уличных кофейнях, это обычный, примитивный чайный пакетик, без всяких изысков. Но Соколовский все же решил попытаться. Изъясняясь на ломаном итальянском с помощью тех немногих слов, которых обычно ему хватало для заказа, он без особого труда получил в кассе чек и направился к барной стойке. Со спиртным не возникло сложностей. Но когда он в придачу к коньяку попросил еще чашку чая, бармен неожиданно проявил чудеса непонимания.

— Уно ти (Один чай (ломан. итал.)), — настаивал Алексей, пытаясь привлечь внимание этого рослого, темноволосого итальянца к небрежно брошенным за его спиной коробкам с чайными пакетиками.

Тот радостно кивал, давая понять, что превосходно понимает клиента, и повторял заказ вслух:

— Капучино… дуо…

— Да нет же, — хохотал Соколовский, — один чай, понимаешь ты или нет, дурья твоя башка?

Бармен снова кивал и с безнадежностью китайского болванчика утверждал «Дуо капучино», готовясь наливать кофе.

Алексей разозлился — вот олух царя небесного! — останавливая его, пытался пустить в ход то английский, то немецкий, однако результат неизменно оказывался все тот же. Непонятно, отчего так отчаянно этот юноша вцепился в свои чайные пакетики и почему стоял насмерть за их неприкосновенность, но вскоре стало окончательно ясно: чаю Лида здесь не дождется.

— Оставь его в покое, — изнемогая от смеха, посоветовала она, все это время терпеливо ожидавшая за столиком, чем закончится неожиданное представление. — Ну, видишь сам: не может он расстаться со своим чаем. Да и то сказать: нам с тобой тоже выгодней на четыре доллара получить два очень хороших кофе, нежели один скверный чай, пахнущий мокрой бумагой…

Соколовский смеялся тоже, ловко выбирал на витрине среди аппетитных пирожных самые вкусные и необычные, подвигал Лиде коньяк и чувствовал себя бесконечно, до неприличия, до безумия счастливым. Они не стали задерживаться в этой кофейне — время уже клонилось к полуночи, а им еще нужно было добраться до отеля.

Все еще смеясь и передразнивая друг друга — «Уно ти!» — «Нет, дуо капучино!» — они ввалились в просторный, по ночному малолюдный холл, чуть пьяные от коньяка и какого-то особого, восторженного состояния духа. Уморительно и шаловливо прикладывая к губам пальцы, словно призывая друг друга к молчанию, они прокрались к широкой мраморной лестнице и собирались уже было подняться в номер, когда за плечами у Алексея раздался негромкий оклик:

— Синьор Соколовский!..

Лицо портье показалось ему слегка странным; выражение глаз было напряженным и виноватым, к тому же он слишком быстро отвел их в сторону, протягивая Алексею смутно белеющий в полутьме листок бумаги.

— Вам телеграмма.

Быстро сунув ему чаевые и услышав скомканное «Грация, синьор», Алексей нетерпеливо распечатал бумагу и скользнул взглядом по неровным строчкам. Смысл прочитанного ускользал от него, слова прыгали и точно смеялись над ним. Каждое из них само по себе было знакомым, но все вместе они складывались в какую-то бессмыслицу, дразня непонятной и угрожающей интонацией.

— Что там, Алеша? — услышал он голос женщины, которая была с ним, и ее приглушенный зевок вдруг резанул его по нервам, показавшись громом небесным. Он мельком, точно не узнавая, взглянул на нее, снова опустил глаза на бегущие строчки и наконец прочитал:

«Ксения зпт Наталья Соколовские погибли экспедиции Каповы пещеры тчк тела доставлены Москву тчк подробности уточняются».

Глава пятая. Обвал

Дальше не было ничего. Телефоны разрывались в его номере, сновали люди со знакомыми и незнакомыми лицами; кто-то сильно тянул его за руку и, кажется, даже хлопал по щекам; обрывки разговоров и реплик врывались в его мозг, увязая в топком болоте сознания и не пробуждая ни единой живой реакции. Он слушал то, что говорилось вокруг, — и не слышал, не мог восстановить смысловую цепочку сказанного, не понимал, зачем вокруг вьются эти люди и почему они все не оставят его в покое, чтобы он смог спокойно перечитать телеграмму и разобраться наконец в той ерунде, которая там написана…

А голоса вокруг звучали все бессмысленней и навязчивей. Вам надо поспать… это пройдет… никогда не пройдет… какой ужас… нелепая, бессмысленная трагедия… да подойдите же к телефону, Алексей Михайлович, это Москва… Лида, ты побудешь с ним эту ночь?… И вот тут наконец, услышав это имя, он взвыл так громко, что люди, бывшие рядом с ним, опешили и поняли, что его давно следовало оставить в покое. Он кричал так непонятно и так страшно, выгоняя всех вон из номера, что пустота вокруг Соколовского образовалась моментально — закрутилась, как воронка, как смерч, втягивающий в себя все ненужное и поглощающий время, людей и события. И вот тогда, в этой пустоте, в этой вакуумной воронке, он все-таки подошел к продолжавшему звенеть телефону и просто снял трубку, не сказав в нее ни одного слова.

— Алеша, Алеша! — отчаянно взывал голос самого близкого и верного его товарища Саши Панкратова, заводилы и хохмача, давнего друга дома и нежного, преданного поклонника Ксениных чар. А он молчал, ибо понял, что именно скажет ему сейчас Саша, и не хотел слышать его слов. Соколовский почти готов был уже снова бросить трубку, но что-то вдруг заставило его усилием воли удержаться от этого, выйти из вакуума, и едва шевелящимися губами он проговорил:

— Да, Саша, это я. Я уже знаю. Мне сообщили.

— Слава богу, я представить себе не мог, как первому сказать тебе об этом… Это ужасно, Лешка, — плакал где-то на другом конце телефонного провода здоровый и крепкий мужик, ничуть не стесняясь своих слез и не сомневаясь, видимо, что Алексей сейчас тоже плачет. — Никто не мог даже подумать… Ты должен вернуться, слышишь? Скорее вернуться в Москву! Завтра же!

В его голосе появились надрывные, истерические нотки, и Алексей, который не мог сейчас плакать, потому что не мог поверить в то, что все действительно кончено — так неожиданно и разом! — быстро спросил:

— Ты уверен, что это правда? Ты же знаешь, как много бывает ошибок и головотяпства в таких случаях. Я немедленно вылетаю, но только не в Москву, а туда, на Урал, может быть, их плохо искали, может, они все еще ждут помощи в пещере. Ты знаешь, как это случилось?…

В трубке воцарилось молчание. А потом друг сказал безнадежно и ласково, словно разговаривая с тяжелобольным ребенком:

— Их не надо искать. Они уже в Москве, Леша. Это случилось в самом начале, в первый же день. Университет не мог сообщить тебе сразу — не знали, где остановилась твоя труппа, да и сами надеялись, наверное, до последнего…

Все. Вот теперь это было все. Их не нужно искать, они не в пещере, они в Москве. Ксюша и Наташка в Москве. Только… Но додумать эту мысль до конца он не смог, и, чувствуя, как вдруг сразу похолодели у него руки, Соколовский проговорил:

— Ты видел их? Видел сам? Это действительно правда?…

— Нет, нет, не видел! — выкрикнул Сашка. — Их привезли в Москву только вчера, в закрытых гробах, и открывать не советуют. Говорят, страшно изуродованы, Леша… Там был обвал, в узком колодце, погибла почти вся группа — кроме твоих еще двое Ксюшиных студентов и местный проводник. Последний, говорят, еще жив, но он без сознания. Его оставили в местной больнице, но надежд на то, что выкарабкается, практически никаких, понимаешь? Этот парень сумел рассказать, как было дело, только он сам мало что помнит — все случилось внезапно. Какая-то нелепая случайность, безумно несчастливое стечение обстоятельств. Снаружи были люди, которые видели, как группа вошла в пещеру, и услышали грохот обвала. Спасателей вызвали тут же, и их откопали, но… ох, Леша!..

Сашка торопился, кричал, вываливая массу подробностей, быть может и ненужных сейчас, но помогавших ему удержать внимание Алексея и не дать тому скатиться в пропасть отчаяния. Он добавил бы и еще что-нибудь, но Соколовский не мог больше слышать этого задыхающегося, прерывистого голоса. Намотав на руку телефонный шнур и почти не сознавая, что делает, он рванул его; розетка затрещала, но выдержала, и тонкий провод повис в его руках как ненужная, жалкая метафора его собственной жизни. Отшвырнув замолчавшую наконец трубку в сторону, Алексей сделал несколько шагов к креслу, рухнул в него и уставился в окно, где снова занималось прозрачное, тихое и бессмысленное венецианское утро.

То, что он чувствовал сейчас, нельзя было назвать ни горем, ни отчаянием от потери близких, ни трагическим опустошением. Это была скорее жгучая, сокрушительная ненависть к самому себе — к себе, так бездарно растратившему самое драгоценное достояние своей жизни, нарушившему некий неведомый закон и посягнувшему на высшее космическое равновесие. К себе, неблагодарно посмевшему пожелать иной доли и лгавшему, лгавшему каждым словом, иногда даже не ведая того…

…Ты хочешь спросить о Ксении? У нее все в порядке, все так же сводит… с ума молоденьких аспирантов… По-прежнему хороша и пользуется успехом… И вообще — цветет!

Он говорил это Вуйчицкому, когда жены уже не было. Когда ее тело, искореженное камнепадом, уже не чувствовало боли. И когда она физически не могла позвать его на помощь, а тем более — сводить с ума молоденьких аспирантов…

…Жена… никогда не желала прикладывать дополнительные усилия, чтобы выглядеть еще лучше… Ей достаточно было данного ей Богом, и никакой особенной заботы о своей внешности она проявлять не собиралась…

А это когда было? Тогда, на Сан-Марко, когда он любовался Лидиным силуэтом и легко находил для себя любые оправдания, не собираясь, впрочем, и оправдываться. Ведь все в его жизни было так естественно и прекрасно — Лида, Венеция, предвкушение его театрального успеха и его влюбленность, пьянящая и ударяющая в голову, как дорогое, изысканное шампанское. Превосходная отговорка для неверного мужа, не правда ли, Алексей Михайлович? Разве можно любить жену, если она не старается выглядеть для тебя чуть-чуть лучше, нежели есть на самом деле?

…Ах, если бы я все-таки был по-настоящему свободен… Если бы Ксения вдруг встретила и полюбила другого, дав ему тем самым желанную свободу… Да мало ли как бывает!..

Бывает. Вот и случилось. И он свободен теперь. Судьба, посмеявшись над ним, вдруг дала ему то, что он так нелепо, так страшно и необдуманно попросил у нее — свободы. И в этой ненужной ему свободе навсегда сгорели жизни двоих самых любимых, самых необходимых женщин в его жизни. И вся его собственная жизнь тоже, глупая и жалкая, никому не нужная теперь, бездарная жизнь.

К утру Алексей знал уже все, что только можно было узнать о несчастье, находясь за тысячи верст от места происшествия. Московский университет позаботился обо всех печальных приготовлениях, и ждали только его, Соколовского, чтобы окончательно решить оставшиеся вопросы, связанные с похоронами. Мать Ксении, с которой у зятя были не слишком теплые, хотя и не враждебные отношения, не разрешила отправить тела в морг, и теперь оба гроба ждали Алексея в ее квартире, в старом доме на Ордынке, где родилась и провела детство его жена. Его собственных родителей давно не было на свете; старшая, сводная, сестра была больным и не слишком-то стойким человеком; теща провела последние сутки исключительно на лекарствах, изо всех сил пытаясь справиться с неожиданным горем, и Алексей понимал, что на свете нет никого, к кому он мог бы обратиться сейчас за помощью и утешением. Он — старший, он — единственный, он — глава семьи, которой уже нет и никогда не будет… И, отчаянно стараясь удержаться на плаву и принять какие-то решения, совершить некие действия, которых молчаливо ждали от него окружающие, Соколовский с ужасом понимал, что не способен сейчас решительно ни на что. Его нет, потому что нет его семьи.

В десять часов к нему, так и не прилегшему за всю ночь ни на минуту, заглянула Лида. Она вошла в номер, едва слышно ступая по мягким коврам, испуганно отводя в сторону взгляд и отчаянно, снова и снова, решая в уме одну и ту же простенькую задачу: должна ли она быть в эти дни рядом с Соколовским, нужна ли она ему или же ее присутствие только принесет сейчас этому человеку лишнюю боль. Примитивная дилемма и слишком естественная женская реакция были так явственно написаны на Лидином лице, что ее режиссер, пожалуй, усмехнулся бы сейчас, если б смог. Она, вероятно, еще думала, что способна принести ему утешение, но в глазах Соколовского эта женщина была теперь не кем иным, как сообщницей его собственного преступления; от нее ничего не зависело, и она ничего не могла. Ее просто не существовало — так же, как и его самого.

— Володя Демичев утряс все проблемы с билетами, — тихо и нерешительно произнесла Лида, почти вплотную подходя к сидящему в кресле Соколовскому и поднимая руку — верно, для того, чтобы прикоснуться к его волосам. Но он так резко дернулся от звука ее голоса и от слова «утряс», что рука ее повисла в воздухе плетью. В глазах женщины плеснулась обида, но она быстро справилась с собой и уже суше продолжила: — Ребята попросили меня сказать тебе о том, что к отъезду все готово, и побыть с тобой немного. Я думаю, они ошиблись в своих добрых намерениях.

— Да, ошиблись. — Он не смотрел на нее, но говорил ровно и спокойно. — Я должен, вероятно, извиниться за свою грубость?…

— Не стоит, я все понимаю. Твои вещи уложены?

Алексей молча кивнул в сторону небрежно брошенной у входа в номер сумки. Минута текла за минутой, он почти уже забыл, кто находится рядом с ним, а Лида все не уходила.

— Я могу помочь тебе хоть чем-нибудь?

Он не выдержал — засмеялся. Тогда она, кажется наконец поняла, и заговорила торопливо и укоризненно:

— Алеша, ты не должен, не должен винить себя ни в чем. И меня тоже. Я все понимаю, но пойми же и ты: это случайность, ужасная, нелепая, бессмысленная случайность! Не надо так со мной, я прошу тебя!.. В конце концов, мы же близкие люди. Не отвергай меня, не отказывайся от моей помощи.

Близкие люди?… Он снова резко мотнул головой и встал, по-прежнему избегая ее взгляда. Все это надо было прекратить. И, сдерживая себя, чтобы не послать эту женщину к черту, Соколовский подошел к двери и сказал:

— Передай ребятам, что я скоро спущусь. Володя звонил мне, я знаю, что через час надо ехать в аэропорт. Иди, пожалуйста. И не надо жалеть меня. Со мной все будет в порядке.

Лида молча вышла; он проводил глазами ее прямую и строгую спину, впервые позволив взгляду сфокусироваться на гостье. Потом он налил себе коньяку и выпил, не морщась и вспоминая, как точно таким же жестом он опрокинул в горло хрустальный стакан в ту ночь, когда собирался отправиться в номер к Лиде, и трепетал от возбуждения, и был по-мальчишески счастлив… Она сказала: «Ты не должен винить себя ни в чем. И меня тоже». Она сказала так, потому что не знает, как истово просил он в ту ночь у Бога, чтобы тот придумал хоть что-нибудь — любую хитрую зацепку, любое лукавое шулерство — и дал ему, Соколовскому, возможность навсегда остаться с молодой возлюбленной. И вот эта возможность у него теперь есть… С тех пор прошло чуть более суток, а ему казалось, что просквозила целая жизнь. Да так оно, наверное, в сущности, и было.

Он долго не решался навсегда запереть за собой дверь номера, словно это означало навсегда захлопнуть за собой дверь в прошлую жизнь, где были и невинность, и неведение, и способность любить, и роскошь считать, что никто не ответственен за возможные несчастья… Но рано или поздно нужно было спуститься в холл, к своим нынешним обстоятельствам — других, похоже, уже не будет, — и он спустился и не знал, как промолвить «Здравствуйте!» в той ситуации, в которой все они теперь очутились.

Актеры сгрудились на пышном диване, золотая и розовая расцветка которого — вполне в духе итальянских отелей средней руки — показалась ему вдруг нестерпимо пошлой. Но друзья тут же обступили его, не зная, что и как следует говорить в таких случаях. И, как водится, единственным, кто решился открыть рот, стал человек, меньше других приспособленный к тактичному состраданию.

— Держись, дружочек, — сказала Лена Ларина и вкрадчивым, кошачьим движением молниеносно погладила его по плечу. — Хорошо, что хотя бы спектакль успели отыграть до того, как…

Она осеклась, уловив нервное движение Вани Зотова и почувствовав, кажется, неуместность своего замечания. Однако и раздраженное шипение Леонида: «Идиотка!», и гневный взгляд Лиды были теперь совершенно напрасны: Соколовский и не расслышал ее реплики. Он спокойно кивнул всем, сказал почти нормальным голосом: «Счастливо оставаться!» — и вышел вслед за Володей, который вызвался отвезти его к самолету.

Демичев, к счастью, был немногословен от природы, а сковывавшее их обоих напряжение подвигло Володю к еще большему молчанию, и Соколовский был благодарен ему за то, что коллега не пытался проявлять бессмысленное сочувствие. Уже в аэропорту, дожидаясь объявления рейса, они коротко и по-деловому обсудили действия труппы на несколько оставшихся дней, представительские обязанности каждого на закрытии фестиваля и сроки возвращения на родину. Демичев даже не заикнулся о пьесе, которую они привезли в Венецию для переговоров с партнерами, и о запланированном поиске спонсоров. Ему было ясно, что новый спектакль будет поставлен теперь его шефом очень нескоро, и это понимание тоже было дорого Алексею. Он думал, что воспримет посадку на рейс с облегчением — наконец-то он снова сможет побыть один, — но оказалось, что расставание с Венецией было для него примерно тем же, что и расставание с гостиничным номером: еще один поворот ключа в навсегда захлопнувшейся двери в прошлое. И потому простое прощальное пожатие руки собственному помощнику далось ему почти так же тяжело, как жест Лиды, по-хозяйски пытавшейся сегодня утром положить ему руку на голову.

В самолете было прохладно и тихо; стюардессы, вопреки обычаю, почти не донимали пассажиров бесконечными разъяснениями правил поведения и предложениями еды и питья. Соколовский сидел, закрыв глаза и почти физически ощущая ровный гул мощных турбин и еле заметное дрожание самолета. Потом он понял, что это его собственная дрожь, и попытался думать только о Татке, об одной только Татке, потому что это его, понятное каждому без слов, отцовское горе было естественным и не замутненным никакой виной, никакой обидой. Однако думать об одной только дочери плохо ему удавалось. Алексею казалось, что сердечная боль, которую он испытывал, вспоминая о гибели своей девочки, куда милосерднее и чище, нежели то, рвущее жилы и нервы, чувство заслуженной потери, с которым связывались у него мысли о Ксении. Два этих горя нельзя было сравнивать: Таткин уход был ужасен, но он мог оплакивать его как трагическую случайность, как зловещую несправедливость судьбы; о смерти же Ксении не мог, не смел сказать: «Никто не виновен», и безмерная горечь собственной неправоты отравляла ему кровь, не позволяя утешиться в искренней скорби даже на мгновение.

Наконец сердечная боль чуть-чуть отпустила его, и сознание подало ему незаслуженную милостыню. Алексей задремал, плохо сознавая, где находится, и не отдыхая, а лишь едва собираясь с силами, чтобы выжить и сделать то, что он должен был сделать в последний уже раз для своих девочек.

Он шел и шел, зная, что должен дойти до конца и схитрить, что-то выгадать на этот раз нельзя. Снег снова бил ему в лицо, но теперь этот снег был странным — неживым, словно бутафорским. То ли снег, то ли тополиный пух… а может быть, просто крупа, та самая небесная манна, о которой люди грезят, не зная, так ли уж сладка она на самом деле. Алексей шел сквозь этот снег, с трудом находя повороты и собирая все силы, чтобы выжить; он знал, что ему нужно дойти и сделать то, что он должен был сделать в последний уже раз для своих девочек.

Земля, по которой он ступал, была черной и жирной. Она громко чавкала под ногами мягким, всхлипывающим месивом, и ему казалось, что оттуда, из-под земли, его зовут тяжелыми, глухими голосами. Снега на земле было совсем немного; причудливые черно-белые узоры, странные многочисленные проталины складывались на его глазах в географическую карту, и он силился прочесть ее, хотя и знал, что на свете нет такой страны, путь в которую указывала бы эта карта.

Время подгоняло его, следовало торопиться. Как он проделывал это здесь уже не раз, Алексей нагнулся, подхватил рукой пригоршню талого снега и стал жадно глотать, пытаясь запомнить его странный вкус — снег был мокрым и сладким, пахнущим холодом и небытием. Он не знал, зачем так делает — жажды не было, а одна только долгая, смертная тоска. Но этот снег был для него и прощением, и причастием; прохлада, которую приносили талые капли, словно усмиряли ледяного монстра, притаившегося у него внутри и безжалостно грызущего его сердце.

Вот, наконец, и тот поворот, знакомые остовы деревьев, тяжелые кустарники, прогнувшиеся под мокрой непогодой. Ограда выросла перед ним неожиданно, хотя еще минуту назад он помнил о ней и шел сюда осмысленно и торопливо. След от воронова крыла прочертился впереди странной, изломанной линией; Алексей поднял голову на знакомое карканье, но успел уловить в небе лишь тень птицы — такую большую, что она накрыла собой все серое небо, сделав его еще более темным и беспросветным. Он вцепился негнущимися пальцами в холодную металлическую ограду, окинул взором знакомый кладбищенский пейзаж и сделал еще шаг вперед.

Один шаг. Потом другой. И еще, и еще, и еще… Идти было все труднее и все необходимее. Он знал, что именно должен увидеть в конце своего пути, и не хотел, боялся увидеть. Но что-то более сильное, нежели страх или упорство, толкало его вперед и не давало остановиться даже для краткой передышки. Невысокие холмики отставали от него справа и слева, покосившиеся кресты затевали пугающие пляски, а он все шел и шел, вдыхая промерзлый воздух полной грудью и пытаясь слиться с окружающим холодом, стать его частью, чтобы перестать, наконец, чувствовать тот лед в груди, который ничем нельзя было растопить…

Он занес ногу для очередного шага — и покачнулся на краю. Только теперь увидел черные ямы; оказывается, он подошел к ним так близко, что едва не поскользнулся на подтаявшем краю. Ему было странно, насколько мало испугался он возможного падения: просто аккуратно опустил ногу и замер рядом с раскрытой могилой, даже не пытаясь найти поблизости место более надежное и устойчивое. Он вспомнил, что где-то рядом скамейка, нашел ее глазами, но подошел и сел не сразу. Хотелось сначала разглядеть кресты — те самые, что болезненно разжигали всякий раз его любопытство, не давая прочесть на своих скорбных дощечках ни слова. Странное дело, теперь эти два креста оказались рядом с ним — протяни руку, потрогай, прочти, убедись. Он так и сделал, не сомневаясь ни на мгновение и почти с облегчением желая знать, наконец, правду. Чуть наклонился вперед, сощурился и легко прочитал на новеньких, аккуратных табличках: «Соколовская Ксения Георгиевна… Соколовская Наталья Алексеевна…»

Имена жены и дочери вспыхнули в его мозгу, подобно разорвавшейся бомбе. Алексей пошатнулся, тяжело оперся о соседнее черное дерево и замер, пытаясь осмыслить происходящее. «Разве ты не знал, что так будет?» — спросил он себя вслух, поражаясь четкости и безнадежности собственного голоса. И сам же ответил: знал. Он и шел сюда, чтобы убедиться — окончательно и навсегда; шел, чтобы лишний раз сказать себе: надежды нет и не будет. И их нет. И его нет тоже.

Слабый шорох за спиной привлек его внимание, и, не оборачиваясь, он пробормотал: «А, это ты?… Ты опять здесь?» Молчание было ответом, и Соколовский снова изумился тому, как мало страха он испытывает в этот раз. Пришедшая сзади опасность, всегда казавшаяся ему воплощением немыслимой угрозы, уткнувшимся в спину пистолетом, потусторонней безжалостной силой, теперь не тронула ни его разума, ни сердца. И нетерпеливо, почти грубо, он крикнул, по-прежнему не отводя глаз от деревянных крестов: «Что тебе надо от меня? Что ты хочешь? Уходи!» Никто снова не ответил, и тогда, озлобленный тем, что его не хотят оставить в покое, Алексей резко обернулся и впился взглядом в темную фигуру посреди кладбищенской аллеи.

Старое-старое лицо. Сгорбленное тело. И старая одежда, — быть может, не лохмотья, но почти лохмотья. И еще улыбка: очень старая, очень жалкая и очень морщинистая, но добрая, странно добрая! Женская улыбка, все понимающая, все прощающая, а главное — подающая надежду. Хотя нет, он усмехнулся собственной глупости: какая у него может быть теперь надежда? И, разом потеряв интерес к этой ненужной ему старухе, он вновь повернулся к крестам, потянувшись к ним рукою, чтобы очистить таблички от налипающего мокрого снега.

«Оплакивая умерших, не забывай о тех, кто еще жив», — сказал голос позади него. Голос был таким же слабым, как шорох старой одежды и свет старой улыбки. Но он услышал этот голос и, резко дернув плечом, словно отгоняя надоедливую муху, принялся отдирать снежную наледь уже от самих крестов. Рукам было холодно, но внутри что-то странно потеплело, и Алексей тянулся к крестам, не замечая, как близко подошел он к разверстым краям могил. Одно неверное движение, и он, покачнувшись, упал бы туда, но кто-то сильной и твердой рукой ухватил его сзади за край одежды, и он подумал было, что спасен…

— Твой сон — это вытеснение сознанием мысли, что все кончено, все пропало и что больше незачем жить. Ты ведь думал именно так, признайся, Леша? Но, слава богу, у тебя все-таки здоровая психика. Вот она и подкинула тебе сон со спасением и надеждой…

Саша Панкратов, встречавший друга в аэропорту, не позволил ему сесть за руль и теперь изо всех сил пытался не дать разговору по дороге угаснуть. А Алексей не в состоянии был говорить ни о том, что случилось, ни о том, что ждало на Ордынке, куда его вез неожиданный добровольный шофер. И, чтобы тоже не совсем уж молчать, он коротко обмолвился Панкратову, как видел во сне, в самолете, кладбище и открытую могилу, куда едва не угодил сам… Лучше бы не говорил, потому что испытанный годами друг ухватился за этот сон, пытаясь неуклюже утешить Соколовского в том, в чем утешить никого и никогда невозможно.

— Твою могилу во сне можно объяснить жизнью без надежды. А ты уже невесть что и подумал, правда же? Мистика, чертовщина, предопределение, которое ждет тебя самого и всякая прочая белиберда. А в принципе все просто, старик…

— Довольно, — поморщился Алексей. — Прошу тебя, не надо больше. Ты все-таки хирург, а не психиатр, вот и не надо самодеятельности. Вообще ничего не надо, ладно, Сашка?

Тот не ответил, только быстро, с каким-то придушенным всхлипом затянулся последней затяжкой сигареты и выкинул окурок за окно машины. Он был до такой степени хмур и непробиваемо спокоен сейчас, что Алексею было странно представить себе, что именно этот человек сутки назад рыдал в телефонную трубку, рассказывая ему о случившемся. Сам Соколовский так и не смог заплакать ни разу: гнев и ненависть, направленные на самого себя, настолько иссушили ему душу, что спасительные слезы просто не в состоянии были пробиться сквозь эту жесткую коросту. Да и не верил он — так еще до конца и не верил — в то, что ему нужно плакать. Он поверит в это только тогда, когда увидит их. И случится это уже совсем скоро…

Мимо автомобиля, мчащегося почти на запрещенной скорости, неслись знакомые дома, привычные городские пейзажи, замерзшие деревья — в Москве неожиданно ударили черемуховые холода. Соколовский откинулся на мягком, удобном сидении своего «ауди» (это Ксюша выбирала машину: и цвет, и модель, и марку), закрыл глаза («Какие у тебя длинные ресницы, папа! В тебя запросто можно влюбиться, когда ты спишь!») и попытался сосредоточиться на том, что ждало его — теперь и всегда. Но сосредоточиться не получалось: он видел и слышал их живыми. Они были живы, пока был жив он.

Дверь в квартиру тещи оказалась распахнутой настежь; он прошел туда сквозь строй молчащих, отворачивающихся и отводящих глаза людей и остановился в прихожей. Кто-то назвал его по имени, кто-то громко — неестественно громко, как ему показалось, — зарыдал рядом и бросился ему на шею, но все это было лишнее. Алексей, нетерпеливо освободившись от тяжести человеческого груза, широкими шагами подошел к затемненной, плотно занавешенной шторами гостиной и остановился на пороге. Где-то совсем близко всхлипывала Нина Пантелеевна, Ксюшина мама: «Я говорила, говорила… Я знала, что эти экспедиции до добра не доведут… Нельзя было разрешать им!» — и он понял, что она просто повторяет то, что было сказано здесь уже не раз и что, быть может, все позволяло ей держаться: всегда легче пережить утрату, если есть кого обвинять… А кого обвинять ему, Алексею?

Рядом с ним появилась Вера, его сводная сестра по отцу, и, увидев лицо Соколовского, быстро проговорила:

— Никто не виноват, Алеша. Это несчастный случай. Ужасная, трагическая случайность. Не надо, не смотри так…

Он не понял, что она хотела сказать, и, отодвинув ее со своего пути, наконец, подошел к раскрытым гробам.

Специалисты постарались на славу: лицо Татки было нежным и спящим, ее хотелось разбудить поцелуем, как уснувшую сказочную принцессу. Подземная лавина пощадила это лицо — может быть, потому, что не осмелилась изуродовать его. А вот Ксения выглядела совсем непохожей на себя: удары камней пришлись в голову… Он попробовал поправить прядь волос у нее на щеке, но не сумел унять дрожь пальцев и задохнулся от холода, которым дышала ее кожа. Потом он, кажется, закричал, потому что кто-то совал ему в лицо стакан с водой, кто-то тащил его к дивану, а кто-то кричал: «Скорая! Скорая!..»

Последующие часы слиплись для Соколовского в один вязкий, серый и тягучий ком. Все делалось за него и как бы помимо него; таким образом люди пытались снять с него хотя бы часть его безумной тяжести, но он не понимал этого и не испытывал к ним благодарности. Быть может, упади сейчас на его плечи все невыносимые подробности последнего прощального ритуала, заставь его метаться среди чиновников, могильщиков и прочих чуждых его горю людей, Алексею стало бы легче, он сумел бы забыться хоть ненадолго в круговерти забот и вспомнил бы о том, как надо дышать, действовать, жить. Но ему не повезло: у семьи Соколовских было слишком много друзей, чтобы он смог теперь остаться один на один со своей потерей.

Ему было странно, что все пытаются утешить его и возятся с ним, словно с младенцем, проявляя мягкость и тактичность в разговорах с ним. Его надо было судить, а ему подавали еду, запаха которой он не мог переносить, брали за руку, спрашивали: «Как вы себя чувствуете?» — и подводили к нему врача. Он заслуживал всеобщего отвращения, а к нему почтительно обращались: «Как вы решите, Алексей Михайлович?…» — и задавали вопросы о каких-то совершенно ничего не значащих для него вещах, он отвечал на эти вопросы подробно и рассудительно. Правда, уже через минуту он не мог вспомнить, о чем его спрашивали, но это было неважно. Все свое время он проводил рядом с Ксенией и Наташей, он хотел сохранить их в себе навсегда и удивлялся, когда ему говорили: «Не смотрите сюда так долго, лучше запомните их живыми». Удивлялся он потому, что, пока они были здесь, с ним, они были живы, и именно такими он хотел их запомнить.

По-настоящему он пришел в себя только на другой день, уже на кладбище. Маленький старинный погост недалеко от центра Москвы, где почти уже и не хоронили и где, к счастью, оставалось место рядом с могилой Ксениного отца («Я берегла его для себя, — сказала ему Нина Пантелеевна. — Да вот уступаю дочери и внучке…»), оказался тих и пустынен в этот день. В Москве неожиданно для такой поздней весны выпал вдруг слабенький, легкий снежок — уже на зелень, на цветущие яблони, — и деревья вновь стали черно-белыми. Он легко узнавал их, проходя дорогой своих ночных видений к двум свежевырытым могилам. Эти раскрытые ямы были точно такими же, какими Соколовский запомнил их во сне, и так же, как во сне, он стал на краю одной из них, не испытывая ни страха, ни грусти при мысли о том, что мог бы и сам лечь в эту землю.

Народу на похороны пришло много: Ксению любили коллеги и студенты, у Натальи всегда было множество поклонников. Говорили теплые речи, вытирали искренние слезы, и почти каждый считал своим долгом подойти к осиротевшему отцу и мужу, чтобы молча пожать ему руку. Алексей не видел и не слышал их: он неотрывно смотрел на два деревянных креста — временных, пока не будут готовы уже заказанные памятники, — и на аккуратные таблички на перекладинах: «Соколовская Ксения Георгиевна… Соколовская Наталья Алексеевна…»

Он и сам не мог вспомнить потом, кто вечером привез его домой, в его собственную, пустую квартиру, где Алексей еще не был после возвращения из Италии и где наконец-то он смог остаться один, без соболезнующих взоров и тактичных, раздражавших его своей незаслуженной добротой, прикосновений.

Дом все еще хранил хаотичный, но милый сердцу и уютный отпечаток недавних сборов; невозможно было поверить, что не прошло даже недели с того воскресного утра, когда они накоротке прощались друг с другом, не подозревая, что прощаются навсегда. Все так же на кресле лежала, свернувшись уютным комочком, Таткина блузка, и опять на глаза ему попался брошенный халатик жены, и даже почудилось, что в воздухе все еще витает теплый, пряный и густой аромат Ксениных пончиков… Кляня себя за собственный вздор, он все же не смог удержаться, чтобы не пройти на кухню вслед за щекочущим, дразнящим ноздри фантомным запахом и не потрогать плиту, рядом с которой хлопотала жена. Металл откликнулся на его прикосновение смертным холодом. Таким же, каким дышали лицо Ксении в гробу, его сон, дорога на старое кладбище и раскрытая пропасть могил. И тогда он заплакал, наконец, — заплакал первый раз за все последние часы и дни, не отнимая руки от белоснежной поверхности мертвого кухонного агрегата и понимая, что ничто и никогда уже не вернет дыхание жизни в эту пустую, неживую и ничем абсолютно не пахнущую кухню.

Глава шестая. Уход

Желтые фары машины, как две глазницы, шарили по темнеющим вдоль дороги кустам, по чужим заборам, по окнам домов, в которых не было ни проблеска живого света. Алексею казалось, что это не он ведет машину, а кто-то другой настырно делает это за него. А может быть, все гораздо проще? И «ауди» двигался на автопилоте, рыская среди темени, как собака-поводырь, которая ведет хозяина к знакомому жилью, потому что сам он до него добраться не в состоянии. Ему казалось, что он заблудился — никогда еще не приезжал сюда так поздно, но все-таки, наконец, машина уткнулась носом в знакомые ворота, едва не врезавшись в них. Машинальный поворот руля, скрип шин, взвизгнувшие тормоза — и Соколовского сильно тряхнуло. Он успел еще подумать: «Ну же, давай!.. Как было бы хорошо…» — и пришел в себя, сообразив, что мечты о такой развязке напрасны.

Ну, разумеется, слишком хорошо, незаслуженно хорошо для него было бы, если бы удалось покончить со всей этой историей так безболезненно и быстро — всего лишь с помощью банальной аварии, не принимая никакого решения и не прожив после похорон даже двух суток. И теперь, закурив и не торопясь покидать машину ради пустынного ночного мира, простиравшегося вокруг, Алексей со спокойным сожалением подумал: не дает Бог смерти. И не даст, потому что он, Бог, справедлив и вовсе не щедр на незаслуженные радости. Вот так-то, господин Соколовский…

Сигарета давно уже истлела в его пальцах, темный ветер бился в окна машины, шумела где-то рядом весенняя листва, а он все сидел, согнувшись над рулем в неудобной позе и не отрывая глаз от циферблата часов, вмонтированных в панель управления. Секундная стрелка на часах отстукивала мгновения, вслед за ней деловито подтягивалась минутная, и эти свидетельства непрекращающейся жизни были для него нестерпимы, как и сама жизнь. Наконец, почувствовав боль в затекшей спине и обрадовавшись хоть какому-то дискомфорту, роднящему его с живыми людьми, Алексей поднялся и вышел из машины, громко хлопнув за собой дверцей.

Деревенский ночной воздух сразу опьянил его, ударил в ноздри, опрокинул навзничь его внутреннее «я», словно умелый боксер хилого противника на ринге. Соколовский пошарил в карманах, отыскал связку ключей и, бросив машину на улице незапертой, медленно открыв сначала ворота, а потом и массивную, тяжелую дверь в дом, окунулся в затхлый и нежилой сумрак пустовавшей много месяцев дачи.

То, что он не останется жить в своей московской квартире, где все было связано с его девчонками, где каждая мелочь дышала Ксюшиной заботой или Таткиным шутливым афоризмом, для Алексея было ясно с самого начала. Он не мог заставить себя ни привести в порядок раскиданные при отъезде вещи, ни взять в руки любые из тех вещей, которыми пользовался вместе с Ксенией, ни задержать взгляд на фотографии дочки в любимой серебряной рамке. Однако и затевать сейчас кутерьму с обменами, риелторами, документами, деньгами и прочими прагматичными заботами было для него абсолютно неприемлемо. Хорошо, что есть эта дача, любовно устроенная Ксенией, пусть и не такая родная и обжитая, как их московский дом. Хорошо, что есть нора, куда можно забиться и остаться одному, спрятавшись и от мира, и от себя самого…

Проходя по пустынным комнатам, мимоходом скидывая с кресел уютные, домотканые полосатые чехлы, звеня посудой в старинном буфете — там до сих пор, как ни странно для нынешних воровских дней, сохранилась початая бутылка коньяку, оставленная еще осенью, — Соколовский честно пытался сделать вид, что во всех его действиях есть осмысленность и польза. Но пыль и духота, тишина и одиночество, прячущиеся в каждом уголке дома, не давали ему вздохнуть полной грудью и ни на мгновение не отпускали от себя. Только растворив широкие створки окон и впустив в гостиную круглую усмехающуюся луну, он сумел наконец почувствовать себя здесь хозяином, а не случайным гостем. Цепляясь за ветви деревьев и освещая все вокруг призрачным сиянием, лунный свет проскользнул в комнату и почти ослепил его, привыкшего за последние часы к темноте. Алексей не стал зажигать электричества и рухнул в широкое кресло-качалку посреди гостиной, не снимая плаща и приготовившись провести здесь ночь, даже в голову не беря мысли о том, чтобы добраться до соседней спальни. Глаза его закрылись сами собой, мерный ритм раскачивающихся полозьев, казалось, утихомирил неровно бьющееся сердце, но и в этом жестком, настороженном полузабытьи не было ничего ни от покоя, ни от сна или просто отдыха.

Резкий стук в дверь застал врасплох. Алексей вздрогнул, вытянул ноги, затекшие от неудобного сидения в кресле, и вновь замер, сменив позу на еще более напряженную и неудобную. Все так же покачивалось кресло, еле слышно скрипя деревянными полозьями, и так же стучали в дверь, но ему это было безразлично. На второй и третий стук он даже не пошевелился: он не знал на свете никого, кто мог бы стать для него желанным гостем этой сырой и гулкой весенней ночью. А в дверь продолжали стучать.

«Господи, за что? — раздраженно мелькнуло в голове. — Кто это может быть? Ведь никто, кроме Панкратова, не знает, что я на даче, а с Сашкой мы не договаривались… Только гостей мне сейчас не хватало!»

Подниматься и тащиться в прихожую, чтобы отворять незваным пришельцам, у него не было ни сил, ни желания. А гость все не унимался; не добившись внимания к себе со стороны парадного хода, он, видимо, решил обойти дом с тыла, и вскоре Алексей уловил мягкие, осторожные шаги по траве рядом с распахнутым окном в гостиной.

— Ну, слава тебе господи! — услышал он через минуту, и в проеме нарисовалась усатая, улыбающаяся и дышащая непритворным добродушием мужская физиономия. — Сам хозяин наконец приехал! А мы-то уж напряглись: фары мечутся, шины визжат, ворота хлопают, да все как-то не по-вашему, непривычно… Уж не воры ли, думаем?

Сосед, Василий Петрович, понял Соколовский. Славный и компанейский мужик — из простых, из рабочих, случайно женившийся когда-то на дочке партийца, вышедшего затем в большие начальники, и потому два десятка лет назад сумевший получить дачу в этом престижном номенклатурном поселке. Руки у Василия Петровича, давно поменявшего свою рабочую специальность на какое-то непыльное чиновничье занятие, тем не менее по-прежнему были золотыми; он не раз по-соседски помогал Соколовским в хозяйственных заботах, выручал нужным инструментом, угощал свежей зеленью с собственного огорода. Ксения была не слишком-то привязана к земле, их дача всегда оставалась именно дачей, то есть местом отдыха, а не работы на грядках… И вот теперь этот общительный и веселый человек явно обрадовался появлению на даче хоть и не близкого, но все же приятеля. А у приятеля зуб на зуб не попадает от отвращения к себе и ко всему миру в целом. А также к ни в чем не повинному Василию Петровичу в частности…

Алексей кивнул соседу со всей приветливостью, на которую был способен, но в дом не пригласил и с кресла не поднялся. А тот, нимало не смущаясь невниманием, продолжал, опершись на подоконник со стороны сада:

— Вас-то самих мы не ждали так скоро, понимаем ведь: несчастье в семье. Сестра-то хоть и сводная, да и хворая была, а все ведь родная душа. Смерть — такое дело, она всегда не вовремя… — Лицо Василия Петровича сочувственно скривилось, распустилось в лунном свете, четче обозначились его морщины, и Соколовский с ужасом понял, что должен, просто обязан сейчас будет что-то сказать. Сосед слышал звон, да не знает, где он, а из слухов и сплетен наверняка решил, что Соколовский похоронил сестру Веру. — Примите наши с женой соболезнования.

Он замолчал, а Соколовский мысленно возблагодарил небеса за то, что, по сценарию текущего разговора, ответной реплики от него сейчас не требовалось. Однако сосед, готовясь плавно перейти на что-нибудь более радостное, опять завел:

— Да, жаль, жаль, что Вера Михайловна скончалась…

— Жена и дочь, — тихо, едва слышно уточнил Алексей. Он еще ниже опустил голову и молил Бога только о том, чтобы словоохотливый сосед поскорее ушел.

— Нет, не было их, — весело и охотно отрапортовал Василий Петрович, не поняв смысла реплики и радуясь возможности сменить грустную тему разговора. — А что, должны были еще сегодня, то есть до вас, приехать?

— Я говорю, что жена и дочь умерли. Погибли в экспедиции. А сестра жива… — Соколовский сказал это уже громко, нетерпеливо подымаясь из кресла и отшвыривая ногой в сторону плащ, который, оказывается, успел снять и уронить на пол.

За окном повисло короткое, страшное молчание. Затем тишину прорезал тонкий странный звук, будто лопнула напряженная, натянутая струна, и Алексей с изумлением понял, что это он, он сам исторг этот странный звук из своих губ и что впервые сказал вслух о Ксении и Наташе: «Жена и дочь умерли»… Ему стало невыносимо жарко, в ушах заколотились тысячи мелких молоточков, и он рванул на себе ворот рубашки, захлебнувшись от подавленных слез и услышав, как потрясенно бормочет за окном сосед, согнувшийся и ставший сразу ниже ростом:

— Боже ты мой, горе-то, горе-то какое! А я — батюшки мои, я ведь и не знал ничего! Сказали: мол, Соколовская погибла, я и думал: Вера, она ж болеет у вас… Простите меня, дурака старого, если сможете. И зовите нас, не стесняйтесь, если что. Ночь, за полночь — все равно, может, помощь какая потребуется, может, плохо вам станет.

— Спасибо, — коротко поблагодарил Алексей, отвернувшись от гостя. Господи, да уйдет ли он когда-нибудь?!

— А мы ведь тут ждали вас на майские праздники, — растерянно продолжал Василий Петрович, не в силах остановиться и не зная, как закончить разговор. — Давно не видались, с осени. И поговорить хотелось, и посоветоваться кое об чем. А сегодня слышим, ворота скрипят, но не по-хозяйски как-то, странно, несмело… Думали, может, воры… Ах ты господи, что ж я все одно и то же повторяю! Простите меня, Алексей Михайлович. Я ведь думал, так, зайти, разузнать по-соседски, а вышло-то… Ох, горе, горе!

Шорох удаляющихся, шаркающих шагов, шум листьев, дуновение ветра и — тишина. Наконец, наконец тишина! Соколовский облегченно вздохнул, подобрал с пола скомканный плащ и, сам не зная зачем, щелкнул кнопкой выключателя. Яркий, безжалостный электрический свет залил гостиную, беззастенчиво обнажив узорные паутинки в углах, пыль на комоде, высохшие цветы, оставшиеся с осени в большой керамической вазе… «Ксюша приедет, уберет», — привычно подумал он и тут же охнул от настоящей, неметафорической боли в сердце, ожегшей его при этой обманчивой мысли. Снова щелкнул выключателем, погружая дом в окончательную, беспросветную тьму, добрался до спальни, глянул мельком на фотографию смеющейся Татки в широкой деревянной рамке, стоявшей у изголовья постели, упал на широкую, старую их с Ксюшей кровать и уткнулся головой в подушку. Вот так, хорошо — чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать.

Он не знал, сколько пролежал вот так, в темноте; его не брали ни сон, ни выпитый махом коньяк, ни усталость. Должно быть, времени прошло совсем немного, потому что, когда он поднял голову от подушки на негромкую трель телефона, за окнами все еще было темно. Часа три ночи, не больше, механически определил Алексей и уставился на изящный, цвета кофе со сливками, аппарат на прикроватной тумбочке.

Итак, вопрос повторяется: кто бы это мог быть? Кто может знать, что он теперь на даче? И не только знать, но и осмелиться позвонить ему по редко используемому дачному номеру — даже и не по сотовому — в такую рань? Брать трубку он не собирался, если только… И еще до того, как включился сигнал автоответчика, Соколовский уже знал, кто это может быть. И знал, что отвечать придется.

Голос Лиды, мелодичный и тягучий, ударился о его слух, его сердце и… отскочил, как тугой резиновый мячик, ошибочно выбравший свою цель.

— Я знаю, что ты здесь, Соколовский, — говорила она, и Алексею казалось, будто в этой пьесе не место двум режиссерам, и один из них напрасно претендует на главенствующую роль. — Я заезжала к тебе домой, но в окнах нет света и за дверью не слышно даже шороха. Тогда я вспомнила о вашей даче… Ответь мне, Алеша. Возьми трубку. Я знаю, ты здесь, тебе негде больше спрятаться от людей…

Он испугался вдруг, что сейчас истечет время, отведенное для записи сообщения, и связь отключится. Испугался, что Лида положит трубку с намерением снова и снова дозваниваться до своего адресата. Нет, это было немыслимо! Им действительно следует объясниться. И он схватился за телефон, отчаянно желая покончить с этим раз и навсегда.

— Что ты хочешь? — спросил он, даже не пытаясь быть вежливым.

