Нацуо Кирино

АУТ

Путь к отчаянию лежит через отказ от какого-либо опыта…

Фланнери О'Коннор

Ночная смена

1

К парковочной площадке она подъехала раньше обычного. Густая, влажная июльская тьма заключила ее в свои объятия, едва она вышла из машины. Возможно, из-за жары и влажности ночь казалась особенно черной и тяжелой. Дышать было трудно, воздуха не хватало. Масако Катори взглянула на беззвездное ночное небо. В машине работал кондиционер, на воздухе же тело мигом стало липким. От проходящей неподалеку скоростной трассы Син — Оуме тянуло отработанным топливом, и к этой вони примешивался запах глубоко прожаренной пищи, запах фабрики, где работала Масако.

«Хочу домой». Мысль пришла в голову сама собой, вместе с запахом. Масако не знала, в какой именно дом ей хотелось бы вернуться, но определенно не в тот, который она только что оставила. Почему не туда? И если не туда, то куда? Ответа не было, и Масако чувствовала себя потерянной.

С полуночи до половины шестого она простоит у конвейерной ленты, упаковывая коробки с готовым ленчем. Платили, учитывая неполную рабочую смену, хорошо, однако и работа каторжная. Не раз и не два, особенно когда нездоровилось, мысль о ночной смене, о том, что ждет впереди, за воротами фабрики, останавливала, не давая сделать и шагу. Сейчас Масако сковало другое: внезапно нахлынуло ощущение бесцельности. Как всегда в подобных случаях, она закурила сигарету и только теперь вдруг осознала, что делает так, чтобы приглушить тяжелый, неумолимый запах.

Фабрика по производству готовых обедов располагалась едва ли не в центре района Мусаси-Мураяма рядом с дорогой, вдоль которой протянулась серая стена огромного автомобильного завода. Других строений, не считая нескольких сбившихся в кучку автомастерских, здесь почти не было, и все оставшееся пространство занимали серые пустыри и поля. Небо над равнинным ландшафтом простиралось во все стороны. Путь от парковочной стоянки до цеха, где работала Масако, лежал мимо здания старой фабрики, ныне заброшенной, и занимал не более трех минут. Сама стоянка представляла собой голую, грубо размеченную площадку. Когда-то каждое место обозначалось полосками цветной пленки, но пыль давно уже сделала их практически невидимыми. Машины стояли вкривь и вкось, и если бы кто-то задумал спрятаться за ними или в подступающем к стоянке бурьяне, ему не пришлось бы уж очень стараться. В общем, место довольно зловещее, так что, запирая дверь, Масако тревожно оглянулась.

Зашуршали колеса, по высокой траве скользнул желтый свет фар, и на площадку вкатился зеленый «фольксваген-гольф» с откидным верхом. Полноватая женщина за рулем, Кунико Дзэноути, кивнула Масако.

— Извини, что опоздала, — сказала она, ставя машину рядом с потертой красной «короллой» подруги.

Во всех движениях Кунико, в том, как она дернула рычаг ручного тормоза, как хлопнула дверцей, сквозила нарочитая небрежность. Громкое, показное, кричащее — таков ее стиль.

Масако бросила сигарету на землю и для верности придавила ногой.

— Симпатичная машинка, — сказала она.

Новое приобретение Кунико с некоторых пор стало на фабрике одной из популярных тем.

— Ты и правда так думаешь? — спросила Кунико, облизываясь от удовольствия. — Признаюсь, я из-за нее по уши в долгах.

Масако усмехнулась. Машина явно была не единственным источником долгов ее подруги, тратившей немалые деньги на одежду и различные побрякушки.

— Идем, — сказала она.

После Нового года по фабрике поползли слухи о каком-то странном человеке, шнырявшем у дороги от стоянки до цехов. Потом к слухам прибавились рассказы подвергшихся нападению и едва спасшихся женщин, которых неизвестный пытался утащить в темноту. В результате руководство компании выступило с предупреждением и призвало всех женщин ходить только группами.

Кунико и Масако зашагали по пыльной, плохо освещенной дороге. Справа тянулась ломаная линия многоквартирных жилых домов и сельского вида домиков с большими садами — пейзаж, может быть, и не особенно радующий глаз, но все же какой-никакой признак жизни. Слева, за заросшей травой канавой, виднелись ныне пустующие корпуса старой фабрики и здание, в котором когда-то помещался кегельбан. По словам переживших нападение женщин, злоумышленник пытался утащить их туда, а потому Масако посматривала прежде всего в эту сторону.

Справа донеслись голоса громко спорящих мужчины и женщины. Судя по тому, что ругались по-португальски, они тоже работали на фабрике. Помимо домохозяек, занятых неполный рабочий день, руководство компании в последнее время широко пользовалось трудом бразильцев, как урожденных, так и имеющих японские корни, среди которых было много семейных пар.

— Все говорят, что этот извращенец наверняка бразилец, — вглядываясь в темноту, заметила Кунико.

Масако не ответила. Какая разница, кто он такой, подумала она, если работа на фабрике способна вогнать в депрессию любого и лекарства от такой депрессии еще не изобрели. Женщинам ничего не остается, как только заботиться о себе самим.

— Говорят, он большой и сильный. Хватает и тащит, не говоря ни слова.

В голосе подруги Масако уловила оттенок зависти. Иногда ей казалось, будто Кунико живет словно в стороне от мира, за плотным облаком вроде того, что закрывает ночью звезды.

Позади скрипнули тормоза велосипеда. Обе нервно оглянулись.

— А, это вы, — сказала велосипедистка, женщина лет пятидесяти с небольшим.

Ее звали Йоси Адзума, она давно лишилась мужа, и у нее были самые проворные во всем цехе пальцы. Женщины, относившиеся к ней с некоторой завистью и уважением, называли Йоси Шкипером.

— Привет, Шкипер.

Масако облегченно вздохнула. Кунико лишь замедлила шаг.

— И ты туда же. Перестань так меня называть. — Йоси покачала головой, но было заметно, что прозвище ей приятно. Сойдя с велосипеда, она зашагала вместе с ними. Невысокого роста, плотная, кряжистая, Йоси словно была создана для физического труда. А вот лицо ее поражало тонкими чертами и непривычной бледностью и выступало из темноты, будто диск плывущей за облаками луны. Возможно, именно из-за этого контраста лица и тела Йоси часто выглядела несчастной и печальной. — Вы, наверное, ходите вдвоем, потому что все вокруг только и говорят о чертовом извращенце.

— Точно, — кивнула Масако. — Кунико еще молодая, так что вполне может попасть в беду.

Кунико хихикнула — ей было двадцать девять. Йоси обогнула поблескивающую в тусклом свете лужу и взглянула на Масако.

— Ты и сама еще хоть куда. Сколько тебе, сорок три?

— Перестань, не говори глупости. — Масако отвернулась, чтобы не рассмеяться.

Странно, но невинный комплимент Йоси смутил ее, а такое случалось с Масако все реже.

— Так ты что, уже ничего не хочешь, а? Неужто все высохло?

Йоси поддразнивала, но слова били в цель. Масако давно чувствовала, что внутри у нее все иссохло и застыло, а сама она превратилась в ползающую по земле рептилию.

— Ты сегодня немного припоздала? — решила она сменить тему.

— Да, пришлось повозиться с бабушкой.

Йоси нахмурилась и замолчала. Она жила с прикованной к постели и требующей постоянного ухода свекровью.

Масако отвернулась, решив не задавать больше вопросов.

Заброшенные корпуса слева остались позади, и женщины вышли к погрузочной площадке, возле которой уже стояли белые грузовики, развозившие готовую продукцию по городским складам. За грузовиками высилось здание цеха, похожее в тусклом, неживом флуоресцентном свете на неспящий город.

Они подождали, пока Йоси поставит велосипед на стоянку, и поднялись по зеленым, покрытым искусственным газоном ступенькам к боковому входу. Входящие через эту дверь попадали на второй этаж. Справа помещался офис, дальше по коридору — зона отдыха и раздевалки. Сам цех был на первом этаже, так что, переодевшись, спускались вниз. Обувь полагалось оставлять на красном синтетическом коврике у входа в цех. Под жидким светом флуоресцентных ламп яркий цвет дорожки тускнел, размывался, отчего и весь коридор казался безрадостным и даже угрюмым. Под стать декору и лица женщин как будто помрачнели и осунулись; Масако, поглядывая на подруг, подумала, что, наверное, и сама выглядит такой же усталой и несчастной. Перед закутками, в которых работницы оставляли обувь, уже стояла, как обычно поджав губы, санитарный инспектор Комада, протиравшая спину каждой проходящей мимо женщины клейкой губкой — пыль и грязь не должны попасть в цех.

Они вошли в большую, застеленную татами комнату, служившую зоной отдыха. Те, кто уже переоделся, негромко разговаривали, разбившись на небольшие группки. Одни пили чай, другие жевали бутерброды, а некоторые — таких было меньше всего — даже прилегли в уголке, рассчитывая перехватить пару минут сна. Из ста человек, занятых в ночной смене, около трети составляли бразильцы. Третьей по численности группой были студенты, число которых заметно увеличилось с наступлением летних каникул. Но главной рабочей силой ночной смены оставались домохозяйки, женщины в возрасте сорока-пятидесяти лет.

По пути к раздевалке три подруги здоровались со знакомыми, кивали тем, кого знали только в лицо, а войдя в комнату, увидели в углу Яои Ямамото. Заметив их, она подняла голову, но не улыбнулась и даже не попыталась подняться с татами.

— Доброе утро, — сказала Масако, и губы Яои едва заметно дрогнули. — У тебя усталый вид.

Яои безразлично кивнула, уныло посмотрела на подошедших, однако так ничего и не ответила. Из них четверых она была самой симпатичной; можно даже сказать, что она была самой симпатичной во всей ночной смене. Почти безукоризненное лицо, широкий лоб, выразительные глаза, слегка вздернутый нос и полные губы. К тому же при небольшом росте Яои обладала идеальной фигурой. На фабрике к ней относились по-разному: одни с нескрываемой завистью и злобой, другие — по-доброму. Масако с самого начала взяла на себя роль защитницы Яои, возможно потому, что они были так не похожи. Первая всячески старалась строить жизнь в соответствии со здравым смыслом, вторая же как будто брела по миру без всякой цели, обремененная к тому же тяжелым эмоциональным багажом. Сама того не сознавая, она цеплялась за всякого рода гадость, которую старательно обходили стороной другие, исполняя роль красотки, захваченной игрой изменчивых чувств.

— Что случилось? — спросила Йоси, опуская на плечо подруги тяжелую руку с загрубевшими красными пальцами. — Ты плохо выглядишь.

Яои вздрогнула, а Йоси повернулась к Масако, которая, кивнув — идите, мол, без меня, — опустилась на татами рядом со своей «подопечной».

— Заболела?

— Нет, все в порядке.

— Опять поругалась с мужем?

— Если бы. Он уже и ругаться со мной не желает, — хмуро сказала Яои, глядя куда-то за спину подруги.

Вспомнив, что до начала смены осталось несколько минут, Масако начала собирать волосы в пучок.

— Так что случилось?

— Потом расскажу.

— А почему не сейчас? — не отставала Масако, поглядывая на настенные часы.

— Нет, не сейчас. Это длинная история.

На мгновение лицо Яои исказила гримаса гнева, тут же сменившаяся усталым безразличием. Отказавшись от дальнейших попыток разговорить приятельницу, Масако поднялась.

— Ладно.

Нужно было еще успеть переодеться, и она поспешила в раздевалку, отделенную тонкой занавеской. Замасленные белые куртки рабочих дневной смены висели вдоль одной стены на грубых пластмассовых вешалках, как при распродаже в универмаге, тогда как другую стену занимала яркая, хотя и не отличавшаяся разнообразием фасонов одежда тех, кто только готовился встать к конвейеру.

— Увидимся внизу, — бросила Йоси, вслед за Кунико выходя из раздевалки.

Согласно установленным на фабрике правилам, работникам следовало отметить время прихода между без четверти двенадцать и полуночью, а затем ждать внизу у входа в цех.

Масако сняла с крючка свою вешалку, на которой висели штаны с эластичным поясом и белая куртка с замком-«молнией». Быстро накинула на плечи куртку и, повернувшись спиной к группе стоящих неподалеку мужчин, стащила джинсы и влезла в рабочие брюки. Раздевалка была общая для всех, мужчин и женщин; Масако, проработав на фабрике почти два года, привыкнуть к такому положению вещей не могла.

Спрятав стянутые в пучок волосы под черной сеточкой, она надела еще и обязательную бумажную шапочку, больше похожую на шапочку для купания, чем на настоящую шляпку. Сверху работницы походили на жуков, из-за чего на фабрике их называли цикадами. Прихватив чистый белый фартук, Масако вышла из раздевалки и обнаружила, что Яои сидит на прежнем месте у стены, как будто ей и делать больше нечего.

— Эй, поднимайся! Пора, — проговорила Масако и, заметив, как медленно, неохотно встает подруга, покачала головой.

Комната отдыха уже почти опустела, задержалась лишь небольшая группа мужчин-бразильцев. Они сидели у стены, неспешно покуривая, вытянув перед собой короткие толстые ноги.

— Доброе утро, — сказал один из них, приветственно поднимая руку с сигаретой.

Масако кивнула и сдержанно улыбнулась. Судя по нашивке на груди, мужчину звали Кацуо Миямори, но на японца он совершенно не походил: темная кожа, впалое лицо, выступающий лоб. В цехе мужчины занимались чаще всего физической работой, требующей больших усилий, например закладывали рис в автоподатчик.

— Доброе утро, — повторил он, обращаясь теперь уже к Яои, которая не обратила на него внимания.

Мужчина, похоже, огорчился. Впрочем, в этом холодном негостеприимном месте людям часто было не до любезностей.

Заглянув ненадолго в туалет, женщины надели маски и повязали фартуки, потом поскребли щетками и продезинфицировали руки, отметили карточки учета, надели белые рабочие тапки и еще раз прошли мимо санитарного инспектора, на сей раз стоявшей у ведущей вниз лестницы. Операция повторилась: Комада провела по спинам валиком с клейкой пленкой и внимательно осмотрела ногти и руки.

— Порезов нет?

Даже малейшая царапина означала недопущение к любой работе, при которой руки прикасались к пище. Остановившись перед инспектором, Масако заметила, что ее подруга едва держится на ногах.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила она.

— Да. Кажется, да, — рассеянно ответила Яои.

— Дети не болеют?

— М-м-м, — промычала Яои.

Масако снова посмотрела на нее, но шапочка и маска скрывали лицо, оставляя лишь потухшие, безжизненные глаза. Яои, похоже, вообще ничего не замечала.

Поток холодного воздуха, смешанного с запахами разных продуктов, устремился им навстречу, и у Масако не в первый уже раз возникло ощущение, будто они спускаются в некий громадный холодильник. Холод бетонного пола проникал через тонкие резиновые подошвы тапочек. На фабрике никогда не бывало тепло, даже летом.

Двери в цех еще не открылись, и перед ними выстроилась длинная очередь. Стоявшие впереди Йоси и Кунико помахали подругам. Они четверо всегда работали вместе, стараясь при необходимости помогать друг дружке, потому что продержаться в одиночку было намного труднее.

Дверь открылась, и люди устремились в цех. Здесь они еще раз вымыли руки, уже до локтей, а их длинные, спускающиеся до лодыжек фартуки продезинфицировали. Когда Яои и Масако закончили эти процедуры и прошли дальше, другие рабочие уже заняли свои места у конвейерной ленты.

— Поторопитесь! — предупредила припоздавших подруг Йоси. — Накаяма идет!

Накаяма — бригадир ночной смены. Молодой, чуть больше тридцати, он никогда не скупился на крепкое слово, чем заслужил ненависть всех рабочих.

— Извини, — отозвалась Масако и, прихватив два комплекта одноразовых рукавиц и стерильных полотенец, протянула один Яои. Та посмотрела на них так, словно только теперь вспомнила, куда попала, — Соберись, — сказала ей Масако.

— Спасибо, — пробормотала Яои.

Они заняли свои места в начале линии, и Йоси объяснила, чем им предстоит заниматься сегодня.

— Начнем с «ленча карри». Тысяча двести штук. Я беру рис, вы работаете с коробками, понятно?

Итак, Йоси встанет в самом начале линии, и именно от нее, как от чеки колеса, будет зависеть скорость работы и хода конвейера. У нее это получалось лучше всего, а потому Йоси всегда сама вызывалась выполнять данную операцию. Обязанность Масако заключалась в том, чтобы подавать ей контейнеры. Раскладывая пластиковые коробки, она оглянулась и посмотрела на Яои. Та едва шевелилась, двигаясь настолько медленно и нерасторопно, что вряд ли справилась бы и с самой легкой работой: накладывать карри. Стоявшая на следующей операции Кунико перехватила озабоченный взгляд Масако и пожала плечами, как бы говоря, что если Яои не способна даже на это, то они при всем желании помочь просто не в состоянии.

— Что с ней? — нахмурившись, спросила Йоси. — Заболела?

Масако покачала головой, однако ничего не сказала. Яои выглядела необычно рассеянной. Вот и сейчас она, пройдя вдоль линии, где уже не оставалось свободных мест, встала в конце, где нужно было разравнивать рис. Подавив вспышку раздражения, Масако шагнула к подруге и, наклонившись, прошептала:

— Это тяжелая работа.

— Знаю.

— Поторопитесь, сейчас начинаем! — рявкнул, направляясь к ним, бригадир. — Что у вас, черт возьми, здесь творится?

Выражение лица Накаямы скрывал козырек рабочей кепки, но маленькие глазки за стеклами очков блестели от злости.

— Тебя только не хватало, — прошептала Йоси.

— Придурок, — добавила себе под нос Масако, задетая тоном грозного бригадира, которого ненавидела всей душой.

— Мне сказали разравнивать рис, — робко произнесла какая-то женщина, по виду новенькая. — Что надо делать?

— Становись сюда. Я буду класть рис в коробку, а ты должна его разравнивать и ставить коробку на ленту, — вежливо, как ей казалось, объяснила Йоси. — Смотри на нее, — добавила она, указав на стоящую с другой стороны конвейера Яои, — и делай то же самое.

— Понятно, — ответила новенькая, которая, видимо, так ничего и не поняла и растерянно оглядывалась по сторонам.

Объяснять все еще раз было уже некогда, и Йоси нетерпеливо нажала кнопку пуска. Конвейер со стоном ожил, лента поползла. Масако заметила, что Йоси установила скорость чуть больше обычной. Из-за того, наверное, что все казались немного сонными, она решила растормошить их работой.

Уверенными, отработанными движениями Масако передавала пластиковые контейнеры Йоси, которая подставляла коробку под раструб раздаточного автомата, откуда вываливалась кучка спрессованного риса. Йоси быстро взвешивала порцию на стоящих рядом с ней весах и отправляла ее дальше по линии.

Каждый из стоящих у конвейера выполнял свою, строго определенную операцию: один разравнивал рис, другой добавлял соус карри, третий отрезан кусок замороженной курицы, четвертый клал ее на карри. Далее к ленчу прибавляли пикули, прикладывали пластиковую крышку, приклеивали пластиковую ложку и наконец контейнер запечатывали. Пройдя долгий путь по конвейеру, «ленч карри» был готов.

Каждая смена всегда начиналась одинаково. Масако бросила взгляд на настенные часы. Всего лишь пять минут первого. Впереди еще пять с половиной часов на холодном бетонном полу. В туалет ходили по очереди, по одному — так легче заменяться. Желающий отлучиться сообщал об этом бригадиру и ждал своей очереди. Ожидание растягивалось порой до двух и даже более часов. Те, кто работал давно, уже поняли простую истину: вынести смену без особого ущерба для здоровья можно лишь тогда, когда все помогают друг другу, работают одной командой. Другого способа продержаться на этом месте достаточно долго не существовало.

Примерно через час новенькая заохала и застонала, что незамедлительно отразилось на эффективности работы всей линии. Скорость движения ленты пришлось понижать. Масако заметила, что Яои, пытаясь помочь новенькой, начала прихватывать ее коробки, хотя едва справлялась со своими. Опытные работники хорошо знали, что разравнивать рис — дело особенно трудное, потому что из раздаточной машины он поступал в виде плотно спрессованных замороженных комков. Требовалась немалая сила и напряжение пальцев и мышц запястья, чтобы размять холодный кусок за те несколько секунд, в течение которых коробка проходит мимо. Стоять при этом приходилось сгорбившись, что быстро утомляло спину. Через некоторое время, обычно через час или около того, боль, появившаяся в спине, распространялась на плечи, так что человек уже не мог даже поднять руку. На эту операцию часто ставили ничего не подозревающих новичков, но сегодня и Яои, отнести которую к новичкам никак нельзя, едва поспевала за лентой. Поглядывая на нее время от времени, Масако постоянно видела одно и то же выражение угрюмой отстраненности.

Наконец все тысяча двести контейнеров с «ленчем карри» были готовы. Женщины очистили конвейерную ленту и, не задерживаясь, перешли к выполнению второго задания. Теперь им предстояло упаковать две тысячи коробок так называемого «завтрака для чемпионов». Компонентов в нем было больше, чем в «ленче карри», поэтому к группе добавилось несколько мужчин-бразильцев.

Йоси и Масако, как обычно, встали в самом начале. Кунико, всегда быстро оценивающая ситуацию, приберегла для Яои самую легкую операцию. Заключалась она в том, чтобы взять два куска свинины, по одному в каждую руку, окунуть их в соус и положить в коробку один на другой. Работа не требовала особого напряжения, человек мог менять позу, так что с ней вполне справится и Яои. Масако немного успокоилась и сосредоточилась на своем.

Однако едва они закончили с этим заданием и начали готовить ленту для следующего, как произошла неприятность. Яои споткнулась о бак с соусом и грохнулась спиной на пол. Все оглянулись. Тяжелая металлическая крышка откатилась в сторону, к соседней конвейерной линии, а из опрокинувшегося бака хлынуло море пахучего красновато-коричневого соуса. Пол в цехе всегда был скользкий от жира и всего прочего, но рабочие привыкли к таким условиям, так что подобного рода происшествия случались крайне редко.

— Какого черта! — заорал Накаяма, спеша к месту происшествия с бледным от ярости лицом. — Что ты наделала? Как ты могла пролить столько соуса?

— Извините, — пробормотала Яои. Несколько мужчин швабрами уже ликвидировали последствия несчастья. — Я поскользнулась,

Она сидела на полу, в луже соуса, совершенно растерянная и даже не пыталась подняться.

— Вставай быстрее, — сказала, подойдя к ней, Масако. — Ты промокнешь.

Наклонившись, чтобы помочь Яои встать, она увидела на животе, под выбившейся из штанов курткой, большой темный синяк. Не потому ли Яои такая несобранная? Синяк отчетливо, как печать Каина, проступал на белой коже. Масако неодобрительно поцокала языком и поспешно оправила на подруге куртку, пока никто ничего не заметил. Запасной одежды в раздевалке не было, так что Яои пришлось дорабатывать смену в испачканной на локтях и спине куртке. Густая жидкость быстро засохла, превратившись в бурую корку, и через ткань влага не просочилась, хотя запах, конечно, остался.

Половина шестого. Сверхурочной работы не было, так что с окончанием смены все потянулись на второй этаж. Переодевшись, четыре женщины обычно брали кофе или «пепси» в автомате и минут двадцать сидели в комнате отдыха, не торопясь отправляться домой.

— Ты сегодня сама не своя, — сказала Йоси, поворачиваясь к Яои. — Что случилось? Не молчи.

После ночной смены лицо самой старшей женщины осунулось, посерело от усталости, на нем явно проступал возраст.

Прежде чем ответить, Яои отпила кофе из бумажного стаканчика.

— Поругалась вчера с мужем.

— И что тут особенного? — рассмеялась Йоси, заговорщически переглядываясь с Кунико, которая как раз доставала из пачки тонкую сигарету с ментолом.

— У вас с Кэндзи вроде бы все нормально, верно? — небрежно заметила она. — Ты, кажется, говорила, что он и за детьми присматривает.

— Раньше присматривал, теперь — нет, — тихо произнесла Яои.

Масако ничего не сказала. Глядя на подругу, она думала о том, что стоит только сесть, как усталость начинает растекаться по всему телу, и вставать уже не захочется.

— В жизни всякое бывает, — заметила Йоси, которой, похоже, не терпелось поскорее сменить тему, отделавшись обычной банальностью. Может, потому, что она давно была вдовой.

— Он спустил все наши сбережения, — неожиданно резко, даже зло бросила Яои.

Остальные притихли, застигнутые врасплох столь откровенным признанием.

Масако тоже закурила и, сделав затяжку, первой нарушила тишину.

— На что же он их потратил?

— Проиграл. Кажется, он играет в баккара или что-то в этом роде.

— А я-то считала твоего мужа вполне надежным парнем. — Йоси покачала головой. — И почему только он ввязался в такие дела?

— Это его надо спросить. — Яои тяжело вздохнула. — Ходит куда-то почти каждый вечер, но что за место, я даже и не знаю.

— Сколько же он проиграл? — поинтересовалась, не сумев побороть любопытство, Кунико.

— Около пяти миллионов, — чуть слышно прошептала Яои.

Кунико поперхнулась дымом; в глазах ее промелькнула зависть.

— Какой ужас, — пробормотала она.

— А вчера вечером он меня ударил.

Яои со злостью подняла полу рубашки и показала синяк. Йоси и Кунико переглянулись.

— Наверняка он уже сожалеет о том, что так получилось, — попыталась успокоить подругу Йоси. — Мы с мужем, бывало, тоже все время дрались. Он был настоящая скотина. Но твой ведь не такой, правда?

— Теперь даже и не знаю, — проговорила, потирая живот, Яои.

Уже рассвело. День обещал быть похожим на предыдущий, жаркий и влажный. Йоси и Яои, приехавшие на работу на велосипедах, попрощались с Масако и Кунико, которые направились к парковочной стоянке.

— Не очень-то дождливый в нынешнем году сезон дождей, — заметила Масако.

— Похоже, опять будет засуха, — ответила Кунико, поглядывая на тяжелое, свинцовое небо.

Лицо ее после работы поблескивало от жира.

— Да, если так пойдет и дальше, — согласилась Масако.

— Что, по-твоему, собирается предпринять Яои? — сдерживая зевок, спросила Кунико. Масако пожала плечами. — Я бы на ее месте развелась. И никто бы не задавал никаких вопросов. После того, что он сделал…

— Да, наверное, — пробормотала Масако, думая, однако, что дело обстоит далеко не так просто, как представляется Кунико. В конце концов, у Яои маленькие дети.

Все расходились по домам, но, похоже, Масако была не единственная, кто не знал наверняка, где этот самый дом. До стоянки дошли молча.

— Спокойной ночи, — пожелала Кунико, открывая дверцу.

— Тебе тоже, — ответила Масако.

Было немного странно желать спокойной ночи в самом начале дня. Опустившись на сиденье, она заслонилась ладонью от яркого сияния утра. На нее вдруг навалилась усталость.

2

Кунико повернула ключ зажигания, и мотор «гольфа» мягко заурчал. По округе разнеслось эхо. В таком месте приятно иметь надежную машину, хотя за прошлый год Кунико только на ремонт потратила больше двухсот тысяч.

— Пока.

Масако махнула рукой, включила двигатель и быстро выехала со стоянки.

Кунико кивнула и, проводив подругу взглядом, откинулась на спинку сиденья. Масако — при том, что остальные относились к ней с большим уважением и полагались на ее мнение, — казалась ей немного холодной. Они были очень разными, и сейчас, когда подруга исчезла из виду, Кунико почувствовала облегчение. Так бывало всегда, когда она, попрощавшись со всеми, оставалась одна и из-под тяжелой, непроницаемой завесы выступала настоящая Кунико.

Машина Масако остановилась у светофора на самом выезде со стоянки. Глядя на облезлую, поцарапанную «короллу», Кунико удивлялась, как можно ездить на таком старом, таком неприглядном автомобиле. Судя по состоянию краски, машина прошла никак не меньше сотни тысяч километров. Кунико и сама ездила на подержанном автомобиле, но именно по этой причине она, совершая покупку, позаботилась о его привлекательности. В крайнем случае всегда можно взять ссуду в банке и купить новую машину. Для своего возраста Масако выглядела совсем даже неплохо, у нее определенно был стиль, но надо еще немного думать и о том, какое впечатление ты производишь на окружающих.

Кунико сунула в магнитофон одну из попавших под руку кассет мужа, и салон заполнил пронзительный женский голос. Ей вдруг стало жарко, и она вытащила кассету. Вообще-то музыка ее не интересовала, и стереосистему Кунико включала только для того, чтобы таким образом отметить освобождение от ночной смены и проверить, как работают всевозможные ее игрушки. Направив на себя раструбы кондиционера, она убрала верх, с удовольствием наблюдая за тем, как крыша медленно, словно сбрасывающая кожу змея, исчезает у нее за спиной. Если бы все в жизни было так легко.

Мысли ее снова повернули к Масако. Интересно, почему она всегда носит джинсы и старые рубашки своего сына? С приходом зимы к ним добавлялся джемпер или какой-нибудь ветхий свитер, поверх которого — что еще хуже — она надевала протершуюся куртку с заклеенными скотчем — чтобы не лезли перья — рукавами. Это уж слишком. Явный перебор. В таком наряде Масако напоминала мокрое, потерявшее листву дерево: сухонькая, даже тощая фигура, смуглая кожа, пронзительные глаза, тонкие губы и узкий нос — нигде ничего лишнего. Если бы она пользовалась косметикой и одевалась немного поприличнее, в более дорогую одежду, как, например, сама Кунико, то и выглядела бы лет на пять моложе и значительно привлекательнее. Просто стыдно так опускаться. Кунико испытывала к Масако сложные чувства, среди которых немалое место занимали зависть и антипатия.

Но главная причина, думала она, в том, что я сама отвратительная уродина. Толстая, жирная уродина. Кунико подняла глаза к зеркалу заднего вида и почувствовала, как ее накрывает волна безнадежности. Широкое, с отвисшим двойным подбородком лицо и крохотные глазки. Нос — широкий и покатый, рот — маленький, с недовольно надутыми губками. Все безобразное, все разнокалиберное, лишенное пропорций, а уж после долгой ночной смены она вообще казалась страшной.

Кунико достала из косметички «Прада» салфетку и протерла блестящее от жира лицо.

Она прекрасно знала, что почем в этом мире. Если женщина некрасива, ей никогда не получить высокооплачиваемую работу. А иначе разве стала бы она вкалывать в ночную смену на какой-то дурацкой фабрике? Однако напряжение от работы только распаляло аппетит, заставляя есть все больше. А чем больше она ела, тем больше полнела.

Внезапно прорвавшаяся злость на всех и вся как будто подстегнула Кунико. Она рванула рычаг коробки передач, освободила педаль тормоза и перекинула ногу на газ. Выезжая со стоянки, взглянула в зеркальце — после нее осталось только облачко пыли.

Оказавшись на магистрали Син — Оуме, Кунико несколько минут ехала по направлению к городу, потом свернула вправо, к Кунитати. Слева от дороги, за фруктовым садом, показалось несколько прижавшихся друг к другу жилых домов старой постройки. Место, которое Кунико называла домом.

Она ненавидела этот район, ненавидела по-настоящему. Но, как ни крути, учитывая все, что зарабатывали она и ее приятель Тэцуи, ничего лучшего они позволить себе не могли. Как же ей хотелось перемен — быть другой женщиной, жить другой жизнью, в другом месте и с другим мужчиной! Слово «другое» подразумевало, естественно, более высокое, более привлекательное, более престижное. Ступеньки этой лестницы означали для Кунико все, и лишь иногда, очень и очень редко, ей в голову приходила мысль, что, может быть, в этих непрестанных мечтах о «другой» жизни есть что-то ненормальное, неправильное.

Она поставила «гольф» на предназначенное для него место на площадке у дома. Все остальные машины были японские малолитражки. Ощущая свое превосходство как единственная обладательница иномарки, Кунико небрежно захлопнула дверцу. Если кого-то разбудила — то так им и надо. При этом она понимала: начни кто-то из соседей кричать и возмущаться, ей придется извиниться. Ничего не поделаешь, нужно жить по общим правилам.

Разрисованный фломастерами лифт поднял ее на пятый этаж. Выйдя из кабины, Кунико оказалась в коридоре, заставленном трехколесными велосипедами и пенопластовыми ящиками. Добравшись до своей квартиры, она открыла дверь и вошла в темную комнату. Не обращая внимания на громкое сопение, напоминающее храп спящего животного, достала из почтового ящика утреннюю газету и бросила ее на купленный в кредит обеденный стол. В газете ее интересовала только телепрограмма, ничего другого она не читала. Думая о выброшенных на ветер деньгах, Кунико несколько раз порывалась остановить подписку, но где тогда смотреть объявления? Она вытащила вкладыш с заголовком «Требуются женщины» и отложила его в сторону, чтобы внимательно изучить позднее.

В комнате было жарко и душно. Кунико включила кондиционер и открыла холодильник. Она знала, что не сможет уснуть голодной, однако есть было нечего. Прошлым вечером она купила в супермаркете картофельный салат и рисовые шарики… сейчас ни от того, ни от другого не осталось и следа. Конечно, все съел Тэцуи. Съел, даже не подумав о ней! Начиная закипать от злости, Кунико открыла банку пива и, прихватив пакет с печеньем, включила телевизор, нашла канал, на котором шло утреннее ток-шоу, и села послушать последние сплетни о знаменитостях.

Почти сразу же из спальни донесся крик Тэцуи:

— Да выключи же его!

— Почему? Все равно тебе пора вставать.

— У меня есть еще десять минут! — снова крикнул Тэцуи, и в тот же момент что-то ударило Кунико в руку.

Оглядевшись, она увидела валяющуюся на полу зажигалку, которую, должно быть, и швырнул муж. Кожа на запястье, в том месте, куда угодил метательный снаряд, покраснела.

Женщина подняла зажигалку и подошла к кровати, на которой лежал Тэцуи.

— Придурок. Ты хоть представляешь, как я устала?

— Что? Ты устала? — Он недовольно посмотрел на нее. — Это я устал.

— И по-твоему, это дает тебе право швыряться всяким дерьмом?

Она щелкнула зажигалкой и поднесла огонек к его лицу.

— Убери! — завопил Тэцуи и ударил ее по руке.

Зажигалка отлетела в сторону, прокатившись по татами, а Кунико больно ущипнула мужа за локоть.

— Послушай, ты, идиот! Все, хватит… Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

— Отвали. Еще рано.

— Заткнись. Полагаю, мой салат тоже ты сожрал.

— Эй, успокойся, ладно? — нахмурился Тэцуи.

Он был на размер меньше Кунико и намного тоньше и слабее. В позапрошлом году, когда Тэцуи нашел постоянную работу в больнице, ему пришлось подстричься покороче, что только усилило впечатление хрупкости. Кунико это совсем не понравилось. Бродивший по улицам Сибуя Тэцуи не был умнее или талантливее ее, однако отличался хитростью. Она работала тогда в пункте видеоигр в том же районе и, будучи намного тоньше и привлекательнее, чем сейчас, смогла без особых проблем подцепить такого парня, как Тэцуи. Времени с тех пор прошло немало, но материальное положение не улучшилось, в первую очередь из-за того, что она постоянно брала кредиты на покупку одежды и прочего.

— Ты съел салат. Признайся и извинись.

Неожиданно для Тэцуи она прыгнула на него, прижав к кровати всем своим весом.

— Перестань! Я же сказал, перестань! — завизжал он.

— Признайся, что съел мой салат, и я тебя отпущу.

— Ладно, ладно, съел. Просто когда я пришел домой, ничего другого в холодильнике не было.

— Почему же ты сам ничего не купил?

— Знаю, знаю, виноват, — захныкал Тэцуи, мотая головой.

Кунико раздвинула ему ноги и запустила руку под одеяло, однако не обнаружила никаких признаков оживления.

— У тебя даже утром не стоит? — усмехнулась она.

— Слезь с меня! Слезь! Ты чертовски тяжелая! Сама хоть знаешь, сколько весишь?

— Как ты смеешь! Наглец! — пронзительно крикнула Кунико и, подавшись вперед, сдавила бедрами тонкую как тростинка шею.

Тэцуи попытался что-то сказать, вымолвить извинение, но из горла не просочилось ни звука. Она фыркнула и скатилась с него. Секс в последнее время приносил одни разочарования. Тэцуи был моложе, однако ни на что не годился.

Закурив, Кунико направилась в другую комнату. Тэцуи медленно сел, спустив ноги с кровати.

— Опоздаешь, — предупредила она.

Потирая горло, Тэцуи вышел из спальни в мятой футболке и пестрых трусах, подошел к столу и взял из пачки сигарету с ментолом.

— Это мои. Положи назад и не трогай.

— Я только одну, — пробормотал Тэцуи.

— Отлично, с тебя двадцать йен. — Она протянула руку.

Зная, что женщина не шутит, он тяжело вздохнул. Наблюдая за ним одним глазом, Кунико другим смотрела телевизор. Через пятнадцать минут Тэцуи, так и не сказав больше ни слова, ушел на работу, а она легла на кровать, с трудом вместив свое крупное тело в оставшееся после мужа узкое углубление.

Когда она проснулась, часы показывали два. Включив телевизор и закурив сигарету, Кунико смотрела очередное ток-шоу, дожидаясь, пока ее тело наконец вернется к жизни. Дневные ток-шоу ничем не отличались от утренних, но ей было все равно. Хотелось есть. Она оделась и, не удосужившись умыться, отправилась в магазин. Неподалеку от дома находился супермаркет, один из тех, в которых торговали готовыми завтраками производства их фабрики. Кунико выбрала «Завтрак для чемпионов» и проверила этикетку: «Миёси фудс. Фабрика Хигаси-Ямато. Упаковано в 7.00».

Сомнений не было — коробка сошла с конвейера в их смену. Работа ей досталась самая легкая — класть в контейнер яичницу, — но и при этом Накаяма не забыл накричать на нее, требуя уменьшения порций. Вот уж действительно придурок. Кунико с удовольствием размазала бы и его самого. И все-таки прошлая смена выдалась на редкость легкой. Надо и дальше держаться за Йоси и Масако — с ними не перетрудишься. Она негромко рассмеялась.

Вернувшись домой, Кунико снова села перед телевизором и принялась за ленч, запивая еду черным китайским чаем. Откусив кусок свинины в соусе, она вспомнила, как Яои, упав, опрокинула котел и как сидела потом в луже, не пытаясь подняться. Надо же быть такой рассеянной. Мало того что другим не помогала, так еще и всю линию задерживала. А все из-за того, что ее муж ударил. Будь она на месте Яои, дала бы сдачи.

Доедая свиную котлету, Кунико полила ее соевым соусом и добавила горчицы. Подбирая остатки, снова подумала о Яои. Женщина с такой внешностью, будь поумнее, не стала бы гробить себя ночной работой у конвейера, а устроилась бы в бар или паб, в крайнем случае даже в какое-нибудь не столь почтенное заведение — не важно куда, главное, чтобы платили хорошо. Единственная проблема заключалась в том, что у Кунико не было таких данных, как у Яои. Ни внешности, ни стиля.

По телевизору началась программа о старшеклассницах, и Кунико, заинтересовавшись происходящим, даже отложила палочки. Перед камерой выступала девушка с длинными, окрашенными в каштановый цвет прямыми волосами. Хотя лицо ее было закрыто, а голос намеренно искажен, было сразу видно, что у нее есть и красота, и стиль.

— Мужчина для меня — это его бумажник, только бумажник, — говорила девушка. — Я? Что я от них получила? Ну, например, костюм за четыреста пятьдесят тысяч йен.

— Вот дерьмо! — не сдержавшись, крикнула Кунико. — Тупая, дешевая шлюха! — Костюм за четыреста пятьдесят тысяч йен наверняка был фирменной штучкой от «Шанель» или «Армани». Я, я хочу костюм от «Шанель», мне он нужен, а его ни за что ни про что получает какая-то сопливая дешевка. И где же справедливость? — Черт, черт, черт! — бормотала Кунико.

Единственная польза от работы на фабрике заключалась в том, что там она познакомилась с Масако, размышляла Кунико, пережевывая холодный комок риса. По слухам, когда-то Масако работала в очень хорошей компании, но потом ей пришлось уйти из-за реорганизации штата. Такая женщина, как подсказывал Кунико здравый смысл, не станет вечно горбатиться в упаковочном цеху. Рано или поздно ее заметят и переведут куда-нибудь повыше, может даже в управление. И вот тогда хорошие времена настанут и для тех, кто окажется с ней рядом. План был хорош, заминка могла случиться только из-за того, что Масако, похоже, не доверяет ей.

Подобрав последние крошки и практически вылизав пластиковую коробку, Кунико швырнула ее в мусорное ведро рядом с раковиной и взялась за изучение рекламного раздела трудовых вакансий. При той зарплате, которую она получала на фабрике, нечего было и мечтать рассчитаться с долгами по бесчисленным кредитам; ей удавалось лишь с трудом выплачивать проценты. Но деньги, которые предлагали за дневную работу, были еще меньше. Отказываться от ночной смены ради того, чтобы получать за восемь часов столько же, сколько она сейчас получала за пять с половиной, не имело никакого смысла. С другой стороны, она спала едва ли не весь день. Получался какой-то порочный круг. А главное, Кунико упорно не желала признавать, что все дело в ее прирожденной лени. И вместе с тем она не могла заставить себя трезво оценить ситуацию с долгами. Выплаты по процентам уже достигали таких величин, что она и не знала, успевает ли рассчитываться по ним, не говоря уже об основной сумме.

Вечером Кунико наложила макияж, надела костюм «а-ля Шанель» и вышла из дому с твердым намерением найти такую подработку, при которой она бы успевала к ночной смене на фабрике. Навстречу ей шла жившая по соседству домохозяйка, нагруженная мешками и пакетами с покупками, одетая в дешевое летнее платье из разряда тех, что продаются в супермаркетах. Соседка имела усталый вид. Кунико едва заметно кивнула, женщина улыбнулась в ответ и потянула носом воздух. Наверное, принюхивается к моим духам, подумала Кунико, хотя вряд ли разбирается в дорогом парфюме. Перед выходом она обрызгала себя «Коко». Фабричное начальство запрещало пользоваться духами на работе, поэтому Кунико перед уходом всегда принимала ванну.

Она села на велосипед и неуклюже покатила по узкой, забитой машинами улице. Паб находился рядом с остановкой Хигаси-Ямато, так что парковки там, скорее всего, не было, и добираться пришлось бы на велосипеде, что не очень устраивало Кунико. Что делать, к примеру, в дождливые дни? И все же лучше на велосипеде, чем пешком. Впрочем, если все сложится удачно, если ее примут, можно будет подумать и о переезде.

Через двадцать минут Кунико уже стояла перед нужным ей пабом с вывеской «Бель Фьоре». По дороге она решила, что шансов на получение работы немного, но теперь, увидев, какое это убогое заведение, как далеко оно расположено, надежда ожила. Вполне возможно, что для такого места и она вполне сгодится. Настроение сразу поднялось, и даже сердце впервые за долгое время забилось быстрее.

«Хостесс. Возраст от 18 до 30. 3 600 йен в час. Форма выдается. С 17:00 до 1:00. Непьющая».

Припомнив все детали объявления, Кунико подумала, что, устроившись здесь, могла бы даже уйти с фабрики. За два часа в пабе она получала бы столько же, сколько зарабатывает за целую ночную смену в цехе, где за пять с половиной часов нет возможности разогнуть спину. Правда, она решила держаться поближе к Масако, но что ж… Кунико уже чувствовала, что жизнь уносит ее в другом направлении.

У двери группа молодых людей в модных костюмах взяли в кольцо девушку в мини-юбке, служившую, должно быть, живой рекламой пабу.

— Я звонила по поводу работы, — сказала Кунико, обращаясь к одному из них.

— Вход с другой стороны, — ответил он, рассматривая ее с нескрываемым удивлением.

— Спасибо.

Повернув в указанном направлении, она чувствовала на себе их взгляды и даже, кажется, слышала, как кто-то рассмеялся. Свернув за угол, Кунико обнаружила металлическую дверь с маленькой табличкой «Бель Фьоре» и, толкнув ее, заглянула внутрь.

— Извините, я звонила по поводу работы.

Средних лет мужчина в черном костюме как раз клал трубку телефона. Потерев ладонью изрезанный морщинами лоб, он внимательно посмотрел на Кунико.

— А, да. — Выражение его лица не вселяло оптимизма, но голос звучал мягко и вежливо. — Входите и садитесь.

Он указал на стоящий чуть в стороне от стола диванчик. Стараясь сохранять самообладание, Кунико села и тут же выпрямила спину. Мужчина протянул карточку, из которой следовало, что он является менеджером, и слегка поклонился, продолжая оценивающе рассматривать посетительницу.

Преодолевая робость и внезапное смущение, Кунико ринулась в бой.

— Я прочитала объявление и хотела бы предложить свои услуги. Меня интересует место хостесс.

— Понимаю. Тогда давайте немного побеседуем, — приятным голосом сказал он и опустился в кресло напротив дивана. — Скажите, пожалуйста, сколько вам лет?

— Двадцать девять.

— Понятно. У вас есть какой-либо документ, подтверждающий возраст?

— К сожалению, сегодня я ничего с собой не захватила.

Едва Кунико успела произнести эти слова, как тон собеседника резко изменился.

— О'кей. Вы когда-нибудь прежде занимались такой работой? У вас есть опыт? — напрямик спросил он.

— Нет, никогда.

Она не знала, что ответит, если он вдруг заявит, что они не принимают на работу домохозяек, однако менеджер не стал ни о чем больше спрашивать.

— Дело в том, — начал он, поднимаясь из кресла, — что едва мы разместили объявление, как нам сразу начали звонить. Сейчас у нас шесть кандидатов, шесть девушек в возрасте от девятнадцати до двадцати лет. Мы отдаем предпочтение молодым, такие больше нравятся нашим клиентам.

— Понимаю, — сказала Кунико.

Она уже сообразила, что дело не только в возрасте, и настроение стремительно падало, как кабина скоростного лифта. Возраст вряд ли имел бы большое значение, будь она симпатичной и стильной. Нет, возраст определенно не проблема. Чувство неуверенности становилось все сильнее.

— Мне очень жаль, что вы потратили столько времени, — продолжал менеджер. — Боюсь, в настоящий момент…

— Понимаю, — торопливо кивнула Кунико.

— Если не секрет, где вы сейчас работаете?

— Неподалеку. У меня неполный рабочий день.

— Может, оно и лучше. Здесь работа очень трудная. Клиенты тратят по десять-двадцать тысяч за час и не желают возвращаться домой с пустыми руками. Вы не ребенок и понимаете, что я имею в виду. Они хотят расслабиться. Вряд ли это то, что вы ищете, верно? — Он усмехнулся. — Жаль, вам, наверное, пришлось добираться сюда издалека. — Он взял со стола и сунул ей в руку тонкий конверт. — Вот вам на такси. — Наверное, тысяч десять, подумала она. — Кстати, вам ведь уже за тридцать, верно?

— Нет, конечно нет.

— Как скажете, — усмехнулся он, не скрывая пренебрежения.

Униженная и подавленная, Кунико вышла из паба через заднюю дверь, не желая встречаться со стоящими у входа молодыми людьми. Боковая улочка вывела ее к стоянке у ресторана, где она оставила велосипед, а голод и паршивое настроение подтолкнули зайти и потратить все, что было с собой, на еду.

— Рис с говядиной, — заказала Кунико и, оглядевшись, наткнулась на свое отражение в большом круглом зеркале.

На нее смотрело заурядное лицо с пустыми глазами. Она быстро отвернулась, поняв, что зеркало выдает ее подлинный возраст, тридцать три года. Возраст, который она скрывала даже от подруг на фабрике.

Кунико со вздохом вскрыла конверт. Две тысячи. Кому какое дело до ее возраста? Она закурила сигарету. До работы еще оставалось время.

3

Открыв дверь, Йоси сразу почувствовала смешанный с дезинфектантом резкий запах мочи. Как она ни старалась, как ни проветривала помещение, как ни скребла пол, избавиться от запаха не удавалось. Веки подергивались от постоянного недосыпания, и Йоси потерла глаза. Об отдыхе нечего пока и думать. Сразу за входной дверью находилась небольшая комната, в которой стояли старый низенький стол, комод, телевизор и еще кое-какая мебель. В этой комнате сама Йоси и ее дочь Мики ели и смотрели телевизор. В отсутствие прихожей любой, кто открывал дверь, сразу попадал в эту комнату, а зимой в ней было невыносимо холодно от постоянных сквозняков. Мики говорила, что комната — настоящий позор, но что могла сделать Йоси?

Убирая в угол мешок с рабочей одеждой, которую она принесла домой, чтобы постирать, Йоси заглянула через приоткрытую раздвижную дверь во вторую, большую комнату. Задернутые шторы не пропускали свет, и в комнате было темно, но она все же уловила движение на лежащем на полу матрасе — должно быть, проснулась свекровь, не встающая из-за болезни уже шесть лет. Йоси ничего не сказала и даже не сдвинулась с места, столбом застыв посредине комнаты. Работая как проклятая на фабрике, она приходила домой совершенно без сил, чувствуя себя выжатым лимоном. Что бы только она ни отдала за возможность лечь и спокойно поспать. Хотя бы часок. Массируя одеревенелые плечи, Йоси оглядела свое погруженное в полутьму, убогое жилище.

Раздвижные двери в крохотную комнатку справа были плотно закрыты от всех и всего. Там обитала Мики. Раньше, пока девочка училась в начальных классах, она спала с бабушкой в большой комнате, но, став постарше, категорически отказалась терпеть такое положение. Йоси ничего не оставалось, как перебраться к свекрови, и уже через несколько дней стало ясно, что нормально выспаться там невозможно. В последнее время ситуация стала совершенно невыносимой. Может быть, думала Йоси, я тоже старею? В тесной общей комнате свободным оставался только маленький кусочек татами, на который она теперь и опустилась.

Подняв крышку стоящего на низком столике заварочного чайника, Йоси обнаружила в нем старые, оставшиеся с прошлого раза чайные листья. Прикинув, сколько времени и сил надо потратить на то, чтобы выбросить их, вымыть чайник и заварить свежие, она решила, что результат того не стоит. Йоси всегда готова помочь другим, но стараться ради себя уже не могла. Зачем? Она залила старые листья теплой водой из большого чайника и некоторое время просто сидела, прихлебывая безвкусный напиток, глядя перед собой, ничего не видя и думая о новой беде, о новой проблеме, куда более значительной и потенциально опасной, чем обычные, повседневные.

Домовладелец сообщил, что хочет снести их старый деревянный домишко и построить на его месте современный многоквартирный дом со всеми удобствами, жить в котором будет намного приятнее, но Йоси сразу встревожилась, решив, что это только предлог для того, чтобы избавиться от них. Если так случится, им просто будет некуда идти. И даже если удастся вернуться потом в новый дом, арендная плата может оказаться непосильной. Переезд же в другое место потребует огромных затрат, а ее зарплаты и без того едва хватало только на самое необходимое, так что о сбережениях не приходилось и говорить.

«Мне нужны деньги». Мысль эта в последнее время преследовала ее неотступно, превратившись в навязчивую идею. Скромная страховка, которую Йоси получила после смерти мужа, ушла на лечение свекрови, и сейчас у нее не было буквально ничего. Сама Йоси закончила лишь среднюю школу и твердо намеревалась отправить Мики, по крайней мере, в неполный колледж, но даже эти планы выглядели нереальными. Пенсионные накопления — о них не могло быть и речи. Работа в ночную смену изматывала, однако о том, чтобы бросить ее, Йоси даже не помышляла. Она мечтала найти еще одну работу. А в таком случае возникала другая проблема: найти кого-то, кто присматривал бы за больной старухой. Обычно Йоси удавалось без особого труда отыскивать нужные решения, но сейчас, как она ни старалась, на пути к выходу постоянно возникали какие-то препятствия.

Тяжелые размышления завершились протяжным вздохом, на который тут же последовал отклик из комнаты свекрови.

— Йоси, это ты? — раздался слабый голос.

— Да, я вернулась.

— У меня здесь все промокло.

Несмотря на вежливо-вопросительную интонацию, это был приказ, требующий незамедлительного исполнения.

— Сейчас, — отозвалась Йоси и, сделав последний глоток слабого, едва теплого чая, заставила себя подняться.

Она уже давно забыла, какой скупой и ворчливой была свекровь в первые годы их брака. Сейчас ей приходилось иметь дело с жалкой, беспомощной старухой, которая во всем зависела от невестки.

Впрочем, если подумать, от нее зависели все, и в этом, наверное, заключался смысл ее жизни. Так было даже на фабрике. Йоси называли Шкипером, и, действительно, именно она следила за тем, чтобы конвейер работал непрерывно и без сбоев. Добровольно взятая роль придавала сил, помогала держаться на протяжении всех пяти с половиной часов однообразной, утомительной смены, была единственным источником гордости. Горькая правда состояла в том, что ей никто не помогал. Оставалась только гордость, понуждающая работать, не позволяющая опускать руки, несмотря ни на что. Все личное, все важное, все, что имело для нее какое-то значение, Йоси давно сложила в один пакетик, который туго перевязала и убрала подальше с глаз долой. На пустыре же выросли и разрослись, пустив глубокие корни, усердие и старание. За счет такого фокуса ей и удавалось держаться на плаву. Не говоря ни слова, Йоси прошла в большую комнату, где ее встретил сильный запах нечистот. Подавив отвращение, она раздвинула шторы и открыла окно, выгоняя вонь из дому. Рядом, не более чем в метре, находилось окно кухни соседнего деревянного коттеджа. Как будто заранее зная, что будет дальше, соседка демонстративно захлопнула ставни. Йоси стиснула зубы от злости, понимая вместе с тем, что бедняжке можно только посочувствовать — кому приятно с самого утра вдыхать запах экскрементов.

— Поторопись, дорогуша, — пробормотала старуха, кряхтя и беспокойно ерзая на матрасе и, по-видимому, совершенно ничего не чувствуя.

— Лежите спокойно, — сказала Йоси, — а то извозитесь вся.

— Мне же неудобно.

— Не сомневаюсь.

Подняв легкое летнее одеяло, она начала снимать со свекрови ночную сорочку, думая о том, насколько было бы легче и приятнее менять детские подгузники. Йоси не забыла, как возилась с малышкой Мики, как пачкалась порой в детских какашках, как протекали иногда подкладки, но тогда эти неприятности казались мелочами. Почему же теперь все такое отвратительное, омерзительно грязное и вонючее?

Ей почему-то вдруг вспомнилась Яои Ямамото. Дети у той были еще маленькие, младший только-только вырос из пеленок. Йоси помнила, как сама радовалась этому моменту. А вот Яои почему-то не радуется. Более того, в последнее время она вообще какая-то странная. Конечно, муж ударил ее в живот, так что поводов веселиться, может быть, и нет, но Йоси почему-то казалось, что Яои просто действует ему на нервы. Она по опыту знала, что обычно мужчины не имеют ничего против того, чтобы жена много работала, в то же время некоторых, особенно тех, кто и сам лишний раз пальцем не шевельнет, такое положение раздражает. Таким был и ее муж, умерший от цирроза печени пять лет назад. Йоси хорошо помнила: как она ни старалась, как ни угождала свекрови, как ни крутилась, прихватывая любую работу ради пополнения семейного бюджета, ее супруг только глубже и глубже погружался в депрессию.

Может, Яои и надоела-то своему в первую очередь из-за того, что лезла из кожи вон ради семьи. Похоже, он такой же эгоистичный мерзавец, каким был и ее собственный муж. Так уж в жизни ведется, что самым ленивым мужчинам достаются самые энергичные женщины. Впрочем, с этим ничего не поделаешь, надо только покорно опустить голову и терпеть.

Ловкими, натренированными движениями Йоси сменила подкладку, потом ополоснула грязную в туалете и положила в стиральную машину в ванной. Конечно, было бы куда удобнее пользоваться одноразовыми подкладками, но они слишком дорогие.

— Я вспотела, — пожаловалась старуха, когда Йоси выходила из комнаты.

Таким образом она давала понять, что пора сменить и сорочку. С этим можно было и подождать.

— Знаю.

— Но мне неудобно, — заныла свекровь. — Я простужусь.

— Придется подождать, пока я не закончу.

— Ты нарочно заставляешь меня ждать.

— Вы знаете, что это неправда.

Голос ее прозвучал достаточно вежливо, но в какой-то момент Йоси захлестнуло дикое желание придушить старую каргу. «Хотела бы я, чтобы ты простудилась, — подумала она. — Хотела бы я, чтобы ты подхватила воспаление легких и умерла. Какой бы груз свалился с моих плеч». Впрочем, она тут же подавила в себе нечаянный порыв. И что только лезет в голову? Как можно желать смерти тому, кто нуждается в твоей помощи? Это все равно что беду кликать.

В соседней комнате прозвенел будильник. Почти семь. Мики пора вставать и собираться в школу.

— Мики, поднимайся, — громко сказала Йоси, приоткрывая раздвижные двери в спальню дочери.

Девушка подняла голову, недовольно посмотрела на мать и, состроив гримасу, отвернулась.

— Без тебя слышу, — пробормотала она. — Только не открывай дверь, когда у тебя в руках это.

Йоси извинилась и направилась к расположенной возле кухни ванной. Отсутствие понимания со стороны Мики огорчало и расстраивало ее. Раньше она была доброй, заботливой девочкой и даже помогала ухаживать за бабушкой. Йоси знала, что, став старше, дочь начала сравнивать свое положение с положением друзей и, естественно, такое сравнение заставляло ее чувствовать себя обделенной. Знала Йоси и то, что никогда не сможет укорить дочь за это чувство, чувство стыда за то, как они живут. Ей и самой порой становилось стыдно.

Но что она может сделать? Кто спасет их от всего этого? Им ничего не остается, как только жить. Пусть иногда она сравнивала себя с рабыней, пусть иногда ей казалось, что вся жизнь — это лишь тяжелая, грязная работа, — на кого еще она может положиться? Так что работай, терпи, не опускай руки, а как только остановишься, так все сразу же и сломается. Йоси понимала, что ей нужен план, нужен какой-то выход, но прежде чем она успевала что-то придумать, наступало время идти на работу.

В ванной плескалась Мики. И не просто плескалась, а протирала лицо новой очищающей пенкой. О том, что новой, Йоси догадалась по запаху. Ее, а также мусс для волос и контактные линзы Мики купила на свои деньги, заработанные на стороне. Теперь ее волосы приобрели тусклый каштановый цвет.

Закончив стирку и продезинфицировав руки, Йоси посмотрела на дочь, которая осторожно расчесывала пряди, пристально всматриваясь в зеркало.

— Покрасила волосы?

— Немного, — ответила Мики, продолжая свое занятие.

— Теперь ты похожа на юную правонарушительницу.

— Сейчас никто не пользуется такими словами. Никто, кроме тебя. Юная правонарушительница. — Мики громко рассмеялась. — Я уже и забыла, когда такое слышала. И, кроме того, волосы красят все.

— Да, похоже, что так, — неуверенно пробормотала мать. В последнее время дочь стала шумной, крикливой, ее вкус изменился в сторону вульгарности, и это тревожило. — Что у тебя с работой на лето? — спросила она, чтобы сменить тему.

— Кое-что нашла, — ответила Мики, брызгая чем-то на волосы.

— Где?

— Тут неподалеку есть один фаст-фуд.

— И сколько же там платят?

— Старшеклассники получают восемьсот йен в час.

Йоси открыла рот, но ничего не сказала — шок был слишком силен. Названная Мики сумма составляла семьдесят процентов от часовой оплаты работающих на фабрике в дневную смену. Неужели для того, чтобы столько зарабатывать, нужно всего лишь быть молодым?

— Что-то не так? — поинтересовалась Мики, заметив, как изменилось лицо матери.

— Нет, ничего. Как прошла ночь у бабушки? — спросила Йоси, снова меняя тему.

— Наверное, снились кошмары. Несколько раз звала дедушку, кряхтела, стонала.

Йоси вспомнила, что накануне свекровь была особенно раздражительной, жаловалась и хныкала, как ребенок, и все не хотела отпускать ее на работу. Старухе не нравилось оставаться дома одной, совершенно беспомощной, без присмотра. Поначалу, сразу после того как паралич лишил ее возможности передвигаться, она вела себя тихо и покорно, однако в последнее время эгоизм и инфантилизм проявлялись все сильнее и заметнее.

— Странно, — заметила Йоси. — Ты не думаешь, что у нее развивается старческое слабоумие?

— Ох. Надеюсь, что нет. Мне никак не хочется за ней ухаживать.

— Не говори так. Без тебя мне не справиться. Ты должна о ней заботиться.

— Вот уж нет, — рыкнула Мики. — Я и без того устаю. — Схватив с холодильника пакет с напитком, она вставила трубочку и принялась сосать.

Приглядевшись, Йоси узнала купленный дочерью в магазине так называемый «заменитель завтрака», который, похоже, пользовался популярностью у всей молодежи. «Вполне могла бы съесть нормальный завтрак, — подумала Йоси. — Я же приготовила рис и суп мисо. А стоило ли так стараться?» Ей стало не по себе при мысли о бездумной, совершенно пустой трате денег. И с ленчем будет то же самое. Раньше Мики ела вместе с ней то, что готовилось из имевшихся в доме продуктов, но теперь, беря пример с подруг, переключилась на фаст-фуд. И где только она берет деньги?

Сама того не замечая, Йоси пристально посмотрела на дочь.

— Что ты смотришь? — Мики повернула голову и бросила на мать недовольный взгляд.

— Ничего.

— Не забыла насчет денег? Ну, тех, на школьную экскурсию, про которую я тебе говорила. Отдать надо завтра.

Йоси, у которой экскурсия совершенно вылетела из головы, растерялась.

— Сколько надо?

— Восемьдесят три тысячи.

Йоси негромко ахнула.

— Так много?

— Я же тебе говорила! — неожиданно зло закричала Мики.

Йоси промолчала, лихорадочно соображая, где взять деньги. Тем временем дочь быстро оделась и выскочила из дому. «Ничего не попишешь, — с отчаянием подумала Йоси, — нужно больше зарабатывать».

— Йоси, — с ноткой нетерпения позвала свекровь.

Йоси подобрала только что выстиранную подкладку и вернулась в заднюю комнату. Не без труда стащив со старухи грязную сорочку и облачив ее в чистую, она накормила больную завтраком и снова сменила подкладку. Когда Йоси, покончив наконец с горой стирки, доползла до матраса и растянулась рядом со свекровью, часы показывали уже девять. Она знала, что сможет поспать до полудня, пока старуха не проснется и не начнет требовать обед.

Выкроить на сон удавалось не более нескольких часов в день. После полудня вздремнуть не получалось из-за нескончаемых домашних дел, и лишь вечером, перед тем как отправиться на фабрику, Йоси позволяла себе немного расслабиться и передохнуть. В итоге выходило около шести часов разбитого на части, фрагментарного сна, только-только чтобы держаться. И так изо дня в день. Она лишь беспокоилась, что скоро, очень скоро дойдет до точки, исчерпает запас прочности и сломается.

До зарплаты, которую выдавали в конце месяца, было еще далеко, но Йоси все же решила позвонить в контору и узнать, нельзя ли получить аванс.

— Извините, мы ни для кого не делаем исключений, — ледяным тоном ответил бухгалтер.

— Знаю, но ведь я работаю уже давно и…

— Правила есть правила, — не меняя тона, продолжил он. — Кстати, госпожа Азура, вам нужно брать хотя бы один выходной в неделю, иначе у нас будут проблемы с бюро по труду.

— Понимаю.

В последнее время ради сверхурочных она работала по семь дней в неделю.

— Вы ведь получаете пособие, не так ли? Если превысите установленный уровень доходов, вам его урежут.

Йоси поймала себя на том, что готова извиняться и кланяться, и положила трубку. Выход оставался только один: обратиться к Масако. Сколько раз она уже прибегала к ее помощи, когда нужда стучалась в дверь?

— Алло.

Голос прозвучал немного хрипло, как будто Масако только что проснулась.

— Это я, — сказала Йоси. — Не разбудила?

— А, Шкипер. Нет, я как раз поднималась.

— Хочу попросить об одолжении, но ты сразу скажи, если не можешь.

— Скажу, — пообещала Масако. — Что у тебя?

Йоси медлила, не уверенная в том, что подруга будет откровенна. Но такая уж она была, Масако. Не раз и не два она поражала ее своей открытостью, полным отсутствием притворства.

— Не могла бы ты одолжить мне немного денег?

— Сколько?

— Восемьдесят три тысячи. Мики нужно на экскурсию, а у меня совсем ничего нет.

— Без проблем, — сказала Масако.

Йоси не думала, что подруга может так легко найти лишние деньги, но все равно обрадовалась.

— Спасибо. Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна.

— Заеду в банк и принесу вечером, — сказала Масако.

Йоси облегченно вздохнула. Брать деньги в долг всегда унизительно, зато как хорошо, когда есть такая подруга.

Она едва успела задремать, положив голову на низенький стол, когда в дверь позвонили. На пороге стояла Масако. Солнце светило ей в спину, и лицо женщины казалось темной маской.

— Привет, — сказала Масако. — Я подумала, что тебе вряд ли захочется носить деньги с собой на работе, вот и приехала.

Она протянула банковский конверт. Йоси решила, что планы у ее подруги, должно быть, изменились в тот момент, когда она снимала деньги со счета. И надо же, не сочла за труд, приехала. Еще, наверное, и потому, что знала: Йоси будет неудобно брать деньги на фабрике, у всех на виду. Масако всегда отличалась здравомыслием, практичностью и способностью входить в чужое положение.

— Спасибо. Обязательно отдам в конце месяца.

— Не торопись.

— Нет-нет, я же знаю, что ты сама в долгах.

— Не беспокойся.

Масако едва заметно улыбнулась, и Йоси уставилась на нее так, как будто стала свидетелем чуда — на работе эта улыбка появлялась в самых редких случаях.

— Но… — с запинкой произнесла она.

— Не беспокойся, Шкипер, — повторила Масако, закрывая тему.

Лицо ее стало вдруг серьезным, а возле правой брови проступила вертикальная линия, возможно небольшой шрам. Йоси знала: шрам — знак того, что у Масако свои проблемы, свои причины для беспокойства, и от этой мысли ей стало не по себе. Она и представить не могла, что тревожит подругу, и боялась, что даже если что-то узнает, это будет нечто такое, чего ей, простой, обычной женщине, никогда не понять.

— Почему ты работаешь на фабрике? Это место не для тебя, — внезапно сказала Йоси.

— Не говори глупостей. Ладно, пока, увидимся.

Масако махнула рукой, повернулась и направилась к красной «королле».

Едва она скрылась из виду, как на дорожке появилась возвращающаяся из школы Мики. Когда дочь подошла ближе, Йоси протянула ей конверт.

— Здесь деньги.

— Сколько? — спросила Мики с таким видом, словно ничего другого и не ожидала, и быстро заглянула в конверт.

— Восемьдесят три тысячи.

— Спасибо, — небрежно бросила Мики и сунула конверт в кармашек черного рюкзачка.

Поймав мелькнувшее на лице дочери довольное выражение, Йоси вдруг почувствовала, что ее провели, что стоимость экскурсии меньше названной суммы. Но, как всегда, инстинкт подсказывал, что открытой конфронтации лучше избежать. Мики не имела никаких оснований лгать, тем более что хорошо знала, в каких стесненных обстоятельствах находится ее мать. Зачем ей обманывать?

4

Мицуёси Сатакэ не сводил глаз с движущихся серебряных шариков. Кто-то шепнул, что в казино устанавливают новые игральные автоматы, и он пришел пораньше, чтобы опробовать новинку. Сатакэ играл уже три часа, так что у него были все основания рассчитывать на успех. Нужно только набраться терпения. Может быть, из-за недосыпания или из-за того, что он слишком долго смотрел на яркий экран, в глазах появилась неприятная резь.

Сатакэ достал пузырек с глазными каплями из кожаного итальянского несессера, лежавшего рядом, на перильцах, и, оторвавшись на мгновение от автомата, капнул в каждый глаз по капле. Уже через несколько секунд из пересохших глаз потекли слезы, и Сатакэ, не плакавший с раннего детства, неожиданно испытал приятное ощущение от теплых капелек на щеках. Он даже поборол в себе естественный для мужчины импульс смахнуть их с лица.

У соседнего автомата сидела молодая женщина с рюкзачком за спиной. Она взглянула на его заплаканное лицо, и в ее глазах мелькнуло смешанное с любопытством откровенное желание оказаться подальше от странного человека в модном костюме. Влажная пелена не помешала рассмотреть гладкие щеки. Лет двадцать, решил Сатакэ, давно научившийся определять возраст и характер женщин, не вступая с ними в прямой контакт.

Самому ему было сорок три. Коротко подстриженные волосы, могучая шея, крепкое тело делали его похожим на бандита, якудза, но в слегка раскосых глазах светился ум, нос удивлял своей правильностью, а руки были просто красивы. Такое несоответствие между грубым телом и тонким, чувственным лицом и руками смущало одних и поражало других.

Сатакэ вынул носовой платок из кармана сшитых на заказ черных брюк и промокнул глаза. Потом, заметив, что несколько капель упало на черную шелковую рубашку, осторожно промокнул и их. И дорогой пиджак, и шикарная рубашка, и надетые на босу ногу мокасины от Гуччи были его рабочей формой, заменявшей строгий деловой костюм.

Он взглянул на массивный золотой «ролекс» — почти два часа, пора идти. И надо же так случиться, что именно в этот момент удача наконец пришла к нему: из автомата хлынул поток шариков-жетонов, в одну секунду заполнивших и переполнивших неглубокий лоток.

— Черт! — выругался он.

Надо же так не вовремя! Сатакэ дотронулся до локтя соседки, и та, повернув голову, с тревогой посмотрела на него.

— Мне нужно идти. Они ваши, если хотите.

— Спасибо, — пробормотала женщина, явно обрадованная подарком и в то же время настороженная необъяснимой щедростью.

Было видно, что фишки она возьмет не раньше чем убедится в том, что он ушел. Грустно улыбнувшись, Сатакэ забрал несессер, поднялся и направился к выходу мимо грохочущих автоматов, думая о том, каким предстает сорокалетний мужчина в глазах молодых женщин.

За автоматической дверью его встретила следующая волна шума: громкоговорители кричали о премьере нового фильма, уличные торговцы на углу вовсю расхваливали свой товар, из студии караоке доносилась популярная мелодия. И хотя атмосфера Кабуки-Тё была хорошо знакома ему и даже чем-то приятна, Сатакэ не давало покоя неясное ощущение того, что сейчас он здесь чужой. Взглянув на клочок серого, затянутого облаками неба, большую часть которого заслоняли высокие мрачные здания, он нахмурился — сколько же еще будет продолжаться эта невыносимая, угнетающая жара?

Сунув под мышку несессер, Сатакэ зашагал по улице, но, проходя мимо театра Кома, заметил, что к подошве его кожаного мокасина приклеилась жевательная резинка. Остановившись у тротуара, он попытался избавиться от серого комочка, однако размякшая от жары жвачка не поддавалась. Вроде бы мелочь, а настроение испортилось. Теперь уже все вызывало раздражение: грязный, заплеванный и замусоренный тротуар, шумная молодежь, заполнившая улицу с приближением темноты, валяющиеся тут и там банки и пакеты.

Пробиваясь сквозь толпу, Сатакэ едва не налетел на очередь перед входом в театр, состоящую в основном из пожилых дам. Подняв руку, он попытался пройти напрямик, но занятые разговорами женщины как будто и не замечали его. На секунду Сатакэ остановился, удивленно разглядывая их, потом улыбнулся и, пожав плечами, свернул в сторону. Что толку злиться на тех, кого не знаешь. Нет, в данный момент куда большей проблемой была прилипшая к подошве жвачка.

Люди замечали его. Парень, раздающий афишки с рекламой какого-то веселого гёрл-шоу, стайка гогочущих, неряшливо одетых школьниц — все уступали ему дорогу. Эти знали язык улиц и не пропустили исходящие от мужчины сигналы опасности. Сунув руки в карманы, с хмурым, как серое небо, лицом, Сатакэ свернул на боковую улицу.

Клуб, владельцем которого он был, назывался «Мика» и располагался в здании, выходящем на соседний переулок. Взбежав по ступенькам, Сатакэ открыл дверь и оказался в коридоре второго этажа, где находился его офис. В зале уже горел свет, неестественно яркий в сравнении с теми бледными лучами, что проникали через матовое стекло окон. Выгравированный на стекле рисунок смутно напоминал некие греческие узоры. За столом у двери сидела женщина, явно ожидавшая хозяина. Она пришла пораньше, хорошо зная, что сам Сатакэ не терпит, когда ждать заставляют его.

— Спасибо. Ты молодец, что пришла сама.

— Все в порядке, — ответила женщина.

Она была китаянка с Тайваня, и звали ее Рэйка Цзё. Хотя в голосе ее иногда проскакивали непривычные интонации, Рэйка прекрасно говорила по-японски, что было одной из причин, по которым Сатакэ сделал ее менеджером своего клуба. Ей было около сорока, но она по праву гордилась гладкой белой кожей и предпочитала блузки с глубоким вырезом. Ее макияж ограничивался ярко-красной помадой. На высокой белой шее Рэйка носила изящную подвеску из жадеита и большую золотую монету. Перед его приходом она, вероятно, только что закурила сигарету и теперь, слегка наклонив в его сторону голову, выпустила изо рта длинную струйку дыма.

— Извини, что отвлекаю. Я знаю, как ты занята.

— Вовсе нет. Что может быть важнее встречи с Сатакэ-саном?

Тон, которым это было произнесено, содержал намек на флирт, но Сатакэ, сделав вид, что ничего не заметил, опустился в кресло по другую сторону от столика и с удовольствием оглядел зал. Выполненная в стиле рококо мебель покрыта темно-розовым лаком. Неподалеку от входной двери стояли музыкальный центр с караоке и белое пианино, окруженное четырьмя столами. Еще двенадцать столов размещались в нижней части зала. В общем, довольно просторное, стилизованное под старый Шанхай помещение.

Сложив перед собой бледные руки с длинными, тонкими пальцами, Рэйка посмотрела на владельца клуба. Один палец украшало широкое кольцо из жадеита. Однако вместо того, чтобы перейти прямо к делу, Сатакэ неожиданно для собеседницы указал на одну из ваз с цветами, которые стояли по всему залу.

— Рэйка-сан, я бы хотел, чтобы вы не забывали менять воду в цветах.

В подобранных со вкусом букетах самым неожиданным образом сочетались лилии, розы и орхидеи, но вода уже успела помутнеть, и цветы начали увядать.

— О! Да, вы правы, извините, — растерянно пробормотала китаянка, скользнув взглядом по залу.

— Уж с этим-то, по крайней мере, ты способна справиться, — добавил Сатакэ, оборачивая упрек в шутку, хотя для себя уже сделал определенный вывод.

В прочих отношениях никаких претензий к ее работе у него не было.

— Вы хотели что-то обсудить? — спросила Рэйка с улыбкой, спеша как можно скорее перевести разговор на другую тему. — Какие-то проблемы с отчетностью?

— Нет, дело касается одного клиента. У вас были в последнее время какие-то проблемы?

— Какого рода проблемы вы имеете в виду?

Китаянка напряглась, и Сатакэ подумал, что если прислушаться, то можно будет услышать, как вертятся колесики в ее голове.

— Я слышал от Анны… — сказал Сатакэ, слегка наклоняясь вперед.

Анна Ри, китаянка из Шанхая, работала в клубе хостесс и являлась одной из причин популярности заведения. Рэйка знала, как ценит, опекает и прислушивается к ее мнению хозяин.

— Что же она вам рассказала?

— Известен ли тебе клиент по фамилии Ямамото?

— Фамилия распространенная, у нас таких несколько… О, подождите, я, кажется, знаю, о ком вы говорите. — Рэйка закивала, показывая, что вспомнила. — Есть такой, я бы сказала, большой поклонник Анны.

— Вот и она то же самое говорит. Мы обычно ничего не имеем против, если человек платит по счету, но этот, похоже, поджидает ее потом возле клуба, преследует и даже пытается навязать свою компанию.

— Вот как?

Рэйка откинулась на спинку кресла и удивленно вскинула бровь.

— А вчера она позвонила мне и сказала, что он каким-то образом узнал ее адрес и заявился к ней на квартиру, — добавил Сатакэ.

— Теперь, когда вы об этом рассказали, я вспомнила, что у него и с оплатой бывают проблемы, — озабоченно промолвила Рэйка.

— Я уже предупреждал тебя относительно парней с большими глазами и пустыми карманами. В следующий раз, когда он появится, постарайся избавиться от него, не поднимая лишнего шума. Не хочу, чтобы Анну цепляли такого рода типы.

— Понимаю. Но что мне ему сказать?

— А вот это уже решай сама. Такая у тебя работа.

Отповедь шефа, похоже, задела китаянку за живое; выражение ее лица изменилось, губы сжались в тонкую изломанную линию.

— Понимаю, — повторила она. — Предупрежу распорядителя. Самым строгим образом.

Обязанности распорядителя исполнял молодой тайванец, последние два дня не появляющийся на работе по причине простуды. Сатакэ согласно кивнул и поднялся. Рэйка проводила его до двери.

— И, Цзё-сан, не забывайте о цветах, — напомнил он.

Заметив, как рассеянно, словно размышляя уже о чем-то другом, улыбнулась китаянка, Сатакэ подумал, что, пожалуй, в скором времени придется подыскивать другого управляющего. Одно дело хостессы — их выбирали по таким критериям, как красота, молодость и способность придать заведению некоторый шик, а потому для Сатакэ они были не более чем живым товаром, и совсем другое — менеджер, который в данном случае исполнял обязанности продавца.

Выйдя из «Мика», Сатакэ поднялся по лестнице на третий этаж и остановился у двери. Здесь тоже размещался клуб, называвшийся «Площадка», и стояли карточные столы. Наняв управляющего, он заглядывал сюда нечасто, несколько раз в неделю. Чуть более года назад прогорел находившийся над «Мика» салон для игры в маджонг, и Сатакэ, арендовав помещение, открыл ночной карточный клуб для посетителей «Мика». Не имея лицензии на ведение игорного бизнеса, он не мог рекламировать свое заведение и поначалу рассматривал его всего лишь как дополнение. Но слухи расползлись, клиенты потянулись, и «Площадка» стала настоящим хитом. Начинали с малого, двух столов для мини-баккара, но постепенно, с ростом популярности, Сатакэ нанял профессиональных крупье, поставил настоящие столы и изменил режим работы клуба, который открывался теперь в девять вечера и закрывался на рассвете. Так что деньги текли рекой.

Сатакэ аккуратно перевязал распустившийся узел шнура на белой вывеске и собственным платком протер латунную ручку на двери, однако заходить с инспекцией, как сделал это в «Мика», не стал. В конце концов, игровой клуб был не только его любимой игрушкой, но также и золотой жилой.

В несессере зазвонил сотовый.

— Где ты, милый? Мне еще нужно заехать в парикмахерскую.

Японский Анны был далек от идеала, что только добавляло ее речи очарования. Никто не учил ее говорить именно так, все получалось естественно; в общем, в распоряжении Анны оказался чудесный инструмент, с помощью которого она добивалась от мужчин всего, чего хотела.

— Извини, — сказал он, — сиди на месте, я сейчас буду.

У Сатакэ работали почти тридцать китайских хостесс, и все же Анна, благодаря красоте и уму, стояла особняком. Сатакэ уже практически нашел для нее хорошего покровителя. Все ее предыдущие клиенты отбирались с особой тщательностью, и он вовсе не собирался равнодушно наблюдать за тем, как какой-то наглец без гроша в кармане встает у него на пути, угрожая далеко идущим планам.

Покинув Кабуки-Тё, Сатакэ вернулся к припаркованному неподалеку белому «мерседесу». Дорога до Окубо, где жила Анна, занимала на машине десять минут. Хотя дом был новый, охрана внизу отсутствовала. Если девушку действительно начнет кто-то преследовать, ей придется переехать в другое место, подумал Сатакэ, нажимая кнопку звонка у двери в квартиру на шестом этаже.

— Это я, — сказал он в интерком.

— Открыто, — ответил приятный низкий голос.

Едва Сатакэ переступил порог, как в ноги ему с лаем бросился похожий на игрушечного пудель. Собачонка, наверное, услышала гостя и уже поджидала его. Он не любил пса, но Анна обожала своего питомца, и Сатакэ ничего не оставалось, как терпеть собачьи выходки. Сейчас он отодвинул пуделя носком туфли.

— Тебе не кажется, что оставлять дверь открытой, по крайней мере, легкомысленно?

— Что значит «легкомысленно»? — крикнула из спальни Анна.

Сатакэ не ответил. Собачонка вертелась под ногами, с удовольствием терлась о брюки. В холле стояло несколько десятков пар обуви самых разнообразных моделей и расцветок, и Сатакэ обычно сам расставлял их по местам, чтобы девушка всегда могла относительно быстро найти нужную пару, не обрекая его на долгое ожидание.

Анна наконец вышла из комнаты. Как всегда яркая, нарядная, обольстительная. Длинные волнистые черные волосы зачесаны назад и собраны в пучок. Глаза скрыты за китайскими солнцезащитными очками. Широкая рубашка с вышивкой, «леопардовые» колготки. Безупречная, не нуждающаяся в макияже кожа. Рассматривая ее лицо, Сатакэ снова отметил пухлые, слегка вывернутые губы, столь соблазнительные в глазах большинства мужчин.

— Куда? — спросил он. — Как обычно?

— Угу.

Анна просунула босые ноги в лакированные босоножки. Ногти у нее на пальцах были покрыты красным лаком. Сатакэ шагнул к двери, а пудель, только теперь осознавший, что остается один в квартире, встал на задние лапы и отчаянно залаял.

— Ну же, Джуэл. — Анна, как ребенку, погрозила ему пальцем. — Не капризничай.

Выйдя из квартиры, они прошли по коридору и остановились в ожидании лифта. Обычно Анна спала до полудня, потом ходила по магазинам или посещала салон красоты. После этого наносила визит в парикмахерскую, перекусывала чем-нибудь легким и отправлялась в «Мика».

Когда не было других дел, Сатакэ сам исполнял при ней обязанности шофера, опасаясь, что стоит ему отвернуться, как девушку схватят и утащат. Едва они вошли в кабину лифта, как у него снова зазвонил сотовый.

— Сатакэ-сан?

— Кунимацу? Ты? — Кунимацу был менеджером «Площадки». Сатакэ повернулся к Анне — секунду она смотрела на него, потом отвернулась и, достав пузырек с лаком, занялась ногтями. — Что случилось?

— Есть кое-что. Хотел бы с вами посоветоваться. У вас найдется немного свободного времени? Может быть, сегодня? Попозже.

Пронзительный голос Кунимацу эхом отскакивал от стен кабинки, и Сатакэ, нахмурившись, убрал телефон подальше от уха.

— Конечно. Сейчас отвезу Анну в салон красоты и, пока не придет пора ее забирать, буду свободен.

— Куда вы едете? — спросил Кунимацу.

— В Накано. Почему бы нам не встретиться там?

Договорившись о месте и времени, Сатакэ убрал телефон. Кабина остановилась на первом этаже, и Анна, вышедшая первой, повернулась и кокетливо взглянула на него.

— Милый, ты поговорил с Цзё-сан о моей маленькой проблеме?

— Да, я сказал, чтобы она больше не пускала его в клуб. Так что делай свое дело и ни о чем не волнуйся.

— О'кей. — Анна посмотрела на него поверх очков и добавила: — Но ведь даже если он не сможет приходить туда, ему никто не помешает приходить сюда.

— Не волнуйся ни о чем, — повторил Сатакэ. — Я за этим прослежу.

— И все равно я хотела бы переехать.

— Так и быть, если это будет продолжаться, я подумаю о таком варианте.

— Хорошо, — сказала она.

— Кстати, что он вообще собой представляет? — спросил Сатакэ, который редко показывался в «Мика».

— Он сильно злится, когда ему предлагают других девушек. — Анна состроила гримасу. — От него всегда одни неприятности, а в последнее время он еще и перестал платить по счету и потребовал предоставить ему кредит. Так гадко! Все ведь знают, что правила есть повсюду, даже в таких местах, как наш клуб.

Завершив свою короткую речь, она проскользнула в салон «мерседеса». Пусть Анна и выглядела красивой куколкой, под лакированной внешностью скрывалась твердая, упорная и сильная молодая женщина из Шанхая. Четыре года назад она приехала в Японию изучать японский язык и даже сейчас, если брать в расчет ее визовой статус, должна была посещать занятия.

Высадив Анну у парикмахерской, Сатакэ направился в кафе, где он договорился встретиться с Кунимацу. Менеджер, приехавший первым, призывно помахал ему рукой из-за столика в углу.

— Спасибо, что пришли, — дружески улыбаясь, сказал он, когда Сатакэ опустился на мягкий диванчик.

В рубашке-поло и свободных брюках Кунимацу, которому не было еще и сорока, больше походил на инструктора спортивного клуба, чем на управляющего казино. Вообще же он занимался такого рода бизнесом уже не первый год. Сатакэ переманил его из игорного заведения в Гиндзе, где Кунимацу на протяжении нескольких лет работал заместителем менеджера.

— Так в чем дело? — спросил Сатакэ, закуривая сигарету.

— Может быть, это и не важно, — начал Кунимацу, — но меня немного беспокоит один из наших клиентов.

— Беспокоит? Почему? Думаешь, он полицейский? Как гласит старая пословица, «если гвоздь торчит, ударь по нему молотком». К бизнесу Сатакэ эта пословица имела самое прямое отношение. Если полиция пронюхает, что «Площадка» делает большие деньги, клуб станет козлом отпущения за все остальные казино.

— Нет, дело не в том, — ответил Кунимацу. — Речь идет об одном человеке. В последнее время он приходит к нам едва ли не каждый вечер и очень много проигрывает.

— Никто из тех, кто играет в баккара, не выигрывает каждый вечер, — рассмеялся Сатакэ. Кунимацу тоже усмехнулся, помешивая соломинкой апельсиновый сок. Сатакэ сделал глоток охлажденного кофе со сливками. — Так сколько же он проиграл?

— Около четырех или пяти миллионов за последние два месяца. Вообще-то не так уж и много, но те, кто начинает проигрывать, обычно уже не останавливаются.

— Значит, играет он по мелочи, так? Тогда что тебя беспокоит?

— Ну, позавчера он вдруг стал требовать, чтобы казино дало ему кредит.

В клубе Сатакэ действовали строгие правила, согласно которым ставки принимались только реальными деньгами, однако в редких случаях постоянным клиентам позволяли сыграть в долг на несколько сотен тысяч. Не больше. Мужчина, о котором рассказывал Кунимацу, должно быть, узнал от кого-то о такой практике.

— Не стоит с ним связываться, — сказал Сатакэ. — Вышвырни его вон и не пускай.

— Именно так я и сделал. Обошелся с ним вполне вежливо, но ясно дал понять, что его у нас не ждут. Прежде чем уйти, парень устроил большой скандал.

— Неудачник. Кстати, чем он занимается?

— Работает на какую-то мелкую компанию. Я бы и не стал вас беспокоить, но подумал, что, может быть, он и в «Мика» захаживает, и позвонил Цзё-сан. Оказалось, он и там числится в черном списке.

— Это Ямамото. Женщины и деньги.

Сатакэ вздохнул и потушил сигарету. Многие мужчины совершали глупости ради юной и прекрасной китайской хостессы, но когда кончались деньги, к ним обычно возвращался рассудок, и тогда они отказывались от женщин. Этот же парень, похоже, пытался выиграть за карточным столом, чтобы продолжать видеться с Анной. Или же, что тоже возможно, Ямамото вдруг сообразил, что спустил слишком много, и теперь старался отыграться. Так или иначе, у него ничего не вышло, и Сатакэ, повидавший на своем веку многих из той же колоды, знал, что ни женщины, ни карты уже не доставляют Ямамото никакого удовольствия.

Он, возможно, и не подумывал ни о чем плохом, но Сатакэ все же чувствовал в нем угрозу как для Анны, так и для своего бизнеса.

— Вы не будете против, если я скажу, что вы хотите с ним поговорить? — спросил Кунимацу. — При условии, что он появится еще раз.

— О'кей. Позвони мне, если увидишь этого парня. Хотя не уверен, что он способен кого-то понимать.

— Не согласен. Даю гарантию, что, когда этот Ямамото увидит похожего на якудза хозяина, его и след простынет. — Сатакэ негромко рассмеялся шутке, однако глаза его остались холодными. — Знаете, вы ведь действительно можете любого напугать, — продолжал, ничего не замечая, Кунимацу.

— Ты так думаешь?

— Конечно. Одежда, вообще весь вид… Да он умчится как заяц.

— Что же во мне такого страшного?

— Ну, выглядите вы вполне прилично, но есть что-то такое… что-то тревожное…

Договорить Кунимацу не успел, а смешок его оборвался, когда у Сатакэ зазвонил телефон. Звонила Анна.

— Милый, все кончено, я свободна, — сказала она.

И эти слова — именно те самые слова, надо же, такое совпадение — отдались в нем воспоминанием.

Женщина под ним тяжело застонала. Он терся о нее, вымазанную теплой, слегка липкой жидкостью, но постепенно, по мере того как она остывала, ему стало казаться, что они как будто склеились. Она то хрипела в агонии, то дрожала в экстазе, но в конце концов Сатакэ прижался губами к ее губам и заглушил стоны — то ли боли, то ли наслаждения, — вырывавшиеся у нее изо рта. Он отыскал рану у нее в боку, ту, которую сделал сам, и глубоко погрузил туда палец. Из раны толчками шла кровь, так что их секс окрашивался в темно-красное. Он рвался внутрь ее, глубже, глубже… Он хотел растаять в ней, смешаться с ней. И когда уже почти достиг цели, когда оторвался от ее губ, она тихо прошептала ему на ухо: «Все кончено…»

— Знаю, — сказал он, отчетливо услышав свой собственный голос.

Однажды Сатакэ убил женщину.

Когда-то, еще учась в школе, он напрочь разругался с отцом и навсегда ушел из дому. Некоторое время Сатакэ подрабатывал хастлером в игорном доме, потом его взял под свое крыло местный бандит, член семьи якудза. Покровитель богател на проституции и торговле наркотиками в Синдзюку, и работа юноши состояла в том, чтобы обеспечивать сохранность девушек, не давать им, так сказать, соскочить с корабля.

Как-то случилось неприятное. Банда прознала о женщине, вербующей девушек для конкурирующей фирмы, и Сатакэ поручили разобраться с ней. Вышло так, что разборка закончилась убийством. Ему было тогда двадцать шесть, и его отправили в тюрьму на семь лет. Об этом не знала даже Анна, не говоря уже о Кунимацу или Цзё-сан. Именно тюремный опыт убедил Сатакэ, что вести дела надо тихо, без необходимости не высовываться. Вот почему в «Мика» всем заправляли Цзё и тайванец, а в казино — Кунимацу.

Сейчас, по прошествии почти двадцати лет, он все еще помнил ту сцену, помнил живо, во всех деталях: звук ее голоса, выражение лица в момент смерти. Он помнил, как ее пальцы царапали ему спину, как холодок пробежал вдоль позвоночника… Дело в том, что человек не знает своих пределов, не знает, на что способен, пока не убьет кого-то. С этим не может сравниться ничто. Это — настоящая мера. Конечно, в нем жило, засев где-то глубоко, чувство вины, но Сатакэ также сделал важное открытие: ему доставляло удовольствие причинять боль, а близость смерти давала мощный заряд энергии.

«Перестарался». Узнав, что он сделал, другие члены банды стали смотреть на него с омерзением и ненавистью, хотя и были привычны к насилию и жестокости. Он навсегда запомнил выражение отвращения на их лицах… а потом сказал себе, что вряд ли посторонний способен понять то, что произошло тогда между ними двумя.

Воспоминания о причиненных ей мучениях, о смерти преследовали его все время, пока он находился в тюрьме, но беспокоило Сатакэ не столько чувство вины, не столько раскаяние, сколько желание проделать то же самое еще раз, повторить все сначала. Ирония же судьбы заключалась в том, что на свободу он вышел импотентом. И лишь по прошествии нескольких лет Сатакэ понял, что глубина и интенсивность пережитого тогда неким образом отвратили его от всего обыденного, простого и заурядного. Постигая собственные пределы, человек словно открывает некое тайное знание, вот почему с тех пор Сатакэ был крайне осторожен и осмотрителен, чтобы не сломать печать еще раз. Никто не знал и не мог знать, какое самообладание для этого требуется и на какое одиночество обрекает. Однако же женщины, не догадываясь о существовании другого, скрытого Сатакэ, приходили к нему, ни о чем не подозревая, и становились его игрушками. Они не цепляли его за живое, не забирались вглубь, им не хватало энергии и сил, чтобы потревожить потаенную мечту, проникнуть в запретную, строго охраняемую зону, и это спасало их — они оставались не более чем милыми, забавными игрушками. Но и не менее.

Сатакэ знал, что понять его по-настоящему, соблазнить и увлечь — в рай или в ад — могла только одна женщина, та, которую он убил. Вот почему лишь во снах, когда они были вместе, он находил то, что искал, достигал необходимой глубины и интенсивности чувств. Но ему хватало и этого. По-настоящему Сатакэ жил только во сне, а потому не было сутенера более внимательного и заботливого. Лицо убитой женщины, лицо, которое он увидел лишь в день их встречи, хранилось теперь в потайном уголке памяти. Такая жизнь ожесточила Сатакэ. И хотя у него не было ни малейшего желания снимать покровы с того, что стало его личным, персональным адом, эти покровы сорвало в тот момент, когда Анна произнесла несколько слов.

Сатакэ торопливо вытер выступивший на лбу пот, надеясь, что Кунимацу ничего не заметил.

Анна уже ожидала его возле салона красоты. Он открыл дверцу и подождал, пока она сядет. Волосы девушки были уложены в стиле семидесятых, и Сатакэ громко рассмеялся.

— Как будто в прошлое вернулся, — сказал он. — Такие прически женщины носили в ту пору, когда я был молодым.

— Это древняя история, — улыбнулась Анна.

— Двадцать с лишним лет назад. Ты тогда еще не родилась.

Он задержал взгляд на ее лице. Иногда Сатакэ казалось удивительным, что столь красивая женщина может быть вдобавок умной и обладать незаурядной выдержкой. В последнее время в ней появилась еще и гордость, рожденная сознанием превосходства, того, что она — номер один, та гордость, которая придает женщине особое очарование недоступности. Сатакэ порой даже чувствовал что-то вроде симпатии к добивавшимся ее благосклонности мужчинам. Отводя «мерседес» от тротуара, он поймал себя на том, что смотрит не на дорогу, а на бедро Анны: плоть ее была мягкой, но и упругой — результат тщательного ухода и постоянной заботы.

— Оставайся такой же красивой, а об остальном я позабочусь.

Он хорошо знал, сколь недолговременна красота, знал, что, когда она постареет, ему придется искать новую Анну. Произнесенные только что слова неким образом констатировали сей факт.

— В таком случае, тебе нужно переспать со мной, — полушутя-полусерьезно ответила Анна.

Сатакэ знал, что многие в клубе, не догадываясь о его прошлом, считают его холодным и бесчувственным.

— Не думаю. Ты слишком ценный товар.

— Я — товар?

— Да. Прекрасная игрушка. Игрушка, о которой можно только мечтать. — Слово «игрушка» почему-то напомнило ему о той, другой женщине, но внимание было слишком занято наблюдением за маневром идущей впереди машины, и мысль ушла. — Очень дорогая игрушка, доступная только очень состоятельным мужчинам.

— Так ведь если я в кого-нибудь влюблюсь, то и достанусь кому-то другому.

— Нет, — твердо сказал Сатакэ, бросая взгляд на эту новую, более уверенную в себе Анну.

— Да.

Она повернулась к нему и накрыла ладонью его лежащую на руле руку. Он тут же вернул ее на место, на мягкое и Упругое бедро. Сатакэ проживал свою жизнь в тайных объятиях мрачных воспоминаний, и единственная женщина, в которой он нуждался, не состояла в числе живых. Главным источником удовольствия стало для него серийное производство хорошеньких игрушек, доступных для тех, кто хотел с ними забавляться. Вот почему он так заботился о двух своих клубах; вот почему ему нужно было поскорее урегулировать возникшую проблему: избавиться от человека по имени Ямамото.

Вечером того же дня, когда Сатакэ собирался выйти из своей квартиры в Западном Синдзюку, позвонил Кунимацу.

— Ямамото здесь, — сообщил управляющий. — Хочет играть, тысяч на двадцать-тридцать. Что с ним делать? Выставить?

— Нет, пусть играет. Я сейчас буду.

Сатакэ надел рубашку без воротника и только что сшитый серый костюм из гладкой блестящей ткани и вышел из дому. Припарковав машину неподалеку от клуба, он заглянул сначала в «Мика». Сидевшая за одним из дальних столов Анна заметила его и помахала рукой. На лице у нее было «рабочее» выражение: сексуальное и при этом совершенно невинное. Остальные девушки тоже выглядели потрясающе. Удовлетворенный увиденным, Сатакэ подозвал Цзё-сан. Она уже шла к нему, улыбаясь, здороваясь с клиентами.

— Спасибо, что нашла время. И за то, что рассказала Кунимацу о том парне.

— Я просто не знала, что он бывает наверху.

— Где ему везет не больше, чем здесь.

Цзё усмехнулась. В бледно-зеленом, скроенном на китайский манер платье она выглядела моложе и вместе с тем более уверенной, чем обычно. Однако, оглядев зал, Сатакэ заметил, что вода в вазах помутнела, а цветы еще ниже склонили головы. Он не стал ничего говорить и сразу же ушел, спеша увидеть привязавшегося к Анне Ямамото.

Поднявшись на третий этаж, Сатакэ остановился у двери. Вывеска с названием клуба была едва заметна — он приказал Кунимацу не подсвечивать ее, чтобы не привлекать внимание полицейских, однако стоило переступить порог, и все становилось ясным: шум, напряженное возбуждение, какое бывает только в казино, сразу же выплеснулись наружу. Сатакэ закрыл за собой дверь и, стараясь оставаться незамеченным, прошел по клубу. На площади в семьдесят квадратных метров ему удалось разместить два маленьких карточных стола, за каждым из которых могло играть по семь человек, и один большой, на четырнадцать мест, за которым игра шла по-крупному.

В данный момент свободных мест не было. За порядком присматривали трое одетых в черное мужчин, а по залу сновали, разнося напитки и закуски, три девушки-официантки.

Один из крупье заметил его и кивнул, не прекращая складывать в столбики лежащие перед ним фишки. Сатакэ кивнул в ответ. Ему был хорошо знаком этот тип вышколенных, ловких, внимательных парней. Такие же работали в подобного рода заведениях и во времена его молодости. В целом обстановка в клубе пришлась ему по вкусу.

Баккара — игра незамысловатая. Клиент играет либо с другим игроком, либо с банком, а крупье имеет пять процентов с выигрыша. Вот и все. Задача крупье — сделать так, чтобы посетители состязались друг с другом, что удается обычно без особого труда.

Как и в блэк-джеке, банкомет и игрок берут по две карты, но в баккара цель в том, чтобы набрать девять очков или подойти к этому числу как можно ближе. Третью карту берут в зависимости от того, сколько очков выпало при раздаче. Если игрок имеет восемь или девять, то он либо побеждает, либо объявляется ничья. В этом случае сдающему брать третью карту запрещено. При семи или восьми очках у игрока сдающий открывает свои карты. Если у него меньше пяти очков, он берет третью.

Секрет популярности баккара в том, что научиться играть можно очень быстро, а правила не отличаются сложностью. По этой причине в заведении всегда полно респектабельного вида молодых бизнесменов и девушек из ближайших офисов, забегающих сюда по дороге с работы домой. Но Сатакэ знал и других клиентов. Хотя атмосфера в «Площадке» отличалась от той, что царит в обычных казино, в лучшую сторону, заведение привлекало самый разный сброд, от вечных неудачников до откровенных мошенников. И все равно он был рад. Ведь все они приходили сюда спускать свои деньги.

— Вон он, — шепнул на ухо Кунимацу, указывая на сидящего у одного из столиков мужчину. Ямамото не играл, а, потягивая что-то из стакана, наблюдал за тем, как играют другие. — Продул за вечер уже около сотни тысяч.

Сатакэ кивнул и перешел в угол зала, откуда наблюдать за Ямамото было удобнее.

Мужчина лет тридцати с лишним. Белая рубашка с коротким рукавом, непритязательный галстук, серые брюки. Ничем не примечательное лицо. Такого трудно запомнить. Такой ничем не выделяется из толпы обычных служащих. И на что только рассчитывает это ничтожество, волочась за Анной? Ей ведь только двадцать три, она самая красивая в «Мика», где хорошеньких девушек хватает. Мало того, она — его, Сатакэ, первый номер, и Ямамото не подходит ей ни по каким критериям. Анна права: как есть правила в картах, так есть они и в этой игре. Именно это приводило Сатакэ в бешенство: такие, как Ямамото, играют не по правилам и даже делают вид, что никаких правил не существует вовсе.

Игра за столом, у которого сидел Ямамото, подходила к концу. Карт оставалось на одну-две сдачи. Сделав решительное лицо, Ямамото собрал оставшиеся фишки и поставил на игрока. Другие тут же поставили на банкира, явно избегая следовать примеру неудачника. Сдающий, сделав вид, что не замечает столь массового исхода, быстро раздал карты. Игрок перевернул свои — две «картинки». Зеро. Неудачник, подумал Сатакэ. Сдающий набрал три очка, так что теперь противники должны были взять по третьей карте. Получив свою, игрок сначала отогнул уголок и тут же, огорченно фыркнув, перевернул карту. Еще одна «картинка». Сдающий облегченно улыбнулся и показал четверку.

Зеро против семи. Банк выигрывает. Игра окончена.

— Акула утонула, — пробормотал Сатакэ, и стоявший рядом с ним Кунимацу негромко рассмеялся.

Крупье, молодая женщина, сгребла фишки. Несколько из сидевших за столом человек встали, и их места заняли другие, но Ямамото, хотя фишек у него и не осталось, даже не пошевелился. Вид у него был мрачный и немного растерянный. Ожидавшая своей очереди девушка в наряде хостессы посмотрела на Кунимацу и покачала головой. Сатакэ сделал знак, что вмешается сам, и, подойдя к столу, остановился за спиной Ямамото.

— Извините, — сказал он.

— Ну?

Ямамото обернулся и замер с открытым ртом: ошибиться в профессии крепкого мужчины с мягким выражением лица было невозможно. Он сделал над собой усилие, чтобы не показать страха, но внутри у него, наверное, все онемело.

— Если вы не собираетесь играть, то будьте любезны освободить место для другого, — сказал Сатакэ.

— С какой это стати? Почему…

— Потому что люди ждут, — вежливо объяснил Сатакэ.

— А кто сказал, что я не могу просто сидеть и смотреть?

Ямамото, похоже, успел выпить лишнего — постоянных клиентов нередко угощали бесплатно — и стряхивал пепел прямо на сукно. Сатакэ подозвал помощника управляющего и попросил убрать на столе.

— Извините, я бы хотел поговорить с вами. Пожалуйста, пройдемте.

— Поговорить можно и здесь, — заупрямился Ямамото.

Желающие играть смотрели на него с нескрываемым отвращением, а несколько человек, заметив Сатакэ, испуганно отвели глаза.

— И все же, думаю, вам лучше пройти со мной.

Ямамото попытался изобразить обиженного, однако Сатакэ удалось отвести его к двери. Они вышли в полутемный коридор, и Сатакэ резко повернулся к нежелательному клиенту.

— Мне сказали, что вы пытались занять здесь деньги. Хочу предупредить: мы не предоставляем ссуды клиентам. Это противоречит нашей политике. Если вам нужны средства, чтобы играть, ищите их в другом месте.

— Это ведь бизнес, разве не так? — Ямамото все больше походил на капризного ребенка. — Брать в долг — обычное дело. Все берут в долг.

— Повторяю, мы деньгами не ссужаем. И еще одно. Я прошу вас прекратить преследовать Анну. Она еще молода, а вы ее пугаете.

— Эй, подожди. Кто ты такой, чтобы указывать, что мне можно, а чего нельзя? — Ямамото презрительно фыркнул. — Я клиент, и денег на нее потратил немало. Это уж точно.

— Мы это ценим. И все-таки вы должны прекратить преследовать ее. Встречаться с девушками вне клуба запрещено.

— Кто бы говорил! Она же шлюха, разве не так?

— Она слишком хороша для таких, как ты, — теряя терпение, бросил Сатакэ. — Тебя попросили по-хорошему — ты не понял, теперь — убирайся!

— Кем ты себя возомнил? — заорал Ямамото и вскинул руку.

Сатакэ блокировал удар правой, схватил Ямамото за воротник и, ткнув коленом в пах, прижал к стене. Не имея возможности повернуться, Ямамото лишь хватал воздух разинутым ртом.

— А теперь убирайся, пока не получил по полной, — прошипел Сатакэ.

Группа поднимавшихся по лестнице мужчин — судя по виду, бизнесменов — ускорила ход и поспешно исчезла за дверью. Именно из-за таких вот недоразумений и возникают слухи, что, мол, заведением управляют бандиты, а такие слухи никогда не идут на пользу делу. Он опустил руку. Получив свободу, Ямамото тут же нанес удар. Кулак попал в челюсть. Выругавшись, Сатакэ ткнул противнику локтем в живот, а когда тот согнулся, пинком отправил его вниз по лестнице. Ямамото скатился на площадку, и Сатакэ, глядя на него, растерянного, трясущего головой, ощутил выброс адреналина, в былые времена всегда сопутствовавший драке. Впрочем, в следующую секунду отработанный годами навык самоконтроля взял верх.

— Вернешься, и я тебя убью, скотина.

Ямамото все еще сидел у стены, вытирая разбитые в кровь губы. Похоже, он даже не слышал адресованной ему угрозы. Проходившая мимо молодая женщина пронзительно вскрикнула, развернулась и побежала к выходу. Дело дрянь, подумал Сатакэ, вот и клиентку спугнули.

Он поправил костюм и вернулся в зал, не оборачиваясь и не думая больше о Ямамото и о том, что еще может случиться с незадачливым игроком сегодняшним вечером.

5

Ненависть. Именно так называется это чувство: ненависть. Ямамото, стоя перед высоким, в полный рост, зеркалом, рассматривала свое обнаженное тридцатичетырехлетнее тело. Справа от солнечного сплетения темнел синяк. Прошлым вечером ее ударил муж, и вместе с ударом в ней поднялось новое чувство. Нет, не совсем так. Чувство было и раньше. Яои покачала головой, и голая женщина в зеркале сделала то же самое. Да, оно определенно жило в ней и раньше, просто у нее не было для него подходящего слова. И как только Яои поняла, что это «ненависть», оно развернулось, будто черное облако, и завладело ею, так что теперь внутри не осталось ничего другого.

— Нельзя… нельзя, чтобы он так делал, — вслух сказала Яои и расплакалась.

Слезы скатывались по лицу и падали между небольшими, но еще крепкими грудями. Когда они доползли до синяка на животе, боль снова пронзила тело, и она, согнувшись, опустилась на татами. Боль откликалась на все, даже на влагу и сквозняк, и Яои знала: лучше уже не будет.

Словно почувствовав ее беспокойство, заворочались спавшие рядом на своих матрасиках дети. Яои поспешно вскочила, утерла слезы и завернулась в полотенце. Она не хотела, чтобы дети видели синяк и слезы. Но острое ощущение одиночества, пришедшее вместе с пониманием того, что так будет всегда, что унижение и побои придется сносить в одиночку, вызвало новый прилив слез. Хуже всего было то, что боль причинил самый близкий человек. Яои не представляла, как выбираться из этого ада; сейчас у нее едва хватало сил, чтобы не расплакаться.

Старший, мальчик пяти лет, нахмурился во сне и перевернулся на живот, его трехлетний брат раскинулся на спине. Если дети проснутся, она не сможет пойти на работу, поэтому Яои тихонько отступила от зеркала и вышла из спальни. Осторожно закрыв за собой дверь, выключила свет, от всей души надеясь, что они проспят до утра.

Яои прошла через гостиную в примыкающую к ней крохотную кухню и стала перебирать лежащую на обеденном столе горку белья, в которой затерялись ее трусики и дешевый белый лифчик, купленный по случаю в супермаркете. Когда-то, до замужества, она носила только красивое кружевное белье, которое так нравилось Кэндзи. Ей и в голову не могло прийти, что впереди такое вот будущее, что он превратится в неудачника, одержимого страстью к женщине, которая никогда ему не достанется, а Яои станет женой, ненавидящей собственного мужа. Она и представить не могла, что их разделит пропасть, через которую уже невозможно перебросить мост. Яои лишь знала, что они уже не окажутся по одну сторону от пропасти, потому что она никогда не заставит себя простить его.

Она не рассчитывала, что муж вернется до ее ухода, и ей не хотелось оставлять детей со столь ненадежным человеком. Особенно ее беспокоил старший сын, легкоранимый и необычайно восприимчивый. Вдобавок ко всему три месяца назад Кэндзи перестал приносить домой зарплату, и Яои пришлось кормить себя и детей на те деньги, которые она получала на фабрике. Он стал лишним, этот трусливый муж, пробирающийся домой под покровом темноты и заваливающийся спать, когда она на работе, а утром встречающий ее бесконечными придирками и спорами. Кроме этого, все общение сводилось к обмену холодными, колючими взглядами.

Она устала от всего этого, устала до смерти. Яои вздохнула, потянулась за брюками и тут же согнулась от боли. Невольно вскрикнув, она повалилась, свернувшись калачиком, на диван. Сидевший неподалеку кот Милк навострил уши и посмотрел на хозяйку. Прошлую ночь он провел под диваном, испуская жалобные «мяу».

Прошлая ночь… Яои поежилась, по спине побежали мурашки. Никогда в жизни у нее не было причин ненавидеть кого-то, но сейчас окутавшее ее черное облако несло в себе заряд злости и ненависти. Она выросла в тихом провинциальном городке единственным ребенком немного скучных, но добрых и благожелательных родителей. Закончив начальный колледж в префектуре Яманаси, девушка отправилась в Токио, где поступила на работу продавцом в известную компанию. Молодая и привлекательная, она пользовалась вниманием едва ли не у всех коллег-мужчин. Сейчас, оглядываясь назад, Яои могла бы сказать, что то был лучший период в ее жизни. Была возможность выбирать, а она влюбилась в Кэндзи, работавшего в какой-то второразрядной строительной компании и часто приходившего в их магазин по делам.

Яои выбрала его, потому что он домогался ее более агрессивно, более настойчиво, чем другие. Вплоть до свадьбы все шло прекрасно, и жизнь казалась чудесным сном, который не закончится никогда. Но едва ли не на следующий день иллюзии начали рассеиваться. Кэндзи оставлял ее дома одну, а сам уходил пить и играть. И все же только недавно она окончательно поняла, что муж относится к тому типу мужчин, которых привлекает лишь чужое. Яои Кэндзи добивался потому, что она была любимицей компании, а получив, сразу потерял к ней всякий интерес. В конечном итоге он — несчастный человек, обреченный до конца дней гоняться за иллюзиями.

Прошлым вечером Кэндзи по одному ему известной причине вернулся домой около десяти. Дети уже улеглись спать, и Яои, стараясь не шуметь, мыла в кухне посуду, когда вдруг почувствовала чье-то присутствие и обернулась. Муж стоял у нее за спиной и смотрел так, словно один ее вид вызывал у него глубокое отвращение.

От неожиданности Яои выронила губку.

— Ты меня напугал.

— Почему? Приняла за другого?

Он не был пьян — в кои-то веки! — но явно пребывал не в лучшем настроении. Впрочем, к этому она уже привыкла.

— А почему бы и нет? — Яои подняла губку. — Я уже и забыла, когда ты в последний раз являлся домой в такой час — Говорить так, может быть, и не стоило, однако удержаться от упрека она не смогла. Вообще-то Яои предпочла бы не видеть его совсем. — Что так рано?

— Деньги кончились.

— Неужели? И куда же они ушли? Ты ведь несколько месяцев ничего не приносишь в дом.

Даже стоя к Кэндзи спиной, она видела его кривую ухмылку.

— Ушли. Все. И сбережения тоже.

— Что? — Голос у нее дрогнул. Вместе они накопили более пяти миллионов йен, почти столько, сколько требовалось для оплаты кондоминиума. А для чего еще она гробила бы себя на фабрике? — Как ты мог? У тебя оставалась вся зарплата; как ты мог спустить еще и наши сбережения?

— Проиграл. Есть такая игра, баккара.

— Скажи, что пошутил.

Известие оглушило ее, так что ничего другого она не придумала.

— Нет, не пошутил.

— Но они принадлежали не только тебе.

— И не только тебе. — Кэндзи уже давно не разговаривал с ней, но сейчас у него на все был ответ. — Так что, может, будет даже лучше, если я просто уйду? Что ты думаешь?

Почему он дразнит ее? Почему старается уколоть? Что заставляет его так поступать с ней? Обычно Кэндзи не пытался втянуть семью в свои маленькие личные драмы — что же произошло сегодня?

— Это не решит проблему, — ледяным тоном сказала она.

— А что решит? Скажи.

На лице Кэндзи появилось хитроватое выражение.

— Ну, прежде всего, тебе пошло бы на пользу, если бы та шлюха просто дала тебе от ворот поворот. — Яои уже злилась. — Это она во всем виновата.

И в тот момент удар в живот сбил ее с ног. От боли она едва не потеряла сознание. Яои абсолютно не понимала, что с ней случилось, грудь словно перехватило обручем. Она застонала и сжалась, подтянула ноги к животу и тут же почувствовала еще один удар — в спину. Она вскрикнула.

— Дура! Сучка! — взвизгнул Кэндзи.

Краем глаза Яои видела, как он потер кулак и скрылся в ванной. Какое-то время она лежала на полу, вслушиваясь в шум льющейся воды, сдерживая стоны и все еще сжимая в руке мокрую, мыльную губку.

Немного погодя, справившись с болью, Яои подняла футболку и увидела под грудью темно-синее пятно. В этот момент она с полной ясностью поняла: между ними все кончено. Долгий, похожий на стон вздох вырвался из груди, и тут дверь спальни открылась, и из комнаты выглянул Такаси, ее старший.

— Мама, что случилось? — глядя на нее испуганными глазами, спросил он.

— Ничего, милый, — выдавила она. — Просто мама упала. Сейчас уже все хорошо. Иди спать.

Мальчик кивнул и закрыл дверь. Яои знала, что он беспокоится за спящего рядом брата. Если ребенок может быть таким внимательным и заботливым, то что же тогда не так с Кэндзи? Наверное, люди меняются. Или, может быть, он всегда был таким…

Прижав к животу ладонь, она добралась до стола и опустилась на стул. Медленно вдохнула, осторожно выдохнула, стараясь хоть как-то контролировать боль. В ванной громыхнуло пластиковое ведро. Яои беззвучно рассмеялась и закрыла лицо руками.

Яои вдруг заметила, что все еще не оделась, и торопливо натянула рубашку-поло и джинсы. За последний месяц она так похудела, что джинсы сползали на бедра, и ей пришлось искать ремень. Скоро идти на фабрику. Идти не хотелось, но Яои знала, что, если не появится, Масако и остальные будут беспокоиться. И, конечно, Масако сразу поймет, что что-то не так. Иногда ее способность все замечать раздражала, действовала на нервы, но в то же время Яои испытывала неодолимую потребность довериться этой женщине, открыться ей. Может быть, потому, что подсознательно она знала: Масако можно доверять, на нее можно положиться. Если бы что-то случилось, Яои обратилась бы за помощью только к ней. Всего лишь проблеск надежды, но и его хватило, чтобы Яои поднялась со стула.

Услышав звук в прихожей, она напряглась. Неужели Кэндзи и сегодня вернулся домой раньше обычного? Никто не вошел, и Яои поспешила к двери. На полу, спиной к ней, сидел ее муж. Сидел понуро, глядя в пространство перед собой. На рубашке виднелись следы грязи. На жену он не посмотрел, может быть, даже не услышал ее шагов. Боль в животе напомнила о себе, и вслед за ней всколыхнулись отвращение и ненависть. Лучше бы он не возвращался, лучше бы она никогда больше его не видела.

— А, это ты. — Кэндзи наконец обернулся. — Еще не ушла?

Он, наверное, с кем-то подрался, потому что из рассеченной губы текла кровь. Яои не ответила, не сдвинулась с места. Гнев нарастал, и она уже с трудом контролировала себя.

— В чем дело? — раздраженно, словно не замечая ее состояния, пробормотал Кэндзи. — Ты хоть иногда можешь вести себя прилично?

И вот тут ее терпение лопнуло. Одним молниеносным движением Яои выдернула из брюк ремень и накинула ему на шею.

Кэндзи захрипел, задыхаясь, замотал головой, но Яои уже затянула ремень и рванула вверх и на себя. Его пальцы скребли горло, но ослабить петлю не удавалось. Яои не сводила с него глаз и все тянула, тянула… Шея изогнулась под каким-то неестественным углом, руки судорожно били воздух. Так ему и надо, думала она, пусть помучается. Он не имеет права так жить! Упершись левой ногой в пол, она вдавила колено правой ему в спину. Кэндзи издал странный горловой звук, похожий на лягушачье кваканье. Так тебе и надо, так тебе и надо, злорадно повторяла Яои. Удивительно, она никогда не замечала в себе такой жестокости, но сейчас испытывала странное удовольствие, почти наслаждение.

Кэндзи уже не сопротивлялся. Он просто сидел на ступеньке, наклонившись вперед, к коленям, и с откинутой назад головой.

— Нет, еще рано, — шептала Яои, не ослабляя давления. — Я еще тебя не простила.

Хотела ли она убивать его? Пожалуй, нет. Но она точно знала, что не хочет, не желает видеть его физиономию, слышать его голос.

Сколько это продолжалось? Яои не знала. Кэндзи уже лежал на спине, совершенно неподвижно, и она наклонилась проверить пульс на шее. Пульса не было. На брюках расплывалось темное пятно. Мысль о том, что он обмочился в последние секунды перед смертью, заставила ее рассмеяться.

— Ты хоть иногда можешь вести себя прилично? — вслух спросила она.

Сколько еще она стояла там, над ним? Прийти в себя помог Милк, который громко замяукал.

— Ну, и что мы теперь будем делать? — пробормотала Яои. — Я убила его.

Поправить сделанное было уже невозможно, но Яои не испытывала ни малейшего сожаления. Так тому и быть, прошептала она про себя. У нее не было другого выбора.

Вернувшись в гостиную, Яои спокойно посмотрела на часы. Почти одиннадцать. Скоро отправляться на фабрику. Она подошла к телефону, сняла трубку и набрала номер Масако.

— Да?

Та, к счастью, оказалась дома. Яои перевела дыхание.

— Это я, Яои.

— Привет, — сказала Масако. — Что случилось? Ты сегодня не придешь?

— Дело не в этом. Я просто не знаю, что делать.

— Ты о чем? — озабоченно спросила Масако. — Что-то произошло?

— Да. — Так или иначе, с этим надо что-то делать. — Я убила его.

Короткая пауза. Когда Масако заговорила, голос ее звучал совершенно спокойно.

— Серьезно?

— Серьезней некуда. Я его задушила.

Снова пауза. Теперь она растянулась по меньшей мере на минуту, но Яои знала: Масако не шокирована, она просто обдумывает ситуацию. Так и оказалось.

— Что ты хочешь делать? — Яои ответила не сразу, потому что не совсем поняла, о чем ее спрашивают. — То есть… В общем, расскажи мне все. Я готова помочь. Чего ты хочешь?

— Я? Я хочу только одного: чтобы все было как раньше. У меня маленькие дети и…

Она не договорила, потому что из глаз вдруг хлынули слезы. Только теперь до нее дошел весь ужас ситуации.

— Понимаю, — сказала Масако. — Сейчас приеду. Кто-нибудь еще в курсе?

— Не знаю. — Яои огляделась по сторонам. Взгляд ее остановился на забившемся под диван Милке. — Только кот.

— Ладно, — усмехнулась Масако. — Жди меня дома.

— Спасибо, — сказала Яои и повесила трубку.

Она опустилась на пол и села, прижав колени к груди и не чувствуя уже никакой боли.

6

Положив трубку, Масако вдруг заметила, что буквы на висящем прямо перед ней настенном календаре расплываются и подрагивают. Никогда раньше ничего такого с ней не случалось. Никогда раньше она не испытывала такого шока. Еще накануне, только увидев Яои, Масако поняла: с подругой творится что-то неладное, но… Она не любила совать нос в чужие дела, вторгаться в чужие жизни. И все-таки не избежала этого. Что дальше? Не напрашивается ли она сама на неприятности? Масако прислонилась к стене, подождала, пока зрение придет в норму и только тогда вспомнила про сына, Нобуки, который лежал на диване и смотрел телевизор. Она обернулась, но мальчик уже исчез. Наверное, ушел в свою комнату, пока мать разговаривала с Яои. Ее муж, Йосики, после обеда немного выпил и поэтому рано лег спать, так что никто, похоже, не слышал, о чем шла речь.

Облегченно вздохнув, Масако задумалась: что делать дальше? Впрочем, времени на размышления уже не оставалось — нужно было действовать.

Схватив ключи, она крикнула:

— Я ухожу на работу. Не забудь выключить газ.

Ответа не последовало. Масако знала, что в последнее время сын, пользуясь ее отсутствием, начал покуривать и выпивать. Знала она и то, что поделать с этим уже ничего не может. К своему семнадцатому году Нобуки подходил без какого-либо представления о том, что хочет делать и кем хочет быть, без страстей и надежд.

Поступив в частную школу, парень уже на первом году был пойман с билетами на какую-то вечеринку, которые ему всучили для продажи. Через пару дней его исключили. Жестокость наказания явно объяснялась желанием начальства преподать урок остальным учащимся, но, в любом случае, независимо от причин, шок оказался настолько сильным, что Нобуки вдруг перестал разговаривать. На первых порах Масако отчаянно пыталась помочь сыну, обращалась к специалистам, однако те лишь пожимали плечами, а потом он и сам опустил руки и смирился с таким положением дел. По крайней мере, время для поиска решений прошло. Теперь она находила утешение хотя бы в том, что сын устроился штукатуром и каждый день отправлялся на работу, вместо того чтобы просиживать дома. Когда у вас есть дети, их невозможно просто взять и отрезать, если что-то пошло не так, как планировалось.

Она остановилась перед маленькой комнатой справа от двери, прислушиваясь к доносящемуся из-за тонкой двери негромкому посапыванию. Вообще-то комната служила кладовой, но потом ее муж стал уходить туда на ночь. Они перестали спать вместе до переезда в этот дом, когда Масако еще работала в офисе. Теперь она привыкла к тому, что у каждого своя, отдельная комната, и уже не считала это чем-то ненормальным и не страдала от одиночества.

