Пол Остер

Левиафан

Посвящается Дону Делилло

Всякое государство продажно.

Ральф Уолдо Эмерсон

1

Шесть дней назад на обочине дороги в северной части Висконсина прогремел взрыв, в результате которого погиб мужчина. Свидетелей не оказалось, но, судя по всему, самодельная бомба, которую он собирал на траве возле припаркованной машины, взорвалась случайно. Если верить официальным итогам вскрытия, смерть наступила мгновенно. Тело разорвало на мелкие клочки и разбросало в радиусе двадцати метров. На данный момент (4 июля 1990 года) личность погибшего не установлена. ФБР при поддержке местной полиции и агентов из БАТО[1] первым делом проверили синий «додж» восемьдесят третьего года с иллинойскими номерами, но выяснилось, что машина краденая, — ее угнали в Джолиете 12 июня средь бела дня, прямо с автостоянки. Точно так же ничего не дал осмотр чудом уцелевшего бумажника. Документов было более чем достаточно — водительские права, карточка социального страхования, кредитные карточки, — но, когда их проверили по компьютеру, оказалось, что все они либо поддельные, либо ворованные. В других обстоятельствах сыщики не преминули бы снять отпечатки пальцев, но, увы, их не с чего было снимать. Тщательный осмотр машины тоже ничего не дал. Синий «додж» превратился в искореженную груду обуглившегося металла и пластика, и никаких отпечатков при всем старании они не нашли. Возможно, им больше повезет с зубами (если там что-то удалось собрать), но на это потребуется время, пожалуй, не один месяц. В конце концов они, конечно, нащупают ниточку, и все же: пока не будет установлена личность погибшего, им не за что уцепиться.

По мне, чем больше это будет тянуться, тем лучше. История, которую я собираюсь рассказать, довольно запутанная, и, если они докопаются раньше, чем я успею закончить, мой труд пойдет насмарку. Как только правда выплывет наружу, вокруг нее нагородят столько нелепостей и откровенного вранья, прежде всего в газетах, что репутация человека будет погублена раз и навсегда. Нет, я не собираюсь оправдывать его поступки, но, раз уж он не может защитить себя сам, кто-то должен сделать для него такую малость — рассказать, кем он был при жизни и что его занесло в северную глушь. Времени в обрез: когда они объявятся на пороге, надо встретить их во всеоружии. А если, паче чаяния, тайну так и не раскроют, я оставлю написанное при себе, и пусть никто не узнает всей правды. Это было бы наилучшим выходом: разойтись по нулям, ни слова с той и с другой стороны. Впрочем, рассчитывать на это не приходится. Чтобы исполнить задуманное, я должен исходить из того, что они уже близки к разгадке и рано или поздно установят личность погибшего — не тогда, когда в моем повествовании будет поставлена точка, а в любую минуту — завтра, сегодня.

«Нью-Йорк таймс» откликнулась на взрыв небольшой заметкой из разряда маловразумительных историй в двух абзацах, которые обыкновенно прячутся где-то на задворках. Я случайно наткнулся на нее за ланчем — и тут же подумал о Бенджамине Саксе. В заметке не содержалось ничего, что впрямую указывало бы на него, однако все совпадало. Мы с ним почти год не общались, но наш последний разговор оставил у меня ощущение, что он влип по-крупному и движется прямиком к некоему фатальному концу. Для тех, кому это покажется слишком туманным, добавлю, что упоминались и бомбы, скажу больше — во время своего визита он постоянно возвращался к этой теме, и следующие одиннадцать месяцев я прожил в страхе, что он покончит с собой: в один прекрасный день я открою газету и прочитаю о том, что мой друг взорвал себя со всеми потрохами. Это было чисто интуитивное предчувствие какого-то отчаянного прыжка в бездну, но оно крепко во мне засело. Через пару дней после того, как я прочел заметку в газете, ко мне пожаловали агенты ФБР. Когда я увидел, с кем имею дело, я сразу понял, что попал в точку: взрыв в северном Висконсине унес жизнь не чью-нибудь, а моего друга Бенджамина Сакса. Это было ясно как день. Сакс погиб, и единственное, чем я мог теперь ему помочь, это скрыть от мира сей прискорбный факт.

Все же хорошо, что мне вовремя попалась на глаза эта заметка, хотя в тот момент я так не подумал. По крайней мере, у меня было два дня, чтобы оправиться от шока. И когда на пороге появились двое со своими вопросами, я уже был подготовлен, и это помогло мне сохранить спокойствие. Считайте, мне повезло: чтобы взять след, им понадобилось сорок восемь часов. В бумажнике Сакса среди прочего обнаружился листок с моими инициалами и номером телефона. Почему, собственно, они и вышли на меня. Но, к счастью, номер был нью-йоркский, тогда как последние десять дней я жил с семьей в Вермонте в съемном доме, где мы планировали провести остаток лета. Чтобы добраться до меня, им пришлось опросить уйму народу. А если еще добавить, что дом принадлежит бывшей жене Сакса, то вы получите некоторое представление о том, насколько вся эта история запутанная.

Я сработал под дурачка и, кажется, не сболтнул ничего лишнего. Никакой заметки в газете не видел, ни про какие бомбы и угнанные машины и деревенские дороги в северном Висконсине не знаю. Я писатель, зарабатываю на жизнь сочинением романов, они легко могут проверить мои слова, но вряд ли это поможет им продвинуться в расследовании, только время потеряют. Допустим, что так, услышал я в ответ, но как тогда быть с листком, найденным в бумажнике покойного? Нет, мы вас ни в чем не обвиняем, но при нем был номер вашего телефона, — согласитесь, разве это не указывает на существовавшую между вами связь? По видимости, да, охотно согласился я, но видимость еще не означает данность. У кого-то оказался мой телефон — большое дело! Любой из моих друзей, разбросанных по всему свету, мог дать мой номер незнакомцу, тот другому, а другой третьему. Допустим, согласились со мной агенты, но зачем «кто-то» будет хранить у себя телефон человека, которого он в глаза не видел? Затем, что я писатель. Вот как? — удивились они. И чем же это вы отличаетесь от всех остальных? Тем, что мои книги печатаются и люди их читают. Не будучи с ними знаком, я вхожу в их жизнь, и, пока они читают книгу, мои слова для них — это единственная реальность. Ну, так можно сказать про любого читателя, возразили мне агенты. Верно, согласился я, но надо иметь в виду, что среди читателей порой встречаются неадекватные люди. Иная книжка может так сильно зацепить, что человеку вдруг втемяшится, будто ты ему сват и брат и лучше друга у него нет и не было. В доказательство я им привел несколько примеров из собственного опыта. Читательские письма, которые можно назвать криком души, звонки посреди ночи, анонимные угрозы. А не далее как в прошлом году выяснилось, что один оригинал выдает себя за меня — пишет письма от моего имени, ставит автографы на моих романах, маячит за моей спиной этакой зловещей тенью. Книга — штука загадочная, подытожил я. Не успела выпорхнуть в свет — и пошло-поехало, жди неприятностей, а главное, с этим ничего не поделаешь. Нравится тебе или не нравится, ситуация вышла из-под контроля.

Не знаю, сумел ли я их убедить. Подозреваю, что нет. Но даже если они не поверили ни одному моему слову, скорее всего моя стратегия позволила мне выиграть время. А если учесть, что я впервые имел дело с ФБР, у меня есть все основания собой гордиться. Я был спокоен, я был вежлив, я смешал в правильной пропорции растерянность и готовность помочь. Уже одно это было моей маленькой победой. Вообще-то по части обмана я не силен, за многие годы при всем старании мне мало кого удалось обвести вокруг пальца. В том, что позавчера я оказался в ударе, отчасти были повинны сами фэбээровцы. Даже не манера говорить, а, скорее, их внешний облик, то, как они были одеты, идеально совпадало с моими представлениями об агентах ФБР: легкий пиджак, грубые ботинки, немнущаяся синтетическая рубашка, летные очки. Эти темные очки, непременный атрибут профессии, производили такой, я бы сказал, постановочный эффект, как будто эти двое были актерами, которые играют в эпизоде малобюджетного фильма. Все это странным образом подействовало на меня успокаивающе, и, вспоминая тот день, я понимаю, что ощущение нереальности происходившего сработало на меня. Я тоже почувствовал себя актером, и то, что это был уже не я, а сценический персонаж, дало мне законное право хитрить, рассказывать байки без малейших угрызений совести.

Но они тоже были не лыком шиты — и старший, лет сорока с небольшим, и молодой, которому я не дал бы и двадцати восьми. Что-то в их взглядах ни на минуту не позволяло мне расслабиться. В чем именно заключалась исходившая от них угроза, я затрудняюсь сказать; возможно, все дело в том, что эти глаза были пустые, с ними не возникало контакта, они вбирали в себя одновременно всё и ничего. По этим глазам невозможно было что-либо понять, и мне оставалось только гадать, о чем думает веселая парочка. А еще эти глаза, при всей терпеливой участливости и натренированном безразличии их обладателей, оставались бдительными, я бы сказал, безжалостно бдительными, как будто они были специально нацелены на то, чтобы ты чувствовал себя не в своей тарелке, вспоминая свои ошибки и прегрешения, и чтобы всего тебя лихорадило. Звали их Уорти и Харрис, но я уже не помню, кто есть кто. Это были пугающе одинаковые особи, как бы разновозрастные варианты одного человека, в меру высокого, в меру крепкого, русоволосого, голубоглазого, пухлорукого, с ухоженными ногтями. Чем они разнились, так это манерой говорить, но я поостерегусь делать далеко идущие выводы по первым впечатлениям. Допускаю, что у них установлена очередность и они по мере необходимости меняются ролями. В моем случае тот, кто помоложе, выступал в роли плохого следователя. Он с видимой серьезностью относился к своей работе, вопросы задавал в лоб и почти не улыбался, такой формалист, у которого иногда проскальзывают нотки сарказма и легкое раздражение. Старший, раскованный и дружелюбный, предпочитал вести непринужденную беседу. Разумеется, именно поэтому от него исходила большая опасность, но не могу не признать, что общение с ним было не лишено приятности. Когда я заговорил о реакции некоторых чокнутых читателей на мои книги, я заметил интерес в его глазах; к моему удивлению, он меня не остановил и позволил развить эту тему. Прощупывал меня, не иначе: поощряя мои разглагольствования, пытался понять, что я за птица и что у меня на уме. Но когда я дошел до самозванца, выдающего себя за мою скромную персону, он, представьте, предложил мне свои услуги в расследовании этого дела. Вы скажете: типичная уловка. Возможно, хотя мне так не показалось. Само собой, я сказал «нет», но в других обстоятельствах я бы еще подумал. Этот тип давно меня преследует, и я дорого бы дал, чтобы докопаться до сути.

— Вообще-то я редко читаю романы, — заметил агент. — Дела, знаете ли.

— Обычная история, — согласился я.

— А ваши романы, видать, хорошие, иначе б вас так не доставали.

— Может, меня достают как раз потому, что они плохие. Столько критиков развелось. Не понравилась книжка — хватай за горло автора. А что, в этом есть своя логика. Пусть мерзавец заплатит за испорченное настроение.

— Надо бы мне что-нибудь из вашего почитать. Интересно, из-за чего такой сыр-бор. Вы как, не против?

— Почему я должен быть против? Для этого они и стоят в книжных магазинах — чтобы люди их читали.

Визит неожиданно закончился тем, что я записал для агента ФБР названия своих книг. Если вы спросите меня, зачем они ему понадобились, я затруднюсь с ответом. Может, он рассчитывал найти в моих писаниях какие-то ключи к разгадке, а может, таким образом он мне тонко намекал: они еще вернутся, так просто я от них не отделаюсь. В конце концов, другой зацепки у них нет, и, если они сочли, что их водят за нос, они меня в покое не оставят. Что у них там еще на уме — я могу только гадать. Вряд ли они подозревают во мне террориста, хотя то, что я им не являюсь, еще не означает, что они так не думают. То-то и оно, что им ничего не известно, и они вполне могут исходить из этой предпосылки, а если так, то они сейчас отчаянно пытаются нащупать любую ниточку, которая соединила бы меня с самодельной бомбой, взорвавшейся в Висконсине неделю назад. Даже если это не так, они наверняка еще долго будут заниматься моей персоной — задавать вопросы, копаться в моей биографии, выяснять круг моих друзей, — и рано или поздно всплывет имя Сакса. Другими словами, пока я пишу в Вермонте эту историю, они пишут свою про меня, и, когда в ней будет поставлена точка, они будут знать обо мне не меньше, чем я сам.

Через два часа после ухода агентов вернулись домой моя жена и дочь. Они провели день с друзьями и, к счастью, разминулись с Харрисом и Уорти. У нас с женой друг от друга нет секретов, но в данном случае я, пожалуй, умолчу об этом визите. Хотя Айрис всегда симпатизировала Саксу, все же я для нее на первом месте, и, если она узнает, что из-за него у меня могут возникнуть неприятности, она сделает все, чтобы меня остановить. Слишком велик риск. Даже если я смогу ее переубедить, на это уйдет не день и не два, а я не могу себе позволить такую роскошь, когда каждая минута на счету. Да и какой мне прок в том, что она сдастся? За это время она только вся изведется. Когда-нибудь Айрис узнает правду, все выйдет наружу. Так что тут не обман, а желание оградить ее, хотя бы на время, от неприятностей. Сделать это, я думаю, будет не трудно. Засяду в своем флигельке и буду писать с утра до вечера, и пусть Айрис считает, что я опять принялся за работу. Пускай думает, что я увлеченно пишу новый роман. Когда она увидит, сколько часов я просиживаю за своим рабочим столом и как быстро подвигается дело, она только за меня порадуется. Айрис тоже часть уравнения, и я должен видеть ее счастливой, иначе у меня просто не хватит духу взяться за перо.

В этом доме мы проводим уже второе лето. Раньше, когда Сакс с женой приезжали сюда на июль-август, они иногда приглашали меня погостить, но то были короткие визиты, три-четыре дня, не больше. После того как девять лет назад мы с Айрис поженились, мы несколько раз навещали их вдвоем и однажды даже помогали Фанни и Бену красить дом. Родители Фанни купили недвижимость в эпоху Великой депрессии, когда такая ферма — сотня акров земли с прудом — стоила гроши. В просторном, хотя и обветшалом доме легко дышалось. У Гудменов, простых учителей из Нью-Йорка, денег не было даже на косметический ремонт, поэтому все эти годы здесь жили по-спартански: кровати с сеткой, железная печка, трещины на стенах и потолке, крашеные полы неопределенного цвета. Но сквозь этот упадок проглядывала былая основательность, и с первых же минут ты чувствовал себя уютно. Большой плюс этого дома, по крайней мере для меня, — его отдаленность. Он расположен на горушке, до ближайшей деревни четыре мили по узкой фунтовой дороге. Зимы в этих краях, надо полагать, суровые, но зато летом все утопает в зелени, распевают птицы и просторные дали радуют глаз цветами — оранжевой ястребинкой, красным клевером, крапчатой гвоздикой, желтыми лютиками. В тридцати метрах от большого дома стоит пристройка, где Сакс уединялся для работы. В этом флигеле три комнатки, кухонька и ванная. Лет двенадцать назад, зимой, пользуясь отсутствием хозяев, какие-то вандалы учинили во флигеле форменный разгром, от которого он так и не оправился. Водопровод сломан, электричества нет, линолеум ободран, — вот с чем я имею дело, пока пишу от руки свои заметки. В этой комнате, за этим зеленым столом Сакс проводил каждое лето, и именно здесь мы виделись в последний раз, когда он мне во всем признался и открыл свою ужасную тайну. Мне достаточно напрячь память, чтобы он возник передо мной как живой… я слышу его слова, могу к нему прикоснуться. То был тяжелый и долгий разговор до утра, в конце которого он взял с меня обещание, что его тайна останется в этих стенах. Так и выразился: это не должно выйти за пределы комнаты. Свое слово я держу. Пока не пришло время обнародовать эти записи, могу тешить себя мыслью, что не нарушил своего обещания.

* * *

В день, когда мы познакомились, валил снег. Прошло больше пятнадцати лет, а кажется, это было вчера. Многое забылось, но свою первую встречу с Саксом я помню во всех деталях.

Дело было в субботу, конец февраля — начало марта, в одном из баров в районе Вест-Виллидж, куда нас позвали на встречу с читателями. Имя Сакса тогда мне ни о чем не говорило, а женщина, которая меня пригласила, была немногословна: «Он пишет романы. Его первая книга вышла пару лет назад». Она позвонила мне в среду, за три дня до чтения, и в ее голосе звучала паника. Поэт Майкл Палмер, который был заявлен в программе, внезапно изменил свои планы, и она очень надеялась, что я его заменю. Просьба была не вполне корректная, но я ответил согласием. На тот момент я не мог похвастаться внушительным послужным списком — шесть-семь рассказов в скромных журналах да десяток статей и рецензий, вот, собственно, и всё, — и народ, мягко говоря, не выстраивался в очередь, чтобы послушать какой-нибудь мой опус. Я принял приглашение растерянной женщины и следующие два дня уже сам провел в состоянии, близком к панике, судорожно перебирая свой жалкий архив в поисках вещи, которую было бы не стыдно прочесть перед большой аудиторией. В пятницу я зашел в несколько книжных магазинов за романом Сакса — прежде чем знакомиться с писателем, не мешает ознакомиться с его творчеством, — но весь тираж был распродан.

Так случилось, что в ночь на субботу со Среднего Запада пришел мощный циклон, и к утру снегу навалило по колено. Следовало, конечно, связаться со звонившей мне женщиной, но я сдуру не спросил номер ее телефона, и в час дня, не дождавшись от нее отбоя, понял, что надо поторапливаться. Я надел пальто и галоши, сунул в карман рукопись нового рассказа, вышел на Риверсайд-драйв и двинулся в сторону станции метро на углу 116-й стрит и Бродвея. К тому времени небо немного расчистилось, но мостовая и тротуары все еще были завалены снегом, и улицы обезлюдели. У обочины, безнадежно утонув в сугробах, сиротливо стояли брошенные легковушки и грузовики. Изредка мимо проезжал какой-нибудь смельчак, но стоило ему резко затормозить на светофоре, как машина становилась неуправляемой. В другое время эта катавасия меня бы позабавила, но холод был такой, что я не мог высунуть носа из-под шарфа. Весь день температура неуклонно падала, воздух обжигал легкие, а шквальные порывы ветра с Гудзона буквально подталкивали меня в спину. До метро я доковылял, не чувствуя рук и ног. Как ни странно, поезда ходили, из чего я сделал вывод, что и читка состоится. Я купил жетон и вышел на платформу.

Когда в начале третьего я вошел в «Таверну Нэша» и мои глаза привыкли к темноте, я не увидел там ни одной живой души. За стойкой бармен в белом переднике, грузноватый мужчина лет сорока, методично протирал рюмки красным полотенцем. В его взгляде я прочел легкую досаду, как будто мое неожиданное появление нарушило его одиночество.

— Скажите, здесь должно состояться литературное чтение? — спросил я, чувствуя себя круглым идиотом.

— Отменили, — услышан я в ответ. — Не видите, что творится? Стихи — дело хорошее, но своя задница дороже.

Я сел за стойку бара и заказал виски. Я продрог до костей, и, прежде чем снова выйти на этот холод, мне надо было хоть немного согреться изнутри. Напиток был божественный, и, осушив стакан двумя глотками, я заказал еще. Когда от второго стакана осталась половина, в бар вошел новый посетитель — высокий, чрезвычайно худой молодой человек с узким лицом и каштановой бородкой. Он потопал ногами на пороге, похлопал рукавицами и пару раз шумно выдохнул из легких морозный воздух. Он сразу обращал на себя внимание: этакая каланча, в побитом молью пальто и бейсбольной кепке «Нью-Йорк Нике», поверх которой намотан голубой шарф, закрывавший уши. Он был похож на человека, страдающего от зубной боли, или, скорее, на русского солдата в зимнем Сталинграде. А еще в нем было что-то от Икабода Крейна и Джона Брауна.[2] Эти два образа — один комический, второй трагический — родились в моей голове почти одновременно. Столь чудаковатый вид должен был порождать у всех насмешливые улыбки, но его пронзительные глаза сразу отбивали всякую охоту смеяться. За обманчивым первым впечатлением — долговязый баскетболист в странном прикиде — вас ждало открытие: от взгляда этого человека ничто не ускользало, а в его голове крутились тысячи шестеренок.

Окинув взором пустой зал, вошедший приблизился к стойке и задал бармену тот же вопрос, что и я. Ответ был более или менее таким же, только бармен прибавил, показав на меня пальцем:

— Этот тоже пришел послушать. Интересно, во всем Нью-Йорке нашлись сумасшедшие, не считая, конечно, вас двоих, кто по собственному желанию вылез из дома в такую погоду?

— Почему нас двоих? — возразил новоприбывший. — Вы, кажется, забыли посчитать себя.

— Ничего я не забыл. Не сравнивайте. Я обязан прийти, а вас никто не заставлял. Вот о чем я толкую. Если я не выйду на работу, то потеряю это место.

— Я тоже в некотором смысле вышел на работу, — сказал долговязый. — Мне пообещали заплатить пятьдесят баксов, а в результате я только зря прокатился на метро за собственный счет.

— Ну, если вы должны были выступать, тогда конечно, — согласился бармен. — Тогда это к вам не относится.

— Остается один человек в целом городе, который без необходимости покинул теплое гнездышко.

Тут и я подал голос:

— Если вы обо мне, то, считайте, в вашем списке никого не осталось.

Замотанная шарфом голова повернулась в мою сторону, и я увидел широкую улыбку.

— Так вы, стало быть, Питер Аарон?

— Стало быть, — ответил я. — Из чего следует, что вы — Бенджамин Сакс.

— Единственньгй и неповторимый, — довольно хмыкнул долговязый. Он подошел к моему столику и протянул руку. — Рад, что вы пришли. Я тут кое-что из вашего прочел, и мне захотелось с вами познакомиться.

Так, пятнадцать лет назад, началась наша дружба — в пустом баре, где мы поочередно поили друг друга, пока у нас не кончились деньги. Продолжалось это часа три, а то и все четыре, потому что, когда мы наконец оторвались от стойки и на нетвердых ногах покинули это гостеприимное заведение, уже стемнело. И как же невыносимо тяжело, зная, что Сакс погиб, возвращаться в тот день, когда он блистал умом и остроумием, не говоря уже о щедрости. Вопреки очевидному, мне трудно себе представить, что жизнелюб, сидевший со мной тогда в баре, и одинокий волк, убивший себя на прошлой неделе, — один человек. Каким долгим и мучительным, должно быть, стало для него это путешествие; от одной мысли к горлу подступает ком. За пятнадцать лет Сакс прошел свою голгофу, и в конце, скорее всего, он изменился до неузнаваемости. После такой дистанции разве вспомнишь, каким ты был в начале пути…

— Вообще-то я слежу за литературным процессом. — Он размотал шарф, стянул бейсболку и коричневое пальто до пят, свалил их грудой и сел на соседний табурет. — Две недели назад я про вас даже не слышал, и вдруг, какой журнал ни открой, везде вы! Сначала мне попался на глаза ваш отклик на дневники Хуто Балля.[3] Великолепное эссе, подумал я, живое и хорошо аргументированное, плюс отличное знание предмета. Не со всеми положениями я был согласен, но серьезность авторской позиции и доказательная база вызывали уважение. Этот парень, пожалуй, слишком уверовал в силу искусства, сказал я себе, зато у него есть собственная точка зрения, и ему хватает ума не считать ее единственно правильной. А дней через пять мне пришел по почте журнал, и я сразу наткнулся на ваш рассказ «Тайный алфавит» — о студенте, который обнаруживает послания некоего высшего разума на стенах домов. Он мне так понравился, что я прочел его три раза. «Кто этот Питер Аарон? — гадал я. — И где он прячется?» Словом, когда мне позвонила Кэти, как бишь ее фамилия, и сказала, что Палмер отказался от участия в чтении, я тут же посоветовал ей связаться с вами.

— Так вот кто вытащил меня сюда, — только и сумел выдавить я из себя, совершенно опешив от всех этих комплиментов.

— Увы, все вышло не так, как мы с вами предполагали.

— Может, оно и к лучшему, — сказал я. — Мне не надо выходить на лобное место с трясущимися поджилками.

— Матушка-Природа вовремя вмешалась.

— Вот-вот. Госпожа Удача спасла меня от позора.

— Я рад, что вам не пришлось мучиться, а то б меня замучила совесть.

— Все равно спасибо за приглашение. Для меня оно много значило, и, если честно, я вам чрезвычайно благодарен.

— Я сделал это не для того, чтобы заслужить благодарность, а из любопытства. Рано или поздно я бы вас нашел, но тут подвернулась эта возможность, и я посчитал, что для знакомства более изящного повода не придумаешь.

— И вот я сижу на Северном полюсе в компании самого адмирала Пири.[4] С меня выпивка.

— Хорошо, но только если сначала вы ответите на мой вопрос.

— А разве вы меня о чем-нибудь спрашивали?

— Я спросил, где вы все это время прятались. Может, я ошибаюсь, но мне почему-то кажется, что вы сравнительно недавно в Нью-Йорке.

— Я действительно уезжал. Вернулся примерно полгода назад.

— И где же вы жили?

— Во Франции. Около пяти лет.

— Тогда понятно. Но почему Франция?

— Просто хотелось уехать куда-нибудь подальше отсюда.

— Учились? Может, работали в ЮНЕСКО или в какой-нибудь крутой международной юридической фирме?

— Если бы. Я жил на подножном корму.

— А, приключения экспатрианта. Начинающий американский писатель едет в Париж открывать для себя европейскую культуру и французских красоток, а заодно уютные кофейни и крепкие сигареты.

— Тоже нет. Мне не хватало воздуха. Я выбрал Францию, потому что знал французский. Если бы говорил по сербохорватски, наверно, оказался бы в Югославии.

— Итак, уехали вы без видимой причины. Ну а вернулись?

— Прошлым летом однажды проснулся и сказал себе, что пора возвращаться. Вот и всё. Почувствовал, что достаточно долго прожил вне дома. Без бейсбола. Когда не получаешь свою еженедельную порцию двойных пут-аутов и хоумранов,[5] начинаешь понемногу засыхать.

— Уезжать назад не собираетесь?

— Вряд ли. Если я и хотел что-то себе доказать, то теперь это потеряло свою актуальность.

— Или вы уже все доказали.

— Не исключено. А может, вопрос надо сформулировать по-другому. Может, все это время я формулировал его неправильно.

— Хорошо! — Сакс вдруг хлопнул ладонью по стойке. — Теперь можно и выпить. Я начинаю испытывать удовлетворение, а это чувство вызывает у меня жажду.

— Что вы будете?

— То же самое, — ответил он, даже не поинтересовавшись, что я пью. — Заодно пусть бармен нальет вам еще стаканчик. У меня назрел тост. Как-никак вы вернулись домой после долгого отсутствия, это дело надо обмыть.

Так, как обезоружил меня в тот вечер Сакс, еще никому не удавалось. Он вломился в мою жизнь, как вор-домушник, открыл все двери, залез в самые потаенные углы. Впоследствии я имел возможность убедиться, что это была его обычная манера. Так он вел себя со всеми: никаких вокруг да около и всяких там цирлих-манирлих. С места в карьер. Он запросто вступал в разговор с незнакомыми людьми и задавал им с ходу совершенно бестактные вопросы, и, что самое удивительное, ему это почти всегда сходило с рук. Сразу было видно: этот человек не усвоил никаких правил поведения, и, поскольку в его словах не было никаких задних мыслей, такой же открытости он ждал и от тебя. Вместе с тем в его расспросах как будто отсутствовал личный мотив; заговаривая с тобой, он стремился не столько установить человеческий контакт, сколько решить в уме какую-то интеллектуальную задачку. Это не только придавало его замечаниям несколько абстрактный оттенок, но и располагало к нему собеседника, и тот готов был признаться в таких вещах, в которых сам себе никогда бы не признался. Он никого не судил, ни с кем не держался свысока, и социальный статус для него ровным счетом ничего не значил. С барменом ему было не менее интересно, чем с писателем, и, не появись я в тот день, он с таким же успехом протрепался бы весь вечер с человеком, на которого я не потратил бы и десяти слов. Сакс изначально предполагал в собеседнике бездну ума, и у того невесть откуда появлялось человеческое достоинство и ощущение собственной значимости. Пожалуй, это качество — врожденная способность вытаскивать из людей все самое лучшее — восхищало меня в нем больше всего. Он часто производил впечатление этакой нелепой каланчи с головой в облаках, чудака, погруженного бог знает в какие мысли и занятия, но я неоднократно убеждался в том, что он слушает меня самым внимательным образом. Как в любом человеке, разве что в большей степени, в нем гармонично уживалось множество противоречий. Он запросто находил со всеми общий язык и всюду чувствовал себя как дома, зато общение с неодушевленными предметами давалось ему с трудом, и простейшие операции обнаруживали его поразительную неуклюжесть. В тот день он раз за разом неосторожным движением смахивал с табурета свое пальто, а поднимая его с пола, ударялся затылком о стойку. Однако позже я с удивлением отметил про себя, что на спортплощадке с координацией у него все в порядке. Много лет подряд мы с ним играли в баскетбол один на один, и я ему постоянно проигрывал; не случайно в школьной команде он набирал больше всех очков. В разговоре он мог быть сбивчивым и многословным, но его письмо отличали экономность и точность, у него был настоящий дар находить нужные слова. Удивительно, кстати, что Сакс вообще писал. Он был вроде бы слишком общительным и компанейским, слишком жадным до людей, чтобы посвятить себя профессии, требующей уединения. Однако одиночество его не тяготило, работал он дисциплинированно и увлеченно и при необходимости мог неделями не выходить из кабинета, чтобы закончить какую-то вещь. С учетом особенностей его характера и того, как непросто ему было вписаться в привычные рамки, само собой напрашивалось, что он холостяк. По внешним признакам этот бескорневой человек был не создан для домашней жизни, он так легко сходился со всеми женщинами, что, казалось, просто не мог поддерживать длительные отношения с какой-то одной. Но Сакс был женат уже лет двадцать, а женился он в том возрасте, когда я и мои друзья даже не помышляли о браке. При этом Фанни не производила впечатления идеальной партнерши. Я мог бы представить рядом с ним покорную заботливую жену из тех, кто находится в тени супруга и постоянно ограждает своего «взрослого мальчика» от превратностей повседневной жизни. Это был не тот случай. Фанни, человек сложный, в высшей степени интеллектуальный и независимый, Саксу ни в чем не уступала. Если ему удалось так долго удерживать ее возле себя, то только потому, что он прикладывал большие усилия. Он ее отлично понимал и умел поддерживать в ней душевное равновесие. Думаю, не последнюю роль в успешном браке играл его покладистый характер, хотя преувеличивать этот момент тоже не стоит. При всей своей мягкости Сакс умел быть неуступчиво догматичным, и я помню и его короткие вспышки гнева, и пугающие приступы настоящего бешенства, которые, сразу оговорюсь, он обрушивал не на близких ему людей, а на общество в целом. Идиотизм происходящего повергал Сакса в шок, и за его обычной беспечностью и добродушием иногда проглядывали глубоко спрятанные презрение и нетерпимость. Почти во всем, что он писал, чувствовались раздражение и агрессия, так что со временем он приобрел репутацию возмутителя спокойствия. Наверно, он ее заслужил, но надо помнить, что это был лишь один аспект его многогранной персоны. Вообще его трудно охарактеризовать, пользуясь четкими терминами. Сакс был слишком непредсказуем, слишком ярок и умен, слишком щедр на выдумки, чтобы долго занимать какую-то одну нишу. Его общество могло быть утомительным, но никогда — скучным. Пятнадцать лет, постоянно задавая мне задачки и провоцируя, Сакс, что называется, не давал мне расслабиться, и сейчас, когда я пытаюсь сформулировать на бумаге, каким же он был, мне трудно говорить о нем в прошедшем времени.

— Вы поставили меня в неудобное положение, — сказал я, отхлебнув виски из вновь наполненного стакана. — В отличие от вас, прочитавшего едва ли не все, что я написал, я не прочел ни одной вашей строчки. Жизнь во Франции имеет свои преимущества, но отслеживание новинок американской литературы к их числу не относится.

— Вы ничего не потеряли, уверяю вас, — ответил Сакс.

— И все же как-то неловко. Знаю только название вашего романа.

— Я вам его подарю. Тогда у вас не будет отговорок, что вы его не могли прочесть.

— Я честно искал его в книжных магазинах…

— Считайте, сэкономили. У меня дома лежит около сотни экземпляров, и я рад от них избавляться.

— Если не напьюсь, начну читать прямо сегодня.

— Успеется. Не относитесь так серьезно, это всего лишь роман.

— Я ко всем романам отношусь серьезно, тем более если это подарок автора.

— Автор был очень молод, когда написал эту книгу. Я бы сказал, слишком молод. Иногда ему кажется, что лучше бы ее не напечатали.

— Разве вы не собирались читать из нее? Значит, вы не считаете ее такой уж плохой?

— Я не говорю, что она плохая. Молоденькая, так будет точнее. Многовато литературности, игры ума. Сегодня я бы такое не написал. Если у меня и сохранился к ней интерес, то он связан исключительно с географией. Сама по себе эта книга для меня мало что значит, но я по-прежнему привязан к месту, где она родилась.

— Какое же это место?

— Тюрьма. Я начал ее писать в тюрьме.

— Настоящая тюрьма? С решеткой на окнах и номером на казенной рубашке?

— Федеральная тюрьма в Дэнбери, Коннектикут. Семнадцать месяцев я был почетным гостем этого отеля.

— Однако! И как вас туда занесло?

— Очень просто. Отказался идти в армию.

— Вы были убежденным противником войны?

— Так я написал в своем заявлении, но его проигнорировали. Сами знаете, если ты принадлежишь к религиозной организации, исповедующей пацифизм и осуждающей любую войну, тогда у тебя есть шанс. Но я не квакер и не адвентист седьмого дня, и нельзя сказать, что я возражаю против любой войны. Против этой — да. К сожалению, другой войны они мне не предлагали.

— Но почему тюрьма? Почему не Канада, Швеция, та же Франция? Тысячи призывников уехали из страны.

— Потому что я упрямый сукин сын. Я не хотел линять отсюда. Это был мой долг — бросить им в морду, что я обо всем этом думаю. А раз так, изволь отвечать.

— И чего вы добились своими излияниями? Вас все равно сунули за решетку.

— Само собой. Но оно того стоило.

— Вам виднее. Семнадцать месяцев в тюрьме — жуткое дело!

— Не так страшно, как кажется. Никаких забот. Три раза в день тебя кормят, стирают твое белье, расписывают твой день. Представляете, какая свобода?

— Хорошо, что вы можете шутить на эту тему.

— Я не шучу, ну разве что чуть-чуть. Кошмары, которые вы себе, наверно, представляете, обошли меня стороной. «Дэнбери» — это ведь не «Аттика» или «Сан-Квентин». Сидят там в основном белые воротнички — хищение денег, уход от налогов, выписывание необеспеченных чеков, все в таком духе. Мне, конечно, повезло, что я попал туда, а не в другое место, но, главное, я был готов. Мою апелляцию и не думали рассматривать, ясно было, что мое дело швах, и поэтому я совершенно свыкся со своим положением — не то что горемыки сокамерники, которые воют с тоски и перед отбоем вычеркивают в календаре еще один постылый день. Переступая порог камеры, я себе сказал: «Привыкай, старина. Теперь это твой дом». Мир для меня съежился до нескольких квадратных метров, но жизнь не кончилась, мне никто не мешал дышать, думать, испускать ветры, так не все ли равно, где ты при этом находишься?

— Странный вывод.

— Вовсе нет. Помните старую шутку Хенни Янгмана?[6] Муж возвращается домой и обнаруживает в пепельнице зажженную сигару. Жена делает вид, что ничего не знает. Он заходит в спальню, открывает стенной шкаф, а там незнакомый мужчина. «Что вы делаете в моем стенном шкафу?» — возмущенно спрашивает муж. «У каждого человека должно быть свое место», — отвечает тот с достоинством.

— Убедили. И все же в вашем «стенном шкафу» наверняка были какие-нибудь отморозки. Вряд ли вы со всеми жили душа в душу.

— Да, я бывал в пиковой ситуации, но тюрьма быстро учит, как постоять за себя. Это был тот редкий случай, когда мой странный вид мне помог. Никто не знал, чего от меня можно ожидать, и я как-то сумел всех убедить, что они имеют дело с сумасшедшим. С психами предпочитают не связываться. Главное, чтобы у тебя был нездоровый блеск в глазах. Это защита от всех напастей.

— И все это ради принципов?

— Ничего страшного. По крайней мере я знал, за что сижу. Никаких сожалений.

— Мне с моей астмой повезло больше. Я не прошел медосмотр, и мой роман с армией закончился, даже не начавшись.

— Вы во Францию, я в тюрьму — мы оба сменили место жительства, и оба вернулись, чтобы оказаться в этом баре.

— Можно и так посмотреть.

— Только так. Наши методы были разными, а результат оказался один.

Мы заказали еще по стаканчику. За этим последовал новый раунд, затем еще два, а между ними вклинилась выпивка за счет заведения. Понятно, что такая щедрость не могла быть оставлена без внимания, и мы попросили бармена выпить за наш счет. Постепенно бар начал заполняться, и мы пересели за столик в дальнем углу. Помню, о чем мы говорили вначале, а дальше — все как в тумане. Я так накачался, что у меня стало двоиться в глазах. Со мной такое случилось впервые, и я не знал, как сделать, чтобы мир снова оказался в фокусе. Передо мной, хоть моргай, хоть головой тряси, сидели два Сакса, и когда мы втроем наконец встали из-за стола, я тут же чуть не растянулся, но меня заботливо подхватили четыре руки. Даже хорошо, что я был в большой компании — в одиночку в тот вечер со мной бы никто не справился.

* * *

Я могу говорить только о том, что я знаю, видел своими глазами и слышал своими ушами. После Фанни я был, наверно, самый близкий для Сакса человек, но это еще не делает меня знатоком его биографии. Не забывайте, когда мы познакомились, ему уже было под тридцать, а разговоров о прошлом мы оба старались избегать. Его детство во многом для меня загадка, и о его семье, если не считать нескольких реплик, сказанных им за все эти годы по поводу родителей и сестер, в сущности, мне ничего не известно. В других обстоятельствах я бы поговорил с разными людьми, постарался заполнить белые пятна. Но сейчас мне недосуг разыскивать одноклассников Сакса и его первых учителей, у меня нет времени на беседы с его кузинами, университетскими товарищами и сокамерниками. Цейтнот вынуждает меня работать быстро, поэтому приходится полагаться на собственную память. Я не хочу сказать, что мои воспоминания о Саксе следует подвергать сомнению, что они недостоверны или тенденциозны, просто не надо искать в них то, чего в них нет. Это не экспертное заключение, не биография и не тщательно прописанный психологический портрет. Хотя за годы нашей дружбы Сакс много чего мне порассказал, с моей стороны было бы самонадеянным заявлять, что я знаю все об этом человеке. Я хочу рассказать о нем правду, вспомнить, как оно было, максимально честно, но нельзя исключить того, что я ошибаюсь и правда сильно отличается от моего представления о ней.

Сакс родился 6 августа 1945 года. Я запомнил эту дату, потому что он не раз упоминал ее в наших разговорах, называя себя то «крестником атомной бомбы», то «взрывным младенцем», то «первым ребенком ядерного века». Он утверждал, что явился на свет божий в тот самый момент, когда «Энола Гей» выпустила из бомболюка смертоносного «Толстяка». Литературная фантазия, так мне всегда казалось. Его мать, которую я видел лишь однажды, точное время назвать не могла (у нее было четверо детей, и в голове все перепуталось), но одно она запомнила: о Хиросиме ей сказали после рождения Бенджамина. Остальное Сакс придумал — вполне невинный миф. Он был большой мастер по части превращения факта в метафору, а так как фактов у него под рукой было великое множество, он обрушивал на твою голову неистощимый запас самых невероятных исторических переплетений, в которых неожиданно сближались, казалось бы, несовместимые люди и события. Например, однажды он мне рассказал, что во время первого приезда в Америку Петра Кропоткина в девяностых годах прошлого века миссис Джефферсон Дэвис, вдова президента Конфедерации, пожелала встретиться со знаменитым князем-анархистом. Уже из ряда вон, но этого мало. Не успел к ней пожаловать Кропоткин, как на пороге объявился незваный гость — Букер Вашингтон! Он искал встречи со спутником князя, их общим другом. Когда миссис Дэвис доложили о посетителе, она распорядилась пригласить его в гостиную. Таким образом, целый час в приятной беседе за чаем провели три персонажа, которых в принципе невозможно было представить в одной компании: русский дворянин, вознамерившийся уничтожить государственную власть, бывший раб, а ныне писатель-просветитель и вдова человека, втянувшего Америку в кровопролитную войну ради сохранения института рабства. Только Сакс мог выудить такое. Только от Сакса можно было узнать, что киноактриса Луиза Брукс[7] в детстве, которое прошло в маленьком городке штата Канзас, не только соседствовала, но и дружила с Вивиан Вэнс, будущей звездой телесериала «Я люблю Люси».[8] Он был в восторге от своего открытия: две ипостаси американской женственности, душка и дурнушка, чувственная тигрица и невзрачная домохозяйка выросли из одного корня, на одной пыльной улице Среднего Запада. Сакс обожал иронию судеб, нелепые коленца, которые выкидывает история, ситуации, когда факты переворачиваются с ног на голову. С жадностью поглощая эти специи, он воспринимал мир как плод воображения, превращал подлинные события в литературные символы и метафоры, которые указывали на некий сложный, невидимый узор, таящийся в глубинах реальности. Никогда нельзя было с уверенностью сказать, насколько серьезно он относился к этой игре, но играл он в нее часто, и иногда казалось, уже не мог остановиться. Его фантазия о собственном рождении — следствие все той же мании. Конечно, это такой черный юмор, но одновременно и попытка самоопределения, желание вписать себя в страшный контекст эпохи. Эта тема — «бомба» — стала, можно сказать, его навязчивой идеей. Она была для него центральным мировым событием, точкой преломления духа, поворотным моментом, отделяющим нас от предыдущих поколений. Обретя способность уничтожить человечество, мы изменили само понятие человеческой жизни; отныне мы дышим воздухом, который пахнет смертью. Сакс был не первым, кто высказал вслух эту мысль, но с учетом того, что с ним случилось девять дней назад, эта его идея-фикс приобретает жутковатый оттенок, как будто зловещая и, наверно, не самая удачная выдумка пустила корни и буйно пошла в рост.

Его мать была ирландская католичка, а отец — еврей из Восточной Европы. Как это случилось со многими, в Америку они попали не от хорошей жизни (картофельный голод сороковых, погромы восьмидесятых). Собственно, этим мои знания о его предках и ограничиваются. Сакс любил повторять, что семья его матери оказалась в Бостоне по вине поэта — намек на сэра Уолтера Рэли,[9] по чьей милости Ирландия начала выращивать картофель, а через триста лет стала заложницей неурожая. Об отцовской семье Сакс однажды высказался в том духе, что после того, как Бог умер, ей ничего не оставалось, кроме как уехать в Нью-Йорк. Как и многие его загадочные аллюзии, эта выглядела полнейшей бессмыслицей, пока не открывалась ее внутренняя логика в духе какой-нибудь детской считалки. А имел он в виду вот что: погромы в России начались после убийства царя Александра Второго, который был убит нигилистами, которые не верили в Бога. Простое, в общем-то, уравнение казалось неразрешимым, так как середина опущена и ее еще надо восстановить. Представьте, кто-то скажет вам, что стране пришел каюк, потому что во всем королевстве не нашлось гвоздя. Если вы знаете этот детский стишок, то поймете, о чем речь. А если не знаете?

Где и когда познакомились его родители, кем они были, как их семьи отнеслись к перспективе смешанного брака, в какой момент они переехали в Коннектикут — на все эти вопросы я ответить не в состоянии. Насколько мне известно, Сакс воспитывался в светском духе. Наполовину еврей, наполовину католик, в сущности, он не был ни тем ни другим. Насколько я могу судить, он не посещал религиозную школу и не прошел обряд конфирмации или бармицвы. Ему сделали обрезание, но это не более чем медицинский факт. Иногда в наших разговорах проскальзывали намеки на пережитый им лет в пятнадцать религиозный кризис, который, похоже, был довольно быстро преодолен. Меня всегда впечатляло его хорошее знание Библии (как Ветхого, так и Нового Завета), и можно предположить, что читать он ее начал как раз в период внутренних метаний. Сакс больше интересовался политикой и историей, чем духовными проблемами, но его политические убеждения были, я бы сказал, окрашены в религиозные тона, как будто речь шла не столько о решении каких-то сиюминутных вопросов, сколько о личном спасении. Мне кажется, этот момент в силу своей важности требует уточнения. Идеи Сакса не укладываются в привычные рамки. К различным идеологиям он относился с подозрением, и, хотя рассуждал о них со знанием дела, политическая активность была для него скорее делом совести. Вот почему в шестьдесят восьмом он выбрал тюрьму. Он не рассчитывал этим чего-то добиться, просто понимал, что в противном случае не сможет жить в ладу с самим собой. Прояснить суть мировоззрения Сакса, пожалуй, может американский трансцендентализм девятнадцатого века. Его кумиром был Торо,[10] чье эссе «Гражданское неповиновение» фактически сформировало его как человека. Я имею в виду не только тюремный эпизод, но, шире, его отношение к жизни, состояние беспощадной внутренней бдительности. Однажды, когда речь у нас зашла об «Уолдене», Сакс признался, что он носит бороду «такую же, как Генри Дэвид», и тогда я вдруг понял, каким глубоким было его восхищение этим человеком. Только сейчас до меня дошло, что они оставили этот мир в одном возрасте. Торо умер в сорок четыре года, а Саксу столько исполнилось бы в следующем месяце. Конечно, простое совпадение, но Сакс любил отмечать такие детали.

Его отец работал администратором больницы в Норвоке. Семья, судя по всему, была среднего достатка. Сначала на свет появились две девочки, следом Бен, а за ним еще одна девочка — все в пределах шести-семи лет. Сакс был ближе к матери (она еще жива), но это еще не значит, что с отцом у него были конфликтные отношения. В раннем детстве он расстроился, узнав, что его папа не воевал, — ют каким я был дурачком, вспоминал Сакс. С учетом его позиции в зрелом возрасте, эпизод довольно комичный, но для мальчика разочарование могло быть действительно серьезным. Его сверстники хвастались, что их отцы вернулись с фронта, и он, конечно, завидовал военным трофеям, которые те приносили во двор для своих детских игр: каски и патронташи, кобуры и фляги, солдатские жетоны, пилотки и медали. Почему Сакс-старший не служил в армии, я так и не узнал. А с другой стороны, Сакс с гордостью рассказывал о его социалистических убеждениях; в тридцатых он наверняка был профсоюзным активистом. Тот факт, что Бен больше тяготел к матери, я думаю, объяснялся сходством характеров: оба словоохотливые и прямые, оба обладали особым даром разговорить собеседника. По словам Фанни (от нее я узнал не меньше, чем от самого Бена), его отец был замкнутым, человеком в себе, который не любит делиться своими мыслями. Но что-то их крепко связывало. Я вспоминаю, опять же, рассказ Фанни. После ареста Бена к ним в дом пришел местный репортер, чтобы поговорить с его отцом о предстоящем суде. Журналист явно собирался писать о конфликте поколений (можно сказать, тема дня), но, когда мистер Сакс сообразил, куда ветер дует, этот обычно невозмутимый и сдержанный человек вдруг ударил кулаком по подлокотнику кресла и, глядя репортеру в глаза, твердо отчеканил: «Бен замечательный парень. Мы всегда учили его отстаивать свои убеждения, и я горжусь его поступком. Если бы вокруг было больше таких молодых людей, как мой сын, это была бы другая страна».

Его отца я не застал в живых, зато хорошо помню его мать и устроенный ею прием в День благодарения. Это было вскоре после избрания Рональда Рейгана президентом Соединенных Штатов, то есть в ноябре восьмидесятого — почти десять лет назад. Тяжелые времена. С первой женой я расстался, а до знакомства с Айрис оставалось еще несколько месяцев. Моему сыну Дэвиду только исполнилось три года. Мы договорились, что на праздники я получаю его в свое распоряжение и мы едем развлекаться, но в последнюю минуту все планы рухнули. Выбор был невелик: повести его в ресторан или ковырять вдвоем холодную индюшатину в моей тесной бруклинской кухоньке. Я уже начал впадать в уныние (четверг был на носу), когда раздался звонок и Фанни пригласила нас провести с ними эти дни в родительском доме Бена в Коннектикуте. Там будут все племянники и племянницы, так что Дэвиду скучать не придется.

Сейчас-то миссис Сакс живет в приюте для престарелых, но тогда она еще всем заправляла в большом доме, где выросли Бен и его сестры. Викторианский дом с коньками в пригороде Нью-Кейнана, насколько я могу судить, был построен во второй половине девятнадцатого века: лабиринт комнат, чуланы и кладовки, множество разных лестниц и неожиданные коридорчики на втором этаже. Внутри темновато; гостиная завалена книгами, журналами, газетами. Миссис Сакс тогда было, наверно, под семьдесят, но она не выглядела старой классической бабушкой. В течение многих лет она была социальным работником в бедных кварталах Бриджпорта. Не склонная ни к сантиментам, ни к вспыльчивости, открытая, даже бесшабашная, с хорошим чувством юмора, из тех, кто за словом в карман не лезет, она бывала особенно язвительна всякий раз, когда речь заходила о политике (а в те дни о ней только и говорили). Помнится, однажды обсуждали сообщников Никсона по «Уотергейту», скользких типов, в конце концов угодивших за решетку, и миссис Сакс отреагировала незамедлительно: «Они из тех, кто перед сном аккуратно складывают трусы на стуле». Одна из ее дочерей смущенно глянула в мою сторону, словно извиняясь за нарушение светских приличий. Зря она беспокоилась — я был в восторге от ее матери. Весь вечер она вела себя не просто как глава рода, а как ярая диссидентка, которая с удовольствием дает истеблишменту по мордасам и с такой же легкостью смеется над собой, как над другими, в том числе собственными детьми и внуками. Не успел я появиться, как она призналась мне, что кухарка из нее никудышная, почему она и перепоручила праздничный ужин дочкам. Но на кухне толку от них, зашептала она мне в ухо, как от пингвинов. А кто их учил? Каков шеф-повар, такие и поварята!

Еда и вправду оказалась скверная, но всем было как-то не до нее. За столом собралось столько народу и пятеро маленьких детей устроили такой галдеж, что у взрослых рот был в основном занят другим. Семья Сакса была большой и шумной. Его сестры с мужьями прилетели кто откуда, давно друг с другом не виделись и говорили все разом. Четыре или пять диалогов развивались одновременно, частенько через весь стол, они пересекались и меняли направление, вовлекая участников во все темы, вынуждали каждого рассказывать о себе и при этом невольно слышать про остальных. Добавьте к этому бесцеремонные вторжения детей, перемены блюд, мельтешню передаваемых бутылок, разбитые тарелки, перевернутые бокалы, пролитые соусы — одним словом, ужин напоминал наспех срепетированный водевиль.

Несмотря на внешнюю раздробленность и взаимное подтрунивание, они производили впечатление крепкой семьи — искренне небезразличные друг к другу люди, и при этом не цепляющиеся за общее прошлое. Приятно было видеть отсутствие враждебности, никак не проявлялся, по крайней мере для чужого глаза, дух былого соперничества и старых обид, однако не заметил я и какой-то особой близости, тонких внутренних связей, характерных для по-настоящему благополучного клана. Сакс любил своих сестер, но как-то машинально, отстраненно, не впуская их в свою взрослую жизнь. Возможно, это объяснялось тем, что он был единственным мальчиком в семье. Как бы то ни было, всякий раз на протяжении этого долгого вечера, когда Сакс оказывался в поле моего зрения, он разговаривал либо с матерью, либо с женой, и даже к Дэвиду, моему сыну, он проявлял больше интереса, чем к собственным племянникам и племянницам. Я не собираюсь делать отсюда далеко идущие выводы. Пристрастный наблюдатель, я мог что-то не так интерпретировать и просто ошибаться, но, по-моему, в тот вечер Сакс вел себя как этакий дичок в семье, растущий особняком. Он не то чтобы избегал компании, просто видно было, что ему не по себе, что он томится и не знает, куда себя девать.