Если такой тон и был для актрисы неожиданностью, то она ничем не выдала себя. Спокойно и ласково, не отвечая на прямо заданный вопрос, она откликнулась:

— Слава богу. Я так и думала, что ты должен быть здесь и отозваться… Ты знаешь, Алексей, я никогда не звонила тебе по домашним номерам, чтобы не ставить тебя в неловкое положение. Но теперь, когда я точно знаю, что взять трубку некому, кроме тебя… теперь, я думаю, ты простишь мне это нарушение этикета?

Задохнувшись от ее наивной и, скорее всего, непреднамеренной жестокости — «Я точно знаю, что взять трубку некому, кроме тебя»! — он быстро нашарил на тумбочке сигареты и закурил. А Лида, словно и не дожидаясь от него ответа, продолжала:

— Нам надо поговорить, Соколовский. Я знаю, тебе сейчас трудно. Но ведь у тебя есть я. Ты помнишь, как ты любил меня в Венеции? Помнишь наших голубей на Сан-Марко, и вечер после спектакля, и того придурка-бармена, который никак не хотел налить мне чаю?…

— Лида, ты не то говоришь, не так. — Ему казалось, что ее еще можно остановить. Он не хотел слышать того, что она скажет дальше, потому что тем самым она окончательно отрезала бы для них обоих всякую надежду на будущее. Ее дело теперь, в эти дни, было — молчать. А она разыскала его и пыталась сама срежиссировать ситуацию, в которой от нее ничего не зависело. — Понимаешь, я должен побыть один. Я прошу тебя, не надо сейчас давить на меня, звонить, домогаться встреч, утешать…

— Я не собираюсь тебя утешать. У тебя все нормально — ты слышишь меня, Соколовский? Несколько часов назад мы все вернулись из Венеции. Триумф таков, что никто из нас до сих пор не может поверить в это. Да и ты, дорогой, наверняка не смел надеяться на подобную удачу… Ты застал только первую волну своего триумфа, а уже на следующий день после твоего отъезда о нас писали все газеты Италии. Ты понимаешь, что это значит, Алексей? Ты должен продолжать работу, ты ведь прежде всего художник, творец!

Он сумел наконец вставить слово в эту бесконечную тронную речь:

— Я не художник сейчас. Ты не забыла о том, что произошло?

— Разумеется, нет. Ну, и об этом нам надо поговорить, да, Алеша? Только не стоит делать этого по телефону. Может быть, ты вернешься в Москву?

— Нет, не вернусь.

— Хорошо, неважно. Тогда я могу приехать к тебе. Объясняй дорогу, Алеша, я ведь никогда не была еще на твоей даче…

— И никогда на ней не будешь, — сказал он сквозь зубы. Но потом решил сделать еще одну попытку объяснить женщине, близость которой еще несколько дней назад заставляла его стонать от счастья, свое теперешнее состояние и невольно смягчил тон: — Давай не будем форсировать события, Лида. Я должен прийти в себя. Должен пережить все это один. Мне никто не нужен сейчас — ни ты, ни театр, ни успех. Дай мне время. Мы поговорим потом, позже. Я обещаю тебе, что мы потом поговорим.

— Когда потом?! — Ее голос взвился в истерическом недоумении, и Соколовский почти с испугом подумал: неужели я так плохо знал ее? — Неужели ты не понимаешь, что, при всей трагичности происшедшего, в конечном счете тебе и театру это пойдет только на руку! Такой случай, Алеша, такой красивый сюжет: бешеный успех режиссера за границей, трагическое известие, застающее его на гребне триумфа, умение не опускать рук и — новые спектакли, новая слава! Ведь это сделает тебя героем дня!

— Лида, подожди, остановись, разве так можно?…

— Нет-нет, это ты остановись, ты должен меня дослушать до конца! Я все понимаю, Алеша: то, что случилось, — ужасно. Особенно гибель твоей дочери, о которой ты никогда не забудешь. Но ее и не нужно забывать! Это страдание даст новый импульс твоему делу, твоему призванию, твоему творчеству!.. А Ксения… Ну, скажи мне прямо — и себе самому, главное, скажи, — так ли уж необходима была тебе эта женщина? Ведь вы давно уже стали только партнерами по браку, жили каждый своей жизнью. Я не бесчувственна, нет, но мы оба должны понимать: трагедия на самом деле развязала тебе руки…

Сигарета, давно впустую истлевшая в его руке, обожгла Соколовскому пальцы, и милосердная боль наконец-то вывела его из ступора, в котором он пребывал, слушая вдохновенный голос безумной сирены.

— Замолчи! — закричал он так громко, что у него что-то лопнуло и взорвалось в ушах. — Ты… ты… Ты сошла с ума!

— Это ты сошел с ума, Соколовский! — закричала в ответ Лида. — Я думала, ты сильный, спокойный, настоящий мужик! А ты?! Что ты делаешь — зализываешь раны, прячешься от людей? Боишься быть честным с самим собой, боишься признаться себе, что гибель жены — не такая уж смертная трагедия для режиссера Соколовского? И это тогда, когда надо работать, строить новый театр, еще лучше, выше прежнего! Почему ты позволил себе распуститься? Ничего не кончено, понимаешь? Все еще только начинается! Новая жизнь, новое дело, новые спектакли! И мы с тобой начинаемся тоже, слышишь?! Ничего не кончено!

Она продолжала еще что-то выкрикивать в трубку, которая давно повисла в безвольной, ослабевшей вдруг руке. Потом замолчала, посыпались частые гудки, и, чтоб не слышать их, Алексей отшвырнул теплую трубку в сторону. Она обиженно шмякнулась на пол, кажется, треснула и наконец замолчала; он надеялся, что на этот раз замолчала навсегда. Встал, походил по спальне, затем вышел в гостиную и тупо остановился перед креслом-качалкой. Тронул ногой тихо скрипнувшие полозья и услышал в их пении: «Ни-че-го не кон-че-но…»

Ничего не кончено, повторял он, двигаясь по комнате, как сомнамбула, и зачем-то трогая и переставляя вещи с места на место. Ничего не кончено, ничего не кончено… Как громко скрипит это кресло! А за окном светлеет, и, кажется, вовсе не так рано, как показалось, когда прозвучал Лидин звонок. Или это было уже давно? Ничего не кончено… Татка смеется с фотографии — ее портреты тут всюду, по всему дому. Ксюша любила, чтобы дочка всегда была рядом с ней, вокруг нее… Конечно же, ничего не кончено: вот он, скрип двери, они возвращаются и зовут его: «Ничего не кончено, Алеша!» Странно, как громко раздается этот скрип, и свет такой яркий, бьет прямо в глаза — разве он зажигал свет? Не похоже на дневной, не похоже и на электрический… ни на что не похоже… Ничего не кончено!..

От этой мысли ему удалось наконец с облегчением вздохнуть, прежде чем не стало ни скрипа, ни боли, ни страха. А вот свет остался, и только этот свет в мозгу Соколовского продолжал повторять ему на все лады разными голосами: «Ни-че-го не кон-че-но!»

«Боже мой, какой яркий свет!.. Когда же закончится эта пытка? Кажется, это у Моуди, в «Жизни после смерти», длинный тоннель, через который всем нам придется пройти в последние мгновения жизни, и слепящее зарево в конце тоннеля. Значит, вот как это бывает?…»

— Алексей Михайлович, вы меня слышите?

Он приподнял тяжелые веки. Свет ударил в них еще сильнее и безжалостнее, зато источник этого света сразу выдал свое вполне земное, а не метафизическое происхождение: белая люминесцентная лампа сияла прямо над его запрокинутой головой. Затем к нему приблизилось, наклонилось чужое озабоченное лицо, и тот же голос повторил:

— Вы меня слышите? Откликнитесь, чтобы я мог понять, в состоянии ли вы разговаривать.

— Да, — сказал Соколовский. Губы едва шевелились, однако слово далось ему на удивление легко.

— Это хорошо. Значит, дело уже на поправку. Я буду говорить, а вы слушайте…

— Где я? — перебил Алексей.

Незнакомое лицо улыбнулось с привычным докторским терпением:

— Я же сказал вам: вы слушайте, а я постараюсь все объяснить. Вы в больнице, в московской Клинике неврозов, слышали про такую? На даче вам стало плохо, вы, по-видимому, упали и потеряли сознание. К счастью, утром вас зашел навестить сосед, он беспокоился за вас, и, как выяснилось, не зря. Василий Петрович немедленно вызвал «скорую», вас отвезли в Москву, правда, сначала в обычную районную больницу. Однако затем соседи сообщили о случившемся родственникам, а те связались с Александром Львовичем Панкратовым, вашим другом. И тот, используя свое имя и свои связи в медицинских кругах, перевел вас к нам. Меня зовут Валерий Васильевич, я ваш лечащий врач. Я понятно вам рассказываю? Как вы себя чувствуете?

Два последних вопроса показались Соколовскому совершенно лишними, и он, отмахнувшись от них, требовательно произнес:

— Когда это все было?

Доктор удовлетворенно улыбнулся:

— Значит, чувствуете вы себя прилично, если пытаетесь задавать вопросы и отыскать логическую связь событий. А было все это вчера. Утром вас доставили в больницу, вывели из острого состояния, а уже к вечеру вы были у нас. Вообще-то, — немного помявшись, пояснил он, — так не делают, но, учитывая личную просьбу профессора Панкратова и все, так сказать, обстоятельства вашего недуга… В общем, консилиум решил, что у нас вам действительно будет лучше… Постойте, что вы делаете?!

Алексей решительно откинул в сторону одеяло и стремительным движением сел на постели. Голова мгновенно закружилась так, что ему пришлось крепко ухватиться за вовремя подставленную Валерием Васильевичем руку. Потом свет от этой инквизиторской лампы, казалось, стал еще ослепительней, в ушах снова застучали, забились молотки, и Соколовский рухнул на ту самую подушку, с которой только что так уверенно поспешил было расстаться.

Он ожидал от врача, помогшего ему удобнее разместиться на постели, упреков, но тот с профессиональной невозмутимостью только сказал:

— Вот видите, вам нельзя пока двигаться. Мы вас подлечим, подправим, и, будем надеяться, все еще станет хорошо.

«Да, — процедил про себя Алексей, — это мы уже слышали. Ничего не кончено». А вслух произнес, старательно делая вид, что ему это действительно интересно:

— Так какой же диагноз вы мне поставили, уважаемый эскулап?

Лицо доктора стало более серьезным.

— Видите ли, — начал он со вздохом, — то, что случилось в вашей семье, к сожалению, у многих людей вызвало бы именно такую реакцию, какую выдала и ваша психика. Человеческий мозг отказывается существовать в условиях гнета, стресса, отчаяния, и сознание в определенный момент как бы выключается, будучи не в силах выдержать горя. Вообще говоря, это не самый плохой исход, по крайней мере, организм получает необходимую передышку, чтобы потом снова стать способным к полноценной жизни. Но вам не нужны все эти медицинские подробности, ваша задача — выполнять наши предписания, активно лечиться, не думать ни о чем плохом, и тогда уже вскоре вы будете совершенно здоровы. Вы можете заниматься, чем хотите: гулять — у нас прекрасный парк, кстати, — играть в шахматы, читать, работать над новыми пьесами… Все, что угодно, лишь бы отвлечься от тяжелых переживаний и бессмысленных воспоминаний о прошлом.

— Вы хотите сказать, — медленно выговорил Соколовский, не веря своим ушам, — что со мной все в порядке и речь идет только о случайном нервном срыве?

— Вот именно, батенька! — с радостным энтузиазмом подтвердил заулыбавшийся Валерий Васильевич. — Именно о нервном срыве временного, так сказать, локального характера. Приятно иметь дело с грамотным человеком, так быстро понимающим, что к чему. Разумеется, мы должны еще провести разнообразные обследования, сделать анализы, показать вас специалистам различного профиля, но в целом…

Он говорил еще о чем-то, скрупулезно перечислял термины и названия аппаратов, перемежая свои фразы уверениями в том, что ничего серьезного с его пациентом не произошло, но Соколовский уже не слушал его. Разочарование было таким сильным и полным, что ему опять хотелось только одного: остаться в палате наедине с самим собой. Раз все происходящее было только вариацией на тему «Ничего не кончено», все происходящее больше не интересовало Алексея. Он превосходно знал, что не станет стреляться, в какую бы ловушку ни загнала его жизнь. Но при этом не возражал бы, если б судьба позаботилась о его смерти самостоятельно. И если уж он умудрился потерять на даче сознание, то кто заставлял эту злодейку приводить к нему наутро соседа, а потом передавать его в руки знающих врачей? Не проще ли было бы предоставить событиям идти своим чередом и дать наконец режиссеру Соколовскому если уж не отпущение грехов, то хотя бы отпущение с этого света?…

— … если вы не хотите их видеть, — уловил он вдруг конец фразы Валерия Васильевича и вскинул на него непонимающие, отсутствующие глаза. Врач заметил наконец, что пациент все это время был погружен в собственные мысли, и мягко повторил:

— Я говорил вам о том, что главное для вас сейчас — это отсутствие негативных эмоций, печальных ассоциаций, тягостных встреч. Поэтому, если вы не хотите видеть кого-то из ваших знакомых, вам достаточно просто предупредить меня. Вы поймите, отменить посещения полностью, изолировать вас от людей мы не можем, не имеем права.

А этот Валерий Васильевич вовсе не глуп, подумал Соколовский, сумев по достоинству оценить его последнюю фразу. Понимает, значит, что мне сейчас не нужен вообще никто. Никто, кроме тех, кто навестить меня уже не в состоянии… И, вновь подымая голову с подушки — на сей раз это резкое движение далось ему куда проще, — Алексей решительно заявил:

— Тогда придется попросить вас о бумаге и ручке. Только предупреждаю сразу: список тех, кого я не хотел бы видеть, окажется довольно длинным.

Глаза врача засмеялись, хотя голос остался вполне серьезным:

— Люблю решительных и твердых мужчин. Бумага сейчас найдется. Только, надеюсь, в этом списке не будет имени Александра Львовича Панкратова? А то он уже мается здесь, за дверью, как последний практикантишка — даром что профессор и светило российской хирургии…

— Сашка здесь? Что ж вы сразу-то не сказали, доктор… Столько времени на меня потратили, а он, наверное, объяснил бы мне все скорее и проще. Вы уж не обижайтесь, но с друзьями разговаривать как-то легче… Зовите его, зовите, Панкратова я всегда рад видеть.

— Ага, ожили! Это радует. Только не торопитесь. Сначала вот эту таблеточку… так, хорошо. Теперь еще одно дело… А вы, Катюша, принесите пока бумагу и ручку.

Хорошенькая полногрудая сестричка с бойкими черными глазами, уже несколько раз мелькавшая в сверкающей стерильной белизной палате Соколовского, выскочила за дверь. А врач, совершая над Алексеем понятные ему одному манипуляции, заметил:

— Это будет ваша постоянная, индивидуальная сестра. Между прочим, ее сам Александр Львович выбирал, самую хорошенькую найти постарался…

И с Соколовским опять что-то произошло. Минутное оживление сменилось прежним ужасом, сердце вновь сдавили боль и отчаяние. Эх, Сашка, Сашка!.. Спасибо тебе, конечно. Постарался на совесть, выбрал такую, чтобы ни единой чертой, ни единым нюансом в простеньком лице или пухлой фигуркой не напоминала Ксению. Но даже этот контраст невольно напомнил Алексею о тех, кого он потерял, и холод вновь затопил его душу.

Между тем сестричка вернулась и аккуратно подсунула странному и хмурому пациенту, с которым отчего-то все носятся, лист бумаги и ручку. И первым именем, которое Соколовский вывел на белоснежной странице, было имя Лидии Сергеевны Плетневой.

Они разговаривали с Панкратовым больше часа, и разговор, то и дело замирая и прерываясь длинными паузами, как ни странно, не был для Соколовского ни особенно мучителен, ни даже ощутимо тягостен. Может быть, дело объяснялось тем, что Сашка — тот самый Сашка, с которым когда-то они списывали друг у друга задачки за школьной партой, потом пели песни под гитару в пору «шестидесятнической» юности, звали друг друга в свидетели на свадьбах, а еще позже становились единственными поверенными в тайных мужских грехах, — так вот, этот самый Сашка, понимая друга как никто иной, даже и не пытался «проявить понимание», обойти острые темы, спрямить углы ситуации. В их разговоре не было ничего трусливого, тайного и неискреннего. А потому и принес он Соколовскому пусть не облегчение, но хотя бы возможность перевести наконец дух и освободиться от давящей боли в груди. Панкратов не говорил ему: «Ничего еще не кончено, жизнь только начинается…» Он сказал иначе: «Все пройдет. И эта боль пройдет тоже, пусть даже вместе с твоей собственной жизнью…»

Вечер клонился к закату, забрызганному теплым, совсем летним дождем, когда в палату, где давно воцарилось молчание — собеседники понимали друг друга без слов, — заглянула черноглазая Катюша.

— Алексей Михайлович, к вам здесь посетители ломятся. Пускать или нет?

— Пускать, разумеется. Если, конечно, их фамилий нет в списке, который я вам оставил, — немного резче, нежели следовало бы, ответил Соколовский.

Катюша замялась:

— Да понимаете, их двое всего. С мужчиной все в порядке, а женщина… ну, та самая, которую вы первой записали. Они ж ничего не знают о вашем «черном списке» и с порога, сразу, весело так заявили: передайте, мол, режиссеру, что к нему явились его сподвижники, Демичев и Плетнева. И что я, должна была заявить: пожалуйста, Демичев, ожидайте, а вот вы, Плетнева, — на выход?!

Друзья переглянулись.

— А и в самом деле, Лешка, — примирительно произнес Панкратов. — Смешно получается. Давай-ка сегодня без новых эксцессов. Ничего с тобой не случится, выдюжишь.

Соколовский кивнул и усмехнулся. Зря он, наверное, затеял все эти игры со списками. Если человек пытается спрятаться от мужчин, приносящих ему огорчение, и от женщин, с которыми некогда был близок, то ему остается только одно: бежать со всех ног и из родного города, и из родной страны…

— Пригласите их, Катя, — спокойно сказал он. — На сегодня наш список аннулируется. Только совсем-то его не выбрасывайте, может, пригодится еще…

И тихая до сей поры, молчаливая, пустынная комната в мгновение ока заполнилась Лидиными восклицаниями, Володиными улыбками, шумными пожатиями рук, громкими расспросами и пожеланиями. Здесь игралась теперь пьеса под названием «Посещение тяжелобольного друзьями и коллегами», и невозможно было бы представить себе игру более искреннюю, более профессиональную, нежели та, которую демонстрировала в эти минуты Лида Плетнева. Она всегда была умна, насмешливо думал Соколовский, отстраненно и незаметно наблюдая за четким рисунком ее движений, небрежным и гордым поворотом головы, дружеским вниманием во взоре… Она поняла, что допустила ошибку. Больше она ее не повторит. В образе, который создавала сейчас Лида на этих импровизированных больничных подмостках, не было ничего от любовницы-вамп, от требовательной подруги или заботящейся о процветании театра актрисы. Ничего от той женщины, которая кричала ему в телефонную трубку: «Почему ты позволил себе распуститься?! Эта трагедия на самом деле лишь развязала тебе руки!..» Только — дружелюбие и спокойствие, только заботливость коллеги и внимательная, разве что чуточку равнодушная ласка…

— Мы понимаем, что вам сейчас сложно будет делать ту пьесу, сценарий которой мы возили в Венецию, — говорил тем временем ему Володя, ни словом не задевая, впрочем, причины такой сложности и вежливо обходя все происшедшее стороной. — Такая работа потребовала бы от вас слишком большой, предельной концентрации сил и внимания. Но вы ведь помните, наверное, Алексей Михайлович, у нас в портфеле есть и другая вещичка, та самая, которую я приносил вам от своего приятеля. Вот бы сейчас ею заняться! Спектакль выйдет классный, массовый, из серии «Богатые тоже плачут». Публика такие любит.

Соколовский невольно поморщился. Он превосходно помнил ту пьесу, о которой говорил Демичев. Это действительно была коммерческая и пустая вещичка, слепленная каким-то любителем по типу душещипательных индийских фильмов. Про бизнесмена, влюбившегося в собственную горничную, но не решающегося открыто пойти на подобный мезальянс и нарушить законы клановости в своем семействе. Разумеется, горничная, похищенная в детстве и воспитанная где-то в трущобах, но сохранившая при этом аристократизм во внешности и поведении, оказывается в конце концов наследницей огромного состояния… Играть там попросту было нечего, и Алексей еще год назад, после первого прочтения, забросил пьеску в дальний ящик письменного стола, справедливо решив, что уж к этой-то халтуре вернуться всегда успеет, буде настанут в жизни его театра такие черные времена, когда невозможно станет отыскать для постановки настоящий, качественный текст. И вот теперь Володя неожиданно вспомнил об этой вещи, постановку которой лоббировал еще до начала работы над «Зонтиком».

— Ты же знаешь, Володя, как я отношусь к этому сценарию. — Соколовский говорил спокойно и рассудительно, хотя размышлять о рабочих планах ему сейчас совершенно не хотелось. — Может быть, когда-нибудь потом, позже, когда у нас не останется иных творческих предложений…

— Но вы же не можете лежать здесь целыми днями, глядя в потолок? — резонно возразил Демичев. — Вам нужно хоть какое-нибудь творческое занятие. Подумайте еще раз, почитайте, прикиньте, как это можно сделать. Для вас — прекрасная возможность не выпасть из жизни театра надолго, не слишком переутомляясь при этом и не особенно напрягая силы…

Тихонько курящий в уголке уже не первую сигарету и молчаливо присутствующий при разговоре Саша Панкратов изумленно поднял брови. Не выпасть из жизни театра надолго?… А что, коллеги уже всерьез обсуждают такую возможность? Лида явно почувствовала неловкость, Соколовский усмехнулся одними глазами, а Володя Демичев, не замечая ровным счетом ничего, продолжал:

— … а мы тем временем будем готовить декорации, костюмы, распределим и начнем потихоньку работать. Поймите же, мы не можем бесконечно гонять один только «Зонтик» или эксплуатировать исключительно наши старые спектакли. Сейчас, на этой дикой волне ажиотажного интереса к нам, после успеха в Италии, зритель повалит в театр толпами. Но уже через пару месяцев этот интерес угаснет, если мы не будем активно поддерживать его. И, кстати, нам ведь нужно зарабатывать деньги. А какая вещь подойдет для этого лучше, чем «Любовь роковая»? На что зритель клюнет скорее, чем на этот банальный — согласен! — но вечный сюжет?!

— Володя прав, — поддержала Лида. — Вы ведь не хотите, Алексей Михайлович, чтобы труппа дисквалифицировалась на прогоне одних только старых работ? А ничего серьезного мы в ближайшее время явно не выпустим… Так пусть уж будет хотя бы эта безделушка. Мы, с вашей и Божьей помощью, сделаем ее изящной, забавной, лукавой. Зрителю понравится, вот увидите!

— Сдаюсь, сдаюсь, — нехотя поднял руки Соколовский. — Все, что вы говорите, ребята, в общем-то, разумно и правильно. Но что-то раньше я никогда не слышал от вас подобных речей, да еще в такой концентрации — сразу и о новых деньгах, и о коммерческих безделушках, и о том, что «зрителю понравится»… Между прочим, вас не тошнит от одного только названия — «Любовь роковая»? А?

— Ну, название-то как раз сменить проще всего, — успокаивающе произнес Демичев. — Нам нужно только ваше принципиальное согласие. А пока вы думаете над новым спектаклем, я возьму на себя обязанности худрука и режиссера в театре. Лечитесь спокойно, набирайтесь сил, размышляйте о будущих постановках… Мы вас ждем окрепшим, обновленным, сильным! Не торопитесь возвращаться, пока не поправитесь окончательно…

Здесь Панкратов уже не выдержал и засмеялся. Последняя фраза помрежа прозвучала с такой наивной бестактностью, что оставалось только диву даваться, как плохо люди умеют скрывать свои истинные мотивы и побуждения. Однако для Соколовского, напряженно ушедшего сейчас в мысли о приемлемости предложенного решения, ни в словах Володи Демичева, ни в его тоне не было ничего раздражающе необычного. Он и в самом деле не мог сейчас серьезно думать о работе. Так не вправе же он бросить театр без всякого руководства! И кто лучше, чем Демичев, способен справиться с временными обязанностями режиссера и худрука?…

— Ладно, годится, — медленно, все еще раздумывая о плюсах и минусах новой постановки, проговорил он. — Пусть будет по-вашему…

И повернулся к Панкратову, подняв на того усталые глаза.

— Ключи от квартиры у тебя есть. Черная папка со сценарием — кожаная, пухлая, в самом нижнем ящике письменного стола в моем кабинете… Привезешь?

Сашка кивнул. Лида захлопала в ладоши, Володя Демичев широко заулыбался. Задвигались стулья, зашелестела одежда, простучали женские каблучки и широкие, размашистые мужские шаги, зазвучали прощальные восклицания — и палата наконец опустела.

Глава седьмая. Возвращение

Саша Панкратов привез ему на другой день не одну, а две кожаные папки, добытые им из недр необъятного письменного стола Соколовского.

— Уж ты извини, старик, — виновато развел он руками, — они у тебя там рядом лежали, обе пухлые и черные, все, как ты описал. Внутрь, в твои бумаги, я, конечно, не полез, поэтому привез на всякий случай обе…

— Ничего, — рассеянно отозвался Алексей, погружаясь в текст пьесы. Работа, которой он не желал себе, вдруг каким-то образом притянула его, поманила и мало-помалу завладела его мыслями. — Ты все сделал правильно, спасибо…

Он превосходно знал, что находилось во второй папке. Личные бумаги, письма и дневники его бабки, красавицы из древнего дворянского рода, опрометчиво вышедшей когда-то замуж за человека, не близкого ей ни по происхождению, ни по духу, и спешно покинувшей Россию в начале двадцатых годов. Странная, запутанная то была история, и Соколовский много раз пытался разобраться в ней — разобраться для себя, для дочери, для будущих внуков… Много раз, и всякий раз напрасно. Слишком много недосказанного и недопрожитого было в этой истории, слишком близко касалась она матери Алексея, навсегда сохранившей грустное детское недоумение о своем характере и судьбе. Да и излишне нервно реагировал на вопросы о бабушке дед, которого Алексей успел еще застать в детстве своем, и совсем уж непонятным для него было то далекое время, перемоловшее жерновами столько людских судеб…

Вот и теперь Соколовский, вздохнув, отодвинул эту папку в сторону, однако же не стал просить приятеля увезти ее назад, домой. Пусть полежит под рукой. Времени теперь много, больше, чем когда бы то ни было. Может быть, стоит попробовать еще раз вчитаться в эти страницы, покрытые мелким, бисерным почерком, от которых веяло девятнадцатым веком, старинной орфографией и изысканной манерой изъяснять свои мысли. Попробует, но, разумеется, потом, когда поймет, как ему ставить новую пьесу.

Однако работа над пьесой не пошла. Материал оказался еще хуже, еще пошлее, нежели помнилось Алексею после первого прочтения. Стремление выжать из зрителя как можно больше сентиментальных слез явственно читалось в каждой строчке, а ставка на интерес неискушенной публики к «красивой богатой жизни» была до такой степени беззастенчивой и неприкрытой, что становилось неловко за автора. Это был худший, на взгляд Соколовского, вид литературного текста, где бездарная идея сопровождалась еще более бездарным воплощением. Так что, промучившись над пьесой с неделю, перекраивая ее и так и сяк, пытаясь хоть как-то связать концы с концами и создать хоть сколько-нибудь стройный контур будущего спектакля, режиссер плюнул наконец на эту затею, мысленно поставил на ней точку и с облегчением закинул папку подальше, с глаз долой, за тумбочку возле кровати.

Дни шли за днями, незаметно перетекая в недели. Май сменился июнем, по городу полетел белый пух, небо ласково засинело в редких просветах между московскими высотками, летнее тепло окончательно вошло в свои бесспорные, хоть и недолгие, права, а Соколовский все еще бездельничал, оставаясь в добровольном заточении, хотя физическое его самочувствие давно пришло в норму. Читая и перечитывая любимые книги, играя в шахматы с милейшим эскулапом Валерием Васильевичем, целыми часами бродя по тенистому парку, окружавшему клинику, он словно пытался усмирить, «затетёшкать» свою душевную боль, лаской и нежностью уговорить ее отпустить своего пленника на волю. Он мысленно разговаривал со своей бедой, как с капризным младенцем или норовистым скакуном, он сжился и почти сдружился с ней. Но, может быть, подсознательно не желая расставаться с ней окончательно и даже подозревая, что его беда — последнее звено, связующее с теми, кого он любил, Алексей все-таки хотел вновь почувствовать себя прежним. Прежним, то есть тем сильным, стойким, отважным и в меру циничным Соколовским, каким был когда-то.

А для этого все средства казались ему хороши. Лечиться? Будем лечиться. И он горстями продолжал глотать антидепрессанты, которые поначалу выписал ему лечащий врач, пока, наконец, сам Валерий Васильевич решительно не поставил на этом точку: «Э нет, батенька! Хватит химии, хватит!..» Водные процедуры, массаж, тренировки? И он честно исполнял все предписанное, вызывая изумление медперсонала своей дисциплинированностью и даже некоторым занудством в приеме процедур. Что там еще — так называемые радости жизни?… Ради бога, он станет и гулять, и общаться с коллегами по несчастью, и даже разгадывать идиотские кроссворды…

Он даже переспал сгоряча с хорошенькой сестричкой Катенькой; для него это был акт самоутверждения, акт возвращения к живой жизни — все, что угодно, но только не акт любви. Тело его при этом действовало вполне исправно и выполняло все заложенные природой функции, как это и полагается здоровому мужскому организму. Но душа и сердце не просто молчали — они вообще не подавали признаков жизни, ни единым движением чувств не отозвавшись на то, что было для них, по-видимому, лишь разновидностью акробатики. К счастью для Соколовского, Катюша оказалась не из тех девушек, для кого подобные экзерсисы могли означать нечто серьезное; у него вообще осталось ощущение, что в постели медсестричка просто добросовестно исполняла свои должностные обязанности, «ставя» больному еще одну прописанную врачом процедуру — так деловито, легко и профессионально она действовала. И, быть может, в иные времена Алексея бы это задело, он постарался бы выяснить, почему женщина, обнимающая его, в то же время так равнодушна к нему. Но, бог ты мой, не все ли равно это было ему сейчас!.. Тем более что, какие бы усилия он ни предпринимал, как бы ни усердствовал в «возвращении к жизни» (так называли все происходящее врачи этой дорогостоящей и престижной клиники), все было напрасно: прошлое не хотело отпускать Соколовского.

Он просыпался ночью оттого, что ему казалось: плачет Татка. Маленькая Татка, заболевшая однажды тяжелым гриппом и получившая кучу всевозможных осложнений. «Ушко болит!» — захлебывалась она в безутешном плаче, и отец, не в силах слышать этот плач и что-либо изменить в ситуации, выскакивал из комнаты и запирался в ванной, истово упрашивая Господа переложить эту боль с детских плеч на его собственные… А наутро малышка уже улыбалась — дети быстро забывают о своих страданиях, — и Алексей закармливал ее мандаринами и медом, немного посмеиваясь в душе над собственной ночной паникой. О, он верил в Бога по-прежнему — но верил именно так, как это делает большинство из людей, обращаясь к молитвам только в минуты отчаяния и пытаясь заключить что-то вроде сделки с Господом: «Помоги мне сейчас, и уж я больше никогда не забуду тебя…»

В другую ночь он просыпался не от странного грустного плача, а, напротив, от слишком яркого и счастливого сна. Синее море, желтый песок, Ксения, выходящая из воды, улыбающаяся и посылающая ему воздушный поцелуй. Он бежал к ней с полотенцем, они, смеясь, падали под огромный, пестро раскрашенный зонтик, и небо качалось над ними, как купол бессмертного аттракциона, и солнце било в глаза, а вкус поцелуя на губах смешивался с острым привкусом морской воды и знойной сухостью южного ветра…

И еще одно воспоминание — теплое, легкое и беззвучное, как произнесенное одними губами: «Я люблю тебя…» Вечер, дача, зажженные свечи и отблеск каминного огня на волосах дочери. Господи, сколько же ей тогда было лет? Он судорожно принялся складывать в полусне арифметику только ему одному известных чисел: это было до… но уже после… Да-да, Татке было, наверное, одиннадцать. Они сидели вдвоем у камина, и Алексей говорил ей, что значит для него — да и для всех людей в целом свете — таинство огня. Она слышала, конечно, к тому времени уже легенду о Прометее, и отец не стал повторять дочери давно известное, затрепанное и привычное… Он сочинил для нее свою сказку — о маленькой девочке, оставшейся последней хранительницей огня на земле и сохранившей этот огонь для всех будущих поколений. Соколовский так увлекся сочинительством вслух, что даже не сразу заметил: его единственный слушатель оказался настолько благодарным, что умудрился заснуть под ласкающие интонации приглушенного отцовского голоса. И, держа в объятиях привалившуюся к нему во сне Татку, ощущая ее драгоценную тяжесть, ее сонное дыхание и тепло, он возблагодарил тогда небеса за то, что есть у него это чудо, смысл его жизни, самое дорогое его достояние — лучшее, что дала ему жизнь…

И что, скажите на милость, он должен был теперь делать с этими ночными пробуждениями? С этими воспоминаниями, молитвами, утраченным теплом, тем достоянием, которое потерял? Что он мог еще придумать вместо дурацкого, бессмысленного лечения, поставившего его на ноги, превосходно укрепившего его физические силы и при этом ни на грош не добавившего ему моральных сил и желания жить? Что он должен был отвечать врачу, озабоченно выговаривающему ему: «Да-с, подзадержались вы у нас, Алексей Михайлович… Поймите меня правильно: вы щедро оплачиваете свое пребывание у нас, и мы готовы предоставлять вам свои услуги так долго, как это потребуется. Но для вас было бы лучше выйти из клиники, вернуться к нормальной, полноценной жизни. Заняться работой, наконец. Вы вполне уже способны на это, поверьте нашему опыту…»

Он кивал, выторговывая себе еще неделю в этом больничном раю.

— Наверное, вы правы. Ну что ж, работа так работа…

Может быть, она все-таки станет тем клином, которым сможет вышибить другой, измучивший его клин, накрепко засевший острием в его сердце?

Пора было действительно браться за дело.

Как вскоре выяснилось, возможность заниматься любимой некогда работой зависела теперь уже не только от одного его желания, возможностей и сил. Соколовский как-то вдруг разом сообразил, что давным-давно не видел у себя в палате никого из театра. Со своим помощником Володей Демичевым он разговаривал по телефону в последний раз несколько недель назад, когда твердо и окончательно отказался ставить «Любовь роковую» и попросил того заниматься пока текущим репертуаром, не предпринимая никаких революционных изменений в политике театра. Демичев был явно огорчен решением шефа, но не стал настаивать и, коротко пожелав ему скорейшего выздоровления, совсем пропал с горизонта. Лида больше ни разу не беспокоила бывшего любовника ни звонками, ни личными появлениями. Поток посетителей — знакомых, коллег, друзей-соперников из актерской гильдии, — бурно плескавшийся у постели Алексея в первые, самые тяжелые дни его болезни, как-то разом вдруг обмелел, когда его пребывание в клинике перевалило за месяц. Теща Нина Пантелеевна и сводная сестра Вера добросовестно навещали его каждую неделю, однако он никогда не был близок с этой женской, дальней половиной его семейного клана и потому сам постарался свести их визиты к минимуму. Телевизор в своей дорогой одноместной палате он никогда не включал; прессой особенно не интересовался — не до того ему было в тяжкие дни… Так что теперь, предприняв, наконец, героическое решение выбираться из клиники и начинать жить заново, он с некоторым изумлением обнаружил вокруг себя довольно ощутимый вакуум, нарушаемый ежедневно одним лишь безусловно преданным и трогательно-заботливым Сашей Панкратовым.

Именно Панкратова Алексей и попросил принести ему все, что тот только сумеет обнаружить на газетных развалах из прессы «культурного» ряда за последний месяц — «Литературку», «Культуру», «Театральную жизнь», «Эстраду» и прочее, прочее, прочее… Друг посмотрел на него как-то странно, однако пожелание выполнил. И теперь Соколовский сидел, обложившись распахнутыми, еще пахнувшими свежей типографской краской страницами, тупо глядя на статьи, где упоминался его театр, и пытаясь разобраться в том, что же, собственно, происходит.

А в том, что происходило нечто, сомневаться не приходилось. Театр, о котором писала пресса, больше не был его театром. Журналисты, восхищенные успехом труппы Соколовского в Италии и непременно упоминавшие об этом успехе в каждой заметке, все больше внимания уделяли тому, как изменился бывший подвальчик на окраине Москвы, как по-новому заиграли краски театра «под руководством временно исполняющего обязанности режиссера В. Демичева», как охотно «разворачивается он теперь лицом к массовому зрителю»… Один из материалов так и назывался: «Новая жизнь старого театра». Другой — интервью с ведущей актрисой театра Лидией Плетневой — бросался в глаза крупным заголовком: «Зонтик» последней модели». В нем журналист взахлеб восхищался тем, как расширилась аудитория прежде камерного и элитарного спектакля, насколько понятнее он стал рядовому любителю искусства. А Лидия Плетнева охотно подтверждала: да, мы уходим от интонации «избранности» в наших работах, мы хотим быть ближе к массовому зрителю… Сказанное подтверждалось огромными фотографиями, на которых Алексей не сразу сумел опознать финальную картину своего любимого «Зонтика»: новые, яркие костюмы, иная сценография, огромный аляповатый «задник» на сцене совершенно изменили внешний образ спектакля, звучание его мелодии.

— Так-так, — пробормотал он, откидываясь на спинку скамьи под старым раскидистым дубом, где сидел уже несколько часов, и быстро набирая несколько знакомых цифр на мобильном телефоне. — Так-так-так…

Он хотел поговорить с Демичевым. А может быть, с Леней Лариным. Или, еще лучше, с Ванечкой Зотовым… Все равно с кем, лишь бы разобраться, что же все-таки происходит в театре, который по-прежнему официально именуется труппой Алексея Соколовского.

Хотел — и не успел. Большая тень упала на его скамейку, газетные листы посыпались от движения воздуха, и знакомый голос произнес:

— Алексей Михайлович, здравствуйте!

Он поднял глаза. Иван Зотов — рослый, красивый, улыбающийся, но какой-то непривычно взъерошенный и напряженный — стоял перед ним собственной персоной.

— О, Иван! На ловца и зверь бежит. Очень рад тебя видеть. — Соколовский, сам удивляясь собственной уверенности, пожал своему ведущему актеру руку и кивком предложил присесть рядом. — Знаешь, куда звонил? К нам, в театр. Что там вообще происходит? Что это за «новый поворот навстречу трудящимся»?

Режиссер шутил, потому что ему не хотелось начинать сразу с острых вопросов и подвигать Ивана к вольным или невольным кляузам на Володю Демичева. Однако актер шуток не принял; очень серьезно и медленно, глядя не в глаза собеседнику, а куда-то вбок, он проговорил:

— Извините, что давно у вас не был. Мне хотелось решить свои проблемы, устроиться окончательно, а потом уж рассказывать о переменах в своей жизни.

— О переменах? — Соколовский еще ничего не понимал.

— Да. Они крутые у нас, эти перемены, и не у меня одного. Я, знаете ли, Алексей Михайлович, ушел из театра.

— Ты с ума спятил! Как это — ушел из театра? Что значит — ушел?! Не посоветовавшись со мной, не решив проблемы со вводом, заменой… Да кто тебя переманил, куда, когда и каким образом?!

Он почти кричал на Зотова и даже, признаться, мало пытался сдерживаться. Лучший актер! Любимый, взлелеянный, выпестованный… Да неужели же достаточно оставить театр всего лишь на месяц, чтобы бацилла предательства поразила самых стойких, самых надежных, тех, кому он больше всего доверял?…

Но на Ивана его крик, похоже, не произвел никакого впечатления. Он вздохнул и, виновато, но твердо посмотрев, наконец, своему бывшему режиссеру в глаза, сказал:

— Никто меня не переманивал. Я не в актеры ушел, а так… вообще, в никуда. И Олечка Слонимская ушла тоже, она с Плетневой поругалась из-за ролей, та ведь ввелась даже в те спектакли, в которых прежде не играла, ну и… понятно. Маша Кротова, Олег Дубинин, Аня Краузер — мы же все у вас без актерского образования, вы нас сами учили. А Демичев на собрании труппы сказал, что с самодеятельностью пора кончать, что театр должен укрепляться за счет профессионалов, что время любительщины прошло… Ну и вот. Девчонок взяли в новый экспериментальный молодежный театр в Медведкове. Помните, о его открытии еще зимой писали? Олег, кажется, подался домой, в Саратов, его там в областную драму обещали принять. Ваше имя ведь — это у нас как знак качества… А я… ну, я устроился барменом в театральном кафе.

После длинной паузы Соколовский машинально проговорил:

— Барменом? Как это? Почему барменом?… Тебе что, нужна помощь?

— Ой, да ладно вам, Алексей Михайлович! — звонко рассмеялся Зотов, глядя на опрокинутое и растерянное лицо своего бывшего шефа. — Не печальтесь, не берите в голову. Конечно, плохо, что так все вышло. Но без вас работать стало попросту невозможно. А вы, нам сказали, вернетесь не скоро… если вернетесь вообще.

Пока Алексей переваривал услышанное, Иван аккуратно подобрал с земли рассыпавшиеся газеты и журналы и, кивнув на яркий глянцевый снимок на одной из страниц, задумчиво протянул:

— «Зонтик» теперь стал совсем другим. Мне кажется, с ним мы уже не получили бы приза в Венеции… И труппа другая. И все другое.

— Ты должен немедленно бросить свое барменство, — процедил сквозь зубы пришедший в себя Соколовский. — Ты же актер милостью Божьей, понимаешь? При чем здесь отсутствие диплома?

— Не обманывайте себя, Алексей Михайлович, — строго и печально, со странными, жалеющими интонациями в голосе, отозвался Зотов. — Актером я могу быть только с вами, в вашем театре. А театра — нашего с вами театра — больше нет. Есть театр Владимира Демичева, пусть даже официально труппа все еще носит ваше имя. И если вы хотите, чтобы все было по-прежнему, вам придется выдержать жестокую битву. Если вы проиграете… ну, тогда ясно. А если выиграете, это будет означать уничтожение оставшейся части труппы, потому что эта оставшаяся часть ближе к Демичеву, нежели к вам. Вы хотите этого уничтожения, окончательного распада того, что еще осталось? Вы хотите выиграть такой ценой?

— И это все произошло за какой-то месяц? — Соколовский был по-настоящему ошеломлен и даже не пытался скрывать это от Ивана.

— Нет, — покачал тот головой, — не за месяц. Многое происходило еще раньше, до «Зонтика», до Венеции: свары, интриги, недовольство распределением ролей, вечные подсиживания и обычная театральная зависть… Просто вы тогда были еще слишком сильны и могли позволить себе роскошь не замечать… Труппа уже была расшатана изнутри, но вы были ее железным стержнем, ее душой и телом, ее единственным авторитетом и кумиром. А потом этот колосс пошатнулся и рухнул… и театр рухнул вместе с вами.

Актер посмотрел в глаза Алексею и тихо-тихо добавил:

— Если вы снова позовете меня к себе… в какую-нибудь новую труппу… я примчусь со всех ног. Вы мой учитель, и я никогда не забуду, что вы для меня сделали, какой мир мне открыли. Но это должен быть уже другой театр. Совсем другой, понимаете?…

Иван давно ушел от него по аллее старого парка, окружавшего клинику плотным кольцом, а Соколовский все сидел на скамье, уставившись в одну точку и упрямо пытаясь собраться с мыслями. «Ну, так, — бессмысленно повторял он привязавшееся вдруг к нему странное междометие. — Так-так-так…»

Винить опять было некого, кроме самого себя. Разве не знал, не чувствовал уже давным-давно, что в театре не все идет на лад? Разве мало было косых взглядов, осторожных замечаний по поводу его не совсем честной репертуарной политики, недовольства? Разве не видел он еще до Венеции, что ситуация становится неуправляемой — в том числе и из-за его слишком явного увлечения Лидой, — и разве не это пытался утаить от Ксении во время их последнего разговора? И не явственное ли ощущение опасности он гнал от себя на последних собраниях труппы?… Иван прав: он был слишком силен и тверд в своих позициях, слишком верил в собственную непогрешимость и всегдашнее умение выходить сухим из воды. Вот и поплатился.

У него всегда было два дома. Он с гордостью сообщал об этом в многочисленных интервью, говорил друзьям, рассказывал зарубежным коллегам. Первым домом был для него их с Ксенией и Наташей общий дом, вторым — его театр, его сцена, его друзья-актеры. Теперь у него не осталось ни одного. Оба дома Алексея Соколовского рухнули. И виноват в этом, что бы ни говорили ему профессионально доброжелательные, по долгу службы утешающие своих пациентов врачи, сам Алексей Соколовский.

— Тебе надо поговорить с Демичевым, Леша. Все выяснить, поставить все точки на «и»… — хмуро уговаривал его верный Сашка Панкратов.

— Это, как ни странно, даже хорошо для вас, — сосредоточенно улыбался ему врач Валерий Васильевич. — Теперь, когда вы поневоле должны будете взяться за дело, спасать свой театр, все печальные мысли уйдут на второй план, и жизнь возьмет свое.

— Тебя хотят ограбить, Алеша! — визгливо заявила сводная сестра Вера, прибежавшая к нему с ворохом свежих газет, пестревших заголовками вроде «Алексей Соколовский: прощание со сценой». — Неужели ты не понимаешь, что эти люди, ничего не сделавшие самостоятельно, просто выезжают на твоей известности?

Он кивал и одному, и другому, и третьей. Кивал, не слушая, и снова погружался в свои мысли, как в последнюю защитную скорлупу. Ничего пока не решив, не предпринимая ни единой попытки связаться с Демичевым или другими коллегами в театре, Соколовский попросту выжидал, давая себе время разобраться в происходящем и понять, чего же он сам, собственно, хочет. Желание сражаться, так яростно овладевшее им в минуты первого прикосновения к ситуации, после разговора с Иваном Зотовым странным образом улетучилось. А за что, собственно говоря, сражаться? За осколки, обмылки, остатки?… Нет уж, увольте. Надо сперва хорошенько подумать.

Но думал он сейчас, как ни странно, вовсе не о возможной борьбе за театр. Он впервые в своей жизни переживал полное, сокрушительное, без единого проблеска надежды одиночество, и это одиночество поглотило его, закружило и давало теперь рассмотреть себя с разных сторон. Даже когда он остался без Ксении и Татки, где-то глубоко-глубоко, на самом донышке его натуры, изнемогавшей в борьбе с горем, все еще тлела надежда на спасительную силу творчества, на театр, который его ждал, на любимую сцену. Каким-то краешком сознания Соколовский всегда оставлял для себя запасной выход из круговерти отчаяния: вот соберусь с силами, думал он, начну работать, возьмусь за дело — и… Выяснилось, что никакого «и» уже не было. Вообще ничего не было…

И тогда его руки сами собой потянулись к тем старым, выцветшим, покрытым нервным женским почерком листкам, которые столько лет ждали своего часа в пухлой кожаной папке. Дневники, которые бабушка Наталья Кирилловна начала вести еще до революции (Татка, кстати, была названа именно в ее честь); письма, которые она с великим трудом переправляла из Парижа своей подруге; горестные и правдивые заметки чужой, незнакомой, мечущейся жизни, порывы и прозрения женской души, привкус любви и отчаяния в каждой строчке…

«Твоя бабушка предала меня, нашу семью, свою Родину, — говорил ему когда-то дед, размеренно шагая рядом с семенящим по дорожкам зоопарка внуком. И слова его запомнились Алексею как-то дробно, хаотично, вперемежку с чувством восхищения при виде длинношеего жирафа и сладким испугом от рева льва. — Она смогла бросить собственного ребенка, я в одиночку вырастил твою мать, а ведь время было тяжелое: разруха, голод, вражеское окружение… Ей нет и не может быть прощения!»

