Дима Федоров

ЗАГОЛЬНАЯ ЖИЗНЬ

— Так какое слово написать?

— В русском что, мало слов, по-твоему?

— Много.

— Ну и напиши одно из них.

— Так какое?

— Петров, я главврач, а не филолог. Напиши простое человеческое слово. Чтобы легко было запомнить.

— А из скольких букв?

— Послушай, Петров, ты меня достал!

— Хотя бы из какой области?

— Из области твоего головного мозга.

Его сделали крайним. Его всегда делают крайним. И дежурства на Новый год, и вообще в праздники, и за водкой сбегать (только одному Соломону Хаимовичу, понятное дело, коньяк подавай). И медсестрам в поздравительные открытки стихи сочинить — это тоже он, и у него всегда получалось хорошо — в рифму, душевненько так, и вот итог… И ко всему прочему угораздило работать в клинике, где самый большой по стране процент выживших после клинической смерти. Почему-то именно сюда, в их реанимацию привозят трусов, цепляющихся за свои лузерские жизни и смеющих после полнейшей отключки утверждать, что их души вышли из тела и имели рандеву с высшими силами.

Все беды, конечно, из-за фамилии. С такой народно-одноклеточной фамилией из тебя всегда будут вить веревки. Из Соломона Хаимовича вот ничего не совьешь, кроме петли себе на шею, а из Петрова — пожалуйста. И выхода нет. Выход один — выполнить приказание, взять стремянку, краску и написать поверх шкафа слово, выражающее нечто всеобъемлющее… Слово, которое человек должен узреть в торжественный момент прощания со всем бренным, в момент, предшествующий встрече с Господом. Если Господь, конечно, есть.

Умники из РАН разумно рассудили. Если у того, кто вернулся оттуда, спросить, что он видел, тот должен сказать слово, написанное на самом высоком шкафу в реанимационной. Прочитать его можно только от потолка. Вряд ли кто-то сперва тайком залезет на такую верхотуру, а потом свалится в кому. А не скажешь заветное слово — извини, дружок, ты самозванец.

И Петров задумался. Задумался и написал.

* * *

Нет ничего обиднее, чем так запалиться! По-детски. П…ц! Стоило просто поднять голову и увидеть видеокамеры наружного наблюдения. Впрочем, что бы это дало? Кто мог предположить, что гостиничные секьюрити — скоты позорные — продадут его Петровичу. Или, может, Петрович сам к ним спустился и попросил отследить? Может, он подозревал. И тут еще игра со «Спартаком». Если бы все это перед «Шинником», то загул не имел бы последствий — только штраф, а здесь…

Петрович не без злорадного удовольствия перематывал в ускоренном режиме пленку назад и снова вперед в том месте, где кадры сменяли друг друга — вот Шершнев уходит из отеля, и в углу экрана половина двенадцатого, а вот он возвращается… в семь тридцать шесть.

— И что будем со всем этим делать?

— Вам решать.

— А сам-то что думаешь?

— Мое дело играть, — философски заметил Шершнев.

— Играть?! Андрюша, так ты давно играть разучился! — завопил Петрович. — Ты, дружок, кончился как футболист. Тебе даже судьи больше не верят, когда ты в штрафной падаешь!

— Чего орешь?! — полез в склоку Шершнев. — На жену свою орать будешь!

— Я лучше твоей жене покажу, как ты с проститутками к игре готовишься.

— Показывай!

— И журналистам покажу!

— Ну и п…ц!

Петрович замолчал и еще разок перемотал пленку туда-сюда, видимо, наивно надеясь задеть в Шершневе совесть, но быстро понял, что пробудить эту субстанцию в современном игроке так же затруднительно, как в страусе героизм.

— В общем так… Я все это сделаю и еще оштрафую тебя на двадцатку, если ты сегодня провалишь матч.

Шершнев молчал. Взял паузу. Станиславский им бы гордился.

— Но если облажаешься, то после игры я тебя сдам на пресс-конференции.

Шершнев понимающе кивнул.

— Иди проспись — через три часа отъезд на стадион.

