Шарлотте Бронте & Another Lady (Констанс Сейвери)

Эмма

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Все мы ищем в жизни идеальное. Когда-то мной владела сладкая иллюзия, будто в положенное время большинство людей находит предмет своих исканий и происходит это скорее рано, нежели поздно. Хотя мне не довелось найти его в годы моей юности, твердая уверенность в том, что он все же существует, продолжала жить в моей душе в самую лучшую, светлую пору жизни, сохраняя надежду. Но я не нашла его и в зрелости и смирилась с тем, что отныне так всегда и будет. Несколько бесцветных лет я жила спокойно, ничего не ожидая от грядущего. А сейчас, не знаю, чем-то новым вдруг повеяло в моем жилище, и меня это необычайно радует.

Поглядите на мой дом, читатель. Не проследуете ли вы со мной в гостиную? Решайте сами, стоит ли мне придавать значение подобным дуновениям. Впрочем, будьте так любезны, посмотрите прежде на меня. Нам легче будет понять друг друга, если я отрекомендуюсь должным образом. Меня зовут миссис Чалфонт. Я вдова. У меня хороший дом и довольно средств, чтобы при случае оказать помощь или нехитрое гостеприимство. Лет мне не так уж много, но и молодой меня не назовешь. Хотя в волосах еще не серебрится седина, золотистый блеск их потускнел, и почти забыто время, когда румянец оживлял мое лицо — правда, не тронутое пока морщинами. Замуж я вышла очень рано и провела в супружестве пятнадцать лет, которые, при всех отягощавших их невзгодах, не были бесцельным времяпрепровождением. Еще пять лет я прожила одна, без близких, мучась одиночеством, так как детей у меня нет. Но на днях фортуна, колесо которой повернулось в неожиданную сторону, привнесла в мое существование смысл и подарила спутницей.

Я живу в уютной местности — здесь вполне приятная природа и добропорядочное, хоть и небольшое, общество. А не так давно, года три тому назад, в миле от моего дома открылся пансион для девочек. К его начальницам, которые мне хорошо знакомы, я отношусь хотя и сдержанно (съездив ненадолго за границу для завершения образования, они порядком набрались там разных вычуров, кривлянья и жеманства), но с должным уважением, какого, думаю, заслуживают все женщины, бесстрашно глядящие в лицо жизни и добывающие пропитание своим трудом.

В один прекрасный день — наверное, год спустя после того, как сестры Уилкокс основали школу, в которой учениц было еще наперечет, и с явным беспокойством ожидали, станет ли их больше, — ворота распахнулись, и на короткую подъездную аллею вкатила карета (как впоследствии описывала мисс Мейбл Уилкокс, «весьма элегантная и модная»), запряженная парой породистых лошадей. Стремительный въезд во двор, заливистый звон дверного колокольчика, шумное раздевание, церемонии, с которыми приезжие вступили в светлую гостиную, — все это очень взволновало владелиц «Фуксии». Мисс Уилкокс вышла к гостям в новеньких перчатках, с батистбвым платком в руках.

При ее появлении сидевший на диване джентльмен тотчас встал, оказавшись высоким, красивым мужчиной, — по меньшей мере, таким он ей запомнился, хотя стоял спиной к свету. Он назвался мистером Фицгиббоном, поинтересовался, есть ли в школе места, и вскользь упомянул, что хочет поручить заботам мисс Уилкокс новую ученицу — свою дочь. То была добрая весть, ибо в классной комнате пустовало немало парт, к тому же, пансионерок в вышеупомянутом учебном заведении было только три — по правде говоря, очень мало, при всей изысканности этого числа, — и счета, которые предстояло оплатить директрисе и ее сестрам в конце первого полугодия, внушали ей немалую тревогу. Немногое могло доставить ей такое удовольствие, как зрелище, к которому мистер Фицгиббон привлек ее внимание взмахом руки: у окна, прижавшись к подоконнику, стояла детская фигурка.

Будь в заведении мисс Уилкокс большой набор — добейся она в ту пору процветания, которым впоследствии могла похвастать благодаря неусыпному вниманию к показной стороне дела, — она бы прежде всего спросила себя, годится ли ее новейшее приобретение для роли образцовой ученицы. Она бы мигом оценила внешность девочки, ее платье и все прочее, на основании чего точно установила бы, сколько она стоит. Но в ту шаткую, начальную пору своей деятельности мисс Уилкокс едва ли могла себе позволить роскошь прицениваться: новая ученица сулила сорок фунтов в год за обучение и, помимо того, должна была столоваться с учителями, а значит, и платить за это, директриса же весьма нуждалась в сорока фунтах и очень желала их получить; к тому же, отменный экипаж, отменный господин, отменная фамилия — всего этого было более чем достаточно, чтобы сообщить ей приятную уверенность в разумности полученного предложения. Поэтому с уст ее слетело признание, что набор в «Фуксию» не закончился, и мисс Фицгиббон может бьгть сию же минуту зачислена в школу, где будет изучать то, что обещано в проспекте, а также все, что душе угодно, — иными словами, мисс Фицгиббон обещала стать столь высокооплачиваемой и выгодной ученицей, какую могла пожелать себе любая директриса. Все прошло как по маслу — без возражений и с изъявлениями щедрости. При обсуждении условий мистер Фицгиббон не выказал ни несговорчивости дельца, привыкшего при заключении сделок стоять на своем, ни бережливости человека малообеспеченного, живущего трудами своими, так что мисс Уилкокс сочла его «истинным джентльменом» — все склоняло ее к тому, чтобы исполниться благоволения к маленькой воспитаннице; которую он, прежде чем откланяться, официально препоручил ее заботам. И словно для того, чтобы укрепить благоприятное впечатление директрисы, оставленная им визитная карточка гласила: «Конуэй Фицгиббон, эсквайр, Мэй-Парк, Мидлендс». В честь новоприбывшей в тот же день были оглашены три указа: новая ученица будет спать в спальне мисс Уилкокс, сидеть рядом с ней за столом, ходить вместе с ней на прогулки.

А несколько дней спустя всем стало ясно, что в действие введен еще один негласный пункт: мисс Фицгиббон будут холить, лелеять и выставлять напоказ при всяком удобном случае.

Одна из дурно воспитанных учениц, до «Фуксии» учившаяся в течение года у неких старозаветных сестер Стерлинг в Хартвуде, где набралась менее гибких взглядов на справедливость, дерзнула заявить, что она думает о такой системе предпочтений:

— Сестры Стерлинг, — не к месту брякнула она, — никогда не ставили одну девочку выше других только потому, что она богачка или красиво наряжается, они бы не унизились до этого. Они хвалили нас, когда мы хорошо себя вели, не обижали слабых и хорошо учились, им было все равно, сколько у кого шелковых платьев, кружев и перьев.

Нельзя тут не упомянуть, что из сундуков мисс Фицгиббон и впрямь был извлечен изысканнейший гардероб, и столь великолепны были разные его предметы, что мисс Уилкокс вместо того, чтобы отправить их на хранение в школьную спальню, в крашеный сосновый комод, определила их в собственную комнату, в шкаф красного дерева. По воскресеньям она облачала свою маленькую любимицу — всегда собственноручно — в шелковую ротонду, шляпку с перьями, горностаевое боа, французские ботиночки и перчатки. Сопровождая юную наследницу — а от мистера Фицгиббона пришло письмо, в котором говорилось, что дочь — его единственная наследница, и к ней впоследствии перейдут все его поместья, включая и Мэй-Парк в Мидлендсе, — так вот, сопровождая ее в церковь и горделиво помещая подле себя на самом виду, на галерее, мисс Уилкокс прямо сияла от самодовольства. Пожалуй, беспристрастный наблюдатель не смекнул бы, чем она гордится, и лишь пожал бы плечами, не отыскав особых достоинств у этой малолетки, одетой в дорогие шелка, как взрослая дама, — по правде говоря, мисс Фицгиббон не была красавицей, и розовые личики иных ее соучениц выглядели намного миловиднее. Будь она из семьи победнее, мисс Уилкокс тоже не приглянулись бы черты ее лица, скорее вызвав неприязнь, чем симпатию; более того, — хотя мисс Уилкокс даже себе не решалась в том признаться и всячески старалась отогнать дурные мысли — порой ей почему-то делалось не по себе и не хотелось продолжать игру в любимчики. Отчего-то ей претило окружать почетом эту девочку. Порой она испытывала смутную тревогу, задумываясь, почему, задабривая и лаская будущую наследницу, она не чувствует при этом искреннего удовольствия, не радуется тому, что девочка всегда находится при ней и под ее особым попечением. Мисс Уилкокс, разумеется, не отступалась от предпринятого, однако — лишь из принципа, из одного лишь принципа, ибо ей то и дело приходилось говорить себе: «Это самая знатная и богатая из моих учениц, она больше всех укрепляет мою репутацию и больше всех приносит денег, и только справедливо, чтоб я выказывала ей особенное снисхождение». Она и выказывала, но делала это вопреки какому-то неясному чувству, растущему в душе.

Понятное дело, незаслуженные милости, которые словно из рога изобилия посыпались на юную Фицгиббон, не пошли на благо предмету всех этих щедрот. Попав в любимицы, она лишилась места среди сверстниц, которые решительно отвергли ее общество. Им не пришлось подчеркивать свое недружелюбие — почувствовав, что в классе ее сторонятся, она тотчас смирилась со своим положением: малышка была замкнутой. Нет, даже мисс Уилкокс она никогда не казалась общительной. Посылая за девочкой, чтоб предоставить ей возможность щегольнуть изящными нарядами перед собравшимися в зале посетителями, и особенно приглашая к себе в гостиную, чтобы скоротать с ней вечерок, мисс Уилкокс испытывала странное замешательство. Директриса всегда была приветлива, старалась развеселить и вызвать на откровенность юную наследницу, и если все эти ухищрения пропадали втуне — а пропадали они неизменно, — в том не было ее вины. Однако мисс Уилкокс была не из тех, кто легко сдается, и какова бы ни была подопечная, покровительница из принципа не отказывалась от своей методы.

У любимчиков не бывает друзей. Об эту пору в «Фуксию» наведался один джентльмен и, когда взгляд его упал на мисс Фицгиббон, у него вырвались слова: «Что за несчастный вид у этой крошки!» — разряженная мисс Фицгиббон в полном одиночестве вышагивала по дорожке, а рядом весело играли девочки.

— Кто эта бедная малышка? — спросил он вновь. Ему назвали ее имя и положение.

— Бедная крошка! — повторил он, глядя, как она мерит шагами дорожку — туда, потом обратно: спина прямая, руки — в горностаевой муфте, нарядная ротонда искрится на зимнем солнце, большая шляпа из итальянской соломки бросает тень на личико (по счастью, не похожее на лица остальных учениц).

— Бедная малышка! — не унимался джентльмен. Отворив окно гостиной, он продолжал следить за обладательницей муфты, пока не поймал ее взгляд и не поманил к себе пальцем. Когда она приблизилась и обратила к нему взор, он наклонился и спросил:

— Ты не играешь, детка?

— Нет, сэр.

— Что ж так? Ты что же, не такая, как другие? Ответа не последовало.

— Наверное, все говорят, что ты богатая, вот ты ни с кем и не водишься?

Юная мисс не стала слушать. Он потянулся задержать ее, но, увернувшись от его руки, она побежала прочь и быстро скрылась из виду.

— Что вы хотите, она единственная дочка, — стала оправдывать ее мисс Уилкокс, — отец, должно быть, избаловал ее; будем же снисходительны к ее маленьким капризам.

— Хм! Боюсь, одним снисхождением тут не обойтись.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Мистер Эллин, тот самый джентльмен, которого мы упомянули в предыдущей главе, обычно направлял свои стопы куда заблагорассудится, а так как определенных занятий у него не было и он очень любил посудачить о чужих делах, ему угодно было посещать довольно много разных мест. Вряд ли он был богат, ибо вел слишком скромный образ жизни, но деньги у него, должно быть, все-таки водились, ибо, будучи человеком досужим, имел и дом, и слугу. Он часто говорил, что прежде состоял на службе, но если и так, то оставил он ее, надо полагать, недавно, ибо отнюдь не выглядел старым. А уж в гостях, по вечерам, слегка разгорячившись от беседы, порой казался и вовсе молодым, но очень уж был переменчив: и настроение, и выражение лица, и глаза — то голубые и веселые, то серые и мрачные, то вновь зеленые и лучистые, — менялись по-хамелеоньи. Описывая его в общем и целом, можно сказать, что он был светловолос, роста среднего, скорее тощ, но при этом очень крепок. В наших краях он жил не более двух лет, и о прошлом его ничего не было известно, но так как в местный круг его ввел ректор — чье положение в обществе, семья и знакомства были безупречны, — все двери тотчас отворились перед ним, и до сего дня ничто в его поведении не заставляло пожалеть об оказанной ему чести. Иные, правда, говорили, что он «та еще штучка», и полагали, что он со странностями, но прочие, не видя оснований для подобной аттестации, считали его безобидным и спокойным, не всегда, впрочем, достаточно открытым и понятным, как того хотелось бы. В глазах у него прыгали чертики, порою и в словах проскальзывало что-то трудноуловимое, но слыл он все же человеком благомыслящим.

Мистер Эллин нередко заглядывал к барышням Уилкокс, порою оставаясь выпить чаю. Похоже, он охотно угощался чаем с булочками и был не прочь поучаствовать в разговоре, неизбежно сопровождающем чаепитие. Поговаривали, что он меткий стрелок и удачливый рыбак, но, в первую очередь, он показал себя большим любителем посплетничать — уж очень ему нравилось перемывать чужие косточки. Как бы то ни было, он явно предпочитал женское общество и был не слишком требователен к знакомым дамам по части редких совершенств и дарований. Известно, что интересы барышень Уилкокс были мельче, чем поднос их чайного сервиза, однако мистер Эллин преотлично с ними ладил и с явным удовольствием выслушивал все околичности, касавшиеся школы. Он знал по именам всех юных учениц и, повстречав их на прогулке, здоровался с ними за руку; он знал, когда у них экзамен, когда праздник, и всякий раз сопровождал младшего приходского священника мистера Сесила в школу — опрашивать учениц по церковной истории.

То был еженедельный ритуал, который совершался по средам после полудня, после чего мистер Сесил нередко оставался к чаю, и в гостиной его неизменно поджидало несколько приглашенных по этому случаю прихожанок. И уж тут без мистера Эллина не обходилось. Молва прочила в супруги священнику одну из барышень Уилкокс, предназначая вторую его другу, и при подобном взгляде на дело, они составляли небольшое, но приятное общество, находившееся в весьма занимательных отношениях. На вечера эти обычно была звана и мисс Фицгиббон, являвшаяся в вышитом муслиновом платье, перехваченном длинным, струящимся кушаком, с тщательно завитыми локонами; других пансионерок тоже приглашали, но с тем, чтобы они попели, или покрасовались чуточку за фортепьяно, или прочли стишок. Мисс Уилкокс честно старалась блеснуть успехами своих юных учениц, полагая, что тем самым выполняет долг перед собой и перед ними: упрочивает собственную репутацию и приучает девочек держаться на людях.

Занятно было наблюдать, как в этих случаях естественные, настоящие достоинства одерживали верх над вымышленными и ненатуральными. «Милая мисс Фицгиббон», разряженная и заласканная, только и могла, что бочком обходить гостей с убитым видом (который, кажется, был неотъемлем от нее), едва протягивая руку для пожатия и тотчас же ее отдергивая, а после с неуклюжей торопливостью садилась на приготовленное для нее место рядом с мисс Уилкокс и замирала в полной неподвижности, не улыбаясь и не произнося ни слова до конца вечера, — тогда как иные из ее соучениц, такие, как Мери Фрэнкс, Джесси Ньютон и другие, — хорошенькие, живые, непосредственные девочки, бесстрашные, ибо не чувствующие за собой вины, спускались в гостиную с улыбкой на устах и краской удовольствия на лицах, изящно приседали у дверей, доверчиво протягивали ручки тем из гостей, которых знали, и бойко садились за фортепьяно сыграть в четыре руки отлично вызубренную пьеску, и все это с такой наивной, радостной готовностью, что покоряли все сердца.

Одну из них, по имени Диана, отчаянную, смелую, — ту самую, что обучалась прежде у мисс Стерлинг, — остальные девочки боготворили, хотя и слегка побаивались. Умная, прямая, бесстрашная, она была прекрасно развита физически и умственно и в классной никогда не давала спуску великосветскому жеманству мисс Фицгиббон, но однажды ей достало духу ополчиться на нее и в гостиной. Как-то раз, когда священнику случилось тотчас после чая уехать по делам прихода и из чужих остался только мистер Эллин, Диану вызвали в гостиную исполнить длинную и трудную музыкальную пьесу, с которой она мастерски справлялась. Она как раз дошла до середины, когда мистер Эллин, пожалуй, впервые за весь вечер заметив присутствие наследницы, осведомился шепотом, не холодно ли ей, и тут мисс Уилкокс, воспользовавшись случаем, стала нахваливать безучастие, с которым держалась мисс Фицгиббон, — ее «аристократическое, скромное, примерное поведение». То ли по напряженному голосу мисс Уилкокс нельзя было не догадаться, что она очень далека от восхищения превозносимой ею особой и выражает его лишь по долгу службы, то ли порывистая по натуре Диана не смогла сдержать досады — сказать трудно, но только, крутанув вращающуюся табуретку и развернувшись лицом к собравшимся, она бросила мисс Уилкокс:

— Мэм, эту ученицу не за что хвалить. И ничего в ней нет примерного. На уроках она молчит и задирает нос. По-моему, она просто задавака, многие наши девочки ничуть не хуже нее, а то и получше, только не такие богачки. — После чего захлопнула инструмент, сунула ноты под мышку, сделала реверанс и вышла.

Вы не поверите, но мисс Уилкокс не произнесла в ответ ни слова, да и потом не стала выговаривать Диане за эту вспышку гнева. С тех пор, как мисс Фицгиббон появилась в школе, прошло три месяца, и, надо полагать, за это время директриса успела поостыть к своей любимице и несколько поумерить свои первоначальные восторги.

Между тем время шло, и можно было ожидать, что ослепление ее вот-вот рассеется; подчас казалось, что еще немного, и репутация мисс Фицгиббон пошатнется, но всякий раз, как будто для того, чтоб посмеяться над приверженцами разума и справедливости, случалось вдруг какое-нибудь маленькое происшествие, которое искусственно подогревало угасавший интерес директрисы к невзрачной ученице. Так, однажды мисс Уилкокс доставили громадную корзину с оранжерейными дынями, виноградом и ананасами в виде подарка от мисс Фицгиббон. Возможно, самой мнимой дарительнице досталась слишком щедрая доля этих восхитительно сладких плодов, возможно также, что она переела именинного пирога мисс Мейбл Уилкокс, но, как бы то ни было, ее пищеварение вышло из строя — мисс Фицгиббон стала ходить во сне. Однажды ночью она переполошила всю школу, — бледной тенью бродила она по спальням в одной ночной сорочке, издавая стоны и простирая руки.

Тотчас вызвали доктора Перси; но его лечение, видимо, не возымело действия, ибо не прошло и недели после этого приступа лунатизма, как мисс Уилкокс, подымаясь в темноте по лестнице, споткнулась, как она было решила, о кошку и, призвав на помощь служанку со свечой, увидела, что ее ненаглядная мисс Фицгиббон, вся синяя от холода, с закатившимися глазами и помертвелыми губами, с закоченевшими руками и ногами, лежит, свернувшись клубочком, на лестничной площадке. Больную долго приводили в чувство. А у мисс Уилкокс появился лишний повод целыми днями держать ее на диване в гостиной и баловать еще больше, чем раньше.

Однако недалек был час расплаты и для заласканной наследницы, и для лицеприятной наставницы.

Как-то ясным зимним утром, едва мистер Эллин приступил к завтраку, по-холостяцки наслаждаясь мягким креслом и свежей, еще пачкавшей пальцы лондонской газетой, как ему подали записку, помеченную: «В собственные руки» и «Срочно». От последней приписки было мало проку, ибо Уильям Эллин никогда не торопился — это было не в его натуре, его всегда удивляло, что людям хватает глупости пороть горячку, ведь и без того жизнь слишком коротка. Он повертел в руках сложенное треугольником письмецо, надушенное и надписанное женской рукой.

Почерк ему был знаком и принадлежал той самой даме, которую Молва не раз прочила ему в жены. Джентльмен, который пока еще не вступил в означенный союз, достал сафьяновый маникюрный прибор, неторопливо выбрал среди множества миниатюрных инструментов крошечные ножнички, вырезал печать и прочел, что мисс Уилкокс кланяется мистеру Эллину и будет искренне признательна, если он уделит ей несколько минут в удобное ему время, — мисс Уилкокс нуждается в его совете, но воздерживается от объяснений до предстоящей встречи.

Мистер Эллин неторопливо доел завтрак, затем тщательно экипировался для выхода на улицу — стоял погожий декабрьский денек, морозный и бодрящий, но мягкий и безветренный, — достал трость и двинулся в путь. Шагать было приятно — в воздухе не было ни малейшего дуновения, от солнца исходило слабое тепло, чуть припорошенная снегом дорога приятно пружинила под ногами. Он постарался растянуть удовольствие — пошел в обход через поля, то и дело сворачивая с дороги на извилистые тропки. Когда на пути попадалось дерево, словно манившее остановиться и передохнуть, он непременно останавливался и, удобно прислонившись к стволу и скрестив на груди руки, мурлыкал себе под нос какую-то мелодию. Приметь его Молва в подобную минуту, она бы окончательно уверилась, что он мечтает о мисс Уилкокс. Впрочем, вскоре он прибудет в «Фуксию», и мы увидим сами по его повадке, сколь справедливо это заключение. Но вот он у дверей и звонит в колокольчик. Его впускают в дом и провожают в малую гостиную — ту, что предназначается для дружеских визитов. Там его ждет мисс Уилкокс — она восседает за письменным столом. Вот она подымается навстречу гостю, приветствуя его не без жеманства. Этим вычурам она обучилась во Франции, в одной парижской школе, где за полгода усвоила десятка два французских слов и бездну всяческих изящных жестов и ужимок. Тут нужно сказать, что мистер Эллин, возможно, и впрямь восхищается мисс Уилкокс. Она отнюдь не из дурнушек и ни в чем не уступает своим сестрам, а они особы элегантные и ослепительные, всем цветам предпочитают ярко-синий и никогда не забывают прикрепить на платье пунцовый бант — для контраста. У них в чести все больше сочные цвета: травянисто-зеленый, лилово-красный, густо-желтый, — а приглушенные тона им не по вкусу. Вот и мисс Уилкокс, стоящая сейчас перед мистером Эллином, одета в васильковое мериносовое платье с лентой гранатового цвета и выглядит, как сочли бы многие, очень и очень привлекательно. Черты лица у нее правильные, нос, правда, немного островат, а губы тонковаты, но цвет лица свежий, и волосы с рыжинкой. Необычайно собранная и весьма практичная, она не знает тонких чувств и мыслей — это натура предельно ограниченная, пекущаяся о приличиях и весьма самодовольная. Холоден взгляд ее выпуклых глаз с бесцветной радужной оболочкой и острыми, плоскими, «недышащими» зрачками, белесыми бровями и ресницами. Мисс Уилкокс — очень достойная, почтенная особа, но деликатность и застенчивость ей чужды, ибо природа отказала ей в чувствительности. В голосе ее не слышно переливов, в лице нет смены выражений, в манерах нет и тени искренности, и ей неведомы ни краска радости, ни дрожь стыда.

— Чем могу служить, мисс Уилкокс? — с этим вопросом мистер Эллин подходит к столу и садится на стул подле нее.

— Я думаю, советом, — отвечает она, — а может быть, и кое-какими сведениями. Я совершенно сбита с толку и в самом деле опасаюсь, что дело плохо.

— Чье дело плохо, где?

— Конечно, следует добиться возмещения ущерба, — но как за это взяться, получив такое! Присаживайтесь поближе к огню, мистер Эллин, сегодня холодно.

Оба они садятся поближе к камину. Она продолжает:

— Вы помните, что близятся рождественские каникулы? Он подтверждает это кивком.

— Ну так вот, недели две тому назад я, как обычно, разослала письма родителям моих учениц, и, указав день, когда мы закрываемся, просила уведомить меня, не собирается ли кто-нибудь из них оставить своего ребенка в школе на время каникул. Все ответили быстро и как ожидалось, все, кроме одного — Конуэя Фицгиббона, из Мэй-Парка, что в Мидлендсе, — отца Матильды Фицгиббон, вы знаете.

— Как так? Он что, не хочет брать ее домой?

— Какое там «брать домой», дорогой сэр! Сейчас узнаете. Миновало две недели, я что ни день ждала ответа — его так и не последовало. Это меня возмутило — ведь я особо подчеркнула, что прошу ответить побыстрее. Сегодня утром я решилась написать еще раз, как вдруг… Догадываетесь, что пришло по почте?

— Пока — нет.

— Мое собственное письмо! Подумать только! Мое собственное письмо вернулось назад с почтовой припиской — и какова приписка! Впрочем, прочтите сами.

Она протянула мистеру Эллину конверт, он вынул оттуда письмо и еще один листок, на котором было нацарапано несколько строчек, смысл которых сводился к тому, что в Мидлендсе нет усадьбы под названием «Мэй-Парк», и никто слыхом не слыхал о Конуэе Фицгиббоне, эсквайре.

От удивления мистер Эллин широко открыл глаза:

— Вот уж не думал, что дело так плохо, — отозвался он.

— Как? Вы, значит, полагали, что оно плохо? Вы что-то подозревали?

— Не знаю, подозревал я или нет. Подумать только, Мэй-Парка не существует! Огромного поместья с дубами и оленями! Исчезло вмиг с лица земли! А с ним и мистер Фицгиббон! Но вы же видели его, он приезжал к вам в собственной карете?

— Да, приезжал, и в очень элегантной, — подтвердила мисс Уилкокс. — И сам он очень элегантный господин. Вы полагаете, что тут какая-то ошибка?

— Ошибка-то ошибка. Ошибку можно разъяснить, но и тогда не думаю, что мистер Фицгиббон или Мэй-Парк объявятся. Не отправиться ли мне в Мидлендс и не поискать ли обе бесценные пропажи?

— О мистер Эллин! Будьте так добры! Я знала, что могу рассчитывать на вашу доброту. Поехать, расспросить на месте, что может быть лучше?

— Да, пожалуй. Ну, а тем временем, как вы поступите с малышкой — с мнимой наследницей, если она и впрямь такова? Выведете на чистую воду, поставите на место?

— Полагаю, — ответила задумчиво мисс Уилкокс, — полагаю, пока не стоит спешить. Если, в конце концов, окажется, что она из такой семьи, как думалось вначале, не нужно делать ничего такого, о чем потом придется пожалеть. Нет, я не буду менять своего обращения с ней, пока вы не вернетесь.

— Отлично. Как вам угодно, — ответил мистер Элвин с тем бесстрастием, которое, в глазах мисс Уилкокс, и превращало его в столь подходящего советчика. В его холодной лапидарности она услышала ответ, согласовавшийся с ее расчетливым бездушием. Раз не последовало возражений, она считала, что было сказано все, что нужно, и более пространных комментариев, чем те, что он отмерил крайне скупо, ей не требовалось.

Мистер Эллин, как он выразился, «пошел по следу». Похоже, что комиссия пришлась ему по вкусу, ибо, кроме соответствующих предпочтений, у него были и свои особые приемы. Его манило к себе любое тайное дознание, наверное, в его натуре было что-то от сыщика-любителя. Он умел вести расследование, не привлекая ничьего внимания: его спокойные черты не выдавали любопытства, а зоркие глаза — настороженности.

Отсутствовал он около недели и через день по возвращении явился к мисс Уилкокс как ни в чем не бывало, словно они расстались лишь вчера. Представ перед ней с нарочито бесстрастной миной, он первым делом доложил, что вернулся ни с чем.

Но сколько бы таинственности он ни напускал, ему было не удивить мисс Уилкокс — она не видела в нем ничего таинственного. Иные люди побаивались мистера Эллина, не понимая его поступков, ей же и в голову не приходило разгадывать его натуру, задумываться над его характером. Если у нее и сложилось какое-либо впечатление, то состояло оно лишь в том, что человек он праздный, но услужливый, миролюбивый, немногословный и сплошь и рядом полезный. Умен он и глубок или же глуп и ограничен, замкнут или чистосердечен, чудаковат или ничем не примечателен — она не видела практического смысла в том, чтобы задавать себе подобные вопросы и потому не задавалась ими.

— Отчего же ни с чем? — спросила она его.

— Главным образом, оттого, что и узнавать было нечего, — ответил он.

Означает ли это, что он не может ей предоставить никаких сведений, поинтересовалась она.

— Очень немного, помимо того, конечно, что Конуэй Фицгиббон — вымышленное лицо, а Мэй-Парк — карточный домик. В Мидлендсе нет и следа такого человека или поместья, как нет их и в иных графствах Англии. И даже Устная Молва не может ничего сказать ни о нем, ни об этом месте. Да и Хранителю былых деяний сообщить было нечего.

— Кто же тогда приезжал сюда и кто эта девочка?

— Вот этого я как раз и не знаю и потому говорю, что вернулся ни с чем.

— Но кто же мне уплатит?

— Этого я тоже не могу вам сказать.

— Мне причитается за четверть: плата за полный пансион и обучение, а кроме того, за стол — она же столовалась с нами, а не с ученицами, — не унималась мисс Уилкокс. — Какая низость! Мне не по средствам подобные убытки!

— Живи мы в добрые старые времена, которых всем нам очень не хватает, — поддержал ее мистер Эллин, — вы бы просто могли выслать мисс Матильду на виргинские плантации, продать ее за соответствующую сумму и оплатить свои расходы.

— Матильда! Да еще Фицгиббон! Маленькая самозванка! Хотела бы я знать, как ее зовут по-настоящему?

— Бетти Ходж? Полли Смит? Ханна Джонс? — стал перебирать мистер Эллин.

— Нет, все-таки вы должны отдать должное моему чутью! — вскликнула мисс Уилкокс. — Поразительно, но как я ни старалась, буквально из кожи вон лезла, а все равно не смогла ее полюбить. В этих стенах ей разрешалось все, я жертвовала собой во имя принципа, старалась уделить ей максимум внимания, но вы не поверите, до чего она была мне неприятна с первой же минуты.

— Почему же не поверю? Я видел это собственными глазами.

— Что ж… это лишь доказывает, что моя интуиция редко меня подводит. Ну все, ее карта бита, час настал. Я до сих пор ни слова ей не говорила, но теперь…

— Вызовите ее сейчас, при мне, — предложил мистер Эллин. — Знает ли она обо всей этой истории? Участвует ли в сговоре? Сообщница она или орудие в чьих-то руках? Вызовите ее сейчас, пока я не ушел.

Мисс Уилкокс позвонила в колокольчик и послала за Матильдой, которая вскоре предстала перед ней с тщательно завитыми локонами, в платье, украшенном фестонами и оборками и перехваченном широким кушаком, — на все эти роскошества псевдонаследница — увы! — уже лишилась права.

— Стань там! — сурово одернула девочку мисс Уилкокс, увидев, что та направляется к камину. — Стань по ту сторону стола. Я буду спрашивать, а ты отвечай. И помни, мы хотим услышать правду. Мы не потерпим лжи.

С тех пор, как мисс Фицгиббон нашли в беспамятстве на лестнице, лицо ее было бледно, как полотно, под глазами лежали темные круги. При первых же словах, обращенных к ней враждебным тоном, она задрожала и побелела, превратившись в живое воплощение вины:

— Кто ты такая? — допрашивала мисс Уилкокс. — Что ты об этом знаешь?

Невнятный возглас вырвался у девочки — какой-то звук, в котором слышен был и страх, и нервный трепет, какой испытывает человек, когда то страшное, чего он так давно боялся, наконец настигает его.

— Держи себя в руках и, будь любезна, отвечай, — не отступалась мисс Уилкокс, которую нельзя было упрекнуть в недостатке сострадания — оно вообще не было ей свойственно. — Как твое имя? Мы знаем, что у тебя нет права называться Матильдой Фицгиббон.

Девочка молчала.

— Я требую ответа. И рано или поздно, ты сознаешься. Лучше сделай это сразу.

Допрос явно сильнейшим образом подействовал на виновную. Застыв, словно в параличе, она силилась заговорить, но, видимо, язык отказывался ей повиноваться. Мисс Уилкокс не пришла в неистовство, но ощетинилась и стала очень жесткой и настойчивой. Она заговорила громче. Ее срывающийся голос, в котором появился какойто сухой треск, казалось, резал слух и бил по нервам девочки. Были задеты интересы мисс Уилкокс, пострадал ее кошелек, мисс Уилкокс отстаивала свои права и никого и ничего перед собой не видела, кроме своей цели. Мистер Эллин считал себя, по-видимому, всего лишь наблюдателем — не двигаясь, не говоря ни слова, стоял он на каминном коврике.

Наконец обвиняемая заговорила. Тихий шепот слетел с ее уст: «О, моя голова!» Со стоном и плачем, она сжала голову руками, пошатнулась, но успела схватиться за дверь и удержалась на ногах. Иные гонители встревожились бы за преступницу и даже отказались бы, наверное, от допроса, но не такова была мисс Уилкокс. И вовсе не из-за жестокости и кровожадности, а из-за грубости, вызванной бесчувствием. Задыхаясь от гнева, она продолжала допрос.

Мистер Эллин сошел с коврика и стал неторопливо похаживать по комнате, словно устал стоять на месте и захотел немного поразмяться. Когда он повернул назад и подошел к дверям, за которые держалась допрашиваемая, до его слуха донесся легкий вздох, принявший очертания его имени:

— О, мистер Эллин!

Выговорив это, девочка лишилась чувств. Каким-то сдавленным, чужим голосом мистер Эллин попросил мисс Уилкокс ничего более не говорить. Он поднял с пола упавшую, которая была еще слаба, но уже пришла в сознание. Она немного постояла, прислонившись к мистеру Эллину, и вскоре задышала ровно и подняла на него глаза.

— Ну что ты, детка, ничего не бойся, — ободрил он ее. Она прижалась к нему лбом и быстро успокоилась. Он ничего для этого не делал — просто она поняла, что он не даст ее в обиду. Стих даже бивший ее озноб. Совершенно спокойно, но весьма решительно мистер Эллин попросил, чтобы девочку уложили в постель. Он сам отнес ее наверх и подождал, пока ее укладывали. Затем вернулся к мисс Уилкокс и сказал:

— Ничего больше не говорите ей. Будьте осторожны, иначе вы причините большой вред. Такой большой, какого и понять не можете, какого и не желаете причинить. Это существо совсем иной породы, чем вы, — вам невозможно было полюбить ее. Оставьте все как есть. Поговорим об этом завтра. Предоставьте мне самому расспросить ее.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Мисс Уилкокс скрепя сердце подчинилась просьбе мистера Эллина. Оставив ее мрачно размышлять в одиночестве о двоедушии рода человеческого, сам он поспешил ко мне в «Серебряный лог» — просить об одном богоугодном деле. Просьба эта, весьма неожиданного и безотлагательного свойства, потребовала моего столь же поспешного согласия.

Предстоящее сильно меня беспокоило, но, по счастью, в тот день мне уже некогда было предаваться раздумьям, ибо все мое время, до самого вечера, было отдано неким приготовлениям. Покончив с ними, я погрузилась в тревожное ожидание грядущего.

Наутро, тотчас после завтрака, мистер Эллин вновь прогулялся по морозному декабрьскому воздуху в «Фуксию», где, коротко переговорив с мисс Уилкокс, расположился в гостиной, ожидая, пока к нему выведут девочку.

Она вышла в самом простеньком своем платьице, с красными от слез глазами, нервно теребя пальцами оборку. Оградив ее от дальнейших расспросов мисс Уилкокс, он не мог уберечь маленькую злоумышленницу от молчания этой дамы, которое, со всей очевидностью, было ничуть не лучше предшествовавшего расследования. Он тотчас догадался, что следует спросить:

— Может быть, тебе надо что-нибудь сказать мне, детка? Она отрицательно мотнула головой.

— Тогда у меня есть небольшой план, — продолжал мистер Эллин. — Ты ведь знаешь, что другие девочки уезжают на каникулы домой, и, наверное, мисс Уилкокс тоже бы хотелось отдохнуть и пожить без учениц. Одна моя хорошая знакомая хочет на время каникул взять тебя к себе, в свой славный дом, где никто не будет спрашивать тебя о том, о чем ты не хочешь говорить. Ты знаешь эту даму в лицо — она сидит рядом с тобой в церкви.

Видимо, сильно растерявшись, девочка спросила робко:

— Это та самая дама, которая никогда не видела своих пасынков?

Мистеру Эллину припомнились пересуды на одном из чаепитий в гостиной у мисс Уилкокс, где, с неизбежностью, присутствовала и ее любимица, молчаливая свидетельница разговора, на его взгляд, неуместного и клеветнического, который он всячески старался оборвать.

— Не бойся, — успокоил он ее. — Миссис Чалфонт — сама доброта, и нимало не повинна в непростительном поведении своих пасынков. Пойдешь со мной?

Она почти беззвучно прошептала: — Да.

Поднявшись, он взял ее за руку — подергивавшиеся пальчики тотчас успокоились в его ладони. Вместе вышли они из дому и вместе пришли ко мне в «Серебряный лог».

— Что я вижу? — вскричала я вместо приветствия. — Вот так-так, мистер Эллин! Вы увели бедную девочку, не дав ей времени надеть капор и накидку!

— Клянусь честью, так оно и есть! — испугался мистер Эллин. — Поскорей усадите ее поближе к огню, миссис Чалфонт. Что за несносная рассеянность! Простишь ли ты меня, Матильда?

Она подняла на него глаза, и тень улыбки задрожала на ее распухшем от слез лице. Не сказав в ответ ни слова, она, тем не менее, послушно села в кресло, по обе стороны которого расположились мы с мистером Эллином. Нам тотчас подали горячий суп, который был приготовлен к ее приходу, и мы все его отведали. Я с радостью заметила, что ее лицо приняло более спокойное выражение: она с интересом следила за проделками моей кошки — особы весьма избалованной и пытавшейся, в знак протеста, выжить мистера Эллина с ее любимого места. Когда сверкающий взгляд и изогнутый хвост не привели к желанной цели, миссис Киска прыгнула на сиденье, прямо за спину захватчика, и изо всех своих кошачьих сил впилась в него когтями в надежде столкнуть с места.

— Ну, понятно, ты хочешь сказать, что я засиделся в гостях, — сказал он, подымаясь.

Девочка тоже вскочила на ноги. Она молчала, но дрожала всем телом и протянула к нему руку, словно пытаясь удержать. В ее глазах — хотя из уст не вырывалось ни звука — сквозил страх: ведь ей предстояло остаться со мной наедине.

Он нежно похлопал ее по ручке:

— Ты тут в полной безопасности, детка. Миссис Чалфонт любезно разрешила мне заглянуть к вам днем на чашку чаю. А пока я поеду на рынок в Барлтон и сделаю срочные покупки, там отличные лавки. У тебя есть ко мне поручения?

Не уверенная в том, что правильно его поняла, она продолжала безмолвствовать.

— Хочешь, я куплю тебе засахаренных слив, или жареного миндаля, или мятных лепешек?

Ответом ему было горестное покачивание головой из стороны в сторону.

— Ага! Значит, тебе больше по вкусу черные анисовые пушечные ядра, которые продаются в маленькой кондитерской у мадам Петтигрю?

На этот раз его сначала одарили гримаской отвращения, а потом и открытой детской улыбкой:

— Только не анисовые шарики, пожалуйста.

Он удалился, а я вновь усадила свою гостью поближе к камину, судорожно перебирая в уме возможные темы для разговора. Она, со своей стороны, казалось, рада была помолчать. На ее сшитом из дорогой материи платье красовалось безобразное чернильное пятно, словно на подол, по неловкости, уронили чернильницу. Отложив в сторону пяльцы, я стала разглядывать пятно. Какое-то время тишину нарушало лишь потрескивание яблоневых поленьев в камине и мурлыканье кошки, певшей торжествующую песнь над поверженным, как она полагала, противником.

Приближалось время дневной трапезы. Я поднялась с места и как можно приветливее позвала Матильду:

— Пойдем — тебе, наверное, интересно посмотреть твою комнату.

Она послушно двинулась за мной, как заводная кукла.

Маленькую гостевую комнату с двумя дверьми, одна из которых выходила в мою спальню, приготовили еще накануне. Безучастный взгляд девочки потеплел, когда она увидела розовые занавески, белоснежную постельку, картинки на стенах и безделушки. На подвесной полке стояло несколько книжек, которые я любила с детства. Наугад я сняла с полки одну из них:

— А ты читала «Головоломку для любознательной девочки», Матильда?

— Нет, мэм, — проговорила она хрипло и негромко, но уже не шепотом.

— Хочешь, я почитаю тебе ее попозже? Гулять сегодня все равно нельзя из-за погоды, даже если бы этот рассеянный мистер Эллин и не привел тебя без плаща.

Я с радостью услышала протестующий шепот:

— Никакой он не рассеянный. Он быстрый и… очень добрый!

Так мог бы сказать узник, вызволенный из тюрьмы. Я лишь улыбнулась в ответ, чтобы показать, что соглашаюсь с поправкой. Мы уже были в дверях, как вдруг мой взгляд упал на незнакомый мне предмет, хотя я собственными руками все расставляла в комнате к приезду гостьи: маленький дорожный сундучок.

— Это вещи мисс Фицгиббон, — объяснила приблизившаяся к нам Элиза. — Мисс Уилкокс прислала его с час назад, и я велела Ларри поставить его сюда.

Я с трудом подавила едва не вырвавшийся у меня возглас удивления: уж очень убогий вид был у этого короба, плохо согласовавшегося с утонченными нарядами и уборами мисс Фицгиббон. Обернувшись к девочке, я предложила:

— Давай распакуем его вместе, детка. Повесим твои платья на место, и ты сразу почувствуешь себя дома. Ответом мне был сдавленный крик:

— Это не мой сундучок! Я открыла крышку.

— И платья там не мои! — Личико ее стало землистым, стиснутые руки побелели.

Элиза отвела меня в сторону:

— Мне сказала Джемайма, ну та, что служанкой в школе: одна из молодых мисс так быстро выросла, что ее маменька, приехавши нынче утром забирать ее домой, оставила ненужную одежонку, чтобы мисс Уилкокс раздала ее бедным детям.

Мы с Элизой поглядели друг на друга, и я поняла, что история падения мисс Фицгиббон известна ей во всех подробностях. Итак, то был ультиматум мисс Уилкокс, предъявленный нам с мистером Эллином: пока ей не уплатят, она конфискует гардероб наследницы в порядке возмещения законной платы.

— Это платья мисс Дианы Грин, — шепнула мне Элиза.

Вид моей юной гостьи, тоскливо перебирающей содержимое сундучка в тщетной надежде найти хоть что-нибудь свое среди ветоши, принадлежавшей ее соученице, привел меня в еще большую растерянность. Бесплодные поиски обнаружили лишь малую толику вещей первой необходимости, куда, среди прочего, входила ночная рубашка с длинной прорехой, видимо, образовавшейся от резкого движения во время шалостей. Как и прочие вещи, она была велика Матильде, но мала Диане.

Я взяла девочку за руку и увела из комнаты.

— Мы посоветуемся с мистером Эллином. Произошла какая-то ошибка. Мистер Эллин все уладит, вот увидишь, — заверила ее я.

Признаюсь, что кривила душой, ибо плохо представляла себе, каким образом мистер Эллин может поправить дело. Но Матильда верила в него больше моего: нахмуренное личико разгладилось, тень горя сбежала с него.

Я свела ее вниз и вновь усадила у огня — скоротать несколько минут до обеда, который в моем доме подавали рано.

Держа на коленях книгу с гравюрами, она пристально смотрела в огонь, отрываясь лишь для того, чтобы перевернуть очередную страницу, на которой даже не останавливалась взглядом. И все же обед прошел в более непринужденной обстановке, чем можно было ожидать от двух собеседниц, имевших крайне ограниченный выбор тем. Она уже запомнила имена моих горничных — Джейн и Элизы, и моего садовника — Ларри; мне удалось завести разговор и о третьей служанке — старушке Энни, которая после многолетней верной службе нашей семье удалилась на покой и жила у меня, имея в своем распоряжении маленькую гостиную и спальню. Как и моя мать, Энни родилась в далеком Корнуолле и была одной из немногих живых носительниц корнуоллского языка. Слыхала ли Матильда, что в давние времена в Корнуолле был свой собственный язык, который нынче исчез, вытесненный английским?

Нет, Матильда никогда не слыхала ни о затонувшей сказочной земле Лионесс,[1] ни о забытом языке Корнуолла. Я назвала несколько слов, которым выучилась в детстве от Энни, а там уж от «quilquin» — лягушки мы, естественно, перешли к моему саду, в котором сейчас нечем было полюбоваться, кроме омелы, гаултерии,[2] пятнистого лавра и алых ягод остролиста.

— Но пройдет немного времени, и мы будем радоваться золотым аконитам, «светлым девам февраля», гиацинтам, крокусам, фиалкам и примулам, — пообещала я.

Она устремила на меня озадаченный взгляд:

— Светлым девам февраля?

— Так называют подснежники, — пояснила я и прибавила, поддавшись безотчетному порыву:

— А ты тоже светлая дева февраля? Я имею в виду, детка, не приходится ли твой день рождения на февраль? Тебе, наверное, скоро, десять?

Она заколебалась, словно не зная, вправе ли ответить на мой вопрос, и наконец вымолвила:

— Одиннадцатого февраля мне исполнится десять. Но я же не светлая: волосы у меня каштановые, глаза карие.

— Это не в счет. Даже если бы у тебя волосы были черные как вороново крыло, раз ты родилась в феврале, ты все равно его «светлая дева».

По ее лицу скользнуло слабое подобие улыбки, и я порадовалась про себя, что вовремя сдержалась и не сказала того, что просилось на язык: «А я видела тебя, когда ты и впрямь была беленькая, как подснежник». Было бы жестоко напоминать ей, что всего лишь в минувшее воскресенье она блистала в церкви разодетая в белые меха, тогда как сейчас у нее только и было, что перепачканное чернилами платьице, да обноски Дианы, которая даже не была ее подругой.

Пока мы доедали обед, мои мысли неотвязно вертелись вокруг ее злополучного гардероба, превратившегося в неразрешимую задачу. Само собой разумеется, невозможно было, не вступая в недопустимые препирательства, получить у мисс Уилкокс одежду девочки, но точно так же невозможно было требовать, чтобы она, бедняжка, превратилась в Диану Грин. Да и как знать, не могло ли такое переоблачение ввергнуть ее вновь в тот странный ступор, который дважды находил на нее в школе? С другой стороны, не одевать же мне с ног до головы девочку, которую могут у меня забрать в любую минуту, лишь только объявится ее исчезнувший куда-то отец или какой-нибудь другой родственник, имеющий на нее права? В конце концов, решила я, спрошу-ка я совета у Элизы и Джейн — на их природный ум, я знала, можно положиться.

Я сдержала данное слово и стала ей читать вслух «Головоломку для любознательной девочки». Поначалу Матильда слушала с интересом, но потом, склонив голову на ручку кресла, стоявшего у самого камина, заснула, а я выскользнула в кухню, где Элиза и Джейн с горячим сочувствием выслушали рассказ о моих затруднениях. Обе они хотели, и не просто хотели, а горели желанием помочь мне подкоротить и привести в порядок девочкины вещи. Элиза обещала каким-то ей одной известным волшебным способом перешить залитое чернилами платье так, что комар носа не подточит. А у Джейн была в деревне тетушка, которая творила истинные чудеса с красителями, добытыми, с помощью какого-то тайного рецепта, из ежевики, лука и кипрея. Держа в руках измятое и грязное белое муслиновое платье, она пообещала, что из него получится нежно-розовое чудо, когда тетушка покрасит его корнями растущего у нее подмаренника.

С легким сердцем ушла я от добрых девушек, принявшихся за узел со старьем. Свою подопечную я застала все еще крепко спящей.

Мой приход не пробудил ее от сна, который, несомненно, был сном усталости. Долго сидела я в вечереющем декабрьском свете, вглядываясь в лицо девочки, столь необычным образом попавшей под мою опеку. Ее фигурка, освобожденная от вечно топорщившегося, пышного наряда, была исполнена небрежной грации.

Гардины задернули, на столике перед спящей мисс Фицгиббон сервировали чай; вдруг она открыла глаза и вздрогнула от испуга и смятения, не понимая, где находится. Я поспешила успокоить ее, и она откинулась умиротворенно, радуясь теплу ярко горевшего огня, свету лампы, отражавшейся в столовом серебре и фарфоре, аромату кексов, подогревавшихся на камине, посвистыванию чайника и мурлыканию кошки.

Тут очень кстати появился мистер Эллин, с пакетом засахаренных слив в руках и двумя свертками под мышкой. Сложив свой груз на стул, он принял от меня чашку чая. Мисс Фицгиббон подкреплялась и пила чай, не сводя с него сияющих глаз.

Когда поднос унесли, он указал на два пакета, из-за которых, по его словам, и ездил на ярмарку в Барлтон в такой холодный, морозный день. Вручив засахаренные сливы и пакет поменьше мисс Фицгиббон, он сказал, что привез ей из города маленькую подружку.

Она тотчас догадалась, что это за «подружка», и дрожащими от нетерпения руками стала разворачивать бумагу. Оттуда, о чудо! показался изысканейший образчик кукольного искусства — чудесная восковая красавица в длинной, воздушной белой сорочке.

— Ах! — вскричала юная барышня, задохнувшись от восторга. — О мистер Эллин! Спасибо, тысячу раз спасибо!

— А здесь, — и мистер Эллин похлопал по большому свертку, — материя, чтобы сшить малютке-леди платьице и плащ. Я попросил, чтобы в магазине подобрали то, что ей пойдет.

Я развернула сверток, в котором, как я понимала, было довольно материи, чтобы одеть не только куклу, но и кое-кого побольше, и достала голубой бархат на платье и такого же цвета сукно для накидки. Девочка смотрела на все это, не отрываясь, черты ее разгладились второй раз за день, и нашим глазам явилась широчайшая улыбка. Все так же прижимая к груди свою восковую подружку, она повернулась ко мне:

— Миссис Чалфонт, — воскликнула она, — посмотрите, что наделал мистер Эллин! Он не знает, сколько нужно кукле на платье и плащ — он купил столько, что и мне хватит!

— Я всего лишь бедный старый холостяк, — оправдывался, хитро на меня поглядывая, мистер Эллин. — Но это счастливая ошибка, потому что теперь мама и дочка будут одеты одинаково, и это прелестно.

Похоже, что мисс Фицгиббон тоже так считала. Она нежно баюкала куклу и светилась улыбкой.

— А как ты назовешь ее? — спросил мистер Эллин. — Луиза, Джорджина, Арабелла или как?

У меня блеснула мысль — как оказалось, верная, — что мистер Эллин купил куклу с двойным умыслом. Кроме всего прочего, то была осторожная попытка выведать, зовут ли девочку на самом деле Матильда Фицгиббон или нет, как считала мисс Уилкокс. Мистер Эллин полагал, что Матильде не избежать легкого замешательста, если в длинном списке имен, который он собирался на нее обрушить, мелькнет и ее собственное имя.

Но его хитрый план был расстроен вмиг — нимало не колеблясь, мисс Фицгиббон тотчас же откликнулась:

— Либо Эллен, либо Элинор.

— Вот оно что! — воскликнул обескураженный мистер Эллин, лукаво поглядывая в мою сторону. — Так ты хочешь, чтоб бедняжку звали так же гадко, как и меня?

— И совсем не гадко, — запротестовала мисс Фицгиббон, — а очень красиво.

— Вот у миссис Чалфонт и впрямь красивое имя, — возразил расхрабрившийся мистер Эллин.

— А как ее зовут?

— Арминель.

Я предпочла не интересоваться, откуда ему известно мое имя. Мисс Фицгиббон немного подумала и разрешила дело:

— Тогда у нее будет двойное имя: Арминель-Эллен или Арминель-Элинор. Какое, по-вашему, лучше?

Он решил в пользу Элинор — что, как я с благодарностью отметила про себя, все же больше отличалось от его собственного прозвания — и тут же предпринял попытку иным способом выведать желаемое:

— Кстати, — сказал он как бы невзначай, — помнится, в мое время разрешали брать с собой в школу сундучок с игрушками. Свой я набивал всякой всячиной, которая, как я думал, может мне пригодиться, от печенья до рогатки. Но может статься, в наши дни юные барышни не берут в школу свои сундучки?

Она воскликнула, задыхаясь от переполнявшей ее обиды:

— У Дианы, у Мери, у Джесси — у всех были сундучки.

— А у тебя?

Она смешалась, уклоняясь от ответа, явно опечаленная.

— Навряд ли мисс Уилкокс, — продолжал мистер Эллин, не отрывая от нее взгляда, — оставит у себя твой сундучок. Что ей с ним делать? Какой старьевщик купит игрушки маленькой девочки?

(Мисс Уилкокс уже сообщила ему, что отослала в «Серебряный лог» старые вещи Дианы Грин, а дорогие туалеты и украшения богатой наследницы оставила у себя, чтобы продать, как только можно будет по закону.)

— Н-не знаю, — пролепетала Матильда, заикаясь.

— Может быть, — предположил он, — она отошлет сундучок мне, а я верну тебе.

Глаза Матильды наполнились слезами:

— Его нет у мисс Уилкокс и никогда не было. Он велел мне оставить его в…

Тут она зарыдала, вспомнив давнее горе.

— Дома?

— Нет, в… — вновь последовали пауза и замешательство. Затем, смахнув слезы, она сказала, явно нарушая наложенный на нее запрет:

— …в гостинице, где мы останавливались по дороге в школу. Он сказал, потому что карета переполнена. Но он же не тяжелый — такой малюсенький сундучок.

Невозможно было судить, была ли то истинная причина, или же сундучок оставили потому, что он мог служить разгадкой к личности девочки. Мистер Эллин продолжал выспрашивать:

— А как называлась гостиница, ты не помнишь?

Она, несомненно, помнила. Мы видели, как мучительно ей хотелось признаться нам, но страх вкупе с осторожностью удерживали ее от дальнейших слов. Да и что толку было мучить ребенка, ведь хозяин гостиницы, несомненно, продал или вышвырнул на свалку вещи, оставленные случайным постояльцем?

Она, должно быть, понимала, какая судьба постигла ее сокровища, ибо отвернулась и устремила отрешенный взор на пунцово-золотые огненные замки и горы в камине, всей своей позой выражая покорность судьбе. Мы с мистером Эллином поговорили несколько минут о том о сем, и он откланялся.

Короткий зимний вечер подходил к концу. Матильда послушно поднялась в ответ на мое предложение лечь пораньше и вскоре улеглась в маленькую беленькую кроватку, где я оставила ее не без тайного опасения, что ночью малышка сбежит. Но куда было деваться бездомной, едва оперившейся пичужке вроде нее?

Этого можно было не опасаться. Когда я позже заглянула к ней в спальню, на щеках у нее еще не высохли слезы, но она мирно дышала во сне. Элинор-Арминель, укутанная в мою вязаную косынку, чтобы не зябнуть в легкой сорочке, была водружена на стул, придвинутый вплотную к кровати.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Элиза с нетерпением ожидала минуты, когда ей, наконец, отдадут в переделку платье мисс Фицгиббон. Благодаря ее тайному искусству Матильда на следующее утро вышла к завтраку одетая как с иголочки. Я тогда подумала и думаю так и поныне, что то был жизненно важный шаг, вернувший девочке чувство самоуважения, — правда, не приблизивший нас к разгадке того, кто она такая.

После завтрака она, по моей просьбе, помогла мне разложить рождественские подарки для бедных и стариков, живших по соседству, и я ушла их раздавать, а она радостно взялась за шитье раскроенной мною нижней юбки для Элинор. Вернувшись два часа спустя, я услышала чей-то грозный голос у себя в гостиной. Огорченная Джейн доложила мне, что мисс Уилкокс «ворвалась в дом» — как она выразилась, требуя, чтобы ей дали возможность поговорить с мисс Фицгиббон.

В гостиной мисс Уилкокс коршуном налетала на перепуганную девочку. В руке директриса держала роскошный золотой браслет-змейку — вещь дорогую, но почему-то неприятную, — с рубиновыми бусинами вместо глаз.

— Теперь, — гремела она, — тебе не отвертеться, тебе больше не помогут вранье и угрюмое молчание. На этом браслете выгравировано твое имя, и ты нарочно засунула его в потайной ящик своей шкатулки для драгоценностей. Ты Эмма, Эмма, Эмма! Не отпирайся! Но как дальше? Как твоя фамилия? Где ты живешь? Говори! Иначе я позову констебля!

Девочка закричала в панике:

— Мистер Эллин, мистер Эллин, где вы?

— Не выйдет! — грубо парировала допрашивавшая. — Его тут нет, и он тебя не защитит! Он далеко и не услышит твоего нытья. Отвечай сейчас же…

— Что это значит? — возмутилась я. — Мисс Уилкокс, прошу вас держаться в рамках. Я не позволю вам так вести себя в моем доме.

Она развернулась ко мне всем корпусом.

— Взгляните! — закричала она, протягивая мне браслет-змейку. — Она его хитро припрятала, но я все равно нашла, там выгравировано ее имя — Эмма. Я настаиваю, чтобы мне сказали правду, будь то в вашем доме или за его стенами. Ну же, Эмма, открывай рот и говори!

— Я не Эмма! — запротестовала девочка, задыхаясь. — Не Эмма, не Эмма, не Эмма! — Она ломала руки, всхлипывала и заходилась плачем. Как всегда неумолимая, мисс Уилкокс высилась над ней, подобно башне. Еле сдерживаясь, чтобы не схватить непрошеную гостью за плечи и не вытолкать вон из комнаты, я только притянула Матильду к себе и прижала покрепче, тщетно пытаясь прервать пронзительный поток звуков, рвущихся из уст ее бывшей наставницы.

Как и я, девочка была не в состоянии остановить его, и, не видя иного способа избавиться от своей мучительницы, крикнула, отчасти поддавшись:

— Я не Эмма! Я Мартина…

И замолчала — в ужасе и отчаянии. Больше она не произнесла ни звука; думаю, никакой силой на свете нельзя было вырвать у нее ее фамилию. Я чувствовала, как дрожит и сотрясается все ее тельце, и с решимостью, на которую прежде не считала себя способной, попросила мисс Уилкокс немедленно покинуть мой дом. Директриса промаршировала к двери, сжимая браслет и побелев от гнева, — ведь ей воспрепятствовали в минуту, когда победа, как она полагала, почти была у нее в руках.