Йосики работал в строительной компании, сотрудничающей с крупным конгломератом, занимающимся недвижимостью. Компания была известная, название ее звучало громко, но муж однажды сказал, что, если финансовая ситуация ухудшится, с ним никто церемониться не будет. Он не любил говорить о работе, и ему не нравилось, когда она поднимала эту тему. Масако не имела ни малейшего представления о том, что он за бизнесмен, чем занимается и как себя ведет в офисе.

Они познакомились еще в школе, которую Йосики закончил на два года раньше. Ее привлекло в этом человеке то, что казалось тогда внутренней цельностью, что позволяло держаться как бы в стороне от мира, однако потом пришлось признать, что та же самая цельность, нежелание обманывать или приукрашивать служат серьезной помехой в бизнесе. Доказательством было то, что он уже сошел с той стандартной дорожки, которая вела к успешной карьере. По всей вероятности, Йосики нес свой собственный крест, не имевший никакого отношения к другим людям.

Масако находила все больше общего между мужем, ненавидевшим мир бизнеса и проводившим почти все свободное время в крохотной комнатке, как какой-нибудь отшельник, и сыном, полностью отказавшимся от всякого общения с миром. Для себя же она решила, что сделать что-либо для того или другого не в ее силах.

Такая вот была троица: сын, отказавшийся от образования и общения, муж в тисках депрессии и сама Масако, вынужденная после сокращения в компании работать в ночную смену. Разойдясь по разным комнатам, они сделали выбор, и теперь каждый, взвалив на себя свое бремя, существовал в собственной, изолированной реальности.

Когда Масако, потеряв прежнюю работу и не найдя новой, оказалась на фабрике, Йосики ничего ей не сказал. Однако Масако чувствовала: его молчание не столько признак апатии, сколько свидетельство того, что он отказался от бесплодной борьбы и начал строить свой собственный кокон, кокон, проникнуть за который она не могла. Его руки, уже давно не тянувшиеся к ней, были заняты созданием раковины. И жена, и сын были в той или иной степени запятнаны внешним миром, а посему подлежали отторжению вместе со всем прочим, как бы это их ни уязвляло.

Так почему, будучи не в состоянии поправить положение в своей семье, она вмешивается в дела Яои? Ответ не приходил, и Масако, открыв хлипкую дверь, вышла на улицу. В воздухе ощущалась прохлада, которой не было накануне. Она подняла голову — над крышами, за дымчатой пеленой облаков плыла мутная красноватая луна. Плохой знак, подумала Масако и отвернулась. Яои только что убила мужа. Какие еще нужны предзнаменования?

Ее «королла» стояла между двумя машинами на тесной стоянке перед домом. Дверцу удалось открыть только наполовину, но Масако все же протиснулась в щель, села за руль, выехала со стоянки и свернула на дорогу. Звук работающего мотора эхом разносился по притихшим улицам. Хотя район был спокойный, на ночные шумы никто никогда не жаловался. Когда Масако начала работать на фабрике, соседей интересовало только то, куда она отправляется так поздно.

Дом Яои находился неподалеку от фабрики, в районе Мусаси-Мураяма. Решив заехать туда, Масако понимала, что будет лучше, если ее никто не увидит. Только сейчас она вспомнила, что договорилась встретиться с Кунико на стоянке в половине двенадцатого, чтобы вместе пойти на фабрику. Похоже, встретиться уже не получится. Кунико ко всему относится с подозрением, так что надо будет что-то придумать, чтобы сбить ее со следа.

Впрочем, вероятнее всего, помощь уже не понадобится. Наверняка кто-то из соседей догадался, что в доме Ямамото что-то случилось. Или, может быть, Яои сама вызвала полицию. Не исключено, что она вообще все придумала. Масако добавила газу, и тут же в салон через открытое окно ворвался запах гардении, кусты которой окаймляли дорогу с обеих сторон. На мгновение аромат заполнил кабину и исчез, как будто его поглотила тьма. Вместе с ним улетучилась и вся жалость к Яои. Зачем ей все это надо!

«Нет, — решила Масако, — прежде чем помогать, нужно во всем разобраться».

На углу сложенной из шлакоблоков стены, которая шла вдоль улицы, показалась белая фигура. Она притормозила.

— Масако! — растерянно воскликнула Яои.

На ней была белая рубашка-поло и джинсы. Едва взглянув на подругу, Масако сглотнула подступивший вдруг к горлу комок, тронутая выражением полной беспомощности на белеющем в темноте лице.

— Что ты здесь делаешь?

— Кот убежал. — Яои шагнула к машине и неожиданно расплакалась. — Дети так его любят, а он увидел, что я сделала, и испугался.

Масако прижала палец к губам, призывая ее молчать. Яои не сразу, но все же поняла, что означает жест, и нервно оглянулась. Прижатые к стеклу пальцы дрожали. Она явно нуждалась в помощи.

Масако медленно проехала дальше по улице, настороженно посматривая на соседние дома. В одиннадцать вечера по будням свет если и горел, то лишь в окнах спален. Было тихо и темно. Ночь выдалась прохладная, так что кондиционеры не работали, но зато окна оставались открытыми. Значит, надо постараться не шуметь.

Дом, который снимали Ямамото, стоял в самом конце улицы. Квартал застроили лет пятнадцать назад, и, несмотря на довольно высокую арендную плату, дом был маленький и не очень удобный, поэтому семья и копила деньги на переезд, надеясь когда-нибудь выбраться отсюда. Впрочем, теперь этим надеждам пришел конец. Люди постоянно совершают какие-нибудь глупости. Что заставило Яои совершить глупость? Или., точнее, что такого сделал ее муж? Чем довел ее до такого состояния? Задавая себе эти вопросы, Масако остановила машину и, стараясь не шуметь, вышла. Яои уже бежала к ней по улице.

— Только не пугайся, — предупредила она и нерешительно открыла дверь.

Масако сразу поняла, о чем речь: Кэндзи лежал на полу прямо перед ней. Шею мертвеца все еще опоясывал коричневый брючный ремень. Глаза полуоткрыты, а между губ высовывался кончик языка. Лицо бледное, бескровное.

Масако готовилась к шоку, но теперь, оказавшись рядом с телом, поймала себя на том, что рассматривает его с удивительным спокойствием. Может быть, потому, что она не знала Кэндзи при жизни, он воспринимался ею просто как неподвижно лежащий человек, на лице которого застыло нелепое выражение умиротворенности и покоя. А вот к мысли о том, что Яои, всегда казавшаяся образцом идеальной жены и матери, оказалась в действительности убийцей, ей только предстояло привыкнуть.

— Еще теплый, — сказала Яои и, закатав штанину на ноге супруга, дотронулась до голени.

Пальцы пробежали по коже, как будто ей хотелось удостовериться, действительно ли он мертв.

— Значит, это все-таки случилось, — тихо сказала Масако.

— А ты думала, я все сочинила? — спросила Яои. — Знаешь, я никогда не стала бы тебя обманывать.

Она почти улыбнулась в ответ на мрачный взгляд Масако. Хотя, может быть, то было всего лишь непроизвольное сокращение мышц.

— Что ты собираешься делать дальше? Обратишься в полицию?

— Нет, не собираюсь. — Яои решительно покачала головой. — Ты, может быть, сочтешь меня сумасшедшей, но я не чувствую себя виноватой. Мне не кажется, что я сделала что-то плохое. Он это заслужил, так что я представлю все так, будто он ушел куда-то и не вернулся.

Масако взглянула на часы — 11.20. Колесики в голове уже завертелись. Времени оставалось мало, потому что на фабрику они должны были попасть не позднее 11.45.

— Знаешь, многие ведь уходят и пропадают, исчезают бесследно и навсегда. Или ты думаешь, что кто-нибудь мог видеть, как он шел домой?

— В такой поздний час встретить кого-то на улице сложно. Сомневаюсь.

— А если он позвонил кому-то по пути? Тогда все пропало.

— Даже если позвонил, что тут такого? Я все равно скажу, что домой он не пришел.

Яои словно примеряла на себя новую роль, и та ей, похоже, нравилась.

— Пожалуй. А если полиция начнет тебя допрашивать, ты выдержишь? Сможешь притвориться, что ничего не знаешь?

— Уверена, что смогу. Да, уверена, — решительно закивала Яои.

Оживленная, с блестящими, широко открытыми глазами, она выглядела такой милой, такой молодой, гораздо моложе своих тридцати четырех. Женщину с таким лицом трудно в чем-то заподозрить. И все же план Яои представлялся Масако рискованной затеей.

— Хорошо. Что конкретно ты хочешь сделать? — осторожно спросила она.

— Засунуть его в багажник и…

— И что?

— Пусть полежит там ночь. А завтра увезти подальше и… и избавиться от него, — закончила Яои.

Масако уже сообразила, что это, пожалуй, их единственный вариант, и поспешила согласиться.

— Ладно, пусть будет по-твоему. Надо поторопиться. Давай перенесем его в машину.

— Не знаю, как тебя и благодарить, но что-нибудь придумаю. Я заплачу, — сказала Яои.

— Мне не нужны твои деньги.

— Почему? Зачем тогда согласилась мне помогать?

Она взяла Кэндзи за руки.

— Сама не знаю, — ответила Масако, берясь за ноги человека, который когда-то был мужем Яои. — Подумаю об этом потом.

Кэндзи был невысокий, примерно одного с Масако роста, но мужчины, как правило, тяжелее женщин, у них более крупные кости, так что они с трудом подняли тело с пола и вынесли за дверь. Увидевший их в этот момент случайный прохожий, наверное, решил бы, что две женщины несут упившегося мужчину. Картину портил только ремень, все еще болтавшийся на шее Кэндзи. Заметив выразительный взгляд Масако, Яои сняла ремень и застегнула у себя на поясе.

— В доме не осталось ничего, что было у него с собой?

— У него ничего и не было.

Они согнули ему руки и ноги и опустили тело в багажник.

— Нам нужно обязательно сегодня быть на работе, — сказала Масако, закрывая крышку. — И опаздывать тоже нельзя. Начнем выстраивать твое алиби. Пусть полежит до утра в машине на стоянке. За ночь надо придумать, что делать с ним дальше.

— Тогда я, как всегда, поеду на велосипеде.

— Правильно. И веди себя так, словно ничего не случилось.

— Хорошо. Масако-сан, я так благодарна тебе за помощь.

Убрав тело из дома, Яои вдруг преобразилась, превратившись в деловую женщину, которая только что успешно завершила некое особенно трудное предприятие и может теперь передохнуть. Или, может быть, она уже убедила себя в том, что Кэндзи просто исчез с лица земли? Немного озадаченная произошедшей с подругой переменой, Масако обошла машину спереди и села за руль.

— Ты выдашь себя, если будешь чересчур жизнерадостной, — бросила она, застегивая ремень безопасности.

Глаза Яои расширились, ладонь метнулась ко рту.

— Я такой выгляжу?

— Есть немного, — сказала Масако.

— Учту. Но что делать с котом? Если дети его хватятся…

— Кот вернется.

Масако включила двигатель и выехала на дорогу. И сразу же поняла, что не может думать ни о чем другом, кроме лежащего в багажнике тела. Что, если ее остановят по какой-то причине и предложат открыть багажник? Что, если кто-то врежется в нее сзади? Наверное, большинство людей в такой ситуации постарались бы сбавить скорость и вообще вести себя осторожнее, но Масако лишь добавила газу и помчалась по темным улицам так, словно за ней гнались. В каком-то смысле ее действительно преследовали — труп в багажнике. Успокойся, потише, сказала она себе.

Подъехав наконец к стоянке, Масако обнаружила «гольф» Кунико на привычном месте. Сама же Кунико, вероятно обеспокоенная ее опозданием, должно быть, ушла на фабрику одна. Масако вышла из машины, закурила сигарету и огляделась. Впервые за все время в воздухе не ощущалось привычного запаха пережаренных продуктов и отработанных газов. Хотя, может быть, она просто не уловила их, поскольку очень нервничала.

Обойдя машину, Масако еще раз посмотрела на багажник. Там лежало тело, и в ближайшее время ей нужно было придумать, как избавиться от него. Еще несколько часов назад она и представить себе не могла, что окажется вовлеченной в такого рода дела. В этот миг ей стало понятно, какое облегчение испытала Яои, сбросив с себя тяжкую ношу.

В третий или четвертый раз проверив, закрыт ли багажник, Масако, все еще с сигаретой в руке, зашагала к маячившему невдалеке зданию фабрики. Времени в ее распоряжении оставалось совсем мало, а привлекать к себе внимание именно нынче ночью ей не хотелось. Погруженная в мрачные мысли, Масако ничего не замечала до тех пор, пока выпрыгнувший из тени слева от дороги мужчина не схватил ее за руку. Напуганная, но не растерявшаяся, Масако с опозданием вспомнила предупреждения о скрывающемся в этих местах и нападающем на женщин извращенце. Не успела она и вскрикнуть, как мужчина уже потащил ее к заброшенному зданию старой фабрики.

— Отпусти! — опомнившись, крикнула она, и ее пронзительный голос разрезал темноту.

Незнакомец запаниковал, зажал Масако рот и попытался свалить ее в высокую траву на обочине. К счастью, относительно высокий рост позволил ей вывернуться и перехватить его руку. Некоторое время борьба шла с переменным успехом: Масако пыталась освободить рот, а неизвестный старался оттащить ее подальше от дороги. Как и говорила Кунико, он не отличался крупным телосложением, но был крепок. И еще от него пахло одеколоном.

— Что тебе от меня надо? — крикнула она. — Здесь много женщин помоложе.

На сей раз при звуке ее голоса хватка его ослабла. Масако уже почти не сомневалась, что это кто-то из работающих на фабрике, кто-то, знающий ее по крайней мере в лицо. Понимая, что теряет силы, она предприняла отчаянную попытку освободиться и выбраться на дорогу. Противник, однако, был быстрее и сильнее. Пока он тащил ее к старой фабрике, Масако вспомнила, что где-то здесь проходит сточная канава, в которую его можно было бы заманить. В какой-то момент ей удалось остановиться и посмотреть незнакомцу в лицо. Черты скрывала темнота, но в красноватом блеске луны она все же рассмотрела блеснувшие под козырьком бейсболки черные глаза.

— Ты ведь Миямори, верно? — сказала Масако, наугад называя первое пришедшее в голову имя, и по его реакции поняла, что не ошиблась. — Кадзуо Миямори, вот ты кто, — продолжала она, спеша воспользоваться неожиданным преимуществом. — Послушай, если ты отпустишь меня сейчас, я никому ничего не скажу. Сегодня мне нельзя опаздывать, но мы могли бы встретиться в другой раз. Это я тебе обещаю. — Мужчина сглотнул, но никак не отреагировал на ее предложение. — Отпусти меня, и мы встретимся в другой раз. Только мы вдвоем, ты и я.

Теперь он ответил, и по акценту Масако убедилась, что перед ней действительно Миямори.

— Правда? — спросил он. — Когда?

— Завтра вечером. Здесь же.

— Во сколько?

— В девять.

Вместо ответа он вдруг крепко обнял ее и прижался губами к ее губам. Чувствуя, что вот-вот задохнется, Масако попыталась вырваться, ноги их запутались, и оба рухнули на ржавый металлический ставень. Железо загрохотало, мужчина замер, опасливо озираясь по сторонам, а Масако, воспользовавшись выпавшим ей шансом, оттолкнула насильника, схватила сумку и вскочила. Правда, тут же споткнулась о пустую канистру и едва не упала.

— Найди кого помоложе для своих забав! — крикнула она, поддаваясь внезапно вспыхнувшей злобе.

Растерянный, он смотрел на нее с видом обреченного. Масако вытерла мокрые от его слюны губы и рванула к дороге, продираясь через густую, высокую траву.

— Я буду ждать тебя завтра! — крикнул он ей вслед, негромко и с мольбой.

Не оглядываясь, Масако перебралась через бетонную трубу и побежала к фабрике. Как же такое могло случиться? И именно в тот день, когда ей нужно быть особенно осторожной. Впервые за долгое время ее охватил гнев, разбавленный раздражением по поводу собственной опрометчивости. Ну кто бы мог подумать, что жуткий извращенец, насильник, терроризирующий десятки женщин, на самом деле Кадзуо Миямори? Она вспомнила, что еще накануне здоровалась с ним перед началом ночной смены. От этой мысли у нее закипела кровь.

Взбежав по ступенькам и поправив на ходу растрепавшиеся волосы, Масако увидела, что санитарный инспектор Комада уже собирается уходить.

— Здравствуйте, — крикнула она.

Комада остановилась и посмотрела на запыхавшуюся женщину.

— Поторопитесь, вы последняя. — Повернувшись к ней спиной, Масако услышала, как женщина негромко рассмеялась. Наверное, впервые за сто лет. — Что случилось? У вас вся одежда в траве и грязи.

— Спешила и упала.

— На спину? Вы, кстати, руки не поранили?

Масако знала, что к работе с пищевыми продуктами не допускаются даже те, у кого всего лишь поцарапан палец. Она оглядела ладони со всех сторон, но не увидела никаких повреждений, ничего, кроме грязи под ногтями, и, облегченно переведя дух, покачала головой.

Довольная тем, что ей удалось не возбудить никаких подозрений и выйти без потерь из стычки с насильником, Масако усмехнулась про себя и направилась в раздевалку. Там уже почти никого не было, так что она переоделась в рабочую одежду, захватила фартук и шапочку и побежала в туалет. Посмотрев на себя в зеркале, Масако обнаружила на верхней губе пятнышко крови.

— Черт! — пробормотала она, промокая ранку салфеткой.

Кроме того, на левом предплечье остался синяк от пальцев Миямори. Она не хотела, чтобы на ней были какие-либо следы этого человека. Хотелось раздеться догола прямо здесь, на месте, и рассмотреть себя всю, но тогда она опоздает, а опоздание отметят в карточке учета. С трудом сдерживая переполнявшую ее злость, Масако тем не менее понимала, что предпринять против него ничего не может, не может ни упрятать его в тюрьму, ни даже подать жалобу. Бессилие лишь распаляло злость. И этот извращенец еще пообещал, что будет ждать ее завтра!

Масако тщательно вымыла руки и сбежала вниз, к входу в цех. Часы показывали 11.59. Она едва успела, но так поздно не приходила еще никогда. Да, бывали вечера и получше.

Женщины только-только начали проходить процедуру санобработки. Стоявшие в начале очереди Йоси и Кунико помахали ей, а кто-то дотронулся до ее руки. Подняв голову, Масако увидела Яои, лицо которой уже закрывала маска.

— Ты опоздала, — едва слышно проговорила Яои. — Я уже заволновалась.

— Извини.

Яои внимательно посмотрела на нее.

— Что-то случилось?

— Нет, ничего. Как у тебя? Порезов, царапин нет? Они ведь все записывают.

— Нет, с этим все в порядке. Знаешь, у меня такое чувство, как будто сил добавилось.

Тем не менее голос ее дрогнул, что не осталось незамеченным Масако.

— Силы тебе еще понадобятся, — сказала она. — Только имей в виду, что ты сама все решила.

— Конечно.

Они встали в конце очереди, ожидающей дезинфекции. Йоси уже стояла у конвейерной ленты и, поглядывая на них, делала знаки поторопиться.

— У тебя уже есть какой-то план? — прошептала Масако, подставляя руки под щетки.

— Пока еще нет, — ответила Яои, и лицо ее как-то вдруг осунулось.

— Проблема твоя, так что тебе и думать, — сказала Масако и направилась к началу конвейера, где ее ожидала Йоси.

По пути она пробежала взглядом по кучке бразильцев, выделявшихся синими шапочками, но Кадзуо Миямори среди них не было. Масако уже не сомневалась, что у дороги на нее напал именно он.

— Еще раз спасибо, — сказала, подходя, Йоси.

Масако недоуменно вскинула брови.

— За что?

— Шутишь? За деньги, конечно. Да еще за то, что заехала. Очень меня выручила. Просто спасла. Отдам с получки.

Йоси шутливо толкнула ее локтем в бок. Масако состроила гримасу — случившееся всего несколько часов назад уже казалось далеким прошлым. Долгий выдался денек.

— Ты не приехала, — упрекнула ее Кунико, воспользовавшаяся опозданием подруги, чтобы занять ее место на подаче пластиковых коробок.

— Извини. Кое-что случилось, так что выехала уже поздно.

— Неужели? — Кунико с сомнением покачала головой. — А я звонила тебе домой, перед тем как выехать, но…

— Никто не ответил? Наверное, ты звонила уже после того, как я уехала.

— Получается, что так, но если ты рано выехала, то почему опоздала?

— Делала кое-какие покупки, вот и задержалась, — резко ответила Масако, показывая, что разговор на эту тему закончен.

Кунико замолчала, но было видно, что ответы подруги не удовлетворили ее любопытства. Следует быть осторожнее в общении с Кунико, у которой интуиция заменяет жизненный опыт.

Йоси уже готовилась включить конвейер и в последний раз проверяла, все ли готовы. Следуя за ее взглядом, Масако увидела стоящую чуть в стороне и явно погруженную в свои мысли Яои. На спине ее куртки темнело бурое пятно засохшего соуса, оставшееся еще с прошлой смены.

— Вы двое сегодня немного не в себе. Что произошло? — спросила Йоси.

— Почему ты думаешь, что что-то произошло?

— Она рассеянная, а ты опоздала.

— Рассеянная она была и вчера, — напомнила Масако. — И вот что, Шкипер, не отвлекайся. Сюда вот-вот подойдет Накаяма, и ему вряд ли понравится, что конвейер еще стоит.

Почти все места были уже заняты, так что ей пришлось встать на раскладку мяса. Рабочим зачитали первое сменное задание: восемьсот пятьдесят упаковок ленча с жареной говядиной. Йоси включила мотор. Из раструба в контейнер, поданный проворной Кунико, упала первая порция риса. Смена началась. Еще одна долгая, тяжелая ночь.

Разделяя склеенные кусочки холодного мяса, Масако почувствовала на себе чей-то взгляд и подняла голову. Яои смотрела на нее с другой стороны конвейера.

— Что? — прошептала Масако.

— Если с ним случится то же самое, — прошептала в ответ Яои, указывая взглядом на порубленное мясо, — никто и не определит, что это был он.

— Молчи, — прошипела Масако, оглядываясь на женщин, стоящих по обе стороны от Яои.

К счастью, занятые работой, они не обращали внимания на их разговор. Она укоризненно покачала головой, и подруга виновато опустила глаза. То она с трудом скрывает радость, то готова заплакать и едва сдерживает слезы. У Масако уже появились серьезные сомнения в том, что Яои сумеет справиться с ожидающей ее нелегкой задачей. Впрочем, теперь Масако была ее сообщницей, так что проблемы Яои стали и ее проблемами.

7

В напоминающем запаянную стальную коробку цехе о погоде за его стенами можно было только догадываться. Когда в половине шестого они, отработав смену, потащились наверх, первая из поднявшихся женщин громко простонала:

— О нет! Дождь!

Масако сразу вспомнила о грузе в багажнике ее «короллы». Что станет с телом от дождя? Надо побыстрее определяться, как быть с ним дальше.

— Торопишься? — спросила Йоси, снимая маску и вытирая ею резиновые тапочки, которые надевала в цеху.

— А что?

Масако использовала маску так же, но только вытерла не рабочую обувь, а испачканные травой и грязью туфли, в которых пришла на работу.

— Что? У тебя такой вид, словно ты увидела привидение, и я хочу знать, что случилось.

Маленькая, кругленькая Йоси обернулась к своей высокой, худощавой подруге, и Масако едва успела выбросить грязный клочок ткани и отвернуться к окну. При слове «дождь» она представила ливень, но с серого утреннего неба сыпала мелкая противная морось.

— О проблемах лучше не думать, — продолжала Йоси, — все равно от них не избавишься, а вот лишние морщины заработаешь.

— Дело серьезное, — задумчиво сказала Масако.

Чем больше она размышляла, тем сильнее беспокоилась за Яои. Конечно, избавиться от тела очень важно, но для Яои не менее важно и другое: отправиться домой и сыграть роль встревоженной исчезновением мужа жены. Если же Яои так и поступит, то трупом придется заниматься самой Масако, а справиться с ним в одиночку она, пожалуй, не сможет. Не сможет даже вытащить из багажника. Секунду-другую Масако раздумывала, потом, решившись, сказала:

— Шкипер, мне придется попросить тебя об одолжении.

— Сделаю все, только скажи, — ответила Йоси, всегда готовая прийти на помощь. — Я тебе многим обязана.

Масако, однако, не спешила с объяснениями. Став в очередь к контрольному пункту, она поискала взглядом Яои, которую нельзя было оставлять одну, и увидела ее в самом конце поднимающейся снизу цепочки. А вот Кунико обогнала всех и уже ждала их в холле. Похоже, она что-то почувствовала и горела желанием добраться до сути дела.

— Ты можешь хранить тайну? — негромко спросила Масако.

— А кому, по-твоему, я ее открою? — возмутилась Йоси. — Что у тебя? Рассказывай.

Объяснить, что именно сделала Яои, было не так-то просто. Не зная, с чего начать, Масако отметила карточку учета и, отойдя в сторону, остановилась.

— Расскажу чуть позже, — сказала она после паузы. — Когда останемся одни.

— Ладно, — пробормотала Йоси и, повернувшись, выглянула в окно.

Приехала на велосипеде и теперь не знает, как добраться домой, подумала Масако.

— Ты только ничего никому не говори. Даже Кунико.

— Обещаю.

Поняв по тону подруги, что речь пойдет о чем-то важном, Йоси не стала ее торопить. Женщины уже почти дошли до угла коридора, когда услышали, как санитарный инспектор Комада подзывает к себе Яои.

— Ямамото-сан, не забудьте постирать рабочую одежду.

Третью ночь с этим запахом соуса мы просто не выдержим. Извинившись перед Комадо, Яои стащила с головы шапочку и подошла к Масако. Волосы ее торчали из-под сетки во все стороны, под глазами отчетливо проступили темные круги, но даже и при этом она выглядела намного лучше, чем обычно. Работавший у них всего несколько дней студент с крашеными светлыми волосами случайно посмотрел на нее, снимая маску, да так и застыл с открытым ртом.

Масако схватила подругу за руку и отвела в сторону.

— Поезжай побыстрее домой и оставайся там.

— Но нам же… — начала Яои.

— Мы справимся сами. Я и Шкипер.

— Шкипер? — с сомнением переспросила Яои, оглядываясь по сторонам. — Ты ей рассказала?

— Еще нет, но одна я не смогу его даже перенести. Если она откажется, поможешь ты. Но тебе лучше всего оставаться дома и делать вид, что ничего не произошло. Не забывай, полиция заподозрит прежде всего тебя.

Яои вздохнула, похоже, поняв наконец, в чем состоит ее роль.

— Ты права, — согласилась она.

— Поезжай домой и занимайся самыми обычными делами, — проинструктировала ее Масако. — Потом, где-то после полудня, позвони в офис мужа и спроси, там ли он. Когда тебе ответят, что его нет, скажи, что он не ночевал дома и что ты волнуешься. Если посоветуют подать заявление в полицию, подай. Делай все, чтобы избежать подозрений.

— Я все так и сделаю.

— И не звони мне сегодня. Если что-то случится, я сама позвоню.

— Масако, что ты собираешься с ним делать?

— Собираюсь воспользоваться твоей идеей. — Она невесело улыбнулась. — Вот такой у нас план.

Яои охнула, лицо ее моментально побледнело.

— Ты серьезно?

— Да, — после небольшой паузы ответила Масако. — По крайней мере, попытаюсь.

— Не знаю, как тебя и благодарить. — В глазах Яои блеснули слезы. — Даже не верится.

— Не благодари раньше времени, — сказала Масако. — Может быть, еще ничего не получится. Но думаю, так лучше, чем везти его в горы и там закапывать. Он просто исчезнет, не оставив никаких следов. Улики нам ни к чему.

Окончательный выбор в пользу предложенного Яои варианта она сделала в душевой, когда, увидев лежащую у двери стопку больших синих пластиковых пакетов, поняла, что другого реального плана у них нет.

— Но это же преступление, — прошептала вдруг Яои, словно до нее только теперь дошло, что именно они собираются сделать. — Я не хочу втягивать тебя.

— Знаю, — ответила Масако. — Но постараюсь отнестись к этому как просто к еще одной неприятной работе. Лучше всего устроить так, чтобы то, что от него останется, увезли вместе с мусором. Если, конечно, ты ничего не имеешь против. В конце концов, мы собираемся разделать и выбросить твоего мужа. Уверена, что не пожалеешь?

— Уверена. — По губам Яои скользнула слабая улыбка. — Так ему и надо.

— Боишься, — заметила Масако.

— Ты тоже.

— Нет, для меня это совсем другое.

— Почему?

— Потому что я отношусь к этому как к работе.

Яои посмотрела на нее так, как будто видела впервые.

— Масако-сан, чем ты занималась, прежде чем пришла работать на фабрику?

— Тем же, чем и ты. У меня был муж, был сын, была работа. Но при этом я была одна. — Яои опустила голову, наверное, чтобы скрыть слезы. — Хватит плакать. — Масако погладила ее по спине. — Теперь со всем покончено. Ты сама все решила.

Яои кивнула, и они вместе направились в комнату отдыха. Йоси и Кунико уже переоделись и сидели, попивая кофе. Кунико, перебросив в уголок рта тонкую сигарету, смотрела на подруг так, словно подозревала их в заговоре.

— Кунико, ты сегодня меня не жди, ладно? — сказала Масако. — Нам со Шкипером еще нужно кое о чем поговорить.

— Что же это такое, если вы хотите поговорить без меня? — усмехнулась Кунико, переводя взгляд с одной из них на другую.

— Хочу занять денег, — объяснила Йоси. — Ты же берешь кредит в банке. А я вот хочу взять кредит у Масако.

— Ладно, договаривайтесь, — кивнула Кунико и, захватив сумочку, дешевую подделку под «Шанель», неохотно поднялась.

Масако свернула в раздевалку, а Йоси, довольная тем, как ловко избавилась от любопытной подруги, скрыла улыбку за стаканчиком с кофе.

Быстро переодевшись, Масако запихнула в сумку два водонепроницаемых фартука, принадлежавшие женщинам, которые, наверное, перешли на другую работу; потом, оглядевшись, сунула в карман несколько пар перчаток из латекса и, выйдя из раздевалки, подсела к Йоси. Татами еще хранило тепло Кунико. Не успела Масако достать из пачки сигарету, как к ним подошла успевшая переодеться Яои. Она уже начала садиться, когда заметила, что Масако качает головой.

— Ладно, я, наверное, пойду, — сказала Яои и с явной неохотой направилась к двери, то и дело оборачиваясь и бросая на подругу беспокойные взгляды.

Дождавшись, пока она скроется за углом, Йоси наклонилась к Масако и прошептала:

— В чем дело? Говори поскорее, я уже не могу больше ждать.

— Слушай и постарайся держать себя в руках, — глядя ей прямо в глаза, сказала Масако. — Яои убила своего мужа.

Рот у Йоси на секунду приоткрылся, обветренные губы задрожали.

— И ты предлагаешь мне держать себя в руках? — прошептала она, справившись с первым шоком.

— Я все понимаю. Но что случилось, то случилось, и изменить ничего нельзя. Я решила помочь ей и хочу узнать, согласна ли и ты сделать то же самое.

— Да ты рехнулась! — вскрикнула Йоси и тут же, вспомнив, что они не одни, понизила голос- Ей надо пойти в полицию, во всем признаться… Немедленно. Прямо сейчас.

— Ты забываешь, что у нее маленькие дети и что он бил ее. Она защищалась. Ты же видела сегодня, что ей стало намного легче.

— Но ведь она его убила!

Йоси едва снова не сорвалась на крик.

— А как часто ты думала, что готова задушить свекровь?

Сказав это, Масако заметила, как застыло лицо подруги.

— Достаточно часто, — призналась Йоси, допивая кофе. — Но мысли — это одно, а дела — совсем другое.

— Верно. Однако же что-то заставило Яои переступить черту. Такое случается, Шкипер, разве нет? Вот почему я собираюсь сделать то, что в моих силах, чтобы помочь ей.

— Сделать что? — Голос Йоси разнесся по комнате, и едва ли не все, кто там был, повернулись в их сторону. Несколько мужчин-бразильцев, устроившихся на обычном месте у стены, с любопытством уставились на двух женщин. — Ты ничего не можешь сделать, — продолжала она устало. — Ничего.

— И все-таки я попробую.

— Но почему я? Почему я должна ей помогать? Да у меня и без того мурашки по спине… Становиться соучастницей убийства…

— Никакой соучастницей ты не станешь, — не сдавалась Масако. — Мы его не убивали.

— Я читала где-то, как людей отправили в тюрьму за то, что они утопили мертвеца.

— Да, может быть. Их топят или… расчленяют. Бывает по-всякому.

— Что ты имеешь в виду? — обеспокоенная новой загадкой, спросила Йоси, облизывая сухие губы. — Что ты собираешься сделать?

— Я собираюсь разрезать его на куски и выбросить с мусором. И тогда Яои заживет спокойно, словно ничего и не случилось. Ее муж будет считаться пропавшим без вести. Вот и все.

— Нет, нет! Забудь. — Йоси упрямо покачала головой. — Я не смогу. Только не это.

— Ладно. — Масако подалась вперед и протянула руку. — Тогда верни мне деньги, которые я дала тебе вчера вечером. Прямо сейчас.

Некоторое время Йоси сидела молча, с обреченным выражением лица. Масако, докурив, потушила сигарету в пустом стаканчике. В нос ударил отвратительный запах растворимого кофе и пепла. Она закурила вторую сигарету.

— Ну хорошо, — согласилась наконец Йоси. — Деньги я тебе вернуть не могу, так что делать нечего — придется помочь.

— Спасибо. Я знала, что могу рассчитывать на тебя, Шкипер.

— Только прежде ответь на один вопрос — Йоси подняла глаза и посмотрела на подругу. — Я согласилась помочь тебе, потому что ты помогла мне, но почему ты согласилась помочь Яои?

— Сама не знаю. — Масако пожала плечами. — Скажу так: если бы ты оказалась в похожей ситуации, я сделала бы то же самое и для тебя.

Ответить на это было нечем, и Йоси промолчала.

К тому времени, когда Масако и Йоси спустились к главному входу, на фабрике уже почти никого не осталось. Дождь еще продолжался, и Йоси развернула зонт, который предусмотрительно захватила из дому. Масако была без зонта, так что ей предстояла малоприятная прогулка до стоянки.

— Буду ждать тебя у себя дома в девять часов, — сказала она.

— Я приду, — пообещала Йоси и, устало забравшись на велосипед, покатила по дорожке.

Проводив подругу взглядом, Масако направилась к стоянке, но, сделав несколько шагов, заметила стоящего под сенью идущих вдоль дороги платанов мужчину. Это был Кадзуо Миямори, одетый в белую футболку, джинсы и черную бейсболку. Он стоял, уставясь под ноги, держа в вытянутой руке дешевый зонтик, но при этом даже не стараясь прикрыть от дождя голову.

— Как будет по-бразильски «проваливай к черту»? — бросила Масако, проходя мимо.

Застигнутый врасплох, Миямори вздрогнул и шагнул к ней.

— Зонт. У меня есть зонт.

— Мне твой зонт не нужен.

Она отмахнулась и ускорила шаг. Зонт упал на потрескавшийся асфальт. Людей поблизости не оказалось, и стук каблуков был единственным нарушающим тишину звуком. Масако чувствовала, что Кадзуо растерян и не знает, как ему быть. Она вспомнила, какое обиженное выражение появилось на его лице, когда Яои не ответила на приветствие. Ребенок, настоящий ребенок. Ей вдруг пришло в голову, что его детская потерянность может только осложнить все дело, но когда Масако обернулась, то увидела под козырьком бейсболки те же самые глаза, что видела накануне в красноватом свете луны.

— Оставь меня в покое! — крикнула Масако.

Он быстро прошел вперед и, остановившись перед ней, прижал руки к груди.

— Извините.

Она поняла, что означает жест, но не остановилась и, свернув вправо, пошла по той самой дороге, на которой он и напал на нее ночью. Миямори шел следом, но Масако не чувствовала сейчас ничего, кроме желания как можно скорее забыть случившееся и никогда больше его не видеть.

— Вы придете сегодня? — спросил он.

— Размечтался.

— Но…

Он не договорил, потому что Масако побежала. Впереди показалось здание старой фабрики. На ржавеющих в траве металлических ставнях не осталось никаких вмятин от их тел; путавшаяся под ногами мокрая трава не сохранила следов борьбы. Все выглядело так, словно ничего не случилось. Злость, унижение, ненависть к самой себе, все, что она пережила накануне, накатило снова и заставило Масако остановиться и подождать его. Ярость кипела в ней с такой силой, что она чувствовала себя способной на все, но ни о чем не подозревавший Кадзуо молча подошел и остановился, покорно глядя на нее.

— А теперь слушай и запоминай, — прошипела Масако. — Попробуешь повторить, и я расскажу о тебе полиции… и на фабрике. Тебя выгонят с работы.

— Понимаю, — сказал он и с видимым облегчением кивнул головой.

Только теперь она поняла, что именно этого он боялся больше всего: того, что она кому-то расскажет.

— И не радуйся, я не простила и не забыла.

Масако круто повернулась на каблуках и зашагала прочь, уверенная в том, что на этот раз он уже не последует за ней. Лишь у входа на стоянку она обернулась, но дорога была пуста.

Идиот! Слово уже почти слетело с губ, однако в последний момент Масако остановилась, не вполне уверенная в том, кому его следует адресовать. «Королла» стояла на том же месте, где она ее оставила. Масако попыталась представить, как выглядит то, что находится в багажнике, и ей вдруг показалось невероятно странным, что ничего не изменилось: как обычно, настал рассвет, падает дождь, и все это происходит тогда, когда здесь, в ее машине, лежит совершенно безжизненное тело.

Лишь тут Масако поняла, что все, даже эта свинья, только что вымаливавшая у нее прощение, напоминают ей о нем и что наказать она хотела не столько несчастного паренька Миямори, сколько его, безжизненного Кэндзи, и еще себя — за то, что так глупо влезла в чужие неприятности.

Масако вставила ключ в замок, приоткрыла крышку и увидела через щель серые брюки и несколько дюймов покрытой волосками голени, высовывающейся из-под штанины. Она вспомнила, как Яои дотронулась до ноги в этом самом месте, когда говорила, что он еще не остыл. Кожа была бледная, а волоски казались немного грязными, как растрепавшиеся нитки брошенного на пол коврика.

— Вещь. Всего лишь вещь, — пробормотала Масако, опуская крышку.

Ванная

1

Масако стояла на пороге ванной комнаты, слушая шум дождя за окном. Последним ванной пользовался, наверное, Нобуки; он спустил воду и убрал пластиковую крышку. Стены и выложенный кафелем пол уже высохли, но в комнате все еще стоял чистый запах воды, запах покоя, запах дома. Она едва удержалась от того, чтобы не открыть окно и не впустить сырой воздух с улицы.

Дом был маленький, но требовал многого: убрать, подмести, прополоть сад, проветрить комнаты от запаха сигарет, заплатить по кредитам. И все же, несмотря на все его претензии и притязания, Масако никогда не чувствовала, что это действительно ее дом. Почему? Откуда же взялось ощущение неустроенности и отчужденности, которое больше свойственно квартиранту, чем хозяину?

Выезжая со стоянки с телом Кэндзи, она уже знала, что будет делать, и, вернувшись домой, сразу прошла в ванную и попыталась представить, как положит тело и как выполнит задуманное. В этом было что-то противоестественное, нездоровое, может быть, даже извращенное, но какая-то часть ее воодушевилась, как воодушевляется человек, которому жизнь бросает новый вызов. Пройдясь босиком по кафельному полу, Масако осмотрелась и улеглась на спину. Если Кэндзи примерно одного с ней роста, то положить его на пол в ванной не составит большого труда. Как удачно, что Йосики, заказывая в свое время проект дома, настоял на том, чтобы увеличить эту комнату за счет других.

Лежа на начинающих остывать плитках, Масако смотрела в окно. Затянутое серыми тучами небо казалось близким и плоским, лишенным глубины. Вспомнив стоявшего под дождем Кадзуо Миямори, она закатала рукав рубашки. Синяк, оставленный большим пальцем левой руки, был на месте, чуть выше локтя, и ей вдруг пришло в голову, что мужские руки давно не оставляли на ней таких следов.

— Что ты делаешь?

Голос шел от дверей. Масако быстро села и, повернувшись к темному проему, увидела Йосики. Муж, еще одетый в пижаму, с удивлением смотрел на нее из соседней комнаты.

— Что ты делаешь? — повторил он.

Масако вскочила на ноги и поспешно обтянула рукав. Йосики только-только проснулся и еще не успел причесаться и надеть очки, но, вот надо же, уже наблюдал за ней с кислой миной на лице. То, как он щурился, стараясь разглядеть что-то, делало его похожим на сына.

— Ничего. Просто собиралась принять душ.

Йосики молча выслушал ее неуклюжую ложь и перевел взгляд на окно.

— Дождь. Жарко не будет.

— Да, но я вспотела на работе.

— Конечно. Пожалуйста. Просто в какой-то момент я подумал, что ты сошла с ума.

— Почему? Почему ты так подумал?

— А что еще я мог подумать, когда увидел, как ты сначала таращишься в окно, а потом хлопаешься на пол?

Масако стало не по себе — оказывается, муж уже давно наблюдал за ней через открытую дверь. Впрочем, в последнее время он вообще старался не приближаться ни к жене, ни к сыну, как будто, держась на расстоянии, чувствовал себя в большей безопасности, как будто сохранение дистанции было частью выстраиваемой им защиты от мира.

— Я тебя и не заметила, — сказала она. Йосики промолчал и лишь пожал плечами, слегка посторонившись, когда она стала протискиваться мимо него из ванной. — Завтракать будешь?

Не дожидаясь ответа, Масако направилась в кухню. Она засыпала пригоршню кофейных зерен в грохочущую кофемолку и стала готовить их обычный завтрак, состоящий из тостов и яичницы. Когда-то по утрам дом наполнялся запахом риса из автоматической пароварки, но те времена давно прошли. После того как их сын перестал приходить на обед, необходимость готовить много риса отпала.

— Погода испортилась, — пробормотал Йосики, присаживаясь к столу и выглядывая в окно.

Он успел умыться и причесаться. Замечание, подумала Масако, вполне могло относиться не только к погоде, но и к той давящей атмосфере, которая наполняла дом. За окном — дождь, за столом — муж, и ничего бодрого и жизнерадостного, что хоть немного расцветило бы эту унылость, ни телевизора, ни радио. Она потерла гудящие от усталости виски. Йосики отпил кофе и открыл газету. На стол высыпалось с десяток рекламных буклетов. Масака собрала их в стопку и начала просматривать сообщения о распродажах.

— Что у тебя с рукой? — неожиданно спросил муж. Масако вскинула голову и озадаченно посмотрела на него. — Что с рукой? — повторил он, указывая на предплечье. — У тебя там синяк.

— Пустяки. Ударилась на фабрике, — ответила она, слегка нахмурившись.

Поверил Йосики или нет, сказать трудно, но в любом случае развивать тему он не стал, а вот Масако вдруг вспомнила, что, рассматривая синяк, думала о Кадзуо Миямори. Муж был очень чутким к такого рода вещам и, несомненно, что-то заподозрил. И все же вопросов не последовало. Почему? Может быть, потому, что он больше уже не хотел узнавать о ней что-то, не хотел знать ее? Приняв отсутствие интереса с его стороны как данность, Масако достала сигарету и закурила. Йосики, который не курил и плохо переносил запах дыма, не скрывая раздражения, отвернулся к окну.

Кто-то шумно сбежал по лестнице, и в следующий момент в дверях появился Нобуки, одетый в широкую, длинную футболку и мешковатые, до колен, шорты. Масако заметила, как напрягся Йосики, но еще более разительная перемена произошла с их сыном: еще пару секунд назад по-юношески шумный, переполненный ищущей выход энергией, он вдруг притих, замкнулся и словно ушел в себя, спрятавшись за маской молчаливого равнодушия. Но даже маска не могла скрыть ни недовольные всем, что видят, глаза, ни большой рот с враждебно сжатыми губами. В некоторых отношениях Нобуки напоминал ей Йосики в молодости. Словно не замечая никого, юноша прошел к холодильнику и, взяв с полки бутылку минеральной воды, начал пить прямо из горлышка.

— Возьми стакан, — сказала Масако, но он даже бровью не повел. Глядя, как движется вверх-вниз недавно появившееся у него адамово яблоко, она почувствовала, что терпение ее на исходе. — Можешь, если не хочешь, ничего не говорить, но я знаю, что ты меня слышишь.

Масако встала и попыталась забрать у него бутылку, но он оттолкнул ее локтем. Толчок получился болезненный и сильный — и когда только успел так вырасти и окрепнуть? — и она не упала только потому, что ухватилась за раковину. Нобуки спокойно, словно ничего не случилось, допил, потом закрутил пробку и убрал бутылку в холодильник.

— Мне наплевать, разговариваешь ты или нет, но вести себя так ты не будешь.

Нобуки сделал удивленное лицо и посмотрел на нее как на пустое место. Не в первый уже раз Масако подумала, что сын стал абсолютно чужим, незнакомцем. Притом незнакомцем не очень приятным. Повинуясь внезапному импульсу, она подняла руку и дала ему пощечину. Кожа на щеке, к которой Масако всего лишь прикоснулась на короткое мгновение, была упругая и гладкая. Ладонь вспыхнула от удара. Секунду-другую Нобуки стоял совершенно неподвижно, то ли испуганный, то ли до крайности изумленный, потом протиснулся мимо матери к двери и исчез в ванной.

На что она надеялась? Масако не знала. Все, что она делала, все, что говорила, было так же бесполезно и бессмысленно, как опрыскивание песка в пустыне. Ее взгляд соскользнул с покрасневшей ладони и ушел в сторону, остановившись по пути на лице мужа, который сидел в прежней позе, уставившись в газету, как будто у него не было сына, как будто не было в его жизни мальчика по имени Нобуки.

— Сдаюсь. Это бесполезно, — пробормотала она.

Что касается Йосики, то он сдался или, может быть, просто перестал обращать внимание на сына уже давно. В своем следовании к некоей высшей духовной цели Йосики, похоже, находил существование других, не столь одухотворенных индивидуумов ненужным и уж во всяком случае доставляющим неприятности, а их самих досадной помехой. Нобуки же, похоже, затаил зло на отца еще тогда, когда тот не поддержал его в тяжелый период отчисления. И вообще взгляды их на жизнь расходились настолько, что трудно было понять, почему они до сих пор живут вместе.

Интересно, подумала Масако, как бы они отреагировали, если бы я сказала, что у меня в багажнике лежит мертвец. Может быть, у Нобуки прорезался бы голос? Может быть, Йосики пришел бы в ярость и ударил ее? Хотя нет, скорее всего, они бы просто ей не поверили. А может, это она отделилась и отдалилась от их маленькой семьи, не испытывая при этом какого-то особенного чувства одиночества.

Вскоре оба, муж и сын, отправились на работу, и дом снова притих. Масако допила кофе и прилегла на диван в гостиной, чтобы немного вздремнуть, только вот это оказалось не так-то просто.

В дверь позвонили.

— Это я, — послышался робкий голос Йоси.

Масако не удивилась бы, если бы подруга не пришла, но Шкипер была не из тех, кто нарушает данное слово. Открыв Дверь, Масако увидела, что она даже не переоделась после ночной смены — та же линялая розовая футболка, те же пузырящиеся на коленях тренировочные штаны.

Йоси опасливо заглянула в дом, как будто ожидала, что наткнется на что-то страшное уже у порога.

— Оно не здесь. Там. — Масако кивнула в сторону припаркованной у двери машины. — В багажнике.

Йоси инстинктивно сделала шаг в сторону.

— Извини, — сказала она, — но ничего не получится. Я просто не смогу это сделать. Пожалуйста, отпусти меня.

С этими словами Йоси переступила порог, вошла в прихожую и бессильно опустилась на пол. Глядя на застывшую в позе лягушки подругу, Масако сделала для себя небольшое открытие: оказывается, Йоси завивает волосы. Интересно, почему она не замечала этого раньше? Все остальное новостью не стало — Масако ожидала чего-то в этом роде.

— Если я разрешу тебе уйти, ты побежишь в полицию? — спросила она после недолгого молчания.

Йоси подняла голову. Лицо у нее было бледное.

— Нет. Никогда.

— Но ведь и деньги мне ты вернуть не можешь. Другими словами, ты идешь ко мне, когда надо оплатить экскурсию дочери, но не готова потерпеть неудобства, когда речь заходит об ответной любезности. А ведь я впервые попросила тебя об услуге.

— Ну согласись, это же не обычная услуга. Ты просишь помочь избавиться от трупа. Ты впутываешь меня в убийство.

— Повторяю, я впервые попросила тебя об услуге.

— Но это же убийство, — заупрямилась Йоси.

— А если бы я попросила о чем-то другом? Ты бы не отказалась? Если бы речь шла об ограблении или краже? По-моему, разница невелика.

Она произнесла это таким тоном, как будто действительно собиралась предложить нечто в этом роде. Йоси в ужасе посмотрела на подругу, и Масако негромко рассмеялась.

— Это совсем другое, — пробормотала Йоси.

— Кто тебе так сказал?

— Дело не в том, кто что говорит. Это всем известно.

Не отрывая глаз от пола, она провела ладонью по спутанным волосам, как делала всегда, когда была чем-то расстроена.

— Ладно, — согласилась наконец Масако. — Тогда хотя бы помоги мне перенести его в дом из машины. Одной мне не справиться.

— У меня совсем нет времени. Свекровь вот-вот проснется и…

— Я не долго тебя задержу.

Масако просунула ноги в сандалии мужа и шагнула к двери. Дождь еще шел, но это только на руку — улица казалась пустынной. К тому же дом Масако находился напротив строительной площадки, работы на которой еще не начались, и в самом конце улицы, так что соседей опасаться не приходилось.

Она пошарила в кармане, достала ключи от машины и огляделась. Никого — лучшей возможности может и не представиться. Однако Йоси все еще оставалась в доме.

— Ты собираешься мне помочь или нет? — раздраженно крикнула Масако.

— Только занести в дом, — пробормотала Йоси, появляясь у двери.

Масако взяла лежавший у входа кусок синего брезента, подошла к машине и открыла багажник. Йоси все еще боролась с одолевавшими ее сомнениями.

— Ох! — вскрикнула она, заглядывая через плечо Масако.

Мертвец как будто смотрел на них из-под полуопущенных век, расслабленной позой напоминая отдыхающего. На подбородке виднелась тонкая полоска засохшей слюны. Ноги слегка согнуты в коленях, руки закинуты за голову, пальцы сжаты, словно он цеплялся за что-то. На неестественно вытянутой шее краснела свежая, напоминающая след от ожога полоска. Масако вспомнила, как Яои накануне обошлась с орудием Убийства, и… стоящая рядом Йоси что-то пробормотала.

— Что? Что ты сказала?

Масако повернулась к подруге, и та немного повысила голос, так что слова молитвы зазвучали отчетливее.

— Не думаешь, что с этим можно и подождать? — осведомилась Масако, тронув ее за руку. — Заканчивай и помоги затащить его в дом.

Не обращая внимания на хмурую мину, которой ответила подруга на ее бестактную реплику, она обернула тело брезентом и, сделав знак Йоси, подхватила его под руки. Вместе они вытащили Кэндзи из багажника и понесли в дом. Труп уже закоченел, и это немного облегчало задачу, но все же был достаточно тяжел и неудобен для переноски, так что их даже пошатывало. По счастью, до двери было всего несколько шагов, и все закончилось благополучно.

— Давай перетащим в ванную, а, Шкипер? — отдуваясь, предложила Масако.

— Хорошо. — Йоси сняла полотняные тапочки и вошла в дом. — Где у тебя ванная?

— Там, позади.

Сделав по пути две или три остановки, они в конце концов доставили груз в раздевалку. Масако вытащила из-под тела брезент и расстелила его на полу в ванной. Обдумывая план действий, она уже поняла, что проблемы могут появиться и в том случае, если мельчайшие кусочки плоти и костей попадут в зазоры между кафельными плитками.

— Помоги переложить его сюда.

Йоси кивнула. Желание спорить и сопротивляться у нее заметно ослабло, так что они сравнительно быстро положили тело по диагонали свободного пространства, как это и представляла Масако еще утром.

— Какая жалкая доля, — вздохнув, пробормотала Йоси, — закончить жизнь таким вот образом. Бедняге наверняка и в голову не приходило, что его задушит собственная жена. Надеюсь, он попадет прямо на небо.

— Я бы на это не поставила.

Ты совсем бесчувственная. У тебя нет сердца.

Несмотря на очевидный упрек, Масако почувствовала, что к подруге возвращается прежнее самообладание, а потому поспешно перешла к следующей просьбе.

— Я принесу ножницы. Ты поможешь снять с него одежду?

— А что ты собираешься с ней делать?

— Разрежу на куски и выброшу.

Йоси неодобрительно покачала головой, однако возражать не стала.

— Ты уже проверила карманы?

— Нет. Может, там у него бумажник и проездной. Ты не посмотришь?

Не ожидая согласия, она вышла из ванной, а когда через минуту вернулась с ножницами, Йоси уже разложила вдоль порожка найденные в карманах у Кэндзи предметы: потертый кожаный бумажник, ключницу, проездной и немного мелочи. Просмотрев бумажник, Масако обнаружила несколько кредитных карточек и почти тридцать тысяч йен наличными. Ключ, наверное, был от дома.

— От всего этого надо избавиться, — заключила она после недолгого раздумья.

— А как ты поступишь с деньгами? — поинтересовалась Йоси.

— Можешь взять их себе.

— Но они же принадлежат Яои. Впрочем, — словно ведя внутренний спор, добавила Йоси, — было бы странно возвращать деньги той, которая его убила.

— Вот именно. Почему бы тебе не взять их? Как компенсацию за беспокойство.

Лицо Йоси прояснилось — предложение подруги позволяло выйти из сложной ситуации без больших потерь. Что касается вещей, подумала Масако, то проездной, бумажник и кредитные карточки можно положить в пакет и закопать на какой-нибудь строительной площадке подальше от дома или в поле, где их никогда никто не найдет.

Йоси засунула деньги в карман брюк, смущенно улыбнулась и потянулась к галстуку.

— Знаешь, галстук на шее задушенного выглядит немного ни к месту.

Узел затянулся и никак не желал поддаваться. Наблюдая за тщетными усилиями подруги, Масако едва сдерживала нарастающее раздражение.

— У нас нет на это времени. Сюда могут прийти. Обрежь его, и дело с концом.

— Не торопи, — сердито отозвалась Йоси. — У тебя что, нет никакого уважения к покойникам? Постыдилась бы!

— Какое еще уважение к покойникам? — Масако стащила с ног Кэндзи туфли и сунула их в другой пакет. — Я стараюсь думать о нем как о неодушевленном предмете.

— Предмете? О чем ты говоришь? Это же человек.

— Был человек, теперь — предмет. Я предпочитаю смотреть на это так.

— Ты не права, — с нехарактерной для нее дрожью в голосе объявила Йоси. Было видно, что слова подруги возмутили ее до глубины души. — Если это предмет, то что тогда, по-твоему, та старуха, за которой я присматриваю?

— Человек, конечно.

— Не могу с тобой согласиться. Если этот мужчина неодушевленный предмет, то и моя свекровь тоже. И тогда мы все — предметы, живые и мертвые. Между нами нет никаких различий.

Наверное, она права, подумала Масако, пораженная силой сделанного Йоси заявления. Она вспомнила, как приоткрыла утром багажник. Наступил рассвет, шел дождь, и она ощущала себя живой, одушевленной. А вот мертвые неподвижны и неодушевленны, и она решила, что Кэндзи удобнее считать предметом, а не человеком. Тогда эта идея показалась ей вполне подходящей для того, чтобы справиться со страхом.

— Но это не так, — продолжала Йоси. — Живые люди — это люди, но мертвые — не просто вещи. Думать так, как ты, значит проявлять высокомерие и заносчивость.

— Может быть, ты и права. Но относиться к ним как к предметам легче и удобнее.

— Почему?

— Потому что тогда все не так страшно. Если бы я считала его человеком, то не смогла бы ничего сделать.

— Что сделать?

— Нам нужно разрезать его на куски.

— Зачем? Не понимаю. Я тебя не понимаю. — Йоси почти кричала. — Он не отпустит нас, будет преследовать. Нас обеих накажут небеса.

— Мне все равно.

— Почему? Почему тебе все равно?

Раздумывая над ответом, Масако вдруг поняла, что не боится наказания, а совсем даже наоборот, готова принять любую кару. Вот только объяснить это Йоси было бы трудно. Поэтому она не стала отвечать, а начала стягивать с Кэндзи черные носки.

Она вздрогнула, когда пальцы в первый раз прикоснулись к обнаженной коже. Тело было холодным на ощупь, совсем не человеческим, и Масако вдруг усомнилась в своих силах. Сумеет ли она осуществить задуманное? Сможет ли сделать все так, как спланировала? Будет много крови, придется возиться с внутренностями. Уверенность, которую она чувствовала в себе утром, быстро таяла. Сердце заколотилось, перед глазами поплыли круги, и ей вдруг стало по-настоящему плохо. В этот миг Масако с полной ясностью осознала: прикасаться к мертвецу и даже смотреть на него — противно всем человеческим инстинктам.

— Не могу, — выдохнула Йоси. — Не могу дотронуться до него. У тебя есть перчатки?

Масако молча кивнула, вспомнив, что принесла с фабрики не только перчатки из латекса, но и фартуки, и вышла из ванной. Тем временем Йоси, сняв наконец галстук, аккуратно сложила его и принялась расстегивать пуговицы на рубашке. Вернувшись, Масако подала подруге пару перчаток и, вооружившись ножницами, начала разрезать брюки. Несколько минут спустя Кэндзи лежал уже голый. Кровь, очевидно, прилила к тому боку, на котором он лежал в багажнике, и под кожей отчетливо проступили багровые пятна.

— Мне уже приходилось этим заниматься, когда умер муж, — тихо сказала Йоси, мельком взглянув на сморщившийся пенис- Мы тогда раздели его и обмыли. Ты не думаешь, что стоило бы позвать Яои? — Она перебросила фартук с одной руки на другую, как будто еще не решила, что с ним делать. — Ох, не надо бы нам с ним так…

— Перестань, — устало бросила Масако. — Яои сама все решила, а если пожалеет потом, это ее проблемы.

Йоси вздохнула и немного испуганно посмотрела на подругу. Понимая, что именно беспокоит ее больше всего, Масако безжалостно продолжала:

— Давай начнем с головы. Эти глаза… у меня от них мороз по коже. Как будто он на нас смотрит.

— Значит, тебе тоже страшно?

— Ты же первая начала, — рассердилась Масако.

— Я уже закончила.

— Ну так начинай.

— Нет! — в ужасе воскликнула Йоси. — Я же сказала, что не могу.

К этому времени Масако уже точно знала, что разрезать тело в одиночку ей не под силу, а потому решила добиться помощи любым путем. Перебрав варианты, она сделала предложение.

— Яои сказала, что хочет заплатить нам. Ты бы помогла мне, если бы я пообещала деньги? — Йоси вскинула голову так резко, как будто ее ужалила пчела. В глубоко просевших глазах мелькнула растерянность. — Я отказалась, но сейчас думаю, что, может быть, лучше взять. Так будет справедливее — за работу ведь положено платить.

— Сколько? — глядя в безжизненные глаза Кэндзи, спросила Йоси.

— А сколько ты хочешь? Я попробую договориться.

— Сто тысяч? — предложила Йоси.

— Нет, слишком мало. Как насчет пяти сотен?

— С такими деньгами я смогла бы найти дом получше, — уныло пробормотала подруга. — Ты обещаешь деньги, зная, что я не могу отказаться.

Вот именно, подумала Масако, но сделала вид, что пропустила реплику мимо ушей.

— Пожалуйста. Мне нужна твоя помощь.

— Ладно, ладно. Твоя взяла. — Перспектива получить деньги выглядела слишком заманчиво, и устоять перед таким соблазном Йоси не могла. Она повязала фартук, сняла носки и закатала штанины. — Ты бы лучше сняла джинсы, чтобы не испачкать.

Масако прошла в раздевалку и переоделась в шорты, которые выудила из корзины для грязного белья. Повернувшись, она вдруг наткнулась на отражение в зеркале и замерла, не сразу узнав себя. Лицо было несомненно ее, но такого зловещего, такого жестокого выражения Масако еще никогда не видела. Стоящая за ее спиной Йоси выглядела более растерянной, но куда менее опасной.

Склонившись над телом, Масако ощупала шею, пытаясь определить наиболее подходящее место для начала работы. Большой, выдающийся вперед кадык напомнил о сыне, вызвав не совсем приятные ассоциации, которые она постаралась отогнать, сосредоточившись на том, что предстояло сделать.

— Как ты думаешь, может, просто перепилим шею?

— По-моему, для начала стоит перерезать горло ножом, чтобы не рвать кожу, а уж если не получится, подумаем о чем-нибудь еще.

Перейдя от разговоров к делу, Йоси обрела уверенность и взяла руководство на себя, как бывало и тогда, когда она вставала к конвейеру. Масако сходила на кухню и вернулась с набором ножей для сасими и ящичком с инструментами, среди которых была и пила-ножовка. Еще днем, обдумывая план действий, она купила в местном супермаркете сотню стандартных пластиковых мешочков для отходов, рекомендованных к использованию городскими властями.

— Будем складывать все в них и для верности брать по два пакета, так что давай рассчитывать примерно на пятьдесят частей. Как по-твоему, это реально?

— Тогда начнем с того, что распилим его на большие куски, а уж потом порежем их на мелкие, — сказала Йоси, проверяя пальцем остроту лезвия.

Рука ее слегка дрожала. Масако присела на корточки, нащупала кадык и одним быстрым движением воткнула нож чуть ниже хряща. Острие наткнулось на кость, и она немного повернула нож, чтобы обойти препятствие. В тот же момент из раны хлынула густая темная кровь. Ее было так много, что Масако отпрянула.

— Наверное, попала в артерию.

— Похоже, что так, — согласилась Йоси.

Не успели они опомниться, как по брезенту растеклось целое море крови. Масако торопливо вынула затычку, открывая сток, и поток, вскипая пузырями красной пены, устремился в канализацию. Представив, как кровь смешивается там внизу, в трубах, с водой из ванны, в которой она мылась накануне вечером, Масако испытала странное, неприятное чувство. Между тем перчатки стали такими липкими, что пальцы почти приклеились друг к другу. Йоси сполоснула руки под краном, но воздух в ванной уже пропитался тяжелым, удушающим запахом крови.

Дела пошли намного быстрее, когда удалось пустить в ход пилу, и уже через несколько минут голова с глухим стуком отвалилась от туловища, а тело Кэндзи неожиданно трансформировалось в некий странной формы предмет и не более того. Масако опустила голову в двойной мешок для отходов и положила на закрывающую ванну крышку.

— Наверное, прежде чем продолжать, стоить выпустить остаток крови, — предложила Йоси, беря безголовое тело за ноги и приподнимая его над полом.

В зияющей на месте горла дыре мелькнуло мясо, а из перерезанных артерий полилась загустевшая кровь. Все тело Масако покрылось гусиной кожей, но, хотя сцена действительно была жуткая, чувствовала она себя гораздо спокойнее, чем могла бы представить. Вероятно, полная концентрация на работе неким образом притупила остроту восприятия.

Она перешла к тазобедренным суставам. Лезвие легко проходило через слои желтоватого жира. Наблюдавшая за ее работой Йоси пробормотала что-то насчет бройлера. Добравшись до кости, Масако поставила ногу на бедро Кэндзи и принялась пилить кость точно так, как пилят деревяшку. Повозиться пришлось дольше, но в конце концов ноги, как и голова, были отделены от туловища. Самая трудная задача еще ждала ее впереди. Скованные трупным окоченением руки никак не желали разгибаться, и Масако долго не могла определить место для надреза. На лбу у нее выступили капельки пота, а стоявшая за спиной Йоси уже начала терять терпение.

— Надо заканчивать. Моя свекровь скоро проснется.

— Знаю. Но если хочешь побыстрее закончить, помоги.

— У нас же всего одна пила.

— Надо было предупредить, чтобы ты принесла вторую с собой.

— Если бы ты сказала насчет пилы, я бы и вовсе не пришла, — призналась Йоси.

— Верно, об этом я как-то не подумала, — сказала Масако и неожиданно для себя расхохоталась.

Во всей этой ситуации было что-то нелепое, абсурдное: две женщины ведут совершенно обыденный, если послушать со стороны, разговор, занимаясь при этом таким не совсем обыденным делом, как расчленение трупа незнакомого мужчины по имени Кэндзи. Секунду-другую они стояли над телом, опустив испачканные в крови руки и глядя друг на друга.

— Послушай, Шкипер, в какой день у вас забирают мусор? — спросила, отсмеявшись, Масако.

— Завтра… в четверг.

— У нас тоже, так что мешки потом поделим. Часть придется взять тебе.

— Но я же не смогу забрать много, — возразила Йоси, — у меня нет машины.

— Я тебя подброшу.

— А ты не думаешь, что развозить мусор на красной машине — слишком заметно? Сама знаешь, как некоторые следят за тем, чтобы их мусорными баками не пользовались чужаки.

— Ты права.

Масако лишь теперь стала понимать, что избавиться от тела будет далеко не так легко, как представлялось вначале.

— Давай заканчивать, а об остальном будем думать потом, — волновалась Йоси.

— Ладно.

Масако подняла пилу и взялась за плечо. Когда руки уже лежали на полу, пришла очередь внутренних органов. Масако сменила пилу на нож и сделала длинный глубокий разрез от основания горла до паха. По комнате распространилась вонь переваренной и непереваренной пищи, смешанная с запахом выпитого Кэндзи спиртного. Йоси поморщилась и закрыла нос.

— Спустим в канализацию, — предложила Масако и тут же подумала, что, если трубы забьются, у нее могут возникнуть серьезные проблемы, а значит, внутренности тоже придется разложить по пакетам.

Она уже собралась заняться этим, когда в дверь позвонили. Масако замерла. Часы показывали половину одиннадцатого.

— Муж или сын? — шепотом спросила Йоси.

Масако покачала головой.

— Они должны быть на работе.

— Ладно, тогда не открывай.

Звонок звякнул еще несколько раз и затих.

— Кто бы это мог быть? — прошипела Йоси.

— Может быть, всего лишь коммивояжер или рекламный агент. Если потом кто-нибудь спросит, скажу, что спала.

Масако потянулась за покрытой жиром пилой. Пути назад уже не было, и им ничего не оставалось, как довести работу до конца.

2

Когда Масако и Йоси приступили к разделке тела, Кунико Дзэноути бесцельно раскатывала по токийскому пригороду Хигаси-Ямато. Делать было нечего, податься некуда, но отчаяние, вообще-то приходившее нечасто, выгнало ее из дома. Она остановила машину у только что возведенного перед вокзалом фонтана. Бессмысленное извержение водяных струй на фоне моросящего дождя в точности соответствовало ее настроению, но такие самокритичные мысли посещали Кунико не чаще раза в год, да и тогда не вызывали ничего, кроме ощущения непонятной неловкости.

Несколько раз ее беспокойный взгляд задерживался на телефонной будке у все еще окружавшего фонтан забора. Кунико уже почти решила, что должна позвонить Масако и попросить у нее взаймы. Да, она находила Масако немного странной, немного пугающей и, как говорится, себе на уме, но в данный момент выбирать уже не приходилось. Ей нужны деньги. Срочно. Сейчас.

Остановив машину у тротуара, Кунико схватила зонтик и вылезла из салона, но не успела сделать и шагу, как подъехавший сзади автобус остановил ее пронзительным гудком. Из окошка высунулась голова водителя.

— Эй! Здесь нельзя парковаться! — крикнул он.

«Заткнись, придурок», — подумала она, но даже невысказанное ругательство прозвучало в это утро неубедительно и вяло. Вернувшись к мокрому и выглядящему каким-то особенно жалким «гольфу», Кунико включила двигатель и влилась в бесконечный поток движения. Она не представляла, куда едет и есть ли где-то поблизости телефонная будка. Впрочем, это было не важно, потому что машины едва ползли по улице. Что делать? Кунико вздохнула, вглядываясь в запотевшее стекло. Отопитель давно сломался, и это бесило ее, хотя и не так сильно, как полное отсутствие плана.

Вернувшись утром домой, она не обнаружила не только самого Тэцуи, который в такое время обычно спал, но и каких-либо следов его пребывания в квартире. Наверное, еще не отошел после вчерашней стычки, подумала Кунико, и решил отсидеться в другом месте. Ну и что? Кому до него какое дело? Уж точно не ей. Она прекрасно обойдется без такого бездельника. Кунико сразу улеглась и уже стала засыпать, когда зазвонил телефон. Было всего лишь 7.20, так что ответ ее прозвучал не слишком любезно.

— Мне очень жаль, что приходится беспокоить вас так рано, — с преувеличенной вежливостью произнес голос на другом конце линии. — Извините, вы ведь Кунико Дзэноути?

— Что вам от меня нужно? — проворчала Кунико.

— Вас беспокоят из «Центра миллиона потребителей», — сказал мужчина. Сон как рукой сняло. Как же она могла забыть! Это ведь так важно! Между тем мужчина продолжал хорошо отрепетированной скороговоркой: — Возможно, вы упустили из виду, поэтому я звоню, чтобы напомнить — срок вашего платежа истек вчера, но мы так и не получили взнос. Думаю, вы помните график платежа, согласно которому четвертый взнос в сумме пятьдесят пять тысяч двести йен должен быть внесен двадцатого числа. В случае, если деньги не поступят сегодня, нам придется начислить пеню и прислать к вам агента по сбору платежей. Мы будем благодарны, если вы примете наше уведомление к сведению и займетесь решением этой проблемы безотлагательно.

Звонили из местной кредитной конторы. Кредиторы преследовали Кунико уже несколько лет. Просроченные платежи за машину складывались в громадные суммы, к ним добавлялись счета по кредитным карточкам, и в конце концов примерно год назад она поняла, что уже даже не думает о выплате основной суммы, а всего лишь пытается гасить долги по процентам. Потом и это стало непосильной ношей, и Кунико пришлось обратиться к ростовщикам. Прошло совсем немного времени, и ее долги удвоились, так что теперь обе стороны — и обычные банки, и частные кредиторы — грозили внести ее в черный список со всеми вытекающими из этого последствиями.

Ситуация ухудшилась, когда она по глупости поверила рекламе местного «кредитного агентства». «Вас задавили ежемесячные платежи? Вам срочно требуются наличные?» — вопрошали неизвестные благодетели, и Кунико ответила им страстным «да», сделав первый шаг к той пропасти, в которую падала теперь. Приятного вида пожилая женщина пришла к ней домой и без лишних церемоний, удовлетворившись ее водительскими правами и названием фирмы мужа, положила на стол более трехсот тысяч йен, которые позволили Кунико расплатиться по процентам. Сосредоточившись на решении одной проблемы, она даже не заметила, что взяла новый кредит под сорок процентов годовых, и была неприятно поражена, когда, выманив у Тэцуи деньги на покрытие долга, узнала от той же приятной пожилой женщины, что заплатить нужно уже не триста тысяч, а полмиллиона йен.

Это означало, что наличные нужно найти сегодня. В жестянке, где хранились деньги на домашние расходы, обнаружилась только мелочь — странно, когда только они успели все потратить? Чувствуя, что ее начинает немного трясти, Кунико достала из сумочки «под Гуччи» кошелек, но и в нем нашлось всего лишь несколько тысяч. Надежда оставалась только одна: попытаться отыскать Тэцуи и вытянуть необходимую сумму из него.

— Куда же он мог подеваться? — вслух спросила Кунико, перелистывая записную книжку в поисках его номера телефона.

Найдя то, что нужно, она позвонила, но ответа не дождалась — было еще слишком рано. Впрочем, в любом случае он мог бы просто не снять трубку. Ее уже била нервная дрожь. Если не заплатить сегодня — хлопот не оберешься. Рано или поздно в дверь позвонят и на пороге появится громила-якудза. При всей своей дерзости, проявляющейся главным образом во внешних привычках, Кунико была в общем довольно робкой, и сейчас ее больше всего пугала мысль о визите именно такого человека.

Вернувшись в спальню, она выдвинула нижний ящик комода, где под бельем и чулками держала деньги на черный день, но как ни рылась в колготках и бюстгальтерах, пальцы так и не нащупали знакомый сверток. Подстегнутая нехорошим предчувствием, Кунико просмотрела остальные ящики. Подозрения оправдались — одежда Тэцуи исчезла. Накануне они крепко поругались, и он, вероятно дождавшись ее ухода, забрал все до последней йены и покинул дом.

О сне не могло уже быть и речи. Кунико выбежала из квартиры, запрыгнула в машину и поехала к ближайшему банкомату у станции метро. Проверка баланса их общего счета дала вполне ожидаемый результат — ноль. В таком положении ей даже нечем платить за квартиру. Возвращаясь от банкомата, Кунико только что не рвала волосы от досады и злости.

Вырвавшись наконец из потока движения, Кунико свернула у перекрестка влево и вскоре оказалась в районе, застроенном старыми одноэтажными муниципальными домами. На фоне унылого серого пейзажа ярким пятном выделялась новенькая телефонная будка. Кунико остановилась у тротуара, выскочила из машины и, не потрудившись захватить зонтик, побежала к будке.

— Здравствуйте, это «Макс фармасьютикалс»? Я бы хотела поговорить с Дзэноути из отдела продаж.

Ответ стал для нее настоящим потрясением.

— Дзэноути не работает у нас с прошлого месяца, — любезно сообщил незнакомый голос.

Кунико всегда считала Тэцуи ни на что не способным глупцом, и вот этот глупец, как выяснилось, обвел ее вокруг пальца. В ярости она швырнула на землю потрепанную телефонную книгу и поддала ее ногой так, что листы разлетелись во все стороны. Словно этого было мало, Кунико бросила трубку на рычаг. Черт! Черт! Что же мне делать? Они придут уже сегодня, и мне некуда, некуда спрятаться. Придется обратиться к Масако. Разве Йоси не сказала утром, что сама собирается занять у нее денег? Если Масако откажет, это будет всего лишь еще одним доказательством ее бессердечности и равнодушия. Будучи человеком до крайности эгоистичным, Кунико полагала абсолютно естественным, что Масако, давая в долг кому-то, с радостью даст денег и ей.

Карточка все еще была в автомате, и она набрала номер Масако, но телефон, похоже, все-таки сломался. Кунико вставляла карточку и так, и этак, но пластиковый прямоугольник каждый раз выскакивал назад. Прищелкнув с досады языком, она решила не терять время попусту, а нанести Масако визит, тем более что дом ее находился неподалеку. Однажды Кунико уже бывала там и сейчас думала, что найдет его без особого труда. Она села за руль, развернула на коленях большую карту города и, придерживая ее одной рукой, отъехала от тротуара.

Дом у Масако был небольшой, но находился в относительно новом районе, где строили по индивидуальным проектам, и уже одного этого хватило, чтобы вызвать у Кунико зависть. Вспомнив, однако, в какой одежде Масако появлялась на работе, она решила, что завидовать-то особенно и нечему. Сделав такой вывод — тот факт, что она приехала к подруге занять денег, никак не повлиял на логику ее рассуждений, — Кунико успокоилась. Оставив машину на противоположной стороне улицы, у кучи глины, там, где еще недавно было поле, а теперь затевалось какое-то строительство, она решительно направилась к дому Масако. У двери стоял знакомый велосипед — значит, Шкипер еще здесь. Мысль о том, что Йоси опередила ее и уже добралась до денег Масако, встревожила Кунико. Но ненадолго. Может быть, финансовые проблемы Йоси не так остры и неотложны и она согласится уступить очередь ей. Почему бы и нет?

Кунико нажала кнопку интеркома. Никто не ответил. Позвонила еще раз — дом молчал. Может быть, они ушли куда-то? Нет, «королла» Масако стояла тут же, недалеко от велосипеда Йоси. Странно. Может, уснули? Мысль эта пришла ей в голову совершенно естественно, потому что сама Кунико недосыпала постоянно. Но потом она вспомнила, что у Йоси дома больная свекровь, требующая постоянного внимания, и Шкипер, конечно, никогда бы не позволила себе уснуть в чужом доме.

Охваченная внезапно проснувшимися подозрениями, Кунико, не выпуская из руки зонтик, двинулась в обход дома и, оказавшись в саду, заглянула в окно похожей на гостиную комнаты. За легкими кружевными шторами было темно и тихо. В дальнем конце коридора, однако, горел свет. Может быть, они просто не услышали звонка?

Продолжая маршрут, Кунико вернулась к входной двери, только уже с другой стороны, той, где находилось еще одно окно. Окно ванной. В нем тоже горел свет. Мало того, прислушавшись, Кунико услышала негромкие голоса Масако и Йоси. Что они делают в ванной? Кунико привстала на цыпочки, просунула руку за металлические прутья и постучала по стеклу.

— Эй, это я, Кунико, — позвала она. Голоса в доме мгновенно стихли. — Извините, но я заехала по делу. Эй, Шкипер тоже здесь?

Тишина. Потом окно открылось, и в нем появилось сердитое лицо Масако.

— Что тебе надо?

— Хочу попросить тебя кое о чем, — милейшим тоном произнесла Кунико, понимая, что если не пробьется через броню враждебности Масако, то не получит позарез необходимую сумму в пятьдесят пять тысяч двести йен для погашения задолженности и еще немного на то, чтобы дотянуть до зарплаты.

— О чем?

— Я бы не хотела говорить об этом через окно, — сказала Кунико, через плечо оглядываясь на соседний дом, до которого было всего лишь несколько шагов.

— Я сейчас занята, — бросила Масако, не потрудившись скрыть раздражение. — Выкладывай, что у тебя.

— Ну… — начала она и остановилась.

Интересно, а что такое делают эти двое в ванной? Уловив идущий из дома неприятный запах, Кунико повела носом. В ответ Масако решительно захлопнула окно.

— Эй, подожди! — Она постучала в стекло, зная, что не может уйти без денег. — У меня проблемы.

— Ладно, — отозвалась Масако, которой, похоже, больше всего хотелось избежать шумных сцен на глазах у соседей. — Иди к передней двери. Сейчас открою.

Довольная первой одержанной победой, Кунико направилась к входной двери, думая уже о том, что увидела в самый последний момент перед тем, как Масако захлопнула окно. Это что-то было большим куском мяса, то ли свинины, то ли говядины, и женщины резали его… но почему в ванной? Масако вообще вела себя как-то странно, а Йоси, которая явно была в доме, так и не выглянула.

Простояв у двери несколько минут и не дождавшись Масако, Кунико вернулась к окну ванной. На сей раз она услышала шум льющейся воды; женщины как будто обмывали что-то, негромко при этом переговариваясь. Теперь Кунико уже твердо решила, что не уйдет, пока не выяснит, чем они там занимаются, тем более что ее чуткий нос уже уловил запах денег.

Услышав, как Масако вышла из ванной, Кунико быстро перебежала к двери и остановилась у порога с самым невинным выражением на лице. Дверь приоткрылась, и в щель выглянула хозяйка, одетая в шорты и футболку. Небрежно зачесанные назад волосы были собраны в пучок, и вообще при виде ее Кунико захотелось повернуться и уйти. Справиться со страхом помогла лишь мысль о деньгах.

— Что у тебя? — спросила Масако.

— Можно войти? На минутку…

— Что тебе надо?

— Я бы не хотела говорить об этом здесь, — с любезной улыбкой сказала Кунико.

Масако неохотно открыла дверь и отступила в сторону. Войдя в дом, Кунико с любопытством огляделась. Прихожая небольшая, но чистая и аккуратная. Ни цветка, ни картины на стене, вообще никаких украшений. Впрочем, ничего другого от Масако она и не ожидала.

— Так в чем дело? — спросила хозяйка, становясь перед гостьей и ясно показывая, что дальше путь закрыт.

Кунико, всегда считавшая, что Масако относится к ней уж слишком высокомерно и заносчиво, поймала себя на том, что почти ненавидит подругу.

— Не знаю, как и сказать… В общем, я хочу одолжить немного денег. Пропустила срок оплаты по кредиту, так что сегодня последний день, а у меня…

— А что твой муж?

— Забрал все, что было дома, и ушел.

— Ушел? От тебя?

Заметив, как дрогнуло, слегка смягчившись, лицо Масако, Кунико утвердилась в мысли о том, что ненавидит ее. Однако момент для открытого выражения чувств был неподходящий, поэтому она стыдливо опустила голову и пробормотала еле слышно:

— Да. И я даже не знаю, где он сейчас. Я вообще не знаю, что делать.

— Понятно. Сколько же тебе надо?

— Пятьдесят пять тысяч, но я могу обойтись и сорока.

— Таких денег у меня дома нет. Надо идти в банк.

— Ты сходишь? — с надеждой спросила Кунико. — Я буду тебе очень благодарна.

— Сейчас не могу.

— Но ты же смогла для Йоси, разве нет? — не отступала Кунико.

Масако нахмурилась.

— Мне нужно знать одно: я могу рассчитывать на то, что ты их вернешь?

— Да, конечно. Обещаю.

Масако задумчиво потерла подбородок. Кунико вздрогнула — под ногтями у нее было что-то похожее на кровь.

— В любом случае я не смогу снять деньги сегодня. Тебе придется подождать до завтра.

— Завтра уже слишком поздно. Если я не заплачу сегодня, они пришлют бандитов.

— Боюсь, это уже твои проблемы.

Кунико промолчала. Масако права. Как всегда. И, как всегда, оставалась при этом такой равнодушной, такой спокойной.

Затянувшуюся паузу прервала появившаяся вдруг в прихожей Йоси.

— Дело, конечно, не мое, но, думаю, будет лучше, если ты дашь ей денег. Она ведь тоже одна из нас.

Масако круто повернулась и злобно посмотрела на Йоси. Кунико, однако, показалось, что разозлили ее не слова Йоси, а то, что та вообще вышла к ним. Шкипер была в той же одежде, что и на фабрике, но под глазами у нее отчетливо проступали темные круги, а лицо еще больше посерело от усталости. Кунико уже не сомневалась, что они обе занимались здесь чем-то таким, во что не хотели посвящать посторонних. Так или иначе, у нее появился шанс.

— А что это вы двое вообще здесь делаете? — спросила она. Масако ничего не сказала, а Йоси виновато отвела глаза. — Чем вы там занимаетесь, в ванной?

— А ты как думаешь? — усмехнулась Масако и посмотрела на Кунико так, что у той пробежали мурашки по спине.

— Я… я не знаю…

— Что ты видела? — спросила Масако, пристально глядя ей в глаза.

— Ну… ничего особенного… может быть, кусок мяса?

— Я тебе покажу, что это такое, — сказала вдруг Масако. — Идем.

Йоси издала протестующий звук, но Масако схватила Кунико за руку. В миг, когда чужие пальцы тисками сжали ее запястье, Кунико — точнее, одна ее, робкая половина — испытала сильнейшее желание вырваться и бежать из этого дома куда глаза глядят. Но вторая ее половина, движимая острым любопытством, столь же горячо желала остаться. Остаться, чтобы заглянуть в ванную. Остаться, потому что в доме все явственнее ощущался запах денег. И вторая половина брала верх над первой.

— Что ты делаешь? — прошипела Йоси, удерживая Масако за руку. — Зачем нам это?

— Не беспокойся. Она нам поможет.

— А вот я в этом не уверена!

Голос Йоси сорвался на крик.

— В чем вам помочь? — начиная поддаваться панике, спросила Кунико, но Шкипер не ответила и лишь покачала головой, сложив руки на груди, а Масако уже тащила ее по коридорчику к ванной. Дверь была открыта, и Кунико вдруг увидела то, отчего ноги у нее подкосились, а перед глазами поплыли круги: человеческую руку.

— Что это? — выдавила она из себя.

— Муж Яои, — коротко объяснила Масако, отпуская Кунико и закуривая сигарету.

Вспомнив все сразу — засохшую кровь под ногтями Масако, окровавленный кусок мяса, тошнотворный запах из окна, — Кунико зажала рот ладонью и поспешно отвернулась, сдерживая приступ рвоты.

— Почему? Почему? — прохрипела она, еще теша себя надеждой, что Масако и Йоси просто разыгрывают ее, что рука и все прочее — не настоящие, что она стала жертвой дурной шутки, как это случается в фильмах.

— Его убила Яои, — вздохнула сзади Йоси.

— Но что вы с ним делаете?

— Режем на части. Выполняем свою работу, — равнодушно, словно объясняя очевидное ребенку, сказала Масако.

— Но это же не работа!

— Конечно работа. И если тебе так срочно нужны деньги, ты поможешь нам.

При упоминании о деньгах в голове у Кунико что-то переключилось.

— Чем я могу вам помочь?

— Мы разрежем его на куски и разложим по пакетам, а ты поможешь от них избавиться.

— И все? Только избавиться?

— Да. Только избавиться.

— А сколько я за это получу?

— Сколько ты хочешь? Я поговорю с Яои. Но имей в виду, что если согласишься, то станешь соучастницей. И конечно, ты должна будешь молчать.

— Понимаю.

Едва произнеся это слово, Кунико с полной ясностью осознала, что угодила в ловушку, приготовленную Масако, чтобы обеспечить ее молчание.

3

Выйдя из здания фабрики, Яои Ямамото открыла старый красный зонтик и села на велосипед. Вскоре она заметила, что солнечный свет, процеживаясь через тонкую ткань зонта, окрашивает кожу рук в ярко-розовый цвет. Ей вдруг пришло в голову, что, наверное, точно так же, по-девичьи, розовеют ее щеки. По контрасту с этим сопровождающим ее розовым уголком остальной мир представал совсем в другом, куда более мрачном, сером цвете — мокрый асфальт улицы, деревья по обе стороны от дороги, спрятавшиеся за наглухо закрытыми ставнями дома. И хотя зонтик создавал вокруг Яои некое подобие розового кокона, окружающая реальность становилась все более зловещей и гнетущей. Теперь, когда она убила Кэндзи, такое несоответствие действительности и ее внутреннего состояния выглядело особенно символично.

Каждая деталь убийства отпечаталась в памяти, и в этом не было ничего удивительного — в конце концов, она сделала это сама, своими собственными руками. И в то же время мысль о том, что Кэндзи просто исчез, постепенно пускала корни в сознании Яои и уже не казалась фантазией. Это происходило помимо ее воли, без осмысления того, насколько спасительной для нее самой была бы такая версия сложившегося положения дел. Присутствие Кэндзи в доме, где жили Яои и дети, перестало ощущаться уже давно, что облегчало замещение реальности, в которой она убила мужа, выдумкой.

Пропитавшийся влагой зонтик потяжелел, и Яои на мгновение опустила руку. Розовый мир сразу же пропал, и вытянувшиеся вдоль дороги знакомые домики моментально обрели привычный вид. Дождь продолжал идти, хотя и ослабел, и капли мягко падали на волосы, скатывались по щекам. Чем дальше от фабрики, тем сильнее охватывало Яои ощущение возрождения, начала новой жизни, и вместе с ним в душе ее крепла неведомая прежде смелость.

Подъезжая к шлакоблочной стене, за которой начиналась ее улица, Яои вспомнила, как накануне ожидала здесь Масако. Как просто приняла подруга то, что она сделала. Как легко согласилась помочь. Яои знала, что никогда этого не забудет, что сделает для Масако все — тем более что та взяла на себя самую неприятную работу.

Она открыла дверь, вошла в полутемный дом и остановилась, пораженная явно ощутимым, знакомым запахом дома, напоминающим запах спящего на солнце. Теперь дом принадлежал ей и детям, и никому больше. Кэндзи уже не вернется, но сумеет ли она не подать виду, что знает об этом? Сможет ли убедительно сыграть роль встревоженной жены? Яои не знала ответа, и это беспокоило, однако каждый раз, вспоминая безжизненно распростертое у порога тело, она ощущала трепет радостного волнения. Так ему и надо, ублюдку! Никогда прежде Яои не позволяла себе таких выражений. Никогда прежде ее не прельщала охота — так откуда же это возбуждение охотника, загнавшего дикого зверя? Может быть, она всегда была такой, но ее подлинная натура лишь теперь получила шанс заявить о себе в полную силу?

Разувшись и немного успокоившись, Яои оглядела прихожую — не осталось ли каких следов Кэндзи — и поймала себя на том, что не помнит, в каких туфлях был муж. Быстро проверила полку для обуви и облегченно выдохнула: исчезли новые. По крайней мере, Масако не придется возиться с грязными старыми.

Яои заглянула в спальню и с удовлетворением отметила, что дети еще спят. Поправив на младшем сбившееся к ногам одеяло, она ощутила укол жалости к мальчикам, которых сама лишила отца.

— Но папа перестал быть папой, — пробормотала Яои и осеклась, к ужасу своему обнаружив, что старший, пятилетний Такаси, уже проснулся и смотрит на нее. Наклонившись к сыну, Яои погладила мальчика по спине. — Я дома. Все хорошо. Засыпай.

— А папа дома? — спросил он.

— Еще нет.

Такаси беспокойно покрутил головой, но она продолжала поглаживать его, и он снова уснул. При мысли о том, с чем придется столкнуться в ближайшие часы, Яои поняла, что должна и сама хотя бы немного отдохнуть. Учитывая обстоятельства, она сомневалась, что сможет даже закрыть глаза, но стоило прижать ладонь к синяку на животе, как веки опустились и сон пришел сам собой.

— Мама, где Милк?

Яои разбудил младший сын, Юкихиро, прыгнувший на ее тюфяк. Вернуться из сна в реальность оказалось не так-то просто. Подняв усилием воли веки, она взглянула на часы. Уже почти восемь, а к девяти надо отвести детей в сад. Яои легла, не раздеваясь, и теперь белье прилипало к телу.

— Мама, Милка нет, — захныкал Юкихиро.

— Наверное, гуляет где-нибудь.

Она поднялась и свернула матрас, стараясь воспроизвести в памяти события прошлого вечера. Похоже, кот выскользнул за дверь уже после того, как она задушила Кэндзи. Странно, что некоторые детали вспоминались с трудом, как будто все случилось давным-давно.

— А я говорю, его здесь нет! — всхлипнул Юкихиро.

Не такой впечатлительный, как старший брат, он был очень привязан к коту. Яои оглянулась, отыскивая глазами своего первого сына, который мог бы присмотреть за младшим.

— Такаси, — позвала она, — возьми братика и поищите Милка.

Через пару секунд в комнату вошел угрюмый и взволнованный чем-то Такаси.

— Папа уже ушел на работу? — спросил мальчик.

В последнее время Кэндзи, приходя с работы домой, ложился спать в крохотной комнатке рядом с прихожей, и Такаси, проснувшись, должно быть, в первую очередь заглянул туда.

— Нет, он вчера не вернулся домой.

— Неправда. Папа вчера был дома, — упрямо возразил ребенок.

Мать в ужасе уставилась на сына. Бледный, с тонкими чертами обостренного беспокойством лица, он напоминал Яои ее саму.

— Когда?

Услышав дрожь в голосе, она поняла, что это лишь первый раунд длительного поединка, в ходе которого придется обманывать даже собственных детей.

— Я не знаю когда, — совсем по-взрослому ответил Такаси. — Но я слышал, как он приходил.

У нее отлегло от сердца.

— Ты слышал, как он приходил? Нет, ты, наверное, слышал, как мама уходила на работу. А теперь поторопись, иначе мы опоздаем. — Такаси хотел еще что-то сказать, но она уже повернулась к Юкихиро, продолжавшему поиски кота под диваном и кухонным шкафом. — Я сама поищу Милка. А вы двое собирайтесь.

Приготовив завтрак из того, что нашлось в кухне, Яои надела на мальчиков дождевики, вывела их из дома, посадила на велосипед — одного перед собой, другого позади — и повезла в сад. Успешное решение первой проблемы вернуло душевное спокойствие, и ей вдруг захотелось позвонить Масако, узнать, как идут дела, или даже самой съездить к ней и посмотреть на все собственными глазами. Но Масако велела ждать звонка, а потому Яои отказалась от самостоятельных Действий и поспешила домой.

Возле контейнера для мусора возилась, держа в одной руке зонтик и громко жалуясь на неряшливость жильцов построенного неподалеку многоквартирного дома, ее пожилая соседка. Яои неохотно поздоровалась с женщиной.

— Доброе утро. Как хорошо, что вы заботитесь об этом, — сказала она и невольно остановилась, услышав неожиданный ответ.

— Это не ваш?

Выпрямившись, женщина указала зонтиком в сторону прячущегося за телефонной будкой белого кота.

— Да, мой, — кивнула Яои. — Милк! Иди ко мне, Милк! — Она протянула руку, однако кот выгнул спину, мяукнул и попятился. — Ты же промокнешь, Милк. Иди домой.

Кот повернулся и шмыгнул в траву.

— Странно, — сказала соседка. — Что это на него нашло?

Не обращая на нее внимания, Яои продолжала звать кота.

Наверное, он уже не вернется, думала она. Никогда. Как Кэндзи. На том месте, где только что сидел Милк, уже никого не было.

Распорядок дня Яои обычно выглядел так: вернувшись рано утром с работы, она готовила завтрак для Кэндзи и детишек, отвозила мальчиков в сад и только потом позволяла себе немного поспать. Ей не нравилась ночная работа, однако в городе не так-то легко найти хорошее место, куда с радостью примут мать двоих детей. До того как пойти на фабрику, Яои некоторое время работала кассиром в супермаркете, но из-за отказа выходить по воскресеньям и нескольких пропущенных в связи с болезнью детей дней не продержалась там долго. Ночная смена выматывала ее физически, зато платили на фабрике неплохо, и обычно она успевала уложить мальчиков спать еще до того, как отправиться туда. К тому же на работе Яои посчастливилось познакомиться с Масако и Йоси.

Как быть теперь? Смогут ли они продержаться без зарплаты Кэндзи? Впрочем, в последние месяцы как-то обходились, так что разницы не будет. Ничего, она что-нибудь придумает. За прошлую ночь Яои стала как будто сильнее и увереннее в себе.

Хотелось как можно скорее позвонить в офис Кэндзи, но ранний звонок мог показаться странным, и Яои, решив, что лучше всего следовать обычному распорядку дня, выпила полтаблетки снотворного и легла спать. На этот раз сон долго не приходил, а уснув, она тут же проснулась в холодном поту: ей приснилось, что рядом лежит Кэндзи.

Во второй раз Яои разбудил не кошмар, а звонок телефона. Думая, что это Масако, она соскочила с постели и едва не упала — после снотворного еще кружилась голова.

— Меня зовут Хиросава, — сказал мужской голос- Ваш муж дома?

Звонили из офиса небольшой строительной компании, в которой работал Кэндзи. «Началось», — подумала она, готовясь ко второму раунду.

— Нет… А что? Вы хотите сказать, что его нет и на работе?

— Пока нет, — ответил Хиросава.

Яои посмотрела на часы — около часа дня.

— Вообще-то мой муж не пришел вчера домой. Я не знаю, где он мог задержаться, но думала, что уж на работу сегодня вышел. Ему не нравится, когда звонят в офис, поэтому я и решила подождать.

— Понимаю… — протянул Хиросава, вероятно посчитав, что обязан проявить в данном случае традиционную мужскую солидарность. — Вы, должно быть, беспокоились…

— Знаете, такого с ним раньше никогда не случалось, он всегда приходил домой, так что я и не знаю, что думать. Как раз собиралась позвонить вам.

Яои только теперь вспомнила, что Хиросава возглавляет отдел продаж и, следовательно, является боссом ее мужа. Представив его худое, отталкивающее лицо, она постаралась войти в роль обеспокоенной и в то же время слегка сконфуженной случившимся жены.

— Ну, полагаю, тревожиться не о чем, — утешительным тоном сказал Хиросава. — Наверняка отсыпается где-нибудь. О, извините… вам-то от этого не легче. Ваш муж прежде никогда не пропускал работу без уважительной причины, так что я уверен, ничего серьезного не произошло. Стресс… да, вероятно, все дело в этом. Нам всем порой приходится нелегко, вот он и позволил себе немного расслабиться. В наше время такое совсем не редкость.

— Но он даже не позвонил, — вставила Яои.

— Ну… — протянул Хиросава, явно не зная, что еще сказать.

— Как вы думаете, что мне следует сделать?

— Э… давайте вот как поступим. Подождем до вечера, а если он не появится, то, может быть, обратимся с заявлением в полицию.

— Вы имеете в виду местный полицейский участок?

— Не думаю. Если вы не против, я постараюсь все выяснить, а вы пока оставайтесь дома и не принимайте все близко к сердцу. Мужчины иногда совершают глупости, такие уж мы. Я все же не верю, что он действительно пропал.

Положив трубку, Яои оглядела пустую комнату, потом посмотрела в окно. Дождь наконец прекратился, и она вдруг поняла, что проголодалась. Неудивительно, если принять во внимание, что в последний раз она ела прошлым вечером. От завтрака еще кое-что осталось, в холодильнике нашлось немного риса, но при взгляде на еду ее едва не стошнило. Она положила палочки на тарелку, и тут зазвонил телефон.

— Здравствуйте. Хиросава.

— Спасибо, что позвонили. Что-нибудь выяснили?

— Да, я поговорил здесь кое с кем. Как вы смотрите на то, чтобы не предпринимать ничего до завтрашнего утра?

— Ох, — вздохнула Яои. — Нет, я, конечно, понимаю вас. Глупо поднимать шум без достаточных на то оснований.

— Дело не в этом. Просто нам кажется, что стоит подождать до утра. Если он не вернется, то… ну, у нас будут основания полагать, что что-то действительно случилось. Тогда вам уже стоит обратиться в полицию.

— В полицию?

— Да, если он не даст о себе знать, позвоните девять-один-один.

«Другими словами, — подумала Яои, — утром мне так или иначе придется это сделать, потому что надежд на возвращение Кэндзи уже не останется».

— Не знаю, хватит ли у меня сил ждать так долго. Я очень беспокоюсь, и если его не будет до вечера, то просто не смогу больше ждать.

— То есть вы все же сообщите в полицию сегодня?

— Да. Вдруг он попал в больницу и лежит где-то без сознания? Я никогда не попадала в такие ситуации, и мне немного не по себе.

— Понимаю. В таком случае, делайте то, что считаете нужным. И, главное, постарайтесь успокоиться. Мне все же кажется, что ваш муж перебрал вчера и с минуты на минуту позвонит в дверь и все объяснит.

«А вот я в этом сильно сомневаюсь», — подумала Яои, уже решив для себя, что обязательно заявит об исчезновении супруга еще до конца дня. Именно так и должна поступить обеспокоенная жена. «И когда это я стала такой бесчувственной и расчетливой?» — спросила она себя, кладя трубку.

Телефон зазвонил снова в начале пятого, когда она уже собралась идти за детьми.

— Это я, — тихо и напряженно произнесла Масако.

— Ох, я так рада. — Голос Яои дрогнул от волнения, к которому примешивалось и облегчение. — Как все прошло?

— Мы закончили, так что беспокоиться не о чем. Но ситуация немного изменилась.

— Изменилась? Как?

— Мне помогали Шкипер и Кунико.

Яои знала, что Масако собирается обратиться за помощью к Йоси, а вот об участии Кунико никто ничего не говорил. Конечно, на фабрике они держались вместе, и все равно… можно ли доверять Кунико? Она ведь такая… легкомысленная. Яои охватила паника.

— Думаешь, Кунико не… не проболтается?

— Видишь ли, выбирать не приходилось. Она появилась в самое неподходящее время, когда мы были заняты, и все увидела. Но подумай сама, Кунико ведь уже знала, что муж ударил тебя и что он спустил все ваши сбережения. Расскажи она об этом в полиции, ты попала бы под подозрение.

Верно, с внезапно проснувшимся страхом подумала Яои. Как ни крути, рано или поздно все выходит наружу, каждый узелок, как ни затягивай, в конце концов распустится. Когда два дня назад она рассказала подругам о случившемся, ей и в голову не могло прийти, что все закончится убийством Кэндзи. Теперь уже ничего поправить нельзя, так что Масако приняла правильное решение. На нее вообще всегда и во всем можно положиться.

— Она согласилась помочь, но только с одним условием, — продолжала Масако. — Кунико и Йоси хотят, чтобы ты им заплатила. Как ты думаешь, сможешь собрать пятьсот тысяч?

За все это время Яои ни разу не подумала о том, что ей придется кому-то платить, но она сразу же решила, что в точности исполнит все инструкции Масако.

— Этого будет достаточно? Им обеим?

— Да. Четыреста тысяч отдашь Йоси и сотню Кунико. Она лишь поможет нам избавиться от мешков. Думаю, их устроит. Они вроде как считают, что раз уж ты его убила, то должна заплатить за работу, которую делают за тебя.

— Понимаю. Сегодня же попрошу денег у родителей.

Родители Яои, жившие в префектуре Яманаси, были людьми далеко не богатыми. Отец занимался бизнесом, но уже собирался на покой. Яои ни за что не обратилась бы к ним с такой просьбой, но теперь, когда Кэндзи проиграл все их сбережения, ей и детям просто не на что было жить. Рано или поздно протянуть руку за помощью придется, а раз так, то лучше сделать это раньше.

— Хорошо, — деловито заключила Масако. — А теперь расскажи, что у тебя.

— Звонили из его офиса, сообщили, что не вышел на работу. Посоветовали подождать с заявлением до завтрашнего утра, но я объяснила, что беспокоюсь и собираюсь позвонить в полицию сегодня вечером.

— По-моему, все правильно. Конечно, ты и должна беспокоиться, такое ведь не каждый день случается. На работу сегодня не пойдешь?

— Я подумала, что, наверное, должна остаться дома.

— Пожалуй, так будет лучше. Ладно, я еще позвоню.

Яои показалось, что подруга собирается повесить трубку.

— Масако, — быстро сказала она.

— Что?

— Как… как вы это сделали?

— Что? А… Да, пришлось повозиться. Но сейчас остались только небольшие куски. Мы разложили все по мешкам и разделили их на троих. Выбросим завтра утром. Завтра четверг, а мусор почти везде забирают по четвергам. Мы сделали двойные мешки, так что протекать, думаю, не будет.

— А куда вы собираетесь их отвезти? — спросила Яои.

— Далеко такое не увезешь, а оставлять в своем районе немного рискованно. Постараемся сделать все как можно незаметнее.

— Ладно, — сказала Яои. — И спасибо тебе.

Она вдруг вспомнила утреннюю встречу с копавшейся в мусоре соседкой и прошептала короткую молитву. Только бы все прошло как задумано.

Почти сразу же после разговора с Масако Яои снова взяла трубку и, собравшись с силами, набрала номер, по которому не звонила еще ни разу. Ждать пришлось не долго — ответил мужской голос.

— Девять-один-один, — сухо произнес он. — Чем могу помочь?

Яои все еще не знала, с чего начать.

— Мой муж… — нерешительно сказала она. — Дело в том, что мой муж не пришел вчера домой.

Впервые попав в такую ситуацию, Яои плохо представляла, какой реакции следует ожидать, но человек на другом конце провода, похоже, знал свое дело. Записав ее имя и адрес, он попросил немного подождать. Через пару секунд в трубке прозвучал уже другой голос.

— Здравствуйте, — сказал второй мужчина. — Это ваш муж не пришел домой? И как давно его нет?

— Со вчерашнего дня. На работе сказали, что его и там сегодня не было.

— У вас в последнее время были какие-то проблемы? Ссоры, неприятности?

— Вроде бы нет.

— В таком случае вам лучше подождать до завтра, а если он все же не появится, прийти и написать заявление. Знаете, где находится наш участок? Это на Мусаси-Ямато.

— Но я не могу так долго ждать. Я очень беспокоюсь.

— Понимаю, но даже если вы придете к нам сейчас, мы сможем всего лишь принять у вас заявление. Искать его все равно никто не станет, потому что прошло слишком мало времени.

Голос стал мягче.

— Я просто не знаю, что делать. Такое с ним впервые, раньше он всегда приходил домой.

— Если бы речь шла о ребенке или пожилом человеке, тогда другое дело, но в данном случае желательно подождать еще один день.

— Понимаю, — сказала Яои.

Кладя трубку, она облегченно вздохнула, как человек, исполнивший нелегкую обязанность.

— Мама, ты пойдешь сегодня на работу? — спросил за обедом Такаси.

— Нет, сынок, я останусь дома, — ответила Яои.

— А почему?

— Папы все еще нет, вот я и волнуюсь.

— Правда? Ты тоже волнуешься?

Он спросил это с такой надеждой, что Яои сделалось немного не по себе. Лишь теперь она стала понимать, что дети далеко не так безразличны к тому, что происходит в доме, и, вероятно, вполне ясно представляют, как относятся друг к другу родители. Мысль эта встревожила ее. А вдруг Такаси действительно не спал прошлым вечером, когда Кэндзи вернулся домой? Вдруг ее сын действительно что-то слышал? Если так, нужно срочно придумать, как его успокоить. Размышляя над новой проблемой, Яои не сразу заметила, что и младший, Юкихиро, тоже о чем-то спрашивает.

— Мама, мама! Милк в саду! Я его позвал, а он не идет.

— Ну и пусть! Кому он нужен? — в порыве внезапной злости воскликнула она. — Терпеть не могу этого кота!

Не ожидавший столь бурной реакции Юкихиро выронил палочки и со страхом уставился на мать. Такаси отвернулся, сделав вид, что его это не касается. Отметив про себя такой жест сына, Яои решила в самое ближайшее время обсудить проблему Такаси и кота с Масако. Она вообще сделала вывод, что теперь лучше во всем полагаться на мнение подруги. При этом ей и в голову не пришло, что именно таким образом она пытается справляться с проблемами уже несколько последних лет, с того самого времени, когда влюбилась в Кэндзи.

4

Расстелив на крышке ванны второй брезент, Масако поставила на него все сорок три пакета. Пластик немного прогнулся под весом, примерно равным весу взрослого мужчины.

— Казалось бы, столько крови вытекло, а все равно тяжелые, — сказала она, обращаясь не столько к подругам, сколько к самой себе.

— Я тебе не верю, — пробормотала Кунико.

— Что ты сказала? — спросила Масако.

— Я сказала, что не верю тебе. То есть на самом-то деле тебя это совсем не беспокоит. Разве не так?

Кунико презрительно фыркнула.

— С чего это ты взяла? — резко бросила Масако. — И если уж на то пошло, еще больше меня беспокоит дамочка, которая по уши влезла в долги, разъезжает на импортной машине да еще имеет наглость заявляться ко мне домой и просить в долг.

Маленькие глазки Кунико почти моментально наполнились слезами. Обычно она уделяла большое внимание макияжу, но сегодня утром на него просто не хватило времени. Как ни странно, в результате такого упущения лицо ее выглядело моложе и невиннее.

— Ты так думаешь? — пробормотала она. — Но все равно я не такая плохая, как ты. Ты сделала это по своей воле, а меня заманили обманом.

— Неужели? Значит, деньги тебе не нужны?

— Нужны. Без них я пропаду.

— Пропадешь в любом случае, даже если заплатишь, — возразила Масако. — Я знаю. Повидала таких.

— Где же это?

— На прежней работе, — спокойно ответила Масако, подумав, что женщины вроде Кунико рано или поздно получают по заслугам.

— Что же это была за работа? — не скрывая любопытства, спросила Кунико.

Масако покачала головой.

— Не твое дело.

— Какие мы таинственные.

— Ладно, хватит болтать. Хочешь получить деньги — бери мешки.

— Возьму. Но если хочешь знать мое мнение, то я скажу так: есть предел тому, что можно требовать от человека.

— Кто бы говорил, — рассмеялась Масако. Кунико хотела что-то сказать, но, подумав, — может быть, вспомнив о возможном визите якудза, — сочла за лучшее придержать язык. Слезы уже высохли, и вместо них с кончика носа скатывались капельки пота. — Ты помогла нам только потому, что рассчитывала получить деньги. А раз так, то виновна не меньше нашего. И хватит задаваться.

Кунико попыталась было возразить, но к глазам снова подступили слезы, и она промолчала.

— Не хотелось бы мешать вашей беседе, — вмешалась Йоси, вытирая опухшие от усталости глаза, — но мне надо возвращаться домой. Свекровь, должно быть, уже проснулась, и у меня еще куча дел.

— Ладно, иди. — Масако показала на мешки с костями и мясом. — Понимаю, что тебе это не понравится, но не могла бы ты захватить с собой несколько пакетов?

Йоси состроила гримасу.

— Я ведь на велосипеде. Не в корзину же их грузить. И потом, как я буду держать зонтик?

Масако выглянула в окно. Дождь прекратился, и в просветах между тучами голубели клочки чистого неба. Еще немного-и снова станет жарко. От мешков надо избавляться как можно скорее, пока еще нет вони. Внутренности уже начали разлагаться.

— Дождь кончился, — сказала она.

— Но я не могу, — запротестовала Йоси. — Не могу.

— Тогда как мы их вывезем? — Масако сложила руки на груди и повернулась к стоящей у двери Кунико. — Ты тоже возьмешь.

— Хочешь, чтобы я положила это в свой багажник? — в ужасе ахнула Кунико.

— А куда же еще? Или твоя машина для этого слишком хороша? — («Ну почему они такие тупые?») — Мы не на фабрике, где отработала смену — и свободна. Здесь, чтобы закончить, надо найти для них надежное место. Такое, где их никогда не обнаружат. И только тогда тебе заплатят. Сделать все надо так, чтобы нас с этими мешками никто не увидел.

— Не знаю, можно ли положиться на Яои, — заметила Йоси. — Она слишком болтлива.

— Если проболтается, скажем, что она нас шантажировала.

— Вот и отлично, тогда я скажу, что ты шантажировала меня, — заявила неугомонная Кунико.

— Как хочешь. Только тогда и денег не получишь.

— Ты страшный человек, — всхлипнула Кунико и, подумав, предпочла переменить тему. — Я к тому, что все это так печально, а ты как будто ничего не чувствуешь… тебе, кажется, совсем не жаль беднягу. Просто не верится, что люди могут быть такими бездушными.

— Замолчи! — рявкнула Масако. — То, что случилось, не имеет к нам никакого отношения! Это касается только его и Яои, и, в любом случае, все уже закончилось.

— А я вот о чем думаю, — с чувством заговорила Йоси. — Может быть, он даже был бы рад, что мы так с ним поступили. Раньше, когда я читала об убийствах с расчленением, думала, как это все ужасно, отвратительно. Но ведь на самом деле все не так, верно? Подумайте, мы не сделали ему ничего плохого: разобрали очень чисто, аккуратно. Я бы сказала, отнеслись к нему почти с уважением.

Ну вот, подумала Масако, опять она за свое, опять ищет себе оправдание. И все же нельзя было не признать, что, закончив работу, разложив кусочки по сорока трем мешочкам, она и сама испытала нечто вроде удовлетворения от достигнутого результата. Масако невольно посмотрела на выложенные рядком пакеты — расфасовка получилась почти идеальная.

Удалив голову, они отрезали руки и ноги, а те, в свою очередь, распилили в местах сочленений. Каждую ногу сначала поделили на три больших куска — бедро, голень и стопа, — которые затем распилили на шесть помельче. Таким образом, на обе ноги понадобилось двенадцать мешков. Две руки заняли еще десять. Уже раскладывая куски по пакетам, Масако подумала о том, что, если кисти будут найдены, полиция сможет установить личность убитого по отпечаткам, и заставила Йоси срезать подушечки пальцев примерно так, как строгают сасими. В итоге только на руки и ноги ушло двадцать два мешка.

Настоящей проблемой стало туловище, и вот с ним пришлось повозиться. Сначала его распилили надвое поперек. Потом удалили внутренние органы, заполнившие восемь больших пакетов. Затем обрезали плоть и разделали, распилив на аккуратные кружочки, грудную клетку. Получилось еще двадцать мешков. В сумме, считая с головой, сорок три. Конечно, в идеале куски должны были бы получиться еще мельче, но незнакомая работа всегда отнимает много времени — Масако и Йоси потратили на нее более трех часов. Часы уже показывали начало второго, и женщины исчерпали весь запас как сил, так и времени.

Мешки, предназначенные для сбора мусора и разрешенные к использованию в таковом качестве городским советом, надежно перевязали и уложили для большей надежности в Другие такие же. Рассмотреть содержимое через двойной слой непрозрачного материала было невозможно. Масако рассчитывала на то, что, если никто не заглянет внутрь, их просто сожгут вместе с прочим мусором. Единственным недостатком был вес — каждый пакет тянул на килограмм с небольшим. На всякий случай Масако предложила смешать пакеты так, чтобы половина голени, например, не оказалась в одном месте со стопой. Кунико попыталась протестовать, но Масако настояла на своем и пообещала помочь разобраться в мешках. От другого предложения, сделанного уже Йоси — завернуть каждую часть тела в газету, — отказались, решив, что по газете полиция может вычислить район города. Оставалось решить последнюю проблему: как избавиться от мешков.

— Ты на велосипеде, так что возьмешь пять, — сказала Масако Йоси. — Кунико, захватишь пятнадцать. Я позабочусь об остальных, включая голову. Не забудьте надеть перчатки, чтобы не оставить отпечатки.

— Что ты собираешься делать с головой? — спросила Йоси, с опаской поглядывая на самый большой мешок, стоящий чуть в стороне от остальных.

— С головой? — подражая почтительному тону подруги, насмешливо переспросила Масако. — Закопаю где-нибудь подальше. Если ее найдут, нас ждут большие неприятности.

— Главное, чтобы не нашли скоро, а потом это будет уже не важно, — заметила Йоси.

— Личность могут установить и по зубам, — с видом знатока вставила Кунико. — Так делают при автокатастрофах.

— Обязательно увезите мешки подальше отсюда и ни в коем случае не оставляйте их в одном месте. И конечно, вас никто не должен видеть, — проинструктировала подруг Масако.

— Тогда лучше всего сделать это вечером, по пути на фабрику, — сказала Йоси.

— Если будут валяться где-то целую ночь, — возразила Кунико, — то привлекут всех ворон и кошек. Может, стоит подождать до утра?

— Это не так важно. Главное — найти такое место, где их не обнаружат преждевременно, и не оставить следов, по которым полиция смогла бы выйти на нас, — повторила Масако.

— И еще одно, пока мы не ушли. — Кунико смущенно опустила голову. — Ты не могла бы дать нам сегодня немного денег? Мне надо всего-то пятьдесят тысяч. Или даже сорок пять. Ну, чтобы сделать взнос. А потом… если бы ты одолжила еще чуть-чуть… продержаться ближайшие дни…

— Хорошо, — сказала Масако, — я вычту их из твоей доли.

— А какая моя доля? — спросила Кунико.

Глаза еще не высохли от слез, но в них уже появился жадный блеск. Взглянув на нее, Йоси машинально опустила руку к карману, где лежали деньги, взятые из бумажника Кэндзи.

— Давай прикинем, — сказала Масако. — Ты помогала с мешками, но грязную работу сделали без тебя, так что, думаю, ста тысяч йен будет достаточно. А Шкипер получит четыреста тысяч. Конечно, в том случае, если Яои найдет такие деньги.

Йоси и Кунико обменялись разочарованными взглядами, но промолчали — первая, вероятно, втайне была довольна, что ей посулили большую долю, вторая про себя радовалась тому, что избежала самой неприятной части работы. А может быть, они не осмелились возражать, поскольку просто немного побаивались Масако.

— Ну, я пойду, — сказала Йоси и, не оглядываясь и не прощаясь, направилась к выходу.

— Мне ждать тебя вечером на стоянке? — спросила Кунико, с отвращением и любопытством наблюдая за тем, как Масако складывает пакеты в один большой мешок.

— Что? О… Нет, не надо.

— Прошлой ночью с тобой что-то случилось? — не унималась Кунико. — Ты почти опоздала.

— Нет, ничего не случилось.

— Правда?

_________

Когда они наконец ушли, Масако перенесла оставшиеся мешки вместе с одеждой и прочими вещами Кэндзи в багажник машины. Она уже решила, что присмотрит подходящее место по дороге на работу и выбросит груз либо сегодня, либо на следующее утро, возвращаясь домой. Потом взяла жесткую щетку и принялась скоблить кафельный пол в ванной. Но даже после такой тщательной уборки ее не покинуло чувство, что между плитками все же осталась кровь. И хотя Масако открыла окна и включила вентилятор, в воздухе ощущался слабый приторно-тошнотворный гнилостный запах.

Нет, сказала себе Масако, никакого запаха нет, это только игра воображения, признак слабости. Йоси ведь тоже, вымыв руки с мылом, убедила себя в том, что они все равно пахнут кровью, и еще долго держала в крезоле, пока с пальцев не стала слезать кожа. А Кунико хватило одного взгляда на содержимое мешков, чтобы умчаться в туалет, где ее едва не вывернуло наизнанку. Смешно, но, забирая с собой пакеты с кусками тела, она поклялась, что никогда больше не станет есть мясо. Сама Масако справилась с ситуацией в целом неплохо, а пол оттирала до блеска только потому, что беспокоилась из-за полиции, из-за того, что в случае обыска между плитками обнаружатся следы крови. Она давно взяла за правило подходить ко всему с позиций рационализма, и признание подверженности тем же, что и у подруг, слабостям и маниям, нанесло бы по ее представлению о себе болезненный удар.

На стене ванной остался волосок. Короткий и жесткий, он явно принадлежал мужчине. Но кому — мужу, сыну или, может быть, Кэндзи, — Масако не знала. Сняв волосок со стены, она несколько секунд рассматривала находку, пока не поняла, что тревожиться из-за такой мелочи глупо. Установить его принадлежность кому-либо, живому или мертвому, можно разве что с помощью теста ДНК. Придя к такому заключению, Масако бросила находку в унитаз и спустила воду, заодно отправляя туда же, в канализацию, и все свои сомнения и беспокойства.

Позвонив Яои насчет денег, она наконец-то добрела до кровати. Был уже пятый час. Обычно Масако ложилась около девяти и вставала к четырем; возможно, поэтому, хотя тело ныло от усталости, голова оставалась совершенно свежей и ясной, и уснуть долго не удавалось. Немного полежав, она встала, подошла к холодильнику и выпила пива. Такого нервного напряжения Масако не испытывала давно, пожалуй с того времени, когда лишилась прошлой работы. Вернувшись в комнату, она снова легла и еще долго ворочалась с боку на бок, мучаясь от непривычной духоты.

Масако хотела лишь вздремнуть час-другой, но, едва открыв глаза, сразу почувствовала влажный и прохладный вечерний воздух, проникающий в спальню через открытое окно. Взглянув на часы — они так и остались на руке, — она увидела, что проспала до начала девятого. Несмотря на вечернюю прохладу, футболка промокла от пота. Ей что-то снилось, что-то плохое, но что именно, Масако не помнила. Открылась и закрылась передняя дверь. Наверное, Йосики или Нобуки, подумала Масако и вспомнила, что легла, не приготовив обед.

Она медленно направилась в гостиную.

Сын сидел за столом и что-то ел. Видимо, придя домой и не обнаружив ничего съедобного, он сходил в ближайший магазин и купил что-то готовое. Масако подошла к столу. Нобуки ничего не сказал, хотя лицо его немного напряглось. Не исключено, он уже почувствовал, что в доме что-то изменилось. Так или иначе, ему определенно было не по себе, что подтверждал и взгляд, направленный в некую точку за спиной матери. Наблюдая за ним, Масако подумала, что он всегда был чувствительным, восприимчивым мальчиком.

— Мне что-нибудь принес? — спросила она.

Теперь, когда к нему обратились напрямую, Нобуки опустил голову, делая вид, что занят едой. Со стороны могло показаться, что он скрывает или оберегает что-то. Но что? Сама Масако уже давно отказалась от всего, что нуждается в защите.

— Вкусно? — спросила она.

По-прежнему избегая ответа, сын положил палочки и потупился. Масако подняла пластмассовую крышку и прочитала дату выпуска продукта и название фирмы-производителя: «Миёси фудс», фабрика Мигаси-Ямато, упаковано в 15.00». Может быть, совпадение, а может, Нобуки сделал это умышленно, но на столе лежала коробка из-под «Завтрака для чемпионов», выпущенного на ее фабрике в три часа пополудни. Вид пиши вызвал неприятные ассоциации, и Масако отвернулась, скользнув взглядом по аккуратно убранной гостиной. Она подумала о том, чем занималась в этом доме совсем недавно вместе с Йоси, и случившееся показалось совершенно нереальным. Нобуки подобрал палочки и продолжил прерванное занятие.

Сев напротив, Масако еще некоторое время смотрела на своего немого сына. Почему-то вспомнилась Кунико и то, что она в какой-то момент почувствовала к ней: необъяснимую злость и непреодолимое желание избавиться от любых пустых, ничего не значащих, бессмысленных и таких переменчивых человеческих отношений. А сейчас перед ней сидел человек, изменить отношения с которым было невозможно, и, понимая это, Масако чувствовала свое полное бессилие.

Поднявшись из-за стола, она прошла в темную ванную, включила свет и еще раз внимательно осмотрела плитки, которые так тщательно оттирала несколькими часами ранее. Они успели высохнуть и выглядели почти невероятно, абсурдно чистыми. Масако открыла краны и, поглядывая на медленно повышающийся уровень воды, неспешно разделась. Она вспомнила, как отчаянно хотела прошлой ночью встать под душ и смыть с себя все следы Кадзуо Миямори. После того ей пришлось стоять по лодыжки в крови Кэндзи и вычищать из-под ногтей кусочки человеческой плоти, но все равно прикосновения Миямори оставили больше грязи, и именно от них ей хотелось избавиться. Стоя под душем, Масако вспомнила слова Йоси о том, что мертвые не отличаются от живых, и согласно кивнула. Как ни отвратителен мертвец, он не может двигаться, не может шевелиться. А живой Миямори все еще мог попытаться схватить ее и поэтому в глазах Масако был хуже мертвого Кэндзи.

Масако вышла из дома на два часа раньше обычного времени. Мешки с частями тела и головой Кэндзи лежали в багажнике. Перед уходом она с облегчением отметила, что Йосики еще не вернулся. Муж — не сын, и если отношения со вторым изменить невозможно, то брак при желании всегда можно расторгнуть. Встреча с супругом только оживила бы чувства, которые она уже испытала к Кунико.

Отъехав от дома, Масако свернула на шоссе Син-Оуме в сторону города. Машин почти не попадалось, и она ехала медленно, поглядывая в окно. Не хотелось думать ни о приближающейся ночной смене, ни о лежащих за спиной пакетах, а посему Масако попыталась рассмотреть в знакомом, привычном пейзаже что-то новое.

Дорога пересекла большой виадук, слева от которого растянулось недавно построенное водоочистительное предприятие. С вершины моста открылся вид на парк развлечений Сейбу с иллюминированным колесом обозрения, напоминающим сверкающую в темноте огромную монету. Она уже и забыла, что в городе есть такое место. Сколько времени прошло с тех пор, когда они катались на этом колесе с маленьким Нобуки — века? Все изменилось, ее сын превратился в чужака, а сама она пересекла границу незнакомой, неведомой земли.