…И никогда бы не пошел Шершнев в стык на Бикеша, если бы не этот разговор. Спокойно ждал бы, что мяч к нему прилетит. А не прилетел бы, то, не парясь, потрусил бы назад, где в отборе уже стелились те, кто помоложе, у кого контракт поменьше раз в десять. Но ситуация требовала проявления бойцовских качеств. Раз в год!

Они друг друга не видели — оба смотрели на мяч. Только в последний момент Андрей периферическим зрением узрел огромного негра, откуда-то сбоку вламывающегося в его голову. И мир погас…

* * *

Хорошо, что выходной, хорошо, что нет пробок — скорая домчалась по разделительной полосе за тринадцать минут. Все, что нужно вкололи, но ситуация была критической. Как водится в дежурство нефартового Петрова. Соломон Хаимович раздавал команды тихо, сквозь зубы, а это скверный знак…

Действительно, Шершнев улетел в тоннель… Более темный, чем тот, через который команды шли к полю. В конце тоннеля должны были обозначиться трибуны Лужников, но вместо этого в тумане возник седой мужик. Смутно походил на Петровича. Только весь в белом и более властный. За ним из пара показались смутные контуры двух парней. Да еще и с крыльями. Тут даже до Шершнева доперло, что это ангелы. Они, правда, почему-то были одеты в форму «Манчестер Юнайтед» и «Реала». Что, естественно, весьма повысило их статус в глазах Андрея.

— По-моему, для вечности это отыгранный материал, — указал на Шершнева мужик с манерами Петровича.

— Давайте переведем его на скамейку запасных, — предложил «галактикос».

— Не вижу смысла, — представитель «красных дьяволов» взял сторону псевдо-Петровича. — У него еще полтора года действует контракт. А это два миллиона. Сейчас кризис — надо экономить. Ради более достойных. Давайте его к нам! — и он радостно потер ручки.

— Но он еще способен забить! — попытался возразить своим коллегам ангел «Реала».

— Забить он может на совесть, на семью, на окружающих, на футбол, наконец, — манкунианец был непреклонен.

— Надо дать ему шанс, — опять заступился ангел «Реала».

— Сколько ему шансов давалось — и где результат? Он неисправим. И к тому же матерый симулянт, — строго произнес центральный мужик.

— Остальные не лучше, — никак не унимался ангел из «галактикос».

— Да, объективно говоря, с этим не поспоришь, — приуныл «красный дьявол».

— Остальные, может, и не лучше, но они не прожигают такие огромные деньги, — выставил последний аргумент дублер Петровича.

— Но это вовсе не значит, что на его место в земной игре придет трудяга, — возразил ангел «Реала». — Только хуже будет. Вы же сами знаете, там с хорошими, честными игроками напряженка. Особенно в России.

— Да и в других местах та же картина… — суровый мужик сдался. — Ладно, валяйте, возвращайте в состав. Там как раз сейчас дежурство Петрова. Он примет как положено.

— Пошел вон, — напутствовал Шершнева «красный дьявол» и взял его за шиворот, а ангел королевского клуба доброжелательно дал пинка под зад.

— П…ц, — прошептал Шершнев любимое слово, вернувшись от галлюцинаций к бытию.

— Бог есть! — неожиданно для всей медицинской бригады выкрикнул Петров, воздел руки к небесам (то есть к шкафу) и пал ниц.

* * *

К вечеру клиника заполнилась журналистами. Во-первых, спортивными, потому что не каждый день игрок национальной сборной (в недавнем прошлом) впадает в кому. А во-вторых, всеми остальными представителями СМИ — мгновенно просочилась информация о том, что в клинике доказано существование души и вечной жизни. Сложность была в одном — в необходимости неоднократно произносить матерное слово, ставшее паролем, показывать телевизионщикам и фотографам шкаф, на котором Петров оставил свои художества.

На следующий день Соломон Хаимович заставил Петрова написать заявление по своему желанию:

— Ты опозорил клинику и дискредитировал великое открытие.

— Вы же сами сказали мне придумать слово.

— Послушай, Петров, не морочь мне голову — в русском языке много нормальных слов.

