Элизабет Джордж

ПРЕДАТЕЛЬ ПАМЯТИ

Посвящается еще одной Джонс, где бы она ни была

… Сын мой Авессалом! сын мой, сын мой Авессалом!

о, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом,

сын мой, сын мой!

Вторая книга Царств, 18, 33

Мейда-Вейл, Лондон

«Быть толстой хо-ро-шо. Быть толстой хо-ро-шо. Быть толстой, быть толстой, быть толстой хо-ро-шо».

Топая по тротуару к машине, Кэти Ваддинггон повторяла свою обычную мантру в такт тяжелым шагам. Она напевала ее про себя, а не вслух, и не только потому, что шла одна и боялась показаться чудаковатой. Дело в том, что ее легкие не справились бы с дополнительной нагрузкой. Их еле хватало на ходьбу. Сердце тоже находилось на пределе возможностей. Как утверждал ее склонный к нравоучениям врач, сердцу Кэти все труднее было качать кровь по артериям, закупоренным салом.

Когда он осматривал Кэти, то видел складки жира, видел молочные железы, свисающие с плеч двумя тяжелыми мешками, видел живот, полностью скрывающий лобок, и кожу, изрытую кратерами целлюлита. На скелете Кэти покоилось столько плоти, что она могла бы год не есть и не пить, а жить только за счет собственных тканей. Врач говорил, что жир уже проникает в жизненно важные органы ее тела. Если она не начнет ограничивать себя за столом, провозглашал он при каждом осмотре Кэти, то ее дни сочтены.

«Инфаркт или инсульт, Кэтлин, — говорил он ей, качая головой. — Выбирайте, что вам больше по вкусу. Ваше состояние требует принятия немедленных мер, и ни одна из этих мер не будет связана с поглощением чего-либо способного превратиться в жировую ткань. Вы это понимаете?»

Разумеется, она это понимала. Ведь речь шла о ее теле, и если уж ты похож на бегемота в деловом костюме, то не заметить этого никак нельзя, достаточно одного взгляда в зеркало.

Однако этот врач был единственным человеком в жизни Кэти, кто отказывался видеть в ней безнадежную толстушку, какой она была с самого детства. А поскольку все, чье мнение для Кэти имело вес, принимали ее такой, какая она есть, то у нее не появилось достаточной мотивации для борьбы с девяноста килограммами, которые ее врач считал лишними.

Если Кэти и посещали иногда сожаления о том, что она не принадлежит к миру гармонично развитых, красиво сложенных, физически активных людей, то сегодня она вновь удостоверилась в собственной значимости, как бывало каждый понедельник, среду и пятницу с семи до десяти часов вечера, во время занятий ее группы «Эрос в действии». На эти занятия приходили за утешением и помощью сексуально неудовлетворенные жители Большого Лондона. Под руководством Кэти Ваддингтон, которая посвятила свою жизнь изучению человеческой сексуальности, они исследовали либидо, анализировали эротоманию и фобии, примирялись с фригидностью, нимфоманией, сатиризмом, трансвестизмом и фетишизмом, развивали сексуальные фантазии и стимулировали эротическое воображение.

«Вы спасли наш брак!» — восклицали клиенты со слезами на глазах. А еще Кэти спасала жизни, душевное здоровье и зачастую карьеры.

«Секс — это прибыль» — таков был девиз Кэти, и его верность подтверждали двадцать лет работы, шесть тысяч благодарных клиентов и очередь из более чем двухсот желающих присоединиться к ее группе.

Поэтому к машине Кэти шла в состоянии, являвшемся чем-то средним между самодовольством и экстазом. Пусть она сама не испытывает оргазма, но кто об этом догадается, если благодаря ей оргазмы вошли в жизнь многих других людей? В конце-то концов, именно этого они и хотят — регулярной сексуальной разрядки, не сопровождающейся чувством вины.

И кто научил их получать такую разрядку? Вот эта толстуха.

Кто научил их не стыдиться самых сокровенных своих желаний? Опять же эта толстуха.

Кто рассказал им обо всем, начиная от стимуляции эрогенных зон и заканчивая симуляцией страсти? Неизлечимо, абсурдно, безразмерно толстая девица из Кентербери, она, она и еще раз она.

А это гораздо важнее, чем подсчет калорий. Если Кэти Ваддингтон суждено умереть толстой, значит, так тому и быть.

Вечер был прохладным, а она любила холод. После душного лета в город наконец пришла осень. Ковыляя в темноте к машине, Кэти, как всегда, перебирала в памяти наиболее драматичные моменты прошедшего занятия.

Слезы. Да, слезы бывают всегда, как и заламывание рук, стыдливый румянец, заикание и обильное потоотделение. Но затем обычно наступает особый момент, момент прорыва, ради которого и стоило тратить долгие часы на выслушивание подробностей частной жизни, по сути одних и тех же у всех людей.

В этот вечер такой момент настал для Феликса и Долорес (фамилии указывать не будем), которые записались в группу «Эрос в действии» с конкретной целью «вернуть чудо» их брака, после того как каждый из них потратил по два года и по двадцать тысяч фунтов, исследуя индивидуальные сексуальные проблемы. Феликс давным-давно признал, что ищет удовлетворения за пределами семейного очага, а Долорес откровенно заявила, что вибратор и фотография Лоренса Оливье в роли Хитклифа[1] доставляют ей гораздо больше удовольствия, чем ласки мужа. Но сегодня размышления Феликса о том, почему вид обнаженного зада Долорес наводит его на мысли о престарелой матери, привели трех пожилых участниц группы в такую ярость, что они накинулись на него с оскорблениями, и тогда на защиту Феликса бросилась Долорес, по-видимому смыв неприязнь мужа к собственным ягодицам священной влагой слез. В результате муж и жена упали друг другу в объятия и слились в поцелуе. Занятие закончилось под их восторженный дуэт: «Вы спасли наш брак!»

Кэти прекрасно понимала, что не сделала для них ничего особенного, разве что предоставила возможность высказаться. Но обычному человеку большего и не требуется. Публично унизив себя или свою половину, он создает ситуацию, выйти из которой можно лишь двумя путями: или он спасает свою половину, или его половина спасает его.

Решение сексуальных проблем британского населения оказалось настоящей золотой жилой. То, что Кэти смогла это разглядеть, она относила на счет своей незаурядной проницательности.

Кэти широко зевнула и почувствовала, как заурчало в желудке. Сегодня она отлично поработала, а значит, в качестве награды заслужила хороший ужин, после которого так сладко будет поваляться перед телевизором. Кэти любила старые фильмы с их романтическими нюансами. Постепенный наплыв темноты в решающие моменты волновал ее кровь куда сильнее, чем наезд камеры на интимные участки тела или звук тяжелого дыхания. На сегодняшний вечер она припасла кассету с фильмом «Это случилось однажды ночью»: Кларк, Клодетт[2] и восхитительное напряжение между ними.

«Вот чего не хватает большинству пар, — в тысячный раз за этот месяц подумала Кэти. — Сексуального напряжения. Для воображения совсем уже не осталось места. Наш мир — это мир мужчин и женщин, которые все видели, все знают, все сфотографировали. Им больше нечего предвкушать, для них нет секретов».

Но лично ей жаловаться не на что. Такое положение дел в мире делает ее богатой, и пусть она похожа на бегемота, но никто и не вспомнит об этом, стоит им лишь увидеть дом, в котором она живет, одежду, которую она носит, драгоценности, которые она покупает, или автомобиль, который она водит.

К этому-то автомобилю Кэти и направлялась сейчас — сегодня утром она оставила его на частной стоянке в квартале от клиники, где проводила дни и вечера. Ох, а дышит-то она действительно как-то слишком уж тяжело, поняла вдруг Кэти и остановилась у поребрика отдохнуть, перед тем как переходить дорогу. Одной рукой она оперлась о фонарный столб, пережидая, пока сердце чуть замедлит свой стук.

Вероятно, ей все-таки следует призадуматься о программе похудания, так настойчиво предлагаемой ее врачом. Но Кэти тут же отмахнулась от этой мысли. Зачем жить, если не наслаждаться жизнью?