Дорога пробежала вдоль бетонной стены расположенного справа кладбища Кодаира, показался и остался позади гигантский подъемный кран, похожий на клетку для громадной птицы. Масако повернула направо, в сторону Танаси-Сити. Несколько минут за окном проплывали только частные дома да Редкие пустыри, потом впереди проступили очертания большого жилого комплекса. Компания, в которой раньше работала Масако, располагалась в Танаси, поэтому место было ей знакомо. Народу в многоэтажках жило много, с вывозом мусора постоянно возникали проблемы, а сама площадка с мусорными баками находилась с другой стороны, и попасть на нее не составляло никакого труда.

Масако остановила машину возле навеса и быстро достала из багажника пять пакетов. Под навесом стояло несколько больших синих контейнеров, на одних их которых крупными буквами было выведено слово «Горючее», на других — «Негорючее». Возле контейнеров лежали пластиковые мешки с мусором. Отодвинув два или три в сторону, Масако положила свои в середину кучи. Теперь тело Кэндзи ничем не отличалось от тех отходов домашнего хозяйства, к компании которых присоединилось.

Она поехала дальше. Каждый раз, приблизившись к высотному жилому дому, Масако сначала оглядывалась и только в том случае, если ничего подозрительного не обнаруживалось, осторожно выбрасывала несколько пакетов. В конце концов ей удалось избавиться не только от тех мешков, где лежали части тела, но и разрезанной на клочки одежды Кэндзи. Осталась только голова и кое-какие мелочи из карманов убитого.

До смены оставалось уже совсем немного времени, и Масако, чтобы не опоздать на фабрику, нужно было поспешить. Теперь, когда багажник освободился от груза, ее настроение заметно поднялось. Немного беспокоила только мысль о Йоси, у которой не было машины. С другой стороны, она и мешков взяла совсем мало. В любом случае, Масако знала, что может положиться на подругу. Настоящую проблему представляла Кунико. Масако даже пожалела, что отдала такому ненадежному человеку пятнадцать мешков, и решила, что если мешки еще в машине Кунико, то их лучше забрать и отвезти куда-нибудь утром самой, чем рисковать.

Развернувшись в обратном направлении, она доехала до фабричной стоянки всего за полчаса. Кунико еще не прибыла, и Масако подождала ее, не выходя из «короллы». Прошло несколько минут, а роскошный «гольф» все не появлялся. Может быть, она решила взять выходной после пережитого днем шока? Сначала Масако разозлилась, однако, подумав, решила, что в таком поведении Кунико нет ничего подозрительного.

Ближе к ночи воздух стал заметно суше и прохладнее, и Масако явственно ощущала доносящийся со стороны фабрики запах жареной пищи. В ожидании Кунико она вспомнила, как шла накануне на работу, вспомнила старую дренажную канаву, идущую параллельно дороге к старому, заброшенному цеху, вспомнила дырки в бетонном покрытии. Если бросить бумажник и ключницу Кэндзи в одну из таких дырок, их никто никогда не найдет. А завтра утром она подыщет подходящее место для головы, где-нибудь возле озера Саяма.

Масако вдруг почувствовала острое желание как можно быстрее избавиться от вещей Кэндзи и вообще покончить со всем этим делом. Взглянув на ставни и подступающую к дороге высокую, густую траву, она вспомнила, что Кадзуо обещал сегодня ждать ее. Впрочем, после утренней стычки он вряд ли рискнет исполнить свое обещание. И все же, дойдя до края дренажной канавы, Масако оглянулась по сторонам. Потом наклонилась, напрягая в темноте глаза, отыскала пару дырок в бетоне, достала из сумочки ключницу и пустой бумажник и бросила вещи в одну из них. Они упали, глухо звякнув где-то внизу, и Масако облегченно вздохнула. Впереди уже мигали огни фабрики. Масако быстро зашагала к ним, так и не заметив Кадзуо Миямори, притаившегося возле ржавого ставня, там, где прошлой ночью он напал на нее.

5

Выйдя из дома Масако, Кунико прежде всего перевела дыхание. Погода вроде бы налаживалась, в просветах между тучами мелькали кусочки голубого неба. Воздух был еще сырым, но в нем уже чувствовалась чистота и свежесть, и Кунико немного приободрилась. Все портил большой черный пакет, в котором лежали пятнадцать мешков, наполненных самым омерзительным и страшным, что только можно придумать. При мысли о грузе к горлу подступила тошнота, а лицо скривила гримаса отвращения. Даже воздух в легких, еще минуту назад казавшийся чистым и свежим, стал вдруг теплым и горьким.

Поставив сумку на землю, Кунико достала ключи и, повозившись, открыла багажник «гольфа». Из багажника пахнуло бензином и пылью, и ее снова передернуло. Но содержимое пятнадцати пакетов было куда хуже этих рвотных спазмов. Отодвигая разбросанные по багажнику инструменты, сломанные зонтики и старые туфли, чтобы освободить место для мешка, Кунико поймала себя на том, что до сих пор не верит в произошедшее. Жуткое прикосновение пальцев к кускам податливого розового мяса, торчащие белые кости, обрезки бледной кожи с густыми темными волосками — все эти детали так ясно встали в ее памяти, что она снова дала себе зарок: никогда не прикасаться к мясу.

Она подыграла Масако, пообещав быть осторожной и отвезти мешки подальше, но сейчас ей хотелось только одного: выбросить их как можно быстрее. Чтобы такая мерзость лежала в ее красивой, дорогой машине — нет, ни минуты. Оно уже, наверное, стало гнить и скоро пропитает все своим жутким запахом. Вонь проникнет в мягкие кожаные сиденья, и тогда с ней не справятся никакие освежители. Запах останется навсегда и будет преследовать ее вечно. Рассуждая подобным образом, Кунико довела себя до такого состояния, что, уже стоя возле дома Масако, стала выглядывать местечко, куда бы просто выбросить все эти мешки.

Неподалеку, в углу пустыря, сбившись в кучку, стояли несколько домиков. Рядом с ними Кунико увидела бетонную стену, огораживавшую площадку для мусора. Убедившись сначала, что Масако осталась дома и за ней никто не наблюдает, Кунико подняла тяжелый черный пакет и направилась к цели. Она понимала, что если его найдут здесь, то подозрения могут пасть в первую очередь на Масако, но в данный момент это ее не трогало. Они обманули ее, заставили, втянули, разве нет? Кунико перебросила мешок через стену, и он упал на аккуратно подметенную площадку. Внешний пакет при этом немного порвался, из дыры выглянули другие, но Кунико, убедив себя, что это не важно, поспешно повернулась и побежала прочь.

— Подождите! — догнал ее чей-то голос, и Кунико, похолодев от страха, остановилась. В нескольких шагах от площадки стоял пожилой мужчина в рабочей одежде. — Вы ведь здесь не живете, верно?

— Нет… — запнувшись, ответила Кунико.

— Тогда вам нельзя оставлять это здесь. — Мужчина поднял мешок и протянул его Кунико. — Сюда постоянно приходят такие, как вы, вот я и присматриваю.

Он с довольным видом кивнул в сторону пустыря.

— Извините, — пробормотала Кунико, всегда уступавшая любому напору.

Схватив мешок, она быстро вернулась к машине, швырнула его в багажник, не думая уже ни о каком запахе, и включила двигатель. Брошенный в зеркало заднего вида взгляд убедил ее в том, что бдительный старик все еще наблюдает за ней. Старый дурак. Чтоб ты сдох! Некоторое время она просто ехала куда глаза глядят, с все большей досадой понимая, что найти место, где от мешков можно избавиться относительно незаметно, не так-то легко. Почему? Как могло случиться, что ее впутали в такое дело? И почему ей досталось пятнадцать пакетов? Мешок получился такой тяжелый и большой, что не обратить на себя внимания, таская его с собой, было просто невозможно. Но и оставлять его в машине совсем не хотелось.

Сжимая руль, предаваясь мрачным мыслям, она в то же время стреляла глазами по сторонам. Сосредоточившись на одной задаче, Кунико пропустила сигнал светофора, не заметив, что красный сменился на зеленый, и опомнилась, только когда услышала недовольный гудок стоявшего позади автомобиля.

Проезжая мимо небольшого микрорайона, застроенного скромными муниципальными домами, она заметила группу молодых матерей, наблюдающих за играющими в парке детьми. Парк пребывал в запущенном состоянии, и, увидев, как одна из женщин бросила в стоящую рядом со скамейкой урну обертку от шоколадного батончика, Кунико едва не хлопнула себя по лбу: отличная идея — надо разбросать мешки в парке. Там всегда бывает много урн, корзин для мусора и даже контейнеров, а людей в рабочий день мало, так что ее никто не увидит. Есть выход! Нужно только найти парк побольше с несколькими неохраняемыми входами. Довольная собственной сообразительностью, Кунико приободрилась и поехала дальше, почти весело мурлыча что-то себе под нос.

В парке Коганеи Кунико бывала только один раз, ходила с подругами по фабрике посмотреть, как цветет сакура. Кто-то из них еще сказал, что Коганеи — самый большой парк в Токио. И конечно, если оставить там эти проклятые мешки, их никогда не найдут. Кунико объехала его со всех сторон и наконец остановила машину на берегу реки Сакудзи. Гуляющих в такое время дня почти не было — обычный рабочий день, да и вечер еще не наступил. Прежде чем взять из багажника черный пакет, Кунико, вспомнив наставление Масако, натянула на обе руки резиновые перчатки. Она вошла на территорию парка через заднюю калитку и сразу направилась к небольшой роще, где деревьям было позволено расти, как им заблагорассудится. Молодая листва источала пронзительный, едкий запах. Сойдя с тропинки, Кунико сделала несколько шагов по высокой, густой и мокрой траве и уже через минуту заметила, что туфли ее промокли, а руки под тонким слоем латекса вспотели. Она вздохнула, поставила тяжелый мешок и посмотрела по сторонам, надеясь отыскать место, где можно было бы, не вызывая подозрений, оставить часть обременительного груза, но так ничего и не обнаружила — наверное, никому не пришло в голову поставить в лесу мусоросборники.

Она прошла дальше, отдуваясь под тяжестью пакета. Внезапно деревья поредели, расступились, и Кунико оказалась на краю широкого открытого пространства. Из-за того что дождь только что прекратился, людей здесь почти не было и место мало чем напоминало тот запруженный посетителями парк, который запомнился ей со времени посещения в пору цветения вишни. Она быстро осмотрелась — двое играющих в мяч молодых людей, неспешно прогуливающийся мужчина, парочка в купальниках, обнимающаяся на расстеленном на траве одеяле, группка женщин-домохозяек, наблюдающих за копошащимися неподалеку детьми, и старик, выгуливающий черную собачку. Вот и все. Лучшего места, пожалуй, не найти, подумала Кунико, поздравляя себя с удачей.

Как можно незаметнее переходя от дерева к дереву, она вскоре наткнулась на то, что искала. Это была большая урна в форме корзины, установленная рядом с теннисным кортом. Оставив в ней один мешок, Кунико прошла к другой, поблизости от игровой площадки. Еще два. Минуя сидящих на скамейке старичков, она сбавила шаг, напустила на лицо равнодушное выражение и даже отвернулась в сторону леса.

Кунико гуляла по парку почти час и, хотя устала, сумела избавиться от всех пятнадцати мешков. Покончив с неприятной обязанностью, она почувствовала, что проголодалась, и лишь тогда вспомнила, что не ела с самого завтрака. Нужно перекусить. Заметив неподалеку закусочный киоск, Кунико стащила перчатки, засунула их и свернутый черный пакет в сумочку и поторопилась к прилавку, где купила хот-дог и кока-колу. Потом села на скамейку и с удовольствием принялась за еду. Подкрепившись, Кунико встала и подошла к мусорному баку, чтобы выбросить тарелку и чашку, но, заглянув мельком внутрь, заметила стайку черных мух, облепивших кучку лапши. Это навело на неприятную мысль: если какой-то из мешков порвется, к нему точно так же слетятся насекомые. Мясо будет гнить, привлекая мух, потом появятся черви… Не в первый уже раз в этот день во рту появился знакомый кисловатый привкус. Кунико поспешила отвернуться, чтобы не расстаться с только что съеденным хот-догом. Надо поскорее вернуться домой и как следует отдохнуть. Она закурила сигарету с ментолом и зашагала к выходу напрямик, через мокрую траву.

Пройдя по коридору, Кунико остановилась у двери своей квартиры. После всего случившегося — страшной картины в доме Масако, нервной прогулки по парку — и из-за недосыпания ее немного пошатывало, а потому она не сразу обратила внимание на стоявшего в углу молодого человека, который как будто ждал кого-то. По крайней мере, увидев Кунико, он медленно направился в ее сторону. Она окинула незнакомца быстрым оценивающим взглядом: темный костюм, черный «дипломат» — может быть, торговец или рекламный агент. Торговцев Кунико не переносила, а потому торопливо достала из сумочки ключ, открыла дверь и уже шагнула было через порог, когда мужчина окликнул ее.

— Прошу извинить, вы не Дзэноути-сан?

Голос показался смутно знакомым. Странно, откуда он знает ее имя? Она повернулась и недоверчиво посмотрела на него. Широко улыбаясь, мужчина подошел ближе. Теперь Кунико рассмотрела его получше, отметив, что на нем льняной костюм в мелкую клеточку, а галстук приятного желтого цвета. В целом незнакомец, как и его одежда, производил хорошее впечатление: подтянутый, стройный, с крашеными каштановыми волосами — настоящий красавчик вроде тех молодых знаменитостей, которых показывают по телевизору. Проснувшееся любопытство заставило ее задержаться.

— Извините, что жду вас здесь, не предупредив. Меня зовут Дзюмондзи.

Достав из кармана пиджака визитную карточку, он отработанным жестом протянул ее Кунико. Она охнула, едва взглянув на пластиковый прямоугольник: «Центр миллиона потребителей. Акира Дзюмондзи. Управляющий директор». Ей все же удалось выклянчить у Масако пятьдесят тысяч йен, но в последующей спешке, когда все мысли были заняты только мешками, Кунико совершенно забыла, что нужно зайти в банк и перевести деньги на счет. И вообще, так ли уж необходимо было идти к Масако? С этого все и началось. Как можно быть такой дурой?

Обычно Кунико неплохо прятала свои чувства, но сейчас раздражение явственно проступило на лице.

— Послушайте, я… мне очень жаль. У меня есть деньги, но я забыла сделать взнос. Но не сомневайтесь, они у меня есть… — Вытаскивая из сумочки портмоне, она уронила резиновые перчатки на бетонный пол. Дзюмондзи наклонился, поднял их и с несколько озадаченным видом вернул женщине. Движения ее были суетливы, неуклюжи, но к волнению примешивалось и облегчение — в конце концов, визит нанес не какой-нибудь якудза, а приличный, модно одетый молодой человек. Может быть, все еще обойдется, уверял сидевший в ней оптимист.

— Мой сегодняшний взнос — пятьдесят пять тысяч двести йен. У вас найдется мелочь? — спросила она, вынимая из портмоне позаимствованные у Масако пятьдесят тысяч и добавляя к ним свои десять.

— Я бы предпочел не заниматься этим здесь, — сказал он, качая головой.

— Хорошо. — Кунико посмотрела на часы. — Тогда давайте сходим в банк. Вас это устроит? — Время подходило к четырем, но они еще успели бы перевести деньги на счет через кассовый автомат.

— В этом нет необходимости. Просто я подумал, что вы захотите сделать это в более приватной обстановке.

— Да-да, конечно, я понимаю, — смущенно кивнула Кунико.

— Знаю, вам, должно быть, нелегко, — заметил он, отсчитывая сдачу и выписывая квитанцию. — Не могу не отметить, что вы очень добросовестны. Между прочим, — его голос упал до шепота, — это правда, что ваш муж ушел с работы?

— Э… да… верно, он действительно не работает больше на прежнем месте. — Вопрос не только удивил, но и, причем в большей степени, встревожил Кунико — откуда эти люди так много знают о ней? — Вы очень хорошо информированы.

— Когда случается нечто в этом роде, — сказал Дзюмондзи с той же радушной улыбкой, которая, похоже, не сходила у него с лица, — мы всегда стараемся вникнуть в ситуацию. А где ваш муж работает сейчас?

Видя перед собой приятное лицо и слыша мягкий голос, она чувствовала себя струной, к которой прикасаются нежные пальцы музыканта. Прежде чем смысл разговора стал доходить до нее, Кунико открыла рот и выдала свой секрет.

— Не знаю.

— Боюсь, не совсем вас понимаю.

Ее собеседник наклонил голову набок, точь-в-точь как делают знаменитости в телешоу, когда не могут ответить на легкий вопрос. Стремясь помочь ему, она сделала второй шаг по опасной дорожке.

— Видите ли, он не вернулся вчера вечером, и я очень тревожусь.

— Мне неприятно об этом спрашивать, — продолжал молодой человек, — но вы состоите в законном браке?

— Вообще-то нет, — понизив голос, ответила Кунико. — Мы просто живем вместе; наверное, это так называется.

— Понятно, — со вздохом сказал Дзюмондзи.

Дверь соседней квартиры открылась, и в коридор вышла молодая женщина с ребенком за спиной и сложенной прогулочной коляской в руке. Кивнув Кунико, она с нескрываемым интересом посмотрела на стоящего рядом с ней молодого человека. Дзюмондзи ничего не сказал и ограничился ничего не значащим кивком, а возобновил разговор лишь тогда, когда женщина скрылась из виду. Теперь его лицо уже не улыбалось, а выражало искреннюю озабоченность состоянием дел клиента «Центра миллиона потребителей».

— Если ваш муж действительно ушел, то что вы собираетесь делать? Понимаю, что задаю вопрос, касающийся вашей личной жизни, но как вы планируете решить ваши финансовые проблемы?

Ответа у Кунико не было, потому что решить финансовые проблемы она не могла. На фабрике ей платили около ста двадцати тысяч йен в месяц, и почти все эти деньги уходили на погашение кредитов и выплату долгов. На повседневные расходы не оставалось почти ничего, и она почти полностью зависела от более чем скромного заработка Тэцуи. Если он ушел, ей просто не на что будет жить.

— Вы правы. Мне нужно найти приличную работу.

— Хм, — задумчиво произнес Дзюмондзи и снова склонил голову набок. — Не сомневаюсь, что если вы найдете работу, то протянуть сможете. Проблема только в платежах по кредиту.

— Вы правы, — коротко сказала Кунико.

Говорить больше ей вдруг расхотелось.

— Если вы не против, мне бы хотелось обсудить с вами график платежей. Это не займет много времени.

Молодой человек сделал шаг вперед, словно собирался пройти вслед за хозяйкой в квартиру, и Кунико запаниковала — утром она спешила и прибраться не успела, а потому сейчас в комнате царил полнейший беспорядок.

— Но…

— Может быть, спустимся и зайдем куда-нибудь? В кафе или куда еще, — предложил он. — У меня машина.

Кунико облегченно вздохнула.

— Хорошо. Только дайте мне пару минут. Я сейчас вернусь.

— Буду ждать внизу, на автостоянке. У меня темно-синяя «сима».

Еще раз улыбнувшись, он вежливо поклонился и исчез в конце коридора.

Темно-синяя «сима»! Ресторан! Они будут обсуждать график ее платежей! Едва закрыв за собой дверь, Кунико уже забыла обо всем, что случилось в доме Масако. Ну почему ей так не везет! Надо же было именно сегодня выйти из дома, не накрасившись! Да еще в джинсах и футболке! Она выглядела едва ли лучше, чем Шкипер! И откуда взялись эти страхи? Почему она решила, что они пришлют какого-то бандита, якудзу? Но, с другой стороны, кто бы мог подумать, что решать вопрос ее задолженности придет такой молодой красавчик. Торопливо намазывая лицо кремом, она еще раз посмотрела на визитную карточку. «Центр миллиона потребителей. Акира Дзюмондзи. Управляющий директор». Управляющий директор. Разве это не босс? Ей и в голову не пришло, что босс никогда бы не пришел требовать с должника какие-то деньги, что у босса может быть такое яркое, почти киношное имя — Дзюмондзи. Сомнения, страхи, опасение — все отступило перед молодостью и привлекательностью.

6

Прихлебывая жидкий, безвкусный кофе, Дзюмондзи изучал лицо сидящей перед ним женщины. За то время, пока он ждал ее в машине, она успела наложить слой крема, попудриться и подкрасить губы, несколько улучшив свою внешность по сравнению с тем, что он видел в полутемном коридоре у порога ее квартиры. С другой стороны, сделанный второпях макияж и неровные линии подводки придали ей несколько зловещий вид, как будто она нацепила дешевую маску, за которой пыталась скрыть свой настоящий возраст и характер. В глазах Дзюмондзи, принципиально не имевшего никаких дел с женщинами старше двадцати, его собеседница выглядела в лучшем случае отталкивающе — живое воплощение его убеждения в том, что с возрастом в женщинах появляется что-то грязное.

Еще один тяжелый случай, думал он, слушая ее сбивчивую болтовню о тяготах работы в ночную смену. Его взгляд зафиксировал полустершееся пятно от розовой помады на верхнем переднем зубе.

— Значит, вы хотели бы подыскать себе дневную работу?

— Да, конечно, но пока ничего такого, что меня устраивало бы, не попалось, — уныло ответила женщина.

— А что бы вас устроило? Чем бы вы хотели заняться?

— Я бы пошла на работу в офисе, но то, что предлагают, пока меня не заинтересовало.

— Не сомневаюсь, вы что-нибудь найдете. Нужно только искать, не опускать руки.

Дзюмондзи подумал, что уж он-то никогда бы не принял на работу такую. Неряшливость, небрежность, бесхарактерность ее натуры были слишком очевидны, как будто он смотрел на медузу. В свои тридцать один год Дзюмондзи уже имел немалый опыт общения с подобными людьми. Дай им волю, ослабь немного контроль, и они стащат со стола твой карандаш или ручку, будут пользоваться служебным телефоном, чтобы названивать подругам, а могут и вовсе не выйти на работу. И при этом, если только не схватить их за руку на месте преступления, будут изображать из себя идеальную работницу. Он знал этот тип и знал, что женщина принадлежит к нему.

— А пока… Что вы планируете делать, пока не нашли ничего другого? Будете работать по ночам?

— По ночам! — Кунико кокетливо рассмеялась. — Вы это так говорите, как будто я хостесс или что-то в этом роде.

«Я бы на твоем месте не смеялся, — подумал Дзюмондзи. — И с такой кучей долгов ты согласилась бы на все, на самую паршивую работенку». Он отодвинул чашку, так и не допив кофе. Эта женщина начинала его раздражать.

— Не обидитесь, если я выскажусь откровенно?

— Нет, конечно, говорите. — Кунико моментально посерьезнела.

— Поставлю вопрос прямо: вы считаете, что сможете внести платеж в следующем месяце?

Втайне Дзюмондзи гордился тем, как это у него получается: брови вопросительно приподняты и слегка изогнуты, в глазах блеск искренности и сочувствия. Не многие женщины могли противостоять этому приему, и, разумеется, Кунико сразу же растерялась, сбилась, оробела и потупилась. На Дзюмондзи ее маленький спектакль не подействовал ни в малейшей степени. Неужели она считает его таким наивным?

— Ну, думаю, я как-нибудь справлюсь. Ничего другого ведь не остается.

— Верно. Но что нам делать с поручителем? Им был ваш муж, а теперь его нет.

Хотя Тэцуи проработал на прежнем месте всего пару лет, его прежняя компания считалась вполне платежеспособной, имела хорошую репутацию, и именно это послужило основанием для того, чтобы «Центр миллиона потребителей» предоставил Кунико кредит в восемьсот тысяч йен. Женщина, похоже, не отдавала себе отчета в том, что делает, и находилась под впечатлением, что достаточно лишь произнести волшебное слово, потереть лампу Аладдина, и деньги появятся сами собой, ниоткуда.

На самом же деле, если бы ее муж, официальный или нет, не выступил в качестве поручителя, они никогда не дали бы ей никакого кредита. Теперь, когда сожитель бросил работу и исчез в неизвестном направлении, «Центр» потерял единственную реальную перспективу вернуть долг. Ее глупость не только раздражала, но и приводила Дзюмондзи в ярость. Он едва сдерживался, чтобы не заорать на нее. И какой только идиот мог дать деньги такой дуре?

— Не знаю, у меня никого нет, — неуверенно пробормотала Кунико.

Было ясно, что она просто не думала об этом.

— Ваши родители живут на Хоккайдо, не так ли? — спросил Дзюмондзи, заглядывая в анкету, которую принес с собой в «дипломате». Там значились их адрес и место работы, но графа «другие родственники» пустовала.

— Да, отец живет на Хоккайдо, но он очень болен.

— Уверен, если бы он узнал, в каком положении оказалась его дочь, то не отказался бы помочь.

— Боюсь, об этом не может быть и речи. Он то ложится в больницу, то выходит, да и, в любом случае, денег у него нет.

— Что ж, тогда поищите кого-то еще. Не имеет значения кого. Поручителем может быть не только родственник, но и Друг или подруга. Нам нужна лишь подпись и отметка о месте работы.

— К сожалению, у меня нет никого, к кому можно было бы обратиться с подобной просьбой.

— Да, ситуация довольно неприятная. — Дзюмондзи преувеличенно тяжело вздохнул. — Вы ведь еще продолжаете платить за машину, не так ли?

— Да, уже два… нет, три года.

— А как с другими займами? — спросил он.

— Стараюсь обходиться без них.

Она ответила совершенно легкомысленно, не думая, но Дзюмондзи заметил, как, едва произнеся эти слова, женщина вдруг побледнела. Ее рука с сигаретой замерла над пепельницей, а взгляд словно приклеился к проходящей мимо с бифштексом официантке. Лоб Кунико моментально покрылся тонкой маслянистой пленкой пота. «Странно», — подумал он.

— Вы в порядке?

— Да… да, — ответила она. — Просто мне немного не по себе от… от мяса.

— Вы вегетарианка?

— Нет, но… я плохо переношу вид мяса.

— О, вот уж не подумал бы, что вы такая чувствительная, — заметил Дзюмондзи, отбрасывая притворную вежливость, и тут же попытался исправить резкость улыбкой, хотя и понимал, что уже не может скрывать свое истинное к ней отношение.

Единственная проблема теперь заключалась в том, как заставить платить эту тупую сучку, которая, похоже, все еще не понимает, какие неприятности ей угрожают. Конечно, в случае необходимости он мог бы заставить ее работать в каком-нибудь баре, но с такой физиономией, с такой внешностью рассчитывать на многое не приходилось. Лучше всего было бы отыскать кого-то, может быть другого ростовщика, кто мог бы взять на себя ее долги, но теперь, когда ее муж исчез, найти таких идиотов было не так-то просто. Значит, остается только попытаться выйти на след ее сожителя. Представив, какие с этим связаны проблемы, Дзюмондзи стиснул зубы, чтобы не выругаться.

Кунико вдруг подняла голову.

— Знаете, я, пожалуй, могу рассчитывать на хорошие деньги. В ближайшее время. И конечно, начну подыскивать дневную работу. Прямо сейчас.

— Вы ожидаете поступления денег? Откуда же? Другая работа?

— Ну, что-то вроде этого.

— И на сколько же вы рассчитываете?

— Думаю, получу не меньше двухсот тысяч йен.

Вот как? Откуда же такое богатство? А может, просто блефует? Глаза у нее бегали, как будто она что-то скрывала. Дзюмондзи показалось, что в них появился какой-то странный, немного зловещий блеск.

Довольно давно занимаясь сбором денег, Дзюмондзи время от времени встречал опасных, отчаянных, готовых на все людей. Он знавал мужчин, которые, будучи не в состоянии вернуть долг, шли на ограбление или мошенничество, видел и таких, которые, когда их загоняли в угол, могли огрызнуться, пойти на самые крайние меры. Но Кунико вряд ли принадлежала к такому типу; он не ощущал затаившейся в ней опасности, хотя что-то было… Что? Вообще-то такой взгляд ему уже попадался. Однажды. Он порылся в памяти, и перед ним встало лицо женщины, которая после визита Дзюмондзи и еще нескольких парней написала письмо с перечислением всех обрушившихся на нее несчастий, а потом сбросила с моста своего ребенка и покончила с собой. Подобные люди никогда не замечают собственных ошибок и просчетов, зато убеждают себя в том, что все вокруг объединились против них. Стоит только человеку поддаться паранойе, как ему уже наплевать на окружающих, на тех ни в чем не повинных посторонних, которых он втягивает в свою опасную игру.

Распознав в Кунико эту скрытую черту, Дзюмондзи отвел глаза, успокоив взгляд созерцанием леггинсов и соблазнительных бедер покуривающих за соседним столиком старшеклассниц.

— Дзюмондзи-сан, думаю, я смогу получить даже пятьсот тысяч, — хихикнула Кунико.

— Вы имеете в виду некий регулярный доход?

— Не совсем так, но все же рассчитывать можно.

Интересно, подумал он, похоже, у нее есть секретный источник. Может быть, какой-то старичок, с которым она забавляется втайне от всех. Впрочем, Дзюмондзи не было никакого дела до того, откуда возьмутся деньги, главное — чтобы они взялись. Поэтому он решил не расспрашивать дальше, не пытаться выяснять что-то еще. Если она найдет поручителя, ему останется только следить за своевременным поступлением платежей.

— Хорошо. Раз уж вы вошли в график, то давайте на этом пока и остановимся. Договоримся так: завтра или послезавтра вы зайдете ко мне в офис и принесете вот эту форму с подписью и печатью вашего нового поручителя.

Он протянул ей чистый бланк.

— А это так уж обязательно? — недовольно надув губы, спросила она. — Зачем поручитель, если я принесу деньги?

— Извините, но таков порядок, и я вынужден настоятельно вас просить. Постарайтесь найти кого-нибудь завтра или послезавтра.

Кунико неохотно кивнула.

— Вот и хорошо, тогда я пойду, — сказал Дзюмондзи.

— О… — пробормотала она, не поднимая головы и нервно облизывая губы, как будто пыталась распробовать помаду на вкус.

— Извините.

Он взял счет и поднялся. Кунико взглянула на него, и Дзюмондзи сразу понял — она разочарована тем, что он не предложил подвезти ее домой. Тем не менее он повернулся и пошел к выходу, сожалея разве что о мелочи, потраченной на кофе. За дверью Дзюмондзи остановился и смахнул с пиджака невидимую соринку — жест вошел в привычку, потому что после встречи с должниками всегда появлялось неприятное ощущение, словно к нему прилипла их грязь.

Дело было не в том, что Дзюмондзи не нравилась работа. Большинство из тех, с кем приходилось иметь дело, прекрасно понимали, что увильнуть от долга не получится, и просто пытались выиграть время. В таких случаях надо всего лишь не выпускать подопечных из виду, предугадывать их действия и, поймав в нужный момент, вытряхнуть деньги. Иногда погоня за неплательщиком даже превращалась в увлекательную игру.

Подойдя к своей далеко не новой, купленной со вторых рук «симе», стоящей на краю парковочной площадки, Дзюмондзи заметил появившуюся рядом черную «глорию» с затемненными стеклами. Достав из кармана ключи, он начал открывать дверцу, когда окно «глории» опустилось и из него высунулась мужская голова.

— Акира? Ты?

Оглянувшись, Дзюмондзи узнал Сога, учившегося когда-то в одной с ним школе в Адати. После окончания школы он вступил в банду мотоциклистов, а потом присоединился к группировке якудза. Так, по крайней мере, говорили.

— Cora-сан. — Дзюмондзи повернулся к бывшему приятелю. — Давно не виделись.

Лет пять назад они случайно встретились в каком-то баре в Адати, но с тех их пути не пересекались. Сога остался таким же худым, с вытянутым бледным лицом, как будто у него были проблемы с печенью. Пять лет назад он ничем не отличался от самого обычного панка, сейчас же имел вид относительно преуспевающего бизнесмена: аккуратно зачесанные наверх волосы, небесно-голубого цвета костюм, модная рыжевато-красная рубашка с высоким воротником.

Широко улыбаясь, Сога вышел из машины.

— Какого черта ты делаешь в этом захолустье? Обделываешь темные делишки?

— Я больше не в банде, — ответил Дзюмондзи. — У меня теперь свой бизнес.

— Бизнес? И что же за бизнес? — Сога сунул руки в карманы и, слегка подавшись вперед, заглянул в машину Дзюмондзи. В ней ничего не было, за исключением карты города. — А пристяжной ремень у тебя там есть?

— Когда-то был.

— И что это у тебя с волосами? — спросил Сога, рассматривая прическу приятеля — разделенные на прямой пробор и зачесанные назад волосы. — Пытаешься выдать себя за тинейджера?

— Нет, — пробормотал Дзюмондзи.

— Чистое дело?

Сога вдруг схватил его за лацканы пиджака и притянул к себе. Их лица оказались совсем рядом.

— Занимаюсь ссудными операциями.

— Ростовщик? Так будет точнее. Тебя всегда больше всего интересовали деньги. Наверное, каждый в конце концов приходит к тому, к чему его тянет.

Дзюмондзи отклонился назад, и Сога разжал пальцы.

— Ну а ты? Ты чем занимаешься?

— Немного этим.

Сога сделал знак пальцами, с помощью которого члены банды, орудовавшей в Адати, узнавали друг друга.

— Понятно. — Дзюмондзи нервно улыбнулся. — А здесь по какому случаю?

— Да так, ничего особенного, — ответил Сога, поглядывая в угол парковочной стоянки.

Проследив за его взглядом, Дзюмондзи увидел двух мужчин, улаживавших, по-видимому, какой-то конфликт. Может быть, дорожное столкновение, потому что оба показывали на свои машины. Один из них, постарше, покорно кивал и пожимал плечами, тогда как второй, помоложе, одетый в кричаще-яркую рубашку, орал на него. Присмотревшись, Дзюмондзи заметил, что заднее крыло одного из автомобилей сильно помято.

— Дорожное происшествие? — спросил он.

— Можно и так сказать, — ухмыльнулся Сога. — Принял, так сказать, в задницу.

— Понятно.

Дзюмондзи уже приходилось слышать о перебравшейся в этот район банде, специализирующейся на организации дорожных аварий. Он даже получил по электронной почте от кого-то хорошо знакомого с организацией бизнеса список регистрационных номеров машин ее членов. Действовали просто: выбирали подходящую жертву, а потом, улучив момент, «подставлялись» в каком-нибудь не очень людном месте. Затем, в зависимости от реакции и поведения «виновного», определяли, как лучше всего заставить его заплатить. Дзюмондзи был хорошо знаком и с другими приемами мошенников, но не знал, что в состав банды входит и его старый приятель.

— Я кое-что слышал, — сказал он и тут же поспешно добавил: — Ничего определенного, так, слухи.

— Людям нравится трепать языками, — ухмыльнулся Сога. — Но в данном случае мы невинные жертвы. Этот придурок сам врезался в нас.

Пока они разговаривали, из ресторана вышла Кунико и, остановившись на тротуаре, опасливо взглянула в сторону мужчин. Заметив, что и они смотрят на нее, женщина поспешно отвернулась. Может, это и к лучшему, что она меня с ним увидела, подумал Дзюмондзи. Может, теперь поспешит найти поручителя. Он даже обрадовался, что встретил Сога.

— Cora-сан, мы отправляемся в больницу, — сказал, подходя ближе, один из участвовавших в «происшествии» парней.

Его напарник остался у машины, артистично изображая пострадавшего. Пожилой мужчина что-то быстро говорил ему, разводя одновременно руками. Дзюмондзи даже не было жаль этого простофилю. Придурок всегда придурок и обижаться может только на себя.

— Хорошо, хорошо, — энергично закивал Сога и протянул костлявую, жилистую руку. — Акира, у тебя есть карточка?

— Да, конечно.

Дзюмондзи достал из кармана визитную карточку и с преувеличенным почтением подал ее приятелю.

— Дзюмондзи, — прочитал Сога. — С каких это пор ты стал Дзюмондзи?

Его настоящее имя было Акира Ямада, но оно всегда казалась ему слишком заурядным, слишком обыкновенным, поэтому он взял имя любимого велосипедиста.

— Звучит немного забавно, — сказал он.

— Забавно? Мягко сказано. Можно подумать, ты какой-то артист или художник… Впрочем, тебе всегда нравилось все необычное. Черт, а почему бы и нет? — Сога рассмеялся и сунул карточку в нагрудный карман пиджака. — Что ж, приятно было встретиться. Теперь будем держаться на связи, чаще видеться.

— Я с удовольствием, — с притворным энтузиазмом сказал Дзюмондзи.

Он с трудом мог поверить, что когда-то они были членами одной банды, гонявшей по городу на мотоциклах.

— Возникнут проблемы с взысканием долгов — обращайся, — добавил Сога. — Всегда поможем. Тебе ведь дополнительные кулаки не помешают, а?

— В случае чего обязательно позвоню, — пообещал Дзюмондзи. — Но суммы у нас чаще всего небольшие, так что в большинстве случаев справляемся своими силами. — Вообще-то основную массу его клиентов составляли мелкие людишки, которые, если надавить на них посильнее, могли просто исчезнуть и оставить тебя ни с чем. Но большинство из них были слабы, а на слабаков давить не стоить — им вполне достаточно мягкого напоминания. Успех в таком бизнесе, каким занимался Дзюмондзи, приходит к тем, кому удается найти правильный баланс между убеждением и принуждением.

— Ладно, поступай как хочешь. Но вот что я тебе скажу: уж больно ты весь чистенький да приглаженный. Даже и не знаю, что с тобой делать. — Сога потрепал его по щеке. — Впрочем, парень с мозгами тоже может пригодиться. Молодежь в наше время совсем тупая, оттого и жизнь чертовски трудная. Ну ничего, за несколько лет в банде все приходят в порядок.

Он кивнул в сторону своих помощников.

— А нет ли у тебя чего-нибудь, на чем можно было бы немного заработать? — спросил Дзюмондзи, возвращаясь в конце разговора к теме, которая всегда была у него на первом месте.

— Узнаю старину Акиру, — усмехнулся Сога и, внезапно посерьезнев, повернулся к своей машине, возле которой его ждали двое: парень с выбеленными волосами, очевидно водитель, и молодой крепыш, выполнявший, судя по всему, роль телохранителя.

Все трое сели в автомобиль и уехали. Дзюмондзи пожал плечами. Пользоваться услугами чужих бандитов он не собирался, но если появится шанс подзаработать, то почему бы и нет? В конце концов, денег слишком много не бывает.

На небольшой улочке за вокзалом Хигаси-Ямато находился полузабытый суси-ресторан, специализирующийся на торговле навынос. Грязный навес, замызганный фургончик, паренек, скребущий туалетной щеткой ведерко из-под риса. Другими словами, одно из тех заведений, которые давно привлекают внимание департамента здравоохранения. И вот над ним-то, если подняться по пропахшей запахами пищи лестнице, находился офис Дзюмондзи.

Он взошел по скрипучим ступенькам, толкнул тонкую фанерную дверь с белой табличкой «Центр миллиона потребителей» и перешагнул порог кабинета, оснащенного одним компьютером и несколькими телефонами. За двумя столами сидели скучающего вида молодой человек и женщина средних лет с торчащими во все стороны волосами, которые популярны у девчонок вдвое меньшего возраста.

— Что нового? — спросил Дзюмондзи.

— Обычное затишье после ленча, — ответил мужчина, которому было поручено попытаться отыскать след мужа Кунико. — Как я и говорил, ничего из этого не получится.

— Если увидишь, что поиски чреваты расходами, брось, — проинструктировал Дзюмондзи, и молодой человек облегченно вздохнул.

Похоже, он с самого начала понял, что дело бесперспективное, и особенно не старался. Женщина, только что рассматривавшая ярко-красные ногти, подняла голову и посмотрела на босса.

— Вы не будете возражать, если я уйду сегодня пораньше, сразу после пяти?

— Никаких проблем, — легко согласился Дзюмондзи.

Он уже давно подумывал о том, чтобы уволить ее и заменить кем-то помоложе, но в конце концов пришел к выводу, что толку от этого не будет. Эта, по крайней мере, умела цеплять клиентов на крючок. Тогда, может быть, избавиться от парня? Некоторое время Дзюмондзи сидел, глядя в окно и представляя себя на месте Кунико. Интересно, откуда она ожидает денег? В последние месяцы он думал только о деньгах, а потому обещание Кунико пробудило в нем любопытство. Рядом с вокзалом, за заросшим травой пустырем, где планировалось возвести новую многоэтажку, опускалось большое летнее солнце.

7

Вслушиваясь в доносящиеся со всех сторон тихие, влажные звуки, напоминающие шелест покачивающейся в тумане травы, но на самом деле издаваемые насекомыми, он думал о том, как не похоже все это на Сан-Паулу, где стрекотание кузнечиков вызывает ассоциацию с разносящимися в сухом летнем воздухе ударами колокола. Кадзуо Миямори сидел в высокой траве, пригнув голову и обхватив колени руками. Над головой снова закружила стайка москитов, но, хотя они уже покусали его голые руки и теперь собирались повторить атаку, Кадзуо не шевелился. Он сам назначил себе испытание и не собирался сдаваться при первых же трудностях. Кадзуо часто устраивал себе самые разные испытания, боясь, что без них быстро превратится в плохого человека.

Просидев без движения некоторое время, он понял, что слышит не только насекомых, но и тихое, спокойное течение воды. Это не было приятное журчание чистого ручейка или стремительный бег горной речушки; звук напоминал глухое клокотание плотной, густой, темной жижи. Кадзуо знал, что звук доносится из закрытой сточной канавы, по которой, ворча, движется мутный поток, несущий мусор и даже тела мелких зверьков.

Трава вдруг зашуршала от налетевшего порыва ветра, и ржавый ставень за его спиной застучал, задребезжал, как будто ожил. Этот одиночный звук напомнил, что там, в темноте, скрывается за ставнями пустое здание заброшенного цеха. Вчера он прижал ее к ставню… От одного лишь воспоминания по спине Кадзуо покатились капли холодного пота. Что он наделал? В какое чудовище превратился? Стоило только отказаться от испытаний, ослабить контроль — и он стал совсем другим человеком, гадким, отвратительным. Кадзуо сорвал стебелек лисохвоста и щелкнул по нему пальцем.

В 1953 году, когда возобновилась прерванная войной эмиграция, отец Кадзуо Миямори покинул префектуру Миядзаки и двинулся через океан в Бразилию. Благодаря содействию уже жившего там родственника, он получил работу на расположенной в пригороде Сан-Паулу ферме, принадлежащей выходцу из Японии. Отец Кадзуо мечтал сколотить состояние. Довольно скоро иллюзии рассеялись, и стало ясно, что между японцами, получившими образование в относительно либеральной послевоенной Японии, и более традиционалистски настроенными довоенными иммигрантами, испытывавшими в Бразилии настоящие страдания, есть большая разница. Проникшийся духом свободы отец Кадзуо оставил ферму и устремился в Сан-Паулу, где у него не было ни друзей, ни даже знакомых.

В Сан-Паулу он обратился не к соотечественникам, японским иммигрантам, а к бразильскому парикмахеру, который и принял его на работу в качестве ученика. К тридцати годам отец Кадзуо не только вступил во владение парикмахерской и полностью освоился в новой жизни, но и женился на красавице-полукровке, которых в Бразилии называют мулатками. В скором времени у пары родился сын, Роберто Кадзуо. Все шло хорошо, но в год, когда Кадзуо исполнилось десять, отец погиб в дорожной аварии, так что мальчик не успел ни научиться языку далекой родины, ни познакомиться как следует с ее культурой. Пожалуй, единственным, что оставил отец сыну, было японское гражданство и имя.

Закончив среднюю школу в Сан-Паулу, Кадзуо поступил на работу в типографию. Однажды он увидел постер такого содержания: «ТРЕБУЮТСЯ! РАБОЧИЕ В ЯПОНИЮ! ОГРОМНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ И ОТЛИЧНЫЕ ПЕРСПЕКТИВЫ!» Ему уже говорили, что бразильцам японского происхождения не требуется въездная виза и они сами могут определять срок нахождения в стране предков. Говорили, что тамошняя экономика на подъеме, что рабочих остро не хватает и устроиться не составляет труда.

Не спеша бросаться в омут с головой, Кадзуо порасспрашивал знакомого о положении в далекой Стране восходящего солнца и узнал, что Япония — наиболее динамично развивающееся государство в мире. В магазинах полным-полно самых разнообразных товаров, а недельный заработок больше месячного в Бразилии. Кадзуо всегда гордился своими японскими корнями и мечтал о том, чтобы когда-нибудь, если представится возможность, посетить родину отца.

Прошло еще несколько лет, и однажды Кадзуо случайно повстречал того самого знакомого, рассказывавшего ему о Японии. Тот только что вернулся в Бразилию, отработав два года на японском автозаводе, и теперь разъезжал по Сан-Паулу на новеньком сверкающем автомобиле. Кадзуо сразу проникся завистью к счастливчику. Экономическое положение в Бразилии было хуже некуда, и признаков улучшения не наблюдалось, так что, работая в типографии, о новой машине оставалось только мечтать. Кадзуо тут же решил, что отправляется за океан. Продержавшись два года, можно купить себе автомобиль, а если задержаться дольше, то и покупка собственного дома уже не будет казаться только мечтой. К тому же есть шанс пожить на родине отца.

Беспокоило лишь то, что мать может быть против такого приключения, но, когда Кадзуо рассказал ей о своих планах, она одобрила их без раздумий. Пусть он не знает ни языка, ни культуры, но в его жилах течет и японская кровь, и, конечно, соотечественники примут его как своего. Ей казалось, что все должно быть именно так — ведь это естественно. Да, конечно, есть бразильские японцы, которым удается посылать своих детей в колледжи, обеспечивая для них место в здешней элите, но у Кадзуо положение совсем другое. Он — сын парикмахера из бедного района города, и кому, как не ему, искать счастья за границей, чтобы потом, поднакопив деньжат, вернуться в Бразилию и добиться успеха уже здесь. Таким образом он пойдет по стопам человека, чей дух независимости живет в его крови.

Кадзуо попрощался с типографией, в которой отработал шесть лет, и спустя шесть месяцев сошел с борта самолета в аэропорту Нарита. То был знаменательный момент; он думал о своем отце, девятнадцатилетнем парне, приехавшем когда-то в совершенно незнакомую, далекую южноамериканскую страну. Кадзуо едва перевалило за двадцать пять, когда он прибыл в Японию с двухлетним рабочим контрактом.

Очень, очень скоро выяснилось, что на земле предков никому нет дела до того, какая кровь течет в его венах. Везде, начиная с аэропорта, на него смотрели как на гайдзина, иностранца, чужака, и такое отношение возмутило его. «Я же наполовину японец, — хотел крикнуть он. — Я гражданин Японии». Но для этих людей своим мог быть только тот, кто имел такие же черты лица и разговаривал на их языке.

В конце концов Кадзуо решил, что японцы вообще склонны судить о вещах по их внешним признакам и идея дружбы и братства, воспринимаемая его матерью как нечто само собой разумеющееся и включающая в себя родство или, по крайней мере, близость духовных основ, находит отклик и понимание лишь у немногих. В тот день, когда Кадзуо понял, что лицо и телосложение навечно обрекают его на статус гайдзина, сладкий дым надежд, связанных с Японией, развеялся. Ко всему прочему, и работа на фабрике оказалась еще менее интересной, чем работа в типографии в далекой Бразилии. Тяжелая, механическая, изнурительная, эта работа не только выматывала силы, но и подтачивала дух.

В поисках выхода Кадзуо решил рассматривать свое пребывание в Японии как духовное испытание — двухлетнюю проверку характера на прочность. Он поставил перед собой цель — скопить денег на машину. Его мать была истовой католичкой, но Кадзуо придерживался иной духовной дисциплины. Силы ему даст не Бог, а его собственная воля, самоконтроль, стремление к достигнутой цели. И все же прошлым вечером, впервые за долгое время, самоконтроль подвел его. Он сунул в рот травинку и поднял голову. По сравнению с Бразилией в небе почти не было звезд.

Вчера у него был выходной. На фабрике действовал пятидневный рабочий цикл — четыре рабочих дня и один выходной. Такой непривычный график сбивал внутренние биологические часы, настроенные на полноценный отдых в субботу и воскресенье. С нетерпением ожидая перерыва, Кадзуо одновременно испытывал сильное желание провести весь свободный день в кровати. Усталость давила еще и потому, что он впервые переживал дождливый сезон в Японии. Воздух был такой влажный, что даже густые курчавые волосы Кадзуо становились липкими, а смуглая кожа казалась безжизненной. Вывешенное для просушки белье оставалось сырым, а отсыревший дух бессильно жался к земле. В конце концов он решил съездить за покупками в городок, известный как Маленькая Бразилия и находящийся на границе двух префектур, Гунма и Сайтама. Быстрее всего добраться туда можно было бы на машине, только вот у Кадзуо не было ни машины, ни водительских прав. Оставался поезд или автобус, но поездка на них занимала почти два часа.

На Плаза-Бразилия Кадзуо заглянул в книжный магазин и долго стоял в проходе между стендами, листая спортивные журналы. Потом купил кое-какие продукты, чтобы приготовить дома бразильскую еду, и отправился в видеосалон. Когда пришло время возвращаться на фабрику, им уже вовсю овладела тоска по родине. Кадзуо скучал по Сан-Паулу, скучал по всему, что осталось там, по всему бразильскому. Решив задержаться еще немного, Кадзуо зашел в ресторанчик на углу и взял бразильского пива. Знакомых по фабрике здесь не оказалось, но он сидел с людьми, которые говорили на португальском, спорили о футболе, и чувствовал себя почти так же, как в каком-нибудь баре в его родном городе.

Для иностранных рабочих при фабрике имелось общежитие, в котором на двоих выделялась комната с крохотной кухней. Кадзуо жил с парнем по имени Альберто, но когда он, изрядно охмелевший после нескольких выпитых бутылок пива, возвратился около девяти вечера, приятеля не было. Наверное, Альберто вышел поужинать. Чувствуя приятную расслабленность, Кадзуо забрался на верхнюю койку и попытался уснуть.

Примерно через час его разбудили приглушенные звуки. Похоже, Альберто вернулся не один и теперь развлекался внизу с подружкой. Может, они и не заметили, что наверху кто-то спит, а если и заметили, то его присутствие нисколько не охладило их пыл. Кадзуо давненько не слышал стонов охваченной страстью женщины, и к тому времени, когда бедняга заткнул уши, было уже поздно — фитиль желания успел вспыхнуть. Он потратил немало сил, стараясь уберечь порох от случайных искр, но так и не сумел избавиться от фитиля. И как только тот поймал огонь — все, взрыв стал почти неизбежен. Кадзуо лежал на верхней койке, безуспешно пытаясь закрывать то уши, то рот, ворочаясь, потея и проклиная все на свете.

Подошло время собираться на работу. Альберто с подружкой поднялись, оделись и, не переставая смачно целоваться, вышли из комнаты. Кадзуо выждал еще несколько минут, потом спустился и, подгоняемый жаждой приключений, отправился на поиски женщины. Никогда в жизни он не испытывал такого возбуждения; желание переполняло его, распирало, кипело, требуя немедленного выхода. Пугало еще и то, что все налагаемые им на себя ограничения, все испытания твердости, все проверки стойкости и силы воли только усугубили положение и способствовали накоплению горючего материала. И все же каким страшным ни казался надвигающийся неумолимо взрыв, Кадзуо уже не мог остановиться.

Он шел по плохо освещенной улице, ведущей от общежития к фабрике. Улица представляла собой пустынную дорогу, с одной стороны от которой тянулись корпуса заброшенных предприятий, а с другой дешевые муниципальные дома. Мелькнула мысль, что если подождать здесь немного, то можно встретить кого-то из спешащих на работу женщин. Кадзуо знал, что большинство из них далеко не молоды, но сейчас это не имело никакого значения. И все же время шло, но никто не появлялся. Какая-то часть его испытала облегчение, но другая почувствовала острое разочарование, напоминающее то, которое охватывает упустившего дичь охотника. Он уже собирался повернуть назад, когда вдруг увидел торопливо идущую женщину.

Погруженная в свои мысли, она, казалось, ничего не замечала и, даже когда он вышел из темноты и заговорил с ней, не остановилась и не повернула головы. Вот почему он схватил ее за руку. Схватил просто так, машинально, не подумав о последствиях. Женщина рванулась в сторону, и Кадзуо даже в темноте увидел ужас в ее глазах. Как ни странно, такая реакция незнакомки не заставила его одуматься — наоборот, ему ужасно захотелось увлечь ее за собой, повалить на траву…

Собирался ли Кадзуо изнасиловать ее? Трудно сказать. Поначалу таких мыслей не было, и, может быть, ему хватило бы прикосновения, ощущения близости мягкого женского тела. Но она стала сопротивляться, и в нем вспыхнуло желание бросить ее на землю, прижать, вмять в траву… Вот тогда-то женщина и сказала, что знает его.

«Ты ведь Миямори, верно?» — произнесла она твердым, холодным голосом, и его сковал страх. Теперь, когда ее лицо было совсем близко, Кадзуо тоже узнал ее: это была высокая женщина, которая почти никогда не смеялась, та, которую он часто видел с другой, молодой и очень красивой. Иногда, глядя на нее, Кадзуо думал, что таким мрачным может быть только тот, кто страдает не меньше, чем он сам. Страх отступил, вытесненный чувством вины. Боже, он едва не совершил преступление.

Когда женщина неожиданно предложила встретиться еще раз, «только мы вдвоем», сердце его подпрыгнуло от радости. В какой-то момент ему показалось, что он уже влюблен в нее, несмотря на огромную разницу в возрасте. Но потом Кадзуо понял — женщина сказала бы что угодно, дала бы любое обещание ради того, чтобы избавиться от него, — и в нем всколыхнулась черная злость. Ему одиноко — что же в этом такого страшного? Чем он провинился? У него и в мыслях не было насиловать ее, он лишь хотел получить немного внимания и тепла. Подталкиваемый желанием и уже не контролируя себя, Кадзуо притянул женщину к себе и поцеловал.

Какой стыд. Вспомнив, как это случилось, он закрыл лицо руками. Но то, что произошло дальше, было еще хуже. Когда женщина оттолкнула его и побежала по дороге к фабрике, он испугался: что, если она расскажет обо всем начальству? Или сообщит в полицию? На фабрике уже ходили разговоры о каком-то маньяке, нападающем в темноте на одиноких работниц. Слухи добрались и до бразильцев, и некоторые из его соотечественниц только и шептались о насильнике, строя самые невероятные предположения насчет того, кто это может быть. Конечно, Кадзуо не имел к тем происшествиям никакого отношения, но как объяснить это испуганной женщине? Нужно остановить ее и извиниться.

Всю ночь он провел у фабрики. Потом начался дождь — тихий и мягкий японский дождь, всегда доводивший его почти до депрессии, — и Кадзуо вернулся в общежитие за зонтиком. Рано утром он снова был у входа, но когда она появилась, от нее словно дохнуло холодом. Ее нисколько не тронул тот факт, что он стоял перед ней весь промокший. Разочарованный, Кадзуо так и не смог внятно извиниться, не говоря уже о каких-то объяснениях. Да и с какой стати ей прощать его? Будь на ее месте его мать или подружка, Кадзуо убил бы любого, кто посмел бы сделать с ними то, что он сделал с ней. В конце концов решение пришло: просить прощения до тех пор, пока она не простит его. И он снова пришел на знакомое место. Пришел к девяти вечера и стал ждать, неподвижно притаившись в высокой траве. Шансов на то, что она придет, было мало, но Кадзуо собирался сдержать обещание.

Звук шагов едва не застиг его врасплох. Кто-то шел по дороге от автостоянки. Он приподнялся и увидел движущуюся в направлении фабрики высокую женскую фигуру. Едва узнав ее, Кадзуо почувствовал, как убыстрился пульс. Женщина уже прошла было мимо, но внезапно остановилась как раз напротив того места, где прятался он. Неужели? Неужели она действительно пришла, чтобы встретиться с ним? В нем встрепенулась надежда.

Но радость оказалась недолгой, и возбуждение схлынуло, когда Кадзуо увидел, как женщина достала что-то из сумочки и просунула в щель в бетонном покрытии над сточной канавой. Судя по звуку, который издал упавший предмет, это было что-то металлическое. Но что? Или, может быть, она сделала это намеренно, зная, что ее вчерашний обидчик где-то рядом? Нет, он был уверен, что она не заметила его. Поразмышляв, Кадзуо решил, что придет сюда рано утром, когда рассветет, и выяснит, что там лежит.

Подождав, пока она исчезнет из виду, Кадзуо поднялся и потянулся, разминая затекшую спину. Кровообращение восстановилось, и с ним вернулся зуд от укусов москитов. Расчесывая руку, он посмотрел на часы. До начала работы оставалось полчаса, так что надо поторапливаться. Мысль о том, что сейчас он увидит ее снова, наполнила его надеждой и страхом. Впервые за долгое время Кадзуо обнаружил в нудном испытании, на которое обрек себя сам, некое настоящее чувство.

________

Он увидел ее почти сразу, едва вошел в комнату отдыха. Она стояла у автомата с водой, перешептываясь с пожилой женщиной, одной из тех, с кем Кадзуо видел ее чаще всего. На ней были выцветшие джинсы и застиранная джинсовая рубашка. Руки она скрестила на груди. Ничего нового, все как обычно, та же невзрачная одежда, что и всегда, но Кадзуо поразила произошедшая в ней перемена.

— Доброе утро, — пробормотал он, но женщина сделала вид, что не услышала.

Ее подруга, однако, улыбнулась и ответила ему кивком. Эта другая считалась одной из лучших работниц на фабрике, и даже бразильцы называли ее Шкипером. Ему захотелось сказать им что-нибудь, попытаться завязать разговор, но пока он вспоминал подходящие случаю японские слова, женщины перешли в раздевалку. Разочарованный, Кадзуо последовал за ними и, найдя вешалку, на которой висела его рабочая одежда, быстро переоделся и присоединился к собравшейся, как обычно, в углу группе бразильцев. Потом, стараясь держаться незаметно, закурил и бросил взгляд в сторону женщин.

В раздевалке не было ни перегородки, ни даже занавески, только ряды комбинезонов, так что наблюдению ничто не препятствовало. Он увидел ее твердый, суровый профиль, глубокие морщинки, пролегшие от крыльев носа к уголкам рта. Женщина была даже старше, чем ему казалось, примерно одного возраста с его матерью, которой недавно исполнилось сорок шесть. Кадзуо никогда не встречал настолько закрытой женщины, мысли которой никоим образом не отражались на ее лице. Конечно, ему больше нравились оставшиеся в прошлом молоденькие красотки, но сейчас его странным, непостижимым образом тянуло к этой загадочной немолодой женщине.

Она наклонилась, снимая джинсы. Пальцы с зажатой в них сигаретой мелко-мелко задрожали, и Кадзуо на секунду опустил глаза, но почти тут же, не удержавшись, снова поднял голову. Она смотрела прямо на него. Теперь на ней были бесформенные рабочие штаны, а джинсы лежали под ногами. Кадзуо покраснел от смущения, словно застигнутый врасплох мальчишка, но вдруг понял — женщина смотрит не на него, а сквозь него. Ее лицо не выражало ровным счетом никаких чувств. Что-то изменилось в ней, что-то произошло, и даже ее злость к нему как будто растворилась без следа. Она не думала о нем вообще, не замечала, и это было еще хуже.

Обе женщины вернулись в комнату отдыха, однако задерживаться не стали, а направились к входу в цех. Когда они проходили мимо, Кадзуо коротко взглянул на иероглифы, изображенные на ее нашивке. Потом, когда в комнате уже почти никого не осталось, потянул за рукав одного из бразильцев, знавшего японский.

— Прочитай, что здесь написано.

— Масако Катори, — ответил знакомый.

— Спасибо, — сказал Кадзуо.

— Понравилась? — рассмеялся тот. — По-моему, для тебя немного старовата, а?

Мужчина этот уехал из Японии в Бразилию более тридцати лет назад, но недавно вернулся, потому что потерял работу дома.

— Я ей задолжал, — серьезным тоном ответил Кадзуо.

— Деньги?

Если бы все было так просто, подумал Кадзуо, направляясь вслед за остальными вниз.

С той минуты, как он узнал ее имя, она стала для него особенной. Пробивая карточку учета, Кадзуо заметил, что выходной у нее приходится на каждую субботу. Заметил он и то, что накануне она отметилась только в 11.59, то есть чуть не опоздала. Но кроме этого обстоятельства, того, что она едва не опоздала на работу из-за него, их ничто больше не связывало. Взгляд Кадзуо наткнулся на пару высовывавшихся из-под полки бесформенных туфель на резиновой подошве, и он подумал, что они, должно быть, еще хранят ее тепло.

Торопливо вымыв и продезинфицировав руки, Кадзуо миновал контрольный пункт санитарного инспектора и спустился по лестнице, зная, что женщины уже стоят перед закрытыми пока дверьми. В рабочей одежде все они выглядели одинаковыми, в прорезях между маской и шапочкой были видны только глаза, и все же, скользнув взглядом по вытянувшейся очереди, он обнаружил Масако совсем близко, чуть впереди. Она смотрела на что-то, похоже на синие пластиковые мешки, предназначенные для сбора мусора. Что же могло привлечь ее внимание? Вытянув шею, Кадзуо заглянул в мешок, но там не было ничего, кроме остатков пищи. Когда он снова посмотрел на Масако, она ответила холодным взглядом.

— Извините, — сказал он, решив поговорить с ней хотя бы сейчас.

— Что?

Ее голос из-за маски звучал приглушенно.

— Я… мне жаль… — Это были единственные слова, которые удалось вспомнить. — Я хочу… поговорить, — добавил, запинаясь, Кадзуо.

Но прежде чем он успел продолжить, Масако отвернулась, всем своим видом выражая нежелание общаться. Кадзуо растерянно замолчал. Почему она так упорно отказывается хотя бы выслушать его? Ведь он всего лишь пытается объясниться. Кадзуо чувствовал себя самым несчастным человеком на свете.

Двери открылись, и рабочие потянулись в цех, во второй раз минуя санитарного инспектора. Дальше путь Кадзуо лежал в кухню, поскольку его обязанности заключались в подвозке продуктов к конвейерной линии.

Странно, но работа, всегда казавшаяся ему утомительно-однообразной, сегодня как будто превратилась в забаву. Кадзуо предстояло подвозить к конвейеру застывшие глыбы холодного риса. От его проворства зависела в некоторой степени работа всех остальных, поскольку из-за несвоевременного подвоза риса могла остановиться целая линия. Но в то же время это означало, что у него будет возможность чаще видеть Масако, которая вместе со своей подругой стояла возле раздаточной машины. Доставив первую порцию риса, он услышал громкий женский голос.

— Побыстрее, — говорила Шкипер. — Пора начинать.

Кадзуо поднял с тележки тяжелый чан и вывалил рис в машину. Занятая своим делом — она передавала подруге пластиковые контейнеры, — Масако даже не подняла головы, и Кадзуо, задержавшись на пару секунд, попытался рассмотреть ее с близкого расстояния. Даже не видя ее глаз, он сразу понял, что она чем-то обеспокоена. Шкипер тоже держалась не так, как всегда, не кричала, не шутила. Похоже, обеих что-то угнетало. И еще Кадзуо заметил, что у конвейера нет двух их подруг, красивой и толстушки.

8

— Где это ты была? — приветствовал ее знакомый голос, услышать который здесь и сейчас Йоси никак не ожидала.

Она только что вернулась домой и чувствовала себя совершенно измотанной. Сбросив туфли, Йоси вбежала в дом, уже зная, что увидит свою старшую дочь, Кадзуи. Она никогда и никому не говорила о том, что вообще-то у нее две дочери. Причина, заставлявшая не упоминать о старшей, заключалась в том, что собственный ребенок не вызывал у матери ничего, кроме неприязни.

Кадзуи шел двадцать первый год. В восемнадцать лет она бросила школу и сбежала из дома с мужчиной старше себя и с тех пор не подала ни единой весточки. И вот теперь после трехлетнего отсутствия дочь вернулась. Йоси шумно вздохнула-к естественному облегчению при виде дочери примешивалась настороженность: какие новые проблемы сулит неожиданный визит. После всего, что уже принес день, ей никак не хотелось каких-то сюрпризов. Она внимательно посмотрела в лицо Кадзуи, стараясь не выдать охватившее ее беспокойство.

Выкрашенные в каштановый цвет прямые волосы спадали почти до пояса, а рядом с Кадзуи стоял, вцепившись в эти самые волосы и вытаращив на Йоси большие темные глаза, маленький мальчик. Наверное, тот ребенок, слухи о котором дошли до нее года два назад, ее первый внук. Малыш был полной копией своего никчемного папаши и не вызывал никаких симпатий: худенький, бледный, с засохшей на щеке полоской соплей. Отец мальчишки был безнадежным неудачником, болтавшимся без дела по кварталу, не способным удержаться на работе, и вот теперь его сын смотрел на Йоси с таким видом, как будто знал, о чем она думает.

— Где же ты была все это время? — спросила Йоси. — Даже ни разу не позвонила, а теперь вот объявилась и хочешь, чтобы я еще радовалась?

Возможно, получилось резче, чем хотелось бы, но у нее уже не было сил ни на нежности, ни на злость. По-настоящему беспокоило Йоси только то, что ее вторая дочь может закончить так же, как старшая сестра. Если Кадзуи вернулась навсегда, то рано или поздно Мики обязательно попадет под ее влияние.

— Что ты хочешь этим сказать? «Где ты была?» Дочь вернулась домой, где не была три года, и это все, что ты можешь спросить? А где «добро пожаловать домой»? Где «как я рада тебя видеть!» Посмотри — перед тобой твой внук!

Высокие и тонкие как ниточки брови — такие Йоси часто видела у школьниц — поднялись еще выше и драматически изогнулись. Кадзуи все еще старалась следовать моде тинейджеров, но тяжелая жизнь уже наложила на ее лицо заметные следы. Впрочем, и одежда выглядела не лучше — дешевые, поношенные и даже немного засаленные тряпки.

— Мой внук? Я даже не знаю, как его зовут, — с неприязнью ответила Йоси.

— Исси. Ну, как того дизайнера.

— Никогда о нем не слышала.

— Отлично! Так-то ты меня встречаешь! И это после трех лет разлуки! — Тон дочери становился все более агрессивным, что напомнило Йоси старые, но отнюдь не добрые времена. — Да и вообще, что это с тобой? Выглядишь хуже некуда.

— Я работаю в ночную смену.

— И что, только возвращаешься домой?

— Нет, заходила к подруге.

Она лишь теперь вспомнила о мешках, которые принесла с собой домой. Йоси подняла тяжелый черный пакет и быстро отнесла его в кухню.

— Когда же ты спишь? Будешь так много работать, долго не протянешь, — с притворной заботой сказала Кадзуи.

Йоси хорошо помнила, как старшая дочь отказывалась присматривать за бабушкой — в этом отношении Мики уже пошла по ее стопам, — что и послужило одной из причин того, что она ушла из дома. Да только что толку ворошить старое… Ну почему мир устроен так, что все неприятности, проблемы и трудности обрушиваются на человека разом? Йоси всегда, при любых обстоятельствах, старалась оставаться терпеливой и сдержанной, но вынести спокойно и покорно свалившуюся на голову беспутную дочь, эту грубую и ленивую неряху, было выше ее сил.

— А кто же, по-твоему, будет присматривать за твоей бабушкой? Если я перейду на дневную работу, она будет оставаться совсем одна. Тебе ведь нет до этого никакого дела, верно? Ты никогда пальцем не шевельнула, чтобы помочь мне.

— Ладно, перестань. — Кадзуи недовольно поморщилась. — Хватит.

— Если я работаю в ночную, то только потому, что другого выхода нет. Кстати, как она там?

Йоси заглянула в заднюю комнату. Утром она уехала к Масако, едва успев покормить свекровь завтраком и сменить подкладку, и сейчас ею вдруг овладело беспокойство. В комнате было полутемно, и старуха лежала очень тихо, но явно не спала и, похоже, прислушивалась к разговору.

— Извините, я припоздала, — бросила в ее сторону Йоси.

Больная фыркнула, потом раздраженно протянула:

— Где ты была? Я уж подумала, что меня оставили умирать.

В ней вдруг всколыхнулась злость. Почему все такие эгоисты? Почему думают только о себе? Или считают, что я робот?

— Вот и прекрасно! Уж я бы не расстроилась! — закричала она. — Если бы ты протянула ноги, я бы разрезала тебя на кусочки и выбросила вместе с мусором! И начала бы с головы!

И тут же, словно уже давно ждала чего-то в этом роде, старуха расхныкалась, громко и жалобно, хотя и без слез. Вероятно, не сумев выдавить их из себя, она добавила пару строчек из сутры — ради того же эффекта.

— Вот ты и показала свое настоящее лицо, — ныла больная. — Теперь мы знаем, какая ты на самом деле. Жестокая! Только с виду такая тихая и добрая, а в душе — чистое зло. Господи, я живу под одной крышей с дьяволом!

А мы знаем, кто на самом деле ты, подумала Йоси, с затухающей яростью глядя на выцветший цветочный рисунок, украшавший тонкое летнее одеяло. Впрочем, злость быстро спала, и она уже жалела о собственной несдержанности. Зачем все это? И почему? Похоже, случившееся сильно на нее повлияло. А виновата Масако, которая вовлекла ее в эту грязную историю. Хотя нет, виновата прежде всего Яои, убившая собственного мужа. Но виновата и она сама, потому что из-за денег согласилась помочь им. Да, вот в чем главная причина: все из-за того, что у нее нет денег.

Кадзуи, молча слушавшая перебранку двух женщин, подняла голову.

— Хватит вам. Что толку кричать друг на друга, если это все равно ничего не решит.

— Тут ты права, — устало согласилась Йоси, физически ощущая, как уходит напряжение, и вернулась в гостиную, что, впрочем, не спасло ее от стонов и причитаний старухи.

— Я уже сменила подкладку, — сказала Кадзуи, решившая, похоже, взять на себя роль умиротворителя.

— Неужели? Спасибо.

Йоси села к столу. На полу валялись разбросанные мальчиком крошечные игрушечные машинки. Она раздраженно собрала в кучку миниатюрные «скорые» и полицейские патрульные и задвинула их под стол. Ребенок, к счастью, ничего не заметил, потому что ушел играть в комнату Мики.

— Ты обращалась к кому-нибудь за помощью? — спросила Кадзуи. — К городским властям? Они могли бы присылать кого-то, у них же есть для этого специальная служба.

— Я узнавала, но все, на что можно рассчитывать, это три часа в неделю. За это время и покупки сделать не успеешь. — От усталости и недостатка сна разболелась голова, но Йоси все же собралась и заставила себя задать вопрос, который вертелся в голове с самого начала. — Так все же зачем ты вернулась?

— Ну… — Кадзуи медленно облизала губы, и Йоси сразу вспомнила, что дочь делала так всегда, когда собиралась соврать. — Отец Исси отправился в Осаку. Нашел там работу. Я тоже собираюсь подыскать себе что-нибудь. Вот и подумала, что, может, ты одолжишь мне немного денег.

— У меня нет денег. Если он уехал в Осаку, то почему вы здесь? Почему не поехали с ним? Почему вы не живете вместе?

— Да потому что я не знаю, где он, — ответила, глядя в сторону, Кадзуи.

Йоси молча уставилась на дочь. Так вот в чем дело. Он сбежал от нее, бросил, и она приползла домой вместе со своим ребенком. Но как жить впятером в крохотном доме, где и троим едва хватает места?

— Раз уж собралась работать, то почему бы тебе не отдать его в детский сад? — спросила она, чувствуя что-то похожее на панику.

— И отдам, но только сейчас мне нужны деньги. Хотя бы немного. — Кадзуи протянула руку. — Пожалуйста. Ты же наверняка что-то откладываешь. Я тут поговорила с соседкой, пока ждала тебя, так вот она сказала, что эти старые дома скоро снесут, а на их месте построят новую многоэтажку. Может быть, тогда и мы могли бы жить с вами?

— А что же мне делать, пока они будут строить?

— Мама, пожалуйста! — вскрикнула дочь. — Ты получаешь пособие и зарплату, а Мики могла бы и подработать. И нас они тоже обязаны как-то обеспечить. Пожалуйста! Мне даже не на что купить Исси гамбургер!

В ее голосе появились жалобные нотки, в глазах заблестели слезы. Мальчик вышел из комнаты Мики и с удивлением уставился на плачущую мать. Йоси опустила руку в карман и вынула деньги, которые взяла из бумажника Кэндзи, двадцать восемь тысяч йен.

— Вот, возьми. На ближайшее время должно хватить. У меня самой ничего нет — пришлось занимать, чтобы заплатить за школьную экскурсию.

— Ты просто спасла мне жизнь, — сказала Кадзуи, убирая деньги во внутренний карман. Получив то, ради чего пришла, она не стала задерживаться и поднялась. — Ладно, я иду искать работу.

— Где ты живешь? — спросила Йоси.

— В Минами-Сендзю, но это очень далеко, а если ездить на поезде, то никаких денег не хватит.

Она вышла в прихожую, сунула ноги в дешевые сандалии на пробковой подошве и открыла дверь.

— А что делать с ним? — крикнула вслед дочери Йоси.

Кадзуи нехотя повернулась.

— Мне неприятно просить, но не могла бы ты присмотреть за ним какое-то время?

— Нет, подожди…

— Пожалуйста! Я скоро вернусь и заберу его.

Кадзуи говорила так, словно речь шла о каком-нибудь чемодане. Она переступила порог, и мальчик, только теперь поняв, что мать уходит, впервые открыл рот.

— Мама, куда ты?

— Исси, будь хорошим мальчиком и слушайся бабушку. Я скоро приду.

Дверь закрылась. Йоси молчала. С самого начала она подозревала, что дело закончится чем-то в этом роде, так что особенно не удивилась. Судя по тому, с какой легкостью и быстротой Кадзуи покинула дом, никакой вины она за собой не чувствовала. Просто пришла, оставила то, что сковывало ее свободу, в грязном, неуютном домишке, и поминай как звали. Вот бы и мне так, с завистью подумала Йоси.

— Мама, мама, — заныл мальчик, роняя игрушку.

— Иди сюда, бабушка возьмет тебя на колени, — сказала Йоси, протягивая к нему руки.

— Нет! — взвизгнул малыш и, с недетской силой оттолкнув ее, в слезах бросился на пол.

Между тем из задней комнаты по-прежнему доносились всхлипы больной старухи.

Когда же это все закончится? — спрашивала себя Йоси, снова собирая рассыпанные по татами игрушки. Убрав их, она легла, закрыла глаза и прислушалась. Мальчик вскоре притих и только негромко бормотал что-то себе под нос. По-видимому, он уже привык оставаться с чужими людьми, но все равно Йоси не чувствовала в себе жалости к несчастному ребенку. Ей было жаль себя. Она вдруг поняла, что по щекам катятся слезы. Хуже всего было то, что она так бездумно отдала дочери деньги, которые взяла из бумажника бедняги Кэндзи. Йоси знала, что пересекла некую запретную черту и что возврата уже нет — возможно, что-то похожее почувствовала и Яои, когда убила мужа.

Несмотря на бурные протесты Мики, Йоси удалось оставить мальчика дома и даже вовремя приехать на фабрику. Масако ожидала ее в комнате отдыха. Некоторое время обе женщины стояли молча. Не выражавшее никаких чувств лицо Масако словно превратилось в суровую маску. Может быть, это и есть настоящая Масако, думала Йоси, с некоторым страхом глядя на подругу. Впрочем, сама она, наверное, выглядела нисколько не лучше.

— Как себя чувствуешь? — спросила наконец Масако.

Выражение ничуть не изменилось, но голос прозвучал мягко.

— Ужасно, — ответила Йоси, зная, что ничего не может объяснить.

Да и нелегко признаться, что к тебе вдруг пожаловала непутевая дочь, что она забрала у тебя последние деньги и ушла, подбросив трехлетнего ребенка.

— Поспала? — Масако всегда задавала только короткие, по существу, вопросы. Поспать не удалось, но Йоси все же кивнула. — А мешки?

— Выбросила по пути сюда.

— Спасибо. Я знала, что ты справишься. Меня беспокоит Кунико.

— Понимаю.

Йоси огляделась по сторонам. До начала смены оставалось совсем немного времени, а их сообщница так и не появилась.

— Ее здесь нет, — подтвердила Масако.

— Должно быть, не смогла. Не у каждого такие крепкие нервы…

— Боюсь, придется ее навестить.

— Пожалуй.

— По-моему, она немного меня боится, — добавила Масако.

— Нельзя допустить, чтобы Кунико проболталась, — заметила Йоси, рассеянно глядя на автомат с водой, извещавший о том, что у него нет мелочи.

Если кто-то узнает, им всем конец. По спине пробежал холодок страха. Замигала сигнальная панель.

— Но она ведь тоже участвовала, так что, думаю, в полицию не побежит. С другой стороны, Кунико слаба, а это всегда опасно.

Масако замолчала. На лбу явственно проступили две глубокие морщины.

— Ладно, решай сама, — сказала Йоси и тут же, не удержавшись, добавила: — Как ты думаешь, Яои сможет раздобыть деньги?

Вообще-то она привыкла всегда и во всем, на работе и дома, рассчитывать только на себя, но сейчас ей хотелось переложить проблемы на плечи подруги. Если Масако возьмет все на себя, ей не о чем будет беспокоиться, кроме как о деньгах.

— Мы уже договорились. Она попросит у родителей. А завтра обратится в полицию. Напишет заявление.

Женщины еще перешептывались, когда с ними поздоровался один из проходивших мимо бразильских рабочих. Кто-то из его предков был, наверное, японцем, но телосложение выдавало в молодом человеке чужака. Йоси ответила на приветствие, но Масако явно умышленно сделала вид, что не заметила его.

— Зачем ты с ним так? — Йоси укоризненно покачала головой, огорченная грубостью подруги.

— Как?

— Могла бы сказать пару слов.

Она посмотрела вслед парню, который, постояв несколько секунд в замешательстве, скрылся в раздевалке. Масако не ответила и тут же сменила тему.

— Знаешь, где живет Кунико?

— Нет, но, по-моему, где-то в Кодайре.

Масако прикрыла глаза, и Йоси представила, как в голове у подруги разворачивается карта города и появляется план действий. Для нее это просто работа, подумала она. Работа, которую надо сделать быстро и хорошо. Впрочем, Йоси тут же одернула себя, напомнив, как быстро она сама подавила угрызения совести, когда речь зашла о деньгах. Ей стало так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю.

— Знаешь, — прошептала она, — мы все катимся прямиком в ад.

— Ты права. — Масако невесело усмехнулась и кивнула. — Это то же самое, что съезжать с горки без тормозов.

— Хочешь сказать, что остановиться уже невозможно?

— Нет, остановка будет… когда во что-нибудь врежешься.

«Во что же врежемся мы? — подумала Йоси. — Что ожидает нас за поворотом?» Она невольно передернула плечами.

Вороны

1

Яои чистила на кухне картошку к обеду, когда в окно вдруг ударил луч света. Она вскинула руку, защищая глаза, и тут же отвернулась. Каждый год, летом, в самые длинные дни, наступал короткий период, когда клонящееся к закату солнце заглядывало на несколько минут через окно в ее кухню. Сейчас Яои сочла появление солнца знаком того, что боги обратили на нее свое внимание. Свет был такой яркий, что напоминал луч лазера, направленный некими высшими силами специально для того, чтобы выжечь в ней все плохое — то есть фактически убить ее, потому что смерти Кэндзи желала не только ее душа, но и каждая клеточка тела.

И все же эти мысли обитали только в небольшой части сознания; в целом же оно успешно убеждало ее в том, что Кэндзи просто исчез, растворился во тьме, после того как они положили его тело в машину Масако. Когда дети спрашивали об отце, Яои часто затруднялась с ответом, ловя себя на том, что и сама плохо представляет, что случилось с ним там, в густом мраке ночи. Прошло всего лишь три дня, но — по каким-то непонятным ей причинам — воспоминание о том, как она задушила мужа, становилось все слабее и бледнее.

Все еще избегая солнечного света, Яои задернула хлопчатобумажные занавески и на мгновение остановилась, закрыв глаза, чтобы они привыкли к полутьме. Она старалась занять себя домашней работой, уходом за детьми, чем угодно, чтобы только не думать и не вспоминать, но тревога не проходила, и в голове как будто постоянно возникали и лопались пузырьки беспокойства. В данный момент самый большой, только что появившийся пузырь имел вполне определенное имя: Кунико.

Кунико появилась у нее накануне, во второй половине дня, и, разумеется, как снег на голову.

— Яои?

Она узнала голос по интеркому и открыла дверь. На Кунико было короткое белое мини-платье без рукавов и белые же босоножки на высоком каблуке. Модный наряд, однако, никак не смотрелся на бледном, дряблом теле.

— Кунико? — пробормотала она, удивленная неожиданным визитом.

Хотя детей дома и не было, Яои все же не горела желанием приглашать нежданную гостью в дом.

— А ты очень хорошо выглядишь, — заметила Кунико, театрально поднимая брови.

Тон был явно рассчитан на то, чтобы ясно дать понять — ей все известно. У Яои вдруг возникло неприятное ощущение, как будто она съела что-то несвежее. Впрочем, учитывая обстоятельства, этого, наверное, и следовало ожидать.

— Спасибо. Я могу тебе чем-то помочь? — Она все еще стояла у порога. — Что-то случилось?

— Ну, тебя уже несколько дней нет на работе, вот я и решила заглянуть, узнать, как ты.

— Очень любезно с твоей стороны.

Интересно, что она задумала? Кунико вовсе не относилась к числу заботливых подруг, готовых пожертвовать свободным временем ради бесцельного визита. Яои попыталась прочитать что-то в ее глазах, но увидела лишь густую черную линию контурного карандаша. Между тем гостья взялась за ручку двери, показывая, что не намерена уходить с пустыми руками, и совершенно игнорируя очевидное нежелание хозяйки впускать ее в дом.

— Не против, если я войду?

Выбора не оставалось, и Яои отступила в сторону. Едва войдя в прихожую, Кунико с нескрываемым любопытством огляделась.

— Так это здесь ты его убила? — спросила она, понизив голос до драматического шепота.

— Что?!

Кунико посмотрела ей прямо в глаза.

— Я спросила, здесь ли ты убила своего мужа.

На фабрике она всегда играла роль младшей подруги и разговаривала почтительным тоном, но сейчас, стоя перед изумленной и обескураженной Яои с неприятной ухмылкой на губах, казалась совсем другим человеком.

— Я не понимаю, о чем ты, — пробормотала наконец Яои, чувствуя, как потеют от страха ладони.

— Не изображай передо мной дурочку. И не забывай, что это я распихала по мешкам его вонючие куски, а потом развезла их по всему городу.

Силы вдруг покинули Яои. «Жаль, что здесь нет Масако, — с горечью подумала она, — посмотрела бы, к чему привело ее решение довериться этой женщине». Тем временем Кунико сбросила босоножки и прошлась по деревянному полу босыми ногами.

— Так где это случилось? Здесь? Знаешь, в газетах все время печатают фотографии с мест преступлений. Говорят, после убийства ненадолго остается что-то вроде ауры.

Гостья и не догадывалась, что стоит на том самом месте, где расстался с жизнью Кэндзи. Собрав остатки решимости, Яои встала перед ней, твердо решив, что не пропустит гостью дальше.

— Зачем ты пришла? Только не говори, что просто так, от нечего делать.

— Жарко. Почему ты не включаешь кондиционер? — Отодвинув хозяйку в сторону, Кунико, не дожидаясь приглашения, прошла в маленькую гостиную. Яои не включала кондиционер из экономии, и в комнате действительно было душно. — От этого богатым не станешь.

Яои с опозданием подумала о том, что окна открыты и разговор может легко стать достоянием соседей, а потому поспешно включила кондиционер и стала закрывать окна. Расположившись на диване, поближе к потоку прохладного воздуха, Кунико с интересом наблюдала за суетящейся подругой. На лбу у нее уже выступили крупные капли пота.

— А теперь говори, зачем пришла.

Яои не стала садиться, а остановилась в паре шагов от дивана, скрестив руки на груди.

— Должна признать, ты меня шокировала, — едва ли не с презрением сказала Кунико. — Такая аккуратная, такая чистюля, такая умница, и на тебе — взяла да и убила мужа. То есть, конечно, в душу никому не залезешь, но все-таки… прикончить отца своих детей… это что-то, верно? А что будешь делать, если они когда-нибудь узнают о том, что мамочка задушила их дорогого папочку? Ты об этом подумала?

— Хватит! Прекрати! Я не хочу об этом слышать! — закричала Яои, закрывая ладонями уши.

Кунико проворно вскочила с дивана и схватила ее за руку. Пальцы у нее были влажные. Яои попыталась вырваться, но Кунико была значительно сильнее.

— Ты, может, и не хочешь, но придется. Понятно? Я заставлю тебя выслушать. Я держала куски твоего мужа точно так, как сейчас держу тебя, и запихивала их в мешки для мусора. Ты хоть представляешь себе, каково это? Представляешь?

— Да… представляю… — пробормотала Яои.

— Нет, не представляешь!

Кунико схватила ее за другую руку.

— Перестань! — взмолилась Яои, но влажные пальцы сжимались все сильнее.

— Ты ведь знаешь, что они с ним сделали? Знаешь? Они разрезали его на куски! Знаешь, что это такое? Знаешь, как это было трудно? Ты ведь почти и не видела его после того, как убила. А я… я видела. И только богу известно, сколько раз меня выворачивало наизнанку от одного его вида… запаха… всего! Ужасно! Ужасно! Я не забуду это до конца жизни, до самого последнего дня.

— Пожалуйста, пожалуйста, хватит! Не надо больше! — просила Яои.

— Не надо больше? Но ведь это еще не все, и я заставлю тебя услышать остальное! Думаешь, я сделала это потому, что должна тебе что-то? Оказала любезность? Посочувствовала?

— Мне очень жаль, — пробормотала Яои, бессильно опускаясь на пол и сжимаясь в комок, как побитая собачка.

Кунико наконец разжала пальцы и презрительно рассмеялась.

— Ладно, я пришла сюда не для этого. Мне нужно знать, действительно ли ты собираешься расплатиться со мной и Йоси.

— Да… конечно… я заплачу вам.

Так вот почему она здесь. Яои перевела дыхание. Ее гостья подошла к кондиционеру и подставила ладони под струю воздуха. Наблюдая за ней, Яои подумала, что Кунико наверняка врала, когда говорила, что ей двадцать девять. Определенно больше. Может быть, даже больше, чем самой Яои. А если женщина обманывает подруг в такой мелочи — она никудышная подруга.

— Когда? — спросила Кунико.

— У меня сейчас нет денег. Я собираюсь занять у родителей, а на это нужно время.

— И я действительно получу сто тысяч йен?

— Масако сказала, что так… — Яои пожала плечами. — Что-то вроде этого.

Услышав имя Масако, Кунико положила руки на свой кругленький животик и недовольно поморщилась.

— И сколько же ты собираешься заплатить ей?

Голос ее вдруг огрубел почти до хрипоты.

— Она сказала, что ей ничего не нужно.

— Что-то я ее не понимаю. — Кунико недоверчиво покачала головой. — Кем она себя мнит? Откуда такое высокомерие?

— Но без нее…

— Да-да, знаю, — нетерпеливо прервала ее Кунико. — И все равно… Вот что, ты не могла бы дать мне больше? Скажем, пятьсот тысяч?

Яои с усилием сглотнула. Как реагировать на столь неожиданное требование?

— Я… у меня нет сейчас таких денег.

— Когда будут?

— Нужно поговорить с отцом. Это займет пару недель, может быть больше. И я не смогу выплатить всю сумму сразу. Только частями.

Она не хотела брать на себя никаких обязательств. Что, если Йоси, узнав о требованиях Кунико, попросит столько же и для себя?

— Ладно, — подумав, согласилась Кунико. — Детали можно будет уточнить позже. А пока подпиши, пожалуйста, вот это.

Она достала из виниловой сумочки какой-то документ и положила его на обеденный стол.

— Что это? — с опаской спросила Яои.

— Поручительство.

Кунико пододвинула стул, села и закурила сигарету с ментолом. Яои поставила перед ней пепельницу и неуверенно взяла бумагу. В документе шла речь о кредите, выданном неким «Центром миллиона потребителей» под сорок процентов годовых. В напечатанном мелким шрифтом примечании говорилось об «общей ответственности» и еще о чем-то столь же мало понятном. Графа «поручитель» оставалась пустой. Сделанный карандашом кружок указывал, где именно Яои должна поставить подпись.

— А почему ты хочешь, чтобы я это подписала?

— Мне просто нужно чье-то имя. Не беспокойся, тебе ничто не угрожает. Ты просто выступаешь поручителем. Мой муж тоже исчез, так что его надо кем-то заменить. Теперь мы с тобой вроде как в одной лодке. Мне сказали, что подойдет любой… даже убийца.

Яои нахмурилась.

— Твой муж исчез? Как это? Что ты имеешь в виду?

— Не твое дело. Но я, по крайней мере, никого не убила.

Кунико ухмыльнулась.

— Но… я не знаю…

— Послушай, ты не берешь на себя никаких финансовых обязательств. Это же пустая формальность. Главное — чтобы ты заплатила мне пятьсот тысяч. Ну давай же, подписывай.

Поддавшись ее напору и желая как можно скорее избавиться от нахальной гостьи — в конце концов, дети должны вот-вот вернуться, — Яои подписала документ.

— Вот, возьми.

— Спасибо, — сказала Кунико и, потушив недокуренную сигарету, поднялась. Яои проводила ее в прихожую. Надев босоножки и уже открыв дверь, Кунико обернулась, как будто забыла что-то важное. — А как это у тебя получилось? Что ты чувствовала? Легко убить человека?

Яои молчала, глядя на белое платье Кунико с проступающими на нем пятнами пота. Только сейчас, слишком поздно, она поняла, что стала жертвой самого обычного шантажа.

— Так как оно было? — не унималась Кунико.

— Не знаю, — прошептала Яои.

— Знаешь, знаешь. Расскажи. Ну же.

— Тогда я думала только о том, что он это заслужил, — едва слышно прошептала Яои. Не сводя с нее глаз, Кунико сделала шаг назад, оступилась и, чтобы не упасть, ухватилась за край шкафа. — Это произошло здесь. На этом самом месте. Яои постучала ногой по полу. Глаза у Кунико расширились, она попятилась, и Яои поняла: то, что она совершила, напугало даже ее толстокожую гостью. Но какой же бесчувственной стала она сама!

— Когда собираешься на работу? — спросила Кунико, выпрямляясь и пытаясь вернуться в прежнюю роль.

— Не знаю. Хотела бы поскорее, но Масако считает, что мне лучше оставаться пока дома.

— Масако, Масако, Масако! Вы двое, случайно, не лесбиянки?

Кунико повернулась и, не говоря больше ни слова, вышла из дома.

«Убирайся, свинья!» — подумала Яои, провожая ее взглядом с того самого места, где три дня назад задушила собственного мужа.

Она закрыла дверь, вернулась к телефону и позвонила Масако. Ей хотелось обсудить случившееся, но когда из трубки послышались гудки, она положила ее на рычаг. Подруге вряд ли понравится, что она совершила очередную глупость, подписав поручительство.

В тот день она так больше ни с кем и не поговорила. Но сегодня ситуация предстала уже в другом свете. Пусть Масако злится, пусть ругается, но рассказать о визите Кунико все равно нужно. Положив картофелину в чашку с водой, Яои подошла к телефону. Она уже начала набирать номер, когда запищал интерком. Вздрогнув от неожиданности, Яои поспешила в гостиную. Неужели снова Кунико? Однако хриплый голос в трубке явно принадлежал мужчине.

— Извините, госпожа. Я из полицейского участка Мусаси-Ямато.

— О? Да? — только и смогла выдавить из себя Яои.

Сердце уже гулко колотилось в груди.

— Это вы, госпожа Ямамото? — спросил мужчина.

Несмотря на его вежливый тон, ее охватила паника. Почему полиция объявилась так рано? Что случилось? Может быть, Кунико вчера отправилась сразу в полицию и обо всем рассказала? Тогда все кончено! Она бросила взгляд на заднюю дверь и едва справилась с желанием выскочить из дома и бежать, бежать, бежать… — У меня к вам несколько вопросов, госпожа Ямамото.

— Да, иду, — ответила Яои и направилась в прихожую.

Открыв дверь, она обнаружила немолодого, с начавшими седеть волосами мужчину в слегка помятом костюме и с переброшенным через руку плащом. Это был инспектор Игути из ближайшего полицейского участка.

— Значит, ваш муж все еще не вернулся? — спросил он.

Яои уже встречалась с этим человеком, когда ходила подавать заявление в отдел по розыску пропавших без вести. Чиновник, в обязанности которого входил прием заявлений, отсутствовал, и Игути любезно объяснил ей, что и как надо написать. К тому же именно Игути разговаривал с ней в первый раз по телефону, так что Яои успела немного привыкнуть к нему.

— Нет, еще не вернулся, — ответила она медленно, старательно контролируя голос, чтобы в нем не прозвучали нотки волнения и беспокойства.

— Понятно. — Любезная улыбка вдруг сползла с лица Игути, и оно стало серьезным. — Боюсь, у меня не очень хорошие новости. Сегодня утром в парке Коганеи обнаружены куски человеческого тела.

Он еще не договорил, как голова у Яои закружилась, словно из нее отхлынула вся кровь. Она ухватилась за дверь, уже абсолютно уверенная, что все кончено, что сейчас ее арестуют. Однако инспектор Игути принял ее панику за вполне естественный шок.

— Ну-ну, успокойтесь, — поспешно добавил он. — Мы еще не знаем наверняка, ваш ли это муж. Сейчас идет проверка всех, кто числится в нашем списке пропавших.

— Вот как… понятно.

Яои попыталась улыбнуться, однако из этого ничего не получилось. В глубине души она знала — нашли Кэндзи. Паника лишь отступила, но не ушла.

— Вы не станете возражать, если мы зайдем к вам ненадолго? — Не дожидаясь ответа, Игути распахнул дверь пошире и одним движением проскользнул мимо нее в прихожую. И только тогда Яои увидела стоявших все это время за его спиной нескольких полицейских в форме. — Здесь темно.

Шторы были завешены, чтобы не пропустить яркий летний свет, так что зашедший с улицы человек оказывался как бы в полутьме. Чувствуя себя как будто виноватой в чем-то перед ним, Яои поспешила развести занавески. Солнце опускалось к горизонту, и его лучи окрашивали потолок в ярко-красный цвет.

— У нас окна выходят на запад, — словно оправдываясь, сказала она.

Игути задумчиво смотрел на мокнущую в миске картошку.

— Здесь должно быть жарко. — Он достал из кармана платок и вытер влажное лицо. Яои включила кондиционер и стала закрывать окна, как делала, когда приходила Кунико. — Пожалуйста, не беспокойтесь, — сказал инспектор, внимательно оглядывая комнату.

Когда его взгляд остановился наконец на Яои, у нее появилось ощущение, что инспектор смотрит на ее живот, то место, где сохранилось последнее напоминание об их с Кэндзи схватке. Она знала, что не должна позволить им увидеть синяк, и, обхватив себя руками, отошла в сторону, где замерла в ожидании.

— Вы не могли бы сказать, к какому дантисту ходил ваш муж? — спросил Игути. — И еще, если вы, конечно, не возражаете, мы хотели бы снять отпечатки пальцев и ладоней.

— Он пользовался услугами доктора Харады. Это через дорогу от вашего участка, — чуть слышно ответила Яои.

Игути кивнул и записал что-то в блокнот. Между тем пришедшие с ним люди столпились в прихожей, ожидая распоряжений.

— У вас есть стакан или какой-то другой предмет, которым в последнее время пользовался ваш муж? — спросил инспектор.

— Да.

Не чувствуя под собой ног, Яои провела гостей в ванную и показала на разложенные на полочке вещи Кэндзи. Полицейские тут же взялись за дело, рассыпая повсюду белый порошок для обнаружения отпечатков пальцев. Вернувшись в гостиную, она с удивлением обнаружила Игути у окна.

— У вас маленькие дети? — спросил он, указывая взглядом на стоящий во дворе трехколесный велосипед.

— Да, два мальчика, трех и пяти лет.

— Они, наверное, вышли погулять?

— Нет, я вожу их в детский сад.

— Так вы работаете? Где?

— Раньше я работала кассиром в супермаркете, а теперь на фабрике готовых завтраков, в ночную смену.

— В ночную смену? Должно быть, нелегко, — сочувственно заметил он.

— Нелегко, — согласилась Яои, — но я успеваю выспаться днем, пока дети в саду.

— Да, понятно. Насколько я знаю, сейчас такое не редкость… — Игути помолчал, потом вдруг спросил: — А это ваш кот?

Яои выглянула в окно и увидела Милка, притаившегося за колесом велосипеда. Кот смотрел в сторону дома, его белая гладкая шерстка за время бродяжничества свалялась и стала серой от грязи.

— Да, наш.

— Не хотите его впустить? — спросил инспектор, вероятно чувствовавший себя виноватым, — ведь это из-за него хозяйка закрыла все окна и включила кондиционер.

— Нет, ему нравится гулять, — пробормотала она, злясь на упрямое животное.

Игути пожал плечами и посмотрел на часы.

— Вам, наверное, пора идти за детьми.

— Да… Кстати, — добавила Яои, решившись задать вопрос, который не выходил у нее из головы, — что такое отпечаток ладони?

— На ладони есть узор, как и на подушечках пальцев, — объяснил инспектор. — На обнаруженном в парке теле никаких отпечатков пальцев не найдено, похоже, их удалили, но есть отпечаток ладони, который, возможно, пригодится для идентификации. Надеюсь, это не ваш муж, но все же обязан сказать, что группа крови и возраст совпадают.

— Вы сказали, что тело было… расчленено? — шепотом спросила Яои.

— Да. — Игути кивнул и продолжал уже более официальным тоном: — В парке найдено пятнадцать отдельных частей, каждая примерно такого размера. — Он показал руками. — Вместе взятые, они составляют примерно одну пятую веса всего тела. Сейчас там идут поиски остального. Нашли, в общем-то, случайно, из-за ворон.

— Из-за ворон? — растерянно переспросила Яои.

— Да, женщина, работающая в парке, перебирала мусор, рассчитывая найти что-то съедобное, чтобы покормить птиц, и случайно наткнулась на мешки. Если бы не это, их вряд ли бы когда-то нашли.

— Если это Кэндзи, — проговорила Яои, изо всех сил стараясь сдержать подступающую дрожь, — то зачем кому-то так поступать с ним?

Оставив ее вопрос без ответа, Игути задал свой.

— У вашего мужа были в последнее время какие-то крупные неприятности? Может быть, он занял у кого-то крупную сумму денег?

— Мне об этом ничего не известно.

— Когда он обычно возвращался домой после работы?

— Случалось по-всякому, но он всегда приходил до того, как я уходила на фабрику.

— Он играет или захаживает в бары?

Яои вспомнила, что Кэндзи упоминал о том, что проиграл деньги в баккара, однако решила не говорить об этом.

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Хотя в последнее время он, пожалуй, стал выпивать чаще, чем раньше.

— Прошу прощения, что спрашиваю об этом, но вы часто ругались?

— Не сказала бы, что часто. По крайней мере не чаще, чем другие. Он был… то есть… Кэндзи хорошо относится к детям, он хороший муж.

Яои замолчала, кляня себя за допущенную оплошность. Как глупо говорить о нем в прошедшем времени. Ей вдруг подумалось, что Кэндзи действительно был хорошим отцом, и на глаза навернулись слезы. Смущенный столь очевидным проявлением эмоций, инспектор со вздохом поднялся.

— Извините. Если окажется, что это ваш муж, боюсь, мы будем вынуждены пригласить вас в участок.

— Понимаю.

— Но давайте надеяться на лучшее. У вас еще такие маленькие дети…

Яои заметила, что Игути снова посмотрел на велосипед. Милк все так же прятался за колесом.

Как только они ушли, Яои схватила трубку и уже без всяких колебаний позвонила Масако.

— Что случилось? — сразу спросила та, поняв по тону подруги, что она очень взволнована. Яои коротко рассказала о находке в парке. — Это Кунико, — обреченно сказала Масако. — Я, наверное, тронулась рассудком, когда доверила важное дело такой, как она. Но кто бы мог подумать… Надо же, стая ворон…

— Что мне теперь делать? — спросила Яои.

— Если они найдут отпечаток ладони, его наверняка опознают. Делать тебе ничего не надо. Веди себя так же — ты ничего не знаешь. Другого варианта нет. Он не вернулся домой; в последний раз ты видела его утром, когда он собирался на работу. Вы не ругались, у вас все было хорошо.

— А если они найдут свидетеля? Если кто-то видел, как Кэндзи возвращался?

В голосе Яои все отчетливее звучали истерические нотки.

— Ты же сама сказала мне, что его никто не видел, — напомнила Масако.

— Да, но…

— Не раскисай. Соберись. Возьми себя в руки. Мы же знали, что такое может случиться.

— А если кто-то видел, как мы переносили его тело в твою машину?

Масако замолчала, как делала всегда, когда задумывалась, но когда заговорила, ее слова звучали не слишком обнадеживающе.

— Если так, то я просто не знаю, что мы будем делать.

— Я сказала, что у нас все было хорошо. И не собираюсь рассказывать, как он меня ударил.

— Разумеется, об этом надо молчать. У тебя есть алиби на ту ночь. К тому же ты не ездишь на машине. У них нет никаких оснований подозревать, что именно ты отвезла в парк его тело. В ту ночь ты, как обычно, отправилась на работу, а на следующее утро, тоже как обычно, отвела детей в сад.

— Правильно. А утром я даже еще разговаривала с какой-то женщиной возле мусорной площадки, — словно убеждая себя в том, что все обойдется, сказала Яои.

— Постарайся успокоиться. На мой взгляд, с моим домом тебя ничего не связывает, и даже если они устроят обыск в моей ванной, то ничего не найдут.

— Ты права. — Яои облегченно перевела дыхание и только тогда вспомнила еще одну причину своего беспокойства. — Послушай, есть еще кое-что. Вчера приходила Кунико и пыталась меня шантажировать.

— О чем ты говоришь?

— Ей мало ста тысяч йен, она хочет получить полмиллиона.

— Это меня не удивляет. Вполне в ее стиле. Сначала все испортила, а теперь еще требует награды.

— И еще. Она заставила меня подписать какой-то документ. Речь идет о кредите.

— Что за документ? Какой кредит?

— Точно не знаю, но, похоже, она взяла кредит в одной из этих контор, которые дают деньги под огромные проценты. Я расписалась в графе «поручитель».

Новость, похоже, застала Масако врасплох, потому что она довольно надолго замолчала. В ожидании ответа Яои уже приготовилась к буре, но, как ни странно, подруга заговорила очень спокойно.

— А вот это уже может стать серьезной проблемой. Если газеты и телевидение сообщат о твоем муже, а потом еще появится и кредитор с договором, в котором стоит твоя подпись, всем станет ясно, что Кунико тебя шантажировала.

— И правда… — пробормотала Яои.

— Но возможно, что они и не обратят внимания на твое имя, ведь ты всего лишь поручитель. Она же не просит, чтобы ты выплатила за нее кредит. Кунико дура, но так далеко даже она не пойдет.

— Даже если бы она и попросила, денег у меня все равно нет, и она это знала, потому и заставила просто подписаться как поручителя.

Вообще-то Яои плохо представляла, что именно хотела от нее Кунико, но спокойный тон Масако убеждал, что все не так уж плохо.

— Я только что подумала, что если труп идентифицируют, то в этом будет хотя бы один плюс, — сказала Масако.

— Какой?

— Ты получишь страховку. Он ведь был застрахован, не так ли?

«Конечно был», — подумала Яои, совершенно ошеломленная этим открытием. У Кэндзи был страховой полис на пятьдесят миллионов йен. Ситуация, только что казавшаяся безнадежной, внезапно резко изменилась.

Она сидела в сгущающейся темноте, все еще держа в руке телефонную трубку, и перебирала в уме новые возможности.

2

Положив трубку, Масако посмотрела на часы — 5.20. Ей не нужно было идти на фабрику, и она не знала, когда вернутся домой сын и муж. Вообще-то не мешало бы отдохнуть, и она собиралась так и сделать, а теперь на горизонте появилась новая опасность. Ситуация развивалась быстро, события следовали одно за другим, и она не успевала среагировать на них. До сих пор все шло гладко, но теперь первоначальный план стал давать сбои, появились ловушки, и достаточно сделать один неверный шаг, чтобы оказаться в глубокой яме, выбраться из которой будет уже невозможно.

Некоторое время Масако сидела на кровати, пытаясь сконцентрироваться. Взяла пульт дистанционного управления и включила телевизор, рассчитывая посмотреть новости, но было еще рано. Может быть, что-то есть в газете? Масако выключила телевизор и стала просматривать разбросанные по дивану листы. То, что она искала, обнаружилось в самом низу третьей страницы: короткое сообщение под заголовком «Расчлененное тело в парке Когунаи». А ведь она уже пролистала газету! Как можно быть такой невнимательной? Вот и еще одно доказательство несобранности. Решив впредь не допускать подобных ошибок, Масако внимательно прочитала сообщение.

Там говорилось, что сегодня утром женщина, работающая в парке уборщицей, обнаружила в мусорной корзине пластиковый мешок с кусками человеческого тела. Прибывшая на место полиция проверила другие мусорные контейнеры и нашла в общей сложности пятнадцать мешков с частями тела взрослого мужчины. Никакой дополнительной информацией газета не располагала, однако, принимая в расчет место обнаружения мешков и их количество, нетрудно было сделать вывод — это те самые мешки, которые взяла с собой Кунико.

Масако вздохнула. Привлечение к опасному делу столь ненадежного человека было большой ошибкой с ее стороны, тем более что она никогда не доверяла Кунико. И что только на нее нашло? Масако поймала себя на том, что грызет ноготь — старая привычка, от которой она, как ей казалось, избавилась. Да, винить некого, кроме себя самой.

Что ж, раз уж полиция нашла мешки, установить личность убитого — дело времени. Время вспять не повернешь, но нужно хотя бы предостеречь Кунико от дальнейших ошибок, даже если для этого придется воспользоваться языком угроз. Скорее сообщить Йоси. Та, наверное, собирается пойти на работу, значит, лучше отправиться к ней прямо сейчас. Обычно Масако и другие брали выходной с пятницы на субботу, а не с субботы на воскресенье, потому что в воскресную смену платили на десять процентов больше, но Йоси, нуждавшаяся в деньгах больше всех, работала почти без выходных.

Масако едва успела поднести палец к желтой пластиковой кнопке звонка, как дверь со скрипом отворилась.

— Привет, — сказала Йоси, появляясь в сопровождении клубов пара.

Судя по аромату, к которому примешивался едва уловимый запах моющего средства, постоянно присутствующий в доме, Йоси готовила суп.

— Не выйдешь на минутку? — шепотом спросила Масако, успев заметить Мики в крохотной комнате справа от прихожей.

Девочка сидела, обхватив колени руками, и неотрывно смотрела на экран телевизора. К гостье она даже не повернулась.

— Конечно, — сказала Йоси, заметно побледнев. — А что? Что-то случилось?

Масако уже заметила, что выглядит подруга смертельно усталой.

— Я подожду.

Небольшой клочок земли у дома был засажен овощами, и внимание Масако привлекли крупные ярко-красные помидоры, которые только чудом держались на прогнувшихся от тяжести ветках.

— Извини, — сказала Йоси, присоединяясь к подруге. — Что тебя так заинтересовало?

— Твои помидоры. У тебя талант к этому делу.

— Я часто думаю, что, если бы позволяло место, выращивала бы собственный рис, — рассмеялась Йоси, обводя взглядом приютившуюся под скатом крыши полоску земли. — Вообще-то они мне порядком надоели, но помидорам, похоже, здесь нравится. Они у меня невероятно сладкие. Возьми с собой. — Она осторожно сорвала особенно крупный плод и вложила его в протянутую руку Масако. Какой он большой и сочный, подумала Масако, хотя и вырос возле жалкого домишки, у изнурившей себя работой женщины. — Так что случилось?

Йоси выжидающе посмотрела на подругу. Масако повернулась к ней.

— Читала вечернюю газету?

— Мы не получаем газет, — немного смущенно ответила Йоси.

— Да? Так вот, они нашли мешки в парке Коганеи.

— В парке Коганеи? Это не мои!

— Знаю. Кунико. В общем, полиция уже приходила к Яои, потому что она написала заявление.

— Они уже знают, что это он?

— Еще нет.

Йоси нахмурилась. Масако заметила, что круги у нее под глазами стали еще темнее, чем накануне вечером.

— Что будем делать? — растерянно спросила Йоси. — Теперь-то все обнаружится.

— Думаю, они установят, что это он.

— Так что же нам делать? — повторила Йоси.

— Ты идешь сегодня на работу?

— Собиралась, — неуверенно ответила Йоси. — А сейчас уже и не знаю… Не хочется быть там одной.

— По-моему, надо пойти. Мы должны вести себя так же, как всегда, как будто ничего не произошло. Как думаешь, кто-нибудь видел, как ты приезжала ко мне в тот день? — Йоси ненадолго задумалась, потом покачала головой. — Так вот, нельзя, чтобы кто-то что-то заподозрил. Сейчас полиция займется Яои, поэтому нельзя допустить, чтобы они узнали о том, что у них с Кэндзи были какие-то проблемы, что он ее бил. Если пронюхают, нас всех ждет…

Она сделала выразительный жест, показав как будто скованные наручниками руки.

— Знаю, — тяжело вздохнула Йоси, разглядывая свои руки, костлявые, огрубевшие от работы.

Взявшийся неизвестно откуда мальчик обхватил ее колени.

— А это еще кто такой? — удивилась Масако.

— Мой внук, — неохотно объяснила Йоси и взяла мальчика за руку, чтобы не убежал.

— У тебя есть внук? Впервые слышу.

Она погладила мальчика по головке, однако от дальнейших расспросов воздержалась. Прикосновение к мягким детским волосам вызвало давно забытое ощущение. Когда-то такие же мягкие волосы были и у ее сына Нобуки.

— Я никогда не говорила, но у меня есть еще одна, старшая дочь. Это ее.

— Ты за ним присматриваешь?

— Присматриваю, — невесело ответила Йоси, с грустью глядя на ребенка.

Мальчик уже тянулся к помидору, который Масако все еще держала на ладони, а получив его, сначала обнюхал и потом приложил к щеке.

— Ешь, он сладкий, — прошептала Масако.

— Знаешь, после того, что случилось, у меня уже нет сил на него.

— Да, с детьми всегда особенно трудно, пока они маленькие.

— Верно. Теперь мне приходится менять пеленки двоим, — рассмеялась Йоси.

Масако задержала на ней взгляд, думая о том, какой груз свалился на несчастную женщину.

— Ладно, я пойду. Если будет что-то новое, заскочу.

— Масако, — остановила ее Йоси, — что ты сделала с головой?

Она спросила тихо, как будто боялась, что мальчик услышит и поймет, но его уже не интересовало ничто, кроме помидора. Прежде чем ответить, Масако оглянулась.

— Закопала. На следующий же день. Ее не найдут.

— Где?

— Тебе лучше не знать.

Она повернулась и направилась к припаркованной в конце улицы машине. Масако уже решила не рассказывать никому о попытке Кунико шантажировать Яои и о страховке Кэндзи. Зачем дополнительные проблемы, сказала она себе, в глубине души сознавая, что поступает так потому, что уже никому по-настоящему не доверяет.

Где-то неподалеку пропела труба — таким образом торговцы тофу привлекали горожан к своему товару, — из открытых окон доносились звон посуды и неразборчивое бормотание телевизоров. Наступил час, когда женщины по всему городу занимаются приготовлением ужина. Масако подумала о своей аккуратной, чистой кухне и о ванной, где было сделано то, что сделано. Ей вдруг пришло в голову, что в последнее время она уютнее чувствует себя в сухой, выскобленной до блеска ванной, чем в домашней, наполненной суетой кухне.

Уже в машине Масако развернула карту и стала искать жилой комплекс Кунико в пригороде Кодайра. Ряды состарившихся деревянных почтовых ящиков в фойе здания украшали детские стикеры и наспех наклеенные объявления, запрещающие рекламным агентам оставлять буклеты порнографического содержания. Имена нынешних жильцов были написаны поверх имен убывших, что указывало на высокий коэффициент оборачиваемости. В некоторых случаях обходились даже без новой таблички — старое имя перечеркивалось маркером, а рядом вписывалось новое. Пройдя вдоль почтовых ящиков, Масако выяснила, что Кунико живет на пятом этаже.

Она поднялась на лифте, столь же древнем, как и почтовые ящики, и, остановившись у двери в квартиру Кунико, нажала кнопку интеркома. Никто не ответил. Судя по тому, что машина стояла возле дома, хозяйка ненадолго вышла, может статься за покупками. Решив подождать, Масако отошла в угол коридора. Возле бледно светившейся флуоресцентной лампы кружились жуки. Некоторые ударялись о лампу и падали на пол. От нечего делать Масако закурила сигарету и принялась считать погибших.

Минут через двадцать появилась Кунико, нагруженная пакетами из ближайшего универсама. Несмотря на жару и влажность, она не изменила себе, одевшись во все черное, и пребывала, похоже, в хорошем настроении, мурлыча что-то себе под нос. Глядя на нее, Масако почему-то подумала о кружащих над парком воронах.

— О! Что ты здесь делаешь? — воскликнула Кунико, заметив стоящую в тени фигуру.

— Надо поговорить.

— Прямо сейчас? О чем?

На ее лице появилась недовольная гримаса.

— Да, сейчас! Благодаря тебе у нас большие проблемы.

Масако выхватила торчащую из прорези газету и сунула ей в лицо. Крышка ящика захлопнулась, и эхо запрыгало по пустому коридору.

— Не понимаю, о чем ты…

Кунико нервно оглянулась.

— Посмотри сама, — прошипела Масако.

Кунико испуганно втянула голову в плечи, торопливо достала ключ и стала возиться с замком.

— У меня там не прибрано, но уж входи — не здесь же разговаривать.

Проследовав за ней в маленькую прихожую, Масако огляделась. Обстановка квартиры, в которой грубое совмещалось с утонченным, как нельзя лучше отражала характер и вкусы хозяйки.

— Надеюсь, ты ненадолго, — с надеждой сказала Кунико, включая кондиционер.

— Не беспокойся, не задержусь. — Масако открыла газету и ткнула пальцем в заметку. Кунико поставила пакеты на пол и пробежала статью глазами. Масако заметила, как задергалась щека под толстым слоем косметики. — Это ведь ты их там оставила, верно? Кому еще могло прийти в голову отнести мешки в парк!

— Мне показалось, лучшего места и не найти.

— Какая же ты тупая! В парках ведь всегда поддерживают чистоту. Я же велела отвезти мешки подальше.

— Ну и что? Это еще не причина, чтобы называть меня тупой.

Кунико надула губы.

— А как еще тебя называть? Из-за твоей глупости полиция уже приходила к Яои.

— Что? Уже?

Обида моментально сменилась испугом.

— Да, уже. Они пока еще не уверены, что это он, но скоро установят наверняка. Завтра ее начнут допрашивать, а там, глазом моргнуть не успеешь, как и до нас доберутся. До нас всех. — Кунико застыла как парализованная, глядя на Масако остекленелыми глазами. — Ты понимаешь, что это значит? Понимаешь? Даже если они арестуют Яои, а мы каким-то чудом останемся в стороне, ты никогда не увидишь денег. — На лице Кунико появилось наконец осмысленное выражение. — Но и это еще не все, — продолжала Масако. — Ты сама себе все испортила. Заставила Яои подписать договор и получила очень серьезную проблему. Тебе мало быть сообщницей убийцы, так ты еще взялась и за шантаж.

— Шантаж?! Я никого не…

— Никого что? Ты ведь угрожала Яои, разве не так?

— Но… Я просто оказалась в безвыходной ситуации, не знала, что делать. Ну, и просто подумала, что она могла бы мне помочь. Мы ведь как бы все заодно, верно? В конце концов, после того, что я для нее сделала…

Она еще бормотала что-то несвязное, не обращая внимания на катящийся по лицу пот, но Масако уже не слушала. Больше всего ее сейчас тревожило то, что кредитор Кунико может пронюхать о страховке. Она сильно сомневалась, что человек, занимающийся такого рода бизнесом, заинтересуется убийством, но если он почует запах больших денег…

— Что ты хочешь этим сказать? Что значит «заодно»? Тебе никогда ни до кого не было дела, кроме самой себя. — Она протянула руку. — Где договор? Дай его мне.

— Но… договора у меня уже нет. Я отдала. — Кунико посмотрела на часы. — Только что.

— Где эта контора? Как она называется?

— «Центр миллиона потребителей». Рядом с вокзалом.

— Понятно. Позвони им. Прямо сейчас. Скажи, что хочешь забрать документ.

В голосе Масако звучала такая недвусмысленная угроза, что Кунико едва не расплакалась.

— Это невозможно.

— Возможно или невозможно, но так надо. Завтра все попадет в газеты и на телевидение, и тогда твой приятель-кредитор обязательно нанесет тебе визит.

— Ладно. — Она с явной неохотой достала из сумочки карточку и сняла трубку телефона. Как и почтовые ящики внизу, он был весь заклеен стикерсами. — Это Кунико Дзэноути. Извините за беспокойство, но я хотела бы узнать, могу ли получить назад договор… Да, я принесла его вам совсем недавно.

Наклонившись к трубке, Масако услышала, как мужчина на том конце провода объясняет, что не может этого сделать.

— Попроси его подождать, — прошептала она, прикрывая микрофон ладонью. — Скажи, что сейчас приедешь.

Послушно исполнив приказание, Кунико повесила трубку и, словно силы вдруг покинули ее, бессильно опустилась на пол.

— Мне обязательно ехать с тобой?

Масако усмехнулась.

— А как ты сама думаешь? Конечно.

— Но почему?

— Ты еще спрашиваешь! Потому что сама заварила кашу.

— Но я же его не убивала! И не я резала его на куски! — визгливо запротестовала Кунико.

— Заткнись! — крикнула Масако, сжимая кулаки и с трудом удерживаясь от того, чтобы не пустить их в ход. Кунико захныкала. — Сколько ты у них взяла?

— Пятьсот тысяч… в этот раз.

Масако кивнула. Она слишком хорошо знала общепринятую процедуру: Кунико, вероятно, хотела взять меньшую сумму, но они, изучив ее кредитоспособность, навязали большую сумму, рассчитывая на то, что с ней клиент не справится. Если дело обстояло именно таким образом, то Кунико, скорее всего, не успевала выплачивать даже проценты.

— Не такие уж большие деньги, чтобы требовать наличие поручителя. Думаю, тебя обманули.

— Но он сказал, что если я никого не найду, то должна буду вернуть сразу всю сумму. У меня никого не было…

Она снова захныкала.

— И ты ему поверила? — вздохнула Масако.

Кунико удивленно посмотрела на нее.

— Да, конечно. Он был очень мил и любезен. Я-то думала, что пришлют какого-нибудь костолома, якудза, и даже не ожидала… Приятный молодой человек… даже поблагодарил меня, когда я принесла договор.

— Это они умеют. С одними ведут себя так, с другими — иначе. Поняли, что тебя можно обвести вокруг пальца, поулыбавшись и сказав пару любезностей.

Масако даже не попыталась замаскировать презрение к попавшейся на удочку «подруге».

— Ты, похоже, хорошо знаешь этот бизнес.

— А вот ты не знаешь о нем ничего. Ладно, у нас нет времени. Идем.

Она сунула ноги в теннисные туфли со сбившимися задниками и оттого похожими на тапочки. Кунико, все еще дуясь, последовала за ней.

Свет в окнах «Центра миллиона потребителей» уже не горел, но Масако все же поднялась по лестнице и постучала в хлипкую дверь.

— Открыто! — отозвался голос.

Они вошли в полутемный офис. На диване у окна сидел, сгорбившись, мужчина с сигаретой в зубах. На грязном замызганном столе перед ним валялись смятые газеты и пластиковые стаканчики из-под кофе.

— Здравствуйте, — улыбнулся мужчина и поднялся им навстречу. — Входите.

Дорогой серый костюм и темно-красный галстук плохо вязались с убогой остановкой кабинета, а вот выкрашенные в каштановый цвет волосы выглядели вполне уместно. Судя по несколько суетливой реакции хозяина офиса, он, несмотря на звонок, не ожидал увидеть Кунико так скоро.

— Дзюмондзи-сан, — начала Кунико, — так вышло, что женщина, подписавшая поручительское обязательство, передумала и хочет получить его обратно.

— Эта женщина — вы? — спросил Дзюмондзи, переводя взгляд на Масако.

— Нет, я ее подруга. Она замужем и не хочет ввязываться в такого рода сделки. Пожалуйста, верните нам договор.

— Очень жаль, но я не могу это сделать. — Он картинно развел руками.

— Тогда, по крайней мере, покажите его мне, — сказала Масако.

— Хорошо, — недовольно пробормотал Дзюмондзи и, выдвинув ящик стола, достал документ и протянул его Масако.

Она внимательно прочитала все пункты.

— Здесь ничего не сказано о необходимости иметь поручителя, если таковое условие не было обговорено с самого начала. Мне бы хотелось взглянуть на оригинал долгового обязательства. Будьте добры…

Похоже, требование это пришлось Дзюмондзи не по вкусу. Тем не менее он вынул из папки другую бумагу и указал Масако на какой-то раздел.

— Здесь говорится, что «наличие поручителя может потребоваться в случае существенного изменения кредитного статуса заемщика». Видите? Такое изменение произошло. Муж Дзэноути-сан ушел с работы и ударился в бега. По-моему, мы вправе квалифицировать это как «существенное изменение кредитного статуса».

— Вы можете называть это как хотите, — с улыбкой возразила Масако, — но факт остается фактом: она всего лишь просрочила платеж, да и то опоздала только на один день. Такое вряд ли можно считать основанием для внесения в договор пункта о необходимости предоставить поручителя.

Вероятно, Дзюмондзи никак не ожидал столь сильного ответного удара, потому что на несколько секунд буквально лишился дара речи и лишь взирал на Масако с нескрываемым изумлением. Кунико нервно оглянулась, как будто ожидая, что в комнату вот-вот войдут те, кого она всегда боялась.

Наконец Дзюмондзи кивнул.

— Мы ведь с вами где-то встречались, не так ли? — спросил он, глядя прямо в глаза Масако.

Она покачала головой.

— Нет, не думаю.

— Что ж, может быть, я и ошибаюсь. — Тон его немного смягчился, однако он продолжал смотреть на нее. — Должен сказать, у нас есть серьезные сомнения в отношении финансовых возможностей госпожи Дзэноути.

— Я сама позабочусь о том, чтобы никаких проблем с ее платежами не возникло, — твердо, словно констатируя факт, ответила Масако.