Я опустилась на диван, обняла малышку и постаралась успокоить, как умела. Когда ее возбуждение немного улеглось, я тихонько вышла из комнаты, чтобы написать записку мистеру Эллину и сообщить о случившемся. Он появился, едва только вернулся домой.

— Ну, — сказал он весело, — значит, тут разыгралась страшная буря в стакане воды, а? Так тебя зовут Мартина? Не бойся, ни миссис Чалфонт, ни я не намереваемся спрашивать твою фамилию. Лучше я скажу про другое: нам с миссис Чалфонт имя Мартина нравится не в пример больше, чем Матильда. И я позволю себе предположить, что дома тебя обычно называли Тиной. А впрочем, если и нет, неважно, ибо я собираюсь впредь называть тебя так. Тут он обернулся ко мне:

— Миссис Чалфонт, не сомневаюсь, вы не из тех несносных людей, что не одобряют уменьшительные и ласкательные имена и обращения. У меня была тетушка, которая никогда не называла меня «Вилли», когда я был маленьким, а только «Уильям», и у нее это получалось: «У-иль-и-ум» — и ужасно мне не нравилось. Ну что, детка, ты не против, если я буду называть тебя Тиной?

Она подняла на него взор. Ее заплаканные глазки сияли:

— Мне нравится имя Тина.

— И ты не будешь плакать из-за твоего браслета-змейки?

Высоко подняв голову, девчушка ответила с достоинством:

— Я не из-за него плакала. Терпеть не могу эту гадость. И убрала я его потому, что видеть не могла, — я вовсе не собиралась его прятать от мисс Уилкокс.

— Вот это приятно слышать. Постарайся поскорей забыть случившееся. Если мысли об этом все же будут докучать тебе, попробуй вспомнить, что мисс Уилкокс сейчас отчаянно нуждается в деньгах. Ей нужно платить жалование, оплачивать услуги разных людей, а кроме того, еще всякие сборы и налоги. Я думаю, ты в жизни еще не раз увидишь, какими сердитыми становятся взрослые из-за денег.

Тина вынула из кармана платья небольшой кошелечек:

— Тут у меня шесть шиллингов. Раньше было больше, но все сестры Уилкокс по очереди праздновали свои дни рождения, и нужно было делать им подарки от учениц. Диана сказала, что я самая богатая и должна дать больше всех. Шесть шиллингов ей пригодятся, чтобы уплатить по счетам?

— Несомненно, — ответил мистер Эллин с полной серьезностью, — но твоему отцу не понравилось бы, если бы ты лишилась карманных денег, детка. Пока он не даст знать о себе, я сам уплачу мисс Уилкокс, сколько требуется. Спрячь кошелечек и забудь ее жестокие слова. Радуйся и не забывай, что завтра Рождество, когда все радуются или, вернее, всем следует радоваться. А знаешь, почему?

Она была хорошо вышколена — наверное, мистером Сесилом или человеком, который привез ее и больше не объявлялся:

— Мы радуемся потому, что в этот день родился Спаситель, Господь наш Иисус Христос.

— Прекрасно, — ответил мистер Эллин. — Так что оставь грустные мысли и готовься к празднику. Веселого Рождества вам обеим!

И он удалился, возвратив радость туда, где царило уныние. Подъему духа моей гостьи весьма способствовало неожиданное появление тачки с увесистой плетеной корзиной — ее привез к моей двери мальчик-рассыльный, который так объяснил причину своего прихода:

— Мое почтение, мэм, миссис Смайли передает вам поклон и очень сожалеет, что ей пришлось послать благотворительную корзину двумя неделями раньше положенного, но это потому, что она вдруг была вынуждена уехать — заболел ее родственник, и она уехала ухаживать за ним.

Задыхаясь, он волоком втащил в гостиную настоящую громадину — в такую высоченную и объемистую корзину без труда поместился бы любой из сорока разбойников Али-бабы. Я прочла в Тининых глазах безмолвный вопрос, и объяснила, что благотворительную корзину используют для сбора средств, идущих на обращение язычников в далеких краях. Приходские дамы жертвуют свои вещи, вполне приличные, и потом в течение месяца продают из этой корзины все, что можно, своим друзьям и знакомым, а потом отправляют ее другой даме, чье имя значится следующим в списке.

Я достала из шкафа заранее приготовленные пожертвования и разложила их на круглом столе, тихонько радуясь про себя, что догадалась подумать об этом заблаговременно.

— Иди сюда, Тина, — позвала я, — помоги мне, пожалуйста, освободить стол. Уберем с него книжки и безделушки и разложим вещи. Если оставить их в корзине, не видно будет, что мы продаем. Пока корзину везли от дома миссис Смайли, соседки ее уже наверняка приметили и, значит, вскоре сюда пожалуют, чтобы в последнюю минуту купить недостающие рождественские подарки. Ты мне поможешь?

Ничто не могло сейчас больше обрадовать девочку, чем разрешение нырять с головой в корзину и извлекать оттуда разные предметы. Доломаны, ночные чепцы, подставки для яиц, кожаные перочистки в виде ромашек, варежки, передники, букетики искусственных цветов — все это нам предстояло оценить и решить, достойно ли оно занять место на большом столе или на малом, распоряжаться которым я попросила Тину. На лице у нее явственно промелькнуло удовольствие, и она тотчас рьяно взялась за великое перемещение, отвергая почти все, что мы с ней прежде приготовили и оказывая предпочтение все новым и новым сокровищам, выуживаемым из корзины. Оставив ее действовать по собственному разумению, я отправилась к Джейн и Элизе — советоваться, какое угощение приготовить для неведомого количества покупателей, ожидающих, разумеется, что в канун праздника им окажут гостеприимство. Но как знать, будет ли их много или мало? Чтобы запастись угощением, на которое они рассчитывали, у хозяев, которым корзина сваливалась как снег на голову, времени оставалось в обрез. Единственная моя надежда была на то, что кондитер еще не распродал всех своих запасов. Джейн помчалась к нему стрелой и вернулась, сияя, с солидным запасом песочного печенья и пирожных с кремом; Элиза горячо взялась за дело и напекла лепешек; Ларри побежал на ферму за молоком.

Можно было не опасаться, что у нас останется много лишних припасов: с самого полудня колокольчик заливался не умолкая, и так — весь день до темноты. Не успел он звякнуть в первый раз, как, опираясь на палку из черного дерева с серебряным набалдашником, появилась старая Энни и уютно расположилась в кресле у камина, а Джейн и Элиза, пользуясь заслуженной привилегией, первыми выбрали себе покупки. Тина пристально следила за ними минуту-другую и потом шепнула робко: «Миссис Чалфонт, можно и мне кое-что купить?»

Я кивнула в знак согласия. На остававшиеся в ее кошельке шесть шиллингов она купила пять вещичек, истратив все до последнего пенни. Я подивилась про себя, что она собирается делать с двумя вышитыми игольниками, на редкость уродливой подушечкой для булавок, тщательно расшитым карманчиком для часов и шкатулкой, инкрустированной раскрашенными и залакированными морскими ракушками. Она не снизошла до объяснений по поводу их назначения, только убрала с глаз подальше в книжный шкаф и поспешно вернулась к своему столику. Едва она заняла свое место, как появилась первая группка моих собратьев-прихожан; на них было столько снега, что я в душе порадовалась собственной предусмотрительности: я заблаговременно распорядилась застелить ковер в гостиной газетами. Полагаю, что не оскорблю их несправедливым подозрением, если скажу, что иных из них привело в мой дом не столько христианское рвение, сколько желание рассмотреть получше бывшую наследницу, слухи о падении которой уже кружили по деревне. Много заинтересованных и многозначительных взглядов бросили они друг другу, многими замечаниями обменялись шепотом, но — рада признать — совершенно беззлобными. И уж конечно, миссис Раннеклз позволила себе ввернуть: «Кто бы подумал, что надутая аристократочка из „Фуксии“ превратится в скромную маленькую продавщицу из „Серебряного лога?“»

Тина, к счастью, не замечала ни косых взглядов, ни шушуканья: все ее внимание было отдано покупателям и лишь изредка отвлекалось на алладдинову пещеру — корзину, куда она ныряла, чтобы пополнить запасы. Лишь появление мистера Сесила и мистера Эллина оказалось столь сильным магнитом, что заставило ее оторваться от дела: она не сводила с друзей глаз, пока они шли через гостиную.

Как и остальные, они пришли заполнить пробелы в своих рождественских подарках; мистер Сесил был особенно озабочен покупкой теплой шали для одной бедной вдовы из нашей деревни. После того, как я подобрала для нее красно-черную шаль и разные теплые пушистые вещицы для стариков из богадельни, друзья перешли к Тининому столику. Мой вышитый мережкой комплект из полотняных манжетов и воротничка пользовался в тот день большим успехом, но не был продан, так как казался непомерно дорогим нашим бережливым покупательницам. Этот комплект и подставка из голубых и прозрачных бусинок составляли теперь главное украшение Тининого стола. Не успел мистер Сесил купить подставку, как тотчас раздался не знаю чей свистящий шепот касательно «мисс Мейбл Уилкокс». Тина тоже его слышала. Молниеносным движением сунула она воротничок и манжеты под накидку для стула, связанную из тускло-коричневых и бордовых шерстяных ниток. Я мигом уразумела смысл этого маневра: в ее безмолвном присутствии, должно быть, не раз перемывали косточки мистеру Эллину и мистеру Сесилу, и в юной головке мгновенно созрело решение не допустить, чтобы мои манжеты и воротничок украсили особу мисс Уилкокс.

Я уповала, что мистер Эллин не заметил или хотя бы не понял смысла ее поступка. Но взгляд его хамелеоньих глаз сказал мне, что то была напрасная надежда: его зеленые глаза, тотчас поголубевшие и повеселевшие, блеснули понимающе, и он спросил:

— Что ты там прячешь под этой шерстяной штукой, Тина? А ну-ка покажи, что это такое. Я как раз ищу подарок для своей сестры, она родилась под самый Новый год.

Тина вздохнула с плохо скрытым облегчением, и в ответ в его глазах заплясали еще более озорные огоньки. Она отодвинула шерстяную накидку в сторону:

— Это миссис Чалфонт вышивала. Правда красиво и, наверное, пойдет вашей сестре? Только дамы говорили, что стоит дорого.

— Ты боишься, что я уже потратил все свои деньги? — засмеялся мистер Эллин. — Ничего, у меня еще кое-что осталось, и если поднапрячься, можно позволить себе небольшую роскошь.

В минуту, когда он повернулся к двери с завернутыми в серебряную бумагу манжетами и воротничком, у меня появилась совершенная уверенность — впрочем, вряд ли я нуждалась в ней, — что он никогда не был кавалером мисс Уилкокс и посещал ее дом в качестве одинокого, дружелюбного джентльмена, желающего оказать услугу мистеру Сесилу, не более того.

Перед уходом, как я с удовольствием отметила, он задержался и сказал несколько приветливых слов Энни, которая наблюдала со своего места за только что разыгравшейся сценой. На его вопрос о здоровье она ответила несколько неожиданно:

— Чувствую-то я себя хорошо, сэр, да, чувствую хорошо, да как-то сбита с панталыку. Как-то сбита с панталыку, сэр. Годков мне много, а у стариков легко все в голове мешается. Скажите-ка мне, сэр, это что, одна из племянниц мисс Чалфонт вон там стоит? Маленькая мисс Маргарет или, может, маленькая мисс Берта?

— Нет, нет, — заверил ее мистер Эллин, — вы запамятовали, Энни. Эта девочка гостит у миссис Чалфонт, ждет, пока за ней приедет отец. Ее зовут Мартина Фицгиббон.

— Ну да, ну да, — закивала Энни. — Надо же, у меня от шума совсем все в голове помутилось. Вот я и говорю, нас, стариков, легко сбить с панталыку.

Вскоре она уже пребывала в тиши собственной спальни. А еще через несколько минут было съедено последнее пирожное, выпита последняя чашка чая, и опустела до конца корзина. Под смех и рукоплескания мистер Сесил пересчитал деньги, которых оказалось двенадцать фунтов, и спрятал в одну из своих покупок — черный шелковый кошелечек-сапожок. Мистер Эллин, остававшийся на распродаже до конца, предложил мистеру Сесилу сопроводить его домой на правах полицейского патруля, чтобы уберечь от грабителей, притаившихся в засаде в надежде разжиться столь гигантской суммой.

Великим весельем была встречена моя покупка трех последних вещиц, остававшихся непроданными, как нам всем было хорошо известно, вот уже три года. То была куцая полоска ткани, дюймов в восемнадцать длиной, вышитая тамбуром и не имевшая сколь-нибудь понятного применения, столь же бесполезный обрывок широкой желтой ленты, а также некое невероятное сооружение из меха, фетра и перьев, назначение которого оставалось для всех полной загадкой.

— Что вы будете делать со всем этим? — спросила Тина, когда посетители разошлись и гостиная уже была приведена в свой обычный вид. Я как раз ставила веточки остролиста в большую вазу с рождественской зеленью, а она, достав свои покупки из тайника, заворачивала их в обрезки серебряной бумаги.

— Потерпи, это рождественский секрет, — ответила я.

— Как я люблю рождественские секреты! — отозвалась Тина, делая ударение на слове «рождественские» и продолжая свое. Подушечка для булавок, догадалась я, предназначалась Энни, игольники — Джейн и Элизе, а карманчик для часов и шкатулка — не иначе как мистеру Эллину и мне.

Тень озабоченности пробежала по ее лицу, когда она стала разглядывать плоды своих трудов:

— А мистера Эллина я завтра увижу?

— Вряд ли, не думаю. Ты не сможешь посещать церковь, пока не будет готов твой плащ, а на это уйдет, по меньшей мере, неделя. У тебя для него подарок, да? Если ты мне его доверишь, я попрошу слуг отнести ему.

Она вручила мне один из своих крошечных пакетиков, а остальные положила на стол, где мои подарки уже дожидались веселого рождественского утра.

Согласно обычаю, оно ознаменовалось появлением певцов рождественских колядок, укутанных до самых глаз шарфами, размахивавших фонарем и распевавших звонкими голосами. Мы их позвали в дом, угостили сладким пирогом, булочками с колбасой, кусками сырного торта и какао и одарили серебряными монетками. Потом я осталась в одиночестве.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Мне было грустно и одиноко. С тех пор, как в доме побывала миссис Уилкокс со своей находкой, на меня нахлынули тяжелые мысли — то были гнетущие, болезненные воспоминания, которые вот уже пять лет, как я старалась похоронить глубоко в тайниках души, не имея надежды изгнать их из памяти навсегда. Находясь в дружественном окружении, я умела держать свои мысли в узде, но в молчании ночи они наваливались на меня всей тяжестью, и мне недоставало сил их отогнать.

Чтобы одолеть вражеский натиск, я призвала на помощь своего верного помощника — работу. За синее бархатное платьице для куклы Элинор я принялась еще прошлой ночью, но все же не была уверена, что поспею сшить ей наряд, достойный рождественского праздника. Поэтому все, что можно, следовало сделать на скорую руку, для чего я намеревалась использовать три последние вещицы из благотворительной корзинки. Полоску, вышитую тамбуром, довольно было скрепить всего одним шовчиком и пришить к ней поясок из репсовой тесьмы, чтобы получилась кукольная юбка; широкую желтую ленту легко было присобрать в виде лифа, спрятав все изъяны отделки под моим шейным платком; а сделав стежок-другой в нужных местах, ничего не стоило превратить кусок фетра с нашитыми перьями и мехом в нарядную кукольную шляпку.

Не прошло и двадцати минут, как я справилась с работой и охотно принялась за синее бархатное платье. Но хотя мои пальцы сновали без остановки, мое самое лучшее и самое надежное средство меня подвело — не изгнало из моих мыслей неумолчно звучавшее там слово. И это слово было «Эмма! Эмма! Эмма!», которое трижды выкрикнула, торжествуя, мисс Уилкокс и, содрогаясь от ужаса и горя, — Мартина. Эмма! Эмма! Эмма! — это имя набатом гремело у меня в ушах. Напрасно пыталась я не видеть стоявших у меня перед глазами неотвязных образов, пробужденных к жизни этим именем. Уютная, украшенная остролистом гостиная расплывалась у меня перед глазами и превращалась в фаэтон с откинутым верхом, которым правил мой муж. Он вез меня, свою семнадцатилетнюю невесту, в мой новый дом. Мистер Эшли Чалфонт, вдовец, был на двадцать пять лет старше меня и своим суровым обликом внушал мне трепет. Никто и никогда не относился ко мне враждебно, я просто не знала, что это такое, и потому не испытывала ни малейшего страха перед четырьмя своими пасынками, с которыми мне предстояло встретиться. Да что там страха! Я ожидала в них увидеть чуть ли не сотоварищей, столь молода я была, столь прискорбно молода.

Приближалась ночь. Смеркалось. Темные тучи нависли над безбрежными, унылыми вересковыми пустошами, которыми мы проезжали; их багрянец, крепости на холмах, жухлая зелень листьев — все тонуло в сером сумраке. Внезапно из раскачивавшейся от ветра рощицы на нас вылетело что-то огромное и черное. Мгновение спустя предмет оформился и оказался массивной каретой, несшейся на отчаянной скорости и переваливавшейся с боку на бок. Вскрикнув от неожиданности, муж прижал фаэтон к обочине, с трудом удерживая лошадей, напуганных, как и мы, вынырнувшим из тьмы призраком. Сильно накренившись, вихляя из стороны в сторону и едва не врезавшись в фаэтон, громадная неуклюжая колымага пронеслась мимо. На миг я увидела возницу — придурковатого, бессмысленно улыбавшегося малого, рядом с которым скорее возвышалась, чем сидела, понукая лошадей, молодая девушка с черными волосами, дико развевавшимися на ветру.

Мой муж не видел ни девушки, ни возницы: его внимание было всецело поглощено лошадьми, которых он пытался успокоить, с трудом удерживая в руках вожжи. Когда ему удалось утихомирить испуганных животных, он перевел взгляд на карету, уже почти скрывшуюся из виду. «Клянусь честью, это старый катафалк, обслуживающий Груби и соседние деревни, — сказал он, — и, кажется, правит им сын гробовщика, можно сказать, недоумок. Что только Джонс себе думает? Пускает этого олуха Билли ездить по дорогам в такой час! Я поговорю с ним завтра. А с ним девушка, говорите? Очень на него похоже! Может почитать себя счастливицей, если вернется домой, не переломав костей! На месте ее отца я бы с ней так поговорил, что она „взяла бы в помин“, как выражаются здешние крестьяне».

Тем временем катафалк, раскачиваясь, гремя и подскакивая, скрылся во мраке. Я услышала, как мистер Чалфонт, тронув вожжи, коротко и зло рассмеялся. Не знаю, что его рассмешило, меня же пронзила сильнейшая дрожь, и, вместе с тем, охватило непонятное, необъяснимое чувство одиночества. Что я здесь делаю, спросила я себя, зачем еду по этим безотрадным пустошам с этим совершенно посторонним человеком?

Я поверила своим родителям, внушившим мне, что Эшли Чалфонт — превосходный, уважаемый человек, пользующийся славой добросердечного хозяина. Как раз такому человеку они, немолодые и немощные, могли, не опасаясь, доверить свое любимое младшее чадо. Я ничего не знала о любви. Единственная известная мне привязанность была любовь к родным и друзьям. Да и откуда было знать о ней девочке, только что вышедшей из классной комнаты, подруге собственных племянников, на равных забавлявшейся с детьми старшего брата? Желая угодить моим дорогим родителям и отблагодарить их за заботу, я легко дала убедить себя в том, что страха в сочетании с восторгом и почтительностью вполне довольно, чтобы стать мужней женой. К тому же мне льстило, что мистер Чалфонт остановил свой выбор на мне — подумать только, ни одну из моих старших сестер не выдали замуж так рано: в семнадцать лет! Но сейчас, при виде этого катафалка, меня охватили сомнения, тревога и страхи. Мой муж, казалось, не заметил того, что я пала духом; он все так же правил, по-прежнему не говоря ни слова, разве что изредка бросал какое-нибудь замечание о той или иной исторической, географической или архитектурной достопримечательности, которую мы проезжали. Быть может, его тоже встревожил чуть ли не потусторонний вид кареты, и он счел это дурным предзнаменованием? А впрочем, не могу сказать.

Наконец, мы миновали пустоши и въехали в чистенькую, аккуратную деревушку, в которой все казалось серым: дороги, стены домов, садовые ограды и даже деревья, — все было одного и того же угрюмого цвета, и уж совсем серыми выглядели темные крыши из сланца — более прочного и здорового материала, чем солома, как с удовлетворением заметил мой муж. На краю деревни высилась серая церковь с погостом, обсаженным тисовыми и другими, столь же унылыми деревьями. Между ними я с трудом разглядела едва белевшее строение ложноклассического стиля. «Фамильная усыпальница, воздвигнутая моими предками», — сказал мой муж, и тут же стал пространно объяснять, как трудно было уговорить деревенских не брать воду из кладбищенского колодца. Хотя прошло много лет с тех пор, как он построил другой, отвечающий всем требованиям, они прокрадывались с ведрами, стоило лишь какому-нибудь безрассудному глупцу сломать поставленные запоры. «В конце концов, я отчаялся и снял замки — пусть травятся, если им угодно», — заключил он свою речь.

Славные темы тут принято обсуждать, подъезжая к дому! Слава Богу, что в эту минуту церковь и погост скрылись из виду за поворотом дороги. Показались ворота с колоннами, и привратник широко распахнул их при виде нас.

— Мы в Груби-Тауэрс, моя милая, — промолвил мистер Чалфонт. Перед нами высился громадный величественный замок, башни и башенки которого выглядели не посеребренными, а рыжими при свете луны, что как-то неприятно поражало. Едва мы остановились перед колоннадой портика, как я услышала прозвучавший несколько раз совиный крик. Я отшатнулась в ужасе и тотчас с еще большим ужасом заметила темные крылья круживших над нами и пищавших летучих мышей.

Подбежал грум и, подхватив поводья, повел лошадей на конюшню. За распахнувшимися дверьми открылся ослепительный блеск и сверкание огней. Но разноголосица, которой челядь встретила наше появление, не сменилась стройными приветственными возгласами, и в огромном холле слуги стояли не крýгом, как положено, а сбившись в кучки.

— О сэр, — доносилось со всех сторон, — о сэр, дети убежали!

Голос моего мужа перекрыл общий шум:

— Убежали? Что значит «убежали»?

Ответ слился в громкий гомон, перерезаемый одним и тем же словом: «Эмма! Эмма! Эмма!»

— Мисс Эмма увезла мальчиков, сэр. Сами бы они и не подумали уехать, это все она. Она вызвала Грегсона, велела запрячь карету и везти их прямиком к дедушке и бабушке, но он наотрез отказался, сказал, без ваших распоряжений и шагу не сделает…

— Тогда мисс Эмма топнула ногой, сэр, и стала обзывать Грегсона всякими словами…

— Но как увидала, что от Грегсона ей своего не добиться, убежала в бешенстве. Мы уж думали, тем дело и кончится, но не тут-то было…

— Мисс Эмма не такая, чтобы сдаться. Она тайком пробралась в дом к гробовщику Джонсу и подкупила Билли, чтобы он вывез катафалк потихоньку от отца. Мистер Джонс прямо голову потерял от страха, как узнал, что стряслось. Прибежал сюда, весь дрожа, как осиновый лист, и рассказал, что она натворила…

— Они выскользнули из дома прямо в чем были, и помчались в сторону Пенниквик-Лейн. Хворая Норкинс видела, как они забрались в катафалк и поехали, да решила — не ее это дело мешать им малость поразвлечься. И то сказать, она и понятия не имела, что все это значит. А мы узнали, когда было уже поздно…

Они все тараторили и тараторили, как заведенные, и не могли остановиться, страшась возможных обвинений в недосмотре и недобросовестности и одновременно убеждая хозяина в том, что все равно нельзя было бы уговорить детей ослушаться мисс Эмму.

— А куда смотрел учитель? Где гувернантка? — взорвался мой муж, когда смог, наконец, перекричать всю эту тарабарщину. — Что, мистер Гарланд и мисс Лефрой ничего об этом не знали? Почему их здесь нет?

Все так же отвечая разом и перебивая друг друга, слуги напомнили ему, что он сам распорядился устроить детям выходной день, чтоб они могли повеселиться по случаю его женитьбы. Мисс Лефрой уехала к друзьям куда-то далеко от дома, а учитель отправился по своим делам, не сказав никому куда.

Мистер Чалфонт не стал напрасно тратить время на дальнейшие расспросы и решать, кто прав, кто виноват. Решение его было молниеносным.

— Немедленно поменять лошадей и подать фаэтон! — приказал он. Толпа слуг зашевелилась; налетая друг на друга, они помчались в разные стороны. Старый дворецкий выступил вперед, убеждая хозяина подкрепиться перед дорогой, но муж резким взмахом руки заставил его замолчать и обратился ко мне:

— Если я выеду немедленно, я, может быть, смогу предотвратить катастрофу, в ином случае неизбежную.

— Возьмите и меня, — взмолилась я. — Нам нужно ехать вместе! Они должны увидеть сами, что мачеха не так страшна, как…

Но он прервал мои страстные заклинания:

— Я поеду один. Прошу вас, не возражайте. Ожидайте меня завтра, не знаю, когда в точности.

— Вас? Только вас? А дети? Ведь вы вернете их домой?

— Только если они сами того пожелают. Держался он отчужденно, говорил отрывисто, словно, по неизвестной мне причине, считал меня повинной в бегстве детей. Враждебностью дышали и лица окружавших меня слуг. Меня охватила паника — я содрогнулась при мысли, что останусь совсем одна в этом громадном доме, где злобными стеклянными глазами таращатся со стен оленьи морды и рыцарские латы живут какой-то непонятной, страшной жизнью.

— О, Эшли, не оставляйте меня одну! — вскричала я. — Не уезжайте без меня! Не уезжайте!

Черты его лица окаменели. Он не стал урезонивать меня в присутствии развесивших уши слуг, но его молчание было красноречивее самых суровых упреков. Выдержав долгую паузу, в которой выразилась вся глубина его недовольства, он сказал, указывая на экономку:

— Миссис Ноубл будет прислуживать вам. Медлить нельзя — потерянная минута может стоить жизни.

Лица слуг, оленьи морды, фантасмагорические доспехи — все словно хотело сказать: «Ты должна была это предвидеть». Испуганная и униженная, я сдалась. Должно быть, миссис Ноубл решила отвести меня в мою комнату, потому что я осознала, что покорно иду рядом с ней по парадной лестнице, но прежде я снова опозорила себя, издав крик ужаса при виде чудовищной скульптуры Флаксмена[3] «Гнев Афаманта», поставленной в огромном холле среди охотничьих трофеев и средневекового оружия. Экономка распахнула дверь и объявила гробовым тоном:

— Мадам, парадная спальня.

Это прозвучало так торжественно, словно она привела меня на аудиенцию. Вчера такая забавная мысль заставила бы меня улыбнуться, но нынче мне казалось, что я навсегда разучилась улыбаться. Она предложила прислать ко мне горничную, но я отказалась, предпочитая подождать, пока прибудет Энни, ехавшая за моим фаэтоном в повозке с вещами.

Я ждала и ждала, но Энни так и не появлялась. Наконец, я спросила молоденькую горничную, совсем еще девочку, которая принесла горячую воду, не прибыла ли повозка с вещами.

— Нет, — ответила она, разглядывая меня, — и мы никак в толк не возьмем, почему бы это, разве что…

— Разве что?.. — переспросила я, чувствуя, как беспокойство мгновенно перерастает в страх.

— Разве что лошадь потеряла подкову или еще что, — пробормотала она, запинаясь от столь великого смущения, что я догадалась: она боится, что на повозку налетел катафалк. Я не стала больше ни о чем расспрашивать, а принялась готовиться к праздничной трапезе, которую мне предстояло вкушать в одиночестве. На душе у меня было так тяжело, что не хотелось менять дорожное платье на подвенечное, лежавшее в моем саквояже. Да и зачем бы я его надела теперь?

В ответ на требовательный звук гонга я спустилась вниз и расположилась под тяжелыми взглядами старых семейных портретов, замечательных, главным образом, своими выпученными глазами. Мне подали целую вереницу блюд, но я не в силах была притронуться ни к одному из них. Встав из-за стола, я немного посидела в величественной гостиной, где впервые увидела портреты своих пасынков и падчерицы. Трехлетний Гай, круглолицый, розовощекий бутуз, пока не имел каких-либо выраженных признаков индивидуальности; у Лоуренса, которому почти исполнилось двенадцать, был смелый, решительный, но добрый взгляд; тринадцатилетний Августин казался холодным и замкнутым; десятилетняя Эмма выглядела старше своих лет, она была черноволоса и замечательно красива опасной, властной красотой. Ее глаза, хотя и не выпуклые, как у предков, смотрели таким же, как у них, тяжелым взглядом, и это так на меня подействовало, что я перебралась в другую часть залы, где меня не мог достичь ее сверлящий взгляд. Я сидела там с растущим беспокойством, ожидая новостей от Энни. Ее все не было, и вызванная мною миссис Ноубл не могла сообщить ничего утешительного. Она выразила надежду, что никакого несчастья не случилось. «Но когда по дороге несется такой вот Билли Джонс, можно ли быть в этом уверенным? — прибавила она. — Ясное дело, что-то стряслось и задержало повозку, и значит, Энни, Оукс и Блант заночевали где-нибудь в дороге».

Вообразив, как все трое лежат в беспамятстве где-то на дороге, я стала просить ее послать кого-нибудь на розыски. Но она полагала это излишним, так как мистер Чалфонт, проезжая по дороге, не мог не заметить потерпевших, а значит, уже позаботился об их благополучии. Повторив еще раз свои утешения и заверив меня, что Энни и двое мужчин благополучно расположились где-нибудь в гостинице, она удалилась в свои апартаменты.

После ее ухода я, сколько могла, тянула и не ложилась спать. Но нельзя было откладывать это до бесконечности, и, в конце концов, я медленно и неохотно проследовала в спальню, внушавшую мне какую-то особенную неприязнь. На несколько минут я задержалась в дверях, вглядываясь в мрак, едва рассеиваемый тусклым светом двух высоких свечей, стоявших на туалетном столике. Я знала, что двери, а их было четыре, вели в гардеробные или к шкафам, но не могла не думать о том, что эти самые шкафы и гардеробные, возможно, населены призраками, которые, того и гляди, появятся оттуда. Что касается роскошного ложа с плотно задернутым пологом, я бы не поручилась, что там никто не прячется. И тотчас меня пронзила мысль: «В этой кровати скончалась моя предшественница».

По правде говоря, не знаю, как я себя принудила войти и закрыть дверь. Помню только, что рухнула на диван и, скорчившись, ждала, пока бледная заря не заглянула робко в окно и не постучалась горничная. Наверное, я задремывала порой от усталости, но, кажется, не спала всю эту бесконечную ночь. Не отрывая глаз от полога кровати — длинного, доходившего до самого паркета, я судорожно сжимала резное деревянное изголовье дивана — все мускулы были напряжены, в любую минуту я готова была вскочить и с криком убежать из этой комнаты. Кто еще, какая невеста на свете провела таким же образом свою первую брачную ночь?

Наутро я была бледнее привидения, и хорошо, что все мое время было так заполнено делами, что некогда было обращать внимание на многозначительные кивки и перешептывания окружающих, которых горничная не преминула оповестить, как молодая хозяйка провела ночь. Я получила записку, что повозка с багажом и в самом деле столкнулась с катафалком, промчавшимся мимо нее без остановки, опрокинулась в канаву и потеряла колесо. Роберт Оукс отделался кровоподтеками и ссадинами, моя бедная Энни сильно ушиблась при падении, а Джеймс Блант сломал руку. Все трое появились в полдень, кипя от возмущения, вид они имели самый жалкий и нуждались в помощи. Я целый день готовилась к их появлению, потом устраивала, успокаивала, старалась обеспечить всем необходимым. Учитель и гувернантка, вернувшиеся после выходного, внушали не меньшее сочувствие, чем жертвы столкновения с катафалком. Они объяснили, что оба старших мальчика находятся под безграничным влиянием Эммы, которую характеризовали так, что слова «упрямая», «своевольная» и «грубая» были самыми мягкими из сказанного. Они повторяли вновь и вновь, что их питомцы остались без присмотра не по их вине: от мистера Чалфонта прибыла срочная записка — он приказал предоставить детям полную свободу, чтобы они насладились ею в последний день, прежде чем попадут «под мачехино иго»!

Сколько я ни повторяла мистеру Гарланду и мисс Лефрой, что винить их в случившемся было бы несправедливо, их это не утешало. Они продолжали терзаться, ходили с вытянутыми лицами, что отнюдь не помогало мне воспрянуть духом.

Бесконечно тянувшийся день стал клониться к вечеру. В сумерки прибыл фаэтон, из которого вышел только мой муж.

Встретив горячую поддержку дедушки и бабушки, дети наотрез отказались возвращаться в Груби-Тауэрс, пока я там нахожусь. Верный своему слову мистер Чалфонт оставил их в Парборо-Холл у мистера и миссис Грэндисон, которые были счастливы взять на себя заботу о своих дражайших внуках, поскольку и сами были чувствительно задеты — о чем я только тогда узнала — вторым браком зятя.

Холодны и немногословны были объяснения, которыми удостоил меня мистер Чалфонт. Немудрено, что большую часть вечера он провел с учителем и гувернанткой, обсуждая разные шаги, которые нужно было сделать для блага детей, разыскивая игрушки, спортивное и охотничье снаряжение и книги, которые они пожелали иметь при себе и просили прислать завтра с каретой. То был пространнейший перечень, и немало трудов потребовалось, чтоб разыскать сотни запропастившихся куда-то мелочей.

Возвратившись, наконец, в гостиную, где я дожидалась его в одиночестве, мистер Чалфонт перебил меня властным тоном, когда я сквозь слезы выразила свои сожаления и надежду, что чувства детей еще, может быть, переменятся:

— Дело кончено, все решено, больше мы не станем касаться этого предмета, — сказал он так повелительно, что я не осмелилась возражать, а просто сидела не шевелясь, окаменев от горя. Несколько минут он беспокойно мерил шагами комнату, затем вновь заговорил:

— Я желаю, чтобы впредь у нас не было никаких разговоров о детях — в пределах разумного, конечно. Я, конечно, оповещу вас обо всем, что вам необходимо знать, и прошу не докучать мне излишними расспросами и намеками. Дети, разумеется, собираются проводить каникулы дома, в это время вы свободны гостить у членов вашей семьи или ваших друзей. Моя крестная, миссис Верити, будет рада приютить вас на это время, если вашим родственникам окажется почему-либо неудобно принять вас. На обратном пути я заезжал к ней и обрисовал положение дел…

— Но чем я заслужила подобное отношение? — воскликнула я, на миг обретя мужество отчаяния. — Я спрашиваю вас, что я сделала? Вы возлагаете на меня вину за случившееся, но, говоря по совести, в чем вы можете винить меня? Это жестоко, несправедливо, нечестно, наконец.

— Я ни в чем вас не виню, — холодно парировал мистер Чалфонт. — Я думаю лишь о благополучии своих детей.

— А думаете ли вы о благополучии вашей жены? Как вы могли «обрисовать положение дел» одной из своих старых приятельниц? Подумали ли вы о том, в какое «положение» вы ставите при этом меня? Какие поползут слухи, какие разразятся скандалы? Моя жизнь превратится в ад! Почему вы позволяете своенравной десятилетней девчонке вертеть собой, словно вы один из слепо повинующихся ей братьев, а не ее отец…

— Довольно, я не намерен более слушать, — отрезал мистер Чалфонт, и глаза его при этом так полыхнули гневом, что мне стало страшно, и я подчинилась, ведь я была еще очень молода. — Вопрос исчерпан.

Вопрос и в самом деле был исчерпан. На следующий день учитель, гувернантка и няня отбыли в нагруженной детскими вещами карете, и мне ничего не оставалось, как лицезреть угрюмые лица челяди и соседей, которым эти дети всегда внушали и восторг, и ужас. Когда потрясение из-за вынесенного мужем вердикта несколько улеглось, я написала увещевающее письмо Грэндисонам и еще одно — детям, с просьбами и уговорами. Когда мистер Чалфонт узнал об этом, он запретил мне всякие сношения с ними и пригрозил, что примет меры, чтобы мои письма, написанные вопреки его запрету, не могли достичь детей. В ту пору здоровье младшего, Гая, внушало тревогу: ребенку не пошло на пользу перемещение в новый дом. Собрав все свое мужество, я предложила, чтобы несмышленое дитя, не по своей воле участвующее в бунте старших, было возвращено в Груби-Тауэрс. Но просьба моя была решительно отклонена. Когда Гаю исполнилось семь лет, я узнала из случайного замечания миссис Ноубл, что его здоровье вновь внушает опасения. Незадолго перед тем портрет мальчика был вывешен в картинной галерее (чтобы возместить себе отсутствие детей, муж выработал привычку запечатлевать их, по мере их роста, на портретах). На портрете был изображен мальчик с задумчивыми карими глазами и нежным рисунком рта; печаль, которой дышало его маленькое, овальное, правильно очерченное личико, наводила на мысль, что он о чем-то тоскует, быть может, о материнской ласке. И я вновь попросила вернуть его домой, и вновь получила отказ, да такой гневный, что зареклась когда-либо повторять просьбу. Кончено — больше никогда! Таково было мое решение и решение моего мужа.

Пятнадцать лет! Пятнадцать лет — как я пережила? Немалую их часть я волей-неволей провела за пределами Груби-Тауэрс; наверное, ни одних детей на свете не отпускали так часто на каникулы, как юных Чалфонтов, которые требовали их и всякий раз безотказно получали от своего любящего папеньки. Хотя в Парборо-Холл к их услугам была любая мыслимая роскошь, нигде они не были так счастливы, как среди приволья родных пустошей, где бродили, предоставленные сами себе, по огромным безлюдным просторам, не таившим в себе никакой притягательности для мачехи этих детей. Я с трудом выносила зрелище понурого, тусклого, лиловато-коричневого океана, расстилавшегося вокруг, сколько хватало глаз, и, наконец, терявшегося в дымке, которая укрывала, как саваном, сторожевое кольцо холмов. Но для детей, как мне потом сказала старушка Норкинс, пустоши были родным домом — с первых младенческих шагов они собирали там охапки голубых колокольчиков, птичьи перья, разноцветные камешки, полосатые улиточные домики и другие пустяки, которые так дороги детям. За минувшие пятнадцать лет они не раз носились на коньках по тамошним замерзшим озерам, охотились на зверей и птиц, удили рыбу, пускались в экспедиции по опасным болотным топям, взбирались по серо-черным обрывистым склонам суровых стражей горизонта; впоследствии светские рассеяния отроческой жизни также не повлияли на их любовь к пустошам.

А пока они упивались жизнью, где была я? Что делала я? Порой, как и задумал мистер Чалфонт, я проводила эти дни у братьев и сестер или у родителей. В другое время жила у его крестной — миссис Верити, весьма пожилой и безнадежно глухой дамы, которая относилась ко мне с молчаливым неодобрением. Мне так и неизвестно, какие объяснения представил ей мой муж, и удалось ли ей расслышать и уразуметь их. Я была слишка горда, чтобы опускаться до расспросов, да и дознаться правды было невозможно, не напрягая своих голосовых связок до таких пределов, что история моих злоключений стала бы известна всей челяди.

Четыре года спустя после моего замужества мои родители умерли один за другим в течение месяца. Меня не оставляет надежда, что я сумела скрыть от них правду. Отец, вне всякого сомнения, остался в неведении, ибо во время моих визитов то и дело превозносил доброту мистера Чалфонта, который лишает себя моего общества ради тестя и тещи, но не уверена, что матушка не догадывалась о том, что в моей жизни что-то всерьез не ладится, — порой она окидывала меня таким горестным, недоумевающим взором. Однако можно не сомневаться, что в свой единственный, по старческой их немощи, визит, который они нанесли в Груби-Тауэрс, истина не вышла наружу. Муж мой оказывал им всяческое уважение, а отсутствие детей объяснить было нетрудно: Августин и Лоуренс к этому времени уже уехали в школу, Гай гостил у тетушки Грэндисон, а Эмма училась играть на скрипке у знаменитого музыканта, которого пригласили к ней дедушка и бабушка. К счастью для спокойствия моего мужа, старики уехали от нас прежде, чем стало известно, что знаменитый музыкант покинул Парборо-Холл в гневе, наотрез отказавшись заниматься с самой непослушной и дерзкой ученицей на свете, которая, по несчастью, ему встретилась.

Хотя мне удалось скрыть свое горе от родителей, — по крайней мере, я на то надеюсь, — нечего было и думать обмануть бдительность моих братьев и сестер, столь горячо и откровенно нападавших на мистера Чалфонта, что охлаждение между ними и моим мужем было неизбежно.

Не скажу, что меня не в чем было упрекнуть за все эти пятнадцать лет — да и кто из смертных без греха? Верно, что наружных признаков бунта против моей горькой участи я позволяла себе немного, да и моему мужу довольно было нескольких суровых слов, чтобы подавить мятеж, но мрачное состояние духа, внутреннее раздражение и чувство обиды давали себя знать. Постепенно на смену этим душевным бурям пришло смирение, обретенное в молитвах, и с тех пор, если не считать случайных срывов, когда укоренившиеся привычки брали свое, я жила вполне счастливой, на сторонний взгляд, жизнью: отдавала распоряжения по хозяйству, радушно принимала наезжавших в гости соседей, как желалось того моему мужу, посвящала свой досуг чтению, музыке, рисованию и пяльцам, а также тщетным попыткам превратить чахлую почву Груби-Тауэрс в цветущий розовый сад. Но никогда меня не покидало сознание бесплодности жизни — я жила только для себя. В доме у меня не было ни друзей, ни сторонников, не считая моей преданной Энни, да еще двух слуг, попавших под катафалк. В деревне моей надежной, хотя и единственной, союзницей, оставалась бабушка Роберта Оукса, хворая Норкинс. Челядь в усадьбе мужа была суровым, независимым племенем — люди они была состоятельные, недоверчивые к чужим, боготворившие моих пасынков. В кругу знакомцев мужа меня принимали с подобающей вежливостью, так и не перешедшей в дружбу, ибо я не знала, как их убедить, что нимало не ответственна за то, что Эмма и мальчики — весьма несправедливо — называли «изгнанием». Мои братья и сестры были обеспечены и не нуждались в моей помощи и участии.

Как я уже говорила, у меня бывали минуты слабости, но, как правило, все эти годы я делала все от меня зависящее, чтобы исправить случившееся. Я усердно молилась о том, чтобы Бог послал нам мир, взаимопонимание и благоволение; я старалась сопротивляться своим вынужденным, а мужниным добровольным отлучкам из дому, пыталась преодолеть его неизменную вежливую отчужденность и свою мрачность, нападавшую на меня порой из-за однообразия жизни. Я заносила в тетрадь все, что мне случалось узнать о жизни детей: их спортивные успехи, отметки Августина и Лоуренса в колледже, потом — известие о свадьбе Августина, обстоятельства его жизни в доме тестя, где он служил управляющим, пока не вступил в права наследования Груби-Тауэрс. В последние годы мистер Чалфонт пристрастился вечерами читать вслух описания знаменитых путешествий, но он ведать не ведал, что я прекрасно знаю, чем вызван этот интерес: путешествиями и жизнью природы страстно увлекался Лоуренс.

Мои старания добиться примирения не находили поддержки и у священника нашего прихода, пожилого, нелюдимого человека, который, как и все остальные, подозревал меня в низких интригах против пасынков. Я получала не слишком большое духовное утешение от его наставлений, проникнутых угрюмой враждебностью. Но в одно достопамятное воскресенье какой-то чужой священник служил у нас вместо его преподобия, отлучившегося по делу. Имени этого священника я не расслышала, и он никогда больше не посещал Груби, но я всегда буду благодарна ему за слова, которые помогли мне сохранить веру и надежду в долгие часы душевного мрака.

О Боге он говорил как об Источнике жизни, истины, света, любви, радости и мира. Он привел несколько строк из неизвестного мне духовного поэта, совсем простых, но незабываемых:

К тебе, о Господи, хочу

Припасть, как к светлому Ключу.

О Сыне Божий, Ты тот Ключ,

В ком нам блеснул надежды луч.

Ты нам, как Ключ, о Дух Святой,

Несешь живительный покой.

Трем воплощениям Твоим

Свои молитвы посвятим.[4]

Не могу я забыть и молитвы, которой он закончил проповедь; он призвал паству жить, взыскуя этих искрящихся, сияющих вод, которые одни лишь могут утолить душу жаждущего. То была старинная, короткая молитва, которую мне удалось потом отыскать в одной книге и уже никогда с ней не расставаться: Всемогущий Боже, к Тебе припадаем, Источник Вечного Света, и молим Тебя, просвети Твоей истиной наши сердца и излей на нас сияние Твоей мудрости через Сына Твоего, Иисуса Христа.

Мой муж страстно любил книги и был человеком широко и основательно начитанным, как и его отец и дед; на библиотечных полках в Груби-Тауэрс не было недостатка в религиозных сочинениях и богословских трактатах. И вскоре я нашла там и составила для себя собрание разных молитв и отрывков, где упоминалось о радужном Источнике, Небесный Свет которого вновь воссиял для души, полагавшей себя совсем заброшенной и одинокой.

Невидимая преграда, разделявшая нас с мужем, дважды едва не пала в течение этих пятнадцати лет, и оба раза — вследствие событий, которые я, пусть со страхом и трепетом, но все же сочла нужным довести до его сведения. Какие душевные муки я вытерпела, когда миссис Ноубл сообщила мне, что Эмма, которой тогда исполнилось семнадцать лет, тайно обручилась с человеком, дурная репутация которого была хорошо известна!

— Вы уверены, миссис Ноубл?

— Можете положиться на меня, мэм, — и полился поток неопровержимых доказательств.

— Вы сообщите это мистеру Чалфонту?

— Нет, мэм, не возьмусь. Не мое это дело.

На этом она стояла неколебимо — роль жертвенного агнца была не для миссис Ноубл!

За семь лет, которые прошли с отъезда детей, Августин ни разу не совершил ни одного проступка. На Гая тоже никто никогда не жаловался — то был спокойный, теперь уже десятилетний мальчик. Совсем иначе обстояло дело с Лоуренсом и Эммой, чьи безумные выходки и вызывающее поведение причиняли моему мужу немало хлопот. Никогда прежде я не рассказывала ему об их прегрешениях, даже если они становились мне известны, и делала это вполне сознательно, но в этом случае, решила я, ни один здравомыслящий человек не стал бы их скрывать.

Уязвленный до глубины души и поначалу не поверивший мне, мистер Чалфонт, в конце концов, был благодарен за предоставленные сведения. Он тотчас устремился в Парборо-Холл предупредить дедушку и бабушку о том, что затевается, и после множества бурных сцен преуспел и убедил Эмму расторгнуть помолвку. До меня дошло окольными путями, что Эмма поклялась отомстить мне за постигшее ее разочарование, но я не придала этому значения.

Спустя два или три года все повторилось вновь, только в худшем виде. На этот раз я ничего не знала до тех пор, пока Эмма чуть не удрала с одним молодым негодяем, по сравнению с которым ее предыдущий избранник казался рождественским херувимом. Ее отец едва успел предотвратить несчастье. Не знаю, откуда ей стало известно, что, волею обстоятельств, мне опять пришлось сыграть роль доносчицы. Знаю только, что чувства ее были задеты еще глубже, нежели в прошлый раз, и, соответственно, угрозы в мой адрес были еще более яростны — несмотря на то, что ее отец привел неопровержимые доказательства своей правоты, и, в конце концов, она была вынуждена согласиться с ним. Она обещала ему повиноваться и сдержала слово. Угрозам я не придавала значения, ибо в ту пору у меня была своя тайна — невидимая миру причина для радости, способная оградить меня и от кипящей ненависти. К тому же, думала я, что она может сотворить такого, чего бы еще не сделала? Разве, по жестокости молодости, она не воздвигла преграду между мужем и мной, преграду, которая сейчас уменьшилась, вследствие нашей с ним общей заботы об ее благополучии?…

Огонь в моем очаге догорал, колядовавшие давно разошлись по домам, все стихло, кроме завывания зимнего ветра. Я не в силах останавливаться сейчас на том, что случилось дальше в моей горестной истории, ибо в тысячный раз пытаюсь отогнать суеверный, неотступно преследующий меня страх, что Эмма прокляла меня: я едва не умерла родами, а когда стала поправляться, мне сказали, что девочка родилась мертвой. Ее похоронили, мою бедную, безымянную детку, в семейной усыпальнице — в жутком здании, тускло белевшем среди тисовых зарослей, на ветреном и сыром погосте. Со смертью моей радости рухнули все надежды на то, что мы с мужем будем жить в согласии. Мы вернулись к отчужденной вежливости, которой придерживались и раньше. До меня доходили слухи и сплетни о долгах Лоуренса, о дерзких выходках, которые позволяла себе Эмма всякий раз, когда представлялся случай, начиная от ночных скачек с препятствиями и кончая тайными поездками в игорные дома Европы. Не было такой дикой выдумки, которую не испробовала бы эта отчаянная парочка; последние пять лет мистер Чалфонт с нескрываваемым облегчением следил за участившимися поездками сына к гробницам фараонов, в пещеры Сирии, на раскопки древней Трои. Я, со своей стороны, всегда старалась сохранять достоинство.

Пятнадцать лет, пятнадцать лет! Окончились они внезапно — в ту пору я была больна и лежала в доме моей сестры Мери, куда отправилась по просьбе мужа, чтобы дать ему возможность насладиться обществом детей. На эту семейную встречу пожаловала незваная гостья — смерть. На охоте, куда он поехал с Эммой и двумя сыновьями, его лошадь споткнулась и сбросила его оземь — падение оказалось роковым.

Меня не допустили на похороны, но я бы не могла поехать, даже если б допустили. Августин прислал мне ледяное письмо с соболезнованиями, одновременно выразив сожаление по поводу моей болезни, которая, несомненно, воспрепятствует моим попыткам вернуться в Груби-Тауэрс. Вслед за этим посланием вскоре прибыло письмо от адвоката, где сообщалось, какая сумма будет мне выплачена в соответствии с завещанием мужа, а также, что мои личные вещи будут упакованы и пересланы по любому указанному мной адресу.

Мистера Чалфонта никогда нельзя было упрекнуть в скупости. Я получила достаточно денег в свое распоряжение, и мои милые братья очень быстро приискали мне подходящее жилище подальше от Груби-Тауэрс. В «Серебряном логе» я обрела мир, разумеется, омраченный бесплодными сожалениями, но все же — мир. Отчего же ровно сегодня меня терзают воспоминания об Эмме… Эмме… Эмме… Вот она стоит на катафалке с развевающимися по ветру волосами и подгоняет кучера. Вряд ли мне доведется еще когда-нибудь в жизни увидеть моих пасынков — почему, почему же меня сейчас преследуют эти видения?

Хотя я была погружена в эти гнетущие мысли, пальцы мои делали свое дело, не останавливаясь ни на минуту, и вот уже голубое платье для Элинор было дошито и лежало передо мной. Я завернула его в бумагу и скрепила пакетик обрывком яркой ленточки. Затем взяла крошечную шляпку, юбку и корсаж и направилась к Тине. Как и накануне вечером, кукла, завернутая в мою шейную косынку, сидела на стуле у изголовья кровати. Осторожно поставила я на стол свечу, размотала косынку и одела Элинор в одежки, сшитые из лоскутов, найденных в благотворительной корзинке, а на колени ей положила рождественский подарок.

Тина не проснулась. Прикрыв свечу ладонью, я долго вглядывалась в ее личико. Странное, суровое личико, какие тайны за ним скрываются? Какие печали и радости выпали на долю этого свалившегося с неба ребенка?

Тихонько выбралась я из комнаты, помолилась и легла спать.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

После ветреного, бурного сочельника выдался ясный, тихий и холодный рождественский день. Когда я вошла в комнату, Тина стояла у окна, которое мороз разрисовал серебряными папоротниками, и приглашала Элинор полюбоваться ими: «Смотри, Элинор, какие красивые, смотри же! — услышала я, — где ты еще увидишь такие султаны, перья, сказочные травы?»

— Дед Мороз нарисовал для вас обеих лучшие свои узоры, — подхватила я.

Ее серьезные карие глаза встретились с моими: — Похоже на заколдованный лес. Но Элинор не хочет меня слушать. Эта кокетка и думать ни о чем не хочет, кроме как о своей нарядной новой шляпке и новом голубом платьице. Вы все это сшили ночью? Большое спасибо.

Одета она была аккуратнее, чем можно было ожидать от девочки, с которой мисс Уилкокс несколько месяцев обращалась, как с живой куклой. Мы вместе спустились вниз, и она побежала вперед раскладывать выбранные ею вчера подарки, получив которые, все взрослые выразили свое живейшее удовольствие. Подарки для нее — простенькие сувениры, какие мне удалось найти в деревенской лавке, а, кроме того, книга и разрезная головоломка от мистера Эллина, были разложены на столе. Девчушку, у которой так долго не было ничего своего, все это бесконечно обрадовало. Мы с Джейн и Элизой отправились в церковь на утреннюю службу, а Тину я охотно оставила со старушкой Энни, слишком немощной, чтобы выходить из дому в снежную погоду, и потому расположившейся в своей маленькой гостиной с молитвенником на коленях. Когда я вернулась, в комнате царило дружелюбное молчание.

Тина сидела на каминном коврике, разложив вокруг себя свои сокровища и прижав к уху большую раковину, обычно хранившуюся вместе с другими диковинками в стеклянном шкафчике у Энни. Наклонившись вперед, старушка очень благожелательно, но так же озадаченно, как и в сочельник, вглядывалась в нашу гостью, словно увидела привидение и не могла поверить своим глазам. Я решила, что она уже позабыла объяснения мистера Эллина, но из сказанного ею поняла, что это не так.

— Мисс Арминель, — когда не было чужих, она называла меня по-старому, и отучить ее от этого было невозможно, — я вот смотрю, ну точь в точь вы, когда были девочкой и так же играли с этими же раковинами, которые мой брат Джек привез из заморских краев давным-давно. Я тут рассказывала мисс, как он утонул, вот уже, почитай, пятьдесят лет тому…

Тина отложила раковину, вскочила на ноги и шепотом, видимо, чтобы не огорчать Энни, продекламировала: «И станет плоть его песком, кораллом кости станут», — это Шекспир. Диане задали разобрать эти строчки по членам предложения, но она не справилась и сказала, что это неправильно написано. Ей поставили плохую оценку — мисс Уилкокс заявила, что это дерзость: «Подумать только, критиковать Шекспира!»

Не знаю, то ли из-за рассказов Энни, то ли из-за того, что Тине вспомнилась «Фуксия», но она вся дрожала и побелела, как простыня. Ни о чем не спрашивая, я быстро увела ее.

Джейн и Элизе нужно было кончать приготовления к ужину, который они устраивали для своих родственников, и, пообедав в тот день пораньше, мы решили провести тихий день дома вдвоем: я читала Тине вслух, помогала складывать разрезную головоломку, писала благодарственные письма в ответ на поздравления, а она занималась рождественскими обновками Элинор. Как мало это было похоже и на веселые рождественские праздники моей юности, и на рождественские дни, которые я, несчастная изгнанница, проводила в чужих домах, где мне предоставляли временный приют! Как я уже говорила, сидевшая рядом со мной юная сиротка, казалось, была вполне счастлива и уж совсем развеселилась, когда получила послание, адресованное «Мисс Мартине Фицгиббон» — его опустил в мой почтовый ящик мистер Эллин во время своей одинокой вечерней прогулки. Она без конца читала и перечитывала несколько строчек, в которых он благодарил ее за замечательный рождественский подарок, и наконец, посадив куклу на руки, стала читать ей письмо вслух:

— Вот послушай, Элинор, что пишет мистер Эллин! Ему понравился карманчик для часов, честное слово, понравился!

Энни, которая плохо переносила оживленные и, как водится, шумные сборища, коротала вечер с нами и после чая согласилась, в ответ на мои горячие просьбы, рассказать нам корнуоллские сказки — те самые, которые мы с братьями и сестрами слушали в детстве как зачарованные.

Что это были за диковинные, фантастические истории! Мерцало пламя в камине, и я вновь испытывала сладкий ужас, слушая рассказ о скачке Джесси Варко, о злобном Тригиагле, о белом кролике Эглошейле и о таинственных подвигах волшебника Миллитона из Пенгеруика, чей серебряный пиршественный стол, уставленный золотыми кубками и блюдами, покоился на дне Маунт-Бэй с тех самых пор, как княжеская ладья ушла под воду вместе со всеми гостями. Мы всякий раз не верили, что бесстрашный путешественник решится произнести волшебные слова «Фрэт, Хэверингмор, и все, кто с вами!», отлично зная, что заклинание вызывает шторм, и он и все его товарищи утонут.

В оловянных рудниках, где работал отец Энни, рудокопам являлись привидения в саванах и слышались жуткие звуки. Мороз подирал по коже от истории о фермере и его жене, поселившихся в некогда величественной, бывшей усадьбе Тригиаглей, от которой только и осталось, что фермерский дом. Вернувшись как-то поздно вечером с ярмарки, фермер и его жена не поверили своим глазам, когда увидели, что из всех окон их дома струится свет, за шторами проносятся силуэты дам и кавалеров в старинных костюмах, а внутри слышится пение и звуки разгульной попойки. Фермер, человек не робкого десятка, ринулся к дому, чтобы спугнуть незваных гостей, хозяйничавших в его отсутствие. Но едва он коснулся садовой калитки, как огни погасли, фигуры растаяли в воздухе, пение смолкло, и все погрузилось во тьму и тишину.

Когда мои братья повзрослели и набрались ума-разума, они стали поговаривать между собой — я сама слышала, — что никто бы не увидал никаких чудес в заброшенной усадьбе, если бы не кружка-другая сидра, выпитая у ярмарочных балаганов. Но такие приземленные объяснения чужды были невинному уму Тины, которая все приняла за чистую монету, кроме истории о затонувшей ладье Миллитона, которую она, как только уснула Энни, опровергла с помощью логики и здравого смысла. «Ведь если никто с ладьи не спасся, как узнали, что один из них был такой глупый, что сказал „Фрэт!“?» — доказывала она мне шепотом, чтобы не разбудить Энни.