Налетел ветерок и откинул с ее щек волосы, погладил затылок прохладой. Минутка отдыха — вот и все, что требуется. Надо только отдышаться, и она снова будет в полном порядке.

Кэти постояла, прислушиваясь к тишине улицы. Это был частью жилой, частью деловой район. Офисы в этот час уже закрылись, а окна квартир отгородились от ночи плотными занавесями.

Странно, но Кэти раньше никогда не замечала, как пустынны и безмолвны здешние улицы в одиннадцатом часу ночи. Она оглянулась и поняла, что в таком месте может случиться что угодно, как хорошее, так и плохое. И свидетелей случившемуся, скорее всего, не найдется.

Ее пробрала дрожь. Стоит поторопиться, решила Кэти.

Она шагнула на проезжую часть и двинулась на противоположную сторону.

Машину на другом конце улицы она не видела до тех пор, пока ей в лицо не ударил свет фар. Автомобиль сорвался с места и с ревом понесся прямо на Кэти.

Ослепленная, она заторопилась вперед, но автомобиль настиг ее. Она была слишком толстой, чтобы убежать.

Гидеон

16 августа

Сразу хочу сказать, что считаю это упражнение пустой тратой времени, а, как я уже пытался объяснить вам вчера, именно сейчас я не могу позволить себе роскошь тратить время. Если бы вы хотели уверить меня в эффективности данной деятельности, то могли хотя бы разъяснить мне принцип, на котором вы строите вашу так называемую терапию. Неужели так важно, на какой бумаге я пишу, в какой тетради, какой ручкой или карандашом? И неужели так важно, где именно я занимаюсь этой бессмысленной писаниной? Разве вам не достаточно того, что я согласился на ваш эксперимент?

Ладно, оставим это. Не отвечайте. Я уже знаю, каким будет ваш ответ: «Откуда этот гнев, Гидеон? Что стоит за ним? Что вы вспоминаете?»

Ничего. Разве вы не видите? Я ничего не вспоминаю. Вот почему я обратился к вам.

«Ничего? — переспрашиваете вы. — Совсем ничего? Вы уверены, что это правда? Вы же не забыли свое имя. И, судя по всему, вы помните, как зовут вашего отца. И где вы живете. И чем вы зарабатываете на жизнь. И кто ваши близкие. Поэтому когда вы говорите «ничего», на самом деле вы говорите, что не вспоминаете…»

Не вспоминаю ничего важного для меня. Хорошо. Я скажу это. Я не помню ничего, что считаю существенным. Вы это хотели услышать? И теперь, вероятно, мы с вами должны пуститься в долгие рассуждения о том, какую неприятную черту моего характера я обнажаю этим заявлением?

Однако вместо того, чтобы ответить на два моих последних вопроса, вы говорите, что для начала мы запишем все, что помним, — и важное, и неважное. Но когда вы говорите «мы», на самом деле вы имеете в виду меня: это я для начала запишу все, что помню. Потому что, как вы лаконично заметили своим объективным, бесстрастным голосом психиатра, «то, что мы помним, часто служит ключом к тому, что мы предпочли забыть».

«Предпочли». Полагаю, вы намеренно использовали это слово. Вы хотели добиться от меня определенной реакции. «Я покажу ей, — должен был подумать я, — покажу этой мегере, сколько я помню».

А кстати, сколько вам лет, доктор Роуз? Вы говорите, что тридцать, но я вам не верю. Скорее всего, вы не старше меня, а что еще хуже, выглядите вы как двенадцатилетняя девочка. И предполагается, что я должен испытывать к вам доверие. Вы действительно считаете, что являетесь полноценной заменой своему отцу? Если вы помните, я согласился встретиться с ним, а не с вами. Я не упомянул об этом во время нашей первой встречи? Думаю, нет. Я пожалел вас. Единственной причиной, по которой я решил остаться, когда вошел в кабинет и увидел вас вместо него, был ваш жалкий вид. Вы сидели за столом вся в черном, как будто черный цвет сделает вас более компетентной в глазах людей, пришедших к вам в состоянии душевного кризиса.

«Душевного? — переспрашиваете вы, цепляясь за слово, как за поручень отходящего поезда. — Значит, вы решили принять заключение невролога? И оно вас удовлетворяет? Вы не потребуете дополнительных тестов, чтобы проверить его? Очень хорошо, Гидеон. Это большой шаг вперед. Это облегчит нашу совместную работу, потому что, как ни тяжело вам было признать это, вы убедились, что не физиология является причиной вашего состояния».

Я восхищаюсь вашим красноречием. У вас бархатный голос. Едва лишь вы открыли рот, мне следовало немедленно развернуться и отправиться прямиком домой. Но я не сделал этого, так как вы заставили меня остаться своей фразой: «Я в черном, потому что ношу траур по мужу». Вы хотели вызвать во мне сочувствие, верно? Установить с пациентом связь, как вас учили. Завоевать его доверие. Добиться, чтобы он стал внушаемым.

«Где доктор Роуз?» — спросил я, как только вошел в кабинет.

Вы сказали: «Я доктор Роуз. Доктор Элисон Роуз. Вероятно, вы ожидали увидеть моего отца? Восемь месяцев назад он перенес инсульт. Сейчас он уже идет на поправку, но ему потребуется еще некоторое время, так что пока он не принимает пациентов. Я заменяю его».

И вы начали рассказывать мне, что вам пришлось вернуться в Лондон, что вы скучаете по Бостону, но так даже лучше, потому что там воспоминания были слишком болезненны. Из-за него, пояснили вы, из-за вашего мужа. Вы зашли так далеко, что назвали мне его имя: Тим Фриман. И его болезнь: рак прямой кишки. И в каком возрасте он умер: тридцать семь лет. Вы рассказали мне, что сначала откладывали рождение ребенка, потому что учились в медицинском колледже, а когда наконец пришло время подумать о продолжении рода, муж боролся за выживание и вы тоже боролись за его выживание, и в той борьбе ребенку попросту не было места.

И я, доктор Роуз, пожалел вас. Поэтому я остался. В результате я сижу теперь у окна второго этажа, выходящего на Чалкот-сквер, и пишу эту несусветную чушь. Пишу, как вы велели, шариковой ручкой, чтобы нельзя было стереть написанное. И пользуюсь тетрадью с пружинным механизмом, позволяющим вставлять дополнительные листы, если позже понадобится добавить чудом припомнившуюся деталь или случай. В общем, занимаюсь совсем не тем, чем должен бы заниматься и чего ожидает от меня весь мир, а именно: стоя бок о бок с Рафаэлем Робсоном, уничтожать эту проклятую вездесущую пустоту между нотами.

«Рафаэль Робсон? — слышу я ваш вопрос. — Расскажите мне о Рафаэле Робсоне».

Сегодня утром я пил кофе с молоком и сейчас расплачиваюсь за это, доктор Роуз. Мой желудок в огне. Языки пламени лижут мои внутренности, опускаясь все ниже и ниже. Огонь поднимается кверху, но только не внутри моего тела. Там все происходит не так. Обычное вздутие желудка и кишечника, по утверждению моего врача. Метеоризм, произносит он нараспев, будто одаривает меня медицинским благословением. Шарлатан, знахарь, третьесортный костоправ. Мои внутренности пожирает нечто ужасное, а он называет это ветрами.

«Расскажите мне о Рафаэле Робсоне», — повторяете вы.

«Почему? — спрашиваю я. — Почему о Рафаэле?»

«Потому что это подходящее начало для рассказа. Ваш мозг подсказывает вам, с чего начать, Гидеон. В этом и заключается данный метод».

«Но началось все не с Рафаэля, — возражаю я. — Началось все двадцать пять лет назад в доме для бедных на Кенсингтон-сквер».

17 августа

Там я жил. Конечно, не в доме для бедных, а в доме родителей отца, на южной стороне площади. Собственно дома для бедных давно уже снесены, на их месте сейчас находятся два ресторана и бутик. Но я хорошо помню те дома. Отец использовал их, когда создавал легенду Гидеона.