Его детство, если верить моей скудной информации, было ничем не примечательным. Хорошими отметками он похвастаться не мог, и если чем-то и выделялся в классе, то исключительно проказами. Он бросал вызов школьному начальству с поразительным бесстрашием. Послушать его, с шести до двенадцати лет он только и делал, что срывал уроки, проявляя при этом творческую фантазию. Он расставлял капканы, вешал на спину учителю табличку с надписью «ДАЙ МНЕ ПЕНДЕЛЯ», взрывал петарды в мусорном контейнере во время ланча в школьном буфете. За те годы он проторчал в кабинете директора едва ли не больше времени, чем в классе, но удовлетворение, которое он испытывал от своих триумфов, перевешивало для него любое наказание. Мальчишки уважали его за смелость и изобретательность, что, конечно, вдохновляло его на новые подвиги. Школьные фотографии Сакса запечатлели гадкого утенка или, точнее, Фантомаса: дылда с большими ушами, кривыми зубами и дурацкой кривой ухмылочкой. Живая мишень для мерзких шуточек и жестоких уколов. Другому бы досталось по полной программе, он же избежал этой участи — только потому, что заставил себя быть чуть безумнее, чем все остальные. Не самая приятная роль, но он довел ее до совершенства, и в этом отношении ему не было равных.

Со временем, с помощью скобок, зубы выровнялись, фигура стала нормальной, а неуклюжие конечности послушными. К шестнадцати годам Сакс уже был похож на человека, которого я знал. Высокий рост дал ему преимущество в спортивных играх, особенно в баскетболе он показывал многообещающие результаты. Розыгрыши и вызывающие чудачества остались в прошлом, и, хотя успехи в учебе по-прежнему оставляли желать лучшего (он всегда говорил, что был лентяем, хорошие отметки в аттестате его не интересовали), он погрузился в мир книг и уже подумывал о том, чтобы стать писателем. Первые литературные опыты, по его собственному признанию, были чудовищными — «романтически-абсурдное душекопание», как он однажды выразился, — бездарные рассказы и стишки, которые он никому не показывал. Но Сакс продолжал писать и для пущей важности обзавелся курительной трубкой. В семнадцать лет она казалась ему неотъемлемым атрибутом настоящего писателя. Последний год школы он провел за письменным столом — в одной руке перо, в другой дымящаяся трубка.

Все это я слышал от самого Сакса и таким образом составил себе представление о том, каким он был до нашего знакомства, но только сейчас, пересказывая его истории, я понимаю, что они могли быть полной туфтой. Самоуничижение было важной составляющей его характера, и он нередко выставлял себя на посмешище, особенно когда это касалось прошлого, — тут он не жалел красок. Как он только себя не обзывал — «невеждой», «самовлюбленным ослом», «оторвой», «лоботрясом»! Может, ему хотелось, чтобы таким я его видел, а может, Сакс втайне наслаждался тем, как он меня дурачит. Только очень уверенный в себе человек способен смеяться над собой, а таких людей вряд ли можно причислить к глупцам или растяпам.

Лишь одна история, относящаяся к этому периоду, вызывает у меня полное доверие. Я услышал ее к концу нашего визита в Коннектикут, причем сразу из двух источников, от Бена и от его матери, так что она стоит особняком. Сама по себе она выглядит не столь драматичной, как большинство анекдотов Сакса, но в ретроспективе выступает особенно рельефно — как заявленная тема или музыкальная фраза, которая будет преследовать его до последних минут его жизни.

Убирать после ужина выпало тем, кто не принимал участия в готовке, то бишь нам четверым: Саксу, его матери, Фанни и мне. Работы было — начать и кончить. Горы грязной посуды. Мы по очереди отскребали и перемывали, болтая о чем придется. День благодарения, другие праздники. Национальные символы. Статуя Свободы. И тут миссис Сакс вместе с Беном ударились в воспоминания о своей поездке на остров Бедлоу[11] в начале пятидесятых, а мы с Фанни молча слушали, вытирая посуду.

— Ты помнишь этот день, Бенджи? — начала миссис Сакс.

— Еще бы, — отозвался он. — Один из поворотных моментов моего детства.

— По-моему, тебе еще не было семи.

— Пятьдесят первый год. В то лето мне исполнилось шесть.

— Я ни разу не видела вблизи статую Свободы, и вот в один прекрасный день я посадила тебя в машину, и мы вдвоем, без девочек, отправились в Нью-Йорк…

— …где к нам присоединилась миссис Что-то-там — стайн с двумя сыновьями.

— Дорис Саперстайн из Бронкса, моя старая подруга. Ее дикарям было примерно столько же, сколько тебе. Настоящие бандиты.

— Нормальные мальчишки. Из-за них у нас даже вышел спор.

— Спор?

— А ты не помнишь?

— Нет. Я помню только саму экскурсию, все остальное забылось.

— Ты заставила меня надеть эти мерзкие шортики с белыми гольфами. У тебя это называлось «одеться нарядно», а я бесился. Делать из меня девчонку или маленького лорда Фаунтлероя![12] Ладно бы еще в семейном кругу, но перед чужими мальчишками — нестерпимое унижение. Я не сомневался, что они будут в футболках, летних брюках и теннисных тапочках. И тут я, в таком виде!

— У тебя был вид ангелочка, — возразила миссис Сакс.

— Очень может быть, но я не хотел быть ангелочком. Я хотел быть как все. Но как я тебя ни упрашивал, ты осталась непреклонна. «Это тебе не во дворе играть, — сказала ты. — Статуя Свободы — это символ страны, к ней надо относиться с уважением». В свои шесть лет я оценил иронию ситуации: меня в цепях ведут почтить олицетворение свободы. Вот оно, торжество диктатуры и попрание моих прав! Я пытался тебе объяснить про тех двоих, но ты меня не слушала. «Глупости, они тоже будут нарядные», — сказала ты, как отрезала. Ни тени сомнений. Тогда я собрался с духом и предложил тебе сделку. Ладно, будь по-твоему, но если те двое окажутся в брюках и теннисных тапочках, — всё, больше никаких запретов, я ношу, что мне заблагорассудится.

— И я согласилась? Я заключила пари с шестилетним мальчишкой?

— Ты не восприняла это всерьез. Тебе в голову не могло прийти, что ты можешь проиграть пари. И вот, поди ж ты. Миссис Саперстайн встречает нас возле статуи, и ее сыновья одеты именно так, как я предсказывал. В эту минуту я стал сам себе хозяин — во всяком случае, в том, что касалось одежды. Я одержал свою первую большую победу! У меня было такое чувство, будто я отстоял завоевания демократии, защитил всех бесправных и угнетенных.

— Теперь я знаю, почему ты так дорожишь своими джинсами, — заметила Фанни. — Ты открыл для себя принцип самоопределения, и в тот день ты определился на всю жизнь со своим гардеробом: чем хуже, тем лучше.

— Вот именно. Я завоевал право быть неряхой и с тех пор с гордостью несу это знамя.

— Так вот… — Миссис Сакс жаждала продолжить свой рассказ. — После того как встреча у подножия статуи состоялась, мы вошли внутрь и начали подъем.

— По винтовой лестнице, — вставил ее сын.

— Вначале все было хорошо, — продолжала миссис Сакс— Мальчики пошли вперед, а мы с Дорис, держась за поручень, бодро двинулись следом. Добрались до короны, полюбовались в окошечко на панораму гавани, все нормально. Я думала, на этом наше приключение закончилось — спускаемся вниз и идем есть мороженое. Но в те дни посетителей пускали к самому факелу, то есть нам надо было одолеть еще одну лестницу, вскарабкаться по воздетой руке этой великанши. Мальчикам, конечно, не терпелось залезть на самый верх. Они ныли и канючили, как им хочется все увидеть, и мы с Дорис уступили. Следующая лестница была без перил. Узюсенькая спираль из чугунных ступенек. Когда через пару минут я глянула вниз, мне показалось, что я парю над бездной. Кромешная пустота. Мальчики забрались в полость факела, я же, одолев две трети пути, поняла: всё! Я всегда считала себя боевой особой, не из тех, кто орет благим матом при виде мыши. Я была крепкая, здравомыслящая, знала, почем фунт лиха, но в этом каменном мешке из меня просто дух вон, я покрылась холодным потом, меня начало мутить. Дорис было не многим лучше. Мы обе сели, чтобы успокоиться. Это помогло, но не слишком. Хотя спина упиралась во что-то твердое, мне казалось, что я вот-вот сорвусь и полечу вверх тормашками в эту бездонную пропасть, пересчитывая ступени. В жизни не испытывала такой паники.

Обхватила голову, сердце стучит в горле, в животе все опустилось. А вдруг с Бенджамином что-нибудь случится? Кричу: «Бенджи, спускайся!» — и от собственного крика — душа в пятки. Такое эхо, будто в аду грешник воет. Наконец мальчики выбрались из факела, и мы все поползли вниз на пятой точке. Мы с Дорис делали вид, что это такая игра, что так гораздо веселее спускаться, но на самом деле никакая сила не заставила бы меня подняться в полный рост. Уж лучше прыгнуть вниз. Пока мы спустились к подножию статуи, прошло, наверно, полчаса, и к тому времени я была трупом. С тех пор я до смерти боюсь высоты. К самолету я не подойду на пушечный выстрел, а если мне надо подняться выше третьего этажа, я чувствую, как у меня все внутри превращается в студень. Как вам это понравится? И все началось со статуи Свободы и этого треклятого факела!

— Это был мой первый политический урок. — Сакс обратился к нам с Фанни. — Я узнал, что свобода может быть опасной. Минутная расслабленность — и костей не соберешь.

Я не собираюсь выводить из этой истории какие-то обобщения, но оставить ее без внимания тоже было бы неправильно. Сама по себе она воспринималась как семейный фольклор, небольшой курьез, полный юмора и самоиронии, из-за чего зловещий подтекст отошел на второй план. Мы посмеялись, и разговор перешел на другие темы. Если бы не роман Сакса (тот самый, который он притащил с собой в заснеженный день 1975 года, чтобы так ничего из него и не прочесть), я про нее, может, и забыл бы. Но так как в книге то и дело упоминается статуя Свободы, сама собой напрашивается связь — материнская паника, свидетелем которой он стал в детстве, как будто сделалась сердцевиной того, о чем он написал двадцать лет спустя. Я спросил его об этом той же ночью в машине по дороге в Нью-Йорк, но он только посмеялся над моим вопросом. По его словам, он даже не помнил этого эпизода в каменном мешке. Сменив тему, он с комическим пафосом обрушился на психоанализ. Не суть важно. То, что Сакс отрицал всякую связь, вовсе не значит, что ее не было. Никому не ведомо, откуда появляется книга, и меньше всего самому автору. Книги рождаются из невежества и живут, пока их не понимают.

* * *

«Новый колосс» так и остался единственным опубликованным романом Сакса. Это была первая его вещь, которую я прочел, и в зарождении нашей дружбы она сыграла важную роль. Одно дело, когда тебе нравится человек, и совсем другое, когда тебя восхищает то, что он делает. Меня еще сильнее к нему потянуло: хотелось его видеть, говорить с ним. Я сразу выделил его из круга тех, с кем жизнь свела меня по возвращении в Америку. Стало ясно, что он не просто очередной знакомый, с которым приятно пропустить по стаканчику. Закрыв его роман, я подумал о том, что мы могли бы стать друзьями.

Нынче утром я бегло перечитал его (во флигеле нашлось несколько экземпляров) и был поражен тем, что мои ощущения за пятнадцать лет практически не изменились. Кажется, этим все сказано. Роман остался в обиходе, и любой желающий легко найдет его в библиотеке или книжном магазине. Через пару месяцев после нашего знакомства он вышел в бумажной обложке и с тех пор не раз переиздавался, продолжая жить своей неприметной, но достаточно полноценной жизнью на задворках современной литературы и при всей своей навороченности и безумных идеях занимая на книжной полке свое законное место. Надо сказать, когда я первый раз открыл книгу, я совершенно не был готов к тому, что меня ожидало. Послушав Сакса в баре, я решил, что он написал традиционный роман из тех, где автор в слегка завуалированной форме рассказывает историю своей жизни. Я бы не упрекнул его за это, но он сам так уничижительно отзывался о своем произведении, что разочарование казалось неизбежным. Когда он надписывал для меня книгу прямо в баре, я заметил, что в ней добрых четыреста страниц. Наутро, выхлестав шесть чашек кофе, чтобы выйти из тяжелого похмелья, я приступил к чтению. Чувствовалось, что писатель молод, о чем Сакс честно меня предупредил, но в остальном… я ждал чего угодно, только не этого. «Новый колосс» не имел никакого отношения ни к шестидесятым, ни к Вьетнаму и антивоенному движению, ни к семнадцати месяцам, проведенным Саксом за решеткой. То, что я ожидал именно этой тематики, говорит лишь о моей ограниченности. Сама мысль о почти полутора годах тюремного заключения ужаснула меня, — и автор прошел в своей книге мимо такого события! Мне это казалось невероятным.

Всем известно, что «Новый колосс» — это исторический роман об Америке времен Гражданской войны, основанный на документах и проверенных фактах. Большинство персонажей — реальные лица, а в случае с вымышленными речь идет не столько о фантазии, сколько о литературных заимствованиях. Все события подлинные — в том смысле, что они опираются на документы, а там, где в документах существуют пробелы, автор старается не грешить против элементарной логики. Притом что все абсолютно достоверно, фактологично и как-то даже слишком дотошно, читатель то и дело ощущает себя загнанным в угол; автор предлагает такое смешение жанров и стилей, что книга начинает напоминать пинбол с его мечущимся между луз металлическим шариком, мерцающими разноцветными огнями и самыми невероятными звуковыми эффектами. Традиционное повествование «от автора» сменяется дневниковыми записями и письмами от первого лица, хронологические таблицы — историческими анекдотами, газетные статьи — эссеистикой и драматическими диалогами. От этого калейдоскопа голова идет кругом, и что бы вы ни думали о книге в целом, ее энергетика и отвага, с какой автор пускается в свои эксперименты, не могут не вызывать восхищения.

Кого только мы здесь ни встретим! Эмма Лазарус, Сидящий Бык, Ральф Уолдо Эмерсон, Джозеф Пулитцер, Буффало Билл, Огюст Бартольди, Кэтрин Уэлдон, Роза Готорн (дочь Натаниэла), Эллери Чаннинг, Уолт Уитмен, Уильям Текумсе Шерман.[13] И здесь же мы находим Раскольником (после каторги он эмигрирует в Америку, где становится Раскином), Гекльберри Финна (постаревший бродяга сходится с Раскином) и Ишмаэля из «Моби Дика» (он ненадолго появляется в роли нью-йоркского бармена). Действие начинается в год столетия Америки, и далее роман прослеживает главные события на протяжении полутора десятков лет: поражение Кастера на реке Малый Бигхорн,[14] создание статуи Свободы, всеобщая забастовка семьдесят седьмого года, массовое бегство евреев из России в восемьдесят первом, изобретение телефона, «хеймаркетский бунт» в Чикаго,[15] Танец Духов среди индейцев сиу и бойня на ручье Вундед-Ни.[16] Но, скорее, события мелкие, малозначительные определяют ткань повествования, делают роман чем-то большим, нежели детская головоломка, складывающаяся из разрозненных исторических фактов. Взять хотя бы первую главу. Эмма Лазарус приезжает в Конкорд, Массачусетс, и останавливается в доме Эмерсона. Там она знакомится с Эллери Чаннингом, и они вместе отправляются к Уодденскому пруду, а по дороге он рассказывает ей о своей дружбе с Торо (который четырнадцать лет как умер). Быстро найдя общий язык и став друзьями, они являют собой пример странного союза, одного из тех, какие любил коллекционировать Сакс: седой аристократ из Новой Англии и поэтесса еврейского происхождения из «квартала миллионеров» в Нью-Йорке. Во время их последней встречи Чаннинг вручает ей подарок, который она должна раскрыть в поезде по дороге домой. Когда она снимет обертку, внутри обнаружится экземпляр его книги о Торо вместе с реликвией, бережно хранившейся все эти годы, — компасом Торо. Эта красивая, тонко описанная сцена оставляет в памяти читателя важный образ, и в разных обличьях он будет потом повторяться на протяжении романа. Словами ничего не объяснено, но все и так предельно ясно: Америка сбилась с пути. Торо был тем самым человеком, который мог указать нам правильное направление, и теперь, когда его нет, мы безнадежно потерялись.

А еще есть странная история Кэтрин Уэлдон, домохозяйки из Бруклина, которая уезжает на Запад и становится одной из жен Сидящего Быка. И почти фарсовое описание приезда из России великого князя Алексея Александровича: как он охотится на бизона вместе с Буффало Биллом, как с приключениями едет на пароходе по Миссисипи в компании генерала Джорджа Кастера и его супруги. И история генерала Шермана, который взял себе второе имя в честь индейского воина и при этом установил «военный контроль над всеми резервациями индейцев племени сиу», с которыми его обязали обращаться как с военнопленными, а год спустя этот человек получил право «решить, где будет установлена статуя Свободы — на Губернаторском острове или на острове Бедлоу». И снова Эмма Лазарус, тридцати семи лет, умирающая от рака, а у ее постели Роза Готорн, которую так потрясет смерть подруги, что она примет католичество и, уйдя в монастырь Святого Доминика под именем сестры Альфонсы, посвятит оставшиеся тридцать лет уходу за безнадежно больными. В книге десятки таких невыдуманных эпизодов, которые под пером Сакса выглядят все более фантастическими, как будто они порождены галлюцинациями или сновидениями. Роман становится все более зыбким, с непредсказуемыми ассоциациями и поворотами, а также резкими сменами тональности, и в какой-то момент ты чувствуешь, как отрываешься от земли и медленно взмываешь в небеса подобно гигантскому метеозонду. А когда твое воздухоплавание подходит к концу, вдруг понимаешь: ты забрался в такую головокружительную высь, что путь назад тебе заказан, можно только упасть и разбиться в лепешку.

Не обошлось, конечно, и без огрехов. Хотя Сакс делает все, чтобы их замаскировать, временами роман кажется слишком уж сконструированным, оркестровка событий излишне механистичной, а персонажи неживыми. Помнится, когда я первый раз читал его, где-то на середине книги я подумал, что Сакс скорее мыслитель, чем художник, но мне порядком мешало то, как он вбивал мне в голову очередную важную мысль или вкладывал в уста персонажей некие идеи, вместо того чтобы позволить событиям развиваться своим ходом. Хотя он не писал впрямую о себе, видно было, что для него это глубоко личная книга. Доминирующей эмоцией была ярость, откровенная, бурлящая: яростное неприятие Америки, политического лицемерия, расхожих мифов, которые следовало разрушить. Если вспомнить, что Вьетнамская война была в разгаре, а Сакс за свои антивоенные убеждения сидел в тюрьме, природу этой ярости понять нетрудно. Она задала роману резко полемический тон, и она же, мне кажется, стала секретом его мощи, той пружиной, которая толкает действие и не позволяет читателю отложить книгу в сторону. Сакс начал писать «Нового колосса», когда ему было двадцать три, и за пять лет работы сделал семь или восемь вариантов. В печатном виде получилось четыреста тридцать шесть страниц, которые я проглотил за один присест в тот же вечер. Все мои замечания были ничтожными в сравнении с восторгом, который я испытал. На следующий день, придя с работы, я написал ему о том, что это великий роман и что в любой момент, когда ему захочется распить со мной стаканчик-другой бурбона, я почту за честь показать себя достойным собутыльником.

* * *

Мы стали видеться регулярно. Сакс нигде не служил, то есть не отсиживал «от звонка до звонка», а потому был более доступен, чем другие мои знакомые. Светская жизнь в Нью-Йорке строго регламентирована. Обычный ужин приходится планировать на недели вперед, и лучшие друзья порой не видятся месяцами. К Саксу же можно было нагрянуть без церемоний. Работал он по вдохновению (обычно за полночь), а в остальное время бесцельно прохаживался по улицам, как какой-нибудь фланер прошлого века, всецело доверившись своей интуиции. Гулял, заходил в музеи и художественные галереи, смотрел кино, читал книжки на скамейке в парке. У него не было необходимости, как у большинства людей, смотреть на часы, и поэтому ему никогда не казалось, что он впустую тратит время. Это не значит, что он мало писал, просто стена между трудом и бездельем в его случае развалилась до такой степени, что он ее уже и не замечал. Мне кажется, как писателю ему это только шло на пользу, поскольку самые интересные идеи приходили ему в голову вдали от письменного стола. В этом смысле, чем бы он ни занимался, все было для него работой. Еда, баскетбольные матчи по телевизору, дружеские посиделки в ночном баре. С виду лодырь, он, в сущности, трудился постоянно.

Я, в отличие от него, не мог похвастаться такой свободой. Вернувшись летом из Парижа с девятью долларами в кармане, я не стал просить у отца взаймы денег (да он мне, скорее всего, и не дал бы), а ухватился за первую попавшуюся работу. Когда мы с Саксом познакомились, свой рабочий день я проводил в лавке букиниста в районе Верхнего Ист-Сайда: сидя в дальней комнате, я составлял каталоги и отвечал на письма. Приходил каждое утро в девять и уходил домой в час. После обеда садился за перевод книги французского журналиста о современном Китае, неряшливой, наспех написанной, на которую затрачивалось больше усилий, чем она того заслуживала. В идеале я хотел развязаться с букинистом и зарабатывать на жизнь переводами, но эти перспективы были окутаны туманом. А пока я урывками писал рассказы и рецензировал чужие книги, так что на сон времени почти не оставалось. Удивительно, как я при этом умудрялся видеться с Саксом, причем довольно часто. Конечно, большой удачей было то, что мы жили в одном районе и могли ходить друг к другу в гости пешком. Сначала отмечались в бродвейских барах по вечерам, а когда выяснилось, что мы оба ярые болельщики, стали там проводить и дневные часы по выходным, когда транслировались разные матчи (ни у него, ни у меня дома телевизора не было). С самого начала нашего знакомства я видел Сакса чаще, чем кого бы то ни было, обычно раза два в неделю.

Вскоре он познакомил меня со своей женой. Фанни, аспирантка факультета истории искусств Колумбийского университета, читала общие курсы и заканчивала диссертацию об американской ландшафтной живописи девятнадцатого века. Десятью годами ранее в университете Висконсина судьба буквально столкнула их во время студенческой демонстрации. Арестовали Сакса весной шестьдесят седьмого, и к тому времени они были уже почти год женаты. Пока шел суд, они жили в Нью-Кейнане у предков Бена, а после вынесения приговора (начало шестьдесят восьмого) Фанни вернулась в Бруклин к родителям. В какой-то момент она послала запрос в аспирантуру Колумбийского университета, и ее приняли на стипендию в должности ассистента преподавателя: бесплатное обучение, пара тысяч на жизнь и обязанность читать два курса в неделю. Она сняла маленькую квартирку на Западной 112-й стрит и, подрабатывая секретаршей в манхэттенском офисе неподалеку, начала учебный год. Каждое воскресенье она садилась на поезд и ехала в Дэнбери навестить мужа в тюрьме. Любопытно, что я время от времени видел ее в университете, ничего о ней не зная. Я тогда учился на младшем курсе и жил на 107-й стрит, всего в нескольких кварталах от Фанни. В ее доме, по случайности, снимали квартиру два моих ближайших друга, и, когда я приходил к ним в гости, мы с ней иногда сталкивались в лифте или в холле. Я видел ее на Бродвее, раз или два стоял за ней в очереди за сигаретами. Однажды мы даже оказались в одной большой аудитории, где читался курс по истории эстетики. Почему я ее запомнил? Она была прехорошенькая, но мне не хватало смелости заговорить с ней. К Фанни было страшно подступиться: казалось, ее окружает невидимая стена и для посторонних вход воспрещен. Отчасти меня отпугивало обручальное кольцо на левой руке, но, даже не будь она замужем, вряд ли это что-то изменило бы. Я нарочно сел за ней на лекции по эстетике, чтобы иметь возможность хотя бы раз в неделю, в течение часа, беспрепятственно ее разглядывать. Выходя из аудитории, мы иногда обменивались улыбками, но дальше этого с моей стороны не пошло. Когда в семьдесят пятом Сакс нас познакомил, мы сразу узнали друг друга. Момент был не из приятных, и я не сразу овладел собой. Тайна, окутывавшая прелестную незнакомку, получила неожиданную разгадку. Передо мной был тот самый никому не известный муж молодой женщины, с которой я не сводил глаз шесть-семь лет назад. Задержись я подольше на своей 107-й, и мы бы наверняка где-нибудь пересеклись, но я закончил колледж в июне, а Сакс вышел на свободу в августе. К тому времени я уже освободил нью-йоркскую квартиру и держал путь в Европу.

Это была, прямо скажем, странная пара С какой стороны ни посмотреть, Бен и Фанни казались антиподами. Он — длинноногий, длиннорукий, костлявый, угловатый; она — маленькая, фигуристая. У него лицо краснощекое, зимой от ветра, летом от солнца; у нее гладкая кожа оливкового оттенка. Вечно в движении, он занимал собой все пространство, а выражение его лица постоянно менялось; она же, уравновешенная, неспешная, передвигалась с грацией кошки. Я находил ее не столь красивой, сколь экзотичной… нет, это слово не передает того, что я пытаюсь выразить. «Способность завораживать» — так, пожалуй, будет точнее. Она была самодостаточна, и поэтому, даже когда она просто молча сидела, на нее хотелось смотреть и смотреть. Она не балагурила, как Бен, не отличалась быстрой реакцией, не болтала без умолку, — но, сравнивая их, я нахожу, что она умнее, аналитичнее, что она яснее формулировала свои мысли. Бен, человек интуитивный, обладал интеллектом отважным, но не гибким, готовым к риску, к прыжку в неизвестность, к невероятным умозаключениям. Фанни, напротив, мыслила вдумчиво и бесстрастно, обладала большим терпением и была не склонна к безосновательным замечаниям и поспешным выводам. Он — хохмач, она — ученый; он — открытая рана, она — сфинкс; он — из простых, она — аристократка. Это был брак между кенгуру и пантерой. Фанни, безукоризненно одетая, стильная женщина, и рядом с ней мальчишка-переросток, на полторы головы выше, в вытертых джинсах и серой фуфайке с капюшоном. Ходячий нонсенс. Те, кто впервые видел их вместе, считали, что это два человека, случайно оказавшиеся рядом.

Но это было поверхностное впечатление. Увалень Сакс отлично понимал Фанни, и не только ее, а вообще женщин, в компании которых оказывался, и всякий раз я поражался, как все они невольно к нему тянулись. Может, в этом сыграло свою роль то, что он вырос в окружении трех сестер; возможно, эта близость оставила в его детской душе какие-то оккультные знания женского сердца, к коему другие мужчины всю жизнь пытаются подобрать ключи. Фанни знавала тяжелые минуты, и с ней, надо думать, не всегда было легко. С виду абсолютно невозмутимая, она нередко вся кипела внутри, и я не раз наблюдал, как она вдруг делается мрачной и меланхоличной, пораженная какой-то непонятной тоской, и на глаза наворачиваются слезы. В такие мгновения Сакс брал ее под свое крыло, проявляя трогательную нежность и бережность, и она, мне кажется, привыкла полагаться на него, зная, что он ее поймет, как никто другой. Чаще всего его участливость проявлялась неявно, в недоступной для окружающих форме. Например, когда я первый раз пришел к ним в дом и мы сели за стол, разговор зашел о детях — заводить ли их вообще, и если да, то когда, как с их появлением меняется жизнь и все такое прочее. Помнится, я был целиком «за». Сакс, напротив, произнес целый монолог, почему не надо иметь детей. Его аргументы были достаточно традиционными (мы живем в ужасном мире, планета перенаселена, со свободой можно будет распрощаться), но он излагал их с такой страстью и убеждением, что казалось, говорил не только от своего имени, но и от имени Фанни, которая тоже категорически против. Все обстояло иначе, однако это выяснилось гораздо позже. Оба очень хотели детей, но Фанни никак не могла забеременеть. Они советовались с врачами, перепробовали все мыслимые средства — ничего не помогало. За два дня до памятного ужина им был объявлен окончательный приговор, который стал для Фанни страшным ударом. Потом она мне признается: это ее крест на всю оставшуюся жизнь. В тот вечер, чтобы избавить ее от необходимости высказываться по данному вопросу, Сакс плел всякую чушь, разводил турусы на колесах, лишь бы замести следы. Тогда казалось, он обращается ко мне, но, разумеется, его речь относилась к Фанни. Он как бы говорил ей: «Оттого что ты не родишь мне ребенка, я не буду меньше любить тебя».

Бена я видел чаще, чем Фанни, но мало-помалу у нас с ней завязалась своя дружба. В каком-то смысле это было неизбежно, если иметь в виду мою давнюю влюбленность, а с другой стороны, она была серьезным препятствием, и прошло несколько месяцев, прежде чем я научился спокойно, без смущения встречать ее взгляд. Когда-то Фанни была моей грезой, желанным и недоступным призраком, и вдруг она материализовалась в новой роли, женщина из плоти и крови, жена моего друга… Сознаюсь, я был выбит из колеи. При нашей первой встрече я говорил какие-то глупости, и это лишь усугубило мое чувство вины и добавило растерянности. Однажды я ей признался, что не запомнил ни одной лекции, так как все это время поедал ее глазами.

— Согласись, практика важнее теории, — объяснял я. — Зачем слушать рассуждения об эстетике, когда перед тобой сама красота?

Вообще-то я таким образом пытался загладить свою вину за прошлое поведение, но получилось только хуже. Подобные вещи не следует говорить ни при каких обстоятельствах, тем более в легкомысленном тоне. Нельзя так грузить человека, из этого ничего хорошего не получится. От моей грубоватой прямоты Фанни стало не по себе.

— Да, я помню эти лекции… — Она выдавила из себя улыбку. — Тоска зеленая.

— Мужики — что с нас взять! — Я уже не мог остановиться. — Особенно в двадцать лет. Зуд в одном месте и всякая гадость на уме.

— Просто гормоны.

— Ну да. Хотя не все можно списать на гормоны.

— У тебя всегда было такое лицо… — Она перевела разговор в более спокойное русло. — Как будто ты на что-то решился. То ли изменить мир, то ли покончить с собой.

— Пока я не совершил ни того ни другого. Надо так понимать, что я отказался от своих честолюбивых амбиций.

— Может, оно и к лучшему. Жизнь слишком интересна, чтобы жить прошлым.

Так, в завуалированной форме, Фанни помогла мне слезть с крючка — и заодно послала предупреждающий сигнал: веди себя хорошо, если не хочешь, чтобы я тебе припомнила старые грешки. Неприятно чувствовать себя подсудимым, но ее опасения были небезосновательны, и я не виню ее за то, что она держала со мной дистанцию. Со временем, когда мы лучше узнали друг друга, ощущение неловкости исчезло. Выяснилось, что мы родились в один день, и это совпадение, хотя к астрологии мы оба были равнодушны, скрепило нашу дружбу. Фанни была на год старше меня, и при случае я обращался к ней с комической почтительностью, это стало таким отработанным номером, который неизменно вызывал у нее смех. Если учесть, что она была не из смешливых, я мог записать это себе в актив. Фанни просвещала меня в области ранней американской живописи: Райдер, Чёрч, Блейклок, Коул — до нее я почти ничего не знал об этих художниках. После защиты диссертации осенью семьдесят пятого (ее монография об Альберте Пинкхеме Райдере фактически открыла это имя для широкой публики) она стала помощником куратора по американскому искусству в Бруклинском музее и продолжает там работать по сей день. В настоящий момент (11 июля) она путешествует по Европе и вернется в Америку не раньше Дня труда. Я бы мог с ней связаться и рассказать о Бене, но не вижу в этом большого смысла. Ну чем она может помочь? Если до ее возвращения агенты ФБР не докопаются до истины, будет лучше, если она останется в неведении. Сначала я подумал: сообщить ей о случившемся — мой долг. Но по зрелом размышлении решил не отравлять ей отдых. Она и без того хлебнула, да и не телефонный это разговор. Вот вернется, сядем лицом к лицу, и поведаю ей все, что знаю.

Вспоминая сегодня раннюю стадию нашей дружбы, я прежде всего поражаюсь тому восхищению, которое они вызывали у меня — порознь и вместе. Мне льстило, что Сакс, автор столь мощной книги, проявляет неподдельный интерес к тому, что я пишу. Он был всего на каких-то пару лет старше меня, но рядом с ним я чувствовал себя желторотым птенцом. Хотя рецензии на «Нового колосса» прошли мимо меня, я знал, что эта вещь вызвала немалый резонанс. Часть критиков разнесла ее в пух и прах, главным образом по политическим соображениям, заклеймив Сакса «оголтелым антиамериканистом»; другие пришли в восторг и назвали его одним из наиболее многообещающих молодых писателей десятилетия. С коммерческой точки зрения книгу нельзя было назвать успешной (расходилась она медленно, и прошло целых два года, прежде чем ее переиздали в бумажной обложке), но, главное, имя Сакса нанесли на литературную карту Америки. Казалось бы, чем не повод потешить свое тщеславие, но Сакс, как я очень скоро убедился, ко всему такому проявлял возмутительное равнодушие. Он редко говорил о своих достижениях, как это принято у писателей, и делать то, что принято называть «литературной карьерой», похоже, не собирался. У него отсутствовал соревновательный дух, его не волновала собственная репутация, он не надувал щеки по поводу своего таланта. Это-то меня в нем и привлекало: бескорыстие в устремлениях, отношение к писательскому труду как к заурядному делу. Это могло переходить в упрямство, он даже мог иногда взбрыкнуть, но зато всегда делал только то, что ему хотелось. После удачного первого романа он сразу же засел за второй, но, написав сотню страниц, разорвал и сжег рукопись. Сочинять — значит морочить людей, сказал он себе и завязал с беллетристикой. Это случилось примерно за год до нашего знакомства. Он перешел на эссе и статьи на самые разные темы: политика, литература, спорт, история, масс-культура, кулинария — все, к чему в данный момент у него лежала душа. Его имя котировалось, так что с публикацией проблем не возникало, но при этом он проявлял удивительную неразборчивость. Он с одинаковым рвением писал как для крупных изданий, так и для малоизвестных журналов, даже не замечая, что одни хорошо платят, а другие вообще безгонорарные. Он не обзавелся агентом, считая, что это только повредит творческому процессу, а в результате зарабатывал гораздо меньше, чем мог бы. Я не один год пытался его переубедить, но только в начале восьмидесятых он наконец сдался и нанял профессионала, чтобы тот вел переговоры от его имени.

Меня всегда поражала скорость, с какой он работал, его способность укладываться в сжатые сроки, писать помногу и сохранять при этом силы. Для Сакса отстучать десять — двенадцать страниц в один присест было обычным делом; он мог выдать статью, от первого до последнего слова, ни разу не отойдя от пишущей машинки. Работа для него была своего рода спортом, гонкой на выживание для тела и души, а так как он умел полностью сосредоточиваться на нужной мысли, четко настраиваться на результат, слова как будто сами к нему приходили, словно ему посчастливилось открыть некий тайный канал, связывавший мозг с кончиками пальцев. Он называл это «печатанием долларов» — как обычно, посмеивался над собой. О чем бы он ни писал, это не опускалось ниже определенного, достаточно высокого уровня, но чаще его статьи были просто блестящими. Чем ближе я его узнавал, тем больше поражался его продуктивности. Я считаю себя тружеником, без устали шлифую каждую фразу и потому даже в самые удачные дни продвигаюсь вперед черепашьим шагом, как изнуренный путник в пустыне. Простейшее слово кажется мне миражом, оазисом в бескрайних песках молчания. В отличие от Сакса, я так и не сумел приручить язык. Между мной и моими мыслями лежит пропасть, я застрял на ничейной земле между чувствами и их словесным выражением, и, как ни стараюсь передать свои ощущения, получается что-то вроде невнятного заикания. Саксу это было неведомо. В его воображении предметы и слова, их обозначающие, идеально друг на друга накладывались, в то время как у меня они разлетаются кто куда. В основном я занят тем, что собираю по всяким помойкам и склеиваю разрозненные кусочки, а после гадаю, правильно ли я их соединил. Сомнения Сакса были совсем другого рода. Трудностей в его жизни хватало, но только не за письменным столом. Акт творчества не ассоциировался у него с болью, да и откуда ей взяться, если слова заполняют страницу с такой скоростью, будто их проговаривают. Это был редкий талант, о котором Сакс даже не догадывался и потому пребывал в состоянии невинности. Совсем как ребенок. Как маленький вундеркинд, забавляющийся своими любимыми игрушками.

2

Первый период нашей дружбы длился около полутора лет. Затем, с разницей в несколько месяцев, мы оба уехали из Верхнего Вест-Сайда, и началась вторая глава. Сначала Фанни с Беном перебрались в более просторную и удобную квартиру в бруклинском районе Парк-Слоуп, откуда можно было дойти пешком до музея, ее места работы. Была осень 1976-го. Пока они искали новое жилье, выяснилось, что моя жена Делия беременна, и мы тоже подумали о переезде. Нам и без ребенка-то было тесно, с тех пор как наши отношения стали натянутыми, и мы решили, что, уехав из города, можно как-то исправить ситуацию. Работал я на дому, переводил книги, а этим можно заниматься где угодно.

Вообще-то я не горю желанием рассказывать про свой первый брак, но совсем избежать этой темы не удастся, поскольку она так или иначе касается Сакса. Нравится мне или не нравится, но я, как и многие другие, впрямую замешан в этой истории. Не разведись я с Делией Бонд, я бы не встретил Марию Тернер, не встреть я Марию Тернер, я бы не познакомился с Лилиан Стерн, а если бы не Лилиан Стерн, я бы сейчас не писал эту книгу. Все мы, каждый по-своему, имеем отношение к смерти Сакса, и без наших частных историй его история будет неполной. Все переплелось, все взаимосвязано. Ужасно сознавать, но я был тем человеком, кто свел всех вместе. С нас, меня и Сакса, все начинается.

Вот как это выглядит хронологически: мои ухаживания за Делией растянулись на семь лет (1967–1974), наконец я убедил ее выйти за меня замуж (1975), мы уехали из Нью-Йорка (март 1977), родился наш сын Дэвид (июнь 1977), мы расстались (ноябрь 1978). На протяжении полутора лет жизни в пригороде, хотя наше с Саксом общение не прерывалось, виделись мы гораздо реже. На смену ночным радениям в баре пришли письма и открытки, личные контакты уступили место более формальным. Иногда Фанни с Беном приезжали в нашу глушь, а мы с Делией однажды провели часть лета в их вермонтском доме. Короче, мы встречались, но уже без той стихийности и импровизации, которыми отличались прежние встречи. Нельзя сказать, что наша дружба пострадала. Периодически дела приводили меня в Нью-Йорк: сдача рукописи, подписание контракта, новая работа, встречи с издателями. И я всегда, то есть два-три раза в месяц, останавливался в их бруклинской квартире. Крепость их брака действовала на меня благотворно; во многом благодаря Фанни и Бену я сохранял остатки рассудка. Но как же тяжело было на следующий день возвращаться от них к Делии! После семейной идиллии — домашние склоки. Я со страхом снова погружался в этот водоворот, в пучину безумия.

О причинах, подточивших наш брак, остается только гадать. Нам хронически не хватало денег, но не думаю, что этим можно все объяснить. Хороший союз способен выдержать любые испытания; неудачный союз сразу разваливается. Мы с Делией снова начали собачиться, едва отъехав от Нью-Йорка. Все и так держалось на ниточке, но тут она оборвалась окончательно.

Наш первоначальный план, с учетом ограниченных средств, был проще некуда: снять небольшой дом и посмотреть, как пойдет. Устроит нас деревенская жизнь — останемся, нет — вернемся назад. Но затем тесть предложил нам десять тысяч в качестве взноса за собственный дом. По тем временам, когда загородные дома стоили тридцать — сорок тысяч, — большая сумма. Хотя мистер Бонд сделал широкий жест, в конечном счете это сработало против нас: мы стали заложниками ситуации, с которой не в состоянии были справиться. После двухмесячных поисков мы нашли в графстве Датчесс недорогой дом, старый и запущенный, зато просторный и с великолепной сиренью во дворе. Не успели мы въехать, как разразилась небывалая гроза. В соседнее дерево попала молния, огонь перекинулся на линию высоковольтной передачи, и мы остались без электричества. Остановился водоотливной насос, и через час подвал затопило. Полночи под проливным дождем, светя себе фонариком, я вычерпывал воду ведрами. Авария влетела нам в копеечку. Сначала заменили всю электропроводку (несколько сотен долларов), а после того как отказала очистная система, взялись за наш двор, превратившийся в выгребную яму (еще тысяча с лишним). Семейный бюджет затрещал по швам. Я еще сильнее налег на переводы, хватался за любую работу, о романе же, которому отдал три года жизни, пришлось забыть. Делия, несмотря на огромный живот, тоже трудилась как проклятая: внештатный корректор, она дни напролет вычитывала толстенную рукопись.

С рождением Дэвида ситуация только ухудшилась. Деньги стали моей навязчивой идеей, весь следующий год я прожил в состоянии паники. Делия теперь могла работать только урывками, и именно тогда, когда на нас обрушились все эти счета, наши доходы упали. К своему отцовству я относился серьезно, и сама мысль, что я не в состоянии обеспечить жену и ребенка, была для меня нестерпима. Однажды, вовремя не получив гонорар, я приехал в Нью-Йорк, ворвался в офис к издателю и под угрозой физической расправы потребовал, чтобы он немедленно выписал чек. В какой-то момент я схватил его за грудки и припер к стене. Так мог повести себя кто угодно, только не я, это шло вразрез с моими принципами. Последний раз я дрался в раннем детстве, и то, что я так распустился в публичном месте, лишь доказывает, что я потерял контроль над собой. Я вкалывал до седьмого пота, и все равно денег не хватало. Похоронив мечты о том, чтобы стать писателем, я начал искать постоянную работу. Страна переживала трудные времена, с вакансиями было туго. На место преподавателя языка в муниципальном колледже со смехотворной зарплатой восемь тысяч в год было подано больше трехсот заявлений. У меня за плечами не было преподавательского опыта, так что я сразу получил отказ. Тогда я стал искать место в редакциях журналов, для которых писал, и готов был ежедневно, если понадобится, мотаться в город и обратно, но все мои попытки сочли неудачной шуткой. Это не работа для писателя, сообщали мне в ответ, вы только зря потеряете время. Писателя? Сказали бы лучше — приговоренного. Я тонул и хватался за соломинку.

Наши ссоры превратились в своего рода рефлекс. Делия меня пилила, я огрызался, она произносила возмущенные тирады, я уходил в себя. Единственной темой общения, за пределы которой мы старались не выходить, был Дэвид, но чаще мы просто не разговаривали по нескольку дней кряду. Всё лучше, чем сидеть по окопам и стрелять друг в друга на поражение. Это была война без конкретного повода и без конечной цели. В ход шли выразительные взгляды и не менее выразительное молчание, незаслуженные упреки и затаенные обиды. Никто не спешил выкидывать белый флаг. Мы оба настроились на затяжную кампанию, и каждый готов был драться до последнего патрона.

Все перевернулось в один из осенних вечеров семьдесят восьмого года. Мы сидели в гостиной, и Делия попросила меня сходить наверх за ее очками. Войдя в кабинет, я увидел на письменном столе раскрытую тетрадь. Я знал, что Делия ведет дневник лет с тринадцати и что нескончаемая сага ее внутренней жизни уже составляет многие тома. Случалось, она читала мне вслух какие-то отрывки, но никогда прежде я не заглядывал в ее записи без разрешения. А тут меня словно что-то подтолкнуло. Задним числом понятно: я злоупотребил ее доверием, потому что махнул рукой на наш брак, вдруг почувствовал, что наша совместная жизнь подошла к концу. Впрочем, тогда я не отдавал себе в этом отчета. В тот момент мною двигало обыкновенное любопытство. Делия не могла не сознавать, что я увижу открытый дневник. Она как будто приглашала меня его прочесть. Так, во всяком случае, я оправдал свой тогдашний поступок, да и сегодня не уверен, что был так уж не прав. Действовать окольными путями, спровоцировать кризис, за который не надо брать на себя никакой ответственности, — это было в ее стиле. Такой особый талант: делать черную работу, свято веря, что твои руки остались чистыми.

Словом, я переступил ту черту, когда уже нет ходу назад. Я сразу понял, что речь обо мне. Это был исчерпывающий каталог жалоб и обид, такой добросовестный лабораторный отчет. Делия охватила всё: от свитеров и брюк до пристрастий в еде, и, разумеется, не оставила без внимания мою пресловутую бесчувственность. Я неуравновешен и эгоистичен, легкомыслен и деспотичен, мстителен, рассеян и ленив. Даже если портрет соответствовал истине, она вложила в него столько черноты, столько злобы, что я даже не смог по-настоящему возмутиться. Я был опустошен, раздавлен. Я уже догадывался, что будет в последнем абзаце. «Я никогда не любила Питера, — писала она, — и наивно было думать, что смогу его полюбить. Наша семейная жизнь — сплошной обман, и чем дольше мы тянем лямку, тем безжалостнее уничтожаем друг друга. Зря мы поженились. Я позволила Питеру себя уговорить и с тех пор плачу за свою ошибку. Сколько бы мы ни прожили вместе, моей любви неоткуда взяться».

Обескураживающая прямота, все точки над i расставлены… я даже испытал некоторое облегчение. Осознание, что ты до такой степени презираем, не оставляет места для жалости к себе. Все ясно как божий день. Я еще не успел оправиться от потрясения, как в голове пронеслось: «Ну что, доигрался?» Одиннадцать лет жизни выбросил на ветер в погоне за миражом. Пожертвовал молодостью во имя иллюзии. Но вместо того чтобы оплакивать потери, я ощутил странный прилив сил, безжалостность приговора обернулась чувством освобождения. Сейчас я это и сам не объясню, но факт остается фактом: дальше я действовал без колебаний. Передавая Делии очки, я сказал, что прочел ее дневник, и на следующее утро уехал с вещами. По-моему, моя решительность ее огорошила, — ничего удивительного, с учетом разделявшей нас бездны непонимания. Что касается меня, то я не видел необходимости в объяснениях. Все кончено, и нечего тут обсуждать.

* * *

Фанни помогла мне снять квартиру в Нижнем Манхэттене, и к Рождеству я уже снова был ньюйоркцем. Ее друг художник собирался уехать на год в Италию и пустил меня в свободную комнату за пятьдесят долларов — максимум, что я мог заплатить. Отделенная коридором от квартиры, где жили другие жильцы, до меня она служила вместительной кладовкой. Там была свалена всякая рухлядь: сломанные велосипеды, выброшенные картины, допотопная стиральная машина, пустые банки из-под скипидара, старые газеты и журналы, обрезки проволоки. Все это я подгреб к одной стене, и образовавшегося пространства вполне хватило для моего небогатого скарба: матрас, столик, пара стульев, электроплитка, несколько столовых приборов и коробка с книгами. Самое необходимое для жизни, чтобы не сказать — выживания, но, верите ли, я был счастлив. По словам Сакса, нанесшего мне визит, он увидел святилище духа, место, где можно заниматься только одним — мыслить. В моем распоряжении были раковина и туалет, ванная отсутствовала как класс, а деревянные половицы оказались такие занозистые, что мне сразу расхотелось ходить босиком. Но куда важнее другое — я возобновил работу над романом, и Фортуна вскоре повернулась ко мне лицом. Через месяц после переезда я выиграл грант — десять тысяч долларов. Заявка была послана так давно, что я успел о ней забыть. Не прошло и двух недель, как я получил семь тысяч, еще один грант, на который подал с отчаяния примерно в то же время. Чудеса, да и только. Половину этих денег я отдал Делии, но и того, что осталось, вполне хватало на безбедную жизнь. Пару дней в неделю я проводил с сыном, при этом ночуя у соседа, а в сентябре мы продали наш дом, Делия с Дэвидом поселились в Южном Бруклине, и мы с ним стали видеться чаще. К тому времени наши с Делией адвокаты уже вовсю работали над условиями развода.

Фанни и Бен приняли деятельное участие в судьбе одинокого мужчины. О своей личной жизни я особенно не распространялся, и только они, два близких человека, были в курсе событий. Наш разрыв, мне кажется, больше огорчил Бена, в то время как Фанни скорее волновала ситуация с ребенком. Сакс не одну неделю уговаривал меня «попробовать еще раз», и только после того, как я переехал в город и начал новую жизнь, он оставил эти попытки. Мы с Делией никогда не выносили сор из избы, поэтому наш разъезд явился для всех полной неожиданностью. Кажется, одна Фанни не сильно удивилась. Когда я объявил им о своем решении, она немного помолчала, а потом заметила: «Нам еще предстоит это переварить, но я тебе, Питер, так скажу: может, оно и к лучшему. Со временем, я думаю, ты почувствуешь себя гораздо более счастливым».

В тот год они часто устраивали вечеринки, на которых я был желанным гостем. Фанни с Беном знали половину Нью-Йорка, и все эти люди перебывали за их большим овальным столом. Художники, писатели, профессора, критики, издатели, галерейщики — вся эта публика наводняла их бруклинскую квартиру, чтобы за хорошей едой и выпивкой проговорить далеко за полночь. Сакс, главный церемониймейстер, в котором энергия била ключом, оживлял беседу к месту сказанными шутками и провокационными репликами. Для меня их ужины превратились в основной источник развлечений. Блюдя мои интересы, эти двое давали всем понять, что я свободен. Нет, впрямую меня ни с кем не сводили, но появление в доме незамужних женщин наводило на определенные мысли.

В начале семьдесят девятого, через три-четыре месяца после моего возвращения в Нью-Йорк, на одной из таких вечеринок я познакомился с Марией Тернер, впоследствии сыгравшей не последнюю роль в смерти Сакса. Высокая, уверенная в себе блондинка двадцати семи — двадцати восьми лет, с короткой стрижкой и худым, заостренным лицом, она была далеко не красавицей, но энергия, которую излучали ее серые глаза, сразу привлекла мое внимание. А еще мне нравились холодноватая чувственность, этакая нарочитая сдержанность в ее туалетах — и мимолетные эротические сценки, когда, забывшись, она садилась нога на ногу и юбка вдруг открывала бедро, или то, как она держала меня за руку, когда я подносил зажигалку. То был не флирт и не сексуальные провокации. Она производила на меня впечатление добропорядочной девушки из буржуазной семьи, девушки, хорошо усвоившей правила поведения в обществе, но в какой-то момент переставшей с ними считаться, и с тех пор она хранит эту тайну, которую может приоткрыть по настроению.

Она жила в двухэтажной квартире на Дуэйн-стрит, неподалеку от Уоррика, где снимал комнату я, и после той вечеринки мы возвращались в одном такси к себе в Манхэттен. Так начался наш постельный союз, который продолжался около двух лет. Подчеркивая с медицинской точностью характер наших отношений, я не хочу сказать, что, помимо плотских утех, нас вовсе ничего не связывало. Просто в этих отношениях не было ни романтики, ни сентиментальных иллюзий, и после той первой совместно проведенной ночи мало что менялось. Мария не жаждала привязанности, столь желанной для большинства людей, и любовь в традиционном смысле была ей чужда, находясь как бы вне сферы ее интересов. Я же, с учетом моего тогдашнего состояния, с готовностью принял ее правила игры. Оставаясь абсолютно независимыми, мы виделись от случая к случаю и не заявляли друг на друга никаких прав. При всем при том нас связывала настоящая близость, и такого у меня не было больше ни с кем, ни до, ни после. Впрочем, не сразу. Поначалу она меня немного пугала, даже казалась извращенкой (что придавало пикантности нашим первым встречам), но со временем я понял: все дело в ее эксцентричности, в непредсказуемости человека, живущего по своим собственным законам. Любой опыт систематизировался, превращаясь в самодостаточное приключение со своими рисками и ограничениями, и каждое составляло отдельную категорию. Так я попал в категорию «секс». В первую же ночь она назначила меня своим партнером в постели, и эту функцию я вьшолнял до самого конца. В ее мире причудливых идей то был один из многочисленных ритуалов, однако не скрою, я с удовольствием играл уготованную мне роль и, видит бог, не жаловался.