Но сон Энни был слишком глубок, и она не проснулась, даже когда я стала объяснять Тине, что в голове у старушки смешались две разные истории, одна из которых пришла вовсе не из Корнуолла, а с границ Уэльса, и была сочинена в назидание всем, кто задумает переплыть заколдованное озеро Хэверингмор.

— Надеюсь, мне никогда не придется переплывать это озеро, — сказала я, — я бы наверняка не удержалась и крикнула «Фрэт!», просто чтобы посмотреть, что будет.

Тина весело засмеялась. Потом мы еще долго сидели в сумерках и смотрели, как луна выплывает из-за заснеженных елей, росших через дорогу, в саду доктора Перси, и я услышала, как девочка чуть слышно пробормотала: «О, здесь я отдохну». Из этих, таких недетских, слов я поняла лучше, чем из любого рассказа, как долго она жила в чудовищном напряжении. Тишина и покой — вот все, чего желали мы обе, женщина и ребенок.

Я всегда любила переводить с французского и вскоре после того, как стала жить вдовьей жизнью в «Серебряном логе», наткнулась на стихи Жюстины Морис, которые поразили меня вложенным в них чувством. Перевод получился слабым, неточным, неуклюжим и был далек от завершенности, тонкости и изящества французского оригинала, но все же, работая, я ощутила, что у меня делается легко и покойно на душе. Как водится у одиноких людей, я стала бормотать себе под нос отдельные строчки, совсем позабыв, что у меня теперь есть слушательница. Тина напомнила мне о себе:

— Повторите, пожалуйста. Мне очень нравится.

Я исполнила ее просьбу:

Молю: оставь мне все мечты,

Мой свод небес, зеленый дол,

Мои леса, мои цветы,

Холмы, деревья и кусты,

Лазурь речной волны.

Покуда цел прибрежный мой приют,

Где нет мне дела до грядущих бед,

Пусть дни в блаженной радости текут,

И счастье этих сладостных минут

Продли на много безмятежных лет!

Пускай, неспешна и легка,

Под сенью ивовых ветвей,

Струит свой вольный ток река,

Ловя дыханье ветерка,

Лаская край полей.

Душа внимает пенью всех ветров,

И в такт им чередой идут часы,

И сонмы дивных, лучезарных снов,

Как вешний дождь, не знающий оков,

Врываются в мою младую жизнь.

Твердят, что жизнь — тяжелый гнет,

Но для меня она легка.

Меня молитва бережет

От боли, горя и забот,

Как матери рука.

Ребенку недоступен бег времен,

Его вселенная — единый миг.

Не ведая о бурях жизни, он

Душой в мечты о счастье погружен,

Как мотылек, беспечен и игрив.

Сверкает вереница дней,

Как брызги летнего дождя.

В душе — ни страха, ни скорбей,

Лишь благодарностью к Тебе

Она всегда полна.

Пусть неизбежно жизни отцвести.

Что значит Смерть? Смеживший веки сон,

Чтобы сказать прошедшему: «Прости»,

Любить и верить, что в конце пути

Мне в Небесах проснуться суждено.

— Да, — сказала Тина серьезно и наставительно. — Хорошие стихи.

— Не думаю. Вот в оригинале они хорошие.

— В оригинале?

— Это французское стихотворение, я перевела его на английский.

— Это было что-то вроде урока?

— Нет, мне нравится переводить, но не нравится, как у меня получилось. Все же понять, что хотел сказать автор, можно.

— Не знаю, каким словом это назвать. Может быть, «спокойствие» или «мир»?

— Пожалуй, я бы назвала это умиротворением.

— Умиротворение. Умиротворение, — повторила она за мной два или три раза. — Как красиво звучит!

— Это слово встречается в одной старинной оде, написанной на смерть друга. — И я процитировала несколько строк из «Пиндарической оды» Джона Олдэма:[5]

Так сладок был в торжественной тиши

Пленительный покой твоей души.

Был тих и безмятежен твой уход —

Неслышней мягкой поступи часов,

Беззвучней, чем движение планет.

И умиротворением таким

Наполнен был последний легкий вздох,

Что, если б голубь сел тебе на грудь,

Чтоб дать усталым крыльям отдохнуть,

Движенья б он не ощутил ничуть.

Как постоянно дышит тишиной

Морская гладь, и никакой волне

Ее не сдвинуть с места, и смутить

Ее не в силах никакой прибой;

Как ясная небесная лазурь

Не ведает ни туч, ни грозных бурь,

И тщетно Нил ждет от нее дождя, —

Так был твой дух всегда самим собой,

Подобно сказочной земле — такой,

Где неизвестны ни мороз, ни зной.

Тина сказала:

— И это тоже очень красиво, хотя я не совсем поняла. Почитайте еще что-нибудь этого поэта.

— Почти нечего больше. Он умер молодым.

— Тогда прочтите, пожалуйста, французское «Умиротворение» еще раз.

Я повиновалась. Тогда последовало:

— А вы часто этим занимаетесь?

— Чем — этим?

— Переводите французские стихи на английский?

— Нет, не очень. Временами.

— Прочтите еще что-нибудь из своих переводов, пожалуйста.

— На сей раз выберу что-нибудь повеселее. Ты знаешь, как по-французски «вишня»?

Она заколебалась:

— Я знаю только, как яблоко — pomme и груша — poire.

— А вишня — la cerise. Вот стишок, который тоже так называется. Я перевела его для двух своих маленьких племянниц, у их папы много вишневых деревьев в саду. И у Маргарет и Берты всегда праздник, когда собирают вишни: им разрешают собирать их вместе со всеми.

— Я хочу поскорее послушать.

— Тогда слушай:

Зимой тот куст

Был сух и пуст,

Стал по весне

Белей, чем снег.

Потом опали

Все цветы,

Но загляни

Под ветки ты:

Здесь ягодки!

Горят они,

В листве сокрывшись,

Как огни.

Скорей сюда!

Как сладок вкус!

Я в куст поглубже

Заберусь!

Пока я читала, повалил снег и запорошил оконные рамы.

— Какое хорошее стихотворение про вишни, — сказала Тина. — Оно тоже про умиротворение, но какое-то другое. У мистера Эллина в саду есть вишневое дерево, я сама слышала, как он рассказывал. А у вас тоже есть?

— Нет, у меня нет.

— А мистер Эллин угощал вас вишнями из своего сада? Верность правде заставила меня признаться, что такое имело место.

— В прошлом году?

— Нет, в прошлом году он, кажется, угощал только мистера и миссис Рэндолф. Он тогда только недавно переехал в Клинтон-Сент-Джеймс, и ректор с женой были его единственными близкими друзьями.

— А в этом году угощал?

— В этом угощал.

— Вот видите. А в этом году было мало вишен, урожай был плохой. Я знаю. Меня тут не было осенью, но я потом про это слышала. Совсем мало вишен, и все же он дал вам-. Вам, и больше никому.

Я расслышала торжествующую нотку, ясно указывающую, кто имелся в виду под «больше никому». Я поспешила изменить тему:

— Это очень великодушно с его стороны, правда? Смотри, как быстро валит снег! Завтра мы идем на обед к доктору Перси и его жене, а Энни будет обедать с их экономкой-старушкой; тем временем Элиза и Джейн будут готовить говядину и сливовый пудинг для обеда, который они устраивают у своих родителей в день святого Стефана. Как ты думаешь, сумеем мы втроем с Энни перейти через дорогу, не утонув в сугробах?

Но моя хитрость не удалась, как и до того уловка с урожаем вишен: никакой силой нельзя было отвлечь Тинины мысли от добрых деяний мистера Эллина:

— Ну, если мы и впрямь провалимся в сугроб все втроем, мистер Эллин увидит это из своего окна — его дом совсем близко от дороги — и сразу прибежит и спасет нас.

Я оставила ее размышлять над этой счастливой возможностью, а сама тем временем села читать его письмо ко мне, прибывшее одновременно с записочкой для нее.

До сих пор мне казалось, что мистер Эллин, пожалуй, поторопился с покупкой материи на платье и накидку для Мартины и что следовало дать отсутствующему мистеру Конуэю Фицгиббону еще одну возможность снестись с миссис Уилкокс, или собственной персоной прибыть в «Фуксию» для объяснений. Не была я уверена и в том, что мистер Эллин сделал все возможное, чтобы склонить миссис Уилкокс вернуть Мартине хотя бы часть вещей. Однако его письмо, хотя и не могло полностью оправдать его поспешность, тотчас убедило меня, что поражение, которое он потерпел, пытаясь упросить мисс Уилкокс ослабить хватку и вернуть Мартине часть ее одежды, нельзя отнести на счет его кажущегося легкомыслия. Как оказалось, она с таким жаром отвергла две его попытки уломать ее, что ему стало совершенно ясно: отказ продиктован низменным желанием проучить бедную маленькую Мартину за «упрямство». Даже Дианины обноски, заявила директриса, слишком хороши для такой мерзкой, отвратительной, строптивой девчонки.

Однако же в коммерческих переговорах, касавшихся браслета-змейки — украшения, полезного, возможно, для установления личности Мартины, мистер Эллин оказался удачливей. В сочельник, проводив мистера Сесила домой, он нанес в «Фуксию» еще один визит и уговорил мисс Уилкокс продать ему браслет по цене, которую назначит ювелир, — конечно, при условии, что мистер Конуэй Фицгиббон не объявится. («Ох, мистер Эллин, — подумала я, читая это, — щедр, как всегда, себе во вред! Этот браслет недешево вам станет. Учитывая потерю дочкиного гардероба, мистер Фицгиббон сочтет, наверное, что ничего больше не должен мисс Уилкокс за обучение. И я не удивлюсь, если она возьмет с вас кругленькую сумму, — безжалостно рассуждала я, — чтобы компенсировать свои потери за учебную четверть, ведь мистер Фицгиббон не уведомил ее в положенное время».)

Далее мистер Эллин сообщал, что раз уж, сам того не желая, навязал мне заботу о Тине, он более чем готов принять на себя расходы по ее содержанию на то время, пока будет продолжать свое расследование. «Я полагаю себя чем-то вроде частного сыщика, — писал он. — И пожалуй, могу mum справиться с этим делом не хуже джентльменов с Боу-стрит. Конечно, это может затянуться, ибо я решил не добиваться признаний от Тины, которая, на мой взгляд, находится на грани нервного истощения, она ведь всего только ребенок. Разумеется, все может разъясниться, если вновь появится мистер Фицгиббон и приведет уважительные причины своего поведения, но если он не потрудится написать или явиться собственной персоной, пройдут недели, а, может быть, и месяцы, прежде чем мы сумеем разгадать эту загадку. Но важнее всего немедленно решить, что делать с Мартиной, за которую мисс Уилкокс наотрез отказывается нести ответственность, если ей не дадут допросить девочку по-своему и вырвать у нее признание. Я уже злоупотребил вашей добротой, попросив приютить Мартину на время каникул, в надежде найти за это время школу для нее где-нибудь поблизости. И был бы бесконечно признателен вам за совет: может быть, лучше поселить ее в семье священника? Рэндолфы, вне всякого сомнения, не откажутся взять ее к себе, но сейчас, как вы знаете, все их дети болеют свинкой…»

Остаток рождественской ночи я провела без сна — раздумывая, как лучше ответить на безмолвную просьбу мистера Эллина. Было более, чем ясно, что он просит меня опекать Мартину не ближайшие две недели, а сколько понадобится: возможно, месяц-другой, а возможно, и долгие годы… Было ли разумно, было ли безопасно так себя связывать после трехдневного знакомства? Тина — создание непростое, хотя и не внушает мне отвращения, как мисс Уилкокс. Может быть, она как раковина, створки которой плотно сомкнуты, зато внутри прячется жемчужина, чей блеск я, кажется, успела разглядеть? Может быть, это и есть тот таинственный воздух перемен и поисков, который так давно тревожил мои мысли? Заботиться и воспитывать юное существо, чья участь так печальна и непостижима? Отправить такую девочку в школу значило бы оторвать ее от единственных друзей и обречь ее всегда носить ту непроницаемую, защитную броню, которая ужаснула и отвратила от нее прежнюю наставницу.

Я долго думала и молилась. Потом села писать ответ мистеру Эллину. Мягко попрекнув его тем, что, как я догадывалась, было расточительством при покупке браслета-змейки, я сообщала ему, что готова принять на себя заботу о девочке, чьи несчастья тронули мое сердце, не только на время каникул, но на столько времени, сколько будет нужно. Объясняла, что могу себе позволить расходы на ее одежду, питание и обучение, но если ему так приятнее, согласна разделить их с ним, по поводу чего мы, несомненно, легко договоримся (как оно и случилось). Одобряла его решение испытать себя в роли сыщика-любителя и желала ему всяческого успеха на этом поприще, обещав свою безотказную помощь. Выражала надежду, что в наших совместных усилиях помочь девочке-сиротке Господь не оставит нас своей милостью.

Я подписала и запечатала письмо и приготовила к отправке утренней почтой. Так я вступила на путь исканий, потерь и обретений.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Мистер Эллин с радостью, и даже не с радостью — с восторгом — принял мое предложение. Но не думайте, что мы решили дело, даже не спросив Мартину, где бы она хотела жить, словно она не человек, а вещь, у которой нет желаний. Она уже знала, что каникулы ей предстоит провести в «Серебряном логе», и мы решили, что поговорим с ней о будущем чуть позже — накануне возвращения пансионерок в «Фуксию». Однако перед самым Новым годом, когда до конца каникул оставалась еще неделя, случилось небольшое происшествие, заставившее нас переменить планы.

Все это время Тина жила в доме, как пленница, и если и выходила за порог, то для того лишь, чтоб, сделав несколько шагов, перейти через дорогу и попасть в дом к доктору Перси. Но в тот день, вместо тоненьких туфелек, в которых она оказалась в доме, у нее появилась пара крепких башмаков — местный сапожник, торопясь изо всех сил, дошил их, наконец. Она умирала от желания лепить снежную бабу, которой я предпочла бы украсить собственный сад, надежно укрытый от чужих глаз, но уступила ее настоятельным просьбам не совершать несправедливости и не лишать такого дивного зрелища бедную больную миссис Перси. Мистер Эллин взялся помогать нам, и целое утро мы втроем сооружали бабу и готовили мороженое из снега с малиновым вареньем. Мы всей душой предались этому увлекательному занятию, как вдруг заметили высокую, чопорную мисс Уилкокс, торжественно вышагивавшую по улице с двумя девочками по бокам.

Тина застыла на месте, ее посеревшее личико окаменело от ужаса.

— Каникулы уже кончились? — пробормотала она, запинаясь. — Я должна вернуться ТУДА?

— Нет-нет, еще не кончились, — успокоил ее мистер Эллин. — Это две новенькие, их родителям, как мне сказал мистер Сесил, нужно было уехать в Шотландию, проведать больную бабушку. Поэтому девочек отослали в школу неделей раньше. И ты вообще не должна возвращаться «ТУДА», разве что очень этого захочешь.

— Нет, нет, ни за что! Там ужасно. Девочки шушукались за моей спиной, дразнили меня «попугаихой» и «вороной в павлиньих перьях», а Диана сказала, что мисс Уилкокс — жаба, а я жабье отродье.

— Ну и что, — прервал ее мистер Эллин, желая поскорее прервать этот поток воспоминаний. — Жабы — очень полезные животные и очень милые, если их приручить. У меня самого в саду живет жаба. Я назвал ее Нед и как-нибудь тебя с ней познакомлю. А хочешь, я тебе расскажу, что мы с миссис Чалфонт придумали?

Она кивнула, и мы пошли в дом.

— Ты знаешь, что такое «опекун»? — спросил мистер Эллин.

Она кивнула вновь:

— Опекун — это тот, кто тебя опекает, заботится.

— Так вот, у тебя теперь есть два опекуна: миссис Чалфонт и я. Мы сами себя назначили опекунами, потому что больше некому было это сделать. Мы будем опекать тебя, пока твой папа не приедет или не напишет. Мы договорились, что ты сама решишь, останешься ли ты в «Серебряном логе» или отправишься в другую школу, не в «Фуксию». Не торопись, можешь подумать несколько дней. Подумай хорошенько, а потом скажи.

Она ответила тотчас:

— Тут и думать нечего. Я хочу остаться у миссис Чалфонт. Очень-очень.

— Это не обязательно решать окончательно, ты можешь потом передумать.

— Я никогда не передумаю. — И почти сразу добавила:

— А можно, мы снова пойдем лепить?

Итак, решив вопрос о том, где она будет жить, мистер Эллин направил свое внимание на поиски пропавшего мистера Фицгиббона, покинувшего несуществующий Мэй-Парк в Мидлендсе. Стояли ли такие трудности перед каким-нибудь другим сыщиком-любителем? Причем не только он сам, по собственному разумению, решился действовать в подобной неизвестности, но так же рассудил и доктор Перси, пристально наблюдавший за Тиной во время обеда у себя дома в день святого Стефана, — он предостерег меня, чтобы я не принуждала Тину говорить и не пыталась выведать ее тайну. На нее и так уже оказывали чрезмерное давление, и если кто-нибудь, пусть с самыми лучшими намерениями, будет и дальше склонять ее к неповиновению и нарушению прежнего запрета, ее душевное здоровье может непоправимо пострадать.

Казалось, все стихии были заодно с исчезнувшим родителем Тины: из-за сильных снежных заносов мистеру Эллину никак не удавалось отправиться на розыски потерянного сундучка, который, кто знает, мог помочь в разгадке того, куда подевался этот джентльмен, или кто была Тина. В Клинтон-Сент-Джеймс вели шесть дорог, и по любой Фицгиббон мог добраться до деревни, но мистеру Эллину не удалось найти никого, кто помнил бы этого джентльмена. Три недели все дороги были покрыты снегом, почерневшим льдом и жидкой грязью. Едва только они освободились, как мистер Эллин стал объезжать одну деревню за другой, начав с тех гостиниц и постоялых дворов, куда можно было добраться верхом, ибо понял из слов Тины, что сундучок был объявлен «слишком тяжелым» уже в конце пути.

Из последнего рейда он вернулся с триумфом. В ответ на его расспросы, хозяин гостиницы мигом достал сундучок из шкафа, где хранил чужое добро, дожидавшееся того часа, когда за ним приедут забывчивые владельцы. Он не стал спешить и выбрасывать сундучок, потому что пожалел девчушку, чей папа, несмотря на ее горе, заявил, что это лишний груз, но хозяин понадеялся, что, может статься, ей позволят забрать сундучок по дороге домой на каникулы.

Добрый малый вскипел от возмущения, когда мистер Эллин рассказал ему Тинину историю. Он добавил одну немаловажную подробность: мистер Фицгиббон приехал в школу не в собственной карете, а нанял ее в гостинице. Это был весьма модный экипаж, который хозяин купил по сходной цене у душеприказчиков одного недавно скончавшегося джентльмена и отдавал его в наем постояльцам, желавшим, по той или иной причине, пустить пыль в глаза.

Это известие заставило мистера Эллина «кое о чем задуматься», как сказал он сам, когда, торжествуя, возвратился с сундучком. Впрочем, ни он, ни я не видели никакого проку от этой находки, кроме того разве, что оба мы еще больше утвердились во мнении, что мисс Уилкокс, какова бы она ни была, попалась на удочку тщеславного и фатоватого мошенника.

Сундучок нашелся чуть не накануне Тининого десятилетия. Справившись с одолевавшим его нетерпением, мистер Эллин согласился не показывать его до праздничного чаепития и вручить его прямо в день рождения, на который был зван к пяти часам пополудни.

Долгожданный день настал, и перед завтраком я разложила на столе подарки — свои и мистера Эллина. Тина им явно очень обрадовалась, но я не заметила того самозабвенного восторга, какой бывает у детей, хотя нам с мистером Эллином казалось, и не без оснований, что все это время она была счастлива в «Серебряном логе» на тихий, мирный лад. И уж само собой разумеется, со слезами и ночными страхами было покончено, не считая двух-трех раз, когда она просыпалась от собственного крика, увидев во сне кошмар.

Но вот праздничный обед закончился, и был сервирован чай, к которому подали торт с бело-розовым кремом и украсили стол вазочкой с подснежниками. Тут раздался хорошо знакомый стук в дверь: вошел мистер Эллин, и на спокойном личике Тины появилось чинное выражение, приличествующее виновнице торжества. В конце трапезы, когда все подарки были с гордостью продемонстрированы, все загадки и головоломки решены, мистер Эллин раздернул, по моему знаку, занавес в нише, где потертый, видавший виды сундучок ныне соседствовал со стоявшей там всегда пальмой. В первую минуту Тина не поверила своим глазам, потом рванулась вперед и опустилась на колени перед вернувшимся к ней сокровищем:

— Мой сундучок! — восклицала она. — Мой сундучок! Но откуда он здесь?

— Юная мисс, я выехал на поиски, — ответил мистер Эллин, — и мне пришлось порядком поколесить по графству, прежде чем я нашел его. Но повремените-ка со своими восторгами, ибо у нас нет ключа и, боюсь, придется взломать замок.

— Ну нет, — запротестовала не помнящая себя от счастья Тина, — ключ есть, я сейчас его принесу.

Она помчалась за кошельком, достала оттуда ключ, дрожащими руками вставила в замочную скважину и открыла сундучок.

Увы, все наши упования оказались напрасны! Сколько можно было судить, в сундучке не было ничего, что помогло бы разгадке. Что мы надеялись найти, перебирая краски, альбомы для рисования, маленьких куколок с шарнирными ручками и ножками, каких, я думаю, в свои детские годы одевала в шелковые и атласные лоскутки наша всемилостивейшая королева? Была там музыкальная шкатулка, были и книжки, но большей частью тоненькие, трехпенсовые и шестипенсовые, с золотым обрезом, в бумажных цветастых обложках. Пока ликующая Тина снова и снова прижимала к груди свою любимицу — большую куклу по имени Розамунда, мистер Эллин ухитрился полистать три-четыре книжки в твердом переплете, надеясь найти на форзаце имя владелицы, но убедился, что оно, со всей очевидностью, было аккуратнейшим образом вырезано. Мы с мистером Эллином были весьма разочарованы, хотя смотрели не без удовольствия, с каким восторгом Тина извлекает на свет одну любимую игрушку за другой. Потом она убежала показывать свои сокровища Энни, Джейн и Элизе, а я дерзнула высказать надежду, что с возвращением сундучка у нее, возможно, появится чувство защищенности и безмятежности, и ей самой захочется рассказать о своем прошлом. Мистер Эллин с этим согласился.

Но мы ошибались — до известной степени. В том, что у нее возникло чувство безопасности, сомневаться не приходилось, и все же сделала она всего только одно признание; даже и не сделала — оно вырвалось у нее случайно. Как-то раз мы с ней вдвоем играли в игру «Вышли в море корабли», в которой вырезанные из картона маленькие парусные суденышки, называвшиеся «Крокодил», «Мушка» и тому подобное, бороздили, по прихоти бросаемого игрального кубика, опасные картонные морские просторы, где то и дело попадались скалы, акулы, водовороты, водяные смерчи и населенные людоедами острова. Когда в разгар игры появился мистер Эллин, Тина стала горячо упрашивать его присоединиться к нам: «Это такая интересная игра, — уговаривала она его. — Мне подарили ее, потому что мы собирались в Нью…»

Она осеклась. «Мушка» выпала у нее из рук и залетела под стол. Она очень долго возилась там, словно никак не могла найти. Наконец, нашла, выбралась из-под стола и застыла на стуле с выражением крайней тревоги на лице.

Я видела, что мистер Эллин борется с желанием задать вопрос и узнать оборванное слово, но боится испугать ее. В конце концов, он сдержался, сел за стол и, как ни в чем ни бывало, стал расспрашивать ее о правилах игры, на что она сначала отвечала, запинаясь, но постепенно все с большим и большим воодушевлением. А совершив победоносное плавание и загнав его и меня на острова к людоедам, она уже вся светилась счастьем и не могла сдержать улыбки. В холле мистер Эллин сказал мне на прощанье:

— Они должны были плыть в Нью-Йорк, куда же еще? Что повлияло на решение ее отца? Что могло стрястись так внезапно? Отчего он передумал и оставил ее в школе под фиктивным именем?

Вопрос был риторический, ибо обращен был к той, что знала так же мало, как и он, однако могла сообщить ему, что несколько часов назад Джейн надумала почистить и отдраить сундучок, и во время чистки на его крышке проступили стертые буквы или, вернее, части букв. Мы с Джейн разобрали, что одна из букв — «Т», дальше после небольшого интервала следовала буква «Д», а за ней — пять других, разобрать которые не было никакой возможности.

Мистер Эллин поспешил за мной на кухню, где все еще находился сундучок, но в расшифровке стертых букв преуспел не больше нас с Джейн: от них ничего не осталось, кроме нескольких черточек, последняя из которых могла быть косой линией буквы «и», но могла и не быть.

— Я проверю все, какие можно, списки пассажиров, отплывших в Нью-Йорк за последние полгода, — сказал он. — Мисс Уилкокс совершенно определенно поняла, что отец девочки — вдовец; возможно, он решил оставить Мартину в Англии в последнюю минуту. Кто знает, что ему помешало послать весточку домой?

— Но зачем понадобилось фиктивное имя и фиктивный адрес? — возразила я.

— Подозреваю, что какая-то крайняя нужда заставила его искать убежища в Америке. Так, он мог скрываться от кредиторов или от закона. Но по какой бы причине ни покинул мистер Фицгиббон эти берега, теперь совершенно ясно, почему он чуть ли не в последнюю минуту запретил дочери взять с собой в школу сундучок. Во избежание разоблачения он вырезал ее имя из всех книжек и тут заметил, что его собственное имя красуется на крышке сундучка; он побоялся, вдруг вытертые буквы разберут, узнают имя, выследят его… Ну ладно, пора ехать читать списки пассажиров.

Я не стала его удерживать. Я и так не без неловкости ощущала, что в своей двойной роли опекуна и сыщика-любителя мистер Эллин посещал мой дом чаще, чем дозволяли приличия. На меня вскоре обратятся придирчивые взгляды соседей и, прежде всего, трех сестер Уилкокс, за чьим чайным столом мистер Эллин стал появляться реже и менее охотно, чем раньше, впрочем, до известной степени восстановив с ними отношения. И все же, как жаль, что нельзя сейчас поговорить с ним о том, что может скрываться за испуганным молчанием Тины. К каким могущественным доводам или угрозам прибегнул ее отец, чтобы добиться рабского повиновения от такой маленькой девочки, как Тина, лишь дважды нарушившей обет молчания: когда она страстно протестовала против того, что ее зовут Эмма, и когда ненароком обронила слово «Нью…»? Во враждебном окружении ей, разумеется, приходилось хранить молчание, но что заставляло ее молчать сейчас, когда она жила с теми, кого любила и кому доверяла?

Ведь к этому времени наш февральский цветочек и в самом деле любил нас и испытывал к нам доверие — она уже не была живым воплощением бессловесного детского горя, как в ту пору, когда ее, одинокую, отвергнутую сверстницами, замученную лицемерной директрисой, увидел на дорожке школы мистер Эллин. Я окончательно убедилась в этом однажды ночью, через неделю после дня ее рождения, когда она проснулась от собственного крика. Я старалась успокоить и утешить ее, а она, чувствуя мою руку на плече, со всхлипываниями стала бормотать что-то бессвязное про ведьму, которая скребется в окно — «хочет, чтоб ее впустили», про «эти книжки, эти жуткие книжки, которые там у Энни, в гостиной». После терпеливых расспросов правда вышла наружу. Когда-то давно Энни привезла из Корнуолла половину годового комплекта «Арминианского журнала»[6] Джона Уэсли, в одном из номеров которого был помещен страшный рассказ о процессах над ведьмами в Швеции в 1682 году. Вскоре стало понятно, что эта мрачная история напугала Тину чуть не до потери рассудка. Впервые она прочла ее какое-то время назад, когда для поправки здоровья жила на ферме. С тех пор ее преследовали навязчивые мысли о том, что сталось с этими ведьмами, из-за чего ее и мучили ночные кошмары, а уж с тех пор, как эти самые Журнальные книжки вновь попались ей на глаза, страх вернулся с удесятеренной силой.

Я с детства помнила эту историю, которую когда-то прочла в тех же журналах с испугом и отвращением, но у меня, менее впечатлительной, чем Тина, чувства эти не переросли в неотвязный страх. Напрасно пыталась я успокоить Тину, уверяя, что процессы над ведьмами происходили очень и очень давно, что спустя столько времени ни одна ведьма не может добраться до ее окна и унести на Блокулу,[7] куда ведьмы летают на свои шабаши. Тина поддакивала каждому моему слову, но дрожала не переставая, и я поняла, что она меня просто не слышит. Тут мне пришла в голову счастливая мысль:

— Послушай, Тина, знаешь ли ты, что мистер Эллин жил когда-то в Швеции? Он наверняка все знает о тамошних ведьмах и убедит тебя, что они не могли добраться до Англии и мучить тебя здесь.

— Да? А я и не знала, что мистер Эллин долго жил в Швеции! — отозвалась Тина с явным облегчением. — А кто вам про это сказал?

— Миссис Рэндолф.

— Вы думаете, он захочет рассказать мне про этих ведьм?

— Ну конечно.

Ее перестала бить дрожь.

— Как хорошо, что он жил в Швеции и теперь может точно сказать, что ни одна ведьма не убежала и не поселилась в Англии. Конечно, очень многих тогда убили, но самые хитрые могли спастись бегством. Довольно и одной такой ведьмы, чтоб натворить немало бед, ведь правда?

Я сделала все, что было в моих силах, стараясь убедить Тину, что ни одной ведьме не удалось бежать, но пусть я была лучше всех на свете, я не жила в Швеции, поэтому на мои слова нельзя было положиться. Все-таки она доверчиво прильнула к подушке и открыла глаза только для того, чтобы спросить сонным голосом:

— А почему мистер Эллин сейчас не живет в Швеции?

— Наверное потому, что предпочитает жить у себя на родине.

— Мисс Уилкокс все думала, чем он зарабатывает на жизнь. А вы не знаете?

— Тина, дорогая, мистер Эллин сам нам скажет, если захочет.

— А спрашивать невежливо?

— Думаю, что нет.

— Но про ведьму, которая, может быть, убежала и спряталась в Англии, спросить можно? — забеспокоилась она и, получив заверения, что об этом можно, уснула.

Я спустилась вниз, намереваясь освежить в памяти книгу Энни, где ведьмы дули в замочные скважины церковных дверей и, собрав металлические стружки, образующиеся при изготовлении церковных башенных часов, и соринки с алтаря, сходились в песчаном карьере, а затем, задрав на голову сорочки, умащивали тело мазью троллей и, выкрикнув три раза подряд: «Антессер, приди и унеси нас на Блокулу!», мигом переносились в замок, стоявший среди бескрайних лугов, где устраивали пиршество, и так еженощно. Кроме того, они мучили священников и честных людей, чуравшихся колдовства. Они скреблись в окна — бедная Тина! — и, оставаясь невидимыми, впивались ногтями в головы ни в чем не повинных прохожих, до смерти задаивали коров, вытаскивали детей из кроваток и увлекали с собой на Блокулу; одевались они в красно-синие плащи и камзолы… Я снова читала, как король послал своих людей, «чтобы искоренить это адское племя путем покаянных дней и строгих допросов особ, подозреваемых в ведьмовстве». Посланные добросовестно исполнили королевское поручение, арестовав семьдесят взрослых ведьм и триста детей, сопровождавших их в полетах; двадцать три взрослых ведьмы и пятнадцать детей были тотчас осуждены и преданы смерти, очень многих умертвили впоследствии….

Этот рассказ, поразивший меня еще тогда, когда я была веселым, здоровым ребенком, сейчас произвел на меня ошеломляющее впечатление. Мудрено ли, что он так потряс Тину! Вся надежда была на то, что мистеру Эллину удастся рассеять ее страхи.

Он тотчас откликнулся на мой призыв. Разумеется, ему была отлично известна эта давняя история. Более того, он сам побывал на пресловутой Блокуле — Голубом острове, синим холмом вздымавшимся из вод. «Несчастные создания, они жестоко поплатились за несколько грубых шуток, да за ужасно невкусную еду, которой угощались на ужин: похлебку с капустой и салом, молоко, сыр и овсяные лепешки с маслом». Таковы были его объяснения, испугавшие меня поначалу: я решила, что он хочет отшутиться, но тревоги были напрасны. Он говорил с Тиной очень мягко и серьезно, как и следовало.

Бедные шведские ведьмы — женщины-тролли, как он их называл, — заслуживали жалости, а не осуждения; в те далекие дни судьи не понимали, что оовиняемых не за что было наказывать, ибо все они, и взрослые, и дети, пали жертвами душевного недуга, не менее прилипчивого, чем, скажем, эпидемия свинки, недавно прокатившаяся по Клинтон-Сент-Джеймс. Никто доподлинно не знает, что вызывало эту хворь, но очень может статься, что причиной тому был хлеб, выпекавшийся из зараженной грибком ржи. Известно, что и в других местах, в другое время люди, употреблявшие в пищу такой хлеб, вели себя диковинно. Но не меньше заболевших достойны были жалости и те, кто не страдал этой болезнью, ибо им тоже чудилось, что они слышат стуки, скрипы, царапанье, когда ничего такого и в помине не было, а все потому, что они верили в россказни больных о полетах на Блокулу и о пиршествах на бескрайних лугах. Это была грустная, очень грустная история! Как хорошо, что Мартина живет в наше просвещенное время! И уж совершенно невероятно, чтобы какая-нибудь так называемая ведьма сбежала в Англию; но даже если б, паче чаяния, сбежала — уже лет сто, по крайней мере, как она была бы покойницей. Да и в любом случае, такая ведьма не имеет силы над крещеным ребенком, верующим в Бога.

Увидев, что Тину вполне удовлетворили его объяснения, он стал увлеченно описывать детские и отроческие годы, которые он провел в Швеции, — стране, где расстилались безмолвные дремучие леса, где над голубыми озерами шелестели серебристые березы, где болота казались золотыми от ягоды морошки, а склоны гор были покрыты желтыми фиалками, и всюду царили покой и уединение. Особенно пришелся по душе Тине рассказ о том, как всякий раз, бывая у своих друзей, мистер Эллин навещает и свою старенькую няню, которая живет в маленьком домике среди сосен и всегда одета в черную юбку, красный корсаж и полосатый передник. Летом он всегда угощается у нее лесной земляникой со сливками, а зимой мчится по снегу на особых лыжах, каких и не видывали у нас в Англии.

— А сказки она вам рассказывала, когда вы были маленьким? — полюбопытствовала Тина.

— Еще бы! Но, разумеется, не об английских феях, — пояснил мистер Эллин, — а о великанах, троллях, эльфах, гномах, стучавших в горах молотками, о Неккане, игравшем на золотой арфе.

Тут он вынул из кармана книжку:

— А вот сказки, которые знают все шведские мальчики и девочки, только в пересказе для английских ребят.

Все Тинины страхи как рукой сняло! Она мигом сунула нос в книгу.

— Ой! — вскричала она, рассмотрев как следует подарок, — автор не поставил свое имя, а только инициалы, они ну точно как у вас: У.Р.Э. Это вы и есть им?

— Вы и есть он, — поправил ее мистер Эллин, стараясь уклониться от ответа с помощью короткого экскурса в английскую грамматику. Но тайное стало явным — смущение выдало его с головой. Я тотчас напустилась на него, от души возмущенная тем, что он посмел утаить от друзей и соседей, что он и есть тот самый У.Р.Э., чья история шведской литературы уже стала образцовой и чьи прозаические и стихотворные переводы шведских писателей покоряли читательские сердца своей силой и выразительностью. Примечательно, что никто из соседей не заподозрил в якобы праздном мистере Эллине знаменитого У.Р.Э., и я почувствовала гордость оттого, что давно угадала правду, но просто не дерзала задавать вопросы, чтобы не показаться нескромной.

Но мистер Эллин отнюдь не жаждал превратиться в литературную знаменитость и взял с нас с Тиной слово, что мы никому ничего не скажем. Постепенно он утратил свою обычную сдержанность и поведал кое-что еще. Его отец, трудившийся на дипломатическом поприще в России и Швеции, приложил немало стараний к улучшению наших отношений со Скандинавией. Учился мистер Эллин в Упсале и Оксфорде, потом служил в министерстве иностранных дел — занимался столь увлекательным предметом — заметил он иронически, — как подготовка торговых договоров между Швецией и Великобританией, производившей закупки шведского меха и древесины. В свободное же время, которого у него было предостаточно, он позволял себе дорогие сердцу литературные занятия, но неизменно соблюдал при этом анонимность в соответствии с правилами, которые ввели в министерстве в годы его молодости, и только недавно отменили.

Сказав все это, он, казалось, заколебался, продолжать ли дальше, но, в конце концов, бесхитростно признался, что около двух лет тому назад унаследовал от дяди с материнской стороны изрядное имение — Валинкур, расположенное в двадцати милях от Клинтон-Сент-Джеймс. Тут, подняв голову от сказок, в наш разговор вмешалась Тина:

— А я знаю это место. Но только по картинке. Вокруг еще такой большой парк. Это был самый красивый дом из всех.

— Каких всех? — спросили мы хором.

— В «Фуксии» была такая книжка. Вообще-то там не было хороших книжек, — заявила Тина с нескрываемым презрением, — но на столе в гостиной, рядом с комнатой мисс Уилкокс, лежала огромная толстенная книжища с рисунками старинных поместий. Читать было нечего, и я смотрела картинки и выдумывала всякие истории про людей, которые когда-то жили в этих дворцах. Валинкур был самый красивый.

— Весьма польщен, — улыбнулся мистер Эллин. Тина засмеялась и снова уткнулась в книгу. А он продолжал объяснять, почему не может поселиться в собственных владениях: по условиям завещания, вдова имеет право оставаться в имении до конца жизни; к тому же, там есть управляющий, которому было бы несправедливо указать на дверь. Но поскольку у него довольно собственных средств, он оставил должность в министерстве иностранных дел и поселился в Клинтон-Сент-Джеймс, чтобы быть поближе к Валинкуру и присматривать за хозяйством. (Впоследствии я узнала уже не от мистера Эллина, а от других, что жену его дяди, весьма неприятную пожилую особу, крайне возмутило завещание мужа, согласно которому имение перешло к племяннику, а не к ней.) Заметив, что он отчасти преодолел стеснительность, мешавшую ему говорить о себе, я призналась, как мне нравятся его переводы — «Odalbonden» Гейера[8] и «Liljor i Saron» Стагнелиуса[9] — прелестных «Лилий Сарона», и спросила, не подумывает ли он взяться за переводы романов Фредрики Бремер.[10]

Он покачал головой:

— Нет, это область миссис Мэри Хауитт, и мне не следует вторгаться. Кстати сказать, я знаю, что вы переводите с французского?

— Только для себя, не для печати. А кто вам сказал? Он кивком указал на кресло, где свернувшаяся калачиком Тина читала, забыв обо всем на свете.

— Значит, и вам знакомы радости и огорчения, которые испытываешь, пытаясь передать чужие мысли словами родного языка?

— Пожалуй, но лишь отчасти, — и мы с увлечением принялись обсуждать достоинства и недостатки разных переводчиков, в том числе Чэпмена,[11] Попа[12] и Каупера.[13] (Я провела за шитьем и вышиванием немало часов, пока мистер Чалфонт читал вслух их переводы Гомера.)

С этого дня у нас вошло в обыкновение при каждой встрече обмениваться мнениями о книгах и яростно спорить, когда наши вкусы расходились. Особенно сильное впечатление на Тину произвела одна из наших дискуссий, во время которой я горячо отстаивала макферсоновские переводы Оссиана. Напрасно мистер Эллин взывал к авторитету доктора Джонсона и объявлял Оссиана самой откровенной и дерзкой подделкой, напрасно высмеивал поэмы в прозе как мешанину из тихих вздохов ветра, стенающих дам, мшистых утесов, серых дымок, сверкающих копий, островов со струящимися ручьями и сонма бледных духов, завывающих в унисон глухим порывам ветра. Единственным следствием его усилий было то, что после его ухода Тина объявила:

— Мне хочется почитать эти поэмы. У вас они есть? Смеясь, достала я книжку с зелено-золотым тисненым переплетом. Раскрыв ее, она возмущенно нахмурилась:

— Кто-то изрисовал ее каракулями. Все поля исчирканы какими-то закорючками и загогулинами, и картинки тоже. Кому пришло в голову сделать такую гадость?

Как и любому ребенку, Тине случалось пролить чай или капнуть краской, но она была на редкость аккуратна с книгами и обращалась с ними нежно, как с живыми существами. Я улыбнулась и сказала:

— Это Гай, когда был маленьким.

— А почему вы не стерли?

Как было объяснить ей, что эти карандашные росчерки были единственным, что связывало меня с мальчиком, которого мне хотелось растить как собственное дитя? Она не стала дожидаться моего ответа:

— Какая гадость — портить книжки! Но почему, почему вы не сказали ему, когда увидели, что он натворил? Ну да, вы же не могли ему сказать, потому что…

От смущения она запнулась на полуслове.

— Ясное дело, миссис Чалфонт не могла выговаривать ему, — вмешалась присутствовавшая при разговоре Энни. — Ты что, забыла? Она же своих пасынков ни разу в глаза не видела.

Не желая растравлять старые раны, я никогда не спрашивала, что ей нашептали обо мне в «Фуксии», но уж теперь нечего было и надеяться на то, что все пробелы в ее знаниях не заполнила щедро Энни, которая сейчас обрадовалась случаю в очередной раз поругать моих пасынков:

— Его науськивали мисс Эмма и двое других — сам он еще был несмышленое дитя, а они разозлились, потому что хотели, чтобы им продолжили каникулы — мечтали посмотреть большой бродячий цирк, который выступал тут у нас по соседству. Но их папа сказал: «Нет, миссис Чалфонт возвращается домой, и уже поздно писать ей и просить отложить приезд, потому что она уже выехала». Вот они от злости и залезли в мачехину спальню — коноводила мисс Эмма, как всегда, — и отомстили за себя: в сердцах разрисовали и исписали всякими пакостями ее книжки. Маленькому мистеру Гаю всего-то и было четыре годика, он еще не умел ни писать, ни рисовать, но старшие подучили его чиркать карандашом, а он и послушал, думал, пусть мачеха рассердится и на него, как на братьев и сестру. А мисс Арминель никому и слова не сказала, благослови ее Бог! Так что про их проказы никто б и не узнал, да их папе как-то понадобилась одна из жениных книг. Сам он держал свои книги в большом порядке и как увидел испакощенную книгу, стал перелистывать другие, а они все попорчены. Ох, он и рассердился, не сказать! Поехал прямиком в Парборо-Холл, и уж им досталось на орехи! Ни фартинга не дал он им карманных денег, пока они не стерли каждую точечку, не подклеили каждый листочек — и все за свой счет, из своих денег. Для мистера Августина то была последняя шалость, больше он уж такого не вытворял, он ведь в ту пору уже учился в школе, и ему было очень не с руки, да и стыдно — я это от людей знаю — не иметь ни пенса, да еще все знали, почему у него в кармане пусто. Это не то, что мастер Гай и мисс Эмма, они-то могли скрыться от чужих глаз, потому как сидели дома. А книжки, которые в руках у мастера Гая побывали, мисс Арминель потихоньку убрала подальше, и мистер Чалфонт так и не узнал, что младшенький был заодно с остальными.

— Раз Гай умел рисовать закорючки и черточки, он уже был достаточно большой, чтобы понимать, что можно, а чего нельзя. Мне вот очень жалко, что он не попался и не получил по заслугам вместе со всеми своими гадкими родственничками. Не хочу читать испорченную книжку, лучше попрошу мистера Эллина принести свою — я знаю, у него есть.

И Тина с чувством праведного гнева покинула комнату.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Обратиться к мистеру Эллину немедля было невозможно, и Мартина удовольствовалась экземпляром, изрисованным Гаем; впрочем, она возмещала это тем, что с выражением крайнего возмущения демонстрировала книжку своим куклам — Элинор и Розамунде, на которых обрушивала потоки красноречия, внушая им, как важно относиться бережно и уважительно к печатному слову. После чего им надлежало выслушать длиннейший отрывок из вышеупомянутых туманных хроник; как правило, она выбирала трогательные места о девах с покрасневшими от слез глазами и волнуемой вздохами грудью, скорбно оплакивавших героев. Сколько раз бедняжкам-куклам приходилось терпеливо выслушивать одну и ту же, полюбившуюся ей страницу из «Каррик-Туры»,[14] где дева-воин Кримора в сияющих рыцарских латах, с распущенными волосами и с луком в руках сопровождает своего горячо любимого Коннала на битву. Заметив его приближающегося противника Дарго, «лук натянула Кримора, целясь в Дарго, но, промахнувшись, пронзила Коннала. Он падает, как дуб на равнине, как с лесистой горы утес. Что ей делать, деве злосчастной? Он истекает кровью, Коннал ее умирает. Всю ночь и весь день напролет рыдает она: „О Коннал, о друг мой возлюбленный!“ Объятая горем, скорбная плакальщица умирает. Здесь под холмом скрывает земля чету несравненную. Трава растет меж камнями могилы; я часто сижу в печальной тени. Ветер вздыхает в траве; воспоминания о них теснятся в моей душе…».[15]

Маленьким куколкам, обитательницам сундучка, не дозволялось оставаться безмолвными слушательницами, а предписывалось более деятельное участие. Получив по этому случаю имена Фингала, Шельрика, Сельмы, Оскара, Хиделлана, Мальвины и не знаю, кого еще, они бросались в битву, невзирая на опасность, грозившую их шарнирным ручкам и ножкам, а также их нарядам, которые Мартина сшила из шелковых и бархатных лоскутков, хранившихся у меня в мешке с обрезками, и искренне считала костюмами в старинном стиле. Впрочем, увлечение Оссианом было лишь одним из многих других у моей подопечной, ибо она предавалась тысяче занятий: запоем читала все, на что падал взгляд, рисовала карандашами и красками на каждом листке чистой бумаги, который попадался под руку, вскапывала свою грядку в саду и сажала цветы, училась стряпать под руководством добрейшей Элизы и много времени уделяла воспитанию своих кукол, которых учила считать по-корнуоллски: un, du, tri, padzher, pemp, wheth, seith, eith, nau, deig, — чему сама выучилась у Энни; для занятий она сшила из листков бумаги крохотные книжечки, в которых, как она мне объяснила, содержалось все, что им надлежало знать.

Кроме того, она принялась искать друзей среди сверстников, чего трудно было ожидать от такой молчаливой и нелюдимой девочки, еще совсем недавно чуравшейся и учительниц, и учениц. После того, как Ларри, мой садовник и мастер на все руки, вскопал для нее грядку, она поделилась со мной тревогой по поводу того, что не сделала ему подарок на Рождество:

— Я же тогда только переехала в «Серебряный лог», мне просто в голову не пришло. И потом, там в корзинке не было ничего подходящего, только карманчик для часов, а он был для мистера Эллина. Как вы думаете, Ларри не обиделся, миссис Чалфонт? Не хотелось бы обижать его.

Я заверила ее, что чувства Ларри ничуть не пострадали, и она убежала прочь — разговаривать через садовую изгородь с детьми ректора, которые, пока в поселке бушевала свинка, были для Тины лишь распухшими детскими рожицами в окне. Старшие дети мистера и миссис Рэндолф либо уже навсегда покинули родительский дом, либо учились в пансионе, но трое младших еще оставались дома: одиннадцатилетний Ансельм, обучением которого занимался отец, больная Элизабет — Тинина ровесница, и маленькая, четырехлетняя Анна. Впервые Тина их увидела, когда Ансельм катил инвалидное кресло Элизабет по дорожкам сада, а моя воспитанница сочувственно за ними наблюдала. Они заметили, что она на них смотрит и окликнули ее. Я еще и знать не знала, что у них завязалась дружба, а Тина уже спешила пробраться назад через дырку в изгороди, чтобы сообщить потрясающую новость: они с Элизабет родились в один день.

— Только подумайте, миссис Чалфонт, Элизабет не праздновала день рождения, потому что у всех детей в доме была свинка. А я праздновала с вами и мистером Эллином, и все было так замечательно! Как жалко, наверное, пропустить такой праздник! Ансельм ходил к одному мальчику на день рождения как раз перед тем, как они все заболели, вот уж праздник так праздник! Он мне рассказывал: пришли одни мальчики, ни одной девочки не было. Они не захотели играть в игры, которые им предложили взрослые, а только прыгали вокруг бочки с яблоками и совали головы в воду, чтоб достать яблоко. Потом швырялись тортом с вареньем, и весь вечер съезжали кто по перилам, а кто — по ступенькам на чайном подносе. Ансельм сказал, что не шалил с другими, но мы с Элизабет не верим. Как бы не так!

Посочувствовав про себя разгневанным родителям, я ничего не сказала Тине — уж очень я была рада порыву искреннего детского веселья, увлекшему ее. Когда в апреле я решила, что Тине нужно больше учиться, и нашей с ней ежедневной игры на фортепьяно и чтения псалмов и отрывков из Библии недостаточно, мистер Рэндолф охотно согласился, чтобы Тина вместе с Элизабет брала уроки у гувернантки, служившей в их доме. Доктор Перси и мистер Эллин посоветовались между собой и сочли, что Тине ничто не мешает вернуться к занятиям, правда, в строго ограниченном объеме: она не должна переутомляться и перегружаться, но в случае, если удастся избежать перенапряжения, они не сомневались, что общество сверстницы, как, скорее всего, и толика здорового соперничества только пойдут ей на пользу.

Сама Тина была очень рада такому повороту событий, отчасти потому, что это избавляло ее от тайного страха, что снова явится мисс Уилкокс и, как она выражалась, постарается опять ее «зацапать» и утащить в свою школу, насчитывающую теперь пятнадцать пансионерок и пятнадцать приходящих учениц; Диана была назначена старостой над всеми ними, а Мэри и Джесси — ее помощницами. Вот почему Тина так охотно пробиралась сквозь дыру в изгороди (вместо того чтобы чинно ходить на уроки по аллее парка) и радостно, вприпрыжку возвращалась домой с ворохом рассказов об удивительных событиях, случившихся с нею в приветливом, веселом доме ректора, где происходило непрестанное людское коловращение и где мистер Рэндолф, с помощью мистера Сесила, как правило, готовил к принятию сана двух-трех молодых людей. Хотя то были будущие богословы, присутствие молодежи только прибавляло веселья этому всегда оживленному дому, и время от времени Тина разгоняла тишину «Серебряного лога» рассказами о шутках и отчаянных розыгрышах, от которых у моих сестер, особенно у моей достойнейшей сестрицы Мэри, волосы встали бы дыбом, происходи обучение их дочерей в такой развеселой обстановке.

Не думаю, что две юные барышни слишком перенапрягались на уроках. Скорее уж во время игр, когда Элизабет, под руководством Тины, стала постепеннно избавляться от многолетних привычек больного ребенка. Впервые это выяснилось, когда Тина, которой мистер Эллин подарил скакалку, огорчилась, поняв, что прыгать через веревочку ей предстоит одной.

— Надо научить Элизабет прыгать через скакалку — заявила она. — Не может же она всегда сидеть в этом инвалидном кресле, словно ей девяносто лет. Ансельм не станет прыгать, он говорит, что это не мальчишеское дело. Но мы с Элизабет подозреваем, что он все же прыгает через скакалочку, когда думает, что никто не видит. Мы его выследим, и уж тогда посмеемся от души! Ну, а толстушка Анна еще совсем маленькая, она пока прыгает не лучше, чем кочан капусты. Так что придется Элизабет учиться.

Благодаря несгибаемой воле Тины и ее неизменной поддержке, Элизабет, к некоторому ужасу родителей, оторвалась от инвалидного кресла и поразила всех домашних тем, что стала ходить, а потом даже пробовала бегать, правда, на вожделенную цель — прыжки через скакалку — был наложен медицинский запрет. Мистер и миссис Рэндолф не помнили себя от счастья и не знали, как благодарить чужую девочку, сотворившую это чудо, и меня, эту девочку приютившую.

Но мне не нужно было никакой благодарности, ибо к тому времени забота о Мартине стала для меня тем же игом (если перефразировать цитату, с надлежащим благоговением, надеюсь), «что крылья для птицы». То была, правду сказать, столь глубокая радость, что я стала упрекать себя в эгоизме: как я могла за пять лет своего одинокого существования в «Серебряном логе» ни разу не помыслить о том, чтобы приютить какую-нибудь бездомную сиротку, которая рада была бы обрести пристанище среди жизненных бурь?

Не думайте, что мистер Эллин решил посвятить всю оставшуюся жизнь поискам пропавших родственников Тины. Весь последний год он писал «Историю шведской поэзии», а в перерывах посещал свое имение в Валинкуре. Кроме того, к величайшему его огорчению, его замучили приглашениями в гости, поступавшими со всех сторон, когда вдруг выяснилось, что он известный писатель и зажиточный землевладелец. Секрет просочился через Тину, которая несмотря на то, что дала слово держать язык за зубами, тут же посвятила в эту тайну Элизабет.

— Откуда я могла знать, что мистер и миссис Рэндолф не сказали Элизабет про мистера Эллина? Если бы у меня была маленькая дочка, я бы ей все рассказывала, все-все, — защищалась она, когда мы с мистером Эллином стали выговаривать ей за то, что она обманула наше доверие. — И откуда мне было знать, что Элизабет пойдет и все расскажет мисс Спиндлер, а та всему приходу? Гувернантка должна уметь держать язык за зубами. Я не могла не сказать Элизабет, просто не могла. Она же моя подруга, а некрасиво иметь секреты от друзей.

Мистер Эллин только улыбнулся в ответ на эти оправдания и пожал плечами, но тут его мозг пронзила неожиданная мысль, и он сказал:

— Но ведь мы, миссис Чалфонт и я, тоже твои друзья, Тина. А у тебя от нас есть секреты, хотя ты знаешь нас дольше, чем Элизабет. Не пора ли и тебе рассказать то, что мы хотим знать?

Тина отпрянула от нас и опустила голову, как в прежние дни в «Фуксии».

— Я сказала бы вам, если бы могла, — промолвила она, наконец. — Но я не могу. Не могу и… боюсь.

— Ну ничего, в один прекрасный день ты, может быть, расхрабришься и скажешь, — успокоил ее мистер Эллин. — А пока учись хранить всякие другие секреты, которые нам с миссис Чалфонт доведется, быть может, доверить тебе. На этой неделе мне предстоит побывать на трех обедах, иначе я нанесу смертельную обиду хозяевам. Подумай, что ты наделала, болтушка ты эдакая, подумай и устыдись!

Тина вновь заулыбалась. Непохоже было, что она устыдилась.

Хотя, как я уже сказала, он не собирался положить всю оставшуюся жизнь на выяснение обстоятельств, которые Тина не могла или не хотела назвать, он сделал все, что было в его силах, чтобы разрешить загадку. Начиная с Рождества, в газетах регулярно печаталось обращение к родственникам мисс Мартины Фицгиббон (известной также под именем Матильды) — он просил их связаться как можно скорее с мисс Уилкокс, адрес которой прилагался—к недовольству означенной дамы, ибо она вынуждена была отложить продажу нарядов мисс Матильды до тех пор, пока не станет совершенно очевидно, что Фицгиббоны всех степеней родства не имеют ни малейшего намерения с ней связываться. Как только освободились от снега дороги, он, как уже известно, пустился на розыски сундучка и преуспел в них. Опираясь на такие эфемерные ключи к разгадке, как инициалы Т. и Д. и Тинино упоминание поездки «в Нью-…», он неутомимо наводил справки в пароходных компаниях всех главных портов. Но и самое скрупулезное штудирование списков пассажиров не помогло обнаружить никаких следов Конуэя Фицгиббона, а трое пассажиров с инициалами «Т. Д.» оказались людьми безупречной репутации, не позволявшей заподозрить кого-нибудь из них в том, что они способны были бросить малолетнюю родственницу на произвол судьбы. Мистер Эллин уже было окончательно утратил почву под ногами, как вдруг узнал, что французское судно «Пандора» по пути зашло в малоизвестный порт Танпул и взяло на борт нескольких пассажиров, списка которых не осталось в пароходной компании. Ходили слухи, что на полпути к Нью-Йорку корабль пошел ко дну вместе со всеми пассажирами.

С большим трудом выяснил мистер Эллин имена владельцев злосчастной «Пандоры», поначалу наотрез отказавшихся сообщить ему что-либо о пропавшем судне из опасения, что мистер Эллин хочет привлечь их к судебной ответственности. Но успокоившись на сей счет, они, в конце концов, уведомили его, что после кораблекрушения, на самодельном плоту спаслись лишь два брата по фамилии Рейнолдс, которых подобрало проходившее мимо американское судно и доставило в Нью-Йорк. Трагедия разыгралась несколько месяцев тому назад: «Пандора» потерпела крушение ровно через месяц после того, как Мартину оставили в «Фуксии».

Далее предстояло отыскать спасшихся братьев. Они уже давным-давно не жили по своему первоначальному нью-йоркскому адресу, и пришлось рассылать письма им вдогонку — как в отчаянии сказал мистер Эллин, — чуть ли не по всем концам этой необъятной страны. В середине июля его усилия увенчались успехом, но весьма печальным. Пришло письмо от одного из братьев, в котором он подтверждал знакомство, свое и брата, с мистером Конуэем Фицгиббоном, но, к сожалению, оно было не из тех, которые вспоминаются с приятностью. Брат мистера Рейнолдса Джордж проиграл этому человеку, впоследствии изобличенному другими пассажирами в мошенничестве, значительную сумму, да и сам автор письма так и не смог избавиться от первого неблагоприятного впечатления, которое было вызвано одним незначительным эпизодом, имевшим место в самом начале пути, — эпизодом, на который рассказанная мистером Эллином история бросает зловещий свет. Братья и мистер Фицгиббон стояли у поручней, ожидая минуты отплытия, как вдруг почтенного вида слуга стал поспешно взбираться по трапу, который уже было собирались поднять. С трудом переводя дыхание, он протянул мистеру Фицгиббону сверток со словами: «Это для маленькой мисс Мартины, сэр, от…», — имя утонуло в его прерывистом дыхании. Мистер Фицгиббон взял сверток и тотчас развернул его со словами: «Я должен сначала сам взглянуть, что это такое!» В пакете оказался прелестный бювар синей кожи с серебряными застежками. «Мисс Мартина будет в восторге, — сказал он, — сейчас она как раз играет с другими детьми в пароходной столовой. Вы не забудете передать нашу благодарность, Мартины и мою, доброй дарительнице?» Он сунул старику чаевые, и тот ушел.