Да, он таков, мой отец, всегда готов использовать то, что оказывается под рукой. В те дни он был полон идей, прямо-таки фонтанировал ими. Теперь я вижу, что большинство его идей были попытками уменьшить опасения моего дедушки, которому казалось, что неспособность его сына сделать карьеру в армии предопределила его неудачи и во всем остальном. И мне кажется, папа отлично сознавал, что думает о нем дед. Мой дедушка был не из тех, кто держит свое мнение при себе.

Со времен войны он был нездоров, мой дед. Наверное, потому-то мы и жили вместе с ним и бабушкой. Два года он провел в Бирме в плену у японцев и после этого так и не оправился. Подозреваю, что нахождение в плену пробудило в нем нечто такое, что при иных обстоятельствах могло никогда не проявиться. Так или иначе, мне говорили только, что у дедушки время от времени бывают «эпизоды» и в таких случаях ему лучше всего помогают «небольшие каникулы за городом». Не помню никаких подробностей об этих «эпизодах», поскольку дед умер, когда мне было лет десять. Помню только, что начинались они с яростных и пугающих громких ударов, после чего бабушка начинала плакать, а дед кричал отцу: «Ты мне не сын!» — и затем его увозили.

«Увозили? — переспрашиваете вы. — Кто его увозил?»

Гоблины — так я их называл. Они выглядели как обычные люди с улицы, но их тела захватили похитители душ. В дом их всегда впускал отец. Бабушка, заливаясь слезами, встречала их на лестнице. И они всегда обходили ее молча, без единого слова, потому что все возможные слова уже были сказаны раньше, и не раз. Видите ли, они приходили за дедом на протяжении многих лет. Задолго до того, как я родился. Задолго до того, как я начал наблюдать за ними сквозь перила на лестничной площадке, скорчившийся и перепуганный лягушонок.

Да. Можете не спрашивать: я помню тот страх. И кое-что еще. Я помню, как кто-то отрывает меня от перил, кто-то отлепляет мои пальцы один за другим, чтобы увести меня прочь.

Вы хотите спросить, не Рафаэль ли Робсон этот «кто-то»? Не здесь ли на сцену вступает Рафаэль Робсон?

Нет. Это было за несколько лет до его появления в моей жизни. Рафаэль пришел после дома для бедных.

«Итак, мы снова вернулись к дому для бедных», — говорите вы.

Да. К дому для бедных и легенде Гидеона.

19 августа

Помню ли я дом для бедных? Или я просто придумал детали, чтобы заполнить ими контур, созданный моим отцом? Если бы я не помнил, как пахло внутри этого дома, я бы согласился, что всего лишь играю в игру, придуманную отцом специально для того, чтобы я мог при необходимости, вот как сейчас, вызвать этот дом в воображении. Но до сих пор запах хлорки мгновенно переносит меня в дом для бедных, и я знаю, что основа легенды правдива, как бы ни разрисовали ее за эти годы мой отец и агент по рекламе, а также журналисты, которые беседовали с ними обоими. Если честно, то сам я больше не отвечаю на вопросы о доме бедных. Я говорю: «Это дела давно минувших дней. Давайте обратимся к чему-нибудь более свежему».

Но журналистам всегда нужна зацепка для хорошей истории, и, ограниченные в своих изысканиях твердым предписанием отца — во время интервью со мной обсуждать только то, что связано с моей карьерой, — они с радостью хватаются за трогательную историю, выстроенную моим отцом из обычной прогулки по садику на Кенсингтон-сквер.

Мне три года, и я гуляю в сопровождении дедушки. У меня есть трехколесный велосипед, на котором я объезжаю садик по периметру, а дедушка сидит в стилизованной под древнегреческий портик беседке, что возведена у ограды из кованого железа. Дедушка принес с собой газету, но он не читает. Он прислушивается к музыке, доносящейся из одного из близлежащих зданий.

Он говорит мне негромко: «Это называется «концерт», Гидеон. Это Концерт Паганини ре мажор. Слушай». Он подзывает меня к себе. Дед сидит на самом краю скамейки, я встаю рядом с ним. Он кладет руку мне на плечи, и мы слушаем вместе.

И в это мгновение я понимаю: вот то, что я хочу делать. В три года я каким-то образом сумел понять одну вещь, которая до сих пор является для меня основополагающей: слушать — значит быть, а играть — значит жить.

Я требую, чтобы мы немедленно покинули садик. Скрюченные артритом руки деда долго возятся с калиткой. Я кричу, чтобы мы поторопились, «пока не опоздали».

«Не опоздали куда?» — спрашивает внука любящий дед.

Я хватаю его за руку и тащу к дому для бедных, откуда раздается музыка. И когда мы входим внутрь, наши глаза слезятся от едкого запаха хлорки, которой только что вымыли покрытые линолеумом полы.

Источник концерта Паганини мы обнаруживаем на втором этаже. Одна из спален-гостиных является жилищем мисс Розмари Орр, когда-то давно игравшей в Лондонском филармоническом оркестре. Она стоит перед большим настенным зеркалом, под подбородком у нее зажата скрипка, в руке смычок. Но она не играет Паганини, а слушает пластинку — закрыв глаза, опустив руку со смычком. По ее щекам струятся слезы и падают на деревянную поверхность инструмента.

«Она сломает его, дедушка», — говорю я.

Мой голос заставляет мисс Орр очнуться. Она открывает глаза и недоуменно смотрит на согбенного старика и сопливого мальчонку, стоящих в дверях ее комнаты.

Однако времени на то, чтобы выразить свое недовольство или испуг, у нее нет. Я подхожу к ней и беру из ее рук инструмент. И начинаю играть.

Конечно, играю я плохо, ведь никто не поверит, что трехлетний ребенок, никогда ранее не бравший в руки скрипку, сможет сыграть Концерт Паганини ре мажор после первого и единственного прослушивания. Никакими врожденными талантами это не объяснишь. Но все равно по моей игре понятно, что все необходимое у меня есть — слух, чувство равновесия, страсть. Мисс Орр тоже видит это и настоятельно просит, чтобы ей позволили обучать гениального ребенка игре на скрипке.

Так она становится моей первой учительницей музыки. И учит меня полтора года, после чего принимается решение, что для моего таланта требуются менее традиционные методы преподавания.

Вот, доктор Роуз, это и есть легенда Гидеона. Достаточно ли хорошо вы знаете скрипку, чтобы понять, где в этой легенде изъян?

Легенда выжила и получила широкую известность благодаря тому, что мы назвали ее легендой и смеялись, когда рассказывали ее. Мы говорили: «Вздор от первого и до последнего слова», но при этом многозначительно улыбались. Мисс Орр давно умерла, так что она нашу историю не опровергнет. После мисс Орр был Рафаэль Робсон, однако он мало что может сделать для установления истины.

Но вам я расскажу все как было, доктор Роуз. Какова бы ни была моя реакция на предложенное вами упражнение, я заинтересован в том, чтобы вы знали правду.

В тот знаменательный день я действительно гуляю в садике на Кенсингтон-сквер, но не с дедом, а с летней группой, организованной соседним женским монастырем. Группа состоит из малышей, проживающих на Кенсингтон-сквер, а руководят ею три студента, обитающие в хостеле[3] при монастыре. Один из этих студентов забирает нас по утрам из дома, и все мы, держась за руки, идем в центральный садик, где согласно ожиданиям наших родителей и за небольшую плату нас должны обучать навыкам общения посредством совместных игр. Предполагается, что благодаря этому мы получим преимущество, когда пойдем в школу. Таков план, во всяком случае.

Студенты занимают нас играми и упражнениями. И когда мы, малыши, принимаемся выполнять задание, которое они выбрали для нас на сегодня, сами они удаляются в то самое подобие древнегреческого портика, чтобы поболтать и покурить.

В тот день нам велено тренироваться ездить на велосипеде, поэтому все мы садимся на наши трехколесные машинки и едем по периметру сада. И пока я упорно кручу педали в самом конце маленькой группы, мальчик примерно моего возраста вынимает из штанов свой петушок и мочится посреди газона, на виду у всех. Это вызывает кризис; правонарушителя ведут домой, не переставая строго отчитывать.