«Ах, если бы она обернулась тогда, на перроне, — грустно говорила ему однажды мама, красивая и нежная, почти неземная, так поздно родившая его от важного, старого и знаменитого мужа (Алешин отец был известным профессором математики) и так мало успевшая побыть со своими мальчиком, прежде чем болезнь свела ее в могилу. — Если бы она посмотрела на меня, уезжая, один только взгляд бросила, я бы вцепилась в ее руку и ни за что бы не выпустила, ни за что и никогда…»

«Ах, если бы мне только дано было увидеть и обнять ее еще раз там, на перроне, — писала о том же самом бабушка в своем дневнике, залитом слезами и испещренном бесчисленными помарками. — Если бы он позволил мне проститься с ней, подержать ее за руку, может быть, я и не осмелилась бы уехать, не осмелилась бы оставить ее — ни за что, никогда…»

Эти нестройные голоса из прошлого захлестнули вдруг его, разбили его нынешнее одиночество, приоткрыли некую заветную дверцу, ведущую одновременно и в прошлое, и в будущее, и он все чаще и чаще, бродя по аллеям уже июльского парка, думал не о голосе гнева и борьбы, а голосе крови, голосе судьбы, голосе тайны. Соколовский знал, что носит не фамилию отца или деда, а фамилию этой далекой, странной и чужой ему женщины (бабушка, будучи не обвенчана с дедом — в те революционные годы это считалось в порядке вещей, — записала дочь на свое имя, а та, в свою очередь, сохранила древнее дворянское имя для любимого сына). Но что еще, кроме фамилии, может быть у них общего? Почему только теперь потянули его к себе эти пожелтевшие бумаги, почему во времена его беспросветного, полного одиночества самой близкой для него оказалась забытая всеми в России и, должно быть, давно умершая Наталья Кирилловна Соколовская?

Его снова начали мучить сны. Белые дороги, уходящие вдаль; тень от черного воронова крыла; заброшенное кладбище на окраине города; старая женщина, протягивающая к нему руки… Он вздрагивал и, казалось ему, просыпался — и разом попадал в другой сон, где кто-то присаживался к нему на кровать, и называл по имени, и трогал его горячий лоб прохладной, мягкой, пахнущей совсем незнакомыми духами рукой. Он опять вздрагивал и снова просыпался, и пожелтевшие листки летели с его колен, как листья с неведомого чудесного дерева. То облетали не листья, не листки и не лепестки, — облетала шелуха с его спящей души, и одиночество лепило из него новые силуэты, а старые истории, уходящие корнями в вековую глубь, заявляли о себе и требовали права голоса. И он не понимал, почему именно сейчас так важно было для него получить ответы на вопросы, которые никогда раньше не казались ему интересными, почему перестали быть ненужными многочисленные подробности старинного быта его семьи и почему неизвестная ему старая женщина вдруг стала близкой и заговорила с ним ласковым, знакомым языком.

«Что же это такое — голос крови?» — думал он, перебирая листы рукописи…

Часть вторая. В дневнике…

Глава восьмая. Предчувствие

20 ноября 1919 года

Так все-таки что же это такое, голос крови?… Я смотрю сейчас на свою крошечную девочку, так странно и не вовремя появившуюся в нашей безумной, бесприютной и кочевой жизни, такую драгоценную для меня, — и думаю, думаю, думаю… Она спит у моей груди; она знать не знает ничего ни о России, ни о революции, ни об этом вселенском кошмаре, творящемся кругом; ей и не нужно об этом знать, а нужны только молоко, тепло и нежность. А я — смогу ли я дать ей даже эту малость, если не знаю, что будет с нами завтра?

Впрочем, зачем лукавство? Разве не имеем мы сейчас с Николаем больше, нежели многие мои друзья и родственники из прежней жизни? Ах, если б знать, где они теперь, если б увидеть их хотя бы одним только глазком!..

Наш поезд мчит по просторам России. Не простой, а агитационный поезд. Это называется «делать революцию». Красная Армия гонит Деникина прочь, от Москвы, на юг, и мы берем станицу за станицей. Люди растеряны, оглушены, и красные комиссары, как мой Николай, говорят с ними, объясняют, зовут за собой… Разве ж не этого я хотела раньше и не об этом страстно мечтала, яростно споря с папой и Митей? Почему же теперь все кажется мне мороком, обманом, почему революция повернулась ко мне каким-то совсем другим — не святым и не чистым ликом, а гнусным, беззубым, как у смерти, оскалом? Или я была слишком наивна тогда, или все-таки прав отец, и ничто в мире не стоит крушения основ, страны, личности? Неужели и впрямь ничего нельзя решить волей, наскоком, мечтой, бездумной удалью?

Вчера мы снова поссорились с Николаем. Это начинает пугать меня: мы все больше расходимся в мыслях и чувствах, и мне начинает казаться, что я совсем не знаю его. Милый юноша, трогательный и увлеченный, готовый голову положить на плаху за свои убеждения, за народ, за Россию — где он теперь? Он ли это? Да и был ли тот юноша или он мне только почудился?…

Я кормила Асю, когда он вошел с перрона, замерзший и злой, хрипло, надсадно откашливаясь. Опять, должно быть, сорвал голос на митинге. Я видела этот вокзальный митинг из окна нашего вагона — литерного вагона, между прочим, с хрусталем и бронзой, коврами и бархатом. Говорят, когда-то в нем разъезжал с царскими поручениями важный правительственный чиновник… Теперь разъезжаем мы, и посуда с вензелями, наполовину побитая и разрозненная, служит тем, кто был против всяческих литер и вензелей. Впрочем, это не мое дело…

Так вот, о митинге и о Коле. Выступления на привокзальной площади шли бурно, солдаты размахивали наганами, топали ногами, орали. И все, как всегда, закончилось потасовкой. Кто-то пытался стащить Николая со ступенек, не дать ему говорить, кто-то кричал в ответ: «Контра! Дави контрреволюционную гниду!» — на человека накинулись, повалили, затоптали… Крики и скандирование лозунгов были хорошо слышны даже через вагонное стекло. Я смотрела в окно, слушала мягкое, теплое посапывание спящей Аси и ужасалась тому, насколько равнодушна ко всей этой безумной и жестокой революционной суматохе, как привыкла я уже к наганам, крикам, страданиям, несправедливости, и каким странным спектаклем, почти бутафорией, кажутся мне теперь прыгающие и вопящие фигурки за стеклом. Я тоже стала другой… да и была ли я, Господи? Что случилось со мной с тех минувших, благословенных, сокольнических лет?

Николай грубо хлопнул дверью, глаза у него были красные, воспаленные, полубезумные, словно непроспавшиеся или пьяные… Но я знаю: он не пил ни накануне, ни позавчера. Это было другое опьянение — опьянение властью, чужими предсмертными стонами и революционной удачей: ведь митинг все-таки закончился успешно. Он налил себе холодной воды, залпом выпил кружку и вытер усы, покрытые инеем, уже начавшим таять в теплом вагоне. Потом, наконец, заметил нас с Асей — она проснулась и теперь настойчиво требовала груди, — жестко усмехнулся, сказал:

— Ты все с младенцем возишься. Какая ты у меня… мадонна-кормилица сделалась.

Я не стала отвечать. Да и что тут скажешь?… Малышка гулила и улыбалась у меня на руках, пускала пузыри, и мне забавно и радостно было смотреть на нее и думать, как похожа она на мою маму и чем-то — на брата Митю. От Николая, от его яростной, яркой внешности ничего нет в ее тонких и милых чертах.

Я уверена была, что, напившись воды, он вновь побежит на перрон; у комиссаров всегда бывает много дела во время коротких наших остановок — ведь дезертиров и перебежчиков надо судить, собирать сведения о деникинцах, ловить белых офицеров, которые не успели уйти вместе со своей армией. Мы словно дышим Деникину в затылок, мы идем след в след за теми, с кем танцевала я несколько лет назад на гимназических балах, кто был другом нашему Мите и кого я, познакомившись с Николаем, стала презирать за косность и равнодушие к страданиям народа… Только вот отчего-то теперь мне особенно хотелось, чтобы исчезла вся эта классовая неурядица, чересполосица, мука и точно так же исчез бы с моих глаз этот небритый, колючий, с воспаленным волчьим взглядом человек.

Но муж не спешил уходить из вагона. Он присел рядом с нами, неторопливо затянулся махоркой и, заметив, как сморщилась и закрутила головкой дочка, виновато принялся отгонять едкий дым от ребенка.

— Мне нужно, чтобы ты появилась вместе со мной в нашем штабе, здесь, уже сегодня, — внезапно сказал он.

Я вздрогнула.

— Зачем? — Наверное, в моем тоне было искреннее и удивленное непонимание, потому что Николай снизошел до объяснений, чего давно уже не делал в наших разговорах.

— Затем, что товарищи давно не видели нас вместе, в настоящем деле, в революционной гуще. Тебя теперь не бывает среди наших бойцов ни на митингах, ни на партийных дискуссиях, ни на товарищеских судах…

Мое отношение к этому, видимо, настолько явно отразилось на моем лице, что муж, несмотря на все свое терпение и обычную холодноватую выдержку, вдруг в сердцах швырнул окурок на дорогой ковер на полу и вскочил. Однако я все же сказала, что хотела:

— Революционная гуща, партийные дискуссии, товарищеские суды!.. Бог мой, Коля, что за казенный, мертвый лексикон! Ты никогда не изъяснялся подобным образом в былые времена! Ты говорил живые и горячие слова! Что с тобой случилось?

— Нет, — быстро возразил он, — это я должен спросить: что случилось с тобой, Наташа? Ты не понимаешь, что творится вокруг? Не знаешь, не видишь, как советская власть борется изо всех сил, и только вера, самопожертвование, полная преданность революции могут склонить сейчас чашу весов в нашу пользу?! Кругом враги, идет гражданская война, и трудно, почти невозможно разобраться в тех, кто шагает рядом с тобой!.. Каждый подозревает каждого! А я особенно на виду… И, конечно, те, кто рядом со мной. Ты не забыла, кто ты такая, Наташа? Не думаешь, что именно сейчас ты, дворянка, дочь сбежавшего за границу буржуя, сестра белого офицера и жена красного комиссара, находишься под особым прицелом товарищей по борьбе?!

Он ходил по вагону, нервничая, повышая тон, сверкая глазами и выражаясь выспренними, рублеными фразами. Я не могла больше его слушать — изо дня в день, из ночи в ночь! — и потому в который уже раз, монотонно и медленно, повторила то, что повторяла в подобные минуты:

— Я любила тебя и пошла за тобой. Я верила в твое дело, верила в революцию, в общее милосердие и справедливость и потому давно ничего не знаю ни о моей семье, ни об отце, сбежавшем за границу буржуе, ни о брате Мите, белом офицере… Я годами мотаюсь с тобой по революционным кружкам, явочным квартирам и агитационным поездам. Я родила тебе дочь и давно уже перестала быть дворянкой, Коля. Во всяком случае, ничто в моем поведении и образе жизни не позволяет мне больше претендовать на это высокое звание… Чего ты еще хочешь?

Я чувствовала себя смертельно усталой, и, должно быть, в голосе моем было слишком много горечи или, может быть, я слишком упорно отворачивала в сторону взгляд… Не знаю, в чем было дело, только он подошел и обнял меня, наградив запахом чужого, искуренного дыхания и ледяным колючим прикосновением все еще холодного от ноябрьской стужи полушубка.

— Я хочу, чтобы все то, о чем ты только что сказала, стало известно всем, — полушепотом проговорил он. — Я хочу, чтобы никто не сомневался в твоей преданности нашему делу и знал, что ты давно порвала со своими гнилыми корнями. И вся ты — слышишь, вся! — принадлежишь революции! Поэтому ты пойдешь сегодня со мной в штаб и примешь участие в заседании революционного трибунала. Мы будем судить двоих дезертиров, перешедших на сторону Деникина, и то, что даже ты, женщина и бывшая дворянка, с негодованием осудишь их, обязательно произведет впечатление на всех колеблющихся, слабых и рефлексирующих интеллигентов. Понимаешь, обязательно!

Мне пришлось резко рвануться в сторону, чтобы вывернуться из его медвежьих объятий и посмотреть ему в глаза.

— Ты заботишься обо мне, Николай? О том, чтобы укрепилась моя революционная репутация и товарищи по оружию сумели, наконец, забыть, какого я роду-племени? Или все-таки о себе, о своей пошатнувшейся власти?

— С чего ты взяла, что моя власть пошатнулась? — резко спросил муж.

— Возможно, еще и не пошатнулась. Но пошатнется непременно, если только я стану мешать тебе и не смогу каждый день, каждый час, доказывать твоим коллегам-комиссарам, что переродилась, изменилась и напрочь забыла о своей семье и дворянских корнях. Верно ведь, Коля? Пока я была одной из вас, пока я носилась вместе с вами по всем вашим сходкам и держала пламенные речи о новой России, как и ты, я была безопасна и даже полезна. Но едва я родила Асю, едва я задумалась наконец, что же такое семья, и род, и любовь матери, и наши трижды благословенные корни, — о, тут я стала совсем другой! Я поняла, что значат для меня эти бесполезные и бессмысленные, как казалось прежде, понятия, и мне перестали нравиться крики о новом мире, построенном на костях старого. А вот тут-то я и стала представлять для тебя опасность… Потому что я не хочу больше быть одной из вас. Я хочу жить так, как считаю нужным!

Мне показалось странным, что Николай не разу не попытался прервать мою длинную и гневную тираду. Его взгляд был растерянным, в глазах плескались грусть, недоумение и странная, тягучая жалость. А когда я наконец замолчала, он пожал плечами и выдохнул:

— Дура! Вот дура-то, прости Господи… Меня не жалеешь, себя не жалко — ладно, пусть. А на дочь тебе тоже наплевать?

Я хотела ответить, но Николай уже не слушал. Он обернулся на тяжелые солдатские шаги у входа, на лязг винтовки, на осторожное вежливое покашливанье. Сергей Вареничев, боец Красной Армии, наш связист, давнишний знакомый мужа… Я не любила этого человека: пустые белесые глаза, хищное и одновременно тупое выражение лица всегда пугали меня. От кого-то я слышала, что Вареничев — прирожденный убийца, настоящий садист и что ему, единственному из всех, доставляют удовольствие расстрелы и казни. Но, опять-таки по слухам, люди, говорившие так, имели странное обыкновение исчезать в первом же бою, и в последнее время я ни от кого уже не слышала худого слова о нашем связисте.

— Срочная депеша, товарищ Родионов, — покашливая и не глядя ни на меня, ни на Асю, сказал Вареничев. — Из Москвы, с самого верха…

— Давай сюда, — нетерпеливо и хмуро отозвался муж, выхватив у него их рук узкую полоску телеграфной бумаги. — И скажи там нашим, пора собираться. Пленных отвести в штаб!

Узкие губы Сергея растянулись в нехорошей усмешке. Все так же покашливая мелким, чахоточным кашлем, он проговорил, глядя в сторону:

— Одними дезертирами тут, надоть быть, уже не обойдется. Тут дело новое, Николай Иванович. Указания свыше.

Муж молчал. Он откинул со лба тяжелую, мокрую прядь волос, тщательно скомкал депешу и присел рядом со спящей Асей.

— Так что? — снова подал голос Вареничев. — Священника-то местного будем искать али как?

— А? — медленно, почти заторможенно поднял на него глаза Николай. — Да, да… Нет, погоди. Поговорим потом. Сейчас иди к себе.

— Я же говорю, приказ серьезный, — с непонятной для меня настойчивостью продолжал напирать на мужа боец. — Видите, в бумаге сказано: «Всем!» и «Срочно!». Так что надо бы прямо сейчас за дело взяться.

— Да иди ты!.. — Голос мужа сорвался на крик, и я вздрогнула от неожиданности. Ася проснулась, заплакала, я схватила ее на руки. Николай виновато оглянулся на нас и уже спокойнее повторил: — Пока ничего не надо, товарищ. У нас еще будет время выполнить приказ. Пожалуйста, возвращайтесь к себе.

Вареничев постоял молча еще с минуту, потом бросил на меня неодобрительный взгляд и с тихой, затаенной угрозой проговорил: «Ну, глядите, товарищ комиссар. Потом да потом… как бы поздно не было, право слово». Затем его грубые, размеренные шаги вновь прозвучали в тишине, и мы остались одни.

Мне отчего-то страшно и жалко было смотреть на Николая. Закушенные губы, потемневшие глаза, усталое, потрескавшееся лицо… Мне казалось, он напрочь забыл, где находится и что должен сейчас делать. И, когда я окликнула его, он встрепенулся с таким же испугом и нервным движением лица, как я несколько минут назад от его нежданного крика.

— Так мне пойти с тобой, Коля?

— Нет, — сквозь зубы проговорил он. — Теперь не надо.

— Но ты просил, настаивал, говорил, это важно, чтобы люди видели нас вместе.

Муж усмехнулся:

— Как не вовремя ты решила проявить женскую кротость и послушание, Наташа. А впрочем?… Если ты уверена, что выдержишь…

Я потянулась за полушубком и цветным, теплым своим платком, но он отвел мою руку и глубоко заглянул мне в глаза своим запавшим, тяжелым взглядом.

— Не надо, — сказал тихо. — Ничего пока не надо. Еще успеешь.

И вышел. Плохо понимая, что происходит, я потянулась за скомканным листом, сиротливо валявшимся возле ножки роскошного кованого столика у окна вагона. Расправила депешу, прочитала… И поняла лишь одно: стрелять, стрелять, стрелять. Красным террором революция должна ответить на бесчинства белых. Дезертиров и колеблющихся — в расход за то, что помогают Деникину. Богатых помещиков — за то, что слишком хорошо жили в былые времена и пили народную кровь. Священнослужителей — за то, что обманывают людей, проповедуя Бога, которого нет. Всех — в расход! За все, за все…

Николай любит меня, я знаю. Все еще любит. По-своему, как может. И потому старается пока еще уберечь. Не хочет, чтоб я видела это. Но разве это теперь возможно остановить? Разве так не будет теперь всегда? И разве не ради этого мы делали свою революцию? Новая правда, новые люди, новая Россия. И нет места ни жалости, ни милосердию.

О, Господи милостивый, прости меня. И Николая тоже. Всех нас, Господи, — прости, прости, прости…

— Простите… Алексей Михайлович, простите, можно убрать вашу палату?

Соколовский поднял голову, изумляясь тому, что слово, стучавшее в его голове, прозвучало вслух, и тут же сощурился от яркого света — нянечка включила в комнате электричество. Ничего не говоря, он кивнул ей, и она приняла этот жест за разрешение, хотя на самом деле это было обычное приветствие.

— А вы даже не выходили сегодня на улицу, — с легким неодобрением, хотя и предельно вежливо заметила женщина, ловко орудуя тряпкой по полу. — На процедурах не были, про ужин забыли… Сидите в темноте, как сыч какой, право слово!

Он бессмысленно кивнул ей во второй раз, поднял упавший с колен дневник и, не найдя сдутой странички, на которой остановился, вздохнул и вернулся к началу записей…

10 июля 1915 года

Сегодня потрясающий день. Мне решительно все удается и все складывается так, как я и мечтала… Впрочем, по порядку.

Отец привез из города хорошие новости. Мама чувствует себя лучше и утром спустилась к завтраку, сама разливала чай. Так приятно снова было видеть ее здоровой, на ногах и слушать милый, привычно-заботливый голос!

Но это не все. Главное в том, что с самого рассвета, с раннего моего пробуждения меня преследовало какое-то доброе, нежное предчувствие, уверенное ожидание радости и счастья. Я даже не сразу сообразила, откуда это чувство. А потом, вспомнив, чуть не закричала вслух, и старая нянька Панкратьевна замахала на меня рукой, испугавшись моих прыжков и неожиданных балетных па перед зеркалом. Даже перекрестила меня мелко-мелко, прошептав что-то вроде: «К барышне-то нашей родимчик привязался!..» Глупая! Просто вечером к нам приедет Николай. Вот и вся радость, и вся разгадка…

Сколько же мы с ним не виделись? Ровно пять месяцев и четыре дня. С самых моих именин, с того вечера, когда, провожая разъезжавшихся гостей и выйдя за ними в прихожую (он замешкался, задержался у выхода, и мне даже показалось — нарочно, будто хотел хоть мгновенье побыть со мной наедине), я подошла к нему близко, как никогда, а он вдруг схватил меня, крепко сжал в объятиях и прижался к губам… От неожиданности я даже потеряла дар речи, а когда опомнилась, его уже и след простыл, только хлопнула дверь.

Мне отчего-то и странно, и сладко вспоминать его неловкое бегство. И хочется быть одной, чтоб никто не мешал и не крестил меня ни с того ни с сего, если вдруг я закружусь, запою или просто подпрыгну от радости. А танцевать и прыгать, честно говоря, так и тянет… Вот я и ушла после завтрака в сад, с книжкой — новым романом Кнута Гамсуна, который отец привез мне сегодня. Сидела в беседке, пыталась читать, а видела глаза Николая, лицо Николая, точеный поворот его головы и слышала горячие, страстные его речи. Нет, он не пустышка, как другие юнцы в его возрасте! И, кажется, я действительно ему нравлюсь…

Потом я ушла из беседки прочь, к реке, на опушку леса. Устроилась у свежескошенной копны, закинула руки за голову, — мне было так хорошо мечтать и не хотелось думать, страдать, стареть!.. Казалось, это июльское небо, моя молодость и чувства в душе будут вечными.

Полдень был жарким. Пчелы кружили над медвяным покосом, бархатный черно-золотой шмель уселся совсем рядом, и травинка прогнулась под его великолепной тяжестью. Глаза мои закрывались сами собой, я, кажется, уже почти засыпала и так замечталась, что вздрогнула, услышав насмешливое:

— Вот ты где? Родители тебя обыскались. Давно пора обедать, а тебя нет как нет. Погодите, говорю, сейчас приведу нашу спящую красавицу…

Брат стоял передо мной — такой родной, весь знакомый до последней мельчайшей черточки, с озорными глазами и чертовски обаятельной улыбкой. Немудрено, что перед ним не может устоять ни одна знакомая барышня! Я знаю, что и моей любимой подружке, Анечке Лопухиной, брат нравится всерьез, нешуточно. Но, похоже, его самого это волнует совсем мало: он лишь отшучивается на все наши намеки и не торопится открывать свое сердце, которое, судя по всему, уже занято.

— Я решил, что ты здесь, на своей опушке. Наверное, думаю, сбежала от всех родственных излияний и совместных деревенских радостей.

— Откуда такое пренебрежение к излияниям и радостям? — Мне было весело шутить с ним, поддевать его и улыбаться. — Только не вздумай сказать, что ты успел пресытиться нашим обществом и торопишься к своим пробиркам и опытам.

— К пробиркам не тороплюсь, — согласился брат. — Но вообще по городу уже скучаю. Ты же знаешь, это не для меня: долгие дни, похожие один на другой, неспешные беседы за самоваром…

— И бесконечные мамины расспросы, когда же ты наконец женишься? А и правда, Митя, когда?

— О нет, хоть ты не начинай ту же песню! — шутливо взмолился брат и, помогая мне подняться, бережно отряхнул мое платье и подобрал с земли книгу. Взглянув на обложку, иронично присвистнул и хотел, видно, отпустить какую-то шпильку, но сдержался, пробормотав только: «Разумеется, что еще могут читать в наше смутное время просвещенные барышни…»

Мы стояли с ним рядом; солнце било в его глаза и плясало в них расплавленными огненными чертиками. Любимые наши подмосковные Сокольники, старый дом у реки, сад, заросший малиной и яблонями, зеленые луга и пашни!.. Есть ли хоть что-нибудь лучше на свете? Если и скажут, что есть, не поверю. И сколько бы ни прожила я на свете, думаю, что вспомню этот день, даже если умирать буду совсем старенькой и почти потерявшей рассудок… Я и сама не знаю, откуда взялось вдруг в душе в этот солнечный день предощущение близких перемен, ожидание новых свершений, — только оно появилось во мне, и я совсем не испугалась, потому что, где бы я ни была, рядом со мной конечно же будет Николай. И вот — странное дело! — я подняла вверх руки, закалывая рассыпавшиеся волосы, потом развела их широко-широко, точно хотела захватить в объятия наши Сокольники, и пробормотала неожиданно для себя самой:

— Россия, которую мы потеряем…

Брат изумился и даже выронил из рук мою книгу, всплеснув руками в комическом недоумении:

— Ты что это, матушка? Откуда такие апокалиптические пророчества? Конечно, все непросто, война идет, революционные настроения тлеют… но, слава Богу, пятнадцатый год — не пятый. Впрочем, пятого ты, наверное, не помнишь по малолетству, тебе и сравнивать не с чем…

Я смутилась, будто уличенная в чем-то постыдном.

— Это я так, случайно пришло в голову…

А сама не могла понять, откуда в моей душе вдруг появилось неясное, но уверенное ощущение скоротечности происходящего, неизбежности новой жизни и еще того, что наши судьбы с Митей непременно разойдутся, и разойдутся уже очень и очень скоро.

— Митя! Наташа! — кричали нам с веранды. — Обедать, обедать!

И мы побежали с братом наперегонки, напрямик — через опушку и сад, мимо беседки и мимо покоса, мимо солнца, реки и облаков — и, запыхавшись, ворвались в дом и, хохоча, рухнули в кресла.

День катился потом шариком и незаметно, неспешно перерос в тихий вечер. Все были добры и ласковы друг с другом, даже мы с братом оставили вечные свои подтрунивания, и мне казалось, что так, как сегодня, мы никогда еще друг друга не любили. Лиловые сумерки еще больше смягчили лица и настроения. Отец зажег в гостиной свечи, и мама села за рояль, широко распахнув все двери, чтобы нам, на веранде, слышна была музыка. Митя, как всегда, уселся рядом с мамой и уткнулся в книгу, а мы с отцом встали на веранде у перил и, обнявшись, молча, все пытались надышаться запахами цветущей липы, скошенной травы и июльских роз.

А потом вдруг, наконец, я увидела его. Он шел со стороны станции, помахивая упругой березовой веткой, и насвистывал что-то, но, подойдя и поклонившись, замолчал и только смотрел, смотрел, смотрел на меня… Я думала, Николай уже не приедет сегодня — ведь было достаточно поздно, и до города ему не так просто будет потом добраться. Но он появился и заговорил, а тишина и покой мгновенно переросли в свою противоположность — в громкие восклицания, буйство эмоций, размашистые движения и нервные, но зато живые — не то что эти наши благообразные семейные вечера! — споры.

Позднего гостя, разумеется, принялись поить чаем, и вот тогда-то, на лунной уже веранде, и состоялся тот глупый, короткий разговор, который до сих пор не дает мне покоя.

А было так. Мама потчевала Николая вареньем — только что сваренным, свежим, клубничным — и, положив себе тоже ложечку, попробовав его, недовольно сказала:

— Опять Глаша переложила сахару. Сколько можно ей говорить, право слово! Учу ее, учу, а все без толку!

— Просто у нашей кухарки свой взгляд на вещи, — философски, с чуть заметной иронией, отозвался отец, раскуривая трубку. — Не стоит переживать из-за этого, душенька.

И тут Николай, только что увлеченно обсуждавший что-то с Митей, как-то недобро оглянулся на маму и, сверкнув усмешкой, заметил:

— А вы попробовали бы сварить варенье сами, Елена Станиславовна. Глядишь, и учить бы никого не пришлось. Что ж, без кухарки и шагу ступить не можете?

Даже в полутьме я заметила, как мучительно заалели от непонимания и смущения мамины щеки — она, конечно, не ожидала от гостя такого выпада, да и не могла сообразить сразу, что бы ему ответить. Митя, само собой, сразу вспыхнул, как спичка, — как я не люблю эту его манеру бросаться на людей чуть не с кулаками! — и стал требовать от Николая извинений, а мама принялась как-то неловко утихомиривать брата, и я уж думала, что вечер совсем пропал. Но все спас отец — мой чудесный, мудрый, все понимающий отец! Он примирительно улыбнулся гостю и просто сказал:

— А знаете, Николай, ведь Елена Станиславовна удивительное варенье варит! Жаль, вам еще не доводилось попробовать. Такое, понимаете ли, настоящее — королевское, крыжовенное, самое трудное, зато и ароматнее всех остальных! А Глаше мы доверяем только неквалифицированную работу — вот хоть это клубничное, например…

Все засмеялись, и я громче всех. Казалось, инцидент исчерпан, накаленный воздух, не успев сгуститься над нами, рассеялся, и атмосфера вновь стала дружеской. Митя громко попросил положить и ему «неквалифицированного варенья», мама, рассеянно и ласково улыбнувшись, извинилась и вернулась в гостиную, к роялю, а отец вновь задумался над своей трубкой. Николай же потянул меня за рукав, и мы спустились по ступенькам в сад и остановились совсем недалеко от освещенного дома, там, где когда-то стояли мои детские качели, а теперь разросся дикий шиповник, который мама не позволяет вырубать вот уж много лет, как ни ворчит наш садовник.

Одурманивающе пахли густо-красные, почти темные в ночи цветы, плыла над садом мазурка Шопена, где-то в лесу ухала сова, а Николай стоял совсем рядом, почти прижавшись ко мне, и едва касался губами моей головы, которую я почему-то опустила низко-низко. Смешно, право!.. Но было отчего-то и страшно, и стыдно…

— Черт, как глупо получилось, — досадливо пробормотал он. И продолжил совсем уже еле слышно: — Я не хотел никого обидеть.

А я чувствовала только, как шевелятся его губы и как разлетаются от его дыхания мои волосы.

— Я знаю… — Почему-то голос мой прозвучал покорно, и я разозлилась сама на себя. Вовсе не обязательно ему знать, как он мне дорог и как я его… Нет-нет, не стану писать об этом.

— У тебя чудесные родители. А брат — самовлюбленный болван.

Волна обиды за Митю поднялась в моем сердце, но я тут же простила Николая, потому что он сам не ведает, что говорит. Конечно же, рано или поздно он узнает Митю получше, и они подружатся — не смогут не подружиться! А Николай тем временем пробормотал:

— Не будем теперь об этом.

Потом он взял меня за подбородок и поднял мою голову, заглянув в глаза. Мне показалось, что я потеряю сознание: он смотрел на меня так, как впервые посмотрел еще тогда, зимой, и так же, как тогда, неожиданно обхватил мои плечи руками и поцеловал.

Он целовал, и целовал, и целовал… и шептал слова, которых мне еще никто не говорил — и не посмел бы никто сказать!

Все так же плыла музыка над садом, и ухала сова, и в наших лицах плескалась расплавленная золотая луна, а колючий шиповник, к которому я откинулась под поцелуями, царапал сквозь платье мою спину и шею, и эта минута все не кончалась. Сколько буду жить, клянусь, не забуду этот день, и вечер, и сумасшедшие от восторга глаза Николая, и его долгие поцелуи, а больше всего (о, как странно!), наверное, острые, драгоценные, царапавшие мне кожу ветви шиповника, пахнувшие розами, любовью и вечной, радостной надеждой…

11 июля…

Вчера я упросила маму оставить гостя ночевать — как, в самом деле, он смог бы добраться домой из нашей богом забытой дачной глуши? А сегодня, увы, почти раскаялась в этом. То волшебство, о котором успела я ночью записать в своем дневнике, нынче утром вдруг рассеялось, пропало, и ни следа не осталось ни от моего вчерашнего настроения, ни от чудесных моих надежд. Нет, я и сейчас, после всего, что случилось сегодня, не сомневаюсь ни в правоте Николая, ни в своей любви к отцу… Но все же за кем из них правда? И с кем из них — я?

Неприятности начались прямо с утра, за завтраком. День был так хорош — свежий и чистый, и я так славно выглядела в своем любимом белом платье с большим бантом, завязанным сзади. Мне хотелось понравиться Николаю, хотелось пойти с ним гулять, может быть, покататься на лодке — на реке сейчас распустились кувшинки, их желтые цветы безумно красивы на фоне темной воды!.. И еще конечно же я не могла забыть тех вчерашних минут в саду — жарких, острых и невозможно счастливых. Хотела ли я, чтобы они снова повторились? Нет, этого я не смогу доверить даже своему дневнику.

Впрочем, мои ожидания все равно оказались напрасны. Николай выглядел отчего-то хмурым и поздоровался со мной так же, как и со всеми прочими, — вежливо, но холодно и отстраненно. Мама тоже молчала; ей опять нездоровилось, и, по-моему, несмотря на привычное свое гостеприимство, она была недовольна тем, что накануне я убедила ее пригласить не слишком приятного ей гостя переночевать. Митя почти ничего не ел, лениво ковыряясь в тарелке, и только бросал кусок за куском любимой своей гончей Стелле. А разговор, перескакивавший с одной невинной темы на другую, вдруг, как на грех, круто повернул отец, который вчера отлично вышел из сложного положения, а сегодня, напротив, испортил все на свете своей неуместной разговорчивостью и страстью обсуждать вечную проблему «отцов и детей».

— Вот вы, господа студенты, — преувеличенно бодро, делая вид, что не замечает общей отчужденности за столом, сказал он, с аппетитом прихлебывая чай из большой чашки, — скажите мне: отчего не осталось нынче ничего святого для людей, отчего не интересуется молодежь ни своими корнями, ни вечной Россией, ни мнением старых людей? Откуда взялся нигилизм, это проклятие еще прошлого века, переметнувшееся в век сегодняшний? Родословная, семья, узы крови, честь фамилии — все ведь нынче пустой звук! И не понимает никто, не хочет понять, что разрушение — дело нехитрое, что никому не нужны дешевые и быстрые перемены и что страну, государство растить надо столетиями, а не наспех — тяп-ляп, и готово!

— Ну, это ты преувеличиваешь, отец. — Митя поднял голову, видно задетый его словами за живое. — Тяга к новому не обязательно есть забвение старого. И кто тебе сказал, что все мы поголовно — Иваны, не помнящие родства? Не надо путать страсть к обновлению с нигилистским революционным душком!

Я заметила, как криво усмехнулся в этот миг Николай. Признаться, и меня тоже покоробил этот пренебрежительный «революционный душок», и я испугалась, что сейчас вновь вспыхнет ссора. Однако Николай промолчал, и я вздохнула с облегчением. Как оказалось, напрасно. Все еще было впереди, потому что отец уже разгорячился, бросая раздраженные взгляды на всех сидящих за столом и не обращая внимания на приоткрытую кружевным рукавом мамину ладонь, нежно похлопывающую его руку.

— Нисколько я не преувеличиваю, — настаивал он. — Вот ты, Митя: ты с детства, как и Наташа, слышал мои рассказы о прошлом, о славной истории нашей, о дедах, о прадедах… И что же теперь — заявить, что все они во всем ошибались и что государство наше не стоит доброго слова? Вы, вероятно, не знаете, молодой человек, — он повернулся к Николаю, — что Соколовские упоминаются в официальных грамотах со времен Иоанна Грозного. Предок наш был лучшим сокольничим царя и всегда сопровождал его на охоте, за что и был пожалован дворянством и получил свою новую фамилию… Верность царю и России, служение им не за страх, а за совесть — вот на чем Соколовские стояли и стоять будут. Мне есть чем гордиться, и детям моим тоже. И терять нам есть что, если вдруг все вокруг действительно переменится. А вот вы, что вы знаете о своих предках?

— Достаточно, — коротко ответил Николай. Потом помолчал, уловил направленные на него в ожидании взгляды моих родителей и, будто нехотя, продолжил: — Кое-что и вы обо мне уже знаете, ведь не первый день знакомы: из разночинцев, из студентов, из тех, кто не приравнивает верность царю к верности отечеству… Во всяком случае, если я и не могу похвастаться древностью рода, то зато твердо уверен в том, что могу честно и открыто смотреть в глаза окружающим. Я точно знаю, что ни я, ни мои предки не повинны ни в одном из тех преступлений, на которые так падки были ваши хваленые дворяне, ведущие свои родословные со времен Иоанна Грозного. Возможностей грешить, знаете ли, у моих предков было куда меньше, нежели у ваших славных сородичей, — просто в силу нашей незнатности и небогатости.

На минуту за столом воцарилось молчание. Чашка со звоном опустилась на блюдце, Стелла, заснувшая было у Митиных колен, вздрогнула и взлаяла, а мамина ладонь испуганно замерла.

Однако Соколовских не так-то легко вывести из себя. И, пытаясь сохранить остатки доброго отношения к гостю, отец сделал вид, что не заметил обиды, и продолжил, предостерегающе глянув на меня и на брата:

— Не будем, в таком случае, говорить о родословных. Я вижу, эта тема для вас болезненней, нежели вам хотелось бы показать… Но скажите мне вот что: обижаясь вчера за Глашу, которую Елена Станиславовна неосторожно пожурила в вашем присутствии, или возмущаясь установившимся порядком в мире, где всегда были слуги и господа, неужели вы не понимаете, на что замахиваетесь? Пытаясь все сломать и построить новый мир на костях старого, неужто не жалеете этого старого мира? И что вы знаете о нем, если смеете так безжалостно приговаривать его к смерти и забвению?

— Позвольте, я вам отвечу. — Голос Николая был совершенно ровен, но я заметила, как сильно сжала его рука накрахмаленную салфетку, и поняла, что взрыв неизбежен. — Мы знаем об этом мире достаточно. Во всяком случае, достаточно для того, чтобы, по-барски вкушая утренний кофе, не забывать о том, что в окопах сейчас гибнут солдаты, в деревнях пухнут от голода крестьяне, а дети рабочих умирают от пустяковых инфекций, потому что некому оказать им вовремя медицинскую помощь… И если для того, чтобы изменить существующее положение вещей, придется, как вы изволили выразиться, приговорить старый мир к смерти, — мы сделаем это не задумываясь.

— Мои крестьяне здесь, в Сокольниках, никогда не голодали, — медленно и тяжело, глядя гостю прямо в глаза, проговорил отец. — И когда я был еще ребенком, для наших рабочих уже была построена больница рядом с фабрикой. Эту больницу мой отец построил раньше, чем усадьбу для собственной семьи, в которой вы, молодой человек, сейчас имеете честь находиться. Никто из тех, кто работает сейчас рядом с Соколовскими, не умирает из-за нехватки средств или медицинской помощи… И никто из них не сомневается, что хозяин тоже работает на благо России. Разве не нами, людьми, сумевшими приумножить отцовские состояния и сохранить честь своей фамилии, своего дворянского рода, — разве не нами сильна Россия?

— Все это не более чем демагогия, — презрительно и неожиданно грубо бросил Николай. Он резко поднялся из-за стола, отшвырнул в сторону несчастную, искомканную салфетку и продолжал уже стоя, страстно и надменно бросая в лицо отцу горячие слова: — Очнитесь же вы наконец, Кирилл Владимирович, протрите глаза, посмотрите вокруг! Никакого старого мира, за который вы так ратуете, давно уже не существует! Нет больше — да, верно, никогда и не было — той патриархальной России, где хозяин и работник вместе трудились на великое, благое дело. Есть прогнившая, измученная вековыми несправедливостями держава, есть война, и голод, и бунтующие люди, и ужасающая нищета… Разумеется, вам удобнее не видеть всего этого и благодушно рассуждать за завтраком о древности своей родословной. Но ведь надо же все-таки видеть и трезво оценивать то, что творится вокруг, а не только то, что происходит у вас под самым носом! И грош цена всем вашим традициям и родословным, если Соколовские как были, так и остаются на стороне зажравшегося меньшинства!

— Ты, мальчишка, как смеешь так со мной разговаривать! — взревел отец и тоже вскочил, а плетеный стул отлетел от него к перилам веранды. И тут началось нечто невообразимое. Митя, удерживаемый мной (я совсем растерялась и помнила только одно: нельзя, нельзя допустить, чтобы они подрались), выкрикивал что-то оскорбительное Николаю в лицо; тот улыбался, но губы его дрожали в этой деланно презрительной усмешке. Отец угрюмо шарил по карманам, разыскивая, видно, любимую трубку. По его лицу я видела, что он сожалеет о своей вспышке, корит себя за несдержанность и за то, что сам оказался не на высоте в споре, во всяком случае, на том же уровне, что и глупый, дерзкий студент. Мама порывалась сказать что-то, но тихого ее голоса совсем не было слышно в общем бедламе и беспорядочных выкриках мальчиков. И тогда она, единственная из всех нас сохранявшая хотя бы видимость спокойствия, вдруг взяла маленький хрустальный колокольчик, которым в нашей семье принято сзывать домочадцев к столу, и прозвенела им раз… два… три… Этот мелодичный звон прозвучал, словно маленький колокол посреди напряженного, громкого скандала, и мало-помалу Митя замолчал, тяжело дыша, и Николай перестал огрызаться, улыбаясь недоброй своей усмешкой, и я опустила руки, а отец вновь уселся к столу и раскурил наконец найденную в кармане трубку.

— Довольно, — сказала мама неожиданно громким для нее, чистым и нежным голосом. — Я думаю, вам лучше теперь уехать, Николай Павлович. Мы все слишком устали сегодня… а день ведь еще только начинается!

И, обведя всех нас своим ясным взором, она улыбнулась светлой, немного беспомощной улыбкой и скрылась в доме.

Митя преувеличенно громко заговорил о чем-то с отцом, демонстративно делая вид, будто больше не замечает гостя. А Николай так и остался стоять посреди веранды, как посреди внезапно образовавшейся пустоты, молчаливо отлученный от нашей семьи и от нашего дома, уже изгнанный мамой и папой из своего сознания и своего сердца, не успевший больше ничего сказать в свое оправдание и навсегда отринутый людьми, которые враждебно сплотились против чужака, посмевшего отстаивать свое дерзкое мнение перед хозяином дома.

— Я провожу тебя на станцию, — едва справившись с этой простой фразой, сказала я Николаю. Мои губы словно онемели, в сердце были горечь и щемящая пустота, и эти чувства стали еще сильнее, когда я увидела, как грустно и слабо оглянулся на меня отец, расслышав мои слова, обращенные к гостю.

Потом мы молча шли по лесной дороге, и я уже не думала ни о вчерашнем дне, ни о наших поцелуях в саду, ни об острой и сладкой боли от колючек шиповника, навсегда соединившейся в моей памяти с первой, огненной и чистой страстью, которую мне довелось испытать. Я не знаю, кто из них — отец или Николай — был прав; быть может, не правы оба. Не знаю и что с нами будет дальше. Но только нам трудно будет видеться, и, пожалуй, Николаю уже никогда не удастся добиться моей руки: родители ни за что не дадут согласия на наш брак. И еще: что бы ни случилось, я не смогу оставить Николая. Я должна быть с ним, и буду с ним, чего бы мне это ни стоило.

3 февраля 1916 года

Как странно: почти полгода не раскрывала я этих страниц и немыслимо долго не прикасалась к своему дневнику! Все стало теперь другим, и я другая, и февраль, с белой поземкой на улице, совсем не напоминает те июльские дни, о которых я, глупая девчонка, писала с таким восторгом…

Вот вкратце, что с нами со всеми случилось. Митя совсем забросил свою любимую химию, хотя еще и не кончил курса в университете. Он заявил, что сейчас каждый порядочный человек должен помогать России, и пошел на военную службу, в полк, куда с рождения был записан отцом. Его пока не отправили на фронт, но мы видим его совсем редко: у него своя жизнь, свои тайные дела, и весь он стал каким-то чужим, далеким, отчаянным, почти озлобленным… Наша соседка по даче и моя любимая подружка Аня Лопухина, дочка земского врача, с которым дружит отец, уже и не надеется покорить его сердце. Теперь она, кажется, влюблена в красавца офицера, давно добивавшегося ее руки, и ходят слухи о близкой свадьбе. Митя, кажется, пережил такое известие неожиданно тяжело, и это удивляет меня: он никогда прежде не обращал на Анечку особенного внимания…

Отец считает, что все в России летит в тартарары. Теперь уже ясно, что ничего хорошего ждать от всех этих перемен не приходится, и он переводит капиталы за границу, собираясь на время уехать в Париж, пока тут не уляжется и не перемелется.

Мама во всем согласна с ним, хотя она и считает его предусмотрительность немножко излишней, а самого отца уж слишком, чрезмерно опасливым. Я знаю: ей, как и мне, ужасно жаль наших милых Сокольников, судьба которых пока не определена. Ходят слухи, что земельная собственность при неблагоприятном стечении событий может быть даже отчуждена и поделена между крестьянами… Никто из наших всерьез не верит в возможность такого исхода — а, собственно, почему? Мне лично кажется, что пора бы уже и поделиться. Довольно, в самом деле, нам отделываться общими фразами о том, что наши собственные слуги не голодают. Пора нести ответственность и за то, что сделано с Россией, и за всех таких, как мы. Мне только ужасно жаль мою любимую лошадку, мою верную Нелли — отец продал ее, как и всю свою конюшню, на прошлой неделе. Сказал, что отдал в хорошие руки, и теперь не мои, а чужие руки станут кормить Нелли густо пахнущим, свежим хлебом, а она будет подбирать его мягкими, теплыми губами… Но что за глупости приходят в голову, когда всем нам есть о чем пожалеть и помимо лошади!

Так вот, о самом главном. Я теперь жена Николая. Жена тайная, не венчанная, но разве это имеет значение? Он ни разу больше не был у нас с того рокового дня в Сокольниках, но конечно же родители не сумели запретить мне видеться с ним. Тем более что минувшей осенью я поступила на Женские курсы, и наши студенческие пути стали пересекаться. Впрочем, с прошлого месяца у Николая с университетом все покончено: его исключили в числе еще нескольких студентов за участие в революционных волнениях. Мне понятней теперь и то, чем живет мой ненаглядный, и его непримиримость, почти грубая, так огорчившая меня в его давнишнем споре с отцом. Конечно же правда за ним, за такими людьми, как Николай, — разве могу я теперь сомневаться в этом! В отце взыграла тогда дворянская спесь Соколовских, все то темное, отжившее, мертвое, что не дает нашей стране идти вперед. Я любила и люблю отца, но это ведь не значит, что я должна во всем разделять его мнения. Сходки, митинги, тайные квартиры, запрещенная литература и споры о будущем нашей страны, нашего многострадального народа — все то, чем живет Николай, мой муж и мой возлюбленный, стало теперь и моей жизнью. Здесь, в этом живом и горячем деле, я действительно могу принести пользу, и ничто не свернет меня с этого пути.