Мария была художником, но то, что она делала, выходило за рамки искусства в общепринятом понимании. Одни называли ее фотографом, другие концептуалистом, а кто-то считал писательницей; думаю, ошибались все, ибо она не подпадала ни под какое определение. Ее творения были слишком безумными, слишком вызывающими, слишком личными, чтобы принадлежать к какому-нибудь жанру или роду. Ею овладевала некая идея, и создавался артефакт, который в принципе можно было выставить в художественной галерее, но при этом она думала не об искусстве, а о том, как потрафить собственным прихотям, поскольку именно в этом видела высший смысл. Жизнь для нее всегда превалировала над «художествами», поэтому самые ее трудоемкие замыслы осуществлялись исключительно для себя, не предназначались для чужого взора.

С четырнадцати лет она складывала именинные подарки неразвернутыми — каждому году отводилась своя полка. На свои дни рождения она приглашала гостей по числу прожитых лет. Частенько она садилась на так называемую «хроматическую диету», то есть ограничивала себя продуктами одного цвета. Оранжевый понедельник: морковка, мускусная дыня, вареные креветки. Красный вторник: помидоры, хурма, соус тартар. Белая среда: морская камбала, картофель, брынза. Зеленый четверг: огурцы, брокколи, шпинат. И так всю неделю. Вместо цветов могли быть буквы алфавита. Один день проходил под знаком «Б», другой — «К», третий — «У», потом эта игра ей надоедала и она переключалась на что-то новенькое. Такие вот минутные капризы или, если хотите, эксперименты, обусловленные классификацией и привычками, но эти «минуты» могли растягиваться на годы. Например, был один такой долгоиграющий проект под названием «Оденем мистера Икс». Однажды на вечеринке Мария познакомилась с потрясающе красивым, но совершенно безвкусно, в ее понимании, одетым мужчиной. Не говоря ни слова, она решила заняться его гардеробом. Раз в год, на Рождество, он получал анонимный подарок — галстук, свитер, элегантную рубашку, а так как оба вращались в одном кругу, она всякий раз с удовольствием отмечала про себя несомненные перемены к лучшему в его внешнем облике. Она нередко отпускала мистеру Икс комплименты, отмечая его хороший вкус, но дальше этого не шло, и он так никогда и не узнал имени своей благодетельницы.

Единственный ребенок в семье, она выросла в Холиоуке, Массачусетс. Ей было шесть лет, когда родители развелись. Окончив школу, она приехала в Нью-Йорк с намерением стать художницей, но, проучившись один семестр, остыла к этой идее и бросила колледж. Тогда-то, купив подержанный «додж-фургон», она отправилась в свое знаменитое путешествие по Америке. В любом штате, большом или крошечном, она проводила ровно две недели: устраивалась кем придется — официанткой, сезонной сборщицей урожая, фабричной работницей — и, немного подработав, ехала дальше. То была самая первая и, наверно, самая замечательная из всех ее безумных затей, столь же увлекательная, сколь и бессмысленная акция, на которую она потратила два года жизни. Провести в каждом из пятидесяти штатов по четырнадцать дней — в рамках этой задачи она могла делать все, что ей заблагорассудится. С хладнокровной упертостью, ни разу не поставив под сомнение абсурдность своего предприятия, Мария прошла дистанцию до победного конца. В какие-то девятнадцать лет, совершенно одна, сумев постоять за себя и преодолеть всевозможные превратности, она сделала реальностью то, о чем ее сверстники могут только мечтать. Один из тех, с кем по дороге свела ее судьба, подарил ей старый фотоаппарат, и она начала снимать. В Чикаго она призналась отцу, что наконец нашла занятие себе по сердцу. Посмотрев ее первые опыты, он поставил дочери условие: Мария всерьез занимается фотографией, а он дает ей деньги, пока она не встанет на ноги. Никаких временных ограничений, только овладеть профессией. Так, во всяком случае, она сама мне рассказывала, и у меня нет оснований ей не верить. Пока длился наш роман, каждый месяц первого числа на ее счет поступала тысяча долларов из чикагского банка.

Вернувшись в Нью-Йорк, Мария продала свой «додж» и сняла на Дуэйн-стрит просторную квартиру над оптовым молочным магазином. Первые месяцы она чувствовала себя одинокой и потерянной — ни друзей, ни занятий. Город казался ей враждебным и чужим, как будто она раньше здесь не жила. Совершенно бессознательно, выбрав случайного прохожего, она могла часами ходить за ним по пятам. Это помогало ей обдумывать новые идеи и заполнять объявшую ее пустоту. Позже она начала прихватывать с собой камеру и фотографировать своих «жертв». По возвращении домой она записывала свои приключения и по маршрутам незнакомцев пыталась угадать их жизнь и даже составить их короткие биографии. Собственно, так Мария и стала художником. За уличными портретами последовали другие работы, и всегда движущей силой были дух исследования и готовность к риску. Пытливый глаз, конфликт между наблюдающим и наблюдаемым… Ее работы отличали те же качества, что и ее саму: внимание к деталям, своеволие и безграничное терпение. Как-то раз она наняла частного детектива, чтобы тот повсюду следовал за ней. Несколько дней подряд он незаметно фотографировал ее, а заодно фиксировал в блокноте все, даже самые банальные, события: перешла через улицу, купила газету, остановилась выпить кофе. Затея бредовая, но Марию заводила сама мысль, что кто-то следит за каждым ее шагом. Пустячные действия обретали новый смысл, рутинные поступки эмоционально заряжались. Очень быстро «хвост» сделался частью ее жизни, и она забыла, что платит ему за это деньги. В конце недели детектив передал ей отчет. Она разглядывала собственные фотографии, читала исчерпывающую хронологию каждого своего дня… Но это уже был словно кто-то другой, некий вымышленный персонаж.

Для осуществления следующего проекта Мария поступила горничной в большой отель на Среднем Западе. Она задалась целью собрать информацию о постояльцах — никакого компромата и перетряхивания грязного белья. Она вообще избегала клиентов, ограничиваясь теми предметами, которые они оставляли на виду. Исходя из этой доступной информации, она сочиняла биографии и иллюстрировала их своими фотографиями. Это была, так сказать, археология настоящего: попытка реконструировать целое по разрозненным фрагментам — корешок билета, рваный чулок, пятно крови на воротничке рубашки… Однажды с Марией на улице попытался познакомиться какой-то неприятный тип, которого она сразу отшила. По случайности в тот же вечер она столкнулась с ним на открытии выставки в СоХо. Они заговорили, и выяснилось, что утром он со своей подружкой летит в Новый Орлеан. Мария тут же приняла решение: она тоже полетит и будет тайком его снимать. Как мужчина он ее абсолютно не интересовал, и о романтическом приключении речь не шла. У нее была совсем другая задача: не вступая в контакт с объектом, исследовать его поведение — и никаких собственных оценок. Утренним рейсом из Ла Гуардиа она улетела в Новый Орлеан и, поселившись в гостинице, первым делом купила себе черный парик. Три дня она потратила на то, чтобы разыскать этого типа, после чего до конца недели следовала за ним, как тень, с фотоаппаратом и блокнотом наготове. А еще вела дневник. Когда ему пришло время возвращаться в Нью-Йорк, она улетела предыдущим рейсом, чтобы снять последний кадр — как он сходит с трапа самолета. Вся эта затея оказалась не только безумно сложной, но еще и опустошающей. У нее было такое чувство, будто она зря тратит свою жизнь, фотографируя миражи. Ее камера, вместо того чтобы быть инструментом, фиксирующим действительность, запечатлевала фантомы, ничего не оставляя от реального мира. В стремлении исправить содеянное Мария поспешила запустить новый проект. На Таймс-сквер, как всегда вооруженная своей камерой, она разговорилась с вышибалой стрип-бара. В тот день она вышла из дому в шортах и маечке — наряд, который она не часто себе позволяла. Ей хотелось обратить на себя внимание, заявить во всеуслышание «вот оно, мое тело», чтобы все головы повернулись в ее сторону, доказать себе самой, что она все еще существует в глазах окружающих. Хорошо сложенная — длинные ноги, красивая грудь, — она получила свою порцию одобрительных присвистов и сальностей, что заметно улучшило ее настроение. Вышибала назвал ее красоткой не хуже тех, что работали внутри, и кончилось тем, что она получила деловое предложение. Одна из стриптизерш заболела, и, если она не против, он представит ее боссу. Мария согласилась без раздумий. Так родился ее очередной проект — «Голая девица». Она пригласила на стриптиз приятеля, чтобы он ее пощелкал — для внутреннего употребления, ей было любогтытно поглядеть на себя со стороны. Сознательно превращая себя в объект желания, она жаждала понять, что этот анонимный объект испытывает. Хотя Мария проработала только одну смену, с восьми до двух — двадцатиминутные выходы на сцену под разноцветными сполохами стробоскопических прожекторов, — она оттанцевала на полную катушку в стринге из стекляруса, на высоких шпильках, под оглушающие звуки рок-н-ролла, вертела задом и сладострастно облизывала губы, подмигивая клиентам, когда те, подначивая ее, совали доллары за резинку символических трусиков. Все, за что ни бралась, она делала хорошо, и остановить ее было уже невозможно.

Лишь однажды, насколько мне известно, она зашла слишком далеко. Это случилось весной семьдесят шестого, и ее ошибки в конечном счете обернулись катастрофой — две человеческие жизни. До фатальных событий, разумеется, еще пройдут годы, но связь между прошлым и будущим просматривается вполне отчетливо. Это она познакомила Сакса с Лилиан Стерн, которая никогда бы не появилась на нашем горизонте, если бы не Мария с ее талантом заваривать бучу. Переступив порог квартиры Сакса в семьдесят девятом, она как бы анонсировала вероятность такого знакомства, хотя потребуется немало странных поворотов, прежде чем эта вероятность станет реальностью. И опять же: все повороты так или иначе связаны с Марией.

В одно прекрасное утро, задолго до попадания в наш круг, она покупала пленку для фотоаппарата и нашла на полу черную записную книжку с телефонами. С этого-то все и началось. Она ее открыла, и из книжки вылетел демон зла, провозвестник насилия, жестокостей и смерти.

Стандартная записная книжка фирмы «Шеффер Итон» — 15x10, мягкий переплет из кожзаменителя, стальная спиралька, сбоку алфавитная лесенка — содержала свыше двухсот имен, адресов и телефонов. С учетом ее потрепанности, а также вычеркнутых и добавленных записей, сделанных чем придется (синей шариковой ручкой, черным маркером, зеленым карандашом), напрашивался вывод, что она кому-то хорошо послужила. Первым побуждением Марии было вернуть ее владельцу, вот только он, как это часто бывает, забыл указать свое имя. Ее поиски не увенчались успехом. Не зная, что делать дальше, она сунула записную книжку в сумочку до лучших времен.

Другие на ее месте забыли бы об этой находке, но только не Мария — разве могла она пройти мимо открывшихся возможностей, оставить без внимания подсказки судьбы! Вечером, когда она ложилась спать, в ее голове уже созрел план новой авантюры. Затея и впрямь нешуточная, посложнее всех предыдущих, она по-настоящему раззадорила Марию самим масштабом задуманного. Почему-то она не сомневалась, что книжка принадлежала мужчине — почерк, неряшливость, изобилие мужских имен. Смешно, но ей вдруг пригрезилось, что она непременно влюбится в обладателя этой записной книжки. То было секундное озарение, но она успела увидеть мужчину своей мечты: умен, сердечен, хорош собой. Хотя видение тут же исчезло, участь ее была решена. Обыкновенная книжечка превратилась в магический объект, хранилище потаенных страстей и невысказанных желаний. Доставшаяся по случаю, она должна была стать инструментом судьбы.

Изучая ее весь вечер, Мария не нашла ни одного знакомого имени — идеальная ситуация. Начать в полной темноте, никого не зная, и постепенно, одного за другим, охватить всех адресатов. Она выяснит, что они собой представляют, и тем самым приблизится к пониманию человека, потерявшего эту записную книжку. Получится такой портрет в отсутствие позирующего, ландшафт вокруг зияющей пустоты, из которой понемногу начнет проступать наш герой, весь составленный из случайных деталей. Расчет был на то, что в результате ей удастся вычислить этого мужчину, но, даже если нет, сама попытка будет ей наградой. Она разговорит незнакомых людей, которые расскажут о чудесных событиях своей жизни, об увлечениях и влюбленностях, поведают ей свои сокровенные тайны. Эти встречи растянутся на месяцы, возможно, на годы. Тысячи фотографий, сотни расшифрованных интервью, открытие целой вселенной. Так ей казалось. И двух дней не прошло, как проект лопнул.

В книжке значились только фамилии, за одним исключением. Лишь под буквой «Л» обнаружилась некая Лили — судя по всему, женское имя. Это единственное исключение, показавшееся Марии неслучайным, могло указывать на особую близость. Что, если эта Лили была подружкой незнакомца? Или его сестрой? Или матерью? Вместо того чтобы идти по алфавиту, как предполагалось, Мария решила начать с загадочной Лили. Если интуиция ее не обманула, возможно, здесь ключ к разгадке.

Прямой контакт исключался. Слишком многое было поставлено на карту, и любой ее промах мог все испортить. Прежде чем заговорить с этой Лили, следовало на нее поглядеть, выяснить ее привычки, образ жизни. Утром следующего дня Мария поехала в район Восточных 80-х стрит по указанному в записной книжке адресу. В вестибюле небольшого строения она начала изучать почтовые ящики и кнопки домофона с именами жильцов, и в это время из лифта вышла женщина. Их взгляды встретились. «Мария?» — удивилась она. После секундного замешательства Мария поняла, что перед ней Лилиан Стерн, ее подруга детства. «Глазам своим не верю, — продолжала она. — Нет, это правда ты?»

Они не виделись больше пяти лет. После того как Мария отправилась в свое необычное путешествие по Америке, их связь оборвалась, а ведь когда-то они были очень близки. Вместе ходили в массачусетскую среднюю школу, вместе отстаивали свое подростковое право быть не похожими на других и втайне мечтали вырваться из своей провинциальной дыры. В отличие от Марии, интеллектуальной тихони и дичка, у Лилиан была репутация разбитной девицы, которая спала с мальчиками, баловалась наркотиками и прогуливала уроки. При всем при том они составляли неразлучную пару, ведь то, что их связывало, было поважнее всяких различий. Мария как-то призналась мне, что Лилиан была для нее самым большим авторитетом и что только благодаря подруге она, можно сказать, обрела себя. Впрочем, влияние было взаимным. Это Мария убедила Лилиан после окончания школы вместе уехать в Нью-Йорк, где поначалу они делили клетушку с тараканами в Нижнем Ист-Сайде. Мария ходила на лекции по искусству, а Лилиан изучала актерское мастерство и подрабатывала официанткой. По ходу дела она сошлась с барабанщиком из рок-группы, и к моменту, когда началась вышеупомянутая одиссея по городам и весям, Том уже постоянно ошивался в их тесной каморке. Во время своих двухлетних странствий Мария писала открытки подруге, но той было некуда отвечать. По возвращении в Нью-Йорк она пыталась разыскать Лилиан, но на старой квартире жили другие люди, в телефонном справочнике новых координат не обнаружилось, а ее родители успели уехать из Холиоука в неизвестном направлении. Все концы обрублены. Уже не верилось, что они когда-нибудь снова увидятся.

И вдруг эта невероятная встреча! По словам Марии, они с криком кинулись друг другу на шею и даже всплакнули. А обретя дар речи, поднялись в квартиру Лилиан, чтобы наговориться всласть. Истории сыпались как из рога изобилия, в том числе за обедом и ужином, так что до своей постели Мария добралась уже под утро.

Странные вещи происходили с Лилиан в эти пять лет, они просто не укладывались у Марии в голове. Мне об этом известно из вторых рук, но после разговора с Саксом прошлым летом у меня такое ощущение, что Мария ничего не перепутала. Она могла ошибаться во второстепенных деталях (как, кстати, и Сакс), однако общая картина верна. Что касается первоисточника, то, даже если верить Лилиан можно лишь с оговорками, учитывая ее склонность к преувеличениям, основные факты сомнений не вызывают. Последние три года перед неожиданной встречей со старой подругой она зарабатывала на жизнь проституцией — принимала клиентов у себя на Восточной 87-й стрит, и бизнес ее процветал. Тут вопросов нет. А вот как все началось — окутано туманом. Вроде бы толчком послужил ее дружок Том, но каким образом, сказать трудно. До нас дошли две версии, причем обе сходятся в том, что парень серьезно подсел на героин и в итоге был выгнан из группы. Согласно первой версии, в пересказе Марии, Лилиан любила его отчаянно, и идея спать с другими мужчинами родилась в ее голове из желания раздобыть денег на очередную «дозу». Наркотик, действуя быстро и безболезненно, погружал Тома в эйфорию, а в этом состоянии, считала она, он ее никогда не бросит. По ее словам, она была готова удержать его даже ценой собственного падения. Одиннадцатью годами позже она рассказала Саксу совсем другую историю. На панель ее выгонял Том, в случае отказа угрожая убить, и она сдалась, всерьез опасаясь за свою жизнь. Согласно этой истории, он сам находил для нее клиентов, то есть фактически был ее сутенером, не в силах избавиться от наркозависимости. По мне, не так уж важны детали. Каждый вариант по-своему омерзителен, но оба с одним исходом: через полгода все кончилось. По версии Марии, он сбежал с новой подружкой; по версии Сакса, он умер от передоза. Так или иначе, Лилиан осталась одна. Так или иначе, она продолжала отдаваться за деньги, чтобы хватало на жизнь. Марию поразило, что Лилиан об этом рассказывала как ни в чем не бывало — ни тени стыда или смущения. Работа не хуже любой другой, заявила она, и уж точно получше, чем стоять полночи за барной стойкой или носиться по залу с тяжелым подносом. Мужчин не исправишь, они всегда будут пускать слюну тебе вдогонку, поэтому, чем постоянно бить их по рукам, разумнее заставить раскошелиться — да и потрахаться никогда не бывает лишним. Одним словом, Лилиан собой гордилась. Принимая клиентов три раза в неделю, она жила в хорошем районе, в комфортабельной квартире и имела солидный счет в банке. Она снова записалась в актерскую школу, а спустя два года, на момент ветречи с Марией, ездила на прослушивания в провинциальные театры, — чем не успех, во всяком случае, так ей казалось. В будущем она рассчитывала на большие роли. Вот еще подкопит тысчонок десять-пятнадцать — и свернет эту лавочку, тогда можно всерьез подумать об актерской карьере. В конце концов, ей всего двадцать четыре, вся жизнь впереди.

В тот день у Марии была с собой камера, и она пощелкала подругу. Рассказывая мне через три года об этой встрече, она разложила передо мной веером фотографии, тридцать или сорок черно-белых снимков, запечатлевших Лилиан, то позирующую, то застигнутую врасплох, с разных точек и во всевозможных ракурсах. Собственно, этими портретами мое знакомство с Лилиан Стерн и ограничивается. Десять с лишним лет прошло, а она до сих пор у меня перед глазами. Таким сильным было впечатление.

— Красивая, да? — спросила Мария.

— Не то слово, — подтвердил я.

— Она собиралась в магазин, когда мы столкнулись в парадном. Видишь, надела первые попавшиеся шмотки — джинсы, свитерок, старые кроссовки. Ни макияжа, ни украшений, а все равно красотка, глаз не оторвать.

— Потому что смуглянка, — высказал я свое мнение. — Смуглые женщины могут ходить почти без косметики. Смотри, как ресницы оттеняют ее большие глаза. А какая лепка лица! Это что-нибудь да значит.

— Дело не в лице, Питер, а в ней самой. Не знаю, как это назвать. Состояние счастья, природная фация, сексуальность. Сама жизнь. Один раз ее увидел, и уже не оторвешься.

— Она очень свободно держится перед камерой.

— Свобода — ее естественное состояние. Так что у нее нет проблем с собственным телом.

Перебирая фотографии, я задержался на серии под условным названием «Лилиан в разных стадиях раздетости». Вот стягивает джинсы, вот сняла свитер, вот стоит в узеньких белых трусиках и короткой комбинашке, а вот и она отброшена в сторону. Несколько фото ню. На одном смеющаяся Лилиан смотрит в камеру, голова запрокинута назад, маленькие грудки почти незаметны, в отличие от торчащих сосков, бедра вперед, руки лежат на ляжках так, что кустик черных волос оказался в белоснежном обрамлении больших и указательных пальцев. На другом снимке, все так же заразительно смеющаяся, она стоит к фотографу спиной, полуобернувшись назад, одно бедро выше другого, — классическая поза модели с настенного календаря. Она явно получала удовольствие, демонстрируя свои прелести.

— Ого! — вырвалось у меня. — Я и не знал, что ты снимаешь «нюшек».

— Мы собирались пойти поужинать, и Лилиан решила переодеться. Чтобы не прерывать разговор, я последовала за ней в спальню и, когда она начала раздеваться, щелкнула ее несколько раз. Это произошло само собой, я ничего не планировала заранее.

— И она не возражала?

— По-моему, по ней этого не скажешь.

— Тебя это завело?

— А ты как думаешь! Я же не деревянная.

— И что было потом? Вы переспали?

— Ну, нет. Я девушка благовоспитанная.

— Не хочешь — не говори. На мой взгляд, против ее чар трудно устоять — как мужчинам, так и женщинам.

— Я и не отрицаю, что была возбуждена. Если бы Лилиан сделала первый шаг, возможно, между нами что-то и произошло бы. Я никогда не спала с женщиной, но в тот день была к этому близка. Во всяком случае, тогда я впервые об этом подумала. Но Лилиан просто выпендривалась перед камерой, и дальше стриптиза дело не пошло. Мы с ней дурачились и хохотали как ненормальные.

— И что, ты показала ей эту записную книжку?

— После ужина в ресторане. Лилиан долго ее листала, но так и не смогла сказать, кому она принадлежит. Кому-то из клиентов, это однозначно. Именем Лили она пользовалась исключительно в рабочие часы. Это было все, что мне удалось из нее выжать.

— Уже кое-что.

— Да, но это еще не значит, что они встречались. Он мог быть потенциальным клиентом. Кто-то, довольный ее услугами, предположим, дал ее имя своему знакомому. Так, по цепочке, Лилиан обзаводилась новыми клиентами. Короче, человек записал в книжку ее телефон, но еще не успел ей позвонить. Как, впрочем, и тот, кто этот телефон дал. Проститутки буквально «идут по рукам», от одного к другому, как рябь по воде. Некоторые мужчины держат про запас парочку таких имен — вдруг жена уйдет или гормоны разыграются.

— Или окажешься проездом в чужом городе.

— Вот-вот.

— И все-таки Лилиан дала тебе зацепку. Если раньше найти владельца записной книжки было не легче, чем иголку в стоге сена, то теперь у тебя появился реальный шанс.

— Наверно, ты прав, но все обернулось по-другому. Разговор с Лилиан опрокинул все мои планы.

— Она не захотела дать тебе имена своих клиентов?

— Нет, ну что ты. Если бы я попросила, она бы мне не отказала.

— Так в чем же дело?

— Сама не знаю, как это произошло, но постепенно мой план начал принимать совсем другие очертания. Это не была ни ее, ни моя инициатива. Идея словно витала в воздухе, и наша неожиданная встреча просто помогла ей материализоваться. Мы обе были в такой эйфории, что уже плохо соображали. Надо понимать степень нашей близости когда-то. Закадычные подруги, ближе, чем родные сестры. Мне казалось, я знаю Лилиан, как саму себя, — и что же? Через пять лет я узнаю, что самый близкий мне человек — продажная девка! Меня это вышибло из седла. Ужасное состояние, как будто тебя предали. А при этом — не знаю, как тебе объяснить, — я ей завидовала. Лилиан нисколько не изменилась. Все та же классная девчонка. Сумасшедшая, своенравная, своя в доску. Она не считала себя ни шлюхой, ни падшей женщиной, ее совесть была чиста. Что меня больше всего поразило в ней, так это абсолютная внутренняя свобода, она живет по собственным правилам и плевать хотела на мнение окружающих. Мне тоже случалось далеко заходить — взять хотя бы такие мои проекты, как «Новый Орлеан» или «Голая девица», когда я раз за разом раздвигала границы, проверяя, на что способна, — но рядом с Лилиан я казалась себе сухарем или жалкой девственницей, не знающей жизни. Я слушала ее, а про себя думала: «Она может, а я что, хуже?»

— Ты шутишь?

— Подожди, дай закончить. Все не так просто. Когда я рассказала Лилиан о записной книжке и предполагаемых интервью, она пришла в восторг и тут же предложила свою помощь. Ей захотелось самой, вместо меня, разыскать и опросить всех этих людей. Она ведь актриса, и желание выступить в моей роли ее раззадорило. Она сразу же загорелась моей идеей.

— Вы поменялись местами, я правильно понял? Лилиан уговорила тебя махнуться?

— Никто меня не уговаривал. Это было наше общее решение.

— Но…

— Никаких «но». С самого начала мы были на равных. Между прочим, это решение изменило ее жизнь. Один из адресатов этой записной книжки стал ее мужем.

— Чем дальше, тем чуднее.

— Да уж. Лилиан с моей камерой пошла по адресам, и пятый не то шестой из тех, с кем она познакомилась, сделал ей предложение. Я знала, что записная книжка таит в себе какую-то историю, но это была ее, а не моя история.

— И ты видела этого человека? Она его не придумала?

— Я была свидетельницей в мэрии на их регистрации. Насколько мне известно, Лилиан ничего не сказала ему об источнике своих заработков, да и зачем ему знать, правда? Они живут в Калифорнии в Беркли. Он преподает в колледже. Отличный парень.

— А у тебя как тогда сложилось?

— Не так гладко, прямо скажем. В день, когда Лилиан отправилась с моей камерой на первое интервью, к ней должен был прийти постоянный клиент. Утром он ей звонит, чтобы подтвердить время, а в ответ слышит, что у нее заболела мать и свидание отменяется. Правда, есть подруга, готовая ее подменить, так что если он не против… в общем, что-то в этом духе, подробности я уже не помню. Лилиан расхвалила ему меня до небес, и после легкого нажима он согласился. И вот сижу я в ее квартире и жду звонка в дверь, чтобы отдаться мужчине, которого я в глаза не видела. Наконец приходит этот Джером, такой сорокалетний коротышка, лапы в черной щетине, зубы желтые. Что-то по торговой части. Спиртное, компьютеры — неважно. Сразу видать, пунктуальный. Ровно в три — звонок. Увидев его, я сразу поняла, что ничего не получится. Будь он хоть чуточку привлекательней, я бы, может, и собралась с духом, но этот красавчик сразу отбил у меня всякую охоту. Он, видимо, куда-то торопился и поглядывал на часы, всем своим поведением давая понять, что мы должны сделать это по-быстрому. Я прошла с ним в спальню и разделась — что мне еще оставалось? — а сама лихорадочно ищу какой-нибудь выход. Одно дело исполнять стриптиз в баре, и совсем другое — стоять в чем мать родила перед этой низкорослой обезьяной. Я не могла заставить себя посмотреть ему в глаза. «Из этого фиаско надо попытаться извлечь хоть какую-то выгоду», — подумала я, вспомнив про вторую камеру, спрятанную в ванной комнате. Извинившись, я уединилась в санузле, оставив дверь слегка открытой, отвернула оба крана на полную мощность, взяла заряженный фотоаппарат и начала его снимать. Позиция была идеальная. Лежа на спине и глядя в потолок, Джером приводил свое ружьецо в состояние боевой готовности. Зрелище одновременно отталкивающее и комическое, так что камера пришлась весьма кстати. Я собиралась отщелкать по крайней мере десяток кадров, но он вдруг сорвался с кровати и так шустро подскочил к ванной, что я не успела захлопнуть дверь. Увидев меня с камерой, он пришел в ярость. Совсем зашелся. «Ах ты, сучка! — орет. — Решила меня шантажировать? Хочешь разрушить мою семью?» Выхватил камеру — и шварк о край ванны. Я попыталась выскользнуть, но он рванул меня к себе и давай лупить по чему ни попадя. Ужас. Голый бычок охаживает голую бабенку в будуаре из розового кафеля. И все это с криками и пыхтением. Один из ударов меня вырубил. Он свернул мне челюсть, в придачу к парочке сломанных ребер и поврежденной кисти, не говоря уже о синяках. Я угодила на десять дней в больницу, а потом еще полтора месяца ходила со специальной шиной. Еще немного — и этот шибздик меня бы прикончил.

* * *

Три года, предшествовавшие нашей с ней встрече у Сакса, Мария обходилась без мужчин. Это не было сознательным воздержанием, скорее реакцией организма на страшное потрясение, и она долго не могла прийти в себя. Но речь не только о физическом унижении, а еще и об ударе по самолюбию. Впервые в жизни ее подвергли экзекуции. Она слишком много себе позволила, и последовавшая за этим расплата заставила ее по-другому взглянуть на себя. Доселе она могла пойти на любую авантюру, совершить самый невероятный поступок или выходку. Она же сильнее всех. Остальное человечество подвержено несчастьям и стихийным бедствиям, только не она. Какие иллюзии! Оказывается, она слабая, со своими страхами и комплексами, — словом, такая же уязвимая и растерянная, как все вокруг.

Три года ушло на то, чтобы войти в норму (насколько это возможно), и на момент нашей встречи Мария более или менее была готова высунуть нос из своей раковины. То, что она предложила свое тело мне, чистой воды случай, хотя сама она с такой интерпретацией не согласна и настаивает на том, что могла выбрать только меня и никого другого. То есть я ее приворожил. Смешно! Я был «еще одним» в ряду мужчин, такой же подпорченный товар, и, если в тот момент по какой-то причине она выбрала меня, будем считать, что мне повезло. Она сразу установила правила, которым я старался следовать неукоснительно, охотно угождая ее внезапным требованиям и прихотям. Я согласился, что мы не будем проводить вместе больше одной ночи; что я никогда не обмолвлюсь при ней о других женщинах; что она не станет знакомить меня со своими друзьями; что мы будем хранить наш роман в тайне от окружающих. Все эти ограничения меня не тяготили. Я встречался с ней в самых неожиданных местах (возле касс метро, на ипподроме у тотализатора, в туалете ресторана), я ел вместе с ней продукты одной цветовой гаммы. Для Марии все было игрой, постоянной импровизацией, и любую, даже самую несусветную идею стоило, по ее мнению, осуществить хотя бы раз в жизни. Мы занимались любовью раздетые и одетые, в темноте и при свете, дома и вне дома, на кровати и под кроватью. Мы облачались в тоги, шкуры и взятые напрокат смокинги. Мы притворялись незнакомцами и супругами. Мы играли в «медсестру и врача», «официантку и клиента», «студентку и преподавателя». Пожалуй, все это отдавало детством, но Мария относилась к подобным спектаклям всерьез — не как к отклонениям от нормы, а как к экспериментам или, лучше сказать, способам исследования изменчивой человеческой природы. Будь она более легкомысленной, вряд ли я сумел бы так долго ей подыгрывать. За это время у меня были другие женщины, но только Мария что-то для меня значила, и из них всех только она по сей день рядом со мной.

В сентябре семьдесят девятого кто-то наконец купил наш дом в деревне, и Делия с Дэвидом, вернувшись в Нью-Йорк, поселились в бруклинском районе Коббл-Хилл. Для меня это было и хорошо и плохо. С одной стороны, я мог чаще видеться с сыном, а с другой — стали неизбежными контакты с моей пока еще женой. Хотя бракоразводный процесс был в самом разгаре, у Делии вдруг появились сомнения, и она предпринимала завуалированные, слабые попытки вернуть меня. Если бы не Дэвид, я без труда отбил бы все эти атаки, но своим отсутствием я принес ему страдания и теперь казнил себя за его ночные кошмары, его приступы астмы, его частые слезы. Вина — мастер уговоров, и Делия инстинктивно нажимала на нужные точки. Так, после посещения одного своего знакомого она рассказала мне, что Дэвид забрался к нему на колени и спросил, правда ли, что тот будет его новым папой. В том, как Делия заговорила об этом, не было ничего нарочитого, она просто делилась своей озабоченностью, но после каждой такой истории я все больше увязал в зыбучих песках раскаяния. Мне совсем не хотелось к ней возвращаться, но ради ребенка, видимо, следовало вернуться, даже если мы разведемся. Интересно, что, ставя его благополучие выше собственного, я целый год как ни в чем не бывало развлекался с Марией Тернер и иже с ней, отгоняя от себя все мысли о будущем. А потом напоминал себе: личное счастье — побоку, ты отец, на тебе лежат обязательства, которые превыше всего.

От роковой ошибки, как я понял гораздо позже, меня спасла Фанни. После Уоррик-стрит, где у меня кончилась аренда, я перебрался на квартиру в Бруклине, всего в каких-нибудь шести-семи кварталах от Делии. Так получилось. Манхэттенские цены кусались, а все дома по другую сторону Гудзона почему-то оказывались в непосредственной близости от моей жены. В результате я снял обшарпанную «двушку» в районе Кэрролл-Гарденс, дешевую, а главное, с двумя кроватями — для меня и для Дэвида. Теперь он проводил со мной две-три ночи в неделю — уже хорошо, если бы не опасное соседство Делии. Стоило мне снова оказаться в ее орбите, как я в очередной раз дал слабину. На мою беду, Мария уехала из города на пару месяцев, а Сакс отправился в Лос-Анджелес писать сценарий по «Новому колоссу» — независимый продюсер, купивший права на экранизацию, пригласил его в Голливуд поработать вместе с профессиональным сценаристом. К этому я еще вернусь, а пока хочу сказать, что я остался в Нью-Йорке один, без всякой поддержки. На кону стояло мое будущее, и мне позарез нужен был человек, с которым я бы мог посоветоваться.

В один из таких дней мне позвонила Фанни и пригласила на ужин. Я ожидал, что это будет обычная вечеринка, но оказался единственным гостем. Вот так сюрприз. За все годы знакомства мы никогда не оставались вдвоем — разве что Бен на пару минут мог отлучиться из комнаты, — и разговоры всегда были общие, втроем. Я к этому привык и другой ситуации себе не представлял. Фанни давно превратилась для меня в недосягаемый идеал, поэтому казалось естественным, что мы с ней общаемся не напрямую, а через посредников. Мы друг другу явно симпатизировали, но при этом в ее обществе я чувствовал себя немного не в своей тарелке. От внутреннего зажима я вдруг распоясывался, рассказывал дурацкие анекдоты, каламбурил невпопад — словом, чтобы скрыть свою растерянность, изображал из себя рубаху-парня. Мне самому было стыдно. Я ведь не весельчак и не балагур и больше ни с кем не позволяю себе такого. Я не мог не понимать, что создаю ложное впечатление о себе, но только в этот вечер я понял, почему так маскировался в ее обществе. Есть вещи, о которых опасно даже помыслить.

Она встретила меня в белой шелковой блузке, загорелую шею украшало ожерелье из белого жемчуга. Она заметила, что я озадачен отсутствием других гостей, но никак это не прокомментировала — дескать, нет ничего странного, могут же старые друзья поужинать вдвоем. С ее стороны, возможно, это так и выглядело, но никак не с моей. Я спросил, не связано ли ее приглашение с необходимостью обсудить что-то важное. Оказалось — нет. Ей просто захотелось меня увидеть. После отъезда Бена она много работала и вчера утром, проснувшись, подумала, что хорошо бы нам увидеться. Вот и все объяснение. Она соскучилась и позвала меня в гости.

Мы начали с аперитива в гостиной — и, разумеется, с Бена. Я сказал о письме, которое получил от него неделю назад, а Фанни упомянула об их недавнем телефонном разговоре. Она не верила в реальность киношного проекта, но Бену за сценарий хорошо платили, а деньги никогда не бывают лишними. В их вермонтском доме давно пора менять крышу, пока она не обрушилась. Поговорили о Вермонте, а может, о ее музее, уже не помню. Но когда мы сели за стол, речь уже шла о моей книге. Дело подвигается, сказал я, но медленнее, чем прежде, так как несколько дней в неделю я полностью посвящаю сыну. Живем как два старых холостяка: ходим по квартире в разношенных тапочках, по вечерам философствуем у камелька с бренди и сигарой.

— Холмс и Ватсон, — заметила она.

— К этому идет. Правда, беседы в основном вертятся вокруг подгузников, но со временем, не сомневаюсь, темы расширятся.

— Менять подгузники — в жизни бывают вещи и похуже.

— Бывают, а разве я жалуюсь?

— Ты уже познакомил его со своими подружками?

— Например, с Марией?

— Например.

— Хотел познакомить, но все как-то не складывается. Наверно, не так уж я этого хочу. Боюсь, она его только озадачит.

— А что Делия? Встречается с другими мужчинами?

— Думаю, да. В свою личную жизнь она меня особенно не посвящает.

— И правильно делает.

— А может, я ошибаюсь. Мой переезд в их район, кажется, ее очень обрадовал.

— Господи, уж не поощряешь ли ты такие настроения?

— Трудно сказать. Во всяком случае, заводить другую семью я пока не собираюсь.

— Питер, не надо жертвовать собой ради сына. Вернешься к ней, потом возненавидишь себя за это. Превратишься в старого брюзгу.

— Уже понемногу превращаюсь.

— Глупости.

— Нет, я стараюсь держаться, но, когда ты заварил такую кашу, трудно относиться к себе без иронии.

— Это чувство ответственности тебя разрывает.

— Когда я один, говорю себе, что должен был остаться с ними. Когда я у них, говорю себе, что должен уйти.

— Это называется «амбивалентность».

— В том числе. Если ты настаиваешь на этом термине, я не возражаю.

— Или, как говаривала бабушка моей матери: «Твой отец был бы замечательным, если бы он был другим человеком».

— Ха!

— Вот именно. Целая сага о душевной боли и страданиях в одном предложении.

— Брак — это трясина. Самообман длиною в жизнь.

— Просто ты еще не встретил «ее». Наберись терпения.

— Ты хочешь сказать, я не знаю, что такое настоящая любовь. А когда узнаю, жизнь откроется мне по-новому. Спасибо на добром слове. Ну а если не случится? Что, если моему пасьянсу не суждено сойтись?

— Сойдется, даю гарантию.

— Почему ты так уверена?

Фанни, помедлив, положила столовые приборы и, подавшись вперед, взяла меня за руку.

— Ты ведь меня любишь?

— Еще бы.

— И всегда меня любил, правда? С тех пор, как увидел, да? Любил все эти годы и продолжаешь любить?

Потупив от смущения глаза, я осторожно высвободил руку.

— Это что, исповедь под дулом пистолета?

— Я это к тому, что ты сделал неправильный выбор.

— Тебе напомнить? Ты была замужней женщиной и потому не входила в список кандидаток.

— Я не говорю, что ты должен был именно на мне жениться. Просто ты не должен был жениться на Делии.

— Фанни, по-моему, ты ходишь кругами.

— А по-моему, все предельно ясно. Ты просто не хочешь меня понять.

— В твоих рассуждениях есть маленький изъян. Да, женитьба на Делии была ошибкой. Но тот факт, что я люблю тебя, еще не означает, что я могу полюбить кого-то другого. Может, ты для меня единственная в своем роде? Вопрос гипотетический, но существенный. Если это так, то все твои рассуждения лишаются смысла.

— Питер, в жизни все сложнее.

— А как же вы с Беном? Хочешь сказать, что ты исключение из правил?

— Не хочу.

— А это как прикажешь понимать?

— Неужели я должна для тебя все разжевывать?

— Прости, но что-то я запутался. Если бы передо мной сидела не ты, а другая женщина, я бы решил, что меня пытаются соблазнить.

— А ты бы возражал?

— Фанни, что ты такое говоришь! Ты замужем за моим лучшим другом.

— Бен тут ни при чем. Это касается только нас с тобой.

— Еще как при чем.

— А что, по-твоему, Бен делает в Калифорнии?

— Пишет сценарий для фильма.

— Пишет сценарий для фильма и трахает девушку Цинтию.

— Я тебе не верю.

— А ты позвони ему и спроси, чтобы развеять все сомнения. Так прямо и спроси: «Фанни говорит, что ты трахаешь девушку Цинтию, это правда, старик?» Он ответит без околичностей, не сомневаюсь.

— Зря мы затеяли этот разговор.

— А заодно поинтересуйся ее предшественницами. Грейс, Норой, Мартиной, Валери. Это первые имена, которые пришли мне в голову, но, если ты дашь мне минуту на размышление, я продолжу список. Питер, твой лучший друг — первостатейный блядун. А ты не знал?

— Нехорошо так о нем говорить.

— Я просто излагаю факты. Ты думаешь, он это делает втихаря? Так вот, я в курсе. У него полная свобода действий. Как и у меня.

— Зачем тогда жить вместе? Если все это правда, почему вы не разведетесь?

— Потому что мы любим друг друга.

— Слушая тебя, этого не скажешь.

— И тем не менее. Такой уж у нас уговор. Чтобы удержать Бена, я должна была предоставить ему свободу.

— То есть он развлекается на стороне, пока ты сидишь на привязи и ждешь возвращения блудного мужа. Хороший уговор, нечего сказать.

— Хороший — потому, что я на это пошла и потому, что он меня устраивает. Пусть я не часто пользовалась своей свободой, у меня ее никто не отнимал, я могу ею воспользоваться в любой момент.

— Например, сейчас.

— Вот твой шанс, Питер, осуществить мечту. И не думай о том, что предаешь Бена. Это касается только нас с тобой.

— Ты уже говорила.

— Может, теперь мои слова лучше до тебя доходят. Не страдай на пустом месте. Хочешь меня — возьми.

— Так просто?

— Так просто.

Ее уверенность в своей правоте обескураживала, не укладывалась в голове. Не будь я так огорошен, я бы просто встал и ушел, но какая-то сила прижала меня к стулу. Слов не было. Разумеется, я ее хотел. Она это всегда чувствовала и вот вывела меня на чистую воду, грубо и без обиняков предложив то, о чем я мог только втайне мечтать. Я не узнавал ее. Другая Фанни. Другой Бен. Этот короткий разговор перевернул все мои представления о мире.

Фанни снова взяла мою руку, и, вместо того чтобы отговаривать ее от ошибки, я смущенно улыбнулся. Видимо, расценив мою улыбку как акт капитуляции, она, не говоря ни слова, обошла стол, уселась на меня верхом и прижалась всем телом. Наши рты сами раскрылись, и языки зашныряли в них юркими ящерками. Так целуются подростки в машине на заднем сиденье.

* * *

Это продолжалось около трех недель. На следующий день я снова увидел прежнюю Фанни, загадочный островок покоя. Она, конечно, уже не была для меня такой, как раньше, но бесшабашность и агрессия, поразившие меня накануне, исчезли бесследно. Постепенно я начинал привыкать к нашим новым отношениям, к приливной волне желания. Бен сидел в своем Голливуде, а я, если у меня не было Дэвида, проводил ночи в его постели, с его женой. Я считал само собой разумеющимся, что мы с Фанни не расстанемся, даже если это поставит крест на моей дружбе с Саксом. Но до поры до времени я держал свои мысли при себе. Я был захвачен всеми этими переживаниями, и не хотелось торопить события. Так, во всяком случае, я объясняю свое молчание. Что касается Фанни, то ее, кроме следующей нашей встречи, кажется, ничто не интересовало. Мы предавались любви молча и яростно, до полного изнеможения. Мне нравились ее томность и податливость, гладкость ее кожи и то, как она закрывала глаза, стоило мне поцеловать ее в шею. О большем, в первые недели, я и не мечтал. Я жил ради этих прикосновений, ради тихой горловой музыки и выгибающейся в моих руках спины.

Я представлял себе Фанни в роли приемной матери моего сына. Представлял дом, в котором мы будем жить вдвоем до конца наших дней. А также бурные сцены с Саксом, прежде чем все это станет возможным. Не исключено — дойдет и до драки. Я был ко всему готов, и даже рукопашная с закадычным другом меня не пугала. Вытягивая из Фанни подробности семейной жизни, я ждал жалоб, которые бы оправдали меня в собственных глазах. Если он плохой муж, значит, мои планы отнять ее у Бена имели под собой моральные основания. Я не краду у него Фанни, я ее спасаю, и моя совесть чиста. Наивный, я не понимал простой вещи: семейные разборки могут быть проявлением любви. Фанни страдала от распутства мужа, романы Сакса на стороне причиняли ей боль, но вместо ожидаемых обвинений в его адрес я слышал лишь мягкие упреки. Рассказывая мне о его женщинах, она облегчала душу; согрешив сама, терпимей относилась к его прегрешениям. Справедливость — в принципе «зуб за зуб». Жертва превращается в палача, и чаши весов приходят в равновесие. Я много чего узнал от нее о Саксе, но ожидаемых козырей на руки так и не получил. Скорее, ее откровения произвели обратный эффект. Однажды, услышав от Фанни некоторые подробности о его тюремном заключении, я понял, что Сакс не раскрыл мне и половины всех ужасов — избиения без поводов, угрозы и преследования, возможно, даже изнасилование. Как я мог после этого испытывать к нему неприязнь! Сакс глазами Фанни оказался фигурой куда более сложной и мятущейся, чем я себе представлял. Мой друг был не только ярким талантом, этаким живым фейерверком, но еще и человеком скрытным, умевшим держать язык за зубами. Как я не искал повода на него ополчиться, он остался мне так же близок, как и прежде. Что, в свою очередь, никак не повлияло на мои чувства к Фанни. При всем ореоле окружавших ее двусмысленностей, я любил ее без всяких оговорок. Она первая бросилась мне на шею, и чем крепче я сжимал ее в своих объятиях, тем меньше понимал, кого держу.

Наш роман продолжался ровно столько, сколько отсутствовал Бен. За пару дней до его возвращения я наконец поинтересовался нашими планами. Фанни ответила, что мы можем продолжать встречаться как ни в чем не бывало. Я сказал, что это невозможно, она должна уйти от Бена и переехать ко мне. Ложь — не для нас. Мы должны все ему сказать, поскорей разобраться и подумать о женитьбе. Но это не входило в планы Фанни. Как же я был слеп! Настолько не понимать близкого человека!

У нее и в мыслях не было уходить от Бена. При всей любви ко мне.

Разговор, бесконечный и мучительный, напоминал карусель: мы ходили кругами, повторяя одни и те же аргументы и ни на йоту не приближаясь к компромиссу. Со слезами на глазах каждый умолял другого проявить благоразумие, уступить, взглянуть на ситуацию его глазами, но все без толку. Это был кошмар, катастрофа. Она отказывалась бросать Бена, а я не соглашался быть третьим и повторял «всё или ничего». Я слишком ее любил, чтобы согласиться на крохи. В моем представлении не заполучить ее всю, и душу и тело, значило остаться ни с чем, у разбитого корыта. Чем, кстати, и кончилось: я остался на бобах, и наш роман оборвался на полуслове. Впоследствии я, конечно, сильно пожалел о своей категоричности и не раз корил себя за упрямство, но это был тот случай, когда сказанного не воротишь.

Поведение Фанни и по сей день для меня загадка. Кто-то скажет, что она просто пустилась в загул, пользуясь отсутствием мужа. Но если все дело в сексе, то при чем тут я? Уж меня-то, близкого друга Бена, следовало обходить за версту. Возможна другая версия: это была такая месть, она выбрала меня, чтобы поквитаться с мужем. Но подобное объяснение кажется мне поверхностным, оно предполагает цинизм, которым Фанни никогда не отличалась, и к тому же сразу возникает масса новых вопросов. А может, она настраивалась на разрыв, а потом испугалась. Классический пример слабоволия. Но как это увязать с тем, что за три недели она не выказала ни малейших колебаний, ни тени сомнения или раскаяния? Вплоть до нашего решающего разговора я и предположить не мог, что она не собирается уходить ко мне.

Наш роман оборвался резко и бесповоротно, и этому я нахожу только одно объяснение: Фанни с первой минуты знала, что именно так все закончится. Правда, это противоречит ее словам и действиям на протяжении трех недель. Так что, внеся ясность, я тут же оказываюсь перед другой неопределенностью. Словом, загадка остается.

Нет, не все так мрачно. Несмотря на грустный для меня финал, было и хорошее, и сегодня мне видится то время как поворотное в моей биографии. Прежде всего, я отказался от мысли вернуться в семью. Фанни открыла мне глаза на бессмысленность этой затеи. И потом, благодаря ей я познакомился с Айрис. Если бы не она, моя жизнь сложилась бы иначе — в худшую сторону, разумеется. Все кончилось бы горечью, о которой Фанни предупреждала меня в нашу первую ночь. Переболев любовью к ней, а затем влюбившись в Айрис, я тем самым исполнил ее же тогдашнее предсказание. Не в этом ли и заключался смысл трех недель? Не этот ли тайный мотив звучал во время нашего короткого и бурного романа? На первый взгляд полный бред, но, в отличие от прочих версий, он не противоречит фактам. Одним словом, Фанни бросилась в мои объятия, чтобы спасти меня от самого себя, не дать мне вернуться к Делии. Мыслимо ли так далеко зайти ради другого? Если да, то действия Фанни следует расценить как экстраординарные, чистейшей воды самопожертвование. Из всех возможных вариантов, которые я перебрал в уме за прошедшие годы, он мне больше всего по душе. Даже если моя догадка не верна, мне приятно допустить, что она может быть верна. Одиннадцать лет спустя это все ставит на свои места.

Я сразу решил: с Саксом, когда он вернется в Нью-Йорк, никаких контактов. Скажет ему Фанни про нас или не скажет, как я смогу смотреть ему в глаза? Мы всегда были друг с другом честны и откровенны, и сейчас вешать ему лапшу на уши я не собирался. Фанни ни в чем не признается — так он по моему лицу все сам прочтет. Или он знает правду, и тогда мое молчание оскорбительно. Или он ничего не знает, и тогда каждая минута для меня пытка. Ничем хорошим это в любом случае не кончится, так что видеться нам ни к чему.

Я писал роман, опекал Дэвида и ждал приезда Марии. В обычных обстоятельствах Сакс позвонил бы мне на второй или на третий день. Я ждал в любую минуту его звонка и рассказа о голливудских приключениях. Но прошло три дня и еще три, и стало ясно, что Фанни открыла ему нашу тайну. Иного объяснения у меня не было. Из чего следовало: дружбе конец, больше я его не увижу. На седьмой или восьмой день, когда я уже начал свыкаться с этой мыслью, зазвонил телефон, и в трубке раздался голос Сакса, веселого, балагурящего как ни в чем не бывало. Я пытался попасть ему в тон, но от неожиданности у меня это плохо получалось. Голос у меня дрожал, и говорил я невпопад. Он пригласил меня на домашний ужин. Я отговорился и сказал, что завтра перезвоню и мы что-нибудь придумаем. Не перезвонил. Через пару дней Сакс вновь напомнил о себе и опять был весел, как в лучшие времена. Я попробовал отбояриться, но на этот раз номер не прошел. Он позвал меня в ресторан на ланч, и, пока я соображал, как отказаться, с языка уже слетело «о'кей». Через два часа мы должны были встретиться в маленьком ресторанчике «У Костелло» на Корт-стрит, неподалеку от моего дома. Если я не приду, он просто нагрянет ко мне. В общем, моя нерешительность обещала мне дорого обойтись.

Когда я вошел в многолюдный ресторан, Сакс уже сидел в дальнем закутке, с головой погрузившись в разложенную на столе «Нью-Йорк таймс» и рассеянно стряхивая пепел на пол. На дворе восьмидесятый год — кризис с заложниками в Иране, зверства «красных кхмеров» в Камбодже, война в Афганистане. Калифорнийское солнце высветлило волосы Сакса, а на посмуглевшем лице проступили веснушки. По сравнению с нашей последней встречей он выглядел отдохнувшим. Интересно, подумал я, как скоро он меня заметит. Чем раньше это произойдет, тем труднее будет разговор. Сразу поднимет голову, значит, нервничает, — верный признак, что Фанни все ему рассказала. Если же так и не оторвется от своей газеты, значит, спокоен, — то есть, скорее всего, не в курсе. Каждый мой шаг вроде бы подтверждал первую версию: Сакс пребывал в неведении, еще ничего не зная о моем предательстве. Я дошел до закутка, а он так и не поднял головы.

— Загар у вас, мистер Голливуд, что надо, — сказал я.

Пока я протискивался на сиденье напротив, Сакс несколько секунд оторопело смотрел на меня и лишь затем улыбнулся. Казалось, он меня не ждал и мое появление в ресторане явилось для него полнейшей неожиданностью. Разумеется, это было бы чересчур, и я успел подумать, что он просто сделал вид, будто его отвлекли. Если так, то газета была всего лишь прикрытием. Он машинально переворачивал страницы, уставившись в них невидящим взглядом, и ждал, пока я подойду.