Вот тогда-то и начинает звучать музыка, и две студентки, оставшиеся присматривать за группой, не имеют ни малейшего понятия о том, что за произведение исполняется. Но я хочу приблизиться к источнику звука и настаиваю на своем желании с такой силой, что одна из студенток — итальянка, судя по тому, что ее английский не очень хорош, зато сердце у нее большое, — обещает помочь мне найти, откуда доносится музыка. И мы находим это место — дом для бедных, где проживает мисс Орр.

Она не играет, но и не притворяется, что играет, и на ее лице нет слез, когда итальянская студентка и я входим в ее комнату. Мисс Орр дает урок музыки. Каждый такой урок она заканчивает, прослушивая вместе с учеником какое-либо музыкальное произведение на стереопроигрывателе. В этот день они слушают Брамса.

«Тебе нравится эта музыка?» — спрашивает меня мисс Орр.

Я не отвечаю, потому что не знаю, нравится ли мне музыка, и не знаю, что я испытываю, когда слышу ее. Все, что я знаю, — это то, что я хочу научиться производить подобные звуки. Но я робею и ничего этого не говорю, а только прячусь за ноги итальянской девушки, которая ловит меня за руку, на ломаном английском извиняется перед мисс Орр и уводит меня обратно в садик.

Такова реальность.

Естественно, вам хочется знать, каким образом столь неудачное знакомство с музыкой трансформировалось в легенду о Гидеоне. Другими словами, каким образом брошенное за ненадобностью оружие, оставленное, если можно так выразиться, собирать вековые отложения известняка в пещере, превратилось в Экскалибур, пресловутый меч в камне? Я могу только догадываться, так как легенда — это творение моего отца, а не мое.

Вечером студенты разводили детей из игровой летней группы по домам, при этом родители каждого ребенка получали подробный отчет о его дневных свершениях и прогрессе. За что же еще родители согласны платить, как не за получение ежедневных подтверждений, что их ребенок неуклонно движется вперед, к достижению социальной зрелости?

Бог знает какой отчет выслушали в тот день родители мальчика, столь откровенно выставившего на всеобщее обозрение самую интимную часть тела. Мои же родственники услышали рассказ итальянской студентки о моей встрече с Розмари Орр.

Смею предположить, что произошло все в гостиной, где бабушка в это время суток обычно восседала во главе стола, подавая деду послеполуденный чай. На моей памяти она ни разу не пропустила эту церемонию, старательно окружая дедушку аурой нормальной жизни в качестве защиты от возможного вторжения «эпизода». Вероятно, там же присутствовал и мой отец, и, вероятно, к нам присоединился жилец Джеймс, с чьей помощью мы сводили концы с концами, сдавая ему одну из свободных спален на верхнем этаже дома.

Итальянская студентка — позвольте мне заметить, что с тем же успехом она могла быть гречанкой, испанкой или португалкой — наверняка тоже была приглашена выпить за семейным столом чашку чая, получив таким образом возможность рассказать о нашем знакомстве с Розмари Орр.

Она говорит:

«Малыш, он хочет найти музыку, которую мы слушаем, поэтому мы ходим к ней…»

«По-моему, она имеет в виду «слышим» и "идем"», — вставляет наш жилец. Его зовут Джеймс, как я уже упоминал, и однажды я слышал, как дедушка жаловался на то, что английский Джеймса «слишком правильный» и поэтому, скорее всего, он шпион. Но мне все равно нравится слушать, как говорит Джеймс. Слова из его рта вылетают как апельсины — круглые, плотные и сочные. Сам он на апельсин совсем не похож, только щеки у него красные и краснеют еще жарче, когда Джеймс оказывается в центре внимания. Он говорит итальянке-испанке-гречанке-португалке: «Прошу вас, продолжайте. Не обращайте на меня внимания».

И она улыбается, потому что жилец ей нравится. Думаю, она хотела бы, чтобы он помог ей выучить английский. Она хотела бы подружиться с ним.

У меня самого друзей нет, несмотря на занятия в игровой группе, но я не замечаю их отсутствия, потому что у меня есть семья и я купаюсь в любви родных. В отличие от большинства детей я не веду отдельного от взрослых существования в ограниченном детском мирке: еда в одиночестве, игры с няней, общение с няней, восприятие жизни через няню и периодические выходы в лоно семьи. Именно так дети проводят первые годы своей жизни до того момента, когда их можно будет отправить в школу. Я же принадлежу миру взрослых, с которыми живу. Поэтому я вижу и слышу многое из того, что происходит в нашем доме, и если помню я не все события, зато помню, какое впечатление они на меня произвели.

И вот как мне вспоминается тот день: посреди рассказа о скрипичной музыке в доме для бедных дедушка пускается в разглагольствования о Паганини. Бабушка на протяжении многих лет использовала музыку, чтобы успокоить деда в те моменты, когда он уже балансирует на грани «эпизода», но еще есть надежда, что «эпизод» можно предотвратить. И дедушка говорит о трелях и технике владения смычком, о вибрато и глиссандо — с видом весьма авторитетным, но, как я теперь понимаю, толком в музыке не разбираясь. Он крупный мужчина, громкоголосый и многоречивый, человек-оркестр. Его никто не перебивает, и ему не возражают, когда он, обращаясь ко всем, говорит: «Мальчик будет играть» — с категоричностью Господа Бога, провозгласившего: «Да будет свет».

Отец слышит эти слова, делает из них выводы, которыми ни с кем не делится, и принимает соответствующие меры.

В результате я начинаю брать у мисс Розмари Орр свои первые уроки игры на скрипке. И из тех уроков и того отчета о занятиях в игровой группе отец лепит легенду о Гидеоне, которую я тащу за собой по жизни, как каторжник таскает повсюду цепь с ядром.

Но вы, наверное, хотите знать, почему он включил в легенду моего дедушку? Почему он не оставил лишь главных действующих лиц, зачем насочинял разные подробности? Разве он не боялся, что кто-нибудь выйдет вперед, опровергнет нашу историю и расскажет, как все было на самом деле?

Могу сказать вам только одно, доктор Роуз: вам придется спросить об этом у моего отца.

21 августа

Я хорошо помню те первые уроки у мисс Розмари Орр: мое нетерпение как коса на камень натыкалось на ее приверженность деталям. «Почувствуй свое тело, Гидеон, дорогой, почувствуй свое тело», — говорит она. Я стою, зажав между подбородком и плечом скрипочку в одну шестнадцатую — самый маленький из существующих на тот момент инструментов, — и подвергаюсь бесконечным поправкам со стороны мисс Орр. Она изгибает мои пальцы над грифом; она придает жесткость моему левому запястью; она держит меня за плечо, чтобы я правильно вел смычок; она выпрямляет мою спину и с помощью длинной указки постукивает меня по ногам, меняя их постановку. И все время, пока я играю — когда мне наконец позволено играть, — ее голос звенит над гаммами и арпеджио, с которых я начинаю: «Корпус выпрями, опусти плечи, Гидеон, дорогой», «Большой палец под эту часть смычка, а не под эту, пожалуйста», «Смычок ведет вся рука», «Каждый взмах обособлен», «Нет-нет! Пальчики ставим вот сюда, дорогой». Она постоянно заставляет меня тянуть один звук, готовясь к извлечению следующего. Снова и снова мы повторяем это упражнение, пока ее не удовлетворяют все части, из которых состоит моя правая рука, — запястье, локоть, предплечье, плечо. Все они должны функционировать как единое целое со смычком, как колесо на оси.

Я узнаю, что пальцы должны двигаться независимо друг от друга. Я учусь находить такую точку на грифе, которая впоследствии позволит моим пальцам передвигаться по нему с одной позиции в другую, как по воздуху. Я учусь слышать свой инструмент. Я учусь водить смычком вверх и вниз, узнаю, что такое staccato и legato, sul tasto и sul ponticello.[4]

В двух словах: я изучаю метод, теорию и принципы, но меня не учат тому, что я жажду узнать, — как вскрыть душу, чтобы наружу вырвался звук.