Далее мистер Рейнолдс объяснял, что имя Мартина, ввиду своей необычности, застряло у него в памяти. А так как он видел, что мистер Фицгиббон поднялся на палубу «Пандоры» в одиночестве, без какого-либо сопровождения, он, понятное дело, решил, что Мартина, дочка или племянница этого джентльмена, прибыла на судно раньше. Он бы и забыл об этом мелком происшествии, если бы впоследствии, уже после того, как «Пандора» отошла от берега, не случилась еще одна странность. Мистер Рейнолдс с братом уже стояли в стороне от мистера Фицгиббона, как вдруг заметили, что он взял бювар со скамьи и изо всей силы швырнул в море, явно полагая, что его никто не видит. После братья узнали, что никакой «маленькой мисс Мартины» среди пассажиров нет. За этим, несомненно, скрывалась какая-то постыдная тайна, но если девочку не удастся склонить к откровенности, правда теперь уже никогда не выйдет наружу, ибо они с братом могут надежно засвидетельствовать, что мистер Фицгиббон погиб при крушении «Пандоры». Держась за крошечный плот и не будучи в силах оказать хоть мало-мальскую помощь другим пассажирам, они с ужасом видели, как опрокинулась перегруженная шлюпка, за борт которой цеплялся мистер Фицгиббон. Это ужасное зрелище навсегда врезалось им в память…

Когда пришло это письмо, мистер Эллин был в Лондоне у издателя, собиравшегося публиковать его «Историю шведской поэзии». Возвратившись и прочитав его, он тотчас отправился ко мне советоваться. Мы попросили к себе Тину.

Весело вбежала она в гостиную, радуясь возращению мистера Эллина. Но что-то в наших лицах насторожило ее, и она застыла на месте, вопросительно на нас поглядывая. Мистер Эллин пододвинул ей стул и жестом попросил занять место.

— Дорогая моя детка, мы с миссис Чалфонт должны сообщить тебе печальную новость. — И в самых осторожных выражениях, какие только можно было подобрать, он сказал ей о смерти отца. Она сидела, не шелохнувшись, опустив голову, не проронив ни слезинки. И, наконец, проговорила совершенно безнадежным голосом:

— Он так и не прислал письма. Так и не прислал. Что же мне теперь делать?

— Сказать нам свое настоящее имя, — нашелся мистер Эллин: поначалу, не увидев естественных признаков горя, он несколько опешил. — Мне кажется, следует сказать нам и о том, почему письмо твоего папы имело такое значение для тебя.

— Я не могу вам сказать ничего, ни единого словечка, раз нет письма, которое папа обещал прислать после того, как благополучно устроится в Америке. Он сказал, чтобы я никому ничего не говорила, иначе все испорчу. А если скажу, с ним и со мной случится что-то ужасное.

— Но с ним уже не может случиться ничего ужасного, он в руках Божьих, — благочестиво возразил мистер Эллин. — И можешь нисколько не сомневаться, что само благое Провидение избрало нас с миссис Чалфонт оберегать тебя от всякого зла. Поэтому наберись храбрости и скажи нам свое имя, а также почему, как ты думаешь, папа оставил тебя в «Фуксии».

— Нет, нет, не могу. Письма не было.

Сколько мы ни просили ее, в ответ она твердила одно и то же, как попугай. И лишь когда мы высказали предположение, что дедушка и бабушка или какие-нибудь другие ее родственники могут тревожиться о ней, она резко, на полуслове замолчала, явно готовясь что-то сказать.

— У меня нет ни дедушки, ни бабушки, они давно умерли, до того, как я родилась, — заявила она. — Нет ни дяди, ни тети, потому что и мама, и папа были единственными детьми. У меня никого нет. А письмо не пришло. Я вам что-то скажу: я не знаю, что папа должен был в нем написать, но он сказал, что это письмо сделает меня счастливее, чем я могу себе представить. Но я уже и так счастлива и не могу быть счастливее, чем есть. Но только мне больше нельзя ничего говорить, потому что письмо не пришло.

Нам пришлось признаться себе в поражении. До конца дня Тина была молчалива и серьезна, казалось, она глубоко обдумывает что-то. Ночью она пришла ко мне, охваченная сомнениями, которые разрешились следующими словами, служившими отчасти объяснением, отчасти оправданием:

— Миссис Чалфонт, мне очень жалко, что папа утонул, правда, очень жалко. Наверное, это очень страшно — утонуть. Когда я была маленькая, я как-то упала в пруд и ужасно испугалась. Но я мало знала папу. Они с мамой все время уезжали, иногда их не было месяцами — они путешествовали или гостили у друзей, а когда бывали дома, у нас собиралось много гостей. По-моему, папа ни разу не поцеловал меня. Он никогда не заходил в детскую, а потом, когда я стала такая большая, что мне уже не полагалось иметь няню, — в классную комнату. Когда мне исполнилось шесть лет, мама сказала, что я люблю няню больше ее, и она больше не хочет, чтоб у меня была няня, и найдет мне гувернантку, которую я не буду любить, потому что никто никогда не любит гувернанток…

В ту минуту я не осознала всю бесконечную горечь этих бесхитростных признаний, я поняла это только потом, когда осталась одна и могла обдумать все спокойно. А пока она говорила, голова моя была занята только одним: убедить ее сказать больше, пока она настроена на откровенность.

— Так ты любила свою няню, детка?

— Да, очень-очень. Я ее так любила.

— А как ее звали?

Последовал разочаровывающий ответ:

— Просто Няня. У меня сначала была другая няня, когда я была совсем-совсем маленьким ребеночком, но я ее не помню, а помню только Няню. Если папа замечал меня где-нибудь на первом этаже, он говорил: «Беги к Няне, Мартина». Я знала папу гораздо хуже, чем вас с мистером Эллином. Если бы утонули вы или он, я бы умерла от горя. Вы скажете мистеру Эллину, почему я не заплакала, когда он сказал про папу? Мне было плохо, очень плохо. Я видела, мистер Эллин подумал, что у меня нет сердца.

Я заверила ее, что все поняла и все скажу мистеру Эллину, и он тоже поймет, а затем спросила, будто невзначай:

— А как звали твою гувернантку? Ты не знаешь, где она теперь?

Выдержав паузу и подумав, Тина решила, что на этот вопрос отвечать неопасно:

— Ее звали мисс Мэрфи, она должна была вернуться в Ирландию и выйти замуж, как только свяжет достаточно кружев. А где она теперь, я не знаю.

Я не могла уловить связи между замужеством и кружевами. Мистер Эллин пошутил бы, что от этих кружев у меня закружилась голова. Заметив мое недоумение, Тина снизошла до объяснений:

— Мисс Мэрфи была помолвлена. Она была помолвлена уже четыре года, с тех самых пор, как стала моей гувернанткой. Но она и ее нареченный — так она его всегда называла — решили, что не поженятся, пока не скопят достаточно денег, чтобы жить, как люди, а не перебиваться с хлеба на воду, в хлеву, вместе с курами и свиньями, как — это она так говорила — дураки-англичане всегда думают про ирландцев. Поэтому она меня учила, а в свободное время вязала крючком целые мили кружев. Их нужно было продавать в лавках или знакомым людям. Она была самая лучшая кружевница в целой Ирландии, говорила она, и на ее кружева был большой спрос. Она вязала шали, и нижние юбки, и платьица для младенцев, и кружева для отделки. Я должна была сидеть тихо, как мышка, и на уроках, и во время игры: не скрипеть карандашом, не задавать вопросы, не задевать ногами о стул, иначе она могла сбиться со счета и пропустить петлю. Она вязала во время уроков, но потихоньку, чтоб никто не видел. Однажды мама неожиданно вошла в классную, и мисс Мэрфи так быстро сунула вязание к себе в сумку, что оно распустилось, да так сильно! Я рассмеялась, и мисс Мэрфи заставила меня вызубрить за это двадцать строчек стихов.

По моему мнению, наказанию следовало подвергнуть лучшую кружевницу во всей Ирландии, а не Тину, чьи уроки, как я поняла, сводились, по большей части, к заучиванию ответов на «Вопросы» Маньяла и упражнениям, называемым обычно «транскрипцией». Далее я поинтересовалась, как звали «нареченного» мисс Мэрфи.

— Его полного имени я ни разу не слыхала, но знаю сокращенное имя — Пэт. Как-то раз сестра мисс Мэрфи приехала из Ирландии повидаться с ней. Она держала письмо над головой мисс Мэрфи и спрашивала, как делаем мы, когда играем в фанты: «У меня есть фант, отличный фант — что сделать этому фанту?» Мисс Мэрфи закричала: «Ты привезла мне письмо от моего душки Пэта!» — выхватила письмо у сестры и выбежала из комнаты. У нее так блестели глаза. А сестра мисс Мэрфи была добрая. Она рассказывала мне всякие истории про гномов и про то, как один человек, знакомый ее отца, по глупости, срезал с дерева волшебную колючку и что с ним потом было.

— А мисс Мэрфи не рассказывала тебе сказки?

— Нет, никогда. Она играла со мной в волан, потому что это полезно для здоровья. Она говорила, что не нанималась рассказывать сказки. И потом, это отвлекало бы ее от вязания, понимаете? Я еще хотела вам сказать: не рассказывайте мне сегодня про Люси в заколдованном замке. Я думаю, это нехорошо из-за папы — я же только что про него узнала.

Я с радостью отметила про себя душевную тонкость, которой было подсказано это решение. К тому же, это было удачно еще и потому, что за несколько вечеров, когда нужно было придумывать все новые и новые приключения Люси, то и дело встречавшей драконов, великанов и колдунов, моя фантазия истощилась, и передышка пришлась очень кстати.

Нежданно-негаданно Тина продолжила, уже по собственному почину:

— Мисс Мэрфи ушла от нас перед самой маминой смертью. Это было совсем неожиданно, так сказали слуги.

— Что было неожиданно, детка? Мамина смерть или отъезд мисс Мэрфи?

— И то, и другое. Мисс Мэрфи рассердилась, потому что ей пришлось уехать гораздо раньше, чем она рассчитывала. Она сказала, что ей будет трудно найти другое место: хозяйки не любят нанимать гувернанток, которые вот-вот уволятся и выйдут замуж. У мамы с мисс Мэрфи вышла ссора из-за этого, такая ужасная. Мисс Мэрфи сказала, что мама не имеет права прогонять ее, раз ее предупредили всего только за месяц, потому что ей было твердо обещано, когда ее нанимали, что ее берут на полных пять лет, пока я не подрасту и не уеду в школу. А мама говорила, что никакого такого уговора про пять лет не было, это все мисс Мэрфи сама выдумала. А мисс Мэрфи сказала, что мама говорит неправду и что ей полагается уплатить за полгода вперед, потому что прошло не пять лет, а четыре с половиной. А мама сказала, что это наглое требование и чтобы она отправлялась паковать чемоданы и убиралась сегодня же. И она уехала. Мне было жалко мисс Мэрфи. Но мама не могла ее больше держать, потому что…

Тут она замялась, очевидно, испугавшись собственной откровенности, и объяснения, почему мисс Мэрфи уволили, так и не последовало. Но я сама догадалась, как впоследствии и мистер Эллин, что причиной или предлогом, неважно, чем именно, послужил приближавшийся отъезд в Нью-Йорк.

Мне стало понятно также, что Тина видела свою мать столь же редко, как отца, и горевала по ней не больше, чем по нему. Поэтому я, не колеблясь, спросила:

— Как к тебе попал браслет-змейка? Это подарок твоей матери? Ее звали Эмма?

На девчушкином личике мелькнуло испуганное выражение:

— Это был мамин браслет, ей подарила подруга. Папа сказал, чтобы я его берегла, но мисс Уилкокс отняла у меня.

— Не огорчайся, детка, мистер Эллин выкупил его у мисс Уилкокс, он у него, и он отдаст его тебе.

— Мистер Эллин всегда такой добрый, — заволновалась Тина, — но умоляю вас, миссис Чалфонт, пусть он у него насовсем остается. Я не хочу его видеть. Никогда.

Расспрашивать дальше было невозможно. Я пыталась подавить смутное, полуосознанное чувство, не покидавшее меня с первых Тининых минут в «Серебряном логе», — чувство, что я знаю, кто такая Эмма. Это было ни на чем не основанное, бессмысленное подозрение. Эмма — имя достаточно распространенное, каждую десятую зовут Эмма! Но даже если мое подозрение было бы небезосновательно, что из того, если Тинина мать получила на память браслет от своей подруги Эммы? Мне вспомнилось, как в юности я, Арминель Сент-Клер, подарила свой подписной серебряный браслет любимой подруге Саре, которую не видела с тех пор двадцать лет и чью фамилию забыла напрочь.

В течение нескольких дней после того, как Тина узнала о своей утрате, вид у нее был подавленный, но никаких признаний она больше не делала, и невозможно было сказать, горюет ли она об отце, или о том, что он так и не прислал обещанного письма. Повесть о приключениях Люси в заколдованном замке возобновилась и продолжалась до тех пор, пока я не запросила пощады и не призналась, что источник моего вдохновения иссяк. Тогда Тина, у которой была неукротимая тяга ко всяческим рассказам, будь то исторические события, житейские истории или волшебные сказки, переместилась в гостиную к Энни — неиссякаемому кладезю всяких побасенок и сказок, й корнуоллских, и других. Действовали ли они на нее успокаивающе, помогали ли победить грусть, не знаю, но все последующие дни она частенько восседала в гостиной у Энни и, устроившись на обложенном подушками подоконнике и подперев подбородок рукой, неотрывно следила своими карими глазами, в которых, казалось, сосредоточилась вся ее душа, за каждым движением Энни.

Однажды вечером, проходя мимо комнаты старушки, я услышала, что Тине рассказывают не сказку, а горестную житейскую повесть. При первых же словах Энни ноги у меня подкосились, и я так и осталась стоять в темном углу, за полуотворенной дверью. Оцепенев, я была не в силах попросить няню, чтобы она замолчала, ибо эта история — самая черная страница моей жизни, не годилась для детских ушей. Тина вся съежилась, лицо ее побелело как мел, зрачки расширились, а в двух шагах от нее притаилась я, вновь погрузившаяся в пучину былого горя.

— О, мисс Арминель не понаслышке знает, что такое беда. Я любила ее больше всех детей в семье, — продолжала свое Энни. — Ох, и суровый человек был мистер Чалфонт! Каменное сердце! Он ей не позволил взять на воспитание маленького Гая, а уж какой бы она была для него матерью! Нет, заявил он, нельзя разлучать Гая с братьями и сестрой. И все эти долгие годы — горькие годы! — она все ждала, что родит ребеночка. И задумала, если родится мальчик, будет Теодором, а если девочка — Теодора. Это греческие имена, растолковала она мне, и значат они одно: «дар Божий». И я знаю, до последнего дня буду так думать, никто меня не переубедит, все было бы хорошо у бедненькой моей мисс Арминель, кабы не мисс Эмма. Младенец уже вот-вот должен был родиться, и что тут выкинула мисс Эмма? Переехала в деревушку Груби, которая всего в миле от усадьбы, переехала вместе с подругой — та сняла в деревне дом, пока ее собственный отстраивали после пожара. То и дело мисс Эмма наезжала сюда в своем фаэтоне, запряженном пони, якобы потолковать с отцом — «подбодрить его», как она повторяла, — пока мачеха ей не мешает, потому как не встает с постели. До смерти напугалась мисс Арминель, как узнала, что та вытворяет. «Энни, она ждет, что я умру, — плакала она, не переставая, — Эмма ждет моей смерти». И так оно и было, я истинно так думаю; как стервятник, она была в этом своем черном плаще, уж так ей полюбился этот цвет, который, по моему разумению, больше бы пристал какой-нибудь старой карге, а не видной молодой девице. Я сама пошла к хозяину, да, пошла, на колени стала, чтоб не дозволял он мисс Эмме показываться в доме, пока дитя не родилось. «Что такое? Запретить моей дочери бывать в родном доме? — закричал он. — Ты ума решилась, старуха. Прочь отсюда, пока я не отослал тебя в Бедлам». И мисс Эмма ездила туда-сюда, сколько ей было угодно, а наверху мисс Арминель слезами исходила: «Она приехала, чтоб посмотреть, как мы умрем». И вправду, и сама мисс Арминель была одной ногой в могиле, и ребеночек родился мертвый, и я каждую минуту тряслась, что моя душенька в землю за ним сойдет. Целый век прошел, пока опасность миновала…

— А кто родился, девочка или мальчик?

— Девочка.

— Значит, Теодора, — задумчиво проговорила Тина.

— Нет! — сердито махнула в ее сторону Энни. — Я же сказала тебе, что дитя родилось мертвое. Его нельзя было окрестить. Тотчас принесли в дом маленький гробик, потому как у гробовщика — того самого, чей катафалк наняла когда-то мисс Эмма — уже был наготове один махонький. Бедолага! Небось, мисс Эмма все ездила мимо его лавки туда-сюда и требовала, чтоб заранее смастерил. Бедная деточка, бедная деточка, ее унесли могильщики; потому как ни сиделка, ни я не могли и на минуту отойти от мисс Арминель. Ох-хо-хо, надо бы говорить — миссис Чалфонт, да по-старому само-собой выговаривается. И все-таки за одно я всегда буду Бога благодарить: дитя похоронили в семейном склепе. Это мне другие слуги сказали потом, когда я уже в силах была разговаривать. Они мне еще кое-что сказали, от чего у меня сердце согрелось. У мисс Эммы с отцом размолвка вышла насчет того, как хоронить дитя. Она требовала, чтоб его захоронили в неосвященной земле, в углу погоста, дескать, незаконно хоронить его в освященной земле, некрещеного. Но, говорят, мистер Чалфонт на нее, как разъяренный зверь, накинулся: «Дитя будет лежать в семейной усыпальнице, сказал он, пусть хоть все епископы на свете будут против». Я никогда не жаловала мистера Чалфонта, кроме этого самого случая, когда он в открытую схлестнулся с этой черной хищницей. «Возьми одно из платьиц, которые приготовила твоя мачеха, — приказал он, — и проследи, чтоб все было сделано, как положено. Я скоро вернусь и сам отнесу дитя в усыпальницу. Ты исполнишь, что велено, или мне вызвать служанку, чтоб она сделала то, что ты должна с дорогой душой сделать для твоей родной сестры?» Она, должно быть, сильно растерялась, вряд ли он когда так резко говорил с ней прежде, какие бы дикие проказы она себе ни позволяла, даже когда она дважды связывалась с ухажерами, которые были ей не ровня. И лишь когда она сказала, что сделает все, как он приказывает, он повернулся и вышел. Она никому даже подойти потом не дала к детке, которую надо было обмыть и отнести, где гроб стоял. Собственными руками уложила она ее в гроб и завинтила крышку. Отца не стала дожидаться, а вскочила в свой фаэтон и укатила, и почти сразу нам сказали, что они с подругой в тот же вечер уехали из того дома, который нанимали. Ох и рада же я была, что больше не увижу, как этот черный плащ в парке хлопает.

— А мистер Чалфонт горевал о девочке? Наверное, все-таки горевал, раз не позволил похоронить ее, где лежат несчастные самоубийцы, и потом он сам отнес ее в эту… как ее… усыпальницу? А что такое усыпальница, Энни?

— Юдоль скорби, милая, место, где мертвецы лежат поверх земли, а не в могиле. Усыпальницу в Груби-Тауэрс построили, будто язычники какие, и обсадили тисовыми деревьями вокруг.

— Ужас! — воскликнула Тина с дрожью в голосе. — А мистер Чалфонт потом помирился с дочерью?

— Уж не сомневайся, чтоб она да не помирилась. Буря в стакане воды, вот как можно сказать. Всего-ничего прошло, а уж опять их было водой не разлить. Да, должно быть, горевал и он о детке, хотя я едва из себя не вышла: госпожа моя на волосок от смерти еще, а он такой разнос учинил из-за какой-то книжки, которая у него пропала. Весь дом как есть вверх дном перевернул. Все одно не нашел, и слава Богу. Поделом ему.

Эта толика обыкновенного человеческого злорадства, проявленного Энни, вывела меня из оцепенения. Я поспешила скрыться в своей комнате, пока меня не заметили ни рассказчица, ни слушательница.

Мне бросилось в глаза, что Тина стала часто впадать в необычную задумчивость после рассказа Энни. В ближайшее воскресенье, повторяя урок из катехизиса, она огорошила меня вопросом:

— Миссис Чалфонт, а правда, что во время конфирмации можно взять еще одно имя?

— Я слышала об этом, но все-таки не уверена. Давай спросим мистера Рэндолфа или мистера Сесила. А откуда ты знаешь?

— Я слышала в «Фуксии», как Диана говорила Джесси, что ей не нравится ее имя, и что она будет Терезой после конфирмации.

— Вот оно что! А ты какое имя хочешь взять? Она еле слышно прошептала:

— Теодора.

Можно было не спрашивать, чем вызван такой необычный выбор.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

При первом же удобном случае я довела до сведения мистера Эллина то, что мне удалось узнать от Тины, хоть это было и немного. Когда я упомянула о замужестве мисс Мэрфи, мистер Эллин забыл свои безупречные манеры, и, не удержавшись, свистнул:

— Фью! Только этого нам не доставало в придачу ко всем остальным головоломкам. Как вы полагаете, можно ли разыскать «душку Пэта» на острове, который кишмя кишит такими Пэтами? Клянусь честью, найти бывшую мисс Мэрфи не легче, чем иголку в стоге сена! И все же, попробую. Существуют ли специальные конторы, куда обращаются знатные дамы, когда ищут гувернанток для своих детей? Там, должно быть, ведут регистрационные списки.

На это я возразила, что такие конторы, безусловно, существуют, но мне, например, никогда бы в голову не пришло пригласить гувернантку без рекомендации друзей или знакомых.

— Сначала воспользуюсь лондонским справочником, а если это ничего не даст, — продолжал мистер Эллин, — то и дублинским. Небольшая поездка в Ирландию поможет мне утешиться, ведь вы с Тиной, как я понимаю, в самом скором времени собираетесь предаться радостям жизни у моря, и нам предстоит разлука? Да, мне сейчас пришло в голову, что эти справочники могут быть полезны еще в одном отношении: там должны быть названия и адреса лавок, куда знаменитая кружевница, обучавшая Тину в редкие минуты, свободные от своего всепоглощающего занятия, возможно, сдавала свои изделия. Однако увольте меня от прочесывания самих лавок, это я оставлю на вашу долю — адреса пришлю или сам привезу.

После того, как мы покончили с мисс Мэрфи, я приступила к двум другим делам, по поводу которых мне требовалось знать мнение мистера Эллина. Первое касалось того, стоит ли одевать Тину в траур. Мистер Эллин отговорил меня от этого, справедливо указав, что Мартина появилась в «Фуксии» в роскошных туалетах, сшитых, видимо, чтобы поразить воображение нью-йоркцев, а не в траурном платье, которое он, видимо, не стал заказывать для нее по случаю смерти матери, — следовательно, и у ее опекунов нет резона чтить его память подобным образом. Но, может быть, стоит, прибавил мистер Эллин, внести кое-какие мелкие штрихи в Тинину одежду, предназначенную для отдыха у моря, вроде черного пояса к белому платью, или серого, а то и фиолетового воскресного наряда, однако ему приятно отметить, что тут я в его советах не нуждаюсь.

Это подвело меня ко второму вопросу, на который я хотела обратить внимание мистера Эллина. Жилье для отдыха в морской деревушке мне подыскали сестра Мэри и брат Хью, намеревавшиеся провести вместе со своими семьями месяц на берегу океана, безмятежно наслаждаясь его лучистым блеском. Но разумно ли и милосердно ли, засомневалась я, везти Тину туда, где у нее все время будет перед глазами бурная морская пучина, поглотившая ее отца?

Мистер Эллин рассудил, что мне было бы неудобно нарушать уже имевшийся уговор с родственниками, а внезапная отмена долгожданной поездки, как ему кажется, заденет Тину не в пример больнее, чем морские виды, которыми она будет любоваться вместе с другими, резвыми и весьма жизнерадостными сверстниками.

Успокоившись, я вновь принялась за предотъездные хлопоты, и с тем большим усердием, что последний предмет из Дианиного гардероба — то самое платье, котороя тетушка Дженни выкрасила в прелестный нежно-розовый цвет, — был препровожден в шкаф для хранения тряпок (ими пользовались горничные для мытья и уборки дома), ибо заметно пострадал от недолгого, но страстного увлечения, которое разделили с Тиной Ансельм, Элизабет и Анна: изготовления тарелок и мисок из глины, найденной ими в маленьком карьере на берегу Клинта. Постепенно эта страсть сошла на нет, и я была рада, что с первых же дней каникул Тина вернулась к более опрятному и благодарному делу — составлению своей очередной миниатюрной энциклопедии. Для этого нового сочинения, в отличие от предыдущих: малюсеньких, сшитых из листочков книжечек, она выделила записную книжечку винного цвета, которая была побольше и потолще предыдущих самоделок и, более того, была куплена ею на собственные карманные деньги в писчебумажной лавке. Прежде она показывала мне все свои «книжки», но содержание винной книжечки, вопреки установившемуся обыкновению и ее горячему авторскому самолюбию, вслух не зачитывалось и мне известно не было, — по крайней своей занятости, я и не просила его огласить.

Ослепительным солнечным утром мы отправились в самую веселую поездку из всех, какие мне случалось совершать за последние двадцать лет. Наше морское пристанище находилось на самом берегу, как раз в том месте, где вересковые пустоши сбегали к самому морю. То были не зловещие заросли Груби, темные, всегда затянутые туманом и замкнутые со всех сторон угрюмыми холмами, а яркие, безбрежные вересковые дали, простиравшиеся на много-много миль, до самого горизонта. Едва мы приехали, Тина и взглядом не удостоила морскую синеву, переливавшуюся на солнце, а сразу закричала: «Целое лиловое море! Лиловое море! Посмотрите, посмотрите, лиловое море!» Мне навсегда запомнился вырвавшийся у нее крик самоупоенного восторга и полного блаженства, когда выяснилось, что окна наших комнат в уютнейшем фермерском доме выходят на милые ее сердцу лиловые вересковые просторы.

К морю у нее тоже не было ни малейшей неприязни, и все же самые счастливые свои часы она проводила, елоняясь и бродя по пустошам. Первые дней десять она порой подолгу стояла у воды, напряженно вглядываясь в прилив и безмолвно ожидая какой-то неведомой, но страстно желаемой добычи. Меня это тревожило, однако я не решалась запретить эти стояния. Но у меня гора упала с плеч, когда моя племянница Маргарет спросила со смешком:

— Тетя Арминель, а правда, что иногда люди запечатывают письма в бутылки и бросают в море?

— Такое случалось, детка.

— Тина ждет, что море принесет ей письмо, только не говорит, от кого. Дик хочет написать какую-нибудь чепуху, запечатать в бутылку и подбросить, чтоб она нашла ее, — как вы думаете, можно?

— Ой, Маргарет, ни в коем случае! Дик не должен этого делать! Тебе ведь говорили, что у Тины нет папы? А ты знаешь, как он умер?

Маргарет отрицательно мотнула головой.

— Он утонул. Разыщи Дика и объясни, что было бы жестоко так шутить над бедняжкой Тиной.

Добрая маленькая Маргарет тотчас помчалась к Дику, и я видела, как она серьезно что-то втолковывает брату, который, к его чести надо сказать, смутился так же сильно, как она. Трогательно было видеть, как с тех пор он постоянно пытался отвлечь Тину от ее бесплодного ожидания. Да ей особенно и некогда было стоять так у моря — ее дни все больше и больше заполняли всевозможные забавы, которых так много на морском берегу. Правду сказать, ей их выпадало больше, чем моим племянницам, которым многое запрещалось; моя сестра Мери и невестка Джулия давали мне понять, что они в ужасе от того, что я позволяю Тине бегать босиком по песку, бродить по воде вместе с мальчиками, заглядывая в каменистые бухточки в поисках креветок. Остальным девочкам приходилось довольствоваться чинными прогулками за линией прилива, во время которых они высматривали в песке агат, сердолик и ракушки, а Тина тем временем резвилась в воде, как настоящая русалка, под присмотром старой служительницы пляжа.

Так мы проводили время. И если бы не один неприятный случай, я бы считала, что то был месяц безоблачного счастья.

Как-то утром, когда погромыхивал гром и стал накрапывать дождь, все дамы, старшие девочки и Берта уселись в гроте с книжками и рукоделием. Неподалеку малышка Маргарет копошилась на берегу, выискивая в песке сокровища, вынесенные приливом. А подальше на пляже, у воды Тина собирала водоросли, чтобы высушить на солнце и положить под пресс. На ней было то самое летнее платьице, которое очень всех позабавило, когда она впервые надела его: не сговариваясь, мы с Мери выбрали одинаковую материю и одинаковую расцветку, она — для своей законной родной дочери Берты, а я — для своей приемной.

Наши взоры привлекло редкое для этих мест зрелище — мимо проезжала группа нарядных всадников. Одна дама придержала лошадь и что-то сказала Маргарет, указывая хлыстом на Тину, старательно определявшую в эту минуту сравнительные достоинства своего красного, оливкового и зеленого перистого улова, который был разложен на скале для удобства осмотра. Всадница сидела к нам спиной, да и находилась слишком далеко, чтобы можно было расслышать и обращенный к Маргарет вопрос, и ответные слова девочки, которая, заслонив от солнца свои близорукие глаза, смотрела в сторону Тины, стоявшую среди разбросанных водорослей. Какой бы ответ ни дала Маргарет, он удовлетворил даму, которая пустила свою лошадь галопом, догнала спутников и вскоре исчезла из виду, скрывшись за скалами, загораживавшими вход в наш грот.

Маргарет поспешила к нам со всех ног.

— Ой, — закричала она, — вы видели даму в черной амазонке? Она спросила меня, как зовут вон ту девочку у воды. Я посмотрела, и подумайте, решила, что это Берта! Они с Тиной одного роста, и волосы у обеих каштановые, и платья у них сегодня одинаковые. Я сказала: «Это моя сестра Берта — Берта Малтреверс». Адама сказала: «Спасибо. Я приняла ее за девочку, которую когда-то знала», — и ускакала. Должна ли я ее догнать и сказать, что ошиблась, потому что плохо вижу? Сумею я ее догнать или нет?

По причине, в которой я предпочла не признаваться даже самой себе, я ощутила радость, когда Мери ответила:

— Нет, Маргарет, ни в коем случае! Я не позволю тебе носиться по песку, как дикая коза.

Я поняла, что упрек этот, главным образом, предназначался мне из-за полной свободы, которую я предоставляла Тине. А она как раз в эту минуту, бедное дитя, воспользовалась этой своей свободой, чтобы, схватив длинную кожистую плеть водоросли, пуститься вдоль всего пляжа вдогонку за Диком; она неслась, размахивая этим бичом над головой и сопровождая это угрозами, от которых кровь стыла в жилах. Заразившись духом игры, Дик улепетывал от нее так, что пятки сверкали. Но неумолимая преследовательница не отставала, пока запыхавшийся Дик не ворвался в наш тихий круг и, растянувшись на песке и глядя ни Тину снизу, не закричал со смехом:

— Сдаюсь, Тина, сдаюсь! Чего ты так гонишься за мной? Что я тебе такого сделал?

Тина застыла над ним на миг, словно карающий ангел, но тотчас отшвырнула водоросль-бич и бросилась на песок рядом с ним:

— Ничего, — ответила она беззаботно, — мне представилось, что ты мой враг, и я должна тебя уничтожить. Почему-то мне так захотелось.

Я поймала на себе взгляды Мери, Джулии и девочек, ожидавших, что я сейчас отругаю Тину за шумное поведение, не подобающее воспитанной барышне. Я обманула их ожидания, что, не спорю, было неразумно, но я не могла отделаться от тревожного чувства, будто и мне, и Тине в самом деле угрожает враг. Казалось, следовало пожалеть о том, что с нами нет мистера Эллина, я же, напротив, ощущала какую-то преступную радость от того, что он где-то по другую сторону Ирландского моря разыскивает бывшую мисс Мэрфи. Ведь можно не сомневаться, узнай он то, что рассказала Маргарет о высокой черной даме, он бы в тот же миг пустился в погоню, наверное, даже прибегнул бы к помощи быстрых юных ног Дика и настиг бы всадников.

Послушайся я своей совести, я бы поступила так же, как мой сотоварищ-опекун, но внутреннее чувство велело мне ничего не предпринимать и не пользоваться этим ключом к разгадке тайны, окружавшей Тину. Я смотрела, как она сидит на песке рядом с Диком, обняв руками колени, и молча слушает, как Маргарет с удовольствием снова заводит свой рассказ. Дослушав до конца и не проронив ни звука, она сорвалась с места и убежала в сторону, противоположную той, куда ускакала дама и ее спутники. Я же тем временем успокаивала мучившую меня совесть, пока наконец, не преуспела в этом и не заставила ее замолчать, сказав себе, что сейчас даже Дик, помчись он со всех ног, не догнал бы кавалькаду. И потом, ни одному здравомыслящему человеку и в голову не пришло бы требовать, чтобы я пустилась объезжать все большие дома в округе и наводить справки, не живет ли тут дама, пожелавшая узнать имя девчушки, которую она заметила на берегу. Да и будь что-нибудь подозрительное в этом ее вопросе, Мери и Джулия обязательно, совершенно обязательно задумались бы, что за этим кроется, ведь обе они куда осторожнее и сообразительнее меня! Но нет, вот они сидят и, как ни в чем ни бывало, продолжают шить.

Довольно скоро вернулась Тина, уже совершенно успокоившаяся. Она тащила за собой огромный спутанный клубок мокрых водорослей, темно-коричневых, с плотными бородавками на разветвленных стеблях. Наверное, чтобы вознаградить это создание за уродство, ботаники дали ему звучное имя: fucus nodosus.

— Смотрите, что я нашла, тетя Арминель! — радостно закричала Тина.

Услышав, что так ко мне обращаются остальные дети, она последовала их примеру, ни о чем не спрашивая. Несмотря на многочисленные увещевания Мери и Джулии, я не стала ее поправлять. Сейчас я судорожно искала, как бы повежливей и повеселее отозваться на ее явный восторг по поводу последней находки.

— Ну и ну, замечательный экземпляр, — пробормотала я неуверенно.

— Правда? — обрадовалась Тина. — Он еще и полезный, потому что умеет предсказывать погоду. Вот эти пупырышки — она показала на наросты, — всегда сухие, когда ясно, и влажные — перед дождем. Это мне старый рыбак сказал. Мы возьмем эту штуку домой и повесим в гостиной. Тогда не нужно будет спускаться в холл и смотреть на барометр.

Мое легкое, но плохо скрытое смущение не укрылось от ее глаз:

— Нет, пожалуй, я лучше подарю его мистеру Эллину. Я знаю, ему понравится, и, пожалуй, это больше подходит для кабинета джентльмена, чем для гостиной.

Я внутренне содрогнулась при мысли, что придется засунуть этот клубок склизких палок в наш багаж.

— А как ты собираешься довезти это до мистера Эллина? — не уступала я. — По-моему, это чересчур громоздко, чтобы брать с собой в Клинтон-Сент-Джеймс.

— А мистер Эллин, может, и сам сюда приедет нас проведать! — возразила Тина. — Ничуть не удивлюсь, если так оно и будет, а уж он-то придумает, как довезти эту штуку. А пока припрячу-ка я ее в одну такую хитрую расщелину в утесе, чтобы никто не заметил и не украл.

Она удалилась, а предназначавшийся мистеру Эллину сюрприз волочился и извивался за ней, как живой. Исходя из интересов мистера Эллина, оставалось только надеяться, что какой-нибудь злоумышленник — безнадежно повредившийся в уме — покусится на подарок, прежде чем сам благодетельствуемый окажется в этих местах. Впрочем, не было никаких оснований в ближайшее время ожидать приезда нашего друга.

И все-таки он приехал. Уже на следующий день его появление ознаменовалось ликующим воплем Тины. Я приветствовала его не в пример сдержаннее: моя замолкшая было совесть при виде него вновь зашевелилась, понуждая сообщить о том, что произошло между Маргарет и высокой дамой в черном. Но я ее не послушалась, а лишь поинтересовалась, что привело его сюда.

Он, казалось, несколько замялся, отвечая, ибо доставленные им известия не требовали такого дальнего переезда и вполне могли быть изложены в письме. Да и само слово «известия» было тут совершенно неуместно, скорее то был отчет о полном фиаско, которое он потерпел, пытаясь отыскать мисс Мэрфи. Перед отъездом в Ирландию он заручился помощью своей замужней сестры, жившей в Лондоне, и узнал адреса нужных контор и «кружевных лавок», как он их упорно именовал. На письма, спешно разосланные мною по этим адресам перед самым отъездом к морю, пришел отовсюду один и тот же очень вежливый, но неутешительный ответ. Чувствуя себя посмелее в чужих краях, чем дома, мистер Эллин обошел дублинские конторы и лавки собственной персоной, но с тем же отрицательным результатом. Нам ничего не оставалось, как прийти к заключению, что мисс Мэрфи и учениц находила, и изделия свои продавала через посредничество добрых знакомых.

Хотя мистер Эллин был, по его словам, совершенно сломлен всеми этими неудачами, он чрезвычайно воспрянул духом, увидев, что я приняла известия о его поражении с совершенным хладнокровием, хорошо маскировавшим, как я надеялась, охватившую меня при этом радость. Он остановился в деревенской гостинице на два дня, чтобы «дать роздых лошадке», но на самом деле его кобыле немного досталось отдыха, ибо эту злосчастную животину и в хвост и в гриву гоняли по песку мои племянники, равно как и Тина, которая — я собственными ушами это слышала — ревниво домогалась своей доли в верховых забавах на том вдвойне весомом основании, что она раньше других знает владельца кобылы и не хуже прочих ездит верхом: натренировалась, катаясь на пони ректора. В последствия этих посягательств я не стала вникать, уверенная, что мистер Эллин не допустит, чтобы девочка подверглась какой-либо опасности.

Он уже собирался уезжать, когда Маргарет не выдержала и выложила свою историю о высокой даме в черном, глаза которой, по непонятной причине, стали теперь уже гореть и сверкать из-под скрывавшей ее лицо короткой вуали. Этот рассказ заставил мистера Эллина изменить свои намерения и явно вывел из душевного равновесия Тину, впрочем, очень старавшуюся сохранять невозмутимый вид. Я заметила с превеликим огорчением, что, пока мы стояли и смотрели, как мистер Эллин отправляется в первую свою поездку по окрестностям — чтобы отыскать эту даму и ее спутников, — у девочки опять появился прежний страдальческий, застывший взгляд.

И вновь он вернулся ни с чем, хотя носился по округе целую неделю, придерживаясь указаний, полученных от хозяина стоявшей где-то в стороне гостиницы, — как выяснилось, всадники останавливались там обедать. Этот малый, вдоль и поперек знавший все графство, клялся и божился, что их никто не знает в этих краях. Наверное, как и многие богатые люди в наши дни, они тут проезжали в поисках старинных замков и тому подобного, предположил он. К памятникам старины устремился и пытавшийся догнать их мистер Эллин, но из каждой поездки к знаменитым развалинам он возвращался, превратившись — по собственному жалобному признанию — в такую же развалину. Вернувшись с пустыми руками, он задержался еще на несколько дней и завоевал за это время сердца всех членов нашей маленькой компании, чье пребывание в этих краях тоже подходило к концу. Наконец, он уехал, оставив нам две книжки, купленные им во время путешествий: «Поэтическую антологию для родителей», в которой было множество ценных советов для тех, на кого было возложено обучение детей (он купил ее для меня), а также один из ежегодных альманахов мистера Фишера для Мартины. То была выпущенная досточтимой мисс Агнес Стрикленд[16] и достойнейшим поэтом-квакером мистером Бернардом Бартоном «Книга поэтических отрывков для юношества», с изысканными гравюрами, рассчитанными на развитие тонкого вкуса у юных читателей. Какие волшебные часы провели мы обе, Мартина и я, поменявшись книжками! Я забывала излияния Парнелла,[17] Мэнта, Мильнера, Коллинза[18] и Грея[19] ради горестной повести о «Белой Розе» и «Надгробных песен, написанных на смерть принцессы Елизаветы», а Тина, уткнувшись лицом в вереск — в свое «лиловое море», по своей воле учила на память «Хамелеон» Меррика. Она собиралась поразить мистера Эллина чтением этого опуса по возвращении домой, ибо помнила дерзкие намеки хозяек «Фуксии» на его хамелеоньи глаза.

Как щедро лило свои лучи солнце с безоблачно-голубого простора, как нежно щебетали птицы, как ласково плескались волны о прибрежные скалы! Такого лета у меня не было с тех пор, как я покинула дом моего детства. То было время почти безмятежного счастья для меня, и, надеюсь, для моей Мартины. Моей Мартины! Да, теперь я называла ее своей, ибо решила, что никогда и ни за что на свете не расстанусь с девочкой, столь необычным образом попавшей под мою опеку. Я совершенно уверилась, что она-то и была предметом моих «исканий», я это верно угадала в свое время. Ее воспитание стало для меня делом жизни, ее общество — моей наградой. Раз уж мистер Эллин не сумел разыскать ни мисс Мэрфи, ни высокую даму в черном, на время затмившую Тине свет солнца, я решила не предаваться более воспоминаниям, так как совершенно уверовала, что более никто не может законно претендовать на бывшую ученицу мисс Уилкокс. Мы с мистером Эллином сделали все, что только в силах человеческих (конечно, в пределах разумного): старались разыскать ее родственников, уговаривали Мартину открыть нам то, что ей велено было держать в секрете. Письмо, которое должно было освободить ее от данного слова, теперь уже никогда не придет, ибо тот, кто намеревался его написать, лежит на дне Атлантического океана. И пусть ее тайна — какова бы она ни была! — умрет вместе с ним: не хочу больше о ней слышать, не хочу знать того, чего Тине говорить не позволено. Пусть поскорее изгладится из ее памяти прошлое — его пора забыть. Пусть она знает только то, что отныне она мое любимое дитя, моя любимая приемная дочь.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Прошло семь лет с тех осенних дней, как я поверяла бумаге изложенные выше воспоминания, мемуары — назовите, как хотите. Зачем, может спросить меня читатель, стала я рассказывать историю своих потерь и обретений после того, как мы вернулись от синего и лилового морей Тины в «Серебряный лог»? Что за причины побудили меня провести столько долгих вечеров над тем, что является всего лишь не имеющей конца историей? В таком случае, вот мой ответ: более всего меня побуждало к тому желание «отвлечься», как сказала бы Тина, от загадки, которую я не в состоянии была разрешить.

Как раз в то время стало совершенно ясно, что мистер Эллин хочет от меня большего, чем спокойная платоническая привязанность, которую я готова была дарить ему. Наши религиозные взгляды совпадали, а вкусы в музыке, литературе и искусстве различались лишь настолько, чтобы споры и разногласия доставляли нам удовольствие; наше дружеское общение было просто и естественно. Все это удовлетворяло меня, и, осознав, что мистер Эллин настроен иначе, я встревожилась и обеспокоилась. Ему можно было и не говорить ничего: мы и без слов хорошо понимали друг друга. Кроме того, будучи человеком благоразумным, он не хотел искушать судьбу, видя, как я отступаю, постоянно отступаю, хотя и не скрываюсь с глаз долой.

Я все думаю, что ощущал король Кнуд,[20] видя, как все ближе и ближе подкатываются к его ногам волны. Должно быть, ему хотелось подобрать свои королевские одежды и спастись бегством, а не оставаться на своем «гибельном сиденье»,[21] дожидаясь неизбежного холодного купания. На его месте я бы понемножку отодвигала свой трон назад, каждый раз на несколько дюймов, надеясь, что раньше или позже прибой отхлынет.

Какую бы привязанность и уважение к мистеру Эллину я ни питала, я не могла заставить себя снова подумать о браке. Унылые, мрачные пятнадцать лет оставили в моей душе глубокие отметины. Я не отваживалась думать о повторном замужестве. Разве я не счастлива, не довольна всем в своем уютном доме? Разве нет у меня цели в жизни — моих исканий?

И, как уже было сказано, я старалась отогнать незваные мысли, записывая историю Мартины для воображаемого читателя, и отложила свое перо не раньше — это произошло в начале ноября, — чем мирные мои дни были нарушены чередой поразительных событий, последствия которых оказались еще более поразительными. Внезапно вся жизнь моя переменилась, и прошло много времени, прежде чем я вспомнила о рукописи, в которой были запечатлены мои поиски. Когда же я наконец вспомнила о ее существовании, то обнаружила, что она необъяснимым образом исчезла.

Я пожалела о пропаже, но не более того. Дни мои были так заполнены, что не оставляли времени для воспоминаний о прошлом. Так промчались, пронеслись семь лет. Но вот несколько недель назад я занялась делом, которое давно откладывала, — разборкой одного из сундуков на чердаке.

Там и обнаружилась моя книга для записей — но как она туда попала, осталось для меня тайной.

Взяв ее в руки, я обнаружила, что там осталось порядочно чистых страниц. Без сомнения, нельзя отнести к числу моих достоинств нелюбовь ко всякой и всяческой незавершенности. Как раздражали меня ненужные вещи, которые из года в год оставались в благотворительной корзине, пока я не поняла, что их предназначение — стать одеждой для Элинор-Арминель! И потому, читатель, я решила рассказывать историю других людей и свою собственную, сколько хватит этих чистых белых страниц, а там — придет ли мое повествование к благополучной развязке или нет — оборвать его.

Начать с того, что мистер Эллин выразил явное неодобрение, когда я сообщила ему, что теперь считаю Тину своей приемной дочерью. Напрасно я твердила, что он зря мнит себя детективом не хуже джентльменов с Боу-стрит: он продолжал настаивать на том, что, вопреки бесплодным усилиям, следует продолжить поиски. Тинино упоминание о пропавшем письме служило ему достаточным основанием, чтобы считать, что тайну ее прошлого, возможно, удастся разгадать. Где-нибудь, полагал он, может обнаружиться добрая родственница, о которой Тина никогда не слышала и которая охотно откроет сиротке свое сердце и свой дом. И поскольку написать обещанное письмо уже не во власти мистера Фицгиббона, друзья семьи непременно сделают все возможное, чтобы обеспечить девочке счастливое будущее, о котором говорил ей отец.

Я не соглашалась с мистером Эллином. В частности, я пренебрегла его предположением о существовании добросердечной родственницы, затаившейся в ветвях генеалогического древа Фицгиббонов. Наш спор длился долго и временами становился настолько горячим, что грозил взаимным охлаждением, каждый из нас настаивал на своем, и добиться согласия не удавалось. Но прежде чем кто-либо из нас признал себя побежденным, дело повернулось самым неожиданным образом. У мисс Уилкокс был брат, пописывавший статьи в газеты и журналы. Приехав погостить в «Фуксию», он подробнее узнал о неблаговидном поведении мнимой наследницы и ее отца — и изложил всю эту замечательную историю для самых широко читаемых газет, в которых сотрудничал! У него хватило совести назвать по имени меня и мистера Эллина как соседей, поддержавших мисс Матильду Фицгиббон после ее разоблачения. Роль же мисс Уилкокс бойкое перо ее братца представило в самом выгодном свете; высокую оценку получила ее проницательность: ведь именно она при помощи золотого браслета-змейки с выгравированным именем «Эмма» выяснила, что девочку зовут не Матильдой, а Мартиной. Мы с мистером Эллином должны были довольствоваться скупым упоминанием о том, что тоже кое-что сделали, прочитав на сундучке с игрушками буквы «Т. Д.». Цветисто и с чувством живописал он нерушимое молчание Мартины и ее очевидную боязнь повредить неизвестному злодею — возможно, обозначенной на браслете «Эмме» — откровенным признанием. Говоря об обманутой наставнице Мартины, он заключал свой шедевр красноречивым призывом ко всем родственникам объявиться и исполнить свой долг по отношению к девочке, чье изящество и красота тронули сердца всех, кто ее знает.

Я была вне себя от ярости, прочитав эти претенциозные излияния, поскольку полагала, что они приведут к гораздо худшим последствиям, чем любые осмотрительно составленные объявления, которые рассылал по газетам мистер Эллин. Со стороны моей собственной семьи я не рассчитывала на сочувствие: все как один считали, что чем скорее я избавлюсь от своей невесть откуда взявшейся воспитанницы, тем лучше. Хотя те из них, кто видел Тину, были настроены менее воинственно, а Малтреверсы, Хью и Джулия, соглашались, что она довольно милая девочка, но слишком избалована мистером Эллином и мною, явно не имеющими понятия о том, как следует обращаться с детьми. Я чувствовала себя, как медведица, у которой хотят отнять детеныша, в еще большую ярость меня приводило то, что от мистера Эллина не приходилось ожидать никакого сочувствия. Он, подобно удалившемуся в шатер Ахиллу, предавался обиде в тот день, когда появилась статья мистера Уилкокса, поскольку в последней нашей словесной битве за Тину оказался побежденным. Более того, как я догадывалась, он нисколько не сожалел о злополучном опусе мистера Уилкокса и полагал, что методы газетчиков могут оказаться более действенными, чем его собственные сдержанные и вежливые обращения.

Они и оказались более действенными, но совсем иначе, чем полагали мы с мистером Эллином. Спустя несколько недель — по совпадению, в тот самый день, как я кончила записывать историю Мартины, — небольшая закрытая коляска подъехала к воротам дома ректора и кучер принес записку, адресованную гувернантке, якобы от меня. Не будет ли она так добра разрешить Мартине уйти с уроков пораньше, так как миссис Чалфонт хочет поехать с ней за покупками в Барлтон? Мисс Спиндлер дала разрешение, Тина радостно выбежала на улицу — и больше ее не видели.

До пяти часов вечера ее никто не хватился. Я с утра поехала навестить подругу, которая была одна, хоть тяжело болела, и оставалась с ней, пока ее замужняя дочь, уже извещенная о болезни матери, не приехала, проделав довольно долгий путь. Поскольку я не могла дать знать обо всем этом Джейн и Элизе, они были несколько удивлены, что ни я, ни Тина не вернулись домой к обеду. Увидев, что Элизабет и Анна рвут в саду зелень для кроликов, Джейн поинтересовалась, что случилось с Мартиной, не оставила ли ее гувернантка после уроков? Девочки объяснили, что Тину отпустили пораньше, и она, в радостном предвкушении поездки, убежала.

Джейн был хорошо известен мой образ жизни, она знала, что я не способна поехать развлекаться, не считаясь с чувствами тех, кто будет готовить и накрывать никому не нужный обед. И мой, как ей думалось, неожиданный каприз удивил ее, но не обеспокоил.

Но когда я вернулась домой от больной подруги, усталая и огорченная, — что за переполох поднялся в «Серебряном логе»! В мгновение ока смятение охватило дом ректора, а затем и всю деревню. Ректор, доктор Перси и мистер Сесил сошлись на том, что следует без промедления пуститься в погоню за закрытой коляской. Если Тину увезли родственники, имеющие на то полное право, мы будем не в силах избавить ее от их опеки, такой же гнусной и неблагородной, как и все их поведение. Но если это было преступное похищение, то закон на нашей стороне, и нам следует, если будет необходимо, вернуть девочку силой, — и как можно скорее.

В погоню пустились спустя полчаса. Мистер Рэндолф и мистер Сесил поскакали на собственных лошадях, доктор Перси отправил конюха, Ларри одолжил коня у фермера Джайлса, а будущие богословы, обрадованные передышкой в напряженных занятиях, взяли лошадей, у кого смогли. Прочие охотники присоединились к ним, и все помчались, по двое всадников вдоль каждой из шести дорог, отходящих от Клинтон-Сент-Джеймс. Такое разделение преследователей было необходимо, ибо как в свое время экипаж мистера Фицгиббона, так теперь коляска Мартины, появились неизвестно откуда и исчезли в неизвестном направлении. Лишь один свидетель мог бы пролить на это какой-то свет — мальчуган, получивший от кучера щедрое вознаграждение, в размере шести пенсов, за то, что показал дорогу к дому ректора. Но, поскольку будучи чревоугодником, парнишка тут же побежал набить живот анисовыми шариками мадам Петтигрю, он мог сказать о коляске не больше, чем если бы она «с неба свалилась».

Когда стемнело, преследователи вернулись домой, не обнаружив и следа исчезнувшего экипажа. Да, результат — или его отсутствие — был именно таков, как я и ожидала, так как коляска опережала погоню на семь часов. На следующее утро поиски возобновились. И вновь не достигли цели. К ночи стало ясно, что преследователи сделали все, что было в их силах.

Вы спросите, где же был мистер Эллин, почему не принимал участия — и не играл главную роль — в происходящем. К сожалению, он поехал в Лондон с тем, чтобы возвратиться через Валинкур, где у него были дела, связанные с имением. Я отправила ему пламенные послания по обежим адресам, и он отозвался так скоро, как только возможно для человека, оказавшегося в совершенно недосягаемом уголке Англии между Лондоном и Валинкуром, куда он заехал навестить друзей. В «Серебряном логе» он появился лишь на шестой день. Наших недавних расхождений как не бывало, он тревожился о безопасности Тины не меньше моего. Даже, как я поняла впоследствии, — больше, поскольку ему было больше известно о мире и царящих в нем нравах.

Однако он свою тревогу ничем не выказал, не совершил ни одного опрометчивого поступка. Нет, он казался спокойным и неторопливым, как обычно. Поинтересовавшись, где именно побывали преследователи и уведомили ли о похищении полицию, он сказал, что хотел бы расспросить детей мистера Рэндолфа, не говорила ли когда с ними Тина о своем родном доме, поэтому мы отправились в дом ректора. На все вопросы Ансельм отрицательно качал головой. Элизабет только и сказала нам, что Тина не любила спать в комнате мисс Уилкокс в «Фуксии», потому что та храпела. При дальнейших расспросах она поведала, что Тина однажды описывала ей свои печальные прогулки с гувернанткой «в парке». Когда у гувернантки бывали выходные, Тина вырезала из бумаги и раскрашивала целые кукольные семейства. Она мастерила им одежду из маковых и розовых лепестков и устраивала им жилища под мощными корнями деревьев.

Хотя эти сведения чем-то дополнили наши представления об окружении, в котором выросла Тина, образ одинокого ребенка мало что прибавлял к уже известному. По счастью, Элизабет смогла рассказать еще кое-что:

«В последнее время мисс Спиндлер задавала нам писать сочинения на темы пословиц или поговорок, вроде: „Семь раз отмерь — один раз отрежь“, „Не зная броду, не суйся в воду“. Как-то раз нам нужно было написать историю на тему „Ссора до добра не доводит“. Тина написала о двух молодых дамах, которые влюбились в одного и того же молодого человека. Они так ревновали и так сердились друг на друга, что решили устроить дуэль на пистолетах, чтобы решить, кому он будет принадлежать. Они стрелялись, и та, что предложила дуэль, попала другой в мизинец. Узнав, что произошло, молодой человек не женился ни на одной из них. Он сказал, что скорее умрет, чем возьмет в жены такую воинственную девушку. Когда Тина прочла мне вслух сочинение, я пришла в ужас и сказала, что мисс Спиндлер ужаснется еще больше, оттого что Тина выдумала такую страшную историю. Тина ответила: „Я не выдумала ее, честное слово, не выдумала. Это случилось на самом деле. Я знала обеих этих молодых дам“. Но сочинение она порвала и написала другое, о двух птенцах, которые так ссорились в своем гнездышке, что оба выпали из него и достались на обед проходившей мимо кошке. И мисс Спиндлер, прочтя сочинение, сказала…»

Но мне не хватило терпения выслушать, что же именно сказала мисс Спиндлер о поведении птиц, столь очевидно расходившемся со всеми известными орнитологическими законами. Я прервала девочку вопросом:

— Назвала ли Тина имя хоть одной из этих молодых дам?

— Нет, не назвала. Я спрашивала ее, но она ответила, что забыла, как их зовут.

Вот все, что смогла рассказать Элизабет. На обратном пути в «Серебряный лог», где мы собирались обсудить дальнейшие шаги, мистер Эллин неожиданно спросил:

— Вы не слышали эту историю раньше? Не была ли она случайно достоянием публики? Это помогло бы нам узнать, кто же такие эти юные воительницы.

Я не кривя душой ответила, что история мне известна не была; но не отважилась сказать мистеру Эллину, что та из дуэлянток, что бросила вызов и победила, несомненно походит на мою падчерицу Эмму, чьи многочисленные выходки далеко не всегда были известны не только мне, но и ее отцу. Мистер Эллин не произнес больше ни слова, но когда мы оказались в маленькой гостиной, попросил принести книжечки Тины, которые она имела привычку составлять в назидание своим куклам.

— В какой-нибудь из них может обнаружиться что-нибудь полезное, — предположил он.

Сдерживая нетерпение — я никак не могла понять, что могут дать эти бессмысленные поиски, которые лишь отнимают время, — я показала на шкаф, где они лежали.

— Я почти все их читала, Тина всегда показывала их мне, — и уверена, что ни в одной из них нет ничего относящегося к делу. «Соляные копи в Чешире», «Легенда о незабудке», «Принцесса в замке» и так далее — ее любимые темы. Но вы же сами читали две или три — что вы надеетесь извлечь из них?

— Посмотрим, — ответил мистер Эллин, беря из маленькой стопки верхнюю книжку.

Мне вспомнился прошлый декабрь, день, когда я навещала друзей и, сидя у окна, наблюдала за мистером Эллином, который шел в «Фуксию» на зов мисс Уилкокс. Оставаясь невидимой, я наблюдала, как неторопливо он идет, как стоит в задумчивости, прислонившись к дереву. Все это прекрасно, пока дело не касается жизненно важных вопросов, но меня «вмиг», как говаривала Энни, выводила из себя его манера листать книжечки с таким видом, будто по их страницам были рассыпаны драгоценности. Мне приходилось отводить глаза, чтобы сдержаться и не умолять его быстрее, как только можно быстрее идти спасать Тину, а не заниматься пустяками.

Но, как и следовало ожидать, он не тронулся с места, а продолжал свои методичные разыскания. Открыв взятую в руки книжечку, он не сразу стал ее читать, а прежде обратился ко мне с вопросом.

— Вы позволите мне прочесть кое-что вслух? — спросил он, держа пухлую записную книжку в винно-красном переплете.

Я узнала книжечку, с которой Тина не расставалась несколько дней до нашего отъезда к морю.

— Да, разумеется, — ответила я.

— Вы уверены? — спросил он в явном смущении. — Вам известно, о чем она здесь писала?

Я вспомнила, что Тина не показывала мне винно-красную записную книжку, а я, занятая сборами, не просила ее об этом.

— Как она называется? — задала я вопрос.