— То есть вы выражаете желание стать ее поручителем. Я правильно вас понял?

— Нет, я не стану ее поручителем, но прослежу за тем, чтобы вы получили свои деньги, даже если для этого ей придется залезть в другие долги.

— Хорошо, — сказал Дзюмондзи, всем своим видом показывая, что готов пойти на уступку. — Я буду лично контролировать поступление платежей от Дзэноути-сан.

Он отошел от стола и опустился на диван. Кунико смотрела на Масако широко раскрытыми глазами, словно все еще не могла поверить в то, что та сумела без особого труда вернуть договор.

— Идем.

Масако подтолкнула ее к двери.

— А вот теперь я вспомнил, — подал голос Дзюмондзи, когда женщины были уже на пороге. — Вы ведь Масако Катори, верно?

Масако резко повернулась. Она тоже вспомнила его, точнее, связала нынешнего Дзюмондзи с молодым парнем, работавшим когда-то на связанную с ее компанией организацию. Тот занимался выколачиванием долгов, этот сам дает деньги в долг. Многое изменилось, в том числе и то, что тот парень носил другое, не столь звучное имя, которое уже давно выветрилось из ее памяти. Пожалуй, только взгляд остался тот же, проницательный, изучающий.

— Кажется, я вас тоже помню… Но вы носили тогда другое имя.

— Я могу изменить даже условия ее договора, — рассмеялся он, — если вы пожелаете поручиться за нее.

________

— Откуда ты его знаешь? — спросила, сгорая от любопытства, Кунико, когда они спускались по лестнице.

— Видела как-то… на моей прежней работе, — неохотно ответила Масако.

— На какой работе?

— Я работала в финансовом отделе одной компании.

— Тоже кредитной? — продолжала допытываться Кунико, но Масако только покачала головой.

Не дождавшись ответа, Кунико пожала плечами и торопливо зашагала к дому, словно спеша как можно скорее уйти с темных, пустынных улиц. Что же касается Масако, то сейчас, после встречи с тенью из давнего прошлого, именно в этих грязных переулках ей и хотелось спрятаться, раствориться, исчезнуть. Ей стало страшно. Что дальше? Куда бежать?

3

Почему во сне люди разговаривают с умершими? Масако снилось, что она видит умершего отца. Он стоял посреди сада, оглядывая голую лужайку. На отце было то самое легкое летнее кимоно, которое он носил в больнице, где медленно умирал от злокачественной опухоли на челюсти. Небо закрывали тучи. Когда отец заметил стоящую на веранде Масако, лицо его, изуродованное несколькими операциями, как будто смягчилось.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Собирался выйти погулять.

В последние перед смертью дни он почти лишился дара речи, но во сне его голос звучал ясно, отчетливо.

— К нам скоро придут, — сказала Масако.

Она понятия не имела, кто к ним придет, но суетилась, приводя все в порядок и готовясь к встрече гостя. Сад был старый, принадлежавший их бывшему дому в Хачиодзи, но во сне он соединился с новым домом, тем, который они построили с Йосики, и рядом с ней, держась за штанину джинсов, стоял маленький Нобуки.

— Тогда надо прибраться в ванной, — сказал отец.

По спине Масако пробежал холодок. Она знала, что в ванной полно волос Кэндзи, но как об этом узнал отец? Наверное, мертвые могут знать то, что неведомо живым. Масако попыталась освободиться от вцепившихся ей в ногу крошечных пальчиков сына, лихорадочно соображая, как бы обмануть отца, но пока раздумывала, тот вдруг заковылял к ней на своих слабых, тонких, как тростинки, ногах. Только теперь Масако увидела, что лицо у него худое, бледное, такое, каким стало уже при смерти.

— Масако, — сказал он, — убей меня.

Голос прозвучал так близко, у самого уха, что она проснулась.

Это было последнее, что сказал ей отец. Боль не позволяла ни есть, ни говорить, но все же ему удалось как-то выдавить из себя эти слова. До сегодняшнего дня тот голос прятался где-то в глубине памяти, но теперь, когда он вернулся, Масако затряслась от страха, как будто услышала призрака.

— Масако.

У кровати стоял Йосики. Обычно он никогда не заходил в эту комнату, если она была здесь, и сейчас Масако смотрела на него немного удивленно, пытаясь в то же время полностью очнуться от страшного сна.

— Взгляни-ка на это. — Йосики показал на заметку в газете, которую держал в руке. — Ты, наверное, должна ее знать?

Масако села и взяла у него газету. В глаза сразу бросился заголовок в самом верху третьей страницы «Расчлененное тело опознано. Убитый — служащий из округа Мусаси-Мураяма». Как и следовало ожидать, установить личность Кэндзи не составило труда. И все же теперь, когда об этом сообщили в газете, вся история почему-то стала менее реальной. Почему? Так и не найдя ответа на этот вопрос, Масако быстро пробежала статью глазами. Никаких дополнительных подробностей в ней не приводилось, и в целом репортер лишь пересказывал то, о чем писали раньше.

— Ты ведь знаешь ее, не так ли? — спросил Йосики.

— Да, знаю, но как ты узнал, что я ее знаю?

— Сюда несколько раз звонила некая Ямамото, представлялась твоей подругой. А в статье говорится, что она работает на фабрике в ночную смену. У тебя, наверное, не так уж много знакомых по фамилии Ямамото.

Неужели он слышал, как Яои звонила в тот вечер? Масако посмотрела в глаза мужу, надеясь найти ответ, но Йосики отвернулся, очевидно испытывая неловкость из-за своего любопытства.

— Извини, просто подумал, что ты ее знаешь.

— Спасибо.

— Кто мог совершить такое? Должно быть, парень крепко кому-то насолил.

— Сомневаюсь, что дело именно в этом, — сказала Масако. — А впрочем, не знаю.

— Но ее-то ты знаешь хорошо? Может быть, следует сходить, предложить помощь?

Йосики смотрел на нее как-то странно, словно удивленный тем спокойствием и равнодушием, с которыми она отнеслась к случившемуся.

— Может быть, — неопределенно отозвалась Масако, делая вид, что читает газету.

Йосики постоял еще немного, потом открыл шкаф, чтобы достать костюм. Вообще-то он редко работал по субботам, но сегодняшний день, видимо, стал исключением. С опозданием осознав, что муж собирается уходить, Масако вскочила и начала застилать постель.

— Так ты уверена, что не хочешь навестить ее? — не поворачиваясь, еще раз спросил Йосики. — Там, наверное, полным-полно полицейских и репортеров, и ей было бы приятно увидеть знакомое лицо.

— Мне кажется, ей и без меня забот хватает.

Муж ничего больше не сказал и молча снял футболку. Глядя ему в спину, Масако видела обмякшие мускулы и землистую, нездорового цвета кожу. Как будто почувствовав на себе ее взгляд, Йосики напрягся.

Когда-то они спали вместе, но память о тех временах давно потускнела. Теперь эти двое всего лишь обитали в одном доме, механически исполняя предписанные роли. Они уже не были мужем и женой, не были даже отцом и матерью. Просто продолжали существовать — ходили на работу, заботились о доме и, как представлялось Масако, постепенно приближались к концу.

Йосики надел рубашку и, повернувшись, посмотрел на нее.

— По крайней мере, позвони. Это ведь совсем не трудно.

Масако подумала, что и в самом деле ведет себя неразумно, неестественно, а все неестественное как раз и привлекает внимание.

— Пожалуй, так и сделаю, — неохотно согласилась она.

— Ты решила, что это тебя не касается, и как будто стеной отгородилась.

— Я ей позвоню, — повторила Масако.

Похоже, муж все же заметил в ней перемену. Но связывает ли он эту перемену с тем, что произошло?

— Извини, я вмешиваюсь не в свое дело. — Йосики нахмурился, как будто в рот ему попало что-то горькое. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, потом Масако опустила глаза и стала поправлять покрывало. — Ты стонала во сне, — добавил он, повязывая галстук.

— Кошмар приснился, — ответила она, отмечая про себя, что выбранный им галстук не подходит к костюму.

— О чем?

— Я видела отца, и он разговаривал.

Йосики неопределенно хмыкнул, убирая в один карман бумажник, в другой — проездной билет на электричку. Ему всегда нравился ее отец, и по его нежеланию продолжать тему она заключила, что муж просто не хочет делать шаг ей навстречу, очевидно окончательно отказавшись от надежды восстановить прежние отношения. Вероятно, он даже не чувствовал в этих отношениях необходимости. Как, наверное, и она. Расправляя края покрывала, Масако думала обо всем том, что они потеряли.

После того как Йосики ушел, Масако позвонила Яои.

— Ямамото, — произнес усталый голос, похожий и одновременно непохожий на голос Яои.

— Меня зовут Катори. Я могу поговорить с Яои?

— Боюсь, нет. Она сейчас спит. Вы не могли бы сказать, по какому поводу звоните? Я передам ей.

— Мы вместе работаем на фабрике. Я прочитала в газете о том, что случилось, и хотела узнать, как она себя чувствует.

— Спасибо за внимание. Разумеется, она в шоке. Не встает со вчерашнего вечера.

Женщина говорила так, словно повторяла заученное, — наверное, отвечала на звонки с самого утра: родственники, коллеги Кэндзи, подруги Яои, соседи и, разумеется, репортеры. Масако слышала то же, что и все остальные, как будто попала на автоответчик.

— Вы ее мать?

— Да, — коротко ответила женщина, не желая, по-видимому, выдавать незнакомым людям даже малейшую информацию.

— Вам, должно быть, очень нелегко. Мы все думаем о вас, — сказала Масако, спеша закончить разговор.

Что ж, по крайней мере, Яои будет знать. Этого вполне достаточно. Было бы странно, если бы она вообще не позвонила. Теперь остается лишь позаботиться о том, чтобы все остальное не вышло на свет.

Едва Масако положила трубку, как сверху спустился Нобуки. Не сказав матери ни слова, он торопливо позавтракал и ушел. Куда? На работу? Гулять? Она не знала. Оставшись одна, Масако включила телевизор и просмотрела несколько выпусков новостей. Везде рассказывали одно и то же, так что новых открытий, по-видимому, полиция еще не сделала.

Через несколько минут позвонила Йоси, она говорила едва ли не шепотом. Масако знала, что в отличие от нее подруга провела ночь на работе, а сейчас, наверное, всего лишь взяла передышку.

— Все как ты и говорила. Включила телевизор — и вот тебе, — мрачно начала она.

— Имей в виду, полиция скоро появится и на фабрике, — предупредила Масако.

— Думаешь, они найдут наши мешки?

— Сомневаюсь.

— И что мы будем им говорить?

— Только то, что Яои не появлялась на работе с того вечера, так что мы ничего об этом не знаем.

— Наверное, ты права, — пробормотала Йоси.

Потом она снова и снова задавала одни и те же вопросы и сама же давала на них одни и те же ответы. Масако почувствовала, что начинает уставать от постоянных звонков. Услышав на заднем фоне плач ребенка, она вспомнила свой сон и сына, ухватившего за штанину джинсов. Может быть, Нобуки приснился, потому что перед этим она увидела внука Йоси? Может быть, если проанализировать каждый отдельный элемент сна, он потеряет свою власть над ней, перестанет пугать?

— Ладно, увидимся вечером.

Обеспокоенный голос Йоси прервал цепочку мыслей. Масако положила трубку.

Кунико не звонила. Может быть, испугалась угроз и будет вести себя осторожнее. Заложив белье в стиральную машину, Масако подумала о Дзюмондзи, встреченном впервые за долгие годы. Бизнес, которым он занимался, обычно приносил хорошие деньги в первые несколько лет, потом его приходилось сворачивать. Ей было наплевать, как Кунико станет рассчитываться по своим долгам, но, если Дзюмондзи прочитал газету и вспомнил имя, у них могут появиться серьезные проблемы.

Что же за человек этот Дзюмондзи? Впервые за многие годы Масако позволила себе перебрать воспоминания, связанные с прежней работой. Приятного в них было мало, и тем не менее, засыпая в машину порошок и наблюдая за тем, как он растворяется в водовороте пены, она перенеслась в прошлое.

На новогодней вечеринке ей всегда поручали подогревать саке. Вечеринка эта считалась едва ли не главным событием в компании «Кредит и заем», в которую Масако поступила сразу после окончания средней школы и в которой проработала более двадцати двух лет. На вечеринку приглашались старшие сотрудники фирм-партнеров и руководители сельскохозяйственных кооперативов, являвшихся крупнейшими вкладчиками. Проводили вечеринку в последний день новогодних каникул, перед выходом на работу. Согласно традиции, женщины-сотрудницы обязаны были являться в традиционных кимоно, хотя на практике это правило распространялось только на тех, кто помоложе.

Те, кто постарше, выполняли назначенную им работу, оставаясь, так сказать, за кулисами: готовили закуски, мыли посуду и подогревали саке. Мужчины занимались тем, что приносили пиво и расставляли в холле мебель. После этого все начинали веселиться, но на деле выходило так, что именно женщинам приходилось потом убирать, мыть, чистить. Самое неприятное заключалось в том, что в результате каникулы, официально начинавшиеся тридцатого декабря и заканчивавшиеся четвертого января, сокращались фактически на целый день. И хотя день не считался рабочим, присутствие на этих мероприятиях было обязательным.

Масако, ставшая со временем старшей из занятых в компании женщин, обычно трудилась в кухне. Вообще-то такая роль даже устраивала ее, потому что многолюдные и шумные застолья никогда не вызывали у нее восторга, но после проведенных в тесном помещении нескольких часов она начинала испытывать головокружение и тошноту. К тому же, когда коллеги-мужчины напивались и им требовалось женское общество, Масако нередко оставалась без помощниц. Бесконечная суета с грязными стаканами, необходимость постоянно следить за остывающим саке наводили на грустные мысли. Зачем все это? Кому это нужно? Иногда ее даже заставляли убирать лужи рвоты, остававшиеся после того, как перепившиеся коллеги отбывали домой. Видя такое несправедливое отношение к старшей, некоторые из тех, кто пришел уже после Масако, покидали компанию.

И все же она мирилась с происходящим, говоря себе, что вечеринка, в конце концов, случается только раз в году. Гораздо больше раздражало и угнетало другое: при всем том, что Масако всегда относилась к своим обязанностям с полной ответственностью, ее старания и труды оставались незамеченными, никто не предлагал ей повышения, и Масако выполняла ту же простую канцелярскую работу, с которой и начала в первый день. Она приходила в восемь утра и нередко задерживалась до девяти вечера, никогда не жаловалась и всегда исполняла все в срок, но при этом оставалась в тени, а все более или менее ответственные решения принимали коллеги-мужчины.

Все мужчины, поступившие в компанию примерно в одно время с ней, прошли курсы повышения квалификации и уже давно продвинулись на более высокие посты начальников отделов или даже выше, и даже более молодые получали новые назначения и успешно шагали вверх по карьерной лестнице.

Однажды Масако случайно узнала, какую зарплату получает человек, проработавший в компании ровно столько же времени, сколько и она, и тогда ее терпению пришел конец. Ему причиталось на два миллиона больше, тогда как ее жалованье — после двадцати лет службы — составляло всего лишь четыре миллиона шестьсот тысяч йен в год. Обдумав все как следует, Масако пошла к начальнику отдела и попросила назначить ее на должность менеджера и предоставить равную с мужчинами работу.

Результат не заставил себя ждать. Прежде всего ее инициатива была, по-видимому, представлена соответствующим образом другим женщинам, потому что все они вдруг перестали с ней общаться. Тут же поползли слухи, что Масако требует для себя особого положения и что ей нет никакого дела до других. Ее перестали приглашать на ежемесячные обеды, которые устраивала женская часть коллектива. Не прошло и недели, как Масако оказалась в полной изоляции.

С другой стороны мужчины взяли на вооружение иную тактику. Масако постоянно просили приготовить чай, когда в офисе появлялись гости, к ней обращались с различными, даже самыми мелкими поручениями, на нее взвалили едва ли не всю канцелярскую работу, которая раньше более или менее равномерно распределялась между несколькими женщинами.

Итогом стало то, что у Масако не хватало времени на выполнение непосредственных обязанностей, и, чтобы успеть, ей приходилось задерживаться до позднего вечера. Разумеется, такая нагрузка не замедлила сказаться на качестве ее собственной работы, что отразилось на оценочных показателях. А с низкими оценочными показателями претензии на повышение выглядели бы абсолютно безосновательными. Круг замкнулся. Ее поставили на место с помощью простой, но эффективной и давно отработанной стратегии.

И все же Масако не сдавалась. Она оставалась в офисе едва ли не до ночи, брала домой то, что не успевала сделать на работе. Разумеется, ее проблемы отразились и на сыне, ходившем тогда в начальную школу. Нобуки был восприимчивым ребенком и, видя, как трудно матери, переживал вместе с ней. Йосики, узнав, в чем дело, пришел в ярость и потребовал, чтобы жена ушла из компании. Масако, разрываясь между работой и домом, чувствовала себя теннисным шариком, но при этом — совершенно одинокой в обоих местах. Ей негде было спрятаться и некуда было убежать.

Однажды, перепечатывая финансовый отчет, она обнаружила допущенную боссом серьезную ошибку, и, когда указала ему на просчет, тот не нашел ничего лучше, как наброситься на нее. Самое обидное заключалось в том, что босс, будучи моложе Масако на несколько лет, отличался поразительной некомпетентностью.

— Ты, держи свой рот на замке! — заорал он и даже ударил ее по лицу.

Это случилось после работы, так что свидетелей не оказалось, но Масако не смогла забыть оскорбления. Почему ему все позволено? Только потому, что он мужчина? Только потому, что он закончил колледж? Разве ее многолетний опыт, честолюбие и способности ничего не значат? Прежде Масако часто думала о том, чтобы найти другую работу, но ей нравилось то, что она делала, и планы так и оставались планами.

После инцидента с боссом стало ясно: так долго продолжаться не может.

Произошло это в разгар бурного экономического роста, сумасшедшей деловой активности, когда банки и кредитные конторы швыряли деньги направо и налево, порой без должной проверки заемщиков. На протяжении ряда лет даже те клиенты, которых принято считать рискованными, получали огромные ссуды, и когда мыльный пузырь наконец лопнул, прибыли обернулись потерями, а рискованные вложения — долгами. Цены на землю рухнули, а вместе с ними упали и цены акций. Приобретенная в кредит недвижимость пошла с молотка, но аукционные цены были несравнимы с суммами займов, так что потери и убытки росли как снежный ком.

В таких условиях компания, в которой работала Масако, не смогла сохранить независимость и перешла под контроль более крупной фирмы, пользовавшейся поддержкой мощного сельскохозяйственного кооператива. Слухи о поглощении распространились, разумеется, заранее, а вслед за ними начались разговоры о большой реструктуризации и временных увольнениях.

Масако, как старшей по возрасту среди женской половины служащих, сокращение грозило в первую очередь, и она отлично понимала, что на заступничество руководства рассчитывать бессмысленно. Поэтому для нее не стало сюрпризом появление приказа, согласно которому ее переводили в периферийное отделение. Через год Нобуки предстояло сдавать экзамены, и Масако понимала, что если согласится на перевод, то предоставит мужа и сына самим себе. Сделать это она просто не могла, а потому на перевод не согласилась, и ее моментально попросили уволиться. Нельзя сказать, что удар оказался таким уж болезненным. Задело — и сильно — другое: сообщение о ее увольнении было встречено в офисе аплодисментами.

________

Дзюмондзи стал появляться в компании как раз в тот период, когда дела покатились под гору, а количество неоплаченных счетов возрастало день ото дня. Стремясь оказать нажим на забывчивых клиентов, даже банки обращались к услугам людей, не брезгующих никакими средствами. В хорошие времена финансисты с готовностью шли на довольно рискованные операции, но теперь им было уже не до соблюдения приличий. Масако не одобряла ни опрометчивое кредитование, ни близкие к бандитским методы выколачивания долгов, и у нее почему-то сложилось впечатление, что таких же взглядов придерживается, как это ни парадоксально, Дзюмондзи. Она ни разу не разговаривала с ним за пределами офиса, однако видела мелькавшее в его глазах пренебрежительное и даже откровенно презрительное выражение, когда Дзюмондзи перебрасывался шуточками с самоуверенными и надменными служащими компании.

Предавшись воспоминаниям, Масако с опозданием заметила, что стиральная машина уже сигнализирует об окончании цикла, требуя новой порции белья. Бросили в водоворот, перекрутили, отжали и высушили — вот как они поступили с ней.

«Бессмысленный головокружительный цикл», — подумала Масако и громко рассмеялась.

4

Проснувшись, Дзюмондзи обнаружил, что у него затекла рука. Он вытащил ее из-под тонкой шеи лежащей рядом женщины и размял пальцы. Потревоженная неожиданным движением, она открыла глаза и посмотрела на него из-под невозможно тонких бровей — в ее лице странным образом сочетались невинность ребенка и цинизм зрелой женщины.

— В чем дело?

Дзюмондзи посмотрел на часы у кровати — почти восемь утра. Сквозь тонкие шторы струился солнечный свет, и в комнате уже было жарко.

— Пора вставать.

— Нет, — пробормотала она, прижимаясь к нему.

— Разве тебе не надо в школу?

Да, она, наверное, еще школьница — никакая не женщина, а скорее девчонка, — но его интересовали только молоденькие, даже юные, поэтому Дзюмондзи и смотрел на нее как на женщину.

— Сегодня суббота, пропущу.

— А вот у меня есть дела. Вставай. — Девушка нахмурилась и зевнула. Дзюмондзи заглянул ей в рот — розовый, как и все ее тело, — потянулся, встал с кровати и включил кондиционер. Струя застоявшегося пыльного воздуха лизнула его теплым языком, — Приготовь завтрак.

— Ну уж нет, — проворчала она.

— Ты женщина, так что сделай мне что-нибудь поесть.

— Я не умею.

По ее губам скользнула усмешка.

— Дура. Тут нечем гордиться.

— Не обзывай меня дурой. — Она обиженно надула губы и, потянувшись, взяла сигарету из его пачки. — Вы, старики, такие грубые.

— Старики? — рявкнул он, задетый за живое. — Мне всего тридцать один.

Девушка усмехнулась.

— Я и говорю.

— Ладно, а сколько лет твоему отцу? — спросил Дзюмондзи, полагая, что простым сравнением докажет, как она ошибается.

Вообще-то гостья уже начала его раздражать.

— Сорок один.

— Что? Всего на десять лет больше, чем мне? — удивился Дзюмондзи, почувствовав вдруг собственный возраст.

Он сходил в туалет, потом умылся и вернулся, полагая, что она за время его отсутствия хотя бы поставила чайник. Но нет — девушка все еще валялась в постели, разметав по подушке длинные, выкрашенные в золотистый цвет волосы.

— Вставай! И выметайся отсюда!

— Придурок! — крикнула она, болтая в воздухе пухлыми ногами. — Старый пердун!

— А сколько твоей матери? — спросил вдруг Дзюмондзи.

— Она немного старше отца, ей сорок три.

— Женщины после двадцати уже неинтересны.

— Что ты понимаешь! Моя мама и сейчас молода и… очень красива.

Дзюмондзи рассмеялся, как будто только что отыграл очко, заявив об отсутствии интереса к немолодым женщинам. Ему никогда и в голову не приходило, что такое отношение доказывает его собственную незрелость. Не обращая внимания на девушку, он закурил сигарету, взял лежавшую на столе утреннюю газету и сел на кровать. Она нахмурилась, совершенно по-взрослому, и Дзюмондзи, заметив это, попытался представить, как будет выглядеть его подруга через несколько лет и как выглядит ее мать. Потом взял ее за подбородок, заставил поднять голову и посмотрел в глаза.

— Что? Не надо… не делай так.

— Почему?

— Потому. Зачем ты на меня смотришь?

— Просто подумал, что когда-нибудь и ты состаришься.

— Ну и что? — фыркнула она, отстраняя его руку. — И вообще, что с тобой сегодня? Ты такой грубый, такой… противный. С тобой неприятно разговаривать.

Сорок три. Наверное, примерно столько же и Масако Катори, которую он увидел сегодня впервые за много лет. Такая же худая, как раньше, и еще страшнее, чем тогда, но, надо признать, впечатление производит сильное.

Масако Катори работала в компании «Кредит и заем», центральный офис которой находился тогда в Танаси-Сити. Во времена экономического бума компания занималась кредитованием на рынке недвижимости, а потом, когда рынок рухнул, была поглощена другой, более крупной. В те далекие годы Дзюмондзи выполнял кое-какие поручения по заказу одной охранной фирмы, обеспечивавшей выплату долгов заемщиками, и по роду деятельности нередко бывал в «Кредите и заёме». Масако он хорошо помнил.

Она всегда сидела за компьютером, подтянутая, аккуратная, в строгом, словно только что из химчистки сером костюме. В отличие от других женщин Масако почти не пользовалась косметикой и никогда не флиртовала с клиентами. Просто сидела и работала. Вид у нее был серьезный, даже неприступный, а профессионализм и манера держаться невольно внушали уважение.

В ту пору Дзюмондзи мало интересовали внутренние проблемы компании, но даже до него доходили слухи о том, что Масако, отработавшая в «Кредите и заеме» более двадцати лет, стала для начальства и коллег чем-то вроде зубной боли и считалась первым кандидатом на увольнение. Он не вдавался в подробности, но понимал — дело не так просто. Между ней и всеми остальными как будто стоял невидимый барьер, знак того, что эта женщина ведет непрекращающуюся войну со всем миром. В том, что Дзюмондзи, человек посторонний и в некотором смысле наемный бандит, сумел правильно распознать этот знак, не было ничего необычного. Как говорится, рыбак рыбака… А вот те, кто не воспринимал предупреждающий сигнал, натыкались на препятствие и обижались не на себя, а на Масако.

Впрочем, это все осталось в прошлом, а сейчас Дзюмондзи не мог понять только одного: какого черта Масако Катори связалась с такой прирожденной неудачницей, как Кунико Дзэноути.

— Хочу есть, — прервал цепочку воспоминаний голос девушки. — Пойдем в «Макдональдс».

— Подожди минутку, — ответил он, возвращаясь к отложенной газете.

— Почему бы тебе не взять ее с собой, — предложила она, обнимая его за шею.

— Помолчи, — раздраженно бросил Дзюмондзи. Его внимание уже привлек броский заголовок, в котором упоминалось название префектуры — Мусаси-Мураяма. Он прочитал заметку о найденном в ближайшем парке расчлененном теле почти до конца, когда наткнулся на слова «…его жена, Яои». Имя показалось ему знакомым. Где он мог его слышать? Не оно ли значилось в договоре поручительства, который принесла Дзэноути? К сожалению, Катори забрала документ, но Дзюмондзи уже почти не сомневался, что именно это имя стояло в графе «поручитель».

— Фу! — фыркнула юная гостья, читавшая статью через его плечо. — Я же совсем недавно была в этом парке. Какой ужас! — Она попыталась выхватить газету. — Там еще катаются скейтбордисты, и один постоянно приглашает меня…

— Заткнись!

Дзюмондзи вырвал у нее газету и перечитал заметку еще раз. Кажется, Кунико Дзэноути говорила о том, что работает в ночную смену на какой-то фабрике, похоже той же самой, где работает, если верить написанному, и Яои Ямамото. Если так, то в договоре определенно значилось имя этой женщины. Почему Дзэноути обратилась именно к ней, к жене убитого? Почему та согласилась стать ее поручителем? Было тут что-то странное, что-то подозрительное. Все указывало на то, что Масако Катори появилась в его офисе не случайно, что она пришла на помощь этой Яои по какой-то серьезной причине, а он, как последний идиот, взял и отдал ей документ.

— Черт!

Дзюмондзи прочитал статью уже в третий раз. Так как Ямамото не вернулся домой вечером во вторник, полиция высказала предположение, что он был убит именно в этот день, а расчленен позднее. Но опознали его только накануне. Возможно, Масако, движимая тревогой за подругу, просто попыталась избавить ее от лишних хлопот. В этом не было ничего странного. Странно другое — почему Кунико Дзэноути обратилась за помощью не к кому-нибудь, а к женщине, у которой пропал муж? И почему та согласилась? Ей что, не о чем было больше беспокоиться? И при чем здесь Масако Катори? Уж она-то не из тех, кто теряет сон из-за чужих проблем. Вопросы, вопросы…

«Не мешало бы в этом разобраться», — подумал Дзюмондзи, бросая газету на пыльный ковер. Юная подружка, не понимая, что так испортило настроение ее любовнику, тихонько наблюдала за ним. Потом робко потянулась за газетой, подняла ее с пола и начала просматривать телепрограмму. Дзюмондзи смотрел как будто сквозь нее. Он почуял запах денег и уже не мог думать ни о чем другом.

Молодежь теперь предпочитала заимствовать деньги в ближайшем банкомате, а это означало, что его бизнес подходил к концу. Дзюмондзи полагал, что «Центр миллиона потребителей» не протянет, возможно, и до конца текущего года, и уже решил попытаться открыть агентство эскорт-услуг, чтобы хоть кое-как свести концы с концами до наступления более счастливых времен. И вот… У него появилось такое чувство, что прямо с неба ему на колени посыпались наличные. Дзюмондзи перевел дыхание.

— Я проголодалась, — снова затянула свое подружка. — Давай сходим куда-нибудь.

— Ладно, — неожиданно легко согласился Дзюмондзи. — Идем.

Она вскинула брови, удивленная столь внезапной сменой настроения.

5

Яои замечала, как по-разному — одни с сочувствием и симпатией, другие с недоверием и подозрением — относятся к ней окружающие, и чувствовала себя теннисным мячом, прыгающим то в одну, то в другую сторону. Но как должен вести себя теннисный мяч? На сей счет у нее не было ни малейшего представления.

Взять хотя бы инспектора Игути из полицейского участка Мусаси-Ямато. При первой встрече, когда он пришел сообщить о том, что отпечаток ладони, найденной в парке, принадлежит ее мужу, инспектор разговаривал с Яои мягко, почти по-доброму, но прошло совсем немного времени, и тон его резко изменился. Во время второго визита Игути как будто подозревал ее в чем-то. Нагрянув неожиданно, инспектор сообщил, что дело передается в центральное управление, но следственная группа будет базироваться в местном участке, так что им понадобится ее полное сотрудничество. В тот раз Игути мало чем напоминал спокойного, тихого мужчину, который задумчиво смотрел в окно на детский трехколесник. Случившаяся с ним перемена пугала, но Яои понимала — это только начало.

И вот очередной визит. Они пришли около десяти вечера: два детектива, один местный, второй — из управления, и оба показались еще более строгими, чем Игути.

— Меня зовут Кунигаса, я из центрального управления, — представился один, показывая ей удостоверение.

Ему было, наверное, около пятидесяти, но он старался казаться моложе, для чего носил выгоревшую черную рубашку-поло и брюки хаки. Крепкого телосложения, с мощной шеей и коротко подстриженными волосами, детектив скорее походил на бандита, чем на служителя закона. Яои понятия не имела, что такое «центральное управление» и где оно находится, но, столкнувшись лицом к лицу с его представителем, едва не задрожала от страха.

Второй, худой, со скошенным безвольным подбородком, назвался детективом Имаи из местного полицейского участка. Будучи моложе, он предоставил напарнику задавать вопросы, а сам удовлетворился тем, что стал записывать ответы. Едва войдя в дом, они попросили отца Яои, встревоженного столь поздним визитом, увести на время детей. Когда она позвонила родителям и сообщила страшную новость, они пришли в ужас и уже на следующий день примчались в Токио из Кофу. Младший из мальчиков уже засыпал и не хотел никуда уходить, а старший, словно почувствовав напряжение матери, впал в угрюмое молчание. В конце концов дедушке и бабушке все же удалось одеть детей и вывести из дома. Разумеется, им и в голову не приходило, что их дочь может быть подозреваемой, и они восприняли все произошедшее как жуткий несчастный случай.

— Понимаю, вам сейчас тяжело… такое трудное время, — начал Имаи, когда за детьми закрылась дверь, — но мы должны задать несколько вопросов.

Яои провела гостей в большую комнату и, усадив их на диван, тяжело вздохнула. Потолок вдруг стал как будто ниже и тяжелее. Казалось ужасно несправедливым, только-только избавившись от Кэндзи и его постоянных придирок и начав новую жизнь, разговаривать с этими серьезными, даже строгими мужчинами.

— Что вас интересует? — спросила она, чувствуя, что с этим вопросом ее покинули все силы.

Кунигаса ответил не сразу, пристально и даже изучающе рассматривая молодую женщину. Если он возьмется за меня по-настоящему, подумала Яои, я не продержусь и десяти минут. Она внутренне сжалась, когда инспектор открыл наконец рот, и испытала нечто похожее на разочарование, услышав высокий и довольно мягкий голос, донесший до нее запах никотина.

— Уверен, что с вашей помощью мы схватим того, кто это сделал, в самое ближайшее время.

— Конечно, — пробормотала она.

Продолжая смотреть на нее, инспектор облизал толстые губы. «Наверное, удивляется, почему я не плачу», — подумала Яои. Она бы и доставила ему такое удовольствие, но в глазах не было ни слезинки.

— Насколько мне известно, в тот вечер вы ушли на работу еще до того, как ваш муж вернулся домой. Вы, вероятно, очень беспокоились, оставляя детей одних. Сами знаете, всякое может случиться… пожар, например, или землетрясение.

Его узкие глазки сузились еще сильнее, и Яои лишь много позднее поняла, что так он улыбается.

— Он постоянно… — начала она, собираясь сообщить, что муж всегда опаздывал, и осеклась. Если они об этом узнают, то сразу поймут, что супруги не ладили. — Он всегда приходил вовремя, но в тот вечер опаздывал. Конечно, я беспокоилась, но все равно пошла на работу. И конечно, я страшно разозлилась, когда, вернувшись утром, обнаружила, что его нет.

— Почему? — спросил Кунигаса, доставая из заднего кармана брюк коричневый блокнот в пластиковой обложке и делая в нем какие-то пометки.

— Почему я разозлилась? — с раздражением переспросила Яои. — Скажите, а у вас есть дети?

— Да, — ответил Кунигаса. — Две дочери, одна в колледже, другая заканчивает школу. А у тебя есть дети, Имаи?

— Есть, — отозвался второй детектив. — Двое ходят в начальную школу, и один в детский сад.

— Тогда вы понимаете, с каким настроением я оставляла Детей одних дома, когда уходила на работу. Разумеется, утром оно не улучшилось.

Кунигаса записал еще что-то. Имаи сидел молча, держа на коленях раскрытый блокнот. В разговор он не вмешивался.

— Итак, вы разозлились.

Кунигаса вопросительно посмотрел на нее, ожидая продолжения.

— Конечно. Он же знал, что мне нужно уходить, и все равно… — Яои остановилась, поймав себя на том, что ненависть к Кэндзи вот-вот прорвется и вместе с ней выскочит что-то лишнее. — Я все-таки надеялась, что он еще придет, — тихо добавила она и опустила голову, как будто лишь только сейчас осознала, что уже никогда не увидит мужа.

Внутренний голос шептал что-то утешительное, но Яои уже не слушала его.

— Да, нам понятны ваши чувства, — участливо сказал Кунигаса. — Но ведь такое случалось, наверное, и раньше?

— Что случалось? Что он не приходил домой?

— Да.

— Нет, никогда. Время от времени Кэндзи задерживался, бывало, что и приходил пьяный, но, так или иначе, ночевал всегда дома.

— Мужчинам надо иногда расслабиться, это обычное дело, — согласно закивал Кунигаса. — Иногда и опоздаешь.

— Я понимала. И мне было жаль его. Кэндзи всегда был добр ко мне.

Яои хотелось крикнуть: «Лгунья! Лгунья!» Он никогда не был добрым по отношению к ней. Никогда не спешил домой после работы. Никогда не думал о том, что она чувствует, оставляя детей одних. Он так презирал, так ненавидел ее, что предпочитал дождаться, пока она уйдет. Он был несносным, отвратительным, ужасным…

— Но если он всегда возвращался, почему вы разозлились?

Я понимаю, что вы волновались, беспокоились, но злиться…

— Я решила, что Кэндзи где-то развлекается, — почти шепотом ответила Яои.

— Вы ругались? Ссорились?

— Время от времени.

— Из-за чего?

— Обычно просто так, беспричинно.

— Да, наверное, вы правы. Супруги часто ругаются из-за каких-то ничего не значащих мелочей. Ладно. Вы не могли бы еще раз рассказать, что делали в тот день? Ваш муж ушел на работу как обычно?

— Да, как обычно.

— Как он был одет?

— Как обычно, костюм…

Едва произнеся эти слова, Яои вспомнила, что муж в тот вечер явился домой без пиджака. Может быть, пиджак до сих пор валяется где-то дома, а может, Кэндзи так напился, что потерял его по дороге. Так или иначе, но она совершенно выпустила из виду эту деталь. От мгновенно всколыхнувшейся паники перехватило дыхание, и ей стоило немалых сил сохранить спокойствие.

— Вы плохо себя чувствуете? — участливо, подавшись вперед, спросил Кунигаса и снова прищурился.

В несоответствии серьезного выражения лица и мягкого тембра голоса было что-то такое, что сбивало с толку, вызывало замешательство.

— Извините, — пробормотала Яои. — Просто подумала, что видела его тогда в последний раз.

— Да, тяжело, когда это случается вот так, вдруг. — Кунигаса взглянул на напарника. — Нам-то подобного рода вещи не в новинку, но привыкнуть все равно невозможно. Согласен, Имаи?

— Верно.

Они смотрели на нее с сочувствием, участливо кивали, но Яои знала — детективы только и ждут, когда она совершит ошибку, проговорится, сболтнет лишнее. Не дождутся! У нее хватит сил пройти любое испытание. Она сотни раз проигрывала все варианты разговора и была готова к любому повороту, и все равно, натыкаясь на испытующие взгляды, чувствовала себя так, словно они видят ее насквозь. Видят синяк на ее животе. В какой-то момент ее охватило острое желание распахнуть одежду и обнажить свою боль… но соблазн был слишком опасен.

Опустив глаза, Яои вдруг увидела свои неестественно переплетенные, словно изломанные пальцы, которые будто выкручивали невидимое полотенце. Они сжимались и разжимались, то ли ища опору, то ли в надежде добыть из воздуха столь нужную в этот момент силу воли. Ту силу воли, что была необходима ей ради продолжения борьбы, ради свободы.

— Извините, я просто не в себе.

— Нет-нет, что вы, — понимающе кивнул Кунигаса. — Такое бывает со всеми. Мы прекрасно понимаем ваши чувства. Вы держитесь лучше многих. Гораздо лучше. Обычно женщины лишь льют слезы да рвут на себе волосы.

Он замолчал, ожидая, пока она справится с чувствами.

— На нем была белая рубашка, — заговорила после паузы Яои. — И темный галстук. Черные туфли.

Она перечисляла вещи сухим, почти официальным тоном, как будто описывала совершенно постороннего человека.

— Какого цвета был костюм?

— Светло-серый.

— Светло-серый, — повторил, записывая, Кунигаса. — А не знаете, какой марки?

— Нет, не знаю. По-моему, он всегда покупал одежду в «Минами», со скидкой.

— Обувь тоже?

— Нет, но мы обычно ходим за покупками в один местный магазин.

— Куда именно? — поинтересовался Имаи.

— В «Токийский обувной центр».

— А белье?

— Я покупала его в супермаркете.

Она стыдливо отвела глаза.

— Займемся этим завтра, — пресек инициативу напарника Кунигаса. — Сегодня выясним основное. — Имаи недовольно посмотрел на коллегу, но промолчал. — В какое время ваш муж отправился на работу?

— Как всегда, чтобы успеть на утреннюю электричку до Синдзюку. Поезд уходит в семь сорок пять.

— И после этого ничего? Вы его больше не видели? Не разговаривали с ним по телефону?

— Нет.

Яои закрыла лицо руками. Кунигаса огляделся, как будто лишь теперь получил возможность оценить обстановку гостиной. На полу там и тут валялись игрушки и детские книжки, которыми ее родители пытались развлечь детей.

— Куда они повели детей? — спросил он.

— Наверное, куда-нибудь, где можно поесть.

— Уже поздно. — Понимая, что ей хочется провести разговор без ненужных свидетелей, инспектор бросил взгляд на часы — почти одиннадцать. — Давайте на сегодня закончим.

— Скажите, пожалуйста, откуда родом ваш муж и где живут его родители? — спросил Имаи, поднимая глаза от блокнота.

— Мой муж из Гунма. Его родители должны скоро приехать. А я родилась в Яманаси.

— Вы сразу сообщили его родителям, что он пропал? — продолжил Имаи.

— Н-нет, — с запинкой ответила Яои. — Не сразу.

— Почему?

Кунигаса провел ладонью по коротким, жестким волосам.

— Даже не знаю. Может быть, потому, что его начальник советовал не спешить, говорил, что с мужчинами такое случается, что он вот-вот вернется. Мне не хотелось их беспокоить.

Имаи озадаченно уставился на нее.

— Но Ямамото-сан, ваш муж не вернулся домой во вторник, а в полицию вы позвонили уже в среду вечером. Дело приняли в четверг утром, что довольно быстро для такого рода случаев. Вы поспешили известить нас, однако не поставили в известность его родителей, почему? Обычно ведь в первую очередь сообщают именно родственникам, не так ли?

— Вы, наверное, правы, но обе семьи не одобряли наш брак, поэтому я не виделась с его родителями несколько лет.

— Не расскажете почему? — поинтересовался Кунигаса. — Почему они были против?

Яои пожала плечами.

— Сама не знаю. Мои родители с самого начала ясно дали понять, что Кэндзи им не нравится, а его родителям это, естественно, пришлось не по вкусу. Они были очень недовольны…

Она не стала говорить, что отношения со свекровью не сложились с самого начала, так что о каком-то общении не могло быть и речи. Даже сейчас Яои приходила в ужас, когда думала о неизбежной встрече и неминуемом скандале. Иногда она даже думала, что именно неприязнь к матери Кэндзи повлияла на ее отношение к мужу.

— Но почему ваши родители так невзлюбили вашего супруга? — задал вопрос Кунигаса.

— Трудно сказать. — Она замялась. — Я их единственная дочь, и они, наверное, хотели бы для меня кого-то другого, человека, более отвечающего их ожиданиям.

— Возможно, — согласился инспектор, — тем более что их дочь — такая привлекательная женщина.

— Нет, дело не в этом, — спокойно, словно констатируя общеизвестный факт, ответила она.

— Нет? Тогда в чем же причина?

В его голосе вдруг проскользнули покровительственные нотки. Ну же, как будто говорил он, расскажи мне все, доверься. Яои чувствовала себя все более неуверенно — разговор ушел в сторону от предполагаемого направления, и вероятность ошибки возрастала с каждым вопросом. Полицейских, похоже, интересовали буквально все аспекты ее отношений с Кэндзи, и проявляющаяся картина жизни семейной пары давала детективам все более богатый материал для самых разных выводов.

— До того как мы поженились, мой муж очень увлекался азартными играми. Ходил на скачки, велосипедные соревнования… ну и все такое. Он даже занимал деньги, чтобы покрывать проигрыши. Когда родители узнали об этом, они сразу заявили, что не хотят, чтобы мы поженились. Но потом Кэндзи перестал играть.

Мужчины обменялись многозначительными взглядами, и Кунигаса снова записал что-то в блокнот.

— А в последнее время? — спросил Имаи.

Стоит рассказывать им о баккара? Кажется, Масако давала ей какой-то совет. Но какой? Яои не помнила. Она молчала, опасаясь, что если скажет правду, то они каким-то образом выяснят и то, что муж бил ее.

— Продолжайте. Нам вы можете рассказать все.

— Ну…

— Он начал снова, верно?

— Думаю, что да, — сказала она и поежилась. — Кэндзи упоминал о баккара.

Яои и не подозревала, что именно это слово станет для нее спасением.

— О баккара? А он не говорил, где именно играет?

— Думаю, где-то в Синдзюку, — едва слышно пролепетала Яои.

— Спасибо, — сказал Кунигаса. — Мы очень вам признательны. Теперь я уже не сомневаюсь, что убийца будет пойман.

— Я хотела спросить… — Яои запнулась, понимая, что разговор подошел к концу. — Как вы думаете, я могу увидеть мужа?

До сих пор ни один из детективов не упомянул о том, что ей нужно прийти на опознание тела.

— Мы думали пригласить для опознания вашего деверя. Откровенно говоря, вам смотреть на него… я бы не рекомендовал. — Кунигаса достал из портфеля конверт с несколькими черно-белыми фотографиями, развернул их веером, прижав, как карты, к груди, потом выбрал одну и положил на столик перед Яои. — Прежде чем решать, стоит приходить или нет, посмотрите, пожалуйста, на это.

Она наклонилась и осторожно взяла фотографию. На ней был запечатлен пластиковый мешок, наполненный кучками изуродованной плоти. Узнаваемой была только рука — рука Кэндзи — с темными кружками срезанных подушечек пальцев. Яои судорожно сглотнула подступивший к горлу тошнотворный комок. На мгновение ее захлестнула злость. Злость на Масако и остальных, которые так обошлись с ее мужем. Все получилось слишком ужасно. Слишком отвратительно. Она этого не хотела. Да, она понимала, что убила его и попросила подругу избавиться от тела, но…

Теперь, увидев обезображенное тело мужа, Яои не смогла сдержать возмущения. Слезы подступили к глазам, и она закрыла лицо руками.

— Извините. — Кунигаса погладил ее по плечу. — Понимаю, как это тяжело, но вам нужно оставаться мужественной. Вы нужны детям.

Похоже, детективы даже испытали облегчение, увидев наконец ее слезы. Яои подняла голову и вытерла глаза. Кунико была права, когда сказала, что она ничего не понимает. Было неизмеримо легче говорить себе, что Кэндзи просто ушел и не вернулся.

— Вы в порядке?

— Да, извините.

— Нам бы хотелось, чтобы вы завтра пришли в участок, — сказал, поднимаясь, Кунигаса. — Надо еще кое-что уточнить. Это ненадолго.

— Да, конечно, — пробормотала Яои.

Что еще уточнять? Когда прекратится эта пытка?

— Простите, — подал голос Имаи, который все просматривал свой блокнот. — Я совершенно забыл спросить вас еще об одной вещи.

— Да? — Она посмотрела на него сквозь слезы. Он ответил ей внимательным взглядом.

— В какое время вы вернулись домой утром, после ночной смены? Если можно, пожалуйста, коротко расскажите, что вы делали в тот день.

— Я закончила работу в половине шестого, а домой вернулась около шести.

— Вы всегда после работы идете домой? Не задерживаетесь? — мягко спросил он.

— Обычно да, — медленно ответила Яои, понимая, что еще не отошла от вызванного фотографией шока, а потому должна особенно тщательно подбирать слова. — Иногда задерживаюсь ненадолго с подругами, чтобы немного поболтать, но в тот раз я сразу пошла домой, потому что очень беспокоилась из-за того, что Кэндзи не вернулся и дети остались одни.

— Понятно, — кивнул Имаи, продолжая сидеть на диване. — А потом?

— Потом я поспала пару часов и отвела детей в сад.

— Если не ошибаюсь, в то утро шел дождь. Вы брали машину?

— Нет. У нас нет машины, и я не умею водить. Я отвезла их на велосипеде.

Она заметила, как детективы снова переглянулись. Тот факт, что у них не было машины, похоже, пошел ей на пользу.

— И…

— Я вернулась около половины десятого. Поговорила о чем-то с соседкой возле площадки для мусора. Постирала. Прибралась в доме. И примерно в одиннадцать снова легла спать. В час дня позвонили с работы мужа и сказали, что он там не появлялся. Для меня это было… ударом.

Разговор снова вошел в обычное русло, и слова лились легко, словно она заранее отрепетировала всю сцену. Яои почувствовала, что успокаивается. И ей сразу же стало стыдно перед Масако за недавние чувства.

— Еще раз спасибо, — сказал Имаи, захлопывая наконец блокнот.

Стоявший чуть в стороне со сложенными на груди руками Кунигаса уже давно бросал на коллегу нетерпеливые взгляды. Проводив детективов в прихожую, где они поспешно обулись, Яои почувствовала, как растворяются их подозрения, а на смену им приходит новая волна сочувствия.

— До встречи завтра, — сказал Кунигаса, прежде чем закрыть за собой дверь.

Когда полицейские ушли, Яои посмотрела на часы. Утром должны были приехать брат и мать Кэндзи. Она стиснула кулаки, заранее подготавливая себя к слезам и упрекам свекрови. Впрочем, теперь Яои знала, что и сама может воспользоваться слезами в качестве защиты. Разговор с детективами послужил неплохой репетицией к будущим схваткам. Напряжение и растерянность ушли. И все же она вздрогнула, заметив вдруг, что стоит на том самом месте, где испустил дух Кэндзи.

Черные сны

1

Еще один невыносимо жаркий день. Скрестив руки на груди, Мицуёси Сатакэ смотрел на улицу через щели жалюзи. Из окна второго этажа город казался разделенным надвое: одну его часть заливали яркие лучи послеполуденного солнца, другая оставалась погруженной в тень. Листья на бегущих по обе стороны от дороги деревьях сияли, будто изумруды, тогда как внизу разливались черные лужи. Спешащие по делам люди представали излучающими свет фигурками, за которыми тащились по тротуару мрачные тени. Белые полоски пешеходных переходов подрагивали от жары, и Сатакэ даже вздрогнул, представив, что идет по раскаленному, прилипающему к подошвам асфальту.

Прямо перед ним высились небоскребы, построенные не так давно к западу от железнодорожного вокзала Синдзюку. Взметнувшиеся ввысь башни разделяли узкие полоски безоблачного неба, такие яркие, что на них невозможно было смотреть. Сатакэ отвел глаза, но образ еще пару секунд держался на сетчатке. Он закрыл жалюзи и отвернулся. Квартира состояла всего из двух маленьких комнат, застеленных старыми татами и разделенных выцветшей раздвижной дверью. В одной из комнат работал включенный на всю мощность кондиционер. В полумраке второй мерцал экран большого телевизора. Другой мебели почти не было. Справа от прихожей помещалась крохотная кухня, но так как Сатакэ никогда не пользовался ею, то и кухонной утвари, вроде тарелок и кастрюлек, там никто бы не нашел. В целом это простое и строгое жилище вполне подходило человеку, одевавшемуся так, как одевался Сатакэ.

А одевался он, будучи дома, под стать интерьеру квартиры: белая рубашка и серые, потертые на коленях штаны. Так ему нравилось. Другое дело, что, отправляясь по делам, ему приходилось заботиться о своей наружности, думать о том, каким предстать перед миром и какое платье лучше всего подходит исполняемой им роли Мицуёси Сатакэ, владельца клуба.

Он закатал рукава, умылся теплой водой, вытер руки и лицо полотенцем и сел перед телевизором, поджав под себя ноги. Шел какой-то старый американский фильм, но Сатакэ не следил за действием, а просто сидел, словно в полусне, иногда проводя ладонью по коротко стриженным волосам. Смотреть ничего не хотелось, хотелось просто купаться в бессмысленном и холодном искусственном свете.

Сатакэ ненавидел лето. Впрочем, раздражала его не столько жара, сколько те многочисленные признаки этого времени года, которых было особенно много на далеких от центра улочках города и которые пробуждали не самые приятные воспоминания. Именно во время летних каникул он, учась тогда в средней школе, так ударил отца, что сломал ему челюсть, а потом ушел из дому. Инцидент, навсегда изменивший его жизнь, произошел в такой вот комнате в августе под натужное завывание старого кондиционера.

Ощущая со всех сторон горячее, зловонное дыхание изнывающего от зноя города, Сатакэ чувствовал, как размывается, растворяется грань между двумя его половинками, внутренней и внешней. Вонючий воздух просачивался через поры кожи и отравлял, пачкал все, что было внутри, а кипевшие в крови чувства вытекали из тела на улицу. В летний сезон Токио пугал его и страшил, а потому Сатакэ старался как можно больше времени проводить дома, чтобы не дать увлечь себя катящимся по улицам волнам иссушающего зноя.

Возвращение этого чувства исходящей от города угрозы всегда служило сигналом окончания сезона дождей и прихода настоящего лета. Сатакэ поднялся, прошел в другую комнату, открыл окно и быстро, прежде чем шумы и испарения города успели проникнуть в квартиру, захлопнул прочные штормовые ставни. В комнате сразу стало темно, и Сатакэ облегченно опустился на пол. Здесь у него были платяной шкаф и аккуратно сложенный футон. Углы матраса представляли собой идеально прямые углы, и в целом комната напоминала тюремную камеру, если, конечно, не принимать во внимание телевизор. Отбывая срок наказания, Сатакэ страдал не только от воспоминаний об убитой им женщине, но и от ограниченности предоставленного ему пространства. Выйдя на свободу, он не стал селиться в просторной бетонной квартире, где чувствовал бы себя заключенным, сменившим одну камеру на другую, но предпочел обосноваться в старом, продуваемом ветрами деревянном доме. По этой же причине и телевизор, его единственная связь с внешним миром, оставался включенным целым день.

Закрыв окно, он снова уселся перед ним в той строгой позе, к которой привык в тюрьме. В этой комнате ставней не было, так что солнечные лучи продолжали просачиваться через щели в жалюзи. Сатакэ отключил звук телевизора, и теперь тишину нарушали лишь долетающие с Яматэ-авеню гудки автомобилей да равномерный шум кондиционера.

Закурив сигарету, Сатакэ рассеянно наблюдал через пелену дыма за происходящим на экране. Только что началось очередное ток-шоу, и ведущая, очень серьезная с виду женщина, демонстрировала некую таблицу, которая, вероятно, должна была подкрепить ее точку зрения. Через пару минут Сатакэ понял, что темой передачи стало полицейское расследование привлекшего широкое внимание преступления. Речь шла о найденном на прошлой неделе в парке расчлененном теле. Убийство не интересовало Сатакэ, и он уже собрался переключиться на другой канал, когда зазвонил лежащий рядом на полу сотовый. Телефон был еще одной связью с внешним миром, и он взял его не без колебаний.

— Сатакэ.

Голос прозвучал грубо и глухо. Не хотелось ни с кем разговаривать в такой день, когда жара угрожала в любой момент вытащить на свет тщательно подавляемые воспоминания, и в то же время Сатакэ понимал, что должен как-то отвлечься. Такое двойственное, неуравновешенное состояние выбивало из колеи, раздражало, но он ничего не мог с ним поделать, как не мог ничего поделать и с городом — ненавидя его извивающиеся от жары улицы, Сатакэ сознавал, что не смог бы жить ни в каком другом месте.

— Милый, это я.

Звонила Анна. Сатакэ взглянул на красовавшийся на запястье «ролекс» — ровно час дня. Пора выходить из дома и отправляться по делам. И все же он медлил — уж слишком жарким выдался день.

— Куда сегодня? В салон красоты?

— Нет, слишком жарко. Я подумала, может быть, мы сходим в бассейн?

— В бассейн? Сейчас?

— Да. Ну пожалуйста, сходи со мной.

Сатакэ представил запах хлорки и крема для загара — этот запах не вызывал неприятных ассоциаций, но выходить все равно не хотелось.

— А не поздновато для бассейна? Не лучше ли сходить туда в выходной?

— В воскресенье там всегда полно народу. Чем тебя не устраивает сегодня? Пожалуйста, Анна хочет поплавать.

— Ладно, ладно, — согласился Сатакэ, приняв неожиданное для себя решение.

Он закурил еще одну сигарету и с минуту смотрел на молчаливый экран. Сейчас его занимало напряженное лицо женщины, судя по всему жены убитого. Одета она была скромно, в выцветшую футболку и джинсы. Волосы убраны назад и собраны в пучок. На лице почти никакого макияжа. Присмотревшись, Сатакэ понял, что женщина куда симпатичнее, чем ему показалось вначале, и моментально, почти автоматически, переключился в профессиональный режим. Теперь она стала для него объектом изучения. Возраст — тридцать с небольшим, но если немного поработать с лицом, оно еще вполне способно привлечь потенциальных покупателей.

Поражало то, с каким спокойствием она держалась. Внизу экрана появилась надпись: «Жена погибшего Кэндзи Ямамото», но имя ничего не сказало Сатакэ. Он уже давно забыл, что неделю назад вышвырнул из своего клуба некоего человека, носившего такое же имя. Сейчас его больше беспокоила нахлынувшая на город жара и то неясное предчувствие беды, которое она несла с собой. Если бы он ощутил нечто подобное в тот далекий день, то, возможно, предпринял бы что-то, избежал встречи с той женщиной, и тогда его жизнь сложилась бы по-другому. Что же предвещает сегодняшняя тревога? Откуда она появилась? Сатакэ не знал.

Через десять минут он уже шел к стоянке, на которой держал свою машину. Протянувшееся вдалеке шоссе обманчивым миражом подрагивало за темными стеклами очков. На привыкшей к прохладе и полумраку квартиры коже при первой же атаке жары и яркого солнца выступил пот. В ожидании машины, поднимавшейся из глубин многоуровневой стоянки, Сатакэ вытер влажный лоб. Едва сев за руль, он включил кондиционер, но это помогло лишь отчасти — тело чувствовало тепло, исходящее от кожаных сидений.

Он, в общем-то, привык к капризам и неожиданным требованиям Анны. Она то тащила его по магазинам, то просила найти ей нового парикмахера или нового ветеринара для собачонки, то заставляла возить по всему городу. Сатакэ относился к этому спокойно, понимая, что таким образом девушка проверяет его чувства. Красивая, умная, эксцентричная, она развлекала его, и сейчас, ведя машину в плотном потоке, одна лишь мысль о ней вызывала у него улыбку.

Дверь открылась после первого же звонка, как будто Анна только и ждала, когда он появится. На ней была желтая шляпка с широкими полями и желтое же летнее платье. Поправляя шнурки на черных лакированных сандалиях, девушка капризно надула губки.

— Почему так долго? Я заждалась.

— Раньше не мог. И потом, у тебя постоянно возникают самые невероятные планы. — Сатакэ остановился у порога, придержав дверь. На него уже повеяло привычным запахом, в котором аромат косметики причудливым образом соединялся с собачьей вонью. — Куда?

— В бассейн, конечно! — воскликнула она, выбегая из квартиры.

В радостном возбуждении от предстоящей прогулки, Анна, похоже, совершенно не заметила мрачного настроения Сатакэ.

— В какой именно? «Кейо плаза»? Или «Нью-Отани»?

— О нет, в отелях ужасно дорого.

Даже тратя чужие деньги, Анна всегда стремилась избегать ненужных излишеств и склонялась к простоте и экономии.

— Тогда куда?

Он захлопнул дверь и направился к лифту.

— Меня вполне устроит городской бассейн. За двоих всего четыреста йен.

Разумеется, городской бассейн дешевле, но там всегда было шумно и многолюдно. Впрочем, если ей так хочется, то почему бы и нет? Сейчас Сатакэ хотел только одного: спастись от жары. Если при этом можно и Анне доставить удовольствие, то тем лучше.

Бассейн кишмя кишел школьниками и юными парочками, так что к тому моменту, когда Анна появилась из раздевалки в ярко-красном купальнике, Сатакэ уже расположился в тени под деревьями, огораживающими верхнюю часть площадки.

— Милый! — крикнула она на бегу и помахала ему.

Сатакэ кивнул, придирчиво рассматривая молодое тело,

которое вполне можно было бы назвать идеальным, если бы не вполне уместная в таком месте белизна кожи. Крепкие и полные груди и бедра, длинные ноги, округлые плечи…

— А ты разве не собираешься искупаться? — спросила Анна и глубоко вздохнула, словно наслаждаясь запахом хлорки.

— Я лучше понаблюдаю за тобой отсюда.

— Но почему? — Девушка схватила его за руку и потянула. — Ну же, поднимайся!

— Нет, иди без меня. Только не задерживайся, у нас не более часа.

— Всего-то?

— Не заставляй меня повторять одно и то же. Тебе еще нужно оставить время на парикмахера.

Анна раздраженно хмыкнула, но перечить не стала и побежала к воде. Через минуту она уже играла в мяч с группой девочек. Сатакэ благодушно улыбнулся. Какая же она милая. Он чувствовал, что испытывает потребность быть с ней, заботиться о ней. Нельзя отрицать — она доставляла ему удовольствие, в ее присутствии он позволял себе расслабиться. И все же даже Анна не могла заставить утихнуть ровный гул прошлого, заполнивший его голову с приходом лета. Сатакэ надвинул очки и закрыл глаза.

Когда через какое-то время он открыл их, Анны на прежнем месте уже не было. Поискав глазами, Сатакэ обнаружил ее на середине бассейна в окружении шумных, плещущихся детей. Поймав его взгляд, Анна помахала ему рукой и поплыла к берегу медленным, неуклюжим кролем. Через пару минут рядом с ней появился молодой мужчина, явно старавшийся завязать разговор. Сатакэ снова закрыл глаза.

Потом она вышла и, подойдя к нему, стала отжимать длинные черные волосы. Он заметил, что молодой человек посматривает в их сторону. Волосы у него были собраны в хвост, в одном ухе поблескивала сережка.

— Тебя заметили, — сказал Сатакэ.

— Да, он заговорил со мной в бассейне.

— Кто он?

— Говорит, что состоит в банде, — равнодушно ответила Анна, но при этом все же слегка повернула голову, чтобы понаблюдать за реакцией Сатакэ.

Глядя на скатывающиеся по рукам и ногам капельки воды, он любовался ее красотой, молодостью, совершенством.

— У нас еще есть немного времени. Почему бы тебе не поплавать с ним?

— А зачем? — спросила она, огорченная отсутствием вполне естественной со стороны мужчины реакции.

— Ты же ему понравилась, разве нет?

— А ты не против?

— Нет, если речь идет о работе.

— О!

Бутон невинности лопнул. Отбросив полотенце, девушка убежала к лежащему возле бассейна молодому человеку. Увидев ее, тот привстал, явно обрадованный, а через секунду удивленно посмотрел на Сатакэ.

По дороге домой девушка почти все время молчала.

— Подброшу к парикмахерской, — сказал он.

— Но потом не заезжай.

— Почему?

— Возьму такси.

— Хорошо. А я приму душ и загляну в клуб.

Высадив Анну на обычном месте, Сатакэ свернул на Яматэ-авеню. Солнце успело опуститься и било теперь прямо в глаза. Летние закаты всегда пробуждали воспоминания, но то, которое нахлынуло сейчас, было настолько живым, настолько ярким, что он невольно моргнул. Вернувшись в квартиру, Сатакэ подошел к окну и еще долго смотрел на длинные тени, протянувшиеся от башен Синдзюку через всю улицу. Утреннее ощущение, раздражающее, неподвластное воле предчувствие опасности, вернулось.

Стоило Сатакэ появиться в дверях «Мика», как все хостессы, подчиняясь установленной процедуре, повернулись навстречу гостю. Впрочем, предназначенные клиентам пластиковые улыбки тут же поблекли и растворились, как только девушки узнали босса. Сатакэ оглядел пустой зал.

— Какого черта? Что такое? Не сезон?

Он посмотрел на подошедшего менеджера.

— Еще рано, — ответил менеджер, торопливо раскатывая рукава белой рубашки.

Сатакэ, всегда требовавший от сотрудников аккуратности и опрятности в одежде, заметил, что «бабочка» у Цзиня — так звали управляющего — съехала в сторону, а черные брюки успели изрядно помяться.

— Приведи себя в порядок.

— Извините, босс, — пробормотал Цзинь, отходя в сторону.

Словно почувствовав настроение хозяина, из кухни выпорхнула Рэйка. На ней было черное платье, из украшений — нитка жемчуга. Как будто на похороны собралась, мрачно подумал Сатакэ.

— Добрый вечер, Сатакэ-сан. Боюсь, сегодня у нас небольшое затишье. Думаю, это из-за жары и…

— Что еще за небольшое затишье? Кому вы звонили? Бизнес сам не пойдет, если ничего не делать! — Он обвел взглядом комнату и остановился на вазах. — И поставьте, черт возьми, свежие цветы!

Обычно, приходя в клуб, Сатакэ старался держаться как можно незаметнее, но сейчас его словно прорвало. Цзинь метнулся к ближайшей вазе с безнадежно поникшими колокольчиками. Хостесс нервно переглянулись.

— Нам уже звонили, обещали быть позднее, — надеясь смягчить гнев хозяина, сообщила Рэйка.

— Так бизнес не ведут, — проворчал Сатакэ. — Нельзя сидеть, сложив руки, как какая-нибудь долбаная принцесса, и ждать, пока появится принц. Если никого нет, выходите на улицу, хватайте людей за руку и тащите сюда!

— Как раз это я и собиралась сделать, — рассмеялась Рэйка, однако так и осталась на месте, явно не горя желанием менять приятную прохладу клуба на вечернюю жару.

С трудом сдерживая злость, Сатакэ огляделся еще раз. С самого начала у него появилось чувство, что здесь чего-то не хватает, и теперь он понял, чего именно.

— Где Анна?

— Она позвонила и сообщила, что берет выходной.

— Объяснила, в чем дело?

Рэйка равнодушно пожала плечами.

— Сказала, что перегрелась на солнце и не очень хорошо себя чувствует.

— Ладно, — буркнул он. — Загляну попозже.

Даже не попытавшись притвориться, Рэйка облегченно вздохнула. Расслабились и остальные. Сатакэ повернулся и, не говоря ни слова, направился к двери.

Едва переступив порог, он как будто оказался в пустыне. Хотя солнце уже село, сохраняющийся зной и влажность делали пребывание на улице невыносимым. Город задыхался подобно немолодому, уставшему от жизни мужчине с закупоренными порами, под кожей которого бьется, не находя выхода, лихорадочный жар. Поднимаясь по ступенькам на следующий этаж, Сатакэ даже застонал. Дела в «Мика» шли все хуже, и с этим надо было что-то делать.

У входа в «Площадку» его встречал Кунимацу. Сатакэ с удовлетворением заметил, что за столиками уже сидят несколько бизнесменов.

— Вы сегодня рано, — сказал менеджер.

Увидев проступившие на серебристо-сером пиджаке темные пятна пота, Сатакэ снял его, но промокшая черная рубашка тут же прилипла к телу.

— Жарко, да? — с беспокойством спросил Кунимацу, принимая у хозяина пиджак.

— Ничего, все в порядке, — ответил Сатакэ, доставая сигареты. Молодой крупье, упражнявшийся в раздаче перед выходом в зал, поднял голову и посмотрел на них. По его губам скользнула усмешка — наверное, парень впервые видел босса в мокрой рубашке. — Как его зовут?

— Кого?

— Того, новенького.

— Янаги.

— Скажи ему, чтобы не скалился. Клиенты не хотят видеть перед собой гримасничающую обезьяну.

— Скажу, — пробормотал, отступая на шаг, Кунимацу.

Сатакэ поднялся и докурил сигарету. Он уже собирался потушить окурок, когда подошедшая девушка поставила перед ним чистую пепельницу. Сатакэ закурил вторую. Служащие нервно посматривали на босса, словно позабыв о клиентах, и, хотя клуб принадлежал ему, он впервые за все время почувствовал себя посторонним.

— Можно вас на минутку? — негромко произнес Кунимацу.

— Что случилось?

— Хочу кое-что показать. — Сатакэ проследовал за менеджером в крохотную заднюю комнату, служившую офисом. — Вот это. Оставил один из клиентов. — Кунимацу достал из шкафа серый пиджак. — Не знаю, что с ним делать.

— За ним кто-нибудь обращался? — спросил Сатакэ, снимая пиджак с вешалки.

Вещь была легкая, пошитая из дешевой шерсти.

— Взгляните вот на это. — Кунимацу указал на ярлычок, пришитый желтыми нитками к внутреннему карману пиджака. — Ямамото.

— Ямамото?

— Не помните? Тот парень, которого вы выставили из клуба на прошлой неделе.

— А, тот, — протянул Сатакэ, смутно припоминая досаждавшего Анне мужчину.

— Он так и не вернулся. Что будем делать?

— Выброси.

— А если он придет и будет искать?

— Не придет, — сказал Сатакэ. — А если все же появится, скажи, что не видел никакого пиджака.

— Так и сделаю, — пообещал Кунимацу.

Он, похоже, собирался что-то добавить, но, подумав, промолчал.

Через несколько минут Сатакэ, обсудив текущие вопросы, вышел из кабинета. Кунимацу последовал за боссом. К сидевшим за столами бизнесменам добавились молодые, модно одетые женщины, по виду хостессы из соседних заведений. Взглянув на них, Сатакэ вспомнил о своей приме.

— Съезжу к Анне, — сказал он. — Загляну еще раз попозже.

Кунимацу вежливо поклонился, но Сатакэ заметил, что менеджер, закрывая за ним дверь, тоже расслабился. В такие моменты, видя, как нервничают в его присутствии служащие, он не раз задавался вопросом, уж не пронюхали ли они что-то о его прошлом.

Сатакэ так старался контролировать себя, держать под замком свою темную половину, но при этом знал, что стоит людям услышать хотя бы часть той давней истории, как они отшатнутся от него в ужасе. А так как правду о случившемся знали только они двое, то никто уже не мог понять его по-настоящему. К несчастью, Сатакэ отведал запретный плод в возрасте двадцати шести лет и с тех пор оказался отрезанным от остального мира.

На звонок по интеркому никто не ответил, и уже это показалось ему странным. Сатакэ достал сотовый и стал набирать номер Анны, когда из громкоговорителя донесся наконец ее голос.

— Кто там?

— Я.

— Милый, что случилось?

— Ты в порядке? Открой, я на минутку.

— Хорошо, — пробормотала она. Он услышал, как звякнула цепочка, и это тоже показалось странным — Анна никогда не закрывалась на цепочку. — Извини, я сегодня не вышла на работу.

Девушка открыла дверь. Она была в шортах и футболке и выглядела немного бледной. Сатакэ заглянул в прихожую — рядом с модными туфельками Анны стояла пара мужской обуви.

— Тот самый? — спросил он. Она обернулась и покраснела. — Ничего не имею против, но только не следует мешать удовольствие с работой. И никаких романов.

Анна отшатнулась, как будто от удара.

— Хочешь сказать, что тебе все равно, с кем я…

— В общем, да. — В ту же секунду глаза ее наполнились слезами. Сатакэ вздохнул. Он не испытывал никаких чувств, кроме, разве что, легкого раздражения. Да, она была дорога ему, причем не только по профессиональным причинам, но оставалась не более чем игрушкой. — И не пытайся меня обманывать.

Не говоря ни слова, Анна повернулась и ушла в комнату. Закрывая за собой дверь, Сатакэ подумал, что у девушки, чего доброго, может появиться желание перейти в другой клуб. Спускаясь вниз, он снова и снова спрашивал себя, почему сегодня все идет не так, как надо. Беспокойство не уходило, что-то мучило его, как будто печать, наложенная на прошлое, оказалась вдруг сломанной, и ему стоило немалых усилий удержать воспоминания под крышкой.

Решив не заходить в «Мика», Сатакэ направился сразу в «Площадку».

— Как Анна? — поинтересовался, открывая дверь, Кунимацу. — Я слышал, она взяла выходной.

— Ничего серьезного. Думаю, завтра вернется.

— Вот и хорошо. Насколько я понимаю, внизу дела пошли получше.

— Рад слышать, — сказал Сатакэ.

Значит, в «Мика» можно будет не заходить. Он быстро осмотрелся. Число посетителей увеличилось до пятнадцати; половина — бизнесмены, остальные были так или иначе связаны с ночной жизнью Синдзюку. Большинство из последних проводили в клубе едва ли не каждый вечер. Уже неплохо, сказал себе Сатакэ. Теперь оставалось только обдумать, как урегулировать маленькую проблему с Анной. Не хватало только, чтобы девушка из-за каких-то глупостей перешла в другой клуб.

Он уже почти успокоился, когда дверь открылась и в клуб вошли двое мужчин. Ничего особенного они собой не представляли — средних лет, в простых летних рубашках, — но ему показалось, что он уже встречался с ними когда-то. Когда? Где? И кто они такие? Служащие какой-то компании? Владельцы магазинов? Мужчины огляделись, как это делали все новички, но без любопытства, а скорее с профессиональным интересом. Сатакэ, умевший определять клиента с первого взгляда, не знал, что и думать.

— Добро пожаловать.

К посетителям уже спешил Кунимацу. Менеджер подвел гостей к столу и стал объяснять правила игры. Когда он закончил, один из мужчин достал из кармана блокнот.

— Мы из управления полиции, — сказал он, предъявляя удостоверение. — Прошу вас никуда не уходить. Нам нужно поговорить с управляющим.

В клубе наступила мертвая тишина. Кунигацу бросил робкий взгляд в сторону Сатакэ.

Выходит, предчувствие не обмануло. И не удивительно, что гости показались ему знакомыми — они выглядели точно так, как и все остальные полицейские. Сатакэ поднял лежавшую на столе фишку и сжал ее так, что она треснула. Только бы не рассмеяться.

2

Сатакэ подумал, что ослышался, когда вошедший в комнату для допросов детектив представился инспектором Кунигаса из центрального управления.

— Что это значит? — удивленно спросил он. — При чем здесь центральное управление? В чем вообще дело?

— А вы как думаете? — рассмеялся Кунигаса. Крепкий, плотного телосложения, с твердым, пронзительным взглядом, он- не понравился Сатакэ с первой секунды. — Хочу задать несколько вопросов по одному делу, которое мы сейчас расследуем.

— Какому еще делу? — Его уже продержали более недели по смехотворному обвинению в организации подпольного казино, и вот теперь в игру вступили парни из центрального управления. Что им нужно? Чего они хотят? Надо признать, им удалось-таки нагнать на него страху, хотя Сатакэ и делал вид, что ему все нипочем. — И какое отношение имеет центральное управление к тому, в чем меня обвиняют? Или вам уже нечем больше заниматься? Какое еще дело?

— Совсем маленькое, так, пустяки. Убийство и расчленение тела.

Кунигаса достал из кармана поношенной черной рубашки дешевую зажигалку, закурил, с явным удовольствием затянулся и насмешливо посмотрел на Сатакэ, словно ожидая его реакции.

— Расчленение?

— Ты, похоже, заволновался, а?

На Сатакэ была синяя рубашка, которую прислала Рэйка. Цвет ему не нравился, но сейчас это не имело значения, а черная, которую он носил, когда его арестовали, давно пропиталась потом.

— Не особенно, — рассмеялся Сатакэ.

— Не особенно? Зря смеешься, придурок. Лучше подумай и расскажи, как все было. — Кунигаса обменялся взглядом с детективом из местного полицейского участка. — Или так привык к тюряге, что она тебе как дом родной?

— Минутку, — перебил его Сатакэ. — Я понятия не имею, о чем вы говорите.

Дело принимало серьезный оборот. Похоже, речь идет вовсе не об обычном полицейском «наезде». Раньше, до этого самого момента, он нисколько не сомневался, что на нем хотят просто отыграться, что проблема в самой обычной зависти. И только теперь до Сатакэ стало доходить, что вся операция спланирована центральным управлением. Где-то и как-то, сам того не сознавая, он вляпался в дерьмо. Вляпался по уши. Даже не зная, в чем дело, Сатакэ понимал: путь на свободу легким не будет.

— Хватит. Расскажи это кому-нибудь другому, — устало сказал Кунигаса. — Помнишь парня по имени Кэндзи Ямамото? Он захаживал в твой клуб. Так вот, этот Ямамото — жертва, его убили. И не притворяйся, что впервые об этом слышишь.

— Кэндзи Ямамото? Не знаю такого. Никогда не слышал.

Сатакэ в упор посмотрел на детектива. Из окна комнаты для допросов были видны небоскребы Синдзюку и высокие полосы летнего неба. От яркого света Сатакэ зажмурился. Его квартира находилась поблизости, и сейчас он больше всего хотел выбраться отсюда и спрятаться в полутемной комнате.

— Тогда, может быть, узнаешь вот это?

Кунигаса вытряхнул из лежавшего на столе пластикового пакета мятый серый пиджак. Сатакэ едва не ахнул — это был тот самый пиджак, выбросить который он посоветовал менеджеру «Площадки» за несколько минут до появления там полиции.

— Видел. Его оставил в клубе какой-то парень.

Сатакэ сглотнул подступивший к горлу комок. Значит, того идиота все-таки зарезали. Ему смутно вспомнилось, что об этом писали в газетах и сообщали по телевизору. Вспомнил он и то, что в сообщениях упоминалось имя Ямамото. Так вот в чем его подозревают. Сатакэ поднял голову — детектив усмехался ему в лицо.

— Так что, Сатакэ, расскажешь? Что случилось с этим парнем?

— Откуда мне знать?

— Так ты не знаешь?

Кунигаса засмеялся, громко, пронзительно, почти по-девичьи. Тупица! Болван! Сатакэ почувствовал, как кровь бросилась в голову, и перед глазами поплыли круги, но привычка сохранять самообладание, привычка, выработанная уже после выхода из тюрьмы, помогла ему и на этот раз.

— Не знаю, — не совсем убедительно ответил он.

Кунигаса достал из оттопыренного кармана брюк коричневый блокнот и начал медленно листать страницы.

— У нас есть несколько свидетелей, которые видели тебя наедине с Ямамото возле клуба «Площадка» примерно в десять часов вечера двадцатого июля. Если не ошибаюсь, это был вторник. Эти люди утверждают, что ты спустил парня с лестницы.

— Ну… примерно так все и было.

— Примерно так… А что было потом?

— Не знаю.

— Знаешь. Парень исчез. Нам нужно знать, что ты делал после драки.

Сатакэ порылся в памяти, но ничего не обнаружил. Может быть, он пошел домой, а может быть, задержался на какое-то время в клубе. Второй вариант выглядел предпочтительнее.

— Оставались кое-какие дела, так что я вернулся в клуб.

— Неужели? А вот твои служащие сообщили нам, что ты ушел сразу после стычки с Ямамото.

— Да? Возможно. Значит, я поехал домой и лег спать. Кунигаса сложил руки на груди и с нескрываемой издевкой смотрел на Сатакэ.

— Так что ты сделал?

— Поехал домой.

— А нам сказали, что ты всегда задерживаешься до закрытия. Почему же в ту ночь уехал так рано? Тебе это не кажется немного странным?

— Устал, потому и вернулся домой.

Он не врал. Теперь Сатакэ вспомнил: после стычки с Ямамото он действительно отправился домой, не заглядывая ни в один из клубов, и уснул с включенным телевизором. Было бы, конечно, лучше, если бы он остался в «Площадке», но теперь жалеть уже поздно.

— Ты был один?

— Конечно.

— И отчего же так устал?

— Я провел все утро в клубе, занимался с девочками, возил их по городу. Потом встречался с Кунимацу, менеджером казино. В общем, целый день на работе.

— И о чем же ты разговаривал с Кунимацу? Может, о том, как избавиться от тела, а? Кунимацу нам все рассказал.

— Не смешите меня. Что за бред! Вы это суду собираетесь рассказывать? Я веду бизнес, у меня клуб и казино. Все, точка.

— Не делай из меня дурака! — взревел вдруг Кунигаса, привставая со стула. — Тоже мне бизнесмен! Клуб у него, видите ли! Казино! Черта с два! Мы все о тебе знаем. И о той женщине, которую ты сначала изнасиловал, а потом задушил. Сколько на ней было ран? Двадцать? Тридцать? Ты резал ее и при этом трахал до посинения. Что, не так? Ты ведь так развлекаешься, Сатакэ? Долбаный урод, вот ты кто. Меня чуть не вырвало, когда читал дело. И как это получилось, что такой ублюдок вышел на свободу всего лишь через семь лет? Кто-нибудь может мне это объяснить?

Пот выходил из Сатакэ через все поры. Тело стало влажным и липким. Крышку ада, того ада, который он так тщательно скрывал от всех, включая самого себя, срывали у него на глазах. Перед ним встало искаженное предсмертными муками лицо женщины. Черные сны оживали, ледяной рукой ползли по спине.

— Ты от этого так потеешь? — продолжал Кунигаса. — Тебе от этого так жарко?

— Нет… просто…

— Ну давай же, выкладывай. Облегчи душу.

— Вы ошибаетесь. Я его не убивал. Я стал другим человеком.

— Все вы так говорите. А вот я по собственному опыту знаю, что те, кто убивает забавы ради, после первого раза не останавливаются.

Забавы ради? От слов детектива у него пошла кругом голова. Сатакэ чувствовал себя так, словно его огрели молотом. И все же он нашел силы с безразличным видом пожать плечами, хотя душа кричала: «Все было не так! Не забавы ради! Не для удовольствия! Наслаждение было в другом, в том, чтобы разделить с ней смерть». В тот миг он не чувствовал ничего, кроме любви. Вот почему она так и осталась его единственной женщиной. Вот почему она навсегда привязала его к себе. Ему вовсе не доставило «удовольствия» убивать ее. Но как объяснить это все им? Как выразить все в одном слове?

— Вы ошибаетесь, — сказал Сатакэ, глядя себе под ноги.

— Может быть, — согласился Кунигаса. — Только мы сделаем все, что только в наших силах, чтобы доказать обратное. Так что можешь ничего не говорить.

Детектив наклонился и потрепал его по плечу. Как треплют собаку. Сатакэ попытался увернуться от мясистой лапы, но не смог.

— Я действительно никого не убивал. Только предупредил того парня, чтобы держался подальше от клуба. Он преследовал одну из моих девушек, и я сказал, чтобы он оставил ее в покое. Я даже не знал, что его убили. Только сейчас услышал.

— Значит, ты его предупредил? И как? Может, твои «предупреждения» совсем не то, что понимают под этим другие?

— Что вы хотите этим сказать?

— Я — ничего. А вот ты расскажи, что делал после того, как избил его до полусмерти.

— Это смешно.

— Что же тут смешного? Ты убил женщину. Ты сутенер. Ты избиваешь клиентов. Нетрудно представить, что ты заодно и рубишь их на куски, а? И к тому же у тебя нет алиби. Это ты смешон. — Не дождавшись ответа, Кунигаса закурил и, выпустив в лицо Сатакэ струю дыма, прошипел: — Ну, кого ты нанял для этого?

— Для чего?

В твоем клубе работают ребята-китайцы. Сколько эти головорезы берут за такую работу? За то, чтобы порубить человека — как суси — на мелкие кусочки?

— Вы с ума сошли.

— В газетах пишут, что это стоит около ста тысяч йен. Как по-твоему, а? При таких расценках ты вполне мог нанять с десяток парней, не потратив даже карманных денег.

— Я не настолько богат.

Сатакэ рассмеялся, удивленный тем, что полицейский имеет такие далекие от действительности представления о размере его доходов.

— Ездишь на «бенце», да?

— Он у меня только для виду. Но выкидывать деньги на такие глупости я бы не стал.

— А может, и стал бы. Если понимал, что тебе грозит за второе убийство. На этот раз тебе не вывернуться — получишь смертный приговор.

Кунигаса произнес это совершенно серьезным тоном, и Сатакэ понял — детектив уже не сомневается в его виновности. Они, собравшиеся в этой комнате полицейские, всерьез полагали, что он убил человека, а потом нанял кого-то разрезать на куски тело. И что ему делать? Как выбираться из тупика, в который его загнали? Рассчитывать не на что — кроме как на крупную удачу. Перспектива снова оказаться в крохотной тюремной камере Сатакэ не прельщала. Более того, от одной лишь мысли об этом его прошибал пот.

Заметив, что арестованный задумался, вперед вышел второй детектив, прежде молча стоявший в сторонке.

— Тебе приходило в голову, как чувствует себя его вдова? Бедная женщина работает на фабрике в ночную смену и при этом воспитывает двух ребятишек.

— Вдова, — пробормотал Сатакэ, вспомнив вдруг женщину, которую видел по телевизору.

Она показалась ему слишком красивой для такого негодяя, как Ямамото.

— Что будет теперь с детьми? — продолжал второй детектив. — Да, впрочем, где тебе понять, если своих никогда не было. А вот ей придется нелегко.

— Не сомневаюсь, только я к этому не имею никакого отношения.

— Неужели?!

— Точно.

— Хочешь сказать, что ты ни при чем?

— Повторяю, я ничего такого не делал и ничего об этом не знаю.

Все время, пока шел обмен репликами, Кунигаса внимательно наблюдал за арестованным. Почувствовав, что на него смотрят, Сатакэ повернулся. В голове все сильнее и настойчивее билась мысль: может, это сделала женщина, жена. Может, это она убила мужа. Иначе как остаться такой спокойной и присутствовать на передаче, если твоего мужа не просто убили, а еще и разрезали на куски? Что-то было в ее лице, которое Сатакэ увидел на телеэкране. Что-то такое, что не давало покоя. Что-то не то. Так бывает, когда, пережевывая устрицу, попадаешь на песчинку. Он заметил это только потому, что сам имел такой опыт, — на лице женщины явно читал ось выражение, которое появляется у человека, осуществившего задуманное. У нее был мотив. Ее муж увлекся Анной и тратил на девушку не только время, но и деньги. Сатакэ хватило одного взгляда на экран, чтобы понять — семья Ямамото не из богатых. Естественно, женщина ненавидела его.

— Жена, — произнес он вслух. — Как насчет нее? Вы уверены, что она ни при чем?

Кунигаса даже вздрогнул от такой наглости.

— Беспокойся за свою задницу, Сатакэ! У нее алиби. Нет, я ставлю на тебя.

Значит, ее уже проверили, подумал он. И ничего не нашли. А теперь этот детектив хочет свалить все на меня. Ничего хорошего такой подход не обещал.

— Не хотелось бы вас огорчать, но я действительно не убивал его. Клянусь.

— Лживый ублюдок! — взревел Кунигаса.

— Пошел ты — пробормотал Сатакэ и, наклонившись, сплюнул на пол.

Выпрямиться он не успел, потому что Кунигаса сильно ударил его локтем в висок.

— Поосторожнее, — предупредил детектив, но Сатакэ и не нуждался в предупреждениях.

Он отлично понимал, что они, если только захотят, могут повесить на него все, что угодно. А ставка на сей раз была слишком велика: на кону стояла его жизнь. От злости и волнения его начало трясти. Сатакэ поклялся, что если только выпутается, то разберется с убийцей — а убийцей, по крайней мере сейчас, он считал жену — сам, без посторонних.

Имея представление о том, как делаются такого рода дела, Сатакэ понимал, что вполне может лишиться обоих клубов, и мысль об этом приводила его в отчаяние. Десять лет, десять долгих лет после выхода из тюрьмы он упорно и кропотливо выстраивал свой бизнес — и для чего? Чтобы вляпаться вот в такое? Лето, это все оно… Лето взяло над ним верх. Он должен был знать, должен был увидеть это в картах…

В комнате вдруг потемнело, и, подняв голову, Сатакэ увидел нависшие над башнями Синдзюку черные тучи. Ветер уже трепал листья дзельквы, предвещая близкий ливень.

В ту ночь в камере предварительного заключения Сатакэ приснилась женщина. Она лежала перед ним, и в глазах ее застыла мольба. О чем она просила? Отвезти ее в больницу? Он просунул палец в рану, оставленную на теле ножом, но женщина, похоже, ничего не почувствовала и только шептала: «Отвези меня в больницу». Рука перепачкалась кровью, и он стал вытирать ладонь о ее щеку. Вот тогда-то ее лицо, вымазанное ее же кровью, обрело вдруг невероятную, неземную красоту.

— Отвези меня… в больницу.

— Там тебе уже не помогут. Все кончено.

Она молча схватила его руку с неожиданной для умирающей силой и прижала его пальцы к своей щеке, словно требуя, чтобы он убил ее побыстрее.

Вместо этого он погладил ее волосы.

— Еще рано.

Мольба в ее глазах сменилась безысходным отчаянием, и его сердце сжалось от жалости и восторга. Рано. Еще рано. Время не пришло. Только когда мы кончим вместе… Он еще крепче стиснул ее скользкое от крови тело.

Сатакэ открыл глаза. Он весь пропитался кровью — по крайней мере, так показалось в первый после пробуждения миг, пока он не понял, что покрылся не кровью, а потом. Сатакэ бросил взгляд на сокамерника — мошенника, занимавшегося подделкой дорогих часов, который лежал совершенно неподвижно на соседней койке и делал вид, что спит. Не обращая внимания на соседа, Сатакэ сел. Она приснилась ему впервые за десять лет, и теперь он испытывал необъяснимое волнение, даже возбуждение. Казалось, она где-то рядом. Он с надеждой вглядывался в темные углы камеры.

3

Анна хорошо помнила свою первую поездку по железной дороге. Зимой, почти четыре года назад. Как всегда, вечером вагон был переполнен. Анна, не привыкшая к толпе, чувствовала себя так, словно ее поглощает некое чужое, враждебное тело. Безжалостный поток из сумок, локтей и плеч унес ее в глубь вагона. Каким-то чудом ей удалось зацепиться за кожаную петлю и устоять на месте. Прямо перед Анной было окно, за которым пылал оранжевый зимний закат. Когда в вагоне зажегся свет, здания за окном отступили, растворились в темноте и исчезли. Поезд тронулся. Время от времени она оглядывалась по сторонам, боясь пропустить нужную остановку или просто не добраться до выхода из-за отделявшей ее от двери толпы.

В какой-то момент до Анны донеслись звуки ее родного языка. Кто-то стоявший совсем близко говорил на знакомом шанхайском диалекте. Ей сразу стало спокойнее. Она обвела взглядом лица соседей и вдруг, прислушавшись внимательнее, поняла, что слышит японский, звуки и тона которого очень походят на шанхайский. И тогда ей стало по-настоящему одиноко, как бывает одиноко только путешественнику, брошенному на произвол судьбы в чужой стране. Хотя лица и голоса не так уж сильно отличались от ее собственных, она была совсем одна в мире, где не знала никого и где никто не знал ее.

Когда Анна снова посмотрела в окно, солнце уже село и в темном стекле отражалась она сама: потерянная и несчастная молодая женщина в жалком пальто. Вид этой бедняжки вызвал у нее ощущение полной изолированности, оторванности от привычного мира. Ей было тогда девятнадцать. Конечно, первое потрясение, вызванное столкновением с экономическим процветанием Японии и сумасшедшей, бурлящей активностью города уже осталось в прошлом, но такое чувство одиночества, чувство, подобного которому она никогда не испытывала, накатило впервые.

Возможно, если бы она приехала в Японию на учебу — визу ей выдали именно для этого, — то как-нибудь справилась бы с неожиданными трудностями. Однако Анна ставила перед собой совершенно иную цель — заработать денег, а единственными привезенными ею с собой инструментами были молодость и красота. Она приехала, переполненная большими надеждами, соблазненная легкостью быстрого обогащения, подогретая обещаниями и рассказами об ожидающих ее в Японии богатствах. В конце концов именно стремление к тому, чтобы добиться всего быстро и легко, и сыграло решающую роль в определении судьбы такой неглупой и благоразумной девушки, как Анна. Она хорошо училась в школе и даже подумывала о том, чтобы поступить в университет. А вместо этого оказалась в Японии, где деньги приходилось зарабатывать, проводя время с местными мужчинами. Анна понимала, что этот бизнес нечист, аморален, но ничего не могла с собой поделать.

Ее отец работал таксистом, мать продавала овощи на рынке. Каждый вечер, приходя домой, они рассказывали о своих успехах, о деньгах, заработанных смекалкой и терпением. Так жили и так зарабатывали в Шанхае все. Но Анна знала, что никогда не сможет поделиться собственными успехами со своими серьезными, трудолюбивыми родителями. К тому же здесь, в Токио, втайне гордясь шанхайским происхождением и красотой, она постоянно испытывала если не страх, то по меньшей мере робость перед богатыми и самоуверенными молодыми японками. Именно уверенности в себе ей и не хватало. Какая несправедливость! Как раз в такой период разочарования, неуверенности и одиночества Анна и увидела себя как бы со стороны — перепуганной и растерянной деревенской девушкой, заблудившейся в большом городе.

В первые месяцы пребывания в Японии она послушно и дисциплинированно посещала языковые курсы, рекомендованные тем самым брокером, который сделал ей визу, а вечерами работала в ночном клубе в районе Иоцуа. Имея неплохие лингвистические способности и не жалея сил на учебу, Анна довольно быстро освоила основы разговорного японского и вскоре уже могла сносно общаться. Еще она научилась одеваться так же модно, как те богатые японки, которые встречались ей в дорогих магазинах. Тем не менее, несмотря на все старания, девушка не избавилась от чувства одиночества и изолированности, столь остро проявивших себя в той поездке на поезде. Она пыталась приглушить их, не обращать на них внимания, но как ни гнала, как ни выдавливала из себя, они все равно таились где-то рядом, точно прячущийся в тени бродячий кот.

Самой же большой проблемой стали деньги. Анна знала, что чем скорее заработает определенную сумму, тем скорее вернется домой, в Шанхай, где собиралась открыть модный бутик. Дни пролетали на языковых курсах, ночи — в клубе, а сбережения росли слишком медленно. Цены в Японии оказались невероятно высокими, проживание обходилось куда дороже, чем она предполагала. Иногда казалось, что она здесь уже много лет, а отложенная сумма все еще составляла четвертую часть от необходимой.

«Если так пойдет и дальше, — с грустью думала Анна, — я никогда не вернусь домой». Она как будто попала в западню, и каждый ее день наполняло ощущение неясной тревоги, которая, словно тончайшая, с волосок трещинка, угрожала расколоть легкую, изящную чашку. Анна жила с постоянным страхом, что однажды она тоже не выдержит и расколется. А потом ей встретился Сатакэ.

_______

Он довольно часто заходил в бар, где она работала, и считался постоянным и щедрым на чаевые клиентом, хотя сам никогда не пил. Анна быстро обнаружила, что хозяин бара относится к нему с некоторой настороженностью. Тем не менее компанию гостю составляла одна из самых красивых девушек заведения, и Анна пришла к выводу, что ей рассчитывать не на что. Однако однажды он пригласил к своему столику именно ее.

— Меня зовут Анна. Рада познакомиться.

Сатакэ заметно отличался от других посетителей, либо осторожных и робких, либо преисполненных сознанием собственной значимости. Он закрыл глаза, словно наслаждаясь ее голосом, потом открыл их и стал наблюдать за движением ее губ, как делали преподаватели на курсах японского. Анна занервничала, словно вызванная к доске ученица.

— Скотч с водой?

Смешав для гостя очень слабый напиток, Анна осмелилась посмотреть ему в лицо. Около сорока, смуглый, с коротко подстриженными волосами. Лицо, не отличающееся красотой черт, привлекало выражением полного спокойствия и уравновешенности. А вот одежда поражала нарочитой крикливостью. Модный черный костюм из какого-то гладкого материала смотрелся довольно смешно на плотной, коренастой фигуре, а пестрый, совершенно не сочетающийся с костюмом яркий галстук вызывал улыбку. Добавьте к этому золотой «ролекс» и зажигалку «картье». Общий эффект получался весьма комичный, что резко контрастировало с застывшим в глазах печальным выражением.

Глаза. Они напоминали колодцы. Анна вспомнила увиденную в каком-то журнале фотографию затерянного высоко в горах озерца. Вода в нем была серо-стальная, неподвижная и очень холодная, и девушка представила, что в глубине вод, среди переплетающихся водорослей обитают странные, диковинные существа. Ни один купальщик не решился подойти к такому озеру или спустить лодку на его застывшую гладь. Ночью этот бездонный кратер всасывал звездный свет, а таинственные обитатели наблюдали за происходящим, оставаясь невидимыми. Может быть, этот человек нарочно выбрал переливчатый костюм, чтобы отвлечь людей от своего темного озера.

Анна посмотрела на его руки. Сатакэ не носил украшений, а кожа была чистая и гладкая, как будто он никогда не занимался физическим трудом. Форма рук отличалась изяществом, хотя не давала основания усомниться в таящейся в них силе. Она так и не смогла представить, чем он занимается, как зарабатывает на жизнь, а так как гость не соответствовал ни одной из известных ей категорий, девушка предположила, что имеет дело с якудза, о которых ходило так много слухов. Как интересно! И… страшно.

— Анна?

Сатакэ достал сигарету, но не закурил, а еще долго — ей показалось, целый час — рассматривал ее лицо. Гладь темных озер оставалась непотревоженной. Ничто в его глазах не указывало ни на одобрение, ни на разочарование. Однако голос Сатакэ звучал мягко, и Анна подумала, что была бы не прочь услышать его еще раз.

С некоторым опозданием заметив, что гость держит сигарету во рту, она вспомнила о своих обязанностях и схватила, но тут же выронила зажигалку. Ее неуклюжесть и смущение, похоже, помогли ему расслабиться.

— Не волнуйся.

— Извините.

— Тебе ведь лет двадцать, верно?

— Да, — кивнула Анна.

Двадцать ей исполнилось месяц назад.

— Сама выбирала наряд?

— Нет. — На ней было дешевое ярко-красное платье, позаимствованное у другой девушки из бара. — Это моей подруги.

— Я так и подумал. Оно тебе не идет.

«Ну так купи то, что идет!» — говорить такое она научилась позднее. А тогда Анна только улыбнулась, чтобы скрыть смущение. Она и подумать не могла, что Сатакэ развлекается, представляя ее бумажной куклой с набором бумажных же платьев.

— Никак не представлю, что стоит надевать, а что нет, — призналась девушка.

— Ты бы хорошо выглядела едва ли не во всем. — Анна привыкла иметь дело с неуклюжими, грубоватыми и зачастую не блещущими умом посетителями, которые говорили первое, что приходило в голову, но сейчас она чувствовала — он не такой. Некоторое время Сатакэ молчал, неспешно покуривая сигарету, потом спокойно спросил: — Ты наводила обо мне справки. Как по-твоему, чем я занимаюсь?

— Вы бизнесмен?

— Нет.

Он с усмешкой покачал головой.

— Тогда вы… якудза?

Сатакэ рассмеялся. В первый раз за все время. Она успела заметить, какие у него крепкие белые зубы.

— Не совсем. Но ты почти угадала. Я сутенер.

— Сутенер? А что такое «сутенер»?

Сатакэ вынул из нагрудного кармана дорогую ручку и написал что-то на салфетке. Прочитав, Анна нахмурилась.

— Я продаю женщин.

— Кому?

— Мужчинам, которые желают их купить.

Другими словами, его бизнес — проституция, подумала Анна. Ошеломленная откровенностью, она молчала.

— Тебе нравятся мужчины? — спросил он, наблюдая за тем, как девушка складывает салфетку.

— Мне нравятся приятные мужчины, — неуверенно ответила она.

— Например?

— Ну, мужчины вроде Тони Люна. Это киноактер из Гонконга.

— Если такой мужчина захочет тебя купить, ты согласишься быть проданной?

— Наверное, нет, — задумчиво ответила Анна. — Да и зачем такому, как Тони Л юн, покупать меня? Я ведь не настолько красива…

— Ошибаешься, — возразил Сатакэ. — Ты самая красивая женщина из всех, кого я видел.

— Лжец! — рассмеялась Анна.

Конечно, она ему не поверила, ведь даже в клубе были девушки красивее.

— Я никогда не лгу.

— Но…

— Тебе просто не хватает уверенности в себе. Если станешь работать на меня, я сделаю так, что ты оценишь собственную красоту.

— Я не хочу быть проституткой, — обиженно сказала Анна.

— Я пошутил. У меня есть клуб вроде этого.

Но если у него такой же клуб, то к чему тогда весь этот разговор? Анна помрачнела, подумав о том, сколько еще лет придется прожить в Японии.

Наблюдая за девушкой, Сатакэ ловким щелчком сбил со стакана выступившие на нем капельки влаги; они соскочили на бумажную подставку и расплылись на ней маленькими пятнами. Анна почему-то подумала, что он и напиток заказал только для того, чтобы попрактиковаться в этом трюке.

— Тебе не нравится такого рода работа?

— Дело не в этом.

Девушка бросила взгляд на сидевшую неподалеку управляющую. Сатакэ заметил.

— Знаю, принимать такие решения не просто. Но ты ведь приехала сюда, чтобы заработать, верно? Тогда почему бы и не попробовать? Ты растрачиваешь свой замечательный дар.

— Дар?

— Красивый человек обладает даром, как писатель или художник. Такое дается не всем, это особая милость свыше.

Но чтобы развивать свой дар, художникам и писателям нужно работать. Это относится и к тебе. В некотором смысле ты тоже художник, по крайней мере я так на это смотрю. Но в данный момент ты пренебрегаешь своим долгом.

От его негромких слов у Анны закружилась голова. Потом она подняла глаза и вдруг подумала, что он, наверное, всего лишь пытается переманить ее в свой клуб. Ее уже предупреждали на сей счет.

Словно угадав, о чем она думает, Сатакэ вздохнул.

— Жаль. Здесь ты себя теряешь.

Он улыбнулся.

— Но у меня нет никакого дара.

— Есть. И если начнешь им пользоваться, все сложится так, как и планировалось.

— Но…

— И вот когда все начнет складываться, ты и увидишь.

— Увижу что?

— Свою судьбу.

— Почему? — прошептала она.

— Потому что судьба — это то, что случается с тобой вопреки всем планам, — с полной серьезностью сказал Сатакэ и положил ей на ладонь аккуратно сложенную банкноту в сто тысяч йен.

Взяв деньги, Анна отвела глаза — ей показалось, что в глубоких темных озерах мелькнуло нечто такое, что постороннему видеть не позволялось.

— Спасибо.

— Еще увидимся.

В следующий момент Сатакэ, словно потеряв к ней всякий интерес, повернулся к управляющей и жестом попросил прислать ему другую девушку. Почувствовав себя лишней, Анна поднялась и перешла к другому столику, подавленная и разочарованная тем, что все так внезапно оборвалось… по ее собственной вине. А ведь она даже поверила, когда гость назвал ее самой красивой и пообещал сделать еще красивее, если она перейдет на работу в его клуб. А если то, что он говорил, правда, то, может быть, где-то там ее ждет «судьба». Неужели шанс упущен? Анна горько сожалела о собственной робости и застенчивости.

Вернувшись в квартиру, которую делила с другой девушкой из бара, она развернула банкноту и увидела написанное на ней слово «Мика» и номер телефона.

Сатакэ научил ее очень многому и прежде всего обращению с пожилыми японцами. Пусть они думают, что ты не очень хорошо владеешь японским. Веди себя скромно и прилично, следи за своими манерами — они предпочитают спокойных, послушных, консервативных девушек. Дай понять, что ты учишься, а хостесс подрабатываешь только ради карманных денег. Обязательно подчеркивай, что ты студентка — большинство мужчин скорее западают на школьниц. И даже если мужчина знает, что это неправда, он простит обман, потому что ему нравится чувствовать свое финансовое превосходство, а тот, кто ощущает себя покровителем, меньше скупится и легче расстается с деньгами. Но самое главное — внушай, что ты из хорошей, достойной шанхайской семьи. Это тешит их гордость.

Сатакэ давал подробные и четкие инструкции относительно того, какую носить одежду и какой пользоваться косметикой, чтобы нравиться мужчинам. В Шанхае, может быть, и ценят женщин, отстаивающих равноправие, однако здесь дело обстоит иначе.

Видя, что Анна сомневается, что ей не хочется терять то, что она считала своей индивидуальностью, Сатакэ предложил думать о происходящем как о некоей игре, роли, которую необходимо сыграть убедительно и достоверно ради достижения профессионального успеха. Совет пошел на пользу — Анна прогрессировала на глазах. Разумеется, она не собиралась становиться такой женщиной, но почему бы и не сыграть, если того требует работа. Ради дела, работы она была готова на все. Это поняли и приняли бы даже ее родители.

Со временем девушка сделала открытие: у нее действительно есть дар. Обещания Сатакэ сбывались. Чем прилежнее и вдохновеннее она играла роль, тем привлекательнее становилась. Он не ошибся.

Довольно быстро Анна заняла место первой хостесс в клубе «Мика», ее популярность постоянно возрастала, а уверенность в себе крепла. Вместе с уверенностью пришла решимость добиться успеха в новой «карьере». Она даже начала думать, что нашла способ избавиться от одиночества.

Анна стала называть Сатакэ «милый», а он, в свою очередь, не делал секрета из того, что считает ее своей любимицей. Поняв, что ее переманили в «Мика» вовсе не для того, чтобы тут же закрепить за каким-нибудь богатым клиентом, как поступали обычно с другими девушками, Анна объяснила столь необычное поведение босса тем, что он влюбился в нее. Иллюзия продержалась недолго — уже на следующий день Сатакэ позвонил и сказал, что кое-кого для нее нашел.

— Он как раз то, что надо.

— А что надо?

— Тебе нужен приятный и богатый мужчина.

Конечно, клиенту было далеко до Тони Люна — невзрачный и немолодой, зато очень богатый. Едва ли не при каждой встрече он давал ей миллион йен. Анна быстро произвела нехитрый подсчет: встретившись с ним десять раз, можно заработать десять миллионов, а этого более чем достаточно для беззаботной жизни на протяжении целого года. Мечты о богатстве обретали реальные очертания. К тому времени, когда действительная цель приезда в Японию была достигнута, она и думать забыла о Тони Люне.

Однако вовсе не богатый и щедрый клиент вытеснил симпатичного киноактера из красивой головки молодой китаянки — его место занял сам Сатакэ. Что там кроется, в бездонных глазах-озерах? Что мелькнуло, что шевельнулось в бездонной глубине при первой их встрече? Он называл судьбой то, что случается с человеком вопреки всем его планам. А что же случилось с ним самим? Со временем Анне стало казаться — и это чувство приятно щекотало нервы и одновременно слегка пугало, — что, может быть, именно ей предназначено открыть его тайну; в конце концов, это же ее, а не кого-то еще он сделал своим «первым номером». Конечно, Анне хотелось бы самой взглянуть на обитавших в темных колодцах загадочных существ и даже, может быть, попытаться поймать их голыми руками.

Однако время шло, и постепенно становилось все более очевидно, что чем настойчивее она пытается проникнуть ему в душу, тем меньше он позволяет ей увидеть. Сатакэ тщательно скрывал свою личную жизнь. Никто, например, не мог похвастать тем, что бывал в его квартире. Однажды Цзинь, работавший в «Мика» едва ли не дольше всех, рассказал ей по секрету, что видел похожего на Сатакэ мужчину рядом со старым деревянным домом в Западном Синдзюку, но человек в потрепанной одежде больше напоминал безработного, чем их щеголеватого босса. По словам Цзиня, двойник Сатакэ вышел, чтобы вынести мусор, и на нем были рваные, пузырящиеся на коленях штаны и протершийся на локтях свитер. Цзинь уже решил было, что ошибся, однако, понаблюдав за незнакомцем, за его движениями и хмурым выражением лица, все же пришел к выводу, что действительно увидел Сатакэ. Китаец даже признался Анне, что открытие это не только удивило, но и немало испугало его.

— Здесь, в клубе, он такой спокойный, хладнокровный, рассудительный. Немного молчаливый, зато каждый знает, что на него можно положиться. Тот же, кого я видел — если это настоящий Сатакэ, — показался… ну… шизиком. Когда я думаю, что здесь он просто притворяется, играет, у меня мурашки бегут по коже. Зачем ему изображать кого-то перед нами? Что он скрывает? Мне почему-то кажется, что Сатакэ не доверяет нам. Но как можно жить, если никому не доверяешь? Неужели он и себе не доверяет?

Сатакэ был загадкой, разгадку которой старались найти все. Когда рассказ Цзиня сделался общим достоянием, тайная жизнь босса стала предметом бесконечных обсуждений и споров. Каждый предлагал собственную версию, но все сходились на том, что доверять ему в общем-то нельзя. И только Анна никак не могла заставить себя согласиться с тем, что на Сатакэ лучше не полагаться. В конце концов размышления привели ее к мысли о том, что в жизни босса есть другая женщина. Наверное, сгорая от ревности, думала она, только с ней, другой, он и становится по-настоящему собой…

Однажды, набравшись смелости, Анна напрямую задала ему мучивший ее вопрос.

— Милый, ты живешь с кем-то? — Застигнутый врасплох, Сатакэ секунду-другую удивленно смотрел на нее, и его молчание только укрепило ее подозрения. — Кто она?

Он рассмеялся.

— У меня никого нет. — Свет в его глазах вдруг погас, как это случилось в тот вечер, когда он отвернулся от нее в клубе. — Я ни с кем не живу. У меня нет и никогда не было женщины.

— Тебе не нравятся женщины? — не отступала Анна.

Вообще-то такое утверждение подкреплялось фактом отсутствия слухов о его связи с кем-то, но, получив ответ, девушка вдруг испугалась, что ее покровитель может оказаться геем.

— Конечно нравятся. Особенно такие красивые, как ты. Из всех подарков они самые лучшие.

С этими словами он взял ее руку и начал осторожно, как делает музыкант, прикасающийся к струнам дорогой скрипки, поглаживать длинные, изящные пальцы. Анне почему-то подумалось, что если женщины и интересуют Сатакэ, то только с точки зрения их эстетической ценности.

— Какие подарки ты имеешь в виду? — спросила она.

— Те, что посылают мужчинам боги.

— А девушки тоже получают подарки? — спросила Анна, намекая, что и сама вовсе не отказалась бы получить в подарок такого, как он.

— Наверное. Ты все еще мечтаешь о Тони Люне?

— Нет.

Она укоризненно посмотрела на него. Анна хотела трогать не только тела мужчин, но и их сердца. Точнее, одно сердце, то самое, которое заставляло быстрее биться ее собственное. К сожалению, «прекрасные женщины», о которых говорил Сатакэ, были для него лишь ценными предметами, а не живыми людьми с реальными чувствами. Она сильно сомневалась, что для него существует такое понятие, как женское сердце. А если так, то все «прекрасные женщины» для него одинаковы и на смену одной всегда может прийти другая. Это казалось Анне тем более несправедливым, что для нее во всем мире существовал только один мужчина.

— Значит, если женщина красива, тебе этого вполне достаточно?

— Этого достаточно любому мужчине, — ответил он.

Больше вопросов Анна уже не задавала, интуитивно почувствовав, что в душе того, кого она полюбила, что-то очень и очень не так. Может быть, в прошлом какая-то женщина причинила ему сильную боль. Приняв такое объяснение, девушка прониклась сочувствием к несчастному Сатакэ, находя утешение в мечтах о том, как когда-нибудь она излечит раненое сердце.

Фантазии эти рассеялись в тот день, когда они вместе отправились в бассейн. Поначалу Анна обрадовалась, но реакция Сатакэ на ее флирт со случайным парнем сильно остудила восторг. Он вел себя как снисходительный к шалостям племянницы дядюшка, фактически поощрив ухаживания незнакомого мужчины. Поступить так мог только человек, совершенно не догадывающийся о том, что она влюблена в него. Осознав это, Анна сделала то, чего никогда не позволяла себе раньше: пригласила случайного знакомого к себе. В такую вот форму вылился ее протест против его равнодушия. Но даже и это не произвело на Сатакэ никакого впечатления.

«Ничего не имею против, только не следует мешать удовольствие с работой». Анна знала, что никогда не забудет тот тон, каким это было сказано, — он говорил о ней как о продукте, выставленном на продажу в витрине магазина, игрушке, предназначенной для привлечения внимания мужчин. Если босс был особенно мил с ней, то лишь потому, что она в точности следовала всем его инструкциям и довела до совершенства исполнение роли приносящей немалый доход куклы.

В ту ночь Анне так и не удалось уснуть; она поняла, что исчезнувшая было трещинка открылась вновь, ее уверенность в себе вовсе не так прочна. Однако следующий день приготовил еще более сильное потрясение.

Рано утром позвонил Цзинь.

— Анна, загребли Сатакэ-сана. У него вроде бы нет лицензии. Тебя вчера не было, поэтому я и звоню.

— Что значит «загребли»? — спросила она.

— Арестовали. В клубе была облава. Полиция взяла Кунимацу и еще несколько человек из «Площадки». Мы сегодня не откроемся. Если к тебе придут и начнут задавать вопросы, отвечай, что ничего не знаешь.

Он повесил трубку.

Еще до звонка Цзиня Анна решила, что должна выяснить у Сатакэ, значит она для него что-нибудь или нет; если ответ ее не устроит, она уйдет из его клуба. Теперь же вдруг выяснилось, что требовать ответа не у кого, делать нечего, а впереди целый свободный день. Она отправилась в бассейн и сильно обгорела на солнце.

Вечером, рассматривая покрывшуюся пузырями кожу, Анна думала о том, что была, очевидно, не права, подозревая Сатакэ в бездушном к ней отношении. Может быть, он просто сдерживает чувства из-за разницы в возрасте? Разве стал бы мужчина так заботиться о женщине, которая ничего для него не значит? Нет-нет, она зря сомневалась в нем. Утешая себя такими рассуждениями, она снова стала доброй, отзывчивой, любящей и доверчивой Анной.

На следующий день на свободу вышли те служащие, которых задержали в ходе облавы. Все полагали, что за ними последует и Сатакэ, но он так и остался в тюрьме. Клуб простоял закрытым целую неделю. Анна слышала, что Рэйка навещала босса и он приказал отправить всех в отпуск.

Сама она все дни проводила в бассейне, так что к концу недели ее кожа приобрела цвет спелой пшеницы, и это только добавило ей привлекательности. Мужчины на улице оглядывались ей вслед, а в бассейне кружили возле Анны, как пчелы возле цветка. Сатакэ, несомненно, пришлась бы по вкусу такая перемена в его любимице, и приходилось лишь сожалеть, что он пропускает спектакль.

Однажды вечером к ней пожаловала Рэйка.

— Хочу рассказать нечто важное, — объявила она с порога.

— Насчет чего?

— Касательно Сатакэ-сана. Похоже, дело затягивается.

Рэйка всегда разговаривала с Анной на мандаринском, потому что на Тайване шанхайским не пользовались.

— Почему?

— Видишь ли, его обвиняют не только в работе без лицензии. Я поспрашивала знакомых — речь идет о его причастности к тому случаю с расчленением.

— Какое еще расчленение? — удивилась Анна, отодвигая ногой прыгающую у дивана собачонку.

Рэйка закурила сигарету и с сомнением посмотрела на девушку.

— Ты что же, ничего не слышала? Три недели назад в парке нашли разрезанное на куски тело. Жертвой оказался парень по фамилии Ямамото, раньше часто посещавший наш клуб.

Анна вздрогнула.

— Ты имеешь в виду того, который постоянно увивался за мной?

— Трудно поверить, правда?

Разумеется, Анна помнила Ямамото. Приходя в «Мика», он всегда требовал, чтобы прислали ее, а когда играл, то не спускал с нее глаз. При каждой возможности Ямамото брал ее за руку, а однажды, крепко выпив, даже попытался уложить на диван. Впрочем, упорные приставания все же беспокоили ее не так сильно, как выражение отчаяния и потерянности в его глазах. Она была вовсе не прочь поиграть с мужчиной, но такие одиночки ее совсем не привлекали. Поэтому, когда Ямамото исчез, Анна сначала порадовалась, а потом быстро забыла докучливого гостя.

— Думаю, в скором времени сюда нагрянет полиция, так что тебе лучше переехать, — заметила Рэйка, обводя оценивающим взглядом дорогие апартаменты.

— Зачем им приходить сюда?

— В полиции считают, что Сатакэ убил Ямамото из-за того, что тот не давал тебе проходу. А потом попросил кого-то из знакомых китайских бандитов избавиться от тела.

— Он никогда не сделал бы ничего подобного.

— Однако же есть свидетели, которые видели, как Сатакэ избил его на лестнице.

— Знаю. Но на том все и кончилось.

— Может быть. — Рэйка понизила голос- Однако известно ли тебе о том, что он однажды убил женщину? — Анна почувствовала, как перехватило горло, а во рту пересохло так, что она не смогла даже сглотнуть. — Причем как именно? Я сама была в шоке, когда услышала. Если девочки в клубе узнают, то все уйдут.

— Почему? Что он такого сделал? — едва ли не шепотом спросила Анна, вспомнив странный свет, исходивший иногда из глубины его бездонных глаз.

— По слухам, Сатакэ работал когда-то на одного крупного босса якудзы, занимавшегося проституцией и наркотиками. Иногда ему поручали выбить долги или проучить девушек, пытавшихся выйти из бизнеса. Так вот, однажды босс узнал, что некая женщина сманивает его девушек и устраивает в Другие клубы. Сатакэ отправили разобраться с ней. Он поймал ее и запер в своей комнате. А потом замучил до смерти.

— Что ты хочешь сказать? Как замучил? — Вопреки стараниям голос Анны дрогнул. Ей вдруг вспомнилась поездка с семьей в Нанкин и посещение Военного музея с выставленными там жуткими манекенами. Неужели это лежало на дне темного озера Сатакэ? Его страшное прошлое?

— Все получилось очень плохо… жестоко. — Брови Рэйки взлетели вверх и выгнулись дугами. — Он сорвал с нее одежду, избил, изнасиловал. Потом, чтобы она не потеряла сознание, колол ее ножом. А когда бедняжка была уже вся в крови, изнасиловал еще раз. Говорят, у нее были выбиты зубы, а все тело покрывали синяки. Даже якудза пришли в ужас и отреклись от него.

Анна не выдержала и горестно всхлипнула. Тут же полились слезы. Плакала она так долго и безутешно, что Рэйка ушла, оставив девушку с пуделем, который сидел возле дивана, помахивая хвостом.

— Джуэл, — позвала она сквозь рыдания.

Пес счастливо затявкал, приняв мольбу за приглашение поиграть. Анна вспомнила, когда и как купила его. Ей хотелось побаловать себя чем-то особенным, чем-то таким, что принадлежало бы только ей, и никому больше, поэтому она пошла в зоомагазин и купила самую красивую собачку. Может быть, также поступают и мужчины, покупая понравившихся им женщин. Может быть, Сатакэ она нужна не больше, чем ей пудель.

Анна знала, что уже никогда больше не заглянет в те темные колодцы, но продолжала лить слезы.

4

Полиция появилась в доме Катори на четвертый день после того, как газеты сообщили о находке в парке Коганеи. До этого ее уже коротко допросили на фабрике, так что она в общем-то была готова к визиту. В конце концов, все прекрасно знали, что они с Яои были подругами. Масако и теперь, по прошествии нескольких дней, была твердо уверена, что полиция никогда не докопается до правды. Если даже она сама не знала, почему согласилась помочь Яои, то как ее может подозревать в чем-то посторонний, пусть и детектив?

— Извините, что беспокою, вы, наверное, очень устали.

Перед ней стоял молодой человек по имени Имаи, который уже приходил на фабрику. Похоже, он действительно имел какое-то представление о работе в ночную смену, потому что вид у него был извиняющийся. Масако бросила взгляд на часы — почти девять.

— Ничего, все в порядке. Высплюсь позднее.

— Спасибо. Уж и не знаю, как вы выдерживаете такой рабочий график. Это ведь наверняка причиняет неудобства всей семье, не так ли?

Видя, что хозяйка дома держится без формальностей, детектив решил, что и сам может обойтись без них. Молодой и, наверное, не очень опытный, подумала Масако; впрочем, лучше быть осторожной.

— Рано или поздно привыкнуть может каждый, — сказала она.

— Пожалуй, вы правы. Но разве вашего мужа и сына не беспокоит, что вы отсутствуете всю ночь?

— Честно говоря, я об этом не задумывалась.

Масако провела гостя в гостиную. Ну не говорить же ему, что они, судя по всему, и не замечают, когда она приходит или уходит.

— А я вот уверен, что они очень тревожатся, — стоял на своем Имаи. — Мужчины всегда нервно воспринимают отсутствие женщины, особенно в позднее время.

Масако, решив не подавать чай, опустилась на диван. Гость устроился напротив. Для такого возраста у него очень уж консервативные представления о семье, подумала она. Полицейский был в белой рубашке-поло и светло-коричневом пиджаке, который он, садясь на стул, снял и аккуратно перекинул через спинку.

— Вы советовались с мужем перед тем, как принять решение о работе в ночную смену?

— Советовалась ли я с мужем? Вообще-то нет. Хотя он и говорил, что выдержать такой график нелегко.

Вот и первая ложь. Когда она объявила им о своем намерении работать в ночную, Йосики ничего не сказал, а Нобуки, вероятно, попросту пропустил ее слова мимо ушей.

— Вот как? — Имаи недоверчиво покачал головой. — Я спрашиваю об этом потому, что ситуации в ваших двух семьях примерно одинаковы, и мне трудно представить, чтобы мужья легко относились к тому, что их жены уходят из дома каждый вечер.

Удивленная его логикой, Масако вскинула голову.

— Почему вы так считаете?

— Во-первых, у вас с мужем разные графики. Что же это за жизнь, если один приходит домой, а другой уже уходит? К тому же мужчина не может не задавать себе вопрос: а что там делает моя жена ночью? На мой взгляд, намного лучше, когда все работают днем.

Масако глубоко вздохнула. Похоже, Имаи заподозрил Яои в том, что она провернула убийство мужа с паре с неким мужчиной. А на что еще способно воображение полицейского?

— Что касается Яои, ее уволили с дневной работы. И как раз из-за детей. По крайней мере, мне она объяснила, что других вариантов у нее просто не было.

— Да, она и нам так сказала. Но я все равно не понимаю, какие преимущества в ночной работе. Если…

— Никаких особенных преимуществ нет, — прервала его Масако. Граничащая с упрямством настойчивость Имаи действовала ей на нервы. — Единственное заключается в том, что за работу в ночную смену платят на двадцать пять процентов больше.

— Вряд ли это уж так существенно.

— Может быть. Но если бы вам предложили проводить на работе на три часа меньше, получая те же деньги, вы, возможно, призадумались бы.

— Что ж, ваша точка зрения мне понятна, — сдался наконец Имаи, хотя по выражению его лица было видно, что он так и остался при своем мнении.

— Чтобы понять, надо попробовать самому. Думаю, каждый хотел бы получать немного больше, работая немного меньше. Это естественно.

— Даже если вы живете не в ногу с остальным миром?

— Даже тогда.

— Хорошо. А не могли бы вы объяснить, почему Ямамото-сан устраивала такая жизнь?

— Наверное, ей тоже были нужны деньги.

— Разве им не хватало того, что зарабатывал ее муж?

— Не знаю, но полагаю, что не хватало.

— А может, все дело в том, что он любил погулять, а она решила в отместку пойти на ночную работу? Или ей просто хотелось поменьше его видеть?

— Точно не скажу, — промолвила Масако. — Яои никогда не рассказывала о муже, к тому же, насколько мне известно, такую роскошь она просто не могла себе позволить.

— Роскошь?

— Вы сказали, что она хотела отомстить ему, но, по-моему, имея на руках двух детей и работу, ей просто некогда было думать о таких пустяках.

Имаи кивнул.

— Понимаю. Я высказал это предположение только потому, что нам удалось кое-что узнать. Оказывается, муж вашей подруги растратил все их сбережения.

— Неужели? — притворно удивилась Масако. — Впервые слышу. И на что же он их потратил?

— Насколько нам известно, господин Ямамото едва ли не все вечера проводил в одном клубе, где играл в баккара… А теперь давайте перейдем к делу. Вы и Ямамото-сан близкие подруги, поэтому я вынужден попросить вас рассказать об их отношениях.

— Но я совсем ничего не знаю. Мы не касались этой темы.