Вчера у меня состоялся тяжелый разговор с матерью. Она, конечно, ни о чем еще не догадывается, но, видимо, чувствует материнским сердцем, что Николай стал мне ближе всех родных. Да и поздние мои возвращения, замкнутость, сменившая былую открытость, то, как переменилась я в обращении с Митей, погрязшим в каких-то диких, мертворожденных теориях о православии и самодержавии, — все это не могло не настораживать ее. А тут еще я не удержалась, сказав, что хотела бы вновь ввести в наш дом Николая — уже как жениха… Боже мой, на что я только надеялась, произнося это имя в доме Соколовских!

Мама, едва только я упомянула о том, что хотела бы свадьбы, тотчас опустилась в широкое кресло и слабым голосом попросила валериановых капель. Не люблю, когда она пользуется собственной болезнью, чтобы повлиять на меня или отца!.. Впрочем, я тут же и раскаялась в своих недобрых мыслях, потому что когда я поднесла ей лекарство, то увидела, что глаза ее налились настоящими слезами, а губы мелко, предательски дрожат.

— Опомнись, Наташа, — сказала она тихо-тихо, глядя на меня с непритворным ужасом. — Ты — и этот безумный народный мститель, который на самом деле совсем не знает народа, даже не понимает, в чем на самом деле состоит это народное благо, и который хочет только разрушить то, что создавалось веками?

— Я люблю его, — упрямо сказала я. Если уж на то пошло, я тоже сумею быть непримиримой! — И он никакой не безумный. Если бы ты знала, как уважают его товарищи, ты бы не говорила так.

— Товарищи… — задумчиво протянула мама. — Вот даже как? И ты, разумеется, уже хорошо знакома с этими… то-ва-ри-ща-ми?

Она произнесла последнее слово с такой снобистской недоверчивостью и так подчеркнуто растянуто и брезгливо, что я почувствовала, как краска бросилась мне в лицо и гнев охватил душу.

— Да, мама, они уже и мои товарищи тоже! Или Елена Соколовская забыла, что означают слова «товарищество», «дружба», «помощь»?

Она гордо вскинула голову:

— Я помню, что означает слово «товарищ». Но мне кажется, что моя дочь употребляет его в каком-то особом, извращенном — не дружеском, а пролетарско-классовом смысле.

— Ты можешь что-нибудь возразить против того, что классы существуют и что пролетариат — наиболее сильный из них? Или ты сомневаешься, что только пролетарская революция способна изменить ход вещей и сделать нашу прогнившую страну более здоровой и счастливой?

И тут мама расхохоталась. Она смеялась настолько искренне и заразительно, что напряжение и гнев сразу отпустили меня, и я подошла, обняла ее, утирающую слезы не то разочарования, не то иронии.

— Ну, слава богу! — облегченно сказала мама, отсмеявшись и тоже обнимая меня. — Слава Богу, все закончилось просто лекцией, которую мне прочла моя не в меру развитая дочь, а вовсе не кошмарной свадьбой, о которой ты было заикнулась. Благодарю тебя за эту пародию: ведь не можешь же ты, в самом деле, думать этими казенными, холодными, страшными фразами, которыми только что пыталась изъясняться!..

Мне на минутку стало стыдно — с чего это, в самом деле, я взялась говорить с матерью на чуждом для нее языке сходок? Но, когда я попыталась что-то сказать, она остановила меня, бережно приложив палец к моим губам.

— Я так и знала, дорогая моя, — уверенно промолвила мама, — что все это не более чем шутка, порыв, увлечение. Обычная дань юношеской горячности и максимализму. И знаешь, моя дорогая, такая горячность даже делает тебе честь, я и в самом деле рада, что моя Наташа искренне, как и все в ее роду, болеет душой за народ. Хотя и не знает пока, как именно можно ему помочь…

И она шутливо потрепала меня за косу, закладывая мне за ухо выбившуюся прядь, как всегда делала раньше, и нежно заглядывая мне в лицо своими чуть раскосыми, зеленоватыми, всегда немного грустными глазами.

Я же чувствовала себя в этот миг сильной, как никогда. И, отойдя от нее в сторону, к окну, сказала спокойно и твердо — тоже, как никогда раньше:

— Мне жаль разочаровывать тебя, мама. Но речь не идет ни о шутке, ни о порыве и ни о простом юношеском максимализме. То, над чем вы с папой смеетесь, считая простым сотрясением воздуха, это уже есть, мама, существует. Это зовется революцией, и я хочу служить ей так же, как вы всю жизнь служили своей семье и своей родословной. И еще, я люблю Николая и хочу быть его женой.

Кажется, мать поняла, потому что лицо ее вмиг стало белым, как бумага, а губы зашевелились едва слышно.

— Ты хочешь разбить сердце отца, девочка? — прошептала она. — Или все-таки наша родительская любовь, наша семья, фамилия, которую ты носишь, что-то значат для тебя?

Я смотрела на ее лицо, такое тонкое и прекрасное при рассеянном свете лампы, на ее умоляющие глаза, на знакомые, милые морщинки нахмуренного лба, и что-то вдруг тронулось и забилось в моем сердце. Ах, это лицо, склонявшееся надо мной с нежностью и любовью в те долгие дни, когда я болела скарлатиной и чувствовала внутри себя словно раскаленный шар! Ее слова: «Все будет хорошо, дорогая, я с тобой» — легкое касание поцелуем моего пылающего лба, — касание, от которого боль отпускала и сердце переставало так лихорадочно биться… Ах, эти летние вечера, и качели, взлетающие ввысь, к небу, в моем далеком детстве, и рассказы отца, и разговоры с ним, и его вечно-горделивое: «Ты — Соколовская, девочка моя, и ты никогда не должна забывать об этом!» А Рождество, с елкой, с шуршащей фольгой и веселыми свечками! Кукла в розовом шелку, подаренная братом Митей на десятилетие! Мамины уроки фортепьяно, наши домашние спектакли на праздниках, катание в Сокольниках на тройках! Что может противостоять всему этому? Что может быть дороже моих воспоминаний?!

Я знаю что. Куст шиповника с красными розами, уханье совы в темном лесу и долгие, жаркие поцелуи Николая… Один миг — и вся жизнь. Этот миг стоит всей жизни. Я не отдам его даже во имя спокойствия и любви своих родителей. Пусть они простят меня: у их Наташи отныне своя дорога. Я должна идти за своим мужем.

Мама давно уже вышла из комнаты, тихо притворив за собой дверь, а я все стояла у окна. Там шел дождь — странная оттепель в феврале! Мелкие струйки стекали по той стороне стекла, и мне ничего не было видно из-за тумана, дождя и собственных слез. Да, я плакала. Мне было больно и страшно. А дождь все шел, струился, и капли стучали по стеклу, и слезы все сильней и сильней застилали мне будущее, я не могла разобраться: дождь это или слезы стекали завесой перед моим лицом…»

Глава девятая. Отторжение

Дождь?… Да, действительно, кажется, дождь. Соколовский поднял голову, и в сознание его вошло мерное, холодноватое постукивание капель о подоконник. Он подошел к распахнутому окну; июльская ночь стояла над миром, над Москвой, над больничным садом, и дождь пронизывал ее насквозь тонкими блестящими нитями. Внизу, под окном, одурманивающе, бесстыдно и жарко благоухал шиповник. Вечный шиповник, вечный дождь и вечная ночь — и никакого дела до людских страданий, любви и ненависти…

Вздохнув, Соколовский снова потянулся за дневником, в котором округлый девичий почерк на первых страницах все чаще и резче сменялся к концу сухими, нервными, угловатыми, подчас трагически обрывавшимися на полуслове строчками.

Перелистнул прочитанную страницу и легко узнал дальнейший текст. Ну да, это про стужу, вагон и отвратительного, не вызывающего ни малейшей душевной приязни Вареничева… Южный фронт, девятнадцатый год, Ася…

Но ведь Ася и есть его мама!.. Господи, Алексей только сейчас это понял!.. Ну так дальше, дальше, скорее!..

«7 декабря 1919 года

Кажется, у нас есть все основания радоваться. Деникинская армия терпит сокрушительное поражение на всех направлениях. Мы берем станицу за станицей, и слова комиссаров на митингах становятся все убедительней: наших побед, о которых можно рассказать бойцам, оказывается все больше, а не занятых Красной Армией городов — меньше и меньше…

С Николаем мы теперь видимся совсем мало, да и когда нам видеться? Он поглощен своей работой. Выступления, митинги, полевые суды, бесконечные разговоры с товарищами, их совместные — я верю, что вполне искренние, — мечты о той лучшей жизни, которую несут Советы людям, празднования сообщений о новых победах на Южном фронте, безмерная горечь, если оказывается, что какую-то станицу мы все-таки потеряли, — вот вся его жизнь. И в ней конечно же нет места для жены и маленькой дочери. Огорчает ли меня это? Нет. И это самое страшное, что могло с нами случиться.

Родионов сильно изменился за последнее время. Нет, я даже не хочу сказать, что он сильно изменился в отношении ко мне; та любовь, которая до сих пор по ночам пахнет для меня шиповником, никуда не делась, она просто как-то притупилась, больно ударившись обо все, происходящее вокруг. Муж так же тянется ко мне, хотя и редко может позволить себе побыть со мной, я ведь больше не вернулась к активной работе и жизнь проходит в нашем вагоне, с Асей, а грудной ребенок, слава богу, служит моей политической пассивности достаточным оправданием. Николай внимателен и к малышке, радуется ее первым улыбкам и по-отцовски гордится уже сейчас очевидной миловидностью. Но вот во всем остальном… тот ли это человек, которого я узнала и полюбила когда-то?

Вчера я невольно застала его перед огромным, помпезным, в золоченой раме зеркалом. Мне и самой бывает неловко глядеться в этот осколок царской роскоши, кажется, что зеркало должно отражать исключительно кружевные бальные туалеты и сверкающие мундиры, но уж никак не тулупы, полушубки и солдатские шинели, которых так много навидалось оно за последнее время… Но вот вошла в наш «дом на колесах» неожиданно, неслышно и изумилась той горделивой позе, в которой стоял перед собственным отражением мой муж. Одетый в кожанку, которую подарил ему недавно наш комдив, и держа в руках именную саблю — тоже боевую революционную награду, — Николай явно не способен был в этот миг никого видеть, кроме себя самого. Я остановилась в дверях, не желая смущать мужа, а он то и дело поворачивался в фас и в профиль, то закладывая руку за спину, то простирая вперед, и топтался, бросая вокруг орлиные взгляды. Боже мой, внезапно догадалась я, да он же репетирует!.. Конечно, это была репетиция очередного выступления на митинге — крайне важного и значительного, как объяснил он мне позже. Мне сделалось смешно, я чуть не прыснула, но вовремя отступила в тамбур и не дала ему заметить себя. Николай из прошлой жизни, пожалуй, посмеялся бы над этой комической сценкой вместе со мной. Но нынешний Николай ни за что не простил бы жене случайного подглядывания.

Какие странные кренделя выписывает жизнь! Как похож становится Николай, сам не догадываясь об этом, на моего отца, с которым некогда вел жаркий и непримиримый спор!

Я помню, еще девочкой видела, как торжественно одевался перед зеркалом Кирилл Соколовский, собираясь в Дворянское собрание и готовясь выступить там с речью. Уж конечно, она была для него не менее важна, чем для Николая, успешно делающего партийную карьеру, его выступление на митинге. Только почему-то в папином поведении тогда все это выглядело естественнее, гармоничней и искренней, нежели теперь в повадках и ужимках моего мужа… Господи, отец, где ты? Где вы все, родные мои?

Я часто мысленно разговариваю с мамой, Митей, с прежними друзьями и родственниками. Их роль в моей жизни неожиданно стала более значимой и важной, чем когда бы то ни было. Вспоминаю, как ребенком усаживалась на колени к отцу и задавала ему сотни вопросов, самых наивных и глупых — от первых «Почему небо голубое?», «Почему земля круглая?» до поздних, последних «Почему у одних людей есть все, а других ничего?…». И он отвечал мне всегда серьезно и искренне, точно разговаривал не с младенцем, не с подростком, а с равной ему по духу и опыту личностью. «Да, мы с тобой имеем многое, — говорил он. — Но ты же помнишь: кому многое дано, с того многое и спросится… Хорошее не возникает просто так, к нему нужно стремиться, его нужно создавать, лелеять, взращивать. То, чем пользуешься ты сейчас, создано поколениями наших предков, твоим дедом — моим отцом. Вот и я теперь изо всех сил стараюсь оставить вам с Митей не просто богатство материальное, но и свою веру, любовь и те духовные ценности, которыми всегда гордились Соколовские. Чтобы и вы потом смогли научить собственных детей приумножать славу рода и славу России…»

Демагогия — презрительно отзывался о таких разговорах мой муж. Было время, я считала, что он прав. Отчего же сейчас в отцовских словах я начинаю находить новый смысл, новую правду и новое, чрезвычайно важное для меня звучание? Или это материнство так изменило меня, подвигнув вдруг на поиски стабильности, покоя и семьи? Или просто устала я от вечной неразберихи и смуты, так густо заполнивших мою жизнь, что в ней не осталось места ничему иному, от полной потери почвы под ногами, от того кровавого пути, которым идет теперь Россия?

А в том, что этот путь кровав, у меня больше нет сомнений. После полученной в прошлом месяце депеши из Москвы стало окончательно ясно: революция не может быть милосердной. Слишком много расстрелов видела я за последние недели сквозь запотевшее стекло нашего жарко натопленного вагона — слава богу, всего лишь через стекло! Слишком много слез доносится до меня, слишком много несправедливостей и горя. Но разве я могу изменить что-нибудь? Я — в гуще, и я — с теми, кого теперь осуждаю…

Вот и сейчас: новая остановка, новые крики на полустанке, и снова — митинг… Декабрь, холодно. Солдаты дуют на обмороженные ладони и смешно подпрыгивают, чтобы согреться. Я даже не знаю названия этой станции, не представляю себе, откуда и кто эти люди — все они слились у меня в голове в единую, мелькающую, мельтешащую толпу. Но Николай просит меня выйти с ним на улицу, побыть с ним рядом. Пусть будет так. Не все ли равно, где я — с Асей ли, с ним ли: ведь так или иначе — виновна, Господи!..

8 декабря…

Дай мне, Боже, силы описать то, что случилось позавчера. Я не знаю, сумею ли передать весь ужас, весь беспросветный кошмар происходящего, но не записывать этого нельзя. Пусть прочитает потом Ася и пусть поймет меня, если сможет.

После очередного шумного митинга люди не торопились расходиться. Столпились у нашего вагона, задавали вопросы, кричали Николаю: «А что, воля полная будет, как Деникина сломаем?» Он терпеливо отвечал, объяснял им, агитировал… На этот раз прошло спокойно, без стрельбы и драки; бойцы собрались вполне «политически грамотные», колеблющихся и сомневающихся было мало.

Я выглянула из тамбура на бурлящее, волнующееся, сизо-серое в декабрьских сумерках людское море. И тут чуть поодаль, слева, мой взгляд зацепился вдруг за чьи-то отчаявшиеся, словно пеплом присыпанные глаза. Я было скользнула по ним привычным взором — мало ли видела страдающих женских глаз на этих богом забытых полустанках! — и хотела уже отвернуться. Но что-то держало меня и не давало уйти, не позволяло нырнуть обратно в свой уютный, сворованный у царского чиновника мирок — мой призрачный, фантомный мирок с золочеными зеркалами, белоснежным, пусть и разномастным, фарфором и ковровой дорожкой по всему вагону. Что-то держало, палило, мучило…

Пытаясь отыскать ту женскую фигуру, я вдруг почувствовала, точно пелена упала с моих глаз. Гибкая, точеная осанка, которую не смог скрыть даже уродливый грубый платок, кое-как повязанный крест-накрест поверх грязного платья… темная прядь волос, упавшая поперек исхудавшего, растерянного лица… и знакомая родинка у припухлых, изогнутых губ. «Стрела Амура» — говорил про эти губы брат Митя. Таких губ и такой родинки — капризных, прекрасных, единственных — не было больше ни у кого в целом свете. Анечка! Аня Лопухина!.. Верная, любимая, давно потерянная моя подружка из той благословенной и тоже утерянной жизни.

Под локоть ее цепко держал какой-то солдат, грубо и громко переговаривавшийся с соседом. А она, подавшись в сторону, стремилась, видно, освободиться, но тиски были крепки, да и другая ее рука оказалась занята; присмотревшись, я заметила, что за нее цепляется девчушка лет трех, такая же грязная и испуганная.

Ну, конечно, конечно! Я же знала, что свадьба Анечки с Петром Волошиным состоялась еще в шестнадцатом, что муж ее, офицер, сражался в Белой гвардии. И вот теперь… Нужно срочно вмешаться, пока они еще здесь, пока не случилось непоправимого и в моих силах как-то их спасти.

Я подозвала коменданта поезда (муж не обращал на меня внимания, увлекшись разговором с людьми) и попросила его срочно доставить к нам в вагон «указанную особу». «Это приказание товарища Родионова», — многозначительно добавила я, кивнув в сторону Николая. Привыкший повиноваться приказам, комендант быстро подошел к солдату, и я с ходу уловила в воздухе флюиды ссоры, ненависти, резкой перепалки. Солдат, похоже, не хотел отдавать Анну, было видно, как покраснело его лицо, и до меня долетели отголоски грубого мата, от чего я давно уже отучилась краснеть в нашей кочевой жизни. Наконец, сообразив, видимо, что с приказанием Родионова лучше не спорить (тут надо отдать должное моему мужу: потом, когда он узнал об этой истории, ему и в голову не пришло попрекнуть меня за мою опасную самодеятельность), солдат нехотя отпустил Анечкин локоть, и спустя несколько мгновений она вместе с дочерью уже стояла в тамбуре, рядом со мной. Несколько коротких восклицаний, недоверчивый и отчаянный взгляд, искра узнавания в измученных глазах — и вот мы уже крепко обнимаемся, а она плачет у меня на груди, не в силах сдержать горе. И девочка плачет тоже, не понимая, что происходит вокруг, но чувствуя слезы и боль матери…

Мне казалось, что обе они пытались выплакаться за долгие дни, когда не могли, не смели дать волю своим чувствам, и что только рядом со мной обрели наконец надежду и призрачный, слабый отзвук душевного покоя.

Все, что рассказала мне потом Аня Лопухина (теперь она, впрочем, давно уже Волошина, но для меня, в моей памяти, по-прежнему носит милую девичью фамилию, под которой я помню ее с детства), трудно, почти невозможно передать словами. Я запишу лишь то, что сумела понять из ее сбивчивого, перемешанного с мучительными паузами и залитого горькими, отчаянными слезами рассказа, — запишу, как сумею и как выдержу…

Часть, где служил ее муж, шла на соединение с Деникиным. Это было где-то поблизости отсюда. Аня не могла назвать ни станицы, ни дня, в который произошло ужасное. Петр Волошин, всегда считавший, что, заботясь о своих солдатах, офицер заботится о себе самом и о той баталии, которую нужно выиграть, делал все, чтобы донести до бойцов идею и принципы Белого движения. И, надо признаться, ему это удавалось: в полку Волошина практически не было дезертиров, а на любые большевистско-агитационные речи волошинские солдаты отвечали жестко и однозначно: пулей или штыком. Однако военное счастье отвернулось от них, и часть попала в засаду. Волошину удалось уйти, и он шел на юг, надеясь догнать своих и снова встать в строй. Но не смог устоять перед искушением завернуть в Новый Оскол, где уже были красные, но там жила и ждала его Анна с маленькой Олечкой, снимая флигель у старых знакомых отца. Он надеялся, тайком повидавшись с любимыми, снова отправиться в путь… Однако человеческое предательство — теперь уже никто не узнает, чье именно, — помешало его планам и погубило Волошина.

— Ночью они ворвались в дом, — говорила Анна монотонно, едва слышно и неестественно спокойно, и это чудовищное спокойствие пугало меня и заставляло думать, что с ее психикой не все ладно. — Нас вытащили во двор; Олечка громко плакала, а я чувствовала один холод… снег… крики… Я успела накинуть что-то на дочку, а сама оказалась совсем раздетой. Люди, которые арестовали Петра, ничего не знали о нем, кто-то сообщил им, что здесь ночует белый офицер, давний знакомый хозяев дома, которых там и близко не было. Может быть, именно это и заставило его придумать легенду, которая спасла нас с Олей…

В темном сарае, куда их затолкнули после ареста, после криков «В расход этих буржуев! Нынче не старое время, теперь наш черед судить да расстреливать!», после всех побоев и оскорблений Анна словно окаменела. Она плохо ориентировалась в происходящем; мир, в котором она жила до сих пор — несмотря на все потрясения, войны и революции, — был защищенным любовью, верностью и надеждой на лучшее, и теперь она совсем потерялась. А Петр молча привлек к себе плачущую, замерзшую, до смерти напуганную дочку и просидел так почти до утра, хмуро что-то обдумывая.

Жена боялась нарушить его молчание и ни за что на свете не промолвила бы ни слова, если б перед самым рассветом небритый, полуодетый, страшный, но смертельно родной человек не озарил ее странным и радостным голубоватым светом поднятых на нее ласкающих глаз.

— Ничего не поделаешь, родная, — сказал он так, будто отвечал на ее реплику. Словно и не было многочасового молчания, а они вели тихую и неспешную беседу в ее старой гостиной, у камина, под немолчный бой старинных часов. Били, разумеется, не часы, — била канонада, но Анне так хотелось вернуть прошлое, что она готова была забыть обо всем и только слушать его голос и смотреть, смотреть на него… — Ничего не поделаешь, так уж сложилось. Теперь послушай меня…

И дальше Петр стал говорить совсем уже страшное. Что бы ни случилось, внушал он ей твердым тоном, что бы ни произошло со мной на твоих глазах, — ты не знаешь меня. Ты не моя жена, а Олечка — не моя дочь. Вы гостили в этом доме и просто дали приют человеку, отрекомендовавшемуся старым знакомым сбежавших хозяев. Одно дело — просто богатая дамочка «из бывших», и совсем другое — жена белого офицера, только что пойманного и приговоренного военно-полевым судом, понимаешь? Если вы с Олечкой сыграете свою роль правильно, они поверят нам. Только в этом случае у меня есть шанс спасти вас…

— Он так и сказал: у меня есть шанс спасти вас, — продолжала Анна, по-прежнему глядя в пустоту невидящими, слезящимися глазами. — Как будто бы от него еще что-то зависело, и он, мужчина и офицер, по-прежнему мог отвечать за все происходящее вокруг, за судьбу нашей семьи, за жизнь жены и дочери… Он не хотел понимать, что человек не способен бороться с лавиной, стихией, что даже великан был бы бессилен перед случившимся, и потому ничто уже не могло спасти нас. Я говорила ему какие-то слова о Боге, о церкви, нашем браке и о том, что жена должна следовать за мужем, а значит, мы должны разделить его участь. Но он был непоколебим…

Еще бы, горько подумала я, слушая Анечкин рассказ. Петр Волошин, видимо, хорошо знал, что революция — это голодный зверь, жаждущий напиться чьей-то крови, все равно чьей, но обязательно горячей и свежей. И если кинуть зверю его жертву, напоить досыта, то есть еще шанс спасти остальных невинных. Потому он и совершил невозможное: нашел такие слова, которые заставили жену повиноваться ему и поклясться, что она все сделает так, как он просит. А потом он встряхнул за плечи маленькую, испуганную девочку и сказал ей прямо в плачущие глаза: «Ты не знаешь меня. Я чужой. Я плохой, злой, понимаешь?… А твой отец был хорошим человеком, Олечка. Я — это не он».

Она была еще слишком мала, чтобы спорить и сопротивляться, да и Волошин своего добился быстро: напугал малышку еще сильнее… И потому, когда дверь наконец распахнулась, ворвавшиеся люди увидели в разных углах отчужденных и молчаливых белого офицера и молодую, испуганную женщину, обнимающую плачущую дочку.

— Нас выволокли на улицу, на снег, — говорила Анна, будто рассказывала обо всем этом не мне, а исповедовалась перед Богом. — А потом все было как во сне. Кто-то кричал: «Бей буржуев!», кто-то вопил: «К стенке офицера и его суку! И их отродье — туда же!», кто-то просто смеялся пьяным, звериным смехом, стреляя в воздух… Ужасный солдат в потрепанной шинели, размахивающий наганом, грязный, цедящий слова сквозь зубы и главный тут, — он был теперь новым хозяином жизни, и моим хозяином тоже. Я никогда не забуду его лица…

— Олечка тоже видела все это? — спросила я Анну тихо, едва осмеливаясь заговорить. Но и пауза, повисшая в вагоне, была столь томительной и страшной, что я просто должна была, обязана вырвать подругу из плена воспоминаний.

Она вздрогнула, повернулась лицом к дочери, которая, умытая и накормленная, давно уже сладко посапывала рядом с моей Асей, и медленно, словно припоминая, сказала:

— Надеюсь, что нет. Не видела. Я спрятала ее голову под свой платок, который успела накинуть в прихожей перед тем, как нас вытащили из дома. И зажала ей ушки ладонями. Она дрожала мелко-мелко, как зверек в капкане. Но не видела, не видела, не видела…

Петр Волошин сносил побои молча, не глядя на своих мучителей. И только когда ему задали прямой вопрос, поднял наконец голову, выплевывая кровь из разбитого рта.

— Ты кто такой? Как твоя фамилия?

Он назвался.

— Где служил, в каком полку?

Ответил и на это.

— А это что за баба с тобой? Жена?

Вот он, самый важный момент. И Волошин кивнул в сторону застывшей Анны:

— Понятия не имею. Первый раз вижу.

— Врешь, — снисходительно процедил солдат. — Спасти свою сучку пытаешься? Говори правду, не то хуже будет!

И тут Петр сказал то, что, наверное, всю жизнь будет потом сниться его жене в кошмарных снах. Презрительно и оценивающе оглядев ее, он усмехнулся и проговорил тоном, какого Анна никогда прежде не слышала от него:

— А что, гладкая бабенка… Но я б на такой никогда не женился. Не в моем вкусе… Какая-то хозяйская родственница, черт ее знает. Попросился переночевать, а гляди, как вышло…

— Не врешь? — недоверчиво переспросил Волошина другой солдат, помоложе, но державшийся независимо, он не бил офицера и до сих пор не задал ни одного вопроса, а просто с интересом наблюдал за происходящим со стороны. И, поймав слабый кивок допрашиваемого, с непонятным удовлетворением протянул: — Ну, гляди, ваше благородие, сам напросился. Сейчас проверим, но уж, брат, после не жалуйся!

Он подошел к оледеневшей Анне, рывком выхватил из ее рук сжавшуюся от страха девочку и, наклонившись к ребенку, выкрикнул в лицо:

— Ты знаешь, кто это? Это твой отец? Говори!

Олечка молчала, затравленно моргая глазками, не в силах понять, о чем ее спрашивают. Мельком взглянув на мать, этот садист отошел с девочкой в сторону и грубо затряс ее маленькие плечики, повторяя: «Это твой папа? Это твой папа? Отвечай!»

— Мне кажется, она не смогла бы ответить, если бы и хотела. — Анна мягко положила руку на голову спящей дочери. — Она была так напугана, что не могла вымолвить ни слова. А я — вот странно! — в тот момент смотрела не на Олечку, а на человека, который был для нас самым родным и отрекался от нас в последние минуты нашей жизни. Я не знаю, как простить его за это, Наташа. — Ее голос понизился до бессильного шепота. — Лучше бы он признался… Лучше бы все кончилось для нас еще там, быстро и сразу. Но Волошин всегда был упрямым и никогда не слушал меня…

Странная, нездешняя, совсем не из нынешней жизни улыбка тронула губы моей подруги, и она досказала все дальнейшее в нескольких словах. С Олечкой что-то произошло, и, едва ее губы обрели способность шевелиться, она тихо сказала, как учил ее Волошин в темном, холодном подвале: «Я не знаю этого дядю. Он плохой, чужой… Мой папа был хороший…» Она снова заплакала. Был! Господи ты Боже мой — был!.. И в этот момент Анна, неотрывно смотревшая на мужа, увидела, как дрогнули его губы. А потом он закрыл глаза и голова его упала на грудь.

— Ну, убедились? — пробормотал он. — Оставьте ребенка в покое, сволочи. Вы же видите, я их не знаю. Они-то при чем.

— Все причем, — лениво возразил молодой солдат. — Богатенькие, знатные — все вы причем, душители жизни народной!

— Да хлопнуть их вместе, разом — и дело с концом, — подал голос тот, первый, и поднял винтовку. — Чего с ними церемониться? Кто эту бабу искать будет, кому она нужна?

— Э нет, — задумчиво возразил молодой. — С дамочкой отдельно разобраться надо. Если они не родня офицерику, то мы еще посмотрим, что с ними делать. И как их использовать…

И он метнул на женщину взгляд, за который в прежние времена, и еще будь он из хорошего общества, Анечкин брат непременно вызвал бы его на дуэль. Но не было в живых ее брата, сложившего голову еще в восемнадцатом, и не было рядом отца, должно быть лечившего в этот момент какого-нибудь очередного больного в своей маленькой московской больничке… А муж Анны, уронив голову на грудь, не видел и не слышал ничего сказанного. Он только улыбался сквозь заледеневшие усы, когда за спиной у Анны раздался совсем новый, незнакомый голос и кто-то строгим, не терпящим возражения начальственным тоном приказал:

— Но-но, не баловать тут у меня! Женщину с ребенком — в штаб. Там разберутся. А этого… с этим сами знаете, что делать.

И возникший сзади «кто-то» потянул Анну за рукав, потащил ее прочь, и она успела лишь поймать на ходу маленькую, холодную, словно умирающая рыбка, ладошку дочери. Он шла, спотыкаясь и оглядываясь.

А Петра уже поставили на колени в снег, и кто-то громовым голосом, отозвавшимся прямо в ее сердце, крикнул: «Ну, давай, ваше благородие!.. Проси прощения у православных! Или, может, молитву перед смертью прочитать хочешь?»

Она не слышала, ответил ли что-нибудь Петр, но встала как вкопанная, не в силах отвести глаз от происходящего, и успела уловить его последний, украдкой брошенный в их сторону взгляд. В нем были и сожаление, и нежность, и предсмертная тоска, и безмолвная попытка попросить прощения за то, что он больше ничего уже не сможет для них сделать. Не было только одного: страха смерти. Не было, как ни странно, и желания выжить, надежды на будущее… И, едва осознав это, Анна услышала, как грянули выстрелы, и увидела забившееся в размокшей снежной грязи тело мужа.

— Я не помню, что было в штабе, — медленно и тихо говорила она. — О чем-то спрашивали, чем-то грозили… Потом мы опять провели ночь в сарае. А сегодня за нами пришел тот солдат, который собирался нас как-то «использовать». Не знаю, куда он вел нас. И если б не ты… Спасибо тебе, Наташа.

Голос ее снова задрожал, точно от долго сдерживаемых рыданий, хотя в глазах подруги я не увидела ни слезинки. И, молча обняв ее, я, кажется, в первый раз за прошедшие месяцы возблагодарила Бога за то, что я — жена «самого товарища Родионова» и что этот громкий по нынешним временам титул дал мне возможность и право спасать, хранить и миловать.

9 декабря…

Сегодня ночью я проснулась от приглушенных, невнятных стонов. Анна сидела на постели, раскачиваясь из стороны в сторону, и повторяла одну и ту же фразу — монотонно и бессмысленно… Сначала мне показалось, что она зовет мужа, жалуется ему на что-то, просит прощения, но потом я разобрала: «Господи, что же это? Что вы наделали? Что вы сделали с нами? Зачем, за что?…» Она повторяла снова и снова, раскачиваясь в такт толчкам едущего поезда; глаза ее были закрыты, а по щекам медленно стекали слезы. Я хотела окликнуть Анну, утешить ее, обнять — но что, что я могла сказать ей?!

Вчера вечером, после того как она выплакалась и выговорилась передо мной, мы долго сидели с ней рядом, глядя на спящих девочек и переговариваясь обрывочными фразами. Потом пришел Николай и замер в дверях, увидев неожиданно знакомое измученное лицо, совершенно лишнее на его пути.

— Аня? Аня Лопухина?! А ты-то как здесь? — Этот его вопрос был задан хмуро, неласково и, похоже, скорее для порядка, нежели для того, чтобы получить серьезный ответ: ведь Родионов не хуже меня знал все подробности нехитрой биографии девочки, с которой встречался когда-то в нашей общей компании, пил чай, играл в фанты на моих именинах…

И действительно, ответа не последовало; Анна только бросила на него испуганный, умоляющий взгляд и снова отвернулась к дочери. Рука ее, лежавшая на голове спящей малышки, задрожала мелко-мелко, как и губы, и все ее тело.

— Все ясно, — вздохнул Николай. — Ладно, отдыхай, набирайся сил. А ты, Наташа, поди-ка сюда.

Я послушно поднялась, и муж отвел меня в дальний конец вагона, чтобы совсем исчезнуть из поля зрения Анны и быть уверенным, что она не только не услышит нашего разговора, но и не разглядит нашей мимики.

— Откуда она взялась? Где ее муж? — спросил он, кинув на меня недобрый, подозрительный взгляд.

— Расстрелян, — коротко ответила я, не вдаваясь в подробности.

— Ты уверена в этом?

Я вздохнула и кивнула. К сожалению, в том, что человек видел своими глазами, сомневаться не приходится. А Анне я верила, как самой себе.

— Смотри же, Наташа, только не ври мне. В таком деле нельзя врать, можешь повредить и мне, и себе, и самой Анечке… Черт, и что же нам с ней теперь делать?

— А что, у тебя есть варианты? — сдерживая гнев, горячо заговорила я, вдруг испугавшись, что он прикажет ссадить Анну с поезда, который уже набирал ход после долгой стоянки. — Неужели ты способен на такую подлость, Родионов?!

Он посмотрел на меня со странным любопытством. Потом кивнул и сказал:

— Да, я понимаю, ты давно уже считаешь меня способным на все. Даже на то, чтобы бросить на произвол судьбы, отдать под скорый и неправедный суд близкого тебе человека. Не так ли, Наташа?

На мгновение мне сделалось стыдно — ведь это же мой муж, мой Николай! Разве вправе я подозревать его в подобных грехах?! Но я быстро отбросила в сторону ненужную сейчас сентиментальность. Речь шла о моей лучшей подруге, о ее собственной жизни и жизни ее крохотной дочери.

— Ты хоть понимаешь, что у нее никого нет, кроме нас? Кто ей теперь поможет, если не мы?

— Ну, положим, отец-то у нее остался, — задумчиво протянул Родионов. — А кстати об отце: я слышал, что старик Лопухин сделал чуть ли не блестящую и весьма неожиданную революционную карьеру, лечит больших людей в нашей партии… Что ни говори, а хорошие врачи нужны всегда и при всех режимах. Ну-ка пойдем поговорим с ней.

Мы вернулись к Анне, и, подсев к ней поближе, муж произнес уже более приветливым, потеплевшим тоном:

— Ничего не бойся, теперь все самое страшное у тебя позади. Вернешься с нами в Москву, встретишься с отцом и забудешь все, что было, как страшный сон… Ты ведь знаешь, где он сейчас служит?

— Я слышала, что по-прежнему в больнице, в Москве. Ему удалось вылечить кого-то из ваших комиссаров, и он писал в Оскол, что у него все складывается хорошо и мы не должны за него волноваться… Может быть, он просто успокаивал меня?

— Нет-нет, — покачал головой Николай, — по моим сведениям, это все чистая правда. Ну и прекрасно. Если кто будет интересоваться твоим появлением у нас — скажешь, что так и было запланировано, что тебя с дочерью должны были переправить нашим поездом с неспокойного юга в Москву, к отцу, работающему на большевиков. В детали не вдавайся, они необязательны. И утри, ради бога, слезы. — В его голосе появилось хорошо знакомое мне раздражение. Анна, почувствовав это так же быстро, как и я, испуганно вскинула голову, а Николай веско и жестко закончил: — И не вздумай строить из себя безутешную вдову, поняла? Никто не должен знать о твоей связи с расстрелянным недавно деникинцем. Никто не должен подозревать в тебе жену белого офицера. Иначе это может плохо кончиться для всех нас.

Слезы вновь закапали из ее глаз, она кивнула, молча глотая их, и Николай поднялся и вышел из купе, бросив напоследок на меня предостерегающий взгляд. Шуршание его мрачной кожанки почему-то отдалось в моих ушах громом, у меня вдруг закружилась голова, и удаляющаяся темная фигура показалась мне странной, трагической тенью от гигантского воронова крыла…

Тогда-то Анна, глядя моему мужу вслед, и произнесла ту самую фразу, которую я потом услышала от нее ночью, в полусне-полубреду, под дробный стук колес поезда:

— Господи, Наташа, что же это? Что вы наделали, что сделали с нами? Зачем, за что?!

Кругом лежали боль и разруха, обман и нищета, густо перемешанные с лучшими упованиями, благородными помыслами и несбывшимися надеждами, а поезд мчался сквозь потерявшую разум страну, как летучий голландец по бурному, вздыбленному, утратившему привычный ритм существования житейскому морю. Но, сидя перед подругой, которую спасал теперь мой муж, чьи соратники только что расстреляли ее собственного мужа, — сидя перед Анной и глядя ей прямо в лицо, я ничего не могла ответить ей. Ничего, кроме одного:

— Все будет хорошо, родная. Теперь все будет хорошо. Мы отвезем тебя к отцу, вы будете жить вместе; ты сможешь дать Олечке хорошее образование. У нее будет настоящая семья — мать и дед, два поколения, которые станут любить ее. У моей Аси ничего этого не будет. Только родители, и — никого, никого позади… Никого, кто мог бы рассказать ей о фамилии Соколовских, которую она будет носить, о том, как была девочкой я сама, и о наших милых, старых Сокольниках…

— Ты что-нибудь знаешь о Кирилле Владимировиче и Елене Станиславовне? — жадно глядя мне в лицо, перебила Аня. — У тебя есть о них хоть какие-нибудь сведения? Если б ты знала, как часто я вспоминаю ваш дом, ваши чудесные вечера и звуки рояля в гостиной!.. Это было такое счастье, Наташа! Настоящее, чистое, ничем не замутненное…

— Ничего не знаю, ничего не слышала, — ровным голосом ответила я. Эта ровность давалась мне с большим трудом, но я не хотела сейчас выказывать своих чувств. — Ты ведь знаешь, мы давно расстались с ними! Они не приняли Николая, а я не смогла принять их снобизма, их презрения к революции.

Собственные безжалостные, несправедливые слова резанули мне сердце, но я, не останавливаясь, быстро закончила:

— Я потеряла их из виду, как только окунулась в Москве в настоящую жизнь, закружилась в вихре революционных идей и революционной борьбы…

Подруга бросила на меня недоверчивый, почти скептический взгляд, и я уже в запальчивости выкрикнула, торопясь свернуть болезненную для меня тему:

— Да и им наверняка не было дела до их непутевой дочери, которая посмела отречься от высоких идеалов рода Соколовских. Знаю только, что они уехали в Париж, как и собирались. Надеюсь, им удалось перед отъездом перевести капиталы за границу — отец начал заниматься этим еще в шестнадцатом году, — и, следовательно, теперь они ни в чем не испытывают недостатка.

— Не удалось, — так же быстро, как и я, проговорила Анна, отводя в сторону уставшие глаза.

— Что? — переспросила я, решив, что ослышалась.

— Ты действительно ничего не знаешь, Наташа. Позволь, я расскажу тебе, как все было на самом деле. Кирилл Владимирович долго разыскивал тебя, разузнавал стороной о ваших поездках с Николаем по разным губерниям, обо всех его арестах, делах и партийных кличках. Он ни за что не хотел уезжать из России без своей «непутевой дочери», как ты теперь говоришь, и — потерял, упустил драгоценное время. Они бежали уже из Крыма, на одном их эмигрантских кораблей. — Она впервые с начала своего рассказа взглянула на меня и безжалостно закончила: — Митя умер на том корабле. Он был ранен, и Елена Станиславовна не сумела выходить его.

— Ты не можешь знать этого, — в ужасе пробормотала я, цепляясь взглядом за Анин потухший взгляд, как за свою последнюю надежду. — Никто ничего не знает сейчас наверняка… Откуда тебе все это может быть известно?

— Мне писал отец, а он следил за судьбой своих друзей куда пристальней, чем ты — за судьбой собственных родителей, — тихо и равнодушно ответила Анна. Она была так переполнена собственным горем, что бедствия и печали других казались ей совершенно естественными. Наверное, она сочувствовала мне и конечно же жалела о Мите. Но после того как она увидела на снегу вздрагивающее в предсмертных корчах тело мужа, все прочие страдания мира перестали значить для нее что бы то ни было. Может быть, поэтому она сразу добавила, нисколько не усомнившись в том, что я способна выдержать еще одну порцию правды:

— От отца же я узнала и что банковские операции Кирилла Владимировича закончились полным крахом. Из-за недобросовестных партнеров он потерял почти все, чем владел здесь, в России. Вряд ли в Париже они живут, ни в чем не зная недостатка, Наташа. Тебе бы нужно разыскать их, помочь…

Помочь?! О, я хотела бы помочь им! Больше всего на свете я хотела бы теперь разыскать своих родителей, встать перед ними на колени и, ни о чем не прося, ни в чем не оправдываясь, тихо оплакать с ними раннюю, нелепую, страшную смерть брата. Я хотела бы вновь услышать, как мама играет на рояле, — сохранился ли вообще этот старый рояль?… Должно быть, нет, если уезжали они впопыхах, сгоряча, почти спасаясь бегством… Я хотела бы вновь увидеть, как отец раскуривает свою любимую трубку, и присесть рядом с ним, положив ему голову на колени, задавая ему сотни ненужных вопросов и слушая его любимый, глуховатый голос. Уж трубку-то, верно, ему удалось сохранить?… Господи, что ж это я, о чем?! Пусть исчезнет все кругом — рояли, трубки, поезда, корабли, которые уносят нас прочь от тех, кого мы любим! Пусть рухнет цивилизация и погибнет революция, о которой я когда-то мечтала! Но пусть останутся со мной мама и папа, так же необходимые мне теперь, как я необходима моей маленькой, нежной, еще ничего не смыслящей Асе…

Я знаю теперь, что такое голос крови. Это не выдумка, не мираж. Я слышу его. И я хочу его слышать всегда, всегда…»

Голос крови… Соколовский вздрогнул, поднялся из кресла и резким движением принялся распрямлять затекшие от сидения руки и ноги. Листки дневника, едва скрепленные старыми скобами пожелтевшей от времени клеенчатой тетради, снова разлетелись с его колен, усыпав комнату белыми пятнами; нервный почерк заполонил все пространство вокруг, окликая Алексея незнакомым печальным голосом, и он поднял с пола очередную частицу чужой жизни, вновь углубляясь в хитросплетения того, что люди именуют судьбой.

28 августа 1924 года

Итак, все решено. Я боялась признаться, боялась сказать себе, что решение давно принято. Да что там! Я страшилась даже самой мысли об этом и безжалостно гнала ее прочь. Но теперь у меня нет больше сил лукавить. Нет сил делать вид, что ничего не происходит, что можно и дальше жить так, как я жила все эти годы… Я должна сделать это. Я должна уехать отсюда и разыскать свою мать.

Она живет теперь в Париже, совсем одна, нищая и больная, потерявшая все, что только может потерять в жизни женщина, и мечтающая лишь об одном: увидеть свою дочь хотя бы перед смертью. Увидеть меня. А значит, я должна ехать.

Я думала об этом много лет, с той самой минуты, когда услышала в поезде, под немолчный стук колес, от замороженной горем, оледеневшей от страданий Анны простые и страшные слова: «Митя умер на корабле… Елена Станиславовна не сумела выходить его… Кирилл Владимирович потерял все, чем владел здесь, в России… Тебе бы нужно разыскать их, Наташа…»

Невозможно! Это невозможно, твердила я себе все эти годы. Наивно даже мечтать об этом. Николай никогда не отпустит меня. Советская Россия никогда добровольно не выпустит за свои пределы жену комиссара и дочь беглых буржуев. Ася никогда не поймет, почему она должна упустить из своей теплой, маленькой ладошки руку матери — и позволить ей уехать надолго и далеко. Никогда, никогда…

Но мысль об этом отъезде и тоска по родителям глодали мне душу, как хищные, алчные звери. Я прикидывала и рядила, я придумывала разные версии разговора с Николаем и ужасалась своей собственной решимости, я клеймила себя за то, что готова оставить дочь — пусть даже на время, — и обзывала себя последними словами оттого, что время проходит, а я так ничего и не сделала для мамы с папой. И вот наконец вчера, когда я не могла уже больше выносить длящейся годами муки, начался длинный, странный и показавшийся мне безнадежным, почти бессмысленным разговор с мужем.

Николай только что вернулся со службы, сидел в своем любимом кресле, развернув «Правду», и дожидался ужина. Ася, набегавшаяся за день, крепко спала в детской, подложив руку под круглую, румяную щечку. На кухне очень тихо говорило радио, и желтые листья медленно опускались за окном на чисто промытые дождем тротуары. Какая ранняя нынче осень! И как рано дожила до собственной осени я сама — состарилась душой, разлюбила и стала совсем одинокой…

Все было в нашем доме чинно и респектабельно, как всегда. Богато, чисто и уютно — как и полагается дому добившегося успеха крупного большевистского функционера. И так же бездушно, так же пусто. Казенная мебель нова и удобна, но на ней нет ни единой царапинки, ни единой вмятинки, которые могли бы напомнить о чем-то давно забытом и милом, о каком-то мгновении нашей жизни: эта мебель не дышала нашей судьбой, не помнит первых шагов нашей Аси, не знает ничего о нашей семье… Еда на столе хороша, но это — партийный паек, неспособный сообщить о наших собственных вкусах и пристрастиях в кушаньях, и точно такие пайки — я знаю — украшают сейчас столы родионовских коллег по партийной иерархии. И эта кошмарная репродукция на стене, аккуратно вырезанная Николаем из журнала, — репродукция с картины, изображающей какое-то собрание с Лениным во главе. Эти репродукции висят на стенах в квартирах всех наших знакомых, в которых точно так же нет ни капли теплого, индивидуального, человеческого, как и в нашем собственном жилище… Зажиточность вернулась в московские дома вместе с тем самым неравенством, против которого мы так отчаянно когда-то боролись, и уже никому из соратников моего мужа не приходит в голову говорить о том, что пить чай с баранками безнравственно, когда поволжские крестьяне голодают.

Подав ужин, я собралась наконец с силами и тронула мужа за плечо.

— Я должна поговорить с тобой. — Собственный голос показался мне холодным и безжизненным.

— Я слушаю, — отозвался Николай, не подымая головы от газетного листа.

— Мне трудно говорить об этом, но… Мне кажется, между нами давно уже все кончено, Коля. — Он тут же стремительно поднял глаза, и я заторопилась, чтобы суметь высказаться. — Только не перебивай меня, ладно? Когда-то у нас все было очень хорошо, мы любили друг друга и свою революцию; мы родили дочь; мы отдали все, что смогли, тому делу, в которое верили. Но теперь… теперь все по-другому. Мы слишком по-разному, наверное, представляли себе победу революции и мечтали, похоже, тоже о разных вещах. Я знаю, никто из нас не виноват в том, что жизнь не совпала с мечтами, но это случилось и изменило меня. Я была глупа и наивна, да и ты был совсем мальчиком в ту далекую, чудесную пору; в том, что наша семейная судьба не сложилась так же, как и судьба моей революции — моей, понимаешь? такой, как я ее видела и любила, — в этом нет ничьей вины. Но я не могу так больше. И я хотела бы исправить в своей жизни хотя бы то, что можно еще исправить…

Я остановилась, чтобы перевести дух, и осмелилась наконец прямо посмотреть на мужа. Лицо его напугало меня — таким белым, таким напряженным было оно, что мороз пробежал по коже и сердце сжалось от ужаса. Что я делаю, мелькнуло у меня в голове. Он все равно никогда не пойдет на это! Не отпустит меня — но и не простит, не забудет сказанного. Что же я делаю? Как мы будем с ним после этого жить?!