Не отвечая, он подал мне книжечку. Название было написано разборчиво, большими буквами: «Жестокие пасынки».

Я сразу догадалась, что последует дальше. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что здесь изложена — несомненно, в пересказе Энни, — история бегства детей из дома, моего вынужденного отсутствия в Груби-Тауэрс, мстительного налета на мои книги, ссоры Эммы с отцом по поводу похорон моей малютки. Я содрогнулась, но все же попросила мистера Эллина читать. Украдкой я наблюдала за ним. Он был ошеломлен, захвачен, не мог поднять глаз, пока, наконец, не дошел до чернильных росчерков, с помощью которых, Тина, очевидно, пыталась изобразить выходные данные книги. Вынужденный вернуться к реальности, мистер Эллин медленно закрыл книжку, заложив пальцем нужную страницу.

— Вы никогда не говорили мне, что вашу падчерицу зовут Эммой, — произнес он с едва заметной нотой упрека.

Казалось, он хотел сказать: «Я полностью доверял вам, вы же не доверяли мне». Я сознавала справедливость обвинения.

— Да, да, — воскликнула я. — И из этих историй вы знаете, почему. Воспоминания о них — кошмар, преследующий меня всю жизнь, мне хотелось бы скрыть это от всех. Но теперь вы должны услышать все, все, все…

И, захлебываясь словами, я описала ему мрачные часы прошлого сочельника, когда вспоминала один за другим эпизоды своей жизни в Груби-Тауэрс, когда видения прошлого обступили меня, а ужасное имя «Эмма… Эмма… Эмма» набатом отзывалось в моем мозгу. Я не могла сдержать поток слов, пока не выплеснула историю своего злополучного замужества самому лучшему слушателю, какого только можно пожелать.

— Но я говорю только о себе и о себе, что за эгоизм! — воскликнула я, окончив свой печальный рассказ. — Оплакиваю свои давние несчастья, совершенно забыв о бедной Тине. Из этой книжечки вы много узнали обо мне, но это не поможет нам найти девочку.

— Никак не могу согласиться, — сказал мистер Эллин. — Послушайте.

Он открыл книжку и прочел:

«Мои дорогие куколки, я могла бы вам рассказать еще много ужасных вещей про Эмму, но в этой книжечке хватает места, только чтобы очень коротко упомянуть одну историю, — может быть, когда-нибудь в другой раз я запишу ее целиком. О ней не знал ни отец Эммы, ни тетя Арминель; ее очень ловко сумели скрыть. Эмма вызвала леди Сибил Клаверинг на дуэль, они стрелялись на пистолетах. Как они дурно поступили! Эмма победила».

Значит, это была правда, смутные подозрения и предположения оказались справедливыми. Моя падчерица Эмма оказалась «ужасной Эммой» Тины — и Тина с самого начала знала всю правду. В какую-то минуту она отчасти выдала свою тщательно хранимую тайну, — выдала нечаянно. Конечно, Тина сделала это непреднамеренно, поскольку в другой раз, изложив эту историю в сочинении, она благоразумно скрыла от Элизабет имена дам-дуэлянток.

— Вы понимаете, что из этого следует? — спросил мистер Эллин. — Мисс Чалфонт, несомненно, вращалась в тех же кругах, что и родители Мартины: иначе как девочка могла знать о скандале, который «ловко сумели скрыть»? А что, если «высокая дама в черном» вашей племянницы Маргарет окажется мисс Чалфонт, что, если это она интересовалась девочкой, которую когда-то знала? Тогда нам придется обратиться к ней за помощью, иначе мы не найдем Тину.

Меня бросило в дрожь при мысли о том, что придется просить помощи у Эммы, но что оставалось делать? Как иначе выяснить, кто были родители Мартины, так ли она одинока, как кажется, увезли ли ее родственники (с весьма дурными манерами) или она была похищена людьми, не известными ни Эмме, ни нам.

— Да, — неохотно согласилась я, — у нас нет другого пути. Мне следует написать ей, но, может быть, вы сделаете это сами?

— Письмо совершенно необходимо, — ответил мистер Эллин, — и написать его должны именно вы. Но мы потеряем много времени, дожидаясь ответа. Мисс Чалфонт все еще живет у деда с бабушкой, как я понимаю?

— Да. В Парборо-Холл, в Грейт-Парборо.

— Система железных дорог, раскинув повсюду свои щупальца, недавно, как я полагаю, охватила Наксворт, откуда легко добраться до Грейт-Парборо. Наверное, стоит взять с собой письмо и отправиться поездом из Барлтона, как вы считаете? Тогда мисс Чалфонт могла бы нам помочь, — если, конечно, это будет в ее силах.

Как ни горяча была моя благодарнось, он оставил ее без внимания. Даже написать Эмме письмо было для меня делом нелегким, а уж встреча с ней казалась мне задачей почти невыполнимой, хотя ради Тины я готова была и на это.

— Я готов отправиться через минуту, — сказал мистер Эллин. — Можно ли мне взять с собой миниатюру Тины?

Я принесла двойной фиолетовый бархатный футляр, в котором покоились две миниатюры — портрет Тины и мой собственный, которые легко было отделить один от другого. Несколько недель тому назад они были закончены одной весьма достойной молодой женщиной, которая давала уроки рисования и писала миниатюры. Я позволила себе эту роскошь не только из желания поддержать трудолюбивую художницу, но и с мыслью о том, что спустя много лет Тине будет приятно иметь память о своем детстве. Мисс Уэбстер удивительно удалось передать сходство с оригиналом (со «светлой девой февраля»): на миниатюре было изображено овальное личико с правильными чертами лица и выразительными карими глазами. Мистер Эллин долго и внимательно вглядывался в портрет, затем закрыл футляр и унес с собой. Сначала я не обратила внимания на то, что моя миниатюра исчезла тоже, а когда заметила, сочла это проявлением его рассеянности. Что было пользы от моего портрета для поисков Тины?

Такой методичный человек, как мистер Эллин, не мог покинуть Клинтон-Сент-Джеймс, не убедившись, что полиция ведет поиски надлежащим образом и в присмотре не нуждается. Он уехал не «через минуту», как обещал, а рано утром спустя неделю. Я же осталась дожидаться в одиночестве.

Я убеждена, что на свете не существует картины, способной передать весь ужас одиночества, печаль, отчаянную, беспомощную, достигшую высшей точки. Если бы я могла нарисовать такую картину, на ней была бы изображена женщина, которая с горечью смотрит на свои пустые руки — руки, которые не качают ребенка.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Из-за густого тумана предыдущий поезд сошел с рельс, и мистер Эллин лишь поздно вечером сумел добраться до станции, находившейся в получасе езды от Грейт-Парборо, куда рассчитывал попасть засветло. Но его ждала еще одна задержка: когда он вместе с четырьмя своими попутчиками направлялся к выходу, их обогнала высокая молодая женщина, которую сопровождал носильщик с чемоданом. Она впрыгнула в наемный экипаж, резким голосом отдала приказ вознице, тот взмахнул кнутом, и лошади рванули с места. Вслед неслись тщетные возгласы изумленного носильщика, а все пассажиры онемели от неожиданности. Впрочем, не все. Исключением была пожилая дама, жительница Грейт-Парборо, которая тут же принялась сердито порицать дерзкую захватчицу маленького омнибуса, способного, в случае надобности, вместить шесть человек.

— Бейтсон вернется скоро, мэм, как только отвезет мисс Чалфонт в Холл, — вот единственное утешение, которое мог предложить носильщик.

МИСС ЧАЛФОНТ! Начало не сулит успеха моей миссии, подумал мистер Эллин.

— Почему она так поступила? — жалобно спросила одна из пассажирок.

— Почему? — воскликнула пожилая дама. — Почему! Милая моя, если бы вы жили в Парборо, вам бы не пришло в голову спрашивать, почему Эмма Чалфонт так поступила. Все мы, здесь живущие, вынуждены терпеть ее выходки. Ей представилась возможность добраться до дому быстро, и не в набитом омнибусе, который еле тащится, а одной, и поскольку она высокомерна и эгоистична, она так и поступила, зная, что Джо Бейтсон в ее руках мягче воска. Какое ей дело, что нам придется целый час дожидаться на холоде его возвращения?

Вежливо обратившись к пожилой даме по имени, — как оказалось, ее звали миссис Тидмарш, — носильщик сообщил, что в большом зале ожидания зажжен камин. Туда-то она и направилась, не забыв посоветовать своим товарищам по несчастью ни в коем случае не давать мистеру Бейтсону ни фартинга сверх положенной платы, как бы он ни раскаивался и какое бы усердие ни выказывал, укладывая и снимая их багаж.

Как только все расселись, стало очевидно, что миссис Тидмарш горела желанием выложить все, что ей известно о мисс Чалфонт; от чего, однако, благоразумно воздерживалась до тех пор, пока не выяснила, что из четырех ее попутчиков трое задержатся в гостинице Парборо лишь до утреннего омнибуса, а четвертый — путешествует по здешним местам. У него есть дело в Парборо (он не уточнял, какого свойства), на которое, по всей вероятности, завтра потребуется некоторое время. Миссис Тидмарш, уверившись, что слушатели не смогут передать рассказанное объекту ее нападок, приступила к повествованию. Она не подозревала, соперничая со Старым Мореходом, воспетым Кольриджем, что, во всяком случае, одного из слушателей она приковывает к месту и без помощи горящих глаз и цепкой руки. Для мистера Эллина томительный час ожидания пролетел мгновенно.

Миссис Тидмарш начала свой подробный рассказ с того, что владельцы Парборо-Холл, пожилая супружеская пара, дед и бабушка мисс Чалфонт, лет двадцать назад взяли опеку над своими четырьмя внуками, мать которых к тому времени умерла, а отец женился вторично. Затем последовала изобиловавшая красочными деталями история стремительного бегства на катафалке от мачехи, которая (миссис Тидмарш явно преувеличивает, но я цитирую ее фразу без изменений) «была хороша, как картинка, и всего семнадцати лет от роду». Дедушка и бабушка были рады беглецам и слишком баловали их — они не одобряли второго брака их отца, который, по мнению миссис Тидмарш, поступил весьма неразумно, позволив им навсегда остаться в Парборо-Холл.

Затем следовал перечень осложнений, возникших в результате неразумного решения мистера Чалфонта. Миссис Тидмарш перещеголяла даже Энни, описывая мою горестную судьбу. Повествуя о моих невзгодах, она живописала и портреты четырех беглецов. Об Августине или Гае ей почти нечего было сказать. Августин отличался той же холодностью и вежливостью, что отец, и его жизненный путь был безупречен. Миссис Тидмарш слышала — хотя с трудом могла поверить этой истории — что Августин однажды вместе с остальными принимал участие в скверной проделке — дети, как всегда, хотели навредить мачехе, — но это единственное, что можно было поставить ему в вину. Он блестяще окончил школу, потом — колледж, да и жену выбрал себе под стать — такую же высокомерную ледышку. Какое-то время он работал управляющим у своего тестя, учился обращаться с крупным имением. Лет пять назад он унаследовал Груби-Тауэрс, и сейчас может служить примером образцового во всех отношениях землевладельца. Гай тоже человек спокойный, хотя совсем другой, чем Августин. Он, конечно, книжник, но, не в пример старшему, высокомерному и суровому, дружелюбен и скромен. Зато Эмма и Лоуренс — вот это я вам скажу парочка! Вот это парочка!

Их выходки, продолжала миссис Тидмарш, не поддаются описанию, тем не менее, она все же привела слушателям несколько примеров, из которых следовало, что ночные скачки с препятствиями — просто невинная шутка. Половину их безумств удавалось скрыть от отца и деда с бабушкой, живших в постоянном страхе, то и дело сталкиваясь с последствиями тех проделок, замолчать которые было невозможно. Похоже, брат и сестра так и не сумели сделаться взрослыми и перестать безобразничать — скажем, в последний раз, когда Лоуренс был дома, два года назад, Эмма вместе с ним и его друзьями-сумасбродами отправилась на бал в имение самого сумасбродного из них, юного аристократа, которого не без оснований подозревали в том, что он некромант. А ведь ей уже двадцать восемь лет, никак не меньше! Перед смертью ее отцу довелось пережить тяжелые дни: она влюбилась в одного молодого негодяя и всеми силами старалась добиться своего. После смерти отца она стала сдержаннее, но, ходят слухи, что не один достойный поклонник, узнав о ее репутации, отказался от своих притязаний.

В этом месте монолога мистер Эллин ожидал упоминания о дуэли с леди Сибил Клаверинг. Однако Тина не ошибалась, говоря, что эту историю «очень ловко сумели скрыть». Даже неплохо осведомленная миссис Тидмарш ничего не знала об этом происшествии.

— А что сталось с мачехой? — полюбопытствовал один из слушателей.

— О, она уехала и поселилась довольно далеко отсюда, в деревне Клинтон-Сент-Джеймс. Примерно год назад я случайно узнала об этом от одной знакомой дамы, которая провела несколько дней в гостях у своей подруги, уехавшей затем в другую часть Англии. Не думаю, кто когда-либо снова услышу о миссис Чалфонт.

Так вот, значит, каким образом рассказы о моих пасынках добрались до Клинтон-Сент-Джеймс, а я-то надеялась, что они никому не известны. Подругой, вне всякого сомнения, была миссис Белфорд, покинувшая Клинтон-Сент-Джеймс вскоре после чаепития в «Фуксии», где мистеру Эллину удалось пресечь сплетни о моем прошлом. Описывая мне впоследствии час, проведенный в зале ожидания, мистер Эллин лишь после моих настойчивых просьб повторил, что сказала обо мне знакомая миссис Тидмарш по возвращении в Грейт-Парборо. Я не без удовольствия услышала ее суждение о том, что «для своих тридцати семи лет миссис Чалфонт удивительно хорошо сохранилась». Почему-то мистер Эллин полагал, что такой отзыв для меня оскорбителен.

Покончив с мачехой, миссис Тидмарш вернулась к Лоуренсу и Эмме. После смерти старого мистера Грэндисона Парборо-Холл достанется Лоуренсу, но тот не расположен сидеть сложа руки, дожидаясь момента, когда унаследует имущество деда. Он нашел выход своей кипучей энергии, занимаясь исследованиями в отдаленных уголках земного шара вместе со столь же неутомимыми, как и он сам, спутниками. Он вполне может позволить себе эти путешествия, ведь и он, и другие дети достаточно богаты, к тому же у них множество старших родственников, не говоря уже о том, сколько оставил им отец. Два-три дня назад Лоуренс и Гай вместе вернулись откуда-то из Южной Америки, где провели два года в поисках остатков древних поселений. Гай участвовал в последней экспедиции Лоуренса не потому, что он исследователь по натуре, а потому что, закончив Кембридж, не решил, чем ему заняться. И что же вы думаете, они застали, вернувшись домой? Представьте себе, их сестрица укатила в Бельгию, одна, без слуг, чтобы забрать ящики с привезенными диковинами, отосланные Лоуренсом в Европу с одним из членов экспедиции, бельгийцем, который возвратился раньше остальных. Не было ни малейшей нужды в том, чтобы Эмма так поспешно неслась туда, — ящики вполне могли подождать, пока Лоуренс сам не заберет их. Грэндисоны противились тому, чтобы Эмма ехала одна, без горничной, но безрезультатно, с таким же успехом они могли бы пытаться остановить Ниагарский водопад. Ведь Эмма — сущий дьявол, и беднягам пришлось замолчать. Разумеется, ей сейчас под тридцать, и она отнюдь не беззащитное существо, тем не менее, это неподобающее поведение для той, кого в недалеком будущем прочат в графини. Интересно, что скажет граф Орлингтон об этой безрассудной выходке — он пока ничего не знает, так как находится с дипломатической миссией в Австрии.

— Граф Орлингтон? — переспросил все тот же любопытный слушатель. — Вы хотите сказать, что…

— Это аристократ с севера Шотландии, за которым с недавних пор охотится Эмма. Еще ничего не решено, но считается, что помолвка состоится, как только миссия графа закончится. Какое-то время Эмма была удивительно покладиста, и мне очень хотелось бы узнать, почему вдруг она позволила себе очередной фортель. Кроме того, я уверена, она ничего не привезла. У нее был только чемодан, с которым мне пришлось познакомиться: меня задели его острым углом. Не сомневаюсь, этот бельгиец отказался отдать ценности Лоуренса незнакомке, ворвавшейся в его дом и объявившей себя сестрой Лоуренса…

Здесь — к досаде мистера Эллина — повествование об Эмме внезапно было прервано стуком колес, возвестившем о появлении раскаивающегося негодяя Джо Бейтсона. Через полчаса он доставил четверых своих пассажиров к главной гостинице Грейт-Парборо, а дальше повез одну миссис Тидмарш, и ни один из тех, кто только что покинул экипаж, ему не позавидовал.

Появившись в Грейт-Парборо с большим опозданием, мистер Эллин не стал отсылать Эмме написанное мною письмо, решив, что лучше будет отправить его как можно раньше утром следующего дня. Как описать чувства, нахлынувшие на меня, пока я писала это письмо, первое после тех попыток, от которых мистер Чалфонт вынудил меня отказаться в свое время? Начав с краткого изложения обстоятельств, при которых в мою жизнь вошла Тина, я особо остановилась на подробностях, не известных журналисту, написавшему, в сущности, довольно точную газетную статью, экземпляр которой я приложила к письму. Главным тут было следующее: Тина утверждала, что знакома с мисс Чалфонт (я воздержалась от малейшего намека на дуэль) и, кроме того, рассказала о мисс Мэрфи, гувернантке-ирландке, которая давала ей уроки. Обращаясь с просьбой помочь установить личность Тины, я сообщала, что другой опекун Мартины, мистер Уильям Эллин, будет ожидать ответа в гостинице Парборо и охотно посетит Холл, если таково будет желание Эммы. Я старалась вложить в письмо всю душу, не были забыты и добрые слова, и сердечные пожелания. Но я осталась недовольна тем, что вышло из-под моего пера. Да и как могло быть иначе?

Посыльный из гостиницы был отправлен с письмом сразу же после того, как завтрак в Парборо-Холл должен был предположительно кончиться. Возвратился он с пустыми руками, передав коротко: «Мисс Чалфонт прочитает письмо позже». Сначала мистер Эллин ждал довольно терпеливо, но через два часа нараставшая тревога заставила его выйти в просторный зал, где можно было шагать взад и вперед, не беспокоя служанок, которые сновали по хозяйственным делам. Вдруг одна из них, взглянув в окно, бросила метелку из перьев, которой смахивала пыль, и побежала в задние комнаты звать хозяйку. Та поспешила навстречу явно важному гостю.

— Доброе утро, миссис Сайке, — произнес молодой человек приятного вида.

— С возвращением, с возвращением вас, мистер Гай. Мы очень скучали без вас и мистера Лоуренса — вот уже два года, долгий срок, как вы уехали из Холла. Чем могу служить?

— У меня письмо для мистера Эллина, который, как я понял, остановился у вас. Письмо нес Томас, но я перехватил его и предложил взять на себя роль посыльного, поскольку все равно направлялся в эту сторону. Бедняга Томас так постарел за эти два года, больно смотреть.

— Очень похоже на вас — пожалеть Томаса. Да, вы правы, ходит он с трудом, боюсь, жизнь его уже клонится к закату, как, впрочем, и большинства из нас. А вот и мистер Эллин, который дожидается письма.

Молодой человек шагнул вперед и вежливо поздоровался с мистером Эллином, который в первый момент подумал, что они встречались раньше, но затем понял, что юноша ему незнаком.

— Если будет ответ, могу отнести его, — любезно сказал молодой человек. — Я брат мисс Чалфонт.

Возможно, Гаю Чалфонту и показалось странным, что его сестра пишет какому-то неведомому постояльцу деревенской гостиницы, но удивление никак не отразилось на его манерах. Братьям Чалфонт, подумал мистер Эллин, несомненно, известен причудливый нрав сестры.

Они вместе вышли в гостиную, и мистер Эллин распечатал письмо. На листке быстрым, размашистым почерком было написано несколько строк:

«Мне ничего неизвестно относительно Матильды Фицгиббон. Я не знала ее имени, пока не прочла газетную вырезку, которую возвращаю».

Статья мистера Уилкокса выскользнула из конверта и упала на пол. Гай поднял ее и протянул мистеру Эллину.

— Это не ответ, — сказал мистер Эллин, — возможно, мне следует объяснить, почему я обеспокоил мисс Чалфонт. Дело в том, что я здесь по поручению миссис Чалфонт из «Серебряного лога», что в Клинтон-Сент-Джеймс.

— Моей мачехи? — спросил Гай, покраснев, и с тревогой взглянул на собеседника. — Я надеюсь, у нее… у нее все в порядке?

— Нет, напротив.

— А в чем дело? Я могу быть чем-нибудь полезен?

— Миссис Чалфонт направила меня сюда с письмом, содержащим вопрос, на который, как она надеялась, ваша сестра сможет ответить. Вот ее ответ.

Он протянул Гаю ответ Эммы, и тот с недоумением вгляделся в небрежные строки.

— Не понимаю, кто такая Матильда Фицгиббон, о которой, как пишет моя сестра, она никогда не слышала?

— Это и есть безотлагательный вопрос, касающийся миссис Чалфонт. По доброте своего сердца она с год назад взяла на себя попечение о девочке-сироте, по всей видимости, не имеющей родственников, по имени Матильда Фицгиббон. Девочку похитили неизвестные. Миссис Чалфонт и я пытаемся разыскать ее, но безуспешно. Она всегда отказывалась говорить что-либо о себе, но мы знаем три вещи, благодаря которым можно узнать, кто она такая. Во-первых, девочка утверждает, что знакома с мисс Чалфонт и…

— Знакома с моей сестрой? Но сестра пишет, что никогда не слышала о Матильде Фицгиббон.

— …и леди Сибил Клаверинг, — это мистер Эллин упомянул умышленно.

Ответом ему был сдавленный вздох.

— Эта девочка… пропавшая девочка… слышала об ЭТОМ?

— Да.

— Об этом знали очень немногие.

— Тем не менее, она была в их числе.

— Значит, она, очевидно, дочь кого-то из наших ближайших знакомых. Но…

— Но вы еще не знаете о двух других вещах, которые могут помочь разгадать ее тайну. У нее есть браслет-змейка, довольно ценный, на котором выгравировано имя «Эмма». Фамилии ее нам установить не удалось, но ее имя не Эмма и не Матильда. У нее довольно редкое имя — Мартина.

— МАРТИНА! Вы сказали «Мартина», сэр?

— Именно. В этой газетной статье, опубликованной, правда, без нашего с миссис Чалфонт согласия, изложено довольно точно то, что известно о девочке.

Гай прочел статью мистера Уилкокса. Затем отложил статью и встревоженно обернулся к мистеру Эллину.

— Девочка с таким именем живет неподалеку, в «Роще», в Литтл-Парборо. Это дочь мистера Тимона Дирсли. У нее может быть браслет с выгравированным именем «Эмма». Ее мать и моя сестра — ближайшие подруги с детских лет, однажды они и в самом деле обменялись браслетами. Я с детства помню на руке сестры браслет с именем «Гарриет».

— Вот такой? — мистер Эллин показал золотую змейку, сверкнули рубиновые глазки.

— Совершенно такой же.

Можно себе вообразить, какое удовлетворение ощутил мистер Эллин, когда Гай узнал браслет, а только что перед этим произнес фамилию, соответствующую инициалам на сундучке с игрушками. Но он лишь ограничился вопросом:

— Вы видели Мартину Дирсли после своего возвращения домой?

— Нет.

— Она могла измениться внешне. Как вы думаете, вы узнали бы ее спустя два года?

— Я довольно часто видел ее раньше и уверен, что узнал бы.

— У меня с собой ее портрет, — сказал мистер Эллин и положил на стол бархатный лиловый футляр. Футляр был открыт, и взору предстали две миниатюры. Гай узнал Тину с первого взгляда.

— Да, это Мартина Дирсли, вне всякого сомнения, — произнес он.

Его взгляд задержался на втором портрете. Мистер Эллин ожидал вопроса, но вопроса не последовало. Гай поспешно захлопнул футляр, будто желая отогнать неприятные воспоминания. Неожиданно он быстрым движением отодвинул змейку-браслет подальше.

— Я всегда терпеть не мог эту змею, — признался он. — То есть, ее пару.

Когда-то прежде мистеру Эллину уже приходилось видеть точно такое же резкое движение. Любопытное совпадение, подумал он, но задержаться на этой мысли ему не удалось. Гай заговорил снова.

— Таинственный случай. Я готов поклясться относительно сходства портрета, да и рассказанные вами подробности указывают на Мартину Дирсли, но каким образом она могла оказаться вашей пропавшей воспитанницей?

Если, конечно, семейство Дирсли не постигло какое-нибудь страшное несчастье…

Мистера Эллина поразило, что Гаю не казалась удивительной мысль о возможных бедствиях семьи Дирсли.

— Нужно обратиться к миссис Сайкс. Уж она-то должна знать, — продолжал Гай.

Мистер Эллин позвонил в колокольчик и попросил передать миссис Сайкс просьбу прийти. Расспрашивать ее он предоставил Гаю.

— Миссис Сайке, мистер Эллин хотел бы знать последние сведения о мистере и миссис Дирсли и их дочери. Я только что вернулся и не могу ничего рассказать о них. Как они поживают?

— Ох, мистер Гай, значит, вы ничего не слышали?

— Ничего.

— Это случилось в прошлом году, мистер Гай. Неужели дедушка с бабушкой ничего не написали вам?

— Они пожилые люди, им трудно писать, миссис Сайке, они предоставили это Эмме.

— А она ни разу не написала вам об этом и не сказала по приезде о таком несчастье? Ах, бедняжка, ручаюсь, ей трудно писать и говорить, ведь она дружила с миссис Дирсли с тех пор, как обе были совсем крошками. Вот по этой-то причине, мистер Гай, ни вы, ни мистер Лоуренс ничего не знаете.

— Что же все-таки произошло?

Есть люди, которые ощущают собственную значимость, когда им приходится быть вестниками беды. Миссис Сайке устроилась поудобнее на своем стуле и приступила к повествованию.

— Ну, мистер Гай, вам известно, какие невзгоды обрушились на «Рощу» еще до пожара, который нанес усадьбе страшный урон, а страховая компания высказывала гнусные подозрения и не торопилась с выплатой денег. Хотя, может быть, вы об этом ничего и не знали. Ведь вы тогда были еще подростком, учились далеко отсюда, в пансионе, и дела взрослых вас не интересовали. Однако, можно сказать, они выдержали и эту бурю, и множество других, но в прошлом году их корабль пошел ко дну. Мистер Дирсли растратил до последнего пенни все свое огромное состояние на скачках и в карточных играх. А деньги его жены были потрачены еще задолго до…

— Это я знаю.

— И вот они собрались ехать в Нью-Йорк, «со стыда», — как выражалась миссис Тидмарш. Мистеру Дирсли пришлось некоторое время скрываться, кредиторы его совсем обнаглели и наседали на него изо всех сил, к тому же ходили мерзкие сплетни о том, что он приложил руку к завещанию старой мисс Крейшоу, но мне нет нужды входить в подробности. Миссис Дирсли не знала, насколько их дела плохи, но ей было известно, что полученные по завещанию деньги спокойно лежат где-то в Америке. И он, значит, исчез с глаз, а ей оставил всю наличность на необходимые расходы и на дорогу. А она, что бы вы думали, растратила их чуть ли не до последнего шиллинга на роскошные наряды для себя и маленькой мисс Мартины, чтобы понравиться краснокожим индейцам, которые живут там, в Америке. И вот однажды он вернулся — и обнаружил, что деньги кончились. О Боже, более сильного удара для него нельзя было придумать, что же ему было делать дальше? Они страшно поссорились, а у миссис Дирсли сердце было слабое, не выдержало, она и упала замертво в гостиной. Тут кредиторы показали себя с лучшей стороны. Они не появлялись в доме, пока там была покойница, а на следующий день после похорон мистер Дирсли и мисс Мартина потихоньку улизнули. Они сели на корабль, который собирался отплыть, на французский корабль «Пандора».

Ваш Томас, мистер Гай, был последним, кто видел в живых мистера Дирсли. Мисс Эмма послала его в Танпул с таким хорошеньким подарком для мисс Мартины, это был бювар, синий, кожаный, с серебряными застежками. Томас все горевал, как вспомнит, что маленькая барышня играла там со своими друзьями, в каюте, невинное дитя, не подозревая, что нога ее больше не ступит на землю. Ох, печальный, печальный конец для них обоих, но что поделать, такова жизнь, — заключила миссис Сайкс. — А, может быть, мистеру Эллину будет интересно узнать о распродаже их имущества? Ее все откладывали, потому что кредиторы несколько месяцев не были уверены в смерти мистера Дирсли, ведь французы утверждали, что на борту их судна не было никого с таким именем. Старого Томаса вызывали к судье, когда стало известно, что он может засвидетельствовать, как собственными глазами видел мистера Дирсли на борту корабля — тот стоял, опираясь на поручни. И даже когда его гибель была доказана, кредиторам не давали покоя племянники и племянницы мисс Крейшоу, которым дела не было до старой леди, пока та была жива, а теперь, когда она умерла, хотелось заполучить ее деньги, поэтому они все протестовали и спорили. Клялись, что передадут дело в Канцлерский суд, если ущемят их права. Но лондонские законники объяснили им, надежды выиграть процесс у них нет. Тем дело и кончилось, и продажа дома, земли и имущества началась вчера, а сегодня завершается.

Теперь личность Мартины была точно установлена. Поблагодарив миссис Сайкс за помощь, мистер Эллин рассказал ей всю короткую грустную историю, которую она выслушала, время от времени восклицая: «Ну и ну, кто бы мог подумать?» Судьба синего кожаного бювара произвела на нее неизгладимое впечатление: его печальный конец в морских волнах давал больше пищи ее воображению, чем последовавшее за тем исчезновение его юной владелицы.

— Вот так ужас! — повторяла она. — В жизни не слышала ничего подобного! Вот так ужас!

Когда волнение миссис Сайкс улеглось настолько, что она была в состоянии взглянуть на миниатюру и просмотреть статью мистера Уилкокса, мистер Эллин смог задать вопрос, известны ли ей какие-либо родственники Мартины, которые могли бы предъявить на нее права.

Нет, миссис Сайке никогда не слыхивала ни о каких родственниках мистера или миссис Дирсли, кроме как об их почтенных родителях, которые упокоились с миром много лет назад. И если мисс Чалфонт и мистер Гай не знают никаких родственников, можно быть уверенным, что их и вовсе нет. Миссис Сайке поспешила уйти, чтобы как можно скорее поведать всем и каждому эту историю.

Оставшись наедине с мистером Эллином, Гай принялся неловко извиняться за грубый отказ Эммы выполнить просьбу мачехи. С видом ребенка, совершившего проступок, он убеждал собеседника, что сестру нельзя винить за то, что она поверила свидетельству Томаса, ручавшегося, что он видел Мартину на борту «Пандоры».

— Она ничего не знала о письме мистера Рейнольдса. Оно не упомянуто в статье.

— Нет, не упомянуто, и по весьма веской причине, — сказал в ответ мистер Эллин. — Когда миссис Чалфонт и я узнали о смерти отца Мартины, мы не сочли нужным сообщать мисс Уилкокс и всем окружающим что-либо помимо фактов. Я могу ручаться, что мистер Уилкокс не отказался бы присовокупить к красочным описаниям несчастной судьбы Мартины портрет жестокосердного отца, только ему не представилось такой возможности. Но когда миссис Чалфонт писала вашей сестре, она целиком привела соответствующий отрывок из письма мистера Рейнольдса. Мисс Чалфонт БЫЛО известно, что он писал. Она не могла не знать этого.

Гай не сразу нашелся, что ответить. Он все еще раздумывал, как бы лучше оправдать поведение Эммы, когда мистер Эллин заговорил вновь:

— Вы хотите сказать мне, что ваша сестра написала миссис Чалфонт столь грубый ответ, поскольку все еще питает к ней недостойное мстительное чувство? Что, потакая собственной злобе, она утаила сведения о Мартине и готова оставить невинное дитя на милость похитителей?

Мистер Эллин приготовился к гневной отповеди Гая, но не услышал ее.

— Нет, — ответил Гай, не поднимая глаз, — я не верю, чтобы ею руководило подобное чувство. Я… как бы это сказать… дело в том, что она сейчас совершенно выведена из равновесия и, возможно, не хочет, чтобы ее беспокоили расспросами о Мартине, которая для нее, в сущности, ничего не значит. Я знаю, конечно, что она была очень дружна с матерью Мартины, но Эмма и девочка никогда не нравились друг другу, трудно сказать, почему… сердцу не прикажешь…

— Весьма неудачное оправдание! — воскликнул мистер Эллин, впервые в жизни по-настоящему разгневанный. — Мисс Чалфонт посылает вашего слугу Томаса в далекий Танпул с прощальным подарком для девочки, которая «для нее, в сущности, ничего не значит», — и в то же время отказывается отвечать на жизненно важные вопросы о той же девочке, из-за того что «выведена из равновесия» в момент, когда получает письмо. Если это все, что вы можете сказать, чтобы оправдать поведение вашей сестры, лучше вовсе оставьте это занятие.

— Но выслушайте меня, сэр. — умолял Гай, казалось, пораженный выпадом мистера Эллина. — С вашего позволения, я еще не кончил. Сестра только что вернулась после долгого и утомительного путешествия, которое оказалось безрезультатным. Мой брат Лоуренс поручил несколько ящиков с археологическими экспонатами одному из друзей, который раньше остальных вернулся из нашей экспедиции. Сестра думала, что удивит и обрадует Лоуренса, привезя ящики, чтобы ему не нужно было ехать за ними самому. Но ее поездка не увенчалась успехом, поскольку друга Лоуренса не было дома, а слуги его решительно отказались отдать ей ящики без его распоряжения. Она вернулась, устав до смерти, с пустыми руками, и… и притом брат даже не поблагодарил ее за предпринятые усилия, а дедушка и бабушка сердиты на нее, потому что она уехала вопреки их желанию.

Мистеру Эллину несложно было догадаться, что все это означало семейный скандал, ознаменовавший возвращение мисс Чалфонт домой, скандал, о причинах которого ему уже было известно из намеков миссис Тидмарш: речь явно шла об обручении Эммы с графом Орлингтоном, который, как ожидалось, мог неодобрительно отнестись к выходке своей будущей невесты. Мистер Эллин заметил, что Гай, по всей вероятности, заботясь о репутации сестры, избегал упоминаний о том, что целью ее «долгого путешествия» была Бельгия. Неудовольствие деда и бабушки и неблагодарность Лоуренса показались мистеру Эллину чрезмерно преувеличенными: возможно ли, чтобы в наш просвещенный девятнадцатый век дипломату, делающему успешную карьеру, храброму исследователю и даже пожилым людям не было известно, что теперь молодым женщинам, желающим обучаться языкам или музыке, вполне позволительно путешествовать на континент без сопровождения? Почему же тогда поездку мисс Чалфонт, последовавшей их примеру с целью оказать услугу брату, расценили как в высшей степени недостойное поведение?

Мистер Эллин не стал утруждать себя поисками ответа на этот вопрос. Он не был склонен принимать последствия семейной ссоры как оправдание бессердечия мисс Чалфонт и заявил об этом без обиняков.

— Простите, мистер Чалфонт, но я продолжаю считать поведение вашей сестры постыдным и совершенно непростительным. Однако сейчас это не столь важно, поскольку, благодаря вам и миссис Сайкс, я получил сведения, которые были мне нужны. Я премного обязан вам обоим за содействие.

И вновь Гай не выказал возмущения. Он лишь удрученно произнес:

— Я сожалею больше, чем могу это выразить словами… о том, что произошло. И попробую добиться чего-то более существенного от сестры — я имею в виду, относительно родственников Мартины, существуют они или нет.

— Прошу вас не делать ничего подобного. Я предпочитаю не быть обязанным мисс Чалфонт за какие бы то ни было сведения, которые, возможно, вам удастся у нее получить. Если, судя по вашим словам, — добавил мистер Эллин, полагая, что Эмма не по зубам брату, — она «совершенно выведена из равновесия», я серьезно советую вам не упоминать о нашей встрече, поскольку, в противоположность ей, вы не пренебрегли настоятельной просьбой мачехи.

Мистер Эллин был уверен, что Гай последует его благоразумному совету, хотя тот сказал лишь:

— Но вы не станете возражать, сэр, если я расспрошу своего брата Лоуренса, не слышал ли он об имеющихся у Дирсли родственниках?

Скрепя сердце, мистер Эллин признал про себя, что лучше отложить отъезд из Грейт-Парборо, чем лишиться возможного ключа к разгадке. Более того, ему вспомнилось, что миссис Тидмарш, мимолетно обрисовав личность Лоуренса, намекнула, что в ранней юности ему довелось, как она выразилась, «обжечься на карточной игре»: партнером был один из соседей, лишенный совести игрок. Отец Лоуренса согласился заплатить долги при условии, что сын даст клятву никогда больше не играть с этим господином. Если этот самый «лишенный совести» игрок оказался бы тем же, кто мошеннически обыграл Джорджа Рейнольдса и других на борту «Пандоры», вполне могло случиться, что Лоуренсу известны и какие-нибудь родственники Дирсли.

— Я буду благодарен, если вы это сделаете, — ответил мистер Эллин. — Как скоро вы сумеете сообщить мне, удалось ли вам что-нибудь узнать?

— Боюсь, не раньше половины четвертого. Брата сейчас нет дома, но к трем он вернется.

— Прекрасно. В таком случае, до половины четвертого.

Гай пошел было к двери, но остановился. Не без колебаний он решился задать вопрос:

— Вы сказали, что моя мачеха очень горюет. Она была сильно привязана к Мартине?

— У миссис Чалфонт самое доброе сердце в мире, — произнес мистер Эллин. (Я просто привожу мнение мистера Эллина, не подтверждая его и не оспаривая.) Она полюбила Мартину, и Мартина отвечала ей тем же. Смотреть на них было одно удовольствие. Если мне не удастся найти девочку, не представляю себе, как миссис Чалфонт перенесет этот удар. Она прожила печальную, одинокую жизнь.

Услышав скрытый упрек в его словах, Гай вздрогнул.

— Я был бы рад помочь вам отыскать Мартину. Могу я быть вам полезен каким-либо образом?

— Думаю, что нет. Ответ мистера Лоуренса Чалфонта и будет той помощью, в которой я нуждаюсь.

После ухода Гая мистер Эллин не стал сидеть сложа руки. Он уже и прежде решил посетить «Рощу». Вряд ли можно было ожидать от этого посещения практических результатов, но, во всяком случае, таким образом можно было скоротать время. Выспросив дорогу у миссис Сайкс, он с трудом пробрался по топким тропинкам к «Роще», в листве окружавших ее деревьев шумел ветер. Поросшая сорняками подъездная дорога привела его к прекрасному старинному дому, одинокому и заброшенному, стоявшему в обширном, но запущенном имении. Двери были открыты настежь, внутри, в просторном холле припозднившиеся покупатели беседовали друг с другом и сговаривались с возчиками о доставке мебели. Распродажа, по всей видимости, закончилась; дом казался разоренным, в нем не осталось ничего, кроме довольно большого, красивого книжного шкафа, в котором было отделение для фарфора, изящного комода, круглого стола, резных полок, двух стульев и лежавшей рядом с ними на полу кучки книг и игрушек. Мистер Эллин постоял рядом, охваченный печальными мыслями, без подсказки догадавшись, что перед ним имущество Тины. Он поднял одну из книжек и со вздохом и улыбкой прочитал ее название.

Подоспевший клерк поспешил с объяснениями. По недосмотру тех, кто должен был этим заниматься, классная комната, расположенная в дальнем крыле особняка, осталась неучтенной при составлении описи имущества. Недосмотр был обнаружен лишь при распродаже, во второй половине дня, слишком поздно для того, чтобы эти вещи были включены в аукционные списки. Оставшиеся покупатели не расположены давать за них назначенную цену. Не желает ли джентльмен купить их?

Мистер Эллин и сам не знал, что именно побудило его сделать то, что он сделал: подействовало ли на него название книги, которую он держал в руках, или зрелище рухнувшего мира Тины. Он согласился на предложенную цену и, не переставая спрашивать себя, вправе ли он — без моего разрешения — поступить таким образом, отправил эту мебель по моему адресу. Задавал ли он себе вопрос, как я сумею разместить ее? И что мне делать со всем этим, если вдруг мы потерпим неудачу и никогда больше не увидим Тину? Нет! Такие детали не занимали его — пока дело не было сделано!

Свободная телега нашлась, и мистер Эллин заплатил за свое приобретение, которое должно было отправиться в Клинтон-Сент-Джеймс, как только все мелочи будут упакованы. Этим занималась бывшая служанка, которую вместе с мужем оставил присматривать за домом поверенный кредиторов. Она с каким-то странным удовольствием поведала мистеру Эллину, что тот приобрел имущество, принадлежавшее утонувшей девочке. Когда он сообщил ей, как обстоят дела в действительности, то, по ее радостным восклицаниям, перемежавшимся с возгласами сочувствия, смог убедиться в том, что она не лишена сердца.

— Бедненькая мисс Тина, бедная мисс Тина, — повторяла служанка, — каким же негодяям пришло в голову похитить девочку у доброй дамы, которая присматривала за ней? Только подумать, сколько ей пришлось пережить, бедняжке!

Мистер Эллин заинтересовался, что значит последняя фраза. В ответ он вновь услышал историю, которую рассказывала миссис Сайкс, закончившуюся теми же таинственными намеками на «завещание старой мисс Крейшоу».

— Да, — сказала служанка, заканчивая печальное повествование, — если какой ребенок и заслуживает жалости, то это мисс Тина. Она жила здесь в тоске и печали, сидела взаперти в классной комнате, без друзей, с одной только гувернанткой. Правда, она не видела ужасной смерти матери, но слышала разговоры об этом и бродила по дому, словно маленькое привидение, покуда мистер Дирсли не увез ее сразу же после похорон.

Мистер Эллин старался отогнать от себя образ Тины, одиноко бродившей по площадке для игр в «Фуксии», не смея играть с теми, чья жизнь не была омрачена.

— Неужели ей всегда жилось так плохо? — спросил он. — Ведь наверняка было время…

— Да, она была вполне счастлива на свой лад, молчаливо, когда с ней была няня. Этель Терьер была хорошей, доброй молодой женщиной…

Мистер Эллин постарался сдержать улыбку. Служанка рассмеялась.

— Этель Терьер! — да, сэр, вы правы, это, конечно, звучит странно. Бедняжка, она всегда так стеснялась своей фамилии, что скрывала ее, как могла. Боюсь, люди дразнили ее.

— Весьма дурно с их стороны, — сказал мистер Эллин. Он достал карандаш и блокнот. — Вы не могли бы дать мне ее адрес? Когда мы найдем Мартину, ей, я уверен, захочется получить весточку от своей милой няни.

— Не знаю, где она сейчас, сэр, хоть и слыхала, что она скоро уйдет со своего теперешнего места, потому что дети там уже подросли. А ее собственный дом на ферме «Лютик», в Берридейле, под Наксвортом. Так ее можно разыскать.

— Благодарю вас. А адрес мисс Мэрфи, если вы вдруг знаете его?

— Вот уж не думаю, что мисс Тина горюет по НЕЙ, — заметила служанка, хмыкнув, — но у меня есть адрес, который она прислала из Ирландии, когда сделалась миссис Мориарти, на случай, если ей придут письма. Не представляю себе, кто бы стал утруждаться писать ей.

Мистер Эллин переписал адрес и, отблагодарив добрую женщину за услугу, пустился в обратный путь, в гостиницу. Сожалел ли он о совершенном сумасбродном поступке? Веорятно, так бы и было, не прими его мысли неожиданного направления. Он так и оставался погружен в раздумья, пока в холле гостиницы не появился Гай.

— Виделись вы с братом? — спросил мистер Эллин.

— Да, и Лоуренс не знает никого, кто мог бы иметь законные права на Мартину. Тимон и Гарриет Дирсли были единственными детьми, и у их родителей тоже не было ни сестер, ни братьев. Они любили говорить, что «не обременены родственниками». Жаль, что новости мои оказались неутешительными. Вы твердо уверены, что я никак не могу помочь вам? Я был бы рад оказать услугу миссис Чалфонт.

При этих словах неприязнь мистера Эллина ко всему семейству Чалфонт, не слишком успешно подавляемая во время предыдущей беседы с Гаем, одержала верх над его хорошими манерами. Подняв брови, он саркастически произнес:

— В самом деле?

Гай залился румянцем.

— Я заслужил это, — сказал он без обиды. — Конечно, сейчас слишком поздно; но мне хотелось бы загладить свою вину, насколько возможно — и я был бы рад возможности сделать хоть что-то.

— Ваша мачеха никогда не винила вас ни в чем, — заметил мистер Эллин чуть мягче.

— Вы пользуетесь ее доверием? Вам известна ее история?

— Мне оказана эта честь.

— Я так и думал. Да, поначалу я не был виноват ни в чем. Я совсем не помню нашего бегства из Груби-Тауэрс.

— Разве вы не знали о том, что ваша мачеха не только не винила вас, но делала все, что в ее силах, чтобы уговорить мужа вернуть вас домой, вверив ее заботам?

Ошеломленный вид Гая свидетельствовал о том, что услышанное — для него новость. Мистер Эллин между тем продолжал:

— Она хотела, чтобы остальные вернулись тоже; но согласие не было дано, либо они сами не хотели возвращаться. Было ли это вам известно?

— В течение многих лет — нет. В детстве я так и не получил ответа на вопрос, почему мы не всегда живем дома. Некоторое время я считал — надеюсь, вы простите мне ошибку — что миссис Чалфонт особа порочная, и нам нельзя видеться с ней. У вас с собой ее миниатюра, вместе с Мартининой, я видел ее сегодня утром. Миссис Чалфонт выглядит там ни на день старше, чем на портрете, написанном с нее перед свадьбой, том самом, что был возвращен ей после смерти моего отца. Мальчиком я часто тайком пробирался в галерею, где висели портреты, чтобы посмотреть на свою красавицу-мачеху, пытаясь понять, какое же преступление она могла совершить.

Мистер Эллин, который все еще не мог прийти в себя от выражения «удивительно хорошо сохранилась», заметно смягчился, услышав более справедливую, по его мнению, оценку моей персоны. Он сказал несколько дружелюбнее:

— Это совершенно естественное следствие того, что вы позволите мне, надеюсь, назвать прискорбным, ошибочным решением вашего отца. Как же вы поняли, что ваше предположение безосновательно?

— Не знаю. Понемногу оно сменилось другим — что миссис Чалфонт невзлюбила нас и не хочет оставаться дома во время наших каникул. Этой темы всегда избегали как здесь, так и в Груби-Тауэрс, и расспросы не поощрялись. Я узнал правду лишь в прошлом году, когда мы с Лоуренсом как-то остались наедине у бивачного костра. Он сам смутно понимал — боюсь, он не очень старался выяснять, — что только отцовское решение мешало нам вернуться домой: мы сделали выбор, сказал он, и должны следовать ему. У Лоуренса было неясное ощущение, что миссис Чалфонт тоже несла за это ответственность. Он обнаружил свою ошибку незадолго до нашего отъезда в Южную Америку. Двое наших знакомых всегда относились к нам недружелюбно. С уважением, но замкнуто и отчужденно. Однажды они с Лоуренсом встретились у Августина, который пригласил их на охоту. Лоуренс напрямик спросил их, что значит их поведение. Так это все и выяснилось. Миссис Чалфонт была воплощенная доброта по отношению к ним и к их семьям, а так как они были возмущены историей с катафалком, старалась смягчить их гнев. Эти люди оказались ее преданными друзьями, они знали многое, и Лоуренсу пришлось выслушать неприятные вещи. Тогда, у костра, он рассказал мне все, что ему было известно. По его просьбе я написал нашей мачехе. Писать сам он не мог, так как, по его словам, ему, как старшему, не может быть прощения. Ответ не пришел.

— Миссис Чалфонт не получила вашего письма!

— Откуда вам это известно?

— Миссис Чалфонт говорила мне, что за все время не получила от вас ни одного письма, не считая официальных извещений, написанных мистером Августином Чалфонтом в связи со смертью вашего отца.

— Не понимаю, почему письмо не дошло. Другие, отправленные в то же время, были получены.

— Вы писали по адресу «Серебряный лог», Клинтон-Сент-Джеймс?

— Нет, я не знал точного адреса. Я отправил письмо домой, чтобы его переслали.

— Говоря «дом», вы имете в виду?..

— Парборо-Холл. — В тоне Гая вдруг послышалось легкое беспокойство.

— Понятно, — произнес мистер Эллин, прилагая все старания, чтобы его голос звучал бесстрастно. — Очень жаль. Понятно.

Наступила пауза.

— Я напишу снова, — пообещал Гай.

— Не надо, не пишите. — сказал мистер Эллин. — Миссис Чалфонт сейчас одинока и несчастлива. Мне, возможно, придется долго отсутствовать, продолжая поиски Мартины. Поезжайте к ней.

— Примет ли она меня?

— Это вы увидите, — ответил мистер Эллин с улыбкой. По причинам, известным ему одному, мистер Эллин не счел нужным сообщать кому бы то ни было, каким образом он собирается продолжить поиски Мартины; и когда Гай задержался в дверях, чтобы задать этот вопрос, то услышал в ответ, что у мистера Эллина есть «кое-какие соображения». Оставшись один, он час или два обдумывал эти «соображения», а затем, придя к определенным выводам, сел писать мне письмо. В распоряжении мистера Эллина была масса времени, поскольку ему было ясно, что пока из Грейт-Парборо не отойдет вечерний поезд, он вынужден оставаться на месте.

Писать письмо было занятием нелегким. Мистер Эллин взял с собой в дорогу «В помощь размышлению» Кольриджа,[22] чтобы заполнить свободные часы; но ни одной страницы прекрасных афоризмов не прочитал за целый вечер. Ему не хотелось, чтобы Гай узнал его «соображения» по поводу поисков Тины и, следовательно, чтобы мне, если мои отношения с гостем будут достаточно непринужденными, стали известны его намерения. Несколько часов он провел, «создавая» письмо, которое должно было стать шедевром, сочетающим в себе доброжелательность и осмотрительность.

Вообразите, читатель, чувства, с которыми я получила плод этих усилий, почти полностью лишенный того, о чем мне больше всего хотелось узнать. Это было самое пустое, самое сухое послание, какое мне когда-либо доводилось от него получать. Прилагая (без объяснений) несколько небрежных строк Эммы, он писал, что благодаря случайной встрече с мистером Гаем Чалфонтом, ему стало известно, что Тина была дочерью покойных мистера и миссис Тимон Дирсли из «Рощи», Литтл-Парборо, которые ко времени их кончины испытывали серьезные финансовые трудности. Мистер Лоуренс Чалфонт подтвердил слова Тины о том, что у нее нет родственников. Сам мистер Эллин побывал в «Роще», где заканчивалась распродажа имущества, и взял у служанки адреса Тининой няни и миссис Мориарти, урожденной Мэрфи.

Далее следовали строки, написанные по-человечески: чрезвычайно кроткие и робкие извинения за то, что он вознамерился поместить в «Серебряном логе» порядочное количество мебели, не посоветовавшись с его хозяйкой. Он очень раскаивается в этом.

Заканчивалось письмо сообщением, что вряд ли он сумеет вернуться в Клинтон-Сент-Джеймс раньше, чем через десять дней, а то и две недели. В постскриптуме содержалась просьба: написать миссис Мориарти и попросить ее собщить нам о Дирсли все, что она сочтет возможным. Писать няне, Этель Терьер, по мнению мистера Эллина, было бесполезно.

Вот и все. Он не упомянул о повествовании миссис Тидмарш, скрасившем пассажирам время ожидания на станции в Наксворте; не написал ни о признаниях Гая, ни о том, что посоветовал ему поехать в «Серебряный лог», ни о том, куда сам он, мистер Эллин, направляется и зачем.

Он, как выяснилось впоследствии, собирался в путешествие, которое могло оказаться погоней за несбыточным. Он полагался на собственную интуицию, в которой никогда нельзя быть совершенно уверенным. Отсюда и таинственность, которой он окутал себя, как плащом.

Мистер Эллин направлялся в Бельгию.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Даже в самом невразумительном письме могут содержаться жизненно важные новости. Так было и с этим. Матильды Фицгиббон больше не существовало. Ее место заняла Мартина Дирсли. Как часто в эти дни я читала и перечитывала строчки, дававшие Тине имя и называвшие ее родной дом, как часто я вновь и вновь брала в руки записку Эммы, в которой она отвергала мою попытку примирения. Причина казалась вполне очевидной: в ней все еще жила ненависть ко мне, иначе она согласилась бы оказать мне помощь, о которой я просила — ей это было так легко сделать. Если это не ненависть, то что еще, задавала я себе вопрос, и не находила ответа.

Тревогу мою, насколько возможно, смягчало обретенное знание о Тинином прошлом. Пока я не потеряла, я, кажется, не вполне представляла себе, как она мне стала дорога — милая, привлекательная девочка, нисколько не похожая на то запуганное, съежившееся создание, которое я забрала из «Фуксии». День и ночь я пребывала во власти обуревавших меня страхов. Если бы у меня была возможность активно участвовать в поисках, эти страхи не так бы меня мучили… но что я могла добавить к тому, что делали полицейские и мистер Эллин? Единственное мое задание — написать письмо миссис Мориарти — казалось сущим пустяком. Тем не менее, я выполнила его самым тщательным образом, хотя решила для себя, что совершенно бесполезно спрашивать о чем-либо женщину, у которой никогда не было времени оторваться от своего вечного вязания кружев.

Прошло уже семь или восемь дней после отъезда мистера Эллина, за это время на мои плечи легла тяжкая обязанность. Моя старая подруга умерла вскоре после исчезновения Тины. Ее дочь, погруженная в печальные занятия — приведение в порядок дел умершей — нуждалась в моем утешении и сочувствии, и я ежедневно посещала омраченный трауром дом, чтобы составить ей компанию. Как меня страшили эти визиты! Ведь стоило мне выйти из «Серебряного лога», и я каждый раз читала в пристально устремленных на меня глазах соседей все те же вопросы. Известно ли что-нибудь о Мартине? Есть ли какие новости? Куда делся мистер Эллин? Почему он не пишет? Что же все-таки случилось с Мартиной?

И правда, что же с ней случилось? Я и не думала, что о ней беспокоится столько народу: семейство Рэндолф, доктор Перси, мистер Сесил, обе мисс Уилкокс и еще многие другие, в том числе пансионерки «Фуксии» во главе с Дианой Грин, которая вдруг сказала, встретившись со мной во время послеполуденной прогулки девочек:

— Мне так жалко, что она потерялась, бедняжка. Она ведь сильно изменилась, миссис Чалфонт. Она сделалась похожа на вас.

Похожа на меня? У меня не хватило духу спросить, каким образом прелестная девочка может походить на степенную женщину средних лет. А Диана продолжала стоять на своем:

— Да, да, похожа. И знаете, что странно, я видела еще одного человека, который напомнил мне Мартину. Этот человек проскакал через Роуз-Лейн минут пять назад, с ним был еще кто-то.

Мисс Мейбл Уилкокс, сопровождавшая своих воспитанниц, ужаснулась:

— Как тебе не стыдно, Диана, заглядываться на чужих людей!

— Да я вовсе не разглядывала этих господ, — воскликнула Диана, пытаясь оправдаться. — Я любовалась прекрасными гнедыми, на которых они скакали. В нашей семье нают толк в лошадях, мисс Мейбл. Но я все же заметила, что тот, кто ехал ближе ко мне, был похож на Матильду-картину. Разве не удивительно?

Мисс Мейбл увела Диану, а я продолжила свой одинокий путь домой, не очень задумываясь над словами Дианы о сходстве проехавшего всадника и Мартины; я решила, что это глупая фантазия, о которой более тактичная девочка промолчала бы. С тех пор, как почтальон вручил мне странное письмо мистера Эллина, минуло несколько дней, ноябрь подходил к концу, уже чувствовалось, что недалек декабрь, окутанный серыми, серебристыми и жемчужными туманами. Вскоре я заметила сквозь туман суматоху у «Серебряного лога». У ворот стояла телега, Джейн и Элиза носили в дом свертки, а Ларри с возчиком прикидывали, куда лучше поставить довольно много громоздкой мебели, которая решительно не хотела умещаться под моим скромным кровом.

Ах, мистер Эллин, мистер Эллин! Этот легкомысленный человек ни разу не подумал, достаточно ли широки мои коридоры, высоки ли потолки, просторны ли комнаты. И хотя я готова была плакать при виде прибывших в мой дом сокровищ, маленькая владелица которых была далеко, мне пришлось собраться с духом и начать расставлять мебель, размеры которой оказались намного больше, чем можно было судить по письму мистера Эллина. В конце концов, так называемую «комнату для шитья», которой пользовались нечасто, в спешном порядке освободили для Тининых вещей, и поставили их там как попало до завтра, когда найдется время отнестись к ним с должным вниманием. Возчик получил вознаграждение, перекусил и отправился в обратный путь, а я приготовилась провести вечер в унынии, которое только усиливалось от присутствия в доме вещей, на которые я не могла глядеть без содрогания.

Но каким непохожим оказался этот вечер на все, что я могла себе представить! Сумерки быстро сгущались, я сидела, печалясь и тревожась, как вдруг Джейн объявила о приходе гостя, которого я ждала меньше всего. Кажется, я и сейчас слышу, как она взволнованно произносит: «Мистер Гай Чалфонт».

Мой пасынок сделал два-три шага и остановился в нерешительности, не зная, как его встретят. Джейн явно нехотя закрыла за собой дверь. Запинаясь, он тихо произнес:

— Я пришел просить у вас прощения, миссис Чалфонт. Захотите ли вы… сможете ли вы простить меня?

Я поднялась и протянула ему руку. Я не могла потом вспомнить, что именно сказала, но этого оказалось достаточно. Когда я пришла в себя, мы сидели рядом у камина, и Гай задал вопрос, преследовавший меня постоянно: известно ли что-нибудь о Мартине? Но слышать его из уст Гая не было мучительным.

Я рассказала ему о письме мистера Эллина, в котором он сообщал о своем открытии — о происхождении Тины, но не говорил ни слова о том, каким образом это открытие было сделано. Где он находится, мне неизвестно. Его скрытность может быть вызвана какими-то причинами, мне тоже неизвестными. Полицейское расследование продолжается, но пока не приносит результатов.