— Разве женщины не делятся с подругами своими семейными проблемами?

— Некоторые делятся, однако Яои не из их числа.

— Понятно. Что ж, это делает ей честь. Но вот соседи говорят, что часто слышали, как они ругались.

— Неужели? Извините, мне об этом ничего не известно.

Масако вдруг пришло в голову, что кто-то из соседей, видевший ее машину или ее саму у дома Яои, мог уже рассказать об этом детективу, и она бросила на него обеспокоенный взгляд. Тот смотрел на нее совершенно спокойно, не таясь, как будто решая для себя, способна ли эта женщина на то, в чем он ее подозревает.

— Насколько нам удалось выяснить, господин Ямамото играл в последнее время довольно много и часто проигрывал, так что они не ладили. По крайней мере, так говорят его коллеги по работе. Похоже, он жаловался на жену, на то, что она стала раздражительной, легко заводится по пустякам, поэтому ему и не хочется возвращаться домой пораньше. Тем не менее ваша подруга настаивает на том, что он всегда, за исключением последнего вечера, возвращался до ее ухода. Странно, не правда ли? К чему бы ей говорить неправду? Вы об этом что-нибудь знаете? Она упоминала в разговорах с вами о его опозданиях?

— Никогда. — Масако покачала головой и тут же спросила: — Так вы считаете, что она имеет к этому какое-то отношение?

— Нет-нет, что вы! — Имаи даже замахал руками. — Я просто пытаюсь взглянуть на вещи с ее точки зрения. Представьте ситуацию: на ней двое детей, домашнее хозяйство да еще и ночная смена, а он задерживается, гуляет, проматывает с таким трудом отложенные деньги и приходит домой пьяный. Если позволите такое сравнение, жена вытаскивает тонущий корабль и вдруг выясняет, что все это время, пока она надрывается, муж закачивает в него воду. Что чувствует женщина? Я бы сказал, полное бессилие. Большинство мужчин никогда бы не позволили, чтобы их супруга работала в ночную смену, а вот господин Ямамото, похоже, только поощрял ее к этому. По-моему, о хороших отношениях здесь говорить не приходится.

— Я понимаю, к чему вы клоните, но Яои никогда не рассказывала мне об этом.

Про себя, однако, Масако признала, что детектив прекрасно реконструировал ситуацию в семье Ямамото.

— В таком случае, могу только сказать, что она невероятно терпеливая женщина.

— В этом ей не откажешь, — согласилась она.

— Катори-сан. — Детектив поднял глаза от блокнота. — Разве женщина, попав в такое положение, не пытается найти любовника?

— Кто-то, может быть, и ищет, но не Яои.

— То есть у нее нет никого на фабрике…

— Нет, я совершенно уверена, — спокойно ответила Масако, сразу поняв, что именно этот вопрос Имаи хотел задать ей с самого начала.

— А вне фабрики?

— Понятия не имею.

Прежде чем продолжить, детектив немного помолчал.

— Дело в том, что в ту ночь на работу не вышли пятеро мужчин. Может быть, кто-то из них особенно дружен с Ямамото-сан?

Он раскрыл блокнот и повернул его так, чтобы она смогла прочитать имена. Сердце дрогнуло, когда она увидела в списке имя Кадзуо Миямори. Масако покачала головой.

— Нет. Повторяю, Яои не такая.

— Понятно, но…

— Другими словами, — перебила его Масако, — вы думаете, что у Яои есть любовник, который и убил ее мужа?

— Ну что вы, конечно нет! — Детектив даже нахмурился от смущения. — Ничего такого я не думаю. У меня и в мыслях не было…

Тем не менее Масако прекрасно понимала, что именно такая версия событий представлялась полицейскому наиболее вероятной.

— Яои хорошая жена и мать. Ничего другого я сказать о ней не могу.

Едва дав подруге такую характеристику, Масако осознала, что нисколько не погрешила против истины. И вслед за этой мыслью пришла другая: именно потому, что Яои была образцовой женой, все и произошло так, как произошло: предательство мужа подвигло ее убить его. Будь у нее любовник, ничего такого, возможно, и не случилось бы. Так что теория И май строилась на ложной посылке.

— Уверен, вы совершенно правы, — сказал детектив, продолжая тем не менее перелистывать страницы блокнота, словно в надежде найти какие-то другие факты в подтверждение своей версии.

Масако принесла из холодильника кувшин с холодным ячменным чаем и налила стакан для гостя. Имаи осушил его несколькими большими глотками; пока он пил, Масако будто завороженная смотрела на движущийся вверх-вниз кадык, вызвавший не самые приятные воспоминания.

— Извините, — Имаи поставил пустой стакан на стол, — я должен задать вам еще один вопрос. Чистая формальность. Расскажите, пожалуйста, что вы делали в прошлую среду с утра и до полудня.

— Сначала я, как обычно, была на работе. Потом вернулась домой, и все прошло как всегда.

— В тот вечер вы пришли на работу позже обычного, — напомнил Имаи, глядя в свои записки.

Значит, он проверил даже карточки учета, подумала Масако. Такое внимание к мелочам удивило ее, но она постаралась сохранить спокойствие.

— Верно. Помнится, задержалась по пути из-за пробок.

— Вот как? Вы ведь ехали отсюда? На той «королле», что стоит у дома?

Он кивнул в сторону двери.

— Да, на ней.

— На этой машине ездит еще кто-нибудь?

— Нет, обычно нет.

Багажник она тщательно вычистила; впрочем, если полиция возьмется по-настоящему, какие-то следы могут всплыть. Чтобы скрыть волнение, Масако закурила сигарету. К счастью, рука не дрогнула.

— А что вы делали после работы?

— Вернулась домой около шести, приготовила завтрак для мужа и сына. Потом мы поели, и они ушли на работу, а я постирала и убралась. В начале десятого легла спать.

— Вы разговаривали с Ямамото-сан в то утро?

— Нет, мы попрощались на фабрике и больше в тот день не виделись.

В этот момент в разговор совершенно неожиданно вклинился еще один голос:

— Разве она не звонила в тот вечер?

Наверное, Масако поразилась бы меньше, если бы над головой прогремел гром. Она резко обернулась и увидела стоящего у двери сына. Нобуки не выходил из своей комнаты с самого утра, и она совершенно забыла о том, что он дома.

— А это кто? — негромко поинтересовался Имаи.

— Мой сын, — пробормотала Масако.

Детектив едва заметно кивнул юноше и с любопытством посмотрел на его мать.

— В какое примерно время она звонила?

Масако не ответила — она не могла отвести глаза от сына. Целый год в этом доме не слышали его голос, и вот теперь он вдруг заговорил, чтобы напомнить о телефонном звонке. Зачем? Масако могла предположить только один ответ: из мести. Но что такого она сделала, чтобы возбудить в сыне желание отомстить? Чем заслужила это?

— Катори-сан, — напомнил о себе Имаи, — когда она вам звонила?

— Извините. — Масако вздохнула. — Я так долго не слышала от него ни слова.

Поняв, что разговор может пойти о нем, Нобуки нахмурился и повернулся, чтобы уйти.

— Что вы хотели сказать? — крикнул ему вслед Имаи.

— Ничего! — бросил Нобуки и выскочил из дому, громко хлопнув за собой дверью.

— Извините, — пробормотала Масако тоном обеспокоенного родителя. — Он не разговаривает с нами с тех пор, как его исключили из колледжа.

— Да, трудный возраст, — посочувствовал Имаи. — Я сам некоторое время работал с подростками, так что повидал всякого.

— Я едва не упала в обморок, когда услышала его голос.

— Наверное, все дело в шоке.

Детектив покачал головой, выражая искреннюю симпатию, но было видно, что он не забыл о заданном вопросе и ждет ответа.

— Да, она звонила. Кажется, во вторник вечером.

— Вторник… то есть двадцатого. Примерно в какое время?

Он заметно оживился.

Масако задумалась.

— Если не ошибаюсь, в самом начале двенадцатого. Сказала, что мужа еще нет и она не знает, что делать. Я посоветовала не волноваться и пойти на работу.

— У нее ведь такое и раньше случалось. Почему же она позвонила вам именно в тот вечер?

— Повторяю, я не знаю, случалось у нее такое раньше или нет. Яои говорила, что муж всегда возвращается к половине двенадцатого. А в тот вечер… Да, ее сын никак не мог уснуть, и она, естественно, переживала.

— А почему?

— Почему не мог уснуть? Ах, да, Яои упомянула, что мальчик расстроился из-за кота. У них пропал кот.

Масако сказала первое, что пришло в голову, и мысленно сделала пометку: предупредить Яои, чтобы в их версиях не возникло разногласий. По крайней мере, история с котом соответствовала действительности.

— Понятно, — с сомнением протянул Имаи. В этот момент из ванной донесся сигнал стиральной машины. — Что это? — спросил он.

— Стиральная машина.

— Вот как? Вы не возражаете, если я загляну в вашу ванную?

Детектив поднялся. Масако почувствовала, как по спине пробежал холодок, тем не менее кивнула и слабо улыбнулась.

— Конечно. Проходите.

— Мы собираемся перестроить кое-что дома, — продолжал Имаи, — и хотелось бы подсмотреть кое-какие идеи у других.

— Разумеется.

Она провела его в заднюю половину дома. Детектив остановился у порога.

— Очень мило. Давно здесь живете?

— Почти три года. — Масако открыла дверь.

— О, она у вас большая.

Имаи повертел головой. Наверное, прикидывает, хватит ли здесь места, чтобы расчленить тело, подумала Масако.

Визит подошел к концу. Натягивая на ноги старые, потерявшие форму туфли, детектив посмотрел на хозяйку.

— Ваш сын обычно дома?

Хотя Нобуки придерживался четкого распорядка дня, Масако решилась на небольшую ложь.

— Когда как. То приходит, то уходит.

— Ясно, — немного разочарованно протянул Имаи и, поблагодарив хозяйку, вышел из дома.

Закрыв за гостем дверь, Масако сразу поднялась наверх, в комнату сына, и, подойдя к окну, выглянула на улицу. Детектив стоял возле пустующей в этот час автостоянки на другой стороне улицы и рассматривал ее дом. Впрочем, даже не дом — Имаи разглядывал ее машину.

Убедившись, что никто ее не слышит, Масако набрала номер Яои. Впервые с того дня, когда история вышла на страницы газет.

— Здравствуйте, — сказал тихий, спокойный голос.

Масако облегченно вздохнула.

— Это я. Ты можешь разговаривать?

— Масако! — радостно воскликнула Яои. — Да, конечно, здесь никого нет.

— Я подумала, что, может быть, твои или его родители еще там.

— Свекровь в полицейском участке, а брат Кэндзи уехал домой. Моя мать отправилась за покупками.

Судя по голосу, после приезда родителей Яои чувствовала себя намного лучше — теперь о ней кто-то мог позаботиться.

— Полиция не надоедает?

— В последние дни они сюда почти не показываются. — Она сообщила об этом так легко, почти радостно, как будто речь шла не о ее, а о чужих проблемах. — Нашли пиджак Кэндзи в каком-то казино в Кабуки-Тё и занимаются сейчас только им.

Наконец-то лучик света. У Масако отлегло от сердца. Но если у полиции появились подозреваемые, то зачем приходил Имаи?

— Остерегайся детектива по имени Имаи, — предупредила она.

— Такой высокий?… Конечно. Хотя мне он показался очень милым.

— Милым? — Масако вздохнула — ну как можно быть такой наивной! — Милых детективов в природе не существует.

— Не знаю. Они все вели себя вполне прилично.

Это даже не наивность, а тупость, подумала Масако, уже не досадуя, а злясь.

— Им известно, что ты звонила мне в тот вечер. Я объяснила, что твой сын расстроился из-за кота.

— Молодец.

Яои глуповато хихикнула. Масако почувствовала, как по коже побежали мурашки.

— Если тебя будут спрашивать, говори им то же самое.

— Не беспокойся. Знаешь, я почему-то уверена, что все пройдет.

— И все же будь осторожна, — сказала Масако.

— Не волнуйся. Кстати, меня собираются пригласить на какое-то ток-шоу. Мы уже договорились на послезавтра.

— Не слишком ли рано? Ты только похоронила мужа.

— Я так им и сказала, но они уж очень настаивали.

— Мне это не нравится. Тебе лучше держаться потише. Позвони, скажи, что передумала. Мало ли кто может увидеть передачу.

— Боюсь, отказаться уже нельзя. Вообще-то с ними разговаривала моя мама… уж и не знаю, как им удалось ее уговорить. Сказали, что все займет не более двух-трех минут.

Масако постаралась побыстрее закончить разговор. Настроение упало. Ей вдруг пришло в голову, что было бы лучше, если бы Яои сама разбиралась со своими проблемами. Теперь же она вела себя так, как будто совсем забыла, что убила мужа. Впрочем, возможно, именно это отсутствие чувства вины и помогло ей выйти сухой из воды. Однако еще сильнее, чем глупость подруги, Масако угнетало предательство сына. Надо же, впервые за целый год открыл рот — и как раз в тот момент, когда в доме появился полицейский! Она понимала — Нобуки хотел наказать мать за равнодушие и отстраненность, но разве так можно? В чем ее вина? И на работе, и дома она делала все, что могла, и вот чем отплатил сын. Не благодарностью, а предательством, ударом в спину. Она зажмурилась и крепко вцепилась пальцами в обивку дивана, чтобы удержать рвущийся наружу крик отчаяния.

Однажды, давно, она сравнила свою карьеру в «Кредите и заёме» с пустой, работающей вхолостую стиральной машиной, а теперь поняла, что то же самое сравнение вполне подходит и к ее семейной жизни. Но если так, тогда в чем смысл существования? Ради чего потрачены годы? На что ушли силы? Зачем принесены жертвы? Ей хотелось кричать от горя, видя то, во что она превратилась, кем стала — усталая, постаревшая, опустившаяся женщина. Поэтому Масако и выбрала ночную смену — чтобы спать днем и работать ночью, двигаться, не останавливаться, изматывать себя, чтобы не оставалось сил и времени думать. Однако такая жизнь в стороне от семьи лишь усиливала ощущение неустроенности, ненужности, лишь распаляла злость. И вот теперь она оказалась в положении, когда уже никто не мог помочь — ни Йосики, ни Нобуки, никто.

Теперь Масако поняла, почему переступила черту. Раньше она не сознавала, что именно отчаяние толкает ее в спину, заставляя искать выход из этого мира. Вот почему она помогла Яои, вот в чем был ее мотив. И что же? Что ждало ее за гранью? Ничего. В том-то все и дело.

Масако посмотрела на свои белые руки, на вцепившиеся в обивку пальцы. Если за ней придут, если ее арестуют, то все равно никогда не смогут понять, зачем она сделала это, что толкало ее.

Двери закрылись. Она осталась совсем одна.

5

Имаи промокнул платком вспотевшее лицо. Узкая улочка, по которой он шел, наверное, была когда-то тропинкой меж рисовыми полями, но теперь по обе стороны стояли маленькие обветшавшие домики, которых не коснулись происходящие вокруг перемены. Судя по крытым жестью крышам, обшарпанным деревянным дверям и ржавым желобам, простояли они никак не меньше тридцати лет и выглядели шаткими и ненадежными. Казалось, достаточно одной брошенной ненароком спички или крепкого порыва ветра, чтобы все это напоминание о прошлом исчезло в пламени или превратилось в кучки развалин.

Кунигаса, детектив из центрального управления, придерживался мнения, что Кэндзи Ямамото убил не кто иной, как Сатакэ, владелец казино, в которое нередко захаживал Ямамото. Сейчас подозреваемый сидел за решеткой. Имаи, однако, мнение коллеги не разделял, а потому продолжал собственное расследование. Получив сведения о прошлом Сатакэ, Кунигаса сосредоточил внимание на Кабуки-Тё, а вот Имаи что-то по-прежнему влекло к вдове убитого, Яои Ямамото. Инстинкт подсказывал ему, что ключ к убийству находится у нее.

Он остановился, вытащил блокнот и стал перелистывать страницы, не обращая внимания на удивленные взгляды возвращавшихся из бассейна школьников.

Предположим, госпожа Ямамото все же убила мужа. Соседи утверждали, что супруги постоянно ругались, так что мотив у нее был. Каждый способен на убийство в состоянии аффекта. Но могла ли сделать это такая хрупкая женщина, как Яои. Да, но только в том случае, если он был пьян или спал. Кэндзи Ямамото ушел из казино в районе Синдзюку около десяти вечера, и на дорогу ему понадобилось никак не меньше часа, даже если он отправился домой сразу, а за это время эффект действия алкоголя должен значительно ослабнуть. Если они подрались и дело закончилось убийством, соседи или дети обязательно услышали бы какой-то шум. Никто, однако, ничего не слышал. Полиции также не удалось найти ни одного свидетеля, который бы видел Кэндзи Ямамото после того, как тот ушел из клуба.

И все-таки предположим, что жена каким-то образом ухитрилась убить мужа и как ни в чем не бывало отправиться на работу. Тогда кто занялся телом? Ванная в доме Ямамото слишком мала, да и эксперты-криминалисты ничего в ней не обнаружили. Допустим, кто-то решился ей помочь. Кто-то из подруг по работе. Имаи знал — женщины на такое способны. Мало того, в их натуре есть что-то вроде склонности к этому. Просматривая архивные дела, он обнаружил две черты, общие для всех подобных случаев. Первая — преступления выглядели непреднамеренными, результатом случайного стечения обстоятельств. Вторая — в них отчетливо проявлялось то, что называется женской солидарностью.

Когда женщина совершает непредумышленное убийство, перед ней встает проблема: что делать с телом. По причине физической слабости она не может убрать его сама, поэтому зачастую ей ничего не остается, как разрезать труп на куски. Мужчины тоже порой расчленяют тело, но делают это обычно для того, чтобы затруднить опознание жертвы или в силу некоего извращенного влечения; у женщин же на первом месте чисто практическая цель. Чаще всего расчленение указывает на то, что преступление было непредумышленным. Имаи читал дело об убийстве одного парикмахера в Фукуоке; женщина призналась полиции, что все произошло почти случайно, а потом она не смогла убрать тело, так что порубила его и увезла куски в лес.

Знал Имаи и то, что женщинами, выступавшими в роли сообщниц, обычно движет сочувствие к убийце. Так одна мать помогла убившей мужа дочери, потому что сочла ее поступок оправданным — мужчина пил и давал волю кулакам. Детектив помнил и еще один случай, когда две женщины, сговорившись, убили мужа одной из них, разрезали тело, а потом выбросили части в реку. Несчастный, должно быть, действительно заслуживал наказания — хотя, конечно, и не столь жестокого, — потому что, даже будучи арестованными, убийцы упорно твердили, что не сделали ничего плохого.

Проводя много времени на кухне, женщины привыкают как к виду крови, так и к обращению с ножами и мясом. Знают они и что делать с мусором. Для них, в отличие от мужчин, жизнь и смерть не отвлеченные, а вполне осязаемые понятия, что позволяет им выдерживать самые неприятные процессы.

Предположим далее, что женщина, с которой он только что разговаривал, Масако Катори, решила помочь подруге избавиться от тела. Имаи представил ее спокойное, умное лицо и большую ванную. У госпожи Катори есть машина, есть водительские права, а кроме того, Яои Ямамото звонила ей в тот вечер. Допустим также, что то был отчаянный призыв о помощи женщины, только что убившей своего мужа. Катори заезжает к ней по пути на работу, и они переносят тело в ее машину. Однако обе появились на фабрике в положенное время и вели себя вполне естественно, как и две их подруги, Йоси Адзума и Кунико Дзэноути. Все получается уж слишком дерзко, слишком смело, слишком спланировано и противоречит его теории о непредумышленном убийстве.

Согласно показаниям, Яои Ямамото вернулась после работы домой, где и провела весь день, что подтверждают и соседи. С учетом этого ее участие в расчленении тела представляется маловероятным. Возможно ли, что Масако Катори отвезла труп к себе и там разрезала его одна или, что более правдоподобно, с чьей-то помощью? Странно — жена не у дел, она спокойно сидит дома, предоставляя другим заниматься чертовски неприятной работой. Почему они согласились на это? Убитого они не знали, никаких неприязненных чувств к нему не питали. Да и трудно представить, что такая умная и хладнокровная женщина, как Масако Катори, пойдет на огромный риск ради… Ради чего?

Может быть, ими двигало то самое чувство женской солидарности? Не похоже. У Яои Ямамото и Масоко Катори слишком мало общего. Их разделяет приличная разница в возрасте. У вдовы убитого маленькие дети. У них разное финансовое положение: Ямамото, похоже, приходится на всем экономить, Катори же, которых нельзя назвать богатыми, все же живут в достатке. Непонятно, правда, какими мотивы руководствовалась Масако, когда пошла работать в ночную смену. Ее муж занимает неплохую должность в солидной компании, у них новенький и недешевый дом — Имаи, семья которого ютилась в скромном муниципальном, о таком мог только мечтать. Конечно, у Масако определенно есть проблемы, особенно с сыном, но парень уже почти взрослый и вот-вот начнет самостоятельную жизнь. Катори вполне могли бы обойтись и без ее заработка… В общем, выходило, что с Ямамото ее связывала только работа на фабрике.

Оставалось еще одно — деньги. Он вспомнил, как отреагировала Масако на его замечание о том, что женщине не стоит ходить в ночную смену. Похоже, разница в оплате имела для нее немалое значение. Нельзя исключать, что Ямамото пообещала заплатить ей за помощь. Зная, что ей понадобится алиби, она уговорила подругу позаботиться о теле в обмен на солидное возмещение. Такое же предложение могло поступить и двум другим, Адзума и Дзэноути. Но где Ямамото собиралась взять деньги? Страховка мужа, вспомнил вдруг Имаи. Ее муж был застрахован. Может быть, она с самого начала планировала рассчитаться с ними этими деньгами. Предложила выполнить работу и пообещала, что расплатится позже. Но зачем тогда расчленять тело? Страховую сумму выдадут не раньше чем наверняка установят личность убитого. Еще один тупик. И опять же встает проблема мотива — его теория натыкалась на нее, как лодка на риф. Он вспомнил потрясение на лице Ямамото, когда ей показали фотографии тела мужа. Такое не сыграешь. Женщина пришла в ужас от увиденного, а это означало, что сама она в расчленении трупа не участвовала. Но красную «короллу» Катори возле дома Ямамото в тот вечер никто не видел, как никто не видел ее и возле парка Коганеи. Как ни крути, его теория не давала ответов на все вопросы, и Имаи ничего не оставалось, как отбросить ее.

Отбросить, чтобы отступить на запасную позицию: у жены есть любовник и они проделали все вместе. Яои Ямамото, несомненно, красивая женщина, так что ее внебрачной связи никто бы не удивился. Однако пока никаких следов этого предполагаемого любовника обнаружить не удалось. Детектив еще раз просмотрел записи, останавливаясь на тех пунктах, которые показались ему наиболее интересными. Пункт первый: соседи утверждали, что супруги постоянно ссорились. Второй: они уже давно спали раздельно. Третий: старший сын вначале сказал, что слышал, как отец пришел домой (мать уверяла, что мальчику это просто приснилось). И наконец, кот. Кот, сбежавший именно в ту ночь и до сих пор не вернувшийся в дом.

— Кот… — вслух произнес Имаи и оглянулся.

Какой-то рыжий кот настороженно наблюдал за ним, притаившись за разросшимся кустом примулы. Секунду-другую детектив смотрел в его желтые глаза. Что такого мог увидеть кот Ямамото в ту ночь? Что так напугало бедное животное, что оно не хотело переступать порог дома? Жаль, кота невозможно допросить.

Жара не спадала. И май вытер лицо мятым носовым платком и зашагал по улице. Пройдя пару десятков шагов, он увидел старомодный киоск и, купив банку холодного черного китайского чая, осушил ее прямо на месте. Хозяин, грузный мужчина средних лет, смотрел телевизор.

— Извините, вы знаете, где живут Адзума? — спросил детектив. Мужчина указал на угловой дом. — Если не ошибаюсь, госпожа Адзума живет без мужа?

— Верно, — кивнул толстяк. — Умер несколько месяцев назад, так что вдове приходится ухаживать за больной свекровью, а теперь еще и за внуком. Как раз сегодня заходили, покупали конфеты.

— Вот как?

И май покачал головой, удивляясь тому, что женщина, на долю которой выпало столько забот, еще находит силы гулять с внуком. Он уже чувствовал, что и вторая его теория испаряется, как туман в лучах утреннего солнца.

— Извините. — Не успел детектив открыть дверь, как в нос ударил сильный запах нечистот. Стоя у порога, он видел крохотную гостиную и еще одну комнату, в которой Йоси Адзума меняла подкладку у лежащей на футоне старухи. — Простите за беспокойство.

— Кто там? — крикнула, не оборачиваясь, Йоси.

— Детектив Имаи из полицейского участка Мусаси-Ямато.

— Детектив? Боюсь, я немного занята. Вы не могли бы зайти позже? Минут через двадцать-тридцать.

Имаи заколебался, однако, подумав, решил, что лучше потерпеть сейчас, чем тащиться по жаре в такую даль еще раз.

— Вы не станете возражать, если я задам вам несколько вопросов?

— Ничего не имею против, — ответила женщина, поворачивая голову в сторону гостя. Волосы у нее растрепались, по лицу стекал пот. — Если только не боитесь запаха.

— Обо мне не беспокойтесь. Извините, что не позвонил заранее.

— Вы по поводу Яои?

— Да. Мне сказали, что вы с ней близкие подруги, вот я и решил…

— Не такие уж и близкие, — перебила его Йоси. — Яои ведь намного моложе.

Она с явным усилием перевернула старуху на бок и начала протирать ее туалетной бумагой. Зрелище было не из приятных, и Имаи, смутившись, отвернулся. Взгляд его упал на пару крохотных детских сандалий, украшенных изображениями героев популярных мультфильмов. Присмотревшись, он увидел в полутемной кухоньке справа от входной двери маленького мальчика, пьющего сок прямо из картонной коробки. Внук. Да, одно можно было сказать с уверенностью: тело разделывали не здесь. Что ж, подумал Имаи, по крайней мере, не придется придумывать предлог, чтобы заглянуть в ванную.

— Вы не замечали за Ямамото-сан никаких странностей в последнее время? — спросил он.

— Нет, ничего такого. — Она подняла чистую подкладку. — Но мы ведь и видимся только на работе.

— Тогда расскажите, что она за человек.

— Что за человек? Искренний, надежный, честный. То, что случилось, стало для нее настоящим потрясением.

Голос ее слегка дрогнул — наверное, от напряжения, решил Имаи.

— Я слышал, что накануне она упала во время работы.

— Вижу, вы много чего узнали. — Йоси посмотрела на полицейского. — Верно, было такое. Поскользнулась на разлитом соусе.

— А она не показалась вам рассеянной, задумчивой или, может быть, обеспокоенной?

Йоси устало пожала плечами.

— Нет, не показалась. В таком месте, как наш цех, любой может поскользнуться. — Она собрала мусор, подняла грязную подкладку и с усилием встала. — Что-нибудь еще?

И май снова посмотрел на мальчика — тот все еще играл в кухне.

— Что вы делали утром в среду? — резко спросил он, поворачиваясь к хозяйке.

— То же, что и всегда. То же, что и сейчас.

Она в упор посмотрела на гостя.

— Весь день?

— Весь день.

Принеся извинения за причиненное беспокойство, Имаи поспешно покинул дом. Подозревать женщину, которая работает по ночам у конвейера и не имеет возможности передохнуть дома, казалось ему… неприличным. Несколько дней назад, когда они с Кунигаса разговаривали с ней на фабрике, она отвечала немного неуверенно, нервничала, но сегодня… Нет, сегодняшняя беседа развеяла все его подозрения.

Теперь в его списке оставалось только одно имя — Кунико Дзэноути. Впрочем, больших надежд на нее Имаи уже не возлагал. Он чувствовал себя полностью разбитым.

— Ну что, застали ее дома? — спросил хозяин киоска, когда детектив проходил мимо.

Имаи купил еще одну банку холодного чая.

— Да, застал, только она была немного занята. Кстати, вы не помните, Адзума-сан уходила куда-нибудь в прошлую среду?

— В прошлую среду? — Толстяк бросил на него подозрительный взгляд. — А вы…

Детектив показал значок.

— Она работает вместе с женщиной, мужа которой убили недавно. Вы, наверное, слышали о находке в парке Коганеи.

— Вон оно что! — В глазах мужчины вспыхнули искорки любопытства. — Жуткий случай, это уж точно. Да, теперь вспомнил. В газетах писали, что она работает на фабрике.

— Так что насчет Адзума-сан? Она уходила куда-нибудь в прошлую среду?

— Куда ей уходить? Нет, она все время дома.

Он выключил телевизор с явным намерением обсудить убийство со знающим человеком, но Имаи, не говоря ни слова, отвернулся и зашагал по улице, чувствуя, что понапрасну тратит здесь время.

Он перекусил холодной лапшой в ресторане напротив вокзала Хигаси-Ямато, так что к дому, в котором жила Кунико Дзэноути, добрался уже около полудня. На звонок никто не ответил. Имаи повторил попытку еще несколько раз и уже собирался вернуться в участок, когда из интеркома донесся хриплый заспанный женский голос.

— Кто там?

Имаи назвал себя, и дверь почти сразу открылась. Лицо стоявшей за ней женщины было опухшее и недовольное.

— Простите, что разбудил, — любезно произнес он, отметив про себя настороженный взгляд хозяйки. Похоже, его неожиданный визит пришелся ей не по вкусу. — Вы всегда спите в такое время?

— Да, — ответила она. — Я работаю в ночную смену. На фабрике.

Имаи попытался заглянуть в квартиру через ее плечо.

— Ваш муж сейчас на работе?

— Э… да… — пробормотала Кунико, нервно оглядываясь. — Да…

— А где он работает? — спросил детектив, инстинктивно чувствуя, что в данном случае результат может принести только решительная, наступательная тактика.

— Ну… видите ли… сказать по правде… — промямлила она, — он ушел с работы и… съехал отсюда.

— Съехал? — повторил Имаи. Вот как. Вряд ли это имело какое-то отношение к делу Ямамото, но признание Дзэноути пробудило в нем профессиональный интерес- Если не секрет, почему?

— Да так, без особой причины. У нас просто не заладилось.

Порывшись в сумке, женщина достала помятую пачку сигарет. Имаи заметил, как качнулись под свободной, растянутой футболкой рыхлые груди. Она даже не посчитала нужным одеться, прежде чем открыть дверь постороннему мужчине. Он увидел неубранную постель в другой комнате и подумал, что вряд ли стал бы жить с такой неряшливой женщиной. Между тем Кунико извлекла из пачки сигарету и, сунув ее в рот, вопросительно посмотрела на гостя.

— Насколько мне известно, вы дружны с Ямамото-сан, и мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. Вы не против?

— Кто это вам сказал, что я с ней дружна? — проворчала Кунико. — Так, знакомые…

— Да? А у меня создалось впечатление, что вы двое вместе с Адзума и Катори составляете что-то вроде команды. Не согласны?

— На работе — да, можно и так сказать. Но Яои немного заносчивая, наверное потому, что она такая симпатичная, так что подругами нас вряд ли можно назвать.

— Понятно, — протянул Имаи, ощущая исходящую от нее почти неприкрытую враждебность.

Интересно, что она вовсе не испытывала никакого сочувствия к женщине, коллеге, только потерявшей мужа. Интересно и то, что и Адзума упрямо отрекается от дружбы с Ямамото. Что-то здесь явно не так. На фабрике говорили, что эти четверо всегда держатся вместе и часто задерживаются после смены, чтобы поболтать. Житейский и профессиональный опыт подсказывал ему, что женщины в подобной ситуации обычно стараются поддерживать друг дружку и уж, по крайней мере, проявлять какое-то сочувствие.

— Значит, вне работы вы видитесь не часто?

— Точнее, очень даже редко. — Кунико поднялась, подошла к холодильнику и достала стакан и бутылку минеральной воды. — Не хотите? Это просто вода из-под крана.

— Нет, спасибо. — Имаи успел заглянуть в холодильник, но не увидел там ничего съестного: ни пакетиков с крупой, ни зелени, ни тарелочки с остатками завтрака, ни даже бутылочки соуса. Похоже, женщина даже не пыталась готовить дома. Неужели она не ест здесь? Вообще, многое в этой квартире, как и в ее хозяйке, казалось странным. Одежда и аксессуары вроде бы не дешевые, но он не заметил ни одной книги, ни одного компакт-диска. — Вы разве не готовите? — спросил Имаи, оглядывая комнату с валяющимися там и тут коробками из-под готовых завтраков.

— Терпеть не могу готовить.

Женщина изобразила соответствующую гримасу и тут же попыталась придать лицу смущенное выражение. Ей бы в клоуны, решил Имаи.

— У меня к вам пара вопросов по делу Ямамото. Вы не были на работе в среду. Не скажете почему?

— В среду?

Кунико икнула, ее пухлая рука легла на грудь.

— Точнее, со вторника на среду на прошлой неделе. Муж Ямамото-сан пропал как раз в ту ночь, а его тело нашли в пятницу. Хотелось бы знать, почему вы не были на работе.

— У меня, кажется, болел живот, — ответила она, пожимая плечами.

Имаи немного помолчал, ожидая продолжения, но его не последовало.

— Вы не знаете, у Ямамото-сан есть кто-нибудь? — спросил он. — Я имею в виду мужчину.

— Сомневаюсь.

Кунико покачала головой.

— А как насчет Катори-сан?

— Масако? — пискнула Кунико, явно удивленная таким предположением.

— Да. Масако Катори.

— Вряд ли, она же такая страшная.

— Вы считаете ее страшной? То есть некрасивой?

— Ну, не то чтобы страшной… — Хозяйка квартиры запнулась, не находя подходящего слова. Имаи терпеливо ждал объяснения довольно странного заявления, но она уже перескочила на другое. — В любом случае, я собираюсь уходить. После всего, что случилось с Яои… это какое-то проклятое место.

— Я вас понимаю, — кивнул Имаи. — Так вы, значит, ищете новую работу?

— Думаю устроиться на дневную. Хватит с меня ночных смен. Да еще этот маньяк нагнал на всех страху. Нет, там ничего хорошего ждать не стоит.

— Маньяк? Какой маньяк? — оживился Имаи, открывая блокнот. Похоже, ему повезло раскопать новую информацию. — Вы имеете в виду, на фабрике?

— Где же еще! Какой-то извращенец… нападает на женщин… Но хитрый, им так и не удалось его поймать.

— Сомневаюсь, что он имеет какое-то отношение к убийству мужа Ямамото-сан, но все же не могли бы вы рассказать поподробнее?

Едва скрывая нетерпение, детектив подался вперед. Слушая Кунико, с удовольствием перечислявшую все случаи нападений, начавшихся еще в апреле, он снова подумал о том, как нелегко приходится женщинам, работающим в ночную смену.

Длинные лучи послеполуденного солнца, казалось, вот-вот расплавят бетон парковочной площадки. Имаи оглянулся на дом, в котором жила Кунико Дзэноути, и тяжело вздохнул, представив долгую прогулку до автобусной остановки и еще более долгое ожидание самого автобуса. Взгляд его скользнул по сверкающим под солнцем машинам и остановился на самой модной, темно-зеленом «фольксвагене»-кабриолете. Детективу показалось немного странным, что человек, живущий здесь, может позволить себе такой дорогой автомобиль, но ему и в голову не пришло, что владельцем этой машины является явно пребывающая в стесненных обстоятельствах женщина, квартиру которой он только что покинул.

Итак, он зашел в тупик. Теперь придется начинать все с нуля и в первую очередь допросить пятерых мужчин, отсутствовавших на работе в ночь со вторника на среду. Этим можно заняться завтра. А если ничего не получится, то придется признать поражение и примкнуть к Кунигаса. Детектив нахмурился и повернул к автобусной остановке.

6

Кадзуо Миямори лежал на верхней койке с учебником японского языка. В дополнение к прежнему испытанию, работе на фабрике, он обрек себя на два новых: добиться от Масако полного прощения и освоить японский в такой степени, чтобы осуществить эту задачу без посторонней помощи. Новые тесты существенно отличались от простой, не требующей умственных усилий работы по подвозке риса к конвейеру, они представляли вызов его интеллекту, и в этом была определенная привлекательность.

— Меня зовут Кадзуо Миямори.

— Я люблю смотреть футбол.

— Вам нравится футбол?

— Что вы любите?

— Вы мне нравитесь.

Он лежал на животе, снова и снова повторяя одни и те же фразы и время от времени посматривая в узкую полоску окна, видную с его койки. Ярко-оранжевый закат окрасил облака, повисшие под небом цвета индиго. Свет постепенно слабел, терял силу, и небо темнело; Кадзуо с нетерпением ждал прихода ночи, потому что ночь обещала встречу с Масако.

Он больше не разговаривал с ней с того самого дня. Слишком обидно, слишком больно пытаться сказать что-то, когда тебя игнорируют. Но Кадзуо все же сходил к дренажной канаве и достал то, что она выбросила в ту ночь. Он вытащил из-под подушки серебристый ключик и подержал его на ладони. Прохладный металл понемногу согрелся, и Кадзуо улыбнулся — вот так же согревалось и его сердце при мысли о Масако.

Он никому ничего не рассказывал, потому что его подняли бы на смех — что за глупость, влюбиться в женщину, которая намного старше тебя. Ему бы посоветовали перенести внимание на одну из бразильянок — их на фабрике работало немало. А раз так, то пусть лучше никто ни о чем не догадывается. Может быть, только он один и способен увидеть в этой женщине нечто совершенно особенное. И, кто знает, может быть, только ей одной суждено открыть что-то особенное в нем. Кадзуо не сомневался, что они поймут друг друга, как только познакомятся поближе. Он крепко сжал ключ, словно это был амулет, способный осуществить его заветное желание.

Кадзуо повесил ключ на серебряную цепочку и начал носить его на шее. Ключ как ключ, самая заурядная вещица, так что Масако и не догадается, что это тот, из канавы. Странно, но в двадцать пять лет он чувствовал себя школьником, впервые познавшим муки и радости влюбленности. У него и в мыслях не было, что эти чувства всего лишь отражают стремление найти хоть какое-то утешение в чужой, негостеприимной стране, из который приехал когда-то его отец. Кадзуо знал только одно: такую женщину ему уже не найти. Нигде. Даже в Бразилии.

К дренажной канаве Кадзуо пошел на следующее утро. В отличие от японок, работавших до половины шестого, бразильянки заканчивали ночную смену ровно в шесть. С шести до девяти, когда начиналась дневная смена, фабрика пустовала. Этим-то перерывом и воспользовался Кадзуо.

Он нисколько не сомневался, что легко отыщет нужное место. Что же такое бросила в канаву Масако? Судя по звуку, это был какой-то металлический предмет, а раз так, то вода могла его и не смыть. Дождавшись, пока последние студенты и служащие промчатся к станции, Кадзуо стащил одну из прикрывавших канаву бетонных секций, под которой медленно и беззвучно струился мутный поток. Он наклонился. Вода была почти черная, вонючая, но зато неглубокая. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, Кадзуо перепрыгнул через край. Кроссовки погрузились во что-то липкое, темная, зловонная жижа брызнула на джинсы. Сожалея о загубленных новеньких «найках», он наклонился, присмотрелся и почти сразу увидел металлическую ключницу, украшенную кожаной вставкой. Ключница лежала, зацепившись за разбитую пластиковую бутылку.

Кадзуо опустил руку в теплую воду и достал находку. Ключ был всего один, скорее всего от домашнего замка. Странно, что Масако пошла на такие ухищрения ради того, чтобы избавиться от столь заурядной вещицы. Впрочем, посторонние мысли быстро отступили перед волной радости — он нашел то, что принадлежало ей. Отцепив ключ, Кадзуо положил его в карман, а ключницу выбросил.

Вечером он пришел на работу раньше обычного и задержался у двери, поджидая Масако. Вообще-то ему хотелось бы подождать ее где-нибудь там, на дороге от стоянки к фабрике, но об этом не могло быть и речи. Хватит и того, что он уже напугал ее один раз. Хотя, если подумать, улыбнулся про себя Кадзуо, напугался-то скорее он сам. Ему и теперь было страшно, он боялся сделать что-то такое, после чего она может возненавидеть его навсегда.

Стоя рядом с Комадо, санитарным инспектором, Кадзуо делал вид, что изучает учетную карточку, и одновременно поглядывал по сторонам. Она появилась в обычное время и, положив на пол черную сумочку, наклонилась, чтобы снять теннисные тапочки. В какой-то момент Масако посмотрела на Кадзуо, но, как и раньше, взгляд ее словно прошел сквозь него и застыл на стене. Тем не менее даже этой мелочи хватило, чтобы всколыхнуть в нем радостное чувство, подобное тому, которое испытывает человек, видя восход солнца.

Масако взяла сумочку и, поздоровавшись с Комадо, повернулась к ней спиной. Инспектор провела роликом по безразмерной зеленой рубашке и джинсам и кивнула. Кадзуо не сводил с Масако глаз. Как всегда, когда она оказывалась рядом, дыхание затруднилось и сердце тяжело и гулко застучало в груди. Она одевалась небрежно и просто, почти по-мужски, но ему нравилось в ней все: подтянутость, аккуратность фигуры, отсутствие косметики на лице. Когда она проходила мимо, он вздохнул, набираясь решимости, и произнес:

— Доброе утро.

— Доброе утро, — удивленно отозвалась она.

Проводив ее взглядом, Кадзуо сжал в руке свисающий с шеи ключ и прошептал слова благодарности. Она поздоровалась с ним! Она ответила ему! И как раз в этот момент дверь офиса открылась, как будто кто-то только и ждал, пока он совершит этот маленький ритуал.

— Миямори. Хорошо, что вы здесь. Зайдите на минутку.

Управляющий поманил его пальцем. Обычно в такой поздний час в кабинете не было никого, кроме старика-охранника. Странно. Но еще больше Кадзуо удивился, когда, переступив порог, увидел в комнате переводчика.

— Вы не могли бы заглянуть сюда в полночь? Полиция хочет задать вам несколько вопросов.

Передав просьбу через переводчика, управляющий повернулся к находящейся в задней части офиса приемной, где худощавый мужчина, по-видимому детектив, разговаривал с одним из рабочих, японцем.

— Полиция? — растерянно пробормотал Кадзуо.

— Да, полиция. Детектив уже здесь, видите?

— И он хочет поговорить со мной?

— Да.

Сердце подпрыгнуло и на мгновение остановилось. Масако. Она рассказала полиции. Перед глазами вдруг потемнело — сейчас его арестуют. Не стоило ее просить… И все же… и все же ему не верилось, что она может так обмануть. Боже, надо же быть таким идиотом. Попался.

— Хорошо… — сказал он по-португальски и, повернувшись, вернулся в зал.

Масако стояла одна возле автомата с водой и курила. Ее подруги, та, которую все называли не иначе как Шкипер, и другая, полная, еще не появились, так что поговорить ей было не с кем, и с тех пор, как симпатичная, Яои, перестала ходить на работу, Масако изменилась, стала другой, как будто сознательно отрезала себя от всего и всех. Дрожа от охватившей его злости, Кадзуо направился к ней.

— Масако-сан. — Женщина повернулась, и ему стоило немалых усилий выразить то, что он хотел, на японском. — Вы рассказали им?

— Рассказала им что? — Она сложила тонкие руки на груди и с неподдельным изумлением уставилась на него. — Что я рассказала? И кому?

— Полиция… Они здесь. Они пришли.

— Полиция? Зачем они пришли?

— Вы обещали, да? — пробормотал Кадзуо и умолк, продолжая смотреть ей в глаза.

Она сжала губы, но ничего не сказала. В конце концов Кадзуо отвернулся и, понурив плечи, поплелся в раздевалку. Ему грозит арест, потеря работы и, возможно, высылка из страны, но больше всего угнетала мысль, что Масако так легко нарушила данное слово.

Раз уж они намерены допросить его в полночь, то, наверное, лучше переодеться уже сейчас, чтобы не терять времени потом. Он нашел свою вешалку с рабочей формой и, сняв с шеи цепочку с ключом, аккуратно положил их в карман рабочих штанов — в цеху запрещалось ношение каких-либо украшений и прочих личных вещей. Напялив на голову синюю шапочку — их носили все бразильские рабочие, — Кадзуо вернулся в комнату отдыха. Масако стояла на прежнем месте, словно ожидала его. Она тоже успела переодеться, но торчащие из-под сеточки пряди позволяли предположить, что делалось это в спешке.

— Подожди.

Она попыталась схватить его за руку, но Кадзуо не остановился и прошел к офису. Если Масако выдала, то все кончено, дальнейшие испытания бессмысленны, а цель жизни утрачена. Тут он вспомнил ее прикосновение, тот краткий миг, когда ее пальцы дотронулись до его руки, и приказал себе собраться и отступить от края. То, что ждет за дверью, тоже испытание, решил Кадзуо, испытание, наложенное на него Масако, и он выдержит его, как выдержал предыдущие.

Дверь в ответ на его стук открылась почти сразу. В комнате находились двое, переводчик и детектив. Сердце заколотилось, и он, опустив руку в карман, сжал лежавший там серебристый ключ.

— Меня зовут Имаи, — представился детектив, показывая жетон.

— Роберто Кадзуо Миямори, — ответил он.

Детектив был высокого роста, со слегка скошенным подбородком и держался вроде бы дружелюбно, но его взгляд как будто вцепился в лицо Кадзуо.

— У вас есть японское гражданство? — спросил полицейский.

— Да, мой отец был японцем, мать — бразильянка.

— Вы, должно быть, пошли в нее, — рассмеялся детектив. Кадзуо холодно посмотрел на него, интуитивно чувствуя, что реплика не совсем безобидная. — Извините, что приходится отрывать вас от работы, но у меня есть к вам несколько вопросов. Я договорился с начальством, чтобы время нашего разговора было засчитано как рабочее.

— Понимаю, — сказал Кадзуо, внутренне напрягаясь и готовясь к худшему.

Но последующий вопрос стал для него полной неожиданностью и застал врасплох.

— Вы знаете Яои Ямамото? — спросил детектив.

Кадзуо растерянно посмотрел на переводчика, и тот ободряюще кивнул.

— Да, я ее знаю, — ответил он, все еще не вполне понимая, чего от него хотят.

— В таком случае вы знаете, наверное, и что случилось с ее мужем?

— Да, я слышал.

Но какое отношение это имеет к нему?

— Вы были знакомы с ее мужем? Встречались с ним когда-нибудь?

— Нет, никогда его не видел.

— А с самой Ямамото-сан вы разговаривали?

— Здоровался с ней иногда, вот и все. А в чем дело? Почему вы спрашиваете?

Переводчик, вероятно, не стал переводить вопрос Кадзуо, потому что детектив продолжил.

— Насколько нам известно, вы не работали в прошлый вторник. Пожалуйста, расскажите, чем вы занимались в тот вечер.

— Думаете, я имею какое-то отношение к тому, что с ним случилось? — снова спросил Кадзуо, обеспокоенный тем, что его пытаются втянуть во что-то такое, о чем ему совершенно ничего не известно.

— Нет-нет. — Полицейский покачал головой. — Мы всего лишь беседуем со всеми, кто был дружен с Ямамото-сан, и прежде всего с теми, кто не работал в тот вечер.

Все еще не понимая, чего от него хотят, Кадзуо попытался вспомнить.

— До полудня я спал. Потом ездил в Оидзуми-Мати. Остаток дня провел там, а когда вернулся, то лег спать. Около девяти вечера.

— А вот ваш товарищ говорит, что домой вы в тот вечер не возвращались, — скептически заметил детектив, заглянув в блокнот.

— Альберто просто меня не заметил, — запротестовал Кадзуо. — Он пришел с подружкой, а я лежал на верхней койке.

— И он вас не увидел? — недоверчиво спросил Имаи.

Кадзуо пожал плечами.

— Ему было не до меня.

Похоже, до детектива наконец дошло, потому что он весело рассмеялся.

— Значит, ваш приятель даже не обратил внимания, что в комнате есть кто-то еще?

Кадзуо смущенно кивнул и, пытаясь скрыть нервозность, скользнул взглядом по почти пустому помещению. На столах стояли компьютеры, аккуратно накрытые пластиковыми крышками. Поначалу, только прибыв в Японию, он тоже хотел научиться работать на компьютере, но в конце концов оказался здесь, на фабрике, где от него требовалось только одно: подвозить к конвейеру мешки с рисом. Стоило ли ради этого пересекать океан? Он как будто увидел себя со стороны — какая нелепая, абсурдная ситуация.

— И остаток ночи вы провели в своей комнате? — спросил детектив.

Кадзуо замялся с ответом. В ту ночь он напал на Масако, а потом еще долго и бесцельно бродил, мучимый раскаянием. Потом, уже ближе к рассвету, когда начался дождь, он вернулся в комнату за зонтиком. Альберто, конечно, уже не было. А потом… потом он ждал Масако.

— Я выходил… гулять.

— Посреди ночи? И куда вы ходили?

— Никуда. К фабрике.

— Но почему?

— Просто так. Не хотелось оставаться в комнате.

— Сколько вам лет?

В голосе полицейского прозвучали сочувственные нотки.

— Двадцать пять, — ответил Кадзуо. Имаи задумчиво кивнул, как будто только что понял что-то, но ничего не сказал, а лишь перелистал страницы. — Я могу идти?

Молчание становилось невыносимым. Детектив поднял руку, показывая, что у него еще есть вопросы.

— Нам известно, что несколько женщин подверглись нападению по пути на фабрику. Вы знаете об этом что-нибудь?

Ну вот, началось, с отчаянием подумал Кадзуо, сжимая в кармане ключ.

— Ничего определенного, только слухи. А кто вам об этом рассказал?

— Что ж, я, пожалуй, отвечу на ваш вопрос- Имаи с любопытством посмотрел на молодого человека. — Мне рассказала об этом госпожа Дзэноути. Она тоже работает в ночную смену. — Кадзуо с облегчением разжал пальцы — слава богу, это сделала не Масако. Надо будет потом извиниться перед ней.

— Никакого отношения к делу Ямамото это, конечно, не имеет, но мне хотелось бы знать, что говорят бразильские рабочие. Может быть, вам известны имена жертв. Может быть, есть какие-то подозрения. Нам пригодилась бы любая информация.

— Ничего такого я не знаю, — окончательно успокоившись, ответил Кадзуо и, бросив взгляд на настенные часы, напялил на голову шапочку.

— Что ж, спасибо, — сказал Имаи.

Работа в цеху уже шла полным ходом, и у дальней стены выросла целая горка аккуратно составленных ящиков с готовыми завтраками. В отсутствие Йоси и Кунико место во главе конвейерной линии заняла Масако. После того как по фабрике поползли слухи об убийстве мужа Яои, их казавшаяся такой прочной группа распалась. Его это озадачило, но вместе с тем и обрадовало — теперь рядом с Масако не было подруг, а значит, у него появлялся шанс поговорить с ней после смены. Надо только побыстрее переодеться.

Шанс был отличный, но за те пятьдесят минут, которые отделяли полную смену от неполной, Масако успела уйти. Когда Кадзуо, переодевшись, вышел на улицу, солнце уже осветило серую бетонную стену автомобильного цеха. Неужели в такой прекрасный летний день у него нет лучшего выбора, чем вернуться в полутемную комнату и свернуться на узкой койке, как собаке в конуре? Он вытащил из кармана и нахлобучил на голову мятую бейсболку. А когда поднял голову, то застыл от изумления: Масако стояла на том самом месте, где он поджидал ее в то дождливое утро.

— Миямори-сан.

Она подошла ближе, и Кадзуо вдруг заметил, какое у нее бледное — наверное, от усталости — лицо. Рука сама собой скользнула под футболку, где висел на цепочке ключ. Пусть и она увидит его. Это все благодаря ему. Масако скользнула взглядом по серебристой безделушке, но ей, вероятно, и в голову не могло прийти, что ключ на шее Кадзуо и есть тот самый, от которого она так старательно пыталась избавиться.

— Вы хотели сказать мне что-то? Перед работой?

Она говорила медленно, чтобы он смог понять ее. Кадзуо наклонил голову.

— Извините. Я ошибся.

Масако, однако, продолжала смотреть ему в глаза, явно неудовлетворенная таким объяснением.

— Я никому ничего не сказала.

Он кивнул.

— Знаю.

— Полицейский расспрашивал вас о муже Яои, не так ли?

Неожиданно, не дождавшись ответа, она повернулась и зашагала к автостоянке. Кадзуо последовал за ней, сохраняя дистанцию примерно в пару метров. Бразильские рабочие уже выходили с фабрики, и до него доносились их громкие, веселые голоса. Масако шла быстро, не оглядываясь, как будто рядом никого не было.

Они уже дошли до заброшенного корпуса старого цеха. Шумная толпа позади свернула к общежитию. Свежий запах еще зеленой летней травы маскировал поднимающуюся от канавы вонь, но Кадзуо знал: пройдет несколько часов, солнце поднимется выше, и на дорогу осядет серая пыль, а трава пожухнет от жары.

Масако вдруг остановилась, и Кадзуо увидел, как переменилось ее лицо при виде сдвинутой в сторону бетонной секции. Он ничего не понимал. Почему она испугалась? Может быть, надо ее успокоить, сказать, что бояться нечего… Но тогда придется признаться, что он следил за ней. Так ничего и не решив, Кадзуо остановился и засунул руки в карманы. И без того бледное лицо Масако стало еще бледнее, когда она, приблизившись к канаве, заглянула в нее. Наблюдая за ней сзади, Кадзуо наконец набрался смелости заговорить, но неожиданно для себя произнес не то, что хотел, а то, что много раз слышал от бригадира Накаямы.

— Какого черта вы делаете?

Кадзуо понимал, что получилось грубо, но в его ограниченном словарном запасе не было другой фразы, которая подходила бы к ситуации. Масако резко обернулась. Секунду-другую она смотрела ему в глаза, потом ее взгляд соскользнул на цепочку с ключом у него на груди.

— Твой? — спросила она. Кадзуо медленно кивнул, затем покачал головой. Солгать ей он не мог. — Ты оттуда его выудил, да?

По-видимому, ее не устроил его неопределенный ответ. Кадзуо развел руками и пожал плечами. Ему ничего не оставалось, как признать правду.

— Я.

— Зачем ты это сделал? — спросила Масако, делая шаг к нему. Она была высокая для японки, чуть ниже самого Кадзуо, и он невольно попятился, прикрыв ключ обеими руками. — Как ты узнал? Приходил сюда в ту ночь? — Масако ткнула пальцем в высокую траву, где он прятался. Как раз в этот момент из травы с жужжанием вылетел жук, как будто ее палец был лазером. Кадзуо кивнул. — Но зачем?

— Я ждал вас.

— Почему?

— Вы обещали прийти… так?

— Нет, не обещала. — Она протянула руку. — Верни его мне.

— Нет.

Он еще крепче сжал ключ.

— Зачем он тебе?

«Неужели не понятно? Хочешь, чтобы я сам это сказал?»

— Верни мне ключ, — повторила Масако. — Он мне нужен. Это важно.

Кадзуо хорошо понимал ее слова, но подчиниться не мог. Если ей так нужен этот ключ, зачем было его выбрасывать? Нет, она хотела вернуть его только потому, что теперь этот ключ висел у него на груди.

— Не отдам. — (Масако внимательно, даже изучающе смотрела на него, но молчала, как будто не могла решить, что делать дальше. В глазах ее застыла боль, и, чувствуя эту боль, как свою, Кадзуо взял ее за руку, такую тонкую, что он испугался — как бы не сломать). — Вы мне нравитесь.

— Что? — Ее зрачки расширились от изумления. — Из-за того, что тогда случилось?

Кадзуо хотел объяснить, но нужные слова никак не приходили. Отчаявшись, он повторил, как будто отвечая урок, единственную засевшую в памяти фразу.

— Вы мне нравитесь.

— Боюсь, со мной такое не сработает.

Масако высвободила руку, и Кадзуо стиснул зубы, чтобы закричать от внезапно нахлынувшего горя. Оставив его стоять у канавы, Масако решительно направилась по дороге к стоянке. Кадзуо сделал было несколько шагов вслед, но остановился, наткнувшись взглядом на ее спину. Отвергнутый и несчастный, он лишь смотрел, как она уходит.

7

Автомобильная стоянка находилась на склоне холма, и если вечером, в темноте, уклон казался незаметным, то утром, при свете, подъем давался не без труда. Дойдя до «короллы», Масако положила руки на крышу и закрыла глаза. Кружилась голова. После прохладной ночи металл покрылся каплями влаги, и ладони сразу стали мокрыми, как будто она опустила их в лужу.

Зачем он это сказал? Масако знала, он говорил серьезно. Вспомнив, как Миямори покорно, словно потерявшийся пес, брел за ней по дороге, она повернулась, но уже никого не увидела. Ушел. Унося с собой боль обиды. Он ушел, а ее беспокоило, что у него остался ключ. И еще. Масако вдруг обнаружила, что растревожена глубиной его чувств. Она не хотела никаких чувств, они были не нужны ей сейчас, в этот момент жизни. Все ее эмоции остались позади. Она выбрала свой путь, но лишь теперь в полной мере осознала, на какое одиночество, на какую изоляцию обрекла себя, согласившись помочь Яои.

В тот день Масако пересекла грань. Разрезала человеческое тело на куски и разбросала их по городу. И даже если память о содеянном когда-нибудь сотрется, прежней ей не стать уже никогда.

Внутри шевельнулась и вскинулась к горлу тошнота. Она едва успела отвернуться, упала на колени, из глаз брызнули слезы, а изо рта хлынула желтая кислая желчь.

Вытерев салфеткой лицо, Масако села в машину и завела мотор, но вместо того, чтобы направиться домой, выехала на шоссе Син — Оуме и повернула на запад, в сторону озера Саяма. Дорога в столь ранний час была почти пустая, за все время ей встретился только один старик на мотоцикле, но она ехала медленно.

Шоссе запетляло, уходя в горы, и вскоре впереди показался мост над перегородившей долину дамбой. Запертое плотиной, перед ней раскинулось озеро Саяма. Окаймленное выровненными берегами, оно выглядело искусственным, игрушечным, как некий горный Диснейленд. Масако вспомнила, как Нобуки, впервые побывавший здесь еще ребенком, расплакался, когда увидел представшее перед его глазами озеро — он был уверен, что из воды вот-вот появится ужасный динозавр, — и прижался лицом к ее груди, отказываясь смотреть. Она рассмеялась про себя.

Тихая гладь озера переливалась тысячами бликов, от которых слепило глаза. Прищурившись, Масако свернула в сторону Деревни ЮНЕСКО. Еще несколько минут по горной дороге и…

Она съехала на поросшую травой обочину и выключила двигатель. Неподалеку, в пяти минутах ходьбы от этого места, покоилась голова Кэндзи.

Масако вышла, заперла дверцу и углубилась в лес. Конечно, идти туда было рискованно и опасно, но ноги двигались как будто сами, увлекая ее в чащу. Найдя наконец служившую ориентиром высокую дзелькву, она остановилась под ней и отыскала взглядом то самое место. Небольшая кучка свежей земли — единственный знак того, что было сделано. Лето приближалось к пику, и, хотя прошло всего десять дней, лесной воздух пропитался новыми, густыми, живыми запахами. Она представила закопанную в землю голову Кэндзи, гниющую, смешивающуюся с землей, ставшую пищей для червей и насекомых. Думать об этом было неприятно, но сознание того, что она отдала голову подземным тварям, утешало.

Даже просеиваясь через густую листву, солнечный свет все равно резал усталые глаза. Заслонившись от него ладонью, Масако долго смотрела на кучку свежей земли и вспоминала тот день.

________

Она помнила, как в поисках места для головы приехала в лес. Голова лежала в двойном пакете, но была такая тяжелая, что Масако боялась, как бы мешок не порвался в самый неподходящий момент. Она шла между деревьями, неся в одной руке лопату, в другой пакет, и несколько раз останавливалась, чтобы вытереть мокрое от пота лицо и сменить руку. Ей все время казалось, что челюсть Кэндзи то тыкается в голень, то ударяется о колено, и при каждом прикосновении, реальном или воображаемом, по коже пробегали мурашки. Даже сейчас, по прошествии десяти дней, ее бросило в дрожь от одного только воспоминания.

Как-то она видела фильм под названием «Принесите мне голову Альфредо Гарсии», в котором герой ехал через Мексику с отрубленной головой, стараясь уберечь ее от губительной жары. Лицо актера и сейчас встало перед ней, искаженное злостью и отчаянием, и Масако подумала, что сама выглядела примерно так же, когда закапывала злосчастную голову. По крайней мере, злость она чувствовала точно. Она не знала, на кого или что злилась, — может быть, на себя, за то что осталась абсолютно одна, без надежды на чью-либо помощь, за то, что вообще влезла в эту заварушку, — но относительно самого чувства сомнений не было. И тем не менее сейчас Масако понимала — злость была необходима, злость принесла облегчение и освобождение, в то утро в ней что-то изменилось.

Выйдя из леса в этот, второй раз, она села в машину и закурила. Других поездок сюда уже не будет. Масако решительно раздавила недокуренную сигарету, помахала рукой и повернула ключ зажигания.

Приехав домой, Масако обнаружила, что Йосики и Нобуки уже ушли на работу. Грязная посуда — завтракали они, конечно, каждый сам по себе — так и осталась на обеденном столе. Она не стала ее мыть, а просто перегрузила все в раковину и, вернувшись в гостиную, остановилась в задумчивости посреди комнаты. Что дальше? Лечь спать?

Делать было нечего, думать не о чем, заботиться не о ком, и Масако хотела только одного: упасть на кровать, вытянуться и дать отдых усталому телу. Интересно, чем сейчас занимается Кадзуо? Может быть, лежит в своей полутемной комнатушке, не находя сна, беспокойно ворочаясь с боку на бок. А может, все кружит и кружит вокруг серых стен автомобильного цеха. Представив эту картину, она впервые за все время почувствовала симпатию к человеку, разделяющему с ней ощущение одиночества и оторванности от мира. Пожалуй, пусть оставит тот ключ себе.

Зазвонил телефон. Кому это вздумалось звонить в… в восемь часов утра? Стараясь не обращать внимания на раздражающие сигналы, она закурила, но телефон не утихал.

— Масако?

Голос в трубке принадлежал Яои.

— О, привет. Что случилось?

— Я уже пыталась дозвониться раньше, но тебя не было.

— Только что вернулась. Были кое-какие дела по дороге.

Масако решила не говорить, куда ездила. В конце концов, это никого не касается.

Впрочем, Яои и не стала расспрашивать.

— Ты уже заглянула в утреннюю газету?

Голос ее звучал почти весело.

— Нет, еще не успела. — Она обернулась — газета лежала на столе. Наверное, ее оставил там Йосики.

— Советую посмотреть, — продолжала Яои. — Найдешь кое-что интересное. Я бы сказала, приятный сюрприз.

— Что там?

— Посмотри. Прямо сейчас. Я подожду.

Чему она так радуется? Масако положила трубку на стол и подняла газету. Сюрприз, о котором говорила Яои, оказался на третьей странице. Набранный крупным шрифтом заголовок гласил: «В деле о расчлененном теле из парка Коганеи появился подозреваемый». Пробежав заметку глазами, Масако узнала о задержании некоего владельца ночного клуба, который часто посещал Кэндзи Ямамото. Мужчину арестовали по другому обвинению, но в ходе следствия вскрылись обстоятельства, давшие полиции основания связать его с убийством. Она нервно поежилась — уж больно хорошо все складывалось.

— Прочитала.

— Нам крупно везет, верно? А ты что думаешь?

— Думаю, что радоваться слишком рано, — осторожно ответила Масако, все еще держа газету перед глазами.

— Кто бы мог представить, что все получится так удачно! В газете написано, что они подрались в тот вечер, но я это уже знала.

Судя по тому, что Яои говорила громко и свободно, она была одна.

— Откуда? Как ты узнала, что они подрались?

— Он пришел домой в грязной, разорванной рубашке и с разбитой губой. Я еще тогда подумала, что ему крепко досталось, но не знала от кого.

— Не знаю, я ничего такого не заметила, — пробормотала Масако и вдруг поймала себя на том, что Яои говорит о живом человеке, а она — о трупе.

Впрочем, подруга все равно ее не слушала.

— Интересно, какое наказание его ждет? Хорошо бы смертная казнь, — почти мечтательно проговорила она.

— Я бы на это не рассчитывала, — холодно сказала Масако. — Более вероятно, что его отпустят из-за отсутствия доказательств.

— Жаль, — пробормотала Яои.

— Не говори так!

— Но у него был еще один клуб, где работала та шлюха, за которой таскался Кэндзи. Это там он спускал наши деньги!

— Что еще не делает его убийцей, не так ли? — возразила Масако.

— Я и не говорю, что он убийца, — горячо запротестовала Яои. — Но и невиновным его трудно назвать.

— Может быть, тебе стоит подумать, почему твой муж влюбился в другую женщину, — небрежно заметила Масако, гася сигарету.

Реплика слетела с губ сама собой, и она, в общем-то, не ждала ответа, однако Яои ответила.

— Я уже думала. — Теперь ее голос был тих и почти бесстрастен. — Потому что он устал от меня. Я ему наскучила, потеряла привлекательность.

— Ты действительно так считаешь?

Масако вдруг подумала, что было бы любопытно задать тот же вопрос Кэндзи и послушать его ответ. Ей хотелось бы узнать, почему людей тянет друг к другу. Да только есть ли такая причина…

— Иногда кажется, что он как будто искал возможности отомстить мне.

— Отомстить тебе? За что? Ты же всегда была образцовой женой.

Последовала пауза.

— Может быть, именно поэтому, — сказала наконец Яои. — Именно потому он меня и ненавидел.

— Почему?

— Наверное, потому, что женщина начинает надоедать мужчине, когда становится примерной женой.

— Но почему? — задумчиво повторила Масако.

— Откуда мне знать, — почти со злостью ответила Яои. — Спроси об этом Кэндзи.

— Пожалуй, ты права, — пробормотала Масако, удивленная резким тоном подруги.

— И вообще, что с тобой сегодня? Я тебя просто не узнаю.

— Ничего, просто устала.

— Конечно, — тут же ухватилась за поданную мысль Яои. — Конечно, ты устала. Я уже стала забывать, как себя чувствуешь после ночной смены. Извини. Как дела у остальных? Что у Йоси?

— Ее не было вчера на работе. И Кунико тоже. Похоже, мы все дошли до предела.

— До какого предела? — Масако промолчала. — Извини. Это ведь все из-за меня, верно? И если… О, подожди! Я же собиралась сказать, что скоро получу деньги по страховке Кэндзи и тогда смогу расплатиться со всеми.

— Сколько ты собираешься заплатить?

Вопрос вырвался сам по себе, неожиданно для нее самой.

— По миллиону каждой. Как по-твоему, этого достаточно?

— Вполне. Даже слишком. Кунико и Йоси хватит по пятьсот тысяч. Кунико на твоем месте я бы вообще ничего не дала.

— Нет, что ты! Они же с ума сойдут от злости. Тем более что я получу целых пятьдесят миллионов.

— Советую о страховке вообще не распространяться. Просто отдай им деньги и забудь. Но… не могла бы ты дать два миллиона мне?

— Конечно… — немного удивленно сказала Яои, не забывшая, что подруга еще совсем недавно полностью отказывалась от денег. — Но почему ты передумала? Что-то случилось?

— Решила, что деньги в любом случае не помешают. Я была бы тебе очень признательна.

— Конечно, — повторила Яои. — Никаких проблем. Я стольким тебе обязана.

— Спасибо.

Масако положила трубку. Разговор с Яои помог, настроение улучшилось. Может быть, все не так уж плохо и им удастся довести дело до благополучного завершения. У полиции есть подозреваемый, хотя многое еще остается неясным. Впрочем, даже если у них нет против него никаких улик, в тюрьме его какое-то время еще продержат. Она облегченно вздохнула и отправилась спать.

8

Его выпустили только в августе, после того как прошли тайфуны и летний зной сменили осенние ветры. Медленно поднимаясь по лестнице, Сатакэ остановился на лестничной площадке, усеянной афишками с рекламой массажных салонов и агентств эскорт-услуг. Он наклонился, собрал яркие бумажки и засунул их в карман черного пиджака. Вот он, признак небрежения и запущенности, немыслимый в те недавние времена, когда оба его клуба каждый вечер привлекали десятки посетителей. Теперь процветающие заведения были закрыты и все в здании быстро теряло прежний блеск, приходило в упадок и катилось под гору.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, он поднял голову и оглянулся. Из-за открытой двери расположенного на втором этаже бара за ним наблюдал встревоженный хозяин. Сатакэ знал, что этот человек свидетельствовал против него, рассказав полицейским о его драке с Ямамото. Выпрямившись, он сунул руки в карманы и тяжело посмотрел на обидчика. Стеклянная дверь тут же закрылась. Наверное, не ждал, что я так скоро вернусь, с усмешкой подумал Сатакэ и, проделав остаток пути, оказался перед табличкой с надписью «Мика». Рядом с ней висело скромное объявление «Закрыто на ремонт».

Его арестовали по обвинению в незаконном предпринимательстве — не было лицензии на открытие игорного заведения — и сводничестве. В конце концов второе обвинение отпало, а поскольку никаких убедительных улик, связывающих Сатакэ с убийством Кэндзи Ямамото, полиция найти не смогла, им ничего не оставалось, как выпустить его на свободу. Зная, чем все могло закончиться, он считал, что легко отделался, но при этом заплатил слишком высокую цену. Его маленькое царство, все, что он, начав с нуля, создавал упорным трудом в течение десяти лет, лежало теперь в руинах, а еще хуже было то, что страшное прошлое вышло наружу, став всеобщим достоянием и лишив его поддержки и доверия. В таких обстоятельствах о возвращении к прежней жизни не приходилось и мечтать.

Стараясь не падать духом, Сатакэ поднялся на третий этаж, где у него была назначена встреча с Кунимацу, бывшим управляющим «Площадки». Помещение, еще недавно составлявшее его гордость и приносившее немалую прибыль, перешло в чужие руки, и хотя установленные им массивные дорогие двери все еще были на месте, старая вывеска исчезла вместе с казино. Теперь здесь размещался клуб любителей маджонга, на что красноречиво указывала и новая вывеска — «Восточный ветер».

Сатакэ осторожно открыл дверь и переступил порог. За одним из столиков для игры в маджонг одиноко сидел Кунимацу.

— Сатакэ-сан.

Он улыбнулся и поднялся навстречу бывшему боссу.

— Давно не виделись, — сказал Сатакэ, уже заметивший, что его бывший управляющий заметно похудел, а под глазами появились темные круги. Впрочем, возможно, так только казалось из-за освещения.

— Боюсь, вам было не до веселья.

— Вернулся к прежнему занятию? — спросил Сатакэ, вспомнив, что познакомился с ним в одном из клубов маджонга в Гиндзе.

В то время Кунимацу, еще молодой двадцатилетний парень, присматривал за порядком в заведении и выполнял разные поручения хозяина. Сатакэ обратил на него внимание потому, что, садясь к столику, довольно заурядный на вид юнец внезапно превращался в опытного, не по годам мудрого игрока. Под впечатлением деловых качеств, исполнительности и глубокого знания дела Сатакэ и пригласил его на место управляющего в только что открытое им казино.

— Игра не отпускает, — ответил Кунимацу, натренированными движениями протирая тальком поверхность стола. — Только ведь теперь детишки учатся этому в Интернете. — Сатакэ осмотрелся. В зале стояло шесть столов, но за исключением того, за которым работал Кунимацу, все они были покрыты белыми скатертями, что вызывало ассоциацию с похоронами. — Впрочем, долго я здесь, похоже, не задержусь.

Он рассмеялся, закрывая крышкой баночку с тальком, и вокруг глаз отчетливо проступили мелкие морщинки.

— Что ты имеешь в виду?

— Заведение уже закрывается. Здесь будет караоке-бар.

— Наверное, это теперь единственное, на чем можно делать деньги.

В «Мика» тоже была система караоке, но самому Сатакэ никогда не нравились такого рода развлечения, а потому игрушка по большей части простаивала без дела.

— И так повсюду, — добавил Кунимацу. — Тяжелые времена.

— Мы и на баккара неплохо зарабатывали.

Кунимацу кивнул, и на его губах ненадолго появилась грустная улыбка.

— А вы похудели, — заметил он, осторожно всматриваясь в лицо бывшего босса.

Как и все, кто работал в «Мика» и «Площадке», Кунимацу знал, что когда-то Сатакэ убил женщину, что он имеет какое-то отношение к убийству Ямамото. Мир изменился, в нем подули холодные ветры. Кредиторы требовали возврата долгов, возникли проблемы с открытием нового бизнеса, ему отказывали в аренде помещений, с ним не хотели иметь дел. Так почему же Кунимацу должен быть не таким, как все? Сатакэ почувствовал, что закипает от ярости при одной только мысли о том, что ему уже никто никогда не поверит, но когда заговорил, голос его прозвучал размеренно и спокойно.

— Ты так думаешь? Там не очень-то спалось.

Это было правдой — за месяц он так ни разу толком и не выспался.

— Могу себе представить. Тюрьма не курорт.

Кунимацу отпустили после нескольких допросов, но потом вызывали еще не раз в связи с убийством, так что он понимал, каково пришлось Сатакэ.

— Извини, что втянул тебя в это.

— Обо мне не беспокойтесь. Прошел ускоренный курс знакомства с судебной системой, хотя, полагаю, я уже немного староват для учебы.

Разговаривая, Кунимацу складывал и раскладывал дощечки, делая это с такой ловкостью и удовольствием, что Сатакэ невольно залюбовался. Он достал сигарету, неспешно закурил и глубоко затянулся, наслаждаясь вкусом и запахом табака после месячного воздержания.

— Должен признаться, — сказал Кунимацу, бросая осторожный взгляд на замолчавшего посетителя, — никак не ожидал, что Ямамото закончит таким образом.

— Ничего удивительного. Так обычно и кончают те, кто любит совать нос в чужие дела.

— Помните, вы сказали «акула утонула».

Кунимацу снова рассмеялся.

— И оказался прав.

— Насчет Ямамото?

— Нет, — усмехнулся Сатакэ, — насчет себя.

Кунимацу кивнул, оставив свое мнение при себе. Возможно, он тоже считал, что Сатакэ расправился с Ямамото, а если не убежал, не спрятался, то лишь потому, что в отличие от хостесс бежать ему было просто некуда.

— Жаль, «Мика» закрылся. В Кабуки-Тё не было другого клуба, который зарабатывал бы такие деньги.

— Теперь с этим уже ничего не поделаешь.

Попав за решетку, Сатакэ приказал управляющей отправить всех в «летний отпуск», но почти все его служащие были китайцами и китаянками, находящимися в Японии по студенческой визе, и они, разумеется, предпочли разойтись по другим заведениям, чтобы не впутаться ни в какую темную историю. Первой ушла Рэйка, имевшая, по слухам, связи с китайскими бандами. Она вернулась домой на Тайвань, решив переждать там смутные времена. Цзинь вроде бы перебрался в другой клуб, но куда именно, Сатакэ не знал. Что касается Анны, за которой охотились менеджеры многих конкурирующих клубов, то у нее проблем с поиском работы, должно быть, не возникло. Остальные девушки либо уехали в Китай, если у них имелись проблемы с визой, либо устроились в других заведениях. А чего еще ждать от людей в таком месте, как Кабуки-Тё? Когда бизнес процветал, они все крутились поблизости, слетались, как мошки к свече, но при малейшем намеке на неприятности исчезли без следа. К тому же, как предполагал Сатакэ, известие о его прошлом только добавило им прыти.

— Будете открываться? — спросил Кунимацу, не поднимая глаз от стола. Сатакэ посмотрел в потолок. Выбранные им лично люстры остались на месте, но сейчас они были погашены. — В ваши планы входит что-то вроде «Новой Мика»?

— Нет, я уже все решил. Продаю клуб. Со всем содержимым.

Кунимацу удивленно вскинул голову.

— Вот как? Жаль. Могу спросить почему?

— Есть кое-какие дела.

— Какие? — Кунимацу отряхнул белый порошок с длинных пальцев. — В любом случае я готов помочь.

Сатакэ не ответил и, откинувшись на спинку стула, начал медленно потирать шею. Бессонные ночи в тюрьме не прошли бесследно, у него случались судороги, и он боялся, что если оставит их без внимания, то получит что-нибудь неприятное, вроде мигрени.

— Так какие дела? — нетерпеливо повторил Кунимацу.

— Хочу выяснить, кто убил Ямамото.

— Забавно, — рассмеялся Кунимацу, решив, что босс просто шутит. — Хотите поиграть в детектива?

— Я серьезно.

Сатакэ все еще растирал шею.

— И что вы собираетесь делать, если найдете убийцу?

— Решу, когда придет время, — пробормотал Сатакэ. План уже сложился, но он решил держать его при себе. — Когда придет время.

— Взяли кого-то на заметку?

— В данный момент делаю ставку на жену.

— На жену? — удивился бывший управляющий и с тревогой посмотрел на бывшего босса.

— Да, только не говори никому.

— Конечно.

Кунимацу поспешно отвел глаза, словно только что заглянул в черное сердце Сатакэ.

Покинув клуб, Сатакэ вышел на главную улицу. Последние летние дни выдались особенно жаркими, но по ночам становилось холодно, и ему были приятны происходящие в природе перемены. Оглядевшись, он повернул к расположенному неподалеку новому зданию из стекла и бетона, в котором, если верить украшающим фасад пестрым вывескам, разместились несколько мелких клубов. Отыскав на справочном табло в фойе бар под названием «Мато», Сатакэ нажал кнопку вызова лифта. Черные двери еще не успели раскрыться, а навстречу посетителю уже спешил одетый во все черное менеджер.

— Добрый вечер, — бодро сказал он, но, подойдя ближе, остановился как вкопанный.

Это был Цзинь.

— Вижу, ты не потерялся, — сказал Сатакэ.

Китаец уважительно улыбнулся, хотя выражение его лица никак не соответствовало улыбке.

— Сатакэ-сан, приятно вас видеть. Вы здесь как гость?

— А как еще?

Он горько усмехнулся.

— Кого вам прислать? Уже решили?

— Слышал, Анна тоже здесь.

Цзинь оглянулся, и Сатакэ проследил за его взглядом. Заведение значительно уступало «Мика» по размерам, но китайский декор и мебель из розового дерева свидетельствовали о вкусе дизайнера.

— Я ее позову. Но она сменила имя.

— На какое же?

— Теперь ее зовут Мейран.

На вкус Сатакэ имя звучало заурядно и совершенно невыразительно. Отвечающая за девушек японка в кимоно, знавшая Сатакэ, встретила его с удивлением и даже испугом.

— Сатакэ-сан, как приятно видеть вас у нас. Все в порядке?

— Можно и так сказать.

— Насколько мне известно, Рэйка-сан еще на Тайване.

— Возможно. От нее вестей пока нет.

— Боюсь, если она вернется, могут быть неприятности. Женщина, вероятно, имела в виду его предполагаемые

связи с китайской мафией. Сатакэ решил оставить предупреждение без внимания.

— Не знаю.

— Мне очень жаль.

Она беспокойно посмотрела на него, как будто сказала что-то обидное. Сатакэ рассеянно улыбнулся. Постоянные подозрения, выражаемые неясными полунамеками, уже начали его раздражать. В задней части клуба сидела, повернувшись к нему спиной, стройная молодая женщина, которая могла быть Анной.

Столик, за который посадил гостя Цзинь, стоял в середине зала, хотя, как заметил Сатакэ, свободных мест хватало и за другими, расположенными в более укромных уголках. Посетители по очереди подходили к микрофону, и после каждого выступления хостессы начинали машинально аплодировать, напоминая группу дрессированных животных в цирке. Морщась от шума, Сатакэ опустился на диван. К нему тут же подошла девушка, единственным достоинством которой была ее молодость. Прилепив к лицу искусственную улыбку, она защебетала на ломаном японском. Сатакэ молчал, неспешно потягивая холодный черный чай.

— Когда освободится Анна… то есть Мейран? — спросил он наконец.

Девушка моментально замолчала, резко поднялась и перешла к другому столику. После этого его никто не беспокоил, и Сатакэ сидел один, с удовольствием впитывая комфорт привычного окружения. Он даже уснул — всего на несколько минут, показавшихся ему часами. Конечно, рассчитывать на настоящий покой и отдых в таком шумном месте не приходилось, но обстановка все же позволяла расслабиться, забыть об оставленных за дверью проблемах.

Обоняние уловило знакомый аромат. Сатакэ открыл глаза и увидел сидящую напротив Анну. Брючный костюм из белого шелка подчеркивал глубину загара.

— Добрый вечер, Сатакэ-сан, — сказала она.

Раньше он был для нее «милым».

— Как ты?

— У меня все хорошо, спасибо.

Анна улыбнулась, но Сатакэ уже почувствовал — между ними встала стена.

— Хорошо загорела.

— Каждый день ходила в бассейн.

Она замолчала, наверное вспомнив, что все это началось как раз в тот день, когда они пошли туда вместе. Почти автоматически Анна смешала два напитка. Его даже не спросили — бутылку скотча принесли молча, зная вкусы гостя. Девушка поставила перед ним стакан, хотя и знала, что пить Сатакэ не станет.

— Как с тобой здесь обращаются? — глядя ей в глаза, спросил он.

— Неплохо. На прошлой неделе я была первой девушкой — приходили завсегдатаи «Мика».

— Рад слышать.

— И я переехала.

— Куда?

— В Икэбукуро.

Она не назвала адрес, и между ними повисло неловкое молчание.

— Почему ты убил ту женщину? — спросила вдруг Анна.

Застигнутый врасплох, он недоуменно уставился в сияющие глаза.

— Я и сам не знаю.

— Ты ее ненавидел?

— Нет, дело не в этом.

Вообще-то та женщина была умна и умела производить впечатление. Но как объяснить столь юному созданию, как Анна, что ненависть — это чувство, возникающее обычно из желания быть принятым и понятым другим человеком, а тот случай был совсем особый. Нет, она все равно ничего не поймет, так что лучше и не стараться.

— Сколько ей было лет? — спросила Анна.

— Точно не знаю. Тридцать с лишним, примерно так.

— А как ее звали?

— Уже не помню.

Сатакэ, конечно, слышал ее имя — оно часто звучало на заседаниях суда, но было настолько простым, что давно выскользнуло из памяти. Ему не требовался такой бессмысленный символ, как имя, когда ее лицо и голос навечно отпечатались в его душе.

— Разве она тебе не нравилась? Ты был ее любовником?

— Нет, в тот вечер мы встретились в первый раз.

— Но тогда как же ты мог убить ее? Да еще так жестоко? — не отставала Анна. — Рэйка-сан рассказала, как все было, как ты мучил ее. Если ты ее не любил и не ненавидел, то почему поступил с ней так?

Сидевшие за соседними столиками стали поворачиваться в их сторону, но, увидев Сатакэ, поспешно отводили глаза, то ли напуганные, то ли смущенные тем, что слышали.

— Не знаю, — пробормотал он. — Я действительно не знаю.

— Ты всегда был таким милым со мной. И что, Анна должна была занять ее место?

— Нет.

— Но, милый, разве так бывает? Нельзя же быть и таким, и другим. Один убил ту женщину, другой был добр и мил со мной. — Волнуясь, Анна по привычке назвала его «милым». Сатакэ собрался было ответить и даже открыл рот, но она опередила: — Я была для тебя чем-то вроде домашнего любимца, вещью, игрушкой. Ты нянчился со мной, обучал меня, как какого-нибудь пуделя, но только для того, чтобы продать получше. Ты ведь от этого получаешь удовольствие? Тебя это заводит? Ты просто хотел превратить меня в свой лучший продукт, да? Если бы я не ушла, ты и меня убил бы, как ту женщину?

— Конечно нет. — Сатакэ достал вторую сигарету и прикурил сам — раньше Анна никогда бы не позволила ему сделать это. — Ты красивая. Она была…

Он не нашел подходящего слова и замолчал. Некоторое время Анна смотрела на него, ожидая продолжения, но его не последовало.

— Ты говоришь, что я красивая, но это и все. Ты видишь во мне только красоту. Когда мне в первый раз рассказали о том, что ты сделал с ней, я пожалела ее. А потом мне стало грустно. И знаешь почему? Потому что ты не испытываешь ко мне даже ненависти. Если бы ты сделал со мной что-то подобное, я по крайней мере знала бы, что небезразлична тебе, что ты что-то чувствуешь. Но этого нет. Ты не способен чувствовать. Если бы… я, наверное, даже согласилась бы умереть. После того как ты убил ее, в тебе ничего не осталось. Для меня ничего не осталось. Все, что ты мог, это сделать меня красивой. Но красота — это так скучно. Вот почему Анна несчастна. Вот почему Анне грустно. Ты понимаешь это, милый?

Пока она говорила, в глазах постепенно набухали слезы, а когда замолчала, они побежали по ее щекам, по ее милому носику и стали падать на стол. Теперь уже почти все, кто находился в зале, смотрели на них. На лице японки в кимоно застыло обеспокоенное выражение.

— Не буду тебе больше надоедать, — сказал Сатакэ. — Возвращайся к своим обязанностям и забудь обо мне.

Анна молчала. Он поднялся и расплатился по счету. Цзинь с вежливой улыбкой проводил гостя до двери, но больше никто к нему не подошел. Что ж, так и должно быть, подумал Сатакэ. Этот мир перестал быть его миром.

В тот день, когда полиция пришла в клуб, Сатакэ уже после первого допроса понял: убитая женщина не отпустила, она все еще держит его, несмотря на то, что с тех пор минуло семнадцать лет. И вот теперь воспоминания, которые он так тщательно держал под замком, вырвались наружу, и он беззащитен перед ними, как беззащитен перед гурманом прячущийся в треснувшем панцире лобстер.

Он давно не был дома, если быть точным, почти четыре недели. За дверью его приветствовал тяжелый запах слишком долго остававшейся запертой квартиры. Из комнаты доносились приглушенные голоса, и Сатакэ, быстро сбросив обувь в прихожей, поспешил туда. В темноте мигал свет — телевизор еще работал. В тот злосчастный жаркий день, торопясь на встречу с Анной, он, очевидно, забыл его выключить, а те, кто приходил потом обыскивать квартиру, тоже не потрудились нажать кнопку. Горько усмехнувшись, Сатакэ сел на пол перед мерцающим экраном.

Лето заканчивалось, и звон у него в голове постепенно слабел. Сатакэ поднялся и подошел к окну. Снизу, с Яматэ-авеню, поднимался шум и запах отработанного бензина, но вместе с ними через окно вливалась, вытесняя затхлый воздух, приятная вечерняя прохлада. На фоне черного неба четко выделялись освещенные прямоугольники небоскребов. Вдыхая смешанную с пылью прохладу, он говорил себе, что теперь все будет хорошо. Сделать осталось совсем немного.

Сатакэ открыл дверь кладовой, куда складывал старые газеты. Бумага отсырела и начала желтеть, но он все же начал перелистывать слипшиеся страницы, отыскивая статьи, посвященные убийству в парке Коганеи. Наткнувшись на что-то, Сатакэ клал газету на пол и выписывал заинтересовавшую его информацию в блокнот. Закончив с этой работой, он сел на пол и перечитал сделанные заметки.

Потом поднялся и выключил телевизор. Пора идти. Держаться не за что, как и нечего терять. Он пересек глубокую реку, и мост за ним рухнул. Пути назад нет. Сатакэ охватило возбуждение, подобного которому он не испытывал с тех пор, как давно, лет двадцать тому назад, был мальчиком на побегушках у главаря банды. Блуждать бесцельно по мрачным улицам ночного города и знать, что возвращаться некуда, — в этом было что-то странно знакомое.

Он улыбнулся про себя, подумав, что и то и другое чувство обещают освобождение.

Новая работа

1

Дошла до точки. Докатилась. Кунико перевернула квартиру, обшарила все уголки, заглянула во все ящики, проверила все карманы — ничего, кроме жалкой мелочи и нескольких бумажек по тысяче йен в сумочке. Она уставилась на небольшой настенный календарь, но чем дольше смотрела на него, тем яснее сознавала неизбежность приближающейся встречи с Дзюмондзи. Масако устроила настоящий спектакль, когда уверяла его, что все будет в порядке, что они расплатятся с ним в срок, даже если придется сделать еще один заем, но время шло, а о проблемах Кунико не вспоминал никто, кроме ее самой. Даже Яои, похоже, забыла, что обещала расплатиться с подругой. По крайней мере пока Кунико не получила от нее ни йены.

Эти двое втянули ее в жуткое преступление, сделали своей сообщницей, а потом попросту бросили, как рыбку на берегу. В порыве ярости она смахнула лежавшие на столике глянцевые журналы мод. Потом, успокоившись, села, подтянула ногой ближайший, перевернула страницу и на несколько мгновений унеслась в сказочный мир, который обещали красочные рекламные картинки ее любимых фирм: «Шанель», «Гуччи», «Прада»… туфельки, сумочки, новые модели осеннего сезона…

Журналы были из мусорного бака, на них остались жирные пятна, но Кунико не трогали такие мелочи — ведь они достались бесплатно. Сроки ее собственной подписки давно истекли, так что в почтовом ящике было пусто, и она почти никуда не ездила, потому что не могла позволить себе заправить бак. Когда из всех развлечений человеку доступны только мыльные оперы да ток-шоу, он уже не воротит нос от выброшенных журналов. А ее финансовое положение в последнее время приблизилось к критическому — во-первых, из-за исчезнувшего бесследно Тэцуи, а во-вторых, потому что в августе она пропустила несколько ночных смен и в результате получила значительно меньше, чем обычно. Неудивительно, что деньги в конце концов кончились, а сбережений у нее не было уже давно. Нуждаться в самом необходимом, отказывать себе во всем — к такой жизни Кунико не привыкла, это просто было не в ее стиле, и чем сильнее затягивалась петля бедности, тем громче ей хотелось кричать от безысходности.

Она снова просмотрела раздел объявлений в надежде найти подходящую дневную работу, хотя и знала, что нигде ей не заплатят столько, чтобы рассчитаться по кредиту. Может быть, если согласиться на что-то сомнительное, что-то отдающее душком неприличия… Но нет, с ее внешностью на такое надеяться не приходилось, а потому она даже и не стала пробовать. В итоге не оставалось ничего другого, как продолжать работать в цехе, где, по крайней мере, платили более-менее прилично. В ней постоянно существовали, непрерывно сражаясь друг с другом, два неослабевающих импульса: желание быть богатой, модно одеваться и вести праздный образ жизни и комплекс неполноценности, сознание собственной ущербности, проявлявшееся порой столь сильно, что хотелось спрятаться в темноте от чужих оценивающих взглядов, свернуться комочком, сделаться невидимой.

Может быть, стоит объявить себя банкротом? Кунико попыталась представить возможные минусы такого решения, главный из который заключался в том, что ее могли навсегда лишить возможности пользоваться драгоценными кредитными карточками. Можно было бы, конечно, попытаться жить по средствам, но она никогда бы не согласилась на такую жизнь — уж лучше умереть!

Перебрав таким образом все возможные варианты, она вернулась к тому единственному, на который возлагала все надежды: обещанию Яои. Зачем биться головой о стену, когда впереди маячит перспектива сорвать солидный куш?

Решив не откладывать дело в долгий ящик, Кунико набрала номер. Она уже давно хотела позвонить Яои, но до сих пор сдерживалась, боясь, что полиция каким-то образом может прослушать их разговор. Теперь нужда победила страх.

— Это я, Кунико.

— О, — пробормотала Яои.

Похоже, звонок ее не обрадовал, но Кунико не собиралась останавливаться из-за таких мелочей.

— В газетах пишут, что с тебя сняты все подозрения.

— Подозрения? В чем? — растерянно спросила Яои.

Притворяется, что ничего не случилось, со злостью подумала Кунико. До нее доносился какой-то шум и детские голоса. Что-то уж больно они веселы, решила Кунико. Как будто все в порядке, как будто их папочка жив и здоров. Теперь ее раздражение перекинулось и на мальчиков. Им всем хорошо, а о ней никто и не думает.

— Не изображай из себя дурочку. Ты все прекрасно понимаешь. В газетах сообщают, что полиция арестовала владельца казино.

— А, ты об этом. Да, они, кажется, действительно кого-то арестовали.

— Кажется? Тебе чертовски крупно повезло. Уж и не знаю, чем ты заслужила такую удачу.

— Ну, ты ведь тоже была не на высоте, верно? Может, и не стоило бы говорить, но, если бы ты не оставила мешки в парке, его до сих пор бы так и не нашли. Масако ужасно на тебя злилась.

И эта туда! Ну и ну! Тот факт, что Яои, всегда такая тихая и послушная, осмелилась напомнить ей о совершенной ошибке, моментально довел Кунико до кипения.

— Ты… — злобно прошипела она. — Тебе хорошо говорить. Только не забывай, что не я его убила.

— Что тебе нужно? — Голос Яои звучал приглушенно, наверное она прикрыла трубку ладонью. — Чего ты хочешь? Что-то случилось?

— Да, случилось! Я на мели! У меня нет денег! Ты обещала заплатить, но время идет, а я так ничего и не получила. Можешь хотя бы назвать примерную дату?

— Ах, да. Извини, что так вышло. Но ничего определенного сказать не могу. Скорее всего, в сентябре, если ты, конечно, согласна ждать так долго.

— В сентябре? — Кунико едва не поперхнулась от возмущения. — Если не ошибаюсь, ты собиралась попросить денег у родителей. Так почему бы не объяснить, что они нужны тебе прямо сейчас?

— Ну, наверное, можно, — неуверенно протянула Яои. — Даже не знаю…

— Ты действительно собираешься дать мне пятьсот тысяч? Я могу на них рассчитывать?

— Конечно можешь. Заплачу, как и обещала.

— Хорошо. — Кунико облегченно вздохнула — по крайней мере в одном вопросе удалось добиться некоторой ясности. — Но сейчас я в очень стесненном положении. Ты могла бы одолжить мне хотя бы пятьдесят тысяч?

— Извини, но придется еще немного подождать…

— Меня это не устраивает. Попробуй найти какой-нибудь выход. Ты же получишь страховку или компенсацию?

— Нет-нет, о чем ты? — заволновалась Яои. — У него не было никакой страховки.

— Тогда мы с тобой в одной лодке: без мужей, без денег, но со счетами, по которым надо как-то платить. И как ты думаешь жить дальше?

— Сказать по правде, я об этом еще как-то не думала. Пока никаких перемен не планирую, останусь на работе, а потом будет видно. Мама тоже так считает.

Столь пространный ответ на чисто риторический вопрос всколыхнул уже улегшееся было раздражение.

— А что твои родители? Они-то помогут любимой дочери?

— Да, конечно, в этом я и не сомневаюсь. Но многого от них ждать не приходится.

— Хм, я надеялась услышать от тебя кое-что другое. По крайней мере, Масако обещала, что все будет не так.

— Извини, — прошептала Яои. — Мне очень жаль, но по-другому не получается.

— Знаешь, я ведь прошу не так уж и много. Твой отец еще работает — трудно представить, что у него совсем нет никаких сбережений.

Загнанная в угол отчаянием, сознавая, что надеяться больше не на что, она просила, умоляла, требовала, но Яои лишь повторяла, что денег нет, что нужно подождать, и в конце концов Кунико поняла, что впустую тратит деньги, и швырнула трубку на рычаг.

Следующей на очереди была Масако. Встречаясь на фабрике едва ли не каждый вечер, они практически не разговаривали. Узнав, что Масако и Дзюмондзи были в прошлом знакомы, Кунико стала относиться к подруге с еще большей настороженностью. При всех своих финансовых проблемах она по-прежнему отождествляла себя скорее с блестящим миром журналов мод, чем с полумраком грязных переулков, в котором обитали подобные Масако и Дзюмондзи.

Однако день платежа неумолимо приближался, и в такой ситуации не оставалось ничего другого, как идти на самые рискованные шаги. Кунико уже забыла, что именно из-за пренебрежения осторожностью и склонности к авантюрам оказалась замешанной в чужие проблемы. Она позвонила Масако.

На этот раз из трубки не доносилось никаких посторонних звуков, свидетельствовавших о чьем-либо присутствии. Интересно, подумала Кунико, что делает Масако, оставаясь одна в своем большом, чистом, аккуратном доме? Она вспомнила сцену в ванной и поежилась от пробежавшего по спине неприятного холодка. Как там сейчас? Удалось ли ей отмыть забрызганные кровью кафельные плитки? И что чувствует Масако, когда ложится в ванну, где еще недавно теснились набитые человеческим мясом мешки?

После таких картин Масако представлялась ей настоящим чудовищем.

— Это… Кунико… — запинаясь, сказала она.

— Ясно. Подошел срок платежа? — сразу, даже не поздоровавшись, перешла к делу Масако.

По крайней мере, она не стала притворяться.

— Да. И я не знаю, что делать.

— Тогда зачем звонишь? Я тоже не знаю. Решай свои проблемы сама.

— Но ты же сказала, что мы сможем взять кредит в другом месте, чтобы заплатить по текущему счету, — жалобно пробормотала Кунико, уже понимая, что приняла желаемое за действительное.

— Ну так иди и возьми! — отрезала Масако. — Дураков на свете много, так что ты без труда найдешь какого-нибудь остолопа, который согласится дать тебе денег. Расплатись с Дзюмондзи, а потом возьми другой кредит.

— Но это же ничего не решает. Получается просто бег по замкнутому кругу.

— А чем еще, по-твоему, ты занималась всю жизнь, как не бегала по кругу?

— Не разговаривай со мной так! Я только спрашиваю, что мне делать.

— Нет, тебе ведь не нужен никакой совет. Тебе нужны только деньги, и ничего больше.

Кунико даже вздрогнула — таким презрительным тоном с ней еще никто не разговаривал.

— Если уж на то пошло, то почему бы тебе не дать мне немного в долг? Я звонила Яои, но она ничего другого не предлагает, как только подождать.

— У меня нет лишних денег. Уверена, когда все уляжется, Яои расплатится, как и обещала. Наберись терпения и потерпи. Попробуй обойтись тем, что есть.

— Но как, если у меня ничего нет?

— Ты молода и здорова. Придумай что-нибудь.

Кунико бросила трубку. Ладно, придет день, и она еще посчитается с Масако, заставит ее пожалеть о сказанном. Другое дело, что в данный момент о мести можно было только мечтать. Ее переполняла злость.

Зазвонил интерком. Кунико вздрогнула, однако не двинулась с места. Хотелось свернуться в комочек, спрятаться, забиться в угол, пережить хотя бы этот проклятый день. Кунико закрыла уши и потрясла головой.

Звонок не умолкал. Кто там может быть? Еще один детектив? Или, что еще хуже, тот же самый, любопытный, сующий нос в чужие дела Имаи, уже приходивший к ней три недели назад. Ничего существенно важного она, кажется, ему не сказала, но ей очень не понравились его вопросы, его проницательный взгляд. Что, если у полиции появился свидетель, кто-то, кто видел возле парка Коганеи зеленый «фольксваген»? Что делать тогда? Нет, у нее просто нет сил разговаривать с ним сейчас. Уж лучше притвориться, что дома никого нет. Придя к такому решению, Кунико приглушила звук телевизора, но было уже поздно — в дверь постучали.

— Дзэноути-сан? Это Дзюмондзи из «Центра миллиона потребителей». Вы дома?

— Да, — пробормотала она в интерком. — Я знаю, знаю. Но ведь у меня еще есть в запасе несколько дней, разве не так?

— Конечно, срок еще не вышел. — Судя по тону, Дзюмондзи обрадовался, застав ее на месте. — Вообще-то я бы хотел поговорить с вами кое о чем другом.

— О чем?

— Уверен, вас это заинтересует. Не могли бы вы впустить меня на минутку?

Настороженность, как всегда, отступила перед любопытством, и Кунико открыла дверь. Сюрприз — гость держал в руке коробку с пирожными. Она подалась назад, вспомнив про свои толстые ноги, с трудом умещающиеся в короткие мятые шорты. Правда, и Дзюмондзи явился не в костюме — на нем были легкие хлопчатобумажные брюки, солнцезащитные очки и пестрая гавайская рубашка с райскими птичками на черном фоне.

— Извините, что побеспокоил, — сказал он, подавая ей коробку, — мне бы хотелось обсудить с вами кое-что.

Кунико еще колебалась, но его улыбка положила конец сомнениям.

— Входите.

Пока она в спешке собирала разбросанные по полу журналы, Дзюмондзи опустился на диван возле столика и с любопытством огляделся.

— Будете пирожные? — спросила Кунико, расставляя перед гостем блюдечки и раскладывая десертные вилки. В холодильнике нашлась и почти полная бутылка черного чая. — Если вы по поводу платежа, то уверяю вас, все в порядке. — Она знала, что лжет, и, чтобы не выдать себя, опустила глаза. — А деньги я переведу послезавтра. Это ведь еще не поздно?

— Вообще-то я пришел вовсе не из-за кредита, а совсем по другому поводу. — Он достал из кармана пачку сигарет и предложил хозяйке. В последнее время ей пришлось отказывать себе во многих удовольствиях, так что Кунико не стала отказываться и, торопливо закурив, с наслаждением затянулась. — Пожалуйста, оставьте сигареты себе, — великодушно предложил Дзюмондзи.

— Спасибо.

Она положила пачку на столик.

— Насколько я могу судить, положение у вас сейчас не из легких.

— Можно и так сказать, — со вздохом согласилась Кунико, которой уже изрядно надоело притворяться. — От мужа ничего не слышно, так что…

— Я подумал, что вам скоро на работу, вот и решил зайти пораньше. Хочу поговорить о женщине, согласившейся стать вашим поручителем… если не ошибаюсь, Ямамото-сан? — Кунико вздрогнула, едва не выронив сигарету, и с тревогой посмотрела на гостя. Дзюмондзи наблюдал за ней с добродушной улыбкой. — На следующее утро мне попалась газета, и я, признаться, был шокирован, когда понял, что она жена того несчастного, тело которого нашли в парке. С тех пор мне не дает покоя одна мысль: почему она согласилась выступить в качестве вашего поручителя в такой тяжелый для себя момент? — Гость говорил легко, без запинок, как будто заранее отрепетировал свою маленькую речь. — Вы можете удовлетворить мое любопытство?

— Почему согласилась? — Кунико пожала плечами. — Потому что мы подруги, вместе работаем.

— Хорошо, пусть так, но почему, в таком случае, вы не попросили о том же самом Масако-сан? Она более двадцати лет работала в кредитном союзе, и в такого рода делах для нее секретов нет.

— В кредитном союзе?

Так вот о чем умалчивала Масако. Что ж, такая работа как раз для нее. Кунико легко представила Масако за столом, перед компьютером в каком-нибудь никудышном банке.

— Итак, почему вы выбрали в качестве поручителя не Масако-сан, а Ямамото-сан? — повторил Дзюмондзи.

— А зачем вам это? — спросила Кунико.

Вполне естественный вопрос. Дзюмондзи рассмеялся и провел рукой по темно-каштановым волосам.

— Считайте, что мной движет самое обычное любопытство.

— Ну, все объясняется очень просто: Ямамото-сан — милая, приятная женщина. А Катори-сан не такая милая и приятная.

— И вы обратились к ней, несмотря на то что у нее только что пропал муж? Вас это не остановило?

— Я тогда и не знала, что он пропал. Попросила, и она согласилась.

— Удивительно, не так ли? Женщина соглашается разделить чужие проблемы, хотя у нее и своих выше головы. Вам так не кажется?

— Нет, не кажется. Я же сказала, что Ямамото-сан очень добрый, очень приятный человек.

— Ладно, пусть так. Но зачем тогда уже на следующий день Катори-сан пожелала забрать договор?

— Понятия не имею, — ответила Кунико.

Она уже успела сообразить, что гость явился к ней вовсе не из чистого любопытства, и, заподозрив неладное, начала паниковать.

— Может быть, дело в том, что Катори-сан, узнав об исчезновении мужа Ямамото-сан, решила удержать ее от опрометчивых шагов, — предположил Дзюмондзи.

— Нет, просто Масако считает меня идиоткой. Поэтому и вернулась за документом.

— Знаете, у нас что-то не складывается, — возразил гость и, закинув руки за голову, задумчиво посмотрел в потолок.

Игра в детектива явно доставляла ему удовольствие. Что до Кунико, то она, наслаждаясь обществом симпатичного мужчины, уже забыла обо всех недавних подозрениях.

— Я, пожалуй, съем пирожное.

— Да, конечно. Пожалуйста, угощайтесь. Они совсем свежие и самого лучшего качества. Полагаюсь на авторитетное мнение знакомой школьницы.

— Эта школьница, она ваша подружка? — лукаво глядя в карие глаза гостя, поинтересовалась Кунико.

— Нет-нет, что вы, — поспешил оправдаться Дзюмондзи, неумело пытаясь скрыть смущение.

— Держу пари, вы можете заполучить любую, даже самую молоденькую.

— Ну что вы, не преувеличивайте мои способности. — Кунико пожала плечами и занялась пирожным, очевидно отказавшись от попыток определить цель его визита. Дзюмондзи посмотрел на календарь с отмеченной на нем датой платежа. — Скажите, сколько вам еще осталось? — неожиданно спросил он.

— Платежей? Восемь, — грустно сказала Кунико и даже опустила вилочку.

— Восемь платежей. Это получается чуть больше четырехсот сорока тысяч йен. Знаете, что я сделаю? Я спишу вам долг, если вы обо всем мне расскажете.

— Спишете долг? — недоверчиво повторила она. — То есть как это?

— А вот так. Вам не придется больше ничего платить.

Секунду или две Кунико в изумлении смотрела на гостя, прокручивая в голове совершенно невероятное, необъяснимое предложение, и вышла из транса только тогда, когда заметила, что перепачкалась взбитыми сливками.

— И о чем я должна вам рассказать? — спросила Кунико, облизывая губы.

— О том, что вы сделали. Вы все.

— Но мы ничего не сделали.

Ей как-то удавалось удерживать вилку, но внутри она дрожала от возбуждения, а весы, на которых она взвешивала в жизни все, рассчитывая возможные прибыли и убытки, лихорадочно склонялись то в одну, то в другую сторону.

— Так уж и ничего? Неужели? Видите ли, я попросил своих людей навести справки, и они выяснили, что вы очень дружны, вы, Катори-сан, Ямамото-сан и еще одна женщина. Я полагаю, что вы, проникшись жалостью и сочувствием к госпоже Ямамото, решили помочь ей и…

— Помочь? В чем? Нет, мы ничего такого не делали.

Кунико так разволновалась, что даже отложила вилку. Вы сами сказали, что рассчитываете получить в ближайшее время большие деньги. — Он усмехнулся. — Признайтесь, вы надеетесь, что она вам заплатит?

— Заплатит за что?

— Не изображайте из себя дурочку. — Дзюмондзи, разумеется, не знал, что только что произнес те самые слова, которые сама Кунико недавно адресовала Яои. — Я имею в виду убийство Ямамото.

— Но я читала в газете, что полиция арестовала за убийство какого-то владельца казино.

— Действительно, в газетах именно так и пишут, только мне в это не верится. Похоже, дело обстояло иначе. Похоже на то…

— На что?

— На то, что кое-кто решил помочь подруге.

— Я ведь вам уже сказала — никто никому не помогал.

— Тогда почему госпожа Ямамото в такое тяжелое для себя время согласилась стать вашим поручителем? Мне трудно представить, что кто-то на ее месте захотел бы взваливать на себя чужие проблемы. Почему бы вам не рассказать мне обо всем и забыть о каких-то там платежах?

— Предположим, я вам расскажу. А что вы собираетесь делать потом?

Вопрос сорвался с языка сам собой, прежде чем Кунико успела закрыть рот, и в тот же миг в глазах Дзюмондзи блеснули огоньки.

— Ничего. Мне просто любопытно. Уверяю вас, у меня и в мыслях нет идти в полицию.

— А если я ничего вам не расскажу?

— Я и тогда ничего не стану делать. Но тогда вам придется так или иначе выплачивать всю сумму долга. Когда у нас следующий день? Послезавтра? Ну вот. Подумайте — восемь платежей по пятьдесят пять тысяч двести йен. Уверен, вы справитесь.

«В чем я уверена, — подумала, облизывая губы, Кунико, — так это в том, что у меня не наберется и пяти тысяч». Она еще раз облизала губы, но крема на них уже не осталось.

— Как вы можете гарантировать, что аннулируете кредит?

Дзюмондзи раскрыл лежащий у него на коленях «дипломат» и достал какие-то бумаги. Кунико узнала долговое обязательство.

— Я разорву его сразу же, как только вы обо всем мне расскажете. Разорву у вас на глазах.

Встроенные весы в голове Кунико тут же склонились в пользу предложения гостя. Если избавиться от платежей «Центру миллиона потребителей», то деньги, полученные от Яои, можно будет истратить исключительно на себя. Как только она поняла это, все остальные варианты перестали существовать.

— Ладно, расскажу.

— Правда? Вот и отлично, — сказал он и сухо рассмеялся.

Все остальное прошло легко. Кунико с удовольствием поведала Дзюмондзи о том, как Масако и Яои вынудили ее действовать по их плану. К черту последствия, потом разберемся — сейчас же ей хотелось посчитаться с этими двумя.

2

Дзюмондзи сидел на скамеечке возле игровой площадки перед домом, в котором жила Кунико. Сунув в рот сигарету, он достал зажигалку и уже собирался закурить, как вдруг заметил, что у него дрожит рука, и рассмеялся. Затянувшись, он поднял голову и, пройдясь взглядом по фасаду, остановился на балконе квартиры Дзэноути. Если не считать кондиционера, там не было ничего, кроме нескольких сваленных в кучу черных, набитых мусором мешков. Мусор…

Неподалеку играли в салки пять или шесть детишек. День заканчивался, темнело, и малыши носились друг за другом как сумасшедшие, наверное понимая, что скоро их позовут домой, что летние каникулы подходят к концу, а впереди уроки и бесконечные домашние задания. Крики пронзали вечерний воздух, над площадкой поднималась пыль, и Дзюмондзи, находивший всю эту бьющую через край энергию юности чересчур шумной, недовольно покачал головой.

Рассказ Кунико взволновал его. Дело было не в том, что он узнал что-то необыкновенное, что-то такое, что считал невероятным. Нет, больше всего его потрясло то, что организатором выступила Масако Катори. То, как она решила проблему, разрезав тело на куски, впечатляло. Сам Дзюмондзи, некоторым образом знакомый с темными сторонами жизни большого города, наверное, все же постарался бы уклониться от подобного рода работы. Кто бы мог подумать, что у этой худой молчаливой женщины хватит выдержки совершить такое. Ему и в голову не могло прийти, что она сожалеет о содеянном или корит себя за опрометчивость, с которой ввязалась в чужие проблемы.

— Круто! — пробормотал Дзюмондзи себе под нос.

Догоревшая сигарета обожгла пальцы, а он даже не заметил этого. Ему хотелось быть с ней, работать с ней в паре, рисковать, делать что-то такое… что-то крутое. И прибыльное. Он никогда не любил работать в команде, но ни за что не упустил бы шанса оказаться в одной команде с ней. И, самое главное, Дзюмондзи чувствовал, что может доверять этой женщине.

Он помнил, как увидел ее впервые в кафе возле кредитного союза, куда заскочил перекусить. Зал был забит до отказа, почти все знали друг друга и потому сидели вместе, независимо от того, кто с кем пришел. И только Масако была одна. Она сидела за рассчитанным на четверых столиком у окна. Тогда он удивился, что к ней никто не подсаживается, и только позднее узнал, в чем дело: оказывается, ей объявили негласный бойкот, подвергли остракизму. Тем не менее, глядя на нее, никто бы и не подумал, что она догадывается о происходящем. Масако Катори спокойно и неспешно пила кофе, читая разложенную на столе газету. Так мог бы вести себя разве что мужчина с железными нервами. По сравнению с ней ее шумные, сбившиеся в кучу коллеги выглядели полными идиотами.

Вспомнив теперь тот давний эпизод, Дзюмондзи рассмеялся и захлопал в ладоши. Встревоженные странным поведением чужака, дети остановились, но он не обратил на них никакого внимания. Никогда не испытывая даже намека на влечение к женщинам старшего возраста, Дзюмондзи всегда доверял им в том, что касалось бизнеса. Доверял больше, чем мужчинам. Возможно, это было следствием того впечатления, которое произвела на него в ту давнюю пору Масако Катори. Он достал из кейса сотовый телефон и записную книжку, нашел нужный номер и позвонил.

— Головной офис Тоэсуми.

Трубку сняли после первого же гудка.

— Это Акира Дзюмондзи. Я могу поговорить с господином Сога?

Молодой человек на другом конце провода попросил подождать, и в трубке зазвучала романтическая музыка — не совсем то, что ожидает услышать человек, звонящий в офис якудзы.

— Акира, ты? Мне сказали, что звонит какой-то Дзюмондзи. Черт возьми, приятель, почему бы тебе не называть себя Ямадой?

Говоривший усмехнулся.

— Я ведь дал тебе свою карточку, — напомнил Дзюмондзи. — Или уже потерял?

— Одно дело — видеть, что написано, и совсем другое — знать, как это произносится.

Время от времени Сога выдавал-таки нечто умное, хотя, глядя на него, в это трудно было поверить.

— Хочу посоветоваться с тобой по одному делу, — продолжал Дзюмондзи. — Не могли бы мы с тобой как-нибудь встретиться в ближайшее время?

— Что, так срочно? А как насчет прямо сейчас? Посидим, выпьем. Уэно тебя устроит?

Дзюмондзи взглянул на часы и согласился. Он понимал, что совершает рискованный шаг и, возможно, еще пожалеет о том, что связался с таким человеком, как Сога, но за информацию было уплачено четыреста сорок тысяч йен, и с ней надо было что-то делать.

Встретиться договорились в районе Уэно, в тихом, неприметном баре, открывшемся несколько лет назад и использовавшемся для спокойных деловых бесед. Подъехав к приземистому, увитому плющом зданию, Дзюмондзи заметил у входа двух молодых людей, которых уже видел раньше, на автостоянке в Мусаси-Мураяма. Один из парней, светловолосый, плотный, с туповатым выражением лица, поприветствовал его кивком. Телохранители — как же без них. Сога всегда, даже в те времена, когда они были в банде мотоциклистов, любил изображать из себя крутого мафиози. Вместе с тем недооценивать его, принимать за надувающего щеки слабака было бы большой ошибкой. Дзюмондзи глубоко вздохнул, готовя себя к предстоящему нелегкому разговору.

Завидев его, Сога, занявший место за темным столиком в задней части бара, помахал рукой с зажатой в пальцах сигаретой. Стены зала были обшиты деревянными, пахнущими воском панелями. За стойкой стоял пожилой мужчина с бабочкой на шее, невозмутимым выражением на лице и шейкером в руках. Сога сидел на мягком, обтянутом зеленым бархатом стуле, широко расставив ноги. Больше за столом никого не было.

— Приятно было с тобой встретиться, — сказал Дзюмондзи. — Извини, что беспокою так рано. У меня есть предложение.

— Без проблем, — лениво отозвался Сога. — Все равно я уже собирался позвонить, пригласить тебя выпить, поболтать, вспомнить былые денечки. Что будешь?

— Пиво.

— Пиво? Послушай, заведение славится своими коктейлями. Бармен только и ждет, пока ты закажешь что-нибудь. Сделай парню одолжение.

— Ладно, пусть будет джин с тоником. — Дзюмондзи назвал первое, что пришло на ум, и, посмотрев на старого приятеля, добавил: — А ты круто выглядишь.

На Сога был бледно-зеленый летний костюм и черная рубашка с открытым воротом.

— Ты имеешь в виду это? — Сога довольно рассмеялся и, отвернув полу пиджака, показал на этикетку. — Итальянский. У нас про этот бренд никто еще и не слышал. Все говорят, что босс должен носить «Гермес» или что-то в этом роде, но лишь тот, у кого есть стиль, способен найти такое.

— Смотрится отлично.

— У тебя рубашка тоже не из дешевых, — явно обрадовавшись комплименту, заметил Сога. — Гавайская, да? Классная вещица. Откуда?

— Вообще-то я купил ее на распродаже в местном магазине.

Сога добродушно хохотнул.

— С такой смазливой физиономией, как у тебя, можно носить любое тряпье, и девочки все равно будут бегать по пятам. — Ладно, ладно, льщу. — Он, похоже, не спешил переходить к делу, а Дзюмондзи никак не мог решить, с какого конца взяться за разговор и сделать приятелю предложение, ради которого все и затевалось. — Послушай, ты читал Мураками?

Столь неожиданный поворот немало удивил Дзюмондзи.

— Нет, — ответил он, не понимая, к чему клонит собеседник. — Я такое вообще не читаю. А что?

— Почитай. Оно того стоит. — Сога вытащил из пачки сигарету и потянулся за коктейлем, представлявшим собой весьма сложную, многослойную смесь различных оттенков розового. — Этот парень, Мураками, он, видно, знаток женщин.

— Ну, тогда я точно ничего не пойму.

— Поймешь. Его, похоже, особенно интересуют совсем молоденькие, школьницы, студенточки, те, что готовы на все ради денег.

— И он об этом пишет?

— И он об этом пишет, — эхом отозвался Сога, осторожно вытирая губы.

— Ну, если так, то я, может, и почитаю. Мне и самому молоденькие нравятся.

— У тебя в голове только одно. Но там, имей в виду, никакой грязи. Парень как бы рассказывает от их лица. В общем, не оторвешься. Я совсем немного прочитал, и знаешь как затянуло!

— Звучит интересно, — пробормотал Дзюмондзи, опуская глаза и не зная, что еще сказать.

Разговор вылился в совершенно неожиданное русло. К счастью, положение спас официант, поставивший на стол заказанный им джин с тоником. Дзюмондзи вынул из стакана кусочек лайма, положил его на подставку и, откинув голову, сделал добрый глоток.

— Так-то вот, — сказал Сога. — Я, видишь ли, читаю не все подряд, а только то, что соответствует стандартам.

— Это каким же?

— Ну, мне нравятся те книги, которые имеют отношение к моей работе.

— И что? Твой Мураками отвечает стандартам?

Он допил коктейль на глазах у пораженного приятеля, едва ли успевшего сделать пару глотков.

— В полной мере. Понимаешь, он пишет о нас. Некоторым образом.

— Каким же?

— И сам Мураками, и его девочки, они все ненавидят стариков. Тех, что заправляют страной. А ведь то, что делам мы, начинается с этого же — с ненависти к этим мудакам. Они неудачники, точно так же как и мы. Понимаешь, о чем я?

— Ну, вроде бы, — сказал Дзюмондзи.

— Неудачники, — громко, почти крича, повторил Сога. — Ты ходил в среднюю школу Адати, а потом вступил в банду — там было твое место. Теперь ты ростовщик, а я — якудза. И все-таки это не мейнстрим, верно? Не то, что надо. И кто виноват в таком раскладе? Они. Они, эти старые пердуны, которые всем тут заправляют и которые все загубили, все порушили. Но мы-то остались прежними, ты, я, Мураками, девочки-студенточки… Понимаешь? Ты меня понимаешь?

Глядя на приятеля, Дзюмондзи лишь теперь обратил внимание на то, какое нездоровое, болезненно-желтое у него лицо, какие впалые щеки. В тусклом свете Сога выглядел осунувшимся и изможденным. Повезло еще, что он в хорошем настроении, подумал Дзюмондзи, терпеливо слушая его бредовые рассуждения. Тем не менее с каждой минутой в нем все громче звучал голос сомнения. Можно ли доверять Сога? Разумно ли обсуждать с ним довольно рискованные планы?

Не лучше ли оставить свои мысли при себе? То, что недавно казалось ловко разработанной схемой, теперь представало больной, пугающей фантазией.

— Так о чем ты хотел поговорить? — спросил вдруг Сога, вероятно почувствовав колебания приятеля.

Дзюмондзи понял, что ловушка захлопнулась.

— Ну, вообще-то речь идет о деловом предложении. Только предупреждаю, оно может показаться тебе несколько необычным.

— Необычное, но при этом прибыльное, верно я понимаю?

— Не исключено, если мы сумеем его осуществить, — осторожно заметил Дзюмондзи. — По крайней мере, я так думаю. Но у меня нет опыта, так что, возможно, ничего и не получится.

— Перестань ходить вокруг да около. Говори, в чем дело?

Сога просунул руку под рубашку и начал растирать грудь, что делал только тогда, когда разговор становился серьезным.

— Cora-сан, — набравшись смелости, начал Дзюмондзи. — Думаю, я нашел идеальный способ избавляться от тел. От мертвяков.

— О чем это ты, черт возьми, толкуешь?

Его голос заметно дрогнул. Бармен был занят тем, что нарезал тоненькими кружочками лайм, причем делал он это с полной концентрацией внимания, будто от успеха работы зависела его жизнь. В наступившей тишине Дзюмондзи вдруг услышал играющую где-то на заднем плане негромкую музыку. «Что-то я нервничаю», — подумал он, вытирая вспотевший лоб.

— Я имею в виду, что если у кого-то есть труп, от которого нужно избавиться, то мне такое дело по плечу.

— Тебе?

— Да.

— И как ты собираешься это делать? Ты же понимаешь, что никаких следов остаться не должно. Никаких улик. Ничего.

В желтых глазах тем не менее вспыхнули искорки интереса.

— Я все продумал, — продолжал Дзюмондзи. — Если тело закопать, кто-то может наткнуться на него совершенно случайно и раскопать. Если бросить труп в море, он может попасть в сети. Так вот я собираюсь резать тела на мелкие куски, а потом выбрасывать с мусором.

— Звучит неплохо, но сказать всегда легче, чем сделать. Слышал, наверное, что случилось в парке Коганеи?

Сога понизил голос; мечтательное выражение, скользившее по его лицу, когда он говорил об одежде, книгах и девочках, исчезло, но появилось другое — твердое, жестокое, упрямое.

— Конечно слышал, — ответил Дзюмондзи.

— Какие-то парни разрезали тело, сложили куски в пакеты и разбросали их по парку. Но ты представляешь, какие надо иметь нервы, чтобы сделать такое? И не только нервы, но и силы. Попробуй как-нибудь отрезать себе палец.

— Представляю. Но если мы сможем это сделать, то у меня есть способ, как избавиться от кусков навсегда. Окончательно. Так, что никто никогда ничего не найдет. Никаких улик.

— Как?

Отставив в сторону стакан с коктейлем, Сога заинтересованно подался вперед.

— Моя семья живет в Фукуоке, неподалеку от огромной мусорной свалки. Там есть громадная мусоросжигательная печь. В ней сжигают все. И любой, кто пропустил мусоровоз, может привезти туда свой мусор, когда ему удобно. Никаких следов не остается.

— Ладно, — кивнул Сога. — Но как ты будешь доставлять свой груз в Фукуоку?

— Очень просто. Складываю все в ящики и отправляю. Отец умер несколько лет назад, так что мать живет одна. Я еду туда, встречаю груз, отвожу на свалку и сжигаю.

— Не слишком ли хлопотно? — пробормотал Сога, обдумывая услышанное.