Я выдерживаю мисс Розмари Орр в течение восемнадцати месяцев, но потом устаю от бездушных экзерсисов, на которые уходит основное время занятий. В тот далекий день на Кенсингтон-сквер из окна мисс Орр доносились не бездушные экзерсисы, и я сопротивляюсь, когда меня заставляют заниматься ими. Я слышу, как мисс Орр говорит моему отцу, оправдывая мое поведение: «Он ведь еще так юн. В столь нежном возрасте от ребенка невозможно требовать длительной концентрации на чем-то одном». Но мой отец, вынужденный найти вторую работу, чтобы содержать семью в доме на Кенсингтон-сквер, не присутствует на моих занятиях трижды в неделю и поэтому не в силах постичь, как эти занятия обескровливают музыку, которую я люблю.

А вот дедушка присутствует на всех этих занятиях, поскольку за те восемнадцать месяцев, что я посещал уроки мисс Орр, он ни разу не испытал даже самого краткого «эпизода». Поэтому именно он приводит меня на уроки, садится в углу комнаты и внимательно слушает, и его зоркий взгляд впитывает форму и суть моих занятий, а его иссохшая душа томится по Паганини. В результате он приходит к заключению, что в руках мисс Орр, действующей, несомненно, из лучших побуждений, необыкновенный талант его внука не получает должного развития, а, напротив, подавляется.

«Он хочет творить музыку, черт побери! — ревет дедушка, когда они с отцом обсуждают сложившуюся ситуацию. — Мальчик — настоящий артист, Дик, и если ты не видишь того, что лежит у тебя прямо перед носом, то ты безмозглый идиот и мне не сын. Стал бы ты кормить чистокровного жеребца из свиного корыта? То-то и оно, Ричард».

Вероятно, отец соглашается на дедушкин план из страха — страха, что в противном случае разразится очередной «эпизод». План же этот состоит в следующем: мы живем на Кенсингтон-сквер, откуда рукой подать до Королевского музыкального колледжа, а где, как не в этом колледже, можно найти подходящего учителя музыки для дедушкиного гениального внука Гидеона?

Вот таким образом дедушка становится моим спасителем и покровителем моей невысказанной мечты. Вот так в моей жизни появляется Рафаэль Робсон.

22 августа

Мне четыре с половиной года, и Рафаэль (хотя теперь-то я знаю, что в то время ему было не более тридцати двух — тридцати трех лет) кажется мне далекой, непостижимой личностью, по отношению к которой я с первого же дня проявляю полное послушание.

Внешне он не очень симпатичен. Он потлив. Сквозь жидкие пушистые волосики просвечивает череп. Кожа у него белая, как мясо речной рыбы, а от пребывания на солнце он весь покрывается красными пятнами. Но когда Рафаэль берет скрипку и взмахивает смычком — а именно с этого начинается наше знакомство, — его внешность отходит на задний план и я превращаюсь в глину в его руках. Он выбирает Концерт Мендельсона ми минор и целиком отдается музыке.

Он не играет ноты — он существует в звуках. Аллегро, которое он воспроизводит на своем инструменте, околдовывает меня. Рафаэль мгновенно меняется в моих глазах. Он больше не потный бледный мямля, а Мерлин, и я хочу научиться овладеть его волшебством.

Рафаэль не преподает метод, как я узнаю из его собеседования с дедушкой. «Это задача самого скрипача — развить свой собственный метод», — говорит он. Вместо этого он придумывает для меня упражнения. Он ведет, я подхватываю. «Используй все возможности скрипки, — наставляет он меня, продолжая играть сам и наблюдая за моими попытками. — Обогати это вибрато. Не надо бояться портаменто, Гидеон. Смычок скользит. Звуки должны плыть один за другим. Смычок скользит».

Именно тогда начинается моя настоящая жизнь скрипача, доктор Роуз, потому что уроки мисс Орр были лишь прелюдией. На первых порах у меня три урока в неделю, потом четыре, потом пять. Каждый урок длится три часа. Сначала я хожу в кабинет Рафаэля в Королевском музыкальном колледже — вместе с дедушкой мы ездим туда на автобусе от Кенсингтон-Хай-стрит. Но долгие часы ожидания утомительны для дедушки, и все домашние опасаются, что рано или поздно это спровоцирует «эпизод», а бабушки рядом не будет, и кто тогда справится с дедушкой? Поэтому взрослые организуют все так, чтобы Рафаэль Робсон сам стал к нам ездить.

Расходы, конечно, огромны. Скрипач уровня Рафаэля Робсона не будет заниматься даже с очень талантливым ребенком, если не компенсировать его расходы на поездки, отказ от занятий с другими учениками ради меня и собственно его время. В конце концов, человек не может жить только любовью к музыке. И хотя у Рафаэля нет семьи, которую он должен содержать, самому ему все-таки нужно что-то есть и платить за аренду жилья. То есть необходимы деньги для того, чтобы Рафаэль Робсон ни в чем не нуждался и не испытывал потребности сократить время наших с ним занятий.

Папа и так уже работает на двух работах. Дедушка получает небольшую пенсию от правительства, благодарного ему за то, что во время войны он потерял психическое здоровье. Именно ради поддержания его здоровья родители отца не переехали после войны из дорогого дома на Кенсингтон-сквер в более дешевое, но и более беспокойное в смысле окружения жилище. Они экономили на чем только возможно, они сдавали свободные комнаты, они делили с отцом расходы по содержанию дома. Но они оказались совсем не готовы к тому, что в их семье появится гениальный ребенок — а дед утверждал, что я гений, — и к огромным тратам, необходимым для того, чтобы вырастить такого гения и полностью раскрыть его потенциал.

Причем я никак не облегчаю их задачу. Когда Рафаэль предлагает провести дополнительное занятие, когда он имеет возможность потратить на меня еще несколько часов, я со страстью соглашаюсь. И они видят, как преуспеваю я под руководством Рафаэля: он входит в дом, а я уже готов, уже стою со скрипкой в одной руке и смычком в другой.

Ради моих уроков музыки необходимы дополнительные средства. Раздобыть их берется моя мать.

Глава 1

На ночные улицы Теда Уайли вывели мысли о том прикосновении — прикосновении, которое должно было предназначаться ему, но досталось другому. Он видел это из своего окна, не желая подглядывать и тем не менее подглядывая. Время: второй час ночи. Место: город Хенли-он-Темз, Фрайди-стрит, в шестидесяти ярдах от реки, перед самым ее домом. Они вышли из дома вдвоем, и обоим пришлось пригнуть головы, чтобы не стукнуться о дверной косяк, установленный в те века, когда женщины и мужчины были ниже и когда уклад их жизни был более определенным.

Теду Уайли нравилась эта определенность ролей. А ей — нет. И если раньше он не до конца понимал, что будет непросто дать Юджинии статус его женщины и поместить ее в соответствующий раздел его жизни, то при виде ее и того долговязого незнакомца — на тротуаре, в объятиях друг друга — Теду это стало ясно как день.

«Возмутительно, — думал он. — Она хочет, чтобы я это видел. Она хочет, чтобы я видел, как она обнимает его и как повторяет ладонью контур его щеки, когда он отступает назад. Господи, покарай эту женщину. Она хочет, чтобы я это видел».

Разумеется, Тед преувеличивал. Если бы это прикосновение имело место в более ранний час, он сумел бы убедить себя не поддаваться паническим настроениям. Он бы подумал: «Нет ничего особенного в том, что она прикасается к незнакомцу на улице, на людях, в прямоугольнике света, падающем из окна ее гостиной, в лучах осеннего солнца, перед Богом, перед всеми и передо мной…» Но вместо этих мыслей в голове Теда засело самое логичное объяснение нежного расставания мужчины и женщины в час ночи на пороге ее дома, и Тед не смог избавиться от него в последующие семь дней, в течение которых он — взвинченный, толкующий то так, то эдак каждое ее слово и взгляд — ждал хоть какого-то объяснения со стороны Юджинии: «Тед, не помню, говорила ли я тебе, что мой брат (или двоюродный брат, или отец, или дядя, или архитектор-гомосексуалист, который будет пристраивать дополнительную комнату в доме) заходил ко мне недавно поболтать? И мы так засиделись, что я думала, он никогда уже не уйдет. Кстати, ты мог видеть его у моего крыльца: ты ведь последнее время завел привычку подсматривать за мной из-за занавесок, а?» Вот только Тед Уайли никогда не слышал о том, что у Юджинии есть брат, или кузен, или отец, или дядя, да и про архитектора-гомосексуалиста она никогда не упоминала.