— Что же ты остановилась, Наташа? — спросил он очень спокойно и даже чуть насмешливо. — Ведь ты не сказала еще самого главного, верно?

И тогда я окончательно решилась.

— Да, я сказала не все. Я не случайно теперь завела этот разговор. Я не просто хочу уйти от тебя, а хочу уехать в Париж, разыскать родителей и попросить у них прощения — за все, за все. И еще я хочу, чтобы ты помог мне в этом, Коля. Только в твоих силах помочь мне. И я верю, что ты это сделаешь.

— Почему? — тихо проговорил мой муж. — Почему ты решила, что я стану тебе помогать уйти от меня? Ты совсем сошла с ума, Наташа?

— Нет, не сошла с ума. Ты поможешь мне, потому что ты не захочешь иметь жену, в биографии которой появится попытка незаконно пересечь государственную границу России, — так же тихо, едва дыша, ответила я. — Тебе ведь не нужно, чтобы меня обвинили в шпионаже, чтобы жену самого товарища Родионова арестовали по подозрению в государственной измене, и тогда вся твоя карьера пойдет под откос и рухнет, увлекая за собой твою семью. Тебе это не нужно, правда же, Коля?

Самое страшное было сказано, и я подняла голову, чтобы увидеть его лицо. Странно, но оно не было больше ни белым, ни страшным. Напротив, чуть порозовело, как у человека, которому объявили о том, что смертный приговор ему был ошибкой, и он сможет жить еще долго и счастливо. Мы оба молчали, глядя друг другу в глаза и переживая, должно быть, те самые чувства, что всегда переживают люди на грани разрыва. А потом муж со вздохом поднялся из кресла, вышел из комнаты и, вернувшись через минуту, протянул мне старый, грязный, порванный во многих местах конверт, испещренный множеством неизвестных мне иностранных штемпелей.

— Я не хотел показывать тебе это раньше, — сказал он, отворачиваясь и вновь спокойно берясь за газету. — Я хотел удержать тебя от необдуманных поступков. Но раз ты все равно уже решила и без этого письма…

Он пожал плечами и углубился в чтение. А может быть, только сделал вид, что углубился. Быть может, в нем говорили раненая гордость, и мужское самолюбие, и остатки чувств ко мне, а деланное равнодушие, выставленное напоказ, помогало ему справиться с мыслью о скорой разлуке… Не знаю, что чувствовал он в этот момент. Тогда меня по-женски еще занимало это. Но перестало занимать раз и навсегда, едва я развернула листок, выпавший из старого конверта.

Это было письмо от моей матери, залитое слезами, переполненное помарками и исправлениями, сделанными, должно быть, от душевного волнения и спешки. Письмо, отправленное из Парижа еще в двадцать первом году, добравшееся до большевистской России немыслимыми, неисповедимыми путями — через многочисленные «третьи» государства, с помощью оказии, случайных знакомых и просто незнакомых людей, согласившихся помочь. Оно было отправлено по нашему старому московскому адресу, где жили мы с Николаем еще до революции, — последнему моему адресу, известному родителям, их надежде и ниточке, связывавшей со мной. Там, верно, и забрал его муж, потому что по тому адресу находился теперь приют для беспризорников, директором которого был старый знакомый Николая, превосходно осведомленный о его нынешней должности и новом местожительстве.

Мать писала в этом письме о том, что она очень одинока, больна, и сообщала прискорбные семейные новости. Митя умер на корабле от тяжелых ран и тифа (она, конечно, не могла знать, что мне уже давно известно о его смерти); отец протянул в Париже совсем недолго, сведенный в могилу потерей детей, разлукой с Россией и непривычной, оскорбительной для него нищетой. Немногочисленные знакомые и родственники, осевшие вместе с Соколовскими в одном из бедных районов французской столицы, выживали кто как может, и никто из них не в силах был помочь выжить другому.

«Но я не жалуюсь, — писала мать, и, читая эти слабые, неуверенные от давнишней болезни глаз строчки, я видела ее тонкий и нежный профиль, склонившийся над письмом, ее милую, но гордую улыбку и дорогое, вечное золотое перо в ее руке, подаренное братом Митей на первое его, еще университетское жалованье. Видела — и тут же читала дальше затуманенными от слез глазами: — Нет, я не жалуюсь, хотя мне пришлось продать все, что могло представлять хоть какую-то ценность, даже священные для меня семейные реликвии: браслет, подаренный мне твоим отцом в честь твоего рождения, фамильные жемчуга, оставленные матерью, и даже, представь себе, ручку с золотым пером, купленную для меня Митей задолго до отъезда из России… Что проку жаловаться! Богу угодно было подвергнуть нас всех этим ужасным испытаниям, и, значит, так оно и должно быть. Но я не настолько еще равнодушна к жизни, чтобы не молиться всеми силами души о последнем возможном для меня на этой земле счастье. Я говорю о встрече с тобой, милая, родная, драгоценная моя Наташа. Об этой встрече мечтал перед смертью твой отец, тебя звал в предсмертном бреду твой брат, и я, вслед за ними, зову и прошу тебя: откликнись! Я не знаю, сможем ли еще увидеться на этой земле, но немыслимым счастьем для меня было бы иметь хоть полстранички, исписанные тобой, хотя бы несколько слов привета и ласки — слабый отблеск твоей памяти и любви, чтобы я могла надеяться, ждать и верить, что семья Соколовских не погибла безвозвратно…»

Письмо давно уже было прочитано и перечитано множество раз, почти выучено наизусть, исцеловано моими закушенными до боли губами… А в комнате все стояла тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем часов да слабым шорохом страниц «Правды». Все так же падали за окном шуршащие листья, так же постукивал по мостовой дождь и так же молчал, не поднимая головы, мой муж, ожидающий, наверное, от меня первого слова.

— Ты все знал, — сказала я сухо, не понимая, чего именно ожидает он от меня. — Все знал и молчал. Ты давно уже получил это письмо и скрывал его от меня, не желая для себя никаких осложнений…

— Я же объяснил тебе, что не хотел зря расстраивать тебя и толкать на необдуманные поступки, — терпеливо, точно уговаривая малое дитятко, откликнулся Николай. — Я уверен был, что разбитую чашку не склеишь и что мечтать о встрече с матерью, сбежавшей в Париж, для жены комиссара Родионова — нонсенс, невозможность, напрасная головная боль… Я же не знал, какова ты на самом деле. Не знал, что ты готова бросить не только меня, но и Асю во имя призрачной буржуазной мечты и фальшивых семейных ценностей…

— Кто говорит об Асе? — прервала я его, пропуская мимо ушей слова о «буржуазной мечте» и «фальшивых ценностях». — По-моему, о нашей дочери еще не было сказано ни слова. Разумеется, я заберу ее с собой.

Николай высоко поднял брови в непритворном, кажется, изумлении. И сказал — как отрезал:

— Разумеется, этого не будет. Нельзя же иметь все сразу, Наташа. Если тебе хочется предпринимать рискованные и безумные эскапады — это твое дело. Не скрою, ты во многом права, говоря, что семейная жизнь у нас не заладилась и мы давно уже отдалились друг от друга. Поэтому я не стану тебя отговаривать от отъезда и даже — ты и в этом права — попытаюсь помочь тебе. Не скрою я и того, что твой отъезд, быть может, лучший выход для всех нас… Ты только вредишь семье, так что уезжай на здоровье. Но дочь при этом ты не получишь. Она растет в лучшей, самой справедливой стране мира, и она останется здесь. Я не позволю превратить ее в нищую эмигрантку — без прав, без средств к существованию, без Родины. Ася — дочь комиссара Родионова, независимо от того, на какую фамилию ты записала ее когда-то. И она останется со мной.

Я смотрела на Николая, отупев от душевной боли, горечи недавних открытий и грядущих перспектив моей жизни. Вот даже как!.. Затевая этот трудный разговор, я ждала от мужа чего угодно — криков, скандалов, угроз, оскорблений, быть может, слов о любви и призывов вспомнить о прошлом. Не ждала я лишь одного: расчетливого и хладнокровного заявления о том, что мой отъезд — лучший выход для всей семьи. Значит, он давно ждал этого… Значит, сама того не ведая, я давным-давно жила на грани разрыва с человеком, которого когда-то любила и которого так долго боялась обидеть разговором о невозможности дальнейшего совместного существования.

— Почему? — только и смогла выговорить я. — Почему ты считаешь, что я наношу вред тебе и дочери?

— Потому что твое дворянское происхождение для меня уже давно как бельмо на глазу, Наташа. Времена изменились, и если раньше мне было не так просто отбиваться от некоторых вопросов товарищей, то теперь, после смерти Ленина, когда в партии идут большие перестановки и грядут, похоже, великие чистки, — теперь ты стала для меня и для дочери во сто крат опасней, нежели была. Я не буду удерживать тебя.

— Я хотела бы когда-нибудь вернуться к Асе, — прошептала я, не в силах сдержать сдавленное рыдание и пытаясь осознать, как круто вдруг изменилась моя жизнь. Из бунтарки, диктующей правила разговора, я вмиг превратилась в жалкую просительницу — не ту, которую пытаются удержать, а ту, которую гонят прочь от мужа и дочери, как зачумленного зверя. — Скажи, ты веришь, что я смогу увидеть ее… хотя бы через несколько лет?

Родионов философски пожал плечами.

— Не думаю, что это было бы правильно для нашей девочки — встречаться с матерью, променявшей ее на жизнь в капиталистическом обществе, бросившей ее совсем крошкой на руках отца, вечно занятого работой и убитого горем от потери любимой жены.

Я слушала его, почти не веря своим ушам. Он издевается? Смеется надо мной?! Но, взглянув на Николая, я тут же поняла: нет, он не смеется. Он снова репетирует, как когда-то репетировал перед зеркалом в золоченой раме свою речь на революционном митинге. Он примеряет на себя новую маску — брошенного мужа, почти вдовца, сурового и нежного человека, красного комиссара, в одиночку воспитывающего любимую дочь, оставленную пустой и себялюбивой матерью… Я смотрела на него так долго и пристально, что он должен был — просто вынужден — посмотреть на меня в ответ, и в его глазах я увидела пустоту, равнодушие и окончательность приговора, вынесенного мне, — приговора, который больше не подлежал обсуждению.

— Если ты хочешь моего совета, могу сказать лишь одно: подумай еще раз хорошенько, Наташа, — произнес он медленно и строго, складывая ставшую наконец ненужной газету с сухим, раздирающим мне душу бумажным треском. — Подумай хорошенько. А потом, подумав… езжай! Так будет лучше для всех нас, ей-богу. Езжай — и больше никогда, никогда не возвращайся…

18 октября 1924 года, день

С горечью, мукой и с едва выносимой душевной болью пишу последние строки. Я, наверное, никогда больше не возьму в руки эту тетрадь — оставлю ее здесь, в России, у Анечки. Она одна самоотверженно провожает меня до польской границы и когда-нибудь передаст эти листы Асе, выросшей, повзрослевшей и, хочется верить, простившей меня…

Родионов сдержал обещания. Он выправил мне необходимые документы, сочинил целую легенду и сделал меня специальным курьером, везущим какие-то малозначащие бумаги в Париж по поручению высшего Красного командования. Маршрут был запутанным и странным, он начинался с Варшавы и петлял потом чуть ли не по всей Европе. Я пыталась протестовать, потому что хотела поскорее увидеть мать и убедиться в том, что она жива, но Николай объяснил такой путь требованиями необходимой конспирации и прекратил все прения по этому вопросу. Он вообще почти не замечал меня, не общался со мной с момента нашего тяжелого разговора, и я не могла понять, обида или же, напротив, чувство облегчения толкают его на это… Как только все было сделано, бумаги оформлены и дата отъезда назначена, он попросил меня немедленно съехать с нашей квартиры, и в последние дни меня приютили Лопухины, никогда не забывавшие о том, как я спасла Анну и Олечку, и, наверное, сильно рискующие, поддерживая связи с женщиной, которая скоро окажется невозвращенкой.

Николай Иванович Лопухин, тезка моего мужа, во всем остальном был полной ему противоположностью. В нем никогда не было ни начальственной строгости, ни большевистской узости мышления, при которой каждый инакомыслящий кажется врагом, ни легкого позерства, коим грешил в последние годы Николай. Веселого, смешливого и влюбленного в жизнь и в свою медицину Аниного отца даже многочисленные бедствия на тернистом жизненном пути не смогли превратить в нытика и пессимиста. Однако в эти последние, страшные для меня дни, живя у Лопухиных и непрерывно думая об Асе, которую я почти не видела, я впервые заметила горькую складку, намертво приклеившуюся ко лбу радушного моего хозяина, неожиданные вспышки молчаливости и грусти в его поведении и усталость, сильно заметную в старческих, чуть выцветших глазах. Он тоже, наверное, с трудом распрощался с иллюзиями по поводу милосердия русской революции и тех перемен, которые несла она людям.

Ни он, ни Анна, ставшая его помощницей в больнице и сумевшая скрыть от властей свою причастность к расстрелянному Петру Волошину, не утешали меня ненужными словами. Мучаясь тем, что с момента отправления злополучного письма из Парижа прошло уже три года, ничего не зная о матери — да жива ли она вообще? ждет ли меня по-прежнему? не напрасно ли я затеяла все это? — я то и дело сомневалась в своем решении, тосковала о дочери и плакала, плакала, плакала… Николай Иванович, поглаживая в такие минуты мою руку, только молча вздыхал. А Анна, так и не сумевшая избавиться от своей трагической привычки смотреть «сквозь» собеседника, появившейся у нее в страшные дни ее жизни, строго говорила:

— Ты все делаешь правильно, Наташа. Ася вырастет и поймет тебя. А мать стара, и ты — последняя ее надежда, последнее утешение. Помоги ей умереть счастливой. Не дай прерваться тоненькой ниточке, которая когда-то сделала тебя Соколовской, а много лет спустя заставила тебя дать твоему ребенку именно эту фамилию…

— Ты не понимаешь, Аня, — горячилась я, думая, что никто не способен понять меня и помочь. — Дело вовсе не в каких-то родовых корнях, не в фамильной гордости, не в чести Соколовских. Дело в другом. Это отец мой мог бы так трактовать мое решение, но ты-то, ты!..

— А что — я? — светло улыбалась мне Анна. — Объясни иначе, если сумеешь. В чем же тогда дело? Почему ты едешь туда?

Я задумывалась и не находила ответа. В самом деле, почему? Что заставляет меня сейчас сидеть в вагоне варшавского поезда, грязном и нетопленом, жадно глядеть на перрон и надеяться, что Родионов, как обещал, все же приведет сюда Асю проститься со мной, и я смогу хотя бы в последний момент увидеть ее, поцеловать, зарыться лицом в ее мягкие, пушистые волосы, — да, мучиться, но не бежать отсюда сломя голову, пока все еще можно исправить, настаивать на своем выборе и, сцепив зубы, ждать отправления этого проклятого поезда? Что заставило меня принять решение, мучительное и неоднозначное для меня самой, заставило резать по живому, отрывать от сердца свою пятилетнюю дочь и пускаться навстречу неизвестности, сжигая за собой все мосты? Неужели Наталья Соколовская просто не научилась отвечать за собственные поступки и, вопреки всему, любить человека, о котором когда-то написала в этом самом дневнике: «Что бы ни случилось, я не оставлю Николая. Я должна быть с ним, и я буду с ним, чего бы мне это ни стоило…»? Неужели я просто разлюбила, и мать тотчас же заняла ту пустоту в моем сердце, которая образовалась после мысленного отчуждения от Николая?… Неужели только поэтому я уезжаю в Париж, стремясь прильнуть к маминым коленям, как к последней своей пристани?

Нет. Нет. Нет. Это голос крови зовет меня. Не верность старым традициям, не тоска по семье, которой давно уже нет, и даже не фамильная честь Соколовских, но то единство со всеми ними, то чувство родства и любви, которое — права Анна! — сделало меня тем, чем я являюсь. Сделало меня Натальей Соколовской. И не позволило никогда забывать об этом.

18 октября, поздний вечер

Все кончено, кончено навсегда. Я знаю, чувствую — я не увижу ее больше. Господи, как больно и холодно в груди, как тянет, саднит это чувство непоправимости и как бессмысленно и жалко кончается моя жизнь… Она кончается, я знаю, сколько бы я ни прожила еще на свете. Кончается, потому что я не увижу больше мою Асю.

Николай все же привел ее на вокзал. В последний момент, воровато оглядываясь, опасаясь, наверное, встречи со знакомыми и от всей души, должно быть, желая опоздать. Ах, если бы мне только дано было увидеть и обнять ее еще раз там, на перроне! Если бы он позволил мне проститься с ней, подержать ее за руку, может быть, я и не осмелилась бы уехать, не осмелилась бы оставить ее — ни за что, никогда… Но все случилось иначе, и поезд уже уносит меня в холодную октябрьскую ночь, и я плачу, и нет мне прощения.

Я запомню это на всю жизнь. Холодный пар от дыхания, и синий дым паровоза, и его тягучий, пугающий гудок, и то, как висела я на подножке, до рези в глазах вглядываясь в сумерки, чтобы увидеть, не пропустить, разглядеть мою дочь, если все же она появится на перроне. И она появилась… Хрупкая маленькая фигурка, крепко держащая за руку отца, испуганная и надломленная, не понимающая, почему мама должна уезжать. Девочка в темно-синем пальтишке (узком в плечиках, расширенном колоколом книзу) — такие когда-то носила и я. Пальтишко из прошлой жизни, сшитое личной портнихой по моему собственному рисунку, так выделявшее Асю среди других «комиссарских детей»… Светлое пятнышко на мрачном фоне беды и потери, синий колокольчик из прошлой жизни, мое навсегда утерянное счастье — где ты теперь?

Мы встретились с ней взглядами, она рванулась ко мне, и я тоже рванулась вперед, одержимая единственной мыслью — обнять ее, утешить, поцеловать. Но поезд уже тронулся, и кто-то схватил меня сзади, мешая прыгнуть, и я замерла, ничего не видя сквозь слезы, заливавшие лицо. Еще один гудок, и снова пар, туман, слезы перед глазами и Асин крик: «Мама! Мама!..» Но я уже пришла в себя и вспомнила, зачем я здесь. Неведомая сила приковала мои руки к поручням вагона, неведомая боль стиснула сердце так, что нечем стало дышать, и я тоже, вслед за моей Асей, повторила: «Мама! Мама…» И отвернулась, не желая больше смотреть в прошлое, потому что еще секунда — и я навсегда осталась бы здесь.

Я еду к тебе, мама. Я найду тебя. И тогда, быть может, меня сумеет понять и простить моя собственная, любимая девочка…

Часть третья. В Париже…

Глава десятая. Снова дома

— Ну куда теперь? Домой? — спросил Саша Панкратов, усаживаясь на водительское место и включая зажигание. Он только что забрал Алексея из больницы, предложив ему собственные услуги «извозчика», и теперь старался не замечать того, каким тоскующим взглядом смотрит его друг на исчезающие за поворотом белые строения бывшего своего приюта, на старый дуб у входа в больничный парк, на машущего рукой врача, вышедшего проводить пациента, явно задержавшегося в клинике…

Соколовский все еще боялся жизни и пытался оттянуть реальную встречу с ней, а Панкратов видел это и не одобрял стремления старого приятеля спрятать в голову в песок. Но сейчас, отвечая на вопрос добровольного своего водителя, Алексей сказал совсем не то, что рассчитывал услышать Панкратов:

— Нет, Саша, не домой. Давай-ка на кладбище, к Натке и Ксюше. Хочу проведать их, поговорить. А по пути заверни в какой-нибудь хозяйственный — знаешь, граненые стаканы купить, простенькие такие, из прежней жизни. И водку бы надо… Впрочем, с этим проблем, конечно, нет.

— Ну зачем это, Соколовский?! — взмолился приятель, тем не менее послушно выруливая на нужную улицу. — Что ты травишь себе душу, чего тебе не хватает? Зачем снова эти могильные впечатления и воспоминания о том, чего изменить все равно нельзя? Сели бы сейчас на кухне, помянули по-человечески… А ты — на кладбище, да с гранеными стаканами… Это же просто как в анекдоте: из больницы — и прямо на кладбище, минуя морг.

Шутка вышла натужной, неловкой. «Ничего, — подумал про себя Панкратов, — авось послушается». Но Алексей упрямо мотнул головой и спокойно повторил:

— На кладбище, Сашка. Оставишь меня там одного, доберусь потом на такси. И прошу тебя, кончай со своими патронажными настроениями. Ты ведь не сиделка, вот и не лезь ко мне. Не сердись, дружище, но все, что мог, ты уже сделал для меня. И я тебе очень за это благодарен. А теперь я должен побыть один. Мне так лучше, понимаешь?

«Да ведь был уже один, сколько месяцев был!» — едва не вырвалось у Панкратова, но, бросив на друга взгляд, он прикусил язык, вздохнул и наклонил голову в знак согласия. Алексей, похоже, действительно говорил правду — его по-прежнему надо было оставлять одного…

Промолчав весь немалый путь, не тревожа молчащего пассажира даже во время необходимых остановок и притормозив, наконец, у ворот кладбища, приятель безнадежно спросил:

— Так что? Правда пойдешь один? И ждать не надо?…

Соколовский кивнул, сглотнув неизвестно откуда взявшийся комок страха, и вылез из машины. Молча купил у степенной, словно застывшей на дороге бабушки два букетика поздних фиалок, молча вошел в старинные, кованые, тяжелые ворота и так же молча, ориентируясь только по памяти, сохранившей обрывки впечатлений от того страшного дня, отправился по скорбной дороге. Неумело маневрируя между чужими могилами и оградками, деревьями и скамейками, он шел, как собака, взявшая след давно потерянного, но все еще любимого хозяина. Шел, как когда-то во сне — мертвенно-белом и холодном от душевной изморози. И то, что теперь на улице было тепло, даже знойно, ничего не меняло в его ощущениях, мыслях и движениях — все они были холодными и словно неживыми.

Алексей увидел их издалека. Взгляд его устремился к надписям на двух крестах — точно так же, как это было в тех снах, когда он тщетно пытался прочесть короткие, строгие надписи. На сей раз имена жены и дочери, полоснув его по сердцу, тотчас испарились из мыслей Соколовского, и он жадно и требовательно впился глазами в фотографии тех, от которых ничего больше не осталось на этом свете. Татка задорно и ласково улыбалась ему со своего любимого портрета — что, мол, папка, как дела, почему так долго не приходил? Ксения смотрела нежно, но отстраненно, куда-то вдаль, в то неведомое и странное, о чем она уже знала и что оставалось еще непознанным для мужа, бывшего старше ее… Фотографии казались совсем живыми, они вели с ним разговор, они о чем-то просили его и расспрашивали, что-то рассказывали ему, не умея утаить это в себе, и горло Соколовского перехватила тугая нежность, так сильно сдавившая ему дыхание, что он закашлялся, отвернулся, потом панически, мысленно бросился за помощью к дочери — ее улыбка на фотографии была как глоток воды, как долгожданное прощение и воплощенная нежность, — и снова, побаиваясь собственной вины, посмотрел на Ксюшу. Но, не в силах поймать ее ускользающий взгляд и не желая этого поединка взглядов, он первым опустил глаза и, с силой толкнув новую тугую дверцу в оградке, вошел внутрь.

Только теперь он заметил, что могилы его родных были ухожены и прибраны. Аккуратно выструганная скамеечка сияла яркой, еще не успевшей выцвести краской, земля под зеленой газонной травкой была умело взрыхлена, и свежие цветы стояли в стеклянных банках, и ни единой соринки вокруг… Кто-то приложил немало сил и стараний, чтобы его девочкам спалось здесь спокойно. В глазах его постыдно защипало от слишком сентиментальной мысли, и Соколовский вспомнил: кажется, Сашка Панкратов упоминал как-то в больнице, что сам все сделал, а потом поручил уход за могилами одной кладбищенской бабушке. «Дал ей немножко денежки, как она выразилась, и бабуля с радостью согласилась. Так что не волнуйся, дружище, там все в порядке…»

Да, здесь ухаживали добрые руки. Соколовский вздохнул, вытащил три чистых стакана, купленных Панкратовым по дороге на кладбище, разлил по ним чистую, как слеза, жидкость и присел на скамейку. «Вот и я, мои хорошие, — тихо произнес он про себя. — Вот я и снова с вами…»

Мысли его текли спокойно и плавно, и горечь, испытываемая им все эти месяцы, точно смешавшись с горечью водки, вдруг превратилась из сердечной боли в странное душевное спокойствие, из чувства — в воспоминание, из невыносимого металлического вкуса во рту — в легкий, тающий в воздухе запах полыни… И он, не замечая, что говорит вслух, не ощущая, где кончаются его сны и виденья и начинается явь, продолжал все так же тихо, обращаясь к своим девочкам и твердо зная, что они слышат его.

— Вот и я, мои хорошие. — Он шевелил губами, и ветер относил его слова ввысь, в синеву, будто маленькие белые облачка. — Вот и я, здравствуйте… Простите, что так долго не приходил. Мне было плохо без вас, и я не понимал, что здесь, на кладбище, мне станет легче. Здесь, где так осмысленно, так бессмертно звучат ваши имена: «Соколовская, Ксения Георгиевна… Соколовская, Наталья Алексеевна…» Вы ждали меня, пока я прятался от вас в больнице, не знал, куда девать себя и как жить дальше… Руки на себя хотел наложить, но вовремя сообразил, что тогда уж, самоубийца, точно не увижу вас: никогда, никогда… Спасибо, что удержали меня от этого смертного греха. Спасибо, что позвали меня сюда сегодня. Спасибо, что слышите меня и спасаете от ада, хотя, верно, только туда мне и дорога. Родные мои, спасибо… Я помню о вас, я слышу ваши голоса. Но кто-то говорил мне: «Оплакивая умерших, не забывай о тех, кто еще жив…» Кто же это был, кто? И разве вы — не живые?…

— Оплакивая умерших, сынок, не забывай о тех, кто еще жив.

Соколовский вздрогнул и обернулся.

Старая женщина — очень старая, древняя — стояла позади него, взявшись сухой, жилистой рукой за ограду и опираясь на костыль.

«Точно как тогда, — мелькнуло у него в голове. — Сзади, и неожиданно, и те же слова… Но почему я не ощущал ее взгляда затылком, как было во сне, почему не чувствовал страха и холода?…» А женщина меж тем продолжала говорить удивительно певучим, красивым языком — так уж не говорят теперь русские люди, подумал он.

— Я вот гляжу — кто-то к девочкам моим в гости пришел. Дай, думаю, подойду, познакомлюсь. Подошла и увидела: убиваешься ты слишком, сам себе не рад, ничего не видишь кругом… Грех это так сильно о мертвых печалиться. Отпустить их на волю тебе надо и себя отпустить, чтобы освободиться вам всем от твоей печали. Отпустить и начать жить дальше. Поплакать, чтобы легче стало, — и жить.

И тут Алексея осенило:

— А вы, видно, та самая добрая душа, что согласилась присмотреть за могилками моих родных? Спасибо вам за этот труд.

— Да какой же тут труд, сынок? — искренно изумилась старуха. — Мне это в радость. Я ведь не только за твоими могилами здесь ухаживаю, еще несколько есть. Просят добрые люди — у самих-то времени не хватает каждый день здесь бывать, — а я и рада послужить хорошему делу. Где цветы посажу, где приберу, где оградку подкрашу, мне не в тягость…

Надо же, словоохотливая какая, мимолетно подумал Алексей. Но странно: ни присутствие этой незнакомой женщины, ни журчащий ручеек ее слов не были для него утомительны. Напротив, его тянуло отчего-то открыться ей, испросить совета, просто поговорить ней ни о чем — быть может, о жизни, быть может, о смерти… А старуха тем временем, кряхтя, присела на скамейку рядом с ним, покачала головой, глядя на стаканы с водкой, и участливо спросила:

— Что ж ты, совсем один остался? Все твои здесь лежат?

Он кивнул, не в силах говорить об этом, и все же задал вопрос, на который прежний Соколовский точно посчитал бы себя неспособным по отношению к незнакомому человеку:

— А вы, бабушка? У вас-то есть семья?

— Какая семья! — усмехнулась его собеседница. — Вот она, моя семья, вся вокруг лежит — чужие могилы да чужие родственники. Жизнь ведь, она, сынок, такая: кого на кладбище смерть любимых приводит, а кому просто деваться некуда. Я когда-то хорошей учительницей была, и мужа любила, и сына растила. А потом мужа ночью в НКВД забрали, а после и я за ним в лагеря пошла. Видно, слишком рано мы для счастья родились, а может, и оно, счастье-то это, не нашим оказалось… Двенадцать лет в ссылке я все о ребенке думала, все его приютскую жизнь оплакивала. Мужа увидеть не довелось, да и сына, вернувшись, не узнала — не по той он тропочке пошел. Совсем другим человеком стал, чужим. Слышу о нем иногда так, стороной, да и то, что слышу, меня не радует… В школу после устроиться не смогла, уборщицей свой век доживаю. И хоть не жалуюсь ни на что, а все ж иногда думаю: в чем же наша с Сереженькой вина была? В том, что жили хорошо да любили друг друга? В том, что чью-то зависть вызвали, такую сильную, что этот человек на нас донос написал, не посовестился? За что ж вся наша жизнь под откос пошла?…

Она замолчала так же неожиданно, как вдруг разговорилась, и теперь они сидели молча, не глядя друг на друга. Алексей растирал в ладонях комок жирной, черной кладбищенской земли, слушая и не слыша чуть надтреснутый, то и дело замирающий старческий голос…

Солнце опускалось за кроны деревьев, покрывая все вокруг неясным розовым светом; его последние лучи мягко лежали на поднятом к небу лице старой женщины; и Соколовский подумал, что теперь она кажется намного моложе, нежели в первую минуту их встречи. Вечернее солнце… лица, кажущиеся еще прекрасней и моложе… итальянское лето… и все, что случилось потом.

— Вы не знаете, здесь, на кладбище, есть церковь? — внезапно спросил он, не отводя глаз от собственных рук, потемневших от земли и продолжающих растирать ее в ладонях.

— А как же, сынок, — ничуть не удивившись вопросу, ответила его новая знакомая. — Есть. Это ведь здешний батюшка меня и наставил на путь истинный, и горевать отучил, и работу предложил. Он хоть и много моложе меня, а повидал в жизни немало. Я ему все о себе рассказала, батюшка меня сначала при церкви устроил, а потом и сюда привел. Здесь, здесь, сынок, мое место: тишина, покой, никто тебе слово худого не скажет, и ты людям всегда услужить сможешь. Я ведь иногда и за теми могилами ухаживаю, за которые никто мне не платит. Иду, бывает, вдоль ограды, глядь: лицо-то на фотографии милое, светлое, доброе, а могила неухоженная, забытая — как же тут мимо пройти? Разве человеку этому, давно ушедшему, не радостней будет, если кто-то о нем позаботится и последний его земной приют в порядок приведет?

Она вздохнула и совсем тихо добавила:

— Я вот до сих пор не знаю, где мой муж похоронен. Может, и за его могилой какая-нибудь добрая душа ухаживает, как я вот за этими?

— А вы… верите, что они слышат, чувствуют нас? — отчего-то волнуясь, словно от ответа этой старухи зависело все его будущее, проговорил Алексей.

Она внимательно посмотрела на него. И сказала серьезно и просто, как бы взвешивая на невидимых весах каждое слово:

— Верю, милый. И ты верь. Слышат они тебя, твои девочки. Много тут на нашем кладбище про вас болтали, так что я всю вашу историю знаю. Главное, говорили, жена и дочь-то твои погибли, а сам ты умом вроде тронулся. Ан нет, гляжу: врут люди. Не сумасшедший ты, и глаза у тебя хорошие, не сумасшедшие.

— Это верно, мать, — невольно усмехнулся ее простодушию Соколовский. — С ума не сошел. Но близко к тому был.

— Это и понятно, понятно, сынок, — закивала головой старуха, — такое горе пережить… Значит, один ты совсем остался?

«Нет, почему один? — хотел было возразить он. — А сводная сестра, а его актеры, а Сашка Панкратов?…» Хотел — и… осекся. А его собеседница, точно и не замечая его растерянного молчания, вдруг тихонько подсказала:

— Родную кровь ищи. Или душу родную, это все едино. Тех ищи, кто тебя поймет, пожалеет… Негоже тебе одному быть. Слабый ты, не выдюжишь.

Он обескураженно вскинул голову, потрясенный этой, не слишком-то лестной, характеристикой, но старуха уже стояла за оградой, туже затягивая на подбородке концы темного платочка в горошек и окидывая его отчего-то враз посуровевшим взором. И Соколовский сумел лишь выговорить, растерянно глядя, как она направляется прочь от него тяжелой, прихрамывающей походкой.

— Спасибо вам, дорогая вы моя! Спасибо за то, что девочек моих не забываете. Не оставляйте их, пожалуйста, никогда…

Она проворчала уже помягчевшим, приглушенным расстоянием в несколько шагов голосом:

— Не бойсь, не оставлю. Но и ты своей жизни не оставляй. Не бросайся ей, слышишь? Сделай, что задумал, а потом и отдыхать можно будет. Этот-то отдых от тебя не уйдет… как и от всех нас.

Спустя еще минуту, почти скрывшись из виду, она оглянулась и неожиданно звонко крикнула:

— Уходить будешь, калиточку-то посильней притвори. Я на другой конец кладбища наведаюсь, а к твоим загляну попозже. Ты иди, иди, не дожидайся меня. Довольно тебе здесь быть.

И правда, довольно. Алексей поднялся, чувствуя неожиданный прилив сил, и опять посмотрел на родные фотографии. Ему показалось, что Таткины глаза сияют мягким, любовным светом, а Ксения смотрит уже не так строго, не так задумчиво, Алексею удалось даже заглянуть в глаза жены и поймать наконец тот ускользающий взор, который никак не хотел соприкасаться с его глазами несколько часов назад.

— Вот и поговорили, повстречались, — проговорил он вслух. — Я приду завтра, мои хорошие. Только вы не сердитесь на меня, не отворачивайтесь. Не забывайте обо мне…

Деревья шумели уже по-вечернему глухо и настороженно, сумерки укрыли кладбище матовым синим пологом, и людей на аллеях больше не было видно. Алексей мельком оглянулся на оставленные им стаканы — один пустой, два наполненных — и подумал, что больше никогда не станет носить сюда водку. Ксюша не любила ее, никогда не пила, а Натка и вовсе была равнодушна к спиртному. Зачем приносить девчонкам то, что им совсем бы не понравилось?…

Он шел быстро и споро, ничуть не пугаясь глубоких теней на могилах и почти не вспоминая о тяжелом, холодном своем сне. Все давалось ему в эти минуты легко, без усилий — и дорога к воротам сама ложилась под ноги, и такси моментально замигало зеленым огоньком, едва он вышел на проезжую часть улицы, и родной дом показался за поворотом почти мгновенно — так, что он не успел ни соскучиться, ни задуматься.

Алексей Соколовский твердо знал, что теперь будет делать. Решение вызрело и окрепло в нем мгновенно, не оставляя в душе сомнений, не терзая сердце малодушными «за» и «против». Только вот удалось бы, сложилось. И все, что он сейчас придумал и решил, оказалось правдой…

Перед собственной дверью ему пришлось резко затормозить, словно наткнувшись на непреодолимое препятствие. Крупная, неаккуратного вида печать сковывала замок квартиры с косяком стены; полоски бумаги со штампом «УВД» казались намертво приклеенными к кожаной обивке двери. Недоуменно пожав плечами, Соколовский сорвал печати и привычным движением сунул ключ в замок. Жалобно скрипнув, металлический стерженек царапнул тайные внутренности входа в родную квартиру и намертво застыл, не будучи в состоянии повернуться ни влево, ни вправо. Замок явно был «чужим».

Алексею ничего не оставалось, как позвонить в соседнюю дверь. Соседка Полина Геннадьевна, полная, добродушная и неповоротливая, открыла немедленно, не преминув жалобно ахнуть при виде знакомой фигуры на своем пороге.

— Боже мой, Алексей Михайлович! Вы вернулись!.. А вас насовсем отпустили или как?

Если бы человеческая бестактность еще могла причинять Соколовскому боль, то это, вероятно, был бы тот самый случай, когда человеку не по себе. Но поскольку он знавал уже причины для боли и посерьезней, то сейчас лишь улыбнулся и вежливо ответил:

— Приветствую вас, уважаемая Полина Геннадьевна. А откуда меня должны были отпустить?

Она повела полными плечами, сообразив, что сказала не то, и быстро выговорила:

— Извините, дорогой мой. Нам сообщили, что дела ваши плохи, совсем плохи… то есть с психикой нелады. И что вам необходимо пройти долгий, полный курс реабилитации в сумасшедшем… Ну, словом, вы меня понимаете? Так что уж не сердитесь, мы ведь все понимаем, пережить такое и остаться вполне адекватным трудно…

«Она и впрямь говорит со мной, точно с больным, — мелькнуло у него в голове. — Интересно, кто же это преподнес соседям такую интересную версию? И знают ли об этой версии в театре?» А Полина Геннадьевна уже суетилась в прихожей, куда она жестом пригласила пройти и Соколовского, шумно выдвигая и задвигая многочисленные ящички старинного комода.

— Ну где же они? — бормотала она, не обращая внимания на гостя, терпеливо ожидавшего результатов ее поисков. — Куда подевались? Понимаете, — снизошла она наконец до объяснения, — это я решила вызвать участкового и опечатать вашу квартиру. Вас ведь ограбить хотели недели две назад, ночью; наверное, узнали, что хозяев долго не будет, или навел кто-то… Хорошо, что мы проснулись от шума: замок-то у вас крепкий был, а они его взломать пытались. В общем, муж милицию вызвал, мы ведь тут на сигнализации, вы знаете. Их повязали, они даже и с дверью закончить не успели. А на другой день мы сердцевинку в вашем замке поменяли, вот ключи-то старые у вас и не подошли. А участковый дверь опечатал и нам новые ключики под присмотр оставил… Только вот куда я их подевала? Ага! Вот они, голубчики!

Ее клич был таким радостным, что Алексею стало даже неудобно оттого, что он не в состоянии разделить восторга соседки по такому значительному поводу, как находка ключей, ею же самой и спрятанных. Наверное, я должен сейчас выразить радость, тоскливо подумал он. Поцеловать ручки, сказать, как я ценю заботу и благородство соседей. И ведь они и в самом деле позаботились обо мне, это правда… Только вот отчего же мне так тошно, так сумрачно, так не хочется с ней разговаривать?!

Полина Геннадьевна с жадным интересом смотрела на него, явно ожидая каких-то слов, подробностей. Но Соколовский тряхнул головой, молча взял ключи и, кивнув в знак благодарности, отправился восвояси. Сумасшедшему простительно, невесело подумал он. Пусть спишет мою молчаливую холодность на счет моей — как она это назвала? — неадекватности.

Квартира встретила его все тем же давним, предотъездным сумбуром, который он не в состоянии был привести в порядок, вернувшись с похорон. Только теперь квартира выглядела совсем неживой: толстый слой пыли сделал их любимые с Ксюшей вещи усталыми и точно присыпанными пеплом. Блузка и халатик свернулись на своих местах мертвыми, холодными комочками, и на всем лежал отпечаток запустения и заброшенности. Стараясь не думать ни о чем, он быстро принялся распихивать вещи по местам: свои и Ксюшины — в большой шкаф в спальне, Таткины — в любимый, еще детский комод в ее комнате. «Только не распускаться, — твердил он про себя, — только не думать, не думать… Они живы, просто сюда больше никогда не вернутся. Вот и все. Все, Соколовский! Не думать об этом». И тут же он запнулся о туфли, которых сначала не заметил в темноте спальни — большого света он не зажигал, включил только бра над широкой супружеской кроватью. Это были легкие теннисные туфли, которые Ксения в последний момент вынула из своего рюкзака. «В мае, да еще на Урале, в них будет холодно, — с сожалением сказала она, — придется оставить. А ведь они такие удобные!..» И, споткнувшись об эти туфли, услышав словно воочию голос жены, увидев внутренним взором ее легкую фигурку, склонившуюся над рюкзаком, Соколовский неожиданно для себя вдруг осел на пол и завыл, схватив туфельку в руки и прижавшись лицом к резиновой подошве.

Потом он долго стоял у темного окна в кухне, пыхтя сигаретой, вкус которой отчего-то казался ему незнакомым, и размышляя, налить ли коньяку или ограничиться пивом. Запас баночного пива был в холодильнике всегда, а в баре наверняка оставался коньяк. Но беда Соколовского сейчас была в том, что простые движения и жесты, которые могли бы утешить человека в беде, перестали на него действовать, едва он переступил порог собственной квартиры. Поэтому он не пошел ни к холодильнику, ни к бару, а вернулся в спальню и с размаху кинулся на кровать.

«И что дальше?» — тихо спросил он самого себя. Ах да, была же идея…

Часы, неумолимо отсчитывая минуту за минутой, показывали уже два ночи, и самым правильным было бы теперь заснуть. Но Алексей Соколовский не годился сейчас для правильных поступков. И потому, с трудом поднявшись, он направился к шкафу. «Многоуважаемый шкаф!» — так звала этого монстра Татка.

Альбом со старыми фотографиями и письмами попался ему на глаза почти сразу же. Ксюша, при всей ее хозяйственной безалаберности, с трепетом относилась к тому, что она называла семейными реликвиями, причисляя к ним отнюдь не одни только немногие фамильные драгоценности. А потому Соколовский всегда мог быть уверен, что старые семейные бумаги, документы, письма, даже не самые значительные, рано или поздно обязательно окажутся в целости и сохранности где-нибудь на верхней полке их «многоуважаемого шкафа».

Ему нужно было только одно письмо. Одно-единственное, старое, в затертом, потрепанном конверте, с адресом, написанным неверной, неуверенной рукой и почерком, лишь весьма отдаленно напоминающим те летящие, молодые строчки из дневника, которые он помнил теперь почти наизусть. Единственное письмо, которое его мать получила от своей матери из далекого, загадочного для всякого жителя Страны Советов Парижа. То самое письмо, где бабушка пыталась объяснить мотивы своего поступка, просила прощения и умоляла откликнуться…

Соколовский знал, что мать так и не ответила на то письмо. Она была уже достаточно взрослой, но по-прежнему находилась под влиянием и сурового отца, умудрившегося сохранить все свои немалые посты почти до смерти, и вечно всего боящегося мужа — сверхосторожного советского профессора, вовсе не желавшего обрести тещу в капиталистической загранице. Далекий, слабый призыв остался без ответа, парижский голос замер, не услышанный никем… «Да и нужно ли было отвечать? — говорил Алексею отец через много лет после смерти мамы. — Твоя бабушка была чужой нам всем, это был ее собственный выбор, ее решение. Так пусть чужой и остается».

Письмо нашлось неожиданно быстро. Оно выглядело именно так, как и помнилось Соколовскому. И странное дело: едва он взял в руки этот потрепанный узкий конверт, как на душе стало спокойнее и легче. Нетерпеливо вытащив лист бумаги, покрытый косыми, нервными строчками, он прочитал те самые слова, которые только и могли быть написаны в таком послании, — нежный призыв, мольба о прощении, слова раскаяния и любви: слабая попытка объяснить другому человеку то, что ты можешь, но не смеешь объяснить себе самой… Но, главное, на конверте был адрес. Старый парижский адрес, по которому, возможно, еще удастся узнать что-нибудь о далекой, давно умершей, но отчего-то нужной и дорогой Алексею Наталье Соколовской.

Чудесным образом старое письмо настроило мысли Алексея на практический лад, и он принялся за настоящую уборку в комнатах, попутно размышляя о собственной сумасшедшей идее, пришедшей к нему еще на кладбище. Париж?! А почему бы и нет! Кстати, он ведь никогда не был в Париже. Давно хотел, но как-то все не представлялось случая. А ведь у него там есть и знакомые, и друзья, и коллеги по режиссерскому цеху, с которыми он встречался на разных фестивалях или даже принимал в своем театре в Москве. Он вспомнил, как однажды Сашка Панкратов после веселой дружеской попойки допытывался у него, отчего это Соколовский объездил всю Европу, да что там — полмира, а вот в городе романтиков и влюбленных, в столице мира — Париже так ни разу и не побывал? «Ноги не несут, — отшучивался Алексей и в свою очередь приставал к надоедливому приятелю: — А сам-то ты? Тоже ведь там не был!» «Да мне лимит не позволяет», — отмахнулся тогда веселый Панкратов, крутя своей вечно растрепанной рыжей шевелюрой. «Лимит чего, времени?» — не унимался Соколовский. «Да нет, балда. Бумажника с деньгами…»

А кстати о деньгах. Завтра надо будет выяснить, что осталось на счетах, много ли сожрала за эти месяцы Клиника неврозов и каково его нынешнее финансовое состояние. Не исключено, что и ему финансы не позволят поглядеть Париж. «Все равно поеду. Что-нибудь да придумается», — с непонятной ему самому веселой решимостью подумал Соколовский и удовлетворенно оглядел результаты своих стараний. Все вещи лежали на своих местах, мокрая тряпка прошлась по унылым, грязным поверхностям, где это только было возможно, и помещения обрели хоть и не совсем обычный, но, по крайней мере, жилой вид. Нельзя, конечно, сказать, что квартира сияла, но пыль и безнадежность успели улетучиться из комнат. Он даже сумел без ожидаемой сердечной боли взглянуть на большую фотографию жены в спальне и мысленно спросил ее: «Ну что? Как я справляюсь, что скажешь?…» И, не получив ответа, тихонько вздохнул, прихватил с собой потрепанный конверт и направился в кабинет.

Короткая летняя ночь уже почти кончилась, в окна вливался бледный рассвет, когда Соколовский устроился в большом кресле, прикрывшись уютным клетчатым пледом. Мысленно он еще раз пробежался по делам и планам предстоящего дня, как когда-то учил его отец. В банк — это раз. В театр, к труппе, — два. Написать в Париж Сорелю — три… Рядом с ним лежали письмо, которое он не собирался перечитывать, а взял с собой лишь для собственной уверенности и душевного спокойствия, и та пьеска, которую он отверг, находясь в больнице. Ему вдруг снова захотелось работать, и слабый, дилетантский текст неожиданно представился ему огромным, сырым куском мяса, из которого умелый повар всегда сумеет приготовить пусть не самое изысканное, но зато добротное блюдо…

Как сказала та женщина на кладбище? Надо отпустить любимых людей на волю, избавить их от своей печали. Надо искать родную кровь или родную душу; сделать то, что должен, тогда и последний отдых покажется слаще… Да, делать то, что должен. И когда сон неожиданно сморил его, Алексей все еще крепко сжимал в руке бабушкино письмо, казавшееся ему последним якорем в его непутевой, не нужной никому — и ему самому — жизни.