— Самое трудное — расчленить тело, но об этом я уже подумал.

— Что ты имеешь в виду?

— У меня есть кое-кто, кто способен справиться с такой работой и кому вполне можно доверять.

— Тот, о ком ты говоришь… Этот парень работает на тебя?

— Ну… можно и так сказать. Только это не парень.

— А кто же? — усмехнулся Сога. — Твоя подружка?

— Нет, но это человек, которому я доверяю.

Дзюмондзи постарался сказать это так, чтобы приятель понял: у него нет ни малейших сомнений. Сога задумчиво кивнул — предложение, похоже, заинтересовало его. Может быть, потому, что потребность в такого рода услугах действительно существовала.

— Что ж, звучит заманчиво, — сказал он и, вытащив руку из-под рубашки, взялся за стакан. — Есть ребята, которые этим занимаются, но, насколько мне известно, они очень дорого стоят. Хотя, с другой стороны, когда у тебя на руках тело, к первому встречному ведь не обратишься, верно?

— Так ты знаешь, сколько они берут? — спросил Дзюмондзи.

— По-разному, в зависимости от обстоятельств. Работа рискованная, так что в любом случае не мало. Ты о какой сумме думаешь?

— Точно не знаю, но хватить должно всем. И мне в том числе.

— Только не жадничай, — ухмыльнулся Сога. — И не думай, что разбогатеешь за мой счет.

— Как насчет девяти миллионов? — робко предложил Дзюмондзи.

— А как насчет восьми? Не забывай о конкуренции.

— Ну, думаю, мы смогли договориться.

— Моя половина. Поставки-то будут на мне.

— А не слишком ли круто? — нахмурился Дзюмондзи.

— Может быть, — рассмеялся, откидываясь на спинку стула, Сога. — Ладно, пусть будет три. Идет?

— Договорились.

Дзюмондзи быстро произвел несложный подсчет. Получив пять миллионов из восьми, можно отдать два Масако и оставить себе три. Кунико привлекать нельзя — слишком рискованно. Деньги он будет отдавать Масако, а уж она пусть сама расплачивается с напарницей, Йоси.

— Хорошо, — сказал Сога. — До меня иногда доходят кое-какие новости, так что, если что-то узнаю, сразу дам тебе знать. Но запомни, безопасность гарантируешь ты. Если что-то пойдет не так, голову снимут с меня. А уж я в долгу не останусь.

— Детали обговорим, когда дойдет до дела, но я думаю, что все должно получиться.

— И еще один вопрос, — сказал Сога. — Ты имеешь какое-то отношение к тому… в парке Коганеи?

— Нет, конечно нет, — твердо ответил Дзюмондзи и покачал головой, словно надеясь этим жестом рассеять подозрения приятеля.

Колеса завертелись. Машина пришла в движение. Оставалось только убедить Масако.

3

Розовые куски ветчины. Красный окорок, пронизанный беловатыми нитями сухожилий. Бледно-розовая свинина. Темно-красные куриные желудочки в застывшем желтоватом жире. Мясо, мясо, мясо…

Масако катила тележку через мясной отдел супермаркета, растерянно посматривая на полки, не зная, что купить и что ей вообще здесь надо. Она остановилась и заглянула в стальную корзину, где лежал голубой пластиковый пакет, в котором, конечно, ничего еще не было. Да, точно, она зашла в магазин купить что-нибудь на обед. Но что? В последнее время даже составление меню и несложная готовка превратились в непосильную задачу. Так, может, не стоит и стараться? Кому это нужно?

Обед на столе служил в некотором смысле доказательством того, что их семья еще существует. Масако сомневалась, что Йосики уж очень расстроится, если она вдруг, после стольких лет, перестанет готовить, но он наверняка пожелает узнать, в чем причина такого нарушения привычного хода вещей. А так как никакого готового объяснения предъявить она не сможет, он, вероятно, просто решит, что все дело в обычной лени. Что касается Нобуки, то сын, которого так неожиданно прорвало в присутствии детектива, снова ушел в себя, спрятался в свою раковину и не подавал голоса. Единственное, что он делал дома, это ел.

Оба жили по собственному расписанию, не разговаривая с ней, не спрашивая ее совета, не сообщая о своих планах, но при этом с завидным постоянством, регулярно, как будто отправляя некий религиозный обряд, являлись домой к обеду. Такая странная, необъяснимая, почти детская вера в то, что она приготовит и подаст, удивляла Масако и ставила в тупик. Если бы это касалось только ее самой, Масако вообще ничего бы не ела или ела совсем немного, но, зная, что они рассчитывают на нее, она постоянно проводила на кухне час-другой, стараясь учесть вкусы одного и предпочтения другого. И что же? Ничего. Никакого отклика. Ни слова благодарности. Все связывавшие их когда-то узы давно оборвались или истерлись, но она по-прежнему исполняла предписанную роль. Зачем? Ради чего? С таким успехом и с такой же пользой можно было бы наливать воду в дырявый котел. Все, что еще вчера представлялось нормальным и естественным, казалось теперь бессмысленным и пустым.

От контейнеров с мясом поднимался холодный туман, как будто магазин наполнял некий ядовитый газ. Ледяные струйки этого яда дотянулись и до нее. Масако потерла замерзшие руки и, стараясь не дышать, выхватила из контейнера пакет с нарезанной говядиной, но тут же выронила его — мясо напоминало плоть Кэндзи. Здесь все было от него — кости, жир, сухожилия. Масако почувствовала, что ее вот-вот вырвет. Такого с ней еще не случалось. Расстроенная собственной слабостью, она решила, что не станет ничего готовить. Уйдет на работу голодной, и пусть пустой желудок будет наказанием за… за что? Она и сама не знала.

Тяжелый, неподвижный, теплый воздух, верный признак надвигающегося тайфуна, как будто облепил ее. Небо насылало настоящую бурю, отмечая тем самым окончание лета. Масако подняла голову, вглядываясь в серую пелену, вслушиваясь в далекие завывания ветра. Подойдя к своей красной «королле», она вдруг увидела выезжающий из-за угла автостоянки знакомый велосипед.

— Шкипер! — крикнула Масако и помахала рукой. — Шкипер!

— Что, не нашла ничего по вкусу? — спросила Йоси, указывая на пустой пакет в руке подруги.

— Нет, просто решила ничего не покупать.

— Почему?

— Не хочется готовить.

— Вот даже как. — Йоси покачала головой. Масако заметила, что за последние несколько недель в волосах прибавилось седины. — Что-то случилось?

— Нет, ничего. Наверное, просто устала.

— Какая ты счастливая — можешь не готовить. А если я перестану готовить, старуха и внук умрут с голоду.

— Он все еще у тебя? — спросила Масако.

— А где же еще? Мать его исчезла, и я понятия не имею, где она сейчас. Мало было одной больной, так теперь этот на мою голову свалился. Нет покоя ни днем ни ночью. Знаешь, держусь из последних сил.

Сказать было нечего, и Масако, прислонившись к капоту, посмотрела на медленно ползущие с моря серые тучи. Слушая жалобы Йоси, она думала о том, что все они как будто оказались в бесконечно длинном туннеле, из которого нет выхода. Ей хотелось немногого: выбраться, освободиться от всего, что потеряло всякое значение, превратилось в бессмысленную обузу. Она знала: каждый, кто не сможет выбраться, не сумеет найти выход, останется в туннеле навсегда, обреченный на бесконечное прозябание и нескончаемые жалобы.

— Лето заканчивается, — сказала она.

— Что ты говоришь? — рассмеялась Йоси. — Посмотри на календарь — уже сентябрь, лето давно прошло.

— Да? Да, конечно.

— Собираешься сегодня на работу?

В голосе подруги прозвучали тревожные нотки, и Масако с удивлением посмотрела на нее.

— Собиралась.

— Хорошо. А то я уж испугалась, решила, что ты подумываешь уйти, бросить нас.

— Бросить вас? Что ты хочешь этим сказать?

Масако достала из сумочки сигарету и пристально посмотрела на подругу. Налетевший внезапно порыв ветра растрепал сухие, безжизненные волосы, и она провела по ним ладонью.

Йоси виновато пожала плечами.

— Кунико сказала, что ты работала раньше в кредитном союзе. В общем, фабрика — это не твое, и долго ты на ней не задержишься.

— Кунико сказала?

Масако вдруг вспомнила, что день платежа по кредиту давно прошел. Интересно, как ей удалось расплатиться без дополнительного приработка? Если она узнала про кредитный союз, это могло означать только одно: у нее побывал с визитом Дзюмондзи. Стоило ему хоть чуть-чуть надавить на нее… Масако с тревогой осознала, что слишком долго оставляла Кунико без внимания, предоставив ей решать свои проблемы самостоятельно. Неужели проболталась?

— Я вовсе не собираюсь никуда уходить. Увидимся вечером.

— Ты меня обрадовала, — призналась Йоси. — Как будто камень с души свалился.

— Скажи, у тебя нет такого чувства, будто что-то изменилось?

— Изменилось? Что изменилось?

Йоси осторожно посмотрела в одну, потом в другую сторону, словно опасаясь, что за ними наблюдают.

— Да нет, не в этом смысле. Не знаю, может быть, это из-за того, что мы все немного напуганы… Я хотела спросить… ты сама осталась прежней?

Йоси ненадолго задумалась, потом пожала плечами и смущенно улыбнулась.

— Нет, не думаю. Но, может быть, это потому, что я постоянно твержу себе, что всего лишь помогала подруге.

— Как помогаешь свекрови и внуку?

— Нет, не совсем так. — Йоси нахмурилась. — Я бы не хотела, чтобы их свело что-то вроде того, что мы сделали с Кэндзи. Но они мне не чужие, в них есть что-то общее, а мне, видно, так уж предопределено делать то, от чего отворачиваются другие.

Она замолчала, погруженная в раздумья. Наморщенный лоб и бледная кожа делали ее похожей на старуху.

— Кажется, я тебя понимаю, — сказала Масако и, бросив сигарету на землю, придавила ее каблуком. — Ладно, до встречи. Увидимся вечером.

— А как ты? Для тебя что-то изменилось? — догнал ее вопрос Йоси.

— Нет, все по-старому.

Она открыла дверцу «короллы». Йоси отошла в сторонку, чтобы не мешать.

— До встречи.

Масако села за руль и помахала подруге из-за стекла. Йоси кивнула, потом с удивительной ловкостью оседлала велосипед и покатила в направлении супермаркета. Глядя ей вслед, Масако думала о том, что ждет их впереди, что станет с каждой из них. Йоси пока еще не замечала, но деньги, получить которые она надеялась от Яои, рано или поздно окажут на нее свое действие, и какую реакцию они вызовут — неизвестно. В ее заключении не было ни злости, ни злорадства — факты есть факты, от них не уйдешь.

В доме уже звонил телефон. Масако бросила пустой пакет на полочку для обуви и поспешила в комнату. Она не разговаривала с Яои уже почти неделю и с нетерпением ждала новостей.

— Катори-сан? — произнес мужской голос- Меня зовут Дзюмондзи. В прежние времена, когда нам случалось работать вместе, у меня было другое имя — Ямала.

— О, вы! — удивилась Масако и, подтянув кресло, села. Даже короткого рывка к телефону оказалось достаточно, чтобы тело покрылось потом.

— Давненько не виделись, верно? — сказал Дзюмондзи.

— Разве? Я была в вашем офисе всего пару недель назад.

— Ну, то был всего лишь счастливый случай.

Он рассмеялся.

— Что вам нужно? — Масако поискала взглядом сигареты и вспомнила, что оставила их в сумочке в прихожей. — Если хотите поговорить, то подождите минутку. Или перезвоните позже.

— Подожду.

Масако вышла в прихожую и закрыла дверь на цепочку. Если кто-то вернется домой, у нее будет в запасе несколько дополнительных секунд. Захватив сумочку, она вернулась к телефону.

— Извините. Так что вам нужно?

Вероятно, думала Масако, речь пойдет о долгах Кунико. А может быть, она недооценила этого проходимца, и тогда им грозят большие неприятности.

— Я бы не хотел обсуждать это по телефону. Давайте встретимся и все обговорим. Если вы, конечно, не возражаете.

— И что же такое мы не можем обсуждать по телефону?

— Трудно объяснить. Откровенно говоря, я хотел бы сделать вам деловое предложение. Речь пойдет о…

— Подождите, — остановила его Масако. — Прежде мне нужно задать вам один вопрос. Кунико Дзэноути внесла очередной платеж?

— Да, все в порядке. Она со мной рассчиталась.

— И чем же, если не секрет? Денег ведь у нее нет.

— Госпожа Дзэноути расплатилась со мной информацией, — ответил Дзюмондзи, и Масако поняла, что ее опасения подтвердились.

— Какой информацией?

— Вот как раз об этом я и хотел бы с вами поговорить.

— Хорошо. Где мы встретимся?

— Вы ведь собираетесь сегодня на работу, не так ли? Мы могли бы где-нибудь пообедать. Вас устраивает?

— Ладно.

Масако назвала расположенный неподалеку от фабрики ресторан «Ройал хост» и сказала, что будет там к девяти вечера.

Итак, следы все-таки остались. Выйти сухими из воды не получилось. Подозрения в отношении Кунико появились еще после разговора с Йоси, но больше всего угнетало то, что причиной разоблачения стала ее собственная халатность, нежелание возиться с Кунико.

В прихожей звякнула цепочка — наверное, кто-то пытался открыть дверь. И сразу же сердито зазвенел интерком. Масако торопливо поднялась. За дверью стоял Нобуки в черной вязаной шапочке, надвинутой едва ли не на глаза, черной, выгоревшей на солнце футболке, мешковатых, пузырящихся на коленях штанах и кроссовках «Найк».

— Привет, — сказала Масако, глядя в угрюмое лицо сына.

Не говоря ни слова в ответ, он протиснулся мимо нее, и она с удивлением отметила, что под одеждой скрывается довольно упитанное тело. Наверное, если бы Нобуки разговаривал с ней, то наверняка попросил бы не закрывать больше дверь на цепочку. Сейчас же он, не удостоив ее и взглядом, взбежал по лестнице, направляясь прямиком в свою комнату.

— Обед сегодня приготовь сам! — крикнула ему вслед Масако, и ее голос эхом пронесся по пустым комнатам, как будто она отказывала в заботе и внимании не только сыну, но и всему дому.

Масако подъехала к ресторану ровно в девять, но Дзюмондзи уже был там, заняв неприметный столик в дальнем углу зала. Увидев ее, он поднялся. В руке у него была смятая вечерняя газета.

— Спасибо, что приехали.

Масако кивнула в ответ и опустилась за стол. Не сочтя нужным менять что-то в своем гардеробе, она оделась так, как всегда одевалась на работу: джинсы и старая футболка Нобуки. На Дзюмондзи были легкий пиджак и белая рубашка-поло.

— Добрый вечер, — приветствовал их мужчина в черном костюме, вероятно менеджер. Подавая гостям меню, он удивленно посмотрел сначала на Масако, потом на Дзюмондзи, и на лице его отразилось некоторое недоумение — что может быть общего у этих двоих? — Приятного вам вечера.

— Вы уже поужинали? — спросил Дзюмондзи, когда менеджер отошел.

В ожидании Масако он заказал холодный кофе, выпить который еще не успел. Подумав, она покачала головой.

— Нет.

— Я тоже. Давайте закажем что-нибудь.

Пробежав глазами меню, Масако остановилась на спагетти, и Дзюмондзи тут же сделал знак мужчине в черном. Себе он тоже заказал спагетти и, уже по собственной инициативе, не спросив мнения дамы, попросил принести обоим кофе.

— Да, сколько воды утекло. Должен признаться, было приятно встретить вас после стольких лет.

Говорил Дзюмондзи уважительно, даже вкрадчиво, но при этом словно избегал встречаться с ней взглядом. Нервничает? С чего бы это?

— Так о чем вы хотели со мной поговорить? — сразу перешла к делу Масако.

— Ну куда вы так спешите? Время у нас еще есть.

— Вы сказали, что не можете обсуждать это по телефону. Что обсуждать?

— А вы нисколько не изменились, — с легкой улыбкой заметил Дзюмондзи.

— Что вы хотите сказать? — спросила она, поднося к губам стакан с водой.

Вода оказалась почти ледяная.

— Только то, что вы всегда были такой деловой и не любили тратить время на пустяки.

— Вам не кажется, что это полезное качество? Было бы совсем неплохо, если бы и вы вели себя чуть более по-деловому. Так что давайте перейдем к сути вопроса. Думаю, я догадываюсь, о чем пойдет речь.

Масако еще помнила, каким он был в те далекие дни, когда подвизался в инкассовом отделе. Бандитского вида юнец с подбритыми бровями и прилизанными волосами. Ходили слухи, что он и впрямь принадлежит к какой-то молодежной банде. Что ж, надо признать, с тех пор ему удалось достичь немалого — сейчас она видела перед собой вполне представительного молодого человека.

— Так вы хотите перейти к сути? — Дзюмондзи почесал затылок. — Да, с вами не соскучишься.

Официантка принесла спагетти, Масако пододвинула тарелку, взяла вилку и принялась за еду. Вот как все получилось: собиралась наказать себя, отказавшись от ужина, а закончила тем, что обедает в ресторане да еще не с кем-нибудь, а с Дзюмондзи, человеком из прошлого. Ну не забавно ли! Она улыбнулась.

— Что тут смешного? — удивился он.

— Ничего.

Масако вдруг стало понятно, почему она так хотела лишить себя ужина и остаться голодной — чтобы подавить родившееся и крепнущее желание вырваться на свободу.

Покончив со спагетти, Масако вытерла салфеткой губы и посмотрела на Дзюмондзи. Он тоже закончил и сразу же потянулся за сигаретой.

— Вы упомянули о некоем деловом предложении. Так в чем оно состоит?

— Прежде чем разъяснить суть предложения, мне хотелось бы поздравить вас.

— С чем?

— Я восхищен. Это было круто.

Дзюмондзи улыбнулся, но в его тоне не было ни малейшего намека на издевку или даже иронию.

— Что вас так восхитило? Что было круто?

— Парк Коганеи, — прошептал Дзюмондзи, слегка наклонившись вперед.

Масако выдержала его взгляд.

— Значит, вы знаете?

— Да.

— Все?

— Довольно много.

— Кунико проболталась, верно? За жалкие четыреста сорок тысяч йен.

— Ну, не стоит судить ее так уж строго.

— Может быть, и не стоит. И все-таки я не ожидала, что вы догадаетесь.

— Боюсь, всему виной мое нездоровое любопытство.

Он пожал плечами. Масако затушила сигарету в переполненной окурками пепельнице. Она проиграла.

— Что за деловое предложение?

Дзюмондзи снова наклонился над столом и, понизив голос, заговорил:

— Я подумал, что, может быть, вас это заинтересует. Как насчет того, чтобы помочь избавиться еще от нескольких трупов? Похоже, на такого рода услуги существует немалый спрос. Есть тела, и есть люди, заинтересованные в том, чтобы эти тела никогда не нашли. Мы могли бы позаботиться о них.

Секунду или две Масако смотрела на него, буквально потеряв дар речи. Она ожидала чего угодно — угроз, шантажа, вымогательства, — но только не предложения открыть новый бизнес. Хотя, если подумать, что можно взять с бедных домохозяек, если только речь не идет о страховке.

— Что вы об этом думаете? — вежливо, почти почтительно спросил Дзюмондзи, с явным нетерпением ожидавший ее решения.

— А как вы себе это представляете? — спросила Масако.

— Поиском заказчиков займусь я сам. Придется иметь дело с не очень приятными ребятами, и я не хочу, чтобы вы имели к ним какое-то отношение. По получении тела вы разделываете его на куски, а я от него избавляюсь. У меня есть на примете одно место с большой мусоросжигательной печью, так что никаких следов не останется.

— Разве не легче просто спрятать тело, не занимаясь его… разделкой?

— Не получится. Транспортировка целого тела сопряжена с немалым риском. Разрезанное же на части, оно ничем не отличается от обычного мусора. Главное — доставить его к печи, не вызывая подозрений. Проблема в том, что эта самая печь находится на окраине Фукуоки.

— Планируете отправлять мешки грузовым поездом?

Масако недоверчиво покачала головой. Неужели он говорит всерьез?

— Вот именно. Только не мешки, а ящики. Получится примерно дюжина пятикилограммовых отправлений. Потом я сам лечу туда, принимаю груз и отвожу на место. Что может быть проще?

— Значит, на меня возлагается только разделка? — уточнила она.

— Верно. Так что, я вас заинтересовал?

Официантка принесла кофе. Не спуская глаз с Масако, Дзюмондзи поднес чашку к губам. А он далеко не дурак, подумала она.

— А почему вы вообще решили заняться этим? Что натолкнуло вас на такую мысль?

— Мне хотелось придумать что-то такое, что мы могли бы делать вместе.

— Мы? — изумилась она. — То есть вы и я?

Он кивнул.

— Да, мы вдвоем. Я подумал, что было бы… было бы круто… работать с вами.

— Не уверена, что понимаю…

— И не надо. Не важно. Считайте это моей прихотью. — Он убрал упавшую на глаза прядь мягких волос.

Масако повернулась и оглядела почти пустой зал. Знакомых не было. У кассы весело болтали о чем-то менеджер в черном костюме и молодая официантка. Затянувшееся молчание явно нервировало Дзюмондзи. Не дождавшись ответа, он снова заговорил первым.

— Мой нынешний бизнес обречен. В лучшем случае продержится еще пару лет. В следующем году надо начинать искать что-то новое. А пока… В общем, мне захотелось сделать что-то такое… рискованное. Не знаю, может, вы посчитаете меня ненормальным…

— Вы всерьез рассчитываете заработать на этом? — перебила его Масако.

Дзюмондзи кивнул.

— Думаю, получится немного больше, чем на ростовщичестве.

— Сколько будут платить ваши клиенты? Я имею в виду за единицу? — Предложение ее заинтересовало, и Масако решила выяснить детали. Прежде чем ответить, Дзюмондзи облизал губы. Вопрос был трудный. — Давайте не ходить вокруг да около. Мы не сможем работать вместе, если не будем откровенны в таких вопросах.

— Хорошо, я вам скажу. Тот, с кем я разговаривал, обещал восемь миллионов. Из них три он хочет оставлять себе за посредничество. Остается пять. Я предлагаю, скажем, два мне и три вам. Устроит?

Масако закурила.

— Нет, — без малейшего колебания ответила она. — Меньше чем за пять я за это дело не возьмусь.

Дзюмондзи поперхнулся дымом.

— Пять миллионов?

— Пять миллионов, — повторила она. — Вы, может быть, думаете, что это легко, но я-то знаю лучше. Работа грязная, тяжелая, омерзительная, да еще и кошмары потом не дают покоя. К тому же нужно подходящее место, ванная. Я бы не хотела делать это в своем доме — слишком рискованно. У вас есть что-то на примете?

— Дзэноути-сан сказала, что все делалось в вашей ванной, и я надеялся, что мы и дальше сможем ею пользоваться.

Выставленные Масако условия заметно остудили его энтузиазм.

— А почему не у вас? Вы же, кажется, живете один.

— У меня не дом, а квартира, и ванная слишком маленькая.

— Но у меня этим заниматься почти невозможно. Во-первых, надо выкроить время, когда никого нет, а во-вторых, занести тело необходимо так, чтобы соседи ничего не заметили. Не забудьте и о том, что избавляться придется не только от тела, но и от личных вещей, а это тоже совсем не просто. — Она остановилась, вспомнив молодого бразильца, который выудил выброшенный ключ даже из сточной канавы. Дзюмондзи слушал ее, затаив дыхание. — К тому же сделать все в одиночку практически невозможно. А потом еще нужно все убрать — поверьте, это не менее тяжело. В общем, меньше чем за пять миллионов я в своем доме делать это не стану.

Явно растерянный, Дзюмондзи поднес к губам уже пустую чашку. Заметив, что кофе не осталось, он помахал официантке, которая все еще щебетала у кассы с прочно обосновавшимся там менеджером, и она, кивнув, принесла маленький кофейник со слабеньким напитком, даже не имеющим характерного запаха.

— Вот мое предложение, — заговорил он, когда девушка отошла. — Я привожу груз в ваш дом, я беру на себя одежду и я же занимаюсь вывозом.

— Проблема в том, что у вашего посредника слишком большой аппетит. Вам он назвал цифру восемь, но я не сомневаюсь, что заинтересованным лицам он выставит счет на все десять миллионов. В таком случае ему достаются все пять, и при этом не надо марать руки. Полагаю, речь идет о каком-нибудь вашем приятеле-якудза?

Дзюмондзи кивнул.

— Ваша точка зрения мне понятна. И то, что вы говорите, имеет смысл.

— Я вижу только два варианта: либо он урезает свою долю, либо поднимает цену до десяти миллионов. Думаю, он согласится.

— Хорошо, я поговорю с ним. Но что вы скажете, если мы разделим пять миллионов в пропорции три с половиной на полтора? Три с половиной вам, а полтора мне.

— Никаких шансов.

Она посмотрела на часы — было почти одиннадцать, пора отправляться на работу.

— Пожалуйста, задержитесь еще на минутку.

Дзюмондзи достал из кармана сотовый, явно с целью провести переговоры с третьей стороной и решить все прямо сейчас, не откладывая. Масако, воспользовавшись моментом, прошла в дамскую комнату. Прежде чем вытереть взмокший лоб бумажным полотенцем, она несколько секунд смотрела на свое отражение в зеркале. Ты понимаешь, во что собираешься впутаться? Но к тревоге примешивалась изрядная доля волнения, даже возбуждения. Вспомнив про завалявшийся в сумочке тюбик губной помады, Масако достала его и смело применила по назначению, в результате чего по возвращении к столику была удостоена удивленного взгляда.

— Что? — спросила она.

— Ничего. — Он пожал плечами. — Думаю, мы договорились.

— Быстро.

— Я всего лишь воззвал к его лучшим чувствам.

Дзюмондзи рассмеялся, а Масако вспомнила, что он и в прошлом неплохо справлялся с порученными делами, нуждаясь лишь в легком руководстве.

— И что же вы решили?

— Я сказал, что восьми недостаточно, но он поклялся, что на данный момент, пока мы докажем свою эффективность, это потолок. В конце концов он согласился сократить свою долю до двух миллионов, что оставляет нам шесть — два мне и четыре вам. Единственное условие — если что-то случится, он остается в стороне, от всего отказывается, и мы выпутываемся сами.

— Думаю, ваш приятель так все и планировал, поэтому надо было с самого начала требовать большего.

Масако уже решила, что если все пойдет по плану, то она отдаст Йоси миллион. О привлечении Кунико не могло быть и речи, а что касается Яои, то с ней можно будет поговорить потом.

— Ну, что вы об этом думаете? — спросил Дзюмондзи.

Похоже, успех в переговорах вернул ему уверенность.

— Я согласна.

— Отлично!

Он облегченно вздохнул.

— Есть еще кое-что.

— Да?

— Полагаю, для перевозки лучше использовать вашу машину. И мне нужны инструменты, набор хирургических скальпелей. С обычными ножами работа идет слишком медленно.

Слушая ее, Дзюмондзи задумчиво потирал щеку.

— Наверное, это примерно то же, что быть мясником, да?

— Наверное. Представьте — мясо, кости, внутренности. — Он стиснул зубы и отвернулся. — У меня есть к вам еще один вопрос. Как вы заставили Кунико расколоться?

— Пообещал аннулировать ее задолженность. — Дзюмондзи весело рассмеялся, в первый раз за все время разговора. — Ее признание обошлось мне в четыреста сорок тысяч йен. Считайте это моим вложением в новый бизнес. И, как вы понимаете, мне хотелось бы как можно скорее компенсировать потерю.

— Вас устроят два миллиона?

— Да, но только если это будет не разовый проект.

— Полагаете, на такого рода услуги действительно существует спрос?

— Трудно сказать. Начнем, а там будет видно.

Ей нравился его энтузиазм. Кивнув, Масако положила на стол деньги за ужин и поднялась. Все случившееся представлялось ей несколько нереальным — по крайней мере в данный момент.

4

Ветер, зловеще завывавший еще пару часов назад где-то вверху, за серой пеленой туч, стих, но воздух стал тяжелее, насыщеннее теплой, липкой влагой. Приближался тайфун. Интересно, какой будет погода утром, после смены? Масако включила радио, но доехала до фабрики раньше чем услышала метеопрогноз на завтра.

В углу парковочной площадки строители начали возводить крохотное блочное сооружение, которому предстояло стать сторожевой будкой. С минуту Масако стояла около машины, глядя перед собой в обступающую ее со всех сторон плотную, густую тьму. Мысли снова и снова возвращались к предложению Дзюмондзи. Не поторопилась ли она? Все ли обдумала, делая столь рискованный и ответственный шаг, вступая в новый и совершенно чужой мир. Впрочем, оставляя в стороне вопрос о правильности или неправильности принятого решения, уже сам факт того, что она сделала этот шаг, волновал и даже пьянил, отодвигая на задний план привычные заботы и проблемы, сомнения и страхи.

Она снимала теннисные тапочки у входа, когда, подняв голову, обнаружила стоящую рядом женщину.

— Масако.

Голос был знакомый и принадлежал Яои. Коротко подстриженные волосы открывали высокую изящную шею. Выщипанные брови изгибались тонкой дугой. На губах красная помада. Перемены буквально бросались в глаза, и касались они не только внешности. Прежняя, часто растерянная, тихая Яои исчезла, и вместо нее появилась другая, помолодевшая и уверенная в себе.

— Извини, — сказала Масако. — Ты меня напугала. Я даже не сразу тебя узнала. Ты очень изменилась.

— Мне все так говорят. — Она застенчиво улыбнулась, но даже в этой знакомой улыбке ощущалось что-то новое. — Но ты и сама изменилась. Вспомнила про макияж?

— Что?

— Помада. — Масако уже и забыла, что подкрасила губы в дамской комнате ресторана. Она машинально прикоснулась к ним пальцем и увидела красное пятнышко. — Не надо, — сказала Яои, беря ее за руку. — Не стирай. Оставь как есть. Тебе так лучше.

— Значит, ты все-таки решила вернуться? Начинаешь сегодня? — спросила Масако.

— Нет, просто решила показаться. Принесла пирожные, хотела извиниться перед начальством за причиненное неудобство.

— Возвращаешься домой?

— Да. По радио сообщили, что ожидается тайфун, и мне надо побыть с мальчиками. Метеорологи говорят, он придет к утру.

— Тогда тебе, конечно, лучше вернуться домой.

— Я уже расплатилась с Кунико и Йоси, — наклонившись к подруге, прошептала ей на ухо Яои и сунула в руку толстый коричневый конверт.

— Что это? — удивленно спросила Масако.

Не отвечая на вопрос, Яои отступила на шаг и быстро поклонилась.

— Я приду завтра. Тогда и увидимся.

Она повернулась и проскользнула в дверь. Живая, уверенная в себе, совсем непохожая на прежнюю Яои. Масако бросилась вслед за подругой.

— Подожди. — Яои с улыбкой повернулась. — Что здесь? — спросила Масако, показывая на конверт. Яои подняла два пальца — два миллиона йен, как она и обещала. — Ты уже получила страховку?

Яои покачала головой.

— Нет, еще не получила. Сказала родителям, что мне нужно рассчитаться по кредиту. Не хотела больше ждать.

— В этом не было такой уж необходимости.

— Мне так лучше. Кунико уже волновалась, а Йоси деньги нужны всегда, ты это и сама знаешь. В общем, я почувствовала, что должна это сделать.

— И все-таки, по-моему, ты торопишься.

— Знаю, но мне так хотелось рассчитаться со всеми и… все забыть. Теперь я свободна.

Масако могла бы сказать, что время для перемен еще не пришло, но понимала: ее слова не дойдут до Яои, потому что та не желает ничего слышать. Она и сама изменилась — что же удивительного в том, что и Яои спешила вырваться на свободу.

— Понимаю. Спасибо.

Яои взмахнула рукой и, сбежав по лестнице, исчезла в густой, влажной темноте.

Масако вернулась и, пройдя мимо санитарного инспектора, направилась в душевую. Запершись в кабинке, вскрыла конверт, внутри которого обнаружила две пачки десятитысячных банкнот в банковской упаковке. Торопливо сунув деньги в сумочку, Масако вдруг подумала, что этот вот туалет — единственное место на фабрике, где ее никто не видит.

В комнате отдыха она увидела Йоси и Кунико, пивших вместе чай. Обе уже переоделись в рабочую форму и негромко переговаривались, но лица их выдавали радостное возбуждение.

— Ты уже видела Яои? — спросила Йоси, жестом подзывая подругу.

— Да, только что. Она как раз собиралась уходить.

— Получила?

— Ты имеешь в виду деньги?

— Мы получили по пятьсот тысяч.

Кунико опустила глаза, но щеки у нее горели от удовольствия. У этой они долго не задержатся, подумала Масако. А теперь, когда она почувствовала вкус легких денег, от нее можно ожидать всего, чего угодно. Здесь нужен глаз да глаз.

— Ей, наверное, нелегко было собрать такую сумму, — сказала Кунико.

— Конечно. Я говорила Яои, что мы можем подождать, но она сама настояла на том, чтобы рассчитаться сейчас, — добавила Йоси, которая, как ни старалась, не могла спрятать радость от столь неожиданно привалившей удачи.

— Тогда не стоит и беспокоиться, — посоветовала ей Масако.

— И ты не имеешь ничего против? — недоверчиво спросила Йоси.

Масако улыбнулась и покачала головой. Она вовсе не собиралась рассказывать им о своих двух миллионах, оправдывая и отказ от первоначального обещания не брать ничего за помощь Яои, и скрытность тем, что деньги могут понадобиться, если им всем придется прятаться или возникнет нужда в оборотных средствах. А раз так, раз они пойдут на общее благо, то какие могут быть терзания, сожаления и угрызения совести?

— Конечно нет. Все в порядке.

— Что ж, мы очень рады, — сказала Кунико, прижимая к груди сумочку со своей долей, как будто кто-то мог напасть на нее прямо здесь.

Масако посмотрела на нее, с трудом сдерживая поднявшуюся злость.

— Теперь ты сможешь наконец рассчитаться по кредиту, — усмехнулась она. Кунико вежливо улыбнулась, но ничего не сказала. — Что вы собираетесь с ними делать? Возьмете с собой в цех?

— Мы как раз это и обсуждали, — ответила Йоси, оглядывая комнату. — Надо попросить кого-то, у кого есть запирающийся шкафчик.

Иметь такие шкафчики разрешалось только постоянным рабочим со стажем не менее трех лет и бразильцам, которые, как считалось, отличались особой щепетильностью в вопросах частной жизни.

— Может, стоит попросить того парня, Миямори? — предложила Йоси, отыскивая взглядом того, о ком шла речь.

Кадзуо, как обычно, сидел на полу в углу вместе с другими бразильцами, вытянув перед собой ноги и неспешно куря сигарету. При этом он, как могло показаться, старался не смотреть в сторону Масако и ее подруг.

— А если обратиться к Комадо-сан? — Масако имела в виду санитарного инспектора, которая как одна из немногих штатных работников имела свой шкафчик. Впрочем, едва предложив Комадо, она поняла свою ошибку — инспектору вовсе ни к чему знать, что они трое вдруг получили крупные суммы денег. — Нет, не пойдет.

— А мне кажется, Миямори можно доверять. Он не проболтается, — стояла на своем Йоси. — Пойду и спрошу. Прямо сейчас.

— Думаешь, он тебя поймет?

Кунико скептически усмехнулась, но Йоси пропустила ее замечание и, поднявшись, пошла к бразильцам.

Увидев приближающуюся женщину, Кадзуо бросил на Масако вопросительный взгляд, и она заметила застывшую в его глазах боль обиды. Вообще-то Масако предпочла бы не иметь с ним никаких дел, но, с другой стороны, какая ей разница, как эти двое распорядятся своими деньгами.

Сделав вид, что ее совершенно не интересует намечаемая операция, она повернулась и пошла переодеваться. Деньги пришлось положить в карман рабочих штанов — иного места не нашлось, — хотя толстый конверт и причинял некоторые неудобства. Главное, чтобы не вывалился из кармана во время смены — это поставило бы ее, мягко говоря, в неловкое положение. Краем глаза Масако видела разговаривающих о чем-то Йоси и Кадзуо. Похоже, им удалось-таки договориться, потому что через минуту молодой человек поднялся и направился к выходу, сопровождаемый обеими женщинами. Шкафчики, в которых бразильцы хранили личные вещи, находились рядом с душевой.

Они вернулись, когда Масако, наклонившись над раковиной, терла щеткой руки.

— Ну, теперь все в порядке, — облегченно вздохнула Йоси, берясь за отложенную подругой щетку. — Знаешь, он очень даже приятный парень.

Кунико подошла к соседней раковине и открыла воду.

— Он хотя бы понял, что вам от него нужно? — поинтересовалась с равнодушным видом Масако.

— Вроде бы да. Мы объяснили, что хотим оставить в его ящичке кое-что очень ценное, и он сразу же согласился. Даже уговаривать не пришлось. Сказал, что заканчивает немного позже и попросил нас подождать после смены. Такой вежливый.

— Рада за вас.

Подняв голову, Масако увидела Миямори, идущего к входу в цех. Он был совершенно не похож на японца — коренастый, плотный, с крепкой шеей и широкой мускулистой грудью. Грубоватые выразительные черты лица казались вырезанными не скульптором, а малоопытным ремесленником. То, что выглядело уместным на его родине, под жарким южноамериканским солнцем, казалось вульгарным, нелепым и жалким в сочетании с белой униформой и дурацкой шапочкой рабочего ночной смены. Интересно, хранит ли он еще тот ключ, подумала она, провожая его взглядом. И почему вообще этого молодого еще иностранца так потянуло к ней? Что он в ней нашел?

Из-за приближающегося тайфуна смена закончилась раньше обычного. Выходившие из цеха женщины выглядывали в окно и тяжко вздыхали. Рассвет принес с собой бурю. Потоки дождя низвергались с темного неба, и тщедушные индийские смоковницы, окружавшие корпус автомобильного завода, казалось, вот-вот не выдержат напора ветра. Сточные канавы по обе стороны дороги переполнились водой, превратившись в небольшие бурлящие речушки.

Наблюдая за этим разгулом стихии, Йоси нахмурилась и удрученно покачала головой.

— Даже не представляю, как я доберусь домой на велосипеде.

— Могу подвезти, — предложила Масако.

— Правда? — Осунувшееся лицо Йоси просветлело. — Большое спасибо. — Делая вид, что ничего не слышит, Кунико направилась отмечать карточку. — Послушай, — продолжала Йоси, — мне бы не хотелось тебя утруждать, но не могла бы ты немного подождать до конца основной смены?

— Конечно, никаких проблем.

— Значит, встретимся на парковочной стоянке?

— Нет, я подъеду сюда, к выходу.

— Спасибо.

Йоси бросила недовольный взгляд в сторону Кунико, которая, не попрощавшись, уже повернулась к ним широкой спиной.

Быстро переодевшись, Масако вышла на улицу. Тайфун принес не только ливень и ветер, но и долгожданную освежающую прохладу. Видя, что зонт бесполезен, она закрыла его и решила преодолеть расстояние до стоянки бегом. Всего за несколько секунд одежда промокла до последней нитки. Больше всего ее беспокоило состояние конверта с деньгами, который она держала перед собой. Пробегая мимо старого корпуса, Масако заметила, что секция прикрывавшей сточную канаву бетонной крыши по-прежнему лежит там, где оставил ее Кадзуо. Из образовавшегося отверстия доносился шум несущейся воды, и она подумала, что вещи Кэндзи, за исключением ключа, должно быть, уже унесло потоком дальше. Представив, как бушует заключенная в бетон река, Масако вдруг рассмеялась — скоро и она тоже будет свободна! При одной мысли об этом ноги задвигались быстрее, а бьющий в грудь ветер словно потерял часть силы.

Она проскользнула в машину, шлепнулась на сиденье и, найдя под приборной доской какую-то тряпку, вытерла руки. Пропитавшиеся влагой, потяжелевшие джинсы облепили ноги. Масако включила «дворники» — интересно, справятся ли они со стекающими по стеклу ручьями? — и, обдув стекла, струя холодного воздуха ударила по рукам, и кожа моментально покрылась пупырышками.

Осторожно выехав со стоянки, Масако вернулась к фабрике как раз в тот момент, когда из двери вышла Кунико в модной черной тенниске и пестрых, «в цветочек», леггинсах. Заметив красную «короллу», она демонстративно отвернулась, раскрыла голубой зонтик и, не обронив ни слова, зашагала по дороге. В зеркало заднего вида Масако видела, как нелегко ей приходится в схватке с ветром. Она уже твердо решила не поддерживать с ней никаких отношений, даже если им и придется работать еще какое-то время вместе на фабрике. Словно в ответ на ее мысли, Кунико растворилась за пеленой дождя.

Следующей по лестнице спустилась Йоси, но — вот так сюрприз! — не одна, а в сопровождении Кадзуо, державшего над ее головой дешевый пластиковый зонт. Черную шапочку бразилец натянул на самые уши. Заметив «короллу», Йоси прибавила шагу и, подойдя, постучала в стекло.

— Извини за беспокойство, но не могла бы ты открыть багажник?

— Зачем?

— По-моему, он собирается погрузить туда мой велосипед.

Она кивнула в сторону своего сопровождающего, и Масако, повернувшись, наткнулась на его взгляд, чистый и абсолютно невинный. Не говоря ни слова, она потянула рукоятку, открывающую багажник. Крышка прыгнула вверх, заслонив вид из заднего окна, и тут же задрожала под очередным порывом ветра. Масако открыла дверцу и выскочила под дождь.

— Ты же промокнешь! — крикнула Йоси. — Вернись на место!

Ветер уносил слова, так что общаться приходилось только криком.

— Я уже промокла!

— Садитесь в машину! — сказал Кадзуо, решительно взяв Масако за локоть.

Выбора не оставалось, и она забралась в салон. В следующую секунду на соседнее сиденье плюхнулась Йоси.

— Жуть, — пробормотала она.

Кадзуо подкатил велосипед, стоявший до этого на велосипедной стоянке за углом, и, легко подняв его, начал укладывать в багажник. Велосипед был старый, тяжелый и громоздкий, но ему все же удалось расположить его так, что из багажника высовывалось только колесо. Еще раз выйдя из машины, Масако убедилась, что все в порядке и они могут ехать.

— Садитесь, — предложила она.

Бразилец поднял голову; лицо у него было мокрое, как после купания в бассейне. Футболка прилипла к телу, и под ней отчетливо проступал висящий на груди ключ.

Поймав ее взгляд, Кадзуо накрыл ключ ладонью.

— Садитесь, — повторила Масако. — Я вас подвезу.

Он покачал головой, подобрал лежавший на земле зонтик, раскрыл его и зашагал по направлению к старой фабрике.

— В чем дело? — спросила Йоси, глядя вслед исчезающей за стеной дождя фигуре. — Почему он не сел?

Масако захлопнула дверцу.

— Не знаю.

Она повернула ключ зажигания и начала выруливать на дорогу, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида.

— Какой молодец, — пробормотала Йоси, вытирая лицо полотенцем. — Без велосипеда я бы просто пропала.

Масако не ответила, стараясь разглядеть дорогу за мечущимися вправо-влево «дворниками». Заметив, что другие машины идут по шоссе с зажженными огнями, она тоже включила фары. Ехали медленно, то и дело преодолевая похожие на небольшие озера лужи. В какой-то момент Йоси начала клевать носом и, подавив очередной зевок, извиняющимся тоном пробормотала:

— Извини, что расстроила тебе планы. И багажник, наверное, промок.

Масако посмотрела в зеркало — крышка подпрыгивала в такт покачиванию машины. Ну и ладно, пусть дождь еще раз вымоет место, где лежал Кэндзи.

— Не беспокойся. Я все равно собиралась его почистить. Послушай, — не спуская глаз с дороги, спросила Масако, — ты не против проделать то же самое еще раз?

— Проделать что?

Йоси резко повернулась к ней.

— Не исключено, что может подвернуться такая же работа.

— Работа? Ты имеешь в виду, что нам надо будет… еще кого-то? И кто же нам это предложит?

Она смотрела на Масако широко открытыми глазами.

— Кунико проболталась, вот слухи и поползли. Так что теперь это может стать нашей второй работой.

— Проболталась! Так я и знала. Значит, тебя кто-то шантажирует?

Йоси уперлась руками в приборную панель, как будто усомнившись вдруг в том, что Масако сумеет без происшествий довезти ее до дома.

— Нет, меня никто не шантажирует. Если мы согласимся, нам обещают за это заплатить. Детали тебе знать необязательно — ими я займусь сама. Сейчас мне просто надо знать, готова ли ты участвовать, если что-то предложат. Расплачиваться с тобой буду я сама.

— И сколько… это стоит?

Голос Йоси дрогнул, но в нем все же прозвучали нотки любопытства.

— Миллион, — ответила Масако.

Йоси вздохнула и притихла. Но ненадолго.

— За ту же работу? — уточнила она.

— Нам не надо будет ни от чего избавляться. Наше дело — разрезать тело. В моей ванной.

Масако закурила, и салон быстро наполнился дымом. Йоси закашлялась.

— Я согласна.

— Точно?

Масако посмотрела на подругу. Лицо у нее побледнело, губы дрожали.

— Мне очень нужны деньги. А с тобой я готова идти даже в ад.

Наверное, мы уже идем туда, подумала Масако, всматриваясь в запотевшее стекло. Впереди не было видно ничего, кроме хвостовых огней ползущей впереди машины. «Королла» будто уже не катилась по дороге, а плыла, не касаясь колесами земли, и все казалось нереальным, словно бы и эта поездка, и разговор были частью сна, который они с Йоси видели вместе.

5

Тайфун пришел и ушел, прихватив с собой лето. Ослепительно яркое небо исчезло, словно стертое грязной щеткой, а вместо него появился бесцветный, серый купол осени. Похолодало, и Яои чувствовала, как постепенно остывают и ее еще недавно кипевшие эмоции — злость и сожаление, надежды и страхи. Она жила теперь со своими двумя мальчиками, и эта новая жизнь уже начала казаться нормальной. Но соседские женщины, поначалу — движимые кто сочувствием, кто любопытством — сплотившиеся вокруг несчастной вдовы, быстро оставили ее, как только она превратилась в независимую, уверенную в себе мать-одиночку. Теперь Яои редко куда выходила — не считая того, что ездила на фабрику и отвозила и привозила детей, — и все острее и острее ощущала свою отрезанность от мира.

Неужели она действительно так сильно изменилась? Вроде бы и не сделала с собой ничего особенного, разве что подстригла волосы да попыталась заменить сыновьям отца. Прошло слишком мало времени, и Яои еще не осознала, что постепенно меняется внутри, что, избавившись от внешних оков, которыми был Кэндзи, она всего лишь сменила их на внутренние, которыми стало чувство вины за убийство мужа.

Однажды утром, когда подошла ее очередь убирать площадку для мусора, Яои, вооружившись щеткой и пластмассовым ведерком, отправилась исполнять трудовую повинность. Жильцы соседних домов оставляли мусор на «пятачке» у стены, как раз в том месте, где спрятался на следующее утро после убийства Кэндзи кот Милк. Она посмотрела на стену. Обитавшие поблизости бродячие коты частенько забирались на стену в надежде улучить момент, когда мусор останется без надзора. Сейчас на ней сидели два наполовину одичавших животных, грязно-белый, который мог быть Милком, и рыжий в полоску, но при появлении человека оба мгновенно исчезли. Милк так и не вернулся домой после случившегося, влившись в ряды бездомных, и Яои давно махнула на него рукой. Поставив ведерко на землю, она принялась за работу.

Собирая пищевые отбросы и обрывки бумаги, оставшиеся после мусоровоза, она в какой-то момент почувствовала на себе тяжелые, враждебные взгляды и поняла — из-за занавесок ближайших домов на нее смотрят соседи. Ей стало не по себе. Стиснув зубы и не поднимая головы, Яои продолжала работать и вдруг услышала приятный, хотя и незнакомый, голос.

— Извините.

Оглянувшись, она увидела стоящую в нескольких шагах от нее женщину. Незнакомка дружелюбно улыбалась, на основании чего Яои сделала вывод, что она не из местных. Женщине было лет тридцать с небольшим, прямые волосы и скромный макияж делали ее похожей на служащую какого-нибудь офиса, но при этом и в выражении лица, и в манере держаться, и в жестах присутствовала некая неуверенность, даже робость, как будто ее опыт общения с миром не соответствовал возрасту. Яои моментально прониклась к незнакомке необъяснимой симпатией.

— Вы в нашем районе, наверное, недавно? — спросила она.

— Да, переехала на прошлой неделе и живу вон в том доме. — Женщина повернулась и кивнула в сторону старого многоквартирного дома. — Скажите, мусор надо оставлять здесь?

— Да. А график висит на столбе у стены.

Яои показала на прикрепленную к столбу табличку.

— Спасибо.

Незнакомка подошла к столбу и, достав из кармана блокнот, переписала информацию. Одета она была явно не по-домашнему, но и белая блузка, и темно-синяя юбка не отличались ни изысканностью, ни новизной. Подождав, пока Яои закончила подметать и собралась уходить, женщина заговорила снова:

— Вы всегда здесь убираете?

— Нет, мы убираем по очереди, — объяснила Яои, — так что когда-нибудь придет и ваш черед. Управляющий предупредит вас заранее.

— Большое спасибо.

— Если возникнут какие-то проблемы, например из-за работы, я буду рада вас подменить, — предложила Яои.

— Вы очень добры, — немного удивленно сказала незнакомка. — Но я сейчас без работы.

— Вы, наверное, замужем?

— Нет, хотя, конечно, давно бы пора. — Женщина рассмеялась, и в уголках глаз проступили незаметные прежде морщинки. Яои решила, что они примерно одного возраста. — С прежней работы ушла, а с новой пока не определилась.

— О, извините.

— Вообще-то я решила себя побаловать: вернулась в школу.

— В аспирантуру?

Задав вопрос, Яои тут же укорила себя за то, что сует нос в чужие дела, но она уже давно ни с кем не разговаривала и была счастлива заполучить такую приятную собеседницу. Друзей среди соседей завести так и не удалось, а в отношениях с подругами на фабрике после смерти Кэндзи появилась непонятная напряженность. Вот почему ей совсем не хотелось упускать редкую возможность поболтать, пусть даже и с совершенно незнакомым человеком.

— Нет, до таких высот мне далеко. Просто сейчас у меня появился шанс заняться тем, о чем я давно мечтала. Хожу на курсы визажистов, учусь красить волосы. Надеюсь, когда-нибудь смогу зарабатывать этим на жизнь.

— Так значит, вы не только учитесь, но и подрабатываете где-то?

— Нет, мне удалось кое-что отложить, так что на два года хватит, если, конечно, отказывать себе во всем.

Она рассмеялась и, повернувшись, указала на обшарпанный деревянный дом, квартиры в котором, как знали все, обходились очень дешево по причине его ветхости.

Яои решила, что пришло время представиться.

— Мы живем вон в том доме, в конце улицы. Если возникнут какие-то вопросы, заходите.

— Спасибо, — улыбнулась незнакомка. — Меня зовут Йоко Морисаки. Рада была познакомиться.

Она была такая милая, такая спокойная, такая доброжелательная. «Только вот что скажет Йоко Морисаки, когда узнает про Кэндзи?» — подумала Яои.

На следующий день, когда Яои после полуденного сна готовила в кухне обед, в дверь позвонили.

— Это Йоко Морисаки, — сообщил по интеркому знакомый голос.

Выбежав в прихожую, Яои открыла дверь и увидела свою новую знакомую с коробкой винограда. Йоко не изменила себе ни в одежде, ни в макияже, в которых чувствовались одновременно и стиль, и непритязательность.

— О, проходите! — радостно воскликнула Яои.

Гостья смущенно улыбнулась.

— Я всего лишь на минутку. Хотела поблагодарить. Вы были так любезны вчера.

— Ну что вы, не стоило беспокоиться.

Яои взяла коробку и пригласила Йоко в гостиную. После той ночи в доме бывали только ее родители, родственники и коллеги Кэндзи, Кунико и полицейские. Как хорошо, когда к тебе приходит кто-то, с кем можно просто поговорить, не следя за каждым своим словом, без напряжения.

— Я и не знала, что у вас есть дети, — сказала Йоко, заметив на стене детские рисунки и валяющиеся на полу игрушечные машинки.

— Есть. Два мальчика. Они сейчас в саду.

— Как я вам завидую. Обожаю детей. Надеюсь, вы меня с ними познакомите.

— С удовольствием. Только должна сразу предупредить, они не самые спокойные. Вы от них быстро устанете.

Йоко опустилась в предложенное кресло и посмотрела на хозяйку.

— Никогда бы не подумала, что у вас двое детей. Вы такая молодая, такая красивая.

— Спасибо, вы очень добры, — просияла Яои.

Ей было приятно услышать комплимент от своей сверстницы. Она отлучилась на минутку и вернулась уже с чаем.

— Ваш муж сейчас на работе? — спросила Йоко, размешивая ложечкой сахар.

— Мой муж умер два месяца назад, — ответила Яои и показала на фотографию Кэндзи, стоявшую на домашнем алтаре в соседней комнате.

Фотография была не новой, и Кэндзи на ней выглядел молодым и счастливым. Кто бы мог подумать…

— О, простите… — Йоко даже немного побледнела. — Я не знала.

— Конечно не знали, — поспешила успокоить ее Яои.

— Он, наверное, болел? — робко спросила Йоко. Похоже, ей еще не приходилось сталкиваться со смертью близких.

— Нет, — ответила Яои и внимательно посмотрела на гостью. — Вы действительно ничего не знаете?

— Нет.

В ее широко открытых глазах мелькнуло удивление.

— Он попал в какую-то неприятную историю. Вы слышали о находке в парке Коганеи?

— Так это был он? Не может быть…

Йоко медленно покачала головой. Судя по всему, она и впрямь ничего не знала. Женщина опустила глаза, но Яои уже заметила блеснувшие в них слезы.

— Что случилось? Почему вы плачете?

Столь сильное проявление чувств со стороны почти чужого человека удивило ее и растрогало.

— Сама не знаю. Мне так вас жаль. Это большое несчастье.

— Спасибо, — пробормотала Яои, впервые за все время столкнувшаяся с искренним человеческим сочувствием.

Конечно, соболезнования в связи с постигшим ее семью горем выражали многие, но почти всегда она чувствовала в них нотки сомнения. Родители Кэндзи даже открыто обвинили ее в смерти своего сына, а ее собственные отец и мать уже вернулись домой. Конечно, Яои знала, что всегда может положиться на Масако, но в присутствии подруги неизменно нервничала и испытывала странное напряжение, какое бывает у человека, орудующего острым ножом. Отношения с Йоси тоже не складывались — ее суждения казались несовременными и поверхностными, — а с Кунико она вообще старалась не контактировать. Чувствуя свою отрезанность от мира и людей, Яои была глубоко тронута слезами новой знакомой.

— Мне очень приятно, что вы зашли. Знаете, соседи стараются держаться от нас подальше, и я… я устала быть все время одна.

— Вам не за что меня благодарить. — Йоко смущенно покачала головой. — Боюсь, я плохо ориентируюсь в окружающем мире, и часто говорю то, что говорить вовсе и не следовало бы. Поэтому обычно стараюсь вообще молчать, чтобы не обидеть кого-то ненароком. Сказать по правде, во многом именно из-за этого мне и пришлось уйти с прежней работы. Я и на курсы стала ходить главным образом потому, что хочу создать свой собственный, пусть и совсем крошечный мир, в котором можно ни от кого не зависеть.

— Понимаю, — сказала Яои и, вздохнув, принялась излагать официальную версию того, что случилось с Кэндзи.

Йоко слушала очень внимательно, как будто даже испуганно, но постепенно успокоилась, пришла в себя и в конце даже осмелилась задать вопрос.

— Получается, что в последний раз вы видели его утром, когда он собирался на работу?

— Да.

Яои и сама уже верила в то, что все было именно так.

— Как печально, — вздохнула гостья.

— Я и представить не могла, что мы больше никогда уже не увидимся, что он никогда уже не придет домой.

— А что полиция? Они поймали того, кто это сделал?

— Нет, по-моему, у них нет даже никакой версии, — ответила Яои.

По мере того как придуманная история все прочнее укоренялась в ее сознании, сам факт того, что она убила мужа, выглядел все менее и менее реальным.

— Но его же разрезали! — с негодованием воскликнула Йоко. — Это ужасно! Отвратительно! Тот, кто способен на такое, должен быть настоящим чудовищем.

— Я тоже не могу представить, кто мог это сделать, — согласилась Яои, вспоминая фотографию отрубленной руки, показанную ей детективами.

Воспоминание отдалось всплеском острой ненависти к Масако. Как они могли так поступить с ним? Как могли зайти настолько далеко? Внутренний голос подсказывал, что обвинять Масако, по крайней мере, нелогично, но сейчас ей было не до логики — разговаривая о произошедшем, она как будто смотрела на все с другой точки зрения.

Зазвонил телефон. Наверное, Масако, решила она и вдруг подумала о том, как устала от ее вечных указаний, напоминаний, подозрительности. И вообще, кто дал ей право командовать? Прерывать беседу с новой подругой, такой милой и доброжелательной, совсем не хотелось.

— Ничего, я подожду, — заметив ее колебания, уверила Йоко, и Яои ничего не оставалось, как снять трубку.

— Это снова я, Кунигаса, — сообщил знакомый голос. Они звонили ей каждую неделю, интересовались, как у нее дела.

— Спасибо, что позвонили.

— Как вы?

— Спасибо, у меня все в порядке. Более или менее.

— Вы уже вернулись на фабрику?

— Да, вернулась. У меня там подруги, привычная работа, так что уходить пока не собираюсь.

— Весьма разумно, — согласился детектив. — А как мальчики? Вы оставляете их на ночь одних?

— У меня нет другого выбора, — напомнила она, уловив в его голосе оттенок неодобрения.

— Да, конечно, я понимаю. Но все-таки… они ведь остаются без присмотра.

— Перед тем как уйти, я укладываю их спать. Не думаю, что им что-то угрожает.

— Если только не случится пожар или землетрясение. Такое иногда бывает. В случае чего немедленно звоните в полицейский участок.

— Спасибо за заботу. Я ценю ваше…

— Кстати, — перебил ее Кунигаса, — вы ведь, насколько я знаю, собираетесь получить страховку.

Его бодрый тон не обманул ее. Оглянувшись, Яои увидела, что гостья из вежливости отошла к окну и рассматривает горшочек с увядшими цветами, который дети принесли из сада.

— Да. Откровенно говоря, я и не знала, что Кэндзи застрахован. Оказывается, в их компании это обязательно. Для меня это стало неожиданностью, но, признаюсь, приятной. Растить одной двух сыновей с моей зарплатой не так-то просто.

— Что ж, рад за вас, — сказал детектив. — К сожалению, есть и плохие новости. Похоже, тот владелец казино исчез. Если вдруг узнаете о нем что-то, пожалуйста, сразу же сообщите нам.

— Как исчез? Что это значит?

Голос ее прозвучал неожиданно резко. Обернувшись, Яои увидела, что Йоко смотрит на нее.

— Ну-ну, не волнуйтесь, — отозвался Кунигаса. — Его просто нет дома. Мы, конечно, допустили ошибку, но сейчас полиция предпринимает все меры, чтобы найти его.

— Так вы полагаете, что он скрылся, потому что виноват?

Детектив ответил не сразу, и в возникшей паузе до Яои донеслись звонки и приглушенные мужские голоса. Она нахмурилась, как будто душный, спертый и насыщенный мужскими запахами воздух полицейского участка неким образом просочился в ее дом.

— Мы ищем его, — сказал наконец Кунигаса, — так что оснований для беспокойства нет. Если что-то случится, немедленно позвоните нам.

Трубку повесили.

Не такая уж и плохая новость, подумала Яои. Она расстроилась, узнав, что хозяина казино отпустили за недостатком улик, но теперь, ударившись в бега, он как бы признавал свою вину. Можно вздохнуть спокойно. Яои положила трубку и вернулась к креслу заметно повеселевшая.

— Хорошие новости? — с улыбкой спросила Йоко.

— Нет, не очень.

Она попыталась придать лицу серьезное выражение. Гостья неуверенно кивнула.

— Я, пожалуй, пойду.

— Нет, пожалуйста, не уходите. Побудьте еще немного.

Мы ведь даже не допили чай.

— Хорошо. Этот звонок… Звонили из полиции?

— Да. Детектив сказал, что они потеряли подозреваемого. То есть его нет дома, и полиция полагает, что он сбежал.

— Вот как? — Новость, похоже, пробудила в Йоко интерес — Значит… О, я только хочу сказать… извините.

— Ничего, все в порядке. Знаете, они бывают такими надоедливыми, звонят в самое неподходящее время. Стоит только мне взяться за что-то, как они уже тут как тут.

— Но разве вы не хотите, чтобы они поскорее поймали убийцу?

— Конечно хочу, — уныло сказала Яои. — Если бы вы знали, как я устала от всего этого.

— Разумеется. Я бы на вашем месте чувствовала то же самое. Но ведь если он сбежал, то, должно быть, потому что виноват.

— Да, это было бы прекрасно.

Слова сорвались с языка прежде, чем она поняла, что говорит. Йоко, похоже, пропустила их мимо ушей и только сочувственно кивнула.

Вполне естественно, что знакомство быстро переросло в дружбу. Возвращаясь с курсов, Йоко часто заглядывала к подруге во второй половине дня, когда Яои, выспавшись, начинала готовить обед. Обычно она приходила не с пустыми руками, а приносила какое-нибудь недорогое угощение, десерт или закуску. Дети были от нее в восторге. Юкихиро рассказал ей про кота, и они вместе ходили искать несчастного Милка.

— Яои-сан, — обратилась однажды Йоко к своей подруге, — почему бы мне не оставаться с вашими мальчиками, пока вы на работе?

Удивленная таким проявлением доброты со стороны малознакомой женщины, Яои не сразу нашлась что ответить.

— Это было бы прекрасно, но я не могу просить вас о таком одолжении.

— Меня бы это нисколько не затруднило. Мне все равно надо где-то спать, а как подумаю, что маленький Юкихиро просыпается ночью совсем один, без папы, без мамы…

Зная, какими друзьями стали Йоко и мальчики, и соскучившись по простому человеческому сочувствию, Яои поспешила ухватиться за предложение.

— Хорошо, только тогда вам придется согласиться обедать с нами. Заплатить я не могу, так хотя бы покормлю.

— Спасибо, — сказала Йоко и вдруг расплакалась.

— Что случилось? — всполошилась Яои. — Что с вами?

— Ничего, ничего, — пробормотала Йоко, вытирая слезы. — Я… я просто счастлива. Чувствую себя так, словно обрела новую семью. Я так долго была одна, что уже и забыла, как это чудесно — быть с друзьями. Вечером в той комнате так пусто…

— Мне тоже было одиноко, — прошептала Яои. — Все случилось совершенно неожиданно, и после смерти мужа я чувствую, что меня уже никто не понимает, никто не хочет знать, через что мне пришлось пройти.

— Я знаю, это очень трудно.

Все еще всхлипывая, женщины обнялись, а когда Яои подняла голову, то увидела застывших в молчаливом изумлении на пороге двух своих сыновей.

— Мальчики… — Она вздохнула и улыбнулась сквозь слезы. — Мальчики, теперь Йоко-сан будет оставаться с вами на ночь.

Кто бы мог подумать, что именно Йоко станет причиной серьезной размолвки с Масако.

Все началось с того, что как-то вечером, перед началом смены, Масако вдруг спросила:

— Кто это в последнее время снимает трубку у тебя дома?

— Это моя хорошая знакомая. Ее зовут Йоко Морисаки.

— Она живет по соседству и присматривает за моими мальчиками. Она очень добрая.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что эта женщина остается на ночь у тебя дома, с твоими детьми?

— Ну да. Йоко ночует у меня, когда я на работе. А что тут такого?

— То есть она живет с тобой? — уточнила Масако.

Как всегда, прозвучало это почти с осуждением.

— Ничего подобного, — вспыхнула Яои и раздраженно пояснила: — Она учится на курсах визажистов, а после занятий приходит, и мы вместе обедаем. Потом я еду на работу, а она остается с мальчиками.

— И ты ничего ей за это не платишь? — усомнилась Масако.

— Я кормлю ее обедом, — бросила Яои. — Нас обеих это вполне устраивает.

— А тебя не удивляет такая необъяснимая доброта? Ты не думаешь, что ей что-то нужно?

— Нет! — запротестовала Яои. Она не могла допустить, не могла позволить, чтобы кто-либо, пусть даже Масако, подозревал в чем-то ее лучшую подругу. — Йоко просто невероятно добра, а ты… ты никому не веришь.

— Верю или не верю — важно не это. Я лишь хочу напомнить, что, если нас раскроют, ты пострадаешь больше всех.

— Знаю, но…

— Но что?

Ей надоел этот перекрестный допрос. Почему у Масако на уме всегда только плохое? Почему она постоянно твердит об одном и том же?

— Послушай, почему ты ко мне придираешься? Почему ты вечно за что-то цепляешься? — вспылила Яои.

Не ожидавшая столь неадекватной реакции на свое, как ей казалось, вполне уместное замечание, Масако недоуменно уставилась на подругу.

— Я вовсе не придираюсь. А вот почему ты так злишься?

— Я не злюсь! — горячо возразила Яои. — Я просто устала от твоих бесконечных вопросов. И если уж на то пошло, у меня они тоже есть. О чем вы постоянно шепчетесь с Йоси? Что у вас на уме? И почему вы обе больше не разговариваете с Кунико? Что-то случилось?

Масако нахмурилась. Она до сих пор не рассказала Яои, что Кунико проболталась, выдала их Дзюмондзи, в результате чего им предложили «новую» работу. Яои и в голову не приходило, что подруга умалчивает о некоторых вещах лишь потому, что считает ее слишком слабой и ненадежной.

— Ничего не случилось. — Масако пожала плечами. — А вот ты уверена, что эта женщина не нацелилась на твои деньги или что-то еще?

— Морисаки-сан совсем не такая! — крикнула, не сдержавшись, Яои. — Она не такая, как Кунико! Ей ничего от меня не нужно!

— Хорошо, хорошо. Забудь.

Яои, вспомнив, чем обязана ей, поспешила извиниться.

— Прости, что накричала. Сорвалась. Но, уверяю тебя, Йоко в порядке.

— И тебя нисколько не беспокоит, что она проводит столько времени с твоими детьми? — не сдавалась Масако. — А если кто-то из них что-нибудь скажет?

— Не волнуйся, они уже все забыли, — уверенно сказала Яои, удивленная упорством подруги. — Я от них больше ни слова не слышала о той ночи.

Масако села и уставилась в потолок.

— А тебе не кажется, что они молчат только из-за тебя? Понимают, что если проговорятся, если скажут что-то не так, то у тебя могут быть неприятности?

— Нет, ты ошибаешься, — сказала Яои, хотя замечание Масако заставило ее задуматься. — Я ведь знаю своих мальчиков лучше, чем кто-либо. Поверь, они обо всем забыли.

— Будем надеяться, что ты права. Только все-таки не расслабляйся. Будет обидно проиграть на последней подаче.

— Проиграть на последней подаче? Почему ты так говоришь? — Ей казалось, что игра уже закончилась и они победили. — Кстати, ты слышала новость?

— Какую?

— Хозяин казино исчез. Его ищет полиция. Так что все кончено.

— Кончено? — фыркнула Масако. — Что ты хочешь этим сказать? Для тебя это не кончится никогда.

— Какие ужасные вещи ты говоришь!

Оглянувшись, Яои увидела подошедшую сзади Йоси, которая стояла за спиной и смотрела на нее с таким же, как Масако, осуждением. В последние дни эти двое постоянно держались вместе, как две заговорщицы, исключившие ее из своих планов. Она ощущала их недовольство, чувствовала, что они винят ее за все, но при этом вовсе не отказались от ее денег.

После работы Яои ушла с фабрики, ни с кем не разговаривая. С наступлением осени рассвет приходил все позднее и позднее, и обступавшая со всех сторон тьма напоминала ей об одиночестве. Когда она вернулась домой, все еще спали, но Йоко, наверное, что-то услышала, потому что уже через несколько секунд появилась в дверях, протирая заспанные глаза и потягиваясь.

— Доброе утро.

— Доброе утро. Я тебя разбудила?

— Все в порядке. Мне все равно пора вставать — сегодня занятия начинаются раньше, чем обычно. — Йоко еще раз потянулась и только тогда заметила, что Яои чем-то расстроена. — Ты немного бледная. Что-то случилось?

— Ничего особенного, просто немного поругалась на работе.

Она, разумеется, не стала говорить, что причиной размолвки стала сама Йоко.

— С кем?

— С одной женщиной. Ее зовут Масако. Она часто звонит сюда.

— Такая немногословная, немного грубоватая, да?

Щеки у Йоко вспыхнули, как будто она сама только что с кем-то поругалась.

— Так… это не важно… — уклонилась от ответа Яои. — Все получилось немного глупо.

Она повязала фартук и начала готовить завтрак.

— Почему ты всегда так робко разговариваешь с ней? — тихо спросила Йоко. — Ты обязана ей чем-то?

— Что? — Яои резко повернулась. — Нет, конечно нет. С чего ты взяла?

— Она тебе угрожает? Ты ее боишься?

Подруга смотрела ей прямо в глаза, смотрела так, словно подозревала в чем-то. Так же смотрели на нее соседи. И все же Яои сказала себе, что этого не может быть. Другие — пусть, но только не Йоко.

6

Мягкие лучи предвечернего солнца ложились на разложенные на столе пачки денег. Банкноты были такие новые, гладкие, незахватанные, что казались почти ненастоящими, невсамделишными. Тем не менее денег здесь было больше, чем она зарабатывала на фабрике за весь год. И даже в кредитном союзе, которому было отдано двадцать лет жизни, ей платили всего вдвое больше. Масако смотрела на полученные от Яои два миллиона, снова переворачивая в уме события последних недель и перспективы грядущего «бизнеса».

В конце концов мысли вернулись к деньгам. Их надо где-то спрятать. Положить в банк? Но если что-то случится, из банка их быстро не взять, к тому же в банке деньги оставляют след. С другой стороны, если положить их где-то дома, всегда существует шанс, что кто-то, муж или сын, может наткнуться на них совершенно случайно. Она еще перебирала разные варианты, когда зазвонил интерком. Прежде чем ответить, Масако смела пачки в ящик под раковиной.

— Извините за беспокойство, — неуверенно произнес незнакомый женский голос.

— Чем могу помочь? — спросила Масако.

— Я собираюсь купить земельный участок за дорогой и хотела бы, если можно, задать вам несколько вопросов.

Отказать было бы невежливо, поэтому Масако прошла в прихожую и открыла дверь. Перед ней стояла средних лет женщина в простеньком лиловом костюме. Будучи примерно одних лет с Масако, она отличалась уже начавшей расплываться фигурой и высоким, даже пронзительным голосом, которым, похоже, так и не научилась управлять.

— Извините, что я вот так к вам врываюсь.

— Ничего, все в порядке.

— Так вот, я собираюсь купить вон тот земельный участок.

Она указала на пустырь по другую сторону дороги, напротив дома Масако. Некоторое время назад его действительно предлагали на продажу, но сейчас участок выглядел заброшенным и совершенно неухоженным.

— И чем же я могу вам помочь? — деловито осведомилась Масако.

— Я подумала, что если непроданным в этом районе остался только этот участок, то, может быть, с ним что-то не так. Вы, случайно, не знаете?

— Боюсь, что не знаю.

— И ничего такого не слышали? Понимаете, не хотелось бы потратить деньги, а потом столкнуться с проблемами.

— Понимаю вашу озабоченность, но я действительно ничего не знаю. Думаю, вам лучше обратиться с этим вопросом к риэлтору.

— Придется, но он ведь ничего не скажет, даже если что-то такое и есть.

— Может быть, ничего такого и нет.

Назойливая незнакомка начала слегка раздражать Масако.

— Но мой муж говорит, что земля здесь уж очень красная. — Масако склонила голову набок и молча посмотрела на женщину в лиловом. Слышать о красной земле ей еще не приходилось. Словно почувствовав ее нетерпение, незнакомка добавила: — Понимаете, на красной земле получается непрочный фундамент.

— Наш дом стоит на такой же земле, так что, полагаю, бояться нечего.

— О, извините.

Женщина виновато моргнула. Масако отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

— Думаю, вам не следует так уж опасаться красной земли.

— А проблем с дренажом или чем-то еще в этом роде вы здесь не испытываете?

— Нет. Вы, может быть, не заметили, но мы находимся на небольшой возвышенности.

— Да, конечно. — Женщина отступила, прошлась взглядом по дому и кивнула. — Что ж, большое спасибо.

Она кивнула, повернулась и пошла прочь.

Разговор получился совсем короткий, но после него остался неприятный осадок, ощущение смутного беспокойства. Что-то было не так. Чувство это только усилилось, когда Масако вспомнила то, что услышала несколько дней назад от соседки.

— Катори-сан? — Жившая неподалеку пожилая женщина обучала желающих искусству составления букетов. Искренняя, честная, здравомыслящая, она с симпатией относилась к Масако, и та отвечала ей взаимностью. — Можно вас на минутку? — Женщина ухватила ее за рукав и, понизив голос, сообщила: — Хочу рассказать вам об одном довольно странном происшествии.

— Что случилось?

— Приходил какой-то человек из вашей компании, задавал много вопросов, интересовался вами.

— Из моей компании?

Первой ее мыслью было, что неизвестный — из компании, в которой работал Йосики, или кто-то из банка. И все же непонятно. Зачем кому-то надо наводить справки о Йосики? Что касается Нобуки, то он еще слишком молод и не имеет никакого отношения к каким бы то ни было компаниям или банкам.

— Он сказал, что работает на фабрике. — Соседка нахмурилась, припоминая детали. — Да, я не могла ошибиться. Но, знаете, мне это сразу показалось странным. По-моему, он либо из полиции, либо из детективного агентства.

— А какие вопросы он задавал? О чем расспрашивал?

— Ну, самые разные. С кем вы живете, чем занимаетесь, как проводите время, что о вас думают соседи. Разумеется, я ничего ему не сказала, но вы же знаете, он мог обратиться и к другим.

Она кивнула в сторону другого дома, где проживали супруги-пенсионеры. Когда Нобуки еще учился в средней школе, они часто жаловались на то, что им мешает его слишком громкая музыка. Уж эти-то с удовольствием рассказали бы все, что знали о ее частной жизни.

— И этот человек приходил не только к вам?

Масако вдруг стало немного не по себе.

— Думаю, что да. Я сама видела, как он покрутился возле вашего дома, а потом отправился к тем вашим соседям. Неприятная история, правда?

— А он не сказал, что именно ему нужно?

— В том-то и дело, что сказал. И это самое странное. Объяснил, что вас могут перевести на постоянную работу, что начальство уже рассматривает вашу кандидатуру.

— Чепуха, — пробормотала Масако.

Те, кто работал неполную смену, не могли рассчитывать ни на какое повышение. В любом случае, у нее еще даже не было необходимого для этого трехлетнего стажа. Незнакомец определенно врал.

— Как он выглядел? Вы запомнили его лицо?

— Вообще-то нет. Молодой, в приличном костюме.

Сразу же вспомнился Дзюмондзи. Впрочем, они знали друг друга уже давно, и ему совершенно незачем было собирать о ней такого рода информацию. Полиция? Возможно. Но им нет смысла работать под таким неуклюжим прикрытием.

Именно в тот миг Масако впервые ощутила присутствие человека, притаившегося где-то неподалеку, но в то же время остающегося неизвестным ей. Она знала, что это не полиция, хотя и допускала, что детективы еще держат ее под подозрением. Нет, интерес к ней проявляла некая третья сторона. Масако подумала о Морисаки, женщине, ни с того ни с сего появившейся в доме Яои. Не связаны ли эти два события? Тот факт, что Яои ничего не заподозрила, мог свидетельствовать об их высокой квалификации, о способности действовать скрытно и осторожно. Полиция слишком неуклюжа для подобного рода операций.

Итак, сначала Морисаки, потом тот молодой человек в приличном костюме, и вот теперь странная женщина, собирающаяся якобы покупать земельный участок. Если они связаны между собой, то ее противник действует не в одиночку, а располагает целой командой профессионалов. Но кто он? И зачем ему все это нужно?

Ее вдруг охватил страх. Страх перед неизвестным. Может быть, рассказать обо всем Йосики и Нобуки? Но о чем рассказывать, если у нее нет никаких твердых доказательств. Нет, надо просто быть внимательней и осторожней.

Приехав на стоянку, Масако обнаружила, что дежурная будка достроена, но еще пустует, а ее единственное маленькое окошко остается темным. Выйдя из «короллы», она остановилась, чтобы получше рассмотреть постройку, и в этот момент на площадку, разбрасывая гальку, влетел «гольф» Кунико. Масако невольно отступила.

После нескольких неудачных попыток «гольф» наконец втиснулся на свободное место. Скрипнули тормоза.

— Добрый вечер, — холодно бросила в окно Кунико.

На ней была новая красная кожаная куртка, несомненно приобретенная после обрушившегося накануне денежного водопада.

Масако вежливо ответила. Они уже давно перестали дожидаться друг друга на стоянке, каждая преодолевала путь до фабрики в одиночку, и, судя по недовольному выражению на лице Кунико, ее такое положение вполне устраивало.

— Ты сегодня рано, — заметила она, не спеша выходить из машины.

— Да, наверное.

Масако подняла руку и посмотрела на циферблат часов, едва различимый в тусклом свете одной-единственной лампочки. Так и есть — опередила график почти на десять минут.

— Не знаешь, что это такое? — спросила Кунико, показывая на будку и одновременно поднимая верх машины.

— Думаю, здесь будет дежурный. Может быть, после всех тех нападений они решили позаботиться о нашей безопасности.

— Я слышала, что полиция узнала о маньяке и заставила владельцев фабрики принять меры.

Масако пожала плечами. Не исключено, что хозяева думали в первую очередь о том, чтобы не допустить использования площадки посторонними.

— Какая досада, — проронила она. — Теперь тебе уже не удастся с ним познакомиться.

— Что ты хочешь этим сказать?

Кунико повернулась и уже с откровенной враждебностью посмотрела на Масако. Судя по качеству макияжа и некоторым другим деталям, она уже успела побывать в косметическом салоне, но в глазах Масако дорогая помада и идеально нанесенный слой пудры только еще сильнее подчеркивали ущербность натуры Кунико.

— Вижу, ты все еще ездишь на машине. — Она с усмешкой кивнула в сторону свежеотполированного «гольфа». — Поберегла бы деньги — купила бы себе велосипед.

Кунико негодующе фыркнула, круто повернулась на каблуках и решительно зашагала по пустынной дороге. Не обращая на нее внимания, Масако потерла замерзшие руки. Хотя октябрь только что наступил, ночь выдалась необычно холодной, и в сухом, стылом воздухе особенно отчетливо чувствовались самые разные запахи: пригоревших продуктов, выхлопных газов, осенней травы и оливковых деревьев. Где-то неподалеку в опавших листьях еще стрекотали насекомые.

Масако нашла на заднем сиденье шерстяной джемпер, натянула его, закурила очередную сигарету — в последнее время без сигареты ее видели только в цеху — и стала ждать, пока удаляющаяся фигура Кунико совсем растворится в темноте. Через несколько минут тишину нарушило урчание мотора и на стоянку въехал человек на большом черном мотоцикле. Из-под заднего колеса полетел гравий, яркое пятно фары запрыгало вверх и вниз — мотоциклист двигался прямо на нее. Кто бы это мог быть? Никто из рабочих, насколько знала Масако, на мотоцикле сюда не приезжал. Незнакомец остановился рядом, и она напряженно прищурилась, стараясь рассмотреть его в темноте.

— Катори-сан, — негромко произнес голос.

Мотоциклист поднял визор шлема, и она узнала Дзюмондзи.

— Что вы здесь делаете? Напугали меня до смерти.

— А я рад, что успел вас перехватить.

Он выключил мотор. На стоянке стало вдруг тихо-тихо, замолкли даже испуганные шумом насекомые. Дзюмондзи опустил подножку.

— Что случилось?

— У нас есть работа.

Пульс ее участился еще в тот момент, когда на площадке внезапно появился мотоцикл, теперь же сердце заколотилось так, что Масако обхватила себя руками, словно испугавшись, что оно выскочит из груди. Она уловила слабый, но знакомый запах стирального порошка, исходящий от джемпера, пролежавшего все лето в шкафу, и вдруг поймала себя на мысли, что оставляет позади себя жизнь, которую лучше всего представляет именно этот запах.

— Что за работа?

— А то вы не знаете. Мне только что позвонили, сказали, что есть труп, от которого необходимо избавиться. Я подумал, что не успею застать вас дома, и поехал прямо сюда. Правда, пришлось немного задержаться — не хотел, чтобы Дзэноути-сан узнала мою машину.

Его голос слегка дрожал от возбуждения.

— И вы приехали на мотоцикле.

— Давненько на нем не ездил, так что пришлось повозиться, прежде чем мотор завелся.

Дзюмондзи снял шлем жестом актера, снимающего парик, и привычно пригладил волосы.

— Что я должна сделать?

— Я заберу тело и привезу к вашему дому. Когда вы заканчиваете работу?

— В половине шестого, — ответила она, постукивая ногой по земле.

— А когда будете дома?

— В начале седьмого. Но вам придется подождать, пока уйдут муж и сын, примерно до девяти. Как вы думаете, сможете заранее снять с него одежду?

— Попробую, — буркнул Дзюмондзи.

— А сумеете перевезти без посторонней помощи?

— Посмотрим. Кстати, я достал скальпели, о которых вы просили, так что захвачу их с собой.

— Хорошо. — Масако нервно кусала ноготь, стараясь вспомнить, о чем они могли забыть. Мысли перескакивали с одного на другое, ни на чем не задерживаясь. Так, о чем они не подумали? Что не предусмотрели? Что упустили из виду? — Обязательно привезите ящики.

— Ладно. Нужны большие или поменьше?

— Только не большие. Важно, чтобы они не привлекли внимания, поэтому постарайтесь найти что-то поменьше. Вроде тех, которыми пользуются в бакалейных магазинах. Но только проверьте, чтобы не попались поломанные.

— Займусь этим завтра утром. У вас есть пластиковые пакеты?

— Да, я купила несколько на всякий случай. И еще одно: как мне быть, если случится что-то непредвиденное?

Она уже представила целый ряд исключительных обстоятельств, способных помешать их планам: Йосики заболеет и решит остаться дома, Нобуки пропустит смену…

— Что может случиться? — забеспокоился Дзюмондзи.

— Например, кто-то из моих останется дома?

— Тогда позвоните мне по сотовому.

Он вытащил из кармана джинсов визитную карточку и протянул ей.

— Хорошо, — сказала Масако. — Если что-то вдруг произойдет, если обстоятельства изменятся, я позвоню вам до половины девятого.

— Если же ничего не случится и вы не позвоните, то я приеду около девяти. — Он протянул руку. Масако, удивленная этим жестом, ответила на него. Пальцы у Дзюмондзи были холодные, кожа грубоватая. — Увидимся.

Он включил мотор, и глухой мощный рев раскатился по площадке и ушел в темноту.

В последний момент Масако махнула рукой.

— Что-нибудь еще? — спросил Дзюмондзи, поднимая визор.

— Появился какой-то человек… ходит по домам, расспрашивает обо мне соседей. Может быть, частный детектив.

— Как по-вашему, что бы это значило?

Он заметно встревожился.

— Понятия не имею.

— На полицию не похоже, верно? Этого нам только не хватало.

На душе стало тяжело, как бывает в предчувствии близкой беды. Может быть, стоило бы на время залечь на дно. Но теперь уже поздно.

— Не знаю, что и думать, но назад дороги нет.

— Наверное, вы правы, — согласился Дзюмондзи. — Мы зашли слишком далеко, чтобы пятиться. К тому же отказываться опасно — многие важные люди могут потерять лицо.

Он ловко развернулся и умчался, оставив после себя кружащуюся в воздухе пыль.

Оставшись одна, Масако направилась к фабрике, по пути намечая последовательность шагов предстоящей процедуры: сначала голова, потом руки и ноги, затем вскрыть грудную клетку и разрезать живот… Она ясно, во всех деталях представила весь жуткий процесс. Интересно, в каком состоянии будет тело? И в каком оно уже сейчас? Ее начало трясти от ужаса, ноги стали ватные, так что пришлось остановиться прямо на середине дороги. Прошло несколько секунд, прежде чем Масако вдруг осознала, что пугает ее не столько тело, которое предстояло увидеть через несколько часов, сколько невидимые, прячущиеся в темноте и наблюдающие за ней оттуда люди.

Стоило ей войти в комнату отдыха, как Кунико демонстративно поднялась и, не оглядываясь, промаршировала к выходу. Никак не отреагировав на эту выходку бывшей подруги, Масако огляделась, отыскивая Йоси. Та стояла в раздевалке, разговаривая о чем-то с Яои.

— Шкипер.

Она тронула ее за плечо. Йоси вскинула голову, не успев застегнуть куртку. Стоявшая рядом Яои тоже повернулась. Масако не собиралась посвящать ее в их планы, но, увидев перед собой ясные улыбающиеся глаза и выражающее совершенную невинность лицо, лицо без малейшего намека на тот ужас, через который они все прошли, почувствовала непреодолимое желание стереть с него улыбку, заставить Яои дрожать, как только что дрожала она сама, когда стояла в темноте на пустынной дороге.

Она стиснула зубы, стараясь удержать в себе поднимающуюся злость.

— Что случилось? — спросила Йоси, но по тому, как напряглись и окаменели черты, как сжались в узкую полоску губы, было видно, что она уже знала ответ.

— У нас есть работа, — коротко сказала Масако, решив не упоминать о своих новых подозрениях и страхах.

— О чем это вы тут шепчетесь? — Яои встала между ними. — Какие тайны скрываете от меня?

Неожиданно для себя Масако схватила ее за руку.

— Тебе действительно интересно? Хочешь знать? — глядя в чистые, незамутненные сознанием вины глаза, спросила она.

— Ты что? Что ты делаешь? — испуганно пробормотала Яои.

Она попыталась освободиться и вырвала руку, но Масако удержала ее за локоть.

— Собираемся разрезать еще одно тело. Такая вот у нас «работа».

Яои отшатнулась. Йоси беспокойно огляделась и покачала головой, встревоженная тем, что на них могут обратить внимание, но в их сторону никто не смотрел — женщины молча переодевались, готовясь к тяжелой ночной смене.

— Не надо так шутить, — взволнованно прошептала Яои. — И отпусти меня.

— Я не шучу. Мне вообще не до шуток, — по-прежнему глядя ей в глаза, сказала Масако. — Хочешь составить нам компанию? Приходи ко мне домой. — Она разжала пальцы — рука Яои упала и бессильно повисла, шапочка соскользнула на пол. — И вот что еще: надумаешь прийти — избавься от этой Морисаки.

Яои сердито посмотрела на нее и отвернулась.

7

Тело принадлежало маленькому, худощавому мужчине лет шестидесяти. Он был лысый, сохранил все зубы, а на правом боку и груди виднелись послеоперационные шрамы — тот, что на груди, был побольше; тот, что на животе — наверное, ему удалили аппендикс, — поменьше. Багровый цвет лица и следы пальцев на шее позволяли предположить, что его задушили. Царапины на руках и щеках свидетельствовали о предшествовавшей смерти борьбе.

Чем он занимался при жизни, какую работу делал, кто его убил и зачем — все эти вопросы оставались без ответа. Раздетый, он превратился в кусок плоти без каких-либо связей с прошлой жизнью. Впрочем, поиск этих связей не входил в обязанности Масако и Йоси; от них требовалось совсем другое: расчленить труп, разложить куски по мешкам и поместить мешки в ящики. Если отключить чувства и воображение и не обращать внимания на кровь и внутренности, эта работа мало чем отличалась от той, которую они выполняли на фабрике.

Йоси подвернула до колен штанины, Масако переоделась в шорты и футболку. Обе надели фартуки и резиновые перчатки, которые умыкнули с фабрики. Из опасения наступить на что-нибудь вроде осколка кости Масако надела резиновые сапоги мужа, а подруге отдала свои.

— Скальпели — чудо, — с восхищением отметила Йоси.

Действительно, принесенные Дзюмондзи хирургические инструменты оказались необыкновенно эффективным орудием. В отличие от кухонных ножей, которыми разделывали Кэндзи, скальпели резали плоть легко, не требуя усилий, как ножницы ткань. Благодаря этому работа продвигалась намного быстрее, чем они рассчитывали.

К сожалению, быстро выяснилось, что пользоваться еще одним приобретением Дзюмондзи, электрической пилой, предназначенной для пилки костей, они не смогут. В ходе пробного испытания во все стороны, а также в глаза полетела мелкая пыль и ошметки мяса, и женщины решили, что в будущем им понадобятся очки. Мало-помалу, как и в случае с Кэндзи, стены и пол покрывались кровью и воздух наполнялся отвратительной вонью, но все равно работа шла легче, чем в прошлый раз, и уже не казалась такой ужасной.

— Посмотри, ему, должно быть, делали операцию на сердце. — Йоси провела пальцем по багровому, напоминающему червяка шраму на груди мертвеца. — Как грустно — перенести операцию, выжить, а потом умереть от рук убийцы.

Слушая глубокомысленные рассуждения подруги, Масако продолжала заниматься делом: отрезав руку, она отпиливала теперь ногу. Ноги у старика были совсем другими, не похожими на ноги Кэндзи: сморщенная землистая кожа, тонкие кости, почти лишенное жира мясо. Возможно, дело было только в воображении, но Масако казалось, что она режет не плоть и кость, а что-то сухое, полое внутри.

— Знаешь, работать куда легче, когда к лезвию не липнет жир, — говорила Йоси. — И вообще все не так, как тогда. И мешки тоже получаются легче.

— Думаю, он не потянет больше чем на пятьдесят килограммов, — заметила Масако.

— Держу пари, это был какой-нибудь богатый старый ублюдок, — уверенно добавила Йоси.

— Почему ты так решила?

— А ты посмотри на эту отметину на пальце. Здесь наверняка было широкое, тяжелое кольцо, усыпанное рубинами и бриллиантами. Кто-то его стащил.

— У тебя чересчур богатое воображение, — рассмеялась Масако.

________

Утро началось для Масако как продолжение кошмара. Йоси еще не пришла, когда ровно в 9.00 появился Дзюмондзи. Бледный, с покрасневшими глазами, он втащил в ванную завернутое в одеяло тело.

— Ну и жуть, — сказал он, потирая щеки, как будто только что вернулся из Арктики, хотя утро для октября выдалось довольно теплое. — Натерпелся страху.

— Что случилось? — спросила Масако, расстилая на полу в ванной синее виниловое покрывало, то самое, которое они использовали в первый раз. — В чем дело?

— Вот в этом! — Дзюмондзи показал на труп. — Никогда раньше не видел мертвеца. А ведь мне пришлось не только смотреть, а и нянчиться с ним чуть ли не всю ночь. В конце концов я положил его в багажник и отправился в бар «Денни». Посидел там, потом катался по Роппонги.

— И не боялись, что вас остановят?

— Мне такое приходило в голову, но оставаться с ним наедине я просто не мог. Не мог без людей. Понимаю, что рано или поздно каждый заканчивает примерно так, но все равно мне постоянно казалось, что в багажнике лежит зомби. Я знал, что надо снять одежду и все такое, но просто не мог заставить себя прикоснуться к нему. Не мог даже смотреть на него. Пришлось ждать, пока рассветет. Наверное, я просто трус.

Глядя на бледное лицо Дзюмондзи, Масако понимала, через что ему пришлось пройти. В трупах есть нечто такое, что вызывает у живых отвращение и страх. Может быть, со временем она и привыкнет к мертвецам и станет смотреть на них с таким же равнодушием, как на любой неодушевленный предмет, но не сейчас.

— Далеко пришлось за ним ехать? — спросила она, дотрагиваясь до скрюченных пальцев.

— Думаю, вам лучше об этом не знать. На всякий случай. Вы меня понимаете? Мало ли что может случиться.

— Что, например?

— Ну… не знаю. Что-то неожиданное.

Он осторожно приподнял край одеяла, но ограничился лишь беглым, опасливым взглядом.

— Так вы имеете в виду полицию? — спросила Масако.

— Не только полицию.

— Тогда кого?

— Скажем так, заинтересованные стороны. Есть люди, которые захотят отомстить.

Масако сразу подумала о неизвестном, но Дзюмондзи, похоже, больше опасался других, тех, кто был связан с жертвой более определенными, профессиональными узами.

— Интересно, за что его убили, — задумчиво обронила она.

— Из-за денег, конечно. Кое-кто очень хотел, чтобы он исчез. Именно исчез. Потому-то им так нужно, чтобы тело не нашли.

Наверное, старик стоил по меньшей мере несколько миллиардов, думала Масако, глядя на обтянутый сухой бесцветной кожей затылок. Если забыть об упомянутых Дзюмондзи «заинтересованных сторонах», то мертвеца можно рассматривать просто как мусор, от которого необходимо избавиться. Мусор, отбросы, естественный побочный продукт человеческой жизнедеятельности. А до мусора никому нет никакого дела, никого не интересует, что там выбросили и кто выбросил. Правда, в таком случае следует согласиться и с тем, что однажды, когда придет время, с тобой могут поступить точно так же.

— Помогите мне снять с него одежду, — тихо сказала она.

— Хорошо, — согласился он.

Масако разрезала в нескольких местах костюм и начала стаскивать его с тела, а так и не пришедший в себя Дзюмондзи запихивал тряпки в пакет.

— У него был бумажник или что-то еще?

— Нет, они все забрали. Нам оставили то, что есть.

— Ну, тогда это и впрямь всего лишь мусор, — пробормотала она себе под нос.

Дзюмондзи удивленно посмотрел на нее, потом нерешительно кивнул.

— Пожалуй, можно и так сказать.

— Поверьте, будет намного легче, если именно так вы и будете его воспринимать.

— Понимаю.

— Кстати, вы получили деньги?

— Да, они у меня с собой. — Он достал из заднего кармана коричневый бумажный пакет. — Здесь ровно шесть миллионов. Я сказал, что мы не возьмемся за дело, пока не получим всю сумму вперед.

— Отлично. А что будет, если, не дай бог, тело все-таки обнаружат?

— Тогда нам придется вернуть все деньги. Но кое-кто окажется в весьма щекотливом положении, и, будьте уверены, они найдут способ посчитаться со мной. — Голос Дзюмондзи дрогнул, словно он лишь сейчас в полной мере осознал всю рискованность предприятия. — Так что давайте будем соблюдать максимальную осторожность.

— Хорошо.

Сняв с тела всю одежду, они положили его в ванну. Дзюмондзи облегченно вздохнул и, вытряхнув из пакета четыре пачки, положил их перед Масако.

— Почему бы вам не взять их сейчас?

Потемневшие, помятые, перехваченные резинками банкноты были совершенно не похожи на те новенькие, напоминающие цветные картинки деньги, которые Масако получила от Яои. Такие она видела и с такими имела дело, когда работала в кредитном союзе. Грязный бизнес — грязные деньги.

Масако посмотрела на панель выставленной из ванной стиральной машины — часы показывали почти двенадцать. Работы оставалось немного. С минуты на минуту должен вернуться с коробками Дзюмондзи. Плечи и бедра ныли, и вообще, в отличие от прошлого раза она чувствовала ужасную усталость. К тому же после смены ей так и не удалось хотя бы немного вздремнуть, и сейчас она хотела только одного: закончить со всем как можно скорее и вытянуться на кровати.

Рядом медленно выпрямилась Йоси. Потянувшись, она хотела, наверное, помассировать затекшую спину, но вдруг замерла с поднятой рукой.

— Вот так дела, даже нос не почешешь без того, чтобы не испачкаться.

— Возьми другую пару перчаток.

— Ну зачем их портить, обойдусь и этими.

— Не глупи. — Масако показала на стопку совершенно новых резиновых перчаток, которые принесла с фабрики. — У нас их более чем достаточно.

— Похоже, Яои все же не придет, — заметила Йоси, стягивая окровавленные перчатки.

— Наверное, не придет, — согласилась Масако. — Я хотела, чтобы она просто посмотрела на все это, хотя бы один раз. Посмотрела и поняла, каково нам пришлось.

— Знаешь, мне иногда кажется, что Яои считает нас более виноватыми, чем себя, хотя и убила собственного мужа. — В ее голосе прозвучало открытое возмущение. — Смотрит на нас сверху вниз, потому что мы сделали это из-за денег, а сама… Мы-то хотя бы никого не убивали. И если уж… — В этот момент в дверь позвонили, и Йоси испуганно вскрикнула. — Кто-то пришел. Должно быть, твой сын.

Масако покачала головой. Нобуки никогда не приходил домой в такое время.

— Думаю, это Дзюмондзи.

— Да, конечно, ты права, — пробормотала, немного успокаиваясь, Йоси.

Посмотрев в «глазок», Масако увидела стоящего перед дверью и с трудом удерживающего перед собой стопку ящиков сообщника. Она помогла ему, и они вместе прошли в ванную.

— Привез, — сказал Дзюмондзи, увидев Йоси.

— И как раз вовремя, — ответила она тем тоном, которым разговаривала с младшими служащими на фабрике.

— Сколько нам нужно? — спросил он.

Масако показала восемь пальцев. «Мусора» оказалось меньше, чем они вначале предполагали, а ящики вместительнее; к тому же Дзюмондзи решил, что голову и одежду, как предметы легче всего поддающиеся идентификации, лучше отвезти самому, а не доверять службе грузовых перевозок.

— Восемь? — удивился он. — Мне кажется, восьми не хватит.

— Тебя никто не видел? — озабоченно спросила Йоси.

— Вроде бы никто.

— А вы кого-нибудь видели?

Более всего Масако опасалась даже не полиции, а тех, других, неизвестных. Если они узнают, чем занимаются в ее доме…

— Никого. Разве что…

— Продолжайте. Кого вы видели?

— На пустыре через дорогу стояла какая-то женщина. Не знаю, что она там делала, но, увидев меня, сразу же ушла.

— Как она выглядела?

— Ну, я ведь не присматривался. Довольно полная, средних лет… Пожалуй, и все.

Наверняка та самая, подумала Масако. Та, которая задавала вопросы насчет участка.

— Тебе не показалось, что она наблюдает за домом?

— Нет. По-моему, она просто осматривалась. Кроме нее, я никого не заметил. Какая-то парочка шла из магазина, но они сюда и не смотрели.

Масако кивнула. Пожалуй, она допустила ошибку, настояв на том, чтобы воспользоваться его машиной. Ее собственная в такой ситуации была бы куда менее заметна.

Они перенесли ящики в машину Дзюмондзи, и он почти сразу же уехал.

— Доставка готовых завтраков, — заметила Йоси, и обе рассмеялись.

Потом они убрались в ванной, оттерли щеткой плитки и по очереди приняли душ. Видя, что подруга начинает посматривать на часы, Масако достала из ящика деньги.

— Твоя доля, бери.

Она протянула перевязанную резинкой пачку. Йоси осторожно, словно боясь запачкаться, взяла деньги и торопливо положила их на дно пакета.

— Спасибо.

Вид денег явно добавил ей настроения.

— Что ты собираешься с ними делать?

— Может быть, отправлю Мики в колледж. Впрочем, не знаю, я еще не думала. — Йоси пригладила спутанные волосы. — А ты?

— Пока не решила.

У Масако было теперь пять миллионов, но она еще не определила, зачем ей нужны эти деньги.

— Хочу задать тебе один вопрос — Йоси смущенно посмотрела на подругу. — Ты только постарайся понять меня правильно, ладно?

— Спрашивай.

— Ты тоже получила один миллион?

— Конечно, — глядя в глаза подруге, ответила Масако.

Йоси кивнула и, опустив руку в пакет, достала пачку.

— Раз так, то я хочу вернуть тебе долг.

Масако уже забыла, что одалживала ей деньги на оплату школьной экскурсии дочери. Йоси отсчитала восемь бумажек по десять тысяч йен и с поклоном передала их подруге. — За мной осталось еще три тысячи, но сейчас у меня нет мелких. Ничего, если я отдам их тебе на работе?

— Конечно, — ответила Масако.

Долг есть долг. Йоси еще раз посмотрела на подругу, возможно надеясь, что та откажется от денег, но этого не случилось, и она поднялась.

— Ладно, тогда до вечера.

— До вечера.

Обе так привыкли к ночной смене, что уже плохо представляли, как можно работать днем.

Квартира 412

1

Масако не знала, что ей снилось, да и снилось ли вообще что-нибудь, но проснулась не отдохнувшей и бодрой, как обычно, а с ощущением невесть откуда взявшейся опустошенности и подавленности. Ранний закат, оповещавший о скором приходе зимы, действовал угнетающе. Она лежала в постели, не спеша подниматься, а свет постепенно слабел, в комнате становилось все темнее, тени сгущались, обступая ее, поглощая. В такие моменты ночная смена казалась невыносимой, и многие женщины, будучи не в силах вынести надвигающуюся неизбежность, заканчивали тем, что немножко сходили с ума. И все же к депрессии вела не столько зимняя тьма, сколько постоянное напряжение от противоестественно перевернутой жизни.

А была ли у нее «нормальная» жизнь? Каждое утро начиналось одинаково: встать раньше всех, приготовить завтрак, завернуть каждому ленч. Повесить на просушку выстиранное белье, одеться, отвести Нобуки в сад. И все бегом, второпях, поглядывая на часы — только бы успеть, только бы не опоздать. Работа в офисе, работа дома. У нее никогда не было времени почитать газету, не говоря уже о книге. Она никогда не высыпалась — заботы, заботы, заботы… В редкие выходные — бесконечная стирка и уборка. Такой была «нормальная» жизнь, свободная от одиночества и чувства вины.

Она не испытывала ни малейшего желания возвращаться к той жизни и вовсе не стремилась как-то менять нынешнюю. Если перевернуть согревшийся на солнце камень, под ним обнаружится сырая, стылая земля; вот в эту землю и зарылась Масако. Да, там холодно, да, туда не заглядывает солнце, но для окопавшегося там жучка это знакомый, тихий, уютный мирок.

Масако закрыла глаза. Из-за постоянного недосыпания она не успевала восстановить силы, и тело от годами накапливавшейся в нем усталости становилось все тяжелее и тяжелее. В конце концов сознание отключилось, и она, словно увлекаемая силой гравитации, соскользнула в сон.

Лифт шел вниз. Она стояла в тесной кабине, глядя прямо перед собой на знакомую бледно-зеленую обшивку, испещренную вмятинами от острых углов тележек, которыми в кредитном союзе пользовались для перевозки наличных внутри здания. Масако самой много раз приходилось выгружать из этих тележек увесистые мешочки с монетами. Кабина остановилась на втором этаже, где находился финансовый отдел, место ее прежней работы, Две половинки двери разошлись в стороны, и она выглянула в пустой темный коридор. Все осталось по-прежнему, все было настолько знакомо, что ей ничего не стоило бы найти дорогу с закрытыми глазами, но сейчас делать ей здесь было нечего.

Едва она нажала кнопку, чтобы закрыть двери, как в кабину проскользнул какой-то мужчина. Это был Кэндзи, которого она считала мертвым. Дышать вдруг стало трудно. На нем были серые брюки, белая рубашка и неопределенного цвета галстук — все то, что он носил в тот самый день. Кэндзи вежливо поздоровался с ней и повернулся лицом к двери. Несколько секунд она смотрела на его затылок и шею, покрытую густыми темными волосками, потом в ужасе отпрянула, поймав себя на том, что высматривает на шее оставленные ножом шрамы.

Лифт опускался невероятно медленно, но в конце концов все же достиг первого этажа и остановился. Двери открылись. Кэндзи вышел из кабины и пропал в темноте холла. Масако осталась одна. Чувствуя, как тело покрывается холодным липким потом, она стояла перед дверью и никак не могла решить, последовать ли за ним в непроглядный мрак, или подождать.

Как раз в тот миг, когда Масако, определившись, все же сделала шаг вперед, кто-то прыгнул на нее из тьмы. Прежде чем она успела увернуться или хотя бы отступить, длинные руки обхватили ее сзади и оттащили от выхода. Она хотела крикнуть, но голос застрял в горле. Чужие сильные пальцы сжали шею. Ее словно парализовало страхом. Пот уже не сочился, а струился из пор, словно через них выходили ужас и отчаяние, неудовлетворенность и разочарование. Тиски пальцев давили, ломая волю, желание сопротивляться. Но затем, медленно, тепло его рук, прерывистое дыхание, трогавшее ее шею, начали пробуждать некий глубоко спрятанный импульс: потребность уступить, сдаться, расслабиться и позволить себе умереть. Страх вдруг стал рассеиваться, улетучиваться, а его место заполняло ощущение непередаваемого блаженства. Она вскрикнула от наслаждения.

Открыв глаза, Масако обнаружила, что лежит на кровати лицом вверх. Рука поднялась к груди, туда, где билось сердце. Конечно, ей и раньше снились эротические сны, но никогда прежде удовольствие не было так тесно и так необъяснимо связано со страхом. Какое-то время она лежала неподвижно в темноте, потрясенная сделанным открытием и той сценой, которая скрывалась в глубинах подсознания. Кто был тот мужчина во сне? Все еще чувствуя на себе его длинные сильные руки, Масако попыталась найти ответ. Кэндзи? Нет. Определенно нет. Незнакомец возник будто призрак, манивший ее к ее же страхам. Йосики? Тоже нет. За все годы, что они прожили вместе, он ни разу не поднял на нее руку. Может быть, тот бразилец, Кадзуо? Нет. У него другие руки. Оставалось только предположить, что во сне материализовался тот неизвестный, тот невидимый, кто следил за ней в последнее время. Но тогда почему ее страх так загадочно трансформировался в острое сексуальное наслаждение? Она медленно вздохнула, словно надеясь продлить, сохранить почти забытое ощущение.

Поднявшись, Масако включила лампу, раздвинула шторы и села к туалетному столику. Из зеркала на нее смотрело нахмуренное лицо, кажущееся болезненно-бледным в неживом флуоресцентном свете. Оно изменилось, стало другим после того дня — она знала это. Вертикальные морщины между глаз углубились, взгляд стал жестче, пронзительнее. Наверное, она постарела. Но губы слегка приоткрылись, как будто с них было готово слететь чье-то имя. Что же это было? Что с ней происходит? Масако поднесла руку ко рту, но сияющий в глазах свет спрятать было нельзя.

К реальности ее вернул донесшийся из прихожей шум. Масако посмотрела на стоящие на тумбочке у кровати часы — почти восемь вечера. Она торопливо причесалась, накинула на плечи кардиган и вышла из комнаты. В ванной зажужжала стиральная машина — наверное, вернувшийся с работы Йосики решил постирать свое белье. Он делал это уже несколько последних лет: стирал свою одежду, гладил…

Масако постучала в дверь его комнаты. Ответа не последовало, но она открыла дверь и вошла. Ее муж сидел за столом, спиной к ней, и, судя по наушникам на голове, слушал музыку. Комната вообще была маленькая, но после того, как он перетащил в нее кровать, книжные полки и письменный стол, стала казаться просто крошечной, и Йосики в ней был похож на студента в общежитии. Она дотронулась до его плеча. Он вздрогнул, стащил наушники и, повернувшись, посмотрел на нее.

— Ты не заболела? — спросил Йосики, увидев на Масако пижаму.

— Нет, просто проспала. — Она зябко повела плечами, словно почувствовав пробежавший по комнате сквозняк, и начала застегивать кофту.

— Проспала? Сейчас восемь, — как всегда ровным тоном заметил он и тут же добавил: — Никак не привыкну, что проспать можно вечером. Как-то странно звучит.

Его реплика долетела до нее как будто из другого, дневного мира, отделенного от ее, ночного, пропастью.

— Знаю. — Масако прислонилась к подоконнику. — Звучит действительно странно.

Из лежащих на кровати наушников доносилась классическая музыка, но звуки были слишком слабы, чтобы уловить мелодию.

— Ты перестала готовить, — не глядя на нее, заметил Йосики.

— Да.

— Почему?

— Просто решила больше не готовить.

Масако пожала плечами.

Он не стал требовать от нее объяснения.

— Мне, в общем-то, все равно, но чем ты собираешься обедать?

— Перекушу чем-нибудь, что найду.

— Так что же, теперь каждый должен заботиться о себе сам?

Йосики криво усмехнулся.

— Думаю, что да. — Лучше быть честной и не прятаться за иллюзиями. — Извини, но думаю, у тебя и так есть все, что тебе нужно.

— Мне только непонятно, почему ты перестала готовить, вот и все.

— Наверное, я всего лишь превращаюсь в жука. Хочу, чтобы меня оставили в покое. Хочу свернуться в комочек, спрятаться, зарыться в землю.

— Ну, возможно, в этом нет ничего плохого, если ты и впрямь жук, но…

— Считаешь, что мне лучше оставаться женщиной, чем превратиться в жука?

— Думаю, что да.

— А я думаю, что и тебе было бы лучше превратиться в жука.

— Что ты хочешь этим сказать?

Он озадаченно посмотрел на нее.

— Только то, что в некотором смысле ты уже жук. Ты спрятался в своем собственном крохотном мирке. После работы ты приходишь сюда и не обращаешь на нас никакого внимания, как будто живешь в съемной комнате.

Она обвела рукой тесное помещение.

— Ну, ладно… пусть так… — сказал Йосики, поднимая с кровати наушники.

Разговор свернул на тему, обсуждать которую он всегда избегал.

Масако молча смотрела на мужа. Он тоже изменился с того времени, когда они только познакомились: волосы поредели, поседели, тело как будто усохло, съежилось, и от него постоянно пахло алкоголем. Но еще больше, чем физические перемены, ее поражало доведенное до крайности стремление к тому, что можно было бы назвать личной независимостью, самодостаточностью. Йосики всегда, даже в самом начале, когда они только встретились, ценил свободу выше, чем другие, и хотел жить по им самим установленным правилам. Уже тогда работа отнимала у него много времени, но, сбрасывая ее с плеч, он становился добрым, отзывчивым и благородным человеком. Масако, в ту пору юная и наивная, считала, что ей крупно повезло с мужем, и, принимая его любовь, в свою очередь любила Йосики и доверяла ему.

Теперь казалось, что семья превратилась для него в такое же бремя, как и работа, — избавляясь от одного, он вовсе не стремился взвалить на себя другое. Окружающий его мир прогнил и погряз в коррупции, работа не вызывала ничего, кроме отвращения, и даже Масако не позволяла ему столь необходимой свободы — в результате Йосики просто сбился с курса. Чем отчаяннее он стремился к сохранению личной независимости, чем строже оберегал свою внутреннюю целостность, тем нетерпимее относился к тем, кто жил не по его стандартам. Выбрав такой путь, отказавшись от всех и всего, он неминуемо закончит отшельником. А Масако совсем не собиралась жить с отшельником. Ей вдруг пришло в голову, что это ее решение как-то связано с ее недавним сном, с теми чувствами, которые так неожиданно напомнили о себе. Словно то, что томилось внутри нее под замком, вышло на свободу.

— Почему мы больше не спим вместе? — спросила она, повысив голос, чтобы Йосики услышал ее за стеной музыки.

— Что?

Он снова снял наушники.

— Почему ты все время хочешь быть один? Почему отсиживаешься здесь?

— Наверное, как раз поэтому: я хочу быть один, — ответил Йосики, глядя не на нее, а на аккуратно выровненные корешки выстроившихся на полке книг.

— Но мы все хотим того же, мы все стремимся к одиночеству.

— Да, ты права.

— Почему ты перестал спать со мной?

— Так случилось. — Он едва заметно передернул плечами и отвел взгляд в сторону. — Мне казалось, что ты устаешь, что тебя лучше оставить в покое.

— Да, наверное, так и было. — Масако попыталась вспомнить, что именно послужило причиной того, что они — это произошло лет пять или шесть назад — разошлись по разным комнатам. Впрочем, дело было не в какой-то одной причине, а в десятках постепенно накапливавшихся мелких обид и недовольств, которые уже давно забылись.

— Секс не единственное, что связывает людей, — сказал Йосики.

— Знаю, — тихо ответила она. — Но ты ведь отвергаешь и все прочее, как будто не переносишь нас, как будто не хочешь иметь с нами, Нобуки и мной, ничего общего.

— Не забывай, это ты решила работать в ночную смену, — недовольным тоном напомнил он.

— Мне пришлось, — возразила Масако. — Ты же знаешь, что я не смогла найти работу по специальности.

— Считай так, как тебе удобнее. — Йосики впервые за время разговора посмотрел ей в глаза. — Но ты и сама отлично знаешь, что при желании легко устроилась бы бухгалтером в компанию поменьше. Дело в другом: с тобой обошлись несправедливо, ты чувствовала себя оскорбленной и не хотела рисковать, боялась вновь испытать унижение.

Масако нисколько не удивило, что Йосики, человек восприимчивый и проницательный, так легко уловил ее тогдашнее настроение; вполне вероятно, что он даже чувствовал ее боль.

— Так значит, ты хочешь сказать, что все пошло не так, когда я перешла на работу в ночную смену?

— Нет, но ведь очевидно, что мы оба хотели тогда одиночества, хотели, чтобы все оставили нас в покое.

Масако кивнула, понимая, что он прав, — каждый выбрал себе отдельный путь. В этом не было ничего особенно трагичного, если не считать трагедией одиночество. Некоторое время они молчали.

— Ты не очень удивишься, если я уйду? — спросила она наконец.

— Для меня определенно стало бы сюрпризом, если бы ты вдруг исчезла. Конечно, я бы тревожился.

— Но ты ведь не стал бы меня искать?

Йосики ненадолго задумался.

— Скорее всего, нет, — ответил он и снова надел наушники, показывая, что считает разговор оконченным.

Масако молча смотрела на него. Она уже приняла решение уйти из этого дома, и то, что придавало ей уверенности, лежало в нижнем ящике комода, завернутое в ее белье: пять миллионов йен наличными. Осторожно, стараясь не шуметь, она открыла дверь и вышла в коридор, где обнаружила неподвижно стоящего в темноте Нобуки. Ее неожиданное появление застигло его врасплох, но он все же справился с собой и остался на месте. Масако закрыла за собой дверь.

— Подслушивал? — Сын смущенно отвернулся, но ничего не сказал. — Ты, наверное, думаешь, что если будешь отмалчиваться, то сможешь избежать всех неприятностей, которых полно в жизни, — сказала она, глядя ему в глаза, — но так не бывает. — Он был высокий, выше ее — даже не верилось, что когда-то этот, ставший таким большим парень помещался у нее в животе. Долгое время она бессильно следила за тем, как сын постепенно уходит все дальше и дальше, становится чужим, но теперь уже не он, а она сама собиралась обрезать связывающие их узы. — Я, вероятно, уйду отсюда. Но ты уже взрослый. Так что поступай так, как находишь нужным. Хочешь — возвращайся в школу, хочешь — убирайся из дому, если так, на твой взгляд, будет лучше. Отныне тебе придется самому принимать решения.

Она искала в лице сына признаки того, что он хочет что-то сказать, но, хотя губы его слегка дрогнули, слова не прозвучали. И лишь когда Масако, повернувшись, пошла по коридору, в спину ей ударил хриплый, наполненный юношеской обидой и болью крик.

— Не думай, что я скажу тебе «спасибо», сука!

Второй раз за год Масако услышала его голос. Голос скорее мужчины, чем мальчика. Повернувшись, она посмотрела на него. В глазах сына блеснули слезы, но, когда Масако попыталась снова заговорить с ним, он резко развернулся и помчался вверх по лестнице. Грудь резануло болью, вот только искать путь назад она уже не хотела.

По пути на работу Масако впервые за последние месяцы решила навестить Яои. Ветер бросал в стекло сухие листья, и те с приятным шелестом падали под колеса. Почувствовав сквозняк, она стала было поднимать стекло, и в салон влетел жук. Ей вспомнилась ночь, когда она ехала по этой же самой дороге, размышляя над тем, нужно или нет помогать Яои, и как в какой-то момент в машину ворвался запах цветущей гардении. Это было совсем недавно, прошлым летом, но казалось, с тех пор минули годы.

На заднем сиденье что-то зашуршало, и, хотя Масако знала, что, скорее всего, шуршит сползшая на пол карта, ей вдруг представилось, что на самом деле там сидит Кэндзи, решивший вместе с ней навестить свою жену.

— Приятная компания, — пробормотала она вслух и на всякий случай оглянулась.

Кэндзи так часто являлся ей в снах, что она воспринимала его почти как старого знакомого. Что ж, они вместе посмотрят на эту Йоко Морисаки, бескорыстную помощницу, остающуюся с детьми, пока их мать на работе.

Как и в ту ночь, Масако проехала по улице мимо дома Яои и остановилась у тротуара. Через шторы в гостиной просачивался теплый желтый свет. Она нажала кнопку интеркома и почти сразу услышала взволнованный голос подруги.

— Это я, Масако. Извини, что беспокою так поздно.

Не ожидавшая гостей Яои даже вскрикнула от удивления, и через секунду Масако услышала торопливые шаги.

— Что-нибудь случилось?

Она, видимо, только что принимала ванну, потому что со лба свисали еще влажные темные пряди.

— Я могу зайти на минутку?

Не дожидаясь приглашения, Масако вошла в узкую, заставленную вещами прихожую и закрыла за собой дверь. Взгляд ее сам собой остановился на том месте, где лежал в ту ночь Кэндзи.

Яои отвернулась.

— На работу еще рано, — сказала она, словно оправдываясь.

— Знаю. Мне нужно с тобой поговорить.

Лицо Яои напряглось; она еще не забыла их ссоры на фабрике.

— О чем?

Масако заглянула в гостиную.

— Когда обычно приходит Морисаки?

Дети, похоже, уже легли спать. Голос ведущего программы новостей звучал приглушенно.

— Как раз собиралась тебе сказать. — Лицо Яои потемнело, как будто на него набежало облачко. — Она больше не приходит.

— Почему? — настороженно, словно почувствовав новую опасность, спросила Масако.

— Примерно неделю назад она вдруг сообщила, что должна вернуться в деревню. Я пыталась ее переубедить, но она сказала, что выбора нет, что таковы обстоятельства. Мальчики, конечно, очень расстроились, да и сама Йоко едва не заплакала.

— В деревню? А ты знаешь, откуда она? Где ее родители?

— Вообще-то нет. Она упоминала очень расплывчато… — Яои старалась не показывать виду, но было видно, что она обижена. — Сказала, что еще даст о себе знать. А я думала, что мы подружились.

— Послушай, расскажи мне подробно, как именно ты с ней познакомилась.

Яои шмыгнула носом и заговорила. Слушая ее, Масако все больше убеждалась, что Морисаки появилась здесь не просто так, а пришла с какой-то целью. С какой? Что-то пронюхать, выведать?

— А тебе-то чего беспокоиться? — спросила Яои, заметив, как хмурится Масако. — По-моему, ты просто видишь то, чего на самом деле нет.

— Может быть. Однако мне кажется, что за нами кто-то следит. Я хочу, чтобы ты не забывала об осторожности.

Теперь, когда подозрения обрели словесную форму, заволновалась и Яои.

— Ты уверена? Но кто? И почему? — зашептала она, оглядываясь по сторонам. С волос полетели капельки воды. — Думаешь, полиция?

— Сомневаюсь.

— Тогда кто?

Масако покачала головой.

— Не знаю. Потому и беспокоюсь.

— Так ты считаешь, что Йоко как-то к этому причастна? По-твоему, ее подослали?

— Похоже на то.

Судя по всему, Морисаки уже съехала с квартиры, так что следов не осталось. Ясно было по крайней мере одно: кто бы ни стоял за этим, он явно не останавливался перед тратами и даже оплатил аренду квартиры, чтобы подобраться к Яои поближе. При мысли о том, что кто-то предпринял такие усилия, чтобы шпионить за ними, по спине пробежали мурашки.

— Может, страховая компания, — предположила Яои, — они ведь проводят свои расследования.

— Разве они уже не согласились заплатить?

— Согласились. Деньги можно будет получить на следующей неделе.

— Не исключено, что эти люди охотятся как раз за деньгами, — задумчиво сказала Масако.

Яои потерла руки и поежилась, словно от холода.

— Так ты думаешь, им нужна я? И что же мне делать?

— Они узнали о тебе после того ток-шоу. На твоем месте я бы не ходила на работу. Тебе вообще сейчас лучше не высовываться.

— Ты действительно так считаешь? — спросила Яои, глядя на подругу. — Но если я перестану ходить на работу, те двое сразу догадаются, что у меня появились деньги.

Масако лишь теперь поняла, что многое из сделанного в последнее время Яои объясняется ее неуверенностью в Йоси и Кунико. И еще ее поразило, какой расчетливой стала подруга, после того как избавилась от Кэндзи.

— О них можешь не волноваться, — сказала она.

— Наверное, ты права.

Яои согласно кивнула, но сомнение в глазах осталось — похоже, она уже не была полностью уверена в надежности самой близкой в недавнем прошлом подруги.

— Я никому ничего не скажу, — поспешила успокоить ее Масако.

— Знаю. К тому же ты получила два миллиона.

Слова больно хлестнули Масако — оказывается, стычка на фабрике не забылась.

— Вполне справедливый гонорар за то, что я разрезала твоего мужа. — Она подняла руку. — Ладно, мне пора.

— Спасибо, что заглянула.

Масако уже закрывала дверцу машины, когда Яои выбежала из дома.

— Чуть не забыла…

Яои опустилась на переднее сиденье, пригладила еще не высохшие волосы, и по салону расползся фруктовый запах шампуня.

— Что?

— Что ты имела в виду тогда, на фабрике? Ты говорила о какой-то «работе». Что за работа? Еще один труп, да?

Масако покачала головой и повернула ключ. Звук заработавшего мотора разнесся по притихшему кварталу.

— Не скажу.

— Почему? — поинтересовалась Яои, покусывая от нетерпения нижнюю губу.

Не глядя на нее, Масако пересчитала прилипшие к ветровому стеклу листья.

— Не хочу.

— Но почему?

— Тебе это знать ни к чему. Ты же у нас невинная овечка. Не говоря ни слова, Яои выскочила из машины. Масако

осторожно подала назад и, переключая передачу, услышала, как за спиной громко хлопнула дверь.

2

День клонился к вечеру. Едва проснувшись, Кунико включила телевизор, потом достала из холодильника купленный в гастрономе на углу готовый обед — разумеется, производства их фабрики: рис с жареной говядиной. Едва сняв крышку и увидев, как выложено мясо, она поняла, что на конвейере стоял новичок. Оно и к лучшему! Новички редко поспевали за конвейером и обычно не успевали разложить кусочки мяса так, как требовалось инструкцией. Опаздывая, они просто бросали мясо горкой, и его почти всегда оказывалось больше обычной порции.