Зато она намекнула Теду, что хочет рассказать ему что-то важное (у Теда при этих словах свело желудок). Когда он спросил, о чем пойдет речь, надеясь получить от Юджинии прямой ответ, даже если в этом ответе будет содержаться ужасный приговор, она сказала лишь: «Потерпи. Я еще не готова сознаться в своих грехах». И протянула ладонь, чтобы прикоснуться к его щеке. Да. Да. То самое прикосновение. Абсолютно то же самое.

И поэтому в девять часов дождливым ноябрьским вечером Тед Уайли надел на своего стареющего золотистого ретривера ошейник и объявил, что им предстоит прогулка. Их маршрут, поведал он собаке, чей артрит и нелюбовь к дождю делали ее не самым сговорчивым компаньоном, начнется на Фрайди-стрит, а затем выведет их на Альберт-роуд, где по чистой случайности они столкнутся с Юджинией, выходящей из клуба «Шестьдесят с плюсом» — там сегодня вечером комитет по подготовке к предстоящим рождественским праздникам в очередной раз попытается прийти к компромиссу относительно меню праздничного ужина. Да, это будет чистая случайность и удобный случай поболтать. Всем собакам необходимо гулять перед сном. В действиях добросовестного хозяина никто не сможет заподозрить скрытого умысла.

Собака, которую покойная жена Теда нарекла нелепым, но ласковым именем Драгоценная Малютка и которую сам Тед звал не иначе как Дэ Эм, остановилась в дверях и поморгала, глядя на улицу, где приступы осеннего дождя предвещали долгую и пронизывающую до костей ночь. Со всем возможным достоинством собака начала опускаться на пол и достигла бы желаемой позы, если бы Тед не вытолкнул ее на крыльцо с отчаянием человека, который не может допустить, чтобы его решения кем-либо оспаривались.

— Живо, Дэ Эм! — приказал он и дернул за поводок, затягивая ошейник.

Ретривер узнал и тон, и жест. С бронхиальным вздохом, выпустившим в мокрую ночь облако собачьего дыхания, он уныло поплелся под дождь.

Погода отвратительная, но тут уж ничем не поможешь. Кроме того, старушке Дэ Эм необходимо гулять. За пять лет, прошедшие после смерти ее хозяйки, она совсем разленилась, и Тед мало что сделал, чтобы держать ее в форме. Что ж, отныне все изменится. Он обещал Конни, что будет заботиться о собаке, и намерен выполнить свое обещание, установив с сегодняшнего вечера новый режим. «Никаких трехминутных выходов в задний садик перед сном, мой друг, — мысленно уведомил он Дэ Эм. — Отныне ты будешь гулять по-настоящему».

Он дважды проверил, надежно ли закрыта дверь книжного магазина, и поднял повыше воротник старой прорезиненной куртки, прячась от сырости и холода. Надо было взять зонтик, понял он, когда вышел из дома и первые капли дождя ударили его по затылку. Кепка с длинным козырьком не давала необходимой защиты, хотя и была ему весьма и весьма к лицу. Но какого черта он вообще думает о том, что ему к лицу, рассердился на себя Тед. Проклятье, да если кто-нибудь проберется сейчас к нему в голову, то найдет там только паутину и труху.

Тед откашлялся, сплюнул на тротуар и принялся подбадривать себя, шагая за собакой мимо здания резерва морской пехоты, где сломанный водосток на крыше взрывался серебряным фонтаном дождевой воды. Он завидный жених, накачивал себя Тед. Майор в отставке, вдовец после сорока двух лет поистине благословенного брака, Тед Уайли станет завидной партией для любой женщины, и не стоит забывать об этом. Разве достойные мужчины не такая же редкость в Хенли-он-Темз, как бриллианты чистой воды? Да, такая же редкость. А разве достойные мужчины без мохнатых бровей и без неприглядных волос в носу и в ушах не являются еще большей редкостью? Да и еще раз да. А опрятные, совершенно здоровые, владеющие всеми своими органами, ловкие на кухне и способные на длительные отношения мужчины — разве они не стали такой диковинкой в обществе, что стоит им появиться на званом обеде или ужине, как их со всех сторон начинают угощать и потчевать? Это чертовски верно. И он — один из таких мужчин. И все это знают.

Включая Юджинию, напомнил себе Тед.

Разве не говорила она ему: «Ты славный человек, Тед Уайли»? Да. Говорила, и не раз.

Разве в последние три года не принимала она его общество с готовностью и удовольствием? Да, принимала.

Разве она не улыбалась, и не вспыхивала румянцем, и не отворачивалась в сторону, когда они навещали его мать в доме для престарелых «Тихие сосны» и старушка объявила в свойственной ей раздражающей повелительной манере: «Вы двое должны пожениться, пока я жива»? Да, да и да. Она улыбалась, вспыхивала румянцем и стыдливо отворачивалась в сторону.

В свете всего вышесказанного что может значить то прикосновение к незнакомцу? И почему Теду никак не удается выкинуть это прикосновение из головы, словно оно было неким знамением, а не просто неприятным воспоминанием, какового у Теда и вовсе не было бы, если бы для него не стало так важно все видеть, все слышать, все продумывать, все знать, если бы он не стремился плотно задраить каждый люк в своей жизни, как будто это не жизнь, а парусник, который может потерять свой груз, если не закрепить его как следует?

Ответом на все это была Юджиния — Юджиния, чье хрупкое, почти прозрачное тело взывало о заботе, чьи аккуратные волосы, пусть и густо посеребренные сединой, просили, чтобы их высвободили из шпилек и гребешков, чьи задумчивые глаза были то синими, то зелеными, то серыми, то снова синими, но всегда настороже и чья скромная, однако соблазнительная женственность пробуждала в чреслах Теда ощущения, требовавшие от него действий, на которые он не был способен после смерти Конни. Ответом была Юджиния.

И он был самым подходящим мужчиной для Юджинии, мужчиной, который защитил бы ее, вернул бы к жизни. За три года они ни разу не говорили о тех пределах, которыми Юджиния на протяжении долгих лет ограничивала свое общение с мужчинами. Однако это ограничение открыто заявило о себе при первой же просьбе Теда составить ему компанию и выпить по стаканчику шерри в соседнем баре.

«Господи, да она сто лет не ходила на свидания! — думал Тед, удивляясь тому, в какое волнение привело ее это незамысловатое приглашение. — Интересно, почему?»

Теперь, кажется, он понял. У нее были секреты, у его Юджинии. «Я хочу рассказать тебе что-то важное, Тед». Сознаться в грехах, сказала она. В грехах.

Ну что ж, если ей есть что сказать, незачем откладывать это на потом.

В конце Фрайди-стрит Тед остановился, ожидая зеленого сигнала светофора. У его ног дрожала Дэ Эм. По Дьюк-стрит шла транзитная трасса на Ридинг и Марлоу, поэтому в любое время суток улицу заполнял грохочущий поток самых разнообразных машин. Даже ненастная погода не могла уменьшить объемы передвижения в обществе, которое все больше зависело от машин и все более безрассудно стремилось к тому образу жизни, когда работа находится в городе, а дом — в пригороде. И поэтому даже в девять часов вечера по мокрой улице летели легковые автомобили и грузовики, разбрасывая по оконным стеклам и лужам желтые шары отраженных фар.

Слишком много людей едут в слишком много разных мест, угрюмо думал Тед. Слишком много людей, не имеющих ни малейшего понятия, зачем они несутся по жизни сломя голову.

Светофор мигнул зеленым, Тед перешел дорогу и быстрым шагом свернул на Грейс-роуд. За ним вперевалку плелась Дэ Эм. Хотя прошли они не больше четверти мили, старая псина свистела от натуги, и поэтому Тед остановился под навесом антикварного магазина — пусть старушка передохнет. Их конечная цель уже в поле зрения, подбодрил он ее. До Альберт-роуд остается всего несколько ярдов, уж на это ее должно хватить.