Женщина сидела к нему вполоборота, облокотившись на мягкий подлокотник кресла и почти утонув в нем, так что ее фигура была едва различима в полутьме. Она была не молодой и не старой, не знакомой ему и не таинственной незнакомкой; все казалось зыбким и странным в ее окружении, и только глаза ее чудесно сияли в темноте, будто живя своей собственной, совершенно отдельной от лица и фигуры жизнью.

— Это — ты, — сказал он утвердительно, веря и не веря самому себе. — Ты есть? Ты и в самом деле существуешь?

Она улыбнулась. Потом гибко поднялась из кресла и подошла к нему почти вплотную. Она вся была, как почерк на том старом конверте, — неровные, изломанные линии ее тела напоминали ему картины абстракционистов, о которых он никогда не мог с уверенностью сказать: нравятся они ему или нет. Подняв руки к голове округлым и немного старомодным движением, она поправила прическу, хотя поправлять было нечего, и отвернулась к окну, где ночь только что начала сменяться рассветом.

— Зачем ты все-таки это сделала? — снова спросил он и ощутил бессмысленность своего вопроса.

Она грустно покачала головой.

— Ты правда нуждаешься в ответе? Неужели ты не знаешь его?

Он промолчал. Что он знал? Что он мог вообще знать о жизни женщины, променявшей сначала свою семью на любовь, потом дочь на мать, и, наконец, забвение и неизвестность на мольбы о прощении? Что мы можем знать о мотивах поступков, сжигающих нас, и о том, что такое настоящая вина и настоящее раскаяние?…

Женщина приблизила свое лицо к его лицу, и на мгновение ему показалось, что он снова видит тот самый смутный старческий образ, который и прежде являлся ему… где? когда? Он не смог вспомнить. А она заговорила монотонно и печально, точно рассказывая ему давно знакомую историю, и в каждой ее фразе он узнавал какую-то истину, которую как будто знал прежде, нежели она вспоминала о ней.

— Она в самом деле была одинока и несчастна, — говорила женщина, и он легко понимал, кого она имела в виду. — И очень, очень больна. Когда она увидела меня, вошедшую с вокзала, в дорожной шляпе, усталую, измотанную, у нее задрожала рука, державшая чашку с чаем, и обручальное кольцо — единственное, с которым она так и не рассталась, — соскользнуло с похудевшего пальца, и мы долго потом искали его на полу… Смерть брата и отца подкосила маму, и мне надо было остаться, чтобы зарабатывать деньги, кормить ее и себя, не дать ей умереть с голоду. Париж всегда был прекрасным и жестоким городом — для тех, кто не являлся его частью, его сутью, кто был для него инороден и чужд, как мы, беглые русские, в начале двадцатого века…

«Эмиграция как оскорбление» — вдруг некстати вспомнилась фраза, совсем недавно ставшая знаменитой, и он торопливо кивнул, испугавшись, что его собеседница не скажет больше ни слова. А она пожаловалась как-то беззащитно и совсем по-детски:

— Знаешь, очень трудно всю жизнь прожить с клеймом предательницы. Очень-очень.

— Ты никого не предавала, — сказал он не совсем уверенным тоном.

— Отчего же? — спокойно возразила она. — Сначала своих родителей. Потом свою дочь. Потом… да мало ли предательств мы совершаем в жизни? Просто в моей судьбе их удельный вес оказался слишком высок и слишком заметен. Для меня самой. Для других.

Он молчал, не зная, каких слов ждет от него эта женщина. А она не ждала ничего. Просто отвернулась к окну, рассвет в котором стал совсем ярким, и отвела рукой уже кем-то приоткрытую створку.

— Смотри, — сказала она, — это новое начало. Каждый день дает тебе шанс, пока ты еще жив. Не забывай об этом.

Он знал, что спит, но знал и другое: все, что она говорит, — правда. И, твердо решив просыпаться и жить дальше, он кивнул женщине, фигура которой становилась почти неразличимой на фоне рассвета.

Глава одиннадцатая. Предательство

Утром он поймал себя на том, что напевает за бритьем. Впервые с тех пор, как… Нет, не надо об этом. И, тряхнув головой, отгоняя воспоминания, которые не позволили бы ему прожить этот начинающийся день нормальным человеком, Алексей быстро покончил со сборами и завтраком и вышел из дома.

Спокойно и осторожно ведя машину, дожидавшуюся его в гараже, — странно утраченный навык! — он методично и аккуратно выполнил все дела, намеченные с вечера. Побывал в банке и вышел оттуда не то чтобы довольным, но, во всяком случае, успокоенным. Заехал в хирургию к Сашке Панкратову и обсудил с ним то, что требовало дружеского совета. Встретился со знакомым чиновником из Министерства культуры и задал ему необходимые вопросы, чтобы приехать в театр подготовленным ко всем возможным неожиданностям; ответы не слишком удовлетворили его, но Соколовский всегда, во всех обстоятельствах, предпочитал смотреть правде в глаза, и, кажется, это драгоценное качество начало возвращаться к нему вместе с утраченным было душевным равновесием.

Обедая в маленьком ресторанчике на Юго-Западе, откуда уже рукой подать до театра, он долго и тщательно выбирал блюда, вкус которых на самом деле был ему глубоко безразличен, нарочито придирчиво пригублял холодное белое вино, долго не отпуская официанта и почти не ощущая букета напитка, медленно смаковал еду и сидел потом в ожидании счета, никого не торопя и выкуривая одну сигарету за другой. Он тянул время, сам не осознавая этого, и набирался сил перед тем, как увидеть еще одно пепелище в своей жизни. Наконец, когда тянуть уже было просто нельзя, он резко поднялся, оставил деньги на столе и вышел вон. Чуть-чуть задержавшись у стеклянной двери на улицу, он глянул в огромное зеркало в безвкусной золоченой раме, красовавшееся рядом с бездействующим гардеробом ресторанчика, и сам себе сказал: «Ну что ж, пожалуй, ничего. За режиссера еще сойдешь. Пока…»

Была суббота, третий час дня — самое время для репетиции. И, входя в свой маленький любимый театрик, Алексей был уверен: в зале наверняка сейчас раздается голос Володи Демичева, дающего последние указания перед вечерним спектаклем, на сцене замирают слушающие его актеры, и кто-нибудь непременно кричит: «Свет! Свет уберите!..» — а другой, не занятый в этом эпизоде, пробирается между рядами кресел со стаканчиком горячего кофе в руках.

В фойе было прохладно и сумрачно, на стенах висели старые театральные афиши Соколовского, фотографии сцен из его спектаклей и чудесные офорты, выполненные одним из прежних его актеров, попавшим однажды в аварию и навсегда прикованным теперь к постели. И, вдыхая привычный и радостный запах кулис, декораций и театрального грима, Алексей вдруг подумал: «Я дома, черт бы меня побрал! Все-таки дома!..»

Он вошел в зрительный зал, не привлекая ничьего внимания, и осторожно уселся в заднем ряду. Пригляделся и сообразил наконец: на сцене слишком много народу, почти вся труппа. Похоже на финальный эпизод какого-нибудь спектакля, но какого? Соколовский не узнавал ни пьесы, ни выгородки, ни реплик актеров, которые раздавались в зале. И только когда Демичев ловко запрыгнул на сцену и рявкнул на незнакомого Алексею юношу, видимо, новичка в труппе: «Ты что, не понял, что я тебе объяснял сию минуту?! Ты должен узнать ее по наитию, по откровению свыше, по одному только прикосновению!..» — вот только тогда Алексей сообразил, что речь, скорее всего, идет о той самой пьесе, текст которой он перечитывал вчера.

Значит, они все-таки поставили? Без него, и даже отчасти вопреки его прямому запрету? Ну что ж. Вероятно, именно этого и стоило ожидать.

Главную роль, разумеется, играла Лида. Он смотрел на нее, пытаясь отыскать в душе хоть какие-то чувства к этой великолепной, холеной женщине — остатки нежности, что ли, ревность, разочарование, мужской интерес или хотя бы неприязнь и обиду, — но ничего не находил. Это была просто актриса, и он холодным взглядом оценивал сейчас ее движение по сцене. Актриса, только и всего.

— Ты должен положить руку ей на бедро — вот так, понимаешь? — продолжал показывать тем временем Демичев, — и по одному этому прикосновению почувствовать в ней нечто родное, близкое. Она твоя сестра, родная кровь, и эта кровь должна ударить тебе в лицо, в сознание, в сердце!

Алексей усмехнулся, заметив, с каким удовольствием, с каким собственническим инстинктом Демичев прикоснулся к бедру Лиды, показывая это движение актеру, и как почти неуловимым движением она ответно прижалась к его руке. То, что Володя стал его заместителем не только по театральным делам, было бесспорно видно. И этого, наверное, тоже надо было ожидать. Ведь теперь именно Демичев распределял роли, командовал труппой и решал, кто будет давать очередное интервью от имени театра. Но это еще не все. Главное, пожалуй, оказалось в том, что при Володе Демичеве Лида становилась не только исполнительницей режиссерской воли, но и диктатором на сцене, главной и единственной примой, признанной фавориткой. Слушая, как громко и веско она объясняет партнерам, что и как они должны делать, Алексей невольно уловил и напряжение, разлитое в воздухе, и недовольство, сгустившееся над актерами, как густой смог, и нотки неповиновения в отрывистых ответах ребят, — при нем такое вряд ли было возможно. «Впрочем, может быть, я просто утешаю сам себя», — подумал развенчанный, изгнанный из своего королевства режиссер и вздохнул.

Какая-то женщина, сидевшая в нескольких рядах перед ним, наклонилась к соседу и довольно громко прошептала:

— Они же оба абсолютно бездарны. Я просто не понимаю, как мы будем все это играть. Мы провалимся с треском, вот увидишь!

По характерным жестам Соколовский узнал Елену Ларину. Злопыхательство было в ее репертуаре, но на сей раз, возможно, актриса была права на все сто. Нет, не в том права, что Лида и Володя бездарны, — это как раз не так, просто сейчас они взялись не за свое дело и, рискуя по-крупному, вероятно, могут оказаться на грани провала.

Что ж, пора было открыть свое инкогнито. И Алексей Соколовский поднялся и, вскинув ладони вверх, двинулся к сцене, нарушая вмиг образовавшуюся в зале тишину оглушительно громкими, медленными своими хлопками.

— Ну, браво, браво! — говорил он, с изумлением замечая, что фразы у него получаются почти искренними, без фальши. — Вижу, что вы тут без меня не теряли времени зря. Работали, думали, старались… Молодцы, хвалю!

— Ур-р-ра! — прокатилось по залу, и режиссер узнал в хоре голосов зычный баритон Леонида Ларина: — Это же Соколовский вернулся! Живем, ребята!

— Вот приехал барин, барин нас рассудит… — услышал Алексей и ядовито-тихое замечание за своей спиной и круто обернулся. Однако его уже обступили плотной стеной актеры, улыбающиеся, протягивающие ему руки, и он не стал допытываться, не стал выяснять, кто именно бросил ему в затылок недобрую фразу. Тем более что среди тех, кто приветствовал сейчас Алексея, было немало вовсе незнакомых ему лиц. Да, театр был уже иным, и на него смотрели не те, которых он ждал, а совсем другие глаза — настороженные, изучающие и даже дерзкие… Именно такие, какими и должны быть глаза молодых волчат, наблюдающих за старым, седым волком, которого им пытаются навязать в качестве нового вожака стаи, и, быть может, против их воли и их желания. Ну, допустим, до их желаний Соколовскому не было никакого дела. Только вот хочет ли он сам остаться вожаком этой стаи?

Последней поздороваться к нему подошла Лида. Его удивило ее очевидное волнение. Губы были чуть приоткрыты, как в момент страсти, грудь волновалась под тонкой льняной блузкой, глаза распахнуты ему навстречу, словно самому долгожданному и любимому человеку на свете… Он усмехнулся и снова поднял руки вверх жестом осторожного предостережения, но актриса, не обратив на это ни малейшего внимания, приблизилась к нему почти вплотную и сказала так, будто думала все время лишь о нем:

— Ну вот и ты… вот вы и вернулись.

Оговорка — многозначительное «ты», не спеша исправленное на корректное «вы», — была явно не случайной, но ее внимание и интерес оказались приятны Соколовскому, и он, не уставая изумляться прихотливости собственных реакций — поистине все было достойно удивления в этот час его жизни, — сам того не желая, взял ее руку и коснулся ее суховатым, коротким, но подлинным поцелуем.

— Как вы себя чувствуете, Алексей Михайлович?

— Хорошо, благодарю вас. — Он знал, что этот вопрос был задан не Лидой Плетневой, а ведущей актрисой труппы, а потому и отвечал всей труппе, повернувшись ко всем разом и обводя глазами шумливую, яркую толпу.

— Но вы ведь уже приступаете к работе, правда? — промурлыкала Лена Ларина. — Мы так вас ждали!.. Нам столько всего нужно вам рассказать!

— Не задавай глупых вопросов, — обрезал ее муж. — Разумеется, Алексей Михайлович будет с нами работать. Иначе, зачем, по-твоему, он пришел? Уж если Соколовского выпустили из больницы, теперь его ничто не удержит!..

Отметив про себя что-то новое в интонациях Ларина — легкую льстивость, слабость голоса, нотки неуверенности в себе, — Алексей тут же заметил, что до сих пор еще не слышал ни слова от своего помощника. Отыскав Володю Демичева взглядом (тот стоял чуть поодаль, как бы пропуская вперед всех членов труппы, чтобы почествовать вернувшегося хозяина последним, самым почетным словом), Алексей улыбнулся ему и решительно двинулся в его сторону. И, видя, как вдруг отчего-то засуетился его помощник, как стали мелки и почти судорожны его движения, как вспыхнула боязливая улыбка, Алексей удивленно подумал: «Боится он меня, что ли? Тьфу ты господи, противно-то как!..»

— Ну вот я и вышел, — сказал он Демичеву, спокойно переводя встречу из эмоционального в деловое русло и замечая, как отхлынули от них людские волны, точно торопясь оставить главных наедине. — Рад видеть, что работа у тебя горит, что не простаиваете тут… Давай рассказывай, что и как? Или, может, пройдем в мой кабинет?

И от того, как нервно дернулся Володя, услышав такое предложение, Алексею почему-то стало нехорошо на душе. «А ведь Демичев, — подумал Соколовский, — боится остаться наедине со мной без свидетелей… Боится сказать что-нибудь такое, за что его потом могли бы обвинить в малодушии и двуличии. И еще он боится, что скажут или подумают о нем его сторонники в театре…»

У Соколовского вообще было странное чувство, будто труппа ведет себя так, как если бы актеров застали за чем-то постыдным, недозволенным, чего нельзя обнаруживать перед посторонними.

— Зачем же, можно и здесь, — наконец откликнулся Демичев, словно сделав над собой волевое усилие. — Сам видишь, работа кипит, минуты свободной нет. Вечером спектакль… А ты давно здесь, кстати? Что ставим-то хоть, понял, разглядел?

— Ну да, разумеется. То самое, что ты приносил мне в больницу. Верно?

— Верно, — со вздохом подтвердил Володя. И, чуть помявшись, пояснил: — Ты же понимаешь, надо было хоть чем-то заняться. Нельзя же распускать труппу, сдавать темп, терять зрителя. Публика этого не прощает. Вот мы и решили, пока ты не вернешься, немножко поточить коготки… Ну, поэкспериментировать, понимаешь?

Алексей кивнул. Все, что говорил Володя, было азбукой театрального дела, чистой правдой, разумными вещами, и его нельзя было ни в чем упрекнуть. Но почему же такая подозрительная тишина стоит в зале, внезапно придя на смену шутливым и радостным возгласам, и почему так пахнет предательством в этом маленьком, старом, знакомом до последнего вздоха театре?…

Демичев говорил что-то еще, подводил его за локоть знакомиться с новыми артистами труппы, с неподдельным энтузиазмом рассказывал о трансформации «Зонтика» и о новых спектаклях, подготовленных к выпуску, но все это доносилось до Алексея как сквозь сон, некую невидимую преграду, будто слуховую пелену. Он кивал, и задавал правильные вопросы, и делал вид, что внимательно слушает ответы, но сам ощущал себя чужим и ненужным здесь. От ощущения праздника и восторга, с которыми он входил в эти стены меньше часа назад, не осталось и следа. И, дождавшись, когда Володя Демичев наконец выдохся и умолк, он несколько театрально развел руками и сказал:

— А я вот, видишь ли, пришел сказать вам, что мой отпуск затягивается на неопределенное время. Мне хотелось просто повидать вас, порадоваться с вами и, может быть, напомнить старым друзьям, что я еще есть, то есть существую…

Последняя фраза прозвучала в его устах определенным укором, и Алексей, не желавший, чтобы ее восприняли как призыв к жалости, быстро поправился:

— У меня сейчас другое на уме. Другие проекты и замыслы. Надеюсь, вы простите меня, ребята?

Шепот недоумения пробежал по группкам людей в полутемном зале. Кто-то из них обожал Соколовского, кто-то недолюбливал, кто-то вовсе его не знал и пришел в этот театр лишь на приманку его имени, но каждый из них сейчас, кажется, испытывал неловкость, будто до сих пор на их глазах совершалось некое воровство, когда у человека отнимали самое дорогое, любимое дело его жизни, а вдруг оказалось, что этот человек уходит сам и вовсе не нуждается ни в жалости, ни в снисхождении. Да и вообще никто на самом-то деле не замаран в предательстве: режиссер просто сам не готов вернуться к ним — может, болеет еще, а может, и правда затеял другие проекты… Вот так-то вот, устало подумал Алексей, заметив произведенное его словами впечатление. Гадайте теперь, кто кого бросил: вы ли меня или я вас?…

— Подожди, подожди… Ты хочешь сказать, что больше не будешь работать с нами? — Демичев нахмурился.

— Я не готов однозначно ответить на твой вопрос, — уклончиво сказал Алексей. — Хочу поэтому пожелать вам успеха и попрощаться с вами, ребята… на какое-то время.

Слабые возгласы протеста, позвучавшие было из уст «старой гвардии», затихли среди шепота новеньких и вполголоса даваемых друг другу пояснений.

«Мне не хватает Ванечки Зотова, — внезапно подумал Алексей, зорко и внимательно глядя на актеров вокруг. — Не хватает его голоса в этом хоре. Он, может быть, нашел бы слова, которые остановили бы меня…»

Но не было рядом Ивана Зотова, и не было прежнего молчаливого, но верного помощника и соратника рядом с усталым, постаревшим режиссером, и лучшая его актриса смотрела на Соколовского своими бездонно-синими, мрачными от невысказанных мыслей глазами — смотрела так, что от ее взгляда хотелось загородиться рукой и трижды сплюнуть через левое плечо.

— Ладно, тогда отдыхай, — вздохнул и заторопился Демичев, мгновенно надевая на себя маску озабоченного нехваткой времени профессионала. Он даже позволил себя бросить взгляд на часы и преувеличенно строго обернулся к актерам: — По местам! Нужно еще раз прогнать финальную сцену. Итак, я говорил вам, что…

Но Алексей не мог позволить ему вот так, легко и просто, перехватить инициативу в последнем эпизоде разыгрывавшегося спектакля, не желал оставлять за ним последнее слово. А потому голос Соколовского привычно перекрыл все шумы и голоса в зале, когда он прощально поднял руки над головой и крикнул:

— Я желаю вам успеха, ребята! Все сбудется, вот увидите! Вы еще вспомните предсказание Алексея Соколовского!..

Он уходил из зала так, как уходит обычно со сцены герой спектакля. Будто оставляя их ненадолго, перекинулся шуткой с Лариными, выслушал заумную сентенцию какого-то новичка из актерского цеха, приобнял маленькую инженю, работавшую у него со дня основания театра, и никак не отреагировал на слова, жалко брошенные ему в спину Володей Демичевым:

— Ты же знаешь, это твой театр, Соколовский. Ты можешь вернуться, когда захочешь. Мы все будем ждать тебя.

Но у этих слов не было будущего, и потому Алексей не хотел отвечать на них. А когда Демичев все же догнал его и остановил, положив руку ему на плечо, Соколовский пожалел человека, который оставался наедине с украденным театром и со своей собственной совестью:

— Да-да, я вернусь… если захочу. Ты сделал все, что мог, Володя. И, может быть, ты даже не так уж был и неправ в том, что сделал. Если театр оказался с тобой, значит, ты был нужен ему больше, чем я.

— Ты действительно так считаешь? — глупо спросил Демичев, отчего-то усиленно хлопая ресницами.

Слаб человек, подумал Алексей с невольной усмешкой. Мало ему совершенной подлости, хочется еще и индульгенцию получить… Ох, слаб!

— Да, я действительно так считаю, — ровно ответил Алексей и улыбнулся бывшему соратнику.

Он сел в машину и вдруг услышал дробный стук каблучков по каменным ступеням крыльца и возглас: «Подожди, Алеша!»

Она остановилась у машины, чуть запыхавшись от быстрого бега, разгоряченная, но невозможно свежая в послеполуденной августовской жаре. Запахи раскаленного московского асфальта, чужого пота и бензина словно обтекали ее легкую фигуру стороной, и Алексей лишь подивился ее способности сохранять щемяще юный, почти невинный вид в любых обстоятельствах. На лице у Лиды почему-то были огромные и дорогие, вероятно, темные очки, а накрашенные кармином губы резко выделялись на бледном лице ярким пятном.

— Ну как ты? — спросила она, и эти губы чуть искривились, придавая всему ее облику плачущий детский вид.

— Хорошо, — ответил он спокойно. И вдруг неожиданно для себя попросил: — Сними очки, пожалуйста.

Она, не удивившись, покорно освободилась от модных зеркально сверкающих стекол, и глаза ее поднялись ему навстречу, как когда-то, во времена их любви. Он ничего не хотел увидеть в них, да ничего и не увидел — просто поддался мгновенному импульсу, памяти сердца, еще сохранившей воспоминания о том, как он тонул в синем бездонном море этих глаз. Говорить, в общем-то, было не о чем, и, пока Алексей, недоумевая, зачем она остановила его, пытался подыскать наиболее уместные для прощания слова, она вдруг гневно закусила во рту дужку своих очков, и пластик хрустнул в ее крепких, белоснежных зубах.

— За что ты винишь меня? — горячо, с дрожью в голосе, заговорила Лида, глядя на опешившего Соколовского так, точно он был ее мужем, бросающим ее одну с ребенком в безвыходной ситуации. — Разве я была виновата в том, что случилось? Разве ты виноват? Неужели ты не понял, что все решалось не нами, что это судьба? Чего ты хотел от меня — лицемерных вздохов по поводу смерти женщины, которую я даже и не видела и которая была для меня всего лишь соперницей?

— Тебе не кажется, что все повторяется? По-моему, я уже слышал от тебя нечто подобное, — тихо отозвался. Алексей — А чего я хотел?… Человечности, Лида. Простой человечности. Но, ради бога, не будем сейчас об этом.

Он почувствовал, что очень устал, и душераздирающие крики нужны ему сейчас были меньше всего. Захлопнув дверцу «ауди», завел мотор, но так и не двинул машину с места, а словно ждал, пока Лида окончательно обидится и уйдет, — остатки галантности не позволяли ему бросить женщину на улице. Но Лида, похоже, не торопилась покончить с этой мелодраматической сценой. А может, это доставляло ей удовольствие?… На своем веку Алексей Соколовский повидал немало женщин, нуждающихся в крикливом выяснении отношений, как наркоман в очередной дозе наркотика. Лида же как-никак была актрисой, а значит, склонность к сценам у нее в крови. И если прежде Алексей не замечал за ней подобных привычек, то это вовсе не означало, что у нее их нет.

А она вдруг сказала игривым и легким тоном, будто никаких тяжких слов не было сказано между ними минуту назад:

— Угости меня кофе, Соколовский. Я хочу поговорить с тобой.

— Ты же не пьешь кофе, — ответил он, глядя мимо нее.

— Надо же, не забыл! Не забыл, не забыл! — Она обрадовалась — искренне или нет, он не знал, но в голосе ее зазвучали дразнящие серебряные колокольчики, и он вдруг снова вспомнил Венецию, сцену старинного театра и ее, царящую на этой сцене… Нуте-с, так чего же еще она от него хочет?

Алексей молча распахнул дверцу справа, и уже через пять минут они входили в тот самый крохотный ресторанчик, в котором он обедал сегодня, пытаясь набраться сил перед посещением родного театра и даже не предполагая, как много этих самых сил ему понадобится. Зал, совершенно безлюдный днем, теперь уже наполнился посетителями, и сизые клубы дыма мешались с ароматом коньяка и запахами свежего жаркого.

— Два кофе, пожалуйста, — сказал он официанту и наконец-то посмотрел на Лиду. Она выглядела совершенно безмятежной в светлом льняном костюме и теперь отчасти даже раздражала его своей свежестью.

— Дуо капучино… помнишь? — улыбнулась она чуть заискивающе, но сейчас это напоминание не задело в нем никакой чувствительной струны. Соколовский чуть нахмурился, закурил и выжидающе уставился в колдовские глаза, способные и в этот миг свести с ума кого угодно.

— Ты хотела поговорить со мной, — терпеливо подсказал он.

— Да. — Ее голос стал резче, она тоже вытащила сигарету, и из ее тона испарилась, исчезла всякая сентиментальность, а Алексей с невольным уважением подумал: «Вот теперь мы имеем дело с настоящей Лидой Плетневой…» — Да, я хотела поговорить с тобой, Соколовский. Тебе понравилось то, что ты сегодня увидел в нашем театре?

— А я почти ничего не увидел, — угрюмо сказал он.

— Не надо лукавить. Я ведь не Володя Демичев, меня тебе не провести. Хочешь знать, что я думаю об этой постановке? И обо всех прочих новых работах — тоже?

Официант принес кофе, и это избавило Алексея от необходимости отвечать на ее последний вопрос. Впрочем, Лида и не ждала ответа.

— А думаю я, дорогой мой Алеша, что все это — пшик. Дым, туман, морок. Обман зрения… Володя хорош был в тандеме с тобой, как исполнитель, как второй режиссер. Но самостоятельно он — ноль. И публика скоро разберется. А значит — что? Правильно, значит, театра Соколовского на Юго-Западе больше не будет. Не будет театра, ты понимаешь?

Она отхлебнула горячий кофе, поморщилась — «Какая все-таки гадость!» — и отодвинула чашку в сторону. Потом посмотрела на Соколовского чуть внимательней, чем прежде, и спросила:

— Что ж ты молчишь, Алеша?

— А что я должен отвечать? — Он пожал плечами и мысленно упрекнул себя за излишне театральный жест. Театральности во всей этой истории и без того было навалом. — Чего ты-то ждешь от меня?

— Тебе не жалко своего театра?

— Очень жалко. Мне давно уже было жаль его. Например, в больнице, когда я читал вашу пьеску и понимал, куда вы придете с такими спектаклями. И потом мне тоже было жалко мой театр, когда я говорил с Ванечкой Зотовым, сбежавшим в бармены и оставившим мне на прощание повествование о том, что у вас происходит. И еще тогда, когда читал все эти рецензии про вас… Мне было очень жаль театр. Но я сумел пережить это чувство, избыл его, понимаешь? И к тому же увиденное мною сегодня — это уже не мой театр.

Лида аккуратно положила рядом с невыпитым кофе погасшую сигарету.

— Я не хочу врать тебе, Соколовский, — сказала она медленно и задумчиво. — Я не была тебе верна. Но ты сам виноват в этом. Вспомни, как ты разговаривал со мной, когда я звонила тебе на дачу, и потом еще эта дурацкая встреча в больнице… Но нас ведь связывало гораздо больше, нежели просто любовь, правда же? И поэтому я надеялась, что ты не станешь мстить своей лучшей актрисе.

Он слушал ее, не понимая, чего она от него добивается. А она, убедившись, что он не заговорит по собственному почину, не скажет то, чего ей так нужно было сейчас услышать, вздохнула и четко выговорила:

— Я по-прежнему хорошо понимаю тебя и по-прежнему способна на многое. Поэтому если ты действительно собираешься делать новый театр… Если у тебя готовятся новые проекты…

Алексей не выдержал и засмеялся. Вот оно что! Поверженный лев, оказывается, действительно лучше здоровой и бодренько тявкающей собачки. Лида, выходит, не просто упивалась своей новой властью в театре Демичева, но и готовила себе запасные пути в новом театре Соколовского… Отсмеявшись, он спросил с искренним интересом:

— Неужто ваши дела так уж плохи? А как же те предложения, о которых ты рассказывала мне по дороге в Италию? Разве они потеряли силу?

— Не будь мелочным, Соколовский! — резко отпарировала она.

— Не сердись, — улыбаясь, извинился Алексей. Он и в самом деле не хотел быть злым с нею. — Я же понимаю, что ты не случайно захотела этой встречи, и понимаю также, что любовь в самом деле здесь ни при чем. Но, честное слово, никаких новых проектов у меня пока нет. Я сказал об этом Демичеву лишь для того, чтобы не уходить из театра поверженным. — Его глаза сделались серьезными. — Можешь не верить мне, но это на самом деле так.

Они помолчали. Потом Лида поднялась и сказала так тихо, что Алексей едва смог расслышать ее:

— А знаешь, я ведь и в самом деле любила тебя…

Она изумленно покачала головой, легко подцепила мизинчиком свои темные очки и ушла.

Последующие недели были заполнены у Алексея Соколовского несложными, но крайне важными и значимыми для него делами. Он написал в Париж Пьеру Сорелю, давнему своему приятелю и коллеге, руководившему популярным во французской столице экспериментальным театром, и в тщательно продуманных выражениях попросил его навести справки о госпоже Наталье Соколовской, эмигрировавшей из Советской России в двадцать четвертом году и проживавшей когда-то по указанному им адресу. Ее адрес, сохранившийся на старом конверте, был единственной зацепкой, но Алексей хорошо знал Сореля и был уверен, что, если только существует хоть малейшая возможность разузнать что-то о судьбе бабушки, этот доброжелательный и предприимчивый француз такой возможностью непременно воспользуется. Отправив письмо электронной почтой и получив от приятеля подтверждение о том, что оно получено, Соколовский принялся спокойно ждать, уже внутренне уверенный в том, что его поездка — чем бы ни закончился поиск — состоится обязательно.

Он побывал на геологическом факультете, на кафедре, которая была родной и для Ксении, и для Татки, и долго молчал за наспех накрытым поминальным столом, в окружении тех, кто знал и любил его девочек. А потом, когда коллеги и аспиранты Ксении в буквальном смысле завалили его воспоминаниями о прошлом, он тоже принял участие в этой невеселой, но теплой игре, потому что она означала, что его родных — помнят и что они — живы. Кафедра была в восторге от того, что он привез университету в подарок отличную минералогическую коллекцию Ксении Георгиевны, и, после того как прекрасные, но холодные камни навсегда исчезли из его дома, ему показалось, что смерть его девочек стала совершенно уже нереальной.

Он часто приходил к ним на кладбище, и разговаривал с ними, и просил совета. Ему казалось, что любимые голоса отвечают, и этот ответ содержал в себе все, что хотелось услышать Алексею. Он больше ни разу не встретил на кладбище ту старую женщину, и хотя могилы по-прежнему находились в безупречном порядке, присутствие старухи и ее визиты оказались для него неуловимыми. Жалея, что не спросил ее имени, Алексей разыскал в церкви старого батюшку и, поблагодарив его за все, передал деньги для нее за будущие хлопоты, на год вперед. Священник деньги принял и был приветлив, но Соколовскому показалось, что он не совсем понял, о ком, собственно, шла речь.

Он много читал в эти дни, встречался со старыми коллегами, просматривал новые пьесы, которые приносили к нему для отзыва молодые авторы. С изумлением убедившись, что слово и мнение режиссера Алексея Соколовского по-прежнему ценятся на вес золота, будто и не случилось провалов последних постановок в театре, носящем его имя, он никому не отказывал в консультации или добром совете, но при этом никому и не сообщал о своих дальнейших планах. Москва полнилась слухами об умирающем театре на Юго-Западе и о новых проектах Соколовского, но он не поддерживал этих слухов, как и не опровергал их.

Постепенно приводя в порядок заброшенную квартиру, чиня то одну, то другую мелочь в хозяйстве, разбираясь в шкафах и мало-помалу отчищая до блеска каждый гвоздь в доме, он постоянно мысленно разговаривал с Ксюшей и Таткой и в конце концов окончательно уверился в том, что смерти — не существует. Все говорят, что они погибли?… Ну и пусть их! А для Алексея Соколовского жена и дочь живы. И пусть простят его многочисленные врачи из Клиники неврозов, потратившие на него столько времени, сил и лекарств, если им покажется теперь, что усилия их были напрасны. Пусть они считают его мысли проявлением психопатии, маниакальной навязчивой идеи или как там еще у них называются подобные состояния… Ксюша и Татка живы, и все тут! И хотел бы он посмотреть на человека, который посмеет его в этом разуверить!

Альбомы с фотографиями и старые семейные архивы он оставил напоследок. Он больше не боялся, что фотографии прежних, счастливых дней причинят ему боль или лишат сна ночью. Напротив, каждая фотография, каждое письмо Ксении из экспедиции или Наташки из пионерского лагеря, каждый оплаченный счет за телефонные переговоры с ними подтверждал: их семья существовала и была счастлива! Как ни странно, теперь он с легкостью мог вспомнить каждую мелочь и разрешить любые вопросы, когда-то вызывавшие споры или непонимание между ним и женой. Например, их любимая Таткина фотография — в тот день, когда девочку повели в первый класс, — была хороша по композиции и прекрасно пойманному, озаренному выражению маленького личика, но, к сожалению, размыта и не слишком удачна в техническом отношении. И родители никогда не могли разглядеть, сколько все-таки бантов красуется на аккуратно причесанной дочкиной головке — два или один, но очень пышный. Ксюша утверждала, что лично завязывала ей два бантика, а Алексей вечно спорил с ней, утверждая, что прекрасно помнит «бант, огромный, как пропеллер»… Ему самому было странно, как четко и однозначно он вспомнил теперь и этот праздничный день, и торопливый Таткин завтрак — какао и мамины пончики, и то, как, ворча и боясь опоздания, Ксения торжественно завязала ей два — именно два! — белых чудесных бантика. Ты была права, Ксюша, мысленно признавался Алексей и переворачивал лист альбома, вновь предаваясь воспоминаниям, озаренным его любовью, прозревшей памятью и непрощаемой виной…

И вот от Сореля пришло письмо.

«Ты удивил меня, дружище, — писал он, — и вдобавок чуть было не поставил в весьма неловкое положение. Я-то искал по кладбищам и старым некрологам, а оказалось, что Наталья Кирилловна Соколовская жива и, хоть не совсем здорова, но уважаема соседями и хорошо известна в силу таланта и самобытности своей натуры. Несмотря на весьма преклонный возраст — чуть ли не под сотню лет — и довольно тяжелую болезнь, она до сих пор находится в здравом уме и памяти, хотя все свои дела ведет через поверенную, мадам Лоран. Вот ее адрес, дружище, и сообщи мне, если когда-нибудь соберешься в наши края…»

Когда-нибудь?! Черта с два! Он едет немедленно, вот только сделает визу и найдет официальный повод для путешествия. И еще он повезет с собой подарок — ту самую картину, небольшую и не слишком тяжелую, на которой три невозможно прекрасные девочки ведут вечную, неспешную беседу в саду, каких давно уже нет в России. Пусть эта вещь снова окажется в доме у бабушки, как когда-то, век назад, она висела в доме у ее родителей…

Проблемы с получением визы действительно не возникло, слава богу, у Алексея достаточно было связей, чтобы не затягивать решение этого вопроса, и 19 сентября Алексей Соколовский улетел в Париж.

Глава двенадцатая. Париж, Париж…

Париж встретил его мелким, теплым дождем, но, даже «пропущенный» сквозь эту серую сеточку, город был неуловимо прекрасен. Остановившись в отеле, Алексей сразу же написал Эстель Лоран, сообщив ей свой адрес и цель визита и попросив о встрече с ней. Он дал себе сроку пять дней и решил, что, если эта наверняка крайне занятая дама не отзовется в течение задуманного времени, он и без ее соизволения предпримет попытку повидаться с бабушкой. А пока он бродил по городу, очарованно вдыхая неповторимые синие сумерки Парижа, бесконечно проверял в кармане плаща тонкие листки бабушкиного дневника, с которыми не расставался теперь ни на минуту, — и ждал, ждал, ждал… Ожидание казалось ему бесконечным, и он уже сожалел о том, что не пошел более коротким путем, — в конце концов, явно установленное родство вполне давало ему на это право, — однако делать было нечего: давши слово — держись.

Но уже на третий день его пребывания в Париже, в девять часов утра, когда он еще лениво раздумывал над тем, какой рогалик выбрать с кофейного столика, услужливо поданного ему в номер, в спальне зазвонил телефон. Портье сообщал, что внизу мсье Соколовского ожидает дама, и Алексей, отчаянно смешавшись почему-то, крикнул:

— Да-да!.. Я иду! Попросите ее обождать еще минутку…

Он мгновенно натянул на себя джинсы и рубашку и, выскочив из номера, помчался вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки и не желая дожидаться лифта. Он не знал, с чем встретится сейчас — с приветливым равнодушием, свойственным в общении всем европейцам, с подозрительным недоверием к его истории или с холодным отказом, — но в любом случае это был шаг навстречу той женщине, которая плакала когда-то в далекой России над страницами своего дневника, а ради этой женщины он был готов на что угодно.

В холле он обшарил нетерпеливым взглядом присутствующих и замер в недоумении: не было ни одного человека, который мог бы претендовать на имя «мадам Эстель Лоран». Пара пожилых американцев, с которыми он познакомился еще вчера за ужином, бодрый немец, изучающий свежую газету, какой-то рыжий тинейджер у стойки портье и двое богатых латиносов, бросающих друг другу недвусмысленно масленые взгляды… Он еще раз, уже более спокойно, обвел помещение глазами и, почувствовав разочарование, опустился в ближайшее кресло.

Вероятно, произошла какая-то ошибка; не могло же, в самом деле, у него все получиться так быстро и гладко… Он опустил голову и почувствовал на своем плече чьи-то легкие пальцы. Рыжий бесенок — нет, пожалуй, все-таки не тинейджерского возраста, а чуть постарше — стоял перед ним, улыбаясь озорной рожицей, усыпанной мелкими, веселыми веснушками, и протягивал ему руку для пожатия.

— Вы — Алексей Соколовский, — не вопросительно, а скорее утвердительно произнесла девушка. — Именно таким мы вас себе и представляли.

Ее выговор был очарователен: правильная русская речь, смягченная грассирующим французским акцентом, заставляла вспомнить аристократов девятнадцатого века, одинаково хорошо владеющими обоими языками.

— Но я не совсем понимаю… Вы — мадам Лоран? — растерянно спросил он, лихорадочно отыскивая в памяти те фразы, с которых хотел начать разговор.

Девушка засмеялась.

— Увы, нет. Мне до нее далеко, — притворно вздохнула она. И, заметив, как скованы его взгляд и движения, добавила: — Вы разочарованы?

Он с облегчением заметил, что она просто поддразнивает его, и напряжение вдруг отпустило Соколовского. Он расслабился и посмотрел на собеседницу более внимательно.

— Я не та мадам, которую вы ждали, но зато я — ее дочь. Позвольте представиться: Натали Лоран, студентка Сорбонны, актриса любительской театральной студии и ваша давнишняя поклонница. К тому же ваша книга здесь нарасхват, а бабушка давно вырезает все рецензии на ваши спектакли, которые только может отыскать, и, поскольку мы с вами в некотором смысле родственники, то…

Он ошеломленно слушал эту милую, не грешащую чрезмерной логикой девичью болтовню и не поспевал сознанием за тем ворохом информации, который она обрушила на него в первые же несколько секунд разговора. К тому же он мало что способен был понять сейчас из ее слов. Наталья Соколовская ей бабушка, и, значит, эта девочка и ее мать тоже приходятся ему родственниками. А девочка, вдобавок, откуда-то осведомлена о его профессии и его книге «Мой театр», давно уже переведенной на французский. А еще она умудряется играть в любительском театре, а бабушка, значит, все знала о нем, раз вырезала рецензии с упоминанием его имени… Нет, это было какое-то сумасшествие! Он на мгновение закрыл глаза и затряс головой, чтобы отогнать наваждение, а юная рыжая Натали вмиг замолкла, будто наслаждаясь произведенным эффектом.

— Я понимаю, вы этого не ожидали, — сказала она. — Но мы действительно все про вас знаем. И мама всегда говорила, что надо бы написать письмо. Но бабушка… ох, бабушка, представьте себе, живет воспоминаниями о том, как однажды ей сказали: «Ты только вредишь своей семье, ты опасна для нее!..» И она в самом деле боялась навредить вам. «Даже Ася не ответила на мои письма, — говорила она, — наверное, в России до сих пор судят за связи за иностранцами. Зачем мне портить жизнь моему внуку?…» Мы так и не смогли переубедить ее.

Она рассмеялась звонко и радостно, и Алексей, не находивший ничего особенно веселого в нынешних представлениях иностранцев о России, лишь задумчиво и вежливо улыбнулся в ответ. Он все еще не вымолвил ни слова, кроме первой недоуменной фразы, охотно предоставляя девушке инициативу в разговоре. Но та, кажется, вдруг решила быть более последовательной в общении с гостем и, отыскав глазами дверь в полутемный гостиничный бар, проговорила:

— Может быть, выпьем по бокалу мартини? Я хотела бы о многом рассказать вам, прежде чем мы поедем домой.

Слово «домой» отозвалось в ушах Алексея Соколовского сладким, несбыточно ласковым звоном, но, убоявшись спугнуть это неожиданное, как дуновение летнего ветра, ощущение счастья, он заговорил совсем не о том, что казалось ему наиболее важным:

— Не рано ли для мартини? Еще нет и десяти утра.

— Вовсе нет, — возразила Натали. — А вот не рано ли вы взялись меня воспитывать, дорогой родственник?

Он взглянула на него с хорошо сыгранным возмущением и тут же не выдержала, прыснула; Алексей засмеялся вслед за ней и, пока она буквально тащила его за руку к маленькому столику, подумал, что лед, похоже, сломан. Да, впрочем, и не было его, оказывается, никакого льда…

Она долго мешала соломинкой для коктейля пряно пахнущий напиток в бокале (себе Соколовский взял коньяк — в данном случае это было самым оправданным выбором) и, наконец, подняла на собеседника посерьезневшие, потемневшие глаза. Теперь он видел перед собой не веселого рыжего бесенка, а спокойную и чуть настороженную молодую леди. Натали… Наташа, Татка… В груди у Алексея защемило до того, что стало трудно дышать. В чертах этой девушки, не единым штрихом не напоминавших ему дочь, он вдруг почувствовал, уловил нечто большее, нежели простое сходство, — аромат общей юности до сих пор, пришедшейся на перелом двух опасных веков, схожее выражение лица в минуту задумчивости, родство семей и фамилий, отчаянно и весело гнавшее кровь в молодых жилах. Они не были похожи внешне, эти две девочки, но глазами молодой француженки на Алексея Соколовского сейчас вдруг взглянула Татка, полагающая с восхитительным, всесильным эгоизмом молодости, что она сможет рассказать и объяснить то, чего на самом деле ему не в состоянии объяснить никто на свете.

— Вы не должны осуждать бабушку, — сказала Натали, поглядев на него с некоторым вызовом и словно ожидая возражений, он же терпеливо ждал, не сочтя нужным говорить ей, что осуждать ему и в голову бы не пришло. — И никто не должен. Понимаете, она всю жизнь была очень, очень несчастна. Она вышла за моего деда не по любви; тот долго домогался ее, а она тогда еще не зарабатывала своими книгами достаточно, чтобы вырвать мать из нищеты…

— Наталья Кирилловна пишет книги? — перебил Алексей.

— Писала. Теперь уж, конечно, не может, да вы увидите сами… Но ее мемуары и записки о российском дворянстве и о русской революции были довольно популярны в свое время, хотя и не нашли слишком уж широкого читателя. Дед был такой… — она сделала неопределенный жест, чуть брезгливый, чуть заносчивый, и Алексей снова подумал: как же она молода! — Такой, знаете ли, жлоб. Ни о чем не хотел думать, кроме торговли недвижимостью. Но он ее любил. А она терпела не слишком-то нужный ей брак и все тосковала о своей Асе, с которой пыталась увидеться, но, видимо, опрометчиво и понапрасну.

Алексей Соколовский невольно поднял брови, и Натали заметила это движение изумления.

— Вы не знали? — помолчав, спросила она. — Было несколько эпизодов, когда бабушка предпринимала безумные, просто непростительные для солидной замужней женщины выходки, лишь бы добиться разрешения на въезд в Советы. Впрочем, все эти попытки закончились ничем, но она надеялась, что ее дочь хотя бы знает о них. Ваш дед о них, во всяком случае, точно знал.

Дед… Алексей, словно воочию, увидел его суховатую старческую фигуру, его трость с тяжелым набалдашником — с возрастом у Николая Ивановича Родионова появились неожиданные для его происхождения и карьеры купеческие замашки, страсть к дорогим старомодным вещам, — его выцветшие холодноватые глаза, жилистую, крепкую руку, которой он часто гладил внука по голове… И голос его, размеренный, чуть надтреснутый, вновь прозвучал в памяти Алексея Соколовского: «Твоя бабушка предала меня, нашу семью, свою Родину… Она смогла бросить собственного ребенка…» Ах, дед, дед! Сознательно ли ты обманывал мальчика, слушавшего тебя вполуха и резво семенящего рядом с тобой по дорожке зоопарка, или же ты говорил ему правду, которую создал для себя сам, — ту, что была для тебя единственной правдой в мире?

Алексей усилием воли вновь включился в то, что говорила ему Натали, размешивающая соломинкой остатки коктейля в бокале, и уловил обрывок ее фразы:

— …ужасно долго. Она думала, что этот Бог наказывает ее: ведь он однажды уже дал ей ребенка, а как она поступила с собственной дочерью?… Бабушка даже не смела обратиться к врачам, только молчала и плакала; я знаю, это было так, хотя она никогда не рассказывала мне об этом. Но потом случилось чудо. Они с дедом оба были уже во вполне солидном возрасте, когда на свет появился мой отец. И, может быть, это семейное у мужчин из семьи Лоран, потому что я-то родилась, когда отцу тоже было хорошо за сорок. Моя мать была намного его моложе.

— Была?

— Его уже нет, — спокойно пояснила Натали. И, заметив его виноватый жест, подняла вверх маленькую руку. — Нет, не извиняйтесь, вы ведь не знали об этом. Это случилось давно, и мы с мамой давно привыкли жить без отца. Он был очень хорошим человеком, но смерть приходит чаще именно к хорошим людям, не правда ли?

Он вновь подивился странному сочетанию в этой девочке крайней молодости с жизненной мудростью. Все, что она рассказывала, было ему по-настоящему интересно, потому что приоткрывало тяжелую завесу над судьбой женщины, успевшей стать ему близкой и дорогой — единственно близкой и родной после смерти жены и дочери. И все-таки он не сумел удержаться от невольного желания взглянуть на часы: он ведь приехал в Париж, чтобы увидеть эту женщину, а не слушать рассказы о ней.

— Мама просила меня рассказать вам все это, прежде… прежде, чем вы увидитесь с бабушкой. Она очень ждет вас, и нам хотелось, чтобы эта встреча не оказалась для нее губительно разочаровывающей.