— Ты тоже неплохо выглядишь, — заметил он. — Холода, похоже, тебе не во вред.

— После зимы в Вермонте это тропики.

— И чем ты тут занимался, пока я терзал в Голливуде свою книгу?

— Ты — свою, я — свою. Каждый день я приближаю катастрофу на несколько абзацев.

— Далеко продвинулся?

— Одиннадцать глав из тринадцати. Конец уже просматривается.

— Когда думаешь закончить?

— Даже не знаю. Месяца через три-четыре. Может, быстрее, а может, наоборот. Лучше не загадывать.

— Надеюсь, дашь мне прочесть.

— Спрашиваешь! Ты будешь первым, кому я покажу рукопись.

Официантка подошла взять заказ и прервала наш разговор на середине. С тех пор как я поселился в этом квартале, я частенько заходил сюда пообедать, и официантка меня знала. Эта дружелюбная толстуха в светло-зеленой униформе, с седыми волосами, завитыми мелким бесом, умело лавировала между столиками. Из завитков выглядывал желтый карандаш. Писала она другим, торчавшим из кармана передника, а этот носила, гак сказать, на всякий пожарный. Сейчас уже не вспомню ее имя, меня же она называла «дружок» и всегда останавливалась поболтать о том о сем — пустячок, а приятно. Хотя в тот день я был не один, между нами завязалась обычная беседа, о которой я упоминаю только для того, чтобы стало понятней состояние Сакса. Он не вставил ни единой реплики (случай небывалый), и не успела официантка отойти от столика, как он тут же продолжил разговор с прерванного места. Только тут я осознал степень его волнения. К еде он практически не притронулся, пил кофе и курил сигарету за сигаретой, а бычки гасил в мокром блюдце.

— Работа — вот что важно, остальное ерунда, — произнес он, сложив газету и бросив ее рядом на сиденье. — Я хочу, чтобы ты знал.

— Ты это к чему? — спросил я, хотя сразу все понял.

— К тому, чтобы ты не занимался самоедством.

— А почему я должен заниматься самоедством?

— Вот именно. — Сакс вдруг расплылся в улыбке, почти блаженной. — Но, зная тебя, боюсь, что именно этим ты и занимаешься.

— Ты, кажется, решил сегодня говорить загадками.

— Питер, расслабься. Фанни мне все рассказала. Не переживай.

— Что она тебе рассказала? — задал я глупейший вопрос. Его невозмутимость почти лишила меня дара речи.

— Про то, что случилось в мое отсутствие. Удар молнии. Ахи и трахи. Со всеми подробностями.

— Даже так? Ничего не оставив для воображения?

— Можно и так сказать.

— И что дальше? Сейчас ты мне вручишь визитную карточку и предложишь связаться с твоими секундантами? Стреляться надо, разумеется, на рассвете, и место должно быть соответствующее. Например, Бруклинский мост или монумент героям Гражданской войны на Гранд-Арми-Плаза. В эпической декорации. Два маленьких человечка на фоне огромного неба, вороненая сталь пистолетов поблескивает в лучах восходящего солнца. Что скажешь, Бен? Такой вариант тебя устраивает или ты предпочитаешь американский стиль? Расквасить мне нос и вразвалочку выйти из салуна? Как скажешь. Выбор за тобой.

— Есть еще один вариант.

— Еще один! — Я медленно закипал, продолжая ерничать. — Вот уж не предполагал, что у нас такой богатый выбор.

— Богаче, чем ты думаешь. Мой вариант самый простой. Мы съедаем наш обед, я расплачиваюсь, и мы расходимся по домам.

— Плохой вариант. Где драма, где конфликт? Мы должны открыть карты. Если мы просто разойдемся, я почувствую себя неудовлетворенным.

— У нас нет повода для ссоры, Питер.

— Еще как есть. Я сделал твоей жене предложение. Если это не повод, значит, ни один из нас не достоин ее.

— Тебе непременно надо облегчить душу? Валяй, я готов тебя выслушать. Но, ей-богу, в этом нет необходимости.

— Это впрямую коснулось тебя, и ты так спокоен? Преступное безразличие.

— Это не безразличие. Просто рано или поздно это должно было случиться. Я же не слепой. Знаю, какие чувства ты испытываешь к Фанни. И всегда испытывал. У тебя это на лице написано.

— Инициатива исходила не от меня. Если бы не Фанни, ничего бы не было.

— А я тебя и не виню. На твоем месте я бы тоже не устоял.

— Это еще не значит, что я поступил правильно.

— Правильно, неправильно… Так устроен мир. Мы заложники своей стрелялки, и никуда нам от этого не деться. Иногда мы пытаемся бороться с собой, но это борьба с предрешенным исходом.

— Как это прикажешь расценивать? Как признание вины? Или ты хочешь сказать, что ты невиновен?

— Невиновен в чем?

— В том, о чем мне рассказывала Фанни. Твои левые заходы. Твои романчики на стороне.

— Она тебе про это рассказывала?

— В подробностях. Бесконечная телетайпная лента с именами, датами, описаниями партнерш и так далее. На меня это, признаюсь, произвело сильное впечатление. Я увидел тебя в совершенно новом свете.

— Не стоит быть таким доверчивым.

— То есть Фанни лжет?

— Скорее, она не в ладах с правдой.

— Не вижу разницы. Ты просто формулируешь иначе.

— Речь о другом: Фанни свято верит во все, что она себе придумала. Она уверена, что я ей изменяю, и разубедить ее в этом невозможно.

— А на самом деле ты ей не изменяешь?

— Мне случалось оступаться, но ее фантазия преувеличила это многократно. Если вспомнить, сколько лет мы вместе, мой «послужной список» окажется весьма скромным. У нас с Фанни были свои взлеты и падения, но за все эти годы я ни разу не пожалел о том, что мы женаты.

— Тогда откуда взялись имена всех твоих любовниц?

— Я рассказываю ей истории. Есть у нас такая игра. Я сочиняю истории про свои воображаемые победы, а Фанни слушает. Ее это возбуждает. Тебе ли не знать, что слова имеют власть. Для некоторых женщин это самый сильный афродизиак. Например, для Фанни, как ты и сам наверняка уже успел выяснить. Она обожает грязные словечки. Чем разнузданнее разговор, тем больше она заводится.

— В ее пересказе это звучало несколько иначе. Она говорила не о «воображаемых победах», а об изменах, и говорила очень серьезно. Речь шла о вполне реальных женщинах.

— Она ревнива, и внутренний голос нашептывает ей разные гадости. Мы это не раз проходили. Послушать Фанни, так у меня один бурный роман сменяет другой, а пресловутый список уже можно издавать отдельной книгой. Спорить с ней бесполезно, она только укрепляется в своих подозрениях. И что же? Вместо правды она выслушивает от меня то, что хочет услышать. Ну а для меня главное, чтобы она была счастлива, вот я и рассказываю ей небылицы.

— Слово «счастье» кажется мне не очень уместным в этом контексте.

— Хорошо, чтобы удержать ее рядом. Чтобы сохранить равновесие. Это трудно объяснить, но ей нужны все новые истории. Пока я их рассказываю, все у нас хорошо. Ты думаешь, я бросил сочинять? Я только этим и занимаюсь, только аудитория сократилась до одного человека — моего главного слушателя.

— И я должен всему этому верить?

— По-твоему, подобные признания доставляют мне удовольствие? Просто я считаю, что ты должен знать правду, и прикладываю для этого все усилия.

— А Валери Маас? С ней у тебя тоже ничего не было?

— Это имя часто всплывает в наших разговорах. Валери Маас — редактор журнала, с которым я давно сотрудничаю. Пару лет назад мы с ней несколько раз встречались за ланчем. Чисто деловые встречи: текущие материалы, будущие проекты. А Фанни решила, что у меня с ней роман. Да, Вэл мне нравилась, и при других обстоятельствах я мог бы наделать глупостей. Видимо, Фанни что-то такое почувствовала. Наверно, я слишком часто произносил дома это имя или перехвалил Вэл как редактора. Но, к твоему сведению, мужчины ее не интересуют. Вот уже пять или шесть лет она живет с постоянной партнершей, так что при всем моем желании мне бы там ничего не обломилось.

— А ты сказал об этом Фанни?

— Бесполезно. Уж если она себе что-то вбила в голову, разубедить ее невозможно.

— Ты говоришь о ней как о взбалмошной девчонке, но Фанни не такая. Я мало встречал людей столь же здравомыслящих и не склонных к самообману.

— Ты прав. Во многих отношениях она такой стойкий оловянный солдатик, но выпавшие ей в последнее время испытания наложили свой отпечаток. Она стала более уязвимой. Пять лет назад она не знала, что такое ревность.

— Ты говоришь о том времени, когда мы официально познакомились.

— Я говорю о том времени, когда врач объявил ей, что у нее не будет детей. После этого все изменилось. Вот уже два года она ходит к терапевту, но все без толку. Она не чувствует себя желанной. Ей кажется, что мужчины не смотрят в ее сторону. Отсюда фантазии, что у меня романы на стороне. Она считает себя неполноценной, обманувшей мои ожидания. А я, стало быть, ее наказываю. Тому, кто ополчился на себя, кажется, что на него ополчился весь мир.

— По ней этого не скажешь.

— То-то и оно. Фанни не умеет выплескивать эмоции. Она все таит в себе, разве что вскользь отпустит маленькую реплику. А выходит только хуже. Страдает-то она.

— Еще месяц назад вы мне казались идеальной парой.

— Чужая душа — потемки. Точно так же я думал про вас с Делией, и вот чем кончилось. Тут дай бог с собой разобраться.

— Что ее любит по меньшей мере один мужчина, Фанни знает. Я говорил ей это бессчетно.

— Знает. Поэтому ваш роман куда как кстати. Ты ей помог, Питер. Ты сделал для нее больше, чем кто-либо.

— Ты благодарен мне за то, что я спал с твоей женой?

— Почему нет? Может, она снова поверит в себя.

— Короче, обращайтесь к Чудо-Мастеру. Неудачный брак, душевный разлад, семейные ссоры — звоните, не стесняйтесь, в любое время суток. Мастер обслуживает на дому. Высокое качество гарантируется.

— Твоя горечь мне понятна. Тебе сейчас тяжело. Так вот, чтоб ты знал: для Фанни ты — номер один. Она тебя любит и всегда будет любить.

— Но при этом останется твоей женой.

— Пойми, нас слишком многое связывает. Не один пуд соли вместе съеден. Куда мы друг без друга?

— А мне теперь куда прикажешь?

— У тебя есть свое законное место. Моего друга. Ее друга. Человека, чьей дружбой мы дорожим больше всего на свете.

— То есть начинаем с чистого листа?

— Если ты не против. Все зависит от твоей выдержки. А для нас ровным счетом ничего не изменилось.

Я почувствовал, как наворачиваются слезы на глаза.

— Только не сваляй дурака, — выдавил я из себя. — Больше мне нечего тебе сказать. Обещай мне, что будешь беречь ее как зеницу ока. А нарушишь слово, я тебя из-под земли достану. Задушу своими руками.

Я произнес эти слова, глядя в тарелку, меня трясло. Наконец я заставил себя поднять голову и увидел серьезное лицо Сакса и страдальческие глаза. Я уже собирался встать и уйти, но он протянул руку и ждал до тех пор, пока она не оказалась в моей.

— Обещаю, — сказал он, стиснув мою ладонь. И еще раз повторил: — Обещаю.

* * *

После этого ланча я уже не знал, кому верить. У Фанни была своя история, у Сакса своя, и, принимая одну, я должен был отвергнуть другую. Третьего не дано. Как эти две правды, две самоценные реальности ни поворачивай, совместить их все равно не удастся. Почему же они обе представлялись мне в равной степени убедительными? Как получилось, что, все глубже погружаясь в трясину смятения и тоски, я месяц за месяцем не мог сделать между ними выбор? Думаю, дело было не столько в моей поделенной поровну лояльности (хотя отчасти и в этом), сколько во внутренней убежденности, что они оба говорили правду. Каждый — как он ее видел. Никто сознательно меня не обманывал, никто преднамеренно не лгал. Просто нет в природе такой веши, как универсальная правда. Тот случай, когда некого винить и некого защищать, остается одно — сострадать обоим. Если я и был разочарован, то не в них конкретно, а вообще в человеческой природе. Даже сильные — слабы, даже смелые — малодушны, даже мудрые — невежественны.

Я больше не мог отталкивать от себя Сакса. Он был со мной так откровенен, так искренне желал продолжения нашей дружбы, что повернуться к нему спиной было бы чересчур. Но он ошибался, утверждая, будто между нами ничего не изменится. Все изменилось. Из наших отношений ушла невинность. Благодаря Фанни мы вторглись в личную жизнь друг друга и оставили там зарубки. То, что раньше было простым и ясным, стало сложным и мутным. Мало-помалу мы с Саксом приноравливались к новой ситуации. Другое дело — Фанни. С ним я встречался на нейтральной территории, а от нее держался подальше, и, если он звал меня к себе, я под разными предлогами отказывался. Хоть я и примирился с тем, что она осталась с Беном, видеть их вместе под одной крышей было выше моих сил. Мне кажется, она понимала мое состояние и, продолжая передавать через Сакса самые нежные слова, ни на чем не настаивала. В ноябре, через шесть-семь месяцев после нашей последней встречи, она мне позвонила и от имени матери Бена пригласила в Коннектикут на День благодарения. За прошедшие полгода я окончательно сумел убедить себя в том, что у нас с Фанни нет будущего, что, даже если бы она ушла от Бена ко мне, все равно из этой затеи не вышло бы ничего путного. Конечно, такое умозаключение не имело под собой никаких оснований, но оно помогло мне сохранить рассудок, и когда я услышал в трубке слова Фанни, то подумал: «Вот случай испытать себя». Мы с Дэвидом отправились в Коннектикут, и я провел целый день в обществе Фанни. Это был не самый счастливый день в моей жизни, старые раны покровоточили. Но ничего, жив курилка!

Впрочем, в одиночку я бы с этим вряд ли справился. Очень кстати вернулась в Нью-Йорк Мария, и я со всем пылом снова предался нашим веселым утехам. Не она одна врачевала мое разбитое сердце. Были еще танцовщица Дон, и писательница Лора, и студентка медицинского факультета Дороти. Каждая из них, пусть ненадолго, занимала в нем свое особое место. Анализируя собственное поведение, я пришел к выводу, что брак — это не для меня и семейное гнездышко, которое я хотел свить вместе с Фанни, было пустой мечтой. Моногамия — не мой путь, убеждал я себя. Меня притягивает таинство первых встреч, пьянит ритуал соблазнения, возбуждают новые тела, — какое уж там постоянство! С помощью этой логики я создал отличную дымовую завесу между сердцем и головой, или, правильнее, между головой и пахом. Я сам не знал, что делаю. Можно сказать, пошел вразнос. Я трахался, как другие пьют: чтобы заглушить тоску, отупеть, забыться. Я превратился в хомо эректус, такой языческий фаллос, одержимый единственным желанием. Я встречался сразу с несколькими девушками, жонглировал ими, как булавами в цирке, перепрыгивал из постели в постель что твой кузнечик. Это был вихрь, и он меня спасал — до поры до времени. Всякому безумию рано или поздно приходит конец.

Спасался я не только сексом, но и работой. Гуляя направо и налево, я успевал писать, не сбавляя оборотов, и моя книга близилась к завершению. Письменный стол был моим прибежищем, и, пока я сидел за ним в поисках очередного слова, я оставался неуязвим — для всех, включая самого себя. То был настоящий пожар вдохновения, впервые за многие годы. Я не знал, хороша книга или плоха, да это было и неважно. Я перестал задаваться подобными вопросами. Я сказал себе: просто делай дело, как умеешь, а остальное приложится. Я не столько поверил в себя, сколько почувствовал полное безразличие. Работа и я слились воедино, я воспринимал ее как часть себя, которую не отнять. Это было такого рода откровение или просветление, когда от былых страхов не остается и следа. Как бы дальше у меня ни сложилось, мне было ради чего жить.

В середине апреля, через два месяца после нашего с Саксом объяснения в ресторане, я поставил точку в романе под названием «Луна». Я сдержал слово и послал ему рукопись. Спустя четыре дня раздался звонок. Крича в трубку, Сакс осыпал меня такими комплиментами, что я краснел, как девушка. Такого я не ожидал. Меня это так окрылило, что последовавшие вскоре разочарования (рукопись отвергало одно нью-йоркское издательство за другим) не смогли выбить меня из седла и помешать новой работе. Мнение Сакса перевешивало невезуху. Не обращай внимания, уверял он меня всякий раз, ты пробьешь эту стену, — и вопреки очевидному я верил и продолжал писать. Так что когда «Луну» наконец приняли к публикации (после семи месяцев бесплодных ожиданий и шестнадцати отказов), мой новый роман был, что называется, уже на мази. Случилось это в конце ноября, буквально за пару дней до звонка Фанни, пригласившей меня в Коннектикут на День благодарения. Еще и поэтому я так легко согласился. Удача с рукописью сделала меня неуязвимым, так что лучшего момента для встречи с Фанни нельзя было и придумать.

Ну а затем я встретил Айрис, и безумию этих двух лет неожиданно пришел конец. Встреча состоялась 23 февраля 1981 года — через год после моего разрыва с Фанни, через шесть лет моего знакомства с Саксом. Произошла она, как ни странно, благодаря Марии Тернер, но не по ее желанию, а волею обстоятельств: просто в тот день открылась ее выставка в галерее на Вустер-стрит. Так что я благодарен Марии — не как женщине из плоти и крови, а как воплощению всего случайного, как богине непредсказуемости.

Наш роман продолжал оставаться тайной, и, не будучи ее кавалером, я пришел на вернисаж как простой смертный, чмокнул Марию в щечку и, отойдя в сторонку с дешевым белым вином в пластиковом стаканчике, стал высматривать в толпе знакомые лица. Таковых не нашлось. Мария незаметно подмигнула мне издалека, в ответ я послал ей ободряющую улыбку и, помня об уговоре, тем наше общение и ограничил. Вскоре кто-то похлопал меня сзади по плечу. Обернувшись, я увидел Джонстона (мы были шапочно знакомы и давно не виделись) и молодую женщину, которой он меня представил. Я принял ее за модель — многие и сегодня, видя ее впервые, повторяют мою ошибку. Ослепительная блондинка, высокая, стройная, с точеным скандинавским лицом и такими лучистыми голубыми глазами, каких больше не сыскать между раем и адом. Мог ли я предположить, что передо мной аспирантка Колумбийского университета? Что она прочитала больше книг, чем я, и пишет серьезную диссертацию о Диккенсе?

Решив, что их связывают близкие отношения, я вежливо пожал Айрис руку и постарался на нее не пялиться. Когда я последний раз видел Джонстона, он был женат. Наверно, развелся, подумал я, и завел подружку. На самом деле они были едва знакомы. Через три минуты Джонстон отошел поговорить с кем-то и оставил нас вдвоем. Только тут я начал догадываться, что они никакая не пара. Ни с того ни с сего я вытащил бумажник и стал показывать Айрис фотографии сына, расхваливая его так, словно речь шла об известной персоне. Если послушать Айрис, то она меня полюбила именно в эти минуты и решила про себя, что выйдет за меня замуж. Мне понадобилось на несколько часов больше. После выставки мы плавно перекочевали в ресторан, потом в бар. Оттуда мы вышли часу в двенадцатом. Я остановил для нее такси, но, прежде чем я успел распахнуть дверцу, мы уже целовались взасос, как подростки, только что открывшие это волшебное искусство. Такой безумной, необузданной страсти я от себя не ожидал. Такси уехало, а мы еще долго стояли посреди улицы, слившись воедино. Наутро я уже мог смело сказать: Айрис была тем самым ниспосланным мне чудом, моей счастливой пристанью. Мы обрели друг друга сразу и навсегда, и с этой минуты для меня началась новая жизнь.

В июне состоялась свадьба, на которой Сакс был моим шафером. За обедом, после церемонии бракосочетания, он встал и произнес тост, достаточно короткий, так что я его хорошо запомнил:

— Это слова Уильяма Текумсе Шермана, героя Гражданской войны, и с разрешения генерала я повторю их, потому что лучше все равно не скажешь. — Повернувшись в мою сторону, Сакс поднял бокал. — «Грант был со мной, когда я безумствовал. Я был с Грантом, когда он пьянствовал. А теперь мы друг с другом всегда».

3

Наступила эра Рональда Рейгана. Сакс продолжал оставаться самим собой, а в условиях «нового американского порядка» восьмидесятых это означало, что его постепенно вытесняют на обочину. Нельзя сказать, что он совсем лишился читателей, просто его аудитория сужалась, так как журналы, которые его печатали, оказались в тени. Как-то незаметно он превратился в этакий анахронизм, человека, не способного идти в ногу со временем. Мир вокруг него изменился, и в атмосфере эгоизма, нетерпимости и ультрапатриотического угара его высказывания звучали резким диссонансом. Сакса пугало наступление правого консерватизма широким фронтом, а еще больше — отсутствие реальной оппозиции. Демократы прогнулись, левые партии ушли со сцены, пресса замолчала. Всю аргументацию присвоила себе новая власть, и возвысить против нее голос стало моветоном. Сакс выглядел смешно, упрямо продолжая отстаивать свои взгляды, и слушали его вполуха. Он делал вид, будто ему все равно, но я знал, эта битва изнуряет его, и, хотя он утешал себя мыслью о своей правоте, мало-помалу он терял веру в себя.

Если бы в Голливуде ему повезло, ситуация не была бы столь удручающей, но Фанни оказалась права: после двух месяцев бесконечных переделок, мучительных ожиданий и новых переговоров продюсер поставил на проекте крест. Для Сакса это был удар. Внешне он держался молодцом, шутил, рассказывал голливудские байки, со смехом сообщал сумасшедшие цифры своего гонорара. То ли блефовал, то ли нет, но ясно одно: он всерьез рассчитывал, что по его книге будет снят фильм. В отличие от некоторых писателей, Сакс не имел ничего против поп-культуры и взялся за сценарий с чистым сердцем. Это была не сделка с совестью, а возможность расширить аудиторию, и, когда последовало предложение, он ни минуты не колебался. Хотя разговоров на эту тему не было, у меня сложилось ощущение, что звонок из Голливуда потешил его тщеславие, и на какое-то время жаркое дуновение из цитадели сильных мира сего опьянило Сакса. В принципе — нормальная реакция для любого человека, но он всегда относился к себе критически, и то, что он вдруг размечтался о славе и успехе, впоследствии, допускаю, вызывало у него горькую усмешку. Понятно, почему ему не хотелось говорить обо всем этом после того, как проект лопнул. Голливуд был для него бегством от надвигающегося внутреннего кризиса, и, когда выяснилось, что он уже прибежал, я думаю, он пережил этот удар гораздо тяжелее, чем всем показывал.

Но это всё мои предположения. Никаких резких перемен в поведении Сакса не наблюдалось. Он по-прежнему крутился как белка в колесе, чтобы сдать в срок заказанные ему материалы. Стоило эпопее с Голливудом закончиться, как статьи, эссе и всевозможные обзоры посыпались из него, точно из рога изобилия. Так что впору было говорить не о сбившемся с дороги путнике, а о пришпорившем коня всаднике. Если этот оптимистический портрет и вызывает у меня сомнения, то исключительно задним числом. Зная, как сильно он переменился, я легко могу указать на отправную точку этих перемен — то есть все свалить на нелепейший несчастный случай, — однако это объяснение само по себе уже не кажется мне достаточным. Измениться за одну ночь? Заснуть одним человеком, а проснуться другим? Теоретически — возможно, в реальной жизни — сомневаюсь. Конечно, то, что с ним произошло в тот вечер, это серьезно, но есть множество способов отреагировать на свидание со смертью. Реакция Сакса была, мне кажется, единственно возможной, ибо она — следствие душевного смятения, в котором он пребывал задолго до несчастного случая. Иными словами, даже если в тот вечер он находился в хорошей форме и не осознавал всего трагизма своего состояния в последние два-три года, объективно ситуация была чревата катастрофой. Доказательств у меня нет — кроме запоздалых рассуждений. Многие на месте Сакса, пережив такое, посчитали бы, что они родились в рубашке, и постарались бы поскорей выкинуть случившееся из головы. Сакс не выкинул, не мог выкинуть, и это свидетельствует только об одном: ночное происшествие не столько перевернуло его душу, сколько обнажило в ней то, что было дотоле сокрыто. Если я не прав, то все, о чем я написал, — пустые измышления, не стоящие ломаного гроша. Тогда остается признать: в тот вечер жизнь Бена раскололась на две неравные части — «до» и «после», и все, что было «до», можно спокойно вычеркнуть как несущественное. Но в таком случае человеческое поведение лишалось бы всякого смысла. Это означало бы, что наши поступки в принципе не поддаются рациональному объяснению.

* * *

Самого инцидента я не видел, но я был среди почти полусотни гостей, которые набились в тот жаркий летний вечер в однокомнатную бруклинскую квартиру, — шумная, взмокшая, изрядно подвыпившая компания. Это произошло около десяти часов, когда все мы поднялись на крышу, чтобы полюбоваться праздничным фейерверком. Непосредственных свидетелей оказалось двое: Мария Тернер, стоявшая вместе с Саксом на пожарной лестнице, и Агнесса Дарвин, которая, споткнувшись, налетела сзади на Марию и стала невольной причиной несчастья. То, что Сакс не погиб, упав с четвертого этажа, можно считать чудом. Если бы не натянутая внизу бельевая веревка со всяким барахлом, это кончилось бы размозженным черепом или сломанным позвоночником, а так — он приземлился на груду одеял и полотенец. Хотя удар все равно получился не дай бог никому, он не только остался жив, но и сравнительно легко отделался: не считая синяков и ушибов, несколько сломанных ребер и плечо плюс сотрясение мозга средней тяжести. Казалось бы, живи и радуйся, ан нет, он так и не оправился. То есть физически-то он восстановился, но это уже был не тот Сакс. Тут впору говорить о мистике, и вразумительного объяснения у меня до сих пор нет. Впечатление такое, будто он, пока летел вниз, потерял самого себя. В считанные секунды из него ушла жизненная сила, и, хотя впереди У него было еще четыре года, обрести ее вновь он так и не смог.

Вечеринка состоялась 4 июля 1986 года, в День независимости. Айрис путешествовала по Китаю вместе с сестрами, одна из которых жила в городе Тайбэй, Дэвид был в летнем лагере в графстве Бакс, а я, затворившись в четырех стенах, писал новый роман. Июль Сакс обычно проводил в Вермонте, но «Виллидж войс» заказала ему статью о торжествах по случаю столетия статуи Свободы, и он решил задержаться в городе, пока не сдаст материал в редакцию. Тремя годами ранее под моим нажимом он наконец обзавелся литературным агентом (собственно, это был мой агент, Патриция Клегг), она-то и устроила эту самую вечеринку. Район Бруклин-Хайтс, где жила Патриция, — идеальная смотровая площадка для любителей фейерверков, почему Бен с Фанни и приняли ее приглашение. Сам я туда не собирался (с головой ушел в работу), но, узнав, что они там будут, передумал. Мы и так уже почти месяц толком не общались, и, так как они вот-вот должны были уехать из города уже до конца лета, я ухватился за последнюю возможность повидаться.

Разговора с Беном не получилось. Когда я приехал, вечеринка была в разгаре. Мы перекинулись парой слов, и вскоре нас оттеснили в разные концы комнаты. Зато рядом оказалась Фанни, и мы с ней так заболтались, что совершенно потеряли из виду Бена. О том, что Мария тоже пришла, я узнал только после инцидента, но в неразберихе, сопутствовавшей роковому падению, среди общих криков, сирены «скорой помощи» и беготни санитаров, этот факт как-то не отложился в моей памяти. До печального события я наслаждался тем, что снова вижу Фанни, что мы беседуем как старые добрые друзья — будто и не было всех этих бурь и потрясений. В тот вечер (наверно, немного перебрал) я почувствовал прилив сентиментальности и, глядя на Фанни, с неожиданной остротой подумал, что мы не молодеем. Эта простая мысль пронзила меня как откровение. Жизнь уходит, а опереться-то почти и не на кого. Фанни с Беном да Айрис с Дэвидом — вот и вся моя семья. Только эти четверо постоянно были в моем сердце.

Затем мы вместе со всеми поднялись на крышу. Я был рад, что не остался дома. Нью-Йорк превратился в осажденный город, в котором идут нешуточные уличные бои: треск петард напоминал пулеметные очереди, шутихи прорезали темноту, подобно трассирующим пулям, повсюду висели клубы дыма. Слева от нас, посреди залива, возвышалась ослепительная статуя Свободы, вся в огнях. Небоскребы Манхэттена, казалось, сейчас, как ракеты, умчатся в небо, только их и видели. Мы с Фанни, усевшись на крыше плечо к плечу, позади остальных, говорили обо всем и ни о чем. О прошлом и письмах Айрис из Китая, о Дэвиде и статье Бена, о ее музее. Буквально за минуту до рокового события мы вспомнили, как Сакс и его мать рассказывали о своем посещении острова Бедлоу в начале пятидесятых. Ассоциация лежала на поверхности, жуткой ее сделало стечение обстоятельств: не успели мы посмеяться над страхами миссис Сакс сверзиться с лестницы внутри статуи Свободы, как Сакс сорвался вниз с пожарной лестницы под нами. Слово будто спровоцировало реальное несчастье, засвидетельствованное душераздирающими женскими криками. Они до сих пор звучат у меня в ушах, а когда кто-то выкрикнул имя Бена, перед глазами — искаженное страхом лицо Фанни и разноцветные веселые блики от фейерверка, играющие на этом лице.

Его в бессознательном состоянии привезли в университетскую больницу Лонг-Айленда. Хотя через час он пришел в себя, его там продержали две недели, чтобы сделать всевозможные тесты мозга. Думаю, его выпустили бы раньше, но за первые десять дней он не сказал ни слова — ни Фанни, ни мне, ни навещавшей его каждый день Марии Тернер, ни врачам и медсестрам. Великий говорун Сакс превратился в молчальника, и поневоле закрадывалось подозрение, что контузия вызвала потерю речи.

Для Фанни наступили тяжелейшие времена. Она договорилась на работе и просиживала с ним дни напролет, но он на нее не реагировал: стоило ей войти в палату, как он притворялся спящим или смотрел на нее невидящим взглядом, словно она пустое место. И без того тяжелая ситуация становилась невыносимой. Такой озабоченности, такого отчаяния в ее глазах я еще никогда не видел. Постоянные визиты Марии лишь усугубляли дело. По этому поводу Фанни строила разные домыслы, ни на чем, естественно, не основанные. Мария толком и не знала Бена, ведь со дня их последней встречи — ужин в Бруклине, когда я с ней познакомился, — прошло ни много ни мало семь лет. Появление Марии на злополучной вечеринке никак не было связано ни с Беном, ни со мной. Ее привела с собой Агнесса, редактор ее будущего фотоальбома и «по совместительству» подруга хозяйки дома. Потрясенная случившимся на ее глазах, Мария приходила в больницу, потому что не могла не прийти. При виде ее у Фанни всякий раз вытягивалось лицо. Догадываясь, что она подозревает худшее, я пригласил обеих женщин пообедать в больничном кафетерии, чтобы разрядить атмосферу.

По словам Марии, они с Беном болтали в кухне. Оживленный, явно в ударе, он угощал ее затейливыми историями про статую Свободы. Когда начались фейерверки, он предложил ей выбраться через кухонное окно на пожарную лестницу и оттуда, а не с крыши полюбоваться на редкое зрелище. Вроде Сакс не так уж много и выпил, но в какой-то момент он вдруг вскочил, перелез через ограждение и уселся на железные перила, так что его ноги болтались в воздухе. Испугавшись за него, она вылезла следом на маленькую площадку, обхватила его руками сзади и стала уговаривать вернуться, но он только смеялся в ответ, дескать, не о чем беспокоиться. Тут в кухню вошла Агнесса. Увидев в открытое окно веселую парочку, захмелевшая толстушка решила к ним присоединиться. Когда с бокалом в руке она неуклюже перенесла одну ногу через подоконник, ее каблук застрял между арматурных прутьев, и она, пытаясь сохранить равновесие, нырнула вперед. Площадка была узкая, и Агнесса всем своим грузным телом навалилась сзади на Марию. Та, невольно подтолкнув Бена, разжала руки, и он рыбкой полетел вниз. Вот так. Никто не успел даже глазом моргнуть.

Уверившись в беспочвенности своих подозрений в отношении Марии, Фанни испытала облегчение, но вопросы остались. С какой стати Сакс, всегда боявшийся высоты, вдруг залез на перила? И почему он так резко к ней переменился? На физические травмы все не спишешь. Ответы на эти вопросы мог дать только сам Бен… если он заговорит.

Прошел месяц, прежде чем Сакс приоткрыл для меня завесу. В один из знойных августовских дней я решил навестить его, пока Фанни была на работе. Он шел на поправку. Мы пили пиво в гостиной и смотрели без звука по телевизору бейсбольный матч. Вспоминая наш тогдашний разговор, я вижу молча бегающих игроков, плохо различимых на маленьком экране, такое веселое шоу марионеток в контрапункте с мучительными признаниями моего друга.

Когда они столкнулись на вечеринке, лицо Марии Тернер показалось Саксу смутно знакомым, но при каких обстоятельствах они раньше встречались, он вспомнить не мог. Я никогда не забываю лица, сказал он ей, а вот имя ваше запамятовал. Верная себе, Мария отделалась загадочной улыбкой и коротким «еще вспомните», только намекнув, что однажды была в его доме. Сакс понял, что с ним играют, и охотно пошел ей навстречу. Его заинтриговала эта легкая насмешливая улыбка, и он был не прочь поиграть в кошки-мышки с умной женщиной.

Назови ему Мария свое имя, и все, думается, сложилось бы иначе. Сакс знал, что у меня с Марией Тернер был долгий роман, как знал и то, что Фанни следила за ее творчеством и иногда вспоминала при нем о ее фотографиях. Но дело в том, что в тот далекий уже вечер семь лет назад за столом оказались три или четыре молодые художницы, и Сакс, видевший их всех впервые, элементарно запутался, кто есть кто. В его памяти Мария Тернер почему-то осталась как миниатюрная длинноволосая шатенка, и именно такой он представлял ее себе всякий раз, когда я о ней заговаривал.

Прихватив выпивку, Сакс и Мария переместились на кухню, где было не так многолюдно, и уселись на батарею возле настежь открытого окна, где их спины обвевал приятный ветерок. Насчет трезвости своего собеседника Мария заблуждалась: Сакс мне потом признался, что он был уже хороший. Хотя голова у него кружилась и давно следовало притормозить, он добавил еще три порции виски. Их разговор принял тот характер, каким бывает отмечен откровенный флирт: рассуждения утрачивают логику, каждый говорит загадками и оба стараются превзойти друг друга в остроумии. Главный трюк — рассказать о себе так, чтобы ничего не сказать, то есть завернуть что-нибудь цветисто-залихватское, чтобы собеседник покатился со смеху. И Сакс, и Мария были мастерами по этой части, и ни виски, с одной стороны, ни вино, с другой, не помешали их состязанию в этой особого рода светской болтовне.

Из-за сильной жары и просто чтобы выделиться в скучной, как она предполагала, толпе гостей, Мария оделась по минимуму: алая, в обтяжку маечка с глубоким декольте, черная юбочка по самое некуда и босоножки на шпильках, а чтобы это не показалось чересчур легкомысленным нарядом, каждый палец украшало кольцо, а запястья — браслеты. Большую провокацию трудно было придумать, но Мария, видимо, как раз и рассчитывала на то, что все головы повернутся в ее сторону. По словам Сакса (возвращаясь к нашему разговору перед телевизором), последние пять лет он был пай-мальчик, даже не глядел в сторону женщин, чем вновь завоевал доверие Фанни. Оба затратили немало усилий, чтобы спасти семью, и он дал себе клятву, что больше никогда не поставит ее под удар. И вот он сидит на батарее рядом с полуобнаженной незнакомкой, пожирая глазами ее роскошные ноги, а кровь в висках пульсирует все сильнее. Его охватило непреодолимое желание потрогать эти ноги, провести пальцами по гладкой коже. На его несчастье, в тот вечер Мария надушилась какими-то дурманящими духами, а женские парфюмы его всегда волновали. Как канатоходец, рискующий в любую минуту упасть, он балансировал на грани с помощью словесных ухищрений. Хотя внутренний запрет пока перевешивал физическое влечение, воображение Сакса разыгралось не на шутку. Он уже видел, как кончики его пальцев, легко коснувшись ее коленки, скользят вверх по шелковистому бедру, забираются под юбку, где кожа еще нежнее, и, побродив там немного, ныряют под трусики в сад Эдема. От этих грез наяву закипала кровь в жилах, а проектор в мозгу продолжал крутить пленку, и остановить ее он был не в силах. Мария без труда читала его мысли. Изобрази она из себя оскорбленную невинность — чары, скорее всего, развеялись бы, но ей нравилось быть объектом желания, и все ее поведение говорило о том, что она поощряет Сакса к более смелым действиям. Зная Марию, я предложил своему другу несколько сценариев, объясняющих ее откровенный флирт. Например, в этот момент она могла работать над очередным скандальным проектом, или ловила кайф, зная нечто такое, чего не знал он, или, худший случай, решила таким образом наказать Сакса за его забывчивость. (Позже, кстати сказать, она мне признается, что мое последнее предположение попало в самую точку.) Но ему тогда все это было невдомек. Сакс мог только сознавать, что он вожделеет эту великолепную незнакомку… и презирать себя за это.

— Мне кажется, ты напрасно переживаешь, — сказал я. — Ты ведь не каменный, а Мария способна завести кого угодно. Ничего не произошло, значит, тебе не в чем себя упрекнуть.

— Провокатором был я, а не она, — настойчиво втолковывал мне Сакс— Я ведь завязал с этим, понимаешь? Я дал себе слово, никаких женщин, — и вот пожалуйста.

— Ты смешиваешь мысль с поступком, — возразил я. — Если бы между фантазией и ее воплощением не лежала пропасть, наша жизнь превратилась бы в кромешный ад.

— Я о другом. Об инстинктах, о которых минуту назад даже не подозревал. Речь не о потенциальной измене, а о самопознании. Я пытался себя обмануть — вот что отвратительно. Я говорил себе, это невинный флирт, и, хотя прекрасно знал, что это не так, упорно продолжал опасную игру.

— Но ведь ты к ней не прикоснулся, а это главное.

— Я — нет. Я делал все, чтобы ко мне прикоснулась она, а это еще хуже. Как хороший бойскаут, я не нарушал буквы закона, зато бессовестно попирал его дух. За что и загремел с пожарной лестницы. Это не несчастный случай, Питер. Это возмездие. Я вел себя подло — и заплатил за это.

— Хочешь сказать, что ты предпринял попытку самоубийства?

— Не совсем. Скорее, пошел на неоправданный риск. Мне легче было совершить непростительную глупость, чем признаться самому себе, что выступаю в роли записного обольстителя. Я заслужил наказание.

Боясь, что дело может далеко зайти, Сакс предложил осмотреть фейерверк с пожарной лестницы — так это должно было выглядеть в его собственных глазах. На самом же деле он пошел на маленькую хитрость в расчете на физический контакт. Отсюда эта досада на себя: отрицать самый факт сексуального желания, чтобы под сурдинку добиться своего. На улицах творилось что-то несусветное. Толпы вопящих людей, оглушительный треск петард — от всего этого закладывало уши. Несколько минут они стояли на узкой площадке, глядя на рассыпающиеся в небе разноцветные огни, а затем Сакс приступил к осуществлению первой части плана. Как он сумел преодолеть отчаянный страх высоты, остается только диву даваться. Ухватившись руками за поперечину, он перенес через ограждение сначала одну ногу, потом другую и, наконец, разжал руки. За его спиной тихо ахнула Мария, решившая, что он сейчас прыгнет. Сакс поспешил ее успокоить: «Отсюда лучше видно». К счастью для него, этот ответ ее не удовлетворил. После того как все ее увещевания не возымели действия, она сделала именно то, на что рассчитывал этот безумец: крепко обхватила его сзади. Естественный жест озабоченного человека, который он волен был интерпретировать как пылкое объятие. Ответить ей с той же страстью он не мог, так как рисковал сорваться вниз, но свою порцию удовольствия получил. Шею обдувало теплое дыхание, между лопаток приютились мягкие грудки, аромат пряных духов щекотал ноздри. Такие эфемерные радости, но в тисках обнаженных женских рук он испытал почти счастье — назовем это ознобом блаженства. Игра стоила свеч. Теперь победителю надлежало спуститься на грешную землю — естественно, до последней секунды продлевая эту сладкую близость, — но едва он приступил к маневру, как упомянутая Агнесса внесла свои коррективы. Сакс только успел взмахнуть руками — и через мгновение случилось то, что случилось.

* * *

— Сколько я летел вниз? — риторически спросил Сакс— Две, ну три секунды. Но в голове успели пронестись разные мысли. Сначала — ужас, осознание того, что падаю. Казалось, больше ни на что не оставалось времени, ан нет. За этой леденящей мыслью последовала другая. Точнее, внутри первой родилась новая, еще более страшная мысль, которой трудно дать имя. Скажем так — абсолютная ясность, истина в последней инстанции. Ни в чем и никогда я не был до такой степени уверен. Говорю о смерти. Не о том, что я вот сейчас умру, а что я уже мертв. Я думал о себе как о покойнике, летящем вниз, хотя был еще жив. Словно из окна выкинули труп. Еще не долетел, не разбился всмятку, а уже отдал концы. На груду чего-то мягкого упало бездыханное тело. В долю секунды я успел увидеть, как отлетела душа.

На языке у меня вертелись разные вопросы, но я его не перебивал. Сакс, не без труда подбирая слова и делая большие паузы, восстанавливал картину того вечера, и я боялся сбить его неосторожной репликой. Честно говоря, из его слов я мало что понял. Уделяя столько внимания второстепенным, на мой взгляд, деталям, он меня только запутал. Все, что произошло между ним и Марией, показалось мне мелким, не заслуживающим серьезного разговора, — банальная комедия нравов. Сакс же, во всем видя причинно-следственную связь, все увязывал в один клубок. Падение с лестницы, с его точки зрения, не было несчастным случаем или простым невезением — скорее, изощренным видом возмездия. Меня все время подмывало сказать ему: «Ты не прав, не надо себя так казнить», но я промолчал. Сидел и слушал, как он подробнейшим образом анализирует свои действия. С педантизмом средневекового теолога он разворачивал аргументацию, исследуя каждый нюанс своего в общем-то невинного флирта с Марией. Слушая его интерпретации, все более утонченные, все более усложненные, я в конце концов понял: в глазах Сакса это — драма, не менее значительная, чем его падение. Собственно, он эти два события и не разделял. Пустяк, короткое объятие стало для него моральным эквивалентом смерти. Если бы не серьезность, с какой он все это излагал, я бы, наверно, посмеялся. И правильно бы сделал. Вместо этого я участливо кивал головой, соглашаясь со всеми бреднями. С опозданием понимаю: если бы я тогда сказал ему все, что думаю, было бы больше пользы. Почему я не расхохотался ему в лицо? Почему не сказал, что у него крыша поехала? Если говорить об эпизоде в нашей долгой дружбе, когда я оказался не на высоте, то это произошло в тот вечер, четыре года назад. У меня был шанс спасти Сакса, и этот шанс я проворонил.

Как выяснилось тогда же, никакого обета молчания он не давал. Просто так получилось. Ему самому было стыдно, что своим молчанием он заставил стольких людей страдать. Никаких мозговых явлений или других последствий падения он за собой не замечал. Он понимал все, что ему говорили, и был уверен, что способен высказаться на любую тему. Все решил момент, когда он впервые открыл глаза и увидел, что его в упор разглядывает незнакомая женщина — как позже выяснилось, медсестра. «Рип Ван Винкль[17] проснулся», — сказала она кому-то, а может, непосредственно ему, он так и не понял. Он хотел ответить, но мысли путались в голове, тело разламывалось от боли, и он — случай для Сакса небывалый — промолчал. К койке подошли врач и вторая сестра, и они втроем стали спрашивать, как он себя чувствует. Пытаясь разобраться в своих мыслях, казавшихся чужими, он с облегчением подумал о том, что, в сущности, не обязан отвечать. По крайней мере тогда. Но потом это повторялось снова и снова. Всякий раз, когда к Саксу кто-то обращался, он испытывал одно желание: отмолчаться. Шли дни, а он продолжал упорствовать, это уже стало для него делом чести, чуть ли не символом веры. Внимательно выслушав обращенную к нему речь и взвесив каждое слово, он вдруг отворачивался к стене, или просто закрывал глаза, или, того хуже, смотрел сквозь собеседника немигающим взглядом. Он понимал, что это ребячество, но остановиться не мог. До врачей и медсестер ему не было дела, передо мной и Марией он тоже не чувствовал особой ответственности. Вот Фанни — это совсем другое. Ради нее он несколько раз был близок к тому, чтобы нарушить свое молчание. Она таких номеров не заслуживала. После каждого ее ухода тень раскаяния пробегала по его лицу, а во рту оставался мерзкий привкус вины. Он осознавал свою никчемность. Случалось, замученный совестью, он делал слабую попытку улыбнуться и шевелил губами, издавая при этом какие-то утробные звуки, словно давая ей понять, что он старается и рано или поздно ему удастся произнести нечто членораздельное. Он еще больше презирал себя за эти ухищрения, но в голове все окончательно перепуталось, и ничего поделать с собой он не мог.

В противовес мнению врачей, Сакс запомнил роковой вечер во всех подробностях, до последнего тошнотворного мига: общий треп, Мария, пожарная лестница, падение, осознание своей смерти, бельевая веревка, удар оземь. Обвал событий, и каждое словно высвечено прожектором. Клубок ярчайших деталей, который надо удержать в памяти, не дать ему укатиться в небытие, — вот причина вынужденного молчания. Не столько отказ от общения, сколько метод самопознания, способ подольше удержать в памяти весь тот ужас, дабы постичь его суть. Молчание как бесконечные раздумья, возможность пережить еще и еще раз каждую фазу падения, задержать себя в воздухе на неопределенное время, в сантиметрах от земли, в ожидании апокалипсиса последнего мига.

Сакс не считал, что заслуживает прощения. Его вина была бессрочной, и обсуждать это не имело смысла.

— В иных обстоятельствах я наверняка нашел бы простое объяснение тому, что со мной произошло, — сказал он мне тогда. — Такого рода случаи — это обычное явление. Каждую минуту люди сгорают в огне, тонут в водоемах, разбиваются на машинах, выпадают из окон. Открывая утреннюю газету, мы тут же натыкаемся на подобного рода истории и невольно представляем себя на месте этих несчастных. Но в моем случае говорить о невезении не приходится. Я не жертва, а соучастник, спровоцировавший инцидент, и, стало быть, должен не закрывать на это глаза, а отвечать за содеянное. По-твоему, я несу чушь? Пойми, я не считаю флирт с Марией Тернер преступлением. Мелко — да, недостойно — да, но не более того. Можно презирать себя за минутную слабость, но, если бы все свелось к перехлесту тестостерона, я давно уже все забыл бы, можешь мне поверить. Но к тому, что со мной произошло, секс имел весьма отдаленное отношение. Я это понял, пока играл в молчанку на больничной койке. Если я тогда решил всерьез приударить за Марией, к чему было придумывать такие сложности, и все это ради того, чтобы она ко мне прикоснулась? Видит бог, существует масса куда более эффективных и менее опасных способов добиться того же результата. Нет, я полез на рожон, рискуя сломать себе шею. Ради чего? Ради минутного объятия в темноте? Там, в больничной палате, я понял: все не так, как мне казалось. Я перепутал причины со следствиями. Мой безумный поступок преследовал иную цель: поставить на кон свою жизнь, а вовсе не вынудить Марию обхватить меня покрепче. Она была всего лишь предлогом, чтобы забраться на перила, той рукой, которая вела меня к катастрофе. Возникает вопрос: зачем я это сделал? Почему неосознанно подвергал себя смертельной опасности? Эти вопросы я задавал себе с утра до вечера, и каждый раз передо мной разверзалась пропасть, в которую я летел навстречу неминуемой гибели. Не хотелось бы излишне драматизировать ситуацию, но то были поистине черные дни. Вывод напрашивался: я подвел себя к гибельной черте. Я не хотел больше жить. Уж не знаю, по каким причинам, но в тот вечер я влез на перила, чтобы покончить с собой.

— Ты был пьян, — вставил я, — и не отдавал себе отчета в своих действиях.

— Я был пьян — и полностью отдавал себе отчет в своих действиях. Просто тогда я этого не знал.

— Софистика чистой воды.

— Я не знал, что знаю, и алкоголь развязал мне руки. Он помог мне сделать то, что я подсознательно хотел сделать.

— Сначала ты уверял меня, что твое падение было следствием страха прикоснуться к Марии. Теперь ты утверждаешь, что падение было твоей целью. Нельзя сидеть на двух стульях. Либо — либо.

— И — и. Одно вело к другому, эти мотивы неразделимы. Я не говорю, что мне самому все понятно, я просто рассказываю тебе, как мне видятся эти события в ретроспективе. Я знаю, в тот вечер я был готов свести счеты с жизнью. Это по сей день сидит во мне занозой, и меня бросает в жар от одной этой мысли.

— В каждом человеке живет ген смерти, — возразил я. — Такой маленький котел саморазрушения, в котором незаметно для нас самих тихо бурлит себе опасное варево. В тот вечер, по неизвестным нам причинам, огонь под котлом запылал сильнее обычного, и ты сорвался. То, что такое случилось однажды, еще не значит, что это должно повториться в будущем.

— Как бы то ни было, это случилось, и неспроста. В критической ситуации я просто плыл по течению, значит, со мной что-то не в порядке — я потерял веру в жизнь.

— Если бы это было так, ты бы не заговорил снова. Ты разобрался в себе и принял решение.

— Да нет. В тот день вы с Дэвидом навестили меня в больнице. Он подошел ко мне и улыбнулся, и я сказал: «Привет». Проще не бывает. Передо мной стоял улыбающийся загорелый мальчишка, только что вернувшийся из летнего лагеря, и я не смог промолчать.

— У тебя были слезы на глазах, верный признак того, что ты на пути к выздоровлению.

— Скорее, признак того, что моя жизнь на нуле и ее необходимо изменить.

— Изменить жизнь и свести счеты с жизнью, согласись, не одно и то же.

— Это мой единственный выход. Или я становлюсь другим — или мне крышка. Вся моя жизнь — это скверный анекдот, плевок против ветра, полоса сплошных неудач. На следующей неделе мне стукнет сорок один. Если я сейчас не вытащу себя за волосы, то мне уже не выплыть. Я пойду на дно, как топор.

— Тебе надо вернуться к работе. Начнешь писать и сразу вспомнишь, чего ты стоишь.

— Меня от одной мысли с души воротит. Вся эта писанина не стоит ломаного гроша.

— Старая песня.

— На этот раз это не просто болтовня. Я не собираюсь всю оставшуюся жизнь тюкать пальцем по клавиатуре. Хватит быть тенью. Я должен встать из-за письменного стола. Выйти в реальный мир, сделать что-то.

— Например?

— Спроси что-нибудь полегче. — Он умолк, и вдруг, совершенно неожиданно, на губах заиграла улыбка. Я уже забыл, когда он последний раз улыбался. На мгновение передо мной предстал прежний Сакс— Когда сам разберусь, я тебе напишу.

* * *

Я тогда ушел от Сакса с ощущением, что он сумеет преодолеть кризис. Пусть не сразу, пусть со временем, но войдет в привычную колею. При своей жизнерадостности, не говоря уже об уме и силе воли, он не даст обстоятельствам себя раздавить. Возможно, я недооценил, до какой степени была поколеблена его уверенность в своих силах, хотя вряд ли. Я видел, как он мучается, как изводит себя сомнениями и прокурорскими наскоками, но я также видел улыбку и проблеск самоиронии, что внушало надежду на выздоровление.