Там, на Альберт-роуд, располагается клуб «Шестьдесят с плюсом» с парковкой вместо дворика. Этот клуб обслуживает социальные потребности растущего сообщества пенсионеров Хенли. Юджиния занимает в клубе пост директора. Там-то Тед и встретил ее, после того как переехал в этот маленький городок на берегу Темзы, не в силах больше предаваться в Мейдстоуне горьким воспоминаниям о мучительной кончине жены.

— Майор Уайли, превосходно. Значит, вы поселились на Фрайди-стрит, — сказала Юджиния, изучая его анкету. — Мы с вами соседи. Я живу в номере шестьдесят пять. Такой розовый домик под названием «Кукольный коттедж». Я здесь уже давно. А вы живете…

— В книжном магазине, — подхватил он. — Через дорогу от вас. В квартире на верхнем этаже. Но я и понятия не имел… То есть я вас не видел.

— Я всегда ухожу рано и возвращаюсь поздно. Но ваш магазин, разумеется, знаю. Была там много раз. По крайней мере, когда там работала ваша мать, до того как у нее случился удар. Она отлично себя чувствует. С каждым днем ей все лучше.

Тед сначала подумал, что Юджиния задает ему вопрос, но потом понял, что это не так: она знала, о чем говорит. И он вспомнил, где видел ее раньше — в «Тихих соснах», в доме для престарелых, когда посещал мать, что делал трижды в неделю. А Юджиния работала там по утрам на добровольных началах, и пациенты называли ее не иначе как «наш ангел». По крайней мере, так сказала Теду мать, завидев Юджинию, проходившую мимо со стопкой больших пеленок. «Знаешь, Тед, ее родственников в приюте нет, и ей не платят ни пенни за то, что она работает здесь».

Тогда Тед задал себе вопрос: зачем же она это делает? Зачем?

Секреты, думал он теперь. Тихие омуты и секреты.

Он посмотрел на собаку, которая привалилась к его ноге, прячась от дождя, решительно настроенная подремать, раз уж у нее появился такой шанс. Тед сказал:

— Поднимайся, Дэ Эм. Уже недалеко.

Присмотревшись сквозь голые ветки деревьев, он понял, что времени тоже осталось немного.

Из своего укрытия он увидел, как из клуба «Шестьдесят с плюсом» высыпали члены комитета по подготовке к рождественским праздникам. Раскрывая зонты и ступая через лужи, словно начинающие канатоходцы, они обменивались прощальными восклицаниями и пожеланиями доброй ночи. Судя по добродушным интонациям, они сумели-таки прийти к согласию относительно съестных припасов. Юджиния будет довольна. А значит, будет склонна поболтать с ним.

Невзирая на сопротивление золотистого ретривера, Тед пересек улицу, горя нетерпением перехватить Юджинию. К парапету между тротуаром и парковкой он подошел как раз тогда, когда отъехал последний член комитета. Свет в окнах клуба погас, и на крыльцо опустилась тень. Через минуту появилась наконец и Юджиния, шагнувшая в сырой полумрак, отделявший здание от освещенной парковки. Ее внимание было поглощено несговорчивым черным зонтиком. Тед открыл рот, чтобы окликнуть ее, пропеть сердечное «Добрый вечер» и галантно предложить проводить ее до коттеджа. «В такое время суток негоже леди одной ходить по улицам, милая моя. Не желаете ли опереться на руку вашего горячего поклонника? Боюсь, я не один — с собакой. Мы с Дэ Эм пошли на разведку».

Он собирался сказать все это, слово в слово, и уже втянул воздух, готовясь начать речь, но вдруг услышал, как мужской голос позвал Юджинию по имени. Она резко повернулась влево, и Тед посмотрел в ту же сторону, где из большой темной машины выросла фигура. Освещенная со спины фонарем, она была не более чем тенью, силуэтом. Но форма головы и этот нос-клюв сказали Теду достаточно: в город вернулся тот самый ночной гость Юджинии.

Незнакомец подошел к ней. Она оставалась на месте. При свете фонаря Тед разглядел, что мужчина пожилой, не моложе его самого, с пышной шевелюрой седых волос, зачесанных назад и касающихся сзади поднятого воротника пальто от «Берберри».

Они начали говорить. Мужчина взял у Юджинии зонтик, поднял его над их головами и стал настойчиво убеждать ее в чем-то. Он был выше Юджинии на добрых восемь дюймов, поэтому ему приходилось наклоняться. Она задирала голову, чтобы услышать его слова. Тед тоже напряг слух, но расслышал только отдельные фразы: «Ты должна», «На коленях, Юджиния!» и наконец громкое и страстное: «Ну как ты не видишь!» — после чего Юджиния перебила его потоком тихих слов и положила ладонь ему на рукав. «И это говоришь мне ты?» — таков был последний вопрос мужчины, донесшийся до Теда. Затем незнакомец выдернул руку из пальцев Юджинии, сунул ей обратно черный зонт и зашагал к своей машине. Вздох облегчения, вырвавшийся из губ Теда, облачком повис в промозглом ночном воздухе.

Но он поторопился. Юджиния последовала за мужчиной и догнала его, когда он распахивал дверцу машины. Отделенная от него дверцей, она продолжала говорить. Ее собеседник, однако, отвернулся от нее с криком: «Нет, нет!» В этот момент она потянулась к нему и попыталась притронуться ладонью к его щеке. Она словно пыталась притянуть его к себе, несмотря на то что дверь автомобиля по-прежнему служила для него щитом.

И в качестве щита дверца была весьма эффективна, потому что мужчина ускользнул от ласкового жеста, с которым тянулась к нему Юджиния. Он нырнул на водительское сиденье, захлопнул дверь и завел машину. Эхо от рева грубо разбуженного двигателя облетело здания, стоящие по трем сторонам асфальтовой площадки.

Юджиния отступила. Машина дала задний ход. Двигатель взвыл, как разрываемое на части животное. Бешено завертелись на мокрой дороге колеса. С отчаянным визгом резина встретилась с асфальтом.

Еще один яростный рык — и автомобиль помчался к выезду со стоянки. Не далее чем в шести ярдах от того места, где под молодым амбровым деревом притаился Тед, «ауди» — с такого расстояния он даже в темноте отлично разглядел характерные четыре кольца на капоте — вывернула на улицу. Водитель не притормозил ни на секунду, чтобы убедиться, что никому не помешает. Тед успел только заметить искаженный эмоциями профиль, а «ауди» уже полетела налево, в направлении Дьюк-стрит, и на ближайшем перекрестке свернула вправо, в сторону Ридинга. Тед прищурился, пытаясь различить цифры и буквы на номерном знаке и одновременно решая, открывать свое присутствие Юджинии или воздержаться после разыгравшейся только что сцены.

Однако времени выбрать один из двух вариантов — бесславно возвращаться домой или притвориться, что только что подошел к парковке, — у него почти не оставалось. Юджиния окажется рядом с ним через несколько секунд.

Тед посмотрел на собаку, которая не преминула воспользоваться шансом отдохнуть от длительной прогулки и улеглась под деревом, свернувшись калачиком и с мученическим видом настроившись спать под дождем. Реально ли надеяться, что он сумеет уговорить Дэ Эм вскочить и быстрой трусцой удалиться из поля зрения Юджинии, которая вот-вот подойдет сюда? Не очень. Остается одно: убедить Юджинию, что они с собакой только что здесь появились.

Он расправил плечи и дернул поводок, готовясь обогнуть парапет и войти на парковку. Но уже на ходу заметил, что Юджиния идет вовсе не в его сторону, а шагает к пешеходной дорожке между зданиями, выходящей на Маркет-плейс. Куда это, черт побери, она направилась?

Тед заспешил вслед за ней быстрым шагом, и это очень не понравилось Дэ Эм, но она вынуждена была подчиниться из страха быть задушенной поводком. Юджиния маячила перед ними темной тенью: черный плащ, черные сапоги и черный зонтик делали ее не самым удобным объектом для преследования поздним дождливым вечером.

Она свернула на Маркет-плейс, и Тед во второй раз подивился, куда это она держит путь. В такой час все магазины закрыты, а привычки ходить одной по барам за Юджинией не наблюдалось.