Вся эта подготовка вдруг показалась Соколовскому немного комической. Он улыбнулся Натали:

— Ну и как вам кажется — я не разочарую ее?

Она не отреагировала на его улыбку, а ответила неожиданно серьезно, глядя на него оценивающе и чуть недоверчиво:

— Посмотрим. Во всяком случае, мы обе — и я, и мама — будем рядом и настороже. Вдруг вам придет в голову обидеть бабушку?

Да, они по-настоящему любят ее, понял Алексей. А девушка уже подымалась из-за столика, отодвигая в сторону опустевший бокал. И, храня теперь взаимное молчание, они вышли из бара под мелкий и чистый парижский дождь.

Особняк в одном из парижских предместий, куда привезла его Натали, показался ему ничем не примечательным, хотя и вполне, вероятно, зажиточным домом. Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж и остановились перед дверью в гостиную, откуда доносились звуки рояля. Даже не слишком изощренной музыкальной эрудиции Алексея Соколовского хватило на то, чтобы определить: играли «Элегию» Массне. Выбор вещи показался ему несколько салонным, если не сказать — банальным, и он невольно поморщился; как опытный художник он уж, конечно, срежиссировал бы сцену ожидания с бо`льшим вкусом и меньшей шаблонностью. Однако в звучании этой знакомой с детства вещи было столько силы, экспрессии и подлинного чувства, что уже через минуту Алексей переменил свое мнение об исполнителе в лучшую сторону, невольно заслушавшись чарующими звуками.

— Что же вы остановились? — спросила девушка, заметив, как неуверенно застыл он у входа в гостиную. А потом, поймав его настороженный взгляд, легонько подтолкнула и тихо добавила: — Я не пойду с вами. Мама хотела для начала поговорить с вами наедине.

И он шагнул вперед, еще успев уловить краешком смятенного сознания, как исчезла, растворилась в просторном холле Натали. Алексею казалось, что вот теперь, сейчас, он действительно остался совсем один в незнакомом ему мире, и невозможно понять, не делает ли он ошибки, открывая дверь в незнакомую комнату, и нужна ли ему эта дверь, и нужен ли шаг вперед…

Высокая статная женщина поднялась из-за рояля ему навстречу. Спокойное, задумчивое лицо. Волосы цвета темного меда, разделенные прямым пробором и свободно ложащиеся на плечи тяжелым каскадом. Серьезные глаза того неопределенного, часто меняющегося зеленого цвета, который так любят изображать на своих картинах художники. И неторопливая, полная внутреннего достоинства плавность жестов, коей невозможно обучиться ни в одной школе хороших манер, — она дается с рождения, и только некоторым, немногим счастливчикам… Он не сумел бы сейчас сказать о внешности и манерах этой женщины ни одного конкретного слова — хороша она или нет, притягательна ли, волнующа ли? Она просто была здесь, и ни комнаты, ни дома без нее, похоже, существовать бы не могло.

— Вы — Алеша… Алексей Соколовский, — произнесла женщина. И, улыбнувшись как-то неуверенно и трогательно, добавила: — Я давно уже знаю вас.

Он наклонил голову, внутренне подивившись этому мягкому, почти интимному «Алеша», сорвавшемуся с ее губ. Ее выговор был еще мягче, чем у дочери, но значительно менее правильным, и акцент ощущался резче. Ну еще бы, мельком подумал он, ведь Натали слышала русскую речь в доме отца и бабки с рождения, а ее мать вошла в эту семью, уже будучи взрослой…

— Я очень рада познакомиться с вами. — Она подошла к нему совсем близко и протянула ухоженную руку. Глаза все еще внимательно изучали гостя, не вымолвившего до сих пор ни слова. — Наталья Кирилловна с нетерпением ждет вас.

— Я тоже жду этой встречи, мадам Лоран. Я очень долго шел к ней…

Она протестующе покачала головой:

— Прошу вас — просто Эстель. Ведь мы родственники. И если вы до сих пор ничего не знали о нас, то мы-то прекрасно осведомлены о вашей жизни. Будь моя воля, умей я переубедить свою свекровь, мы давно бы уже познакомились с вами и Ксенией, а наши девочки стали подругами… Как, кстати, поживает ваша семья? Надеюсь, ваши близкие здоровы?

Ему показалось, что небо обрушилось на него. В спокойном взгляде этой холеной, мгновенно ставшей ему неприятной женщины он прочел вежливое равнодушие, ту самую ни к чему не обязывающую любезность, которая заставляет даже малознакомых людей задавать друг другу вопрос: «Ну, как дела?» — и торопиться дальше, не удосужившись выслушать ответа… Конечно, они не обязаны были знать, что именно приключилось в последние месяцы с человеком, о жизни которого они якобы так «хорошо осведомлены». Но и этот человек тоже не обязан, в сущности, раскрывать душу перед первою же встречной, даже если она и отрекомендовалась родственницей. И, сцепив зубы, Соколовский только пробормотал: «Благодарю вас», отводя взгляд и озираясь.

Только теперь он разглядел комнату, в которой находился. Выдержанная в светло-серебристых тонах, она точно была декорирована таким образом, чтобы служить достойным обрамлением своей аристократичной хозяйке. Серо-зеленоватое платье Эстель, очень простого покроя — единственным его украшением был широкий волан на груди, — «звучало» в холодноватом интерьере гостиной так же естественно и гармонично, как несколько минут назад звучала в нем «Элегия» Массне. Мебель орехового дерева, явно старинная, с годами приобрела тот же теплый, спелый, медовый оттенок, которым отсвечивали волосы женщины. А украшений вокруг было так же мало, как и на самой хозяйке: у нее — единственное кольцо, на стенах — несколько картин и гравюр, тоже выдержанных в неброских тонах.

Гравюры?… Да-да, и причем отчаянно знакомые. Сердце Алексея екнуло, и он подошел поближе, чтобы разувериться в своей нелепой догадке. Но все оказалось правильно: это были гравюры, мастерски сделанные с его афиш, его рекламных плакатов, с фотографий его актеров и сцен из спектаклей, некогда триумфально прошествовавших по Москве или же зарубежным фестивалям и получивших хорошую прессу. Афиша с последнего Венецианского фестиваля тоже была здесь, и он поразился тому, насколько полной была коллекция, собранная его бабкой: кажется, в маленьких фотографических рамках, в альбомах, развернутых на столике у камина, было собрано все, что только могло рассказать о Соколовском, показать Соколовского, преподнести его в наиболее выгодном свете… Он и сам не мог сказать, приятно или же оскорбительно для него было вдруг обнаружить в незнакомом доме столь нескромный интерес к малейшим нюансам его жизни. Но когда он обратил к Эстель Лоран недоумевающий взгляд, та, до сих пор молча наблюдавшая за ним, только кивнула в ответ.

— Вы давно живете здесь, Алеша, — тихо поговорила она. — Мы привыкли, что в этом доме не трое, а четверо хозяев.

Это было уже слишком для Соколовского. Он попытался скрыть свое смущение за поддельным интересом к картинам, которые, в отличие от гравюр, изображали незнакомых ему людей, за легким и необременительным разговором ни о чем, но мозг его пилили две фразы, вспыхивающие в нем с попеременной, навязчивой частотой: «Надеюсь, ваши близкие здоровы?…» и «Вы давно живете здесь, Алеша»… Наконец, почувствовав, что обмен репликами приобретает все более принужденный характер и что с него хватит, он оставил попытки выглядеть светским собеседником и обратил к хозяйке прямой взор:

— Могу я все-таки увидеть Наталью Кирилловну?

И сам попытался смягчить неуместную грубость вопроса:

— Вы понимаете, я ведь приехал в Париж только для этого…

Она улыбнулась:

— Я понимаю. Я ждала этого вопроса уже полчаса и удивлялась, почему вы были так терпеливы со мной.

Он машинально отметил про себя «иностранное» построение фразы — впрочем, ей не отказать было в некотором изяществе — и послушно направился вслед за Эстель. Часы его жизни тикали все быстрее, время свернулось в тугой упрямый комок, и он почти перестал понимать, где находится, когда перед ним распахнулась еще одна дверь и медленный голос, который когда-то он уже слышал во сне, сказал: «Войдите».

Руки были старыми — очень старыми, очень сухими, с нервно перебирающими пальцами. Эти руки лежали на коленях, покрытых теплым клетчатым пледом, и он уставился на них, не в силах отвести взгляд и поднять глаза на лицо, которое наверняка было таким же старым. Все трое молчали, потом за его спиной тихо прикрылась дверь, и он понял, что Эстель Лоран вышла, оставив его наедине с женщиной, встречи с которой он так ждал.

Что-то неумолимо и странно тянуло его вперед, что-то заставляло пошевелиться и очнуться, и он наконец понял, что это было: чужая воля, чужие ищущие глаза и рука… да, рука, чуть приподнявшаяся было с колен и тут же вновь бессильно упавшая на плед.

— Алеша, — услышал он слабый голос и поднял взгляд.

Старая женщина в кресле улыбалась ему всем своим существом. Сердце его сжалось и пропустило положенный удар, он не мог понять, что именно чувствует сейчас, да и должен ли он вообще что-нибудь чувствовать?… Может быть, все это было лишним, ненужным в его жизни, может, он выдумал эту женщину и эту поездку, лишь бы уцепиться за соломинку, которая на самом деле даже не способна выдержать его веса, не то что вытащить из трясины? Но бабушка смотрела на него, и Алексей не в силах был объяснить самому себе, почему это лицо показалось ему таким знакомым. Возможно, его он тоже видел в своих снах, — во всяком случае, и прищуренные глаза, и старческие, но все еще красиво изогнутые губы, и каждая морщинка на лбу выглядели так, точно он встретился со старой знакомой, с которой давно не виделся, но чьи портреты все еще украшают семейные альбомы. Он подошел к женщине и опустился на пол рядом с ней, взяв ее за руку; он не знал, что сказать, и стал даже тяготиться своей непредсказуемой сентиментальностью, как вдруг Наталья Кирилловна едва заметно пошевелила пальцами в его ладони и ворчливо произнесла:

— А у тебя холодные руки, дружок. Ты что, мыл их ледяной водой?

У Соколовского мгновенно стало легче на душе. Сообразив, что первая, самая тяжелая минута позади и что длинных излияний не будет, поняв, что ему больше не угрожают ни слезы, ни откровения, ни мокрые поцелуи, он вдруг почувствовал себя мальчишкой, которого ругает старая бабка, и смиренно произнес:

— Признаться, я их вовсе не мыл. Мне, знаете, как-то не предложили…

— Позор! — с деланным возмущением сказала старуха и уже громче произнесла: — Что, и чаю не предложили тоже?

Алексей уловил в ее голосе смеющиеся нотки, но, решив подыграть ей, сокрушенно развел руками.

— Эстель! — громко и властно воскликнула бабушка. — Почему моего внука не накормили в этом доме? Неужели за всем должна присматривать я сама?!

Дверь мгновенно распахнулась, и Соколовский успел заметить выражение настоящего испуга, мелькнувшее на лицах Эстель и Натали, которые, похоже, не дыша стояли за порогом комнаты все это время, держа наготове сердечные капли. Однако одного взгляда на грозно нахмуренные брови Натальи Кирилловны и на слегка злорадную ухмылку гостя им оказалось достаточно, чтобы с облегчением рассмеяться — сначала несмело, потом все громче и громче.

Алексей и сам бы не смог ответить, как получилось, что вскоре весело и обезоруживающе рассмеялись все четверо. Звонко хохотала, утирая выступившие слезы, его юная рыжеволосая сестричка — в самом деле, он только сейчас сообразил, что Натали ведь была ему двоюродной сестрой; доверчиво, хотя и несколько грустно, улыбалась ему Эстель Лоран (интересно, сколько же ей лет, впервые задумался Соколовский); с безмятежной и мудрой усмешкой наблюдала за ними бабушка… На какой-то неправдоподобно-короткий, безумный миг ему вдруг захотелось, чтобы это и была его семья — старая женщина, прикованная к креслу, красавица средних лет с зеленоватыми глазами и веселый рыжий бесенок, носящий имя его умершей дочери. И, мысленно тайно погрустив над этой нелепой, несбыточной идеей, Алексей вдруг ощутил, как уходит, растворяется боль, с которой он уже сжился за последние месяцы, и как приходит на смену ей то, с чем жить неизмеримо легче — сожаление о прошлом, светлая грусть о потере, вечная любовь к тем, кого мы потеряли, и вечная память о них…

А потом потянулся самый длинный и странный день в его жизни, наполненный моментами узнавания, острыми прикосновениями к прошлому, сожалениями о несбыточном будущем и проблесками невнятного, непонятного ощущения счастья в настоящем. Они обедали в огромной светлой столовой, и Наталья Кирилловна, наблюдая, как разливает Алексей по бокалам золотистое шабли, вдруг заметила, будто само собой разумеющееся:

— Твой прадед очень ценил этот сорт. Жаль, что он уже не успел попробовать вино этого урожая, ему бы понравилось.

И человек, которого он никогда не видел, но которого помнил по захлебывающимся, острым строчкам бабушкиного дневника, вдруг встал перед ним во весь рост и наполнился живой плотью: ведь если ты знаешь, какое вино ценил твой прадед, ты уже немало можешь рассказать о нем!..

Потом он вывез кресло с бабушкой на недолгую прогулку в сад, мокрый от недавно закончившегося дождя, и она, ведя разговор ни о чем неожиданно, заметила: «Посмотри, какой необычный стальной цвет у сегодняшнего неба. Точно такие глаза в детстве были у Аси. Скажи, а у твоей матери сохранился этот оттенок?» И он, совершенно запутавшись в прошлом, настоящем и будущем, едва сообразив, что его мать и есть Ася, растерянно отвечал, изумляясь точности ее любящей памяти: «Вы правы, у мамы действительно были жемчужно-серые, редкого, странного оттенка глаза… Они очень нравились моему отцу. И моему деду тоже».

Легкая усмешка тронула губы бабушки, и она заметила с интонацией неуловимого женского превосходства:

— Да, у Николая Родионова всегда был хороший вкус.

А Соколовский смотрел на нее и понимал, что, наверное, в этот миг женщина, пережившая двух мужей и двух своих детей, видит внутренним взором то, о чем даже не догадывается ее внук, и за ее словами могут скрываться бездны, недоступные для другой человеческой личности и составляющие тот микрокосм, который и зовется чужой судьбой.

Все чудо было в том, что мало-помалу эта судьба вовсе перестала казаться ему чужой; за один лишь день, не проявляя никакой видимой заботы об этом, Наталья Соколовская добилась того, что ее внук ощутил не только близость к ней и дому, в котором она жила, но и странное чувство родства со всеми обитателями этого дома. Черный кот Маркиз, весь вечер пролежавший в гостиной рядом с камином, показался ему знакомым с детства; разговоры Эстель с дочерью о поклонниках Натали зримо напомнили ему такие же смешливые разговоры, которые совсем недавно еще вели Ксюша с Таткой; строгие гравюры на стенах оказались для него роднее тех самых знакомых афиш, с которых были скопированы; а бабушкины замечания о том или ином событии в ее жизни — о чем он знал из дневника либо догадывался или вовсе не подозревал, — так вот, эти замечания представлялись ему не предназначенными нарочно для развлечения заезжего гостя, а глубоко запрятанными сокровищами, ждавшими только его и представлявшими смысл лишь для него, Алексея Соколовского.

Он и сам не мог бы объяснить, отчего отверг приглашение остаться здесь на ночь, отчего вдруг заторопился к независимости и одиночеству, может быть, даже и ненужным ему, — но, во всяком случае, вечером он уходил из этого дома спокойным и прирученным, точно пес, только и ждущий, кто бы согласился его приручить. Дождь снова укрыл Париж прозрачной мерцающей пеленой, и в ней затерялись, растаяли последние слова провожавшей его в своем неизменном кресле Натальи Кирилловны: «Мы завтракаем в десять, дорогой мой. Но уже в восемь тебя будут ждать кофе и свежие булочки. Я ведь еще не знаю — вдруг ты у нас ранняя птичка?…»

Дождь все еще шел, когда Алексей вернулся в отель. Его комната вдруг показалась ему немыслимо пустой и темной; он долго стоял у окна, и призраки прошлого заглядывали ему в глаза, обещая несбыточные вещи и пытаясь утешить его в том, в чем утешить нельзя.

Глава тринадцатая. Семья

Он сидел в маленьком уличном кафе неподалеку от музея д’Орсэ и ждал Эстель; та опаздывала, и у него было время, чтобы побыть наедине с собой и разобраться в том, что же все-таки происходит.

За неделю, проведенную им в Париже, и за несколько последних дней, почти полностью прожитых им в доме Натальи Кирилловны Соколовской, никто ни разу не усадил его перед собой и не прочел лекцию о том, как жила до сих пор эта семья без него. Алексей так и не знал до сих пор, какая болезнь приковала его бабушку к креслу; он по-прежнему не догадывался о причинах ее поступков, не понимал ее характера, не улавливал мотивов той или иной фразы. Он еще не вручил ей привезенную в подарок картину, не выяснил ее мнения о своих спектаклях, не рассказал — и это было, пожалуй, самым странным, — что его жены и дочери больше нет… Но, не говоря о своих чувствах, они, кажется, успели дать друг другу главное — выказали взаимную общность, взаимный интерес и взаимное сходство. Все дело в том, что бабушка приняла его в свое сердце и в свою жизнь так, как если бы ничего другого и не могло быть; словно знакомы они были тысячу лет и он особо не нуждался ни в ее рассказах, ни в пояснениях, ни в том, чтобы ее узнать получше. Она обращалась с Алексеем, как с внуком, которого растила и любила с самого момента рождения, и это сбивало его с толку, хотя и давало возможность избежать излишне прочувствованных разговоров. И вот теперь он ждал Эстель, чтобы впервые поговорить с ней наедине — та первая, нервная встреча была, разумеется, не в счет — и задать ей вопросы, в ответах на которые он нуждался.

Моросящий дождь уже сменился в Париже ласковым, греющим душу и тело осенним солнцем, и Соколовскому хорошо было сидеть здесь, лениво наблюдая за стариком, примостившимся за соседним столиком, и спящей собакой у его ног, за непрерывным людским потоком, струящимся мимо, за причудливой игрой света и тени на тротуаре, над которым колыхались цветные зонтики кафе и узорные листья каштанов. В такие вот спокойные, не обремененные болью минуты он думал о том, что непрерывная цепь событий, приведших его сюда и кажущихся ему такими логичными и неизменными, на самом деле лишь прихоть случая, насмешка судьбы и что тень, навсегда омрачившая его жизнь, на самом деле не более чем естественное состояние человека, спасаться от которого так же бессмысленно, как пытаться уйти от судьбы.

— Одиночество — это приговор, которого не отменяют, — пробормотал он, не отдавая себе отчета, что говорит вслух.

И тут на него упала другая тень — живая, звучащая, человеческая.

— Вы всегда так легко выдаете свои потаенные мысли посторонним? — спросила, улыбаясь, Эстель, и он понял, что она слышала его слова, обращенные к самому себе.

Она стояла перед ним, высокая и почти величественная, в длинном черном пальто, полы которого чуть расходились книзу. Глядя на него сверху вниз, женщина, казалось, ожидала чего-то, и весь ее облик — строгий, элегантный и какой-то «дорогостоящий» — вдруг представился ему чужим и незнакомым.

Он поднялся, бережно взял в ладони протянутую ею руку и вместо приветствия промолвил:

— Прошу вас, садитесь. Я очень рад вам, Эстель.

На самом ли деле так, мелькнула у него в голове шальная мысль? Рад ей — такой непонятной, такой чужой? Но Алексей не дал этой мысли завладеть своим сознанием и поинтересовался почти машинально:

— Что вам заказать?

— Только минеральную воду, пожалуйста. Я хотела сегодня показать вам д’Орсэ, но потом мне нужно будет вернуться на работу.

— Я не знал, что у нас в программе поход в музей, — удивился Алексей, немножко досадуя на то, что она распорядилась его временем без его ведома, и в то же время радуясь, что тема разговора образовалась сама собой.

— И еще вы не знали, что я работаю, не так ли? — слегка поддела его Эстель. Он кивнул, и она продолжила: — А между тем в нашей семье, представьте себе, не принято бездельничать. У меня свой собственный бизнес — туристическое агентство. Я принимаю туристов со всего мира, в том числе: русских, и показываю им Париж — лучшее, что есть в моей жизни, если не считать, конечно, Натали.

— Вы так любите свой город?

Она усмехнулась:

— Слава богу, что вы не спросили, люблю ли я свою дочь. Разумеется, да, Алеша…

Это уменьшительное имя вновь резануло Соколовского по сердцу — с такой же интонацией его, бывало, произносила Ксения, — и с непонятной тоской он вдруг подумал: да что я делаю здесь? Разве здесь мое место?

Тем временем юркий, моложавый официант принес красное вино для него и минеральную воду для Эстель, и они умолкли, ожидая, пока займут свое место на столе высокие стеклянные бокалы и пенящаяся жидкость — шипуче-прозрачная в одном из них и густо-красная, точно кровь, в другом — заполнит их до краев. Алексей увидел, как красиво и легко, словно в замедленном кадре, поднялась рука женщины, каким отточенным, плавным движением пальцы обхватили хрупкую ножку бокала, и поразился, насколько естественной при всей ее эффектности была внешность Эстель; она так гармонично вписывалась в любую обстановку, любое обрамление, что ей не нужна была красота в привычном понимании этого слова, вполне достаточно было одного жеста, и жест навсегда врезался в память, точно отпечаток раковины в древнем камне. Ему нравилось любоваться ею, но ее холодноватые манеры и чуть грустная, «закрывающаяся» от собеседника улыбка обескураживали его и не давали распахнуться навстречу.

— Расскажите мне о бабушке, — неожиданно для себя попросил он. — Давно ли она прикована к креслу?

— Давно. — Эстель спокойно отпила из бокала и поставила его на столик. — Пять лет назад, когда умер мой муж, ее разбил инсульт. С тех пор Наталья Кирилловна не может двигаться. Первое время она еще работала — диктовала мне новые главы своей последней книги, письма к знакомым издателям, даже строфы стихов… Но это не могло продолжаться долго.

— Конечно, ведь у вас много и других забот, — понимающе кивнул Алексей. — Но, может быть, если нанять секретаря?…

Изумленные холодные глаза обдали его призрачным зеленоватым светом.

— Дело не в моих заботах. Я бросила бы любые дела, если бы моя помощь нужна была Наталье Кирилловне. Просто чрезмерно интенсивная интеллектуальная деятельность теперь оказалась излишне утомительной для нее. — Во взгляде Эстель плеснули острые льдинки, и уничижительным тоном она добавила: — А что касается секретаря, то об этом не могло быть и речи. Ваша бабушка не стеснена в материальном смысле, расходы на секретаря для нее — пустяк, но дом для нее — слишком постоянная величина, чтобы она согласилась терпеть в нем кого-то временного.

— Я не хотел вас обидеть, — неловко извинился Алексей. И тут же сам бросился в атаку: — Однако вы сами отчасти виноваты в том, что я задаю столь бестактные вопросы. Ведь я почти ничего не знаю о вас. Ни о вас, ни о Натали, ни о собственной бабушке. Вы великодушно приняли меня в свой дом, как родного, но именно поэтому, наверное, так и не удосужились объяснить принятых в вашей семье порядков. Например…

Но тут он осекся, потому что вопросы, отчаянным вихрем вдруг закрутившиеся у него в голове, вовсе не походили на вежливые расспросы «о семье и о бабушке», которых, наверное, теперь ждали от него. Например, сколько вам лет, Эстель, мысленно закончил он свою мысль. И почему за пять лет, минувших со дня смерти вашего мужа, вы не вышли замуж? И есть ли у вас сейчас друг? И в самом ли деле вы так привязаны к вашей свекрови, как пытаетесь показать, или же у вас есть и другие мотивы, темные и двусмысленные, какими почти всегда бывают скрытые мотивы человеческого поведения?… Алексей знал, что не выговорит вслух ни одного из этих вопросов, однако каждый из них неожиданно показался ему жизненно важным.

А Эстель задумчиво смотрела на него, крутя одной рукой опустевший бокал, а другой безуспешно пытаясь справиться с непокорными, длинными прядями волос, которые ветер то и дело задувал ей на лицо, словно опуская непроницаемую завесу перед нескромными взглядами Алексея Соколовского.

— Но и я ведь тоже ничего не знаю о вашей семье, — тихо возразила она, и в ее устах слово «семья» вдруг непостижимым образом приобрело тот самый интимный смысл, который не решался придать ему Алексей. — Вы ничего не рассказали нам ни о последних, после Италии, событиях своей жизни, ни об учебе вашей Наташи, ни о своих отношениях с Ксенией…

Два этих имени, как всегда, захлестнули его сознание шквалом эмоций; он задохнулся в петле, перехватившей горло, и, не успев сообразить, что именно произносят его застывшие, как после заморозки, губы, неосознанно выдал обнаженную, горькую, ничем не прикрытую правду:

— Я совсем один, Эстель. Их больше нет. Они погибли в мае, во время научной экспедиции…

Дальнейшее все произошло в мгновение ока. Ее рука рванулась через столик навстречу его руке в извечном женском порыве помочь и утешить, широкий рукав пальто сбил с хрупкой ножки стеклянный бокал, и тонкое запястье женщины упало на острые стеклянные осколки. Кровь из небольшого, но глубокого пореза так и брызнула на стол, мешаясь с пролитым красным вином, и Соколовский, застывший было от неожиданности, вдруг совсем обезумел от вида этой крови. Потемневшие зеленые глаза смотрели на него с выражением боли и странной неги, мягкие губы улыбались ему беззащитной улыбкой, а он не видел, не замечал ничего, потому что, как сумасшедший, целовал и целовал это запястье, то прижимая его к лицу, то баюкая на груди ее раненую руку, точно то был его ребенок, пострадавший по его вине и ждущий спасения…

— Посмотри, — тихо позвала Эстель. — Ты где-нибудь еще видел такие оттенки малахита и бирюзы?

«Да, — хотелось ответить ему, — в Ксюшиной коллекции…» Но он промолчал и только еще раз поднес к губам ее руку.

Они ходили по д’Орсэ больше часа, и у Алексея давно кружилась голова от размытых красок импрессионистов, от сумрачного воздуха старинных залов, от слоистого запаха старых картин и старой мебели. В его глазах давно смешались лиловые сумерки, спускающиеся на Нотр-Дам, и зеленая дымка парижских предместий, коричневатая вода Сены и бледная голубизна осеннего неба над бульварами. Он и сам уже не знал, что он видит в реальности, оглядываясь на часы и минуты, проведенные в музее, а что его взгляд лишь выхватил с полотна, столь же живого и дышащего, сколь живой была женщина рядом. Женщина, чью руку он до сих пор боялся отпустить.

Запястье Эстель давно было перевязано тонким батистовым платком, и никто из них теперь бы не мог сказать, кому именно следовало извиниться за то, что произошло в кафе, а был ли причиной крови и боли ее ненужный вопрос или его неверный ответ, пожалуй, теперь не имело значения. Словно по молчаливому уговору ни о бабушке Наталье Кирилловне, ни о семье Соколовского не было больше сказано ни слова. Они ходили рядом и говорили об импрессионистах, и чувство нежданной, непрошеной близости, пронзившее Алексея еще тогда, за столиком, приобретало какие-то гипертрофированные размеры и начинало мучить его своей безнадежностью.

«Как ты думаешь?…» — спрашивала вдруг Эстель и легко бросала вопрос, который прежде не раз возникал у него в сознании; и то, что она тоже задумывалась об этом, казалось ему и огромным счастьем, и странным совпадением. «Ты знаешь?…» — через несколько минут говорила она, и вновь звучали слова, точно подслушанные в его ночных снах. «Ты хочешь?…» — и он понимал, что даже самое его мимолетное желание отныне будет угадано, и это бесило его и одновременно заставляло благоговеть, потому что он не хотел — не хотел! — вновь попадаться в эти ловушки любви и нежности и еще потому, что слишком велика теперь была опасность попасться в них. С ним происходило сейчас то же самое, что бывало с миллионами мужчин до него и конечно же будет и после, им овладела иллюзия родственности душ, совпадения мыслей, равенства чувств, и оттого, что он не был уверен, иллюзия ли это или все же реальная плоть вновь возникающих отношений, буквально едва не сходил с ума. И желал продолжения, и боялся его, и надеялся на все большее, не смея, казалось, надеяться ни на что на свете…

Потом они долго сидели в саду Тюильри, и она все так же откидывала с лица непослушные пряди волос, а Алексей по-детски держал ее за свободную руку, блаженствуя в легком, ни к чему не обязывающем молчании. Он с изумлением заметил на соседней скамейке того самого старика, которого видел в кафе, пока ждал Эстель, и все та же пегая собака лежала у его ног, подставляя сентябрьскому солнцу длинные лохматые уши. Старик дремал, свесив голову на грудь, крючковатая палка сиротливо притулилась рядом с ним, и в этом парижанине Алексей вдруг увидел себя — через много лет, после долгих странствий, в плену своих воспоминаний… Увидел и усмехнулся несбыточности этой грезы.

Когда она прервала молчание, он понял, что давно уже подсознательно ждал этого момента — ждал и отчего-то страшился его.

— Я должна идти. Меня ждут.

И она тихо высвободила почти затекшую руку из его ладоней.

— Я помню… Тебе нужно на работу, — Алексей откликнулся эхом.

— Ты придешь к нам вечером?

— А ты будешь ждать меня? — ответил он вопросом на вопрос.

Эстель вскинула на него взгляд, и Алексей уловил в нем неожиданно неприязненную нотку, повергшую его в ужас. Как ни странно, одобрение или неодобрение этой женщины теперь неоправданно много значили для него. Впрочем, выражение ее глаз тут же сделалось прежним, и она мягко напомнила ему:

— Наталья Кирилловна будет ждать тебя — и только это имеет значение, Алеша. А мое ожидание или неожидание… да разве это главное?

И Алексей едва не задохнулся от обиды, нанесенной ему сейчас этим нежным, приветливым голосом. Значит, их совпадения, их разговоры, их руки, соединенные вместе в течение столь долгого времени, — это не главное? Ну ладно… Он и сам понимал, что ведет себя, как мальчишка, что между ними еще не произошло ничего, что давало бы ему право на обиды, — ровным счетом ничего. Но он не в силах был совладать с собой, посмотрел на Эстель, словно ребенок на взрослого, отнявшего у него игрушку. И, заметив этот взгляд, она улыбнулась ему и погладила по плечу — тоже как взрослый, утешающий несмышленого малыша.

Она ушла по дорожке сада, оставив его размышлять о случившемся и строить планы на вечер. Собственно, до вечера было еще далеко, и он наконец-то занялся делами, коих у него было не так уж много, но которые тем не менее он все эти дни откладывал, как бы отрекаясь от своей прошлой профессиональной жизни. Он инстинктивно сторонился прежнего Алексея Соколовского, боясь утащить за собой в будущее весь прошлый груз ошибок, бед и потерь. А потому даже любимая некогда работа, даже театр, даже творчество не манили его сейчас, слишком напоминая ему о том майском дне, что стал для него одновременно и днем триумфа, и днем горя.

Тем не менее его звонков в Париже еще ждали, и он потянулся к своей потрепанной записной книжке. Пьер Сорель, помогший ему в поисках бабушки, искренне обрадовался, услышав его голос, и даже спросил, не хочет ли Алексей попробовать себя в небольшой антрепризе, которую он сейчас затеял, однако Соколовский вежливо поблагодарил коллегу и сказал, что подумает, ничуть не собираясь при этом исполнять этого обещания. Марина Морозова, его бывшая прима — из самых первых, давних, — вышедшая в свое время замуж за француза и перебравшаяся в Париж, едва узнав его, окатила бурей несоразмерных ситуации восторгов и предложила встретиться, но и здесь Алексей сумел отказаться, не обидев собеседника, что поистине удивительно, если вспомнить, что речь шла о женщине и актрисе. Вообще-то, собираясь во Францию, он подумывал о возможности такой встречи — Марина когда-то была для него чуть большим, нежели просто ведущей актрисой, однако теперь ее голос в телефонной трубке показался ему слишком далеким и слишком прокуренным… Еще несколько звонков — одному из организаторов Авиньонского фестиваля, бывшему приятелю по средиземноморскому круизу, французскому коллеге, с которым он познакомился в Венеции, и… да, пожалуй, и все. Положив телефонную трубку в последний раз, Алексей с изумлением понял, что дела его в Париже кончились, не успев начаться, и в его в планах нет ничего иного, как только снова отправиться в особняк, уже слишком хорошо знакомый его чувствам.

Он решил передать картину, привезенную из России в подарок бабушке, в последний день, перед самым отъездом, на прощание. А нынешний вечер они тихо проговорили вдвоем о тех годах, о которых когда-то писала она в своем дневнике, и о тех людях, кого знала в начале их жизни, а Алексей застал только в конце. Бабушка ни словом не обмолвилась о том, стало ли ей известно от невестки о гибели его жены и дочери, только была особенно с ним нежна и чаще обычного пожимала его ладонь своей сухой, усталой и испещренной коричневыми старческими пятнышками рукой. Эстель молчала весь вечер, изредка бросая на Алексея странные взгляды, не дающие ему покоя своей непонятной интонацией. Он же, порабощенный своей благодарностью к ней за ту живую, любящую реакцию, с которой она встретила его признание в кафе, недоумевал: почему теперь она отдалилась от него, где он сделал непоправимую ошибку?

А Натали, словно из духа противоречия, напротив, громко шутила и хохотала четыре часа подряд, пытаясь отвлечь внимание Алексея от разговоров с бабушкой, и под конец взяла с него твердое обещание в ближайшие дни познакомиться с ее друзьями из молодежной театральной студии и организовать для них нечто вроде мастер-класса. Он пообещал с легким сердцем, потому что оставшиеся дни в Париже были полны абсолютной свободой, и встреча со студентами могла привнести в них осмысленность и радость, которых давно уже не было в его жизни. При этом Алексей едва ли отдавал себе отчет в том, что именно осмысленностью и радостью были наполнены для него утренние часы в музее д’Орсэ и именно ради этих немногих, но таких счастливых часов он тянулся теперь к любому человеку, который помог бы ему стать хоть чуть-чуть ближе к Эстель Лоран.

Эти ребята были действительно прелестны! Соколовский и сам не ожидал, что до такой степени ему понравится то, что творили на маленькой импровизированной сцене товарищи Натали. Это был театр конечно же любительский, но в нем не оказалось ничего от той «самодеятельности», которая так антагонистична подлинному искусству: ни ложного пафоса, ни многозначительной безвкусицы, ни сумятицы в выражении мыслей. Сюжет, разыгрываемый участниками студии, был расхож и знаком любому театралу, но они внесли в него столько свежести, изящества и молодого задора, что наблюдать за происходящим на сцене было просто радостно.

— Вам нравится? — Натали подбежала к нему во время короткого перерыва — раскрасневшаяся, разгоряченная и такая юная, что он невольно залюбовался ею. — Мы не кажемся вам смешными?

Он искренне покачал головой:

— Совсем нет, напротив. Я с удовольствием работал бы с такими актерами. Я не понимаю языка, но он и не нужен в ваших этюдах. Мелодии движения, интонаций и без того доходят до зрителя. — И, помолчав немного, добавил, рассеянно глядя поверх ее рыжей головки: — Здесь все так естественно и просто, Натали. Естественно, просто и… красиво.

— Правда? — Ее глаза засветились восторгом. — Вы даже не представляете себе, как это важно для нас! Ведь и наш режиссер, и мы все — искренние поклонники вашего московского театра. А уж что тут было, когда я сказала ребятам, что вы мой родственник!..

Она обернулась к сцене и что-то крикнула на своем певучем французском; и в мгновение ока Алексея окружила стайка юнцов с блестящими глазами и разметавшимися волосами — светлыми, темными, золотистыми… Он не успевал пожимать протянутые руки, не успевал запомнить имена, звучавшие со всех сторон — «Николь…», «Жаннет…», «Тома…», — голова у него закружилась от избытка звуков и впечатлений, но головокружение это было приятным, и он не хотел избавляться от него. Студенты что-то говорили ему, добровольная переводчица Натали умудрялась выхватывать из общего гомона какие-то фразы, а он только кивал то одному, то другому и с невольной завистью, свойственной всем сорокалетним, думал о том, как же все-таки хороша молодость. Даже утомление придавало этим ребятам не вялость, а какую-то особенную медлительную грацию в движениях; даже запах пота в их плотном кружке казался не отталкивающим, а здоровым, спортивным и почти возбуждающим. Точно так же он, бывало, воспринимал и ощущал Татку, когда она прибегала со своего шейпинга, которым одно время увлекалась, и вихрем проносилась мимо работающего в кабинете Соколовского, одаривая отца поцелуем на бегу и обдавая той самой аурой спешки, свежести и отчаянной, безграничной молодости…

— А как вы думаете, мсье Соколовский… — раздалось над его ухом на довольно-таки плохом английском, и он моментально вернулся с небес на землю. Спрашивала высокая, томная девушка — кажется, это она произносила имя Николь, решил он, — по-хозяйски державшая руку на плече парня, который был на полголовы ниже ее. — Как вы думаете, что нужно сделать, чтобы чувствовать себя на сцене уверенней? Понимаете, нам всем не хватает артистического опыта.

Алексей подумал, что как раз этот-то опыт и убивает иногда всю непринужденность молодежного театра, но не стал выражать своего мнения вслух. Он понимал, что его и пригласили сюда для того, чтобы он научил их чему-то… да все равно чему, лишь бы это исходило от такого мэтра, каким, по-видимому, считали его актеры крохотной студии.

— Можно попробовать упражнения, которые я обычно предлагаю своим ученикам. Если хотите, давайте попробуем…

— Йо-хо! — пронесся по залу восторженный клич, и окружавшая его молодежь мигом оказалась на сцене.

Он привычно разделил ребят на несколько групп, общаясь с кем-то на допотопном английском, а с кем-то — с помощью Натали, которая не отходила от него ни на шаг, и объяснил правила игры. Задачей студийцев было выполнить этюды на заданные темы — частью романтические, частью комические, — причем эти темы группы придумывали друг для друга сами. Мало-помалу задания усложнялись, обрастали дополнительными подробностями. Например, разыграть сценку без единого слова, только с помощью пластики, или же ввести в этюд известную музыкальную фразу, или построить все действие вокруг шляпы одного из актеров и так далее. Работа шла истово, Алексей едва успевал реагировать на вопросы и замечания, сыпавшиеся со всех сторон, но это не было ему в тягость. Атмосфера фейерверка и творчества была привычна для него — ведь именно так он всегда и проводил занятия с собственными студийцами и, несмотря на то что до сих пор не хотел возвращаться к театральным будням, оказывается, успел соскучиться по ним.

Сейчас на сцене была группа, где верховодила Натали. Она носилась по сцене золотистым мерцающим огоньком, неизбежно притягивала к себе все взгляды и мгновенно оказывалась центром любой мизансцены, какую бы только ни выстраивали ее коллеги. Ребята работали самостоятельно, и Соколовский получил небольшую передышку, использовав ее для того, чтобы спуститься в зал и наконец закурить, удобно устроившись в одном из кресел.

— Смотрите, — услышал он неподалеку мужской полушепот; обращались, похоже, к нему, потому что сказано это было по-английски, но Алексей не стал оборачиваться, чтобы рассмотреть говорившего, — смотрите, эта Лоран просто царствует на сцене. А партнеры не только позволяют ей это, но и смотрят на нее с настоящим восторгом!..

Точно колокол прозвучал в его душе — колокол воспоминаний, колокол боли. Именно так, почти теми же самыми словами он думал о Лиде, царившей когда-то на венецианской сцене, — о Лиде, так много ему давшей и так быстро разочаровавшей, может быть, и не по собственной вине, такой близкой однажды и так скоро ушедшей в прошлое, потому что, на свое несчастье, они оказались вместе в ненужный момент, в ненужное время и в ненужном месте. Ах, Лида, Лида!.. Нет, конечно же не она повлияла на отъезд его жены и дочери в экспедицию — они ездили в них много лет. Но, быть может, если бы он не был так увлечен своей актрисой, если бы не был с ней настолько счастлив той волшебной венецианской ночью, если бы не молил судьбу о том, чтобы остаться с ней навсегда… О боги! Кто может знать, что случилось или не случилось бы, тогда?!

Он снова бросил взгляд на сцену, уловил поворот головы Натали — такой поворот, что ее тициановские кудри вспыхнули в свете маленького софита золотым пламенем, — подивился властности и отличной поставленности ее голоса, королевской уверенности ее жестов и встал. Смешение в облике этой девочки двух образов, двух воспоминаний — о Лиде и о погибшей дочери — оказалось для него настолько нестерпимым, что ему не хотелось сейчас больше видеть ее. Эти образы противоречили друг другу, отталкивались друг от друга, как одноименные заряды, но именно в их одноименности, странной, почти кровосмесительной близости, в их единстве и противоположности и крылась для него главная мука.

Спотыкаясь, он пошел к выходу и был остановлен тем же самым мужским голосом, который недавно шепотом обращал его внимание на царственность Натали Лоран. Низенький, плотный человечек в очках, с проницательным взором и почти водевильными усами, перекрыл ему дорогу, чуть картинно раскинув в сторону руки:

— Неужели вы уже уходите, мсье Соколовский? Уходите, не сказав мне ни слова об уровне труппы? Прошу вас, не огорчайте меня так!..

Должно быть, это их художественный руководитель, догадался Алексей. Разумеется, теперь он не мог уйти. И спустя минуту они дружески болтали, посмеиваясь над неважным английским друг друга и обсуждая каждого из немногочисленных участников студии. Луи — свою фамилию он протараторил так быстро, что Алексей не разобрал ее, — оказался человеком с хорошим чутьем и изрядным чувством юмора. Они быстро отыскали среди руководителей молодежных театров разных стран общих знакомых, и их оказалось так много, что оставалось только удивляться, почему два режиссера не столкнулись раньше ни на одном из фестивалей.

— Я, знаете ли, давно слежу за вашим театром на-ю-го-за-па-де… так, кажется? — с усилием выговорил трудное слово Луи и закончил, поблескивая стеклами очков: — И так же давно хочу познакомиться с вами. Странно, что это знакомство произошло в Париже, а не в Москве, но вы и тут опередили меня, дорогой коллега, — посетили меня раньше, нежели я вас. Мы ведь получили приглашение от вашего Министерства культуры посетить Россию, в рамках программы обмена студенческого коллективами… Так что уже в ноябре, я надеюсь, мы вновь увидимся с вами.

— Буду рад, — просто ответил Алексей, улучив наконец возможность вставить хоть слово в монолог восторженного француза. — Только хочу вас предупредить: я нахожусь сейчас в творческом отпуске, и в последнее время мой театр, о котором вы так много, оказывается, знаете, находится на попечении другого художественного руководителя.

— О! — Было заметно, что новость эта слегка огорошила Луи. — Но, может быть, это объясняется тем, что вы заняты новыми проектами? Новой студией?

— Нет. — Алексей надеялся, что коллега не заставит его вдаваться в подробности. — Просто отпуск, ничего более.

— Но тогда… тогда… — почти задыхаясь от нетерпения, проговорил француз, и Алексею показалось, что он буквально видит щелкающие у того в голове шестеренки мыслей и идей. — В таком случае, могу ли я надеяться?… Если ничто не держит вас и вы не связаны никакими обязательствами, мы могли бы какое-то время поработать вместе?

Алексей сделал скучающий, отрицательный жест, и Луи заторопился закончить свою мысль:

— Понимаете, я мог бы договориться с нашими спонсорами, с нашим университетским начальством… Это могла бы быть интереснейшая работа. Скажем, серия мини-спектаклей вроде вашего знаменитого «Зонтика»… Или международный проект — у меня есть связи! — международный проект в области студенческого театра. О! — Глаза его загорелись, и он импульсивно схватил Алексея за руку. — Соглашайтесь, прошу вас! Вы даже не представляете, какая замечательная вещь может получиться из этой идеи!

Алексей задумался, невольно захваченный энтузиазмом француза. Разумеется, не сейчас, не завтра же… но в принципе — а почему бы и нет?

— Я пробуду в Париже еще не больше недели, так что о немедленной реализации проекта не может быть и речи. Но на будущее… вы знаете, это действительно очень интересно. Я подумаю, — пообещал он, крепко пожимая руку коллеги на прощание. И добавил, еще раз обернувшись в сторону сцены: — Мне понравились ваши ребята, Луи. Я согласен работать с ними.

Последний вечер в Париже наступил для него так же неожиданно, как приходят к человеку старость или большая любовь. Алексей должен был лететь в Москву ранним утренним рейсом, а потому согласился наконец провести хотя бы одну ночь под бабушкиным кровом, чтобы наговориться с ней напоследок и, может быть, услышать от нее то, ради чего он проделал весь этот долгий путь. У него было странное, плохо поддающееся логичному объяснению чувство: вряд ли теперь, спустя две эти недели, он знал о Наталье Кирилловне больше, нежели сумел вычитать между строчек ее дневника. И вместе с тем… вместе с тем, ничего не узнав о ней нового, он, безусловно, узнал ее так, будто прожил рядом всю ее длинную и трудную жизнь. И дело было не только в том, что бабушка приняла его сразу и безоговорочно, как принимает мать в свое сердце собственное дитя; дело в том, что каким-то непостижимым образом она тоже знала его, Алексея Соколовского, — знала еще до того, как он переступил порог ее дома. «Может быть, это и значит — голос крови? — думал он, наблюдая за ней в последний раз. — Может быть…»

— Вот это я привез вам из Москвы, — сказал он уже поздним вечером, разворачивая перед Натальей Кирилловной аккуратно запакованное полотно по-прежнему неизвестного ему автора. — Пусть это будет моим прощальным подарком. Хотя, строго говоря, картина и так принадлежит вам — ведь она досталась нам от ваших родителей. Только это — да еще Айвазовский, и старый секретер, и старинная рамка для фото из потемневшего серебра…

Старая женщина смотрела на картину, точно онемев.

— Поди сюда, Эстель, — позвала она дрогнувшим голосом, явно пропустив мимо ушей и Айвазовского, и секретер, и серебряную рамку. С неимоверным усилием прикасаясь плохо двигающейся рукой к поверхности полотна, она гладила его, точно живое, и в ее глазах Соколовский увидел отблеск летнего утра почти вековой давности. — Посмотри, дорогая: ведь это — я!

Живо заинтересованная, Эстель приблизилась к ней и тоже наклонилась над картиной; тут же веселым козленком подскочила и Натали. Три девочки в беседке смотрели на трех обнявшихся женщин задумчиво и строго, точно боясь выдать тайну, к которой они были причастны уже много лет и сохранили в своем сердце, несмотря на все войны и революции.

— Вот эта, самая кудрявая из всех барышень, слева, в сиреневой шляпке, — мечтательно произнесла бабушка. — Неужели не узнаете? Да полноте, на самом деле я ведь вовсе и не изменилась! — И в голосе ее мелькнуло лукавство, совсем молодое по своему озорному задору. — А рядом со мной — Анечка Лопухина… Смотрите, какой удивительный рисунок у ее губ! Стрела Амура — так говорил о них Митя. Да, Митя… Как странно, что они никогда не сошлись, хотя, похоже, оба были неравнодушны друг к другу! А про Соню Барашкову — вот она, справа, с конопушками на носу и с травинкой, зажатой между губ, — про нее я с тех пор так больше ничего и не слышала. Она была моей троюродной сестрой из Киева и тем летом приезжала к нам погостить. Мы совсем потеряли их из виду после революции.