То, что ей достался именно такой обед, было определенно добрым предзнаменованием — значит, и весь день будет удачный. Кунико тщательно разложила кусочки говядины и пересчитала. Одиннадцать! Просто удивительно, как Накаяма ничего не увидел и не поднял шум. Она усмехнулась. Йоси всегда удавалось закрыть весь рис шестью кусочками. Шкипер… Какая-то в последнее время она возбужденная. Интересно, с чего бы? Недавно вдруг объявила, что собирается отправить дочку в колледж, а потом проговорилась, что присматривает новое жилье. И это все на те пятьсот тысяч, которые получила от Яои? Да этих денег и на переезд едва ли хватило бы.

Может, у нее было что-то припасено? Нет, сомнительно. Кунико знала, как туго ей приходилось до последнего времени, — сама она просто не смогла бы так жить. Нет, во всем этом есть что-то подозрительное, что-то сомнительное. Кунико задумалась — все, имеющее отношение к деньгам, вызывало у нее самый живой интерес.

Размышления сложились в теорию: может быть, Яои в тайне от нее, Кунико, решила заплатить Йоси больше пятисот тысяч йен. Мысль эта, едва придя в голову, вызвала неконтролируемый приступ зависти. Чужое счастье всегда казалось ей вопиющей несправедливостью, так что Кунико легко убедила себя, что ее жестоко обманули. Оскорбленные чувства подталкивали к действиям. Решив не откладывать дело в долгий ящик и, прижав Йоси — нет, лучше Яои, — потребовать объяснений, Кунико достала палочки и с жадностью набросилась за еду.

Она на секунду остановилась, вспомнив, что от полученных денег еще осталось сто восемьдесят тысяч йен. После выплаты процентов по нескольким займам ей удалось порадовать себя покупкой красной кожаной курточки, черной юбки и фиолетового свитера. Внимание привлекли также черные сапожки, но, подумав, Кунико решила отказаться от них в пользу новой косметики. И после всего этого у нее еще осталось сто восемьдесят тысяч! Что может быть лучше наличных в кармане? И какая удача, что ей удалось избавиться от долга Дзюмондзи.

Ее совершенно не интересовало, почему ему так хотелось выведать их секрет и как он воспользовался купленной информацией. Главное — она сбросила с себя проклятый долг. Конечно, время от времени ей приходило в голову, что, если все выйдет наружу, дело вполне может кончиться тюрьмой, однако такой исход казался маловероятным — ведь полиция, похоже, потеряла к убийству всякий интерес. Все, что тогда случилось, ее собственная роль в этом грязном деле, отошло в прошлое. Все, кроме одной маленькой детали: на этом еще можно заработать. И если придется пустить в ход шантаж, угрозы — пусть так, ее это не останавливало.

Кунико швырнула пустой стаканчик в мусорное ведро, умыла лицо и села к туалетному столику, чтобы привести себя в порядок за оставшееся до смены время. В первую очередь она решила попробовать новую помаду. Новый цвет для осени. Купить ее Кунико убедила продавщица в косметическом отделе, но теперь, глядя в зеркало, она поняла, что коричневый ей совершенно не к лицу — на фоне бледных одутловатых щек губы выглядели карикатурно зловещими. Надо же так ошибиться! Четыре с половиной тысячи вылетели в трубу! А ведь вполне могла бы обойтись помадой из супермаркета за восемьсот йен. Может, попробовать с другим кремом? Отличная идея! Довольная собой, Кунико принялась листать журналы в поисках более подходящего варианта макияжа. Да, точно, все будет в порядке, надо только найти другой крем и… купить те сапоги. Покупка одной вещи почти всегда приводила к необходимости покупать другую и так до бесконечности. Впрочем, в конце концов, эта бесконечная погоня и составляла смысл ее существования.

Закончив с макияжем, Кунико натянула новый фиолетовый свитер, новую черную юбку и черные колготки. Уже лучше! Покрутившись перед зеркалом, она удовлетворенно кивнула и вдруг почувствовала, что для полного счастья все еще кое-чего не хватает: ей нужен мужчина. Когда у нее в последний раз был секс? Она посмотрела на календарь — Тэцуи ушел в конце июля, значит, прошло более трех месяцев. Конечно, он был ничтожеством, но кое для чего все-таки годился. Поддавшись накатившей вдруг волне депрессии, Кунико в отчаянии бросилась на кровать.

Ей нужен кто-то, кто говорил бы, как она хороша, как мила и красива. Кто-то, кто мог бы оценить купленные ею новые вещи. Кто-то, кто поддерживал бы ее. И не слизняк вроде Тэцуи, а настоящий мужчина. Пусть даже тот маньяк, напугавший всю фабрику. Пусть даже всего на одну ночь. Она бы сама напала на него, если бы нашла. Желание разгоралось, воображение рождало соблазнительные картины.

Как зависть всколыхнула подозрения в отношении Йоси, как покупка одной вещи подталкивала к приобретению другой, так и сексуальная жажда рождала самые невероятные варианты. Кунико вдруг подумала о Кадзуо Миямори. Он, правда, на несколько лет моложе, но очень даже неплохо выглядит, возможно из-за смешанной крови, и она уже присматривалась к нему. Почему бы и нет? Он так любезно откликнулся на просьбу подержать у себя их деньги. Такой вежливый, милый. И конечно, парня, живущего в общежитии, не может не тянуть к женщинам.

Нисколько не сомневаясь в верной оценке ситуации, Кунико решила под любым предлогом поговорить с ним сегодня же вечером. Да, именно так. Вспомнив, что в кошельке еще есть деньги, она бодро поднялась с кровати.

Кунико открыла дверцу. Чтобы похвастать фиолетовым свитером, пришлось пожертвовать курткой. Модная прическа требовала опустить верх «гольфа». Она отправлялась на работу в прекрасном расположении духа, беспокоясь только о том, чтобы не столкнуться на парковочной площадке с Масако. Бывшая подруга не вызывала у нее ничего, кроме отвращения. Кунико даже не хотела работать с ней на одной конвейерной линии. Единственным способом избежать встречи с ненавистной Масако было приехать на работу пораньше. А раз так, то нужно поторопиться.

Прибыв на стоянку, она обнаружила у новой будки незнакомого мужчину. В серой форме, с фонариком, пристегнутым к нагрудному карману, и дубинкой на ремне, он выглядел весьма внушительно. Настроение у Кунико немного упало — появление охранника значительно понижало шансы на встречу с маньяком, как и предсказывала Масако. Она медленно вылезла из машины, бросила на незнакомца сердитый взгляд и захлопнула дверцу.

— Добрый вечер, — вежливо кланяясь, приветствовал ее охранник.

Удивленная столь редким проявлением галантности, Кунико посмотрела на него более внимательно. Охранники на фабрику набирались из числа старичков-пенсионеров, но этот был явно не из их числа. Плотный, определенно не какой-нибудь дохляк… Из-за темноты Кунико не смогла рассмотреть лицо, но ей почему-то казалось, что оно не разочарует, как и все остальное.

— Привет! — радостно воскликнула она, переполняясь новыми надеждами.

Охранник удивленно посмотрел на нее.

— Идете на фабрику?

— Да.

— Тогда позвольте мне проводить вас.

Он подошел к машине. Голос у него был низкий и спокойный.

— С чего бы это такая честь? — замурлыкала Кунико, вступая в игру по-настоящему.

— В мои обязанности входит сопровождать всех работниц по крайней мере полпути.

— Каждую?

— Да, но только до старой фабрики. Дальше освещение лучше.

На мгновение его лицо оказалось на свету — ничего особенного, вполне заурядные черты, хотя полные губы показались Кунико довольно привлекательными. И все же было в лице его что-то странное, незнакомое, что-то такое, что не позволяло занести охранника ни в одну из известных категорий.

— Что ж, пусть так, но все равно приятно, — сказала Кунико, радуясь тому, что не зря потратила время на макияж и надела новые вещи.

Она нисколько не сомневалась, что выглядит в этот вечер особенно хорошо. Охранник включил фонарик, направив луч на землю. В круг света попала посыпанная гравием дорожка. Он догнал ее в несколько шагов, и дальше они пошли уже вместе. Удаляясь от площадки, она представляла короткую прогулку началом долгого и захватывающего приключения.

— Это ваша собственная машина? — спросил охранник уже более живым тоном, как будто проникшись ее настроением.

— Да.

— Неплохая штучка, — с явным уважением заметил он.

Кунико хихикнула.

— Спасибо. — Разумеется, она не собиралась сообщать, что расплачиваться за машину придется еще целых три года.

— Давно она у вас?

— Уже три года. Хороша, но уж очень дорого обходится. У нее не очень хороший… ну, этот…

— Показатель топливной экономичности?

— Вот именно. Только и успевай заправляться.

Она сделала вид, что споткнулась, и ухватилась за руку спутника. Сердце радостно екнуло, когда пальцы ощутили напрягшиеся под грубой тканью твердые мускулы.

— Сколько километров на литр? — спросил он.

Кунико пожала плечами.

— Даже не знаю. Но парень на заправке говорит, что она не так уж и хороша.

— Говорят, ими и управлять не очень легко.

— Да вы, как я вижу, знаток. — Она широко и счастливо улыбнулась. — Приходилось водить такую?

— Нет-нет. Импортные машины не для меня. Уж слишком дорогие.

Провожатый тоже улыбнулся. Они дошли до старой фабрики, и он остановился. Это заброшенное здание всегда казалось ей немного жутковатым, так что, проходя мимо, Кунико обычно ускоряла шаг, но сегодня оно лишь дополняло романтическую картину, как живописные руины, призванные создавать соответствующую атмосферу в парке развлечений.

— Мне нужно возвращаться, — сказал он, и Кунико огорченно вздохнула, сожалея, что приятная прогулка оказалась уж слишком короткой. — Будьте осторожны, — добавил охранник, поднимая на прощание руку. — Приятной вам смены.

— Спасибо! — с чувством ответила Кунико, уже размышляя над возможными перспективами продолжения знакомства.

Кто знает, к чему оно приведет? В ответ на очередной стимул воображение заработало с новой силой, выдувая все новые и новые пузыри фантазий. К черным сапожкам определенно нужен другой костюм. Конечно, черный — модельеры утверждают, что черный стройнит. Кунико пребывала в превосходном настроении, испортить которое не могли никакие проблемы, и даже Кадзуо Миямори, встреться он ей сейчас, пришлось бы подождать до лучших времен.

Напевая себе под нос, Кунико переоделась в замасленную форму, решив, что ее надо захватить домой и как следует выстирать. В раздевалку вошла Йоси, как всегда в заношенной рубашке и растянутом черном свитере. Однако на груди у нее поблескивала новенькая серебряная брошь. Кунико мгновенно отметила эту деталь и тут же произвела несложную оценку: брошь стоила как минимум пять тысяч йен. Представить, что Шкипер потратила такие деньги на совершенно непрактичную вещицу, было совершенно невозможно.

— Ты сегодня рано, — с откровенной неприязнью заметила Йоси.

Подавив желание ответить в таком же тоне, Кунико вежливо кивнула.

— Доброе утро, — приветливо сказала она и с притворным удивлением воскликнула: — О, какая красивая брошь!

— Эта? — Йоси невольно улыбнулась. — Да. Решила побаловать себя немного. Мне всегда хотелось иметь такую, но раньше я просто не могла позволить себе ничего подобного. Пришлось выбирать между парикмахерской и брошью, и я все-таки предпочла брошь. Небольшой подарок себе самой.

— За деньги от Яои? — понизив голос, спросила Кунико.

— Да, — ответила, покраснев, Йоси. — Стыдно, верно?

— А чего стыдиться? Чудесная вещица. — Она уже переоделась и, зная, что в раздевалке с минуты на минуту может появиться Масако, решила воспользоваться моментом, чтобы допросить Йоси. — Послушай, хотела спросить тебя насчет денег.

— А что такое? — прошептала Йоси, настороженно оглядываясь по сторонам.

— Ты действительно получила столько же, сколько и я?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего, ничего. И не смотри на меня так. Просто подумала, что если мы получили одинаково, то это не совсем справедливо, ведь я почти ничего не сделала. Не хочу, чтобы кто-то кому-то завидовал или обижался. Это я все к тому, что Масако ведь вначале пообещала мне только сто тысяч.

— Не беспокойся, — сказала Йоси, похлопывая ее по плечу. — Нам всем пришлось несладко, так что каждый заслужил свою долю.

— Так ты и впрямь получила пятьсот тысяч?

— Да, полмиллиона, — подтвердила Йоси, однако Кунико заметила, что взгляд ее ушел в сторону. Лжет, решила она.

— Не представляю, как ты, со всеми своими проблемами, еще и позволяешь себе шиковать.

— Шиковать? О чем это ты?

Йоси изумленно уставилась на подругу.

— Сама знаешь о чем. По-моему, ты получила не пятьсот тысяч, а больше.

— А если и получила, тебе какое до этого дело?

— Никакого.

Кунико многозначительно посмотрела на брошь. Йоси торопливо огляделась, как будто надеясь найти кого-нибудь, кто пришел бы ей на помощь, и по ее лицу скользнула тень улыбки. Кунико проследила за ее взглядом и увидела Масако, выглядящую непривычно опрятной в облегающем черном свитере и черных брюках.

— Поверить не могу, — нарочито громко прошептала Кунико. — Она, оказывается, женщина.

Масако, по-видимому, ничего не услышала, потому что, ни на кого не глядя, прошла к автомату с сигаретами, рядом с которым стояла пепельница, и закурила, повернувшись к доске с объявлениями. Некоторое время Кунико с любопытством и завистью наблюдала за ней. Эти двое определенно обставили ее, получив от Яои намного больше. И все-таки открыто обвинить Масако в нечестной игре она не решалась.

— Ладно, пока, — сказала она Йоси и, захватив рабочую шапочку, поспешила к выходу из раздевалки.

Масако, если и заметила ее, не подала виду, продолжая читать объявления.

Выйдя в коридор, Кунико решила подождать Яои, рассчитывая любым способом выбить из нее правду. Но Яои все не появлялась. Подождав несколько минут, Кунико вернулась в комнату и уже собиралась пробить карточку, когда почувствовала, что за спиной кто-то стоит.

— Яои не придет, — сказала Масако, уже успевшая переодеться в рабочую форму.

— Что?

— Ты слышала, — бросила Масако, проходя к компостеру.

— Вот как… — растерянно пробормотала Кунико, проклиная себя за нерешительность и трусость. — То есть… она не придет сегодня или вообще?

— Вообще.

— А почему?

— Может быть, ей не нравится, что ты ее шантажируешь, — презрительно бросила Масако, ставя в шкафчик свои растоптанные теннисные туфли.

Когда-то они были белые, но от грязи, жира и соуса давно покрылись темно-коричневой коркой.

— Как ты можешь так говорить! — растерянно промямлила Кунико. — Я всего лишь хотела…

— Перестань! — оборвала ее Масако. В глазах ее полыхнула такая ярость, что Кунико замерла. — Я все знаю!

— Что… что ты знаешь?

— Я знаю, что ты получила от Яои пятьсот тысяч и продала нас всех Дзюмондзи, который пообещал списать твой долг. Тебе все еще мало?

Секунду или две Кунико испуганно смотрела на нее. Итак, Масако все известно.

— Как ты узнала?

— Разве не понятно? Разумеется, он все мне рассказал. Ты, оказывается, не только ленива, но и глупа.

Кунико надулась и опустила глаза, хотя Масако уже не раз говорила ей что-то в таком духе.

— Какая ты противная, — жалобно простонала она.

— Противная? А ты? Ты не просто противная, а куда хуже.

Проходя мимо, Масако ткнула ее локтем в бок.

— Эй! Ты что? — вскрикнула Кунико — удар оказался достаточно болезненным.

— Из-за твоего слишком длинного языка мы все окажемся за решеткой, — бросила Масако. — Но имей в виду, дура, ты сама выкопала себе могилу.

Она повернулась и быстро зашагала к лестнице.

Лишь теперь до Кунико дошло, какую серьезную ошибку она допустила. Впрочем, что толку посыпать голову пеплом! В случае чего с фабрики всегда можно уйти. И почему бы ей действительно не подыскать новую работу? Конечно, момент сейчас не совсем подходящий, знакомство с новым охранником обещало неплохие перспективы, но, если действительно запахнет жареным, она всегда сможет увильнуть в сторону, предоставив остальным расхлебывать кашу.

Кунико огляделась. Она проработала здесь два года и, в общем-то, привыкла и к работе, и к ночным сменам. Но почему бы и не попробовать себя на новом месте? Может быть, удастся найти что-то полегче, что-то более высоко оплачиваемое. Да и с коллегами ей здесь не очень-то повезло. В другом месте можно встретить приятных мужчин. Должно же ей наконец повезти. В конце концов, на фабрике свет клином не сошелся, в городе хватает всяких развлекательных заведений, куда люди приходят совсем с другим настроением. Да, решено, она начнет поиски уже сегодня. Неудовлетворенность, жажда перемен всегда толкали ее вперед. К тому же, думала Кунико, лучше самой унести ноги, чем ждать, пока тебя заставят.

Вернувшись домой после тяжелой ночной смены, Кунико обнаружила приятный сюрприз. Оставив машину на стоянке, она проходила мимо почтовых ящиков, когда едва не наткнулась на стоящего у одного из них незнакомого мужчину.

— Какое совпадение, — сказал он и, видя, что она не узнает его, добавил: — Мы уже встречались, вчера, на стоянке возле фабрики.

— О, извините! — пробормотала Кунико, узнавая в мужчине ночного охранника. — Я вас не сразу узнала! Ну разве не удивительно?

Он переоделся, сменив серую форму на темно-синюю куртку и серые брюки, к тому же вечером она так и не успела как следует его рассмотреть. Мужчина захлопнул крышку все еще оклеенного стикерами почтового ящика и посмотрел на нее. При том, что лицо у него было довольно приятное, что-то — может быть, выражение глаз — показалось ей странным и даже немного пугающим. Сердце возбужденно заколотилось. Удача, которую принесла коробка с ленчем, все еще оставалась с ней.

— Так вы обычно возвращаетесь домой вот в такое время? — спросил он, похоже не догадываясь о рождающихся в ее голове планах, и посмотрел на дешевые электронные часы. — Нелегко же вам приходится.

— Да, нелегко, но и вам не позавидуешь.

— Знаете, я только приступил, так что пока еще ничего определенного сказать не могу. — Он опустил руку в карман куртки и, доставая пачку сигарет, посмотрел на восток, туда, где еще только всходило позднее ноябрьское солнце. — И все же вам, женщинам, труднее. Особенно сейчас, когда светает так поздно.

— Я уже привыкла.

Кунико решила не говорить, что собирается уходить.

— Да, наверное, вы правы. Кстати, я так и не представился. Меня зовут Сато.

Он вынул изо рта сигарету и вежливо поклонился.

— Кунико Дзэноути. — Она тоже поклонилась. — Я живу на пятом этаже.

— Приятно познакомиться.

Он улыбнулся, и она успела заметить мелькнувшие ровные белые зубы.

— Я тоже рада, — сказала она и тут же не удержалась от вопроса: — А вы живете один?

— Сказать по правде, — неуверенно начал он, — я в разводе. Так что здесь совсем один.

Разведен! Она едва не подпрыгнула от радости. Хорошо, что Сато ничего не заметил, потому что, вероятно смущенный собственным признанием, отвернулся в сторону.

— Понятно. Не беспокойтесь, я никому ничего не скажу. Видите ли, у меня самой примерно такое же положение.

Сато удивленно посмотрел на нее. И что это блеснуло у него в глазах? Уж не желание ли? По крайней мере, интерес. Решено, подумала Кунико, надо обязательно купить те сапожки и новый костюм… и еще — для ровного счета — ожерелье. Она посмотрела на его почтовый ящик. Квартира 412.

3

Что-то беспокоило ее. Вот только что? Думая об этом, Масако успела вымыть ванную, но ответа так и не нашла. Она протерла плитки, отчистила грязь на стенках ванны и ополоснула их из шланга, но в последний момент, когда грязный поток уже унесся в слив, рука дрогнула и шланг выскользнул из пальцев. Извиваясь как змея, он упал на пол, обдав ее фонтаном холодной воды. Масако торопливо наклонилась, но было поздно — одежда успела промокнуть. По телу пробежал холодок.

Дождь начался после полудня и шел с тех пор не переставая. Температура упала. Так холодно бывало обычно в конце декабря. Масако утерла лицо и, приподнявшись на цыпочках, закрыла окно. Шум дождя стих. Чувствуя поднимающийся по ногам холод от мокрых кафельных плиток, она стояла как парализованная.

Разлившаяся по полу вода собиралась в ручейки, сбегавшие к сливному отверстию. Кровь Кэндзи, как и кровь того старика, должно быть, уже давно унесло по канализационным трубам в море, а тело старика, вероятно, обратилось в пепел, который тоже смешался в конце концов с водой. Прислушиваясь к тихому шелесту дождя за закрытым окном, Масако вспоминала, как во время тайфуна ревел поток в дренажной канаве у фабрики, и представляла захваченные и уносимые им щепки и прочий мусор. Такой же бурлящий поток мыслей проносился и в ее голове, снова и снова натыкаясь на некое препятствие. Так что же за препятствие? Что не давало ей покоя? Что?

Присев на край ванны, она стала перебирать события прошлой ночи.

Из-за визита к Яои она приехала на стоянку немного позже обычного. Опаздывать не хотелось, но из головы не выходила та женщина, Йоко Морисаки, так неожиданно появившаяся в доме Яои и столь же внезапно исчезнувшая. Что ей было нужно? Деньги, которые Яои собиралась получить по страховому полису? Или что-то другое? Может быть, рассказать о ней Дзюмондзи? А если он сам имеет к этому какое-то отношение? Нет, доверять никому нельзя. Масако чувствовала себя так, словно ее унесло ночью в открытое море — вокруг никого и надеяться не на что.

В единственном окне недавно построенной будки горел свет. Присутствия охранника ничто не выдавало, но горящая лампочка сама по себе казалась маяком в окружавшем стоянку море тьмы. Облегченно вздохнув, Масако отвела машину на привычное место. «Гольф» Кунико уже стоял рядом.

Вскоре на дороге, ведущей к фабрике, появился и сам охранник. Остановившись у двери будки, он выключил фонарик, но тут же, вероятно заметив новую машину, снова его включил и направил луч на номерной знак. Наверное, у него имелся список номеров принадлежащих рабочим и служащим компании автомобилей, и теперь он проверял, не заехал ли на стоянку чужой. И все же Масако показалось, что проверка затягивается. Выключив мотор, она прислушалась к его шагам. Обойдя вокруг машины, мужчина остановился. Высокий, плотного телосложения, немолодой, но еще и не старый.

— Добрый вечер. Вы на работу?

Голос, низкий и мягкий, оказался довольно приятным для слуха. Интересно, подумала Масако, что вынудило этого человека выбрать именно такое, весьма скучное и наверняка малооплачиваемое занятие.

— Да.

Луч фонарика упал на ее лицо и задержался на нем опять-таки, как ей показалось, дольше необходимого. Масако стало не по себе, тем более что его лицо оставалось при этом в тени, и она прикрыла глаза ладонью.

— Извините, — сказал он. Масако вышла из машины, заперла дверцу и направилась к фабрике. Услышав за спиной шаги, она поняла, что он следует за ней, и обернулась. — Мне положено сопровождать вас, — объяснил охранник.

— С какой стати?

— Так требуют новые правила. Хозяев обязали принять меры предосторожности. После всех тех неприятностей с женщинами…

— Меня сопровождать не нужно, — сказала Масако.

— Если с вами что-то случится, неприятности будут уже у меня.

— Я опаздываю, поэтому спешу. — Она повернулась и зашагала дальше, но охранник не отставал, освещая ей дорогу из-за спины. В конце концов раздражение все же прорвалось, и Масако остановилась. Повернувшись, чтобы выплеснуть чувства на непрошеного провожатого, она наткнулась на тяжелый, угрюмый взгляд, отбивавший всякое желание спорить. В какой-то момент его лицо показалось ей знакомым. — Мы уже встречались? — спросила она и тут же пожалела о своей несдержанности — вопрос прозвучал совершенно глупо. — Нет, кажется, не встречались. Похоже, я ошиблась.

Глаза охранника спокойно смотрели на нее из-под козырька фуражки, но Масако обратила внимание на рот — большой, с мясистыми губами. Странное лицо, подумала она и отвернулась.

— На дороге темно, так что я провожу вас до фабрики.

— Не утруждайте себя, — сказала Масако, ясно давая понять, что предпочитает одиночество его компании. — Я в состоянии сама о себе позаботиться.

— Хорошо, — согласился охранник и повернулся.

Ей показалось, что в темных глазах мелькнула злость, но на что тут было злиться — она ведь ничем его не обидела?

Когда она пришла на стоянку утром после смены, охранника в будке уже не было. Но и того, что случилось ночью, оказалось достаточно, чтобы заставить Масако задуматься.

Почему вокруг них стали вдруг появляться эти незнакомые, странные люди? Больше всего на свете ее тревожило то, чего она не понимала. Масако прошла в спальню и только начала стягивать мокрую одежду, как зазвонил телефон. Она торопливо сняла трубку.

— Да?

— Это Йоси.

— Что случилось?

— Ты должна мне помочь.

— Что случилось?

— Ты не могла бы приехать? У меня проблемы.

По коже моментально побежали мурашки, и, хотя отопление еще не включили, причиной их был не холод. Наверное, что-то серьезное, подумала она.

— Просто намекни, в чем дело.

— Не могу. Не могу разговаривать, — пробормотала Йоси, явно обеспокоенная тем, что ее может услышать свекровь. — И уйти отсюда сейчас тоже не могу.

— Ладно, приеду.

Масако положила трубку и торопливо переоделась в джинсы и недавно купленный черный свитер. С некоторых пор она снова начала носить то, что ей нравилось, как делала в ту давнюю пору, когда работала в кредитном союзе. Она даже знала, почему это делает — потому что как бы заново и по частям собирала себя прежнюю. Но по мере того как кусочки прилегали друг к другу, становилось ясно, что прежний образ не складывается; то, что получалось, напоминало сломанную и потом починенную игрушку — вроде бы то, но в то же время не то.

__________

Через двадцать минут Масако припарковалась на улице, соседней с той, на которой жила Йоси. Раскрыв зонтик и лавируя между лужами, она добралась до знакомого обшарпанного домика. Подруга уже ждала ее в накинутом поверх серого платья желто-горчичном кардигане. Бледная, с запавшими щеками и усталыми глазами, она как будто постарела на несколько лет. Увидев Масако, Йоси развернула зонт и устало шагнула ей навстречу.

— Не против, если мы поговорим здесь? — спросила она, выдыхая белые клубочки пара.

— Нет, — выглядывая из-под зонтика, ответила Масако. — В чем дело?

— Извини, что вытащила тебя из дома в такую непогодь.

— Что случилось?

— Деньги… пропали! — всхлипнула Йоси, и глаза ее тут же наполнились слезами. — Я спрятала их под полом в кухне, а когда заглянула сегодня, их там не было.

— Что, все? Полтора миллиона?

— Все, что осталось. Я вернула тебе долг и потратила еще немного, но все равно оставался еще миллион и четыреста тысяч.

— Знаешь, кто их взял?

— Думаю, что знаю. — Йоси отвернулась. — Наверное, Кадзуи.

— Твоя старшая дочь?

— Да. Я почти уверена. Утром я пошла в магазин за покупками, а когда вернулась, Исси уже не было дома. Сначала подумала, что он, может быть, убежал гулять, но потом решила, нет, в такой дождь даже ребенок не высунется на улицу. Начала его искать… оказалось, что и одежды тоже нет. Спросила свекровь, и та сказала, что, пока меня не было, приходила Кадзуи. Забрала мальчика и ушла. Вот тогда я и решила проверить, на месте ли деньги. Пошла в кухню и…

Йоси тяжело, обреченно вздохнула.

— А раньше такое случалось? Я имею в виду, твоя дочь уже брала деньги?

— Стыдно признаться, но у нее это в порядке вещей. — Йоси даже покраснела от стыда. — Знаю, деньги следовало положить в банк, но я не могла рисковать. Если бы те, из службы социального страхования, узнали, что у меня есть такие деньги, я лишилась бы пособия.

— Послушай, кто-нибудь еще о них знал?

— Нет. Я, правда, намекнула Мики, что жду деньги, но…

— Это когда ты сказала ей, что сможешь оплатить учебу в колледже?

— Да, тогда. Она так обрадовалась. — По лицу Йоси снова потекли слезы. — Как она могла? Кем же надо быть, чтобы обокрасть свою родную сестру!

— Ты уверена, что это не Мики их взяла?

— Зачем ей брать собственные деньги? Нет, это Кадзуи. Тем более что и Исси тоже исчез. Думаю, Кадзуи позвонила домой и Мики рассказала ей про колледж. Знаешь, я уже и по мальчику скучаю.

Вспомнив внука, Йоси снова расплакалась.

— Ты уверена? — не отставала Масако. — Это не мог быть кто-то чужой?

Она должна была знать наверняка, но не хотела рассказывать Йоси о своих подозрениях.

— Кроме нее больше некому. Она давно знала об этом тайнике в кухне.

Если так, решила Масако, то деньги действительно взяла Кадзуи. И здесь уже ничего не поделаешь. Она молча смотрела под ноги. Первой ее мыслью при известии об исчезновении денег было, что тут не обошлось без их таинственного противника.

— И что мне теперь делать? — продолжала Йоси. — Что мне делать?

— Откуда я знаю? — сердито бросила Масако. — Наверное, ничего.

— Масако?

В голосе Йоси прозвучали просительные нотки.

— Что?

— Ты не могла бы дать мне немного в долг?

— Сколько?

— Ну, миллион? Хотя я, наверное, обошлась бы и меньшим. Как насчет семисот тысяч?

— Нет, думаю, что не смогу.

Масако покачала головой.

— Пожалуйста! Я не буду никуда переезжать.

Йоси прижала руки к груди, и зонтик у нее над головой опасно накренился.

— Но ты же никогда со мной не рассчитаешься. Давать в долг такие суммы — безумие.

— Ты так говоришь, как будто я пришла к тебе в банк. Тебе же деньги сейчас все равно ни к чему.

— Это тебя не касается, — жестко ответила Масако.

Йоси, вероятно не ожидавшая от подруги такой твердости, помолчала, потом пробормотала:

— Ты ведь на самом деле не такая.

— Учусь быть такой.

— Но ты ведь уже давала деньги на экскурсию.

— Тогда — да, сейчас — нет. Ты сама во всем виновата — позволила дочери обокрасть себя.

— Знаю.

Йоси опустила голову. Некоторое время Масако стояла молча, ожидая продолжения, сжимая и разжимая замерзшие пальцы.

— Вот что, — сказала она наконец, не выдержав повисшего между ними молчания. — Я не дам в долг, а просто дам тебе денег.

— Как это? — обрадовалась Йоси.

— Считай, что делаю тебе подарок, один миллион.

— Ты уверена, что…

— Уверена. Ты ведь не отказала, когда я обратилась за помощью.

В конце концов, подумала Масако, она это заслужила.

— Даже не знаю, как и благодарить тебя. — Йоси низко поклонилась, потом, помолчав, добавила: — Интересно… хотела тебя спросить…

— Что?

— Стоит ли рассчитывать еще на одну такую работу? — Она, прищурившись от бьющего в лицо дождя, пытливо посмотрела на подругу. — Как ты думаешь?

— Я бы не рассчитывала. По крайней мере в ближайшее время.

— Но ты ведь позвонишь, если…

— Тебе так нужны деньги? — глухо спросила Масако.

Йоси, ничего не знавшая о ее проблемах, только пожала плечами.

— Конечно нужны. И никаким другим способом я их не заработаю. Знаешь, они нужны мне даже больше, чем бедняжке Кадзуи.

Она повернулась и через несколько секунд исчезла в своем старом, обветшалом домишке. Вода из разбитого водосточного желоба разливалась по асфальту. Джинсы уже промокли, и Масако трясло от холода.

4

Дверь на балкон оставалась открытой. Температура упала до пяти градусов. Через распахнутую дверь вливался холодный утренний воздух, так что температура в квартире и за окном была примерно одинаковая. Сатакэ подтянул «молнию» к подбородку. Он лежал на кровати, не раздеваясь, в темно-синей куртке и серых рабочих брюках. Сначала хотел открыть окна, но они были заколочены. Наверное, потому, что выходили на север и прежние жильцы предпочитали тепло холоду.

Квартира 412. Маленькая, тесная, узкая, вытянутая в длину. Две комнаты и крохотная кухонька. Как и в своей прежней квартире в Синдзюку, Сатакэ убрал все раздвижные двери ради дополнительного пространства. Здесь не было никакой мебели, кроме кровати, поставленной так, чтобы, лежа на ней, видеть небо над равниной Мусаси.

Уже появились утренние звезды, но его они не интересовали. Сатакэ лежал с закрытыми глазами, стиснув зубы, чтобы не дрожать от холода. Спать не хотелось, он просто пытался восстановить лицо и голос Масако Катори. Снова и снова извлекал из памяти отдельные фрагменты, соединял их, а потом разбрасывал. Ее лицо, освещенное лучом фонарика, висело перед ним, как будто подвешенное в воздухе над парковочной площадкой. Внимательные, настороженные глаза, тонкие решительные губы, впалые щеки.

Сатакэ улыбнулся, вспомнив скользнувшую по нему тень страха.

«Не утруждайте себя, — сказала она. — Я в состоянии сама о себе позаботиться». Этот низкий глуховатый голос, голос человека, не принимающего никого и ничего, все еще звучал в его ушах, как стояла перед глазами ее растворяющаяся в темноте фигура. Следуя за ней по пустынной дороге, Сатакэ вдруг вспомнил другую женщину, а когда она обернулась, когда луч фонарика выхватил из тьмы бледное лицо с прорезавшими лоб тонкими морщинами, его пронзило острое, близкое к экстазу чувство наслаждения. Масако Катори так походила на ту, другую женщину: лицом, голосом, даже морщинками на лбу.

Та женщина была старше Сатакэ лет на десять. Но, оказывается, он ошибался, думая, что она умерла много лет назад; нет, все эти годы она тайно жила здесь, в этом унылом, скучном, грязном пригороде, под другим именем. Масако Катори. И ведь она тоже это почувствовала, потому что ни с того ни с сего спросила, не встречались ли они раньше. Вот тогда-то панцирь, за которым она пряталась, дал трещинку. Судьба, подумал Сатакэ.

Мысли вернулись к тому жаркому летнему дню, на семнадцать лет назад, когда он впервые увидел ту женщину на улицах Синдзюку. Кто-то сманивал девушек из клубов и массажных салонов, контролировавшихся его бандой. Тот, кто занимался этим — по слухам, женщина лет тридцати, бывшая проститутка, — действовал очень ловко. Мысль о том, что их водит за нос женщина, приводила Сатакэ в бешенство. Чтобы поймать ее, он не жалел ни времени, ни сил, расставляя повсюду приманки — надежных девушек, на которых можно было положиться. В конце концов она клюнула, заглотила крючок, договорившись встретиться с одной из них в кафе. Был душный вечер, ветер обещал дождь.

Он наблюдал из тени, повернувшись к ней спиной, чтобы не спугнуть. Ее было трудно не заметить — в коротком, без рукавов голубом мини-платье из какого-то блестящего синтетического материала, настолько плотно облегавшего фигуру, что его бросило в жар от одного лишь взгляда на нее. На ногах белые сандалии на высоком каблуке; лак на ногтях потрескался и стерся. Короткие волосы и тело, худое настолько, что через пройму платья была видна бретелька бюстгальтера. Но глаза… По ее глазам он сразу понял, что имеет дело с сильной и изобретательной женщиной. И еще эти глаза видели все вокруг. Конечно, она сразу заметила его и, развернувшись, бросилась в толпу.

Даже сейчас, по прошествии стольких лет, Сатакэ помнил выражение, появившееся на ее лице в тот момент, когда она поняла, кто он такой. Сначала вспышка злости — надо же, угодила в ловушку! — потом усмешка — попробуй-ка поймай! Несмотря на очевидную опасность, она нашла несколько секунд, чтобы поиздеваться над ним, и именно этот мимолетный дерзкий взгляд вывел его из себя. Найду! Схвачу и придушу как крысу! — поклялся Сатакэ. Вначале, расставляя ловушки, он вовсе не собирался ее убивать, а планировал всего лишь поймать и немного припугнуть. Но тот взгляд высвободил в нем что-то такое, о существовании чего он и сам не догадывался.

Погоня за ней по улицам города пробудила инстинкт охотника, и возбуждение нарастало с каждой минутой. Он и сам не понимал, что происходит. Догнать, прижать к ногтю — нет, это было бы слишком просто. Отпустить, дать почувствовать себя в безопасности, поиграть как кошка с мышкой, а потом напасть и… Тогда он еще не знал, что сделает с ней потом. На город опускались сумерки, тепло раскалившихся за день тротуаров смешивалось с растворенной в воздухе сыростью, и им все сильнее овладевали темные желания. Пробиваясь через запрудившие улицы толпы гуляющих, Сатакэ представлял, как прыгнет на нее сзади, схватит за волосы, повалит на землю…

Женщина, похоже, чувствовала погоню. Она перебежала забитую ползущими машинами Ясукуни-авеню и метнулась к ведущему в торговую галерею пассажу, поняв, должно быть, что наибольшая опасность может поджидать ее именно в Кабуки-Тё. Но Сатакэ знал район Синдзюку как свои пять пальцев. Притворившись, что выпустил ее из виду, он спустился к подземной стоянке, пронесся на полной скорости по переходу под автострадой Оуме и выскочил у противоположного конца галереи как раз в тот момент, когда она вышла из дамской комнаты совершенно уверенная, что оторвалась от погони.

Незаметно подойдя сзади, он схватил ее за руку. Рука была тонкая и немного влажная от пота.

Застигнутая врасплох, она повернулась и с ненавистью прошипела:

— Грязный ублюдок! Что б тебе провалиться со своими дешевыми фокусами.

Голос у нее был низкий, с хрипотцой.

— Думала, уйдешь, сука?

— Я тебя не боюсь.

— Посмотрим, как запоешь потом, — сказал он и ткнул ей в бок ножом, с трудом сдерживая желание зарезать прямо на месте.

Когда лезвие прошло сквозь ткань, женщина, похоже, поняла, что шутки плохи, и прикусила язык. По пути в его квартиру она вела себя спокойно: не звала на помощь, не плакала, не умоляла пощадить. Он держал ее за руку, удивляясь, какие тонкие у нее кости и как мало на них плоти. Кожа на лице тоже была тонкая, как бумага, и почти прозрачная, но глаза светились, как у бродячей кошки. Пожалуй, он мог бы позабавиться с ней, получить удовольствие, ломая ее сопротивление, но эти новые, неведомые прежде чувства сбивали с толку. Сатакэ никогда не воспринимал женщин иначе как игрушки, как средства развлечения, а потому всегда предпочитал иметь дело с хорошенькими покорными куколками.

В квартире было жарко и душно, как в парилке. Он включил кондиционер, задернул шторы и избил пленницу, не дожидаясь, пока в комнате станет прохладнее, утоляя желание, появившееся в тот самый момент, когда он только увидел ее. Она не стала молить о пощаде, не съежилась, закрывая лицо, даже не отвернулась — наоборот, проклинала его с еще большой злостью. Дерзость слов, неуступчивость характера, горящая в глазах ненависть — все это только добавляло ей привлекательности. Он хотел мучить ее, делать ей больно, избивать — и жить этим. В конце концов, когда ее лицо распухло до неузнаваемости, Сатакэ привязал ее к кровати и принялся насиловать. Как долго это продолжалось, сколько часов они оставались вместе — он не знал. Мир перестал существовать, от него остались только натужные вздохи кондиционера.

Они перепачкались потом и кровью. Кожаные ремни, стягивавшие ее запястья, врезались в плоть, и по ее рукам змеились красные ручейки. Всасываясь в ее распухшие губы, он ощущал во рту металлический привкус крови. В какой-то момент в руке у него оказался нож, и она вдруг вскрикнула; ненависть словно вытекла из ее глаз, и сопротивление ослабло, как будто она признала его победу, как будто отдалась в его власть; и тогда же им овладело отчаяние от того, что он не может войти в нее глубже… еще глубже… Оторвавшись от ее губ, но оставаясь в ней, Сатакэ повернул голову и увидел торчащий из нее нож. Ее вскрики указывали на приближение оргазма, и он задвигался еще быстрее, еще яростнее, сцепив зубы, испытывая небывалое наслаждение.

Ад сошел на землю. Он снова и снова втыкал в нее нож и просовывал в раны палец. Но чем больше старался, чем отчаяннее искал путь внутрь ее, тем отчетливее понимал тщетность своих усилий. Он обхватил ее руками, вжался в нее, обезумев от горя и желания слиться с ней, соединиться плотью, вползти в нее и там, внутри, раствориться, шепча снова и снова, словно повторяя заклинание, что любит ее, любит, любит… И постепенно, пока они лежали, соединившись в этом кровавом союзе, ад превратился в рай. Так или иначе, был то рай или ад, понять могли только они двое, и никто другой.

То испытание изменило его. Прежний Сатакэ исчез бесследно, а его место занял новый, другой. И разделительной линией между двумя Сатакэ стала та женщина. Второй такой он больше не встретил и не надеялся встретить. Она вошла в его жизнь как нечто незапланированное, нечто неподвластное его контролю. Другими словами, она стала его судьбой.

И вот теперь те жуткие, мрачные видения начали терять четкость, бледнеть и растворяться, а вместо них появилась Масако Катори, которая как будто звала его, манила, увлекая за собой в рай… и ад.

Глядя на звезды, Сатакэ представлял ее у конвейерной линии, стоящей на холодном бетонном полу. Наверное, она чувствовала себя в безопасности, может быть даже гордилась собой — как же, перехитрила полицию! Та, другая, наверняка чувствовала то же самое, когда, нырнув в подземный переход, решила, что обманула преследователя, ускользнула от него, Сатакэ. Что ж, радоваться осталось недолго. Он был уверен, что, когда в конце концов схватит ее, в темных настороженных глазах вспыхнет та же ярость. И когда он обработает ее тонкое лицо кулаками, впадины щек тоже нальются кровью. Он вспомнил ее прищуренные глаза и ощутил могучий прилив желания, оттачивавший его инстинкт убийства, как заостряет лезвие смазанный маслом точильный камень.

Конечно, это Масако мобилизовала их маленькую группу, чтобы помочь подруге избавиться от тела. Другим недоставало ни ума, ни смелости, чтобы решиться на такое. Вдова убитого перестала интересовать Сатакэ в тот момент, когда он установил ее связь с Масако. Если он и не выпускал ее из виду, то лишь потому, что рассчитывал на деньги от страховки. Впрочем, понять никчемность вдовы можно было и раньше — чего ожидать от жены такого ничтожества, как Ямамото. Ему было наплевать на их маленькую домашнюю драму, на ссоры, на убийство и угрызения совести. Ему было наплевать на них всех. Они не вызывали в Сатакэ никаких чувств, кроме презрения.

Теперь, найдя Масако, он почти забыл о том, что стремился в первую очередь к мести. Сатакэ поднял руки к изголовью, дотронулся до холодной металлической спинки кровати и сжал ледяные прутья. Ладони скоро окоченели. Он положит ее на эту кровать, разденет и привяжет. Заткнет ей рот и устроит пытку. От холода ее кожа покроется пупырышками, которые можно будет срезать ножом, как зернышки проса. А если она станет кричать, он поработает с ее животом, вырежет внутренности. Пусть кричит, пусть молит о пощаде — у него нет к ней жалости. Такая женщина, как Масако, вынесет все.

Может быть, потом, в самом конце, она шепнет ему на ухо то же, что прошептала та, другая: «Отвези меня в больницу». В нем тогда боролись два желания, два соблазна: оставить ее живой или разделить с ней смерть. В тот миг она стала для него дороже всего на свете. Никогда, ни раньше, ни позже, Сатакэ не испытывал столь сильных чувств: смеси радости и горя. Он задрожал, вспомнив ее голос, и впервые за все годы после тюрьмы ощутил, как напрягся в штанах член. Расстегнув «молнию», Сатакэ выпустил его на волю и крепко сжал в ладони. Рука медленно задвигалась, в горле захрипело, и дыхание вырвалось белым рваным комочком.

Небо на востоке уже начало светлеть, когда Сатакэ поднялся с кровати и, подойдя к окну, уставился на проступающие из туманной пелены пурпурные силуэты холмов, на повисшее над ними, словно не желающее уступать солнцу, но уже охваченное малиновым пламенем облако. Над холмами возвышался, упираясь в небо, призрачный силуэт Фудзи.

Скоро у Масако закончится смена, и она поспешит домой, усталая, с припухшими и красными от недостатка сна глазами. Ее лицо стояло перед ним — казалось, протяни руку и дотронься. В памяти сохранилась каждая деталь: ее слегка растрепанный вид, манера держать сигарету, тяжелые шаги по усыпанной гравием стоянке. Он даже представлял выражение ее лица, когда она шла по дороге к фабрике, ее переполненные раздражением и враждебностью глаза.

Что ж, поспи. Мы еще встретимся, и тогда ты постигнешь свою судьбу. А пока спи спокойно.

Он посмотрел в сторону ее дома. Солнце поднялось выше, и Сатакэ закрыл балконную дверь и задернул черные шторы на окне, вернув в свою квартиру ночь.

5

Шум улицы просачивался в комнату — дребезжащий голос из громкоговорителя, рекламирующий какой-то незнакомый продукт. Сатакэ открыл глаза и взглянул на часы — три пополудни. Он выкурил сигарету, рассматривая потолочные панели и пытаясь определить происхождение мутных коричневатых пятен — настоящие они или всего лишь созданы игрой протискивающегося через неплотно задвинутые шторы света. Включив лампу на тумбочке у кровати, он посмотрел на стопку лежащих на полу бумаг. Предыдущий жилец, человек, по-видимому, неопрятный, оставил на ковре много пятен, но бумаги, результат работы детективного бюро, лежали аккуратно.

Сатакэ попросил навести справки обо всех четверых: Яои, Йоси, Кунико и Масако. В последние дни стопка подросла — ему передали отчеты по Дзюмондзи. Расследование уже обошлось Сатакэ почти в десять миллионов йен.

Закурив еще одну сигарету, Сатакэ поднял папку и принялся перечитывать материалы, содержание которых и без того знал почти наизусть. На самом верху лежали отчеты Йоки Морисаки, сумевшей проникнуть в дом Ямамото.

Старший сын Ямамото (возраст — 5 лет): «В ту ночь /когда исчез Ямамото/ я слышал, как папа пришел домой. Потом мама вышла из комнаты и что-то ему сказала. Но на следующее утро она сказала, что мне это все только приснилось. Так что я и сам уже не уверен, слышал что-то или нет. Но еще раньше, за день до этого, они сильно поругались и папа ударил маму. Я хорошо это помню, потому что не мог уснуть и мне было страшно. И еще в тот вечер, когда мы были в ванной, я видел синяк у нее на животе».

Младший сын (возраст — 3 года): «Папа и мама часто ругались и даже дрались. Я сам ничего не видел, потому что уже лежал в постели, но они всегда кричали друг на друга, когда он приходил домой. Тот вечер /когда исчез Ямамото/ я не помню. Но наш кот Милк убежал и больше уже не вернулся. Я не знаю почему».

Соседка (возраст — 46 лет): «Она такая хорошенькая, и когда я узнала, что она стала работать в ночную смену, то сразу подумала: здесь замешан какой-то мужчина. Сказать по правде, мы часто слышали, как они ругались, то поздно вечером, то рано утром. Сейчас, после того как его не стало, она как будто расцвела — естественно, кое у кого появились подозрения».

Соседка (возраст — 37 лет): «Говорят, кот иногда появляется и даже подходит к дому, когда его зовут дети, но к их матери не приближается. Рассказывают, что стоит ей появиться, как он сразу удирает и прячется. Когда мы узнали, что кот сбежал в ту самую ночь, то, разумеется, предположили, что он что-то увидел. У меня прямо мурашки бегут по спине, как подумаю, что она разрезала его на кусочки прямо в доме, а потом спустила кровь и внутренности в канализацию».

* * * * * *

Отношение соседей к Ямамото-сан в целом не очень доброжелательное, главным образом из-за того, какой она стала после гибели мужа. Очевидное отсутствие скорби и вообще каких-либо глубоких чувств возбудили подозрения, подкрепленные тем, что она, по общему мнению, ведет себя так, как будто избавилась от тяжкого бремени, и даже похорошела.

Находясь в доме Ямамото, я получила множество свидетельств того, что она рада смерти мужа. Мне довелось быть рядом с ней в тот момент, когда она узнала от полиции об исчезновении главного подозреваемого, и было ясно, что она сочла это сообщение хорошей новостью. Считая, вероятно, что внимание полиции сосредоточено на этом подозреваемом, она заметно успокоилась и, похоже, почти забыла о случившемся с мужем несчастье. Когда я однажды вскользь спросила о синяке у нее на животе, она откровенно призналась, что ее ударил муж, но уклонилась от дальнейших объяснений.

В последнее время она все чаще говорила о том, что собирается оставить работу на фабрике. Возможно, такое решение связано с тем обстоятельством, что она рассчитывает получить крупную сумму по страховому полису. Тем не менее, когда ей домой звонят коллеги по работе, особенно Масако Катори, она разговаривает с ними вежливо и даже почтительно. Что касается Катори, то Ямамото-сан, похоже, почти боится ее.

Никаких доказательств существования постороннего мужчины я не обнаружила. Отсутствуют даже слухи, которые указывали бы на возможное романтическое увлечение.

Деньги по страховке в размере пятидесяти миллионов йен должны поступить на банковский счет Яои Ямамото в конце ноября.

ОТЧЕТ ПО МАСАКО КАТОРИ

Соседка (возраст — 68 лет): «С мужем она, похоже, ладит — он работает, если не ошибаюсь, в строительной компании, — хотя вместе я их никогда не видела. У них есть сын /17 лет/, который вроде бы с ними не разговаривает. Раньше нам часто досаждала его слишком громкая музыка, но в последнее время парень ведет себя очень тихо. При встрече на улице он никогда не здоровается и всегда какой-то мрачный. Сама Масако не очень-то общительная, но вежливая, всегда кивает, здоровается. Вообще-то она немного странная и, как мне кажется, не очень хорошо следит за собой».

Молодая женщина (возраст — 18 лет), живет через улицу от Катори, готовится к вступительным экзаменам: «Такую не пропустишь — уезжает на работу поздно вечером и возвращается рано утром. Я готовлюсь к экзаменам и почти все время сижу за столом у окна, можно сказать, наблюдаю за ними весь день. В то утро /на следующий после исчезновения Ямамото день/ к ней приходили две женщины. Одна прикатила на велосипеде, вторая на зеленой машине. Ушли они, думаю, около полудня».

Владелец магазина (возраст — 75 лет): «В то утро /на следующий после исчезновения Ямамото день/ из дома Катори вышла незнакомая женщина. Она попыталась выбросить в мусорный контейнер какие-то мешки. Я сказал ей пару ласковых слов, так что она убралась со своими мешками. На вид они были довольно-таки тяжелые, килограммов по десять каждый. Скандалить она не стала, просто сбежала. Саму Катори-сан я никогда ни за чем таким не замечал».

Управляющий на Фабрике (возраст — 31 год): «Катори-сан работает у нас два года. К своим обязанностям относится очень серьезно, одна из лучших наших работниц. Я слышал, что раньше она работала бухгалтером, так что подумываю перевести ее на более высокую должность. Дружна с Йоси Адзума, Яои Ямамото и Кунико Дзэноути. Они всегда держатся вместе, единой командой. Правда, после того случая с мужем Ямамото они, похоже, разошлись. Из всей четверки только Катори и Адзума приходят на фабрику регулярно».

Бывший коллега по работе в кредитном союзе «Кредит и заём» (возраст — 35 лет): «Катори-сан была очень хорошей работницей, но слишком себе на уме. По-моему, начальство ей не доверяло, да и у остальных она не пользовалась особенной популярностью. Что с ней сталось потом, я не знаю».

* * * * * *

На работе и среди соседей Масако Катори пользуется вполне заслуженным уважением, но многие из ее знакомых признают, что они никогда не знают, что у нее в данный момент на уме. Никаких указаний на внебрачную связь не обнаружено, ее семейная жизнь представляется вполне стабильной. При этом она не входит и не входила в состав каких-либо общественных групп и не поддерживает с соседями практически никаких отношений.

Данные о супружеской неверности со стороны мужа также отсутствуют. В компании он популярностью не пользуется и, по словам коллег, проявляет мало интереса к своей работе. Мнение это подтверждается и тем, что карьерный рост его фактически прекратился.

Сын Катори был исключен из колледжа. В настоящее время работает штукатуром неполный рабочий день. По слухам, с родителями не разговаривает.

В один из последних дней в доме Катори собрались Йоси Адзума и Акира Дзюмондзи (он же Акира Ямада) из «Центра миллиона потребителей». Дзюмондзи приехал на темно-синем седане и внес в дом большой продолговатый предмет. Через три часа он вышел и загрузил в машину восемь ящиков. Содержание ящиков, как и то, куда он их отвез, определить не удалось. Личность Дзюмондзи установлена по номерам автомобиля.

ОТЧЕТ ПО АКИРЕ ДЗЮМОНДЗИ

(ОН ЖЕ АКИРА ЯМАДО)

Бывший сотрудник «Центра миллиона потребителей» (возраст — 25 лет): «Босс частенько хвастал, что входил когда-то в банду из Адати, «Шелковые Будды» или что-то в этом роде, и что его приятель руководит сейчас бандой Тоэсуми. Должен признаться, на нас всех его связи произвели сильное впечатление. Я даже стал подумывать об уходе. Все знали, что мы занимаемся финансовыми махинациями, но связываться с бандитами — совсем другое дело».

Служащий развлекательного центра (возраст — 26 лет): «Его всегда привлекали молоденькие девочки типа Лолиты. Мы даже посмеивались над ним из-за этого, но парень он симпатичный, и получалось у него неплохо. Менял он их тоже часто и каждый раз появлялся с новенькой. Говорил, что у него выгодный бизнес, что дела идут отлично, но что-то подсказывало, что все не так уж и хорошо. Странный парень, слишком уж заносчивый».

Хозяин бара (возраст — 30 лет): «Он заходил сюда накануне, болтал, что скоро сделает хорошие деньги, но я-то знаю, чем он занимается, так что сомневаюсь. Клиент он хороший, но иногда немного надоедливый».

Отчеты позволяли представить довольно ясную картину того, что сделали Масако Катори и ее маленькая группа. Но в последнее время она, похоже, связалась с этим Дзюмондзи и организовала свой собственный небольшой бизнес на стороне. Сатакэ усмехнулся, восхищенный ее предприимчивостью и изобретательностью.

Устав от чтения, он отложил бумаги в сторону. На улице продолжал распинаться громкоговоритель. Сатакэ немного раздвинул шторы, впустив в комнату последние лучи зимнего солнца, в которых тут же заплясали пылинки. До семи, когда начиналась его смена, оставалось еще несколько часов, и он с нетерпением ждал темноты.

Звонок интеркома заставил его вздрогнуть. Сатакэ поспешно засунул отчеты в бумажный пакет, а пакет запихнул под кровать. Потом снял трубку. Жеманный голос Кунико вторгся в комнату вместе со свистом ветра.

— Сато-сан? Это Кунико Дзэноути.

Зацепил-таки! Сатакэ широко улыбнулся и прочистил горло.

— Пожалуйста, подождите секунду. Сейчас открою.

Он развел шторы и открыл балконную дверь, чтобы немного проветрить комнату. Потом поправил постель, заодно убедившись, что из-под кровати не торчат бумаги.

— Извините, что так долго, — сказал он, открывая дверь.

Порыв холодного ветра донес до него тяжелый аромат парфюма. «Коко Шанель», узнал Сатакэ. Кто-то из клиентов подарил однажды Анне флакон таких же духов, но он попросил не пользоваться ими на работе. Стойкий аромат сопровождает мужчин до дома, где способен причинить ненужные неприятности.

— Извините за беспокойство, — сказала Кунико, поправляя волосы и разглаживая юбку.

— Никакого беспокойства. Проходите. Вы, наверное, замерзли.

— Я буквально на минутку, — продолжала она, делая шаг в узкую прихожую, не вполне подходящую для ее крупной фигуры.

На ней был новый черный костюм, новые сапожки, на шее — тяжелое золотое ожерелье, как будто она собралась выйти куда-то. Сатакэ по привычке оценил аксессуары и пришел к неутешительному для Кунико выводу: дешевые копии известных и дорогих фирм. Остановившись в прихожей в ожидании приглашения, она с любопытством оглядывала квартиру.

— А у вас тут так аккуратно.

— Знаете, жена при разводе забрала все себе, так что осталось только это, — объяснил Сатакэ, указывая на кровать у окна.

Кунико взглянула на кровать и тут же в притворном смущении отвернулась. Ее реакция говорила о многом, но если бы она знала, чем именно он собирается заняться с ней на этой кровати, то поспешила бы унести ноги.

— Я вас не разбудила? Просто подумала, все ли у вас в порядке, не заболели ли… вы ведь не были вчера на работе.

— Вчера у меня был выходной.

— Вот как? О, а я и не знала. Хотя… сказать по правде, я зашла попрощаться.

— Попрощаться? — удивленно переспросил Сатакэ. — А что так?

Уж не собралась ли она удариться в бега? И это когда он только-только вышел на нее.

— Ухожу с работы, — сообщила Кунико.

— Как жаль, — сказал Сатакэ и даже покачал головой.

Обмануть Кунико не составило большого труда — она верила всему, чему хотела верить.

— Не расстраивайтесь, я ведь никуда отсюда не уезжаю. Так что при желании мы всегда сможем увидеться.

Она ободряюще улыбнулась.

— Очень на это надеюсь. Хотелось бы… Знаете, у меня не очень уютно, но, может быть, вы пройдете в комнату? — Кунико тут же наклонилась и принялась снимать сапоги, что было не так-то легко сделать — «молния» поддавалась с натугой. — Боюсь, мне некуда вас посадить, кроме как на кровати, — добавил Сатакэ.

Кунико без лишних слов прошла в комнату. Наблюдая за ней, он раздумывал, что же делать. Все получалось немного раньше намеченного срока, а с другой стороны, другого такого шанса может и не представиться. Не нужно придумывать предлог, чтобы заманить ее сюда; к тому же если она ушла с работы, то и искать ее никто не станет.

— Она прихватила даже стол, — извиняющимся тоном сказал он.

— А знаете, мне даже нравится. — Кунико опустилась на кровать. — Вот у меня в квартире слишком много вещей. — Она с некоторым сомнением оглядела голые стены. — А у вас тут почти как в каком-нибудь офисе. Если не секрет, где вы храните одежду?

— У меня ее не так уж и много.

Сатакэ посмотрел на мятые рабочие брюки, в которых спал. Ее оценивающий взгляд задержался на нем.

— Мужчины — счастливчики. Могут обходиться малым. — Кунико достала из сумочки пачку сигарет. Сатакэ предложил ей безукоризненно чистую пепельницу и сел рядом. — Здесь неподалеку есть довольно приличный бар, — сказала она, щелкая зажигалкой. — Не хотите сходить?

— Очень жаль, но я не пью.

Новость явно расстроила ее, но, к счастью, ненадолго.

— Тогда давайте сходим перекусить, — последовало новое предложение.

— Хорошо. Только дайте мне минутку.

Сатакэ прошел в ванную, умылся и почистил зубы. Бросив взгляд в зеркало, убедился, что волосы, которые он носил обычно коротко подстриженными, отросли и что ему не мешало бы побриться. Щеголеватый владелец преуспевающего клуба исчез — из зеркала на него смотрел неопрятный, средних лет охранник. Однако блеск в глазах указывал на то, что спавший в глубине его зверь заворочался, просыпаясь. Сатакэ утерся полотенцем и открыл дверь. Кунико все еще сидела на кровати, рассеянно глядя по сторонам.

— А как вы посмотрите на то, чтобы заказать что-то сюда? — спросил он.

— Что вы предлагаете? — хихикнула она.

— Как насчет суси?

— Звучит заманчиво, — заулыбалась Кунико.

Разумеется, Сатакэ не собирался ничего заказывать. Не хватало только, чтобы кто-то узнал, что она приходила в эту квартиру.

— Может быть, для начала кофе? — спросил он, наливая в чайник воды и ставя его на плиту.

Еще одна ложь — кофе у него не было. Однако он все же открыл шкафчик, сделав вид, что изучает содержимое. Услышав за спиной легкие шаги, Сатакэ обернулся и увидел, что Кунико заглядывает ему через плечо.

— Пусто, — пробормотала она.

— Что такое? — резко спросил он.

Кунико в испуге замерла, как человек, едва не наступивший на змею.

— Ничего… я просто… подумала… хотела помочь… — запинаясь, залепетала Кунико и попятилась. — Извините.

Она повернулась, отступила в комнату, но не успела сделать и двух шагов, как Сатакэ догнал ее, обхватил сзади за шею, рванул к себе и, зажав ладонью рот, оторвал от пола и оттащил к кровати. Кунико пыталась сопротивляться, но смогла лишь измазать его ладонь помадой и быстро потеряла сознание. Он не без труда уложил ее на кровать и вернулся в кухню, чтобы выключить плиту.

Потом он перевернул ее на спину, неспешно раздел и, как планировал утром, привязал за лодыжки и запястья к кровати. Репетиция спектакля, в котором главная роль предназначалась Масако, могла бы пройти и еще успешнее, но, когда он посмотрел на распростертое на кровати бесформенное, грузное тело, желание сошло на нет, подрубив самые основы тщательно разработанного плана. Не чувствуя ничего, кроме отвращения, он скомкал трусики и засунул их в напоминающий зияющую рану рот. В этот момент Кунико очнулась и в страхе уставилась на него. Потом, не понимая, что происходит, стала озираться по сторонам.

— Ты ведь не станешь кричать, правда? — негромко, с угрозой спросил Сатакэ.

Она отчаянно замотала головой, и он, помедлив секунду, вытащил у нее изо рта трусики вместе с длинной ниткой слюны.

— Пожалуйста! — прошептала Кунико. — Пожалуйста, не трогайте меня! Я сделаю все, о чем вы только попросите. — Сатакэ не ответил. Он был занят — подкладывал под нее пластиковые пакеты, чтобы на постели не осталось нежелательных следов. — Что вы делаете? — спросила она и задергалась, пытаясь освободиться.

— Ничего. Лежи смирно.

— Пожалуйста, не надо! Пожалейте меня. — Ее круглые, как бусинки, глаза наполнились слезами.

— Скажи, это Яои Ямамото убила своего мужа?

— Да, да, — с готовностью подтвердила она.

— А кто расчленил тело? Вас ведь было трое, да? Ты, Масако и Йоси?

— Да.

— Кто это все задумал? Масако?

— Конечно!

— Яои заплатила вам? Сколько вы получили за работу?

— По пятьсот тысяч каждая.

Сатакэ рассмеялся. Какая ирония! Три домохозяйки за гроши разрезали какого-то недоумка, даже не догадываясь, что тем самым сокрушили империю, на создание которой он потратил более десяти лет.

— Масако тоже получила пятьсот тысяч?

— Нет, она ничего не взяла, отказалась от денег.

— Почему?

— Потому что гордячка, — выпалила Кунико.

Гордячка? Сатакэ снова рассмеялся.

— А как Масако познакомилась с Дзюмондзи?

Пораженная тем, что он знает так много, Кунико медлила с ответом.

— По-моему, они уже были знакомы… когда-то давно, — сказала она наконец.

— Потому он и давал тебе деньги?

— Нет, это случайное совпадение. Я взяла кредит еще до того, как…

— Уж больно гладко все складывается, — усмехнулся Сатакэ, и Кунико снова расплакалась. — А вот слезы лить поздно.

— Нет, нет, не убивайте меня! Умоляю вас!

— Подожди-ка. Еще один вопрос: как обо всем узнал Дзюмондзи?

— Я ему рассказала.

— Кто-нибудь еще знает?

— Нет, больше никто.

— А тебе известно, что твои подруги вместе с Дзюмондзи организовали свой маленький бизнес? Ты знаешь, чем они занимаются? — Сатакэ вытащил из брюк широкий кожаный ремень. Глаза Кунико побелели от ужаса, она замотала головой, задергалась. — Так знаешь или нет?

— Нет! — взвизгнула она.

Он кивнул.

— Понятно. Они тебе не доверяют. И ты им больше не нужна.

Он накинул ремень на шею Кунико и затянул петлю — крик захлебнулся, сошел на хрип. На всякий случай Сатакэ наклонился, поднял с пола трусики и снова засунул их ей поглубже в рот. Глаза ее полезли на лоб от нехватки воздуха, и тогда он резко потянул за оба конца.

Второе в его жизни убийство прошло совершенно буднично и скучно.

Сатакэ развязал веревки и столкнул безжизненное тело с кровати. Потом завернул его в одеяло, перенес на балкон и аккуратно положил в углу, так, чтобы его нельзя было увидеть с других балконов. Солнце уже висело над холмами, только сейчас, в слабеющих лучах, они казались не пурпурными, а черными и почти сливались с темнеющим небом.

Закрыв балконную дверь, Сатакэ проверил содержимое сумочки Кунико. В кошельке обнаружились несколько бумажек по десять тысяч йен и два ключа — один от машины, а другой, вероятно, от квартиры. И деньги, и ключи Сатакэ положил в карман, потом собрал одежду, белье и обувь, запихал все в мешок и, прихватив собственный бумажник и ключ, вышел из квартиры. Было уже темно и холодно, хотя ветер к вечеру стих. По запасной лестнице в дальнем конце коридора он поднялся на следующий этаж и, обходя оставленные у стены детские трехколесные велосипеды и горшки с зеленью, направился к квартире Кунико. В коридоре никого не было. Оглядевшись, он достал ключ и открыл дверь.

Повсюду валялись новые, только что купленные вещи, старая одежда, обрывки упаковочной бумаги и пакеты. Не испытывая ни малейшего желания задерживаться здесь сверх необходимого, Сатакэ опорожнил принесенный мешок и поспешно вышел. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, он запер дверь на ключ и направился к лифту. Ключ от квартиры Кунико полетел в мусорную корзину на первом этаже, и Сатакэ, забрав со стоянки за домом свой велосипед, покатил на фабрику, снова превратившись в обычного охранника, спешащего на работу.

6

Дзюмондзи чувствовал себя на седьмом небе. Рядом с ним стояла красивая девушка в форме одной из самых известных средних школ города. Выкрашенные в каштановый цвет волосы спадали на гладкие щечки, подчеркивая белизну кожи, а розовые губки были слегка приоткрыты. Тонкие арки бровей привлекали взгляды к чудным глазкам, а коротенькая мини-юбка едва дотягивалась до длинных, стройных ножек. Девушка была так хороша, что могла бы сойти за модель, а выделила не кого-нибудь, а его. Оставалось только поддерживать марку.

— Чем бы ты хотела заняться? — спросил он, старательно скрывая нетерпение.

— Мне все равно, — мило шепнула она. — Решай сам.

Все ее тело источало аромат дорогого парфюма, марку которого Дзюмондзи, как ни старался, не мог определить. Но аксессуары носили названия самых знаменитых фирм. Одним словом, само совершенство. Но откуда здесь появилось такое чудо? Девочки, с которыми он встречался раньше, принадлежали совсем к другому классу — они проводили время в грязных забегаловках, а их волосы пахли дешевым шампунем. Что ж, имея в кармане толстую пачку денег, он мог позволить себе отвести ее в настоящий отель и не моргнув глазом выложить назначенные за будущее удовольствие сто тысяч йен.

— Как насчет того, чтобы снять комнату?

— По-моему, отличная идея.

— Вот как? Хочешь сказать, что согласна?…

Она застенчиво кивнула, и Дзюмондзи попытался вспомнить название ближайшего отеля, куда они могли бы доехать, пока красотка не передумала. И надо же так случиться, что именно в этот момент у него зазвонил сотовый.

— Извини, я сейчас.

Дела в «Центре миллиона потребителей» были оставлены на помощницу, так что он мог расслабиться в свое удовольствие. Если у нее возникли какие-то проблемы, то пусть решает их сама, а не отрывает босса по пустякам.

— Дзюмондзи, — сказал он с раздражением.

— Акира? Ты где?

Этот сухой, лишенный эмоций голос мог принадлежать только одному человеку.

— Cora-сан? Рад тебя слышать. Хочу поблагодарить за помощь.

Стоявшая рядом красотка бросила на него недовольный взгляд и отвернулась, явно собираясь продолжить охоту в другом месте. Дзюмондзи схватил ее за локоть.

— Не за что, — сказал Сога. — Ты в Сибуя или где-то еще?

Видимо, он услышал посторонний шум и не знал, стоит ли продолжать. Надо же, как все не вовремя! Дзюмондзи хотелось взвыть от огорчения.

— Что-то вроде того.

— Так ты в Сибуя? Точно? Ну, молодец. Я тебе завидую. Держу пари, разоделся как тинейджер.

Дзюмондзи почесал затылок. Он все еще держал девушку за локоть, но она уже оглядывалась по сторонам. Таких, как он, здесь, в Сибуя, хватало с избытком, и каждый мечтал прибрать к рукам столь лакомый кусочек. Кольцо претендентов уже начало сжиматься. Видя их жадные, голодные глаза, Дзюмондзи запаниковал.

— Послушай, у тебя что-то срочное?

— А, так ты с девчонкой! — издевательски произнес Сога, которому, похоже, доставляло удовольствие подшучивать над приятелем. — И нравится же тебе баловаться с малолетками!

— Признаю, виноват. Но, может быть, поговорим об этом как-нибудь в другой раз? У меня сейчас совершенно нет времени на…

— Жаль, но в другой раз не получится. — Сога вдруг перешел на серьезный тон. — У нас есть работа.

— Что?

От удивления Дзюмондзи разжал пальцы, и красотка тут же высвободила руку.

— Пока, — бросила она и удалилась в сопровождении нескольких охотников за приключениями, ничем, кроме, может быть, возраста, не отличавшихся от Дзюмондзи.

Вот черт! С тоской глядя ей вслед, он мысленно попрощался с короткой юбкой, едва прикрывавшей задницу нетерпеливой крошки. Но бизнес есть бизнес, а на деньги, которые принесет очередная работа, можно будет найти десяток таких. Отогнав посторонние мысли, Дзюмондзи извинился перед Сога.

— Прости, немного отвлекся.

— Ушла, да? Ладно, не горюй. В любом случае, для дела потребуется ясная голова. Не забывай, твоя ошибка может дорого стоить всем нам!

Тон приятеля заставил Дзюмондзи сосредоточиться.

— Да, знаю.

— Так вот. Похоже, слух о твоем первом успехе уже дошел до тех, кого это интересует… — Голос Сога стал слабеть, и Дзюмондзи отошел под арку, подальше от шумной толпы. — Постарайся сделать все не хуже, чем в прошлый раз. Груз доставят сегодня вечером.

— Сегодня вечером? — повторил Дзюмондзи, прикидывая, успеет ли за столь короткое время поставить в известность Масако — часы показывали восемь.

Если поторопиться, то еще можно застать ее дома.

— Груз свеженький, так что действовать надо быстро.

— Понятно.

— Забрать придется у заднего входа в парк Коганеи в четыре утра.

— Буду на месте.

— Я тоже. — Сога понизил голос. — На сей раз заказ поступил по другому каналу, так что хочу сам убедиться, что все в порядке.

— Что значит «по другому каналу»? — спросил Дзюмондзи, встревоженный озабоченным тоном приятеля.

Проходившие мимо с любопытством поглядывали в его сторону — в этом районе серьезные разговоры по сотовому казались абсолютно неуместными.

— В прошлый раз на меня вышел надежный человек, старый приятель. А этот, можно сказать, возник сам по себе.

— Как это возник? Так его никто к тебе не направлял? Он что, не при делах?

— Чего не знаю, того не знаю. — Сога вздохнул. — Сказал, что прослышал о наших услугах и хочет поручить небольшое дельце. Крутой, такому не откажешь. Я попытался отвертеться, сказал, что меньше чем за десятку не возьмусь, но он и бровью не повел.

От таких новостей Дзюмондзи стало немного не по себе.

— Так ты получишь лишний миллион.

— И ты тоже, не забывай, — усмехнулся Сога, с удовольствием исполнявший роль щедрого патрона.

К этому моменту Дзюмондзи уже забыл об упущенном шансе. Если сохранить сумму сделки втайне от Масако, ему достанется целых три миллиона.

— Сога-сан, ты король.

— Да уж. Но надо быть осторожным. Никаких проколов. Я захвачу с собой пару парней для прикрытия, а тебе советую стряхнуть пыль с бронежилета.

Дзюмондзи рассмеялся и захлопнул крышку телефона. В какой-то момент мелькнула мысль, что Сога, может быть, и не шутит, но ее тут же вытеснили другие, более приятные. Перспективы вырисовывались самые радужные. Но сначала надо как можно быстрее связаться с Масако. Он открыл записную книжку, чтобы найти ее номер. Как бы не пришлось возить потом мертвяка целый день в своей машине. Масако сняла трубку после первого гудка. Судя по голосу, она простудилась.

— Есть работа, — сказал он. — Такая же, что и в прошлый раз. Возьметесь?

— Так быстро?

Ее голос прозвучал непривычно громко.

— Хорошему мастеру реклама не нужна. — Масако молчала, явно не разделяя его энтузиазма. Он чувствовал ее беспокойство, нежелание браться за дело, но выхода не было — без нее ничего не получится. — Так я могу на вас рассчитывать?

— Почему бы нам не пропустить этот раз?

— А что такое?

— Я не очень хорошо себя чувствую. Да и душа не лежит.

— Всего лишь второй заказ, и уже душа не лежит? Что-то я вас не понимаю. — Он усилил нажим. — У меня будут неприятности, если мы откажемся.

— Лучше неприятности, чем кое-что похуже, — загадочно сказала она.

— Что вы имеете в виду?

— Сама не знаю. Предчувствие.

— Вы простудились, плохо себя чувствуете, но к работе это не имеет никакого отношения. — Удача ускользала, и Дзюмондзи не мог ее упустить. — Рискуете не вы одна. Мне нужно будет тащиться в Кюсю. Представляете? Не очень-то приятная прогулка.

— Представляю, — пробормотала она.

Дзюмондзи решил прибегнуть к последнему средству.

— Если вы откажетесь, мне придется обратиться к Йоси или Кунико. Эта корова согласится на все, если предложить хорошую цену.

— Ее привлекать нельзя, — сказала Масако. — Если что-то случится, она выдаст нас всех.

— Конечно! — простонал Дзюмондзи. — Я это знаю не хуже вас! Потому и звоню вам. Давайте сделаем, а потом возьмем передышку.

— Ну ладно, — сдалась наконец Масако. — Вы можете раздобыть защитные очки?

Как только решение было принято, она сразу перешла на деловой тон. Дзюмондзи облегченно вздохнул.

— Захвачу свои, в которых езжу на мотоцикле. Думаю, они вас устроят.

— Если что-то изменится, позвоните.

Удовлетворенный успешно проведенными переговорами, Дзюмондзи опустил телефон в карман и посмотрел на часы. Времени до встречи в парке Коганеи оставалось предостаточно — вполне достаточно, чтобы найти красотку взамен сбежавшей. С такими перспективами ему ничего не стоит заплатить столько, сколько понадобится. Он окинул взглядом запруженную гуляющими улицу, забыв обо всех сомнениях и колебаниях Масако.

В четыре часа утра, как и было условлено, Дзюмондзи подъехал к заднему входу в парк Коганеи. С одной стороны улицы темнела высокая «живая» стена, вдоль другой растянулись молчаливые, сонные дома с плотно закрытыми ставнями. Уличное освещение здесь отсутствовало, и весь погруженный в темноту квартал казался обезлюдевшим. Дзюмондзи повернулся спиной к чернеющим за оградой деревьям, стараясь не прислушиваться к загадочным шорохам, раздражающему шелесту сухих листьев и жутковатым вздохам ветра. Он вдруг вспомнил, что где-то здесь, неподалеку, Кунико оставляла мешки с кусками тела. Неприятное совпадение.

Было холодно. Поежившись, Дзюмондзи потянулся к пуговицам, чтобы застегнуть пальто, и обнаружил их полное отсутствие. Чертовка! Ей было за двадцать, но это выяснилось слишком поздно, уже после того, как Дзюмондзи, выйдя из ванной, увидел, как она шарит по его карманам. В последовавшей короткой схватке больше всего пострадало именно пальто. Надо же, какое невезение! Впрочем, он тут же одернул себя — грех жаловаться на удачу, когда судьба вдруг отвалила тебе три миллиона. Едва мысли вошли в позитивное русло, как справа послышалось урчание мотора, а вслед за этим из темноты выплыли два желтых круга.

Первым из черного седана вышел, приветственно вскинув руку, Сога. Несмотря на то что была ночь, он щеголял в кашемировом пальто верблюжьего цвета, наброшенном на черный костюм. За рулем седана сидел парень с крашеными волосами; второй вылез из машины вслед за боссом. Сога кивнул приятелю и зевнул.

— Извини, что вытащил так рано, — сказал Дзюмондзи.

— Захотелось взглянуть на этого типа.

Сога поднял воротник пальто и засунул руки в карманы.

— И его маленькую проблему, — добавил Дзюмондзи.

— Не такая уж она, должно быть, маленькая, если он готов выложить за ее решение десять миллионов.

— Наверное, ты прав.

— Повезешь на этой?

Сога кивнул в сторону машины приятеля.

— А на чем же еще?

Сога скривился. В первый раз тело и деньги привезли водитель и еще один парень, а Сога лишь руководил всем по телефону. То, что он заработал два миллиона, сделав несколько звонков, представлялось Дзюмондзи не вполне справедливым.

— Такая уж работа, — сказал он.

— Ты молодец.

Сога похлопал приятеля по плечу. В это мгновение на противоположном конце улицы появился второй автомобиль, яркие фары которого напоминали глаза вышедшего на охоту хищника.

— Вот и он, — сказал Сога и, потушив сигарету о перила, протянул окурок стоящему рядом верзиле.

— И что мне с этим делать? — поинтересовался тот.

— Нельзя оставлять улики, придурок, — буркнул Сога. — Съешь его.

— Съесть? Как это?

— Вот идиот! Сделай так, чтобы его здесь не нашли.

Верзила сунул окурок в карман. Дзюмондзи поморщился. Холода он уже не чувствовал. Фургон остановился в паре метров от них, но фары остались включенными, что не позволяло рассмотреть машину как следует. Дверца открылась, из машины вышел мужчина. Высокий, плотного телосложения, он был одет в непритязательного вида куртку и рабочие штаны. Надвинутая на глаза бейсболка скрывала верхнюю часть лица. Дзюмондзи невольно поежился, хотя и сам не знал почему.

— Я Сога, из организации Тоэсуми, — представился Сога.

— Вижу, вас здесь целая толпа, — пробормотал незнакомец, не называя себя.

— Извините. Но раньше мы с вами дел не имели. Хотел спросить, как вы узнали о нашей службе.

— Это имеет какое-то значение?

— Боюсь, что да.

— А ты любопытный.

Мужчина достал из кармана бумажный сверток и бросил в руки Сога. Сога поймал пакет и, развернув бумагу, проверил содержимое. Заглянув приятелю через плечо, Дзюмондзи увидел пачки банкнот по десять тысяч йен. Сога кивнул.

— Все в порядке. Давайте ваш груз.

Незнакомец открыл дверцу, и они увидели завернутое в одеяло тело. Похоже, жертва была невысокого роста и довольно полная. Да это же женщина, осенило Дзюмондзи. Ноги словно приросли к земле — ему и в голову не приходило, что «грузом» может быть женщина.

— В чем дело? — усмехнулся незнакомец. — Испугался?

Он сам вытащил тело из машины. Люди Сога поспешили на помощь, но мужчина, не дождавшись их, бросил «груз» на асфальт и захлопнул дверцу. Потом, не говоря ни слова, сел за руль и дал задний ход. Вой двигателя на несколько секунд нарушил тишину спящей улицы, но скоро стих, растворившись в темноте. Вся операция заняла не больше двух минут.

— Жуткий тип, — процедил сквозь зубы Дзюмондзи.

— А чего еще ты ждешь от киллера? — рассмеялся Сога.

Неужели он действительно сам ее прикончил, подумал Дзюмондзи, глядя на завернутое в одеяло и туго перевязанное веревкой тело.

— Почему он отъехал задом?

— Чтобы мы не увидели номер и не попытались его выследить.

Дзюмондзи поежился, лишь теперь в полной мере осознав, во что он вляпался.

Сога открыл бумажный пакет, достал из него три пачки и передал остальное приятелю.

— Здесь все твое.

Он посмотрел на своих парней, пытающихся засунуть «груз» в багажник машины Дзюмондзи, и скорчил гримасу.

— Тебе не кажется, что это женщина?

— Я и сам о том же подумал. — Сога покачал головой и посмотрел на Дзюмондзи. — Может быть, какая-нибудь школьница, — без тени улыбки добавил он.

— Не говори так, — прошептал Дзюмондзи, чувствуя, как по спине побежал холодок.

Парни захлопнули крышку багажника и отступили, обнюхивая руки и вытирая ладони о брюки, как будто они только что прикасались к чему-то нечистому.

— Ладно, мы уезжаем. — Сога похлопал приятеля по спине. — Удачи тебе.

Дзюмондзи с тревогой посмотрел на него. Сога нервно облизал губы.

— Ты же не выйдешь из игры?

— Нет… — чуть слышно ответил Дзюмондзи.

— Послушай, Акира. Дело это серьезное. Не облажайся.

Верзила уже открыл дверцу и ждал босса. Сога махнул ему, и через несколько секунд машина умчалась, как будто садящие в ней люди спешили покинуть место преступления. Дзюмондзи остался один в темноте. Подавив желание развернуться и бежать куда подальше, он сел в машину и включил мотор. Никогда в жизни ему не было так страшно, но лишь через несколько минут до него дошло, что причина страха не в лежащем в багажнике теле, а в человеке, который его привез.

7

Масако наконец справилась с простудой. В первый раз за неделю она чувствовала себя хорошо. Лицо, смотревшее на нее из зеркала, казалось немного осунувшимся, но щеки стали более упругими, отдохнувшие глаза блестели, припухлость исчезла — в общем, она выглядела совсем даже неплохо для человека, собирающегося сделать нелегкую работу.

Пока все складывалось удачно: Йосики отправился на работу в обычное время, следом за ним убежал Нобуки. После того разговора муж почти не выходил из комнаты, вероятно укрепляя дух, чтобы не чувствовать себя уязвленным в случае, если она действительно уйдет. С другой стороны, Нобуки вышел из состояния полного молчания и пусть даже открывал рот только для того, чтобы спросить об обеде, это все равно звучало ободряюще.

Масако убрала из ванной мыло и бутылочки с шампунем и расстелила на полу виниловую скатерть. Открыла окно. День обещал быть не по сезону теплым, но ни вернувшееся в норму самочувствие, ни хорошая погода не помогали избавиться от беспричинного беспокойства. Как объяснить свою тревогу Дзюмондзи и Йоси, тем более что им, похоже, не терпится взяться за дело? Рассказать о притаившемся в тени таинственном незнакомце? Они просто поднимут ее на смех. Вообще-то, пока Масако лежала в постели с простудой, у нее появилась одна интересная идея относительно личности этого безымянного противника. Но подозрения ничего не значат без доказательств.

Закрыв окно, Масако вышла в прихожую. Заглянула в комнату. Посмотрела на часы. Она не находила себе места, и все же не хотела признаться, что в основе ее нетерпения не ожидание, а страх. И страшило ее не само тело, а возможное развитие событий, следующий акт смертельно опасной игры, ход которой определял и направлял другой. Ситуация вышла из-под контроля, и Масако чувствовала себя захваченной потоком щепкой. Куда ее несет? Она не знала и потому нервничала и боялась.

Просунув ноги в огромные пляжные сандалии сына, Масако вернулась в прихожую и остановилась у приоткрытой двери. Она не могла ни вернуться в комнату и ждать там, ни выйти встречать Дзюмондзи на улицу, а потому осталась у порога, сложив руки на груди и стараясь гнать из головы тревожные мысли.

— Черт! — прошипела она, надеясь, что ругательство поможет. Все шло не так. Больше всего на свете Масако не любила подчиняться обстоятельствам, действовать под давлением внешних сил, не имея времени приготовиться, и именно в такое ставил ее невидимый противник.

Она знала, что модную машину Дзюмондзи возьмут на заметку даже в том случае, если та припаркуется на пару минут, и собиралась сегодня воспользоваться своей «короллой». Но не успела. Времени не хватило. Прежде им везло, но на постоянное везение рассчитывать нельзя. Масако бесило, когда она думала, что позволила себе ввязаться в столь рискованное и неорганизованное предприятие. Ее не отпускало чувство, что они упустили что-то из виду, не обратили на что-то внимания, совершили какую-то ужасную ошибку. Переминаясь в нерешительности у порога, Масако чувствовала, что беспокойство ее раздувается, как воздушный шар, который может в любое мгновение лопнуть.

День был теплый. Вокруг, как всегда, царила тишина. От кучки собранных на поле за дорогой листьев поднималась ленивая струйка дыма. Откуда-то издалека доносился шум двигателя, а в одном из соседних домов звенели посудой. Обычное для пригорода утро. Глядя на пустующий земельный участок за дорогой, Масако вспомнила женщину, якобы желавшую его приобрести. Женщина давно исчезла, а участок так и остался некупленным. Ничего не изменилось, все как всегда — откуда же это тревожное предчувствие беды? Мысли разлетелись, когда она услышала скрип велосипедных тормозов.

— Доброе утро, — крикнула Йоси.

Она была в своем обычном сером тренировочном костюме, поверх которого надела старую черную штормовку, которую, наверное, носила раньше Мики.

— Доброе утро, Шкипер. Ты готова?

— Думаю, что да, — с непривычной для нее решительностью ответила Йоси. — Сама же напросилась.

— Заходи.

Йоси поставила велосипед и, войдя в прихожую, разулась.

— Как твоя простуда? — сочувственно поинтересовалась она.

Масако простудилась в тот самый день, когда приезжала к Йоси в дождь и не ходила на работу.

— Мне уже намного лучше.

— Рада слышать. Но постарайся не промочить ноги в холодной воде.

Они еще в прошлый раз поняли, что воду лучше оставлять включенной, чтобы она сразу смывала кровь.

— На фабрике все в порядке?

— Как раз собиралась сообщить новость. — Йоси перешла на заговорщический шепот. — Кунико ушла.

— Неужели?

— Да. Совершенно неожиданно, никого не предупредив, три дня назад. Босс пытался ее уговорить, но ты же знаешь Кунико. С тех пор не показывалась. — Йоси сняла куртку и аккуратно свернула ее. Белая фланелевая подкладка местами протерлась до дыр. — И Яои больше не приходит. В общем, я была совсем одна. От нечего делать стала устанавливать линию на восемнадцать. Ты бы на них посмотрела — крутились как белки в колесе. А уж ворчали! Как дети!

— Похоже, у вас там было весело.

— И, кстати, тот парень, бразилец, спрашивал о тебе вчера вечером.

— Какой парень?

— Тот, молодой. Миямори. Имя я не помню.

— И о чем же он спрашивал?

— Интересовался, не ушла ли ты. Думаю, ты ему нравишься. — Не обращая внимания на шутливый тон подруги, вспомнила несчастное лицо Кадзуо, когда он стоял на дороге, глядя ей вслед. Это было летом. Так давно. Йоси помолчала, выжидающе поглядывая на подругу, потом продолжила: — Он стал так хорошо говорить по-японски. Наверное, в молодости языки даются легче.

Йоси была непривычно разговорчива, и Масако подумала, что она тоже нервничает. Слова лились, как вода из душа, без перерыва, не давая ей возможности поделиться своими опасениями.

Наконец они услышали звук приближающейся машины.

— Это он! — вскрикнула, вскакивая, Йоси.

— Подожди, — остановила ее Масако и, подойдя к двери, посмотрела в глазок.

Дзюмондзи, точный как часы, уже подогнал автомобиль к входу и возился с багажником. Бледное лицо указывало на бессонную ночь. Масако приоткрыла дверь.

— Катори-сан, — тихо сказал он, поворачиваясь к ней, — боюсь, вам это не понравится.

— Почему?

— Здесь женщина.

Масако вздрогнула. И без того страшная работа обещала стать еще отвратительнее. Дзюмондзи огляделся и быстро поднял крышку. Увидев завернутое в одеяло и похожее на кокон тело, Масако невольно попятилась. В прошлый раз им достался старик, маленький, высохший, почти бесплотный. Эта женщина, судя по выпуклостям грудей, была далеко не миниатюрной.

— В чем дело? Что-то не так? — спросила, заглядывая через плечо, Йоси и тут же вскрикнула.

Кэндзи и старик тоже были завернуты в одеяло, но в том, как, с какой тщательностью упаковали и перевязали веревкой это тело, было что-то зловещее.

— Давайте занесем его в дом, — поторопил женщин Дзюмондзи, стараясь не смотреть в багажник. Масако кивнула. Вдвоем они подняли тяжелое, безжизненное тело и перенесли в ванную. — Должен признаться, мне немного не по себе. Я имею в виду типа, который привез это. С такими второй раз встречаться не захочешь.

— Почему? — спросила Масако.

— Сразу было видно, что он сам ее убил.

— Не может быть, — прошептала испуганно Йоси. — Зачем ему это? Да и как можно определить такое?

— Понимаю, звучит странно, но я уверен на сто процентов! — Дзюмондзи почти сорвался на крик.

Масако ничего не сказала, но подумала, что он, может быть, прав. С ней уже случалось нечто подобное: увидев Яои в ночь убийства, она сразу поняла, что произошло.

— Ладно, ты мужчина, — Йоси протянула Дзюмондзи ножницы, — ты и начинай.

— Я? Почему?

Он растерянно посмотрел на нее.

— Ну, других мужчин я здесь не вижу. — Она произнесла слово «мужчин» так, что оно прозвучало как оскорбление. — Прояви немного инициативы!

Дзюмондзи неохотно взял ножницы и, наклонившись над телом, разрезал веревки. Потом осторожно потянул за край одеяла. Сначала обнажились ноги — толстые, белые, с багровыми синяками под коленями. Йоси вскрикнула и спряталась за спину Масако. Одеяло соскользнуло с живота — каких-либо заметных следов на нем не осталось, — сползло с тяжелой, расплывшейся груди. Женщина была полная, но еще молодая, как говорится, во цвете лет. Теперь тело лежало перед ними полностью обнаженное, кроме головы, закрытой краем одеяла. Масако опустилась рядом с Дзюмондзи, чтобы помочь ему, и вдруг замерла с протянутой рукой. Голова была обернута черным пластиковым пакетом, закрепленным на шее еще одной веревкой.

— Жуть, — пробормотала Йоси, отступая из ванной.

Дзюмондзи побледнел и отвернулся, как будто боялся, что его вырвет.

— Вы не думаете, что они могли срезать лицо? — спросил он. — Я не стану…

— Минутку, — остановила его Масако. — Кажется, я знаю, кто это. — Она забрала у него ножницы и несколькими быстрыми движениями разрезала мешок. Предчувствие не обмануло. — Так оно и есть. Здесь Кунико.

Да, перед ними лежала она — с полузакрытыми глазами, вывалившимся языком, безвольно растянувшимися губами. Ванная, вполне пригодная для работы с чужими, незнакомыми телами, превратилась внезапно в покойницкую.

Дзюмондзи застыл. Йоси всхлипывала.

— Как выглядел тот человек? — Масако повернулась к Дзюмондзи. — Кто он такой? Что вам о нем известно?

— Я даже не рассмотрел его как следует, — устало ответил он. — Высокий, довольно плотный… голос низкий…

— Под такое описание попадет половина мужчин в городе, — раздраженно заметила Масако. — Что еще?

— Да откуда мне знать, как он выглядел! — взвизгнул, отворачиваясь, Дзюмондзи.

В прихожей, опустившись на пол, хныкала, приговаривая что-то, Йоси. Масако прислушалась.

— Это нам в наказание… мы заслужили… не надо было…

— Заткнись! — крикнула Масако и, протиснувшись в двери, схватила подругу за шиворот. — Ты что, не понимаешь? Они вышли на нас!

Йоси тупо посмотрела на нее, как будто разучилась вдруг понимать японский.

— Ты о чем?

— Разве не ясно? Это они прислали нам Кунико!

— Нет, не может быть, — прошептала Йоси. — Это просто совпадение.

— Как ты можешь говорить такое! — не сдержавшись, заорала Масако и тут же сунула в рот палец и сжала зубы.

— Я сразу почувствовал что-то неладное, — вмешался Дзюмондзи. — Когда мне позвонили, то сказали, что тело надо забрать от парка Коганеи.

— От парка Коганеи? — медленно повторила Масако, холодея от страха. Итак, они все знают. Они подобрались к Кунико, убили ее и прислали как знак предупреждения. Но зачем? Она повернулась и еще раз посмотрела на тело. — Ты, дура! Расскажи, что происходит!

Дзюмондзи взял ее за руку.

— Катори-сан, вы в порядке?

— Масако? — позвала Йоси.

— Ну? — Она обернулась к ним. — Может, вы теперь мне поверите?

— Поверить чему?

— За нами охотятся. Они вышли на Яои и узнали, как все было. И за мной они тоже следили. А вот теперь убили Кунико и даже организовали все так, чтобы привезти ее сюда.

— Но зачем? Что им нужно? — все еще всхлипывая, спросила Йоси. — Даже если это они убили Кунико, зачем присылать ее нам? Нет, такого не может быть. Простое совпадение.

— Какое совпадение! Они дают нам понять, что им все известно.

— Зачем? — в третий раз повторила Йоси.

— Потому что хотят отомстить.

Едва Масако произнесла это слово, как все детали головоломки встали на место. Конечно. Именно так. Он хочет им отомстить. И не просто отомстить, а отомстить изощренно.

Наверняка у него план. И средства. Она ошибалась, когда думала, что им нужны деньги, которые причитаются Яои по страховке. Разве тот, кто охотится за деньгами, стал бы тратить миллионы йен на то, чтобы прислать им тело Кунико? Разве стал бы он пугать их? Нет. И оттого, что дело было не в деньгах, все выглядело еще страшнее. Она стиснула зубы, чтобы не расплакаться.

— Но кто за этим стоит? — спросил, нахмурившись, Дзюмондзи.

— Не уверена, но думаю, что это тот владелец казино, Сатакэ. Тот, кого подозревала полиция. Только он подходит по всем параметрам.

Йоси и Дзюмондзи переглянулись.

— Вы его знаете?

Масако подняла руку, стараясь вспомнить имя человека, о котором не раз писали газеты.

— Ему, кажется, сорок три года. Его арестовали, а потом выпустили за отсутствием улик. После этого он исчез.

— Тот, кого ты видел, подходит по возрасту? — спросила Йоси.

— Трудно сказать. Было темно, и его лицо закрывал козырек. Но, судя по голосу, да, подходит. Я видел его всего один раз и очень надеюсь, что не увижу больше.

Дзюмондзи поежился, вспомнив, как незнакомец швырнул тело Кунико на асфальт.

— И что же мы будем делать? — Йоси снова шмыгнула носом. — Что мне делать?

— Берем деньги и разбегаемся, — ответила Масако.

— Но мне некуда бежать, — возразила сквозь слезы Йоси.

— Тогда не забывай хотя бы об осторожности.

Она повернулась к телу. В первую очередь надо решить, что делать с Кунико. Разрезать? Но есть ли сейчас в этом такая уж необходимость? Клиент совсем не заинтересован в ее исчезновении; прислав ее сюда, он преследовал иные цели. Но и просто выбросить тело слишком рискованно.

— Что будем делать с ней?

Масако кивком указала на труп.

— Давайте пойдем в полицию, — предложила Йоси, присев на стиральную машину. — Нельзя же просто сидеть и ждать, пока с нами сделают то же самое.

— Если обратимся в полицию, то попадем в тюрьму, — напомнила Масако. — Ты этого хочешь?

— Нет, — пролепетала Йоси. — Но тогда что? Что ты думаешь?

— Мы должны избавиться от нее, — сказал Дзюмондзи, с отвращением глядя на тяжелые, расползшиеся в стороны груди Кунико.

— А куда мы ее денем?

— Куда-нибудь, не важно. А потом на некоторое время заляжем на дно.

— Согласна, — сказала Масако. — Но мне кажется, надо сделать так, чтобы связать с этим убийством Сатакэ.

— И как мы это сделаем? — Дзюмондзи скептически покачал головой.

— Пока не знаю, но я хочу, чтобы он знал, что мы не разбежались со страху.

— Ты что, рехнулась? — застонала Йоси. — Какое нам дело до того, что он о нас думает?

— Нельзя просто прятаться, мы должны нанести ответный удар. Если не ответим, если ничего не сделаем, он рано или поздно разделается с остальными поодиночке.

— У вас есть конкретный план? — задумчиво спросил Дзюмондзи, потирая небритый подбородок.

— Может быть, отослать ее ему?

— Но мы же не знаем, где он живет, — вставила Йоси.

— Да, верно, не знаем.

— Ладно. — Дзюмондзи поднял руку, как бы призывая женщин не уклоняться от главного вопроса. — Давайте все как следует обдумаем. Мы не можем позволить себе совершить еще хотя бы одну ошибку.

Масако вдруг заметила торчащий изо рта Кунико уголок черной ткани и, натянув резиновые перчатки, осторожно потянула за него. Трусики. Модные, с кружевными оборками. Она вспомнила, что на работу Кунико всегда надевала только дешевое белье. Если натянула эти, то, скорее всего, с таким расчетом, что снимет их кто-то другой.

— Наверное, использовал как кляп, когда душил, — заметил Дзюмондзи, рассматривая оставленные веревкой следы на шее.

— Вы бы назвали его привлекательным? — все еще держа в руке трусы, спросила Масако.

— Я же говорил, что толком его не рассмотрел. Но сложен хорошо.

«Должно быть, он подцепил ее как раз на этот крючок», — подумала Масако, пытаясь вспомнить, рассказывала ли Кунико о ком-то, подходящем под данное Дзюмондзи описание. Впрочем, в последнее время они практически не разговаривали, так что, если бы кто-то и появился, Кунико не сказала бы.

— Думаю, нам все-таки придется ее разрезать. Других вариантов нет.

— Нет, нет, я не хочу! — Йоси испуганно взглянула на Масако. — Только не Кунико.

— Значит, деньги тебе не нужны? — уточнила Масако. — Можешь забыть о миллионе, который я тебе обещала. И сегодняшнюю твою долю я тоже оставлю себе.

— Подожди, подожди, — заволновалась Йоси, вскакивая со стиральной машины. — Но мне же надо переезжать…

— Я так и подумала. Там, где ты живешь, жить нельзя. — Масако повернулась к Дзюмондзи, молча наблюдавшему за спором женщин. — Почему бы вам не позаботиться о ящиках? Будем придерживаться первоначального плана: вы возьмете на себя их отправку в Кюсю.

— Так значит, начинаем?

— А что еще нам остается?

Масако попыталась сглотнуть, но слюна застряла в горле — как будто организм отказывался принимать ее. Точно так же и мозг отказывался воспринимать реальность происходящего.

Дзюмондзи поспешно шагнул к выходу, но Масако остановила, его.

— Разбегаемся, когда закончим. Не раньше. Договорились?

Он выдержал ее твердый взгляд.

— Знаю.

— Работа есть работа.

Дзюмондзи неохотно кивнул и опустил глаза, как ученик, удостоившийся строгого выговора.

— А ты что решила? — Масако посмотрела на стоящую над телом Кунико Йоси.

— Я с вами. А переездом начну заниматься сразу же, как только… освобожусь.

— Поступай как знаешь.

— А ты куда собираешься уехать?

— Пока никуда.

— Но почему? — воскликнула Йоси.

Масако не ответила. Она раздумывала над тем, что сказал Дзюмондзи — что он единственный, кто видел Сатакэ. Но так ли это? Ей почему-то казалось, что она тоже видела его. Но где?

— Скоро вернусь, — пообещал Дзюмондзи, прежде чем исчезнуть за дверью.

Масако надела фартук.

— Ну, Шкипер, устанавливай линию на восемнадцать.

8

Кадзуо медленно поднимался по скрипучим металлическим ступенькам к своей комнате на втором этаже панельного дома, служившего общежитием для бразильских рабочих. Семейные пары занимали отдельные комнаты, а одиночкам вроде него приходилось делить скромную жилплощадь с кем-то из соотечественников. Маленькая спальня, кухонька и душевая — не разгуляешься, зато до фабрики рукой подать.

Поднявшись на верхнюю площадку, Кадзуо остановился и огляделся. У дома через дорогу хлопало под порывами холодного ветра вывешенное на просушку белье. Под бледными уличными фонарями виднелись засохшие бурые хризантемы. Даже сейчас, в самом начале зимы, все выглядело пустынным, заброшенным, унылым. А в Сан-Паулу скоро лето. По улицам плывут запахи шоро и фехьода, воздух насыщен ароматами цветов, по тротуарам прогуливаются девушки в легких летних платьях, на площадках играют дети, со стадиона доносятся крики болельщиков «Сантоса». Что же он делает здесь?

Неужели это и есть родина отца? Кадзуо еще раз обвел взглядом неприветливый ландшафт, но быстро опустившаяся темнота успела скрыть все, кроме нескольких освещенных окон в соседних домах да мерцающих за ними голубоватых огней фабрики. Сможет ли он когда-либо назвать это «домом»? Прислонившись к металлическим поручням, Кадзуо закрыл лицо руками. Альберто наверняка смотрит телевизор в комнате, так что единственным местом, где можно побыть одному, остается коридор.

Он поставил перед собой две, точнее, три задачи. Первая — продержаться на фабрике два года и заработать на машину; вторая — заслужить полное прощение Масако; и третья — освоить японский так, чтобы объясниться с ней. В данный момент, похоже, выполненной можно было считать только одну, третью. Он добился больших успехов в изучении языка, но та, для кого все это делалось, отказывалась разговаривать с ним. До сих пор ему не представилось ни малейшего шанса даже попытаться убедить ее в своем раскаянии.

Да и существует ли оно, полное прощение? Кадзуо ведь искал не просто прощения, а такого прощения, которое оставляло бы надежду, что когда-нибудь Масако сможет полюбить его. И если его нет, то зачем тогда все остальное? Вышло так, что Масако стала для него самым тяжелым испытанием. Да и не испытанием даже, а фактом реальности, с которым он ничего не мог поделать. А раз так, то подлинное испытание заключалось в другом: в выработке в себе способности принимать то, что невозможно изменить. Осознав это, Кадзуо едва не расплакался.

Пора уезжать, внезапно решил он. С него хватит — к Рождеству он будет уже в Сан-Паулу. И если денег на машину не хватит — пусть. Здесь ему делать нечего, как только складывать коробки с ненавистными завтраками. А если он захочет освоить компьютер, то сможет сделать это и в Бразилии. Нет, оставаться здесь — это изводить себя.

Едва приняв решение, Кадзуо испытал неимоверное облегчение, как будто с плеч свалилась тяжкая ноша, как будто рассеялись хмурые серые тучи. Все его тесты и испытания показались неважными и пустяковыми — он стал самым обычным человеком, проигравшим сражение с самим собой. Кадзуо с тоской посмотрел в сторону фабрики, и в это мгновение снизу донесся тихий женский голос.

— Миямори-сан? — Он посмотрел вниз, не веря своим ушам, но там, на улице, действительно стояла Масако. На ней были джинсы и старая куртка с заклеенными скотчем дырками на рукавах. Кадзуо смотрел на нее, совершенно ошеломленный невероятным появлением женщины, о которой он только что думал. — Миямори-сан? — снова позвала она, уже немного громче.

— Да, — отозвался он и стал торопливо спускаться по хлипким ступенькам.

Масако отступила в тень, подальше от круга света, как будто не хотела, чтобы ее увидели из окон первого этажа. Внизу Кадзуо остановился в нерешительности, потом последовал за ней. Зачем она пришла? Что ей надо? Помучить его? Потухший было интерес к поставленным и неисполненным заданиям вспыхнул с новой силой, как костер, в который подбросили вязанку сухих веток.

— Хочу попросить вас об одолжении, — сказала она, глядя ему в глаза.

В своем стиле — напрямик, без обиняков. Вблизи лицо Масако казалось осунувшимся, похожим на туго смотанный клубок ниток. Клубок, который не желает разматываться. Но все равно оно было прекрасно. Сколько же времени прошло с тех пор, как он вот так же стоял перед ней!

— Вы можете положить вот это в свой шкафчик?

Она достала из старой черной сумочки бумажный пакет. Секунду или две Кадзуо молча смотрел на нее.

— Почему вы этого хотите?

— Вы единственный, кого я знаю, у кого есть такой шкафчик.

Сердце упало. Он надеялся на другой ответ.

— Надолго?

— Пока он мне не понадобится. Вы меня понимаете?

— Думаю, что да.

В Кадзуо уже проснулось любопытство. Почему она выбрала его? Почему не хочет оставить это у себя дома? И если уж ей так нужна камера хранения, то они ведь есть на железнодорожном вокзале.

— Вы, наверное, думаете, почему я обратилась к вам. — Ее голос прозвучал чуть мягче. — Здесь то, что я не могу держать дома, а оставлять в машине или где-то на работе слишком рискованно.

Кадзуо взял пакет. Он оказался довольно увесистым.

— Что здесь? Мне нужно знать, ведь теперь я за него отвечаю.

— Деньги и мой паспорт.

Она достала из кармана сигарету и закурила. Деньги? Тогда их должно быть очень много. Но почему она доверяет их ему?

— Сколько здесь?

— Семь миллионов йен, — четко ответила Масако, как будто сообщала, сколько коробок с завтраками им нужно упаковать за смену.

— Почему бы не положить их в банк?

Его голос слегка дрогнул.

— Нельзя.

— А почему? Извините, это не мое дело.

— Я просто не могу этого сделать, — бесстрастно ответила она, выпуская облачко дыма.

Кадзуо задумался.

— А если меня не будет на месте, когда они вам понадобятся?

— Подожду, пока смогу с вами связаться.

— Как вы со мной свяжетесь?

— Приду сюда.

— Хорошо. Я живу в номере двести один. Положу в шкафчик, и мы всегда сможем прийти и забрать их.

— Спасибо.

Кадзуо подумал, что, наверное, стоит сказать ей о принятом решении, о том, что он собирается уехать, однако воздержался. Сейчас его больше беспокоили ее проблемы.

— Вас давно не было на работе.

— Я простудилась.

— А я думал, вы ушли.

— Я не собираюсь уходить.

Масако повернула голову и посмотрела на темную улицу. Дорога вела к заброшенному цеху. В ее взгляде появилось нечто, чего не было раньше, — тревога? беспокойство? — и Кадзуо понял: случилось что-то плохое. Что-то связанное с тем ключом, который она выбросила в дренажную канаву. Он всегда был восприимчив к настроению других людей — иногда это причиняло неприятности, иногда шло на пользу.

— У вас проблемы?

Масако повернулась.

— Это так заметно?

— Да.

— У меня есть проблема, но в помощи я не нуждаюсь. Вы просто подержите у себя этот пакет, хорошо?

— Что это за проблема? — спросил он, но она сжала губы и молчала. Кадзуо вдруг испугался собственной настойчивости. — Извините, — сказал он, чувствуя, что краснеет.

— Все в порядке. Это мне нужно извиняться.

— Нет, — возразил он и, опустив пакет в нагрудный карман куртки, застегнул «молнию».

Масако достала из кармана ключ и повернулась. Ее машина стояла, должно быть, где-то поблизости.

— Спасибо.

— Масако-сан?

— Да?

— Вы можете простить меня?

— Конечно.

— За все?

— Да.

Она опустила глаза. Задача, которую он считал самой трудной, оказалась решенной на удивление легко. Слишком легко. Глядя на нее, Кадзуо вдруг понял, что так легко получилось лишь потому, что он хотел другого прощения: ее сердце осталось холодным. А без этого все остальное ровным счетом ничего не значило. Он прижал руку к груди, нащупывая висящий на цепочке ключ. Рука коснулась бумажного пакета.

— Но… скажите… — прошептал он. Она ждала, не поднимая глаз. — Почему вы оставляете это мне?

Ему нужно было знать. Он не мог уйти, не получив ответа. Масако бросила окурок на землю и наступила на него каблуком. Потом посмотрела на Кадзуо.

— Сама не знаю. Наверное, потому, что больше мне некого попросить.

Всматриваясь в ее лицо, видя залегшие у рта морщины, Кадзуо впервые подумал, что она, должно быть, очень одинока. Иначе разве доверила бы она такие большие деньги ему, иностранцу, почти незнакомому человеку, а не семье, не друзьям? Она отвернулась, словно избегая его взгляда, и пнула носком гравий. Несколько камешков улетели в темноту. Кадзуо сглотнул.

— Некого?

— Некого. — Масако покачала головой. — Мне некого просить, и у меня нет надежного места для их хранения.

— Потому что вы никому не доверяете?

— Да. — Она снова посмотрела ему в глаза.

— Но мне вы доверяете?

Кадзуо затаил дыхание.

— Да.

Она задержала взгляд еще на несколько мгновений. Потом повернулась и зашагала в сторону фабрики.

— Спасибо, — пробормотал он, снова прижимая руку к груди. К сердцу, но не к деньгам.

Выход

1

Обручальное кольцо. Яои смотрела на него так, как будто никогда раньше не видела. Обычное платиновое колечко. Она хорошо помнила то теплое воскресенье в самом начале весны, когда они с Кэндзи отправились за кольцом в местный универмаг. Он только взглянул на витрину и сразу же попросил показать самое дорогое, какое только есть; в конце концов, такие покупки делаются раз в жизни. Яои до сих пор помнила, какой счастливой чувствовала себя в тот день, как радовалась и волновалась. И где же все эти чувства? Куда ушли? Что случилось с той счастливой парой?

А случилось то, что она убила Кэндзи. Крик, в котором боль смешалась с отчаянием, крик, который она удерживала в себе последние месяцы, сорвался с губ — Яои лишь теперь в полной мере осознала, что же именно она сделала.

Вскочив с кресла, она выбежала из гостиной, метнулась в спальню и, встав перед зеркалом, подняла свитер и стала смотреть на живот, отыскивая хотя бы малейший след синяка, долгое время служившего видимым доказательством ее ненависти к мужу и стимулом к убийству, но пятно сошло, исчезло, не оставив после себя ничего. Пока оно оставалось, Яои всегда могла объяснить себе, почему Кэндзи — человек, когда-то желавший для нее самого лучшего, потому что самое лучшее подразумевало вечное — умер. Пока знак сохранялся на ее теле, она отказывалась принимать на себя вину за произошедшее. И вот теперь его не стало.

Неужели я и в самом деле такая бесчувственная? Она опустилась на пол.

Подняв через некоторое время голову, Яои увидела прямо перед собой фотографию Кэндзи на семейном алтаре. Глядя на улыбающееся лицо — снимок был сделан давно, в ту счастливую пору, когда они вместе проводили воскресенья за городом, — она ощутила новый прилив злости. Почему он так переменился? Почему стал таким злым? Почему ему доставляло удовольствие унижать и даже бить ее? Почему он не хотел помогать ей с детьми? Старые обиды поднялись в ней подобно приливной волне, сметая на своем пути слабые ростки сожаления и раскаяния.

Да, возможно, она поступила плохо, убив Кэндзи, но заставить себя простить его Яои не могла. Снова и снова повторяла она привычное заклинание: я тебя не простила. Я убила тебя, но не простила. И не прощу никогда. Ты виноват, потому что изменился. Я осталась прежней, а ты стал другим. Это ты погубил ту счастливую пару, которая выбрала когда-то это кольцо.

Вернувшись в гостиную, она открыла дверь, ведущую во двор. Узкая площадка заканчивалась серой шлакоблочной стеной, у которой стояли трехколесные велосипеды и детские качели. Стащив с пальца кольцо, Яои размахнулась и бросила его в сторону соседского дворика. Не долетев до цели, кольцо ударилось о стену и отскочило куда-то в траву. Жест этот оставил после себя смешанное чувство вины и облегчения. Что ж, в любом случае, она оборвала последнее звено, связывавшее ее с ним.

На пальце осталась узкая бледная полоска. Рассматривая ее в скудном свете ноябрьского солнца, Яои вспомнила, что не снимала кольцо восемь лет. Теперь эта узкая полоска стала знаком. Знаком утраты. И знаком освобождения. Знаком того, что все наконец закончилось.

Яои еще не успела усвоить эту мысль, как в прихожей зазвонил интерком. Уж не соседи ли? Неужели кто-то видел, что она сделала? Осторожно подойдя к забору, Яои приподнялась на цыпочках и увидела спокойно стоящего у двери высокого мужчину. Ее он, похоже, не замечал. Она поспешно вернулась в дом и сняла трубку, не замечая прилипших к чулкам комочков земли.

— Кто там?

— Меня зовут Сато. Встречал вашего мужа в Синдзюку. Проезжал мимо и решил зайти, засвидетельствовать свое почтение.

— Да-да, понимаю.

Досадно, конечно, отрываться от дел, но не прогонять же человека, пришедшего выразить соболезнования. Наметанным взглядом домохозяйки Яои окинула обе комнаты и, решив, что все не так уж плохо, прошла в прихожую и открыла дверь.

Гость низко поклонился.

— Прошу извинить за беспокойство, — вежливо заговорил он. — Я лишь хотел сказать, что сочувствую вам и сожалею о понесенной утрате.

Яои автоматически поклонилась, невольно подумав, что соболезнования, пожалуй, несколько запоздали. Впрочем, хотя Кэндзи умер в конце июля, более четырех месяцев назад, ей все еще иногда звонили знакомые, говорившие, что узнали о случившемся совсем недавно.

— Спасибо, вы очень добры. Проделать такой путь…

Сато стоял на пороге, внимательно рассматривая ее — лицо, глаза, губы. В его манерах не было ничего неприятного, но Яои не оставляло ощущение, что гость уже знал о ней что-то и теперь как бы сравнивал увиденное с уже сложившимся в его представлении образом. Интересно, подумала Яои, что связывало его с ее супругом? Гость никак не походил на коллег мужа, беззаботных, легких в общении, неглубоких, и казался человеком из другой жизни, не имеющей ничего общего с той, которую вел Кэндзи. Бесстрастное выражение лица и спокойная, уверенная манера держаться свидетельствовали о силе характера, тогда как дешевый серый костюм и скромный галстук позволяли предположить, что перед ней всего лишь обычный конторский служащий.

— Нет-нет, никаких проблем. Я лишь хотел выразить вам свое почтение, повторил Сато еще более почтительным тоном, как будто почувствовав ее настороженность.

— Проходите, — сказала она и, повернувшись, провела гостя по коридору в гостиную, уже жалея о том, что пригласила в дом незнакомого человека. — Это здесь.

Яои указала на домашний алтарь в спальне. Сато опустился на колени перед фотографией Кэндзи, сложив руки в молитвенном жесте, а она отправилась в кухню, чтобы приготовить чай. Посматривая в комнату, Яои думала о том, почему этот человек, придя с соболезнованиями, не принес обычный в таких случаях подарок. Сам по себе подарок ее не интересовал, но отсутствие знака внимания в любой форме, пусть даже простой открытки, представлялось странным.

— Спасибо, — сказала она, возвращаясь в спальню через несколько минут. — Я вам очень признательна. Пожалуйста, выпейте чаю.

Она поставила чашку на столик в гостиной. Сато сел за столик и посмотрел на нее. От его взгляда ей стало не по себе — может быть, потому, что в глазах гостя не было ни намека на печаль, сочувствие или даже любопытство. Он поблагодарил ее, но к чаю не прикоснулся. Яои поставила перед ним пепельницу, однако странный незнакомец продолжал сидеть абсолютно неподвижно, положив руки на колени, как будто не хотел оставлять после себя никаких следов. Смутное беспокойство, которое она ощутила едва ли не в первую минуту, сменилось тревогой. Масако советовала быть осторожной, но лишь теперь Яои осознала весь смысл ее предупреждения.

— Так где вы познакомились с моим мужем? — спросила она.

— В Синдзюку.

— А где именно в Синдзюку?

— В Кабуки-Тё.

Она вскинула голову, не сумев скрыть испуга. Сато ободряюще улыбнулся, но улыбка тронула только губы — глаза остались холодными и бесстрастными.

— В Кабуки-Тё?

— Давайте перестанем притворяться, хорошо?

Яои с ужасом вспомнила телефонный разговор с детективом Кунигаса. Полицейский упомянул об исчезновении подозреваемого, владельца казино. И все же ей не верилось, что тот человек посмел прийти сюда, в ее дом.

— Что вы хотите этим сказать?

— У меня была небольшая стычка с вашим мужем… в тот самый вечер. — Сато помолчал, следя за ее реакцией. Ей вдруг стало трудно дышать. — Вы лучше меня знаете, что произошло потом, но, вероятно, не догадываетесь о том, какие неприятности причинили мне. Я потерял свои клубы, потерял весь свой бизнес. Я потерял намного больше, чем может себе представить такая женщина, как вы, живущая в захолустье и не видящая ничего, кроме своих детишек.

— Что вы такое говорите? — Яои попыталась встать. — Думаю, вам лучше уйти!

— Сидите! — негромко, но властно приказал он.

— Яои замерла.

— Я вызову полицию.

— Валяйте. Думаю, вы заинтересуете их больше, чем я.

— Почему? — она опустилась в кресло. — Что вы хотите сказать?

Паника уже не позволяла сосредоточиться, мозг как будто отключился. Ей хотелось только одного: чтобы этот ужасный человек как можно скорее покинул ее дом.

— Мне известно все, — сказал Сато. — Я знаю, что вы убили своего мужа.

— Ложь! — вскрикнула она, теряя остатки самообладания. — Как вы смеете!

— Вас услышат соседи, — спокойно предупредил он. — Дома здесь расположены очень близко друг к другу. А вы кричите так громко, что вас и впрямь сочтут виновной.

— Но… но я не понимаю, о чем вы.

Яои прижала ладони к вискам, но руки дрожали так, что тряслась и голова. Она опустила их на колени и застыла, как бы признав правду его слов. Последние четыре месяца Яои постоянно наблюдала за реакцией соседей на смерть Кэндзи. Она знала, что это паранойя, но ничего не могла с собой поделать, чувствуя, что все вокруг только и судачат о ней.

— Вы, наверное, задаетесь вопросом, что именно я знаю, — рассмеялся Сато. Рассмеялся искренне, с удовольствием. — Ответ прост: я знаю все.

— Все? Все о чем? Я вас не понимаю, — пролепетала Яои, испуганно глядя на него через стол.

Внутри у нее все окаменело. Она очень мало знала об окружающем мире, и все же достаточно для того, чтобы понять — этот человек опасен, за его спиной огромный опыт добра и зла, и он способен поступить с ней так, как сочтет нужным. До сих пор Яои не встречались такие — да и где их встретишь? Не по дороге же в супермаркет! Его мир так отличался от того, в котором жила она, что приходилось только удивляться, как это они еще понимали друг друга. Ей даже не верилось, что Кэндзи — ее Кэндзи! — достало смелости схватиться с таким человеком.

— Вы шокированы? — усмехнулся Сато.

— Я все еще ничего не понимаю, — упрямо повторила она.

Гость потер подбородок, как будто решая, с чего начать. Яои обратила внимание на его длинные, тонкие, как у музыканта, пальцы.

— В тот вечер у меня вышла стычка с вашим мужем. Он отправился домой, и вы задушили его, прямо в прихожей. Когда дети спросили, приходил ли отец, вы убедили их, что его здесь не было. Старший… как его зовут? Ах, да, Такаси…

— Откуда вы все это знаете? — не выдержала Яои.

— А вы действительно хорошенькая, — пробормотал Сато, внимательно ее разглядывая. — Не молоды, конечно, но если подчистить, подкрасить… Пожалуй, вам еще можно найти место в каком-нибудь клубе.

— Прекратите! — вскрикнула она — получилось громко, пронзительно и испуганно.

У Яои было такое чувство, как будто грязные, жирные руки гладят ее, забираясь все дальше, все глубже. Но в этот момент она вдруг вспомнила, что именно в клубе этого человека Кэндзи влюбился в другую женщину, и кровь бросилась в лицо.

Сато заметил, как изменилось ее лицо.

— В чем дело? Вспомнили что-то?

— Да. Моего мужа избили в вашем клубе.

— М-м-м… да… — пробормотал он. — Вы и понятия не имеете, что вытворял ваш супруг, когда вырывался на свободу. Вы задумывались когда-нибудь над тем, каким видели его другие люди? Вы хоть раз чувствовали ответственность за него? Вы пытались узнать, что он делает, что замышляет? Приятно, должно быть, играть роль милой, ни о чем не догадывающейся домохозяйки.

— Перестаньте! — снова вскрикнула Яои, закрывая уши, чтобы остановить поток злобных, отравляющих душу измышлений.

— Как я уже говорил, вас могут услышать соседи. Похоже, ваша маленькая драма и без того вызвала у них немалое любопытство. И не забывайте о детях.

— Как вы узнали о Такаси? — спросила она, понижая голос.

Яд гостя действовал медленно, но эффект уже ощущался.

— Вы еще не поняли?

Он с сожалением покачал головой.

— Морисаки-сан? — Яои посмотрела на него через пелену слез. — Как она могла так поступить со мной?

— Все очень просто, — объяснил Cam- Видите ли, это ее работа.

Работа? Так значит, Йоко просто-напросто разыграла ее? Она вспомнила предостережение Масако. Как же можно было быть такой наивной! Горячие слезы обиды покатились по щекам.

— Немного поздно для слез, вам не кажется? — уже без прежней мягкости спросил Сато. — Мне известно и то, что вы попросили подруг расчленить тело. — (Яои смотрела на лежащие на коленях руки. Какой же она была идиоткой, когда думала, что покончила со всем, поставила на прошлом крест, выбросив кольцо. Вот он, настоящий конец, несущий гибель им всем). — Как жаль, что все получилось не так, как вам хотелось бы. Уверен, вы бы порадовались, узнав, что мне вынесли смертный приговор.

— Я позвоню в полицию и все расскажу, — бросила она, не думая.

— Вы и впрямь очень милы. Может быть, немного слишком эгоистичны.

Он поправил узел галстука. Серый, в узкую коричневую полоску шелк напоминал кожу ящерицы. Неужели она умрет так же, как умер Кэндзи, с прилипшей к подбородку слюной? Что чувствует человек, когда его душат? Яои закрыла глаза, стараясь справиться с нервной дрожью.

— Ямамото-сан… — Он поднялся, обошел столик и остановился рядом с ней. — Ямамото-сан…

— Что?

Яои уставилась на него полными ужаса глазами. Сато посмотрел на часы.

— Если мы не поторопимся, банк закроется.

— Что вы имеете в виду? — Смысл его слов начал постепенно доходить до окутанного страхом сознания. — То есть… вам нужны деньги?

— Верно.

— Нет! Нам самим нужны эти деньги! Это все, что у нас есть.

— Вам больше нечем расплатиться со мной.