Мы принялись говорить о Мартине, которую Гай помнил робкой маленькой девочкой, шагавшей с серьезным видом по дорожкам в сопровождении гувернантки, либо вместе со своей мамой приходившей в гости в Холл, причем ему иногда вменялось в обязанность занимать ее, пока взрослые беседовали. Он помнил, как когда-то давно взял ее на руки и поднял повыше посмотреть на гнездо малиновки, а она возмутилась, что он не знает, какой из широко разинутых клювиков принадлежит Дикси, а какой Флапси или Пекси. А как-то в конце лета перед его отъездом в Южную Америку миссис Дирсли, у которой кончились запасы джема, попросила разрешения набрать в Холле ежевики. Гай помнил, как шел по лужайкам Холла, чтобы помочь гувернантке и ее воспитаннице наполнить объемистые корзинки. Тогда он в последний раз видел Тину.

В свою очередь, я рассказала ему, как Тина появилась у меня, несчастная и отчаявшаяся, и как с невероятной быстротой превратилась в милую, добрую девочку, которая любит книги, цветы и все красивое, но твердо, непоколебимо хранит молчание о своем прошлом.

— Мистер Эллин сообщил вам о денежных неприятностях мистера Дирсли?

— Очень мало. Он лишь неопределенно намекнул на «некоторые финансовые затруднения».

— Это мягко сказано. Перед нашим отъездом и Лоуренс, и я слышали от дедушки, что мистер Дирсли весь в долгах и что вряд ли денег, вырученных от распродажи его имущества, хватит, чтобы расплатиться с кредиторами. К тому же он уезжал из Англии, опасаясь ареста за подлог завещания. Он должен был как следует внушить Мартине мысль о том, что ей необходимо держать в тайне свое настоящее имя.

— Но не мог же он рассказать девочке, почему покидает Англию!

— Думаю, речь могла идти о «врагах», задумавших причинить ему зло.

Я рассказала Гаю, как долго Тина ждала письма, которое не могло прийти. Он задумчиво заметил:

— Я полагаю, Тина служила помехой отцу, когда ему пришлось спасаться от кредиторов и от выдвинутых против него обвинений. Вероятно, он собирался послать за ней, как только окажется в безопасности за океаном.

— Этого мы никогда не узнаем.

— Разве что от самой Мартины, когда мистер Эллин привезет ее обратно.

— Вы думаете, ему это удастся?

— Непременно. Я не сомневаюсь в этом. Если бы я мог хоть чем-то помочь… Но мистер Эллин не хотел ничьей помощи.

Мне было интересно, упомянет ли Гай каким-либо образом отказ, которым Эмма ответила на мою просьбу, ведь я тогда еще не знала, что бедный мальчик, получив в ответ на свои извинения жесткую отповедь мистера Эллина, оставил дальнейшие попытки оправдать поведение сестры. Гай молчал, и я решила переменить тему разговора, начав расспрашивать о его дедушке и бабушке, об Августине, Эмме и Лоуренсе. Стоило мне упомянуть последнее имя, как Гай вскочил на ноги.

— ЛОУРЕНС! Я совсем забыл о нем. Он ждет в гостинице «Голова короля Карла», где мы оставили своих лошадей.

Я припомнила, что всадников было двое.

— Лоуренс не захотел пойти с вами?

— Очень даже хотел! Но не решился. Я должен был прийти к вам и сразу же вернуться за ним в том случае, если вы простите нас и захотите взглянуть на прошлое другими глазами. Но у меня все начисто вылетело из головы. Я ведь тоже боялся.

— Гай, вы заставили Лоуренса так долго ждать. Пойдите за ним, а мы с Джейн и Элизой решим, что подать на ужин. Я настаиваю, чтобы вы поужинали со мной.

Помню, как Гай застыл на месте, глядя на меня, словно не мог до конца поверить, что прошлое забыто. Потом улыбнулся, внезапно поняв, что это правда. Таким же образом в начале нашей совместной жизни успокаивалась Тина.

Гай отправился за Лоуренсом, а я вместе с Джейн и Элизой принялась спешно готовить еду — не обед и не ужин, а нечто среднее. Когда все было готово, я с бьющимся сердцем стала ждать второго гостя. Зазвонил колокольчик у дверей; их впустили.

— Это Лоуренс, — сказал Гай. Он поколебался, прежде чем робко спросить. — Можно, мы будем называть вас МАДРЕ?

— Конечно, — ответила я, вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть великана с рыжевато-каштановыми кудрями, который шагнул вперед, протягивая мне руку. На его веселом, красивом лице беспокойство мешалось с отвагой.

— Удивляюсь, что вы не выгоняете нас из дома, — произнес он. — Мы это заслужили. Я… мне очень жаль…

— Мадре, — мягко подсказала я, едва удерживаясь от смеха. Так мог бы сказать ребенок, прося прощения за какую-то шалость. И в самом деле, несмотря на девять лет разницы и на все свои путешествия Лоуренс во многих отношениях казался младше своего сдержанного брата.

Его мальчишество сказалось в том, как легко, убедившись, что получил прощение, он оставил все заботы и уселся за дружеский ужин, в котором так нуждались они оба после длительного путешествия верхом. Неторопливая езда заняла три дня. Привычные к седлу, они пренебрегли относительными удобствами и скоростью поезда.

Когда-то я читала про женщину, которой пришлось дожидаться тридцать лет, прежде чем она вышла замуж за человека, которому в юные годы дала клятву верности, но с которым была разлучена обстоятельствами, не зависящими ни от него, ни от нее. Когда же наконец она счастливо вышла замуж, эти тридцать лет, которые прежде представлялись ей огромной бесконечной пустыней, показались ей маленькой кучкой песка. Так случилось с моими пасынками и мною. Лоуренс сразу же начал рассказывать, чем он занимался в последние два года за пределами Англии. Не было нужды говорить о том, что предшествовало этим годам: разумеется, я знала обо всем!

— А ваша следующая экспедиция? — спросила я, когда описание их приключений подошло к концу. — Не хотите ли вы теперь побыть дома и отдохнуть после напряженной работы в Южной Америке?

— Нет, — ответил Лоуренс, — я уеду, как только смогу. Если я останусь дома, то снова примусь за какие-нибудь проделки. Дед сам управляет всем, и мне здесь нечего делать. Мы бы приехали к вам на несколько дней раньше, если бы я не договорился встретиться с человеком, который, как я надеялся, сможет поехать со мной в экспедицию. Выяснилось, что он не подходит; но мне нужно увидеться еще с двумя-тремя людьми, прежде чем я уеду отсюда.

Я отважилась спросить, знают ли дедушка и бабушка, что перед отъездом в экспедицию Лоуренс решил посетить меня. Из его ответа выяснилось, что враждебность Грэндисонов с годами ослабла: пришедшая с возрастом умиротворенность простерлась настолько, что они не только не протестовали против визита, а даже заявили, что осведомиться о моем благополучии — дело нужное и правильное.

— Если бы мы сообщили Августину, он бы тоже одобрил наш приезд, — добавил Гай. — После смерти отца он не раз выражал сожаление о прошлом, но продолжает считать, что не дело сына сомневаться в разумности отцовских решений.

Да, безусловно, Августин был настоящим сыном своего отца. Именно так сказал бы и мистер Чалфонт, окажись он на его месте. Я услышала интонации Эшли в этой фразе.

Я сочла благоразумным не спрашивать, известно ли Эмме об их визите в «Серебряный лог». Поведение моих пасынков — легкая неловкость, переглядывание — заставляли предположить, что их сестра ничего не знала о визите. Более того, я была почти уверена, что дед и бабушка не сказали ей об этом ни слова. Не подозревая о том, что поездка Эммы в Бельгию вызвала скандал, не зная, что родные стараются не «выводить ее из равновесия», я решила, что Эмму оставили в неведении из-за ее жгучей ненависти ко мне.

Поэтому, не задавая щекотливых вопросов, я вновь поинтересовалась у Лоуренса, в какую часть земного шара занесет его следующая экспедиция.

— Еще не решил, — ответил Лоуренс. — Как вы уже знаете, последняя экспедиция началась сразу после возвращения Гая из Кембриджа, он тогда еще не определил свой жизненный путь. Поэтому он поехал с нами. Я надеялся, что он отправится с нами и в этот раз, а зная о его благочестивых склонностях, хотел предложить ему выбирать между поисками Ноева ковчега на горе Арарат или попыткой обнаружить место, где находились сады Эдема. Можно ли было придумать что-нибудь лучше? Я считал, что этот праведник всенепременно поедет либо туда, либо сюда. Знаю, он был в колледже настоящим праведным сыном Ноя. Но его не удалось соблазнить. Он сказал, что больше не может ставить превыше всего удовлетворение собственной любознательности — или какую-то похожую чепуху. А ведь какая жалость! — в нем погибает исследователь.

Я взглянула на Гая, который чуть слышно возразил:

— Я не хотел нарушить планы Лоуренса и сожалею, что так получилось. Дело в том, что я почувствовал призвание к духовной деятельности.

— Досадно, правда? — спросил Лоуренс.

— Нет, ведь это величайшее благо, которое может выпасть на долю человека, — сердечно ответила я. — Вы сами знаете, Лоуренс.

— Думаю, да. Все равно, для меня это обернулось очень неудачно.

Разговор зашел, не знаю, каким образом, о мистере Эллине, Лоуренсу хотелось узнать о нем как можно больше. Кто этот джентльмен, который так рьяно разыскивает Мартину Дирсли, и каким образом я оказалась его соратницей в этом деле? Последовавшие объяснения, как легко можно предположить, были довольно затруднительны, я дважды заметила лукавый взгляд Лоуренса, брошенный им на более сдержанного младшего брата. В смущении оборвав фразу, я совершенно зря призналась, что обеспокоена продолжительным молчанием мистера Эллина.

— Впрочем, мои страхи преждевременны, — продолжала я. — Мистер Эллин предупредил меня, что его отсутствие может продлиться две недели. Сегодня пятница, а две недели истекут только в следующую среду. Но я ничего не могу с собой поделать; мне все время мерещатся всевозможные несчастья.

Лоуренс и Гай были само сочувствие. Их дела могут подождать, сказали они, у них есть свободное время. Если я нуждаюсь в поддержке, они с удовольствием останутся в гостинице, пока не будет каких-либо новостей от мистера Эллина, или Тины, или от них обоих.

Я и в самом деле нуждалась в поддержке, мне не хватало веры.

— Но вам вовсе не нужно оставаться в «Голове короля Карла», — сказала я им. — Для вас найдется место и здесь. Мои непочтительные племянники и племянницы называют «Серебряный лог» настоящим муравейником из-за обилия маленьких комнаток.

Они запротестовали, не желая доставлять мне беспокойство, но их оказалось нетрудно разубедить, и они приняли приглашение, которое, как признался Лоуренс, даст ему возможность познакомиться с окрестностями и посетить нескольких старых друзей, среди которых, может быть, найдется подходящий для экспедиции человек. В этот вечер мы расстались как любящие мать и сыновья; на следующее утро прекрасные гнедые кони оказались в ведении Ларри, который не помнил себя от счастья, — ему всегда было жаль, что в нашей конюшне нет лошадей. Джейн и Элиза развернулись вовсю в ожидании тех, кого они упорно называли «молодыми хозяевами». Только Энни держалась отчужденно: она была не из тех, кто легко прощает. Но и ее молчаливое неодобрение вскоре сошло на нет: она не могла устоять перед добродушием и веселостью Лоуренса и тихим дружелюбием его брата. Вскоре она принялась пристально рассматривать Гая, как часто рассматривала Тину, — по каким-то ей одной известным причинам.

Поддержка Лоуренса в первый день, как, впрочем, и потом, оказалась невелика. Спустя час после прибытия в «Серебряный лог» он начал исследовать окрестности и вернулся лишь в сумерки, причем обнаружилось, что он зачем-то заехал в Валинкур и оказался, как он выразился, во владениях «старой тигрицы». В дальнейшем выяснилось, что, привлеченный видом прекрасного строевого леса, «явно требующего хозяйской руки», он поехал — по привычке ездить в других странах, куда хочется, — произвести осмотр «логова тигрицы». Саму ее он встретил, когда она, опираясь на палку, ковыляла по лесным угодьям своего покойного мужа. Дрожащей рукой подняв эту самую палку, она злобно осведомилась, что ему здесь надо. Ответ Лоуренса не удовлетворил ее — да и могло ли быть иначе? — и дерзкому нарушителю границ приказали покинуть чужие владения. Совершенно по-другому провел день Гай. Узнав о визите мистера Эллина в «Рощу» и его последствиях, Гай вызвался помогать мне приводить в порядок жилище Тины. Это оказалась довольно трудной задачей. Кроме ценных книг и игрушек, родители Тины завалили девочку огромным количеством бесполезных пустяков, блестящих побрякушек, аляповато раскрашенных клоунов. Большая часть их лежала в коробках нетронутой. Очевидно, Тине была не по душе безвкусица, судя по подаркам, приводившая в восторг старших Дирсли: гримасничающие куклы, отвратительные маски, книжки со страшными картинками, купленные, как мы решили, во время заграничных путешествий. Когда все было приведено в порядок, и я принесла из оранжереи зимние цветы и горшки с разноцветными растениями, мы с удовлетворением взглянули на плоды своих трудов: ни одна девочка не пожелала бы лучшей комнаты для игр.

Все утро мы разговаривали о столах, стульях и других столь же прозаических предметах, но когда настало вечернее затишье и был зажжен свет, пришло время доверительных разговоров. Робко и просто Гай рассказал мне, как однажды ночью, когда они стояли лагерем неподалеку от разрушенного города, затерянные в лесной глуши, его, еще не избравшего свое поприще, призвала Святая Церковь. Он услышал Голос, но не слова… услышал и повиновался. Гай пробовал, когда представлялась возможность, подготовиться к новому поприщу, предаваясь размышлениям, молясь и изучая Писание; но оказавшись вновь дома, он надеялся получить дальнейшие наставления какого-нибудь духовного лица, имеющего опыт приготовления молодых людей к святому служению. Перед тем, как покинуть Южную Америку, Гай написал кембриджскому другу, настроенному таким же образом, с просьбой прислать ему список людей, к которым он мог бы обратиться. Ответ друга дожидался его дома среди других писем.

— Но я не могу вступить на этот путь, прежде чем не попытаюсь еще раз заслужить ваше прощение, — сказал Гай. — Мистер Эллин приехал в Парборо до того, как у меня появилась возможность написать вам снова. Он сообщил вам, что два года назад я написал письмо, которое до вас не дошло?

— Нет, он ничего не писал. Жаль, что я этого не знала.

— Я писал от своего имени и от имени Лоуренса.

— Гай, дорогой! И вы напрасно дожидались ответа? Не думайте больше об этом.

Мы обменялись рукопожатием. Не успели мы заговорить вновь, как доложили о приходе мистера Рэндолфа. Он пришел задать все тот же вопрос: «Что слышно о Мартине?» Но сообщил и кое-какие новости, это было уже после того, как я представила Гая — о приезде моих пасынков мистеру Рэндолфу было известно, — думаю, что все в Клинтон-Сент-Джеймс только и делали, что обсуждали, как и почему это случилось.

— Мистеру Сесилу предложили приход, — поделился он с нами поразительной новостью. — Не знаю, что я буду делать без своего дорогого коллеги; но я рад, что его будущее обеспечено.

Намек, сдержанный, как того требовали обстоятельства, был мною понят: это предложение будет способствовать браку мистера Сесила и мисс Мейбл Уилкокс. Обратившись к Гаю, я объяснила, что мистер Рэндолф и помогавший ему мистер Сесил в течение нескольких лет готовили молодых людей к рукоположению, знакомя их с теоретическими и практическими сторонами предстоящего им поприща.

— У вас сейчас трое или четверо учеников? — спросила я мистера Рэндолфа.

— Трое у меня в доме — больше я не мог там разместить, — ответил он, — и еще двое квартируют в деревне. Все они надеются стать священниками в ближайший рождественский пост; а в новом году, если Бог даст, я начну занятия с пятью новыми.

— Я знаю, что эти труды радуют вас, — заметила я.

— Эта работа мне по сердцу, — ответил мистер Рэндолф, тепло прощаясь с Гаем. Ему явно было приятно сознавать, что мои пасынки в трудную минуту оказались рядом со мной. После его ухода Гай показал мне письмо своего кембриджского друга. Список возглавлял мистер Рэндолф, чья характеристика была выдержана в самых теплых тонах. Гай признался, что собирался обратиться к священнику, чье имя стояло в списке следующим.

— Почему же вы пропустили мистера Рэндолфа, Гай? Я уверена, никто не мог бы стать вам лучшим наставником. Он не понравился вам?

Гай улыбнулся с некоторой грустью.

— Понравился он мне или нет, не имеет значения. Вам не захочется, чтобы я жил совсем рядом с вашим домом.

— Я нисколько не возражала бы против этого. Нисколько. Я буду рада, если вы измените свой выбор.

Гай благодарно взглянул на меня.

— Но я не думаю, что мистер Рэндолф возьмет шестого ученика, особенно сейчас, когда его покидает этот… Седрик, Сирил, не помню его имени.

— Мистер Сесил? Но он же не уйдет немедленно, к тому же я предполагаю, что его место будет пустовать недолго. Шестеро или пятеро — это не так важно для мистера Рэндолфа. И ему не придется искать, где бы поселить вас, Гай, разве что вы предпочтете самостоятельность. Здесь, в «Серебряном логе», как вы знаете, много места, и я буду рада предоставить вам комнату.

— Мадре, неужели это возможно?

— Конечно, дорогой.

Он принялся так горячо благодарить, что я была вынуждена ему напомнить, полушутя, полусерьезно, что он лишь бегло познакомился с мистером Рэндолфом. В воскресенье ему представится возможность убедиться, что его выбор в таком серьезном деле правилен. На что Гай ответил, что может довериться моему суждению и мнению своего друга. Я, однако, подумала, что, в конце концов, он составит и собственное мнение.

Воскресенье оказалось прекрасным. Прекрасным еще и оттого, что стало легче на душе от предчувствия, что мистер Эллин либо уже нашел, либо вот-вот найдет Тину. Два молодых человека, идущие рядом, дали мне силы встретиться с прихожанами, хотя я не могла отделаться от ощущения, что у каждого из молящихся в церкви глаз не меньше, чем у Аргуса. Гаю пришлась по душе служба, я чувствовала, что он стал смотреть на мистера Рэндолфа как на своего будущего учителя и наставника. В понедельник он отправился к ректору и, вернувшись через несколько часов, сообщил, что с нового года начнет посещать занятия.

Лоуренс, выразив, хотя и сдержанно, одобрение по поводу решения Гая, провел день, нанося визиты друзьям, которых хотел привлечь к участию в экспедиции. Его уговоры ничего не дали, и он вернулся в «Серебряный лог» разочарованным и угнетенным, но не настолько, чтобы во вторник не поехать вместе с Гаем в город Валчестер, где был кафедральный собор. Мистер Рэндолф посоветовал Гаю поискать необходимые для занятий книги в старых и новых книжных магазинах, которыми изобиловал город. Они вернулись, привезя столько увесистых томов, сколько могли нагрузить на своих коней. Среди книг были «Законы Церкви» Хукера,[23] «Храм» Герберта,[24] «Изложение веры» Пирсона, «Ногae Paulinae» Пейли[25] и еще многие другие. В среду почтальон вручил мне письмо от миссис Мориарти.

Послание было официальным и педантичным, в нем она выражала — в безупречно построенных фразах — огорчение по поводу постигших Тину несчастий и надежду, что девочка вскоре возвратится под опеку своей доброй покровительницы. Она высказывала сожаление, что не в состоянии дать каких-либо сведений, могущих пролить свет на происхождение Мартины. В Грейт-Парборо, однако, живет одна пожилая дама, миссис Тидмарш, которой истории большинства семейств по соседству известны во всех подробностях. Миссис Чалфонт и мистер Эллин, возможно, сочтут, что к ней стоит обратиться.

Я дала прочесть письмо своим пасынкам. Гай рассмеялся, дойдя до упоминания о миссис Тидмарш, которая знает, как он сказал, о каждом даже больше, чем есть на самом деле. Лоуренс не смеялся. Он нахмурил брови и пробормотал себе под нос нечто весьма нелестное, а потом вслух довольно грубо сказал, что миссис Тидмарш — самая отъявленная старая сплетница и что чем скорее она освободит землю от своего присутствия, тем лучше. Размашистым шагом он вышел из комнаты и направился в конюшню, собираясь скакать в Барлтон, где предстояло купить письменный стол и книжные полки, чтобы поставить в комнату, выбранную Гаем для занятий. Гай был несколько обескуражен вспышкой брата, но объяснил его поведение тем, что тот не может простить миссис Тидмарш написанного много лет назад письма их отцу, в котором она сообщала, что Лоуренс чуть не искалечил ее внука, с которым подрался в школе. В тот момент мне показалось, что давняя затаенная злость убедительно объсняет его негодование. Позднее я усомнилась в этом. Уезжая, Лоуренс все еще был мрачен, мрачность не оставила его и по возвращении. Беспрерывно занимаясь домашними делами, я сумела отогнать страхи, связанные с мистером Эллином, двухнедельное отсутствие которого истекало в этот вечер; теперь я не могла дождаться минуты, чтобы продемонстрировать, как я усовершенствовала комнату для занятий Гая, куда я принесла несколько предметов, рассчитанных на то, чтобы сделать ее хоть сколько-то похожей на монастырскую келью: чернильный прибор, мой собственный любимый старинный стул с высокой спинкой и песочные часы, которые могли оказаться полезны Гаю, когда он станет рассчитывать время проповеди. Гай восхитился всеми этими вещами, но в совершенный восторг его привело то, что из окна, прелестно увитого пестрыми побегами плюща, видно уединенную тропинку на землях ректора, а по ней прохаживается один из учеников мистера Рэндолфа, погруженный в раздумья. Но Лоуренс, подойдя к тому же окну, произнес целую речь о том, какое безрассудство давать зловредному ползучему растению, которое он берется, если на то будет разрешение, изничтожить немедленно, разрушать стену дома.

Я разрешила. В течение часа он рубил и уничтожал мой прекрасный плющ с такой страстью, будто в каждом листе таилась миссис Тидмарш. Это занятие вернуло ему хорошее настроение, но не его всегдашнюю веселость. Даже к вечеру он все еще не пришел в себя. Я заметила, что Гай тоже не мог понять, в чем дело.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Мистер Эллин, любивший во всем порядок, сначала отправился в Лондон и получил в министерстве иностранных дел бумаги, дающие ему право на розыски и возвращение домой мисс Мартины Дирсли, десяти лет, которая была незаконно разлучена со своей опекуншей, миссис Арминель Чалфонт из Клинтон-Сент-Джеймс, графство …шир, Англия. Мистер Эллин много лет проработал в министерстве, и оформление бумаг прошло гладко, теперь оставалось терпеливо дожидаться парохода, который дважды в неделю отправлялся из Дувра в Остенде. Прибыв в Бельгию, он первым делом посетил Отдел регистрации иностранцев в Брюсселе, чтобы заявить о цели своего визита. К его огромному неудовольствию — ибо он был убежден, что гораздо лучше справится со своей задачей без посторонней помощи, — к нему приставили двух полицейских чиновников, получивших приказ сопровождать его и, что хуже всего, руководить поисками.

Подобное развитие событий любого другого человека привело бы в ярость, но мистер Эллин всегда старался следовать правилу, гласящему, что криком и угрозами делу не поможешь. Он покорился судьбе и лишь констатировал впоследствии, что они отправились к цели кружным путем.

Он с самого начала полагал, что Тину поместили в сиротский приют, но оба полицейских настаивали на том, что девочка находится в руках кого-нибудь из тех, кто уже прежде был замешан в похищении детей. Лишь после того, как эти подозрительные личности были допрошены, а их заявления о полной непричастности к делу тщательно проверены, чиновники позволили мистеру Эллину обратиться в приюты. Но мало этого, поначалу они направили мистера Эллина не в самые близкие, а в наиболее удаленные от столицы приюты, и возвращаться пришлось ни с чем. На обратном пути они заехали в маленький городок, расположенный в нескольких милях от Брюсселя. Это случилось в субботу днем — за день до того, как одолевавшие меня дурные предчувствия внезапно рассеялись. Настроение мистера Эллина, шагавшего меж уродливых домов под низким хмурым небом, было не столь радужным. Его внимание привлекла высокая длинная стена монастыря. Напротив нее возвышалась приходская церковь, в которой, судя по освещенным окнам, шла служба.

Когда мистер Эллин и его провожатые подошли ближе, служба закончилась и из дверей, в сопровождении нескольких монахинь, вышла процессия сирот в черных накидках и передниках. Позади всех шла маленькая девочка, державшаяся очень прямо. Не успел мистер Эллин подумать, что в ее позе есть что-то знакомое, как Тина, издав пронзительный вопль, бросилась к нему в объятия.

Монахини мгновенно окружили их, как стая встревоженных голубок. Тина подняла лицо. С непередаваемой болью мистер Эллин увидел перед собой не ту веселую проказницу, которая выбегала к нему навстречу в «Серебряном логе», а горестно сжатые губы и отсутствующий взгляд воспитанницы «Фуксии», наполнившие его сердце жалостью.

— Все хорошо, детка, — сказал он. — Теперь ты в безопасности.

Она не плакала. Крепко прижавшись к нему, она стянула капюшон с коротко остриженной, как у других сирот, головы. Пока двое полицейских давали пространное объяснение матери-настоятельнице, Тина лихорадочно пыталась расстегнуть пуговицы накидки и передника.

Не прошло и получаса, как процессия направилась к зданию монастыря, а спасители и спасенная — в кабинет настоятельницы. Показывая ей свои бумаги и просматривая полученное от нее странное сопроводительное письмо, которое передала ей женщина, приведшая Тину в монастырь, мистер Эллин ни на секунду не снимал руки с плеча Тины.

На отвратительном французском языке там было написано, что Матильда Фицгиббон является сиротой. Добрых сестер просят взять ее на воспитание, пока она не достигнет четырнадцати лет и не сможет зарабатывать себе на жизнь достойным образом. Ей следует запретить сношения с ее английскими знакомыми, на что имеются веские причины. К письму прилагались сто фунтов в бельгийских франках. В постскриптуме указывалось, что следующие сто фунтов поступят в монастырь через два года, когда Матильде исполнится двенадцать.

Мать-настоятельница была убеждена, что женщина, сопровождавшая Матильду, не могла написать это письмо. Хотя та и была хорошо одета, в ее необразованности не приходилось сомневаться: она не понимала ни слова по-французски и даже не сумела подписаться тем именем, которое выдавала за свое собственное. Несомненно, она действовала по поручению другого лица.

Мистер Эллин и полицейские согласились с матерью-настоятельницей, и мистер Эллин прибавил, что догадывается, кто это мог быть. Вернувшись домой, он тщательно расследует это постыдное дело. А пока хочет выразить свою признательность матери-настоятельнице и сестрам за заботу о его подопечной, чье настоящее имя не Матильда Фицгиббон, а Мартина Дирсли.

Он почувствовал, что при звуках этого имени Тина вздрогнула. Не выказав ни малейшего удивления, мать-настоятельница невозмутимо записала в толстой регистрационной книге, что Мартина Дирсли, она же Матильда Фицгиббон, с этого дня выбывает из приюта. Она согласилась принять от мистера Эллина плату за врача и сиделку, так как почти все время Тина провела в изоляторе, страдая, по-видимому, от затянувшейся морской болезни, осложненной слишком большой дозой лекарств. Затем она с сожалением в голосе спросила, что делать с полученными монастырем ста фунтами.

— Оставьте их себе, достопочтенная матушка, оставьте их себе. Употребите на ваши добрые дела, — радостно воскликнули бельгийские чиновники.

У монахинь имелось для продажи кое-что из детской одежды и целый ворох ярких полосатых шалей. Мистер Эллин попросил упаковать для его подопечной все, что может понадобиться в путешествии, которое продлится до следующей среды. Услышав это, Тина потянула его за рукав.

— Моя голубая накидка украдена. Та женщина взяла ее и сунула к себе в мешок. Она сказала, что мне такая роскошная вещь больше не понадобится, а за нее можно выручить хорошие деньги.

Мистер Эллин купил Тине теплый шерстяной капор, но так как накидок у монахинь не оказалось, ему пришлось приобрести одну из ярких шалей. Заметив напряженный взгляд той, кому предназначался этот экстравагантный наряд, он поспешил ее успокоить:

— Ничего не поделаешь, Тина. Тебе нельзя без теплой одежды. А когда мы вернемся домой, ты сможешь отдать шаль старой Энни.

Магическое слово «дом» немного успокоило Тину: горькие складки вокруг рта разгладились, отчужденность во взгляде исчезла. Мистер Эллин тихонько тронул Тину за плечо, и она поблагодарила за заботу мать-настоятельницу, а затем, повернувшись к сопровождавшим мистера Эллина бельгийцам, произнесла не совсем уверенно, но внятно: «Je vous remercie, messieurs».

Доблестные мужи были крайне растроганы этой сценой. Они приложили к глазам носовые платки, благосклонно улыбнулись Тине и вместе со своими подопечными отправились в Брюссель. Как верные сторожевые псы, следовали они за мистером Эллином и Тиной и вместе с ними явились в Отдел регистрации иностранцев, чтобы отрапортовать начальству об успешном завершении своей миссии.

Последовали комплименты, энергичный обмен рукопожатиями и поздравления, во время которых один из начальников шепнул что-то клерку, который, выбежав из здания, возвратился с огромной коробкой конфет, обтянутой белоснежным атласом и перевязанной белыми лентами. Мистеру Эллину пришлось самому поблагодарить любезных бельгийцев от Тининого имени: после всего пережитого она могла лишь улыбнуться и сделать реверанс.

— Почему они подарили мне конфеты? — спросила она по пути в гостиницу, где мистер Эллин собирался провести две оставшиеся ночи.

— Потому что, Мартина, теперь ты важная персона. Не всякая юная леди удостаивается чести быть похищенной.

— Похищенной? Так, по-вашему, меня похитили?

— Вот именно.

— А она не станет снова меня похищать?

— Кто? Женщина, которая привела тебя в монастырь?

— Нет, не она. Ее я не боюсь. Она сделала это, потому что ей заплатили. Она получила сто фунтов, билет до Австралии и одежду. Вдобавок она стащила у меня голубую накидку. Я имела в виду Эмму.

— Эмму?

— Мама называла ее Эммой, поэтому я всегда думаю о ней как об Эмме. Когда я говорила с ней, я называла ее мисс Чалфонт. Это падчерица тети Арминель.

Мистер Эллин не мог точно сказать, когда впервые стал подозревать Эмму, но твердо знал, что поверил в ее виновность ровно через две минуты после того, как впервые увидел Гая. Теперь его подозрения подтвердились.

— Клянусь тебе, Тина, мисс Чалфонт больше не посмеет этого сделать. Я сам позабочусь об этом!

Послышался облегченный вздох.

— До ужина все разговоры прекращаются. Гляди, вот и гостиница.

Яркий свет, огонь в камине и нарядная мебель выгодно отличались от голых стен и каменного пола монастыря. Тина ела с аппетитом, и на ее щеки вернулся румянец. Теперь она могла продолжить свой рассказ о похищении, но сначала ей хотелось задать один вопрос:

— Вы дважды назвали меня по имени и фамилии: первый раз в приюте, а второй в том месте, где мне дали подарок за то, что меня похитили. Откуда вы знаете, что меня зовут Мартина Дирсли?

— Мартина, кто здесь задает вопросы: ты или я? Твое имя я узнал, прочитав одну из маленьких книжек, которые ты писала для кукол. Из нее стало ясно, что ты знакома с мисс Чалфонт и леди Сибил Клаверинг. Поэтому я отправился в Грейт-Парборо с письмом от тети Арминель, в котором она просила мисс Чалфонт помочь в наших поисках. Мы надеялись, что ей, может быть, известно, кто мог тебя увезти — например, кто-то из родственников. Мистер Гай Чалфонт принес ее ответ в гостиницу, где я остановился. Она писала, что ей ничего не известно о мисс Матильде Фицгиббон. Но пока я разговаривал с мистером Чалфонтом, он увидел твой портрет, узнал тебя и сказал, как тебя зовут. А потом я отправился в Бельгию.

— Это Бельгия? — Да.

— Я думала, Франция. А почему вы решили, что я в Бельгии?

Мистер Эллин в нескольких словах пересказал, что говорила миссис Тидмарш, пока они ждали карету на вокзале в Наксворте.

— Я знаю миссис Тидмарш. Эмма как-то раз назвала ее старой болтливой сорокой. Я слышала, как она говорила это маме. Но почему вы подумали, что Эмма отвезла меня в Бельгию?

— Это была не более, чем догадка. Вот почему я никому не сказал, куда я еду.

— Даже тете Арминель?

— Даже ей. О моем путешествии знают лишь несколько человек в Лондоне, которые умеют хранить тайну. Они помогли мне получить необходимые полномочия, чтобы я смог привезти тебя назад, когда найду. Но мы должны быть очень осторожны, чтобы не обвинить невинного человека в таком ужасном преступлении. Ты уверена, совершенно уверена, что это сделала мисс Чалфонт?

— Да, это она, она! Я совершенно уверена! — взволнованно воскликнула Тина. — Она правила лошадьми. Сейчас я расскажу, как это случилось. Мне принесли записку, в которой говорилось, что тетя Арминель хочет поехать со мной за покупками. Я тут же помчалась к ней, потому что я обожаю ездить с ней за покупками.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — сказал мистер Эллин.

— Когда я увидела коляску, не ту, которую тетя Арминель обычно нанимает у старого мистера Тодхантера, а другую, закрытую, на козлах которой сидел высокий человек в черном плаще и низко надвинутой шляпе, я не заподозрила ничего дурного — ведь у меня не было на то никаких причин. Хотя при виде этого человека по спине у меня побежали мурашки, сама не знаю почему. Я вскочила в коляску. Внутри было темно, и в ту же минуту мне замотали рот толстым шарфом, кучер хлестнул лошадей, и мы помчались. Я изо всех сил старалась вырваться, но женщина, которая меня держала, была очень сильной, к тому же из-за этого ужасного шарфа я чуть не задохнулась: от него отвратительно пахло. Так мы ехали много миль — не могу сказать, сколько именно, — и наконец очутились на покрытой вереском равнине, где не было ни одного дома. Тут женщина размотала шарф, я кричала не переставая, но никто не пришел на помощь, потому что вокруг никого не было. Но я все кричала и кричала, пока совсем не охрипла. Я не могла издать ни звука, так у меня болело горло. Тогда женщина сказала:

— Ну что, наоралась? Веди себя смирно, и я тебя не трону. Я не собираюсь тебя убивать. Леди, которая тебя приютила, больше не желает тебя видеть, она дала мне денег, чтобы я определила тебя в школу, где ты останешься до тех пор, пока не сможешь кормиться своим трудом. Там тебе будет хорошо, будешь играть с другими девочками. Будь умницей и перестань визжать, как резаная, а то у меня чуть барабанные перепонки не лопнули.

— Я не поверила ни одному ее слову. И тут у меня в голове мелькнула мысль, что человек на козлах — это Эмма, переодетая кучером. Я не знала, почему она меня увозит, но я великолепно помнила, как папа однажды сказал, что Эмма — его смертельный враг и мой тоже и что она может отправить его на виселицу. Мне стало так плохо, словно я умираю и… и… — она запнулась, умолкла и задрожала. — Ах, я забыла, забыла! Я не должна была этого говорить.

Мистер Эллин утешил ее, напомнив, что мистер Дирсли теперь находится вне досягаемости Эммы, как, впрочем, и сама Мартина. Она сбивчиво досказала свою историю.

— Ноги и руки у меня стали ватными, голова кружилась. Наверное, так чувствует себя медуза, когда ее вытащат на берег. Миссис Смит — она велела называть ее так, но я уверена, что это не настоящее ее имя, — вынула флягу из большого мешка у себя за спиной и дала мне что-то выпить. Что было потом, я не помню. Когда я наконец очнулась, мы с миссис Смит садились в поезд, и она говорила всем, чтобы они не заходили к нам в купе, потому что я чем-то больна, а чем, она не знает. Я не могла ничего сказать, потому что шарф, закрывавший мне рот, душил меня. Только когда мы остались одни, она призналась, что «некая особа» — она поняла, что я все равно не поверю, будто это тетя Арминель, — не поскупилась и, как она сказала, заплатила ей по-царски. Ее муж и сын много лет назад отправились в Австралию, и она давно пыталась наскрести себе денег на дорогу, чтобы приехать к ним, когда у них кончится срок. Я спросила, почему мистер Смит с сыном отправились в Австралию без нее, с их стороны было очень жестоко оставлять ее одну. Мои слова ей почему-то не понравились. «Беднякам, — сказала она, — не приходится выбирать. — Им пришлось поехать, вот и все». Я не поняла, что она имела в виду, но догадалась, что она не хочет дальнейших расспросов. Тогда я стала умолять ее написать вам и тете Арминель, как только она доберется до Австралии, и сообщить, где я нахожусь. Но она не обещала. Она сказала, что если с ней поступают честно, то и она поступает честно, — так написано в Библии и мне следовало бы это знать.

— В твоей или моей Библии ничего подобного нет, — заметил мистер Эллин. — Прошу тебя, продолжай.

— Не помню, что произошло потом, — сказала Тина. — У меня в голове все перепуталось. Кажется, миссис Смит снова дала мне что-то выпить. Когда я проснулась, мы плыли по морю. Нас сильно качало, и все женщины в каюте страдали от морской болезни, кроме Эммы.

— Эммы? Ты видела мисс Чалфонт? Ты уверена, что это была она?

— Да, да, да! Совершенно уверена. Это единственный раз, когда я видела ее лицо. Я быстро закрыла глаза, чтобы она не заметила. Она уже не была в костюме кучера. Она успела переодеться в женское платье. Миссис Смит тоже укачало, но все же не так, как других женщин, и она все время пыталась сделать так, чтобы я перестала кричать. Мне кажется, Эмма подошла, поглядела на меня и дала какие-то пилюли, которые миссис Смит заставила меня проглотить. После этого я словно целую вечность плавала в тумане.

— Ты все время звала меня, — сказал мистер Эллин. — Вот почему тебе дали пилюли.

— Но… но вас не было. Откуда вы знаете, что я вас звала?

— Это очень просто, Тина. Когда я плыл из Англии, я спросил горничную, не видела ли она похожую на тебя девочку. Поначалу она ничего не смогла мне ответить, но потом припомнила, что как-то ночью в сильный шторм все дамы на корабле изнемогали от морской болезни, кроме одной надменной молодой леди, которая сидела особняком и даже пальцем не шевельнула, чтобы помочь плакавшим и стонавшим бедняжкам, причем одни причитали, что корабль вот-вот пойдет ко дну, а другие, всхлипывая, отвечали, что чем скорее это случится, тем лучше! Горничная была очень удивлена, когда бессердечная леди вдруг решила помочь маленькой девочке, которая совсем обезумела от качки. Она дала сопровождавшей ее женщине несколько пилюль, чтобы успокоить малышку; жалобным голосом она все время звала кого-то по имени Эллин — сестру, как подумала горничная.

— И вовсе не сестру, а вас! — воскликнула Тина. — Я звала и звала. Вы догадались, что бессердечная женщина была Эмма?

— Неважно, догадался я или нет, — осторожно заметил мистер Эллин. — У меня не было доказательств.

— А теперь есть?

— По-моему, да.

— Когда я проснулась, мы ехали на поезде. Перед глазами у меня все плыло, я не могла держаться на ногах. Хуже всего было то, что Эмма находилась рядом, снова переодетая кучером. Я больше уже не видела ее так ясно, как на корабле, но она время от времени появлялась и снова исчезала из виду. Я пыталась сказать пассажирам и станционным служителям, что меня украли, но никто меня не понимал, потому что я не знала, как по-французски «похитить». У мисс Спиндлер есть книга, французская грамматика, и мы с Элизабет каждый день заучивали из нее по четыре вопроса и ответа. Но ни от одного из этих вопросов не было никакого толка. Они такие глупые: «Есть ли у вас удобный диван с желтыми подушками? Есть ли у вас сочный кочан капусты? Есть ли у вас свежее яйцо?» И множество других, таких же глупых. Неужели французы на самом деле говорят так, как в книге мисс Спиндлер?

— К счастью, нет, — ответил мистер Эллин.

— В конце концов миссис Смит ужасно разозлилась. Она сказала, что знает одного человека, который упрячет меня туда, откуда я никогда уже не выберусь. Мне показалось, что этим она хочет сказать, что, если я не перестану, Эмма убьет меня. Я очень испугалась и решила терпеливо ждать, пока тетя Арминель не пошлет вас за мной. Наконец мы приехали в город с яркими огнями. Наверное, это был Брюссель. Там мы пересели на другой поезд. В темноте мы позвонили в колокольчик у дверей монастыря. Эмма в одежде кучера пряталась у стены, она не знала, что я ее вижу. Не помню, что было потом. Я оказалась в комнате, где стояло много кроватей. Других больных там не было, одна я. Монахини были добрые. Они не говорили по-английски, но когда они коротко остригли мне волосы, я каким-то образом поняла, что таково правило для всех сирот. Они принесли мне то, что Элиза называет «питательным супом» и дали Библию с картинками. Когда голова у меня перестала кружиться, я стала ночевать в большой спальне с другими девочками и ходить вместе с ними в школу. Я не могла делать уроков, но монахини-учительницы говорили только «Pauvre enfant!» Я молилась и ждала, ждала, ждала. И вы пришли.

Мистер Эллин объяснил причины своей задержки. Тина милостиво приняла его объяснения.

— Я понимаю, вы делали все, что могли. Но каждый день тянулся без конца!

Вскоре и мистер Эллин с полным правом мог повторить эти слова. Заботиться о ребенке, который вздрагивал при каждом звуке, со страхом глядел на двери, ожидая появления врага, и ни за что не соглашался заходить в тенистые аллеи даже при свете дня, было нелегко. К счастью, в каждой из гостиниц, где они останавливались, ему удавалось найти добросердечную горничную, которая за некоторое вознаграждение соглашалась присматривать за Тиной днем и спать в ее комнате ночью.

В воскресенье Брюссель проснулся под звуки проливного дождя. Вялая и скучная Мартина согласилась провести утро на диване у окна, то погружаясь в дремоту, то слушая колокола и с некоторым интересом наблюдая толпы горожан, спешащих под зонтами к мессе. Однако в полдень, воспользовавшись перерывом между ливнями, мистер Эллин взял Мартину на прогулку, во время которой обнаружилось, что они находятся недалеко от дома на Рю-де-Сандр, в котором герцогиня Ричмонд давала бал накануне битвы при Ватерлоо.

— О, пожалуйста, отведите меня туда! — сказала Тина, в первый раз оживившись. — На уроках декламации мы с Элизабет читали стихи про этот бал. Они написаны человеком, который называет себя Чайльд Гарольдом, хотя это не настоящее его имя, как у миссис Смит. Стихи начинаются словами:

«В ночи огнями весь Брюссель сиял,

Красивейшие женщины столицы

И рыцари стеклись на шумный бал…»[26]

Мисс Спиндлер сказала нам, что он великий поэт, но дурной человек. Но если он такой дурной, пожалуй, лучше не читать его стихов в воскресенье.

— Пожалуй, — согласился мистер Эллин, не готовый обсуждать эту нравственную проблему.

Над историческим домом на Рю-де-Сандр нависли тучи, но путешественники благополучно добрались до гостиницы прежде, чем первые капли дождя сменились бурей. Днем мистер Эллин попытался найти духовную пищу для себя и Тины среди книг, оставленных бывшими постояльцами. Для чтения вслух были выбраны «Притчи» Круммахера[27] в английском переводе, и Тина, вооружившись карандашом и листами писчей бумаги, с упоением принялась рисовать картинки к некоторым темам, чтобы затем порадовать ими тетю Арминель.

В понедельник они отправились в Остенде. Хотя в поезде Тина говорила мало, мистер Эллин заметил, что она с тревогой ожидает второго морского переезда, и стал думать, как отвлечь ее от мрачных мыслей. Когда они прибыли в город, ему посчастливилось обнаружить в лавке поблизости от гостиницы несколько корзиночек с крышкой, откинув которую можно было увидеть три или четыре великолепные экзотические раковины, лежавшие поверх целой россыпи более мелких ракушек, обернутых в зеленые и фиолетовые бумажки. Мистер Эллин решил купить одну из них, предоставив выбор Тине.

Она долго и придирчиво изучала корзинки, вновь и вновь сравнивая их достоинства и недостатки. Зато потом, когда решение было принято, с какой радостью и восхищением она развертывала, пересчитывала и вновь заворачивала свои сокровища! Мистеру Эллину больше не пришлось выслушивать рассказы об ужасах морской пучины. Во вторник корабль на несколько часов задержался в Остенде из-за неполадок с мотором. В то время как другие пассажиры ворчали и жаловались, Тина с упоением играла со своими ракушками.

Море было спокойным, а погода ясной, так что большую часть дня Тина провела с мистером Эллином, сбежав из дамской каюты от «злющей», как она объяснила, горничной.

— Быть может, ты чем-то ее рассердила? — полюбопытствовал мистер Эллин.

— Не я, а один моряк, — ответила Тина. — Он вошел и стал смеяться над ней из-за того, что она разиня — это он так сказал, а не я, — не распознала похищенного ребенка. Ведь если бы она сказала капитану, то получила бы щедрое вознаграждение. Вот что вывело ее из себя.

Любопытство мистера Эллина было удовлетворено. Он прогуливался по палубе, и тут появилась Тина, по самые глаза закутанная в новую шаль, ей не терпелось задать ему один вопрос.

— Мистер Эллин, вы не будете возражать, если вместо Энни мы отдадим эту шаль бабушке Джейн? Тогда мне не придется каждый Божий день смотреть на нее. Вдобавок, Энни эта шаль не нужна. Если вы пообещаете никому не говорить, то я открою вам один секрет. Я знаю, какой подарок готовит ей тетя Арминель на Рождество.

Мистер Эллин пообещал, что скорее с него живьем сдерут кожу, чем он проговорится Энни.

— Это необыкновенная шаль, тетя Арминель вяжет ее по образцу, который давным-давно дала ей покойная тетушка, жившая на севере Шотландии. Эта шаль совсем не похожа на те, что вяжет мисс Мэрфи. Узор изображает берег моря. Скалы и утесы вяжутся черными нитками, песок — коричневыми, зимнее море — серой шерстью, а пена у берега — белой. Поэтому Энни не понадобится шаль, которую мы купили у монашек, а бабушка Джейн ей обрадуется. И, может быть, Элиза захочет взять мой капор для одной из своих племянниц.

— Можешь распорядиться капором и шалью по своему усмотрению, — сказал мистер Эллин. — Тогда ничто не будет напоминать тебе о том, что ты предпочла бы забыть.

— Волосы все равно останутся короткими, — вздохнула Тина. — В приюте мы все выглядели как пугала! Я вполне могла бы сойти за мальчика. Ансельм станет называть меня Мартином, я уверена. Он так любит дразниться! А тетя Арминель страшно огорчится. Сколько времени отрастают волосы?

— Не знаю, — признался мистер Эллин. — Но могу поклясться, что тетя Арминель все равно была бы страшно рада снова тебя увидеть, даже если бы ты вернулась совершенно лысая!

— Вы в самом деле так думаете? — радостно спросила Тина.

Затем она снова закуталась в шаль, но вскоре выглянула из нее, чтобы посетовать на предстоящие уроки французской грамматики.

— Чуть не забыл, — сказал мистер Эллин. — Я знаю, как горячо ты любила в свое время «Вопросы» Маньяла, и вот, наткнувшись на эту книгу, приобрел ее, чтобы ты передала ее мисс Спиндлер. Ты как-то говорила мне, будто она жаловалась на то, что не может достать экземпляр для тебя и Элизабет.

— Я не отдам ее мисс Спиндлер, ни за что не отдам! — принялась кричать Тина, приплясывая на месте.

— Тогда оставь ее себе, — сказал мистер Эллин, — и прилежно изучай в свободное время.

Тина убежала, но вскоре появилась снова. Размышления мистера Эллина были прерваны звуком тонкого голоска, который спрашивал:

— О чем вы думаете с таким мрачным видом?

— Я думаю о том, что скоро останусь совсем один в своем огромном доме в Валинкуре. За несколько дней до того, как я отправился тебя разыскивать, моя старая тетушка, вдова моего покойного дяди, сказала мне, что больше не хочет там жить. У нее есть собственный дом, поблизости от ее любимого племянника, и она собирается переехать туда, а Валинкур оставить мне.

Тина не на шутку встревожилась.

— Нет, нет, не уезжайте в Валинкур, мистер Эллин, это будет ужасно. Пожалуйста, не оставляйте нас. И пусть ваша старая тетушка никуда не переезжает.

— Я не собираюсь немедленно покидать Клинтон-Сент-Джеймс, дорогая, — поспешил утешить Тину мистер Эллин. — Пожилые леди не любят переезжать в холодное зимнее время. Так что до весны я никуда не денусь.

Детскому сознанию Тины весна представлялась чем-то бесконечно далеким. Она успокоилась.

— Ах, тогда вам еще рано думать о большом доме, — сказала она.

— И правда, рано, — согласился мистер Эллин. — Но я люблю все делать заранее. Знаешь ли, Тина, моя тетушка заберет с собой всех слуг, когда уедет. Всех до единого, от кучера до кухарки. И я останусь совсем один в огромном доме. Разве этого мало, чтобы быть мрачным?

— У вас останутся мистер и миссис Браун, — предположила Тина.

— Нет, не останутся. Мистер и миссис Браун много лет верно служили моей семье, а теперь им пора на покой, чтобы долго и счастливо жить в уютном домике в Валинвике.

У лукавого мистера Эллина были свои причины — я предпочла бы их не называть, — по которым он хотел разжалобить доброе сердце Мартины. Тогда он не мог предвидеть, в каком затруднительном положении я окажусь из-за него. Тина сгорала от желания ему помочь.

— Но вы можете взять Ларри кучером! Тетя Арминель наверняка позволит вам взять Ларри. Вы знаете его историю, мистер Эллин? Я чуть не заплакала, когда Джейн мне ее рассказала. Он служил кучером в большой семье и однажды повез свою хозяйку на бал за много миль от дома. Он ехал под проливным дождем, а потом ему еще пришлось долго ждать ее в мокрой одежде и ехать назад тоже под дождем. Не удивительно, что он заболел, а хозяйка выгнала его и наняла другого. Вы слышали когда-нибудь о такой жестокости? Все его скромные сбережения растаяли, и он не мог найти работу, потому что больной кучер никому не нужен. И ему ничего не оставалось, как наняться садовником. Такой печальный конец, как говорит Джейн. Теперь он совсем здоров, и тетя Арминель пыталась найти ему место кучера у своих друзей, но пока безуспешно. Конечно, вы сможете взять Ларри! Он так будет рад!

— Я с огромным удовольствием найму Ларри, если миссис Чалфонт его отпустит. Я очень высокого мнения о нем, — сказал мистер Эллин. — Но ты не подумала о том, что Ларри не сможет составить мне компанию. Он будет жить со своей женой и маленькой Шарлоттой в увитом розами домике кучера, а я все равно останусь один как перст в своем огромном доме.

— Тетя Арминель очень добрая, возможно, она позволит вам взять еще и Джейн с Элизой, — сказала Тина. — Элиза великолепно готовит, а Джейн бесподобно чистит серебро. Так говорила тетя Арминель, я сама слышала.

Мистер Эллин заметил, что он весьма признателен за любезное предложение, но вынужден его отклонить.

— Элиза будет орудовать скалкой на кухне, Джейн — полировать серебро в буфетной, а я все равно останусь совсем один в своем огромном доме.

— Но если… — начала Тина.

В этот момент мистер Эллин понял — слишком поздно, как я впоследствии убедилась, — что пора прекратить слезливые намеки на грядущее одиночество. Сказав, что он наверняка отлично устроится на новом месте, он поспешил привлечь внимание Тины к горизонту, где, как предполагалось, должны были вскоре появиться белые скалы Дувра.

— Кто их увидит первым, Тина, ты или я?

В гостиницах Брюсселя и Остенде мистер Эллин считал излишним объяснять, кем он доводится Тине. Он полагал, что его принимают за эксцентричного английского отца, который не обращает внимания на странный вид своей юной дочери. Все это изменилось, как только они взошли на корабль, где прекрасно знали не только мистера Эллина, но и зачем он отправился на континент. К своему удовольствию и изумлению Тина обнаружила, что сделалась объектом живейшего интереса не только со стороны пассажиров, но и команды: все жадно расспрашивали ее о спасении, оказывая почести, достойные принцессы. Весь день ей дарили булочки, пряники, кексы, и мистер Эллин не пытался этому противодействовать, но вечером предусмотрительно попросил старшего официанта, чтобы его подопечной подали самый легкий ужин.

Однако старший официант истолковал это требование по-своему, он, несомненно, имел собственное мнение о том, как полагается кормить спасенную барышню. Мистер Эллин, который неожиданно встретил старого знакомого и разговорился с ним, не удосужился проверить, исполнено ли его поручение. Поэтому его душевный покой не был нарушен лицезрением того, как в атмосфере всеобщего восторга Тина поглощает роскошный ужин, состоящий из омаров, пудинга с мороженым и прочих яств.

В Дувре их торжественно встретили, а вечером Тина и мистер Эллин оказались вдвоем в кофейной комнате. Никто не описал комфорт кофейной комнаты в дуврском отеле «Шип» лучше американского писателя Н. П. Уиллиса[28] в его занимательной книге «Путевые очерки». Пылающий камин, толстый турецкий ковер, полированные столы из красного дерева с кипами английских газет, темно-красные шторы из дамаста — все было безупречно. Мистер Эллин бросил взгляд на Тину, расположившуюся в кожаном кресле у камина, и ему пришло в голову, что сейчас самое время попытаться пролить свет на некоторые тайны, не дожидаясь грядущей весны.

— Мартина, дорогая, — начал он, — помнишь, когда ты впервые появилась в «Серебряном логе», миссис Чалфонт и я обещали не мучить тебя вопросами, на которые ты не хотела бы отвечать?

— Помню, — ответила Мартина.

— Тебе запретили открывать свое имя и адрес, впрочем, как и все остальное, касающееся твой прежней жизни. Я полагаю, теперь ты можешь говорить свободно, поскольку твой отец не выполнил и уже никогда не сможет выполнить обещания написать очень важное письмо, о котором он говорил.

— Если бы я сказала вам раньше, то, может быть, Эмма не похитила бы меня?

— Может быть.

— Но что вы хотите от меня услышать? Вы сами все узнали, приехав в Грейт-Парборо.

— Не все, Тина.

— Кто вам мог рассказать? Мистер Гай Чалфонт знал, как меня зовут и где я жила, но не знал остального. Он был в Южной Америке, когда это случилось.

— Среди тех, с кем я говорил, была миссис Сайкс из гостиницы в Парборо.

— Это она сказала вам, что папа, мама и я собирались поехать в Нью-Йорк, потому что из-за огромных долгов папа не мог жить в Англии? Я чуть не проговорилась про Нью-Йорк, когда мы играли в «Вышли в море корабли».

— Да, мне сказала миссис Сайкс. Не будем в это углубляться.

— А она говорила вам, что у папы был смертельный враг?

Мистер Эллин на секунду задумался над тем, можно ли так назвать многочисленных кредиторов или ближайших родственников покойной мисс Крейшоу.

— Нет, миссис Сайкс говорила о людях, у которых были основания не любить твоего отца, но она не упоминала ни о каких врагах.

— Я знаю лучше миссис Сайкс. У папы был смертельный враг: Эмма.

Тина огляделась вокруг, словно испугавшись звуков собственного голоса.

— Это Эмма, — повторила она шепотом. И еще раз, громче: — Это Эмма.

Мистер Эллин молчал.

— Папа терпеть не мог Эмму. Я догадалась об этом давно, но до того дня, как мама умерла, я не знала, что Эмма его смертельный враг. Я была в комнате, когда он это сказал. И когда мама услышала это, она умерла.

— Моя дорогая девочка, ты, вероятно, ошибаешься, — с усилием произнес мистер Эллин. — Миссис Сайке говорила мне, что тебя там не было… в то время.

— Миссис Сайке самой там не было, откуда ей знать? Это случилось так. Папа не жил дома, мне кажется, он не хотел попадаться на глаза людям, которым был должен. Но он вернулся за день или два до нашего отъезда в Америку. Я сидела в гостиной с мамой, которая переделывала одно из купленных мне накануне платьев. Оно оказалось слишком длинным, а посылать его к портному не было времени. Мы услыхали шум в прихожей. И мама решила, что к нам пришел кто-то из визитеров. Так как я была раздета, мама сказала: «Пойди, спрячься за ширму и оставайся там, пока я не позову». Я сделала, как она велела. Но в комнату вошел папа. Он узнал, что мама потратила очень много денег, хотя он просил их беречь. И они… они стали ссориться. Я никогда не видела такой ужасной ссоры. Наконец папа успокоился и перестал кричать. Затем он спросил, на какие средства она собирается расплатиться со слугами и купить билеты в Америку.

— Ах, не беспокойся. Мы можем попросить денег у Эммы, — сказала мама. — У нее их много, и она одолжит нам столько, сколько нужно.

Папа опять вспылил, даже сильнее, чем раньше.

— Попросить у Эммы? У моего злейшего врага! Мама сказала, что он преувеличивает и, как всегда, говорит вздор.

— Очень хорошо, мадам, — ответил он тоном, от которого я задрожала и чуть не опрокинула ширму. — Я долго щадил ваши чувства, но теперь знайте, что в ее власти отправить меня на виселицу!

Я понимаю, что папа имел в виду, когда сказал «на виселицу». Я читала «Семейство Фэрчайлд»[29] и «Народные рассказы» мисс Эджуорт.[30] Но я не знала, что папа сделал плохого, разве только это как-то связано со старой леди по имени мисс Крейшоу, с которой мы довольно часто виделись. Папа говорил быстро и очень тихо, я только смогла разобрать слова «Крейшоу» и «Эмма». Мама вскрикнула: «Нет! Нет! Не может быть! Какой ужас!» — и упала на пол. Папа позвонил в колокольчик и позвал экономку. Прибежала миссис Блейдс и с ней все слуги. Служанки плакали, кому-то стало дурно. Никто не заметил, как я прокралась к себе в комнату. В окно я увидела конюха, который куда-то помчался верхом. Он поехал за доктором, но тогда я этого не знала. Я боялась оставаться одна, надела другое платье и спустилась на кухню. Через некоторое время появился доктор Винсент, который позвал меня: «Тина, Тина, где ты?» Он был вежливый и добрый, как доктор Перси. Он сказал мне, что мама очень тяжело больна, и тут я поняла, что она умерла… Всю неделю я сидела в комнате у миссис Блейдс — она была нашей экономкой — или в помещении для слуг, или на кухне, когда мне позволяли туда приходить, я по-прежнему боялась оставаться одна. Слуги говорили между собой, не обращая на меня никакого внимания. Они были озабочены тем, как получить жалование и деньги, причитавшиеся им на траур. Из-за маминого мотовства, говорили они, у папы не осталось в Англии ни шиллинга, и сколько бы денег мисс Крейшоу он ни припрятал в Америке, их оттуда не получить. Я точно не знаю, что они имели в виду, говоря о деньгах мисс Крейшоу, и откуда им стало об этом известно. Но я знала то, чего не знали они. Эмма была смертельным врагом папы и, если бы захотела, могла отправить его на виселицу. Но я ничего им не сказала. Решила, что лучше этого не делать.