Молчание мягко стелилось вокруг, три женщины не могли оторвать взоров от старой картины, а четвертый в этой комнате — мужчина — не смел оторвать глаз от них. Так похожи друг на друга, так прекрасны сейчас были представительницы трех поколений семьи, что сердце у него сжалось от странной гордости и за них, и за свое размеренное, дозволенное всеми божескими и человеческими законами, уже устоявшееся чувство к ним. В этот миг Алексею в первый раз с того страшного майского дня показалось, что он не одинок и что приговор, о котором он думал в кафе напротив сада Тюильри, может подлежать смягчению или даже отмене.

Тем временем бабушка подняла на него повлажневшие, заблестевшие с особой яркостью глаза.

— Спасибо, Алеша, — тихо сказала она. — Беседка в Сокольниках, эти любимые лица и далекое, неправдоподобно прекрасное лето… Бог мой, да ты снова сделал меня молодой! Поверь, в моем возрасте это дорогого стоит…

И тут Натали, решившая, верно, что минута уж слишком грозится перейти в шквал слез и ненужных эмоций — ох, плохо она еще знала свою бабку! — неожиданно и не к месту ляпнула:

— А я уезжаю в Москву!

Немая сцена была ей ответом.

— Погоди-погоди, — медленно и почти грозно проговорила Наталья Кирилловна, разом забывшая о картине. — Насколько я знаю, в Москву завтра летит Алексей. А при чем здесь ты?

Довольный произведенным эффектом, рыжий бесенок заплясал перед ними в каком-то победном индейском танце.

— Наша университетская театральная студия едет в Россию в рамках программы студенческого культурного обмена! — выкрикнула девушка, не в силах больше держать в себе сногсшибательную новость. — Разумеется, едут не все и не завтра, а только в ноябре. Но кто, как вы думаете, назван среди первых претендентов на поездку? — И она торжественно провозгласила: — Натали Лоран!

Она сделала реверанс и замерла перед ними в изысканной позе. Бабушка хмурилась, мать молча смотрела на нее, а Алексей вновь, в который уж раз, подумал: ей-богу, Татка! Вылитая Татка… Та так же любила огорошить родителей каким-нибудь неожиданным известием и так же часто играла и ерничала перед ними, хотя, в отличие от этой французской девочки, совсем не находила в себе никаких задатков актерской профессии.

А действие в комнате между тем развивалось по своим законам.

— Я не понимаю, — ворчливо говорила Наталья Кирилловна, глядя на внучку с явным неодобрением, — откуда вдруг такие телячьи восторги? Если тебе так уж хотелось побывать в России, это всегда можно было устроить с помощью обычного тура. И почему вдруг именно сейчас, на первом курсе, когда у тебя столько учебных забот?

Натали возвела глаза к небу и громко вздохнула:

— Ты не понимаешь, бабушка. Дело вовсе не в Москве как таковой, хотя, если уж на то пошло, мы с мамой действительно давно говорили… — Она осеклась, глянув на Наталью Кирилловну, но тут же упрямо тряхнула головой и продолжила: — Да, говорили! О том, что нам пора побывать там, встретиться с Алексеем Соколовским и познакомиться наконец с этой ветвью нашей семьи!

Потом она бросила на встревоженную мать негодующий взгляд и закончила:

— И вовсе незачем делать из этого тайну. Ну что с того, что мы собирались разыскать Алексея и без высочайшего соизволения бабушки?! Ведь, в конце концов, мы хотели сделать это прежде всего для нее самой.

Вот это новость! Алексей, не желавший вмешиваться в семейные сцены, чуть не присвистнул от изумления. Кажется, инициатива опять принадлежала не ему? Кажется, у него украли поступок, на который он так долго не мог решиться? Кажется, на небесах их встреча была запланирована вне зависимости от того, удосужится или нет режиссер Алексей Соколовский наконец прочитать бабушкин дневник и проникнется ли он тем, что с такой гордостью называет голосом крови?…

А Натали говорила дальше, торопясь и захлебываясь от переполнявших ее чувств:

— Так вот, я же говорю, дело вовсе не в самой поездке! А дело в том, что нашу студию признали театром — понимаете, хоть и любительским, но театром! — на государственном уровне. А еще дело в том, что признали мою работу и мой талант. За мной признали право на актерское будущее!..

Она перешла на родной французский, продолжая что-то усердно втолковывать бабушке и матери, а Алексей вздохнул над ее наивностью и увлеченностью. Сколько раз он уже слышал подобные речи от юных «звездочек», сколько надежд, большей частью не оправдывавшихся, повстречал на своем пути, как часто утешал в своей жизни тех, кто так и не сумел подняться выше любительской планки!.. Бесспорно, зачатки таланта у Натали Лоран были — он сам, присутствовавший у них на репетиции, был тому свидетелем. Но станут ли эти зачатки таланта чем-то бо`льшим, нежели просто сиюминутным успехом? Это могло решить только будущее, и уж он, Алексей Соколовский, черт возьми, постарается, чтобы, по крайней мере, возможности проявить себя у девочки были…

Стрелки часов катились к полуночи, а Эстель, продолжавшая бурно обсуждать семейные дела со свекровью и дочерью, так за весь вечер и не сказала Алексею ни единого слова, которого не могла бы повторить во всеуслышание перед целым кагалом родственников. Разумеется, с горечью подумал он: те интимные минуты в саду Тюильри, скорее всего, были с ее стороны просто данью короткому милому флирту с новым мужчиной, появившимся на ее горизонте. И, поднимаясь со своего места, уже зная, что ничего между ними не будет, он суше, чем ему бы хотелось, проговорил:

— Простите меня, милые дамы, и разрешите откланяться. Мне завтра рано вставать.

Бабушка, кивком подозвав его, прижалась щекой к его лицу, склонившемуся над ней.

— Надеюсь, ты уезжаешь ненадолго, — сказала она так спокойно, как будто это уже не раз обсуждалось между ними и было давно решено. — Я не спрашиваю тебя о точной дате возвращения, Алеша, потому что, какую бы дату ты ни назвал, мне все покажется слишком далеким. Понимаешь, в моем возрасте любая разлука грозит стать вечной… Но ты ведь не позволишь этой угрозе исполниться, верно?

Она смотрела на него любящим взором, в котором не было ни тени сомнения, ни тени укора. И, поражаясь самому себе — как же он мог, как смел вообще подумать о том, что уезжает от нее навсегда? — Алексей Соколовский выговорил легко и отважно:

— Конечно же, бабушка. Я дождусь в ноябре приезда театра Натали, помогу им в организации гастролей, закончу кое-какие свои дела — и, надеюсь, к Рождеству снова буду с вами.

Это внезапно пришедшее решение показалось ему вполне выполнимым. А в самом деле, почему бы и нет? Неужели режиссер Алексей Соколовский не заработает своим именем и своим талантом денег для двух-трех поездок в Париж в год? Тем более, вздохнул он про себя, что вряд ли оставшихся им с бабушкой для дружеского общения лет окажется слишком много…

— Эстель покажет тебе твою комнату, — привычным повелительным тоном сказала Наталья Кирилловна. — Прошу тебя, милый, простимся сейчас; завтра утром мне будет слишком тяжело расставаться с тобой после минутного прощания…

Очутившись в отведенном ему покое, не успев сказать ни слова Эстель, которая включила свет и мгновенно выскользнула из комнаты, он подошел к окну и, отворив створки, в последний раз вдохнул в себя чуть горьковатый, чуть пряный воздух осенней парижской ночи. Было бы лукавством утверждать, что он успел полюбить этот город, — Париж оказался слишком трудным, слишком многослойным для него. Но все-таки он дал ему если не счастье, то, во всяком случае, надежду на возвращение к этому счастью. А на что большее, кроме надежды, в сущности, может рассчитывать человек?…

Он думал об этом, пока не пробили часы и он не вздрогнул от ночной сырости. Думал, пока умывался в роскошной ванной, пристроенной к его спальне и содержащей в себе все, что может понадобиться мужчине, — от зубной щетки и бритвенного прибора до огромного махрового халата на золоченом крючке у двери. Думал, ворочаясь в незнакомой одинокой постели, призывая к себе сон и уже твердо зная, что заснуть не удастся…

А потом вдруг скрипнула дверь и он облегченно перевел дух, понимая, что все это время подспудно ожидал именно этого, одного-единственного звука. Теплое, нежное тело скользнуло к нему в объятия, женские губы коснулись его губ, а тонкий палец, приложенный к губам, перечеркнул все его попытки сказать что-либо.

— Эстель… — только и успел пробормотать он, но она уже сделала так, что слова оказались совсем не нужны, и, проваливаясь в блаженную сладкую негу, он только шепнул «спасибо», благодаря неизвестно кого — ее ли, Господа или судьбу? — за то, что надежда на счастье, о которой он думал сегодня, оказалась не напрасной…

— Скажи, ты знал, что я приду к тебе сегодня?

Даже в темноте он почувствовал, как Эстель улыбается, и, потянувшись к ней, зарывшись в ее теплые, медовые волосы, молча и отрицательно покачал головой в ответ. Ради всего святого, что он вообще мог знать?! Догадываться, надеяться, мечтать, это — другое, но знать наверняка!..

Правильно расценив его молчание, она прильнула к нему, насколько это было возможно, и задумчиво протянула:

— Мужчины не разбираются в женских желаниях и сердечных порывах… Неужели ты не понял, что я до последнего оставляла право выбора за одним тобой? Мне так хотелось, чтобы ты сказал мне хоть что-нибудь настоящее! Так хотелось понять, действительно ли я нужна тебе…

Холодок пробежал по спине Алексея, и он приподнялся на локте, всматриваясь в призрачно-бледное на фоне белой подушки, зыбкое в предрассветных сумерках лицо Эстель. Что ему сделать, как сказать, чтобы она поняла: все, происходящее сейчас с ними, и есть настоящее!.. Но, пока он подыскивал слова, она уже закусила упрямую губу и, искоса посмотрев на него мерцающими, будто от слез, глазами, проговорила:

— Ты не должен считать нас теперь связанными больше, нежели тебе бы этого хотелось. Мы взрослые, современные люди, не правда ли? И мы оба знаем, что у женщины и мужчины может быть масса поводов для того, чтобы оказаться вместе, и помимо неземной любви…

Он рывком приподнялся в постели и сел, охватив колени руками. Алексея вдруг испугала эта прямота Эстель, ее попытки во что бы то ни стало дать точное определение всему случившемуся. «Ну зачем ей это? — поморщившись, как от сердечной боли, подумал он. — Мы и в самом деле слишком взрослы для таких детских игр». Не хватало еще только, чтобы она и впрямь заплакала и сказала: «Я знаю, ты не сможешь меня теперь больше уважать…» Ноющим шестым чувством он знал, что она права — права сто, тысячу раз! — и чувства, как бы прочны они ни были, все-таки действительно нуждаются в словесном подтверждении. Но он не мог сейчас еще ничего сказать ей: привязанность к ней, любовное притяжение и в самом деле жили в нем, но слова о них не успели вырасти и окрепнуть в его душе, и ему, как всякому мужчине, нужно было время, чтобы взлелеять и вырастить эти слова, придать им силу и позволить наконец прорваться наружу сквозь шелуху извечного недоверия к женщине, сквозь груз его недавнего горя, старых обид и былых печальных непониманий…

А Эстель все так же лежала перед ним среди смутно белеющей, прохладной белизны постели, и брови ее были нахмурены, а тонкие пальцы нервно переплетены между собой. Он вздохнул, чувствуя, что пора уже наконец сказать что-нибудь, набрал побольше воздуха и — не успел: женщина стремительно и гибко поднялась, нетерпеливо высвободившись из плена ее кружевного белья, и, закручивая на ходу волосы в тугой узел, подняв с пола что-то невесомое и прозрачное, сброшенное ею несколько часов назад, пошла к двери.

Алексей не поверил собственным глазам — не может же она вот так, просто, уйти и оставить его одного в этой спальне? — но дверь уже скрипнула, и шаги Эстель, казалось, вот-вот навсегда затихнут в гулкой тишине этого огромного дома. И тогда, почувствовав, что вот-вот она навсегда растворится в его прошлом, окажется потерянной только оттого, что он не нашел вовремя нужных слов, Алексей рванулся следом за ней и успел, сумел, умудрился-таки уцепиться за ее руку, вновь почувствовав себя рядом с ней ребенком, нуждающимся в ее опеке и защите.

— Постой, — сказал он задыхающимся и сбивающимся, как после быстрого бега, голосом, — не нужно уходить, прошу тебя. Прости меня, я не хотел тебя обидеть…

Она повернула к нему изумленное лицо, и с облегчением, как после отмены смертного приговора, он вдруг сообразил, что, кажется, ошибся в толковании мотивов ее ухода. Алексей выпустил ее руку, которая тут же, мягко поднявшись, коснулась его щеки, и снова уловил терпкий запах ее духов и ее взгляд — какой-то новый, совсем нежный и немного насмешливый.

— Но ванной-то ты разрешишь мне воспользоваться? — Эстель смотрела на него, чуть приподняв в полуулыбке уголки губ, и говорила так спокойно, что ему стало неловко за собственную вспышку эмоций. — Или ты больше никогда и никуда меня не отпустишь?

Он радостно закивал, совсем позабыв, что еще минуту назад пугался ее прямых вопросов и нахмуренного лица. А Эстель, ощутив его чистую радость, наконец улыбнулась уже по-настоящему и, обвив его шею руками, приблизив к нему внимательные, нежные глаза, шепотом спросила:

— Так ты действительно испугался, что я уйду, Алеша? Неужели ты думаешь, что я могу теперь уйти из-за простого недоразумения, из-за какой-нибудь маленькой обиды? Неужели ты не понял, что для меня все случившееся серьезно, очень серьезно, слишком серьезно?…

Он снова молчал, охваченный странным волнением, опять не в силах подыскать ни слова и не зная, как выразить страсть и надежду, которые жили сейчас в его сердце. Истины открывались и снова прятались от него внезапно, чувства сменялись с пугающей быстротой, и он не мог, не умел вымолвить ей хоть что-нибудь определенное, наверняка зная лишь одно: он ни за что не позволит себе потерять еще и эту женщину. Он не станет, не посмеет ее ни с кем сравнивать — судьба не прощает такой дерзости, это он знал слишком хорошо; он не станет и удерживать помимо ее воли, будет так, как она захочет; но он сделает все, чтобы она сохранилась в его жизни в любом качестве, в каком ей только заблагорассудится — любовницы, подруги, а может быть, даже жены…

— Все будет так, как ты захочешь, Алеша, — еще тише прошептала она, точно подслушав его мысли. — Я понимаю, почему ты сейчас молчишь, только ты не молчи слишком долго, ладно? Мы оба свободны, и оба можем решать свою судьбу без оглядки на прошлое. Это прошлое навсегда останется с нами, только мы не позволим ему решать за нас… Правда же, Алексей?

И он кивнул ей, цепляясь вновь пропадающей куда-то мыслью за ее слова, как за последний якорь, который был способен связать его прошлое с ее будущим…

Глава четырнадцатая. Ожидание

Соколовский и представить себе не мог, что станет ожидать приезда Натали с таким нетерпением. Вернувшись в Москву и погрузившись в ворох обычных житейских хлопот, по-прежнему тяжело переживая боль своей утраты и разлуку со своим театром, он тем не менее краешком сознания постоянно думал о трех женщинах, оставшихся в Париже. И ему казалось, что, увидев одну из них, он тем самым снова прикоснется к атмосфере семьи и счастья, вновь сделавшихся для него недоступными.

Дома, на автоответчике, его ожидало множество посланий, оставленных нетерпеливыми родственниками, приятелями и коллегами по театральному бизнесу. Помимо вполне прогнозируемых звонков от тещи, сводной сестры Веры, от Сашки Панкратова — единственного из всех, посвященного в тайну неожиданного отъезда Алексея, — на магнитофонной пленке были и записи, насторожившие Алексея и даже не слишком приятные ему. Больше всего посланий оказалось от Лиды, и каждое из них заканчивалось просьбой отзвонить, как только он появится дома, и словами «Дружески целую тебя». Алексея поразило, что даже в последних по времени сообщениях в Лидином голосе не проскальзывало и тени обиды за его молчание: каждый звонок был похож на первый, лишь голос ее становился более нежным, а интонации — более воркующими. Недоуменно пожав плечами, он решительно выбросил из головы все ее просьбы и внес домашний номер Лидиного телефона в «черный» список абонентов, на который его аппарат должен был реагировать сигналом «занято».

Несколько звонков оказалось от актеров театра Алексея Соколовского, как бывших, давно ушедших, так и нынешних; один от Ивана Зотова и еще один — от Володи Демичева, спокойно и коротко сообщившего о том, что он хотел бы обсудить с Соколовским кое-какие важные вопросы и ждет встречи с ним. От этого звонка нельзя было уклониться, отмахнуться, подобно Лидиному, и уже через два дня после возвращения Алексей позвонил ему.

Они встретились в маленьком баре на Ордынке, Алексей пришел туда первым и успел сделать заказ до того, как Володя появился на пороге полутемного зальчика. Разговор оказался коротким, и даже хороший коньяк не сделал его ни более непринужденным, ни более дружеским.

— Алексей Михайлович, вы нужны своему театру. Вы должны вернуться, непременно вернуться! — пафосно заявил Демичев, и Алексей усмехнулся, потому что еще совсем недавно они были по имени и на «ты». Он молча выслушал рассказ Демичева о неожиданном провале начала осеннего сезона в театре и не отреагировал на этот рассказ ни словом, лишь подливая и подливая золотую маслянистую жидкость в два широких бокала на коротких устойчивых ножках.

Потом, когда Володя выдохся и замолчал, режиссер задал ему один только вопрос:

— Кто из ребят остался в труппе?

Молчание было ему ответом, и тогда Соколовский исправился, сделав вопрос по форме более удобным для Демичева:

— Скажи, кто ушел или вот-вот собирается уходить? — и, когда в ответ на него хлынул поток имен и фамилий, среди которых была даже фамилия Лариных, он покачал головой: — Вот тебе и готовый ответ на твое предложение, Володя. К кому я должен вернуться? С кем заново строить театр? Ведь это уже совсем другая труппа, твоя труппа, понимаешь? Я буду нести ответ перед своей совестью и перед Богом за то, что случилось с моим собственным театром — случилось еще тогда, после Италии, а может быть, и гораздо раньше… А ты уж, будь добр, за свои дела отвечай сам. Мне и своих грехов довольно.

— Так это правда, что ты занялся новыми проектами, что собираешься делать новую студию?…

И, невольно отметив про себя возвращение между ними старинного «ты», Алексей сказал своему бывшему соратнику полную и единственную правду, на которую сейчас был способен:

— А почему бы и нет, Володя?

Почему бы и нет, думал он потом длинными, слякотными осенними днями, вспоминая сентябрьский, разомлевший от последнего солнца Париж и веселых студентов на крохотной сцене, наполнявших зал мелодичной французской речью и живыми, естественными движениями? Почему бы нет, если их режиссер говорит правду и действительно готов организовать международный проект, в котором найдется место не только для сокурсников Натали, но и для его, соколовских ребят, оставшихся временно не у дел, — таких, например, как Иван Зотов? Почему бы и нет, если пока он свободен, не обременен никакими обязательствами и не скован никакой другой работой? Да, почему бы и нет?…

И, созвонившись с Луи, но не дав ему пока окончательного ответа, однако выяснив направление его мыслей и пожелания по части возможного спектакля, Соколовский засел за новую вещь. Он никогда не писал пьес как таковых — он был режиссером, продюсером, но не драматургом, — однако практически все его постановки базировались на основе, придуманной и созданной им самим. Ему хотелось придумать для нового международного молодежного проекта идею, сюжет, где не важны были бы слова и, следовательно, не существовало бы языковых барьеров. Это должна быть красивая и ясная история, способная достучаться до каждого сердца и не нуждающаяся в сложных сценографических построениях и вычурных декорациях. История человеческих чувств, а не человеческих поступков, полная внутренней динамики, а не внешних многоступенчатых событий и поворотов… История человеческой души, история любви и потери — такая, какая была рассказана в старом бабушкином дневнике.

Накануне приезда Натали — этот день позднего ноября давно уже был накрепко впечатан в его внутренний душевный «календарь» — Алексей впервые позвонил в Париж, но не бабушке, а Эстель. Они разговаривали и прежде, и всегда это случалось либо по ее инициативе, либо случайно, если она вдруг брала трубку, когда он хотел услышать бабушкин голос, и тогда, безошибочно почувствовав его настроение, она произносила свое мягкое: «Здравствуй, Алеша. Передаю трубку Наталье Кирилловне…» Алексей и сам не мог понять, почему он так осторожен был в общении с женщиной, давшей ему той ночью столько настоящего тепла и невыдуманной радости. Может быть, потому, что боялся разочарования, не смел и в мыслях строить будущее, основываясь на одной только ночи, опасался принять обычное сексуальное притяжение за подлинную страсть?… Во всяком случае, он не собирался обсуждать это с ней по телефону. Вот когда снова увидятся…

— Эстель, я хотел поговорить с вами о пребывании Натали в моем городе, — торопливо и по-деловому начал он, едва заслышав в трубке ее тихое приветствие.

— Да? — откликнулась женщина, и Алексей почувствовал, что она улыбается.

— Видите ли, дело в том… — Он отчего-то боялся высказать просьбу, гвоздем засевшую у него в мыслях, и потому заговорил совсем о другом. — Я хотел сказать вам, что беспокоиться не о чем. Гастроли студенческого театра организованы на хорошем уровне, и я еще подключил свои связи, чтобы ребята смогли не только себя показать, но и увидеть все самое интересное в театральной жизни Москвы. Я думаю, поездка запомнится им надолго. Им забронированы хорошие места в аспирантском общежитии МГУ, но…

Он замолчал, опасаясь быть не так понятым. И тогда Эстель неожиданно пришла ему на помощь:

— Я совсем не боюсь отпускать ее одну. Ведь рядом будете вы, не правда ли?

— А как бы вы с бабушкой отнеслись к тому, чтобы она остановилась не вместе со своей труппой, а у меня дома? Понимаете? — сбивчиво заговорил Алексей, с испугом ожидая, что Эстель прервет его вежливым и вполне обоснованным отказом. — Понимаете, я живу сейчас совсем один, а квартира такая пустая и огромная… Мне было бы легче… Конечно, если вы полагаете, что…

Он совсем запутался и безнадежно прервал речь. Идиот, устало подумал о самом себе. Нашел на что ссылаться — я сейчас совсем один… В том-то все и дело.

И в этот самый момент он уже не шестым чувством, а нормальным слухом почувствовал, как смеется Эстель.

— Ну, разумеется! — весело сказала она. — А мы с Натальей Кирилловной и не подозревали, что вы до такой степени раб условностей… Ваша бабушка даже немного обижалась, что вы не поторопились предложить Натали свое гостеприимство еще тогда, когда вопрос с ее поездкой был окончательно решен. Знаете, Наталья Кирилловна ворчала, что ее собственный внук мог бы показать сестричке московский быт и традиции «изнутри», а не заботиться с такой похвальной тщательностью об организации лучшей гостиницы для ее театра…

Алексей с облегчением перевел дух.

— Слава богу, — сказал он искренне, уже сам не понимая, почему так боялся высказать свое приглашение. — А мне-то казалось, что…

— Она прилетает завтра в полдень, — решительно прервала его Эстель. — Вы сможете ее встретить? И позвонить мне потом на работу, в агентство?

Алексей кивнул, совсем забыв, что собеседница не может его видеть. Сам-то он видел Эстель вполне зримо: вот она стоит, сжимая телефонную трубку маленькой крепкой рукой, и волосы, как всегда, падают ей на лицо, а она убирает их привычным движением, как делала это в саду Тюильри, и в маленьком уличном кафе, и еще потом, ночью, отбрасывая прочь ненужную завесу, мешающую ему прижаться к ее лицу…

— Конечно, мы позвоним, — пробормотал он и поднес трубку к губам так близко, словно пытался дотянуться теперь до губ Эстель. Ему казалось, что в трубке после его слов повисла короткая, нервная пауза; он чувствовал — нет, не так: красивая и желанная женщина там, в Париже, ждет от него еще каких-то слов… Но ему слишком многое хотелось сказать ей, слишком во многом удостовериться, чтобы он посмел обратиться сейчас к ней со словами любви. И, слушая позже короткие, тревожные гудки на линии, он подумал о том, что, даже если для нее все случившееся — лишь дань случайному увлечению, он не станет жаловаться и гневить Бога. Не понимая, что и она теперь думает о том же: не было ли для него это парижское приключение лишь легким экспромтом стареющего мужчины? — Алексей не смел быть уверенным ни в чем. А не надеясь ни на что, бессмысленно загадывать свое будущее. Уж слишком хорошо он теперь знал, что не стоит пытаться устраивать торги с судьбой, не стоит просить у нее больше, нежели она стремится сама отпустить тебе. Надо просто принимать жизнь такой, какой она складывается, и быть благодарным за то, что имеешь. В конце концов, судьба не глупее нас — она не хуже нас знает, что нам нужно…

Немедленно после приезда Натали окунулась в московскую жизнь с такой жадностью, пылом и энтузиазмом, что Алексей лишь посмеивался, не скрывая больше от себя, насколько сильно напоминает ему эта девочка его погибшую дочь. Они как-то быстро и неожиданно легко перешли с ней на «ты», и это новое выражение родства и близости доставило Алексею неописуемую радость.

Девушка целыми днями, а то и ночами, носилась по городу, то репетируя с друзьями, то знакомясь с достопримечательностями столицы, то, благодаря протекции Соколовского, общаясь со знаменитыми российскими актерами, а он только качал головой, вспоминая, как Татка, бывало, умудрялась выжать из любой встречи, любой поездки максимум полезной информации и с юношеским максимализмом заявляла, что сон — это пережиток прошлого. Французская сестричка врывалась в дом, нисколько, кстати, не затруднившись считать его абсолютно своим, отшвыривая в сторону маленький красный рюкзачок и с ходу залетая в рабочий кабинет Алексея с криком: «А ты знал, что?…» И он либо уверенно кивал в ответ, либо недоуменно поднимал брови, выслушав ее очередную новость, — но, во всяком случае, и не думал сердиться за то, что его оторвали от работы. Точно так же, когда-то дочь могла ворваться к нему в любое время и со священным правом собственницы — ведь ей принадлежала вся его жизнь! — захватить внимание Алексея в свой маленький крепкий кулачок… Натали, зевая и нимало не стесняясь короткой полупрозрачной ночной рубашки — ох уж эти француженки! — выползала из своей комнаты по утрам и шлепала в ванную, по пути сонно чмокая Алексея в щеку. А он пугался того, как сильно было в нем в этот миг желание прижать ее к себе и поцеловать в ответ, и принимался устраивать себе допрос с пристрастием: только ли отцовские чувства толкают его навстречу этой девочке? Ему хорошо были известны многочисленные душещипательные истории из жизни друзей-приятелей, умудрившихся к пятидесяти годам свихнуться от любви к какой-нибудь лолите. Но, к счастью, совесть Алексея Соколовского всегда реагировала на нелицеприятные вопросы подобного толка с иронией, и вскоре он перестал испуганно выискивать в своих чувствах к молодой француженке какой-либо сексуальный оттенок. Натали просто стала дорога ему; она так же уверенно и спокойно вошла в его сердце, безошибочно отыскав в нем опустевшую отцовскую нишу, как ее бабушка однажды сумела покорить его сознание и мысли, а ее мать — завладеть всеми его мужскими чувствами.

Гастроли молодежной студии, настоящей примой которой стала Натали Лоран, проходили в студенческих театрах Москвы вполне успешно. Алексей занимался своими делами, работал над проектом нового спектакля, идея которого уже выкристаллизовалась в его голове и захватила его полностью, иногда заходил в гости к Саше Панкратову и его приветливой, тактичной жене, а по воскресеньям непременно бывал у Ксюши и Татки и рассказывал им обо всем, что произошло с ним за неделю. Иногда его недолгий, скорбный путь по заснеженному кладбищу — от кованых чугунных ворот до двух крестов с фотографиями — казался Алексею отголоском его старинного сна, но он ничего больше не боялся — ни во сне, ни наяву, — а потому только горько улыбался, если вдруг замечал в низком сером небе неожиданный след от черного воронова крыла.

Время от времени он встречался и беседовал с Луи и, поддаваясь мало-помалу на его непрестанные уговоры, в конце концов назначил окончательное подписание контракта на понедельник, первого декабря. А двумя днями раньше, в субботу, когда тяжелые темные часы в гостиной Соколовского не пробили еще и девяти утра, в дверь его квартиры позвонили.

Звонок был резким и нетерпеливым, и Алексей, чертыхаясь, выскочил ему навстречу из ванной, где всего минуту назад залез под душ. Накинув на себя халат и вытирая мокрые волосы пестрым махровым полотенцем, он пересек холл и, никого ни о чем не спрашивая, распахнул дверь. Он был уверен, что это Сашка Панкратов, с которым они договорились съездить с утра на авторынок, чтобы посмотреть кое-какие детали для своих автомобилей, бьет все рекорды пунктуальности и спешит побыстрее закончить с запланированными делами.

Однако это оказался не Панкратов.

— Можно войти? — спросила Лида и, не дожидаясь ответа, шагнула в прихожую квартиры, где ни разу до этого не была и куда Алексей никогда не приглашал ее. А он остался стоять перед раскрытой дверью с ненужным уже полотенцем в руках, с выражением растерянности и странной брезгливости на спокойном лице, тут же ею замеченной.

— Ты хорошо выглядишь, — машинально заметил он, приходя в себя от минутного замешательства и ногой захлопывая дверь.

— Спасибо, — натянуто улыбнулась Лида. — Так ты, может, пригласишь меня в дом?

Ему ничего не оставалось, как сделать рукой неуверенный приглашающий жест. Она и в самом деле выглядела прекрасно — свежая, порозовевшая от легкого морозца, с сияющими глазами и задорной ямочкой на подбородке… Но, глядя на эту вполне театральную красоту, Соколовский отчетливо сознавал: он не ждал, не хотел этой встречи. Впрочем, Лида не оставила ему выбора. И, улыбнувшись ей, он привычно подивился ее потрясающему умению брать от жизни все, что ей нужно, и командовать людьми так, точно все они — ее безропотные вассалы.

— Ты не отвечал на мои звонки, — мимоходом, будто о незначительном, сказала она, усаживаясь в кухне на то место, где обычно сидела Ксения. Он едва удержался, чтоб не поморщиться от ее движения, и вдруг сообразил, что Натали каким-то чудом умудрилась ни разу не посягнуть за обеденным столом ни на место его жены, ни на место дочери — она всегда садилась сбоку, на маленькую круглую табуретку, где никто из Соколовских в прежней, счастливой, жизни никогда не сидел, считая ее слишком неудобной для неторопливых семейных застолий. Разумеется, это не было проявлением особого такта или особой прозорливости со стороны девушки; скорее всего, речь шла о случайном совпадении, но Алексею в его несправедливости и теперешней нелюбви к Лиде все казалось значительным, серьезным поводом для неудовольствия. А та между тем продолжила: — Может быть, ты не получил моих сообщений?

Он промолчал, делая вид, что поглощен сложной процедурой заваривания зеленого жасминного чая.

— Нет, этого не может быть, — так же спокойно прокомментировала собственное предположение Лида. — Твой автоответчик работает исправно, я знаю об этом от Демичева. К тому же все мои последующие звонки даже в четыре часа утра наталкивались на бесконечное «занято». Ты внес меня в «черный список», Соколовский?

Он вдруг со странной отчетливостью вспомнил, как когда-то уже пытался сделать это, находясь в больнице, и, отставив в сторону чайник, провернулся к ней лицом.

— О чем ты хотела поговорить со мной? — напрямик спросил он.

Лида ни на секунду не замедлила с ответом.

— О нашем будущем, — с завидной уверенностью произнесла она.

Алексей не мог не усмехнуться ее апломбу.

— Мы давно расстались, ты не забыла? — мягко и осторожно поинтересовался он, возвращаясь к своей, похоже, теперь ненужной чайной церемонии.

— Нет, не забыла. Но это было ошибкой, Алеша. Мы нужны друг другу.

— Зачем?

— Ради того, чтобы сделать нашу общую жизнь теплее и радостней. И еще для того, чтобы создать новый театр… Ты ведь собираешься создавать новый театр, не правда ли, Соколовский?

Он молча смотрел на нее, позабыв поставить на стол полную чашку. А Лида, похоже, все больше загоралась от своих слов:

— Я слышала, ты занят сейчас новым международным проектом. Ты ведь знаешь: Москва — это большая деревня, слухи разносятся моментально, и твоя пластическая драма, видишь, я даже знаю жанр намечающейся постановки, уже у всех на устах! Это как раз то, что я умею и люблю делать, Алеша! Ты увидишь, я смогу, я ведь никогда не подводила тебя!

Алексей бережно поставил наконец перед ней чай, который уже жег ему руки, и сказал — словно отрезал:

— Нет.

— Почему? — мгновенно отреагировала она, словно бы и не удивившись.

— Потому что я не смогу больше работать с тобой. — Он чуть-чуть помедлил, думая, стоит ли произносить это вслух, но безжалостно закончил: — Ты вызываешь у меня слишком много негативных эмоций, Лида. Извини, так уж вышло.

Он боялся взрыва негодования, может быть, даже истерики, в гневе захлопнутой двери, но Лида Плетнева удивила его и на этот раз. Она грациозным движением поднялась из-за стола, подошла к Алексею и, закинув руки ему на плечи, сделала попытку заглянуть ему в глаза.

— Как жаль, — грустно выговорила она. — А я-то твердила всем, что это не более чем сплетни…

— Ты о чем? — не понял Соколовский. Продолжать разговор в такой позе — почти в ее объятиях! — было по меньшей мере смешно, но не изображать же из себя, в самом деле, целомудренного Иосифа, не скидывать с плеч ее руки!..

— Я о той молодой француженке, почти девочке, с которой у тебя роман, — мурлыкнула Лида, вовсе и не думая освобождать его из своего нежного плена. — Говорят, ты подцепил ее еще в Париже и только благодаря тебе ее самодеятельная студия получила шанс участвовать в программе студенческого обмена. Это правда, Алеша?

Ему сделалось смешно, и вот теперь он уже спокойно, без малейших угрызений совести, отвел ее руки в сторону. И надо же было такому случиться, что именно в этот момент сзади прозвучал тихий возглас, и, обернувшись одновременно с Лидой, он увидел свою гостью, как всегда по утрам, заспанную и почти неодетую.

— Ого! — протянула Лида, и в ее чуть раскосых глазах мелькнуло какое-то хищное, даже угрожающее выражение. — Оказывается, здесь все еще серьезнее, нежели я думала…

Две молодые женщины не обращали ни малейшего внимания на потерявшего дар речи мужчину и с интересом разглядывали друг друга. Соколовский уже открыл было рот, чтобы прервать затянувшееся дурацкое молчание и как-то объяснить обеим все происходящее, как вдруг Натали взяла инициативу на себя.

— У нас ранняя гостья, Алеша? — обернулась она к нему с неподражаемо-интимными нотками в голосе и зевнула так, что всем стал виден ее маленький язычок, розовый, как у кошки. — Отчего же ты не познакомишь нас?

И обманщица подошла к брату, обвив его шею обнаженной рукой и прижавшись к нему движением, не оставлявшим никаких других истолкований, кроме одного-единственного. Соколовский замер, оказавшись вторично в женских объятиях, а Лида с достоинством прошествовала мимо них в прихожую, не опустившись до хлопанья дверью, а, напротив, прикрыв ее за собой со всей мыслимой тщательной интеллигентностью.

Алексей с подозрением уставился на Натали, а та, мгновенно отодвинувшись от него, громко захохотала, еле выговаривая между приступами смеха:

— Ну что? Здорово я тебя выручила?

— Да с чего ты взяла, что меня надо выручать? — с непонятной досадой осведомился Алексей. — Если хочешь знать, ты вела себя просто вызывающе.

Рыжая бестия подмигнула ему, задорно подбоченясь:

— Так ведь это ж ясно без всяких слов. Надоевшая любовница, не верящая, что все уже позади, старые связи, тяготящие человека, нудные сцены выяснения отношений… Есть только один способ разрубить этот узел одним махом: продемонстрировать женщине новую счастливую любовь. И что, скажешь, я плохо сыграла свою роль?

Алексей, открыв рот, смотрел на нахального бесенка, так смело взявшего на себя роль судьи и вершителя чужих судеб. Да есть ли на свете хоть что-нибудь, в чем бы они сомневались, эти молодые?! И имеет ли он право сейчас читать ей нотацию, как непременно сделал бы в подобном случае Татке? Впрочем, с облегчением тут же сообразил Алексей, его дочь, при всей ее свободе и раскованности, никогда, пожалуй, не позволила бы себе столь легкомысленной выходки. И, взглянув на Натали уже почти с нежностью, он подумал: современная француженка, черт бы ее подрал! Чего ж ты хочешь, Соколовский?!

— И все же ты рисковала, — проговорил он ворчливо, но с улыбкой. — Зачем тебе дурная слава, зачем лишние сплетни вокруг твоего имени? Да и враги тебе тоже не нужны, девочка, а Лида Плетнева — небезызвестная фигура на российской молодежной сцене… Так что в следующий раз, когда надумаешь выручать взрослого мужчину из неприятной, с твоей точки зрения, ситуации, сначала задумайся о себе самой, ладно?

— Да ничем я не рисковала, — пожала плечами девушка, уже сделавшаяся совсем серьезной. — Ну, будут о нас говорить не то, что есть на самом деле, так ведь уже и так говорят, верно ж? Я слышала, какие вопросы задавала тебе эта Лида перед моим появлением… И потом, рано или поздно все узнают, что мы родственники. Только не обольщайся, пожалуйста, Алексей: эта информация вовсе не заставит людей разувериться в своих подозрениях, напротив, сплетни будут еще громче и горячее, потому что приобретут в глазах у всех дразнящий кровосмесительный оттенок…

Алексей взглянул на нее, почти не веря своим ушам. Что, она так мудра, так цинична или действительно безразлична к своей собственной репутации? Натали смотрела мимо него, в окно, в холодный и пасмурный день, и говорила как будто бы не ему, не вслух, а только позволяя собственным мыслям свободно плескаться в настороженной тишине кухни:

— Какая разница, что о нас говорят? Какая разница, что вокруг происходит? Ведь значение имеет только то, что происходит внутри нас… Только это действительно важно, и лишь оно определяет нашу судьбу.

— Я не знал тебя такой прежде, — тихо выговорил Алексей и отвернулся. Все происходящее отчего стало вдруг неприятно ему, и он почувствовал легкое разочарование в своей гостье — так, укол в сердце, не более. Но до чего же этот укол был болезненным и неожиданным…

— Ты совсем никакой не знал меня, — мягким голосом поправила его Натали. Она подошла к своему взрослому брату и встала так, чтобы он не смог не посмотреть на нее. — Ты вообще плохо знаешь нас всех, Лоранов. А ведь мы до последнего боремся за то, что любим.

Фраза прозвучала так непонятно для Алексея, что он уставился на девушку почти подозрительно, ожидая новых, не слишком приятных для себя открытий. А она, опуская глаза, продолжала просто и задумчиво, в мгновение ока превратившись в прежнюю Натали и ничуть не напоминая молодую хищницу, которой только что выглядела перед нежеланной гостьей:

— Если уж говорить начистоту, я защищала от Лиды не только тебя. Честно говоря, я защищала, прежде всего, свою маму. Она ведь не может сейчас защитить себя сама… И она так ждет тебя. Господи Боже мой, если бы ты только знал, как она тебя ждет!..

Эти слова почти воплем вырвались из груди Натали, но, когда она вновь повернула к онемевшему от изумления Алексею лицо, оно оказалось спокойным, чуть грустным и почему-то совсем не детским, даже и не юным. А потом, не меняя выражения своего лица и тона, добавила, точно только об этом они и говорили все утро:

— Я хотела бы познакомиться с Ксенией и Наташей. Завтра воскресенье. Ты возьмешь меня с собой на кладбище?

Дорога была знакомой, пустой и по-зимнему заснеженной; только теперь он шел по ней не один. Женская фигура рядом с ним казалась Алексею почти бесплотной, он не видел лица Натали и не ощущал ее тепла, но он точно знал, что она есть и что она не бросит его здесь одного.

Снег падал и падал, образуя в воздухе причудливые картины из пушистых и легких хлопьев, и Алексею казалось, что достаточно сделать один только вздох, один глоток холодного воздуха, перемешанного с этим снегом, — и он проснется, очнется и все будет как прежде. Он точно знал, что происходящее — не сон, но окружающее было так похоже на его кошмары, что грезы и явь перепутались у него в голове, хотя он и не хотел думать ни о чем ином, кроме того, что идет к любимым людям. Впрочем, если это действительно сон, подумал вдруг Алексей, то впервые ему не хочется просыпаться. Наверное, это вышло оттого, что сейчас он не чувствовал себя здесь одиноким. И еще оттого, что, при всей безмерной печали этого маленького, заснеженного, тихого кладбища, в его могилах и деревьях, скамейках и тропинках не было ничего угрожающего. Просто зимний пейзаж и просто дорога, по которой они идут вдвоем с Натали.

Поворот к двум родным могилам открылся перед ним, как всегда, неожиданно. Боль и страх уступили в его сердце место грустному узнаванию, и он вдруг понял, что сможет найти это место даже с закрытыми глазами, поскольку оно стало для него таким же родным, как его собственный дом, и теперь он будет приходить сюда всегда, когда ему понадобится ощутить своих девочек живыми. Как странно, оказывается, люди все-таки не умирают… Философы всех стран и времен решали проблему бессмертия, а выходит, его нет, и нет просто потому, что нет самой смерти. Нет ее, да и все тут! В том, разумеется, случае, если кто-то нуждается в человеке и ощущает его живым…

Сгорбленная фигура на знакомой скамейке с трудом, едва заметным движением повернулась на звук их шагов, и он увидел лицо, очень похожее на то, которое когда-то приходило к нему во сне. Все старые люди похожи друг на друга…

— Подумать только, — задумчиво произнесла старая женщина, — все вышло по-моему. Я так и чувствовала, что мы еще встретимся с вами.

Он согласно кивнул ей:

— Я тоже знал это. Вы здоровы, моя дорогая?

— Спасибо, сынок, — тихонько поклонилась она. — Видишь, раз могилки ухожены, прибраны, значит, и я еще на ногах. Ты мог бы и не передавать мне деньги, я бы и так все равно приходила к твоим девочкам… Я ж говорила тебе: мне это не в тягость.

Он отрицательно качнул головой, сам не зная, с чем пытается не согласиться, а она перевела цепкий, чуть слезящийся взгляд на молча стоящую рядом Натали.

— Вот говорят: Бог дал, Бог и взял, — протянула она еле слышно. — А ведь забывают люди, что случается и наоборот. Бог взял у тебя все, сынок, но он же и дал тебе, верно? Вот дочь у тебя появилась, и жена, значит, будет…

Алексей не смог ничего ответить ей, да старуха, кажется, и не ждала ответа. Как странно, что она сразу назвала Натали его дочерью… Как странно, что девочка рядом с ним, показавшаяся Лиде неоспоримым доказательством его любовного романа, у этой женщины стала свидетельством возрождения его отцовских чувств… Разный духовный опыт, разное и отношение к нему было… Но главное было в другом. Просто старуха, сидевшая сейчас перед ним на заснеженной скамейке, обладала чудесным умением видеть его, Алексея Соколовского, чувствовать его, понимать его душу. Когда-то такой талант, наверное, был и у Лиды, иначе она не смогла бы дать ему столько счастья и столько горя. Но теперь она ушла из его жизни навсегда. И, вздохнув глубоко-глубоко, он мысленно отпустил ее на волю и пожелал ей счастья.

Натали меж тем уже зашла за ограду и спокойно, красиво разложила на могилах цветы, которые они вместе выбирали с ней для Ксюши и Татки. Жена смотрела на Алексея со своего портрета чуть насмешливо и очень по-доброму, а дочка показалась ему еще более юной, нежели выглядела на этой фотографии всегда. «Вот видите, — тихо шевеля губами, сказал он им. — Видите, как бывает? Я уже не один. Я знаю, вы не можете сердиться на меня за это. Дороже вас у меня все равно никогда никого не будет. Но позвольте мне иметь еще хоть что-нибудь дорогое в жизни!.. Иначе жизнь моя просто закончится — а вы, я знаю, не хотели бы этого…»

Он очнулся, когда старуха, имени которой он так и не узнал, уже уходила, растворяясь в голубоватой дымке морозного дня. Почти слившись с деревьями парка, она обернулась, как и в тот, самый первый раз, и крикнула ему слабым, но отчетливым голосом:

— Видишь, вот она, родная кровь!.. Кровь или душа родная — все равно это. Как я думала, так и вышло…

Уже темнело. Короткий, последний день ноября подернулся сумеречной пеленой, когда они вернулись домой. Натали не тревожила Алексея разговорами и расспросами, она усиленно хмурилась отчего-то и, похоже, напряженно обдумывала какие-то свои дела. А Алексей весь вечер не мог отделаться от странной мысли, что старуха на кладбище пыталась сказать ему то же, что и бабушка своим дневником, и Эстель единственной своей ночью, и Натали своим неожиданным разговором на кухне…

Внешние события, катастрофы, несчастья, потери влияют на наши судьбы ничуть не больше, нежели одно только слово, одно чувство — мимолетное или нет, неважно, — один только взгляд. Запах шиповника, сумасшедшая острая боль от его шипа, которая кажется тебе сладкой лишь оттого, что в этот миг тебя целует другой человек, — и вот уже твоя судьба решена навсегда. Один только шиповник — как всего лишь минута наедине с почти незнакомой женщиной в незнакомом парижском саду; одна мольба, не вовремя вознесенная к небу; одно слово, сказанное или не сказанное тобой. Или один телефонный звонок, прозвеневший как раз тогда, когда ты мысленно произнес имя женщины, набравшей только что твой номер…

— Эстель! — крикнул он в трубку, не дожидаясь, пока неизвестный абонент назовет себя. — Я все решил. Я завтра же подпишу контракт, и к Рождеству я буду в Париже. С вами, с тобой…

— Хорошо, Алеша, — откликнулся сквозь помехи и шум телефонной связи ее нежный, неизвестно когда, каким чудом успевший стать для него любимым голос. — Мы очень ждем тебя!

Content

Олег Рой
Капкан супружеской свободы

Пролог

Часть первая. В Москве… Глава первая. Дома

Глава вторая. Театр на Юго-Западе

Глава третья. Ожидание

Глава четвертая. Триумф

Глава пятая. Обвал

Глава шестая. Уход

Глава седьмая. Возвращение

Часть вторая. В дневнике… Глава восьмая. Предчувствие

Глава девятая. Отторжение

Часть третья. В Париже… Глава десятая. Снова дома

Глава одиннадцатая. Предательство

Глава двенадцатая. Париж, Париж…

Глава тринадцатая. Семья

Глава четырнадцатая. Ожидание