— Нет, я не могу!

— Как это не можете? — Сато положил руку ей на шею. — Хотите, чтобы я сделал это?

Пальцы слегка сжали горло, и она едва не поперхнулась.

— Отпустите! Пожалуйста! — прохрипела Яои.

— Так что вы выбираете? Деньги или жизнь?

Тело словно налилось свинцом, но голова послушно качнулась вверх-вниз. Яои почувствовала, что теряет контроль над мочевым пузырем.

— Вот и хорошо. Позвоните в банк, скажите, что у вас скоропостижно скончался отец и что вы хотите снять со счета все деньги. Предупредите, что придете за деньгами с братом. Все понятно?

— Да, — прошептала она.

Пока Яои звонила, Сато держал пальцы на ее горле.

— Отлично. — Он опустил руку, когда она положила трубку. — А теперь переоденьтесь.

— Переодеться?

Сато окинул взглядом ее лохматый свитер и давно потерявшую форму юбку и покачал головой.

— Думаете, в банке поверят, что у вас умер отец, если вы появитесь в таком виде? Нет, они решат, что вам нужен кредит на неотложные нужды.

Схватив Яои за руку, он вытащил ее из кресла.

— Что вам нужно? — все еще дрожа, пробормотала она.

Между ногами уже было мокро, и на юбке, наверное, проступило пятно, но Яои уже не обращала внимания на такие мелочи. Гордость, самоуважение исчезли. Исчез даже страх. Она и двигалась почти автоматически, подчиняясь инструкциям гостя. Сато повел ее в спальню.

— Откройте шкаф. — Она потянула на себя дверцу хлипкого шкафа. — Найдите что-нибудь подходящее.

— Что?

— Платье или костюм. Что-нибудь строгое.

— Извините. — Она всхлипнула. — У меня нет ничего такого. Ничего приличного.

Этот негодяй не только вторгся в ее дом, не только напугал ее до смерти, но и унизил, заставив извиняться перед ним за то, что у нее нет нормальной одежды.

— Печально. — Сато пробежал глазами по костюмам и рубашкам Кэндзи. — Что вы надевали на его похороны?

— Хотите, чтобы я надела черное?

Яои сняла с полки пакет, в котором лежал черный летний костюм, побывавший в химчистке после похорон. Его купила мать, когда увидела, что у дочери нет вообще ничего, что сошло бы за траурный костюм. А на похороны пришлось надевать взятое напрокат кимоно.

— Превосходно, — одобрил Сато. — Если на вас черное, вам все сочувствуют, так что проблем быть не должно.

— Но это же летний костюм.

— Кому какое дело?

Полчаса спустя Сато и Яои уже вошли в кабинет управляющего банком, расположенным напротив железнодорожного вокзала Татикава.

— Вы действительно хотите снять всю сумму, пятьдесят миллионов йен? — спросил заведующий отделением, похоже не терявший надежды склонить клиентку к другому решению.

Яои промолчала, не поднимая глаз от пола, и лишь едва заметно кивнула, как проинструктировал ее Сато.

— У нас умер отец, так что мы спешим, — объяснил он.

Представившись братом Яои, Сато с удовольствием исполнял взятую на себя роль. Банку ничего не оставалось, как удовлетворить просьбу осиротевших отпрысков. И все же менеджер не сдавался и продолжал искать варианты сохранения хоть какой-то прибыли.

— Переносить такую большую сумму довольно рискованно. Почему бы вам не перевести их на счет в другой банк?

— О сохранности денег позабочусь я, — сказал Сато. — Для этого и пришел.

— Понятно.

Бросив сочувственный взгляд на молчаливую, вжавшуюся в уголок массивного кресла женщину, менеджер решил отступить. Через несколько минут служащий принес деньги и разложил их на столе. Сато сложил пачки в пакет, который также представил банк, а пакет положил в черную сумку.

— Спасибо, — сказал он, поднимаясь и беря Яои за руку. Она встала и тут же начала заваливаться вперед. Сато обнял ее за талию. — Яои, держись. У нас впереди еще похороны.

Какой спектакль! Уже ни о чем не думая, она позволила ему вывести ее из кабинета. Они миновали холл и вышли на улицу. Как только дверь закрылась, Сато неожиданно оттолкнул ее в сторону, так что Яои неминуемо упала бы, если бы не ухватилась за перила. Он же, не обращая на нее никакого внимания, подозвал такси и, только открыв дверцу, оглянулся.

— Вы поняли?

Она кивнула. Дверца захлопнулась, и машина умчалась, унося с собой пятьдесят миллионов, нежданный прощальный подарок от Кэндзи. Подарок, ставший мимолетным сном, мечтой, растаявшей так же внезапно, как и появилась.

Шок от потери денег усиливался ужасом от встречи с таким человеком, как Сато. И в то же время, проводив машину взглядом, она испытала облегчение — знакомство с другим миром могло закончиться еще хуже. Когда он взял ее за горло, Яои мысленно простилась с жизнью и уже не сомневалась, что умрет. Она вдруг поняла, что недооценивала их, мужчин, в целом. Неужели они все такие? Такие жестокие?

Некоторое время Яои стояла, тупо глядя на часы над входом в вокзал, чувствуя себя совершенно опустошенной, выжатой как лимон. Часы показывали половину третьего. Она отправилась в банк без пальто и уже успела замерзнуть. Ежась от холодного ветра, Яои решила, что не станет рассказывать Масако о случившемся. Тем более после недавней ссоры на фабрике. И так понятно, что она скажет, а если и не скажет, то посмотрит… Ей вдруг стало одиноко. Денег нет, с работы ушла, с подругами рассорилась. Что делать? Куда идти? Яои не знала. Взгляд бесцельно скользил по площади перед вокзалом.

В какой-то момент ей вдруг пришло в голову, что так или иначе направление ее жизни задавал Кэндзи: его настроение, его здоровье, его работа, его зарплата. Яои едва не рассмеялась. В конце концов, лодку перевернула она сама.

Вечером в комнату, где сидела Яои, вбежал игравший во дворе Такаси. Увидев, что мать чем-то опечалена, он протянул ей руку.

— Мама, посмотри. Ты уронила.

— Ох, милый… — прошептала она — на детской ладошке лежало обручальное колечко.

— Ты ведь из-за него расстроилась, да? Как хорошо, что я его нашел.

— Спасибо, — сказала Яои, возвращая кольцо на палец.

Ей вспомнились слова Масако. Как всегда, подруга оказалась права: ничего не закончилось и, наверное, не закончится никогда. Глаза наполнились слезами. Заметив, что мать плачет, Такаси просиял.

— Оно ведь важно для тебя, правда, мама? Как хорошо, что я его нашел. Ты рада, мама?

2

Этого не могло быть. Но это было. Потрясенная до основания, утратив способность соображать, Масако однако не выключилась, не остолбенела, а продолжала совершать привычные действия, как запрограммированный автомат: въехала на стоянку, развернулась с большей, чем всегда, аккуратностью, выключила двигатель и замерла, стараясь восстановить дыхание и не смотреть влево.

Зеленый «гольф» Кунико уже стоял на своем обычном месте.

На фабрике только двое, она и Йоси, знали, что Кунико уже нет в живых. И тем не менее ее машина была здесь, на стоянке, там же, где и всегда, как будто Кунико приехала на работу. Последние дни это место пустовало, что могло означать только одно: Сатакэ или кто-то другой, причастный к убийству, привел автомобиль сюда. И объяснение этому, принимая во внимание, что Йоси всегда приезжала на велосипеде и никогда не пользовалась стоянкой, было тоже только одно: машину поставили здесь специально, чтобы запугать ее, Масако.

Сатакэ должен быть где-то поблизости. Может быть, дать задний ход, развернуться и уехать? Не спеша менять относительную безопасность «короллы» на опасную темноту площадки, Масако просидела за рулем пару минут, пока не заметила припаркованные у входа два белых грузовика, развозившие готовую продукцию по магазинам. Оба водителя, одетые в белую форму, делавшую их похожими на санитаров, стояли возле будки и разговаривали с охранником. Время от времени до нее долетал их смех.

Собрав смелость в кулак, Масако открыла дверцу, выбралась из машины и медленно обошла зеленый «гольф». Впечатление было такое, что Кунико еще жива и уже ждет ее в комнате отдыха. Но разве она сама, своими руками, не отрезала ей голову? Масако посмотрела на ладони, как будто ожидая увидеть на них кровь подруги, и тут же подняла голову. Какая чушь!

Итак, он изучил все ее передвижения. И почти наверняка ведет наблюдение. В его цепкости, внимании к деталям, методичности и неумолимости было что-то ненормальное, патологическое, что-то такое, от чего стыла кровь. Теперь уже вслед за мозгом парализованным оказалось тело, ноги отказывались двигаться, и несколько секунд Масако просто стояла, держась за дверцу, готовая в любой момент нырнуть в салон. Но потом охранник, прервав разговор с шоферами, повернулся к ней и приветственно помахал рукой. Жест мог показаться ироническим, ведь в прошлый раз она довольно резко отказалась от предложенной им помощи, но Масако была благодарна и за это.

— Добрый вечер, — крикнул он.

Слова подействовали как масло на заржавевший механизм, ноги ожили, и она направилась к мужчинам.

— Вы не видели, кто приехал на этой машине?

— На которой?

— Я говорю о зеленом «гольфе».

— Подождите, сейчас проверю.

Охранник вернулся в будку, открыл журнал, нашел номер и громко объявил: — Здесь написано, что он принадлежит Кунико Дзэноути. Она работает в ночную смену, так что…

— А там разве не сказано, что она уволилась? — прервала его Масако, раздраженная тем, что ей сообщают общеизвестное, вместо того чтобы ответить на вопрос.

— Хм… действительно. Так оно и есть. Уволилась. Шесть дней назад. Странно, — пробормотал охранник, водя лучом фонарика по странице. — Должно быть, что-то случилось, вот она и приехала, — добавил он, бросая взгляд на машину.

— А вы не знаете, когда она здесь появилась?

— Вообще-то нет. — Охранник посмотрел на водителей. — Честно говоря, не обратил внимания. Моя смена начинается в семь вечера.

— А мне кажется, этот «гольф» стоял здесь и прошлой ночью, — сказал один из шоферов, на шее которого болталась марлевая маска.

— Сомневаюсь.

— Не было? — Шоферу, похоже, не понравилось, что его слова берут под сомнение. Он затянулся сигаретой и пожал плечами. — Ну, может, я и ошибся.

— Извините.

С того дня, как она разрезала на куски тело Кунико, прошло три дня, но Масако все еще не могла прийти в себя, реагировала на все окружающее примерно так же, как ее озябшие, покрасневшие руки реагировали на холодный, колючий ветер. Неожиданное появление «гольфа» на стоянке стало для нее слишком сильным потрясением, смазавшим грань между воображаемым и реальным.

Заметив, что она замолчала, в разговор вступил второй водитель.

— А почему вас так интересует эта машина?

Масако посмотрела на него.

— Женщина, которой принадлежит этот «гольф», уволилась с фабрики. Вы, случайно, не видели, кто был за рулем?

— Нет, — ответил охранник, снова перелистывая страницы журнала. — Мы даже не заметили, когда машина здесь появилась.

— Что ж, спасибо.

Масако повернулась и зашагала по дороге к фабрике, однако, едва сделав несколько шагов, почувствовала, как на плечо ей легла чья-то теплая рука.

— А сегодня вам нужно сопровождение? — Она обернулась и увидела стоящего за спиной охранника. Значок на куртке сообщал, что его зовут Сато- Вы, похоже, немного не в духе. — Масако молчала, не зная, что ответить. Конечно, было бы совсем даже неплохо пройти самую опасную часть пути под надежной охраной, но, с другой стороны, ей нужно было спокойно, наедине с собой обдумать новую ситуацию, а на фабрике такой возможности уже не будет. — Вчера вы сказали, что обойдетесь сами, и мне не хотелось бы вам докучать.

— Все в порядке, — сказала Масако, приняв решение. — Спасибо за предложение, я буду только рада вашей компании.

Он кивнул, снял фонарик и посветил на дорогу. Масако еще раз посмотрела на «фольксваген» и быстро догнала охранника, уже выходившего со стоянки.

— Может быть, вам не стоило выходить? — спросил он. — По-моему, вы еще не совсем выздоровели.

Они миновали стоящие справа от дороги дома и подошли к самому темному отрезку маршрута. Даже ближайшие строения словно растворялись в темноте, так что единственным источником света, не считая фонарика, были две звезды. Охранник остановился и опустил руку. Теперь в желтоватом круге света были видны только его грубые черные ботинки. Масако попыталась рассмотреть его лицо, но оно оказалось скрытым козырьком фуражки.

— Та женщина, которой принадлежит «гольф», ваша подруга? — спросил он.

— Да.

— Почему она ушла?

Масако молча отвернулась. У нее не было ни малейшего желания говорить о Кунико. Но даже в темноте она чувствовала на себе взгляд охранника. Между ними как будто возникло магнитное поле. Сердце заколотилось, дышать стало труднее.

— Дальше я сама, — едва выговорила она и зашагала дальше, постепенно ускоряя шаг.

Охранник остался на дороге, но ее преследовали его глаза. Сато или Сатакэ — разница не так уж и велика. Прикосновение его руки вовсе не было случайным. И зачем он спросил о Кунико? Тьма поглощала ее, всасывала в свои глубины. Масако уже не знала, чему верить. Мысли рассеивались, и она, чувствуя, что не в состоянии свести подозрения в фокус, отказалась от таких попыток и просто побежала.

Масако сразу прошла в раздевалку и стала искать Йоси. Они не виделись с того дня, когда Дзюмондзи собрал их для работы, и Масако предполагала, что подруга, получив деньги, поспешила сменить местожительство. Или, может быть, с ней тоже что-то случилось?

Убрав волосы под шапочку, Масако села за длинный стол, закурила и постаралась привести мысли в порядок. Ей вдруг пришло в голову, что Сатакэ вполне мог проникнуть и на саму фабрику. Она повернула голову в сторону собравшихся у дальней стены мужчин, но не обнаружила ни одного нового лица. Сосредоточиться не удавалось; всегда собранная, Масако чувствовала себя не в своей тарелке. Достав из кошелька телефонную карту, она вышла в комнату отдыха, где на стене висел платный автомат, и набрала номер сотового Дзюмондзи.

— Катори-сан?

До нее донесся вздох облегчения.

— У вас что-то случилось?

— Ничего. Просто устал от звонков и решил больше не отвечать. Честно говоря, они действуют мне на нервы.

— А что за звонки? — настороженно спросила она.

— Думаю, это он. Понимаете, кого я имею в виду? Каждый раз одно и то же: едва я отвечаю, как мужской голос говорит: «Ты следующий». Должен признаться, действует сильно, тем более что я ведь еще и видел его.

— Откуда у него ваш номер?

— Ну, это не трудно. Я ведь повсюду раздаю свои визитные карточки.

— Можно определить, откуда он звонит?

— Нет, это сотовый — так что он может быть где угодно. У меня такое чувство, как будто за мной постоянно наблюдают. Двадцать четыре часа в сутки. В общем, я решил убраться отсюда. Так что, Катори-сан, советую позаботиться о себе.

— Подождите! — крикнула Масако, решив, что Дзюмондзи собирается отключиться. — Хочу попросить вас кое о чем.

— О чем же?

— Сегодня на стоянке у фабрики появился «гольф» Кунико.

— Что? — простонал он. — Как?

— Ну, сама Кунико приехать на нем, как вы понимаете, не могла. — Масако понизила голос почти до шепота. — Остается предположить, что на нем приехал Сатакэ.

— Значит, он подбирается все ближе. Я бы на вашем месте тоже свалил куда-нибудь подальше.

— Я так и сделаю. Но не могли бы вы последить несколько часов за стоянкой, а потом сообщить мне, кто уедет на «гольфе»?

— Ну конечно, он.

— Мне нужно знать, куда он отправится.

— Извините, но не могу.

Судя по всему, Дзюмондзи уже навострил лыжи и думал только о том, как спасти собственную шкуру. Они поговорили еще несколько минут, и ей удалось договориться о встрече утром в ближайшем к фабрике ресторане.

Из-за звонка Дзюмондзи Масако едва не опоздала. Отметив в последнюю минуту карточку, она торопливо сбежала по ступенькам вниз, где у двери уже выстроилась длинная очередь. Масако встала в конце. Давным-давно минули дни, когда они четверо становились во главе шеренги, с полным правом претендуя на лучшие места у конвейерной линии.

Двери открылись, и женщины хлынули в цех, спеша занять очередь теперь уже к умывальникам. Дождавшись своей очереди, Масако протолкалась к раковине и, включив воду, принялась тереть руки щеткой. Вспоминая перепачканные кровью и желтоватым жиром Кунико пальцы, она скребла и скребла, пока едва не содрала с ладоней кожу.

— Если пойдет кровь, вас не допустят к работе, — предупредила санитарный инспектор, наблюдавшая со стороны за ее мучениями.

Масако отложила щетку.

— Знаю.

— Что с вами сегодня?

— Ничего, извините.

Она опустила руки в дезинфицирующий раствор, потом тщательно вытерла стерилизованной марлей и начала протирать фартук, но вдруг вспомнила, как трудно было отмыть ванную от крови Кунико, какими липкими были стены, как глубоко под ногти забился жир… и потрясла головой, отгоняя неприятную картину.

— Масако-сан, — прозвучал рядом знакомый голос. Она повернулась — в двух шагах от нее стоял Кадзуо с груженной рисом тележкой. — Вы в порядке?

— Да, — сказала она и, сделав вид, что не может решить, к какой линии подойти, шагнула к нему.

— Я положил их в свой шкафчик.

— Спасибо.

Оглянувшись и видя, что на них пока не обращают внимания, Кадзуо прошептал:

— Вы сегодня немного взвинченная.

«Взвинченная»? Интересно, где это он выучил такое слово? Масако посмотрела на него. Кадзуо выглядел спокойнее, чем раньше, более уверенным в себе. Отчаявшийся мальчишка незаметно превратился во внушающего доверие молодого мужчину, и она вдруг осознала, что нуждается в его успокаивающем присутствии, пусть даже всего лишь на один этот вечер.

Продолжить разговор не удалось — к ним уже бежал красный от злости Накаяма.

— Эй, чем это вы занимаетесь? А ну марш к конвейеру!

Масако молча заняла свободное место. Окрик бригадира напомнил, что фабрика мало чем отличается от тюрьмы, что здесь всё, даже твои физические нужды подчинены общей цели, что частные разговоры не поощряются, что за всеми твоими действиями постоянно следят. Закрой рот и работай — вот и все, что тебе позволено.

— Не расстраивайтесь, — бросил вслед Кадзуо, и у Масако возникло ощущение, что кто-то накинул ей на спину теплое защитное одеяло.

Однако Яои и Йоси уже перестали приходить на работу, а Дзюмондзи собирался удариться в бега. Кунико была мертва. Масако осталась одна против Сатакэ. И ей почему-то казалось, что его это устраивает, что именно ее он оставил в качестве единственной цели. Но почему? Что ему от нее нужно?

В половине шестого утра, когда закончилась смена, Масако быстро переоделась и одной из первых покинула фабрику. Рассвет еще не наступил. Самым плохим в ночных зимних сменах было то, что они начинались и заканчивались в темное время.

Дойдя до стоянки, она обнаружила, что «гольфа» Кунико на месте уже нет. Но кто на нем уехал? И когда? Масако стояла в темноте, представляя, как Сатакэ обходит ее «кораллу», проверяет дверцы, дотрагивается до стекол, заглядывает внутрь… как улыбается про себя, ловя запах ее страха. Ну нет! Она не сдастся, не уступит, не позволит ему взять верх. Она не закончит так, как закончила Кунико.

Стиснув зубы, Масако заставила себя проглотить страх, как глотают, не пробуя на вкус, горькое лекарство. Он не проходил, комком застревая в горле, но она все же затолкала его внутрь. Потом открыла дверцу, села за руль и включила мотор. Восточный край неба начал светлеть.

_________

Масако смотрела на донышко чашки, в которой не осталось уже ни капли кофе. Делать больше было нечего. От выкуренных сигарет во рту остался неприятный горький привкус. Кофе не хотелось — она и так выпила его слишком много. Официантка, поняв, что одиноко сидящая женщина ничего больше не закажет, перестала подходить к столику.

Масако ждала Дзюмондзи, а его все не было, хотя часы показывали начало восьмого и ресторан постепенно заполнялся теми, кто спешил позавтракать по дороге на работу. В зале плавал запах яичницы и оладий, за столиками негромко переговаривались, звенела посуда. Дзюмондзи опаздывал почти на час, но как только Масако начала подумывать, что он уже не придет, что его, возможно, уже нет в городе, как кто-то сел на соседний стул.

— Извините за опоздание.

На Дзюмондзи была потертая замшевая куртка, надетая поверх черного свитера. Масако впервые видела его таким: уставшим, потрепанным, встревоженным, но в данный момент внешний вид, похоже, соответствовал психическому состоянию.

— Я уж думала, вы не придете.

— Сначала долго не мог уснуть, а потом даже не услышал будильник.

Она кивнула.

— Так вы не проверили стоянку у фабрики?

— Нет, извините. Просто не смог.

Принеся извинение, Дзюмондзи выудил из пачки сигарету и нервно закурил. Пальцы у него дрожали. Он явно был испуган.

— Мне тоже страшно, — прошептала Масако, но Дзюмондзи, похоже, не услышал.

Некоторое время оба молчали, глядя в окно, за которым начиналось обычное рабочее утро. Солнце уже поднялось, и его лучи коснулись вытянувшихся за дорогой тонких белых березок.

— Боюсь, от меня мало пользы, — как будто снова извиняясь, пробормотал Дзюмондзи.

Его симпатичное моложавое лицо, за одну ночь осунувшееся и посеревшее, несло отпечаток нервного напряжения.

— Не важно. Что будет, то будет.

— Пусть так, но это вовсе не значит, что я буду сидеть и послушно ждать, пока кто-то придет меня убивать. — Он вынул из кармана сотовый телефон и положил его на стол с таким видом, как будто предпочел бы разбить проклятый аппарат об пол. — Знаете, никак не могу привыкнуть — стоит этой штуковине зазвонить, как у меня мурашки бегут по спине. Может быть, я бы и не боялся так, если бы не видел его там, в парке.

— Потому он и звонит. Хочет, чтобы мы паниковали.

— Наверное, вы правы.

— Жаль, я не знаю, как он выглядит, — негромко, словно ни к кому не обращаясь, пробормотала Масако.

Если бы существовал какой-нибудь способ снять зрительный образ с сетчатки глаза Дзюмондзи или Кунико…

— Его трудно описать, — сказал Дзюмондзи, оглядываясь по сторонам, словно боясь, что Сатакэ может оказаться за соседним столиком.

В ресторане уже было полным-полно бизнесменов, читающих утренние газеты. Масако хотела попросить его прийти на фабрику, чтобы посмотреть, нет ли их врага среди рабочих, но она знала, что он никогда не согласится.

— Ладно, по крайней мере, о Кунико можно не беспокоиться. — Подошедшая официантка положила на стол меню, но Дзюмондзи даже не стал его открывать. — Должен признаться, повозиться пришлось. — Он покачал головой. — Она весила, наверное, вдвое больше, чем тот старик.

Чтобы упаковать Кунико, им понадобилось тринадцать ящиков, которые ему нужно было отправить, встретить и отвезти на мусоросжигательный завод. Вместо ответа Масако снова выглянула в окно и прошлась взглядом по стоянке у ресторана, поймав себя на том, что ищет зеленый «гольф». Похоже, у нее появилась новая привычка.

— Какие у вас планы? Собираетесь уехать или останетесь работать на фабрике?

— Бежать я еще не готова.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Подумайте как следует. Лучше сделать это сейчас, пока еще не поздно. Деньги у вас есть, миллионов семь-восемь. Разве этого недостаточно? — Масако выпила воды, однако ничего не сказала. Она знала, что куда бы ни убежала, Сатакэ последует за ней. — Я исчезаю завтра, — добавил Дзюмондзи.

К столу снова подошла официантка, и он заказал гамбургер.

— Куда поедете? — спросила Масако.

— Пока не знаю. Надеюсь, Cora-сан поможет отыскать надежное местечко. Он и сам изрядно напуган. — Масако подумала, что слышит это имя в первый раз. — Хотелось бы остаться где-нибудь поблизости, например в Сибуя. В любом случае, думаю, через год все стихнет. В конце концов, я не имею никакого отношения к тому парню, Ямамото.

Так вот на что он надеется, подумала Масако. Его вера в то, что жизнь вернется в привычное русло, поразила ее своей наивностью. Что касается самой Масако, то она сожгла за собой слишком много мостов, чтобы рассчитывать на возвращение к какой-либо «нормальности».

— Я, пожалуй, пойду. Кстати, что вы собираетесь делать с этим?

Масако показала на осиротевший сотовый.

— Хватит с меня телефонов, сыт по горло. Не хочу даже брать новый номер.

— Тогда вы не будете возражать, если я возьму его себе?

— Конечно берите. Но имейте в виду, что денег на счету осталось мало.

— Ничего. Мне много и не надо. Я лишь хочу услышать его голос.

— Пожалуйста.

Он подтолкнул телефон в ее сторону.

— Тогда — пока.

Масако положила аппарат в сумочку.

— Берегите себя.

— Спасибо, вы тоже.

— Знаете, с вами приятно делать бизнес, — сказал Дзюмондзи. — Если мы оба выберемся из этой заварушки живыми, то, может быть, еще откроем какой-нибудь магазин.

Он улыбнулся и отсалютовал ей стаканом с водой, но улыбка продержалась на лице не больше секунды.

Дома, когда Масако приехала, уже никого не было. На столе еще стояла наполовину полная чашка Йосики. Масако выплеснула остатки кофе в раковину и автоматически потянулась за щеткой. Через минуту она заметила, что все еще трет чашку с таким остервенением, будто вознамерилась протереть фарфор до дырки. Можно ли оставаться в этом доме? Не слишком ли опасно? Она выключила воду и постаралась расслабиться. Почему так получилось? Стоило ей найти выход из опостылевшего существования, как из ниоткуда возник Сатакэ, вознамерившийся, похоже, утащить ее за собой в ад.

Она вспомнила, как Йоси сказала, что готова последовать за ней даже в ад. Неужели выбранная ею дорога ведет именно туда?

Масако без сил опустилась на диван. Неужели все ее старания напрасны? Неужели выхода не существует? Телефон Дзюмондзи вдруг начал звонить. После третьего звонка она взяла его и нажала кнопку. На другом конце молчали. Масако ждала.

— Ты следующий, — сказал наконец голос.

— Алло? — Тишина. Похоже, ей удалось застать его врасплох. — Сатакэ?

— Масако Катори? — тихо проговорил мужчина.

И все же он не удивился. Как будто ждал этой встречи.

— Слушаю.

— И как оно, резать чужие тела?

— Почему вы нас преследуете?

— Я преследую тебя.

— Почему?

— Потому что ты больно умная, дрянь. Я преподам тебе полезный урок. Покажу то, чего ты еще не видела, познакомлю с большим и злым миром.

— Спасибо, не надо.

Сатакэ рассмеялся.

— Я ошибся. Ты — следующая. Передай Дзюмондзи, что он переместился на одну строчку вниз.

Голос был знаком Масако. Пока она старалась припомнить, где слышала его и кому он принадлежит, телефон замолчал.

3

Голос остался в ее голове. Она слышала его где-то совсем недавно. Вскочив с дивана, Масако схватила куртку и сумочку и метнулась к двери. Мотор «короллы» еще не успел остыть. Сомнений не осталось: она встречалась с ним, встречалась несколько раз. Но ей требовалось подтверждение, и именно его она собиралась добыть сейчас, пока он еще спал.

Если охранник по имени Сато на самом деле Сатакэ, то все обретало смысл, становилось на свои места. По-видимому, он встретил Кунико на парковке и завязал с ней разговор по пути на фабрику. К тому же в качестве охранника он мог наблюдать и за ней, Масако. Она вспомнила, как он рассматривал ее в свете фонарика; вспомнила, с какой злостью посмотрел на нее, когда она повернулась к нему на дороге к фабрике; вспомнила, как прошлой ночью он положил руку ей на плечо. Все эти мелочи, показавшиеся тогда странными, теперь получили объяснение, представ в новом свете.

Да, Масако была уверена, что узнала его. Но она понимала и то, что уверенность может легко смениться паникой, что ей, возможно, ничего не останется, как спасаться бегством. Ее не устраивал такой вариант. Прежде чем покинуть город, ей бы хотелось увидеть его мертвым. Но способна ли она на настоящее убийство? Может быть, и нет. И все же закончить жизнь так, как Кунико, у нее не было ни малейшего желания.

Тело напряглось, нога вдавила педаль газа, и машина прыгнула вперед, едва не врезавшись в какой-то грузовик.

Да, охранник Сато — это Сатакэ, владелец казино. Ей вдруг вспомнился давний сон, тот, в котором на нее напал и попытался задушить неизвестный; тот, после которого она проснулась в непривычно возбужденном состоянии. Теперь Масако поняла: то было предчувствие, некий сигнал подсознания. Мало того, у нее появилось чувство, что, если те же руки попытаются снова задушить ее, она и на самом деле может уступить, сдаться. Прошлой ночью на темной и пустынной дороге между ними возникло что-то вроде странной, непонятной связи. Что-то соединило их, пусть даже на мгновение. Уже тогда она знала на каком-то уровне подсознания, что Сато и есть Сатакэ.

Ее «королла» едва ползла по запруженной в утренний час пик машинами улице. Перебирая события последних месяцев, Масако позволила себе заглянуть в будущее. Кто она, охотник или дичь? Убьет ли она, или убьют ее? Потому что ты больно умная, дрянь. Нет, такое не забывают. Теперь яснее, чем когда-либо, Масако понимала: она и Сатакэ — смертельные враги.

Привычный маршрут привел к парковочной стоянке у фабрики. Близилось начало утренней смены, и свободных мест на площадке оставалось совсем мало. Часы на приборной доске показывали половину девятого, смена начиналась ровно в девять, так что прибыли еще не все. Масако оставила «короллу» на дороге, ведущей к старой фабрике, и пешком отправилась к будке. Сатакэ сменил пожилой мужчина в очках. Когда она подошла, он читал газету, держа ее на расстоянии нескольких сантиметров от глаз.

— Доброе утро. — Охранник поднял голову и посмотрел на нее поверх стекол. — Я работаю в ночную смену и хотела бы узнать, есть ли у вас адрес сменщика, того мужчины, который был здесь прошлой ночью. По-моему, его фамилия Сато.

— Сато? Да, слышал о таком, но мы еще не встречались. Его смена закончилась в три часа ночи, а моя началась в шесть утра. Попробуйте обратиться в офис.

— Вы имеете в виду, на фабрику или в офис вашей компании?

— В наш. Вот, возьмите.

Он протянул ей карточку с названием фирмы — «Ямато секьюрити» — и номером телефона.

— Спасибо.

Масако положила карточку в карман джинсов.

— А зачем вам его адрес? — усмехнулся охранник, откладывая газету.

— Хочу пригласить его на свидание, — серьезным тоном ответила Масако и сделала непроницаемое лицо.

Старик хмыкнул и с любопытством посмотрел на нее. Она знала, что совсем не похожа на романтическую особу и выглядит далеко не лучшим образом, но охранник, должно быть, увидел что-то еще.

— Хорошо, наверное, быть молодой.

Молодой? Она иронически улыбнулась.

— Как вы думаете, они скажут мне его адрес?

— А вы назовите ту же причину, что назвали мне.

Он уже потерял к ней интерес и уткнулся в газету. Вернувшись в машину, Масако позвонила по указанному на карточке номеру, воспользовавшись сотовым Дзюмондзи.

— «Ямато секьюрити», — ответил строгий голос.

— Меня зовут Кунико Дзэноути, и я работаю на фабрике «Миёси фудс». Ваш охранник, работающий в ночную смену, Сато-сан, вернул мне утерянную вещь, и я хотела бы поблагодарить его, послать небольшой подарок.

— Вот как?

— Не будете ли вы любезны дать мне его адрес и полное имя?

— Адрес нашего офиса или его домашний?

— Домашний, если можно.

— Подождите секунду. — Масако даже не ожидала, что все окажется так легко, — похоже, на всех ответственных местах сидели пенсионеры. Совсем не то что в компании, занимавшейся перевозкой денег в те времена, когда она работала в кредитном союзе. — Его имя — Йосио Сато, — сообщил мужчина через несколько секунд. — Живет в муниципальном комплексе Тама в Кодаира, квартира четыреста двенадцать.

— Большое спасибо.

Масако закрыла телефон и включила обогреватель. Ее вдруг начало знобить. Кто бы мог подумать, что Сатакэ живет в одном доме с Кунико. Видимо, поселился там специально, чтобы тщательно все спланировать и подготовить ловушку. Ее уже не в первый раз поразило и ужаснуло его внимание к деталям. Все они, она в том числе, походили на рыбок, которых загоняют в давно выставленную сеть. Первой попалась Кунико, теперь наступила ее очередь. Горячий воздух из «печки» бил в лицо, и на лбу вскоре выступили капельки пота, но стоило выключить обогреватель, как по спине побежал холодок.

Сама не зная почему, она вдруг решила позвонить Яои. Они не разговаривали с того дня, как поссорились на фабрике, уже несколько недель, и было бы интересно узнать, не случилось ли с ней чего-нибудь необычного. Масако набрала ее номер.

— Ямамото, — преувеличенно любезно ответила Яои.

— Это я.

— Масако? Рада тебя слышать.

— У тебя все в порядке?

— Да, все хорошо. Мальчики в саду. Так что дома тихо и спокойно. — Пожалуй, впервые она отреагировала на вопрос Масако почти равнодушно, без напряжения. — А почему ты спрашиваешь?

— Просто так. Рада, что у тебя все хорошо.

— Вообще-то мы собираемся переезжать к моим родителям. Насовсем.

— По-моему, вполне разумно.

— А как дела у тебя? Как Йоси?

— Она не ходит на работу уже несколько дней.

— Правда? На нее не похоже. Как Кунико?

— Она умерла.

Яои вскрикнула и на несколько секунд замолчала. Масако ждала.

— Ее убили? — спросила наконец Яои.

— Почему ты так подумала?

— Не знаю. Просто у меня такое чувство…

Масако уже поняла, что она скрывает что-то.

— Главное, что она мертва.

— Когда…

— Не знаю.

— Как она умерла?

— Тоже не знаю. Я только видела ее тело.

Масако решила не упоминать о следах веревки на шее.

— Ты видела тело? — еле слышно проговорила Яои.

— Видела.

— Масако-сан… — Она уже запаниковала. — Масако-сан, что происходит? Почему это случилось?

— Наверное, потому, что мы разбудили чудовище.

— Ты хочешь сказать… Это он ее… убил?

Яои снова употребила слово «убил» и, похоже, моментально поняла, что «чудовище» означает Сатакэ.

— Так ты знаешь, кто он? — спросила Масако. Яои молчала. На заднем плане весело чирикали две женщины, наверное участницы ток-шоу. — Если что-то случилось, ты должна рассказать мне. От этого могут зависеть наши жизни. Понимаешь?

Она почти кричала, и ее голос бился в тесном салоне «короллы».

— Нет, — ответила наконец Яои. — Ничего не случилось.

— Рада слышать, — зло бросила Масако. — Смотри сама…

— Масако, — перебила ее Яои, — ты думаешь, это я во всем виновата?

— Нет, не думаю.

— Правда?

— Правда.

Масако сложила телефон. Она не винила Яои. Если кто-то и виноват, то лишь она сама. Но и извиняться перед кем-то или сожалеть о том, что что-то сделано не так, она не собиралась. Сейчас ее заботило только то, что кто-то стоял на ее пути к свободе. Препятствие нужно было устранить. Масако знала, что, если даже расскажет кому-то о своих планах, на помощь не придет никто, и не собиралась искать попутчиков.

Она посмотрела на свои лежащие на коленях сухие, костлявые руки, единственный источник утешения, единственное, на что можно было положиться. Поднеся их к лицу, Масако повторила, что может довериться только себе. И никому другому. Она вспомнила, какой одинокой почувствовала себя, когда впервые осознала эту истину в тот жаркий летний день в лесу, куда приехала проверить место, где закопала голову Кэндзи.

В салоне стало тепло, и ей вдруг захотелось спать. Она закрыла глаза.

Проснувшись через полчаса, Масако увидела, что с ней ничего не случилось, что она сидит в машине, припаркованной у дороги, ведущей к старой фабрике. Трава на обочине потемнела от ночного заморозка. С того места, где она находилась, была видна бетонная секция, которую поднял Кадзуо, когда исследовал дренажную канаву. Через десять часов по этой дороге должен был пройти Сатакэ.

Район перед вокзалом Хигаси-Ямато больше напоминал пустырь. Над ржавеющими рельсами вихрилась в воздухе пыль, а перед катком толпились школьники в ярких куртках. Масако поставила машину за вокзалом, пробилась через толпу детей и торопливо зашагала по улице. Дувший в лицо холодный ветер нес с собой запах мусора. Бары по обе стороны от дороги прятались за плотно закрытыми ставнями. Боясь опоздать, она прибавила шагу.

Заметив наконец маленький суси-бар с табличкой «закрыто» в грязном окне, Масако взбежала по шатким ступенькам на второй этаж и направилась к офису «Центра миллиона потребителей». У двери в конце коридора она остановилась и прислушалась. Сначала ей показалось, что в офисе никого нет, но потом за дверью послышались осторожные шаги.

— Дзюмондзи-сан, откройте, — тихонько позвала она. — Это Масако.

Через секунду дверь открылась. Дзюмондзи выглядел не лучше, но и не хуже, чем утром. Наверное, он спешил покончить с делами, потому что на лбу у него выступили капельки пота. Ящики столов были открыты, на полу валялись бумажки. Зная Дзюмондзи, она предположила, что он забирает все более или менее ценное, так что его сотрудников, похоже, ожидал неприятный сюрприз.

— Так это вы.

— Извините. Не напугала? — Он неловко рассмеялся, но промолчал. Ей показалось странным, что в офисе никого нет. — Ваши люди уже ушли?

— Одна девушка придет во второй половине дня. Думаю, она будет немного удивлена. — Дзюмондзи улыбнулся и отступил, пропуская ее в комнату. — Что-нибудь случилось? Я, в общем-то, не ожидал вас увидеть.

— Рада, что успела вас захватить. Мне нужна кое-какая информация по кредиту Кунико. Конечно, если вы не против. Вы ведь заполняли бланк кредитной истории, перед тем как дать ей деньги, не так ли?

— Разумеется. Но какое это имеет теперь значение?

Масако посмотрела на него и поняла, что он достиг своего предела.

— Я выяснила, кто такой Сатакэ.

— Кто?

— Это охранник по имени Сато, работающий на парковочной стоянке возле фабрики.

— Черт! — Дзюмондзи покачал головой, выражая удивление то ли тем, что Сатакэ пошел на такие ухищрения, то ли тем, что Масако сумела выведать его тайну. — Вы уверены?

— Я также узнала, что он живет в одном с Кунико доме.

— В молодости я знавал ребят, с которыми лучше не встречаться, но такого еще не видывал. Это совершенно другой уровень, — прошептал Дзюмондзи, вспоминая человека, привезшего тело Кунико, и потер уголок рта, как будто там что-то приклеилось.

Масако оглядела пустой офис.

— Похоже, бизнес у вас не процветал, — заметила она.

— Можно сказать, сошел на нет. Но, по крайней мере, папка с бумагами Кунико должна быть где-то здесь. Вы можете забрать бумаги, хотя я все еще не понимаю, зачем они вам.

Масако нашла нужный ящик, достала документы и быстро просмотрела анкету, заполненную мелким почерком Дзюмондзи.

— Что вы такое надумали? — спросил он, снимая куртку и с любопытством наблюдая за Масако.

— Пытаюсь найти то, чем можно воспользоваться.

— Воспользоваться? Как?

— Хочу, чтобы у Сатакэ появились проблемы.

— Даже не думайте об этом, — пробормотал он. — И вообще, давайте-ка убираться отсюда, пока еще не поздно.

Масако не ответила, потому что рассматривала фотокопию водительских прав Кунико и думала о другом. Лицо на снимке получилось плоским и угрюмым, наверное из-за переизбытка макияжа.

— Дзюмондзи-сан?

— Что?

— Как можно объявить себя банкротом? Это сложная процедура?

— Ничего сложного. Надо лишь несколько раз явиться в гражданский суд.

— Не думаю, что нам удастся найти кого-то, кто сыграл бы роль Кунико, — задумчиво произнесла Масако, проводя пальцем по фотографии.

Яои, даже при условии, что ее удалось бы уговорить прийти в суд, никогда бы за нее не сошла. Да и времени уже не было.

— Что вы задумали? — с тревогой спросил Дзюмондзи.

— Мы можем подать заявление о признании Кунико банкротом и одновременно внести Сатакэ в список ее поручителей по кредитам?

— Ловко придумано. — Дзюмондзи нервно рассмеялся. — Даже если с банкротством ничего не получится, мы можем вписать его в договор как поручителя, а потом сообщить кредиторам, что она сбежала из города. В наше время все делается по телефону, так что от меня потребуется лишь позвонить кое-кому из, так сказать, коллег по бизнесу. Ради денег эти ребята пойдут на все, так что по крайней мере несколько дней они ему покою не дадут.

— И вам надо только сказать им, что Сатакэ поручитель по ее займам?

— Да, все просто. Тут даже контракт не нужен. Разумеется, в действительности поручитель вовсе не обязан платить за должника, но обычно находится кто-то, кто не выдерживает давления и платит.

— Это как раз то, что нужно. Вы сможете дать знать своим «коллегам», что Кунико исчезла?

— Считайте, что уже сделано.

— Тогда давайте заполним несколько бланков и впишем имя Сатакэ как поручителя. Печать у вас найдется?

Дзюмондзи кивнул и, подойдя к столу, поднял крышку и извлек из тайника коробку из-под пирожных, в которой лежали поддельные печати, штампы и прочее.

— В следующий раз будет умнее, — усмехнулся он. — Если уж и выбирать себе имя, то никак не Сато.

— Отлично, — сказала Масако. — Можете уходить, как только закончите.

— Я закончу к полудню, — ответил заметно повеселевший Дзюмондзи.

В глазах у него появился лукавый блеск, щеки порозовели.

— По крайней мере, выкурим его из норы, — добавила Масако и улыбнулась, представив мирно спящего и ни о чем не догадывающегося Сатакэ.

4

Пугать Масако оказалось делом скучным и утомительным.

Сатакэ прогуливался по саду, устроенному на крыше супермаркета напротив вокзала. Посетителей было мало — возможно, по причине погоды, холодной, ветреной и облачной, а может быть, из-за того, что магазин терял клиентов, предпочитающих другие супермаркеты, огромные комплексы, появившиеся в пригородах. Несколько женщин с маленькими детьми расхаживали по небольшой игровой площадке, а в углу обнималась парочка, судя по виду — старшеклассников. И никого больше.

Сатакэ остановился у магазинчика домашних животных, прижавшегося к входу в игровой зал. Выставленные в витрине пять грязных клеток занимали сонные щенята и котята, не представляющие собой ничего особенного и находящиеся здесь, по-видимому, слишком долго, потому что клетки уже стали для них малы. Когда Сатакэ, с сигаретой в руке, остановился посмотреть на них, животные, словно почувствовав в нем угрозу, подались к задней стенке. Он вспомнил, как Анна обвиняла его в том, что Сатакэ относится к ней как к комнатной собачонке. Порой, очень редко, ему не хватало ее, не хватало гладкой кожи и тонких черт молодой женщины, превращенной им в главную приманку клуба. Да, в его магазине она была товаром для витрины.

Анна и сама знала, что, как только поймет свою роль, осознает свое истинное положение, уже никогда не сможет удержаться наверху, как бы ни старалась. Так устроен этот мир. Она пользовалась огромной популярностью, но только до тех пор, пока не догадывалась, что она — живая игрушка, домашний любимец. Знание убивает непосредственность. Конечно, осознание себя как личности есть жизненно необходимое для женщины качество, которое привлекает к ней мужчину, заставляет его влюбиться в нее. Но у других, у тех, кто заинтересован только в том, чтобы купить ее тело, это качество не вызывает ничего, кроме ненависти и мстительности. Им нужна красивая внешность, не испорченная каким-то там самопознанием, им нужен котенок, но не кошка. Вот почему Сатакэ стремился испортить Анну лестью и похвалой, надеясь таким образом удержать ее во мраке неведения. Получилось, однако, иначе: девушка влюбилась в него, и это — ирония судьбы! — стало началом ее падения. Она неплохо устроилась в баре, но Сатакэ знал: сказка продлится не больше пяти-шести месяцев. Ему было жаль ее, но это чувство мало чем отличалось от жалости, которую вызывали запертые в грязных клетках котята и щенята. Он просунул палец между железных прутьев, но щенок в испуге попятился.

— Не бойся, — сказал ему Сатакэ.

Котята… щенята… Они жмутся к тебе, облизывают тебя, ползают по тебе, цепляются за тебя — но как быстро это все надоедает. Такими доверчивыми могут быть только глупцы. В том-то вся и штука с этими обласканными, изнеженными любимцами — они либо глупы, либо слишком услужливы и покорны. Сатакэ резко повернулся и отошел от магазина. Заглянул в ярко освещенный, но пустой торговый пассаж, побродил по саду. Внизу, уходя в сторону холмов Тама, растянулся огромный, серый, грязный город. Мамаши у игровой площадки и юные любовники в углу недовольно посмотрели в его сторону.

Вот уже четыре дня Масако Катори не появлялась на фабрике, с того самого вечера, как он поставил на стоянку зеленый «гольф» Кунико. Поставил специально для нее. Может быть, она ушла с работы. Это было бы очень огорчительно. Он связывал с ней такие надежды, полагая, что наконец-то встретил женщину со стальными нервами, но если ее испугал даже такой маленький трюк, то она ему не нужна. Неужели его ждет очередное разочарование? Неужели она так же труслива, как и все прочие? Неужели он обманулся в ту ночь, по дороге к фабрике, когда подумал, что она ощутила то же, что и он сам, — родство душ, близость характеров, влечение? Сатакэ снова повернул к магазину с животными. Собаки и кошки следили за ним своими жалостливыми глазами. Он вдруг почувствовал, как что-то в нем стало сохнуть, увядать, и поспешно направился к лестнице. Мысли о Масако пробудили воспоминания о той, другой женщине, и пульс участился, тело вспомнило то давнее возбуждение, вызванное погоней за ней по улицам Синдзюку. Выражение ее лица все еще будоражило кровь. А Масако… Нет, она не вызывала ничего, кроме разочарования и злости. Он хотел унизить ее, сделать ей больно, растоптать, а не просто задушить, как ту толстуху. Неужели он ошибся, вообразив, что их встреча предопределена судьбой? Сатакэ сжал кулаки.

В игровом салоне у вокзала ему трижды выпал джек-пот — максимум того, что мог, согласно правилам, предложить один автомат. Прежде чем уйти, Сатакэ со всей силы пнул машину и уже на улице услышал крик выбежавшего следом смотрителя.

— Эй!

— Что?

Он повернулся и посмотрел на преследователя так, что тот остановился, как будто наткнулся на препятствие. Сатакэ достал из кармана три бумажки по десять тысяч йен, бросил на тротуар под ноги смотрителю и криво усмехнулся, когда тот поднял деньги. Он мог позволить себе такой жест. К тому же играл он не ради денег.

Странно, но, убив Кунико, Сатакэ не почувствовал никакого облегчения — наоборот, жажда насилия только возросла. Злость, гнев, ненависть, жестокость соединились в гремучую смесь, которая закипала, распирала его изнутри, требуя немедленного выхода. И в то же время какая-то часть его хладнокровно, словно со стороны, наблюдала за этим ведущим к самоуничтожению процессом.

Сгорбившись, держа руки в карманах, он прошел через пустой торговый пассаж. Все вокруг раздражало, новые витрины — фальшивым, искусственным блеском, старые — темнотой и унылым однообразием. Сатакэ был голоден, но есть не хотелось. Придется, как и раньше, отогнать «гольф» на стоянку и ждать в надежде, что Масако все же появится.

Открыв дверцу, Сатакэ уставился на разбросанные по салону кассеты и туфли Кунико — до сих пор он не притрагивался к ним. Одна пара, валявшаяся на переднем пассажирском сиденье, особенно напоминала свою хозяйку. Единственным свидетельством того, что машиной владел другой, была пепельница — в ней теперь лежали его окурки, и Сатакэ регулярно избавлялся от них по дороге на работу.

Сатакэ знал, что рано или поздно повстречает Масако, если только наберется терпения и продолжит утомительное патрулирование улиц этого надоевшего ему пригорода. Он хотел увидеть ее лицо. Если она действительно ушла с фабрики, то ничего другого и не остается, хотя, конечно, таскать сеть, чтобы поймать одну-единственную рыбку, занятие довольно опасное. Он вспомнил, как изменилось лицо Масако, когда она увидела на стоянке машину Кунико. В первый момент оно словно застыло, потом стало непроницаемым, будто ничего особенного не произошло, но ее выдавали сжатые губы.

Сатакэ следил за ее реакцией из будки, видел, как она обошла «гольф», припаркованный нарочито небрежно, как это обычно делала его бывшая хозяйка. Ей хватило смелости подойти к будке и заговорить о машине, но не хватило самообладания, и голос дрожал. Да, ему удалось-таки напугать ее. В меру. Сатакэ негромко рассмеялся, вспомнив ту сцену. Но одного только страха ему было мало. Точнее, страх хорош до тех пор, пока не переходит в жалкие мольбы, плач и прочее. Он вспомнил собачонок в магазине, вспомнил, как выла, выпрашивая пощады, Кунико. Волна отвращения вдруг всколыхнулась в нем, и туфли, так напоминавшие их владелицу, кувыркаясь и прыгая, полетели по грязному бетону.

Сатакэ въехал на стоянку у дома и уже запирал дверцу, когда к нему быстро подошла незнакомая молодая женщина, по-видимому дожидавшаяся его появления. Судя по сандалиям и фартуку, она была домохозяйкой и жила здесь же. Хотя лицо ее и не несло следов макияжа, волосы были взбиты и обильно политы муссом, что делало их похожими на надетый в спешке парик. В общем, выглядела она, на взгляд Сатакэ, ужасно.

— Вы знаете женщину, которой принадлежит этот автомобиль? — спросила незнакомка. — Дзэноути-сан?

— Конечно знаю. Я ведь пользуюсь ее машиной, верно?

Сатакэ понимал, что, раскатывая на «гольфе», привлекает к себе ненужное внимание, но отказаться от него пока не мог.

— Извините, я вовсе не хотела… — Женщина покраснела, сделав, по-видимому, какой-то свой вывод относительно характера его отношений с Кунико. — Просто дело в том, что я давно ее не видела…

— Откровенно говоря, я и сам не знаю, где она.

— Вот как? — Женщина удивленно посмотрела на него. — Но вы же пользуетесь ее машиной?

— Я работаю охранником на той же фабрике, где работает Кунико. Узнав, что мы живем в одном доме, она попросила меня присмотреть за автомобилем, пока ее не будет. Так что я ее ни о чем не просил.

Сатакэ помахал ключами перед лицом незнакомки, чтобы она увидела на брелоке букву «К».

— Понятно. Интересно, куда она уехала?

— Думаю, решила немного отдохнуть. По-моему, повода для беспокойства нет.

— Но Дзэноути-сан отсутствует уже несколько дней, а между тем подошла ее очередь чистить мусорные баки. Автоответчик включен, а ее мужа, кажется, тоже нет дома.

— На фабрике она больше не работает, — объяснил Сатакэ. — Может быть, отправилась навестить родителей.

— Так вы пользуетесь машиной в ее отсутствие?

Женщина смотрела на него с откровенным подозрением.

— Да, но я плачу за это, — ответил он.

— Понятно.

Женщина слегка напряглась при упоминании о деньгах. Живет на зарплату мужа, подумал Сатакэ, но все еще делает вид, что такие вульгарные темы не для нее.

— Извините, я спешу.

Он прошел мимо, решив, что отныне будет ездить на «гольфе» только на работу. У входа в дом ему на глаза попался стоящий возле почтовых ящиков средних лет мужчина в новом плаще. Полицейский? Проследив за чужаком, Сатакэ решил, что ошибся, — у этого были совсем другие глаза. Тогда кто? Взгляд незнакомца скользнул по фамилиям на почтовых ящиках и остановился, дойдя до номера 412. Сатакэ быстро вошел в лифт.

Выйдя из кабины на своем этаже, он позаботился о том, чтобы лифт не ушел вниз, и медленно направился по коридору к своей квартире, отворачивая лицо от холодного северного ветра. Но уже достав из кармана ключ, Сатакэ вдруг обнаружил второго незнакомца, на сей раз молодого человека, стоящего у его двери. На нем была короткая белая куртка, фиолетовые брюки, а волосы парень выкрасил в оранжево-коричневый цвет. При виде Сатакэ он сунул что-то в карман, может быть сотовый телефон.

— Это ты — Сато? — спросил незнакомец тоном человека, уже знающего, каким будет ответ.

Явно не полицейский. Больше смахивает на якудза, решил Сатакэ. Не отвечая на вопрос, он шагнул к двери. Похоже, тот, внизу, и этот, здесь, как-то связаны. Он уже взялся за ручку, когда вдруг заметил, что она обмотана какой-то черной тканью. Незнакомец наблюдал за ним, едва сдерживая смех.

— Какого черта? — пробормотал Сатакэ.

— Посмотри получше, — посоветовал парень.

Сатакэ почувствовал, как кровь бросилась в лицо, — черная тряпка оказалась трусиками Кунико. Теми самыми, которые он использовал в качестве кляпа.

— Твоя работа?

Шагнув к незнакомцу, Сатакэ схватил его за воротник куртки. На парня это, однако, не произвело ни малейшего впечатления — он лишь усмехнулся и даже не потрудился вынуть руки из карманов.

— Нет. Они уже были здесь, когда я пришел.

Значит, Масако. Отпустив парня, Сатакэ сорвал тряпку с ручки и сунул в карман.

— Работа не моя, — повторил гость, толкая Сатакэ в бок. — А меня ты зря трогал.

— Чего надо?

— Сейчас узнаешь. — Он вынул из кармана какой-то листок и сунул в лицо Сатакэ. — Посмотри сюда.

Листок представлял собой долговое обязательство Кунико Дзэноути перед неким «Центром миллиона потребителей» на сумму два миллиона йен.

— И при чем тут я?

— Ты значишься финансовым поручителем, а эта Дзэноути свалила из города.

— Ничего не знаю, — сказал Сатакэ, хотя сразу понял: его переиграли.

Таких денег Кунико не дала бы ни одна контора, а значит, все подстроили специально для него. Теперь эти громилы будут постоянно ошиваться возле дома, привлекая ненужное внимание и провоцируя интерес к нему самому.

— Так, говоришь, не знаешь? — Парень неожиданно повысил голос. — Или уже вспомнил? — Из-за открывшейся неподалеку двери высунулась женская голова. Другая дверь скрипнула у него за спиной. Похоже, гость рассчитывал именно на такой эффект. — Это что?

Он ткнул пальцем в графу «поручитель», где стояло его вымышленное имя — «Йосио Сато». Сатакэ улыбнулся.

— Это не я.

— Тогда кто?

— Откуда мне знать?

Из кабины лифта вышел второй, тот самый мужчина, которого Сатакэ заметил внизу, у почтовых ящиков. Значит, они действительно работали вдвоем.

— Меня зовут Мията, — представился мужчина, подходя ближе. — Я из «Восточного кредита». Наш клиент, Дзэноути-сан, немного опаздывает с платежами, к тому же нам стало известно, что она покинула город.

— И я значусь ее поручителем, да? — усмехнулся Сатакэ.

— Боюсь, что так.

Сатакэ выругался. Сколько еще таких кредиторов появится здесь в ближайшие дни? Судя по всему, Масако получила помощь от Дзюмондзи, который подделал долговые поручительства и передал их своим дружкам-рэкетирам, а потом, запустив слух об исчезновении Кунико, натравил на него этих псов.

— Ладно, похоже, выбора у меня нет. Оставьте бумаги, а я посмотрю, что можно сделать.

Кажется, его уступчивость произвела должное впечатление — оба протянули копии поручительств.

— И когда же мы получим денежки? — спросил молодой.

— Не позже чем через неделю.

— Посмотрим, но имей в виду, что если денег не будет, то в следующий раз я приду с друзьями и мы уже не будем такими вежливыми. Можешь не сомневаться.

Похоже, Дзюмондзи нашел самых отъявленных бандитов, подумал Сатакэ. Обычно первый визит обходится без угроз.

— Я понял.

Пока шел разговор, в коридор вышли уже несколько соседей, наблюдавших за переговорами с безопасного расстояния. Гости могли быть довольны достигнутым результатом. Кивнув Мияте, он повернул ключ и проскользнул в квартиру. Второй попытался заглянуть внутрь, но Сатакэ решительно захлопнул за собой дверь и лишь потом включил свет и, приникнув к «глазку», убедился, что они ушли.

— Черт! — Он швырнул на пол черные трусики. — Черт!

Теперь за ним установят наблюдение. Возле дома будут постоянно крутиться темные личности, но самое главное, теперь следить за ним станут и жильцы. Возможно, эти двое уже разговаривали с той женщиной внизу, чем и было вызвано ее неожиданное любопытство. Можно бы, конечно, пожертвовать несколькими миллионами и рассчитаться по кредитам, но, в любом случае, оставаться в доме, где соседи уже взяли тебя на заметку, опасно. С другой стороны, в случае неуплаты кредиторы доберутся и до фабрики. Получалось, что Масако в этой партии переиграла его.

Открыв шкаф, Сатакэ достал черную нейлоновую сумку, которую захватил с прежней квартиры, сложил в нее пачки денег, отчеты из детективного агентства и, подумав, добавил трусики Кунико. Взгляд пробежал по пустой комнате, задержавшись на кровати у окна. Сколько раз он представлял, как привяжет к ней Масако и… не суждено. И все же на его губах снова заиграла улыбка. То, что казалось утраченным, вернулось. Сатакэ снова чувствовал себя охотником, только сейчас желание найти, догнать и схватить добычу было еще сильнее, чем тогда, когда она бежала от него по улицам Синдзюку. Все его существование сводилось теперь к удовлетворению одной неодолимой потребности — убить Масако. И не было в мире наслаждения, которое могло бы сравниться с этим. Оставив свет, Сатакэ взял сумку, вышел из квартиры и, убедившись, что в коридоре никого нет, спустился по лестнице вниз. Дойдя до первого этажа, он увидел стоящего неподалеку от входа парня в белой куртке, который, трясясь от холода, наблюдал за окнами его квартиры. Успокоенный светом в окне, парень отвернулся и обратил свое внимание на возвращающуюся с работы молодую женщину. Воспользовавшись шансом, Сатакэ пробежал за мусорными баками, нырнул за кусты и выбрался на улицу. Пока у него не было иного варианта, как снять комнату в отеле. Впрочем, он не сомневался, что не пройдет и суток, как они установят его отсутствие и придут за ним на работу.

Нынешним вечером Сатакэ ехал на фабрику в арендованной машине. Он нисколько не сомневался, что Масако появится, как обычно. Получив известие, что план сработал, она обязательно захочет сама убедиться в успехе. Придет — потому что он и сам на ее месте приехал бы, а они ведь так похожи. Он закурил сигарету и сел у окна, поджидая «короллу», представляя лицо ее владелицы, когда она увидит его на месте.

Она приехала около половины одиннадцатого, как обычно. Свет фар мазнул по стеклу, и Сатакэ вскинул голову. Машина проехала мимо, но он успел заметить напрягшееся, похожее на маску лицо. Она даже не повернулась, чтобы посмотреть на него. Заносчивая стерва. Наверное, думает, что прижала его, прищемила хвост. Радуется. Он восхищался Масако за то, что ей удалось заслужить его ненависть. Ненависть и восхищение — опасная смесь; Сатакэ почувствовал, как закипает кровь, кружится голова.

Он услышал, как хлопнула дверца… захрустел гравий под ногами…

— Добрый вечер.

Выйдя из будки, Сатакэ встал на ее пути.

— Добрый вечер, — ответила Масако, глядя на него в упор.

Волосы свободно падали на воротник залатанной куртки, тонкие губы едва заметно улыбались. Она установила его личность, выгнала его из квартиры, и это добавило ей уверенности в себе. Сатакэ с трудом взял себя в руки.

— Мне проводить вас до фабрики?

Ему даже удалось сохранить вежливый тон.

— Спасибо, не надо.

— Дорога опасная.

Масако остановилась.

— Опасность — это вы.

— Извините, не понимаю?

— Игра окончена, Сатакэ.

Тогда, преследуя ту женщину в Синдзюку, он испытал невероятное, неудержимое возбуждение. На сей раз было иначе, он удержал его в себе, хотя и почувствовал, как оно бурлит в нем, вскипает в поисках выхода. Ему хотелось продлить это острое ощущение, сохранить как можно дольше.

— Мнишь себя крутой, стерва?

Не обращая на него внимания, Масако повернулась и зашагала к фабрике. Что это? Вызов? Или точно рассчитанный риск? Он последовал за ней, немного отстав, слыша, как стучит ее сердце, чувствуя, как напряжены ее плечи. И тем не менее она продолжала идти не оборачиваясь, не выказывая заметных признаков страха. Он включил фонарик и направил луч на дорогу перед Масако.

— Я же сказала, мне не нужны провожатые. — Теперь она все же повернулась. — Не хочу, чтобы меня придушили в таком месте.

Сатакэ ощутил, как под кожей прошла горячая волна наслаждения. Как же он ненавидел ее! Все, что он когда-либо чувствовал к молодой, красивой Анне, не шло ни в какое сравнение с этим! Желание и ненависть, непонятным образом соединенные опасностью самоуничтожения. Что, если схватить ее сейчас? Сбить с ног? Затащить на старую фабрику и там убить? Поразмыслив, он решил, что это будет слишком просто, слишком банально.

— Неподходящая обстановка, а? — словно прочитав его мысли, усмехнулась она. — Хочешь, чтобы я сначала помучилась? Почему…

Договорить не дал скрип велосипедных тормозов, и в следующую секунду между ними встала Йоси.

— Доброе утро.

Она взглянула на охранника и зашагала рядом с Масако.

— Шкипер! Что ты здесь делаешь?

— Захотелось повидаться. Как хорошо, что я тебя застала. Сатакэ посветил ей в лицо. Йоси нахмурилась и посмотрела на Масако, которая, казалось, усмехалась в темноте.

5

Увидев подругу, Масако облегченно вздохнула. Спасена! Еще несколько секунд назад у нее перехватило дыхание, когда она поняла, что Сатакэ может убить. И убил бы, если бы почувствовал малейший намек на слабость. Она вспомнила случай из детства, когда едва спаслась от пса, погнавшегося за ней после того, как ей вздумалось посмотреть ему в глаза. Сейчас, как и тогда, она была на волосок от смерти.

Теперь Масако знала: его переполняла ненависть, и эта ненависть могла прорваться в любой момент. Знала она и то, что ему нравится опасность, нравится риск, нравится играть с ней в кошки-мышки. Но увидела Масако и другое: в нем что-то расстроилось, сломалось, и это «что-то» подгоняет его, увлекает к краю, к обрыву. Впрочем, иногда она и сама ловила себя на том, что, пожалуй, с готовностью приняла бы смерть, если бы ее принес Сатакэ.

Из темноты выступило здание заброшенной фабрики. Пустота внутри старого корпуса была под стать пустоте в ней самой. Может быть, это символ ее собственной, потерявшей смысл жизни? Неужели для того, чтобы сделать это открытие, нужно было прожить сорок три года? Масако смотрела на черное пятно и не могла отвести от него глаз.

— Кто это был? — спросила Йоси, беспокойно оглядываясь в сторону стоянки.

Она шла пешком, катя велосипед рядом с собой.

— Охранник.

Оставшаяся за спиной будка казалась маяком во мраке, и Сатакэ стоял рядом с ней, глядя им вслед. Масако знала, что он будет поджидать ее на обратном пути.

— У меня от него мурашки по коже, — пожаловалась Йоси.

— Почему?

— Не знаю.

Она не стала вдаваться в объяснения и замолчала.

— Чем занималась? — спросила Масако. Они не виделись больше недели после того, как разделали Кунико.

Йоси устало вздохнула.

— Извини, столько всего навалилось.

На ней была знакомая старая штормовка с прохудившейся, как помнила Масако, белой фланелевой подкладкой. Казалось, и сама Йоси вот-вот не выдержит и просто надорвется.

— Чего всего?

Масако уже решила, что Йоси ничего не угрожает — похоже, Сатакэ интересовала только она одна.

— Мики убежала из дому. Прошла уже неделя, а я так и не знаю, где она. Конечно, старшая сестра подавала ей не самый хороший пример, но у меня и в мыслях не было, что способна на такое. Если бы ты знала, как мне сейчас одиноко. У меня просто нет сил. — Слушая подругу, Масако думала о том, что Йоси, похоже, действительно дошла до предела. Но есть ли у нее какой-то выход? — Все так глупо получилось. Мики ушла еще до того, как я успела сказать, что у нас есть немного денег. Наверное, решила, что в колледж дорога закрыта и… сорвалась. Все не так.

— Уверена, она еще вернется.

— Нет, не вернется. Мики такая же, как и ее сестра. Все закончится тем, что она свяжется с каким-нибудь проходимцем, а я уже ничего не смогу сделать. Мои дети — одно сплошное разочарование, и это уже не поправишь.

Йоси говорила и говорила, повторяя одно и то же, жалуясь на судьбу, на детей, на все на свете, оправдываясь, как будто сама чувствовала себя в чем-то виноватой. Но в чем, Масако так и не поняла. Они уже миновали старую фабрику, здание, где помещался когда-то кегельбан, шеренгу недавно выстроенных домов и вышли на улицу, одну сторону которой закрывала высокая бетонная стена автомобильного завода. Поворот налево — и фабрика.

— Так что с меня хватит, — сказала Йоси, расправляя плечи.

— Ты что же, уходишь?

— Не могу здесь больше работать.

Масако не стала говорить, что и сама пришла на фабрику в последний раз. Нужно было поставить в известность начальство, получить расчет и забрать у Кадзуо деньги и паспорт. Если только пережить эту ночь, то, может быть, удастся ускользнуть от Сатакэ вообще.

— Хотела поговорить с тобой, вот и пришла, — объяснила Йоси. — Другой причины нет.

Но ведь поговорить можно было бы и после работы? Похоже, Йоси хотела сказать что-то еще, только никак не могла решиться. Ожидая подругу, которая покатила велосипед на стоянку, Масако смотрела на небо. Звезд не было, как не было видно и закрывших их облаков, но почему-то казалось, что они висят совсем низко, чуть ли не над головой, плотные, тяжелые. Словно чувствуя их гнетущее давление, она вздохнула и повернулась к фабрике. В этот же момент дверь наверху открылась.

— Катори-сан, — позвал ее голос.

Это была Комада.

— Да?

— Вы не знаете, Йоси Адзума сегодня здесь?

— Она пошла ставить велосипед.

Комада сбежала по ступенькам, держа в руке валик с клейкой пленкой, и едва не столкнулась с вышедшей из-за угла Йоси.

— Адзума-сан! — воскликнула инспектор. — Немедленно отправляйтесь домой.

— Почему? Что случилось?

— Нам только что позвонили. У вас в доме пожар.

— Пожар?

Йоси побледнела. Комада сочувственно кивнула.

— Идите.

— Наверное, уже поздно, — тихо и почти равнодушно сказала Йоси.

— Уверена, еще можно что-то спасти. Идите! Поспешите!

Йоси медленно повернулась и пошла к площадке, на которой стояли велосипеды. Комада побежала наверх.

— А как же ее свекровь? — крикнула вслед ей Масако. — Что-нибудь сказали?

— Нет, сказали только, что дом сгорел до основания.

Инспектор обернулась, развела руками, как бы сожалея о том, что предоставляет Масако сообщить подруге эту ужасную новость, и исчезла за дверью.

Йоси вернулась только через несколько минут. Масако заглянула в усталые глаза.

— Извини, но я не могу с тобой поехать.

— Знаю, я и не рассчитывала. Поэтому и прикатила сюда… попрощаться.

— Дом застрахован?

— Да, но сумма небольшая.

— Береги себя.

— Ты тоже. И спасибо за все.

Она поклонилась, села на велосипед и покатила по той же дороге, по которой они только что пришли. Желтоватое пятно света становилось, удаляясь, все слабее и слабее, пока совсем не слилось с темнотой. Вдали розоватым сиянием напоминал о себе город. Йоси все же нашла для себя выход. После того как сбежала и младшая дочь, она потеряла всякую надежду на будущее, а вместе с ней и последнюю причину для продолжения прежней жизни. Уж не она ли, Масако, подтолкнула ее к решительному шагу и вместе с тем к краю пропасти. В конце концов, это она рассказала подруге об опасности, исходящей от Сатакэ.

Минуту или две Масако еще стояла, глядя туда, где растворилась во мраке Йоси. Наверху ее встретила удивленная Комада.

— Так вы не поехали с ней?

— Нет.

Комада провела валиком по ее спине и ничего больше не сказала, молчанием давая понять, что считает поведение Масако недостойным.

Смена должна была вот-вот начаться, и Масако поспешила в комнату отдыха, надеясь найти там Кадзуо. Среди бразильцев его не оказалась, и, лишь пробивая карточку, Масако увидела, что у него выходной. Комада попыталась остановить ее, но она обулась и выскочила за дверь.

Все переменилось совершенно неожиданно. Масако вдруг поняла, что это ее последняя ночь. Оглядевшись, она направилась пешком к общежитию Кадзуо, настороженно посматривая в сторону стоянки, где ее дожидался Сатакэ. С обеих сторон к дороге подступали пустынные поля, затем потянулись фермы, а уже за ними показалось общежитие. Свет горел только в одном окне, в комнате Кадзуо на втором этаже. Стараясь не шуметь, она поднялась по металлическим ступенькам и постучала в дверь. Ответ прозвучал по-португальски, потом дверь открылась. На пороге, в футболке и джинсах, стоял, удивленно глядя на нее, Кадзуо. В глубине комнаты мерцал экран телевизора.

— Масако-сан?

— Вы одни?

— Да.

Он отступил в сторону, пропуская ее в комнату. В воздухе витал аромат незнакомых специй. У окна — двухъярусная кровать, рядом — встроенный шкаф. Посредине комнаты — маленький квадратный столик на коротких ножках. Кадзуо наверное, смотрел футбол, но в знак уважения к гостье выключил телевизор.

— Вам нужны деньги?

— Извините, я не знала, что у вас выходной. Вы можете сходить за ними?

— Конечно, никаких проблем. — Он обеспокоенно посмотрел ей в глаза. Масако достала сигарету и, избегая его взгляда, огляделась в поисках пепельницы. Кадзуо тоже закурил и поставил на столик дешевую жестяную пепельницу с рекламой «кока-колы». — Подождите здесь, я скоро вернусь.

— Спасибо.

Она еще раз осмотрелась — сейчас эта комната была для нее, пожалуй, единственным безопасным местом. Нижняя койка аккуратно застелена — товарищ Кадзуо, наверное, ушел на работу в ночную смену.

— Можете сказать, что случилось? — спросил он.

Похоже, ему хотелось поговорить, продлить ее пребывание здесь, не отпускать слишком быстро.

— Меня преследует один человек, и мне нужно уехать, — медленно заговорила Масако, как будто оттаивая в теплой комнате. — Я не могу сказать, почему он преследует меня, но деньги мне нужны, чтобы скрыться, уехать из страны.

Секунду или две Кадзуо задумчиво смотрел в пол, потом выпустил облако дыма и посмотрел на нее.

— Куда вы собираетесь уехать? Сейчас везде нелегко.

— Может быть, но мне, в общем-то, все равно — лишь бы подальше отсюда.

Он потер лоб, и ей показалось, что ему и без объяснений ясно: речь идет о жизни и смерти.

— А ваша семья?

— Мой муж предпочитает быть сам по себе, он просто замкнулся, отвернулся от всего. А сын уже вырос.

Зачем она рассказывает ему то, о чем никогда никому не говорила? Может быть, все дело в том, что Кадзуо здесь чужой. Может быть, это позволило ей расслабиться и разоткровенничаться. Но едва то, что держалось под замком, вышло и обрело форму слов, как из глаз потекли слезы. Она смахнула их тыльной стороной ладони.

— Вы одиноки, — сказал Кадзуо.

— Да, — призналась она. — Когда-то мы были счастливы, а потом все развалилось. Возможно, в этом виновата я сама.

— Почему?

— Потому что я хочу быть одна. Потому что я хочу быть свободной.

Теперь у него на глазах появились слезы. Они стекали по щекам и падали на татами.

— И вы станете свободны, когда будете одни? — спросил он.

— Так мне кажется, по крайней мере сейчас.

Бегство. Бегство от чего? К чему? Она не знала ответа.

— Это так печально, — прошептал Кадзуо. — Мне очень вас жаль.

— Не надо меня жалеть. — Она покачала головой. — Все складывается, пусть и не по моей воле, так, как мне всегда хотелось.

— Неужели?

— Я потеряла надежду. Мне уже все равно, выживу я или умру.

Кадзуо нахмурился.

— Потеряли надежду… на что?

— Не знаю… я просто уже не жду от жизни ничего. — Кадзуо снова заплакал, а Масако сидела и смотрела на него, тронутая тем, что этот молодой иностранец плачет по ней. — Почему вы плачете?

Кадзуо поднял голову.

— Потому что вы рассказали мне, что у вас на сердце. И теперь вы такая далекая.

Масако улыбнулась. Он неуклюже вытер слезы. Она посмотрела на висящий над окном желто-зеленый бразильский флаг.

— Куда мне поехать? Я никогда не была за границей.

Он посмотрел на нее покрасневшими от слез глазами.

— Поезжайте в Бразилию. Там сейчас лето.

— И как оно там, у вас, в Бразилии?

Кадзуо задумался, потом застенчиво улыбнулся.

— Не знаю, как объяснить, но там замечательно. Замечательно.

Лето. Масако закрыла глаза и постаралась представить его. Этим летом все изменилось. Запах гардений, густая трава вокруг парковочнои площадки, отблеск темной воды в дренажной канаве. Когда она открыла глаза, Кадзуо уже приготовился идти — надел черную куртку поверх футболки и шапочку.

— Я скоро вернусь.

— Миямори-сан, можно мне остаться у вас до трех?

Он кивнул. Еще три часа. К тому времени Сатакэ уже уйдет. Масако положила руки на стол, опустила голову и закрыла глаза, радуясь даже этому небольшому отдыху.

Она проснулась, когда он вернулся. Кадзуо, видимо, умышленно не спешил, потому что часы показывали уже два. Он расстегнул куртку и вытащил пакет.

— Вот.

— Спасибо.

Пакет сохранил тепло его тела. Она вскрыла его и заглянула внутрь: там лежал ее новый паспорт и семь пачек денег, по миллиону йен в каждой. Масако достала одну пачку и положила на стол.

— Это вам. За то, что сохранили их для меня. Пожалуйста, возьмите.

Кадзуо покраснел.

— Они мне не нужны. Я просто рад вам помочь.

— Но у вас впереди еще год работы на фабрике.

Кадзуо стал снимать куртку, и Масако заметила, как он прикусил губу.

— Нет. Я собираюсь вернуться домой к Рождеству.

— Вот как?

— Да. Мне незачем здесь больше оставаться, — Он сел к столику и оглядел комнату. В его взгляде, остановившемся на бразильском флаге, отразилась такая ностальгия, что Масако невольно позавидовала — Кадзуо еще не потерял надежду. — Я мечтал, что смогу помочь вам. То, что с вами случилось, имеет какое-то отношение к этому?

Он достал из-под футболки серебристый ключик.

— Да, имеет.

— Он вам нужен?

— Нет.

Кадзуо улыбнулся. Ключ Кэндзи. Глядя на лежащий на ладони блестящий предмет, Масако думала, что все началось с ключа. Но нет, все началось с чего-то, что было в ней самой. С безнадежности, отчаяния и жажды свободы. Все началось именно с этого и привело ее сюда. Она положила пакет в сумочку и поднялась.

— Пожалуйста, оставьте деньги себе. Я хочу хоть как-то вас отблагодарить.

— Но их здесь слишком много.

Он попытался всунуть пачку в ее сумочку.

— Оставьте, — повторила Масако. — Это, можно сказать, «кровавые деньги». — Кадзуо замер с протянутой рукой. Может, не стоило так говорить? Может, это против его совести? — В любом случае, вы их заслужили, отработав так долго на фабрике. К тому же чистых денег, наверное, вообще не существует в природе. — Он вздохнул и положил пачку на стол, как будто не хотел обижать ее отказом. — Мне надо идти. Еще раз спасибо.

Кадзуо нежно обнял ее. Совсем не так, как тогда, летом, на дороге у старой фабрики. Тепло его тела словно растопило Масако. Она уже забыла, что так бывает, забыла, как это бывает. На мгновение Масако прижалась к нему, и слезы снова навернулись на глаза.

— Мне надо идти. — Он отстранился и достал из кармана джинсов сложенный вдвое листок. — Что это?

— Мой адрес в Сан-Паулу.

— Спасибо.

Она положила листок в кармашек сумочки.

— Приезжайте ко мне, — сказал Кадзуо. — Приезжайте на Рождество. Я буду ждать. Пообещайте, что приедете.

— Обещаю. — Она застегнула куртку и открыла дверь. В комнату ворвался холодный ветер. Кадзуо стоял, кусая губы и глядя себе под ноги. — До свидания.

— До свидания, — прошептал он, как будто это было самое грустное в мире слово.

Масако осторожно спустилась по металлическим ступенькам. В соседних домах спали за закрытыми ставнями. Горели только расставленные далеко друг от друга уличные фонари. Плотнее запахнув куртку, она двинулась в сторону парковочной стоянки. Тишину и покой ночи нарушали только ее шаги. Дойдя до того места, где Кадзуо нашел выброшенный ею ключ, Масако остановилась и после недолгого раздумья достала листок с его адресом в Сан-Паулу, порвала на клочки и бросила их в канаву.

Надежда на спасение еще теплилась, но нужно было привыкать к мысли, что до Рождества она может и не дожить. Давшие недолгое утешение доброта и забота Кадзуо остались позади, а по другую сторону открытой ею двери ждал другой, жестокий мир.

Масако подходила к парковочной площадке. Свет в будке был погашен, потому что с трех ночи и до шести утра на стоянке никто не дежурил. Ждать ее до утра Сатакэ вряд ли стал бы по той простой причине, что после смены по дороге проходит много народу. Рисковать ему ни к чему. Прежде чем пройти через ворота, она остановилась и огляделась. Вроде бы никого. Убедив себя в правильности собственных расчетов, Масако пересекла открытое пространство. Под ногами шуршал разбросанный по стылой земле гравий. Приблизившись к «королле», она вдруг увидела свисающую с бокового зеркала тряпку и протянула к ней руку. Трусики Кунико! Они остались на дверной ручке квартиры Сатакэ, и вот теперь он ответил любезностью на любезность.

Вскрикнув от злости, Масако швырнула их на землю, и в этот момент ее обхватила сзади длинная рука. Теплые пальцы зажали рот, не позволяя позвать на помощь. Вторая рука захватила шею. Дышать стало трудно, но страха не было. Она не чувствовала того, что чувствовала во сне, но у нее появилось странное ощущение узнавания, сходное с тем, которое испытываешь, попадая туда, где уже бывал.

6

Сатакэ хотел погрузиться в ночь, слиться с ней. Он сидел в машине, опустив стекла, вдыхая свежий, холодный воздух. Именно воздуха не хватало ему в тюрьме. Руки и ноги давно окоченели от холода, даже зубы стучали. Летом кровь густела от жары, зато сейчас голова оставалась удивительно ясной. Он вытянул руку в окно, словно чувствуя на ощупь холодный ветерок.

Сатакэ ждал Масако. После смены, не переодеваясь, он переставил свою машину поближе к ее «королле» и настроился сидеть до шести, до окончания смены. Ему было интересно увидеть ее реакцию, когда, придя на стоянку, она обнаружит висящие на зеркале трусики Кунико. Он хотел посмотреть на ее лицо, усталое, с темными кругами под глазами.

Уже собираясь закурить, Сатакэ услышал шаги. Легкие, быстрые шаги женщины. Он сунул сигарету в карман и задержал дыхание. Масако вернулась. У ворот она остановилась, огляделась, прислушалась и, убедившись, что никого нет, направилась к «королле». Сатакэ бесшумно открыл дверцу и выскользнул из машины. Обнаружив его маленький подарок, она негромко вскрикнула, и он, решив, что лучшего шанса может и не представиться, подкрался и схватил ее сзади. В это мгновение ее страх прошел через него подобно электрическому разряду, еще раз напомнив, как его влечет к ней.

— Не шевелись, — предупредил он, но она не собиралась сдаваться без борьбы.

Сжав одной рукой тонкую шею, Сатакэ обхватил Масако другой. Она вцепилась ногтями в плечо и попыталась ударить его коленом между ног. Ему пришлось немало повозиться, чтобы сломать сопротивление, однако в конце концов Масако все же потеряла сознание.

Взвалив обмякшее тело на плечо, Сатакэ вернулся к машине, где у него были припасены веревки и мешки. Куда же везти ее теперь, ведь возвращаться в квартиру нельзя? Время на поиски другого убежища не было, и он направился к старой фабрике. Дойдя до дренажной канавы, Сатакэ увидел, что бетонное покрытие в нескольких местах сдвинуто с места, и остановился, чтобы осмотреться. У самых ног поблескивала, негромко журча, черная вода, бетон угрожающе захрустел, приняв на себя их общий вес, но переправа завершилась без происшествий. Он бросил женщину на сухую траву и проверил закрывавшие вход ржавые ставни. Ему удалось, приложив всю силу, сдвинуть их с места, но скрип железа привел в чувство Масако, и она попыталась сесть. Приподняв ставень, Сатакэ пролез под ним и втащил за собой пленницу.

Здесь было темно, сыро и холодно, пахло плесенью. Посветив фонариком по полу и стенам, Сатакэ подумал, что больше всего помещение напоминает огромный бетонный гроб. Расположенные под потолком окна позволяли надеяться, что днем станет светлее. До закрытия здесь, наверное, тоже делали готовые завтраки — сохранился и металлический остов конвейера, и лотки для готовой продукции. Сатакэ усмехнулся, решив, что холодная железная станина — самое подходящее место для реализации его плана.

Масако снова потеряла сознание. Он поднял ее и положил на длинную пологую платформу. Беззащитная, со слегка приоткрытым ртом, она напоминала усыпленного перед операцией пациента. Сатакэ стащил с нее куртку, разорвал рубашку, снял кроссовки, стянул носки и побросал все на пол. Он расстегивал замок на джинсах, когда она очнулась, вздрогнув от прикосновения голой кожи к холодному металлу. Судя по туманному, растерянному взгляду, Масако еще не понимала, где находится и что с ней происходит.

Он посветил ей в лицо фонариком и окликнул по имени. Масако отвернулась, пряча глаза.

— Ублюдок!

— Нет, надо говорить: «Грязный ублюдок! Чтоб тебе провалиться со своими дешевыми фокусами!» Ну, говори!

Масако заворочалась. Он прижал ее руки к платформе, и она затихла.

— Зачем?

— Мне так хочется.

На мгновение Сатакэ утратил бдительность, и тут же ее выброшенная резко нога угодила в пах. Он застонал от боли, а она, изловчившись, спрыгнула с платформы. Удивительно проворная для женщины ее возраста, Масако проскользнула мимо него и исчезла в темноте.

— Только не думай, что тебе удастся выбраться отсюда! — крикнул он и включил фонарик. Его луч оказался слишком слабым для такого просторного помещения и не доставал даже до стен. Тогда Сатакэ занял позицию у сдвинутого ставня и стал ждать, рассчитывая, что рано или поздно поиски выхода приведут ее к нему. Сложившаяся ситуация даже забавляла его: чем активнее Масако сопротивлялась, тем сильнее было возбуждение от игры. Ее упрямство отзывалось в нем злостью и эйфорией.

— Сдавайся, — крикнул он, и его голос эхом разнесся по всему огромному помещению.

Ответ пришел через секунду, похоже из дальнего утла.

— Не сдамся. Но я хочу знать, почему ты меня преследуешь.

— Ты сломала мне жизнь.

— Тогда ты ошибся. Тебе нужна Яои Ямамото.

— С ней я уже разобрался.

— Разобрался? Как? — Голос дрогнул. То ли от страха, то ли от холода. Конечно, ей холодно — босиком, в футболке и нижнем белье. Осторожно подойдя к платформе, Сатакэ собрал ее одежду в комок и зашвырнул в ближний угол, чтобы Масако не добралась до своих вещей. — Ты отобрал у нее деньги, верно? И что, разве тебе этого мало? Зачем ты еще и за мной гоняешься?

— Сам не знаю, — пробормотал Сатакэ.

— Из-за того, что потерял бизнес?

— Отчасти.

Но еще потому, подумал он, что ты единственная, кто знает настоящего Сатакэ, единственная, сорвавшая старый струп с давней язвы.

— Это ведь еще не все, да? — уже спокойнее продолжала Масако. — Я тебе нравлюсь, так? — Он не ответил, медленно двинувшись по направлению к голосу. — Чудно, да? Мне сорок три — не тот возраст, когда мужчины обращают внимание на женщину. Да я никогда их особенно и не интересовала. Нет, должна быть какая-то другая причина.

Нога зацепила пустую жестянку, и Масако замолчала. Он тоже замер, прислушиваясь, стараясь угадать, куда ему идти дальше.

За спиной послышался едва уловимый шорох, и Сатакэ резко метнулся в направлении звука. Масако пыталась поднять ставень разгрузочного отсека. Он прыгнул в тот момент, когда она уже наполовину протиснулась в щель, схватил ее за ноги, рванул на себя, а потом хлестнул ладонью по лицу. Масако упала на пыльный бетонный пол, и Сатакэ направил на нее луч фонарика. Она отбросила с лица волосы и с ненавистью посмотрела на него. Тот же, что и раньше, взгляд.

— Грязный ублюдок!

— Ты права. — Он схватил ее за волосы, не дав отвернуться. — Но я тебя ждал.

— Врешь.

— Нет.

У той женщины были совсем другие, резкие, словно вырезанные ножом, черты лица, Масако совсем не походила на нее. Сейчас на него смотрела не та, которую он убил когда-то. Но при всей несхожести черт у обеих было кое-что общее — глаза, наполненные ненавистью, враждебностью. Сердце его забилось, охваченное радостным предчувствием, поднимавшимся откуда-то из глубины, как приливная волна. Что даст ему женщина? Сможет ли он снова пережить то острое наслаждение, которое на протяжении семнадцати лет хранилось в запертом на ключ тайнике? Поможет ли она разгадать тайну того, что случилось с ним тогда?

Сатакэ стащил футболку, так что на Масако не осталось ничего, кроме дешевого белого лифчика и трусиков. И все равно она продолжала смотреть на него.

— Хватит. Убей меня. Сейчас.

Ничего не говоря, он стал срывать белье и, наткнувшись на сопротивление, подхватил ее на руки, поднял и перенес к платформе. Чтобы не билась, он лег на нее сверху. Масако охнула и вдруг обмякла. Сатакэ нашел веревку, которую принес с собой, связал ей запястье, завел руки за голову и привязал их к платформе.

— Холодно! — крикнула она, извиваясь на стылом металле. Некоторое время Сатакэ наблюдал за ней в свете фонарика — у нее было тонкое, почти хрупкое тело и маленькие груди, — потом начал медленно раздеваться.

— Ну давай, кричи. Тебя все равно никто не услышит.

— Ты, может, и не знаешь, но здесь по соседству работают строители.

— Дрянь!

Он снова ударил по лицу. Хотел не сильно, но ее голова мотнулась в сторону. Он вовсе не собирался убивать прежде времени. Она нужна ему живая и в полном сознании. Уж не перестарался ли? Сатакэ наклонился, чтобы определить, дышит она еще или уже нет, и в этот миг Масако повернула голову и снова посмотрела на него холодными как лед глазами. Из рассеченных губ потекла кровь.

— Убей меня побыстрее.

Та, другая, тоже просила его об этом, требовала, умоляла. Он и сейчас слышал ее крики. Две реальности, прошлая и нынешняя, оказались вдруг совсем рядом, он без труда перелетал из одной в другую, замирая от восторга, как несущийся по американским горкам ребенок. Возбуждение нарастало. Он склонился над ней и впился в ее губы. Потом, осыпаемый проклятьями, раздвинул ей ноги.

— Сухая, как щепка.

— Ублюдок!

Она снова задергалась, забилась, пытаясь сбросить его с себя, сжать ноги, однако он заставил ее раскрыться и вошел в нее. Внутри было удивительно жарко, но она вскрикнула от боли, возможно потому, что все случилось слишком быстро и ее тело не успело пустить сок. Заглянув в ее глаза, Сатакэ понял, что опыта в таких делах у нее еще меньше, чем можно было ожидать, и медленно задвигался. Он не был с женщиной — реальной, во плоти, а не воображаемой — с того самого дня в Синдзюку, с того настоящего, но со временем ставшего придуманным кошмара. Что-то таившееся в глубинах его души заворочалось, поднимаясь и обретая силу, обещая унести его с собой — куда-то. В рай или ад — ему было все равно. В самые последние моменты секса — и только тогда — над разделявшей их пропастью мог быть переброшен мостик, и это было тем, ради чего он родился и за что согласился бы умереть.

И вдруг — слишком, слишком рано! — все закончилось.

— Извращенец!

Она плюнула ему в лицо смешанной с кровью слюной. Он утерся, а потом растер ее слюну по ее же лицу и укусил ее за грудь. Она вскрикнула было, но звук замер в горле, за стиснутыми зубами. Через окна под потолком уже вползал первый свет наступающего утра.

По мере того как солнце поднималось выше, из темноты проступали угрюмые детали интерьера: отвалившиеся от серых бетонных стен панели; сломанные перегородки, разделявшие когда-то кухню и душевые; ржавые краны и унитазы. Повсюду валялись пустые жестяные канистры из-под масла и пластмассовые ведерки, а в углу возле входа высилась кучка бутылок. И все же, несмотря на проникший в помещение свет, место это напоминало унылый бетонный гроб.

Услышав за спиной шорох, Сатакэ обернулся. Забравшийся в цех бродячий кот остановился и, увидев человека, метнулся назад. Наверное, почуял крыс, подумал Сатакэ и, опустившись на пол, достал сигарету и закурил. Дрожащая от холода Масако все еще вертелась на платформе, пытаясь освободиться от веревок. Сатакэ ждал солнца. Как только его лучи коснутся Масако, он снова овладеет ею. Только на этот раз уже сможет увидеть ее лицо. Спешить некуда.

— Холодно? — спросил он.

— Конечно. Я замерзла.

— Извини, придется подождать.

— Подождать? Чего?

— Солнца.

— Я не могу ждать! Мне холодно!

В голосе еще звучала злость, однако слова она произносила нечетко, заплетающимся языком. Щеки распухли от побоев, нижняя губа треснула. Глядя на покрытое гусиной кожей тело, Сатакэ вспомнил, что собирался срезать пупырышки ножом. Но нет, сейчас еще рано. Это можно приберечь к концу.

Сатакэ представил, как входит в нее тонкое, острое лезвие. Доставит ли ему это такое же удовольствие? То, что произошло с ним тогда, определило всю последующую жизнь, и сейчас он жаждал повторения.

Он достал из сумки нож в черных кожаных ножнах и положил на пол.

Солнечный свет наконец добрался до Масако. Едва ощутив его, она расслабилась, успокоилась, и ее бледная, с синеватым оттенком кожа начала обретать прежний, естественный цвет, как будто оттаивала. Сатакэ поднялся и подошел ближе.

— Ты ведь работала за такой вот штукой? — Масако непонимающе уставилась на него. — Работала?

Он сжал ее подбородок.

— Тебе-то какое дело?

Масако еще не согрелась и стучала зубами, но чувства ее определенно не остыли.

— Работала и не думала, что сама попадешь на эту платформу, что будешь лежать на ней, привязанная, а? — Она попыталась отвернуться. — Расскажи, как ты резала тело. Так? — Он провел пальцем от горла до низа живота, пока не уперся в лобковую кость. От пальца на коже остался бледно-сиреневый след. — И как тебе пришло в голову порубить его на части? Что ты чувствовала, когда делала это?

— Хочешь знать? Почему?

— Потому что ты такая же, как я. Ты зашла слишком далеко.

Она посмотрела ему в глаза.

— А что случилось с тобой?

— Раздвинь ноги, — не отвечая на вопрос, приказал Сатакэ.

Она сжалась, а когда он наклонился, чтобы просунуть руку, ударила коленом в лицо. Он повторил попытку, находя удовольствие в том, что в ней еще осталось желание бороться. Зимнее солнце играло на ее лице, и Сатакэ видел крепко сжатые зубы и опущенные, будто ставни, веки.

— Смотри на меня.

Он оттянул одно веко пальцем.

— Нет.

— Тогда я выколю тебе глаза.

— И мне не придется на тебя смотреть.

Он убрал руку. Веки приподнялись, открывая горящие ненавистью черные глаза.

— Вот так. Ты должна ненавидеть меня еще сильнее.

— Почему? — серьезно, без злобы спросила она.

— Ты ведь меня ненавидишь, верно? Так же как и я ненавижу тебя.

— Но почему?

— Потому что ты женщина.

— Так убей меня! — крикнула она. Еще не понимает, подумал он. Та — поняла, а эта — еще нет. Он ударил ее по лицу. — С тобой что-то не в порядке. Что-то сломалось.

— Конечно, — согласился он, поглаживая ее волосы. — Так же как и в тебе. Я понял это сразу, едва увидел тебя в первый раз.

Масако промолчала; глаза открылись шире, и его почти физически обожгло ненавистью. Он поцеловал ее в губы, пробуя соленый привкус крови. Кровь начала просачиваться и из-под веревок на запястьях — в тот раз все было так же.

Сатакэ опустил руку, потянулся за ножом и, вынув его из ножен, положил на платформу. Масако вздрогнула.

— Боишься?

Она зажмурилась. Наклонившись над дрожащей женщиной, Сатакэ снова оттянул ей веки и заглянул в глаза, отыскивая в них следы страха или застилающей страх ненависти. Потом он снова вошел в нее, пытаясь отыскать уже что-то внутри, в ней самой. Но что он там искал? Другую женщину? Масако? Или самого себя? Было это иллюзией или реальностью? Понемногу, мало-помалу, хотя он не замечал времени, ее тело начало смягчаться, сплавляясь с его телом, ее наслаждение становилось его наслаждением и наоборот. Сатакэ чувствовал, что если так будет продолжаться, то он растворится, исчезнет из этого мира без всяких сожалений. В любом случае, в этом мире он никогда не чувствовал себя как дома.

Желание соединиться, слиться с ней переросло в отчаянную потребность. Всасывая ее губы, он с неожиданной грустью заметил в ее глазах ту же ненасытность.

— Так хорошо? — почти с нежностью спросил он.

Она застонала, но не ответила. Теперь они делали это вместе, как партнеры. Чувствуя, что она близка к оргазму, он потянулся за ножом. Нужно продолжать, нужно проникнуть в нее еще глубже. Что-то шевельнулось в нем, тепло раскатилось по всему телу. Само небо соединило их.

— Пожалуйста, — прошептала Масако.

— Что?

— Перережь веревки.

— Не могу.

— Если ты их не перережешь, я не смогу кончить. А я хочу… вместе с тобой, — хрипло, горячо шептала она.

Что ж, он уже был готов, так почему бы и не перерезать?

Она тут же обхватила его руками, прижимая, вдавливая в себя. Он гладил ее лицо. Такого с ним еще не случалось. Ее ногти впились в его спину. Они двигались вместе, в едином ритме. Кульминация приближалась, и он вскрикнул, почувствовав, что наконец-то преодолел ее, ненависть, в себе. Он попытался отыскать взглядом нож, и вдруг что-то блеснуло слева. В какой-то момент Масако подобрала оружие и уже собиралась им воспользоваться. Он перехватил руку, вывернул, заставив разжать пальцы и ударил ее в лицо.

Какое-то время Масако лежала на боку, прижимая ладони к щекам. Он сполз с нее и, задыхаясь от ярости, закричал:

— Ты чертова стерва! Дура! Теперь все придется начинать сначала!

Он злился не из-за того, что Масако пыталась пустить в ход нож, а потому что она испортила момент, то ощущение, вернуть которое он так старался. Но еще сильнее злости было огорчение, оттого что она не разделяла его чувства.

Масако потеряла сознание. Сатакэ дотронулся до ее опухшей щеки. Если он начнет жалеть ее, то не сможет убить, и тогда его главная потребность останется неудовлетворенной. Она права — с ним что-то не так, что-то сломалось. Он обхватил голову руками.

Немного погодя Масако пришла в чувство.

— Дай мне сходить в туалет.

Ее сильно трясло, а голова все время клонилась в одну сторону. Пожалуй, он избил ее слишком сильно. Надо быть осторожнее, иначе она умрет раньше времени, а он не получит то, что ему нужно.

— Пойдем.

— Мне холодно.

Масако неловко поднялась, села и опустила ноги на бетонный пол. Потом протянула руку, подняла куртку и накинула на голые плечи. Встала и побрела к туалетам в дальнем углу. Сатакэ последовал за ней. Никаких перегородок уже не осталось, только три словно выросших из пола, серых, покрытых пылью унитаза. Канализация, скорее всего, не работала, но Масако, не обращая внимания на Сатакэ, опустилась на ближайший стульчак, как будто дойти до следующего уже не было сил.

— Побыстрее, — сказал он через минуту.

Она медленно поднялась и пошла назад, однако зацепилась за пустую канистру и упала, успев, правда, выставить руки, чтобы не удариться о пол головой. Подбежавший Сатакэ схватил ее за воротник и поднял рывком на ноги. Масако опустила руки в карманы и, сделав шаг, пошатнулась.

— Ну же!

Он вскинул руку, чтобы ударить ее, но, прежде чем успел опустить, что-то холодное коснулось его щеки. По ней как будто провели ледышкой. Или это был палец той женщины? Призрака? Сатакэ оглянулся — рядом никого не было, — потом потрогал щеку. Из глубокой раны толчками выходила кровь.

7

Задолго до того, как все началось, Масако неподвижно лежала, чувствуя, как пробирается, просачивается в нее холод. Тело, похоже, еще функционировало, хотя в голове стоял туман — она как будто замерла на промежуточном от бодрствования ко сну состоянии. Усилием воли подняв веки, она увидела раскинувшуюся высоко вверху необъятную черную пустоту. Что с ней случилось? Как она оказалась в этой холодной, темной яме? В маленьких, расположенных под потолком окошках тускло поблескивали далекие звезды. Масако вспомнила, что несколько часов назад смотрела в то же самое небо, но тогда не видела на нем никаких звезд. Вместе с вернувшимся обонянием пришли знакомые запахи: стылого и влажного бетона и плесени. А вслед за этим она поняла, что находится в здании заброшенной фабрики.

Но почему у нее голые ноги? Масако провела рукой сверху вниз и обнаружила, что на ней нет никакой одежды, кроме нижнего белья и футболки. Кожа была сухая и холодная, как камень, словно уже принадлежала не ей, а кому-то другому. И еще она ужасно замерзла.

Потом вдруг вспыхнул яркий, показавшийся ослепительным свет. Масако зажмурилась и заслонила глаза ладонью.

Кто-то произнес ее имя. Сатакэ. Значит, он все же поймал ее. Она застонала, вспомнив, как все случилось, как чьи-то руки обхватили ее сзади на парковочной стоянке. Сейчас он позабавится с ней, поиграет в кошки-мышки, а потом убьет. Он все-таки заманил ее в ловушку и утащил в свой кошмарный мир, причем именно тогда, когда выход был уже близок.

Разозлившись вдруг на саму себя, Масако убрала руку от глаз и громко крикнула:

— Ублюдок!

Ответ последовал незамедлительно и прозвучат довольно странно.

— Нет, надо говорить: «Грязный ублюдок! Чтоб тебе провалиться со своими дешевыми фокусами!» Ну, говори!

Вот тогда она впервые осознала, что оказалась участницей какого-то кошмара, что нужна Сатакэ для того, чтобы оживить некую фантазию, заново пережить то, что произошло с ним когда-то в прошлом. До нее начал доходить весь ужас ситуации: война Сатакэ началась не сейчас, и причиной ее стала не смерть Кэндзи. Она была права, когда сказала Яои, что они разбудили чудовище.

Несколько секунд назад Масако удалось, пнув Сатакэ в пах, проскочить мимо него и броситься в темноту. Одно желание владело ею в эти мгновения: исчезнуть, раствориться, спрятаться так, чтобы ее никто никогда не нашел. Он внушал ей дикий, неосознанный, примитивный страх, подобный тому, который испытывает ребенок перед сменяющими день сумерками. И все же, убегая от него, Масако как будто убегала еще и от того темного, что пробудил в ней этот человек.

Пол был усеян мусором — кусками бетона, железками, пластмассовыми пакетами и чем-то еще, — но она не чувствовала боли и не думала о ней, озабоченная другим: как ускользнуть от луча фонарика и найти выход.

— Сдавайся! — крикнул Сатакэ откуда-то от входа.

— Не сдамся. Но я хочу знать, почему ты меня преследуешь.

Он ответил не сразу. Масако уже поняла — дело не просто в мести. Ей хотелось понять, что же движет им, что заставляет вести эту опасную и не совсем понятную вендетту. Услышав пробивающийся через сырой воздух голос, она попробовала представить выражение его лица.

Что-то подсказало: он не стоит на месте, а идет к ней, ориентируясь на голос. Стараясь не шуметь, Масако перебралась к погрузочному отсеку, выход из которого закрывал еще один ржавый металлический ставень. Сатакэ продолжал продвигаться в ее направлении, посвечивая фонариком то в одну, то в другую сторону. Уже не скрываясь, она потянула ставень вверх. До свободы оставался всего один шаг. Масако опустилась на пол и, просунув голову в щель, вдохнула ночной воздух, насыщенный запахами из дренажной канавы.

Когда он втащил ее назад и избил, она не почувствовала боли, но ощутила огромное разочарование и безнадежность. И у нее по-прежнему не было ответа на вопрос: почему из всех Сатакэ выбрал именно ее?

Он привязал ее к металлической платформе, служившей когда-то основанием для конвейерной ленты. Ей в жизни не было так холодно. И все-таки Масако не сдавалась, упрямо сопротивляясь пробирающимся под кожу ледяным щупальцам, ерзая, раскачиваясь, надеясь, что движение согреет, что спина не примерзнет к железу.

Он снова ударил ее по лицу. Корчась от боли, Масако искала в его глазах признаки безумия. Будь Сатакэ сумасшедшим, его поступки, по крайней мере, можно было бы понять. Но он не сумасшедший. И все, что он делал, диктовалось не болезненным желанием причинять боль. Сатакэ избивал ее, чтобы заставить ненавидеть его, и Масако знала, что умрет не раньше чем достигнет пика этого чувства.

Потом он овладел ею, и она едва не расплакалась. За что такое унижение? Чем она заслужила, что ее первый за шесть лет секс стал изнасилованием? Чем она заслужила — в ее-то годы — такое отношение к себе мужчины? Совсем недавно, несколько часов назад, руки другого мужчины поддерживали, ободряли и утешали, эти же… Масако давно знала, что секс может быть источником глубокой ненависти, и сейчас она ненавидела Сатакэ как мужчину столь же сильно, сколь и он презирал ее как женщину.

Масако понимала, что, истязая ее, он переносится в некую воображаемую реальность, в нескончаемый кошмар, понятный лишь ему одному, и что она сама не более чем живой реквизит для его фантазий. Есть ли способ сбежать из чужого кошмара? Или нужно постараться понять его и уже потом попробовать предугадать дальнейшие действия? Если из этого ничего не выйдет, значит, все ее страдания бессмысленны. Она должна узнать, что с ним случилось. Чувствуя в себе его толчки, чувствуя его желание проникнуть еще глубже, вбуриться в нее, Масако попыталась сосредоточиться на той пустоте, что окружала их, на пустоте, в которой ее ждала свобода.

Потом, когда все закончилось, она, не найдя других слов и не чувствуя ничего, кроме отвращения, обозвала его извращенцем. Конечно, Сатакэ не был ни извращенцем, ни сумасшедшим; он был одним из тех, кого называют потерянными душами, и отчаянно искал что-то утраченное, надеясь найти это что-то в ней. Если так, то, может, у нее еще есть шанс…

Масако с нетерпением ждала солнца. Холод был невыносим. Она пыталась шевелиться, как-то двигаться, чтобы сохранить в себе остатки тепла, но тело уже не подчинялось и дрожало так, словно с ней случился припадок. В какой-то миг она поняла, что окна находятся слишком высоко и солнце заглянет в них не раньше полудня и что до тех пор ей не продержаться. Масако не собиралась сдаваться, но постепенно начала привыкать к мысли, что все может закончиться уже совсем скоро, что она просто замерзнет насмерть.

Желая хоть немного отвлечься от невеселых мыслей и сотрясающих тело конвульсий, она огляделась. Помещение напоминало огромный гроб. Ей пришло в голову, что последние два года она едва ли не каждую ночь проводила в другом, подобном этому месте. Неужели ей суждено умереть здесь? А если не здесь, если даже ей повезет выбраться отсюда, то там, по ту сторону двери, которую она так отчаянно пыталась открыть, не ждет ли ее столь же ужасный конец? Помоги мне, прошептала она, надеясь не на помощь мужа или Кадзуо, а на помощь Сатакэ, ее похитителя и врага.

Масако повернулась и посмотрела на него. Он сидел на полу совсем рядом, голый, и глядел на нее. Судя по выражению лица, ее страдания не доставляли ему удовольствия; скорее, во взгляде Сатакэ застыло ожидание. Чего? Она продолжала наблюдать за ним из-под полуопущенных ресниц. Время от времени он тоже посматривал на окна, словно, как и она, ждал рассвета. Его тоже трясло, но он, похоже, не замечал холода.

Словно почувствовав ее взгляд, Сатакэ повернул голову и посмотрел на нее. Их взгляды встретились. Он взял сигарету и закурил. В эту секунду Масако поняла: он ждет света, чтобы увидеть что-то или найти. А найдя, убьет ее. Она закрыла глаза.

Немного погодя до нее донесся шорох. Масако открыла глаза. Сатакэ поднялся и искал что-то в пакете. Нож в черных кожаных ножнах. При виде оружия ей стало еще холоднее, если только такое вообще было возможно. Чтобы скрыть страх, она отвернулась.

Солнце наконец все же заглянуло в окна, лучи коснулись кожи, и поры начали раскрываться, дышать. Масако подумала, что если немного согреется, то, может быть, даже сумеет уснуть, потом вспомнила про нож и рассмеялась про себя.

В обычный день к этому времени она уже пришла бы домой, соорудила завтрак, подала на стол и готовилась к стирке. Еще немного — и ее потянет в сон. Что подумают Нобуки и Йосики, когда она исчезнет без следа? В любом случае, умрет ли она здесь, или сбежит, им ее уже не достать. Впрочем, разве Йосики не сказал, что не станет ее искать? Как ни странно, вспомнив об этом, Масако успокоилась — оказывается, она прошла немалый путь.

Стало еще светлее, и Сатакэ подошел к ней.

— Неужто вы и впрямь делаете эти готовые завтраки на такой штуковине? — Он улыбнулся собственной маленькой шутке. Масако чувствовала себя куском лежащего на ленте смерзшегося риса. Могла ли она подумать, что закончит жизнь на конвейерной ленте? Йоси, всегда устанавливавшая скорость хода конвейера, смогла найти выход, а вот ей это не удалось, — Как ты резала тело? Так? — Он провел пальцем от горла до самого низа живота, словно представляя, как вскроет ее ножом. Она вскрикнула от боли. — Как тебе пришло в голову порубить его на части? Что ты чувствовала, когда делала это? — Масако поняла, что он пытается пробудить в ней злость и ненависть. — Ты такая же, как я. Ты зашла слишком далеко.

И снова Сатакэ был прав: пути назад нет. Она сама слышала, как захлопывались за ней двери. Первая — в тот день, когда они разрезали Кэндзи. Но что случилось с Сатакэ? Почему он стал таким? Масако спросила, однако ответа не услышала. Она посмотрела ему в глаза — что в них скрыто: вязкая черная топь или просто пустота?

Она вскрикнула, когда холодные пальцы раздвинули ей ноги, а потом, когда он вошел в нее второй раз, неожиданно ощутила тепло. Ее тело словно запело от радости, приняв в себя источник энергии гораздо более мощный, чем бледные солнечные лучи. То теплое, упругое, твердое, что двигалось внутри ее, помогало ей оттаивать. Связавшее их звено было самым теплым предметом во всей огромной и пустой пещере, но Масако беспокоило то, что ее тело совершенно естественно откликнулось на доставленное ему наслаждение. Чтобы не показать это Сатакэ, она закрыла глаза.

— Смотри на меня, — сказал он, пытаясь поднять ей веки.

Ну уж нет, подумала Масако, скорее я ослепну, чем позволю тебе догадаться. Она ненавидела его всем своим существом, и ее пугало, что глаза могут выдать нечто другое. Сатакэ сказал, что ненавидит ее, потому что она женщина. Тогда почему бы ему просто не прикончить ее прямо сейчас? Он стал бить ее по лицу, чтобы всколыхнуть в ней ненависть, но получилось так, что в ней проснулась жалость к этому мужчине, не способному испытать наслаждение, не вызвав в женщине ненависти и презрения. Его прошлое, выступая из тумана, начало обретать очертания.

— С тобой что-то не в порядке, — сказала она. — В тебе что-то сломалось.

— Конечно, — ответил он. — Так же как и в тебе. Я понял сразу, едва увидел тебя в первый раз.

То, что его привлекло к ней именно это, а не что-то другое, только усилило ее ненависть. Сатакэ прижался к ее губам, и Масако в полной мере почувствовала силу движущего им желания. Потом он достал из ножен нож и положил его на платформу. Она инстинктивно отвернулась и зажмурилась, но Сатакэ снова поднял ей веки и уставился в ее глаза. Она ответила ему таким же взглядом, понимая, что, если представится шанс, оружием нужно будет воспользоваться без промедления, быстро и решительно.

Солнечный свет уже заливал весь корпус, и в глазах Сатакэ тоже вспыхнул свет — первый признак того, что она становится для него не придуманной, а настоящей, что она пробудила какие-то его чувства. Только вот чувствам этим не суждено было ни окрепнуть, ни расцвести. Когда-то ей пришло в голову, что она могла бы, пожалуй, согласиться умереть от его руки; теперь же и он желал для себя такого конца.

Масако вдруг поняла его.

Она почувствовала, как кошмар, в котором он жил долгие годы, словно в ловушке, начал рассеиваться, как его потянуло к настоящему, реальному миру. Их тела соединились и глаза встретились. Видя в этих темных озерах только одно лишь свое отражение, она ощутила, как накатывает и возносит вверх волна острого, ничем не омраченного наслаждения. В этот миг она могла бы с радостью умереть.

Блеск лезвия вернул ее на землю.

Сатакэ избил ее до потери сознания, но через некоторое время Масако вернула к жизни тупая боль в скуле. Он стоял над ней, сжимая кулаки. Она все испортила. Причем в тот самый момент, когда он уже приближался к цели, к некоему невидимому пику.

Масако сказала, что ей надо сходить в туалет. Он разрешил. Она спустила ноги на пол и неуверенно, держась за край платформы, поднялась. Кровь медленно возвращалась к занемевшим конечностям, и вместе с ней возвращалась боль. Сдерживая крик, она подобрала куртку, накинула ее себе на плечи и закрыла глаза. Прикосновение холодной ткани отозвалось новой волной дрожи. Сатакэ молча наблюдал за ней.

Туалет находился в дальнем углу, и Масако направилась к нему на непослушных, неразгибающихся ногах. Что-то острое укололо ее в пятку, но она почти не ощутила боли и не обратила внимания на кровь. Опустившись на грязный, закопченный стояк, она позволила себе на минуту расслабиться под настороженным взглядом Сатакэ. Теплая моча растеклась по пальцам, и тут же как будто сотни мелких иголок впились в руку, от ладони до локтя. Подавив стон, Масако встала, сунула руки в карманы и поплелась назад.

— Поторопись, — сказал Сатакэ.

Она споткнулась обо что-то и упала. Видя, что пленница не спешит вставать, он подбежал, схватил ее за шиворот, как котенка, и рывком поднял на ноги. Она все еще держала руки в карманах, ожидая, пока они согреются. Пальцы начали дрожать.

— Ну же! — нетерпеливо крикнул Сатакэ.

Масако сжала пальцами лежавший в кармане предмет и, когда Сатакэ замахнулся, чтобы ударить ее, вытащила руку и ткнула ему в лицо скальпелем. Секунду Сатакэ смотрел на нее так, как будто не мог понять, что случилось, потом поднес ладонь к щеке. Масако затаила дыхание, с ужасом наблюдая за хлещущей из раны кровью. Скальпель оставил глубокий разрез от уголка удивленно глядящего на нее глаза до основания шеи.

8

Завалившись назад, Сатакэ тяжело осел на пол. Даже падая, он не отнял ладонь от щеки, но сквозь пальцы все равно струилась кровь. Масако испуганно вскрикнула и отступила. Ощущение внезапной и невосполнимой утраты стиснуло грудь, выдавив из нее невнятный, похожий на стон звук.

— Ты все-таки достала меня, — прошептал он, сплевывая быстро наполнявшую рот кровь.

— Ты собирался меня убить. — (Он опустил руку и уставился на окровавленную ладонь). — Я целила в горло, но пальцы занемели.

В голове все перемешалось, а рот как будто работал автономно от мозга. Заметив, что все еще сжимает скальпель, она отшвырнула его в сторону, и он глухо звякнул, ударившись о бетон.

— Ты особенная… — прохрипел Сатакэ. Воздух просачивался в рот через рану, и в горле у него булькало. — Надо было дать тебе убить меня раньше… было бы хорошо… так хорошо…

— Ты действительно хотел убить меня?

Он покачал головой и посмотрел в потолок.

— Не знаю…

Бьющий из высоких окон свет слепил. К окнам от бетонного пола поднимались ярко освещенные столбы пыли, похожие на лучи прожекторов в театре. Ее снова стало трясти, уже не от холода, а от осознания того, что она только что своими собственными руками перерезала жизнь. В окнах было видно бледно-голубое небо; начинался тихий зимний день. Все как обычно, словно ничего и не случилось, словно и не было ужасов прошедшей ночи. Сатакэ не отводил глаз от собиравшейся у ее ног лужицы крови.

— Нет, я не хотел… тебя убивать… только смотреть, как ты умираешь.

— Зачем?

— Думал, что смогу… полюбить тебя… умирающую…

— Только тогда?

Он посмотрел на нее.

— Да… наверное…

— Не умирай, — прошептала Масако.

В его глазах мелькнуло удивление. Кровь уже заливала тело, и он начал постанывать от боли.

— Я убил Кунико… И еще одну женщину… раньше… она была похожа на тебя… Я думал, что умер, когда… убил ее. Потом увидел тебя и подумал… подумал, что не возражаю умереть еще раз…

Масако сбросила куртку, чтобы прижаться, быть ближе к нему. Она знала, что выглядит ужасно после всех побоев, с разбитыми в кровь губами и распухшим лицом.

— Я жива. И не хочу, чтобы ты умирал.

— Похоже, мне все-таки конец. — Ей показалось, что он произнес эти слова почти с облегчением. По его телу пробежала дрожь. Она наклонилась, чтобы получше рассмотреть рану, потом сжала края пальцами. Разрез получился глубокий и широкий. — Бесполезно… должно быть, артерия…

Но Масако не сдавалась, продолжая удерживать кровь, вместе с которой из него выходила жизнь. Ее взгляд скользнул по голым серым стенам. Они встретились в этом огромном гробу, нашли и поняли друг друга, а теперь, похоже, расставались навсегда.

— Дай сигарету, — едва слышно пробормотал он.

Масако встала и пошла искать его брюки. Достав из кармана пачку, она прикурила сигарету и вставила ему между губ. Через несколько секунд сигарета пропиталась кровью, но Сатакэ все же удалось выпустить изо рта тонкую струйку дыма. Масако опустилась на колени и заглянула ему в глаза.

— Давай я отвезу тебя в больницу.

— В больницу… — Он попытался улыбнуться. Скальпель, наверное, перерезал сухожилие, и улыбка тронула лишь одну, не перепачканную кровью сторону лица. — Женщина, которую я убил… говорила то же самое… Это… судьба… я умру так же, как она.

Сигарета выскользнула изо рта и с шипением упала в разлившуюся вокруг него кровь. Силы уходили, и он, устав держаться, закрыл глаза.

— И все-таки…

— Нас обоих ждет тюрьма.

Сатакэ был прав. Она обняла его и обнаружила, что он уже стал холодеть. Теперь его кровь текла и по ней.

— Мне все равно. Я хочу, чтобы ты выжил.

— Почему? — прошептал Сатакэ. — После всего, что я сделал…

— Тюрьма — та же смерть. Я не могу больше жить.

— Я… жил…

Он опять закрыл глаза, и Масако, словно обезумев от отчаяния, снова попыталась закрыть рану, остановить кровотечение. Ничего не получалось. В какой-то момент Сатакэ все же приоткрыл глаза и посмотрел на нее.

— Почему?…

— Потому что теперь я понимаю тебя. Мы с тобой похожи, и я хочу, чтобы мы оба жили.

Она наклонилась, чтобы поцеловать его окровавленные губы.

Его лицо приняло непривычно спокойное, даже умиротворенное выражение. Запинаясь, словно надежда была для него чем-то незнакомым, он прошептал:

— Никогда… не думал, что такое… может случиться… со мной. Но… кто знает?., с пятьюдесятью миллионами мы могли бы… выбраться.

— Говорят, в Бразилии хорошо…

— Возьмешь меня с собой?

— Да. Возвращаться мне уже нельзя.

— …возвращаться… или идти дальше… — И в этом он тоже был прав. Она посмотрела на свои измазанные кровью руки. — Мы… будем… свободны.

— Да, будем. — Ему еще хватило сил поднять руку и дотронуться до ее щеки, но пальцы были уже холодные. — Кровотечение почти прекратилось.

Он кивнул, понимая, что это ложь.

9

Масако шла по длинному коридору вокзала Синдзюку, плохо представляя, куда и зачем и что вообще здесь делает. Она просто двигалась, механически переставляя ноги. В конце концов захватившая ее волна выплеснулась в широкий вестибюль. Выйдя на площадь, она свернула в подземный переход и здесь наткнулась на свое отражение в витрине обувного магазина. Большие солнцезащитные очки скрывали верхнюю часть лица, больше всего пострадавшую от побоев, но женщина в зеркале поплотнее запахнула куртку, как будто пытаясь скрыть затаившуюся боль внутри. Масако сняла очки. Опухоль спала, щеки приобрели почти нормальный вид, но глаза были красными от слез. Она снова надела очки и, оглядевшись, увидела, что стоит перед лифтом. Через минуту кабина уже уносила ее вверх, туда, где размещались магазины. Идти было некуда.

Дверь открылась, и Масако вышла на этаж, занятый ресторанами. Сейчас ей хотелось одного: найти место, где можно было бы хоть немного отдохнуть, укрывшись от любопытных глаз. Она опустилась на скамейку у окна и поставила под ноги черную нейлоновую сумку. В сумке лежали пятьдесят миллионов Сатакэ, отнятых у Яои, и пять ее собственных. Закурив сигарету, она вспомнила, как он, умирая, попросил закурить. К глазам, скрытыми стеклами очков, подступили слезы. Масако бросила сигарету в серую стальную пепельницу, и она зашипела, упав в воду, как зашипела та, его последняя сигарета, в луже крови.

Масако резко поднялась и взяла сумку. За окном открывался вид на весь район Синдзюку. Там, внизу, за Ясукуни-авеню, лежал квартал Кабуки-Тё. Она смотрела на потушенные неоновые вывески, кричащие выцветшие афиши, кажущиеся бледными в тусклом свете послеполуденного солнца рекламные растяжки. Улицы притихли, как спящий, выходящий на охоту только по ночам зверь. Там был город Сатакэ, хаотичный, беспорядочный мир, населенный искателями развлечений. Дверь, которую она открыла, когда шла на работу в ночную смену, привела сюда, в незнакомый ей прежде мир. Мир Сатакэ.

Масако решила заглянуть туда, где когда-то было его казино, но решение это вызвало другие эмоции. Последние два дня она пролежала в номере отеля, чувствуя себя несчастной и опустошенной. Сейчас эти чувства вернулись, а вместе с ними — совсем еще свежие воспоминания. С губ помимо ее воли сорвался стон — ей так хотелось увидеть его хотя бы еще раз. Пойти в Кабуки-чо, вдохнуть воздух, которым дышал он, посмотреть на то, на что смотрел он. Может быть, повезет встретить там другого такого же, как Сатакэ, и увлечься его мечтой? Потерянная надежда снова шевельнулась в ней.

Масако отвернулась и пошла по коридору, резиновые подошвы промокших кроссовок громко заскрипели на полированных плитках. Сделав несколько шагов, она остановилась, напуганная далеко разлетевшимся эхом, и снова повернулась к окну. На мгновение мир за стеклом как будто накрыло мраком заброшенной фабрики.

Нет, она не пойдет туда. Нельзя прожить жизнь чьим-то пленником, как прожил свою жизнь Сатакэ, попавший в тиски прошлого, не имея возможности двигаться ни вперед, ни назад, а потому вынужденно зарываясь в себя самого.

Но теперь, зайдя так далеко, куда идти ей? Масако уставилась на свои коротко подстриженные ногти, на потрескавшиеся от дезинфицирующих средств руки. Двадцать лет в кредитном союзе, рождение сына, попытки создать дом для своей семьи, два года на фабрике… Для чего это все? Какой во всем этом смысл? В конце концов, то была реальная жизнь, и она сама была реальностью, несущей следы прожитых лет. В отличие от Сатакэ она прошла через все, что реальность ставила на ее пути. Его представление о свободе отличалось от ее представления.

Масако нажала кнопку лифта. Сейчас она пойдет и купит билет на самолет. Она хотела собственной свободы, а не свободы в понимании Сатакэ, Яои или Йоси и не сомневалась, что эта свобода где-то есть. Должна быть. Если за тобой закрылась одна дверь, не остается ничего другого, как найти и открыть другую.

Пришедший за ней лифт застонал, словно ветер.

Content

Нацуо Кирино
АУТ

Ночная смена

1

2

3

4

5

6

7

Ванная

1

2

3

4

5

6

7

8

Вороны

1

2

3

4

5

Черные сны

1

2

3

4

5

6

7

8

Новая работа

1

2

3

4

5

6

7

Квартира 412

1

2

3

4

5

6

7

8

Выход

1

2

3

4

5

6

7

8

9