— Правильно решила, — согласился мистер Эллин.

— Потом случилось что-то очень странное. Папа сумел раздобыть где-то денег и заплатил слугам все, что, как они говорили, им причиталось. И они стали ходить с довольным видом и всеми силами пытались разузнать, откуда он взял деньги. Они даже подумали, что, может, их дала ему Эмма, потому что они с мамой были близкими подругами, и Эмма присутствовала на похоронах, мрачная, словно статуя скорби, а леди обычно так себя не ведут, говорили они. Но я не могла поверить в то, что Эмма одолжила или дала папе деньги, ведь она была его смертельным врагом, я решила, что, наверное, их дал ему кто-то другой. Миссис Блейдс пришла в ужас от того, что папа не купил мне траурного платья, но он сказал, что у меня и так достаточно новых нарядов. Всю эту неделю он почти со мной не говорил, но вечером, после похорон, пришел в классную комнату и спросил: «Мама вышила метки на твоей одежде?» Я удивилась, почему он об этом спрашивает, ведь это не мужское дело — заботиться о метках. Я ответила: «Нет, мама сказала, что займется этим во время путешествия».

Мой сундучок с игрушками стоял на полу открытый, потому что я хотела заменить кое-какие вещи, которые собиралась взять с собой в Америку. Папа попросил дать ему ножницы и вырезал мое имя из всех моих книжек. Я не видела, как он это делал, потому что он отослал меня с каким-то поручением к миссис Блейдс. Когда я вернулась, сундучок оказался заперт и папа сказал, чтобы я не открывала его до отъезда. Он не говорил, зачем ему понадобились ножницы, но я поняла, когда сундучок снова оказался у меня в день рождения.

На следующий день мы покинули «Рощу». Когда мы остались одни, папа сказал, что не возьмет меня с собой в Америку. Вместо этого я некоторое время побуду в школе, которую ему рекомендовали. Но так как у него есть злейший враг, который является и моим врагом, мне необходимо назваться другим именем и никому никогда не говорить о себе ни единого слова. Он заставил меня вновь и вновь повторять «Матильда Фицгиббон, Мэй-Парк, Мидлендс», пока не уверился, что я ничего не забуду. Я почувствовала, что все это добром не кончится, не знаю, почему. Папа сказал:

— Не робей, не будь глупышкой. Если будешь держать язык за зубами, наш враг не сможет причинить зла ни тебе, ни мне. Мне не хотелось бы налагать на тебя столь тяжкие обязательства, но ничего не поделаешь. У тебя всего один враг, а у меня их множество, и пока я благополучно не достигну Америки, нужно будет хранить тайну. Теперь слушай. Как только я там окажусь, я вышлю тебе письмо, получив которое ты станешь счастливой, как никогда в жизни. Там будут очень важные и очень хорошие вести. Покажи письмо своей учительнице, и она скажет тебе, что делать дальше. Но до этого — ни слова!

Он не сказал мне, кем был этот враг, но я и так знала: это Эмма. Мы путешествовали тайно, опасаясь преследования. Когда мы остановились в последней гостинице, папа велел мне оставить там сундучок с игрушками. Теперь я понимаю, он боялся, что кто-нибудь прочтет его имя, красиво напечатанное на крышке. Бедная мамочка хотела купить мне новый сундучок, но не успела. Потому что умерла.

Через некоторое время мы остановились в другом городе, у лавки зеленщика. Папа заказал и оплатил большой ящик с фруктами, которые следовало доставить в «Фуксию» через шесть недель. Он сказал зеленщику, что определил меня в школу, а фрукты понадобятся для того, «чтобы учительница была поласковее». Зеленщик рассмеялся и дал мне спелую грушу, но папа не позволил мне ее съесть, чтобы сок не закапал платье.

Потом мы приехали в «Фуксию»… потом бедный папа утонул… а письмо с хорошими вестями так и не пришло…

— Это все, что ты хотела мне сказать?

— Я сказала вам все, что папа запретил говорить. Мне было так тяжело хранить тайну! Я старалась не играть и не говорить с девочками, чтобы они не задавали мне вопросов, на которые я не смогу ответить. Я стала совсем другой. Превратилась в другую девочку, которая мне не нравилась. Раньше я не знала, что во мне могут жить два разных человека, один из которых равнодушный и чужой. Когда вы взяли меня в «Серебряный лог», Матильда Фицгиббон начала исчезать. Она уходила медленно, постепенно. Но теперь, когда я открыла вам папину тайну, она исчезла совсем.

Мистер Эллин давно хотел задать Мартине несколько деликатных вопросов, однако не знал, как это сделать. Но девочка вывела его из затруднительного положения, начав рассказывать сама.

— Я не Матильда Фицгиббон, — сказала она. — Я знаю, что меня зовут Мартина, я видела бумагу, где это написано.

— Свидетельство о крещении?

— А, вот как это называется. Когда мы собирались ехать в Америку, мама дала мне пачку старых писем, чтобы я их порвала, и среди них была эта бумага. Когда я спросила, почему меня крестили в чужой церкви, в городе, о котором я никогда не слышала, мама рассердилась. Сначала она сказала, что я надоедливая девчонка, а потом объяснила, что я родилась, когда она ехала к папе во Францию. Церковь была в двух шагах от гостиницы, где она остановилась, а так как я родилась слабенькой, хозяйка гостиницы подняла ужасный шум, настаивая, чтобы меня крестили как можно скорее. Меня назвали Мартиной в честь моего дедушки, Мартина Лестранжа, который умер.

— Это все? — спросил мистер Эллин, когда Тина, задумавшись, умолкла.

— Я точно знаю, что меня зовут Мартина, но, может быть, моя фамилия не Дирсли. Потому что я не уверена, что папа и мама мои настоящие родители.

— Интересно, почему ты так решила? — спросил мистер Эллин, доставая из несессера ручку, бумагу и непроливающуюся чернильницу.

— Мне приходилось слышать обрывки разговоров, которые всегда велись шепотом. Я была маленькой и не понимала их смысла, да и теперь не понимаю. Потихоньку говорились разные вещи.

Мистер Эллин не перебивал.

— Этот шепот раздавался не всегда, лишь время от времени. Когда я подросла, я часто замечала, что люди смотрят на меня и шепчутся. Особенно старая миссис Тидмарш…

— Могу себе представить, — заметил мистер Эллин.

— Откуда вы знаете?

— Я с ней встречался, — сказал мистер Эллин. — Пожалуйста, продолжай.

— Однажды я слышала, как она сказала своей приятельнице мисс Паттисон: «Я не склонна к опрометчивым суждениям, однако фамильное сходство с каждым днем делается все заметнее. Даю голову на отсечение, что девочка…» — и тут мисс Паттисон сказала: «Тс-с-с!» Я попыталась представить себе, кого я могу напоминать, и пришла к выводу, что они шептались, будто я похожа на мамину подругу Эмму. Не знаю, почему я так решила, потому что у меня в голове не укладывалось, что я могу быть дочерью Эммы, а не папы с мамой. Но однажды произошло событие, заставившее меня со страхом поверить в то, что я не мамина, а Эммина дочка. Мама поссорилась с Эммой. Они были подругами, но часто ссорились, так же часто, как мама с папой. После того, как Эмма велела подать ей лошадь и ускакала прочь, мама вошла ко мне в комнату, держа в руках браслет в виде змейки. Она еще не остыла от гнева. Швырнув браслет на стол, она сказала: «Вот, возьми его себе и положи в шкатулку для украшений. Я больше его не надену!» «Мне он не нужен», — ответила я. По правде говоря, мне никогда не нравились эти браслеты-змейки, мамин и Эммин…

— Не тебе одной, — вырвалось у мистера Эллина. Тина вопросительно на него посмотрела.

— Они не нравились еще кому-то?

— Брату мисс Чалфонт. Гай видел браслет, когда я показывал ему твой портрет. У его сестры на браслете вырезана надпись «Гарриет».

— Так звали мою маму. Они обменялись браслетами. Но я не любила Эмму, и Эмма не любила меня. Мама стала кричать: «Как? Ты отказываешься от подарка, которому позавидовала бы любая девочка! Негодница! Возьми его и скажи спасибо. У тебя на него больше прав, чем у меня!» — И выбежала из комнаты.

И я опять начала бояться, что все-таки я Эммина. Через некоторое время произошла еще одна ссора. На этот раз между папой и мамой. Не знаю, из-за чего они поругались. Когда они стали ссориться, я лежала на диване, завернувшись в плед, потому что у меня болело ухо, и мама забыла, что я там лежу. Папа сказал, что Эмма — его проклятие и что по ее милости у них с мамой на руках оказался чужой ребенок. И он бросился вон из комнаты, а мама побежала за ним.

— Мартина, ты уверена, что он произнес именно эти слова?

— Совершенно уверена, потому что они страшно меня испугали. Ведь выходило так, что у меня никого не осталось, кроме Эммы. Вскоре я заболела. Доктор не мог понять, что со мной, и посоветовал отдых на свежем воздухе. Мисс Мэрфи отвезла меня на ферму, где были разные животные, и цыплята, и полевые цветы. Там мне было хорошо, пока я не нашла книжку о шведских ведьмах. Я втайне от всех стала думать, что, может быть, Эмма — это шведская ведьма, которая сбежала в Англию. Глупо, правда? Однажды мама заметила, что я плачу. Она принялась допытываться у меня, почему, и в конце концов мне пришлось признаться. Но все же о шведских ведьмах я ничего ей не сказала. Я объяснила, что плачу из-за того, что боюсь быть Эмминой, боюсь оказаться Эмминой дочкой.

Мама ужасно рассердилась. Она сказала, что я противная девчонка, раз мне приходят в голову такие мысли, и что она не ручается за последствия, если Эмма об этом узнает. И она принялась трясти меня так, словно хотела, чтобы я разлетелась на куски, а потом сказала, чтобы я отправлялась спать без чая и ужина, что она велит мисс Мэрфи назначить мне самое суровое наказание. Она все трясла меня и кричала, и тут вошел папа. «В чем дело?» — спросил он. Я безумно испугалась. Папа всегда был ко мне добр, но я видела, каким он бывает сердитым с другими людьми. Но он ничуть не рассердился. Он откинул голову назад и расхохотался. «Так вот что ты насочиняла? Какая же ты глупышка!» «Мистер Дирсли, мистер Дирсли, это не смешно!» — сказала мама, но папа только смеялся еще громче. Я думала, он никогда не перестанет. «Это неправда, моя дорогая, — сказал он наконец. — Честное слово, неправда. Клянусь жизнью. А теперь иди играй и больше не думай об этом. И не забудь сказать поварихе, чтобы она прислала тебе к чаю джем и лучшее пирожное».

И когда я выходила из комнаты, он опять рассмеялся и сказал маме: «Эмма заслужила это. Тысячу раз заслужила!»

Я больше не боялась, что я Эммина дочка. Но я до сих пор не понимаю, почему она стала моим и папиным врагом. Что мы ей сделали? И я не могу понять, почему папа сказал, что я чужой ребенок. Может быть, со мной случилось то же, что с одной девочкой в книжке, которую я читала, как вы думаете? Ее оставили на ступеньках крыльца, когда она была совсем маленькая, и добрые люди взяли ее на воспитание. Но как же тогда я могла родиться, когда мама ехала к папе в Париж? Ведь я своими глазами видела — как это называется? — свидетельство о крещении. Когда я начинаю об этом думать, у меня голова идет кругом, как тогда в монастыре.

— На твоем месте я пожалел бы свою голову, — сказал мистер Эллин, который все время, пока Тина говорила, деловито писал. — То, что ты мне рассказала, очень интересно, я постарался как можно точнее записать твою историю. Если ты будешь согласна с тем, что я сейчас тебе прочту, я попрошу тебя поставить в конце свою подпись.

— А для чего вы это записали? Для тети Арминель?

— Конечно. Но не только для нее. В настоящее время я предпочел бы не объяснять своих намерений, — сказал мистер Эллин.

Перегнувшись через подлокотник кресла, Тина прочла записанное. Медленно, с чувством собственной значимости она вывела внизу свое имя.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

На исходе этих двух недель меня оставила всякая надежда на возвращение домой тех, кого я жаждала увидеть. Каковы же были мои чувства, когда вечером я услышала стук колес экипажа у ворот, приглушенные голоса, шаги на дорожке! Я выбежала из гостиной, за мною Гай и Лоуренс. Джейн распахнула входную дверь прежде, чем зазвонил колокольчик. Гости стояли на пороге, щурясь от света. Мистер Эллин, державший руку на плече Тины, на которой не было ни шали, ни капора, подтолкнул ее вперед, а она подняла каштановую головку, глаза ее сияли, щеки раскраснелись от волнения! Но кого напоминает мне ее лицо? За моей спиной Лоуренс издал сдавленное восклицание. Послышался голос мистер Эллина.

— Вот и мы, в целости и сохранности! — торжествующе объявил он. — Она нашлась в монастырском сиротском приюте в Бельгии. Все в порядке.

Войдя в дом из темноты сада, мистер Эллин не видел моих пасынков, которые вдруг непроизвольно вздрогнули, как будто испугались какого-то слова в его приветственной фразе. Тина увидела их первая. Она было уже шагнула и протянула руки, чтобы обнять меня, но остановилась на полпути. Подозрительно глядя на незнакомцев, она мгновенно отступила под защиту мистера Эллина, затем кинулась ко мне с криком:

— Прогони, прогони их. Гай первым пришел в себя.

— Не бойся, Тина. Ты забыла нас, ведь мы с тобой знакомы. Мы часто играли в волан с тобой и с мисс Мэрфи. Мой брат Лоуренс и я приехали навестить миссис Чалфонт.

Она спокойно взглянула на них.

— Я не забыла вас, — сказала она громко. — Вы — те самые жестокие пасынки.

Гай вздрогнул. Лоуренс невесело засмеялся.

— Да, — подтвердил Гай. — Мы были очень недобрыми, но мадре простила нас.

Тина пристально посмотрела на него.

— Почему вы ее так зовете?

Он не сразу нашелся, что ответить.

— «Мадре» по-испански значит «мать». Взрослые иногда употребляют это слово вместо «мама».

— Ох, — только и сказала Тина, вложив в коротенькое словечко все свое негодование. Она отвернулась, чтобы спрятать лицо у меня на груди. Обняв ее, я вместе с остальными — включая Энни, Джейн и Элизу — благодарила и поздравляла мистера Эллина. Как только волнение первых минут улеглось, он сказал, что Тина страшно устала за целый день — путешествие затянулось из-за долгого ожидания на пересадках и из-за отмены поездов. По его мнению, девочку нужно было как можно скорее уложить спать.

Я была с ним согласна. Тина прижималась ко мне, и я чувствовала, как она дрожит. Попросив мистера Эллина разделить с нами ужин, я оставила его с молодыми людьми и, взяв Тину за руку, тихонько повела ее за собой. Не обращая внимания на Лоуренса и Гая, она взглянула на мистера Эллина и пожелала ему доброй ночи. У подножия лестницы она обернулась.

— Вам известно, что меня похитила ваша сестра? — спросила она. — Да, да, причем переодетая мужчиной!

Потрясенные Лоуренс и Гай застыли на месте. Их взгляды обратились к мистеру Эллину. В ответ на немой вопрос мистер Эллин склонил голову. Я успела заметить, что для Гая эта новость была все равно что гром среди ясного неба, в то время как Лоуренс был к ней каким-то образом подготовлен. Осторожный намек на миссис Тидмарш в письме мисс Мэрфи был для него полон какого-то тайного значения. Что бы за ним ни крылось, именно этим объяснялось странное поведение Лоуренса.

У меня не было времени задаваться вопросом, что было известно Лоуренсу или о чем он догадывался: все мое внимание было по необходимости посвящено Тине, находившейся в плачевном состоянии; девочку терзали гнев и страх. Когда же она наконец поверила, что Лоуренс и Гай не причинят ей вреда, она со всхлипываниями рассказала свою печальную повесть, которую слушали, насколько им позволяли обязанности, Джейн и Элиза; все, чего они не слышали, могла восполнить Энни, сидевшая, опираясь на палку и подавшись вперед, чтобы не пропустить ни слова. История была поведана — без промедления, — и мы надеялись, что теперь Тина забудется сном. Ничуть не бывало! — как только мы дослушали все, что девочка рассказала, она принялась кричать, что в доме прячется Эмма, переодетая шведской ведьмой, дожидаясь момента, чтобы наброситься и утащить ее. Нам удалось справиться с ее безрассудным страхом перед ведьмами; но то, что последовало, оказалось еще хуже. Вдруг она горько заплакала, но не о собственных горестях, а из-за совершенно вымышленных страданий мистера Эллина, которому предстоит провести следующую весну в одиночестве в своем большом доме.

— Я пообещала, что вы согласитесь, чтобы Ларри служил у мистера Эллина кучером, а он ответил, что будет рад этому, что всегда был о Ларри высокого мнения, но Ларри будет жить в своем собственном домике, увитом розами, а он, мистер Эллин, будет все так же одинок. Тогда я предложила, чтобы он взял с собой Джейн и Элизу, но он ответил, что они будут слишком заняты собственной работой, а он все равно останется в одиночестве. Знаете, тетя Арминель, он хочет, чтобы именно вы жили с ним в его большом доме. Да, да, я уверена, хотя он этого и не сказал.

Услышав слова Тины, Джейн поспешила уйти из комнаты, и мне было слышно, как она смеялась, спускаясь по лестнице в кухню. Я чувствовала, что никогда не посмею взглянуть в глаза ни ей, ни Элизе; каким образом мне удалось утешить Тину, я потом не могла вспомнить. Но постепенно я успокоила ее, и она мирно заснула под свой любимый вечерний псалом, который я все повторяла, пока она не закрыла глаза. Оставив Энни стеречь ее сон, я привела себя в порядок, чтобы спуститься к собравшейся внизу компании, не переставая с тревогой думать о том, что меня там ждет.

В холле мне попались навстречу Джейн и Элиза. Ни следа легкомысленной веселости, обе выглядели озабоченными.

— Мэм, — сказала Джейн. — Джентльмены совсем ничего не ели. Они едва притронулись к ужину.

— А ведь какой прекрасный ужин! — горестно добавила Элиза.

Я напомнила им, что дурные новости обычно портят аппетит, а моим пасынкам, как они обе знают, сообщили неприятные вести. Где сейчас они и мистер Эллин, все еще в столовой?

Нет, — отвечали мне Джейн и Элиза, — они уже давно в гостиной.

Я бы предпочла принять их в менее официальной обстановке своей маленькой гостиной, а не в редко используемой большой. Войдя, я застала мужчин за столом, на котором лежали густо исписанные листы бумаги, браслет-змейка, миниатюры — моя и Тины — и книжечка в переплете винного цвета с рассказом «Жестокие пасынки».

При виде меня они встали, и по лицам Гая и Лоуренса я догадалась, что им стала известна ужасная история. Мистер Эллин был почти так же бледен и расстроен, как и его собеседники. После того, как мы сели, воцарилось молчание, которое, как я понимала, предстояло прервать мне. Я попыталась найти какой-нибудь тактичный подход к больной теме, но так ничего и не придумала. Тогда я спросила напрямую:

— Почему Эмма увезла Мартину? Я не могла заставить себя произнести ненавистное слово «похитила».

Не получив ответа, я изменила вопрос:

— Ведь это Эмма увезла Мартину? Вы убеждены в этом? Может быть, это ошибка?

Было очевидно, что мистер Эллин хочет, чтобы говорил Лоуренс. Но Лоуренс продолжал упрямо молчать. Тогда мистеру Эллину пришлось отвечать самому.

— Здесь не может быть никакой ошибки. Дополнительное доказательство тому обнаружилось сегодня вечером. Братья мисс Чалфонт признали, что она носила мужское платье во время поездки в Бельгию. По возвращении она приказала своей горничной не распаковывать ее чемодан. Та по ошибке ослушалась, а потом, не удержавшись, рассказала, что в нем обнаружила. Мистер Лоуренс Чалфонт, вернувшись из Южной Америки раньше, чем предполагала его сестра, узнал, что она позволила себе поехать за его вещами, не получив на то его разрешения. Дедушка и бабушка, раздосадованные решением Эммы поехать в Бельгию без слуг, были просто вне себя. Она отказалась назвать причину своей безумной выходки.

— Как вам пришло в голову, что Мартину увезли в Бельгию?

Мистер Эллин ответил мне почти так же, как Мартине, когда она задала тот же вопрос. Он добавил, что не станет утомлять меня описанием поисков Мартины, которая, вне всякого сомнения, сама расскажет мне о пережитых ею приключениях. Более важными представляется сообщение, сделанное ею, когда они сидели вдвоем в кофейной. Он записал ее слова. Мистер Лоуренс Чалфонт и мистер Гай Чалфонт прочитали и ее рассказ, и «Жестоких пасынков».

С этими словами мистер Эллин протянул мне бумагу, которую Мартина подписала в кофейне отеля «Шип».

Какая стояла тишина, пока я читала эти роковые строки! Даже дрова в камине перестали трещать, и ветер не барабанил по оконным стеклам холодными пальцами. Когда я отложила бумагу, все три моих собеседника хранили молчание. Снова пришлось говорить мне. Я вновь задала вопрос:

— Почему Эмма сделала это? Они не ответили.

— Неужели она все еще хочет отомстить мне за мое замужество? Или за то, что я помогла отцу положить конец ее нежелательным знакомствам? Почему же, почему? Уехав из Груби-Тауэрс, я навсегда ушла из ее жизни — почему она пыталась причинить мне зло?

Послышался напряженный голос мистера Эллина:

— Причиной была не месть. Выбросьте это из головы раз и навсегда.

Оба брата глухо и мрачно эхом повторили его слова:

— Причиной была не месть.

— Тогда что же? — спросила я, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Я ждала. Мысли мои путались. Дважды мистер Эллин пытался что-то сказать, но безуспешно. Наконец он заговорил, медленно и словно нехотя:

— Мы считаем, что побудительной причиной был страх.

— Страх? СТРАХ? При чем тут страх?

— Страх, без сомнения. Немного терпения, я попытаюсь объяснить свою мысль. Все мы — мистер Лоуренс Чалфонт, мистер Гай Чалфонт и я — сами того не желая — пришли к выводу, что происхождение Мартины окутано тайной. Сами по себе ее слова можно расценить как плод детского воображения. Мистер Гай Чалфонт сказал мне, что никогда не слышал никаких разговоров о том, что Мартина — приемный ребенок. Но мистер Лоуренс Чалфонт признал — не без нажима с моей стороны, — что такой слух существовал, как он полагает, с легкой руки известной сплетницы миссис Тидмарш, которая упомянута в рассказе Мартины и, как я понял, в письме, полученном сегодня утром от миссис Мориарти.

Надеюсь, что мне послышалось, как Лоуренс высказал желание свернуть шею как одной, так и другой. Но без сомнения я заметила брошенный на него укоризненный взгляд мистера Эллина.

Сердце мое начало бешено колотиться. Мне казалось, я знаю, к чему все это клонится, и меня охватил невыразимый страх. Он не отпускал меня, пока мистер Эллин излагал результаты своей попытки отделить истину от лжи. Я слышала его слова, но их значение не доходило до меня.

— Мартина похожа на некоторых членов семьи Чалфонт, но, с другой стороны, миссис Чалфонт, ваша старая няня Энни, и — как я теперь понял — мистер Гай Чалфонт, глядя на двойную миниатюру в гостинице Грейт-Парборо, заметили иное сходство. У него, как и у Энни, не было причин считать это сходство чем-то большим, нежели случайностью. Я не стану высказываться по поводу замеченного Энни и мистером Гаем Чалфонтом сходства, пока мы несколько не продвинемся в вопросе об удочерении Мартины. Если предположить, что Мартина правильно поняла слова мистера Дирсли, то его заявление, что она ребенок не его и не его жены, равносильно признанию того, что ее удочерили. Если так, самое естественное предположить, что миссис Дирсли пожалела свою близкую и давнюю подругу, которая хотела найти дом для своего ребенка. После смерти миссис Дирсли молодая леди узнает о том, что мистер Дирсли и его приемная дочь утонули на пути в Америку. В критический момент, когда ее планы могут рухнуть, если эта история станет известна, молодая леди обнаруживает, что девочка живет у ее мачехи, с которой она и ее братья обошлись так несправедливо. Она не знает, что именно известно девочке и что она может рассказать, когда прервет свое загадочное молчание. Охваченная ужасом, молодая леди решает, что девочку нужно отвезти в другую страну, откуда, как можно надеяться, она никогда не вернется. Такая возможность представилась — и была использована.

Это прозвучало настолько логично, что только подтвердило мои неясные страхи. Так что же, было ли это похищение или Эмма лишь утвердила свое право поступать, как хочет, с тем, что принадлежит ей? Станет ли она, если решится, вновь предъявлять свои права на Мартину? Я была в отчаянии.

Мистер Эллин спокойно продолжал:

— Но этим рассуждениям прямо противоречит клятвенное заверение мистера Дирсли, что Мартина не дочь мисс Чалфонт, чего девочка так боялась.

— Конечно, нет! — прокричал Лоуренс. — Дурочка, как это могло ей придти в голову? Это немыслимо. Я знаю лучшие и худшие стороны Эммы. Пусть бы Дирсли и еще десяток человек вместе с ними клялись, что это так, я бы не поверил. И Гай бы не поверил.

— И я тоже, — сказал мистер Эллин.

Страх, всепоглощающий страх, оставил меня. Все остальное было темно для меня, ясно лишь одно: у Эммы нет прав на Мартину. Мистер Эллин тем временем заговорил снова.

Он продолжал:

— Мистер Лоуренс Чалфонт не может вспомнить, где или как он впервые услышал, что Мартина, очевидно, приемный ребенок, поскольку всем известно, что у миссис Дирсли не могло быть детей. Он не придавал никакого значения пустым разговорам, пока сегодня одна фраза в письме миссис Мориарти не навела его на мысль, не было ли это известно и его бабушке. Он присутствовал при визите миссис Тидмарш в Парборо-Холл, когда гостья вдруг безо всякой связи с темой разговора, заметила, что малышка Дирсли удивительным образом напоминает Гая, каким он был, когда она увидела его впервые, — маленького мальчика в платьице. Миссис Грэндисон, не обнаружив и признаков замешательства, ответила, что она никакого сходства не замечает. После ухода гостьи она с необычной для себя резкостью заметила, что некоторые горазды находить сходство там, где его не существует. Между тем, сходство существовало независимо от того, замечала его миссис Грэндисон или нет. Мистер Лоуренс Чалфонт ясно увидел его, когда я сегодня вечером привел Тину. И, если не ошибаюсь, вы тоже заметили сходство. Я с трудом ответила:

— Тина похожа на портреты Гая в картинной галерее в Груби-Тауэрс, написанные, когда ему было семь и десять лет. Меня всегда завораживало это сходство, которого я не могла объяснить. Сходство заметное, оно бросилось в глаза одной из учениц мисс Уилкокс, когда Гай впервые появился в Клинтон-Сент-Джеймс.

— Как же, в таком случае, расценить слова миссис Дирсли «У тебя больше на него прав, чем у меня», которые она произнесла, отдавая Мартине браслет-змейку? Они указывают на какое-то родство, причем не обязательно матери и дочери.

До сих пор я думала, что мне понятен ход мыслей мистера Эллина, теперь совсем запуталась. Я посмотрела на Лоуренса и Гая, удивляясь, что они не радуются тому, что доброе имя их сестры очистилось от подозрений. Они избегали моего взгляда, потому что знали, чего ждать, и предстоящее было еще хуже, чем уже сказанное. Измученные и несчастные, они не поднимали глаз от пола. Голос мистера Эллина доносился до меня словно издалека.

— Миссис Чалфонт, ваши пасынки только что прочли любопытный рассказ об одной молодой леди, которая нанимала дом вместе со своей замужней подругой неподалеку от дома своего отца. Она приехала поддержать отца во время родовой горячки мачехи. Девочка родилась мертвой, и отец молодой леди хотел, чтобы дочь занялась устройством похорон. Спустя несколько часов дом, в котором жила молодая леди со своей подругой, опустел. Молодая леди вернулась домой, а подруга поехала к мужу в Париж.

Потом подруга возвратилась в Англию с младенцем и пошли слухи, что ребенок не ее. Когда девочка стала старше, местная сплетница заметила ее сходство с членами семьи молодой леди. С другой стороны, старая няня считает, что она похожа на ваших племянниц, миссис Чалфонт, и, возможно, на вас тоже.

В этот момент память нарисовала мне картину: на Рождество Тина сидит на коврике перед камином в маленькой гостиной Энни, а та с замешательством разглядывает ее. То же самое замешательство можно было прочесть на лице Энни, когда она час назад собирала морские сокровища Тины, которая, гордо продемонстрировав их нам, уснула, убаюканная вечерним псалмом. Эти картины сменились другой: Диана Грин обращается ко мне: «Она сильно изменилась, миссис Чалфонт, она сделалась похожа на вас…»

Я вскочила на ноги, но тут же снова опустилась на стул с криком:

— Я не понимаю! Это невозможно!

— На мой взгляд, возможно, — возразил мистер Эллин. Я была ошеломлена, растеряна, не верила своим ушам.

— Следует предположить, что бездетная миссис Дирсли была одержима желанием иметь ребенка. Она была рядом, когда выяснилось, что младенец, считавшийся мертворожденным, жив. Мы не знаем точно, как ей удалось обнаружить это и как она ухитрилась завладеть ребенком. Она вскоре оставила дом, который нанимала, и уехала в Париж. Где-то на пути младенец был окрещен в церкви в двух шагах от гостиницы, в которой останавливалась эта мнимая мать. При необходимости церковь будет легко найти, хотя маловероятно, что подобная необходимость возникнет.

Комната потемнела вокруг меня. Лоуренс и Гай не шевелились и не поднимали глаз. Далекий голос продолжал:

— У миссис Дирсли должна была быть сообщница. Как сквозь туман я увидела бледные лица Лоуренса и Гая. Я хотела что-то сказать, но не могла.

— Но миссис Дирсли уже не может помочь нашему расследованию. Никто не может сделать этого, кроме ее сообщницы. Как вы отнесетесь к сообщнице, которая признается в причастности к преступлению?

— С милосердием, — ответила я, — ей ничего не грозит с моей стороны.

— Вы уверены в этом? Можете поклясться?

— Клянусь вечным блаженством.

— Спасибо, — запинаясь, сказали Лоуренс и Гай.

— Сообщница может не захотеть признаваться. Но есть способ получить доказательство без ее помощи. Нам потребуется разрешение мистера Августина Чалфонта, если мы собираемся получить нужное доказательство. Его братья уверили меня, что он не откажет. После этого мы сможем встретиться с сообщницей и обвинить ее в соучастии в преступлении.

Осторожно, удивительно осторожно мистер Эллин рассказал мне, что они собираются сделать. Меня била сильная дрожь, бросало то в жар, то в холод. Наконец я разобрала несколько слов, сказанных Лоуренсом:

— Нам нужно завтра как можно раньше отправиться в Груби-Тауэрс.

Затем что-то говорил Гай, следом за ним мистер Эллин, затем снова Лоуренс, но мне уже не под силу было понять, о чем идет речь. Слова потеряли смысл. Ничего не осталось, кроме водоворота бессвязных мыслей, сменявших одна другую…

Я услышала, как позади меня закрылась дверь гостиной, и с удивлением осознала, что мистер Эллин и я остались одни. Мистер Эллин надевал пальто, собираясь идти домой. Я принялась неловко благодарить его за все, что он сделал. К моим слабым изъявлениям благодарности примешивались сентиментальные излияния, которые вдруг сменились сожалениями, что Тина повела себя так неожиданно по отношению к моим бедным пасынкам.

— Женщины всегда ухитрятся все испортить! — последовала весьма нелюбезная реплика мистера Эллина. В обычных обстоятельствах я сочла бы своим долгом оспорить такое сомнительное утверждение, но обстоятельства были настолько далеки от обычных, что я сочла за лучшее не говорить ничего.

— Вот обезьянка! — сказал он. — Если бы она не выпустила джина из бутылки, дело было бы в шляпе.

Тут он слегка улыбнулся и замолчал, чтобы не запутаться окончательно в нагромождении образных выражений. Я видела, как он устал и голоден и как ему все же не хочется возвращаться в свое одинокое жилище, и забеспокоилась, в состоянии ли пожилая чета Браунов как следует вести его хозяйство. Усилием воли подавив беспокойство, я снова принялась благодарить его, на этот раз, надеюсь, более соответственно тому, что ему хотелось бы услышать. Он помедлил в открытых дверях.

— Если сможете, скажите несколько слов в утешение бедным мальчикам. Боюсь, им пришлось нелегко со мной. Лоуренс пытался оправдать свою сестру и миссис Дирсли их юным возрастом. ЮНЫМ ВОЗРАСТОМ! — Ха! Трехлетнему ребенку известна разница между meum и tuum.

Я пообещала мистеру Эллину сделать все, что в моих силах. Тут его охватило беспокойство и тревога по поводу того, что ему и моим пасынкам предстояло сделать.

— Арминель!

Он в самом деле назвал меня так, я не ослышалась, и даже настолько пришла в себя, что слегка удивилась такой вольности.

— Арминель, вы не будете слишком винить меня, если наша завтрашняя миссия будет безрезультатной, если она окажется ошибкой? Будете ли вы помнить, что я действовал, пусть даже ошибочно, но из лучших побуждений?

— Как вы можете сомневаться во мне, Уильям? — ответила я. — Бог даст, ваши усилия увенчаются успехом. Я же всегда буду испытывать глубокую благодарность к вам, вне зависимости от вашего успеха или неудачи.

Он ушел. А я отправилась утешать своих пасынков. О подробностях нашей беседы предпочту умолчать.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Бывают сны мирные и сны пугающие. Какие именно посещали меня в эту ночь? Я не могу найти ответа на этот вопрос. Знаю только, что до рассвета я бродила то у пурпурных стен, окружавших Груби-Тауэрс, то среди поросших травою холмиков и осыпающихся каменных плит погоста Груби, ища нечто бесконечно ценное, но утерянное мною. Под утро я в изнеможении уснула и проснулась от странных звуков, раздававшихся в соседней комнате.

Вскочив с постели, я поспешила туда и застала Тину, исполнявшую танец дервиша.

— Я праздную возвращение домой, — объяснила она и, сделав заключительный пируэт, бросилась на кровать. — А эти Эммины братья уже уехали?

— После завтрака они с мистером Эллином отправятся туда, где я когда-то жила, в Груби-Тауэрс.

— Зачем?

— Они хотят выяснить, почему Эмма увезла тебя. Ты должна быть добра к ним, Тина, потому что им сейчас плохо. Им горько оттого, что Эмма так нехорошо поступила.

— Хм! — только и ответила Тина, воздержавшись от каких бы то ни было обещаний. — Может быть, и я когда-нибудь стану называть их Лоуренсом и Гаем, как вы.

— Хорошо.

— Но я спущусь к завтраку в последнюю минуту, потому что не хочу их видеть.

Она снова принялась танцевать, а я ушла к себе в комнату, радуясь, что она так скоро пришла в себя после всех злоключений. Пасынки мои, не в пример ей, имели плачевный вид. Было совершенно ясно, что их сны, как и мои, были не из приятных. Я была рада отсутствию Тины, поскольку без нее братья могли рассказать подробно о самой важной причине, побудившей Эмму совершить этот отчаянный поступок, — о страхе всеобщего осуждения. На эту причину мистер Эллин лишь слегка намекнул, говоря об угрозе будущему браку молодой леди; но сейчас, когда мы оказались одни, братья Эммы, до тех пор стыдившиеся рассказать то, что, по их мнению, мне нужно было знать, сообщили следующее: в зрелом возрасте, в тридцать лет, Эмма заключила помолвку. Она не раз бывала помолвлена и прежде, говорили они, и претендентами на ее руку были весьма достойные люди, которые затем, увидев ее дикие выходки или услышав о них, отказывались от своих притязаний. Дедушка и бабушка жаждали видеть любимую внучку замужем за таким человеком, который, как они надеялись, сумел бы обуздать ее капризный нрав, чего еще никому не удавалось. Расстроившиеся одна за другой помолвки привели их в состояние, близкое к отчаянию, как вдруг словно с небес явился новый претендент на руку Эммы в лице графа Орлингтона, владевшего землями на севере Шотландии и подвизавшегося на дипломатическом поприще, что почти постоянно удерживало его за границей.

— Будет очень жаль, если эта история с Мартиной выплывет, прежде чем Эмма получит свою добычу, — произнес Лоуренс: иногда все же сказывалось его долгое пребывание вдали от цивилизации.

— Она помолвлена с Орлингтоном? — удивленно спросила я.

— А, значит, вы с ним знакомы? — ответили они вопросом, удивленные не меньше меня.

— Это мой кузен, — сказала я. — Но мы не виделись с тех пор, как были детьми. Его мать, моя тетушка Генриетта, давно уже умерла, а Хэмиш и его покойный отец после ее смерти редко бывали в Англии.

Их замешательство возросло еще больше — если это вообще было возможно. Как уже было известно мистеру Эллину из рассказа миссис Тидмарш, помолвка была пока неофициальной, но в недалеком будущем должна была быть объявлена, если…

— Мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы не допустить никакого «если», — сказала я им, и в ответ в их глазах блеснула благодарность. Вошла Тина, и наш разговор прекратился.

Помня мои наставления, она достаточно вежливо приветствовала нежеланных гостей, прежде чем занять место за столом, но, усевшись, разглядывала их ревниво и подозрительно. К концу завтрака, однако, ее чувства взяли верх над правилами приличия. Я услышала, к своему огорчению, как она холодно и сурово обратилась к Лоуренсу:

— Надеюсь, вы не собираетесь похитить мистера Эллина, — сказала мисс Тина.

Лучше бы я не говорила столько о Тинином добром нраве! Но Лоуренс ответил достойно:

— Даже не думали. Мистер Эллин, наверное, стал бы сопротивляться посильнее, чем ты.

— Я сопротивлялась изо всех сил, — обиженно возразила Тина, сразу упав духом. На глазах у нее выступили слезы; но она только сморгнула их и откусила кусок хлеба с медом. Я подумала, что она стала относиться к Лоуренсу, как к врагу, заслуживающему уважения: она больше не нападала на него и даже снизошла до того, чтобы вместе со мной проводить братьев до двери, когда за тремя путешественниками прибыл экипаж, который должен был отвезти их на железнодорожную станцию в Барлтон. Не успели мы помахать им вслед, как появился Ларри с просьбой дать ему выходной. Питер, как он объяснил, вполне в состоянии в его отсутствие присмотреть за лошадьми молодых хозяев. Питер был старшим племянником Джейн, которого только что наняли помогать Ларри ухаживать за садом.

Можно было не смотреть, как Ларри направляется к фермеру Джайлсу одолжить коня, и без того было ясно; что он собрался в Валинкур осматривать будущее поле деятельности. Мне искренне хотелось, чтобы ему повезло, и, сделав вид, что ни о чем не догадываюсь, я отпустила его.

Как только Ларри ушел, я услышала подобную же просьбу от Тины — вдохновленная примером Ларри, она попросила освободить ее от уроков, чтобы она могла, по ее собственному выражению, «привести мысли в порядок».

— Ведь они все сделались кверх ногами, тетя Арминель, и мне бы хотелось сесть и привести их в порядок. А вечером я, может быть, вместе с вами схожу в гости к бабушке Джейн и подарю ей шаль. Джейн говорит, она просто до луны подскочит от радости, когда получит такой подарок, да еще с такой романтичной историей. Я-то не вижу ничего романтичного в том, что тебя душат шарфом и суют в сиротский приют, где все девочки ходят стрижеными. Но Джейн, наверное, думает иначе.

В этот день некогда было сидеть и раздумывать. Через две минуты Тина спросила, где ее «Вопросы» Маньяла.

— Мистер Эллин сказал, что он купил для меня эту книгу, — объяснила Тина. — Не могу понять, то ли он шутил, то ли говорил всерьез. Если всерьез, я сразу же начну учить Элинор и Розамунду. В последнее время я их совсем забросила, и сейчас нужно заниматься с ними как можно больше, пока я не выросла и не перестала играть в куклы. Где книга, тетя Арминель, вы не знаете?

— В комнате для шитья, — ответила я, не подумав. Я хотела, чтобы Тина еще некоторое время не знала, как преобразилась комната. Я думала, будет лучше уберечь ее от лишних волнений после того, что она только что пережила — но опомнилась слишком поздно. Тина проворно побежала в комнату для шитья. Оттуда донесся ее удивленный голос:

— Тетя Арминель, что это? Может быть, я сплю? Ведь это классная комната из «Рощи». Кто прислал все эти вещи? Как это случилось?

Я объяснила ей, что мистер Эллин во время пребывания в Грейт-Парборо сумел добраться до «Рощи» и купил там обстановку ее классной комнаты. Возчик привез вещи на телеге, а мы с Гаем расставили их, как сумели.

— Вам помогал Гай? Тогда я все переставлю. Не хочу, чтобы Гай трогал мои вещи и ставил их не так, как нужно.

— Как же нам с Гаем не повезло! — сказала я. — Мы так старались, чтобы тебе понравилось.

— Если вы покажете мне, какие вещи ставили вы, я не буду их трогать. Я хочу только поменять местами все, что ставил Гай, каждую вещь. Мне не нравится Гай. Он один из ваших жестоких пасынков, и нечего ему называть вас «мадре». Джейн говорит, он поживет здесь какое-то время. Не знаю, зачем он приехал, я не хочу, чтобы он тут был.

Да, ревность все еще не унялась в добром сердце Тины. К счастью, ее мысли вдруг изменили направление при виде книги, хотя ею оказались не «Вопросы» Маньяла, а «Фантазмион» Сары Кольридж.[31] Тина схватила ее с радостным воплем:

— Посмотрите, тетя Арминель! Посмотрите! Мой «Фантазмион»! Я думала, что она пропала. Мисс Мэрфи отобрала ее у меня. Она сказала, что это самая невероятная чепуха, какую ей только доводилось видеть, что она потрясена тем, как дочь великого поэта могла написать такую ерунду. Она забросила книжку на верх шкафа, откуда я не могла ее достать, и сказала, что мне нельзя ее читать и всегда будет нельзя. Но ведь сейчас уже можно, тетя Арминель? Разве я все еще должна слушаться мисс Мэрфи?

— Конечно, читай. Я подарила не одну такую книгу своим племянникам и племянницам. Это замечательная сказка, а такие песни и стихотворения могла написать только дочь Кольриджа. Но, боюсь, эта история может встревожить тебя.

— Ничего, мне нравится то, что может встревожить. Ой, как хорошо! — запрыгала Тина.

— Кто ее тебе подарил? — спросила я. Восторги Тины вдруг утихли.

— Гай, — тихонько ответила она.

— Как это случилось?

— Однажды в жаркий день мама взяла меня с собой в Парборо-Холл. Эмма отправила меня в оранжерею, пока они с мамой будут разговаривать. Я была в оранжерее страшно долго и чуть там не изжарилась. Я не плакала, — заметила Тина с достоинством, — но собиралась заплакать. Гай увидел меня сквозь стеклянную дверь, когда отправлялся в деревню. Он принес мне стакан ледяного лимонада и сказал, что идет в книжную лавку и там поищет для меня книжку. И принес «Фантазмион». Гай прочитал мне вслух кусок, в котором прекрасная дева при лунном свете плывет в легком челне по темному озеру. У нее волшебная сеть, которой она ловит радужных рыб, сверкающих, как драгоценные камни. Она пускает рыб в серебряный кувшин и уносит. Когда Гай отдал мне книгу, чтобы я читала сама, я начала с самого начала. Мисс Мэрфи всегда велела мне читать с начала — она говорила, что плохо начинать с середины. Но мама пришла за мной, прежде чем я дошла до того места, где было написано про деву с серебряным кувшином. А как только я появилась с книгой в классной комнате, мисс Мэрфи отобрала ее. Так я и не узнала, что эта дева сделала с рыбами — и не знаю до сих пор.

Ревность растаяла, как утренний туман. Я больше не слышала от Тины, что ей не нравится Гай. Лоуренс тоже оказался в милости, потому что, разыскивая любимые вещи, она обнаружила замечательный нож, который Лоуренс весьма неосмотрительно подарил ей и который мисс Мэрфи тут же запретила когда-либо открывать. Я с ужасом увидела бесчисленное множество лезвий и как можно мягче заметила, что в отношении ножа запреты мисс Мэрфи продолжают действовать. Как счастлива была Тина, как занята целый день! Она то погружалась в «Фантазмион», то перебирала вновь найденные сокровища, то дарила вместе со мною свои шаль и капор слугам, а после радостно встречала своих товарищей по играм, Рэндолфов, которые примчались в «Серебряный лог», как только кончились уроки. Когда настал вечер и Рэндолфы отправились домой, воцарилась благостная тишина. Расставшись с друзьями, Тина пошла следом за мной в комнату Гая, куда я решила отнести еще несколько вещиц, которые, как мне думалось, могут ему пригодиться. Она была озадачена, увидев томик Скелетта «Проповеди», который Лоуренс разыскал в Валчестере и подарил брату из озорства. Тина торопливо положила книгу на место и направилась к двери:

— Никогда бы не подумала, что скелеты могут писать проповеди. Какой ужас!

Оказавшись вместе со мной в маленькой гостиной, она снова захотела узнать побольше о том, зачем мистер Эллин и мои пасынки отправились в Груби-Тауэрс.

— Мне казалось, вы говорили, они поехали выяснить, зачем Эмма похитила меня. Но ведь Эмма не живет в Груби-Тауэрс. Она живет в Парборо-Холл.

— Они хотят повидаться со своим старшим братом, прежде чем встретятся с Эммой.

— Зачем?

— Не могу сказать тебе этого сейчас. Это тайна. Возможно, ты узнаешь ее, когда мистер Эллин вернется.

— А возможно, и нет?

— Возможно, и нет.

— Они вернутся завтра?

— Кажется, да.

— Тайна хорошая?

— Еще не знаю.

Тина вздохнула и перестала задавать вопросы.

— Завтра я буду очень занята, и мне бы нужен еще один свободный день.

— Нет, дорогая, так не получится.

— А я думаю, получится. Завтра мне надо будет решить, какие вещи я отдам. Мне кажется, у меня всего слишком много, и я хотела бы поделиться с друзьями. Я не могу решать это сегодня, наспех.

Мне никогда не казалось правильным, что некоторые родители пытаются научить своих детей не быть эгоистичными, убеждая их и даже заставляя отдавать дорогие для них вещицы другим детям или на благотворительные цели.

Такая щедрость по принуждению, на мой взгляд, совершенно бесполезна. Но когда ребенок отдает что-то от души, добровольно, безо всякого нажима, это поистине бесценный дар. Несмотря на все свои тревоги, я порадовалась этому проявлению Тининой доброты; а на следующий день меня еще больше порадовало то, что она в своей щедрости раздавала не только безделушки, которые не были ей дороги, а, напротив, дарила друзьям вещи, несомненно, для нее ценные. Например, изящные красно-белые шахматы Тина отдала Ансельму, который играл в шахматы со своим отцом, но собственных шахмат у него не было. Сама Тина в шахматы не играла, но каждая фигура для нее обладала индивидуальностью и имела свою биографию, даже у каждой пешки было собственное имя, которое Тина с любовью помнила с дней, проведенных в «Роще». Тем не менее, шахматы должны были достаться Ансельму, потому что это был прекрасный, к тому же самый подходящий для мальчика подарок, кроме, конечно, ножа, который следовало сохранить, на случай, если Лоуренс о нем спросит. Цитра, на которую Элизабет, как показалось, поглядела мечтательно, тут же была ей вручена, а маленькая Анна пришла в восторг, получив кукольный чайный сервиз из тончайшего розового фарфора. Племянники и племянницы Джейн и Элизы тоже не были забыты, а Ларри была вручена полная разных сокровищ коробочка, чтобы он отнес ее домой своей маленькой Шарлотте.

Но день, когда Тина вбежала в бывшую комнату для шитья, и день, когда она раздавала подарки, были разделены второй ужасной ночью, полной снов; в них я снова бродила у пурпурных стен и видела призрачный катафалк, который летел на меня, становясь все ближе и ближе, пока я не проснулась в ужасе.

Проснулась — ради чего? Ради невыносимого ожидания, которое должно было продлиться, по крайней мере, как я полагала, еще три-четыре дня, пока мистер Эллин и мои пасынки не продолжат свое путешествие из Груби-Тауэрс в Парборо-Холл и не вернутся в «Серебряный лог» сообщить об успехе или о провале своей миссии. Что ж, ничего не поделаешь, предстояло, сколько хватит сил, выдержать и это ожидание.

Мои тревоги еще усилил визит мистера Уилкокса, который гостил у своих сестер в «Фуксии» и не мог упустить возможности заполучить то, что газетчики именуют «сенсацией». Перед отъездом мистер Эллин предупредил меня, чтобы я не делала никаких заявлений для прессы. Повинуясь его приказу, я отказалась сообщить мистеру Уилкоксу какие бы то ни было сведения, в то же время проявляя всяческую любезность в надежде заручиться его молчанием. Тщетная надежда! Джейн и Элиза были воплощенная осмотрительность; но человек, который привез мистера Эллина и Тину домой, слышал, как Тина назвала имя миссис Смит и уловил сказанные мистером Эллином на пороге дома слова «сиротский приют в Бельгии». На этом скудном фундаменте мистер Уилкокс воздвиг сложнейшее, от начала до конца вымышленное построение о том, как некая фанатичная католическая дама, подруга покойного мистера Конуэя Фицгиббона и его жены, не могла со спокойной совестью оставить их ребенка в руках протестантов. Впоследствии нам с мистером Эллином довольно сложно было опровергнуть эту нелепую выдумку. Более того, среди наших знакомых есть и такие, кто верит в нее и по сей день. По счастью, я оставалась в неведении относительно того, что зародилось в пылком воображении мистера Уилкокса по окончании совершенно пустой, как мне казалось, беседы!

Никто не разделял моей тревоги. Ларри — который казался на два дюйма выше и шире после своего выходного дня — трудился в саду, с хозяйским видом, подобающим будущему кучеру в Валинкуре, причем до такой степени запугал бедняжку Питера, что я была рада, когда увидела, как ужасный ножик, подарок Лоуренса, исчез в Питеровых карманах — это Тина услышала обвинения, которые сочла несправедливыми, пришла в возмущение и подарила ножик. Энни, чуть подремывая, наслаждалась жизнью. Джейн и Элиза весело болтали в кухне — нетрудно было догадаться, что служило предметом их оживленной болтовни! Тина, среди своих разнообразных занятий снова и снова принималась читать наизусть описание радуги Джеймса Томсона,[32] которое ей велела выучить мисс Спиндлер в это утро. Мне думается, стихотворение захватило ее, поскольку впоследствии я слышала эти строки десятки раз:

…И первый — Красный, как огонь,

Что рвется ввысь; Оранжевый за ним;

А после — Бледно-желтый, за которым

Сияет нежной свежестью Зеленый.

Небес осенних тихую печаль

Льет Голубой, сгущаясь постепенно

До состоянья плотной Синевы,

Чтоб, вспыхнув Фиолетовым лучом,

Последним в этой семицветной гамме, —

Угаснуть вовсе…

Возможно ли, задавалась я вопросом, что меня ждет переливающееся радугой счастье?

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Что же тем временем поделывали мистер Эллин и его спутники? Впоследствии он называл это путешествие самым тягостным из всех, какие ему приходилось совершать. Лоуренс и Гай не говорили почти ни слова; они выглядели настолько подавленными и мрачными, что прочие пассажиры с любопытством их разглядывали. Мистер Эллин искренне полагал, что братьев принимали за не опасных для окружающих душевнобольных, а его самого — за их сопровождающего. По прибытии в Груби мистер Эллин расположился в гостинице, ожидая, что решит Августин, выслушав рассказ братьев.

Спокойный и собранный, на взгляд стороннего наблюдателя, мистер Эллин сидел у окна, выходившего на стены Груби-Тауэрс. Его внимание привлекла одинокая всадница, скакавшая в том же направлении. Когда она подъехала поближе, мистер Эллин отметил ее великолепное умение держаться в седле; что-то в ней напомнило ему рассказ Маргарет о высокой даме в черном, расспрашивавшей ее на морском берегу. Мистер Эллин разглядел лицо наездницы — неподвижное, застывшее, — оно, казалось, было вырезано из алебастра. Прямая, с высоко поднятой головой, она исчезла в зимнем тумане.

Через час явился Лоуренс, бледный и угрюмый.

— Августин согласен, чтобы мы предприняли расследование, которое вы предложили — мы должны совершить его сегодня ночью, чем раньше, тем лучше. Убеждать его пришлось довольно долго, но в конце концов он согласился. Он не видел ни статьи Уилкокса, ни ваших просьб дать сведения о так называемой Матильде Фицгиббон, поэтому все это оказалось для него тяжелым ударом. Не стоит винить Августина, что он сопротивлялся так долго.

Мистер Эллин выразил свое согласие. Он тоже считал, что из-за сильного потрясения Августин не мог сразу принять решение.

— Но Августин поставил два условия. Если сегодняшнее расследование выявит ошибочность ваших предположений, он не допустит никаких дальнейших розысков относительно происхождения Мартины. Больше не должно быть никаких упоминаний о том, что Мартина, может быть, и не дочь Тимона и Гарриет Дирсли. Нельзя будет впрямую расспросить Эмму о причине или причинах насильственного увоза Мартины. Придется согласиться с мыслью, что она сделала это единственно от того, что хотела забрать дочь своей умершей подруги из-под опеки собственной мачехи, которую всегда ненавидела. В ответ на наше обещание скрыть от всех преступный и безумный поступок Эммы, ее заставят поклясться, что она никогда и никоим образом больше не станет вмешиваться в дела своей мачехи. Одобряете ли вы эти условия и принимаете ли их, будучи доверенным лицом миссис Чалфонт?

Мистера Эллина поразило, до какой степени точно Лоуренс воспроизводит заявления Августина: сухой язык законника был совершенно иным, чем речь самого Лоуренса. Сухо и сдержанно представитель миссис Чалфонт дал ответ:

— Я полностью одобряю и принимаю эти условия. Исполнив свою обязанность, Лоуренс тут же стал самим собой:

— Не знаю, вдруг это спутает нам все карты — но моя сестра не в Парборо-Холл. Она здесь, в Груби-Тауэрс.

— Мисс Чалфонт находится здесь? — спросил мистер Эллин, не слишком удивленный этим сообщением.

— Да. Приехала несколько дней назад. Представить не могу, что ее сюда принесло. Она никогда не была в хороших отношениях с миссис Августин. Эмма бывает здесь нечасто — и, как правило, визиты ее завершаются настоящими сражениями.

Мистер Эллин не счел нужным отпускать какие-либо замечания по поводу отношений между невесткой и золовкой.

— Безусловно, это удача, что мисс Чалфонт приурочила своей визит к нашему. Нам не придется ехать в Грейт-Парборо.

— Не знаю, можно ли назвать это удачей, — последовал мрачный ответ Лоуренса. — На мой взгляд, Эмма выглядит подозрительно, словно что-то задумала. Она, по меньшей мере, три раза ездила верхом в Шардли, причем всегда без спутников. Как вам кажется, может ли быть, чтобы она там встречалась с кем-то, кто знает о том, что вы предпринимаете?

Мистер Эллин объявил, что это в высшей степени невероятно. Он никого не знает в Шардли.

— Как бы то ни было, — сказал Лоуренс, она что-то затевает, не одно, так другое — уж мне-то знаком этот ее вид.

Мистер Эллин, имевший некоторое представление о характере Эммы, подумал, что такое предположение весьма похоже на правду. Он спросил, посвятил ли мистер Августин Чалфонт свою жену в то, что должно произойти этой ночью.

— Надеюсь, что нет, если он не хочет, чтобы вся затея сорвалась — тысячу раз нет! Иначе она непременно хлопнется в обморок в самый неподходящий момент. Ей можно рассказать обо всем после, но заранее — ни за что! Неизвестно, к чему это приведет. С женщинами всегда сложности.

В следующие несколько секунд мистер Эллин представлял себе в красках сцены, которые могут разыграться в Груби-Тауэрс, узнай миссис Августин о том, что должно произойти под покровом тьмы. Лоуренс прервал эти кошмарные видения.

— Августин сказал Софии, что наша мачеха поручила своему другу обсудить с нами неотложные дела. Он просил жену распорядиться, чтобы гостевая комната была приготовлена для этого друга, который должен появиться так поздно, что слуг можно отпустить спать. Все было сказано между прочим, чтобы про визит случайно не упомянули при Эмме, которая вряд ли обрадуется, услышав о том, что ее мачеха общается с владельцами Груби-Тауэрс. Не хочу и думать, что она устроит, когда узнает — а она непременно узнает — про наше примирение с миссис Чалфонт. Однако будь что будет: надо думать о том, что нам предстоит сделать сейчас. Как я уже сказал, вид у Эммы подозрительный. Ее вряд ли удивит, что после двух лет за границей мы неожиданно заехали в свой прежний дом, но, услышав о вашем присутствии, она непременно доставит нам какую-нибудь неприятность.

— Каким образом?

— Откуда мне знать?

— Это невозможно.

— Возможно, иначе Эмма не была бы Эммой. Давайте оставим это, лучше я расскажу вам, что решил сделать Августин. Мы не можем совершить задуманное, пока дамы не отойдут ко сну. В это время вам будет поздно покидать «Герб Груби» — там рано ложатся и рано встают. Августин предлагает, чтобы вы поужинали в гостинице и явились в Тауэре часов в девять. Один из нас зайдет за вами и проводит вас в библиотеку, где можно будет подождать, пока Августин не сочтет, что идти на церковный двор вполне безопасно. Он предупредил жену, что наши дела могут затянуться допоздна.