— Но это символизирует буквально все.

— Оно символизирует то, что произойдет с тобой.

Шершнев довольно быстро оклемался. Под окнами его палаты дежурили фанаты и рисовали обнадеживающие баннеры, растягивали их в аллее между деревьями. Петрович несколько раз приезжал — чувствовал вину. Жена прилетела. Плакала и ухаживала. В конце концов стала обузой, потому что агент Шершнева готов был организовать ему девчонку поразвлечься.

О футболе можно было на несколько месяцев забыть. Зарплата сохранялась. Гендиректор пообещал платить премиальные, как будто Андрей играет в основном составе. Это окончательно возвратило Шершнева в русло привычного футбольного бытия. К тому же ему льстило, что его персона стала популярной в масштабах страны. У палаты в надежде на беседу околачивались не только журналисты, но и научные работники. Профессора всякие. Шершнев старался рассказывать о происшедшем уклончиво, на подробностях не останавливался. Свет видел, ангелов разных. Вот и все.

Полчаса в день Андрей тратил на СМИ. Борису Косуняну из «Спорт-эксцесса» уделил больше. Еще и за жизнь поговорили — так, в общем…

— Как вы думаете, это месть за то, что в 2000-м году ваш бывший партнер Крошечкин сломал ногу защитнику «Спартака» Колодкину?

— Вряд ли. Просто понаехали… легионеры, чтобы легких денег срубить. Вот и готовы всех… убивать. Обидно… за нашу талантливую молодежь. Просиживает на лавке, в дубле маринуется, — Шершнев с трудом подавлял в себе ненормативную лексику, взметнувшуюся от обиды за державу.

— Что происходило после того рокового столкновения в Лужниках? Подробности.

— Сначала темнота. Долго темнота. Потом тоннель, до поля я не дошел, появились ангелы, пообщались немного…

— О чем шла речь?

— Об игре.

— Со «Спартаком»?

— Нет, вообще… о всяких нюансах. Ангелы мне давали футбольные советы. А с ними еще главный… бог или кто он там, не знаю…

— Это был футбольный бог или обычный? — искал правды Косунян.

— На тренера похож, — Шершнев оказал помощь в поисках истины.

— То есть теперь вы верите в Бога?

— Нормально отношусь, — поощрительно резюмировал Шершнев.

* * *

Прошел год после возвращения Шершнева из комы. Бикеш в августе был вынужден уехать в Англию, потому что болельщики его освистывали на каждом стадионе и звукоподражанием изображали обезьян. Сезон в британской Премьер-лиге он завершил в пятерке по фолам, но зато в десятке по отборам мяча. Им довольны, и вроде бы даже «Бавария» подумывает укрепить им опорную зону.

Шершнева после третьего предсезонного сбора перевели в дубль. Несмотря на репутацию бойца и символа клуба. Он слегка поскандалил в прессе. Но умеренно, без разрыва отношений. По требованию фанатов Петрович, сославший Шершнева в дубль, получил отставку через два месяца после непопулярного решения. Ко всему прочему и затяжная безвыигрышная серия пришлась на старт чемпионата. Правда, новый тренер из Голландии, дав Андрею потренироваться с основой две недели, оставил все, как было до него. Убедил болельщиков, что Шершнев играет в дубле важную роль воспитателя молодых кадров. Андрей уже не возмущается — последний год контракта, потом наверняка предложат административную должность, будет при деле.

Петров после увольнения с трудом устроился на работу, потому что из-за истории с Шершневым у него окончательно испортилась репутация. В его новой клинике процент воскресающих резко повысился. Медицинский мир связал это обстоятельство с техническим переоснащением, в которое вложено около трехсот тысяч долларов. (В действительности, только двести — «откаты» даже в благородном и полезном для общества деле еще никто не отменял.) Петров и раньше никогда не злоупотреблял, а тут пить совсем перестал, но зато по обыкновению вынужден бегать за водкой для других. И как всегда жалуется на судьбу. А что еще остается делать несчастному русскому человеку?

Content

Дима Федоров
ЗАГОЛЬНАЯ ЖИЗНЬ