Однако проходили недели и месяцы, а ситуация не менялась. Правда, постепенно к нему вернулась былая общительность, и его душевный надлом уже не бросался в глаза (эта печать озабоченности, этот отсутствующий вид), но только потому, что он почти не говорил о себе. Его новое молчание отличалось от больничного, однако эффект был похожим. Он участвовал в разговоре, то есть вовремя открывал рот и произносил осмысленный текст, но при этом не касался тем, которые его по-настоящему волновали, ни слова о злополучном падении или его последствиях, и в какой-то момент я понял, что он загнал проблему глубоко внутрь, похоронил ее в тайниках души, куда посторонним вход заказан. Если бы в остальном все наладилось, я бы, наверно, отнесся к этому спокойнее, мало-помалу привык к более тихому и отрешенному Саксу. Но кое-что в его поведении меня откровенно пугало как симптомы развивающейся болезни. Он отказывался от редакционных заказов, не поддерживал профессиональных контактов, потерял всякий интерес к пишущей машинке. Собственно, о том, что с «писаниной» покончено, он мне сам сказал по возвращении из больницы, но тогда я ему не поверил. Свое слово он сдержал — плохой знак. Работа для Сакса всегда была центром созданного им мироздания, и, когда она ушла из его жизни, сама жизнь как будто потеряла смысл. Он дрейфовал в океане дней, похожих один на другой, и, кажется, ему было безразлично, прибьет его к берегу или нет.

Между Рождеством и Новым годом Сакс сбрил бороду и коротко остригся. Перемена была разительная — просто другой человек. Он словно усох, одновременно помолодел и постарел. Я вздрагивал всякий раз, когда он входил в комнату, и целый месяц прошел, пока я привык. Дело не в том, какой Сакс был лучше, тот или этот, — мне не нравилась перемена как таковая, любая перемена. Когда я спросил, зачем он это сделал, он равнодушно пожал плечами. После паузы, видя, что я жду более развернутого ответа, он пробурчал что-то про личную гигиену и ничтожные затраты, а потом стал развивать мысль о своем вкладе в капиталистическую систему. Бреясь три-четыре раза в неделю, он помогает компаниям по производству лезвий и тем самым вносит свою маленькую лепту в американскую экономику, а также пропагандирует здоровый образ жизни.

После такой отговорки мы больше не возвращались к данной теме. Сакс явно не выказывал желания, ну а я не настаивал. Его молчание еще не говорит о том, что он считал эту тему неважной. Конечно, каждый человек волен сам решать, как ему выглядеть, но в случае с Саксом это воспринималось как варварская акция, чуть ли не членовредительство. Левая сторона лица и скальп сильно пострадали при падении, на нижнюю челюсть и височную часть наложили множество швов. Борода и длинные волосы удачно скрывали страшные шрамы, теперь же искореженное лицо было выставлено на всеобщее обозрение. Если я правильно понял Сакса, ради этого он все и затеял. Ему хотелось предъявить миру свои раны, дать всем понять, что отныне эти шрамы определяют его суть. Ему хотелось, чтобы каждое утро, увидев себя в зеркале, он вспоминал о том, что с ним произошло. Шрамы были верным средством от забвения, гарантией, что важнейшее событие никогда не изгладится из его памяти.

Однажды в середине февраля я встретился с моим издателем в манхэттенском ресторане в районе Западных 20-х стрит. После ланча я двинулся пешком в сторону метро на углу Восьмой авеню и 34-й стрит, чтобы вернуться в Бруклин. Не доходя пяти или шести кварталов до станции, я заприметил на противоположной стороне знакомую фигуру. То, как я поступил, не делает мне чести, но в тот момент это казалось правильным решением. Мне захотелось узнать, как он проводит время, получить хоть какую-то информацию, и, вместо того чтобы его окликнуть, я незаметно последовал за ним. Было холодно, и серое промозглое небо обещало разродиться снегом. Часа два я бродил за ним тенью по лабиринту улиц. Сегодня, когда я об этом пишу, картина представляется мне более зловещей, чем она была, — по крайней мере в том, что касается моих действий. Я не собирался за ним шпионить или выведывать его секреты — я хотел увидеть просвет, обнадеживающие признаки, которые бы развеяли мою тревогу. Я говорил себе: «Сейчас он меня удивит. Сейчас он докажет, что с ним все в порядке». Но два часа скитаний между Таймс-сквер и Гринвич-Виллидж пролетели впустую. Сакс, задумчивый и неторопливый, бесцельно слонялся по городу, как заблудшая душа. Подавал милостыню нищим. Останавливался, чтобы закурить очередную сигарету. Зашел в книжную лавку и, сняв с полки мою книгу, углубился в нее на несколько минут. Заглянул в порношоп и полистал журналы с голыми девицами. Задержался перед витриной магазина электроники. Потом купил газету и устроился с ней в кофейне на углу Бликер и Макдугал. Собственно, там я его и оставил — в момент, когда официантка брала у него заказ. Это бессмысленное времяпрепровождение подействовало на меня так тяжело, так гнетуще, что по возвращении домой я даже ничего не сказал Айрис.

Сегодня я вижу, как мало тогда понимал, глядя со своей колокольни. Я делал выводы на основании поверхностных впечатлений и разрозненных фактов, составлявших лишь надводную часть айсберга. Знай я все факты и обстоятельства, скорее всего, не было бы у меня повода для отчаянных умозаключений. О многом я тогда не ведал, и в первую очередь — о роли Марии Тернер в жизни Сакса. Начиная с октября, они встречались регулярно по четвергам, с десяти утра до пяти пополудни. Это стало мне известно только два года спустя. И он, и она заверили меня, что секса там и близко не было. Обе редакции этой истории в главном совпадали, да и повадки Марии были мне хорошо знакомы, так что сомневаться не приходилось.

Задним числом понимаешь: в том, что Сакс потянулся к ней, нет ничего удивительного. Мария, можно сказать, была живым воплощением катастрофы, главным персонажем драмы, приведшей к падению с лестницы, поэтому важнее ее человека для него в тот момент не было. Я уже говорил о его решимости удержать в памяти события того вечера, и кто еще мог ему в этом помочь. Сблизившись с Марией, он мог постоянно видеть перед собой символ своего перерождения. Она не позволит его ранам затянуться. Всякий раз при встрече с ней он будет заново испытывать все те эмоции, которые едва его не убили. Он будет повторять этот опыт, трудиться денно и нощно, и со временем, бог даст, достигнет совершенства. Так, вероятно, все начиналось. Целью было не совратить Марию, не переспать с ней, а подвергнуть себя искушению и посмотреть, хватит ли сил выдержать. Сакс искал лекарство, способ вернуть себе самоуважение, и тут требовались самые радикальные меры. Чтобы понять, чего он стоит, он должен был снова поставить все на карту.

Но этим дело не ограничивалось. Помимо символических упражнений в закалке характера, для Сакса это было шагом к настоящей дружбе. Его тронули постоянные визиты Марии в больницу, и, я думаю, еще тогда, на пути к выздоровлению, он понял, как сильно повлияло на нее роковое событие. Это их накрепко связало. Оба пережили потрясение, и ни он, ни она не отмахнулись от того, что произошло, как от глупой случайности. Более того, Мария отдавала себе отчет в том, какую роль она сыграла в этой истории. Она поощряла Сакса к ухаживаниям и, будучи честна сама с собой, впоследствии не искала для себя оправданий. Как и он, пускай по-своему, она тоже была надломлена, и, когда он позвонил, чтобы поблагодарить ее за частые посещения, она поспешила этим воспользоваться, чтобы как-то загладить свою вину. Говоря так, я не гадаю. Год назад она была со мной предельно откровенна, и я передаю ее подлинные слова.

— В свой первый визит Бен подробно расспрашивал о моей работе, — сказала она. — Возможно, то была дань вежливости. Обычное дело: от неловкости не знаешь, что сказать, и начинаешь задавать вопросы. Но тут видно было — ему действительно интересно. Я показала ему несколько своих старых проектов и услышала от него весьма проницательные комментарии, не в пример тем, что звучат сплошь и рядом. Кажется, больше всего ему понравилось соединение документальности и игровых моментов, объективизация внутренних состояний. Он сразу понял, что все мои фотографии — это истории. Если правдивые, то еще и вымышленные, а если вымышленные, то непременно правдивые. Короче, поговорили мы об этом, потом на другие темы, а когда он собрался уходить, у меня в голове уже вертелась потрясная идея. Бедняга был такой потерянный и жалкий, что я подумала, а не замутить ли нам с ним общий проект? В тот момент я не имела в виду ничего конкретного, просто «история о нем». Когда он позвонил через пару дней и я поделилась с ним своей идеей, он сразу врубился. Я даже удивилась. Мне не пришлось ничего объяснять или уговаривать его — он с ходу сказал «да, это интересно», и мы без лишних слов взялись за дело. С этой минуты каждый четверг мы проводили вместе, и так четыре или пять месяцев.

Насколько я могу судить, из этой затеи ничего толком не вышло. В отличие от других проектов Марии, этот не имел ни организующего принципа, ни четко сформулированной цели — «идти по пятам незнакомого мужчины», «найти человека по номеру в телефонной книжке». Тема «Четверги с Беном» выглядела аморфной: чистые импровизации, альбом с картинками, запечатлевшими несколько часов в компании друг друга. Они заранее договорились: никаких правил. Единственное условие — Сакс приходит ровно в десять, а дальше — как пойдет. Обычно она сразу отщелкивала две-три пленки, после чего они просто болтали. Пару раз она попросила его переодеться. Иногда записывала их разговоры и даже не брала в руки фотоаппарат. Оказывается, он коротко постригся и сбрил бороду по просьбе Марии, причем операция, осуществленная непосредственно в ее квартире, была зафиксирована на пленку: до, после и все стадии в промежутке. Вот Сакс стоит с ножницами перед зеркалом. На каждом снимке растительности на голове убавляется. Вот он намылил густую щетину и приготовился ее сбривать. Здесь Мария взяла паузу, чтобы по-своему подправить его новую прическу. На последнем снимке в камеру глядит улыбающийся стриженый Сакс, похожий, если забыть о шрамах, на прилизанного мальчика с фотографии в парикмахерской. Красивый финальный аккорд. Видно, что Сакс получает удовольствие. Именно этот кадр убедил меня — все сложнее, чем мне казалось. Я недооценивал Сакса. А затем последовали съемки на улице. Целых два месяца, январь и февраль, после того как он спросил, что чувствует человек, оказавшийся под колпаком, Мария была его тенью. Когда-то она сама некоторое время находилась под наблюдением, теперь же выступила в роли филера. Свидетелем одного из таких спектаклей, разыгранного в Манхэттене, стал я — идя за Саксом по другой стороне улицы, я и не подозревал, что где-то рядом с камерой наизготовку находится Мария. Поведение моего друга, показавшееся мне тогда свидетельством его духовного кризиса, на самом деле было невинным дурачеством, детской игрой в шпиона и сыщика. И как я умудрился не заметить Марию? Наверно, так зациклился на Саксе, что ничего вокруг себя не видел. А вот она, как выяснилось, увидела меня сразу, и ее запоздалые признания повергли меня в сильное смущение. Слава богу, не смогла сфотографировать нас вместе, и на том спасибо. Нас с Саксом разделяло приличное расстояние, и только поэтому я не стал еще одним персонажем ее проекта.

Мария сделала несколько тысяч снимков. Когда прошлой осенью она мне их показывала, большинство фотографий еще не было отпечатано. Притом что их рабочие четверги так и не материализовались в законченную, осмысленную серию, они дали некий терапевтический эффект, а именно этого Мария прежде всего и добивалась. Во время их первой сентябрьской встречи он был так погружен в свою боль, что уже себя не видел. Я говорю об этом в феноменологическом смысле: человек перестал осознавать свою сущность, границы собственного образа оказались для него размыты. Погруженный в свои думы, Сакс потерял способность ощущать себя в пространстве, в конкретном месте. За эти месяцы Марии удалось вытащить его из раковины — отчасти за счет сексуального напряжения в их отношениях, отчасти благодаря циклопическому аппарату в ее руках. Всякий раз, позируя перед камерой, он должен был становиться самим собой или, по крайней мере, притворяться, что это он и есть. Со временем это принесло свои плоды. В какой-то момент, в процессе бесконечных повторов, он, надо полагать, увидел себя глазами Марии и с ее помощью снова обрел себя. Говорят, камера способна украсть у человека душу. В данном случае, по-моему, произошло обратное. Эта камера вернула Саксу его душу.

* * *

Сакс оклемался, но это не значит, что он стал прежним — того Сакса мы не увидели и уже не увидим. Сам он отдавал себе отчет в том, что к жизни, предшествовавшей его падению, возврата нет. Собственно, это он мне и втолковывал, пока мы смотрели бейсбол по «ящику» с выключенным звуком, но тогда я его не понял. Мне показалось, речь идет о работе — писать или не писать, продолжать занятия литературой или все послать к такой-то матери, — а он говорил глобально, в том числе о своем браке. Видимо, почти сразу после больницы он принялся обдумывать, как ему уйти из семьи. Это было односторонним решением, возникшим из потребности начать жизнь с чистого листа, и Фанни стала невинной жертвой этого революционного самоочищения. Однако пройдут месяцы, прежде чем он решится на разговор. Не этим ли, кстати, объясняются странности его поведения в тот период? Он должен был причинить Фанни боль и не знал, как этого избежать, — неразрешимое противоречие, которое лишь усугубляло его отчаяние, заставляло еще больше ненавидеть себя. Отсюда постоянные колебания и нерешительность, обнадеживающие признаки выздоровления и пугающие рецидивы болезни. Как бы то ни было, это говорит о чувствительном сердце. Поняв, что он способен выжить лишь ценой жестокости по отношению к другому, страданиям жены Сакс предпочел мучительное бездействие… и едва не стал жертвой своего благородства. Несколько месяцев он сидел на чемоданах, потому что душевное состояние Фанни значило для него никак не меньше, чем его собственное.

В конце концов откровенный разговор состоялся, однако мотивы его решения были вывернуты наизнанку. Объявить Фанни, что он ее бросает, Сакс так и не смог, не хватило пороху — слишком сильным было переполнявшее его чувство стыда. Вместо этого издалека, обиняками заговорил о том, что он ее недостоин и как ей с ним трудно, а посему, пока он окончательно не утянул ее на дно за собой, будет лучше, если она с ним разведется. Не сомневаюсь, Сакс верил в то, что говорил. Сознательно или неосознанно, он создал ситуацию, когда эти слова можно было произнести совершенно чистосердечно. После месяцев колебаний и внутренней борьбы он наконец нашел способ пощадить чувства близкого человека. Она не брошенная жена. Наоборот, спасая себя, она уходит от невыносимого мужа, а он ей в этом помогает.

Даже если Сакс не вполне осознавал побудительные стимулы, своего тем не менее он добился. Не хочу, чтобы мои слова прозвучали цинично, но, похоже, в случае с Фанни он пустил в ход те же сложные уловки и хитроумные перевертыши, которые за год до того, в приснопамятный вечер, опробовал на Марии. Сверхчувствительная совесть, породившая угрызения, равные по силе физическому влечению, побудила благородного Сакса действовать куда как неблагородно, роняя себя в собственных глазах. В этом, сдается мне, кроется суть его духовной катастрофы. Принимая в других человеческие слабости как нечто само собой разумеющееся, Сакс, когда это коснулось его, судил себя по гамбургскому счету, настаивая на безукоризненном поведении даже в мелочах. Постигшее его в результате горькое разочарование, когда ему с пугающей откровенностью была явлена собственная слабость, заставило его наложить на себя еще более жесткую узду, отчего он окончательно выдохся. Люби он себя чуть больше, он и других не заставил бы столько страдать. Увы, Сакс воспринимал свое несовершенство как несовершенство мира и не стыдился свежих рубцов от постоянного самобичевания. Я его не виню. Ни за эгоистическое требование, чтобы Фанни ушла от него. Ни за безумное желание полностью изменить свою жизнь. Мне просто жаль его. Нестерпимо жаль человека, который придумал столько бед на свою голову.

Его тактика не срабатывала. Что должна думать женщина, когда муж настоятельно советует ей бросить его и полюбить другого? Фанни, воспринимая эти глупости как очередное свидетельство его пошатнувшейся психики, пропускала слова Бена мимо ушей. Чтобы она от него ушла, требовалось нечто большее, следовало сказать ей: между нами все кончено, отныне ты мне не жена. Это выжидательное противостояние продолжалось чуть не полгода — немыслимо долго, с моей точки зрения, но Фанни стойко держалась. Она решила, что, выталкивая ее из своей жизни, он подвергает ее испытанию. Бен хочет убедиться, надолго ли ее хватит, и, если она поддастся, сбудутся его худшие опасения. Такой вот изощренной логикой пыталась она спасти их брак. Каждый раз, когда Бен заводил разговор на эту тему, она воспринимала его слова с точностью до наоборот. «Уходи» означало «оставайся»; «полюби другого» означало «люби меня»; «махни на меня рукой» означало «держись за меня крепче». В свете последующих событий, возможно, не так уж она была не права. Саксу казалось, он знает, чего хочет, вот только по-настоящему оценить завоеванное он оказался не в состоянии. Может, со временем он и одумался, но было уже поздно. Все, что Сакс имел, он безвозвратно потерял.

По словам Фанни, разрыва не было. Просто своей настойчивостью Бен измотал ее, парализовал волю, и у нее уже не осталось сил сопротивляться. Поначалу были бурные сцены со слезами и криками, но потом они прекратились. Постепенно она исчерпала все контраргументы, и когда в начале марта Бен произнес магические слова — а не расстаться ли нам на время? — она молча кивнула в ответ. Я, конечно, находился в полном неведении. Ни он, ни она не посвящали меня в свои разборки, а так как в моей жизни тогда наступил особенно трудный период, я и сам от них, к сожалению, отдалился. Айрис была беременна. Мы подыскивали новое жилье. Два раза в неделю я мотался в Принстон, где нашел преподавательскую работу. Плюс новая книга, над которой я трудился не покладая рук. При всем при этом, сам того не ведая, я, кажется, внес свою лепту в их решение о разъезде — дал Саксу повод уйти из семьи, оставив дверь приоткрытой. В тот февральский день, когда я бродил за ним по городу, я встречался с моим издателем Энн Говард, которая среди прочих была на злополучной вечеринке. Зная, что Сакс переживает не лучшие времена и что мы с ним друзья, она, естественно, стала расспрашивать о нем. Я поделился с ней своей озабоченностью — уже не столько его настроениями, сколько полным безразличием к работе. «За семь месяцев он не написал ни строчки, — посетовал я. — Отдых явно затянулся, особенно для такого человека, как Бен». Мы стали думать, что могло бы снова подтолкнуть его к письменному столу, и за десертом у Энн родилась, по-моему, замечательная идея.

— Ему надо издать свои старые вещи отдельной книгой, — сказала она. — Это же так просто. Отобрать лучшее, кое-что подправить, и готово. А пока он будет править старые рукописи, всякое может случиться. Вдруг загорится какой-то новой идеей?

— То есть такая книга могла бы вас заинтересовать? — спросил я.

— Я так сказала? — удивилась она и рассмеялась. — В самом деле. — Немного подумала, как бы сама себя проверяя. — А собственно, почему бы нет? Уж кого-кого, а его-то я знаю как свои пять пальцев. Еще в школе начала читать. Кто-то должен на него насесть — пускай немного поработает.

Через час, заприметив Сакса в толпе на Восьмой авеню, я вспомнил про этот разговор. Идея такого сборника вдохновила меня, впервые за долгое время забрезжила надежда. Может, еще поэтому кажущаяся бессмысленность поведения Сакса так гнетуще на меня тогда подействовала. Я не мог с этим примириться: вместо некогда блестящего таланта, моего друга, я видел опустившегося человека, который шатается по городу в состоянии транса и мало чем отличается от какого-нибудь бродяги, просящего подаяние. Домой я вернулся больной. Ситуация выходит из-под контроля, сказал я себе, и, если не помочь ему сегодня, завтра уже будет поздно.

Я пригласил его на ланч. Не успел он сесть за стол, как я заговорил о его будущей книге. Вообще-то эта тема возникала и раньше, но Сакс всегда уходил от нее. Свои журнальные публикации он считал статьями-однодневками, написанными по конкретному поводу, и поэтому им не место в книге. Пусть умрут своей естественной смертью, сказал он мне однажды. Читатель один раз прочел и забыл. Не надо надгробного памятника. Заранее зная его доводы, я преподнес нашу с Энн идею не в литературном, а в чисто коммерческом обрамлении. Живые деньги. Ты сидишь на шее у Фанни, сказал я ему, вот уже семь месяцев. Не пора ли и самому хоть пальцем пошевелить? Не хочешь брать работу — подготовь книжку. Хватит думать только о себе. Сделай хоть что-то для нее.

С таким жаром я с ним никогда еще не говорил. Я так завелся, до того преисполнился собственной праведности, что в середине моей напыщенной тирады Сакс уже начал улыбаться. Наверно, я выглядел прекомично. Но разве я мог предположить, что одержу столь легкую победу? Сакса не надо было убеждать. Услышав о предложении Энн, он сразу одобрил будущую книгу, поэтому свои доводы я мог спокойно оставить при себе. Несколько раз он пытался меня остановить, но, думая, что Сакс принял эту идею в штыки, я продолжал наседать на него еще настойчивее. По такой же логике человека, который очень голоден, надо уговаривать сесть за стол. Я был смешон — неважно. Главное, Сакс согласился издать книгу, и в тот момент это была колоссальная победа, гулливеровский шаг в нужном направлении. Ничего не зная об их семейных делах, я, естественно, не догадывался, что для него этот проект был не более чем уловкой, удачным предлогом разорвать с Фанни. Это не значит, что Сакс не собирался готовить материалы для книги, просто его мотивы были не совсем такими, какими я их себе представлял. Для меня книга означала его возвращение в реальный мир, а для него — бегство от реальности, последний жест доброй воли перед тем, как исчезнуть в темноте, бесследно раствориться.

Как раз после нашего разговора Сакс набрался мужества предложить Фанни какое-то время пожить врозь. Он уедет в Вермонт работать над книгой, она останется в Нью-Йорке, и у них будет время обдумать дальнейшую жизнь. Благодаря этому проекту он получил ее благословение на отъезд, истинная цель которого была фактически скрыта. Следующие две недели Фанни как хорошая жена снаряжала Бена в Вермонт, то есть своими руками разрывала последние семейные связи, вероятно даже не допуская при этом мысли, что их брак — это не навсегда. Привычка заботиться о муже давно превратилась в рефлекс, настолько глубоко въелась в поры, что ей, скорее всего, просто не приходило в голову остановиться и задуматься: «Что же я делаю?» Парадокс расставаний. Такой странный постскриптум — люди вместе и не вместе; если их что-то еще и связывает, то только желание разбежаться в разные стороны. Нечто подобное я пережил с Делией. И Фанни с Беном действовали по сходному сценарию. Она невольно помогала ему уйти от нее, а он принимал ее помощь, как будто это в порядке вещей. Она извлекала из подвала кипы его старых статей, делала фотокопии с пожелтевших, рассыпающихся оригиналов, просматривала в библиотеке микрофильмы в поисках какого-нибудь случайно забытого эссе, сортировала весь этот бумажный массив в хронологическом порядке. В последний день перед его отъездом она закупила картонную тару для архива, а на следующее утро вместе с Саксом таскала тяжелые коробки в кузов машины. И все это вместо того, чтобы просто расстаться. Прямо и недвусмысленно сказать друг другу «прощай». На это они были уже не способны.

Стоял конец марта. После заверений Сакса я не сомневался, что он уезжает в Вермонт готовить книгу. То, что Фанни остается в Нью-Йорке, меня не насторожило, — в конце концов, у нее здесь работа, он же и раньше, случалось, жил там один. Почему-то я решил, что в Вермонте он пробудет недолго — месяц, максимум полтора. Чтобы подготовить рукопись из старых произведений, больше и не нужно. Может, подумал я, Фанни к нему еще наведается. Словом, когда Сакс позвонил попрощаться перед отъездом, никаких вопросов у меня не возникло. Я порадовался, что он едет трудиться, и пожелал ему удачи. До скорого, сказал я напоследок. На том и расстались. Уж не знаю, что у него было на уме, но в нашем разговоре не прозвучало и намека на то, что он может не вернуться.

После отъезда Сакса моя голова была занята другими проблемами. Новая книга, беременность Айрис, школьные неурядицы Дэвида, смерть родственников, моих и жены. Так что его отсутствие, в каком-то смысле, я воспринял с облегчением. Весна пролетела быстро. Жизнь в деревне явно пошла ему на пользу. Раз в неделю мы созванивались, и голос его звучал бодро. Он начал новую вещь — событие знаковое, можно сказать, поворотное. После этого я позволил себе полностью расслабиться. Даже когда он стал оттягивать свое возвращение, на месяц, на два, на три, меня это не насторожило.

Сакс в норме, он снова пишет, сказал я себе, значит, не о чем беспокоиться.

В ту весну мы с Айрис несколько раз виделись с Фанни. Я могу вспомнить по крайней мере один совместный ужин и один бранч,[18] не считая походов в кино. Скажу откровенно, никаких признаков озабоченности или напряженности в ее поведении я не заметил. Да, о Саксе она говорила мало (и это в принципе должно было меня насторожить), но, когда все-таки заходила о нем речь, в ее голосе слышались нотки удовлетворения и даже радостного возбуждения: он пишет новый роман, кто бы мог подумать! На этом фоне заброшенная книга эссе уже не имела значения. Он пишет запоем, сообщала она, а ест и спит урывками. Эти сведения (возможно, преувеличенные с его или ее стороны) делали дальнейшие вопросы излишними. Ни Айрис, ни я ни разу не спросили, почему она к нему не выбирается. Ответ был очевиден. Наконец-то он с головой ушел в работу, и она боится спугнуть вдохновение.

На самом деле Фанни просто не пускала нас в душу — заодно и Сакса, что важнее. Сидя в своем Вермонте, он, похоже, знал не больше моего о том, какие мысли у нее в голове. Конечно же, она не рассчитывала, что этот разъезд в корне изменит ситуацию. Пока Бен был рядом, теоретически еще оставались какие-то надежды, но после того, как он погрузил свои вещи в машину и уехал в эту глушь, она поняла, что между ними все кончено. Может, не сразу, а через неделю-другую. Он не стал ей безразличен, она по-прежнему желала ему добра, но видеть его, говорить с ним, предпринимать новые шаги для спасения семьи — всякая охота пропала. Они договорились, что оставляют дверь открытой, но теперь, кажется, исчезла сама дверь, осталась глухая стена. Мириться с тупиковой ситуацией Фанни больше не могла. Она перестала считать себя замужней женщиной, отныне ее жизнь была ее личным делом.

В июне она познакомилась с Чарльзом Спектором. Я не считаю себя вправе касаться их отношений и упоминаю о них лишь постольку, поскольку это затронуло Сакса. В данном случае существенно не то, что в конце концов Фанни вышла замуж за Чарльза (свадьба состоялась четыре месяца назад), а то, что о своем романе, начавшемся в то лето, она ничего не сообщила Бену. Я не собираюсь ее за это обвинять, упаси бог. Она молчала не из эгоизма и тем более не из желания его обманывать, так что в тех обстоятельствах, по-моему, она вела себя достойно. Любовь застигла ее врасплох, и требовалось время, чтобы разобраться в своих чувствах, понять, чего она хочет. Этот период затянулся не по ее вине, и Бен узнал о существовании Чарльза по чистой случайности. В один прекрасный день он без предупреждения заявился домой и застал их в постели. Хуже не придумаешь. Кто-то скажет «ну и что?», ведь он сам предложил Фанни разъехаться, — но тут совпали разные факторы, и ее измена оказалась последней каплей. Вальс катастроф, давно звучавший в его ушах, грянул с оглушительной силой, и эту музыку было уже не остановить.

Но я немного забежал вперед. На первый же взгляд была тишь да гладь. Сакс писал свой роман в Вермонте, Фанни работала в музее, а мы с Айрис ждали ребенка. После того как двадцать седьмого июня на свет появилась Соня, я на полтора месяца выпал из жизни. Мы жили в Бэбиленде, в стране, где взрослым не до сна и день неотличим от ночи, в отрезанном от мира царстве, где правит капризный абсолютный монарх. Мы попросили наших лучших друзей быть крестными Сони, и оба откликнулись пространным согласием с выражением чувств гордости и благодарности. Нас завалили подарками. Фанни доставила их лично (детские вещи, одеяльца, погремушки), а Бен прислал по почте (книжки, плюшевые и резиновые игрушки). Меня особенно тронула Фанни, она постоянно заезжала к нам после работы, чтобы потетешкать свою крестницу и поворковать с ней. Когда Фанни брала ребенка на руки, она вся сияла, а я с грустью думал о том, что ей эта радость заказана. «Ты моя красунечка, — нашептывала она Соне, — мой ангелок, моя жгучая роза, мое солнышко». Сакс от нее не отставал, и всякий раз, получая от него очередную бандероль, я воспринимал это как добрый знак, лишнее доказательство, что он в полном порядке. В начале августа он стал зазывать нас в Вермонт. Дескать, пора уже нам предъявить ему крестницу, а он, пользуясь случаем, покажет мне первую часть своего нового романа. «Что это вы Соню от меня прячете? — выговаривал он мне по телефону. — Как я могу заботиться о ребенке, которого в глаза не видел?»

И вот мы взяли напрокат машину и кресло для ребенка, чтобы нанести ему короткий визит. Я спросил Фанни, не хочет ли она к нам присоединиться, и в ответ услышал, что ей сейчас не с руки. Зимой планировалась выставка Блейклока, которую она курировала (ее первый большой проект), и ей надо было написать предисловие к каталогу, а сроки поджимали. Вот разделаюсь со статьей, сказала она, и съезжу к Бену. Сочтя причину отказа уважительной, я не настаивал. Так я в очередной раз проигнорировал тревожный звоночек. Пять месяцев они жили врозь, и это меня не насторожило. Стоило только открыть глаза пошире, чтобы заметить неладное, но я купался в своем счастье, и ничто, кроме моего маленького мирка, меня в тот момент не интересовало.

Поездка получилась удачной. Проведя с Саксом четыре дня и три ночи, я уехал с ощущением, что он твердо стоит на ногах и мы опять близки. Так и хочется сказать: «Все было, как в старые добрые времена», но это было бы натяжкой. После того, что он пережил в связи с роковым падением и всех перипетий моего романа с Фанни, наша дружба не могла остаться прежней. Это не значит, что новые времена оказались хуже старых. Скорее, наоборот. Вновь обрести то, что ты считал навсегда утраченным, — что может с этим сравниться?

Никогда не отличавшийся организационными способностями, Сакс поразил меня тщательностью, с какой он подготовился к нашему визиту. В спальне стояли живые цветы, на спинке стула висели аккуратно сложенные полотенца, а гостевую постель он заправил не хуже профессиональной горничной. Впечатляли также запасы выпивки и еды, причем меню каждого ужина было им продумано заранее. Эти, казалось бы, мелочи сразу помогли создать комфортную обстановку. Деревенский быт во многих отношениях проще, чем нью-йоркский, и Сакс быстро почувствовал себя хозяином положения. Как он признался мне во время одного из наших ночных бдений, эта жизнь чем-то напоминала ему тюремную отсидку. Минимум удобств, никаких развлечений и масса свободного времени. Один день похож на другой, и все они сливаются в череду неразличимых буден. Это успокаивает. Застрахованный от неожиданностей, он смог полностью сосредоточиться на работе.

— Странно, — размышлял он вслух. — Оба раза, сочиняя романы, я был отрезан от внешнего мира. Первый раз в тюрьме, и вот сейчас здесь, в лесу, где я живу отшельником. Что бы это значило?

— Это значит, что ты не переносишь одиночества, — ответил я. — Там — живые люди, здесь — вымышленные персонажи. Тебе нужна компания.

Все дни мы бездельничали — ели-пили, купались в пруду, болтали о том о сем. За домом Сакс устроил баскетбольную площадку, и каждое утро, для разминки потренировав броски, мы с ним играли один на один, причем он неизменно разбивал меня в пух и прах. После обеда Айрис ложилась на часок, а мы вели разговоры во дворе и по очереди носили на руках Соню, пока она не засыпала. В первый же вечер я прочел рукопись неоконченного романа Сакса, и в последующие вечера мы допоздна обсуждали как уже написанное, так и дальнейший замысел. Дни были теплые, солнечные. Словом, идиллия.

То, что Сакс дал мне прочесть, составляло примерно треть будущего романа. Поэтому он не ожидал развернутой критики или предложений, как переделать тот или иной пассаж. Он просто хотел услышать от меня, стоит ли ему продолжать.

— Наступает такой момент, когда сам не можешь оценить сделанное, — сказал мне Сакс. — Хорошо, плохо? Это лучшее из всего, что ты написал, или полная хренотень?

Что это не хренотень, было ясно по первой странице, и чем дальше я читал, тем яснее видел: из-под пера Сакса выходит нечто из ряда вон. О чем-то таком в его исполнении я давно мечтал, а то, что для рождения замысла понадобилась катастрофа — с этих новых позиций она рее не выглядела столь зловеще. Так, во всяком случае, я тогда рассуждал про себя. При всех огрехах, с учетом возможных сокращений и переделок, главный вывод был такой: на Сакса снизошло вдохновение, и это надо поощрить.

— Пиши и ни о чем не думай, — сказал я ему наутро за завтраком. — Если тебя хватит на всю дистанцию, это будет великая книга, запомни мои слова. Книга, которая останется надолго.

Закончил ли он ее — этого мне знать не дано. В ту минуту я был уверен, что закончит, и, когда мы с Айрис прощались с ним, садясь в машину, у меня на этот счет, опять же, не было никаких сомнений. Мы ведь о многом успели в те дни переговорить, и я понял: он контролирует свои поступки и четко видит перспективу. Если я тогда был прав, а роман он все же не закончил, то не может быть ничего ужаснее. Из всех трагедий моего несчастного друга эта для меня — самая непереносимая. Не хочу сказать, что книги важнее, чем жизнь, но все мы смертны, все рано или поздно исчезнем, а книга Сакса пережила бы ее автора. Так, во всяком случае, мне верилось когда-то. А что мы имеем в сухом остатке? Мы имеем всего лишь обещание книги, великолепное начало, полсотни машинописных страниц и записей в блокнотах, сваленных как попало в картонной коробке. Да еще два разговора заполночь, под безлунным, усыпанным звездами небом. На мгновение показалось — он заново родился и впереди у него необыкновенное будущее, а на самом деле он был в шаге от конца. Не прошло и месяца после нашей вермонтской встречи, как Сакс бросил роман. Однажды в середине сентября он вышел из своего деревенского дома — и канул в неизвестность. Не написав больше ни строчки.

В память о несбывшемся замысле я взял его название для этой книги: «Левиафан».

4

Прошло почти два года, прежде чем мне довелось снова его увидеть. О его местонахождении знала только Мария, с которой Сакс взял обещание молчать. Многих на ее месте это не остановило бы, но она, дав слово, держала рот на замке, хотя для нее это было сопряжено с реальной опасностью. Время от времени мы с ней виделись, и всякий раз, когда речь заходила о Саксе, у меня складывалось впечатление, что об исчезновении Сакса ей известно не больше моего. Прошлым летом, узнав, как много она от меня скрывала, я пришел в ярость. Я готов был ее убить. Впрочем, это уже моя проблема. Она ничем не заслужила такого к себе отношения — слово есть слово, и, хотя ее молчание дорого ему обошлось, я понимаю, что не вправе ее осуждать. Если кто-то и должен был нарушить молчание, так это Сакс. В конце концов, он заварил эту кашу, а Мария просто его покрывала. Но Сакс словно воды в рот набрал. Затаился и два года не подавал о себе вестей.

Вроде он был жив, но чем дальше, тем больше сомнений на этот счет у нас у всех возникало. Зацепиться-то не за что — так, какие-то обрывки. Из Вермонта уехал, машину бросил, на короткий миг объявился в Нью-Йорке. Остальное — из области догадок. Поскольку в свою бруклинскую квартиру он нагрянул без предупреждения, мы решили, что он хотел сообщить Фанни нечто важное, о чем нельзя было сказать в письме или по телефону, но, увы, до этого так и не дошло. Среди ночи он ворвался в спальню («не в себе, глаза безумные») и, на свою беду («свет был включен, мы с Чарльзом занимались любовью, даже не прикрывшись простыней»), увидел то, что он меньше всего ожидал увидеть. Прежде чем Фанни успела открыть рот, он попятился в прихожую, бормоча на ходу извинения. Она вскочила с постели и бросилась следом, но он уже захлопнул входную дверь и кубарем скатился по лестнице. Голая, она подбежала к окну и громко его окликнула. Сакс на мгновение остановился и помахал ей. «Я вас благословляю!» — крикнул он и, послав ей воздушный поцелуй, скрылся в темноте.

Фанни тут же позвонила нам. Она подумала, что мы следующие. Но нет, мы с Айрис просидели полночи в ожидании Сакса, и все впустую. После этого следы его затерялись. Фанни периодически названивала по вермонтскому телефону — никто не отвечал. С каждым днем наши надежды на то, что он туда вернется, таяли, а панические настроения нарастали. Другого выхода не было — Фанни взяла напрокат машину и на субботу-воскресенье поехала в Вермонт. По приезде она мне позвонила. Ситуация непонятная. Входная дверь не заперта, машина стоит во дворе на своем обычном месте, в холодильнике еда, письменный стол в рабочем состоянии: отпечатанные страницы сложены стопкой, из пишущей машинки торчит незаконченный лист, рядом валяются ручки. Впечатление такое, что он в любой момент вернется. Если бы Бен решил уехать, сказала Фанни, он бы запер дверь на ключ, спустил воду в трубах, отключил электричество. «А главное, он бы забрал с собой рукопись, — добавил я. — Все остальное он мог забыть, но только не рукопись».

Все это не укладывалось в голове. Мы вместе прикидывали и так и этак, но загадка осталась без ответа. С чем был связан столь внезапный отъезд? Был ли он добровольным, или тут замешаны какие-то темные личности? Последний вариант вроде бы исключался, ведь Сакс сумел добраться до Нью-Йорка. Пускай немного не в себе, но целый и невредимый. Но если с ним было все в порядке, то почему он не вернулся обратно в Вермонт? Почему бросил свою машину, одежду, работу? Мы перебирали самые разные варианты, но так и не пришли к удовлетворительному объяснению. Слишком много белых пятен, слишком много в этом уравнении неизвестных. После месяца бесплодных гаданий я посоветовал Фанни объявить Бена в розыск и встретил неожиданное сопротивление. Она больше не имела на него никаких прав, поэтому отказывалась вмешиваться. После ночного инцидента он был волен делать все, что ему заблагорассудится; и вообще, насильно возвращать его в лоно семьи она не собиралась. Ее новый друг Чарльз, с которым к тому времени мы успели познакомиться, парень при деньгах, готов был нанять частного детектива. «Выясним, что с ним, — сказал он. — Никто не собирается возвращать его насильно. Просто надо убедиться, что он исчез, потому что хотел исчезнуть». Мы с Айрис сочли этот план разумным, но Фанни опять же встретила его в штыки: «Он нас благословил, все равно что попрощался. За двадцать лет я его хорошо изучила. Он не хочет, чтобы его искали. Один раз я его уже предала, с меня хватит. Оставим его в покое. Надумает вернуться — вернется. А нам остается только ждать. Поверьте мне, это единственно правильная линия поведения. Мы должны запастись терпением. Свыкнуться с мыслью, что его нет».

Так, в полной неизвестности, прошли два года. Айрис и Чарльз прямо говорили, что Сакса уже нет в живых. У меня на его счет не было ни интуитивных догадок, ни экстрасенсорных прозрений, просто смутное ощущение, что я его больше не увижу. «Смутное», потому что я давно перестал что-либо понимать. В первые месяцы после его исчезновения меня раздирали довольно бурные и противоречивые эмоции, но, когда они сгорели дотла, в душе не осталось ни гнева, ни скорби. Его отсутствие перестало восприниматься как личная трагедия. Мое воображение спасовало. Сакс стал «черной дырой». Из пропавшего друга превратился в пример моих ограниченных способностей проникать в суть вещей, в символ непознаваемости мира. Я выражаюсь туманно, но иначе не получается. Айрис обозвала меня буддистом, и она по-своему права. Христианка Фанни настаивала на том, что Бен рано или поздно вернется, атеисты Айрис и Чарльз яростно доказывали прямо противоположное, и только я как верный последователь дзен, для которого существует лишь Абсолютная Пустота, не мог ничего сказать по этому поводу. Впервые за все время, что Айрис меня знала, я не имел собственного мнения.

А жизнь продолжалась. Вняв призывам, мы постепенно свыклись с мыслью, что Сакса нет. Фанни теперь жила с Чарльзом, и мы с Айрис не могли не признать, что он человек достойный. За тридцать пять, архитектор, разведен, отец двоих сыновей, умен, по уши влюблен в Фанни — не к чему придраться. Со временем мы подружились, и для обеих пар наступила новая эра. Когда год назад Фанни сказала, что не собирается ехать летом в Вермонт (а может, уже никогда туда не поедет), ей пришла в голову мысль, что мы с Айрис могли бы там пожить вдвоем, причем это нам ничего не будет стоить. Мы согласились с условием, что оплатим расходы по содержанию дома: коммунальные услуги, налоги и прочее. Вот как случилось, что я оказался в августе месяце в Вермонте, — тут-то, нежданно-негаданно, и нагрянул Сакс, выпрыгнул, как черт из табакерки, когда я уже не чаял его увидеть. Однажды среди ночи подкатил к дому на разбитом синем «шевроле», провел с нами пару дней и снова исчез. Эти два дня он говорил без умолку, его словно прорвало. Наконец я все узнал из первых рук. Он очень хотел быть правильно понятым, поэтому старался не упустить ни одной существенной детали.

* * *

После того как мы с Айрис и Соней от него уехали, он с удвоенным рвением взялся за работу. Наши разговоры о «Левиафане» явно пошли на пользу, и он дал себе слово не возвращаться в Нью-Йорк, пока вчерне не закончит роман. Дело спорилось, и он наслаждался своим монашеским образом жизни, как в лучшие времена. Как-то раз, ближе к вечеру, вздумалось ему прогуляться, вместо того чтобы побросать мячи в баскетбольную корзину. Стояла середина сентября, воздух посвежел, запахло осенью. Он надел шерстяную охотничью куртку и двинулся вверх по склону, в северном направлении. До сумерек оставалось не так уж много времени, так что через полчаса он рассчитывал повернуть назад. Ему захотелось углубиться в лес, полюбоваться первыми желто-красными листьями и закатным солнцем, мелькающим между кронами берез и кленов. Взбираясь на холм, он прикидывал, чем бы побаловать себя на ужин.

В лесу, вместо того чтобы наслаждаться красотами природы и провожать взглядом улетающие на юг стаи, он начал думать о книге. Перебирая в памяти написанные за день страницы, сочинял на ходу новые варианты, намечал план работы на завтра. Под ногами шуршала палая листва, хрустели сухие ветки, а он себе шел и шел, проговаривая вслух целые куски и не замечая ничего вокруг. Сколько он так шагал, неизвестно, но в какой-то момент видимость резко ухудшилась. Солнце село, сгустилась тьма. Он огляделся, пытаясь сориентироваться, но место было незнакомое. Чувствуя себя глупым мальчишкой, он побежал обратно. Через несколько минут окончательно стемнеет, а у него ни фонарика, ни спичек. Чего доброго, придется заночевать в лесу. Он сел на пень и захохотал. Это ж надо, свалять такого дурака! Меж тем наступила безлунная ночь, в двух шагах не видно ни зги. Он еще раз хмыкнул. Пропади оно все пропадом. Ну, померзнет до рассвета — жив будет, не помрет. Словом, растянулся на земле, присыпал себя сверху листьями и ветками и стал думать о книге. И сам не заметил, как уснул.

Очнулся он на рассвете, продрогший до костей, в мокрой от росы одежде. Состояние препаршивое. Уже не до смеха. Все тело ломит, под ложечкой сосет. Одно желание — поскорей добраться до дому. Он пошел, как ему казалось, обратной дорогой, но после часа пути засомневался. Можно было попробовать вернуться на исходное место, но поди его найди — утро пасмурное, небо затянуто облаками. Среди живой природы Сакс чувствовал себя беспомощным, сориентироваться без компаса не мог. Но все-таки это не джунгли. Рано или поздно, если идти по прямой, лес кончится. Надо только выбраться на проезжую дорогу и разыскать ближайшее жилье, а там уж как-нибудь, мир не без добрых людей.

Легко сказать. Проблуждал он часа три-четыре (часов у него не было), все сильнее раздражаясь и кляня себя за преступное легкомыслие. Но стоило ему выбраться из леса, как на душе сразу стало легче. Он стоял на узкой проселочной дороге и успокаивал себя мыслью, что худшее позади. Вышагивая по дороге, он соображал, как далеко от дома его занесло, и сам с собой заключал пари. Если до пяти миль, то он купит Соне подарок на пятьдесят долларов. Если до десяти, то на сто. Свыше десяти — на двести. И так далее. Пока он мысленно задаривал свою крестницу мишками, лошадками и кукольными домиками, сзади послышался шум двигателя. Сакс остановился в ожидании. Это был красный грузовик, ехавший на приличной скорости. Сакс проголосовал. Грузовик промчался мимо, подняв облако пыли, и вдруг резко затормозил. Из-под колес полетела щебенка. Молодой голос пригласил его в кабину.

На вид водителю было двадцать с небольшим. Явно из местных. Здоровенный детина. Дорожный рабочий или слесарь-водопроводчик. Сакс был не слишком расположен к беседе, но парень оказался таким компанейским, что они разговорились. На полу валялась железная бейсбольная бита, и, когда водитель рванул с места, она подпрыгнула и ударила Сакса по лодыжке. Парень извинился за неудобства и представился: Дуайт (позже выяснилась и его фамилия — Макмартин). Заговорили о бейсболе. Дуайт играл за команду, которую спонсировала пожарная часть Ньюфёйна. Неделю назад закончился регулярный сезон, и как раз сегодня вечером состоится первая игра в серии плей-офф — «если не пойдет дождь», несколько раз добавил главный подающий и второй в лиге по хоумранам. Сажень в плечах, он мог поспорить со знаменитым Скоуроном по кличке Лось. Когда Сакс сказал, что постарается выбраться на вечернюю игру, Дуайт со всей серьезностью заявил, что он не пожалеет. Сакс невольно улыбнулся. Помятый, небритый, в налипших на одежду иголках и листьях, с красным носом, напоминавшим подтекающий водопроводный кран, он имел вид бомжа, но Дуайт не лез к нему в душу. Не поинтересовался, кто он и откуда, даже имени не спросил. То ли туповатый, то ли деликатный — так или иначе, Сакс был ему за это благодарен. Он даже пожалел о своей замкнутости в последнее время. Следовало сойтись поближе с соседями, вникнуть в их дела. Он сказал себе, что вечером надо непременно прийти на бейсбол, хотя бы по моральным соображениям. Да и полезно немного отвлечься от романа. Если бы было с кем перемолвиться словечком, его бы давеча не понесло в лес, вот и не заблудился бы.

Когда Дуайт сказал, где они находятся, Сакс ужаснулся. Эк куда его занесло! Надо было ехать на запад через два городка. По прямой-то было всего миль десять, зато в объезд все тридцать. Сакс вдруг решил все рассказать своему спасителю, хотя тот ни о чем не спрашивал. Из благодарности, а может, из желания повеселить. Пусть вечером позабавит своих партнеров по команде — с Сакса не убудет. Классический анекдот о столичном фраере, заблудившемся в трех соснах. Обхохочешься. Однако Дуайт отреагировал с неожиданным сочувствием. Со мной, говорит, случилась похожая история, даже вспоминать страшно. Лет в одиннадцать, вот так же заблудившись, он всю ночь просидел под деревом, дрожа как осиновый лист, в ожидании медведя. У Сакса закралось подозрение, что тот придумал эту историю, чтобы както его поддержать. В общем, парень и не думал над ним потешаться. Наоборот, предложил отвезти домой, хотя сам опаздывал. Лишних полчаса его, Дуайта, все равно не спасут, да и любой другой на его месте наверняка поступил бы так же.

Под колесами уже была мощеная дорога, но Дуайт решил сократить путь и, развернувшись, поехал в обратную сторону. Узкая ухабистая колея пролегала через густой лес. По словам водителя, она должна была вывести на более широкую просеку, а та, в свою очередь, к шоссе, в каких-нибудь четырех милях от дома Сакса. Очень может быть, но проверить это на практике ему не удалось. Впереди поджидал сюрприз, который поставил точку в их приятном путешествии.

Все случилось головокружительно быстро. От усталости Сакс ничего не успел понять — ни тогда, ни спустя два года, когда он мне об этом рассказывал. Дуайт тормознул. Посреди колеи, опершись на капот белой «тойоты», с сигаретой в зубах, стоял высокий стройный мужчина лет двадцати семи в рабочей фланелевой рубашке и мешковатых брюках цвета хаки. Сакс успел обратить внимание на бородку — от его собственной, в недавнем прошлом, она отличалась разве что более темным оттенком. Дуайт вышел узнать, не нужна ли помощь. Ответа Сакс не расслышал, но тон был рассерженный, враждебный. Еще на один вопрос мужчина и вовсе разразился матом. Сакс инстинктивно потянулся за бейсбольной битой, а ют добродушный Дуайт, похоже, опасности не почувствовал. Он сделал еще несколько шагов со словами, что готов помочь. Мужчина распахнул дверцу машины, и через мгновение у него в руке сверкнул пистолет. Раздался выстрел. Здоровяк взвыл и схватился за живот. Прогремел второй выстрел. Дуайт, согнувшись пополам от боли, с воплями и стонами заковылял прочь под яростным взглядом убийцы. Сакс подбежал к мужчине сзади, когда последовал третий выстрел, и со всей силой обрушил на него железную биту. Он хотел раскроить ему череп так, чтобы мозги брызнули, но удар пришелся по касательной. Хрястнула кость, мужчина завалился. Наступила тишина.

Сакс подбежал к лежащему Дуайту. Последний выстрел его добил: пуля разворотила затылок. Сакс опоздал на долю секунды. Сейчас он мог бы перевязывать парня, а не смотреть в остекленевшие глаза. Его колотила дрожь, к горлу подступала тошнота. Он сел на колею и уронил голову на колени. Ветер трепал одежду. Где-то неподалеку громко верещала сойка. Он взял пригоршню земли и стал втирать себе в лицо. Вторую пригоршню он отправил в рот и жевал землю пополам с мелкими камешками. Потом выплюнул эту кашу и завыл, как зверь.

Если бы Дуайт выжил, сказал мне Сакс, все сложилось бы иначе. У него не возникло бы такой мысли — удариться в бега. Но его охватила дикая паника. Рядом лежали два трупа. О том, чтобы обратиться в полицию, не могло быть и речи — один срок он уже отмотал. Кто поверит ему, человеку с сомнительным прошлым? Свидетелей-то нет. История дикая, невероятная. Мысли путались в голове, но одно было ясно: Дуайту уже ничем не поможешь, а свою шкуру еще можно спасти. Значит, надо поскорей убираться отсюда.

Полиция, конечно, вычислит, что тут не обошлось без третьего участника. Парень с пулей в затылке никак не мог проломить череп здоровому мужчине, а потом еще пройти метров семь по дороге. Всех следов своего присутствия, как ни старайся, он не уничтожит. Опытные криминалисты что-нибудь да найдут: след подошвы, волос, клочок одежды. Ну и пусть. Главное — стереть отпечатки пальцев и унести биту, тогда опознать его будет невозможно. В этом вся суть. Сделать так, чтобы этим третьим, исчезнувшим с места преступления, мог быть кто угодно. Тогда он неуязвим.

Сакс протер в грузовике все, к чему мог прикоснуться: приборная доска, сиденье, окно, дверная ручка, внутри и снаружи. Он проделал это три раза, для верности. Прихватив с земли бейсбольную биту, он залез в «тойоту» незнакомца. Ключ торчал в зажигании. Машина завелась с первого раза. Он отдавал себе отчет в том, что следы от колес только подтвердят версию о третьем участнике драмы, но он находился не в том состоянии, чтобы идти пешком. Конечно, это было бы самое разумное: добраться до дому на своих двоих и забыть случившееся, как кошмарный сон. Но поди уйми рвущееся из груди сердце и разбегающиеся мысли. Он жаждал скорости, рева мотора, а главное — поскорее убраться из этого проклятого места. Только так можно было бы унять колотившую его дрожь. Только так можно было справиться с ужасом, распиравшим его бедную голову.