После ухода Лоуренса мистер Эллин был предоставлен самому себе. Он поужинал, попробовал занять себя старой газетой, затем принялся ждать со всем терпением, на которое был способен. Ожидание не было приятным. Мистер Эллин чувствовал, что и его в какой-то мере захватил всеобщий ужас перед Эммой. Он был почти готов к тому, что вдруг может очутиться лицом к лицу с ней самой, преисполненной ярости из-за того, что нашелся человек, осмелившийся противостоять ее воле. Пока внизу слышался веселый смех и гомон, мистер Эллин не ощущал одиночества, но мало-помалу все стихло, дом погрузился в молчание, нарушаемое лишь тиканьем больших стоячих часов в гостиной и криками совы в гостиничном дворе. Мистер Эллин в десятый раз взглянул на часы, но на этом его испытания закончились — появился средний из братьев Чалфонт.

Одно бдение сменилось другим. Они вошли в Груби-Тауэрс через боковую дверь, затем мистер Эллин был препровожден в библиотеку. Там он продолжил ожидание в обществе фамильных портретов — не тех, что висели в галерее, а тех, что располагались в пространстве между солидными дубовыми книжными шкафами, выстроившимися вдоль стен. В ту ночь с мистером Эллином произошло то же, что бывало прежде и со мной: один портрет привлек его особое внимание. Но на этот раз то был не портрет девочки, а портрет молодой, удивительно красивой женщины, неприязненный взгляд которой был устремлен прямо на него. Напрасно он пытался перевести взгляд на другие портреты: вновь и вновь на него смотрели злые глаза. «Я одолею тебя! — говорил этот взгляд. — Я тебя одолею!»

Библиотека — мистеру Эллину это не было известно — находилась в дальнем крыле дома, чтобы ничто не могло помешать чтению. Теперь он был бы рад услышать и тиканье старых часов, и крик совы, но тишина стояла полная, а глаза на портрете продолжали с угрозой глядеть на него. Мистер Эллин вздрогнул, когда открылась дверь, но вошла не Эмма, а три закутанные в плащи мужские фигуры, самый высокий из вошедших нес в руке потайной фонарь.

Мистер Эллин встал и последовал за ними. Выйдя из дома через тот же боковой вход, они оказались в густой аллее. Аллея привела их к воротам парка, через который они прошли насквозь. От выхода серой лентой тянулась дорога. За нею мистер Эллин различил покойницкую и невдалеке за нею смутные очертания церкви. На церковном дворе высилось строение, какого мистеру Эллину никогда не доводилось видеть — и, как он надеялся, больше не доведется. При свете фонаря он разглядел сооружение, всегда внушавшее мне ужас, — фамильную усыпальницу в ложно-классическом стиле с колоннами по обеим сторонам от входа. Рядом росли огромные тисовые деревья, покрытые густой темной листвой.

Августин вставил в замок огромный ключ. Ключ со скрипом повернулся, дверь открылась. Внутри было еще темнее. Они вошли, сразу ощутив запах разложения и смерти. Августин поднял фонарь повыше и осмотрелся.

— Вот он, насколько я помню, рядом с гробом отца. — сказал он. — Подержите кто-нибудь фонарь.

Августин порылся в карманах, ища отвертку, вытащил ее — и остановился.

— Не могу. — сказал он. — Может быть, ты, Лоуренс? Но Лоуренс, этот отважный путешественник, только вздрогнул и отрицательно покачал головой. Взглянув на бледные лица братьев, мистер Эллин подумал, что, пожалуй, ему придется взять на себя то, что должны бы сделать сами Чалфонты. Но тут Гай шагнул вперед, вставил отвертку в щель и поднял крышку. Все, кроме Августина, заставили себя заглянуть внутрь. Их взорам предстала лишь истлевшая детская одежда, которую Гай, мертвенно-бледный, но настроенный решительно, медленно развернул. Из остатков детской рубашечки и фланелевой пеленки выпала книга. Лоуренс издал резкий звук — не то свистнул, не то вздохнул. Остальные молчали. Гай осмотрел остатки одежды. Младенца здесь явно никогда не было.

Лоуренс заговорил первым, хотя это вряд ли можно было назвать речью — слова перемежались взрывами дикого хохота.

— Должно быть, это пропавшая у отца книга, та самая, о которой Тина писала в «Жестоких пасынках». — Он разнял сырые, выцветшие страницы. — Но что это? Что это? Вот это да! «Шведские поэты XVIII века» мистера У. Р. Э. Эллина, да ведь это же вы написали! Подумать только, книга была совсем рядом — а он так и не узнал об этом!

Августин раздраженно перебил его:

— Ты выбрал неподходящее время и место для шуток. Опусти крышку, Гай. Мы должны оставить все в точности, как было.

Лоуренс, изумленно глядя на него, положил книгу.

— Но зачем? Если здесь никогда не был похоронен младенец, что за нужда?..

Августин, как уже убедился мистер Эллин, был аккуратен и педантичен во всех отношениях. Даже понимая, что нет смысла длить обман, он был не в силах оставить гробик открытым, а его содержимое разбросанным. Он сделал нетерпеливое движение. Сначала Гай укладывал обратно в фоб книгу и остатки одежды, потом Лоуренс закрывал крышку, Августин и мистер Эллин стояли в ожидании. Все вышли из усыпальницы. Августин запер дверь и вытащил из замка огромный ключ. Не успели они сделать и нескольких шагов, как увидели вдалеке красноватый огонек приближающегося фонаря.

— В такое время!.. Кто же это бродит здесь? — пробормотал Августин. — Под деревья, быстрее! Нас не должны видеть.

Все повиновались и застыли молча, наподобие изваяний, глядя на приближающийся свет фонаря. После минутного замешательства они поняли, кто это идет.

Свет становился все ближе и ближе, стало возможно разглядеть высокую женскую фигуру, закутанную в темный плащ. Когда она поровнялась с ними, мистер Эллин подумал, что никогда не забудет ее лица, словно вырезанного из мрамора. Как и его спутники, он догадывался — да нет, знал — что заставило ее посетить этот приют смерти в неурочный час, и не мог не дивиться храбрости, которой она превосходила мужчин, храбрости, давшей ей силы сделать то, что она собиралась.

Она достала из кармана ключ и отперла дверь. Без видимых колебаний вошла внутрь. Минуту или две свет перемещался по усыпальнице. Затем она вышла, неся что-то в руках. Но не стала возвращаться тем путем, каким пришла: ей предстояла еще одна задача. Свернув на боковую дорожку, она пошла между могилами и скрылась из вида. Лоуренс первым понял, куда она направляется.

— Колодец! — прошептал он. — Она идет к колодцу! — И, обращаясь к мистеру Эллину, добавил: — Никто даже не знает, какая там глубина. Слушайте!

В тихом ночном воздухе каждый звук усиливался многократно. Крышка колодца скрипнула, как будто ее откинули. Раздались два всплеска: потише и погромче. Затем снова заскрипела крышка. Красным глазком замерцал фонарь в руке той, что пустилась в обратный путь между могилами. Высокая темная фигура появилась на главной дорожке. Когда она дошла до купы тисовых деревьев, путь ей преградили четыре такие же темные фигуры.

— Эмма! — сказал Августин, и этот оклик исторг у нее вопль смертельного ужаса.

Мистер Эллин считает, что она приняла Августина за дух своего отца, а может быть, и за что-нибудь похуже. Но страх ее длился недолго. Возглас Лоуренса «Не бойся, Эмма, это всего-навсего мы!» мгновенно привел ее в себя. Она смотрела на своих обвинителей без страха, в молчании.

— Ты опоздала, Эмма, — сказал Августин холодно. — Мы уже были в усыпальнице, и каждый из нас может засвидетельствовать, что было — и чего не было — в детском гробике, который ты только что утопила в колодце.

Она откинула голову — вызывающе, непокорно.

— Чего вы от меня хотите?

— Откровенного признания тотчас же по возвращении в Тауэре. Только оно спасет тебя от позора. Пойдем.

— Не сомневайся, я пойду. Не думаешь же ты, что я проведу на церковном дворе всю ночь?

За весь обратный путь не было сказано ни единого слова. У бокового входа Эмма совершенно спокойно произнесла:

— Закрой засовы на парадных дверях. Выходя, я оставила их незапертыми.

Августин забормотал что-то в ответ, из чего следовало, что он намеревается разбудить жену и привести в библиотеку.

— Могу ли узнать, с какой целью? Пока нет никакой надобности вовлекать Софию.

— Присутствие женщины послужит тебе поддержкой, — объяснил ей Августин.

В легком смехе Эммы прозвучала металлическая нотка.

— Поддержка Софии? Сухая соломинка была бы лучшей опорой.

Не удостоив ее ответом, Августин отправился за женой. Лоуренс и Гай между тем молча зажигали лампы и подкладывали дрова в почти угасший камин; мистер Эллин делал пометки в записной книжке. Момент для знакомства был неподходящий, и мистера Эллина не удивило, что в течение двадцати минут никто и не подумал его представить.

Наконец появились мистер и миссис Августин; вид у последней был испуганный и растерянный, легкий беспорядок в одежде свидетельствовал о поспешном одевании. Эмма бросилась в кресло. Оказавшись лицом к судьям, обступившим ее полукругом, она высокомерно бросила:

— Ну?

Августин объявил:

— Ты должна рассказать нам все, от начала до конца. И, как я уже сказал, если ты будешь откровенна, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы оградить тебя.

Она презрительно мотнула головой в сторону мистера Эллина, сопроводив движение кратким «Кто это?»

— Мистер Эллин — доверенный представитель миссис Чалфонт. Они вместе опекают девочку, до сих пор известную под именем Мартины Дирсли. И миссис Чалфонт, и мистер Эллин озабочены тем, чтобы доброе имя нашей семьи не пострадало, и чтобы, если это в пределах человеческих возможностей, ты избежала последствий своего…

Здесь Августин остановился в замешательстве. Было очевидно, что он не хочет употребить ни слово «преступление», ни слово «грех», но никак не может найти им подходящую замену. Пока он размышлял, мистер Эллин понял, что до сих пор мисс Чалфонт очевидно не знала об освобождении Мартины из сиротского приюта в Бельгии. Теперь ей стало ясно, что, благополучно возвратившись к своим опекунам, девочка сообщила сведения, которые помогли открытию, совершившемуся сегодня ночью. В этой ситуации мисс Чалфонт, без сомнения, осознавала, что единственный для нее способ избежать позора — это откровенное признание.

Эмма потерпела поражение и ясно видела это. Августин оправился от замешательства, хотя подходящего слова так и не подобрал. Он продолжил:

— Именно это мы и предлагаем. После откровенного и подробного рассказа о своем участии в этом мерзком деле, ты напишешь и скрепишь своей подписью два экземпляра краткого признания. Один я в присутствии своего адвоката помешу в запечатанном виде в фамильный архив, другой будет передан миссис Чалфонт с той же целью.

Пока ты будешь писать свое признание, мы посоветуемся относительно формулировки заявления в газеты.

Эмма молча кивнула в знак согласия. Без дальнейших уговоров она тут же начала свою исповедь, голос ее звучал ровно, без всяких эмоций.

— Лучше, если я сразу расскажу мистеру Эллину о том, что вы, Августин и Лоуренс, возможно, помните, хотя Гай, наверное, никогда не слышал об этом: а именно, что Гарриет Дирсли, с которой я дружила с детских лет, очень рано вышла замуж, а после того как узнала от медицинских светил, что не может иметь детей, она словно рассудка лишилась. Ее даже пришлось поместить в частную лечебницу. Вскоре после ее выздоровления «Роща» так сильно пострадала от пожара, что временно там нельзя было жить. Мистер Дирсли, который — по обыкновению — находился в стесненных денежных обстоятельствах, отбыл во Францию поправлять свои дела в игорных домах Парижа, куда к нему должна была приехать жена, как только она будет в силах перенести это путешествие. По моему предложению мы наняли на несколько недель небольшой меблированный дом в Груби. Я была рада возможности побыть рядом с отцом, чему миссис Чалфонт, по счастью, не могла чинить препятствий, — она ждала ребенка.

Она едва не умерла родами, поэтому младенцем, который, как было объявлено, родился мертвым, было некому заняться. Отец поручил мне устройство похорон. Он беспричинно, как я считаю, разгневался, когда я заметила, что, не будучи крещен, младенец должен быть похоронен на неосвященной земле, в углу церковного двора. Мы горячо заспорили, как вдруг его позвали по делам. Я осталась одна, раздосадованная и оскорбленная. Сиделка, а не старая няня Энни, принесла младенца и отобранную для похорон одежду. Я заметила у младенца признаки жизни, но не стала звать слуг. Взяв с полки первую попавшуюся под руку книгу, я надежно обернула ее какими-то рубашечками, положила в гроб и захлопнула крышку. Скрыв младенца и часть оставшейся одежды под плащом, я, никем не замеченная, приехала к Гарриет Дирсли и сунула ей ребенка, воскликнув: «Это тебе!» Она приняла этот дар без колебаний, с необычайной радостью.

На этом месте Эмма прервала рассказ, словно ожидая, что ей придется оправдываться. Считать себя полностью невиновной она не могла, но у нее была возможность сослаться на внезапное безумие, помешавшее ей понять чудовищность своего поступка, либо на то, что она и миссис Дирсли были слишком молоды, чтобы полностью сознавать собственную жестокость, либо на то, что она было доведена до отчаяния резкими словами отца и воспоминаниями об участии мачехи в разрыве двух ее помолвок. Но поскольку никто не расспрашивал ее о мотивах, каковы бы они ни были, она продолжила свое повествование, которое мистеру Эллину показалось предельно сухим и официальным. Он мог только прийти к выводу, что это было заявление, подготовленное как раз на такой случай. Сколько раз, думал мистер Эллин, она мысленно повторяла его в бессонные ночные часы. У нее была возможность подготовиться: прошло почти одиннадцать лет с того часа, как она вихрем ворвалась в нанятый домик, держа на руках похищенное сокровище. У него не было и тени сомнения, что тогда она была так же безумна, как и однажды уже лишившаяся рассудка Гарриет. Ему понравилось, что Эмма не пыталась переложить вину на подругу, которая из них двоих была не менее, а, возможно, более виновна. Эмма приводила только факты, факты, факты.

— Горничная Гарриет, пожилая и опытная женщина, умела ухаживать за детьми. Через час и мы сами, и наш багаж уже находились в просторном фаэтоне, который привез нас из Парборо; мы уехали как можно быстрее в отдаленный город, где никто не знал ни меня, ни Гарриет. Перед отъездом я расплатилась с владельцем дома и объяснила, что миссис Дирсли необходимо срочно отбыть к мужу в Париж.

Августин, который до до сих пор слушал исповедь Эммы молча, прервал ее:

— У вас должны были быть еще служанки. Как вы поступили с ними?

— Нам прислуживали две девушки, нанятые владельцем дома. Они приходили каждый день, но когда я принесла домой младенца, никого из них не было. Я пошла к ним домой, расплатилась и попросила одну из них передать моему отцу наспех написанную записку, в которой говорилось, что я, придя в отчаяние от его жестокости, решила вернуться в Парборо-Холл, и сделаю это, как только удостоверюсь, что Гарриет благополучно отправилась в путешествие к мужу.

Приехав вместе с Гарриет в город, где нас никто не знал, и устроившись в гостинице, я пробыла с ней весь следующий день, затем вернулась в Парборо-Холл. Хозяйка, простодушная и нелюбопытная, не задавала щекотливых вопросов. Она легко поверила в рассказанную горничной историю, согласно которой миссис Дирсли, ехавшая навестить больную подругу, вынуждена была остановиться в убогом пристанище из-за неожиданных родов. Лачуга оказалась настолько грязной и отвратительной, что, несмотря на риск, они предпочли покинуть ее как можно скорее.

Миссис Августин издала сдавленный крик ужаса. Эмма не обратила на это ни малейшего внимания.

— Хозяйка гостиницы оказалась полезна в одном отношении: она порекомендовала нам подходящую няню — достойную молодую вдову, только что потерявшую ребенка.

— В другом отношении ее помощь оказалась не слишком по душе миссис Дирсли, — заметил мистер Эллин. — Мартину пришлось окрестить в церкви рядом с гостиницей.

Если Эмма и была удивлена тем, что мистеру Эллину известна эта подробность биографии Мартины, то она не показала этого.

— Да, Гарриет боялась, что могут возникнуть подозрения, если она не согласится на настоятельное предложение хозяйки. Она пробыла в гостинице две недели, а затем медленно двинулась в Париж в сопровождении няни, которая была рада покинуть город, связанный для нее с одними только печальными воспоминаниями.

Наша с отцом размолвка вскоре забылась, и ни он, ни кто другой не счел странным то, что Гарриет отправилась к мужу, а не осталась в Груби. Это выглядело совершенно естественно.

Появление миссис Дирсли в Париже вызвало у ее мужа гнев и страх. Представив себе, каковы будут последствия, если о краже ребенка станет известно, он пришел в смятение. У него уже была возможность убедиться в том, что отец мой отличается жестким, неумолимым нравом.

При этих словах Лоуренс беспокойно заерзал на стуле. Мистеру Эллину вспомнилась история миссис Тидмарш о юноше, которого негодующий отец спас из тенет мошенника-игрока. Эмма между тем продолжала.

— Ни только что миновавший приступ безумия, ни невозможность иметь детей не могли служить оправданием этого поступка. Снисхождения ждать не приходилось. Поэтому мистер Дирсли молчаливо согласился с тем, что сделала Гарриет, став тем самым в глазах закона ее соучастником. Я думаю, он так и не простил ей этого. Меня же он возненавидел с того самого дня, но благоразумно удержался от того, чтобы отказать мне от дома. Ведь если бы все раскрылось, не одной Гарриет пришлось бы отвечать.

Няня не вернулась в Англию вместе с семейством Дирсли. Когда они перестали нуждаться в ее услугах, она получила место в английской семье, живущей во Франции. Спустя какое-то время она вышла замуж за человека, состоявшего на службе в британском посольстве и вряд ли когда-нибудь покинет эту страну.

Спустя год семья Дирсли вернулась в «Рощу». Ходили сплетни, что ребенок, должно быть, приемный; но подобных разговоров при таких обстоятельствах можно было ожидать, к тому же их легко было не замечать.

Тут мистер Эллин задал вопрос, на который нужно было либо ответить сразу, либо оставить его без ответа.

— Миссис Чалфонт захочет знать, была ли девочка счастлива. У нас есть основания сомневаться в этом.

Эмма откинулась на спинку кресла.

— Это не имеет никакого отношения к моим признаниям.

— Имеет, и самое непосредственное, — настаивал мистер Эллин.

— Отвечай, Эмма, — приказал Августин. Эмма уступила.

— Разве дети бывают счастливы, за исключением редких моментов? Впрочем, мне кажется, она была вполне счастлива, пока была с няней Этель Терьер, которую взяли для нее после возвращения семьи в Англию.

— А когда няню рассчитали?

— Я думаю, вы могли бы задать эти вопросы Мартине. В свои одиннадцать лет она в состоянии ответить на них.

Мистер Эллин перестал спрашивать. Нежелание Эммы отвечать само по себе служило достаточным ответом.

— К несчастью, по мере того, как Мартина росла, стало проявляться фамильное сходство. Более всего она напоминала Гая, хотя он был здесь совершенно ни при чем. Ходили разные слухи, мне это известно. Затем, когда Мартине исполнилось пять лет, умер мой отец. Мистер Дирсли, избавившись от гнетущего ужаса перед расследованием, скандалом, наказанием, немедленно стал настаивать на том, чтобы мы во всем признались миссис Чалфонт. Он был уверен в ее мягкосердечии. Дело легко можно будет уладить, считал он, все скоро забудется.

Ни я, ни Гарриет и не думали слушать его. Хотя, если бы можно было возвратить девочку в полной тайне, Гарриет, наверное, согласилась бы. Она уже устала от своей игрушки и готова была расстаться с ней. Но Гарриет знала, что слухи и сплетни будут преследовать ее до конца дней. Она не смогла бы этого вынести. Я тоже. Мы утихомирили мистера Дирсли. Он оставил это… но до поры до времени.

Фамильное сходство становилось все более заметным. Я знала, что обо мне говорят. Годами я не обращала на сплетни внимания, презирала их. За несколько месяцев до смерти Гарриет произошел случай, которого я не в силах объяснить. Однажды во время визита в «Рощу» я оказалась одна в библиотеке, куда зашла для того, чтобы найти лист бумаги и записать один адрес, о котором меня просила Гарриет. Когда я попыталась выдвинуть ящик стола, где, как я знала, лежит бумага, то обнаружила, что он застрял, и его с трудом удалось открыть. Его заклинило, — думаю, совершенно случайно, — несколькими листками исписанной бумаги, завалившимися сзади. Заглянув в них из пустого любопытства, я увидела письмо мисс Крейшоу, которая в старости очень привязалась к мистеру и миссис Дирсли. Вместе с письмом лежали листы, сплошь покрытые росчерками, имитирующими подпись мисс Крейшоу.

Это было подтверждением того, что почти открыто утверждали родственники мисс Крейшоу: мистер Дирсли только что получил в наследство состояние мисс Крейшоу, подделав завещание. Как уже было сказано, я не в силах объяснить, почему я свернула эти листки и спрятала к себе в сумочку. Вероятно, я не столько собиралась причинить вред мистеру Дирсли, сколько хотела запастись оружием, на случай, если он когда-нибудь окажется моим противником.

Дела Дирсли шли все хуже. С одной стороны, кредиторы, во весь голос требующие возвращения денег; с другой — целая армия племянников и племянниц мисс Крейшоу, пытающихся — он прекрасно знал об этом — Подкрепить обвинение в подлоге доказательствами. Верхом всего стала необходимость скрываться, чтобы избежать ареста за долги.

Адвокат мистера Дирсли считал, что лучший выход для него — уехать вместе с женой и ребенком в Америку, где в полной сохранности их дожидались деньги мисс Крейшоу, оставив при этом «Рощу» кредиторам. Мистеру Дирсли очень не хотелось идти на то, что он именовал «изгнанием» и «высылкой». Он не верил, что Крейшоу выиграют дело, и был убежден, что сможет уговорить кредиторов подождать, пока не вернет пропавшее состояние за игорными столами, где — если не говорить о невезении последнего времени — он бывал неизменно удачлив. Как только кредиторы будут удовлетворены, он переведет деньги мисс Крейшоу в Англию и заживет, как раньше, на широкую ногу.

Он всегда был полон надежд. Я не верила — и твердо знаю, что адвокаты не верили тоже! — ни в то, что он в состоянии выиграть дело у Крейшоу, ни в то, что он сумеет уговорить своих кредиторов. Больше того, я была в отчаянии. Я хорошо сознавала, какой вред уже принесли мне сплетни, и ужасалась, предчувствуя, как они могут повредить мне в дальнейшем. Хотя в них не содержалось ни одного правдивого слова, они были не менее опасны, чем правда. Или так мне тогда казалось.

Я решила, что злобные слухи затихнут, если только мне удастся выпроводить Дирсли из Англии. Оказавшись в Америке, они смогут зажить роскошной жизнью и, скорее всего, там останутся. Мартина, надеялась я, выйдет замуж за американца и потеряется из виду. Короче говоря, может возникнуть множество обстоятельств, которые помешают им вернуться. И тогда я решила пустить в ход свое оружие. Уговорившись встретиться, без ведома Гарриет, с мистером Дирсли, я сообщила ему об убийственном для него доказательстве, попавшем в мои руки, которое пригрозила передать в руки Крейшоу, если он вместе с женой и Мартиной не уедет в Америку.

Мистер Дирсли был ошеломлен, потрясен. Разумеется, он горячо отстаивал свою невиновность. Эти листки! — это не больше чем невинная шутка, развлечение для его старой, едва ли не выжившей из ума, приятельницы, которую он думал позабавить, демонстрируя ей, как ловко научился воспроизводить ее почерк. Неужели, спрашивал он, я так глуп, чтобы оставить лежать просто так доказательство преступления? Конечно же, это была только забава. Рассказывал ли он об этом развлечении Гарриет? Зачем? Она сама попросила его занять чем-нибудь мисс Крейшоу на полчаса, пока примеряла манто.

Возможно, он говорил правду — как знать? Тимон Дирсли в самом деле был так беспечен и легкомыслен, что дело могло обстоять именно так. Я поставила одно условие — Гарриет не должна ничего знать о моей угрозе. Нужно было только сказать ей, что он все же принял совет адвоката и собирается эмигрировать в Америку.

Не осмеливаясь противиться мне, он неохотно согласился. Мы договорились, что он будет продолжать скрываться и появится лишь накануне их тайного отъезда. Два особо назойливых кредитора подозревали о намерениях мистера Дирсли и могли бы выдать его остальным кредиторам, если он не расплатится. В результате у него осталось наличных денег в обрез: на проезд в Америку и на необходимые расходы по хозяйству. Взяв с собой часть, чтобы было на что жить, скрываясь эти две недели, он доверил остальные Гарриет до того момента, как тайком вернется в дом накануне отъезда.

Когда он вернулся, чтобы вместе с Гарриет и Мартиной отправиться на корабль, то обнаружил — как, кажется, уже известно всему миру! — что 1 арриет потратила все до последнего фартинга на наряды для себя и Мартины, чтобы во всем великолепии появиться в Нью-Йорке. Ей приходилось платить наличными, потому что никто не давал ей в кредит.

Произошла, сколько я понимаю, бурная сцена, окончившаяся роковым образом. Поскольку я при этом не присутствовала, то не знаю тягостных подробностей; но боюсь, что мистер Дирсли нарушил свое обещание и рассказал Гарриет о том, как я угрожала ему в связи с завещанием мисс Крейшоу. Упреки, даже громкие ссоры из-за ее безрассудных трат случались часто и до этого, но она всегда только смеялась и продолжала поступать по-своему. Однако если она узнала, что я…

Молчание, красноречивое молчание было единственным ответом на прерванную Эммой исповедь. Эмма вопросительно переводила взгляд с одного своего слушателя на другого, словно пыталась удостовериться, знают ли они что-нибудь или не знают о последних минутах жизни ее подруги. В какое-то ужасное мгновение она поняла, что причиной смерти Гарриет и в самом деле послужило нечто более страшное, чем негодование мужа. Никаких внешних проявлений чувств не последовало, побледнеть еще больше Эмма не могла. Голос ее звучал ровно.

— Как можно было ожидать, мистер Дирсли сделал все, чтобы скрыть от всех обстоятельства смерти жены. Только после его отъезда в Америку и мне, и остальным стало известно, что она скончалась от сердечного приступа. Злые языки тут же сочинили историю о бурной ссоре, случившейся между мужем и женой. Но до этой минуты я не знала, что он нарушил данное мне слово.

Я не раз пыталась удержать Гарриет от опрометчивых трат в такой решающий момент, но даже я не сознавала в полной мере, насколько она безрассудна. Услышав от друзей, что мистер Дирсли не знает, к кому обратиться за деньгами, я ссудила его суммой, достаточной для покрытия неотложных расходов. До похорон кредиторы не досаждали ему. Сразу же после похорон мистер Дирсли и Мартина тайком направились в Танпул. Разумеется, он опоздал на корабль, на котором собирался плыть; но ему было известно, что через несколько дней в Танпул зайдет французский корабль.

Я боялась, что он снова начнет уговаривать меня вернуть Мартину матери, и была готова воспротивиться, прибегнув к той же угрозе, что и раньше. Но, казалось, мистер Дирсли был нисколько не против общества Мартины, он даже советовался со мной, какой из сундучков Мартины погрузить в трюм, а какой взять с собой в каюту. Я не была убеждена в том, что он ведет честную игру, хотя и заверила его, что Мартина не будет ему в тягость. Ему только нужно отдать ее в пансион в Нью-Йорке или каком-нибудь другом городе и написать об этом мне. Я возьму на себя ответственность за ее содержание и образование до тех пор, пока она не сможет зарабатывать себе на жизнь. На это предложение он согласился с явной готовностью. У меня не было причин не верить ему, он казался искренне благодарным за оказанную мною денежную помощь, — но в то же время я сочла нужным в последний момент послать на «Пандору» Томаса с подарком для Мартины. Отчет Томаса удовлетворил меня.

Я примерно представляла, сколько пройдет времени, пока мистер Дирсли сообщит мне нужные сведения о пансионе, в который определит Мартину. Письма все не было, и я написала французской фирме, которой принадлежала «Пандора». Мне ответили, что корабль еще не прибыл в порт. Я написала еще и еще раз. Корабль не появился… все еще не появился… к сожалению, он очевидно пропал… он затонул в шторм… спаслись только двое, англичане по фамилии Рейнольдс. Я наконец успокоилась; мою тайну, как я полагала, удалось сохранить. Ничто не мешало мне думать так…

— Даже когда вы встретили — насколько мне известно — девочку, игравшую на морском берегу в Мурланде?

— Я помню этот случай. Да, я была совершенно удовлетворена, когда другая девочка сказала мне, что это ее сестра, Берта Малтреверс. Позже я вспомнила, что одна из сестер миссис Чалфонт замужем за мистером Малтреверсом. Это, как я думала, объясняет сходство.

Ничто меня не беспокоило, пока я случайно не взяла в руки газету, содержавшую статью мистера Уилкокса, — как я узнала из письма миссис Чалфонт, — брата директрисы той школы, куда определили Мартину. Теперь я поняла, что Тимон Дирсли обманул меня. Его благодарность была чистейшей воды притворством. Девять лет он таил злобу против Гарриет и меня — и вот последовала его месть!

Я сразу же начала думать, что можно предпринять. До сих пор Мартина хранила молчание — но сколько оно еще будет длиться? И есть ли способ обеспечить его хотя бы на год или на два? Нет нужды приводить другие причины, по которым я хотела и до сих пор хочу избежать всеобщего порицания. Они известны всем, кто сидит здесь и кто устроил это разбирательство.

Я строила разные планы, но все они были неудачны, пока наконец то, над чем я ломала голову, не разрешилось благодаря прибытию в Бельгию ящиков с древностями из экспедиции Лоуренса. Узнав об этом, я подумала, что теперь можно будет поместить Мартину в сиротский приют в Бельгии. Для этого мне требовалась помощь. Бывшая горничная Гарриет была подходящим человеком, поскольку ей не хотелось, чтобы об ее участии в похищении Мартины стало известно. По слабости здоровья она давно оставила службу и жила с сестрой в Лондоне. Я не предлагала ей принять участие в новом похищении — какая польза нанимать того, кого Мартина легко могла опознать? Но я сочла, что, вероятно, она найдет кого-нибудь, чье содействие можно купить. И оказалась права. Она с готовностью назвала мне женщину, муж и сын которой были отправлены на поселение в Австралию. Эта так называемая миссис Смит рвалась к ним уехать.

— Ты всегда любила дурное общество, — проворчал себе под нос Лоуренс.

— Я сказала дедушке и бабушке, что я собираюсь в Бельгию за «древностями» Лоуренса. Они сильно противились моей поездке, тем более что я только что вернулась из Лондона, где якобы покупала новые платья, а такие траты они не одобряли. Не обращая внимания на упреки стариков, я поехала, но не прямо в Бельгию, а сначала в дом к старинной приятельнице моей бабушки, миссис Лукас, дом которой находится милях в пятнадцати от Клинтон-Сент-Джеймс. Раньше я бывала у нее вместе с бабушкой и теперь время от времени скрашивала себе эти печальные визиты к больной, прося разрешения у кучера дать мне возможность развлечься, правя маленькой закрытой коляской миссис Лукас на проселочных дорогах. Оставив миссис Смит дожидаться, я пришла на конюшню и объяснила кучеру, что, находясь по соседству, я бы очень хотела одолжить у него коляску на целый день. Миссис Лукас был предписан постельный режим, и кучер знал, что коляска не потребуется. Он не видел ничего дурного в том, чтобы дать на время коляску внучке хозяйской приятельницы, которая не раз брала ее раньше, чтобы покатать своих друзей и к тому же готова хорошо заплатить за эту услугу. Я подъехала к месту, где ждала миссис Смит и, переодевшись в платье Лоуренса, отправилась в Клинтон-Сент-Джеймс. Остальное было нетрудно. Я отвезла миссис Смит и Мартину на железнодорожную станцию неподалеку от дома миссис Лукас, оставила их дожидаться поезда и вернулась в конюшню, по дороге вновь переодевшись в свое платье. В Лондон я ехала тем же поездом, но отдельно от Мартины и миссис Смит. После этого случая я стала носить то женское, то мужское платье, какое мне казалось более подходящим. Если бы Мартина не разболелась во время морского переезда, у нее не было бы возможности — а теперь я знаю, что была, — опознать меня.

Оставив ее в монастыре, я попробовала забрать «древности», но мсье Ромэна не было дома, а его слуги отказались отдать собственность Лоуренса без позволения хозяина. Выяснив, что миссис Смит благополучно отбыла в Австралию, я вернулась домой. Вот все, что я должна была рассказать. Но мне хотелось бы узнать, как мистер Эллин обнаружил, что Мартину увезли в Бельгию. Он пробыл в Грейт-Парборо всего одну ночь и, насколько мне известно, не встречался ни с кем из тех, кто знал о моих перемещениях.

У мистера Эллина промелькнуло злое желание сказать ей, что первый ключ к разгадке он получил в зале ожидания в Наксворте, после того, как она сама, высокомерно не считаясь ни с кем, заставила его и его попутчиков провести там около часа. Но его сведения не имели бы никакой ценности без того, что рассказал Гай, — а он не собирался подводить Гая и не хотел рассказывать Эмме, как долго пробыл в Грейт-Парборо. Он промолчал. Августин, оставив вопрос Эммы без внимания, сказал ей:

— Это не имеет отношения к делу. Но прежде чем ты запишешь свое признание, я хочу продолжить расследование. Откуда ты взяла ключ от усыпальницы? Тот самый, что ты бросила в колодец вместе с гробом?

— Если бы я могла воспользоваться твоим ключом, я бы сделала это в первую же ночь своего пребывания здесь. Но он висел у тебя в кабинете, и я не могла унести его оттуда. Поэтому я сделала восковой слепок и поскакала к кузнецу в Шардли. Если бы этот болван не был так страшно медлителен, я бы провела вас всех. Но я получила ключ только сегодня к вечеру.

Мистеру Эллину вспомнилась всадница, исчезнувшая в тумане, и слова, час спустя сказанные Лоуренсом. Как он ни торопился, глаза портрета в библиотеке едва не выполнили своего обещания одолеть его!

Августин принял это объяснение без всяких замечаний. Поднявшись, он положил перед сестрой лист бумаги, ручку и поставил тяжелую чернильницу в виде грифона с высоко поднятой головой и изогнутыми когтями. Потом отрывисто произнес:

— Ты должна написать сейчас два экземпляра своего признания. Пиши как можно более кратко. Достаточно изложить только факты.

Эмма начала писать четким, размашистым почерком. Она писала не задумываясь, не исправляя, слова будто лились из-под ее пера. В стороне Августин с братьями составляли заявление в газету. Краткое и четкое, оно гласило, что Мартина Чалфонт, дочь мистера и миссис Эшли Чалфонт из Груби-Тауэрс, считавшаяся мертворожденной, в действительности была похищена одной знакомой этой семьи, бездетной дамой, страстно желавшей иметь детей. После смерти этой дамы истина была установлена на основании свидетельских показаний, в подлинности которых нельзя усомниться. Окончательным доказательством послужило то, что в детском гробике, открытом в присутствии четырех свидетелей, не было найдено ничего, кроме сохранившихся остатков одежды, в которые была завернута книга, таинственным образом пропавшая из Груби-Тауэрс тогда же, когда родился младенец.

Перо Эммы, скользившее по бумаге с невероятной скоростью, справилось со своей задачей быстрее. Она резко засмеялась, когда Августин показал ей, что написали братья.

— Зачем вы пытаетесь спасти меня? — спросила она. — Это бесполезно — ты же знаешь, что это бесполезно. Все прекрасно поймут, что Гарриет никогда не смогла бы сделать этого без чужой подсказки и помощи, — а кто мог толкнуть ее на это, кроме меня?

— Несомненно, это будет предметом пересудов, — ответил Августин, — но потом пересуды затихнут и забудутся. Они не дойдут до тех знакомых, кто сейчас находится в Европе. Если никто из них не услышит сплетен и не прочитает этого заявления, то посвящать ли их в эту историю, и насколько, останется делом твоей совести.

Мистеру Эллину было вполне понятно, что Августин осторожно намекнул на Эммину помолвку. Он считал, что помолвка непременно расстроится, если Орлингтон узнает об участии своей нареченной в похищении младенца.

— Предоставь мне самой договариваться с собственной совестью! — сказала Эмма. — В твоих советах на этот счет я не нуждаюсь.

— Тогда больше говорить не о чем, — заключил Августин. — Если, разумеется, ты не хочешь высказать сожаления о случившемся.

— Какой в этом толк? — презрительно спросила Эмма. Мистер Эллин совершенно не представлял, что бы могли ответить ей хранившие молчание братья. Самому же ему казалось, что слова, одни слова не значат ничего, если вспомнить о Тинином детстве, населенном призраками, о тяжелых испытаниях, которые ей пришлось пережить в «Фуксии», ее совсем недавних страданиях в сиротском приюте. А разве можно забыть мое долголетнее одиночество? А две могилы — на кладбище в Литтл-Парборо, а другая — далеко, на дне бушующего моря? Мистер Эллин взглянул на Эмму, она ответила ему твердым взглядом. Что крылось за этой глухой стеной — раскаяние, сожаление, чувство стыда, кипящий гнев, холодное безразличие или просто облегчение? Как знать/ Ему вспомнилась старинная русская поговорка: «Чужая душа — потемки» — да, потемки, непроницаемая тьма, бездонный мрак.

После того как все присутствующие подписали признание, один экземпляр его был вручен мистеру Эллину. Затем братья Чалфонт и мистер Эллин подписали заявление, предназначенное для газеты. Ледяным тоном Августин подвел итог.

— Это все, — сказал он, обращаясь к Эмме. — Ты можешь идти.

Эмма встала и, почтив своих судей великолепным реверансом, неторопливо и величественно вышла из комнаты. На всю жизнь мистер Эллин сохранил восхищение ее мужеством и умением держать себя в руках. Однако его внимание вскоре было привлечено визгами, странным образом мешавшимися со смехом. Миссис Августин Чалфонт впала в истерику.

Эмма не могла не слышать этих криков, но она не вернулась помочь невестке. Четверо мужчин, как могли, пробовали привести ее в чувство. Но они мало что могли, поскольку ни один из них не имел никакого представления о том, как действовать в таких случаях. Гай побежал за водой, собираясь смочить виски больной; Лоуренс так широко распахнул окно, что оказавшаяся слишком близко от лампы занавеска занялась огнем; Августин заклинал, взывал, умолял; а мистер Эллин закрыл дверь, чтобы шум не долетал до комнат прислуги.

Наконец бедную даму удалось успокоить. Они, стараясь не шуметь, двинулись вверх по лестнице, Лоуренс и Гай шли впереди и свечами освещали дорогу, Августин заботливо поддерживал жену, мистер Эллин замыкал процессию.

Когда мистера Эллина препроводили в отведенную ему комнату, ночь уже подходила к концу. Около часа он провел, перелагая на бумагу Эммино признание так, как оно ему запомнилось. Он делал это, считая, что я захочу узнать, о чем она рассказывала.

Незадолго перед этим он записывал рассказ одной сестры, а сейчас писал историю другой, и как разнились при этом его чувства! В тот раз его пером водила любовь, теперь, казалось, оно налито свинцом. К тому же его не оставляло ощущение, что за каждым движением его руки неотрывно следят глаза, угрожавшие ему с портрета на стене библиотеки. Однажды он даже поймал себя на том, что повернулся в кресле, словно ожидая увидеть врага. Но за кругом света царила темнота.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Мистер Эллин не мог предположить, что Эмма появится за завтраком, на котором ее невестки почти наверняка не будет. Если миссис Августин останется завтракать в комнате, неужели у мисс Чалфонт хватит дерзости взять на себя обязанности хозяйки?

Но когда мистер Эллин вошел в столовую, она была там и беззаботно болтала с Лоуренсом, который, по всей видимости, уже побывал на конюшне. Эмма оживленно обсуждала с ним достоинства своей новой кобылы.

— Где ты взяла денег, чтобы купить такую красавицу? — спросил Лоуренс. Он не добавил «после всех твоих последних расходов ты наверняка сидишь на мели!», но ход его мыслей был ясен.

Эмма нисколько не смутилась.

— Царица — это подарок моей милой бабушки, — ответила она и, улыбаясь, шагнула навстречу гостю.

Вероятно, в надежде разрядить мрачную атмосферу, Августин распорядился, чтобы двое старших детей завтракали не в детской, а внизу, со взрослыми. Умело и старательно Эмма — образцовая молодая тетушка — выполняла их просьбы, срезала верхушки сваренных всмятку яиц, клала сахар в чашки с молоком. Она не сторонилась и общего разговора, ее реплики отличались умом и живостью, и мистеру Эллину с трудом верилось, что события прошлой ночи не были плодом его необузданного воображения.

Эта иллюзия рассеялась, как только он поймал ее взгляд, наблюдавший за ним с тем же самым выражением, что портрет на стене библиотеки. Враждебный взгляд через мгновенье исчез, и Эмма снова превратилась в очаровательную хозяйку и заботливую тетушку двух бледных детишек, смотревших на нее со сдержанным уважением, к которому, как заметил мистер Эллин, примешивался благоговейный страх. Нечто похожее на благоговейный страх можно было увидеть и на лицах Августина и Гая, чье мнение о сестре не было известно мистеру Эллину. Лоуренс же ясно высказался, как только Эмма отошла настолько, что не могла его слышать: «Она восьмое чудо света!»

Что же касается мистера Эллина, он вздохнул свободно, лишь когда покинул Груби-Тауэрс. Так же, в молчании, Лоуренс и Гай отправились в обратный путь вместе с ним, чтобы сообщить мне о результатах расследования. Августин с ними не поехал, но послал письмо, в котором осуждал поведение сестры и глубоко сожалел по поводу того, что он назвал «нашим долгим отчуждением». Он приехал бы самолично приветствовать новообретенную сестру и ее маму, если бы его дорогая жена не страдала от crise de nerfs в результате последних прискорбных разоблачений.

Путешественники возвратились в «Серебряный лог» намного раньше, чем предполагалось. Пребывая в постоянной тревоге, я пыталась успокоиться, навещая больную миссис Перси, жившую через дорогу от нас. Мое отсутствие было на руку мистеру Эллину и моим пасынкам. Они хотели сначала рассказать всю историю Тине, но не представляли себе, как это сделать, пока не услышали от Джейн, что я вернусь домой не раньше, чем через час. Мисс Тина, доложила им Джейн, у себя в детской.

Тина удивленно посмотрела на вошедших. Она с восторгом приветствовала мистера Эллина и с подозрением — двух остальных. Фамильярное обращение «мадре» все еще продолжало терзать ее душу.

— Можно к тебе, Тина? — спросил мистер Эллин. Мы должны рассказать тебе нечто важное, и я хочу, чтобы ты выслушала нас внимательно.

Когда они все уселись, мистер Эллин сообщил Тине то, что собирался, стараясь говорить как можно понятнее, а Лоуренс и Гай время от времени вставляли несколько слов. Тина, широко раскрыв глаза, сидела очень тихо.

Лоуренс начал читать вслух краткое признание, написанное Эммой. На середине какой-то фразы его голос прервался, и он отдал листки Гаю, который твердым голосом дочитал до конца. Пододвинувшись ближе к Лоуренсу, Тина положила свою маленькую ручку ему на плечо, словно пытаясь утешить его.

Когда я вернулась, чтение подходило к концу. Джейн, глубоко взволнованная таинственностью происходящего, сказала мне, что все три джентльмена в детской, разговаривают с мисс Тиной. Что я услышу, промелькнула у меня мысль — хорошие новости или дурные? Что означает этот разговор за закрытыми дверями? Дрожащими руками я сняла с себя плащ и капор и опустилась на стул в маленькой гостиной.

Они услышали, как я пришла. Тину спросили, все ли она поняла?

Она ответила — да, вполне. Больше никаких объяснений не нужно.

Ей стали предлагать, как сообщить новости мне. Тина с достоинством отвергла все предложения.

— Не надо, ничего мне не говорите. Я лучше знаю, что сказать.

Перед Тиной распахнули дверь. Мужчины вошли следом за ней и, пока она говорила, держались позади.

Подойдя к стулу, на котором я сидела, она нежно дотронулась до меня.

— Мадре, — произнесла она, — я твоя Теодора. Наверное, на какое-то время я лишилась чувств. Я не помню ничего, кроме взволнованного крика Тины, обращенного к мистеру Эллину:

— Разве я плохо сказала? Разве плохо? Сделав усилие, я с трудом прошептала:

— Нет, дорогая, ты все сказала прекрасно.

— Поцелуй маму, Тина, — произнес мистер Эллин.

Я заключила ее в объятия. Лоуренс и Гай поцеловали меня, бормоча поздравления, а мистер Эллин стоял поодаль, испытывая, как мне показалось, легкую ревность. Не выпуская Тину из объятий, я выслушала рассказ о последних событиях. Настало время тихой радости, которую омрачала изрядная доля грусти.

И мы с Тиной то радовались друг другу, то грустили и о тех, чья жизнь так горестно закончилась, и о той, что отяготила себя виною. Наконец Гай, видя, что я вполне пришла в себя, увел сестру из гостиной. Лоуренс последовал за ними. Я испугалась, что мистер Эллин тоже уйдет.

— Не покидайте меня, Уильям, — прошептала я.

— Никогда, Арминель, до конца моих дней, — ответил он.

Впоследствии мистер Эллин имел дерзость утверждать, что это я предложила ему жениться на мне, а не он мне — выйти за него замуж. Я всегда боюсь, что он повторит это клеветническое измышление нашим детям, когда придет время и они, как это часто бывает, зададут вопрос — какими именно словами папа объяснился с мамой. Как бы то ни было, известие о нашей помолвке чрезвычайно обрадовало всех наших близких, а больше всех старушку Энни, которая во всеуслышание заявляла: в том, что в пустом гробике была найдена потерянная книга, есть нечто таинственное, мистическое. С этих пор соседи стали почитать ее предсказательницей и относиться к ней весьма уважительно, хотя мне довелось услышать, как Джейн и Элиза, обсуждая ее пророчества, говорили, что и без всякой книги мистера Эллина знали, чем дело кончится, с того самого дня, как мистер Эллин угостил вишнями меня, «а не кого-нибудь другого!» И что толку, рассуждали они, от ее хвастовства, что она знала с самого начала правду о мисс Тине, если она ни словечка не сказала, чтобы навести мистера Эллина на верный след? Но ничто не могло смутить Энни, и она гордо сознавала свое превосходство в делах предвидения и предсказания будущего.

Теперь, когда мои воспоминания подходят к концу — ведь в книге для записей осталось всего несколько страниц — я снова должна прервать их, чтобы выразить свое удивление, что уже семь лет пронеслось с того дня, когда моя Теодора была возвращена мне. Сначала я почти не обратила внимания на письмо Августина, которое вручил мне мистер Эллин. Но когда у меня нашлось время внимательно перечитать его, я полностью согласилась с тем, что с этих пор между всеми членами семьи нужно поддерживать добрые отношения. Только таким образом будет спасено от пересудов — насколько это вообще возможно — доброе имя Эммы.

Я была согласна с Августином, это так, но благие намерения трудно осуществить быстро. Вскоре после Рождества — самого счастливого в моей жизни — мистер Грэндисон заболел, и болезнь его, хотя и не представляла опасности для жизни, подорвала его здоровье и вынудила поручить Лоуренсу надзор за имением. Сам же мистер Грэндисон с женою и Эммой надолго уехал за границу, так что в течение многих месяцев установить с ними дружеские отношения было просто невозможно. Новые обязанности способствовали возмужанию Лоуренса. Он оставил свои исследовательские экспедиции и вскоре стал таким же образцовым землевладельцем, как его отец и старший брат.

Весной, перед возвращением с континента Эммы и ее дедушки с бабушкой, прежняя владелица покинула Валинкур, и дом был готов принять нас; в то же самое время мистер Рэндолф получил вполне заслуженное продвижение по службе — его назначили настоятелем Валчестерского собора. Таким образом, в последние месяцы перед принятием сана Гай жил частью у нас, в Валинкуре, частью в Валчестере, в нанятых комнатах, куда Тине было позволено по воскресным дням приходить на чаепитие, в комнатах, окна которых выходили за собор, на реку Вал, широкой серебряной лентой извивавшуюся по зеленым лугам. Тина очень ценила эту возможность — она быстро забыла свое прежнее недоверие к Лоуренсу и Гаю и тепло относилась к ним. Они, правда, староваты для братьев, простодушно говорила Тина, но она их очень любит.

Все три брата были щедры к сестре, благодаря им она была обеспечена как и подобало члену семьи Чалфонтов. В последнее время она сделалась любимицей Августина, его жены и своих племянников и племянниц, которые были почти одного с нею возраста. Тина стала такой же нимфой вересковых пустошей, как в свое время старшая мисс Чалфонт. Думаю, что ей никогда не понять моей нелюбви к этим сумрачным просторам.

Братья присутствовали на мой свадьбе, накануне которой Тина набралась храбрости спросить:

— Мадре, когда вы поженитесь, как ты станешь обращаться к мистеру Эллину? Лоуренс и Гай, как обычно, будут говорить ему «сэр», а мне Гай предлагает называть его «патер», если мне не захочется второму человеку в жизни говорить «папа». Но как ты его будешь называть?

Я ответила, что мистер Эллин сам решит этот вопрос, как захочет.

— Только бы не «У-иль-и-ум», — серьезно проговорила Тина.

Я стала слегка побаиваться этой девочки, которая ничего не забывает.

По приглашению мистера и миссис Грэндисон мой муж, Тина и я присутствовали на великолепной свадьбе Орлингтона и Эммы, свадьбе, которая была отложена до середины лета в связи с дипломатической деятельностью жениха и болезнью деда невесты. Как, спросите вы, мы с Эммой впервые встретились? Я не могу этого сказать. Не потому, что мои воспоминания о тех днях поблекли. Я ясно помню мельчайшие подробности нашего пребывания в Парборо-Холл, начиная от радушия старшего поколения (любопытно, насколько они были осведомлены о случившемся) до рисунка на обеденном сервизе. Как в волшебном зеркале я вижу Эмму в утро свадьбы, прекрасную и величественную, лица гостей, праздничные наряды тех, кто пришел пожелать молодым счастья и проводить их. Я снова слышу смех, шутки, болтовню собравшихся друзей и родственников. Снова вижу, как Уильям беседует с мистером Грэндисоном или прогуливается по парку с Лоуренсом, как Гай зовет Тину и детей Августина кормить лебедей и павлинов. Все это я вижу живо, словно наяву, но из памяти ускользает момент, когда я впервые посмотрела в темные глаза Эммы.

Как в эти дни держалась Тина? Примерно так же, как дети Августина за завтраком в то утро, когда мистер Эллин посетил Груби-Тауэрс. Во время венчания сын и дочь Августина играли роль пажа и подружки невесты. Сводные сестры ни минуты не оставались наедине — думаю, Тина постаралась, чтобы этого не случилось. Когда все мы выходили из церкви после свадебной церемонии, Тину ждала нечаянная радость. Среди тех, кто толпился возле церкви, стояла молодая женщина, улыбавшаяся Тине. Девочка обернулась, посмотрела на нее и, не обращая внимания на окружающих, бросилась обнимать и целовать ту, о которой так долго грустила после того, как их разлучили.

Я посмотрела на Этель Терьер, и она мне понравилась.

Здесь, дома, в Валинкуре, годы осеннего счастья принадлежали нам. Я всегда любила осень, китсовское «…время, что богато туманами и сладостью плодов»,[33] больше других времен года. На мой взгляд, нет ни роз красивее, ни клубники слаще, чем в октябре, никакие краски не могут сравниться с палитрой умирающего года. Уильям и Тина не согласны со мной: оба они предпочитают белизну и золото весны и великолепие середины лета. Но, что бы они ни говорили, я остаюсь при своем.

В течение этих лет у нас было не так много возможностей выполнить просьбу Августина и проявить дружеские чувства по отношению к Эмме. Мы встречались всего несколько раз: на рукоположении Гая, на свадьбе Лоуренса, на праздновании избрания Августина в парламент и на банкете, который шведское правительство устроило в честь Уильяма за его заслуги в изучении шведской литературы. Избранное Орлингтоном поприще заставляло его постоянно пребывать за границей, и Эмма, став блестящей женой преуспевающего дипломата, пользовалась всеобщим признанием. Кто же теперь упрекнет, говорит мистер Эллин, мисс Уилкокс в том, что она — как ходят слухи, неоднократно — сообщает родителям своих будущих учениц о том, что среди пансионерок «Фуксии» была сестра графини Орлингтон?

Но случай для проявления дружеских чувств все-таки представился. Когда нашим близнецам, Гаю Уильяму и Роджеру Лоуренсу исполнилось три года, Этель Терьер, помогавшая мне при родах, положила на подушку рядом со мной новорожденную дочь. За день до ее крестин пришло письмо от Орлингтона, извещающее о рождении сына и наследника. В него была вложена узкая полоска бумаги, на которой слабой рукой было неразборчиво написано одно слово: «Простите».

Мы не знали — и не знаем — насколько откровенна была Эмма с мужем. Если ему ничего не было известно об этом эпизоде ее жизни, мы могли только повредить их отношениям, написав письмо с уверениями в прощении. Существовал только один надежный способ, каким я и моя старшая дочь могли дать Эмме понять, что мы простили ее истинно по-христиански, целиком и полностью. С согласия мистера Эллина мы избрали этот способ. Когда несколько часов спустя Гай, в белом облачении, обратился к юной крестной матери: «Дай имя этому ребенку», гордая и счастливая Теодора-Мартина произнесла имя младенца чистым твердым голосом.

Она назвала девочку Эммой.

Примечания

1

Лион, или Лионесс — сказочная земля, находившаяся, по преданию, в южной части Корнуолла.

2

Гаултерия — растение из семейства вересковых.

3

Флаксмен Джон (1755–1826) — английский скульптор и рисовальщик эпохи классицизма.

4

Здесь и далее все стихотворные переводы Дм. Раевского.

5

Олдэм Джон (1653–1683) — английский поэт, в основном писавший стихи-подражания римским поэтам (особенно Ювеналу), в которые он вносил философское видение, созвучное своей эпохе.

6

Арминий Яков (1560–1609) — голландский деятель церковной Реформации, основатель учения, в основе которого лежало отрицание кальвинистской идеи предопределения. Арминианство было воспринято основателями методизма братьями Уэсли, выпускавшими «Арминианский журнал».

7

Блокула — гора, соотвествующая в шведском фольклоре немецкому Брокену и русской Лысой горе, место шабашей ведьм.

8

Гейер Эрик Густав (1783–1847) — шведский поэт, историк, композитор, философ; глава шведских романтиков. В числе написанного — стихотворение «Odalbonden» («Вольный крестьянин»).

9

Стагнелиус Эрик Юхан (1793–1823) — шведский поэт-романтик. Его наиболее значительные стихи составили сборник «Лилии Сарона».

10

Бремер Фредрика (1801–1865) — шведская писательница. Автор романов и рассказов, описывающих повседневную жизнь средних классов шведского общества.

11

Чэпмен Джордж (1559–1634) — английский поэт и драматург, переводчик Гомера. Его пьесы — попреимуществу бытовые комедии нравов, не чуждые, однако, и интонаций политической сатиры.

12

Поп (Поуп) Александр (1688–1744) — английский поэт, крупнейший представитель английского просветительского классицизма, последовательный рационалист; автор нравоописательных и философских поэм и сатир, проповедующих подражание «упорядоченной природе».

13

Каупер Уильям (1731–1800) — английский поэт, принадлежал к школе «сентиментализма». Наряду с духовными стихами, в которых сильны лирические, задушевные интонации, прославляющими любовь к природе, Каупер писал и социально-критические сатиры.

14

«Каррик-Тура» — одна из поэм Джеймса Макферсона (1736–1796), шотландского писателя, выдавшего свои обработки кельтских преданий и легенд («Поэмы Оссиана») за подлинные песни легендарного барда Оссиана.

15

Макферсон Джеймс. Поэмы Оссиана/ Пер. Ю. Д. Левина. Л.: Наука, 1988.

16

Стрикленд Агнес (1806–1874) — английская писательница, популяризатор исторических знаний.

17

Парнем Томас (1679–1718) — английский поэт, стихи которого отмечены героикой и лиризмом.

18

Коллинз Уильям (1721–1759) — английский поэт-лирик, склонный к неоклассицистским стихотворным формам; предшественник романтиков по ярко выраженному интересу к чувствам, жизни души.

19

Грей Томас (1716–1771) — английский поэт, стихи которого считаются образцом лирической поэзии своего времени, особенно «Элегия, написанная во дворе церкви».

20

Кнуд (Кнут) Великий (ок. 995—1035) — король Дании, Англии и Норвегии.

21

«Гибельное сиденье» — пустующее место за Круглым Столом, предназначенное для рыцаря, «славнейшего из славных», и грозящее ему гибелью.

22

«В помощь размышлению» (1825) — философское произведение С. Т. Кольриджа, проникнутое духом консерватизма.

23

Хукер Ричард (1554–1600) — англиканский богослов.

24

Герберт Джордж (1593–1633) — английский поэт-проповедник, представитель «метафизической школы». Посмертно изданный сборник «Храм» содержит стихотворения, посвященные церковным службам, праздникам, храму как архитектурному произведению.

25

Пейли Уильям (1743–1805) — английский богослов и философ.

26

Байрон Дж. Гордон. Паломничество Чайльд-Гарольда. Песнь третья, 21 / Пер. В. Левика. М., 1985.

27

Круммахер Фридрих Вильгельм (1796–1868) — один из руководителей так называемого движения за возрождение церкви в Германии.

28

Уиллис Натаниел Паркер (1806–1867) — американский писатель и журналист, автор нескольких книг путевых очерков.

29

«Семейство Фэрчайлд» Мэри Шервуд (1818–1847) — семейная хроника.

30

Эджуорт Мария (1767–1849) — английская писательница, известна своими книгами для детей и романами о жизни в Ирландии.

31

Кольридж Сара (1802–1852) — английская писательница, дочь С. Т. Кольриджа.

32

Томсон Джеймс (1700–1748) — шотландский поэт.

33

В переводе Б. Пастернака звучит как «Пора плодоношенья и дождей» («Ода к осени»).

Content

Шарлотте Бронте & Another Lady (Констанс Сейвери)
Эмма

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Примечания