* * *

Сакс вырулил на хайвей и часа два с половиной двигался на север вдоль Коннектикут-Ривер, пока не достиг широты города Барре. Вдруг отчаянно засосало под ложечкой. Он не ел вот уже сутки, и, хотя его могло вывернуть наизнанку, стоило рискнуть. Он нашел съезд, проехал минут пятнадцать по двухрядной дороге и оказался в маленьком городке, названия которого не запомнил. В пабе он заказал самое простое — яйца всмятку и тост.

Потом зашел в туалет, набрал в умывальник теплой воды и вымыл голову, очистил одежду от лесного сора и комков грязи. Сразу стало легче. Он заплатил по счету и вышел на крыльцо. Следующий шаг очевиден: развернуться и ехать в Нью-Йорк. Держать в себе такое невозможно. Он должен с кем-то поделиться, и этот «кто-то» — Фанни. Несмотря на все, что между ними произошло за последний год, он жаждал ее увидеть.

Подходя к белой «тойоте», Сакс впервые обратил внимание на калифорнийские номера. Это открытие его поразило. Что еще он упустил из виду? Прежде чем выехать на хайвей и взять курс на юг, он свернул в густой лес. Место было безлюдное. Он настежь распахнул все четыре дверцы, встал на коленки и тщательнейшим образом обследовал салон. В результате пшик. Несколько закатившихся под сиденье монеток, всякий мусор (скомканная обертка от фаст-фуда, корешки билетиков, пустые пачки от сигарет), и ничего — с именем владельца, никаких данных о человеке, которого он убил. В бардачке, кажется, тоже не было ничего, кроме руководства для водителя, коробки с патронами тридцать восьмого калибра и нераспечатанного блока сигарет «Кэмел». Оставался багажник — и вот там Сакса ждали главные открытия.

В багажнике лежали чемоданчик и два баула. В большем — одежда, бритвенные принадлежности и дорожные карты, а на дне, в белом конверте, паспорт. На фотографии Сакс увидел сегодняшнего незнакомца — тот же мужчина, только без бороды. Рид Н. Димаджио. Родился 12 ноября 1950 года в Ньюарке, штат Нью-Джерси. Паспорт выписан в Сан-Франциско в июле; страницы, где проставляют визы и другие отметки, — пустые. Небось, документ поддельный, подумал Сакс. После того, что этот Димаджио, или кто он там, натворил утром в лесу, напрашивался вывод: Дуайт — не первая его жертва, ну а профессиональный убийца, скорее всего, путешествует по подложным документам. А вот имя, пожалуй что, настоящее, такое не придумаешь. Кому бы оно на самом деле ни принадлежало, за отсутствием других свидетельств Сакс решил исходить из того, что так звали человека, которому он несколько часов назад проломил голову. Пусть будет Рид Димаджио, а дальше время покажет.

Стальной блестящий чемоданчик, в каких фотографы иногда носят свое хозяйство, оказался заперт, и Сакс провозился с ним добрых полчаса. Пока он раскурочивал пружинный механизм с помощью монтировки, в железном ящике погромыхивали какие-то предметы — надо полагать, профессиональный набор: ножи, огнестрельное оружие, патроны. Но когда замки наконец сдались, все оказалось одновременно и прозаичнее, и загадочнее. Полная мешанина: электропровода, будильники, отвертки, микрочипы, мотки проволоки, оконная замазка, черная изолента. Он вертел в руках один предмет за другим, пытаясь понять, как они связаны между собой, но так ни к чему и не пришел. И только позже, ночью, по дороге в Нью-Йорк, его осенило: это была начинка для самодельной бомбы.

Второй баул, точнее, красно-бело-синий саквояж на молнии, с пластиковой ручкой, в первую же секунду внушил Саксу такой безотчетный страх, что он решил оставить его напоследок. Там могло быть что угодно. В случае маньяка и убийцы — такое, о чем лучше и не думать. Сакс долго колебался, открывать ли его вообще. Воображение рисовало ему такие страсти, что проще было сразу выбросить эту мерзость. Но он не выбросил.

В последний момент, закрыв глаза, одним движением расстегнул молнию.

Отрезанной головы, равно как и ушей, пальцев или детородных органов, там не обнаружилось. Зато там лежали деньги. Много денег. Столько денег он в жизни своей не видел. Саквояж под завязку был набит деньгами: толстые пачки стодолларовых купюр, перевязанные резинкой, каждая по три-пять тысяч. Сакс насчитал сто шестьдесят не то сто шестьдесят пять тысяч долларов. Его первой реакцией было облегчение, что страхи не оправдались. Затем — шок и растерянность. А затем он решил еще раз пересчитать деньги и вдруг почувствовал, что они ему как родные. Сакс удивительно быстро приноровился к экстраординарной ситуации. Закончив подсчет по второму разу, он уже воспринимал их как свои собственные.

Себе он оставил деньги, паспорт, сигареты и клюшку для гольфа. Остальное раскидал по лесу, а пустые баулы и чемодан выбросил в мусорный контейнер у выезда из городка. Шел уже пятый час, а впереди долгий путь. Следующую остановку он сделал в Спрингфилде, Массачусетс, чтобы поесть и выкурить сигарету Димаджио, и во втором часу ночи добрался до Бруклина. Здесь, на одной из мощеных улочек неподалеку от Гованус-Канал, среди пустых складов, на ничейной земле, где хозяйничали тощие бродячие собаки, он бросил машину, предварительно протерев все поверхности, к которым мог прикасаться. Излишняя предосторожность. Ключ торчит в зажигании, дверцы открыты — можно не сомневаться, что «тойоту» угонят еще до рассвета.

Дальше он шел пешком — в одной руке саквояж, в другой бита. На углу Пятой авеню и Президент-стрит он сунул биту в переполненный мусорный бак со старыми газетами и арбузными корками. Кажется, он все предусмотрел. Ему предстояло пройти еще около мили, но, несмотря на усталость, он зашагал к дому с легким сердцем. Впереди его ждала встреча с Фанни. Когда он ее увидит, худшее останется позади.

* * *

Теперь ясно, почему он так растерялся. Сакс не просто не был готов к новой ситуации — он вообще, что называется, не врубился. Его мозг и без того испытывал перенапряжение, а тут еще такой электрошок. Он стремился в тихую гавань, где можно ошвартоваться в любое время, но у причала не нашлось для него свободного места. Фанни, кувыркающаяся в постели с каким-то мужчиной, — эта картина была для него столь унизительна, что его хватило только на то, чтобы пробормотать извинения и пулей вылететь из квартиры. Все произошло слишком быстро. Хотя он вроде бы пришел в себя в тот момент, когда прокричал с улицы свои «благословения молодым», это был не более чем блеф, жалкая попытка сохранить лицо. Ему показалось — рухнуло небо. Из груди вырвали сердце.

Он пробежал квартал, не думая о дальнейшем, с одной мыслью — унести оттуда ноги, но на углу Третьей стрит и Седьмой авеню, увидев телефон-автомат, позвонил мне, чтобы попроситься на ночлег. Линия оказалась занята (я разговаривал с Фанни, которая после бегства Сакса сразу набрала мой номер), и он решил, что мы сознательно сняли трубку. Логично: в два часа ночи мы с Айрис по телефону не болтаем. Поэтому перезванивать он не стал. На сэкономленный четвертак он позвонил Марии. Хотя звонок вытащил ее из глубокого сна, она прочувствовала отчаянность положения и велела ему ехать к ней немедленно. В этот поздний час метро ненадежно, так что, пока он дождался поезда на станции «Гранд-Арми-Плаза» и добрался до ее квартиры в Манхэттене, она уже пила на кухне третью чашку кофе.

Решение ехать к Марии, в общем-то, напрашивалось. Даже из своей лесной глуши Сакс поддерживал с ней связь. Прошлой осенью, когда я вынудил Марию рассказать всю правду, она показала мне больше десятка писем и открыток из Вермонта. Они также разговаривали по телефону. За полгода его отсутствия раз в десять дней до нее так или иначе доходили какие-то сведения. Сакс верил ей, и, после того как отпала Фанни, а вслед за ней и я, Мария стала его последним прибежищем. После рокового падения ей единственной он открывал свою душу, поверял сокровенные мысли. Если разобраться, ближе человека в тот момент у него не было.

При всем при том, как оказалось, он сделал непоправимый шаг. И ведь не сказать, что Мария не горела желанием ему помочь, не отставила бы все дела, чтобы вывести его из кризиса, просто она знала то, чего не знал он, и этого было достаточно, чтобы жуткий случай в лесу обернулся для Сакса самой настоящей трагедией. Если бы в ту ночь он не приехал к Марии, уверен, все разрешилось бы для него наилучшим образом. Отоспавшись, он явился бы в полицию и рассказал все как было. Хороший адвокат вытащил бы его из этой истории. А так к взрывоопасным событиям последних двадцати четырех часов добавился еще один смертоносный ингредиент, и гремучая смесь в колбе угрожающе забурлила и задымилась.

У меня такое и по сей день не укладывается в голове. И это говорю я, человек, который всю жизнь сочиняет истории, ставит вымышленных персонажей в неожиданные, даже невозможные ситуации. Но я должен честно признать: в столь невероятный переплет, в какой попал в ту ночь мой друг Сакс, не попадал ни один из моих персонажей. Я собираюсь об этом рассказать, а самого берет оторопь — неужели такое возможно? Остается в очередной раз признать: нашему воображению не угнаться за реальностью. Как бы мы ни гордились необузданностью своей фантазии, жизнь выкидывает такие номера, что все наши потуги кажутся смешными. После разговора с Марией я раз и навсегда усвоил одну простую истину: произойти может все. И рано или поздно происходит.

Первые часы, особенно болезненные, запомнились им обоим как этакая гроза с пробирающими до дрожи раскатами и проливным дождем слез. Медленно, с запинками и мучительными паузами, Сакс рассказывал Марии о перипетиях страшной ночи, а она обнимала его, как ребенка, с трудом представляя себе, как такое могло случиться. Она поклялась, что будет нема как рыба. Мария намеревалась уговорить Сакса пойти в полицию, ну а пока ей было важно его успокоить и доказать свою преданность. Бен рассыпался на глазах. Стоило ему вспомнить свои «подвиги», как его охватило отвращение. Мария пыталась втолковать Саксу, что это была самооборона и ему не в чем себя винить, но он с ней не соглашался. Что там ни говори, он совершил убийство, вот непреложный факт. Но если бы ты не опередил этого человека, он бы наверняка убил тебя, резонно заметила Мария. Возможно, согласился Сакс, но в конечном счете для меня так было бы лучше. Лучше самому погибнуть от руки убийцы, чем жить с таким камнем на сердце.

Так они вели этот мучительный разговор, приводя друг другу свои аргументы, взвешивая тяжесть преступления и возможных последствий, заново переживая вместе часы, проведенные Саксом за рулем, и сразившую его сцену с Фанни, и ту ночь, что он провел один в лесу. Они перескакивали с темы на тему и снова возвращались к прерванной истории, возбужденные, забывшие про всякий сон, и в какой-то момент Сакс открыл маленький саквояж, чтобы показать свои находки. Сверху лежал паспорт. Бен протянул его Марии как доказательство, что незнакомец в лесу — это реальное лицо с именем, возрастом и местом рождения. Все очень конкретно, сказал он, давая ей паспорт. Если бы речь шла об анониме, можно было бы считать его монстром, говорить о том, что он заслужил такую смерть, но паспорт его демифологизировал: перед нами обычный человек, ничем не выделяющийся из общего ряда. Вот он со всеми анкетными данными. С фотографией. Еще живой, улыбающийся. Эта улыбка доконала Сакса, в чем он и признался Марии. Убеги он хоть на край света, она все равно будет стоять перед его глазами.

И вот Мария открывает паспорт, уже готовая произнести какие-то успокоительные слова, и в это мгновение ее взгляд падает на фотографию. Она вглядывается в нее, в имя владельца, снова в карточку — и чувствует, что голова у нее вот-вот лопнет (ее слова).

— Что-то не так? — спросил Сакс, увидев, как она изменилась в лице.

— О господи, — выдохнула Мария.

— С тобой все в порядке?

— Это шутка, да? Такой дурацкий розыгрыш?

— Я тебя не понимаю.

— Рид Димаджио. Это ведь Рид Димаджио.

— Так здесь написано. Может, это не настоящее его имя.

— Я его знаю.

— Что?!

— Я его знаю. Он был женат на моей лучшей подруге. Я была на их свадьбе. Они назвали дочь в мою честь.

— Рид Димаджио?

— Он самый. Еще бы я его не узнала!

— Но это невозможно.

— По-твоему, я это сейчас придумала?

— Этот человек — убийца. На моих глазах он хладнокровно застрелил двадцатилетнего парня.

— И тем не менее. Он был женат на моей подруге Лилиан Стерн. Собственно, это я их познакомила.

* * *

Дело шло к рассвету, но они продержались до девяти, пока Мария не поведала всю историю своей дружбы с Лилиан Стерн. На этом настоял Сакс, который, хоть и валился с ног от усталости, поймал второе дыхание. Он услышал подробный рассказ об их школьных годах в Массачусетсе и переезде в Нью-Йорк, про то, как они на несколько лет потеряли друг друга из виду, а потом совершенно случайно столкнулись в подъезде. Дойдя до приключений с телефонной книжкой анонимного владельца, Мария, рассказывая о том, как ее авантюрная подруга решила выступить в ее роли, разложила на полу целую галерею фотопортретов Лилиан. Так она наконец дошла до Димаджио и бурного романа между ним и ее лучшей подругой. Марии он нравился, но нельзя сказать, что она его хорошо знала. Запомнились какие-то отдельные моменты. Например, он сражался во Вьетнаме, но она не могла сказать, добровольно он пошел в армию или его забрили. На гражданку он вернулся в начале семидесятых, как ветеран-льготник получил бесплатное образование в колледже, и в семьдесят шестом, когда Лилиан с ним познакомилась, новоиспеченный бакалавр поступил в аспирантуру Университета Калифорнии по специальности «Американская история». Они полюбили друг друга и начали встречаться, а затем Лилиан последовала за ним в Беркли. Мария видела его с тех пор дважды: в семьдесят седьмом, на свадьбе, и в восемьдесят первом, когда у них родилась дочь. Через три года они расстались. В тот период подруги перезванивались не часто, и со временем их общение перестало быть насущной потребностью.

В Димаджио никогда не чувствовалась жестокость, сказала Мария, он не производил впечатление человека, способного причинить другому боль, не говоря уже о том, чтобы не моргнув глазом застрелить парня, которого он видел первый раз в жизни. Это не какой-нибудь бандит с улицы, а интеллектуал, ассистент преподавателя, он писал докторскую, подрабатывал на стороне, в свободное время играл на сцене местного театра и снимался в студенческих фильмах. Сбережений Лилиан хватило им на пару лет, но затем наступили трудные времена, они с трудом сводили концы с концами. В общем, на жизнь профессионального киллера не похоже.

С другой стороны, не такую перспективу для подруги Мария когда-то себе рисовала. После бурного водоворота Нью-Йорка — скучная заводь Беркли. Странный выбор. Впрочем, Лилиан уже подумывала о перемене мест, и, когда вспыхнул ее роман с Димаджио («это был пожар», вспоминала Мария), она просто бросилась за ним очертя голову — не столько сознательно выбирая, сколько следуя за судьбой. Понятно, что Беркли не Голливуд. К счастью, ее избранник не был классическим книжным червем в круглых очечках и с впалой грудью. Димаджио был физически крепок и хорош собой, интеллектуально превосходил всех ее знакомых: начитанный, речистый, с собственным оригинальным мнением по любому вопросу. Лилиан, которая за свою жизнь прочитала две книжки, была сражена наповал. Видимо, она решила, что рядом с Димаджио она преобразится, что с его помощью выбьется из посредственности и сумеет добиться чего-то серьезного. Голливуд был всего лишь детской мечтой. Обладая неплохими внешними данными и, возможно, даже способностями, она была слишком ленива и импульсивна, слишком несобранна, лишена честолюбия, чтобы стать настоящей актрисой, — так объясняла Мария Саксу. Поэтому, когда Лилиан спросила у нее совета, она ей сказала без обиняков: забудь про кино и выходи за Димаджио. Так и вышло.

Брак, кажется, был удачным. Во всяком случае, Лилиан никогда не жаловалась. Кое-какие сомнения у Марии появились во время ее второго визита в Калифорнию (Димаджио показался ей замкнутым и надменным, без чувства юмора), но она списала это на трудности, связанные с появлением ребенка, и оставила свои сомнения при себе. А через два с половиной года ее огорошили известием о том, что они готовы разбежаться. Лилиан сказала ей по телефону, что у Димаджио появилась другая женщина. И тут же проговорилась: «Мое прошлое меня таки настигло». Мария почему-то была уверена, что Лилиан сразу рассказала мужу о своей нью-йоркской жизни, однако та решила иначе: будет лучше, если он останется в неведении. Но судьба распорядилась по-своему. Однажды в Сан-Франциско они ужинали в ресторане, и за соседним столиком оказался один из ее бывших клиентов. Мужчина был пьян, и, поскольку Лилиан не реагировала на его масляные глазки, на разные ухмылочки и подмигивания, он встал и громко сказал все, что он о ней думает, прямо при муже. Когда они вернулись домой, Димаджио словно с цепи сорвался. С криками «Грязная шлюха!» он повалил ее на пол и пинал ногами, он швырял об стену посуду. Если бы не спящий в соседней комнате ребенок, он бы, наверно, ее убил. Интересно, что в другом телефонном разговоре, буквально на следующий день, Лилиан даже не вспомнила про эту чудовищную сцену. Теперь она говорила, что у Димаджио «поехала крыша», что он связался с «какими-то радикалами» и ведет себя как «законченный псих». В конце концов ей все это надоело, и она выгнала его из дома. Это была уже третья версия — факты в изложении Лилиан всегда обрастали причудливыми подробностями. Какая-то из этих версий, вероятно, соответствовала действительности. Не исключено, что все три соответствовали действительности, хотя с таким же успехом можно предположить, что все эти версии — чистый блеф. С Лилиан, по словам Марии, ни в чем нельзя быть уверенным. Может, все гораздо проще: она изменяла мужу и он от нее ушел. Или еще что-то.

Официально они не развелись. Димаджио, получив докторскую степень, преподавал в небольшом частном колледже. После разрыва с Лилиан он переехал в однокомнатную квартирку с минимальными удобствами. В течение девяти месяцев, каждую субботу, ровно в десять он заезжал за маленькой Марией и, проведя с ней день, привозил ее обратно к восьми вечера. Однажды утром он не приехал. Никаких объяснений не последовало. Лилиан два дня звонила ему на квартиру, но телефон молчал. В понедельник она позвонила ему на работу и, не застав его и там, связалась с секретаршей. Та сообщила, что Димаджио ушел из колледжа. На прошлой неделе подвел оценки за семестр и взял расчет. Директору сказал, что ему предложили постоянное место в Корнелле, но, когда Лилиан позвонила туда на исторический факультет, выяснилось, что там о нем и не слыхали. А дальше — он словно исчез с лица земли. Не писал, не звонил, не интересовался собственной дочерью. Где он был и что делал, прежде чем в один далеко не прекрасный день объявиться в вермонтском лесу и там найти свою смерть, неизвестно.

Лилиан и Мария постоянно перезванивались. Через месяц после таинственного исчезновения Мария пригласила подругу вместе с дочкой к себе в Нью-Йорк. Она предложила оплатить дорогу, но, так как Лилиан была на мели, обе, поразмыслив, пришли к тому, что деньги лучше потратить на погашение долгов. Мария выслала чек на три тысячи долларов (все, что у нее на тот момент было), а визит отложили до лучших времен. Миновало два года. Мария все собиралась слетать в Калифорнию на пару недель, но работа не пускала. После года телефонное общение пошло на убыль. В какой-то момент, решив, что дела у Лилиан опять плохи, Мария послала ей еще полторы тысячи. «Почему я к ней не выбралась! — с горечью восклицала Мария, обращаясь ко мне. — Я даже толком не знала, что там творится». Только сейчас, когда случилось непоправимое, пришло осознание, что она проявила эгоизм и не вытащила подругу из беды.

Через пятнадцать минут Сакс уже спал на диване. Ему больше не нужно было бороться с усталостью — в голове созрел план, он знал свои дальнейшие действия. История Лилиан и Димаджио открыла ему глаза: пережитый им кошмар подсказывал неожиданный выход сродни маленькому чуду. Важно было принять невероятное происшествие как данность, не бежать от него, а, наоборот, пойти навстречу, вдохнуть в себя, как кислород, дающий силу. То, что еще пару часов назад казалось кромешной тьмой, вдруг ярко высветило дорогу. Он отправится в Калифорнию и вручит Лилиан деньги, найденные в машине. А с ними — всего себя. Такова алхимия наказания. Сделать это — значит обрести покой. Димаджио забрал человеческую жизнь. Он, Сакс, забрал жизнь Димаджио. Теперь его черед: он должен отдать свою жизнь. Таков всеобщий закон. Пожертвовать собой, чтобы разомкнуть дьявольский круг. Вручить деньги Лилиан Стерн, вверить ей свою судьбу. Это ли не покаяние: сознаться, поставить жизнь на кон, пожертвовать всем ради призрачной надежды на милость и прощение.

Марии он ничего этого не сказал. Боялся, что его не поймут, боялся ее запутать или еще больше растревожить. Покидать свое убежище Сакс не спешил. Он нуждался в отдыхе. Никто его не гнал, и за три дня он ни разу не высунул носа из квартиры. Мария покупала ему одежду, приносила продукты и свежие газеты, готовила обеды. Он читал прессу и смотрел телевизор. Спал. Смотрел в окно. И размышлял о всепоглощающем страхе.

В «Нью-Йорк таймс» ему попалась на глаза заметка о двух мертвецах, обнаруженных в Вермонте. Из нее Сакс узнал фамилию Дуайта — Макмартин. Никаких деталей о ведущемся расследовании он не почерпнул. В другой газете, «Нью-Йорк пост», в заметке, озаглавленной «Тайна вермонтского леса», подчеркивался загадочный характер преступления, поставившего местные власти в тупик. Ни слова о третьем участнике, о брошенной в Бруклине белой «тойоте» или предполагаемой связи между Макмартином и Димаджио. В вечерних теленовостях один из общенациональных каналов предложил зрителям топорно сделанное интервью с родителями Дуайта (мать рыдает в камеру, отец стоит рядом с каменным лицом), а также общий план дома Лилиан Стерн («Миссис Димаджио отказалась разговаривать с репортерами»), и опять же никаких подробностей о самом расследовании. По словам представителя полиции, экспертиза показала, что Макмартин умер от пуль, выпущенных из пистолета Димаджио, а вот как погиб он сам, сказать никто не мог. В деле явно замешан третий человек, но кто он и куда скрылся, полиция не имела ни малейшего представления. Намерения, цели неизвестного преступника — сплошные вопросы.

Пока Сакс жил у Марии, она постоянно пыталась дозвониться до Лилиан. Сначала никакого ответа. Затем — бесконечно «занято». Она попросила оператора проверить, не повреждена ли линия. Нет, ответили ей, просто сняли с рычага трубку. После сюжета в вечерних теленовостях все прояснилось: Лилиан решила оградить себя от назойливых репортеров. Так Мария до нее и не дозвонилась. Может, оно и к лучшему. Велико было искушение сказать подруге всю правду: убийца ее мужа — приятель Марии — в данную минуту стоит рядом с ней. И без того ситуация хуже некуда. Что касается Сакса, то он от такого разговора, пожалуй, только выиграл бы.

Мария, так сказать, протоптала бы для него дорожку в Калифорнию и тем самым облегчила выполнение его миссии. Но откуда ей было знать? Он ведь ничего не сказал о своем плане. Даже не попрощался. Когда она в очередной раз вышла в магазин, он оставил на кухонном столе записку: «Спасибо за всё». Стыдно, конечно, но просто так она бы его не отпустила, а врать он не хотел. Поэтому он подхватил свои вещички и был таков. Пешком добравшись до Западного Бродвея, он поймал такси и попросил отвезти его в аэропорт Кеннеди. Через два часа он летел в Сан-Франциско.

* * *

Лилиан жила в розовом домишке в бедном квартале, где дворики налезали один на другой, фасады облупились, а из трещин в асфальте вылезал бурьян. Сакс подъехал к дому на арендованном «плимуте» в одиннадцатом часу утра и позвонил в дверь. Никто не отозвался. Хотя он раньше не бывал в Беркли, он не стал осматривать город, а решил дожидаться Лилиан прямо на крыльце. Воздух был напоен непривычными ароматами. Просматривая «Сан-Франциско кроникл», он вдыхал пряные запахи палисандрового дерева, жимолости и эвкалипта — так встречает гостей вечнозеленая Калифорния. Ему было все равно, сколько ждать. С той минуты, когда встреча с этой женщиной стала единственной целью его жизни, время для него остановилось, свелось именно к этому — напряженному ожиданию. Десять минут или десять часов — какая, в сущности, разница. Главное — дождаться.

В «Кроникл» обнаружилась статья про Димаджио, из которой можно было узнать немало интересного. Согласно местным источникам, он был связан с леворадикальной группой экологов, посвятивших себя закрытию АЭС и борьбе с крупными перерабатывающими заводами и прочими «осквернителями Земли». Автор статьи высказывал предположение, что Димаджио погиб при исполнении некой акции протеста. Тут же следовало решительное опровержение со стороны председателя местного отделения общества «Дети планеты», который утверждал, что их организация принципиально выступает против любых форм насилия. В статье высказывалось и другое предположение: Димаджио действовал по собственной инициативе, этакий отступник, выбравший свои методы борьбы. Хотя это были домыслы, Сакса еще раз резануло: Димаджио не уголовник, а человек идеи, максималист с завихрениями, возмечтавший переделать мир. Это не отменяло того факта, что он убил невинного парня, просто ситуация теперь выглядела более драматичной. В сущности, он и Сакс были единомышленниками. В другое время и при других обстоятельствах они могли бы подружиться.

Сакс скоротал час с газетой, потом бросил ее и превратился в праздного зеваку. Мимо проехал десяток машин. Что касается прохожих, то они были очень пожилыми либо очень юными: маленькие дети в сопровождении мамаш, старый негр с палочкой, седая азиатка с ходунком. В час дня Сакс ненадолго отлучился купить фаст-фуд, чтобы поесть на своем посту. Он ждал Лилиан часам к шести, после работы, хотя с таким же успехом она могла нигде не работать или вообще уехать из города. Если так, то он зря прилетел, но, чтобы в этом убедиться, оставалось только сидеть и ждать. Незаметно наступил вечер, проплывающие облака потемнели на глазах, и Сакса охватило беспокойство. Пять… шесть… семь часов. В половине восьмого он еще раз сходил в соседнюю забегаловку и тут же вернулся на ступеньки. Она могла пойти в ресторан или встретиться с друзьями, да мало ли что! Он должен ее дождаться. Заговорить с ней, прежде чем она войдет в дом. Это его единственный шанс.

Но когда она наконец появилась, Сакс был застигнут врасплох. После полуночи он уже перестал надеяться, и бдительность притупилась. Он привалился плечом к чугунной решетке, закрыл глаза и, кажется, задремал, когда до его слуха донеслось тихое урчание двигателя, работающего на холостом ходу. Открыв глаза, он увидел машину на другой стороне улицы, прямо напротив подъезда. Через мгновение мотор заглох и передние фары погасли. На всякий случай Сакс поднялся на ноги. Сердце у него колотилось, кровь стучала в висках.

Женщина со спящим ребенком на руках пересекала улицу, даже не глядя в сторону дома. Она что-то прошептала на ухо ребенку. Сакс вдруг понял: его просто не видно, он сливается с темнотой, и заговорить сейчас с ней — значит напугать ее до полусмерти. Он заколебался, а она уже шла по дорожке к дому, и ее лицо по-прежнему скрывала темень. Наконец он решился и шагнул ей навстречу.

— Лилиан Стерн?

Услышав себя, он сам испугался. Вместо теплой, дружеской интонации — жесткий, вызывающий тон, в котором при желании можно услышать скрытую угрозу.

Женщина тихо ахнула и остановилась. Понадежнее перехватив ребенка, она набросилась на Сакса, и, хотя говорила она негромко, ее голос звенел от гнева и досады.

— Убирайтесь с моего крыльца, мистер, и побыстрее. Я не собираюсь ни с кем разговаривать.

— Два слова, — сказал Сакс, спускаясь со ступенек и успокаивая ее жестом. — Я жду вас здесь с десяти утра. Мне надо с вами поговорить. Это очень важно.

— Никаких газетчиков.

— Я не газетчик. Я ваш друг. Вы можете ничего не отвечать, просто выслушайте меня.

— Все вы одним миром мазаны. Грязные ищейки.

— Вы ошибаетесь. Я друг Марии Тернер. Это она дала мне ваш адрес.

— Мария? — Голос ее тут же смягчился. — Вы знаете Марию?

— Да, хорошо знаю. Если вы мне не верите, позвоните ей, а я здесь подожду.

Он спустился с крыльца, а женщина снова двинулась вперед — имя Марии, как по волшебству, тотчас вывело ее из оцепенения. Они сделали несколько встречных шагов по дорожке, вымощенной плиткой, и остановились нос к носу. Наконец Сакс получил возможность разглядеть Лилиан. Он сразу узнал необыкновенное лицо, впервые увиденное на фотографиях Марии: эти темные глаза, эту шею, эту короткую стрижку, эти полные губы. Глядя на нее с высоты своего роста, он подумал, что она еще красивее, чем на снимках.

— Кто вы такой, черт возьми? — спросила она.

— Меня зовут Бенджамин Сакс.

— И что вам, Бенджамин Сакс, от меня надо? Почему вы среди ночи торчите возле моего дома?

— Мария несколько дней пыталась с вами связаться, но так и не дозвонилась. Пришлось ехать самому.

— Из Нью-Йорка?

— У меня не было выбора.

— Вот как? Это еще почему?

— Потому что я должен вам сообщить нечто важное.

— Мне это не нравится. С меня хватит плохих новостей.

— Это не плохие новости. Странные — да, невероятные — пожалуй, но уж никак не плохие. Для вас так очень хорошие. Я бы даже сказал, потрясающие. Ваша жизнь может повернуться на сто восемьдесят градусов.

— Не слишком ли вы самоуверенны?

— Просто я знаю, о чем говорю.

— И это не может подождать до утра?

— Нет. Мы должны поговорить прямо сейчас. Дайте мне полчаса, а затем я уйду. Обещаю.

Ни слова не говоря, Лилиан Стерн вытащила из кармана плаща связку ключей, поднялась на крыльцо, открыла входную дверь. Сакс последовал за ней в темную прихожую. Все сразу пошло не по сценарию. Хотя его и впустили в дом, однако, стоя на пороге, пока Лилиан на втором этаже укладывала дочь спать, он не был до конца уверен, что у него хватит духу выложить всю правду. Тогда зачем было лететь за тридевять земель…

Он услышал, как она прикрыла дверь детской и, вместо того чтобы спуститься вниз, перешла в другую комнату. Прозвучало: «Мария», и тут же дверь захлопнулась. Дальнейший телефонный разговор просачивался в виде отдельных слов и вздохов, перемежаемых долгими паузами. Как ни хотелось Саксу расслышать реплики Лилиан, очень скоро ему пришлось отказаться от всяких попыток. Чем дольше длился разговор, тем сильнее он нервничал. Чтобы как-то себя занять, он решил осмотреться. Во всех трех комнатах на первом этаже царила мерзость запустения. На кухне в мойке громоздилась гора посуды. В гостиной валялись на полу подушки и перевернутые стулья, обеденный стол лежал на ковре — столешница отдельно, ножки отдельно. Пепельницы были заполнены окурками. Сакс выключал свет и шел дальше. Дом, от которого веяло унынием и тоской, произвел на него удручающее впечатление.

Телефонный разговор продолжался минут пятнадцать или двадцать. Когда Лилиан положила трубку, Сакс уже вернулся в прихожую и ждал под лестницей. Через какое-то время она спустилась вниз, хмурая, озабоченная, с подрагивающей нижней губой, напоминавшей о недавних слезах. Она была босиком, с ярко-красными ногтями. Плащ и платье сменились черными джинсами и белой футболкой. Она явно избегала встречаться с ним взглядом. Сакс посторонился. Лилиан прошла мимо и уже на полпути в кухню бросила через плечо:

— Мария передает привет. Она не понимает, что вы здесь делаете.

Не дожидаясь ответа, она вошла в кухню. На всякий случай Сакс двинулся за ней. Лилиан щелкнула выключателем и при виде этого бардака тихо застонала. Стоя спиной к гостю, она открыла шкафчик, достала бутылку «Джонни Уокера» и налила себе виски. В ее действиях сквозила откровенная враждебность. Она не спросила, хочет ли он выпить, даже не предложила ему сесть. Сакс испугался, что не сумеет переломить ситуацию. В конце концов, никто его сюда не звал, и вот он здесь, однако сильный мандраж и скованность мешают ему начать этот нелегкий разговор.

Лилиан отхлебнула виски и смерила его колючим взглядом.

— Мария не понимает, что вы здесь делаете, — повторила она хрипловатым голосом, лишенным всякого выражения, и все же в нем легко читалось презрение и даже брезгливость.

— Да, — согласился Сакс— Она не в курсе.

— Говорите, что вам нужно, и уходите. Я понятно выражаюсь? Чтобы через десять минут вас тут не было.

— Я не доставлю вам никаких хлопот.

— Если я позвоню в полицию, от вас останется мокрое место. Вы что, с дуба упали? Застрелили моего мужа и еще хотите, чтобы я принимала вас с распростертыми объятиями?

— Я не застрелил вашего мужа. Я никогда не держал в руках огнестрельного оружия.

— Мне наплевать, что вы там держали. И нечего меня впутывать в это дело, понятно?

— Мы оба оказались впутаны в это дело, вы и я.

— За прощением приехали? Решили бухнуться на колени, чтобы я отпустила вам грехи? Вы ошиблись адресом. Здесь не церковь, и я не пастор.

— Отец вашей дочери погиб, а вам как будто наплевать?

— Мои чувства — не ваше дело.

— Мария упомянула про деньги?

— Какие деньги?

— Разве она вам не сказала?

— Я не знаю, о чем вы говорите.

— У меня есть для вас деньги, вот почему я здесь. Я должен их вам отдать.

— Не нужны мне ваши деньги. Ничего мне от вас не нужно. Уходите.

— Вы прогоняете меня, даже не выслушав.

— Почему я должна вам верить? Я не знаю, чего вам от меня нужно, но что-нибудь да нужно. Просто так деньги не предлагают.

— Лилиан, вы меня совсем не знаете. Не имеете обо мне ни малейшего представления.

— Почему же. Я услышала про вас достаточно, и вы мне не нравитесь.

— Я не для того сюда приехал, чтобы вам понравиться. Я приехал вам помочь, а что вы обо мне думаете, дело десятое.

— Вы ненормальный. И говорите вы, как законченный псих.

— Отрицать свершившийся факт — вот что было бы ненормально. Я у вас взял и хочу вернуть долг. Очень просто. Поймите же, я вас не выбирал, так сложились обстоятельства, и теперь слово за мной.

— Вы вроде Рида. Еще один сукин сын с хорошо подвешенным языком и дурацкими теориями. Ничего у вас не выйдет, профессор. Нет никакого долга. Не знаю, что вы там вбили себе в голову, а я вам ничего не должна.

— Правильно. Вы — нет. Это я вам должен.

— Чушь собачья.

— Вас не интересуют мои резоны — ради бога. Но что мешает вам взять деньги? Не для себя, так для вашей девочки. Мне ничего от вас не надо. Просто возьмите деньги.

— И что будет?

— Ничего не будет.

— Я стану вашей должницей, да? Вы ведь этого хотите? После того как я возьму ваши деньги, вы будете считать меня своей собственностью.

— Собственностью? — У Сакса вдруг сдали нервы. — Моей собственностью? Да вы мне даже не нравитесь! После такой встречи — глаза бы мои на вас не глядели!

Лилиан улыбнулась. Это была непроизвольная реакция, такая разрядка после невероятного напряжения. Улыбка мелькнула и исчезла, но он воспринял это как обнадеживающий знак. Что-то сдвинулось с мертвой точки. Между ними впервые возник какой-то контакт.

Нельзя было терять ни секунды. Он попросил ее немного подождать, а сам пошел за деньгами. Дальше объясняться не имело смысла. Довольно абстрактных рассуждений, теперь нужны доказательства. Пусть деньги говорят сами за себя. Только так она может ему поверить: посмотрев на них, потрогав руками.

Но, дойдя до машины, он понял, что все не так просто, как ему казалось. Стоило ему открыть багажник, как его порыв куда-то пропал. До сих пор Сакс представлял себе это так: он отдает ей саквояж и уходит. Такой картинный жест, почти как в кино. Ангел небесный пролил на нее золотой дождь и, прежде чем она успела что-то осознать, улетел обратно. Только сейчас, столкнувшись с Лилиан лицом к лицу, он понял всю абсурдность своих фантазий. Ее враждебность напугала и деморализовала его. Было совершенно непонятно, что последует дальше. Вручить все деньги значит полностью отдать ей инициативу. Такая ошибка может обернуться чем угодно. В лучшем случае Лилиан унизит его, швырнув деньги ему в лицо. В худшем — возьмет их, а потом позвонит в полицию. Угроза уже прозвучала, и в ее нынешнем состоянии озлобленности и мнительности ничто не помешает ей эту угрозу осуществить.

В конце концов Сакс отсчитал пятьдесят стодолларовых бумажек, сунул деньги в разные карманы пиджака, застегнул молнию на саквояже и захлопнул багажник. Теперь — прыжок в неизвестность с закрытыми глазами. Повернувшись, он увидел в дверном проеме освещенную фигурку: Лилиан, подбоченясь, пристально следила за его действиями. Он пересек лужайку под ее немигающим взглядом, неожиданно возбужденный этой неопределенностью, в предвкушении самого ужасного, что может сейчас произойти.

Она пропустила его в дом, вошла следом и закрыла за собой дверь. В этот раз он не стал ждать приглашения, прошел на кухню и сел на шаткий деревянный стул. Лилиан села напротив. Уже никаких улыбок или хотя бы искорки любопытства в глазах. Ее лицо превратилось в маску. Он ждал какого-то сигнала или знака, который позволит ему начать, но перед ним была глухая стена. Он не мог до нее достучаться, не мог проникнуть в ее мысли. Оба как в рот воды набрали в надежде, что другой заговорит первым. В молчании Лилиан чувствовалось упорное отторжение. Чтобы не задохнуться или не закричать, Сакс смахнул со стола все, что на нем было; грязные тарелки, кружки из-под кофе, пепельницы и столовые приборы с грохотом полетели на пол, покрытый зеленым линолеумом, брызнули осколки. Он смотрел ей прямо в глаза — ее лицо не дрогнуло, как будто ничего не произошло. Непередаваемое мгновение, картинка на века. Он почувствовал, как по коже бегут мурашки, — это был озноб куража пополам со страхом. Он достал из карманов две пачки денег и пододвинул к ней.

— Вот, — сказал он. — Они ваши.

Она глянула на пачки, но брать их в руки не стала.

— Сотенные купюры. Или только сверху?

— Не только. Здесь пять тысяч.

— Это, конечно, деньги, даже для богатенького Буратино, но все же не те деньги, которые поворачивают жизнь на сто восемьдесят градусов.

— Это только начало. Можно сказать, задаток.

— Понятно. А дальнейший расчет?

— Тысяча в день. Тысяча долларов в день, на неопределенный срок.

— Неопределенный — это сколько?

— Долго. Хватит на всё. Чтобы выплатить долги и бросить работу. Перебраться в хороший дом. Купить новую машину и обновить гардероб. И еще останется столько, что вы не будете знать, на что их потратить.

— Вы, часом, не ангел-хранитель?

— Я просто ваш должник.

— А если я вам скажу, что меня это не устраивает? Может, я предпочла бы получить все сразу?

— С этим я и приехал, но ситуация немного изменилась, поэтому в ход идет запасной вариант.

— Мне казалось, вы стараетесь быть со мной любезным.

— Да. Но мне хочется, чтобы вы тоже были со мной любезны. При таком раскладе нам будет проще сохранять равновесие.

— Не доверяете, я вас правильно поняла?

— Вы заставили меня понервничать. Да вы это и сами знаете.

— Я что-то не очень поняла насчет ежедневных выплат. Вы каждое утро в назначенный час будете, как почтальон, вручать мне конверт и уезжать? Или завтрак с нами тоже входит в ваши планы?

— Я уже сказал, мне от вас ничего не надо. Эти деньги ваши без всяких обязательств.

— Когда имеешь дело с таким умником, не мешает на всякий случай уточнить. Я не знаю, что вам говорила обо мне Мария, но мой передок не продается. Ни за какие деньги, понятно? Насильно в постель меня никто не уложит. Я трахаюсь, с кем хочу и когда хочу, так что ангел-хранитель может спрятать подальше свою волшебную палочку. Надеюсь, все ясно?

— Я не вхожу в ваши планы, вы не входите в мои, куда уж яснее.

— Вот и отлично. А теперь дайте мне время подумать.

Я валюсь с ног и иду спать.

— О чем тут думать, вы уже знаете ответ.

— Даже если знаю, оставим это на завтра. У меня был тяжелый день. А теперь оцените мою любезность: я позволяю вам провести ночь в гостиной на диване. Ради Марии. Время позднее, и номер в мотеле вы сейчас не найдете.

— Вы не должны создавать для себя неудобства…

— Я никому ничего не должна, просто я так решила. Хотите — оставайтесь, не хотите — не надо. Только решайте быстро, потому что я иду спать.

— Спасибо, это очень любезно с вашей стороны.

— Скажите спасибо Марии. В гостиной страшный бардак. Если что-то будет мешать, можете сбросить на пол. Вы мне уже продемонстрировали, как вы это умеете.

— Обычно я не столь примитивен в общении.

— Главное, никакого общения со мной. Вход на второй этаж воспрещен, verstehen?[19] У меня в тумбочке лежит пистолет, и, если что не так, я умею с ним обращаться.

— Зачем убивать курицу, которая несет золотые яйца?

— Курица здесь, а яйца там. В багажнике машины. Яйца все равно достанутся мне, даже если курица погибнет.

— Опять угрозы?

— Я не сторонница угроз. Просто хочу, чтобы вы обращались со мной любезно. Очень любезно. И не строили на мой счет никаких иллюзий. В таком случае между нами возможны деловые отношения. Я ничего не обещаю, но, если вы будете вести себя прилично, возможно, я даже сумею побороть свои предубеждения.

* * *

Утром он проснулся оттого, что кто-то пыхтел у его щеки, как паровоз. Он открыл глаза и увидел маленькую девочку. Она стояла перед диваном на коленях, разглядывая его очень внимательно и буквально нос к носу. За ее спиной брезжил слабый свет, и Сакс подумал, что еще и семи нет. Он спал меньше четырех часов и сейчас был не в состоянии пошевелить пальцем. Он хотел снова закрыть глаза, но устремленный на него взгляд не позволил это сделать. Он напрягся и сообразил, что перед ним дочь Лилиан Стерн.

— Привет, — сказала она, восприняв его улыбку как приглашение к разговору. — Я думала, ты никогда не проснешься.

— И давно ты так стоишь?

— Примерно сто лет. Я спустилась за своей куклой и увидела тебя. Ты такой длинный, ты знаешь это?

— Знаю. Про таких говорят «жердь».

— Мистер Жердь, — задумчиво произнесла девочка. — Хорошее имя.

— А тебя, конечно, зовут Мария.

— Не все. Вообще-то мне больше нравится Рапунцель.[20] Правда, лучше?

— Намного. И сколько же вам лет, мисс Рапунцель?

— Пять и три четверти.

— Пять и три четверти. Отличный возраст.

— В декабре будет шесть. Мой день рождения сразу после Рождества.

— Значит, ты получаешь подарки два дня подряд. Надо быть очень смышленой, чтобы так подгадать.

— Некоторым везет. Так говорит моя мама.

— Если тебе пять и три четверти, ты, наверно, уже ходишь в подготовительную школу?

— Конечно. Мы занимаемся в классе сто четыре у мисс Каку. Все ее называют мисс Куку.

— Она похожа на ведьму?

— Я бы не сказала. Она еще не такая старая. Правда, нос у нее длинный-предлинный.

— Тебе, наверно, надо собираться в школу, если ты не хочешь опоздать?

— Глупенький, сегодня же суббота.

— У меня ветер гуляет в голове. Даже не помню, какой сегодня день.

Сакс уже окончательно проснулся. Он спросил, как насчет завтрака, и, услышав в ответ, что Мария умирает с голоду, без лишних слов влез в туфли. Он заглянул в ванную, после чего отправился на кухню. Первое, что он увидел, были пачки денег — они лежали там, где он их вчера оставил, пять тысяч долларов. Странно, что Лилиан не забрала их. Что это было: рассеянность как следствие усталости или обдуманный шаг? Пользуясь тем, что девочка в ванной, Сакс убрал деньги в шкафчик.

С завтраком сразу вышла заминка. Молоко скисло (отпала каша из кукурузных хлопьев, заказ № 1), а яиц в холодильнике и вовсе не нашлось (отпали гренки и омлет, заказ № 2 и № 3). После того как из пакета с белым хлебом он выбросил четыре заплесневелых ломтя, они сошлись на тостах с клубничным джемом. Из морозилки Сакс извлек покрытый снегом пластиковый контейнер с апельсиновым соком. Настоящего кофе он не нашел, но после тщательных поисков наткнулся на банку растворимого без кофеина. Выпив горьковатой бурды, он закатил глаза и схватился руками за горло, что вызвало у Марии радостный смех. Вдохновленный своим успехом, он согнулся пополам и начал выписывать кренделя, издавая при этом жуткие сдавленные звуки. «Яд… — прошептал он и повалился на пол. — Эти негодяи меня отравили!» Мария так и зашлась, но стоило ему сесть на место, как ее веселье сменилось озабоченностью.

— Это понарошку, — успокоил он ее.

— Я знаю, — ответила она. — Просто не люблю, когда люди умирают.

С опозданием он осознал свою ошибку, но дело уже было сделано.

— Лично я не собираюсь умирать, — сказал он.

— Все умрут, и ты тоже.

— В смысле, не сегодня. И не завтра. Я надеюсь еще долго пожить в ваших краях.

— Поэтому ты здесь спал? Ты будешь жить с нами?

— Вряд ли. Но я буду твоим другом. Твоим и маминым.

— Ты мамин новый мужчина?

— Нет, просто друг. Если она мне позволит, я постараюсь ей помочь.

— Это хорошо, ей нужна помощь. Она грустная, потому что сегодня закопают папу.

— Это она тебе сказала?

— Нет, но я видела, как она плачет.

— Так вы сегодня идете смотреть, как папу закопают в землю?

— Нам дедушка с бабушкой не разрешили.

— А где они живут? Здесь, в Калифорнии?

— Нет, где-то далеко. Туда надо лететь самолетом.

— Наверно, на Восточном побережье.

— Мейплвуд. Знаешь, где это?

— Мейплвуд, Нью-Джерси?

— Я не знаю. Очень далеко. Папа говорил, что это на другом конце света.

— Тебе становится грустно, когда ты думаешь о папе?

— Да. Мама говорила, что папа нас больше не любит, но я все равно хотела, чтобы он к нам вернулся.

— Он тоже хотел, я уверен.

— И я так думаю. Просто у него не получилось приехать. Произошел несчастный случай, и, вместо того чтобы вернуться к нам, он отправился на небеса.

Такая маленькая, подумал Сакс, а держится как взрослая, даже оторопь берет. Она смотрела на него не мигая, ни тени растерянности — совершенно бесстрашный взгляд. Она в точности копировала поведение старших, и его поразил диссонанс между детской наивностью и абсолютным самообладанием. Это бесстрашие не вызывало ничего, кроме жалости, и как было бы здорово отмотать время назад и увидеть перед собой обычного ребенка, а не эту пятилетнюю женщину с желтенькой заколкой, повисшей на кудряшках, и выпавшими молочными зубами.

Когда они доедали свои тосты, Сакс посмотрел на кухонные часы: всего-навсего половина восьмого. Он спросил Марию, долго ли еще будет спать ее мама, и, когда услышал, что еще часа два или три, у него вдруг родилась идея. Он предложил устроить для мамы маленький сюрприз. А что, если им за это время убрать весь первый этаж? Мама спустится вниз, а все комнаты сияют, как новенькие! Она сразу повеселеет, правда? Девочка тоже так думала. Эта идея захватила ее. То, что появился человек, который сразу взял быка за рога, подействовало на нее окрыляюще. «Только тихо, — Сакс приложил палец к губам. — Будем бесшумны, как эльфы».

И закипела работа. Они двигались по кухне, как в синхронном танце: убрали стол, собрали с пола осколки посуды, наполнили раковину пенной жидкостью. Чтобы не греметь, грязные тарелки они мыли руками, предварительно очистив их пальцами от объедков, которые отправлялись в мешок для мусора. Точно так же они поступали с окурками в многочисленных пепельницах. Работка та еще, и они то и дело обменивались гримасами отвращения. Но Мария от него не отставала, и, после того как кухня обрела приличный вид, она с тем же энтузиазмом перешла в гостиную. Было уже около девяти, и в струящемся через окна солнечном свете роились бесчисленные пылинки. Они тихо обсуждали фронт работ, когда Мария вдруг показала пальцем на окно. Сакс повернулся и увидел на лужайке перед домом моложавого, но уже лысеющего мужчину в клетчатом галстуке и коричневом вельветовом пиджаке. Он стоял с таким видом, словно решал, не пора ли подняться по ступенькам и позвонить в дверь. Сакс потрепал Марию по волосам и сказал, что она заслужила еще стакан сока. Пить ей не хотелось, но, чтобы его не огорчать, она кивнула и с очевидной неохотой пошла на кухню. А Сакс, стараясь не скрипеть дверью, вышел на крыльцо, оставив дверь открытой.

— Чем могу помочь? — спросил он.

— Том Мюллер, газета «Сан-Франциско кроникл», — отозвался мужчина. — Я хотел бы переговорить с миссис Димаджио.

— Извините, но она не дает интервью.

— Это не интервью, просто я хочу с ней поговорить. Мою газету интересует ее точка зрения. Мы ей заплатим как за эксклюзив.

— Без вариантов. Миссис Димаджио не будет ни с кем разговаривать.

— Вы не считаете, что она сама могла бы мне это сказать?

— Нет, не считаю.

— Вы пресс-секретарь миссис Димаджио?

— Я друг семьи.

— Вот как. И вы уполномочены говорить от ее имени?

— Именно. Я защищаю ее от ребят вроде вас. А теперь, когда мы внесли ясность, вам лучше уйти.

— И как же мне с ней связаться?

— Напишите ей. Так это обычно делается.

— Отличная мысль. Я напишу ей письмо, а вы его выбросите непрочитанным.

— Жизнь состоит из разочарований, мистер Мюллер. Вам правда лучше уйти. Вы же не хотите, чтобы я вызвал полицию? Позвольте вам напомнить, что вы находитесь на территории миссис Димаджио.

— Я знаю. Спасибо, приятель, за помощь.

— Не расстраивайтесь. И это пройдет. Через неделю ни один человек в Сан-Франциско не вспомнит про эту историю, а если услышит имя Димаджио, то решит, что речь идет о Джо.[21]

На этом они расстались, но Сакс не уходил. Репортер сел в машину, завел двигатель. Проезжая мимо дома, он показал средний палец. Сакс равнодушно пожал плечами — непристойный жест лишь доказывал, кто на самом деле выиграл этот раунд. Он вспомнил слова репортера и невольно улыбнулся. Пресс-секретарь миссис Димаджио? Скорее, вышибала. Нельзя сказать, что это не доставило ему удовольствия.

Вернувшись в дом, он увидел на лестнице Лилиан в белом махровом халате. Растрепанная, с опухшими веками, она еще не до конца стряхнула с себя сон.

— Я, видимо, должна вас поблагодарить, — сказала она, пробежавшись пальцами по коротким волосам.

— За что? — Он сделал вид, что не понял.

— Избавили меня от этого типа. Ловко это у вас получилось. Впечатляет.

— Ах, это? Плевое дело, мэм. Работа наша такая — никого не пущать.

Его скороговорочка «под малограмотного швейцара» вызвала у нее мимолетную улыбку.

— Если эта работа вас устраивает, считайте, что она ваша. В любом случае у вас это гораздо лучше получается.

— Я же сказал, со мной можно иметь дело. — Он заговорил своим нормальным голосом. — Дайте мне шанс, и я вам еще пригожусь.

Прежде чем она успела ему ответить, из кухни выбежала Мария.

— Привет, малыш, — обратилась к ней Лилиан. — Сегодня ты ранняя пташка?

— А что мы тут делали! — заявила Мария с места в карьер. — Ты, мамочка, глазам своим не поверишь!

— Я должна принять душ и привести себя в порядок, а потом спущусь. Ты помнишь, что мы сегодня идем к Билли и Дот? И желательно не опаздывать.

Лилиан приводила себя в порядок не меньше получаса, и за это время Сакс с Марией устроили аврал в гостиной: выбросили старые газеты и журналы в кофейных пятнах, разложили по местам диванные подушки, пропылесосили ковер, посеревший от сигаретного пепла. Почувствовав себя в цейтноте, они засуетились, забегали, как персонажи старой немой ленты.

Когда Лилиан наконец спустилась, она не могла не заметить разительной перемены, но ожидаемого восторга — хотя бы ради Марии — не выказала.

— Мило, — сказала она, на пару секунд задержавшись взглядом на комнате. — Очень мило. Надо мне почаще залеживаться по утрам. — Она улыбнулась и ушла на кухню. По крайней мере, мимоходом чмокнула Марию в лоб, и на том спасибо.

Но затем она отослала дочь наверх переодеваться, и Сакс почувствовал себя лишним. Лилиан существовала в собственном мирке, как будто его и не было, хотя он стоял здесь же, в дверях. Она достала из морозилки пакет настоящего кофе (и как он его не заметил?), поставила чайник на огонь. Одета она была по-домашнему: темные брючки, белая водолазка, туфли без каблуков. Правда, губы накрасила и глаза подвела, даже надушилась. Но что из этого следовало? Ее поведение оставалось для него загадкой — то она открытая, то замкнутая, только что была «здесь», а через минуту мысли ее где-то далеко. Чем больше он пытался в этом разобраться, тем меньше понимал.

Даже после того, как он был приглашен на кофе, Лилиан продолжала хранить молчание, так что оставалось только гадать, рада она неожиданной компании или тяготится его присутствием. Не представляя, о чем говорить, Сакс заметил, что деньги, оставленные на кухонном столе, пришлось спрятать. Он открыл шкафчик и показал на полку. Лилиан равнодушно хмыкнула и тут же уставилась в окно, выходившее во дворик. Не смутившись, Сакс поставил свою кружку и объявил, что готов вручить ей сегодняшний взнос. Не дожидаясь реакции, он пошел к машине за деньгами, а когда через несколько минут вернулся, Лилиан по-прежнему стояла у окна, погруженная в свои мысли. Он подошел к ней, показал тысячу долларов и спросил, куда их положить. Куда хотите, был ему ответ. Ее безразличие начало его раздражать, и, вместо того чтобы оставить деньги на столе, он открыл морозилку и положил туда пачку. Желаемый эффект был достигнут. Лилиан озадаченно посмотрела на него и спросила, зачем он это сделал. Вместо ответа он достал из шкафчика вчерашние пять тысяч и присоединил их к тысяче со словами:

— Замороженные активы. Поскольку я так и не услышал, нужны ли вам эти деньги, мы ваше будущее ненадолго заморозим. До весны. Не возражаете? Весной, когда все зацветет, откроете холодильник и обнаружите, что вы богатая женщина.

В уголках рта зародилась слабая улыбка — Лилиан смягчилась, позволила втянуть себя в эту игру. Она сделала глоток кофе и ответила ему в тон:

— Как можно играть «на интерес», если с вклада не капают проценты?

— Чтобы играть «на интерес», надо проявить интерес к игре.

— Я не сказала, что она мне безразлична.

— Вы и обратного не сказали.

— Когда не говорят «нет», иногда подразумевается «да».

— Или ничего не подразумевается. Поэтому нам лучше закрыть эту тему. Пока вы не определитесь, будем делать вид, что ничего не было.

— Как скажете.

— Чем меньше слов, тем нам обоим спокойнее.

— Хорошо. Однажды я открою глаза и вас не увижу.

— Совершенно верно. Джинн уберется в свою бутылку, и вы о нем благополучно забудете.

Его тактика сработала в том смысле, что атмосфера немного разрядилась. Но чего он добился практически? Довольно скоро, когда в кухню вприпрыжку вбежала Мария в бело-розовом джемпере и туфельках из настоящей кожи, выяснилось, что результат не так уж и мал. Возбужденная и запыхавшаяся, она спросила мать, идет ли Бен с ними в гости. «Нет» вроде бы прозвучало как реплика, что ему пора уходить со сцены, то бишь перебираться в какой-нибудь мотель, но неожиданно последовало приглашение задержаться на неопределенное время. Вернутся они поздно, а пока он может побриться и принять душ. Если же он захочет уйти, то достаточно просто захлопнуть входную дверь. Сакс не сразу нашелся что ответить, между тем Лилиан увела девочку в ванную, а когда они оттуда вышли, уже как-то само собой подразумевалось, что они уезжают, а он остается. Ситуация вдруг повернулась на сто восемьдесят градусов, и, хотя разумного объяснения у него не было, возражать он, понятно, не стал. Через пять минут Лилиан с девочкой сели в давно не мытую синюю «хонду» и исчезли в ярких лучах полуденного солнца.

* * *

В ванной комнате на втором этаже он провел около часа — сначала долго принимал ванну, потом брился. Было как-то странно стоять голым в окружении кремов и лосьонов, губных помад и карандашей для глаз, всевозможных лаков для ногтей и флакончиков с духами. Эта близость одновременно возбуждала и отталкивала. Он оказался в святая святых, где совершались самые интимные ритуалы, но и в ее будуаре дистанция между ними не сократилась ни на йоту. Он мог обнюхать и потрогать ее бутылочки, вымыть голову ее шампунем, побриться ее лезвием, даже почистить зубы ее зубной щеткой, — это лишь доказывало, как мало для нее значили все эти мелочи.

Расслабленный, несколько сонный после ванны, он побродил по комнатам второго этажа, высушивая волосы полотенцем. Комнат было три: детская, спальня Лилиан и совсем клетушка, которая в прошлом, видимо, служила Димаджио кабинетом. Помимо письменного стола и книжного шкафа там обнаружилось столько всякой рухляди (картонные коробки, старая одежда и сломанные игрушки, черно-белый телевизор), что Сакс, сунув туда нос, тут же снова закрыл дверь. Следующей была детская, царство кукол и книжек с картинками, плюшевых зверей и настольных игр, а также детсадовских фотографий на стенах. Несмотря на беспорядок, детская выгодно отличалась от спальни Лилиан. Вот где был вселенский бардак! Постель разобрана, где попало висит одежда и нижнее белье, на портативном телевизоре — две кофейные чашки со следами губной помады, на полу валяются книжки и модные журналы. Прочитав несколько названий (иллюстрированное руководство по восточному массажу, исследование феномена реинкарнации, пара детективных романов, биография Луизы Брукс), Сакс невольно задумался, что может означать такой винегрет. Словно в трансе, он начал один за другим выдвигать ящики с нижним бельем и не спеша перебирать трусики и лифчики, комбинации и чулки. Точно так же он обследовал платяной шкаф. Затем, вспомнив вчерашние угрозы, он переключился на прикроватные тумбочки. Лилиан блефовала — никакого пистолета он не обнаружил.

Телефон был выключен. Стоило только его включить, и он так затрезвонил, что Сакс подскочил от неожиданности. Поднимать трубку он не стал, а просто решил подождать, пока гудки смолкнут. Ждать пришлось долго — чуть ли не двадцать звонков. Когда телефон наконец замолчал, Сакс схватил трубку и набрал номер Марии Тернер в Нью-Йорке. Теперь, когда встреча с Лилиан состоялась, он больше не мог откладывать этот разговор. Пора внести ясность, а главное, облегчить совесть. Он должен с Марией объясниться, принести ей извинения за свой внезапный отъезд.

Сакс предполагал, что она может на него сердиться, но к такому холодному душу он не был готов. Услышав его голос, Мария разразилась бранью, и самыми мягкими именами, которыми она его наградила, были «идиот», «сволочь» и «подлый обманщик». Он никогда не слышал, чтобы она с кем-нибудь так разговаривала, ее возмущение достигло таких пределов, что несколько минут он не мог слова вставить. Сакс был раздавлен. Молча стоя под этим шквальным огнем, он только сейчас осознал то, чего по своей душевной близорукости не понял раньше. Мария влюбилась, и распекала она его не как друг, которому он дал повод (сбежал и даже толком не поблагодарил), а как оскорбленная женщина, брошенная им ради другой. То, что этой «другой» оказалась ее ближайшая приятельница, лишь усугубляло ситуацию. Когда Саксу все же удалось вклиниться, он попытался развеять ее подозрения. Меня сюда привели иные мотивы, сказал он, между мной и Лилиан ничего нет и не могло быть, — но прозвучало это не слишком убедительно, и к прочим его титулам добавился еще один — «наглый лжец». Они, скорее всего, разругались бы насмерть, если бы Сакс вовремя не прикусил язык, и под конец ее гордость одержала победу над гневом, и поток обвинений сам собой иссяк. Она вдруг начала над ним смеяться, а заодно и над собой, потом без всякого перехода разрыдалась, и тут Саксу сделалось совсем скверно, едва ли не так же, как ей. Но вот буря немного улеглась, и разговор вошел в нормальное русло. Никаких особых результатов он не дал, но из него, по крайней мере, ушла враждебность. Мария просила его позвонить Фанни — просто сообщить, что он жив, — но Сакс сказал «нет». Пришлось бы рассказать ей про Димаджио, а он не хочет ставить ее под удар. Чем меньше она знает, тем для нее спокойнее. Зачем без надобности впутывать ее в эту историю? Затем, что она твоя жена, резонно заметила Мария. Полчаса они ходили по кругу, тщетно пытаясь переубедить друг друга. Такие слова, как «морально» и «аморально», теряют всякий смысл на фоне субъективных оценок и произвольных интерпретаций. К чему был весь этот спор? С таким же успехом каждый сразу мог оставить свое мнение при себе. Мария первая не выдержала:

— С тобой говорить бесполезно. Ты меня не слышишь.

— Я тебя слышу, — возразил Сакс, — просто я с тобой не согласен.

— Бен, ты только усложняешь себе жизнь. Чем больше ты замыкаешься в своей раковине, тем труднее будет тебе из нее выйти.

— Я не собираюсь из нее выходить.

— Кто знает. Если они тебя выследят, тебе придется выйти из раковины.

— Никогда они меня не выследят. Разве что ты меня сдашь, но, думаю, ты этого не сделаешь. Я ведь могу на тебя рассчитывать?

— Да, ты можешь на меня рассчитывать, но я не единственная, кто в курсе твоих дел. Теперь и Лилиан все знает, а я не поручусь, что она будет держать язык за зубами.

— Она не проболтается. Это не в ее интересах. Она слишком много может потерять.

— Ты говоришь о здравом смысле, но это Лилиан. У нее мозги устроены иначе. Она играет по другим правилам. Если ты этого еще не понял, тебя ждут серьезные неприятности.

— Ну, с неприятностями у меня полный порядок. Одной больше, одной меньше.

— Бен, уезжай, все равно куда. Садись в машину и, пока Лилиан не вернулась, — подальше от этого дома.

— Не могу. Раз уж ввязался, должен закончить. Это мой шанс, я не могу его упустить из-за каких-то призрачных страхов.

— Тебя затягивает в омут.

— Уже затянуло, и теперь я хочу из него выбраться.

— Есть более простые способы.

— Только не для меня.

На другом конце линии повисла долгая пауза, слышалось прерывистое дыхание. Когда Мария снова заговорила, голос ее дрожал:

— Не знаю, жалеть тебя или вопить от бессилия.

— Не надо ни того, ни другого.

— Ну да. Я просто должна выкинуть тебя из головы, ты это хотел сказать? Тоже выход.

— Тебе решать, Мария.

— Само собой. Тебе тоже — вылезать из омута или еще глубже в него погружаться. Что ж, мое дело тебя предупредить. Я говорила с тобой по-дружески.

Этот разговор перевернул ему душу. Последние слова Марии были как прощание — она от него отступилась. Теперь уже не имело значения, чем были вызваны их разногласия, — ее ревностью, или серьезной озабоченностью, или тем и другим. Важен результат: он больше не сможет к ней обратиться. Даже если она на это не намекала, даже если она была бы рада снова его услышать, между ними повисла плотная завеса неопределенности. Как он теперь обратится к ней за поддержкой, если общение с ним причиняет ей такую боль? Он зашел слишком далеко, сам того не желая, и вот потерял своего последнего союзника, единственного человека, на которого всегда мог рассчитывать. Он провел в Калифорнии всего один день — и уже сжег за собой мосты.

Можно было, конечно, перезвонить и попытаться исправить положение, но Сакс этого не сделал. Он вернулся в ванную, оделся, причесался щеткой Лилиан и принялся за генеральную уборку. До девяти вечера, с короткими перекусами (баночный суп, ливерная колбаса, орешки), он превращал запущенное жилище в образец домашнего уюта. Он, конечно, ничего не мог поделать со старой мебелью, трещинами на потолке или проржавевшим умывальником, но остальное было в его власти. Он драил и мыл, скоблил и чистил комнату за комнатой, этаж за этажом. Привел в порядок туалеты, рассортировал столовые приборы, сложил и спрятал в стенные шкафы одежду, собрал в большой ящик раскиданные повсюду детали «лето» и ампутированные руки-ноги некогда здоровых кукол, расставил по местам игрушечные чайные сервизы. В кухонном шкафчике нашлись гвозди и шурупы, что позволило ему починить обезноженный стол в столовой. Единственным, к чему он не прикоснулся, был кабинет Димаджио. Еще раз совать туда нос ему не хотелось, но, даже преодолей он себя, Сакс все равно не знал бы, как поступить со всем этим хламом.

Между тем его время истекло. Лилиан ясно дала ему понять, что к их возвращению он должен исчезнуть. Следовало сесть в машину и отправиться на поиски какого-нибудь мотеля, но вместо этого он снял туфли и прилег на диване в гостиной. Он решил немного отдохнуть после утомительного рабочего дня. Но вот стрелки часов достигли десяти, а он все не трогался с места. Он понимал, что с Лилиан шутки плохи, но как же ему не хотелось покидать эту безопасную бухту, сама мысль о бесприютном плавании в ночи наполняла его страхом. Да, он своевольничал, но, кто знает, может, это сойдет ему с рук? Наверно, она будет шокирована, застав его дома, зато он расставит все точки над /: так просто она от него не отделается, он стал неотъемлемой частью ее жизни. Реакция Лилиан покажет, дошло ли это до нее.

Сакс решил так: когда она войдет, он притворится спящим. Однако девочки вернулись гораздо позже, чем планировалось, и к тому времени он уснул по-настоящему. Непростительная оплошность — дрыхнуть посреди гостиной с полной иллюминацией, но, как ни странно, обошлось. В полвторого ночи его разбудила хлопнувшая входная дверь. На пороге стояла Лилиан с Марией на руках. Их взгляды встретились, и ему показалось, что по лицу Лилиан пробежала улыбка. Не говоря ни слова, она поднялась на второй этаж. Уложит дочку и спустится вниз, подумал он. И в очередной раз ошибся. Он слышал, как Лилиан приводила себя в порядок в ванной, как затем ушла к себе и включила телевизор. Доносились невнятные голоса и какая-то музыка. Он сидел на диване и ждал, что вот-вот она появится на лестнице и между ними состоится решающее объяснение, но прошло полчаса, телевизор замолчал, а Лилиан все не спускалась. И тогда он понял, что никакого объяснения не будет, — она легла спать. Это была его маленькая победа, но что из нее следует? Он выключил свет, растянулся на диване и еще долго лежал в темноте с открытыми глазами, прислушиваясь к тишине в доме.

* * *

После этой ночи о его переезде в мотель никто не заикался. Сакс прочно обосновался в гостиной на диване. Как-то само собой вышло, что он теперь член семьи, это произошло естественным образом, и обсуждать сей факт было так же бессмысленно, как дерево за окном или камешек на тротуаре. Сакс получил то, о чем мечтал. Но его роль в доме оставалась неопределенной. Все решалось по умолчанию, поскольку прямых вопросов следовало избегать. Он должен был сам обо всем догадываться, с полувзгляда, по неопределенному жесту или исходя из уклончивой фразы определить свое место в доме. Он не столько боялся совершить непоправимую ошибку (хотя в любой момент ситуация могла перевернуться, и тогда Лилиан, не задумываясь, вызвала бы полицию), сколько хотел продемонстрировать образцовое поведение. Не для того ли он здесь — чтобы переписать судьбу набело и жить по справедливости, в согласии с собой? И произойти это должно было с помощью той, кого он избрал инструментом своего перерождения. Оно представлялось ему путешествием, таким долгим нисхождением в темный колодец души, оставалось лишь выяснить, в правильном ли направлении он двигается.

Все было бы проще, будь на месте Лилиан другая женщина, но каждая ночь, проведенная с ней под одной крышей, была для него нелегким испытанием. Ему отчаянно хотелось до нее дотронуться. Наверно, потому, говорил он себе, что его удел — любоваться ее внешностью, в остальном она для него недоступна. Будь она более открытой, более общительной, вероятно, появился бы повод поразмышлять о других ее качествах, и ее женский магнетизм перестал бы на него так действовать. Но, отгороженная от него стеной, она была «просто» эффектной физической оболочкой, обладавшей невероятной силой воздействия: эта плоть дразнила и манила, сердце выпрыгивало из груди, а возвышенные мысли засыхали на корню. Добавился новый элемент — его собственное тело, и уравнение оказалось Саксу не по зубам. Формула, которую он так удачно вывел, больше не годилась. Прямой путь обернулся лабиринтом, из которого надо было лихорадочно искать выход.

Но Лилиан не должна была подозревать, в каком смятении он находится. В этих обстоятельствах он выбрал единственно возможную тактику: отвечать на ее безразличие олимпийским спокойствием, делать вид, что он абсолютно счастлив положением вещей. В ее обществе он держался легко и непринужденно, был дружелюбен и предупредителен, часто улыбался и ни на что не претендовал. Зная, что Лилиан с самого начала относится к нему настороженно, считая способным на некие поползновения (виноват, еще как способен!), он избегал смотреть на нее как-то «не так». Одна ошибка могла стать для него последней. Слишком опытна была Лилиан в таких делах. Она привыкла к оценивающим взглядам мужчин и легко распознала бы в его глазах характерный блеск. Хотя при ней он находился в постоянном, почти непереносимом напряжении, он держался молодцом и не терял надежды. Ни о чем не просил, ни на чем не настаивал и только про себя молился о том, чтобы рано или поздно эта крепость пала. Другого оружия в его распоряжении не было, зато уж этим единственным Сакс пользовался при каждом удобном случае: он демонстрировал такую покорность, такое беззаветное самоуничижение, что его показная слабость превратилась в своего рода силу.

За первые две недели она, кажется, ни разу к нему не обратилась. Сакс понятия не имел, с чем были связаны ее частые и долгие отлучки, и, хотя он дорого дал бы, чтобы это узнать, никаких вопросов, во избежание возможных осложнений, он не задавал. Осторожность превыше знания, вот и держи свое любопытство при себе. Обычно Лилиан уезжала из дому часов в девять-десять, а возвращалась вечером, иногда за полночь. Случалось, приехав к вечеру, чтобы переодеться, она снова исчезала. Пару раз объявилась под утро и, приняв душ, тут же уехала. Можно было предположить, что она проводит вечера с мужчинами, — возможно, с одним, возможно, с разными, — но что она делала днем? Наверно, она где-то работала, но где? С таким же успехом она могла кататься по городу на машине, или сидеть в киношке, или часами глядеть на бухту.

При этом загадочном образе жизни Лилиан держала его более или менее в курсе своих внезапных появлений — скорее ради дочери, нежели для его спокойствия. Говорила она туманно («Сегодня я вернусь поздно» или «Увидимся утром»), но все же это помогало ему как-то планировать время и поддерживать в доме подобие нормального распорядка. Поскольку она часто отсутствовала, забота о Марии почти целиком легла на плечи Сакса. Удивительное дело, с ним Лилиан была холодна как лед, а при этом без колебаний оставляла дочь на его попечение. Значит, подсознательно он вызывал у нее доверие. Это вселяло надежду, хотя Сакс понимал, что его используют, перекладывая родительскую ответственность на плечи так удачно подвернувшегося простака. Но ясно было и другое: с ним она чувствует себя в безопасности, она знает, что он ей друг.

Мария была его утешительным призом, золотой медалькой на шее. Он провожал ее в детский сад и забирал домой, кормил и купал, причесывал и укладывал спать. Он воспринимал эти маленькие радости как приятную неожиданность, и, по мере того как он становился неотъемлемой частью домашней рутины, крепла их дружба. В прошлом Лилиан прибегала к услугам соседки, милейшей миссис Сантьяго, но у той самой была большая семья, и она не могла уделять достаточно внимания чужой девочке. На третий день после появления Сакса Мария твердо заявила, что к миссис Сантьяго она больше не пойдет. С ним ей гораздо лучше, и, если он не против, они будут вместе играть. Сакс ответил, что он «за». Они шли по улице домой, и в тот момент, когда он ответил согласием, детская ручка уцепилась за его большой палец. Какое-то время они шли молча, а потом Мария сказала:

— У миссис Сантьяго есть дети, а у тебя ни мальчика, ни девочки, да?

Сакс с сожалением помотал головой.

— Разве это правильно? Одним все, а другим ничего? Он снова мотнул головой.

— Вот видишь. Теперь у тебя буду я, и всем будет хорошо.

В ближайший понедельник он обзавелся абонентским ящиком на почте, вернул взятую напрокат машину и купил сильно подержанный «бьюик-скайларк» меньше чем за тысячу долларов. Во вторник и среду он открыл одиннадцать сберегательных счетов в разных местных банках. Он посчитал, что это благоразумнее, чем вывалить перед кассиром сто пятьдесят с лишним тысяч сотенными купюрами. Заботился он и о том, чтобы по возможности не обращать на себя внимание, когда будет снимать деньги для Лилиан. Реже появишься — меньше засветишься. Он планировал посещать каждый банк раз в одиннадцать дней, но, когда выяснилось, что для получения тысячи долларов требуется подпись менеджера, он перешел на другую схему: заезжать в два банка и снимать в банкоматах по максимуму, пятьсот «зеленых». Пятьсот в неделю — сущий пустяк, никто ничего не заподозрит. Новый план себя оправдал — гораздо спокойнее всовывать в щель пластиковую карту и пробегать пальцами по клавишам, нежели иметь дело с живым кассиром.

Начало было нервотрепательным. Он подозревал, что деньги Димаджио имели криминальное происхождение, а значит, по компьютеру во все американские банки уже могли разослать серийные номера украденных купюр. Перед ним стояла дилемма: рискнуть и сунуться в банк или держать огромную сумму дома. Сакс выбрал первое. Он пока не знал, насколько Лилиан можно доверять, а бросать наживку в сто пятьдесят тысяч тоже было, по меньшей мере, глупо. Всякий раз, впервые переступая порог очередного банка, он мысленно видел, как кассир, взглянув на предложенные ему купюры, с извинениями уходит и через минуту возвращается вместе с полицейским. Но ничего не случилось. Все, с кем он имел дело, были в высшей степени обходительны. Пересчитав бумажки со скоростью роботов, они улыбались, пожимали ему руку и говорили, что они счастливы иметь дело с таким клиентом. За открытие счетов свыше десяти тысяч долларов он получил в качестве бонусов пять тостеров, четыре мини-транзистора, портативный телевизор и американский флаг.

К началу второй недели его жизнь вошла в колею. Отведя Марию в детский сад, он возвращался пешком домой, мыл посуду, затем садился в машину и ехал в два банка по списку (иногда в три, если у него самого заканчивались деньги). Покончив с этим, он заходил в бар-эспрессо на Телеграф-авеню, садился в уголке и, попивая капуччино, прочитывал от корки до корки «Сан-Франциско кроникл» и «Нью-Йорк тайме». «Дело Димаджио», как ни странно, прошло почти незамеченным. «Тайме» забыла про него еще до отъезда Сакса из Нью-Йорка. Что касается «Кроникл», то ее интереса тоже хватило ненадолго. После двух-трех статей об экологическом движении и обществе «Дети планеты» (за подписью все того же Тома Мюллера) имя Димаджио исчезло с газетных полос. Хотя Сакса это не могло не радовать, он прекрасно понимал, что в любой момент тучи снова могут сгуститься. Вот почему каждое утро начиналось с чтения газет. Это стало для него религией, его ежедневной молитвой. Проштудируй, затаив дыхание, очередной номер. Убедись, что ты не объявлен в розыск. И до следующего утра живи в свое удовольствие.

Остальной день был посвящен хозяйственным делам. Сакс, как любая американская домохозяйка, покупал продукты (важно было, например, не промахнуться с ореховым маслом для Марии), прибирал дом, стирал белье в прачечной самообслуживания. Идя за девочкой в детский сад, он заходил в магазин игрушек и покупал какую-нибудь мелочь — куколку, яркую ленту, книжку с картинками, цветные карандаши, чертика на резиночке, сережки на липучках или, на худой конец, жвачку. Это был не подкуп, а естественное проявление чувств, и чем ближе он ее узнавал, тем больше ему хотелось доставить ей радость. Сакс никогда раньше так близко не общался с детьми, и сейчас он не переставал удивляться, каких это требует усилий. Надо было постоянно приспосабливаться к жизни этого маленького существа. Впрочем, стоило Саксу уяснить для себя некоторые психологические тонкости, и выполнение невинных прихотей Марии стало доставлять ему удовольствие. Даже когда она вроде бы находилась далеко, он все равно был при деле. Эти постоянные заботы оказались не только отличным лекарством от скуки, но и спасали от тяжелых мыслей о собственной персоне.

Каждый день, открывая морозилку и докладывая в пластиковый пакет очередную тысячу, Сакс проверял, не взяла ли что-то Лилиан на свои нужды. Прошло уже две недели, а она так и не потратила ни одной бумажки. Ее самоустраненность, полное безразличие к деньгам ставили Сакса в тупик. Означало ли это, что она не принимает его условия? Или ему таким образом давали понять, что позволение жить в ее доме не имеет под собой финансовой подоплеки? Обе эти взаимоисключающие гипотезы имели право на существование, и ему оставалось только гадать, что же Лилиан думает на самом деле.

Его крепнущая дружба с Марией как будто не производила на нее никакого впечатления. Ни приступов ревности, ни хотя бы ободряющей улыбки. Появившись гостьей в доме и застав их вдвоем на диване за чтением книжки, или рисующими на полу, или устраивающими чаепитие для чинно сидящих кукол, Лилиан бросала «привет», целовала дочь в щечку и тут же уходила к себе, чтобы переодеться и снова уехать. Она была этаким призраком, прекрасным видением, которое появлялось и исчезало, не оставляя следа. Хотелось верить, что она отдает себе отчет в своих поступках, что ее загадочное поведение имеет какие-то разумные объяснения, но Саксу они были неведомы. Возможно, она его просто испытывала, провоцировала этой игрой в «ку-ку!», чтобы посмотреть, надолго ли его хватит. Возможно, она хотела проверить, сломается ли он или окажется таким же крепким орешком, как она сама.

А затем, без видимой причины, все изменилось. В один прекрасный день Лилиан привезла кучу продуктов и с порога объявила, что их ждет грандиозный ужин. Она была чрезвычайно оживленной, сыпала шутками и щебетала без умолку. Столь разительной перемене Сакс мог найти только одно объяснение: Лилиан обкурилась травкой. Они ни разу не садились за стол втроем, но она вела себя так, будто это обычный семейный ужин. Выгнав Сакса из кухни, Лилиан развернулась вовсю, и через два часа последовало приглашение на великолепное рагу из ягнятины и овощей. Хотя на Сакса эта метаморфоза произвела сильное впечатление, он, помня, что ей предшествовало, предпочел не слишком доверять своим глазам. Вдруг это западня, хитрая уловка с целью притупить его бдительность? Поэтому, как ему ни хотелось разделить с Лилиан ее беспечную веселость, он не позволял себе расслабиться. Он был скован и застенчив, с трудом подбирал слова. Куда только подевался тот непринужденный, легкий тон, в каком он с самого начала разговаривал с хозяйкой дома? И получилось, что за столом болтали девочки, а он превратился в стороннего наблюдателя, чтобы не сказать манекена. Когда Лилиан предложила ему еще вина, он замотал головой, в душе обзывая себя болваном и невежей.

— Не бойтесь, — сказала она, наполняя его бокал, — я вас не укушу.

— Знаю, — ответил Сакс— Просто я подумал…

— Много думать вредно, — перебила она его. — Хорошее вино. Пейте и получайте удовольствие.

Но очень скоро все это показалось ему сном. Утром Лилиан уехала ни свет ни заря и вернулась только через сутки, и всю эту неделю она где-то пропадала. Сакс окончательно запутался. Он уже сомневался даже в собственных сомнениях. Вся эта безумная ситуация, похоже, его надломила. Зря он не послушался советов Марии Тернер. Нечего ему здесь делать, надо сваливать, пока не поздно. В какой-то момент он даже подумал о том, чтобы прийти в полицию с повинной. По крайней мере, покончит с мучительной неопределенностью. Чем швырять деньги на ветер из-за какой-то вздорной бабы, лучше потратить их на хорошего адвоката. Глядишь, отмазал бы от тюрьмы.

И вновь его ждал сюрприз. Сакс уже засыпал, когда на втором этаже послышались шаги. Он решил, что это Марии понадобилось в туалет, но кто-то уже спускался по лестнице. Пока он успел сообразить, что к чему, щелкнул выключатель, и в глаза ему ударил свет. Он инстинктивно закрылся рукой, а через несколько секунд разглядел Лилиан в махровом халате, сидящую в кресле напротив.

— Нам надо поговорить, — сказала она.

Он молча смотрел, как она достала из кармана сигарету и закурила. От ее самоуверенности и вызывающего поведения не осталось и следа, в голосе чувствовалась какая-то нерешительность и даже уязвимость. Она положила спички на кофейный столик перед собой. Машинально проводив взглядом ее руку, Сакс обратил внимание на спичечную обложку — ярко-зеленые буквы на розовом фоне. Это была реклама секса по телефону, и в тот миг его словно озарило: нет ничего бессмысленного, все на свете взаимосвязано.

— Я больше не хочу, чтобы вы думали обо мне как о чудовище, — начала Лилиан.

В последующие два часа он узнал о ней больше, чем за эти недели. Она говорила с ним так, что накопившиеся в нем обиды быстро куда-то улетучились. Нет, она ни за что перед ним не извинялась, и нельзя сказать, чтобы он верил каждому ее слову, просто при всей своей настороженности и подозрительности он понял: ей пришлось так же несладко, они оба в равной степени измучили друг друга.

Но он это понял не сразу. Вначале ее исповедь показалась ему театральной игрой с целью пощекотать ему нервы. Он даже всерьез решил, что она прознала о его намерении тихо смыться — как будто она умела читать чужие мысли! Отсюда он сделал вывод: она пришла, чтобы его задобрить и не дать ему уехать, пока он сполна не рассчитается. Голова у него пошла кругом, и, если бы Лилиан сама не заговорила о деньгах, он бы еще долго продолжал заблуждаться на ее счет. Именно в этот момент разговор повернул в новое русло. Ее слова настолько не вязались с его представлениями о ней, что Сакс устыдился и с этой минуты начал по-настоящему слушать ее, не отвлекаясь на собственные фантазии.

— Вы дали мне уже около тридцати тысяч, — сказала Лилиан. — С каждым днем сумма растет, и вместе с ней растет мой страх. Я не знаю, как долго вы собираетесь заниматься благотворительностью, но и этих денег более чем достаточно. Мне кажется, мы должны остановиться, пока не поздно.

— Мы не можем остановиться, — возразил Сакс. — Это только начало.

— Боюсь, я этого не выдержу.

— Выдержите, Лилиан. Такого сильного человека я еще не встречал. Выдержите, если не будете постоянно себя изводить по этому поводу.

— Я не сильный человек и не добрый человек. Когда вы меня узнаете поближе, вы еще пожалеете, что переступили порог моего дома.

— Эти деньги связаны исключительно со справедливостью, которая должна быть одна для всех, добрых и недобрых.

И тут она заплакала, не отворачивая лица и не смахивая слез, как будто их и не было. Это был отважный плач, Лилиан одновременно обнажала боль и отказывалась признавать себя побежденной, что вызывало у него безусловное уважение. Пока она не замечала этих слез, они ее не унижали.

Говорила по большей части Лилиан, как бы нанизывая на длинный шампур бесконечный ряд сожалений и самооговоров, перемежаемых колечками дыма. Хотя Сакс с трудом поспевал за странной логикой, он Лилиан не перебивал из опасения, что одно неверное слово или не вовремя заданный вопрос могут выбить ее из заданного ритма. Она несла что-то про некоего Фрэнка, потом перескочила на Терри, а затем стала рассказывать про последние годы своего брака. Так она вышла на тему полицейского расследования (после обнаружения тела Димаджио ее допрашивали), но, оборвав себя на полуслове, заговорила о том, что хотела уехать из Калифорнии и начать все заново. Уже, можно сказать, собралась, когда он, Сакс, свалился как снег на голову и поломал все ее планы. Она окончательно запуталась: куда бежать и откуда? Он ждал продолжения, но тут Лилиан ни с того ни с сего начала хвалиться, как она в одиночку тянет семью. Она работала профессиональной массажисткой и попутно снималась для каталогов крупных магазинов, что позволяло им сводить концы с концами. Эту тему она бросила так же неожиданно, как начала, словно посчитав ее неважной, и опять полились слезы.

— Все образуется, — утешал ее Сакс, — вот увидите. Худшее — позади, только вы этого пока не осознали.

Видимо, это было то, что она хотела услышать, потому что разговор закончился на мажорной ноте. Ни к чему конкретно они не пришли, просто Лилиан успокоилась, ее тронули слова ободрения. Перед тем как уйти наверх, она приобняла его в знак благодарности, и ему пришлось сдержаться, чтобы не ответить излишне пылким ответным объятием. И все же то было ни с чем не сравнимое мгновение, краткий миг настоящей близости. Ощущая под халатом голое тело, он целомудренно поцеловал ее в щечку и при этом подумал: «Начинается новый период наших отношений. Все, что случилось до этой минуты, вычеркнуто и забыто».

Утром Лилиан, как всегда, уехала из дому, пока Сакс отводил девочку в детский сад. Зато на кухонном столе его ждала короткая записка, дававшая пищу самым смелым, самым несбыточным надеждам. «Спасибо за эту ночь. XXX». Вместо имени она поставила значки поцелуев, и этот вроде бы пустяк согрел его душу. Даже если это произошло без задней мысли, чисто рефлекторно, как люди часто подписываются, все равно здесь просматривался скрытый намек. Тот же секс-код — три X — был замечен им этой ночью на спичечной обложке в ее руках, и одно предположение, что она сделала это сознательно, с целью вызвать у него такую ассоциацию, подействовало на Сакса возбуждающе.

После этой записки он сделал то, чего делать не следовало. Он понимал, что это ошибка, что он потерял голову, но остановиться уже не мог. Покончив с утренними обязанностями, он нашел в телефонном справочнике адрес массажного салона (Шаттак-авеню, в северной части Беркли), где работала Лилиан, и поехал туда, не удосужившись заранее позвонить и записаться на прием. Он хотел сделать ей сюрприз, непринужденно так, по-приятельски, зайти и переброситься с ней несколькими словами. Если в этот момент у нее не будет клиента, он попросит сделать ему массаж. Вполне законный предлог понежиться под ее пальцами. А пока длится приятная процедура, он может успокаивать себя мыслью, что помогает ей зарабатывать на жизнь. Он уже заготовил фразу: «Никогда не отдавал себя в руки профессионала и вот решил попробовать, что это такое». Он без труда нашел нужную вывеску, но, когда он спросил Лилиан Стерн, хозяйка салона обдала его холодом.

— Лилиан Стерн ушла отсюда еще весной, и с тех пор я ее не видела.

Вот уж чего он не ожидал. Сакс вышел на улицу с ощущением, что его предали. Она соврала ему на голубом глазу. В тот вечер Лилиан домой не приехала, и слава богу, — встретившись с ней лицом к лицу, он не испытал бы ничего, кроме неловкости. Да и что он мог ей сказать? Признайся Сакс в том, где был, и на их отношениях пришлось бы поставить крест. А может, оно и к лучшему. Все сразу встало на свое место. Надо быть поосторожнее со своими чувствами. Импульсивные поступки, порывы энтузиазма — обо всем этом надо забыть. Сакс получил хороший урок, и теперь важно было его не забыть.

Но он его забыл уже на следующий день. Уложив Марию в постель, он устроился на своем диване в гостиной с книжкой о реинкарнации. То, что Лилиан увлекается такой белибердой, приводило его в ужас, и сейчас он переворачивал страницы с этаким мстительным сарказмом: дескать, это ли не доказательство ее ограниченного ума и обывательских интересов? Невежественная баба, чья голова забита модными выдумками и плохо переваренными идеями, — и от этого человека он ждет какого-то понимания? Он уже собирался с гримасой отвращения бросить книжку на столик, когда в дом вошла Лилиан, хмельная, раскрасневшаяся, в коротеньком черном платье в облипочку… и он невольно расплылся. Лилиан была убийственно хороша. Она стояла прямо перед ним, и он не мог отвести от нее восхищенных глаз.

— Салют, малыш, — весело сказала она. — Ты по мне скучал?

— Смертельно, — произнес он ей в тон. — Двадцать четыре часа в сутки.

Сказано как будто в шутку, с такой наигранной бравурностью, но в том-то и дело, что это была чистейшая правда.

— Это хорошо, потому что я по тебе тоже скучала. Она хохотнула и с раскинутыми руками крутанулась на носочках вокруг своей оси, как модель перед камерой.

— Как тебе мое платье? Шестьсот баксов на сейте. Ничего покупочка?

— Оно стоит этих денег. И размерчик подходящий. Еще бы на размер меньше — и что бы я делал со своим воображением? С таким же успехом ты могла бы вообще ничего не надевать.

— В этом весь смысл. Простенько и соблазнительно.

— Насчет «простенько» не уверен, а вот «соблазнительно» — это в самую точку.

— Но не вульгарно, правда?

— Нисколько. Оно слишком хорошо сшито, чтобы быть вульгарным.

— Ты меня успокоил. Мне сказали, что оно вульгарно, и, прежде чем его снять, я решила проверить на тебе.

— Снять? Уже? Ты хочешь сказать, что дефиле закончено?

— Именно это я и хочу сказать. По-твоему, старая больная женщина должна крутиться перед тобой до утра?

— Жаль. Я только начал получать удовольствие.

— Иногда до тебя доходит, как до жирафа, ты это знаешь?

— Возможно. В сложных материях я разбираюсь довольно неплохо, а вот с простыми бывает затык.

— К примеру, снять с девушки платье. Если ты будешь долго собираться, я сделаю это сама, но ты много потеряешь.

— Это точно. Тем более дело, по-моему, нехитрое. Ни пуговиц, ни крючочков, ни молнии. Потянуть снизу вверх — и все дела.

— Или сверху вниз. Выбор за вами, мистер Сакс. Через несколько мгновений платье валялось на полу.

В том, как Лилиан на него набросилась, было сочетание неистовства и игры. Она словно совершала короткие набеги на врага, и, надо сказать, враг сразу сдался на милость победителя. Сакс знал, что она навеселе, но даже если дело было только в этом, в градусах, да еще, возможно, в скуке, он не возражал. Другого такого случая, скорее всего, больше не представится, и после четырех недель бесплодного ожидания чуда он не собирался упускать свой шанс.

Они занялись любовью на диване, а продолжили в спальне. Даже после того как алкоголь перестал действовать, пыла у нее не убавилось — Лилиан отдавалась ему с таким самозабвением и внутренней сосредоточенностью, что если у него и были какие-то сомнения в ее искренности, они должны были рассеяться. Она его выпотрошила, разобрала по косточкам. Но это еще не самое удивительное. Проснувшись наутро и обнаружив, что лежат в одной постели, они занялись тем же, и в какой-то момент, когда первые лучи солнца еще не дотягивались до самых темных углов, Лилиан сказала, что любит его, и ее глаза не обманывали.

Он гадал, чем была вызвана такая метаморфоза, но спросить прямо не решался, просто молча принял как данность. Его подхватила волна невыразимого блаженства, а куда она понесла, не суть важно. В одну ночь они с Лилиан стали парой. Она снова занялась домом и вспомнила про материнские обязанности. Теперь она постоянно была рядом, и в ее взгляде он читал слова, услышанные от нее в их первую ночь. Миновала неделя, и с каждым днем крепла его уверенность в том, что это всерьез и надолго. Он устроил для нее настоящие загулы по магазинам — платья и туфли, шелковое белье, рубиновые серьги, жемчужное ожерелье. Они кутили в дорогих ресторанах, болтали обо всем подряд, строили планы и трахались до полного изнеможения. Так хорошо просто не бывает, но он уже не соображал, как должно быть. Если на то пошло, он вообще ничего не соображал.

Трудно сказать, как долго это могло бы продолжаться. Если бы речь шла только о них двоих, возможно, из этой гремучей смеси, из этой вулканической лавы, несмотря ни на что, и вышло бы нечто путное. Возможно, на новом месте они смогли бы начать новую жизнь. Однако вмешались другие реалии. И двух медовых недель не прошло, как набежали первые тучки. Любовь любовью, но они нарушили семейное равновесие, отчего пятилетняя Мария была не в восторге. Хотя она снова обрела мать, зато потеряла лучшего друга, а в таком возрасте это равносильно крушению целого мира. Почти месяц они с Саксом прожили в своем маленьком раю. Она была его единственной и неповторимой, он нежил и баловал ее, как никто и никогда. И вдруг, без всякого предупреждения, ее бросили. Он перебрался в мамину постель и, вместо того чтобы проводить с ней, Марией, все свое время, пропадал неизвестно где, а ее оставлял на каких-то беби-ситтеров. Она не могла простить матери, что та вклинилась между ними, и не могла простить Саксу его измены. В общем, через три или четыре недели такой жизни ласковый и отзывчивый ребенок превратился в маленького тирана, поминутно закатывающего истерики со слезами.

В воскресенье утром Сакс предложил по-семейному провести день в Розарии.[22] В кои-то веки Мария пребывала в хорошем расположении духа. Лилиан положила в багажник старое стеганое одеяло, и они отправились в другой конец города. Поначалу все шло отлично. Пока утренний туман рассеивался, Сакс с Лилиан валялись на одеяле, а девочка мирно устроилась на качелях. Даже когда через какое-то время она сорвалась с «лианы» и в слезах прибежала к ним, казалось, не было серьезного повода для беспокойства. Лилиан прижала дочь к себе и с особой нежностью поцеловала красную метку на виске. Проверенное лекарство, подумал Сакс. Однако в данном случае оно не сработало. Хотя это была обычная царапина, Мария не успокаивалась, хуже, закатила такую истерику, что начала захлебываться. Лилиан, сохраняя спокойствие, снова прижала ее к себе, но девочка вырвалась с криком, что ей сделали больно, и со злостью оттолкнула мать. В глазах Лилиан промелькнула обида, а потом и гнев. Назревала война. Метрах в двадцати от них, на прогулочной дорожке, остановилась тележка мороженщика, и Сакс, пустив в ход свою самую любезную улыбку, спросил Марию: «Мисс, как насчет мороженого? Оно приятно остудит вашу светлость». Не дожидаясь ответа, он побежал к цветастому зонтику. Выбирать пришлось из шестнадцати сортов. Несколько растерявшись, он остановился на смеси фисташкового и тутти-фрутти. По крайней мере, название должно ее позабавить. Ничего подобного! Мария, по лицу которой продолжали течь слезы, хотя уже только ручейками, подозрительно посмотрела на зеленый шарик, потом осторожно надкусила и тут же выплюнула с такой гримасой, словно ее хотели отравить: «Фу!» Истерика вошла в новую фазу: девочка в ярости запустила мороженым в Сакса. На рубашке остались жирные следы. Лилиан подлетела к дочери и залепила ей пощечину.

— Мерзавка! — закричала она. — Неблагодарная свинья! Я тебя убью! Ты меня поняла? Убью на месте, и никто тебе не поможет!

Мария попятилась и не успела закрыться рукой, как получила еще одну увесистую оплеуху.

— Прекрати! — Голос Сакса задрожал от гнева. Он с трудом сдержался, чтобы не швырнуть Лилиан на землю. — Не смей трогать ребенка, слышишь?

— А вы кто такой, мистер? — вспыхнула она. — Это мой ребенок, и я буду делать с ним все, что сочту нужным!

— Не смей ее бить, я этого не позволю.

— Она получит по заслугам, а ты, умник, прикуси язык.

Дальше — больше. Минут десять они собачились, и, если бы не десяток людей вокруг, один бог знает, как далеко они бы зашли. В конце концов оба сумели взять себя в руки и даже поцеловались в знак примирения. Инцидент вроде был исчерпан. Они втроем сходили в кино, потом поужинали в китайском ресторане, потом вместе уложили Марию спать. Все худшее осталось позади. Но это им только казалось. На самом деле это было началом конца. До отъезда Сакса оставалось пять недель. От былой идиллии ничего не осталось.

* * *

16 января 1988 года перед зданием суда в городке Тернбулл, Огайо, взрывом бомбы была уничтожена небольшая статуя Свободы. Все сошлись на том, что это хулиганская выходка подростков, обычный акт вандализма без политической подоплеки, но, поскольку речь шла о национальном символе, средства массовой информации отреагировали на событие. Не прошло и недели, как при аналогичных обстоятельствах взлетела на воздух статуя Свободы в Данбурге, Пенсильвания. Небольшой взрыв среди ночи, никаких жертв. Неизвестно, стоял за этим один человек или вторая акция была просто копией первой — так называемое подражательное преступление. В тот момент общественность эти события не слишком взволновали, но известный сенатор от консервативной партии сделал публичное заявление, в котором осудил «эти безобразные выходки» и призвал виновных к порядку. «Это не смешно, — сказал сенатор. — Вы не просто уничтожили собственность, вы осквернили национальную реликвию. Американцы любят свою статую, и подобные „шутки“ не вызывают у них ничего, кроме возмущения».

Около ста тридцати масштабных моделей статуи Свободы стоят в публичных местах по всей Америке — в парках, перед городскими ратушами, на крышах общественных зданий. В отличие от флага, который раскалывает нацию в не меньшей степени, чем ее объединяет, статуя как символ не вызывает споров. Одни американцы гордятся своим флагом, другие его стыдятся; кто-то считает его святыней, а кто-то готов на него плюнуть, или вывалять его в грязи, или даже сжечь. Статуе Свободы это не грозит. Последние сто лет она возвышается над политическими и идеологическими бурями, стоя незыблемо на пороге страны как олицетворение лучшего, что в нас есть. Она связана не столько с реальностью, сколько с надеждой, не столько с фактами, сколько с верой, и едва ли сыщется человек, готовый осудить то, что она собой отождествляет: демократию, свободу, равенство перед законом. Это лучшее, что Америка предложила миру, и, как бы мы ни сокрушались по поводу ее неспособности соответствовать этим идеалам, сами идеалы хороши. Они согревали сердца миллионов людей. Они подарили всем нам надежду, что когда-нибудь мы будем жить в более достойном мире.

Через одиннадцать дней после пенсильванского взрыва пришел черед статуи в одном из городских парков штата Массачусетс. На этот раз взрыву сопутствовало послание. Утром следующего дня в офис газеты «Спрингфилд рипабликэн» позвонил неизвестный и зачитал следующий текст: «Проснись, Америка. Хватит проповедовать одно, а делать другое. Если ты не хочешь, чтобы на воздух взлетали статуи, докажи, что ты порываешь с лицемерием. Сделай для своих граждан что-нибудь получше, чем бомбы. Иначе мои бомбы будут продолжать взрываться». И подпись: Призрак Свободы.

В последующие полтора года в разных концах страны были взорваны еще девять статуй. У всех это на слуху, и нет надобности подробно распространяться обо всех подвигах Призрака. В некоторых городах возле статуй был поставлен круглосуточный караул из числа добровольцев Американского легиона, представителей «Клуба лосей»,[23] школьников-футболистов и членов местных организаций. Но не везде граждане проявили должную бдительность, и Призрак все так же оставался неуязвимым. После очередного его удара наступала достаточно долгая пауза, и у многих возникало ощущение, что в этом деле поставлена точка. Но затем, как снег на голову, он обрушивался на новый город, в тысяче миль от прежнего, и устраивал очередную заварушку. Возмущенных его действиями хватало, хотя кое-кто разделял его взгляды. Их было меньшинство, но Америка страна большая, так что на круг выходило не так уж мало. Для них Призрак сделался таким современным Робин Гудом. Я думаю, главную роль в этом сыграли заявления, с которыми он регулярно выступал после каждого взрыва. Всегда краткие, они раз от разу все лучше — точнее, поэтичнее, оригинальнее — выражали его разочарование страной. «Каждый одинок, — начиналось одно из посланий, — поэтому нам не к кому больше обратиться, кроме как друг к другу». Или: «Демократия сама в руки не плывет. Если за нее не бороться день за днем, мы рискуем ее потерять. В нашем распоряжении одно оружие — Закон». Или: «Забывая о детях, мы убиваем себя. Мы существуем в настоящем лишь постольку, поскольку наша вера обращена в будущее». В отличие от типичных террористов с их громогласной риторикой и воинственными требованиями, Призрак не просил невозможного. Все, чего он хотел, это чтобы Америка заглянула в себя и очистилась. В этом смысле в его призывах слышалось что-то библейское; то был не крик политического активиста, а скорее тихий голос измученного пророка. В сущности, он просто говорил вслух то, о чем про себя думали многие, и в некоторых кругах люди открыто его поддерживали. От его бомб никто не пострадал, рассуждали они, и если эти пустячные взрывы заставили кого-то пересмотреть свои взгляды на жизнь, так, может, игра стоила свеч?

Откровенно говоря, я не очень-то следил за развитием этой истории. В мире происходили вещи поважнее, и всякий раз, когда это имя, Призрак Свободы, попадалось мне на глаза, я от него отмахивался как от психа, еще одной проходной фигуры в анналах американского безумия. Даже прояви я больший интерес, поди догадайся, что Призрак и Сакс — одно лицо. Это было слишком круто для моего воображения, слишком невероятно, поэтому сомневаюсь, что я увидел бы какую-то связь. А с другой стороны (странно, да?), если кого-то я и вспоминал, читая про подвиги Призрака, так это Сакса. Со дня его исчезновения прошло около четырех месяцев, когда появились первые статьи о взрывах, и по ассоциации со статуей Свободы в моей памяти сразу возникал он. Тут все переплелось: его исторический роман, и обстоятельства его падения два года назад, и когда-то мною услышанный рассказ его матери об их путешествии на остров Бедлоу. Каждый раз, читая о Призраке, я думал о Бене. Меня захлестывали воспоминания, и сердце щемило от желания его увидеть.

Но этим все и ограничивалось. Призрак был не более чем знаком потери моего друга, катализатором моей личной боли, на него самого я год с лишним не обращал никакого внимания. Поворот случился весной восемьдесят девятого, когда я включил телевизор и увидел, как на площади Тяньаньмэнь протестующие китайские студенты сняли покрывало с довольно грубой имитации статуи Свободы. В тот момент я понял, что недооценивал силу воздействия этого символа. Он воплощал не только американскую — всечеловеческую идею, и Призрак сыграл важную роль в возрождении идеи свободы. Напрасно я от него так легко отмахнулся. Он вызвал подземный толчок, и теперь поднявшиеся волны накатывали по всей линии побережья. Что-то произошло и в самом воздухе. Я гулял по весеннему городу, и мне казалось, асфальт вибрирует под ногами.

Какое-то время назад я начал новый роман, и, когда мы с Айрис проводили лето в Вермонте, я уже ни о чем другом не в состоянии был думать. Даже то, что я работал во флигеле Сакса, в ситуации, располагающей к мистике, не могло выбить меня из ритма. Приходит момент, когда книга завладевает тобой, когда придуманный тобой мир становится важнее реального. Я даже не задумывался, что сижу на. стуле Сакса, пишу за столом Сакса, дышу тем же воздухом, каким дышал Сакс. Я просто-напросто получал удовольствие от его незримого присутствия. Известие, что я пишу в его кабинете, думаю, Сакса обрадовало бы. А для меня он был таким гостеприимным домовым; злые духи не жили под этой крышей. Я чувствовал себя здесь желанным. И хотя я разделял точку зрения Айрис, что Сакса мы уже не увидим, ибо его нет в живых, ощущение, что мы понимаем друг друга с полуслова, осталось.

В начале августа Айрис, забрав Соню, уехала в Миннесоту на свадьбу подруги детства. Дэвид должен был вернуться из летнего лагеря в конце месяца. Так я оказался один на один со своим романом. Без Айрис уже на второй день моя жизнь идет наперекосяк: в холодильнике пусто, работы невпроворот, бессонные ночи, беспричинная тревога. С Айрис я всегда легко засыпаю, но стоит ей куда-то уехать, как я не могу сомкнуть глаз. Зажигаю ночник и до двух-трех часов утра маюсь без сна. Об этом можно было бы не говорить, если бы этот привычный цикл не повторился прошлым летом в Вермонте, почему я и бодрствовал, когда пожаловал ночной гость. Я читал в постели какой-то дурацкий детектив, неизвестно кем сюда привезенный, и вдруг услышал шуршание покрышек на проселочной дороге. Часы показывали без десяти два. Я ожидал, что машина проедет мимо, но она замедлила ход, свет от дальних фар полоснул по моему окну, передний бампер зацепил кусты боярышника перед домом, и через несколько секунд машина стояла во дворе. Я быстро натянул брюки и побежал на первый этаж. Мотор заглох. Думать было некогда. На кухне я схватил со стола самый большой нож и замер в ожидании грабителя или маньяка. Так прошло десять или пятнадцать секунд. Мои нервы были на пределе.

Неизвестный вошел в дом и первым делом повернул выключатель. Я не успел выскочить из засады — передо мной стоял Сакс. Но прежде чем до меня это дошло, какую-то долю секунды я уже считал себя покойником. Он сделал пару шагов в сторону кухни и, увидев меня с ножом в руке, готового к прыжку, остановился как вкопанный.

— Господи, — выдохнул он. — Это ты.

Я хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Я увидел свет в окне, — продолжал он, явно не понимая, как я здесь оказался, — и решил, что это Фанни.

— Это не Фанни, — с трудом выдавил из себя я.

— Теперь вижу.

— И передо мной — не ты. Я, наверно, сплю. Все знают, что ты умер. Лежишь в лесу, в яме, присыпанный землей и грудой прелых листьев.

* * *

Я пришел в себя не сразу, но все же довольно быстро. Если не считать прибавившихся седых волос, Сакс не изменился — тот же ясный взгляд, такой же поджарый. Вероятно, это помогло мне взять себя в руки. Я увидел не потустороннего призрака, а своего прежнего друга, оживленного и словоохотливого. Мне понадобилось минут пятнадцать, чтобы свыкнуться с мыслью: передо мной живой Сакс.

Прежде чем мы сели, он несколько раз извинился за свою неадекватность — очень уж неожиданным для него оказалось мое присутствие в доме. В данных обстоятельствах можно было не извиняться.

— Это из-за ножа. Если бы я наткнулся на человека, желающего меня пырнуть, я бы тоже малость ошалел.

— Ты только не подумай, что я тебе не рад. Просто я не ожидал тебя здесь застать.

— А с чего бы тебе радоваться? Сто лет не виделись и еще столько же могли не увидеться.

— В тебе говорит обида, я понимаю.

— Не думаю. Во всяком случае, до сих пор так не думал. Поначалу — да, ты меня разозлил, но через пару месяцев это прошло.

— А потом?

— Потом появился страх за тебя, и это чувство вытеснило все остальные.

— А Фанни? Ей тоже было за меня страшно?

— Фанни смелая. Она не переставала верить, что ты жив.

Сакс улыбнулся, довольный моим ответом. До этого момента можно было лишь гадать, надолго ли он приехал, но тут он подвинул стул и уселся с таким видом, будто принял важное решение.

— Что курим? — спросил он с улыбочкой.

— То же, что всегда. «Шиммельпеннинкс».

— Ну что ж, выкурим твои сигары под бутылочку винца.

— Ты, наверно, устал.

— А как ты думаешь? Проехать четыреста миль. Но ты ведь хочешь поговорить, а?

— До утра терпит.

— Утром у меня может не хватить пороху.

— У тебя есть силы на разговор?

— У меня есть силы на разговор. Вообще-то я не собирался открывать рот, пока не увидел тебя с ножом.

Я давно живу под девизом: «держи свои мысли при себе». А сейчас передумал. Не потому, что не в силах больше жить с этим грузом, просто решил: кто-то должен знать, на случай, если со мной что-то случится.

— А почему с тобой должно что-то случиться? — спросил я.

— Я нахожусь на грани, удача в любой момент может от меня отвернуться.

— Зачем тогда мне рассказывать?

— Ты мой лучший друг, и ты умеешь хранить секреты. — Он выжидающе смотрел мне в глаза. — Ты ведь умеешь хранить секреты?

— Наверно. По правде сказать, мне никогда не доверяли настоящих секретов, так что у меня не было случая проверить.

Так все началось — с загадочных фраз и намеков на фядущую катастрофу. Я принес из кладовки бутылку виски, взял из сушилки два стакана, и мы отправились во флигель, где я держал сигары. Пять часов, преодолевая усталость с помощью сигар и спиртного, Сакс рассказывал мне свою сагу. Мы как сели друг против друга, разделенные письменным столом со всеми моими черновиками, так ни разу и не встали с кресел. Неровное пламя свечей бликовало на лицах и окружающих предметах. Он говорил, я слушал, и постепенно передо мной разворачивалась картина дотоле скрытой от меня жизни — той самой, о которой я сейчас повествую. Еще до того, как он открыл рот, я знал, что речь пойдет о чем-то экстраординарном, иначе зачем было уходить в подполье и создавать у нас впечатление, что его уже нет в живых? И раз уж Сакс вернулся, я был готов к самым невероятным, самым фантастическим откровениям, к событиям, до которых сам я никогда бы не додумался. Я, конечно, не ждал именно такого поворота, но что-то в этом роде напрашивалось, поэтому, когда Сакс начал свой рассказ с вопроса: «Тебе о чем-нибудь говорит такое имя — Призрак Свободы?» — я даже глазом не моргнул.

— Так вот чем ты занимался, — сказал я, опережая объяснения. — Значит, этот большой оригинал, взрывающий статуи, не кто иной, как ты. Неплохая работенка — поди, заполучи такую. Но кто выбрал тебя в качестве мировой совести? Последний раз, когда мы виделись, ты писал роман.

Чтобы ответить на мой вопрос, ему потребовалась целая ночь, и все равно остались пробелы, которые мне самому предстояло заполнить. Идея вызревала в его голове поэтапно, начиная с момента оплеухи, полученной маленькой Марией в Розарии, и заканчивая разрывом с Лилиан. А в промежутке его медленно, но властно увлекала тропа Димаджио, пока образ жизни человека, которого он убил, не превратился в навязчивую идею.

— Однажды я набрался духу и вошел в его комнату, — сказал Сакс— С этого, думаю, все началось. Я сделал первый шаг к действию. Раньше я боялся даже дверь открыть. От одной мысли, что я там могу найти, мурашки пробегали по коже. И вот однажды Мария была в детском саду, Лилиан куда-то ушла, а я маялся, места себе не находил. И наконец решился. Как и следовало ожидать, личных вещей Димаджио там не осталось — ни писем, ни документов, ни дневников или телефонных книжек, никаких свидетельств его семейной жизни. Зато я наткнулся на несколько его книг. Три или четыре тома Маркса, биография Бакунина, памфлет Троцкого о расовых отношениях в Америке и прочее в том же духе. А в нижнем ящике письменного стола я нашел его диссертацию в черном переплете. Ключевой момент. Если бы не эта диссертация, скорее всего, ничего бы не было.

В исследовании на четырехстах пятидесяти страницах переоценивались биография и сочинения Александра Беркмана, — продолжал Сакс. — Наверняка тебе приходилось слышать это имя. Анархист Беркман стрелял в Генри Клея Фрика, чей дом на Пятой авеню сейчас превращен в музей. Дело было в тысяча восемьсот девяносто втором году во время забастовки сталелитейщиков, когда Фрик вызвал целую армию полисменов и те открыли огонь по безоружным рабочим. Двадцатилетний Беркман, еврейский радикал, выходец из России, отправился в Пенсильванию, чтобы убить толстосума-капиталиста. Фрик выжил после покушения, а Беркман угодил за решетку на четырнадцать лет. Выйдя на свободу, он выпустил книгу «Тюремные мемуары анархиста», продолжая активно заниматься политикой, в основном вместе с Эммой Голдман. Он издавал газету «Мать земля», пропагандировал доктрину о свободе воли, выступал застрельщиком рабочих забастовок. Когда Америка вступила в Первую мировую войну, его снова посадили в тюрьму, на этот раз за антивоенную агитацию. После отсидки его и Эмму Голдман выслали в Россию. Во время прощального ужина пришло известие, что только что умер Фрик. Реакция Беркмана была короткой: «Бог его депортировал». Неплохо сказано, да? В России он быстро расстался со своими иллюзиями. Большевики, по его мнению, предали идеалы революции, заменив одну форму деспотии другой, и после Кронштадтского мятежа в двадцать первом году он решил вторично эмигрировать. Последние десять лет жизни он провел на юге Франции. При всей своей работоспособности (он опубликовал книгу «Азбука коммунистического анархизма», занимался переводами и издательской деятельностью, даже успевал писать за других) он бы не прожил без помощи друзей. В тридцать шестом году, тяжелобольной, уставший от подачек, он выстрелил себе в висок.

Хорошая была диссертация. Немного нескладная и дидактичная, но зато страстная и глубокая — умное, серьезное исследование. Уже тот факт, что Димаджио оказался человеком неординарным, вызывал уважение. Зная его дальнейшую деятельность, я воспринимал это как нечто большее, чем академический опус. Это была важная фаза в его духовном развитии, попытка сформулировать собственные идеи о политическом переустройстве. И без прямых деклараций чувствовалось: он одобряет Беркмана и убежден, что некоторые формы политического насилия морально оправданы. При правильном подходе оно может стать эффективным инструментом для раздувания социальных конфликтов и, попутно, просвещения общества в вопросах институциональной власти.

После этого я уже не мог остановиться. Димаджио не выходил у меня из головы: я сравнивал себя с ним, я задавался вопросом, почему случай нас свел на лесной дороге в Вермонте. Это было какое-то космическое притяжение, действие высшей силы. От Лилиан я знал, что он был солдатом во Вьетнаме и что война вывернула его наизнанку, домой он вернулся с новым взглядом на Америку, на большую политику, на собственную жизнь. Поразительная штука: из-за этой войны я, пацифист, оказался за решеткой, а он, отвоевав, пришел к тем же убеждениям. Мы оба стали писателями, оба считали, что страна нуждается в фундаментальных переменах. Вот только я скис, начал пописывать пустые статейки и претенциозные эссе, а Димаджио продолжал развиваться, двигаться вперед и нашел в себе смелость осуществить свои идеи на практике. Я не хочу сказать, что надо сжигать поселки лесозаготовителей, просто я завидовал человеку дела. Сам я пальцем не пошевелил для достижения какой-нибудь цели. Только и умел брюзжать да возмущаться, так сказать, пылал праведным гневом, а голову пускай подставляют другие. Я был лицемером, в отличие от Димаджио, и, сравнивая себя с ним, я испытывал чувство стыда.

Моим первым побуждением было написать о нем, как он написал о Беркмане, — только лучше, глубже, тоньше. Я хотел посвятить ему такую большую элегию в форме книги. Сделать это не столько для него, сколько для спасения своей души, тогда его смерть была бы не напрасной. Мне пришлось бы переговорить с множеством людей, в поисках информации исколесить всю страну, встретиться с его родней, товарищами по оружию, друзьями и подружками, членами общества «Дети планеты» и еще бог знает с кем. На такую книгу могли уйти годы, но в этом-то и заключалась главная интрига: Димаджио не покинет нас, покуда им занимаются. Я как бы отдавал ему свою жизнь, взамен же он возвращал мне мою собственную. Я не рассчитываю на твое понимание — сам с трудом себя понимаю. Когда двигаешься наугад, когда хватаешься за соломинку, любой мираж кажется спасительным оазисом.

Из этой затеи ничего не вышло. Несколько раз я начинал беглые заметки, но дальше — не мог сосредоточиться, собраться с мыслями. Не знаю, в чем тут было дело. То ли еще надеялся вернуть Лилиан, то ли потерял веру в себя как в писателя. В общем, стоило мне взять ручку, как меня прошибал холодный пот и темнело в глазах. Как тогда, на пожарной лестнице. Такие же паника и беспомощность, такое же искушение уходом в небытие.

А затем случилось вот что. Я шел к своей машине по Телеграф-авеню и вдруг увидел знакомое лицо. Это был Кэл Стюарт, редактор нью-йоркского журнала, в котором я опубликовал пару статей в начале восьмидесятых. Впервые со времени приезда в Калифорнию возник человек из моей прошлой жизни, и от одной мысли, что меня сейчас окликнут, я оцепенел. Стоит хоть кому-то узнать мое местонахождение, и мне конец. Я нырнул в ближайшую дверь и оказался в букинистическом магазине — шесть или семь залов, высокие потолки. С колотящимся сердцем я укрылся в последнем зале за стеллажами. Меня окружали тысячи томов, миллионы слов, целая вселенная литературного вторсырья — выброшенные книги, проданные книги, никому не нужные книги. По случайности я попал в американскую секцию, и когда мой взгляд скользнул по корешкам, как вы думаете, какое название бросилось мне в глаза? «Новый колосс», моя собственная надгробная плита на этом кладбище. Столь невероятное совпадение явилось для меня страшным ударом, я воспринял это как знамение.

Почему я купил книгу? Не могу тебе сказать. Притом что я не собирался ее перечитывать, мне важно было ею обладать. Как предметом, как физическим объектом. Каких-то пять долларов за первое издание в твердом переплете, с фиолетовым форзацем и даже в суперобложке с моей фотографией: портрет художника в безмозглой молодости. Сфотографировала меня, как сейчас помню, Фанни. В объектив смотрит бородатый, длинноволосый двадцатисемилетний оболтус с неправдоподобно честным и одухотворенным выражением лица. Ты знаешь это фото. В тот день, увидев его, я чуть не расхохотался.

Когда опасность миновала, я вышел на улицу, сел в машину и поехал домой. Из Беркли пора сматываться, и поскорее. После того как я чуть не столкнулся нос к носу с Кэлом Стюартом, я вдруг осознал всю уязвимость своего положения. Дома я сел в гостиной и положил перед собой купленную книгу. В голове ни одной свежей мысли. Вроде надо уезжать, но как бросить Лилиан? Я уже почти потерял ее, но расстаться с ней насовсем было выше моих сил. Сидя на диване, я тупо пялился на суперобложку своего романа, как человек, уткнувшийся в глухую стену. Я так и не начал писать книгу про Димаджио; я потратил больше трети шальных денег; я окончательно потерял веру в себя. Раздавленный этими тяжелыми мыслями, я ничего не видел перед собой. Так прошло, наверно, около часа, а затем этот детский рисунок статуи Свободы на супере — помнишь? — зацепил-таки мое внимание, и в мозгу сработала какая-то пружинка. Так мною впервые овладела эта идея, а дальше пошло-поехало, и очень скоро у меня созрел в подробностях довольно сумасшедший план.

В тот же день я закрыл несколько банковских счетов, а утром ликвидировал остальные. Для осуществления моего плана требовалась наличность, а значит, следовало пересмотреть прежние обязательства: деньги, предназначенные для Лилиан, теперь нужны были мне самому. Угрызения совести по поводу нарушенного слова мучили меня не слишком долго. Я уже выдал ей шестьдесят пять тысяч, немалые деньги, она и на это-то не рассчитывала. А что касается остатка, девяносто одной тысячи, то я ведь не собирался потратить его на себя. Моя цель была продумана еще глубже, чем мой план. Эти деньги пойдут не только на продолжение дела Димаджио, но и на реализацию моих собственных убеждений; я хоть раз займу гражданскую позицию, реально сделаю что-то, вместо того чтобы только языком молоть. Неожиданно моя жизнь обрела смысл; я говорю не о последнем ее отрезке, а о жизни в целом. Все чудесным образом сошлось — побудительные мотивы, серьезные амбиции. Эта идея должна была собрать воедино осколки моего «я». Чтобы это «я» наконец ощутило себя как единое целое.

Не могу тебе передать, как я был счастлив. Я освободился, у меня словно выросли крылья. Нет, у меня не возникло желания бросить Лилиан и Марию, но были вещи поважнее, и, как только я это понял, все мои душевные терзания куда-то отступили. Я уже не чувствовал себя привороженным. Я очистился, воспрянул, восстал из пепла. Что-то вроде религиозного перерождения. Как будто я услышал глас Божий. Мои повседневные заботы канули в небытие. Мне предстояло нести миру слово святой истины.

Возвращаясь мысленно назад, я вижу, какой глупостью было связывать с Лилиан какие-то надежды. Мой вояж в Калифорнию выглядел чистейшим безумием, актом отчаяния. Из этой затеи могло бы что-то получиться, если бы я не влюбился в Лилиан, а так… Я поставил ее в безвыходную ситуацию, и она сломалась. Она нуждалась в деньгах, но стыдилась их брать. Я пробудил в ней алчность, которая ее постоянно унижала. Она желала быть любимой — и ненавидела себя за ответное чувство. Могу ли я после всего этого винить ее за то, что она поджаривала меня на раскаленных углях? Лилиан — дикарка. Раскаленный провод в красивой обмотке. Бесстрашная, необузданная, непредсказуемая. А повернуться другой своей стороной у нее просто не было возможности.

В конечном счете удивительно не то, что я ушел, а то, что я так долго продержался. Обстоятельства моего появления были столь необычны и даже пугающе опасны, что это, как мне кажется, подействовало на нее возбуждающе. Это ее засосало: не я, а та атмосфера зловещей неизвестности, которая меня окружала. Сама ситуация была чревата романтическими поворотами, и она не устояла, зашла гораздо дальше, чем намеревалась. Это чем-то напоминало довольно странные обстоятельства, при которых она познакомилась с Димаджио. А закончилось это, как известно, браком. В нашем случае все закончилось медовым месяцем, точнее, двумя неделями безоблачного счастья. Дальнейшее — неважно. У нашей связи не было будущего. Рано или поздно Лилиан принялась бы за старое. Но пока эта идиллия продолжалась, она, я не сомневаюсь, любила меня. Как только у меня возникает хотя бы тень сомнения, я себе напоминаю: она могла донести на меня в полицию, но она этого не сделала. Даже после того, как я сказал ей, что деньги закончились. Даже после того, как я уехал. Определенно, я для нее что-то значил. Это доказывает только одно: то, что случилось со мной в Беркли, действительно случилось.

Я ни о чем не жалею. Даже если когда-то жалел, то это прошло. Все забыто — было и прошло. Труднее всего было уехать от маленькой Марии. Я не думал, что это на меня так подействует, но я скучал по ней гораздо дольше, чем по Лилиан. Каждый раз, когда я попадал на Запад, мне хотелось доехать до Калифорнии, чтобы проведать Марию. Но я этого не сделал. Я боялся увидеть Лилиан и поэтому держался подальше от Калифорнии. За восемнадцать или девятнадцать месяцев, что я там не был, Мария, скорее всего, забыла обо мне. Одно время, пока мы с Лилиан не разругались, я даже собирался удочерить ее. Это пошло бы нам обоим на пользу, но что сейчас сотрясать воздух! Видно, не суждено мне было стать отцом. Не сложилось с Фанни, не сложилось с Лилиан. Стежки-дорожки. Столько шансов, столько манков… Но потом жизнь несет тебя дальше — и ты остаешься с носом. Я стал, кем я стал, и уже ничего не поправишь. Так все сложилось, Питер. И будет так, пока я сам не перережу ниточку.

* * *

Сакс начинал заговариваться. Уже рассвело, и птичий хор из жаворонков, пересмешников и прочих голосистых представителей пернатых гремел в полную силу. Сакс проговорил столько часов подряд, что уже плохо соображал. В утреннем свете я видел, что глаза у него слипаются. Продолжим после, сказал я. Если ты прямо сейчас не ляжешь спать, через какое-то время ты просто вырубишься, а я не уверен, что у меня хватит сил перенести тебя в дом.

Я постелил ему в одной из свободных спален на втором этаже, опустил жалюзи и после этого ушел на цыпочках к себе. Я сомневался, что смогу уснуть. Слишком много информации предстояло переварить, слишком много образов вертелось в мозгу… Но стоило мне только добраться до подушки, как я начал проваливаться в сон. Как будто меня огрели дубинкой по голове. Некоторые истории до того ужасны, что их невозможно впустить в себя, от них можно только бежать в безоглядную тьму.

Я проснулся в три часа пополудни. Сакс спал еще часа два, и все это время, чтобы его не беспокоить, я болтался во дворе. Сон меня не освежил. Я был слишком потрясен, чтобы привести в порядок свои мысли. Единственное, что заставило меня немного собраться, так это необходимость продумать меню нашего ужина. Я ломал голову над каждым пунктом, взвешивал все «за» и «против», как будто от этого зависели судьбы мира: запечь цыпленка в духовке или зажарить на гриле; подать в качестве гарнира рис или картошку; ограничиться вином в буфете или еще докупить? Даже странно, как зримо все это отложилось в моей памяти. Несколько часов назад Сакс рассказал мне, как он убил человека, как он два года был в бегах, а я думал о гарнире! Я делал вид, что жизнь продолжается как ни в чем не бывало и что она по-прежнему состоит из бытовых мелочей. Потому и делал вид, что в душе знал — это не так.

И вторую ночь мы провели в разговорах. На этот раз мы расположились перед домом, на тех самых андирондакских стульях, на которых сиживали не единожды за эти годы, два голоса без тел, съеденных кромешной тьмой и проступающих лишь тогда, когда кто-то чиркал спичкой. Помню тлеющие концы сигар, мерцающих светлячков в кустах, необъятное небо в звездах — сколько раз я наблюдал эту картину! Природа успокаивала меня, но еще больше успокоил меня Сакс. Продолжительный сон восстановил его силы, и с первой минуты он стал хозяином положения. Голос его звучал твердо и располагал к доверию. В ту ночь он мне рассказал про статую Свободы, и это не было похоже на признание преступника. Он гордился собой, он был в ладу с собой, он говорил с убежденностью художника, осознающего, что им создано главное творение его жизни.

Это была невероятная сага о путешествиях и лицедействе, о безумствах и чудесных спасениях. Кто бы мог предположить, что каждый взрыв требовал титанических усилий: не одна неделя тщательного планирования и подготовки, изощренная система приобретения компонентов для самодельной бомбы, сочинение алиби, обман десятков людей, бесконечные разъезды. Выбрав город, он должен был прожить там какое-то время, не вызывая подозрений. Для начала следовало придумать себе имя и легенду, а так как все это было одноразового использования, следовало иметь неистощимое воображение. Имена он выбирал самые незамысловатые, неброские (Эд Смит, Эл Гудвин, Джек Уайт, Билл Фостер) и во внешности раз от разу что-то менял (то бороду отпустит, то волосы перекрасит, то очки нацепит, то сменит цивильный костюм на рабочую одежду — все эти детали использовались в различных комбинациях). Но главным, конечно, было найти объяснение своему приезду на несколько дней именно в этот город, где его никто не знал. Однажды он предстал университетским профессором, проводящим социологическое исследование жизненных ценностей в американской глубинке — исследование, которое должно было стать основой будущей книги. В другой раз он выступил в роли усыновленного некогда ребенка, который трогательно ищет своих биологических родителей. Еще он был бизнесменом, изучающим возможности инвестиций в местную недвижимость. А также вдовцом, который, потеряв в автокатастрофе жену и детей, решил перебраться в другой город. Когда же о Призраке заговорили повсюду, он, словно в насмешку, приехал в маленький городок в Небраске под видом газетного репортера, собирающего материал о жителях мест, где есть своя копия статуи Свободы. «Что вы думаете об этих взрывах? — спрашивал он людей на улицах. — Что значит лично для вас статуя Свободы?» Для меня это был удар по нервам, признался мне Сакс, но оно того стоило.

Он сразу для себя решил, что лучший способ произвести на незнакомых людей благоприятное впечатление — это открытость. Вместо того чтобы таиться и по целым дням где-то отсиживаться, он первым заговаривал с людьми, очаровывал их, внушал им, что он свой в доску. Дружеский тон давался Саксу легко, это помогало ему раскрепоститься, давало необходимую свободу действий. Люди знали, зачем он здесь, и никого не настораживали его прогулки по центру; и то, что он по нескольку раз в день проходил мимо статуи, оставалось незамеченным. Как и его разъезды после полуночи, когда он изучал движение редких машин и высчитывал вероятность быть увиденным в момент, когда станет закладывать бомбу. В конце концов, разве можно было ругать его за то, что он желал хорошо осмотреться в городе, где он решил поселиться? Он отдавал себе отчет в том, что это довольно сомнительный предлог, но без ночных вылазок было никак нельзя, ведь он заботился не только о собственной шкуре, но и о том, чтобы кто-нибудь случайно не пострадал. Бомж, заснувший на пьедестале, обнимающаяся юная парочка неподалеку, мужчина, выгуливающий собаку на поводке, — осколок камня или кусок железа способен убить любого из них, и тогда конец прекрасной идее! Вот чего Сакс больше всего опасался, вот почему предпринимал всяческие меры предосторожности. Бомбы он изготовлял маленькие, меньше, чем следовало бы, и часовой механизм ставил минут на пятнадцать-двадцать от момента закладки взрывчатки (он закреплял ее на короне статуи с помощью клейкой ленты), хотя это увеличивало риск. Конечно, за двадцать минут кто-то мог пройти мимо, и все-таки с учетом позднего времени и провинциальности городка опасность была невелика.

В ту ночь, наряду со всем прочим, Сакс обрушил на мою голову массу технических подробностей — своего рода ускоренный курс подготовки взрывника. Признаюсь, в основном вся эта информация в одно ухо влетела, в другое вылетела. Во всем, что касается техники, я полный профан, и при моем невежестве мне трудно было вникнуть в суть дела. Я понимал отдельные слова — часовой механизм, порох, взрыватель, но в целом для меня это была китайская грамота. Впрочем, даже у меня создалось впечатление, что Сакс проявлял немалую изобретательность. Не полагаясь на готовые рецепты, а также постоянно думая о том, чтобы тщательнее замести следы, он покупал исключительно доморощенные исходные материалы, мастерил свои бомбы из подручных средств, какие можно найти в любой лавчонке. Он максимально осложнил себе задачу: специально ехал куда-то за будильником, потом в другой магазин за пятьдесят миль, чтобы купить моток проволоки, потом еще куда-то за клейкой лентой. Любая покупка не превышала двадцати долларов, и расплачивался он только наличными — в магазинах, ресторанах, мотелях. Здравствуйте — до свидания. Он словно растворялся в воздухе. Задачка не из простых, но результат налицо: за полтора года подрывной деятельности он не оставил после себя ни одной улики.

На южной окраине Чикаго он под именем Александра Беркмана снял дешевую квартиру, но это было не столько жилье, сколько временное пристанище между разъездами, и проводил он там не более трети своего времени. Я невольно поеживался, представляя себе его образ жизни: бесприютность, смена личин, одиночество. Но когда я сказал ему об этом, он только пожал плечами, как будто все это не имело никакого значения. Он был слишком занят делом, слишком погружен в собственный мир, чтобы задумываться о таких пустяках. Единственной проблемой, которую он сам себе создал, была его растущая популярность. С тех пор как имя Призрака появилось у всех на устах, находить новые объекты для атаки становилось все труднее. Они чаще всего охранялись, и если раньше на подготовку у него уходило до трех недель, то теперь чуть ли не два с половиной месяца. Один взрыв в то лето ему даже пришлось отменить в последнюю минуту, еще несколько он перенес на зиму в надежде, что морозы поколеблют решимость ночных дозоров. Но все эти препятствия с лихвой компенсировались его растущим влиянием. О Призраке Свободы заговорили газеты в своих редакционных статьях и священники в своих проповедях. Его обсуждали радиослушатели в прямом эфире, изображали политические карикатуристы, его предавали анафеме как социальную язву и превозносили как народного героя. В киосках продавали футболки и значки с надписью «Призрак Свободы», появились соответствующие анекдоты, а пару месяцев назад в каком-то ночном шоу в Чикаго две стриптизерши устроили маленький спектакль: неотразимый Призрак сначала раздел, а затем и совратил статую Свободы. На такой резонанс, признался мне Сакс, он никак не рассчитывал. Ради дела он готов был терпеть любые неудобства, переносить все невзгоды. Уже позже я понял: это были слова фанатика, отказавшегося от всякой личной жизни. Но он говорил с таким счастливым лицом, с такой увлеченностью, без тени сомнения, что в тот момент до меня это как-то не дошло.

О многом мне тогда хотелось его спросить, в голове вертелись самые разные вопросы, но наступил рассвет, и у меня уже просто не было сил продолжать разговор. Я хотел спросить про деньги (сколько у него осталось, и что он собирается делать, когда они закончатся); я хотел узнать подробности его разрыва с Лилиан Стерн; я хотел расспросить про Марию Тернер, и Фанни, и рукопись «Левиафана» (на которую он даже не взглянул). Ему следовало прояснить для меня сотню всяких мелочей, я чувствовал себя вправе знать всю правду, но давить на него не стал. Об остальном поговорим за завтраком, сказал я себе, а сейчас — спать!

Когда я проснулся, Сакса в доме не было, как и его машины во дворе. Я решил, что он поехал в магазин и сейчас вернется, но, прождав больше часа, я понял, что понапрасну теряю время. Даже не верилось, что он мог уехать не простившись. Хотя почему бы и нет? С другими он поступал именно так, — чем я лучше! Он сбежал от Фанни, от Марии, от Лилиан. Вероятно, я был последним в череде брошенных, еще одним человеком, которого он вычеркнул из списка.

В половине первого я отправился в кабинет к своему роману. Чем слоняться без дела и, как дурак, каждую минуту прислушиваться, не едет ли машина к дому, я решил, что работа поможет мне немного отвлечься. Тут-то я и нашел его письмо. Сакс положил его на мою рукопись, и стоило мне сесть за стол, как я сразу его увидел.

«Извини, что улизнул по-тихому, — писал Сакс, — но, в сущности, уже все сказано. Лучше уехать сейчас, во избежание осложнений. Ты бы наверняка попытался отговорить меня от этого (как друг, чувствующий свою ответственность), а у меня нет ни желания, ни сил с тобой препираться. Что бы ты обо мне ни думал, я благодарен тебе за то, что ты меня выслушал. Я должен был кому-то об этом рассказать, и уж кому, как не тебе. Если придет время, ты поведаешь эту историю другим, и они меня поймут. Твои книги тому порукой. В конечном счете, ты единственный, Питер, на кого я могу положиться. Ты пошел гораздо дальше меня. Твое простодушие и упорство, с каким ты идешь к цели, достойны восхищения. Моя беда в том, что у меня никогда не было твоей веры. Мне хотелось чего-то еще, а чего — я и сам не знал. Теперь знаю. После всех передряг я наконец нашел, во что верить, а это главное. Делать свое дело. Пожалуйста, не осуждай меня и тем более не жалей. Я в порядке. Лучше не бывает. Пока могу, буду давать им прикурить. В следующий раз, когда усльшгишъ про очередную выходку Призрака Свободы, надеюсь, ты от души повеселишься. Вперед и выше, старина! Увидимся на страницах дурацких газет. Бен».

Я перечитал это письмо, наверно, раз двадцать или тридцать. От меня уже ничего не зависело, и потребовалось время, чтобы осознать бесповоротность его исчезновения. Сначала я испытал обиду и досаду на то, что он со мной так обошелся. Но постепенно, вчитываясь в текст, я, сам того не желая, вынужден был признать правоту Сакса. Каждый последующий разговор был бы тяжелее предыдущего. Я и вправду намеревался с ним поспорить и попытаться отговорить его от продолжения акций. Почувствовав это, он предпочел уехать, чтобы не дать конфликту разгореться. Вполне понятное желание. Зная, что эта встреча, скорее всего, последняя, и дорожа нашей дружбой, он не захотел закончить на минорной ноте. В этом и заключался смысл записки. Подвести черту, не ставя точку. Расстаться, не прощаясь.

* * *

Жить ему оставалось десять месяцев, но он больше не давал о себе знать. За это время Призрак Свободы «выстрелил» еще дважды, в Виргинии и в Юте, но я по этому поводу не веселился. Теперь, когда я был в курсе происходящего, я не испытывал ничего, кроме бесконечной печали. За эти десять месяцев мир перевернулся. Пала Берлинская стена, Гавел стал президентом Чехословакии, «холодная война» внезапно закончилась. А Сакс, одинокая песчинка в американской пустыне, по-прежнему вел свою войну на уничтожение, разъезжая по ночам на украденной машине. И куда бы его ни забросила судьба, отныне я был с ним вместе. Я дал обет молчания, и чем дольше оставался ему верен, тем меньше я себе принадлежал. Из непонятного упрямства я никому не сказал об этой встрече. Ни Айрис, ни Фанни с Чарльзом, ни одной живой душе. Я принял на себя всю тяжесть этого молчания, и оно меня едва не раздавило.

В начале сентября, через пару дней после нашего с Айрис возвращения в Нью-Йорк, я заглянул к Марии Тернер. Хотя бы с ней я мог отвести душу, поговорить о Саксе, но и от нее я скрыл многие обстоятельства. Так, вместо того чтобы рассказать о его посещении, я соврал, будто он мне позвонил и мы час проболтали по телефону. В тот день мы с Марией исполнили такое мрачное танго. Я обвинял ее в ложно понятой дружбе, в том, что она, по сути, предала Сакса, пообещав ему молчать, тогда как с полным основанием мог адресовать эти обвинения себе. Нам обоим доверили тайну, и, хотя меня посвятили в разные подробности, я вовсе не собирался делиться ими с Марией. Пусть считает, что я знаю не больше того, что знает она. После моих признаний она охотно раскрылась, не считая нужным и дальше водить меня за нос. Она положила карты на стол, и в тот день я узнал о ее отношениях с Саксом то, чего сам он мне никогда не рассказывал. Среди прочего она познакомила меня с пресловутыми фотографиями из серии «Четверги с Беном». А еще, что важнее, я узнал, что год назад, примерно через шесть месяцев после внезапного отъезда Сакса из Калифорнии, она была у Лилиан Стерн в Беркли. Из слов Лилиан следовало, что Бен навещал ее потом дважды. Разумеется, это противоречило тому, о чем мне говорил сам Бен, но когда я обратил на это внимание Марии, она лишь пожала плечами.

— Лилиан, как тебе известно, не единственная врушка, — сказала она. — После того, что между ними было, никому из них нельзя верить.

— Я не говорю, что Бен не мог соврать, — возразил я. — Вопрос — зачем?

— Похоже, там не обошлось без угроз. Возможно, ему было совестно тебе в этом признаться.

— Угроз, говоришь?

— По словам Лилиан, он грозился выкрасть ее дочь.

— С какой стати?

— Ему явно не нравилось, как Лилиан ее воспитывает. Он считал, что она на нее дурно влияет, что ребенок растет в нездоровой обстановке. Он выступил в роли блюстителя нравственности, и все кончилось безобразной сценой.

— На Бена это не похоже.

— Как бы там ни было, Лилиан отнеслась к его угрозам всерьез. После его повторного визита она тут же отправила девочку самолетом к своей матери на Восточное побережье, где та и живет до сих пор.

— Ты не допускаешь варианта, что Лилиан захотела избавиться от девочки? Что Мария ей мешала?

— Все возможно. Я просто передаю тебе ее слова.

— А что с деньгами, которые он ей оставил? Она их на что-нибудь потратила?

— На себя — нет. Эти деньги она положила в банк на имя Марии.

— Интересно, сказал ли ей Бен, откуда у него эти деньги? Честно говоря, я так и не понял, а ведь это обстоятельство могло наложить отпечаток на их отношения.

— Чего не знаю, того не знаю. Интереснее другое: откуда они взялись у Димаджио? И кто, спрашивается, разъезжает по городам и весям с такими сумасшедшими деньгами?

— Деньги ворованные, считал Бен. По крайней мере, вначале. Позже он начал склоняться к тому, что Димаджио получил их от какой-то организации. «Дети планеты» или еще какой-то. Например, террористической. ООП, ИРА, да мало ли. Он всерьез полагал, что Димаджио был связан с боевиками.

— У Лилиан на этот счет была своя точка зрения.

— Не сомневаюсь.

— Кстати, весьма любопытная. По ее мнению, Димаджио был тайным агентом не то ЦРУ, не то ФБР. Одним словом, рыцарь плаща и шпаги. Она считает, что его завербовали во Вьетнаме, а потом оплатили его учебу в колледже и в аспирантуре, чтобы у него был приличный послужной список.

— Ты говоришь, что он был «крот»? Агент-провокатор?

— Это не я говорю, а Лилиан.

— По-моему, она хватила через край.

— Скорее всего. Но это еще не значит, что она ошибается.

— У нее есть доказательства или это так, гадание на кофейной гуще?

— Я ее не спрашивала. Вообще мы на эту тему особенно не распространялись.

— Почему бы тебе не спросить ее сейчас?

— Мы с ней не очень-то поддерживаем отношения.

— Вот как?

— Последний мой визит к ней получился довольно бурным, и с тех пор мы ни разу не созванивались.

— Так вы рассорились?

— Можно и так сказать.

— Из-за Бена, не иначе. Ты его все еще любишь? Представляю, каково тебе было выслушивать ее рассказы про то, как он от нее без ума.

Мария отвернулась, и я понял, что попал в точку, хотя из гордости она ни за что в этом не призналась бы. Она быстро взяла себя в руки и посмотрела на меня с насмешливой улыбкой:

— Я любила только тебя, Chiquito.[24] Но ты женился на другой. Когда сердце девушки разбито, что ей остается делать?

Я упросил ее дать мне адрес и телефон Лилиан. В октябре должна была выйти моя новая книга, и мой издатель запланировал для меня чтения в разных городах. Последней остановкой в этом турне значился Сан-Франциско, и грех было бы не воспользоваться случаем увидеться с Лилиан. Я мог только гадать, знает ли она, где находится Сакс (а даже если знает, захочет ли раскрыть мне этот секрет), но, при всех обстоятельствах, нам было о чем поговорить. Как минимум, увижу ее своими глазами и смогу составить собственное впечатление. Все, что я о ней знал, исходило от Сакса или Марии, но в этой истории она была слишком важной фигурой, чтобы полагаться на чужие мнения. Я позвонил ей на следующий же день. Дома ее не оказалось, и я оставил запись на автоответчике. К моему удивлению, она мне перезвонила. Разговор вышел короткий, но дружеский. Она знала, кто я такой. Бен не только рассказывал ей обо мне, но даже давал ей один из моих романов, который, по ее признанию, она так и не прочла. Я не решился задавать ей вопросы по телефону. Установить с ней контакт уже было удачей, поэтому я просто поинтересовался, не согласится ли она встретиться со мной в конце октября, когда я окажусь в ее краях. Она заколебалась, но под моим напором уступила. Позвоните мне из гостиницы, сказала она, и мы где-нибудь посидим. Вот так просто. У нее был интересный голос, глубокий, хрипловатый. Если бы она стала актрисой, этот голос зрители наверняка бы запомнили.

Полтора месяца я жил ее обещанием. Когда в начале октября в Сан-Франциско случилось землетрясение, я первым делом подумал, не придется ли мне отменять визит. Сейчас мне самому стыдно за мою бесчувственность, но в тот момент других мыслей у меня не было. Рухнувшие хайвеи, горящие дома, раздавленные и изуродованные тела — все эти ужасы что-то значили для меня лишь постольку, поскольку они могли воспрепятствовать моей встрече с Лилиан Стерн. К счастью, помещение театра, где я должен был читать отрывки из моей книги, не пострадало, и моя поездка состоялась. Зарегистрировавшись в гостинице, я поднялся в номер и сразу позвонил в Беркли. В трубке раздался незнакомый женский голос. Я попросил к телефону Лилиан Стерн и в ответ услышал, что она уехала в Чикаго через три дня после землетрясения. И когда же она вернется? Женщина не знала. Это ее так напугало землетрясение? Нет-нет, она давно запланировала эту поездку. Еще в начале сентября она дала объявление о сдаче дома внаем. А ее адрес в Чикаго? Она мне его не оставила, а за аренду я плачу ее агенту. Я попытался не выдать своего разочарования. Если она даст о себе знать, говорю, я буду вам очень признателен, если вы поставите меня в известность. Я продиктовал ей свой нью-йоркский адрес. Звоните за мой счет, говорю, в любое время суток.

Как же ловко Лилиан обвела меня вокруг пальца! Она заранее знала, что я ее здесь не застану, и, стало быть, наша встреча с самого начала не входила в ее планы. Я ругал себя за простодушие, жалея о потраченном впустую времени и своих надеждах. Для очистки совести я позвонил в чикагскую справочную, но информацией о Лилиан Стерн они не располагали. Я связался с Марией Тернер и попросил у нее адрес матери Лилиан, но она тыщу лет не видела миссис Стерн и понятия не имела, где та сейчас живет. Я уткнулся в тупик. Лилиан стала для меня такой же недостижимой, как и Сакс. Некоторым утешением для меня прозвучало слово «Чикаго». Наверняка у нее были свои резоны не встречаться со мной… Может, она прикрывала Сакса? Если так, то они были гораздо ближе, чем мне казалось. Не исключено, что его поездка в Вермонт сыграла в этом благоприятную роль. Что, если он нагрянул в Калифорнию и уговорил ее уехать с ним вместе? Он сказал мне, что в Чикаго у него съемная квартира, а Лилиан сказала своей жиличке, что она уезжает в Чикаго. Что это, простое совпадение или кто-то из них двоих (а может, и оба) солгали? Мне хотелось — в интересах Сакса — думать, что они снова вместе — двое, живущие вне закона, колесят по стране и замышляют очередной теракт. Призрак Свободы и его напарница. По крайней мере он не одинок. Я предпочитал видеть рядом с ним любимую женщину — все лучше, чем та жизнь, которую он мне обрисовал. Если Лилиан такая бесстрашная, какой ее представлял Сакс, может, ей хватило безрассудства броситься с ним в этот омут?

Больше ничего узнать мне не удалось. Прошло восемь месяцев, и, когда в конце июня мы с Айрис снова приехали в Вермонт, я уже не надеялся увидеть своего друга. Из множества возможных сценариев самым вероятным казался такой: Сакс сгинул окончательно. Сколько еще будут продолжаться взрывы? Когда все это кончится? Ответа я не знал. Даже если все кончится, скорее всего, я никогда об этом не узнаю. В том смысле, что для меня эта история будет тянуться вечно и отравлять меня своим ядом. Оставалось только смириться, привыкнуть жить с ощущением неопределенности. Как я ни жаждал развязки, рассчитывать, что я ее дождусь, не приходилось. Я задержал дыхание, но долго ли можно так выдержать? Рано или поздно приходится снова вдохнуть воздух — даже если он заражен, даже если он несет тебе смерть.

Статья в «Таймс» застигла меня врасплох. Я настолько привык к неизвестности, что ничего другого уже и не ждал. На безлюдной дороге в Висконсине от взрыва погиб человек… может, Сакс, а может, и нет. Поверил я лишь тогда, когда ко мне пожаловали агенты ФБР, и то не сразу; окончательно меня убедила обнаруженная в кармане убитого телефонная книжка с моим нью-йоркским номером. После этого я мысленно увидел картину, и эта картина навеки отпечаталась в моем мозгу: яркая вспышка — и моего несчастного друга разносит в мелкие клочки.

Агенты пришли ко мне два месяца назад. На следующее же утро я засел за эту книгу и с тех пор писал в состоянии паники, не зная, сколько времени у меня в запасе и успею ли я закончить. Как я и предсказывал, фэбээровцы вплотную занялись моей скромной персоной. Они поговорили с моей матерью во Флориде, и с моей сестрой в Коннектикуте, и с моими друзьями в Нью-Йорке. Все лето после их визитов мне звонили разные люди, обеспокоенные тем, что я влип в какую-то историю. Пока еще не влип, но ждать недолго. Как только мои новые знакомцы Уорти и Харрис поймут, что я с ними был, мягко говоря, не слишком откровенен, у них сразу появится на меня зуб. От меня уже ничего не зависит. Надо думать, предусмотрена какая-то статья за сокрытие от органов важной информации, но мог ли я поступить иначе! Ради Сакса я должен был помалкивать, и я должен был ради него написать эту книгу. Он не побоялся доверить мне свою историю, и я бы сам себе не простил, если бы спасовал в такую минуту.

Черновой вариант, написанный за месяц, получился совсем короткий — такой скелет будущей книги. Пользуясь тем, что дело продолжало оставаться открытым, я начал заполнять пробелы, и в результате каждая глава выросла более чем вдвое. Я намеревался постоянно возвращаться к рукописи и с каждым вариантом добавлять новый материал, пока полностью не выскажусь. Теоретически этот процесс мог растянуться на месяцы, а то и годы. Но, как выяснилось, два месяца — это все, чем я располагал. Переписывая рукопись по второму разу и дойдя до середины четвертой главы, я был вынужден остановиться. Произошло это вчера, и я до сих пор не могу прийти в себя от неожиданности развязки. В деле поставлена точка, и, стало быть, в книге поставлена точка. Эти последние страницы я дописываю только для того, чтобы рассказать, как они докопались до истины, чтобы зафиксировать на бумаге этот маленький сюрприз, последний поворот, венчающий мою историю.

Этот орешек разгрыз Харрис, тот, что постарше, более разговорчивый агент, расспрашивавший меня про мои сочинения. Он таки пошел в магазин и купил несколько моих книг, как и обещал во время июльского визита. Уж не знаю, собирался ли он их читать или действовал по наитию, но приобретенные им экземпляры оказались с моим автографом. Наверно, у него отложились в памяти мои слова о том, что какой-то странный тип расписывается за меня на моих книжках, и дней десять назад он позвонил мне и поинтересовался, не бывал ли я в таком-то книжном магазине в маленьком городке неподалеку от Олбани. Нет, ответил я, никогда не был в этом городке. Он поблагодарил меня и повесил трубку. Я не стал врать, поскольку не видел в этом необходимости. Он ведь не спрашивал меня о Саксе. Он ищет человека, который зачем-то за меня расписывается, ну и пусть себе ищет! Я решил, что он оказывает мне услугу, а на самом деле дал ему ключ к разгадке. Он тут же передал книги в лабораторию криминалистики ФБР, и после тщательной экспертизы там обнаружили на страницах самые разные отпечатки пальцев. Одни из многих «пальчиков» принадлежали Саксу. О существовании Бена они давно знали, и для дотошного Харриса не составило труда соединить концы. Отсюда потянулась длинная цепочка, и когда агент Харрис вдруг пожаловал ко мне вчера, он уже успел сложить эту головоломку. Сакс погиб от взрыва бомбы в Висконсине. Сакс убил Рида Димаджио. Сакс был Призраком Свободы.

Харрис пришел ко мне без своего хмурого напарника. Айрис с детьми уехали в бассейн, и я опять оказался дома один. Стоя на крыльце, я смотрел, как он выходит из машины. Харрис был в оживленном, даже приподнятом настроении, не то что в прошлый раз, и приветствовал он меня как старого знакомого или коллегу по работе, одним словом, как человека, вместе с которым он бьется над разгадками бытия. Он сразу объявил, что у него есть новости и что, вероятно, они будут мне небезынтересны.

— Мы идентифицировали человека, который расписывался на ваших книгах. Им оказался ваш друг Бенджамин Сакс. Почему он это делал, как вы думаете?

Сдерживая слезы, я спустился с крыльца, а он стоял и ждал.

— Наверно, потому, что соскучился, — ответил я. — Уехал в долгое путешествие и забыл купить открытки. Наверно, таким образом он поддерживал со мной связь.

— Да он шутник, ваш друг, — отозвался Харрис. — Может, расскажете мне о нем немного?

— О, это будет целая история, — сказал я. — Поскольку его больше нет в живых, теперь это уже можно рассказать.

Я повел его во флигель через двор, освещенный горячим летним солнцем. Мы молча поднялись в кабинет, и там я передал ему рукопись этой книги.

Примечания

1

Бюро по расследованию незаконного оборота алкоголя, табака и огнестрельного оружия. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Икабод Крейн — школьный учитель, герой рассказа Вашингтона Ирвинга «Легенда о Сонной лошине» (1820). Джон Браун (1800–1859) — радикал-аболиционист из Виргинии, поднявший вооруженное восстание за отмену рабства и повешенный.

3

Хуго Балль (1886–1927) — поэт-дадаист, в чьем кабаре, по легенде, в 1916 г. родилось название литературного движения Дада.

4

Пири, Роберт Эдвин (1856–1920) — американский адмирал и исследователь Арктики, в 1909 г. на собачьих упряжках достиг Северного полюса.

5

Пут-аут — момент в бейсболе, когда один из игроков покидает площадку. Хоумран — удар бэтмена, позволяющий партнеру обежать все базы.

6

Хенни Янгман (1906–1998) — американский юморист, мастер афоризма.

7

Луиза Брукс (1906–1985) — звезда немого кино, эталон женщины-вамп.

8

Популярнейший комедийный телесериал 1951–1957 гг. о недалекой домохозяйке, мечтающей выступать в баре «Тропикана», где играет эстрадный оркестр ее мужа-кубинца.

9

Уолтер Рэли (ок. 1552–1618) — английский мореплаватель, поэт, драматург, историк, фаворит Елизаветы I.

10

Торо, Генри Дэвид (1817–1862) — американский естествоиспытатель и писатель, автор философско-автобиографического романа «Уолден, или Жизнь в лесу» (1854).

11

В 1956 г. остров Бедлоу, где находится статуя Свободы, был переименован в остров Эллис.

12

Герой одноименной детской книги Франсес Ходжсон Бернетт, опубликованной в 1886 г.

13

Эмма Лазарус (1849–1887) — американская поэтесса, автор сонета «Новый колосс», высеченного на постаменте статуи Свободы. Сидящий Бык (Татанка Йотанка, 1834–1890) — вождь племени сиу. Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) — эссеист, поэт, философ, близкий к Г. Д. Торо. Джозеф Пулитцер (1847–1911) — журналист и издатель. Буффало Билл (Уильям Коли, 1846–1917) — разведчик прерий, руководитель шоу «Дикий Запад». Огюст Бартольди (1843–1904) — французский скульптор, автор статуи Свободы. Натаниэл Готорн (1804–1864) — американский писатель. Уильям Эллери Чаннинг (1780–1842) — священник и писатель. Уолт Уитмен (1819–1892) — американский поэт. Уильям Текумсе Шерман (1820–1891) — генерал «северян» в период Гражданской войны.

14

В 1876 г. генерал Джордж Армстронг Кастер (1839–1876) и его солдаты были вырезаны индейцами неподалеку от слияния двух рек в штате Монтана.

15

В 1886 г. на площади Хеймаркет в Чикаго произошло крупное столкновение между полицией и профсоюзными активистами.

16

Полагая, что распространение среди сиу этого мессианского культа ставит под удар непрочный мир, в декабре 1890 г. американское правительство послало войска для наведения порядка. В результате на ручье Вундед-Ни (Wounded Knee — Раненое колено) были жестоко убиты вождь Сидящий Бык и двести его соплеменников, включая женщин и детей.

17

Герой одноименной новеллы Вашингтона Ирвинга, проспавший двадцать лет и, проснувшись, не узнавший своей деревни.

18

Поздний завтрак (breakfast + lunch).

19

Понятно? (нем.)

20

Сказочная принцесса с необыкновенно длинными золотыми косами.

21

Джо Димаджио (1914–1999) — знаменитый американский бейсболист, второй муж Мэрилин Монро.

22

Городской парк в районе Беркли-Хиллз, где было высажено террасами двадцать пять тысяч роз.

23

Общенациональная сеть элитных клубов для богатых бизнесменов, где делается акцент на патриотических ценностях.

24

Малыш (исп.).

Content

Пол Остер
Левиафан

1

2

3

4

Примечания