Теду пришлось пережить мучительную минуту, пока Дэ Эм справляла у обочины малую нужду. Об объемистом мочевом пузыре его ретривера ходили легенды, и Тед не сомневался, что за время бесконечного ожидания, пока Дэ Эм выльет под поребрик лужу дымящейся мочи, Юджиния затеряется на Маркет-плейс-мьюз или на Маркет-лейн. Ей достаточно лишь свернуть направо или налево. Однако на перекрестке Юджиния быстро огляделась по сторонам и пошла вперед, к реке, никуда не сворачивая. Перейдя Дьюк-стрит, она оказалась на Харт-стрит, и Тед предположил, что она просто идет домой кружным путем, несмотря на непогоду. Но тут же он понял, что не угадал, потому что Юджиния внезапно направилась к церкви Святой Девы Марии. Увенчанная зубцами башня церкви была частью набережной, которой славился Хенли.

Однако Юджиния пришла сюда не затем, чтобы насладиться чудесным видом, — она вошла в церковь.

— Проклятье, — пробормотал Тед.

Что теперь? Войти за ней внутрь он не может, с ним собака. А бродить на улице под проливным дождем удовольствие небольшое. Конечно, можно привязать собаку к фонарному столбу и присоединиться к молитвам Юджинии, если она молится, но Теду будет трудно притвориться, будто он случайно встретился с ней в десятом часу вечера в церкви Девы Марии, — службы в это время обычно не было. А даже если и была, Юджиния знала, что он не большой любитель ходить в церковь. Так что же ему остается? Только развернуться и топать домой, как несчастному влюбленному идиоту. И все время безостановочно прокручивать в памяти тот миг на стоянке, когда она снова прикоснулась к незнакомцу тем самым жестом…

Тед яростно замотал головой. Так больше продолжаться не может. Он должен узнать худшее. Должен узнать сегодня же.

Заросшая травой и кустарником полоска земли между церковью и кладбищем разделялась надвое тропинкой, ведущей к кирпичным строениям приюта для неимущих. Во мраке ненастной ночи окна приюта ярко горели, и Тед направил свои стопы именно туда. Пока Юджиния в церкви, он может провести время с пользой, репетируя вступительную речь.

«Только посмотри на эту собаку — толстая как свинья, — скажет он. — Мы начали кампанию по борьбе с лишним весом. Ветеринар говорит, что, если ничего не изменится в ближайшее время, у нее сдаст сердце, вот поэтому-то мы и гуляем и будем гулять каждый вечер, обходя город. Можно, мы присоединимся к тебе, Юджиния? Ты ведь идешь домой? Ну как, готова поговорить? Помнишь, ты обещала рассказать мне что-то важное? Может, уже настало время? Потому что я не знаю, сколько еще смогу продержаться, гадая, о чем ты хочешь мне сказать».

Дело было в решении, которое они принял насчет нее, и пришел он к этому решению, не зная, пришла ли она к тому же. За пять лет, что минули после смерти Конни, ему ни разу не понадобилось добиваться женщины, поскольку женщины сами преследовали его. И хотя ему совсем не нравилось, когда его преследуют, — проклятье, и когда это женщины успели превратиться в агрессивных фурий? — и хотя такое преследование убивало в нем всякий энтузиазм, когда дело доходило до главного, но все-таки сознание того, что старина Уайли пользуется высоким спросом, приносило ему огромное удовлетворение.

Одна лишь Юджиния не преследовала его. И это заставляло Теда вновь и вновь задаваться вопросом: неужели для всех он настоящий мужчина, по крайней мере внешне, а для Юджинии по какой-то причине — нет?

Черт побери, почему он ведет себя как подросток, никогда еще не спавший с женщиной? Всему виной его неудачи с другими, решил Тед, неудачи, которых никогда не случалось у него с Конни.

— Ты должен сходить к врачу с этой маленькой проблемой, — сказала ему пиранья Джорджия Рамсботтом, поворачиваясь к нему костлявой спиной и накидывая на себя фланелевую сорочку. — Это ненормально для мужчины твоего возраста, Тед! Сколько тебе, шестьдесят пять? Нет, это ненормально.

Шестьдесят восемь, поправил он ее мысленно. И между ног у него кусок плоти, не желающий реагировать даже на самые кардинальные меры.

Но это потому, что они добиваются его. Эх, если бы они только позволили ему быть тем, кем испокон веков являются все мужчины, — охотником, а не добычей, — тогда бы все было в порядке. Ведь так? Так? Ему нужно было знать ответ на этот вопрос.

Его внимание привлекло неожиданное движение в одном из квадратов света — освещенных окон приюта для неимущих. Тед пригляделся: кто-то вошел в комнату, видневшуюся через окно. Это оказалась женщина. С возрастающим удивлением Тед наблюдал, как она подняла руки и сняла через голову красный свитер, потом бросила его на пол.

Он посмотрел направо и налево, чувствуя, что его щеки вспыхнули огнем, невзирая на хлещущий дождь. Поразительно, но некоторые люди не знают, как действует освещенное окно в темное время суток. Сами они не видят, что происходит снаружи, и потому считают, что их тоже не видно. Совсем как дети. Трех дочерей Теда тоже пришлось учить задергивать занавески, перед тем как начать раздеваться. Но если ребенку никто не подскажет, что надо так делать… наверное, кое-кто так и вырастает, не зная этого.

Он снова бросил взгляд в то окно. Женщина сняла бюстгальтер. Тед сглотнул. Дэ Эм, шаркая слабыми лапами по траве, случайно и совершенно невинно потянула поводок в сторону приюта.

Надо бы отпустить ее с поводка, далеко она не уйдет. Но вместо этого Тед пошел вслед за ретривером; поводок между хозяином и собакой провис до самой земли.

Женщина в окне начала расчесывать волосы. С каждым движением щетки ее груди поднимались и опадали. Соски напряглись, коричневые ореолы вокруг них сжались и потемнели. Тед не мог оторвать взгляда от этих грудей, как будто именно их он жаждал увидеть весь вечер и все вечера, предшествовавшие этому дню. Он почувствовал, как внутри его возникает, нарастает возбуждение, как ускоряет свой бег кровь, как забилась в нем жизнь.

Он вздохнул. С ним все в порядке. Он абсолютно здоров. Проблема только в том, что он — добыча. Решение этой проблемы — самому стать охотником и самому преследовать свою добычу.

Он дернул за поводок, чтобы Дэ Эм не шла дальше, и встал поудобнее, намереваясь понаблюдать за женщиной в ожидании своей Юджинии.

В приделе церкви Святой Девы Марии Юджиния не столько молилась, сколько ждала. Уже долгие годы она не ступала в храм, и единственной причиной, побудившей ее нарушить эту традицию, было желание избежать разговора, который она обещала Теду и себе.

Она знала, что он следит за ней. Уже не в первый раз она выходила из клуба «Шестьдесят с плюсом» и видела его силуэт под деревьями, но сегодня впервые не позволила себе заговорить с ним. Она не пошла в его сторону, ведь тогда пришлось бы давать объяснение той сцене на стоянке, свидетелем которой он, несомненно, был. Вместо этого Юджиния направилась на Маркет-плейс, не имея понятия, куда идти дальше.

Когда ее взгляд упал на церковь, она решила зайти внутрь и попробовать помолиться. Первые пять минут пребывания в приделе Богоматери она даже стояла на коленях на потертой пыльной подушке, смотрела на статую Девы и ждала, когда в памяти возникнут знакомые слова молитвы. Но они не приходили. Слишком много дум теснилось у нее в голове, слишком многое мешало молиться: давнишние споры и обвинения, былые привязанности и совершенные ради них грехи, нынешние проблемы и их возможные последствия в будущем, если она сделает неверный шаг.

В прошлом она и так наделала немало неверных шагов — их хватило бы, чтобы разрушить три дюжины жизней. Она уже давно поняла, что любое действие — это тот же камешек, брошенный в спокойную воду: круги, расходящиеся от него, становятся все тоньше и незаметнее, но все равно они есть.

Не дождавшись, когда к ней придет молитва, Юджиния встала с колен. Она села на скамью и стала рассматривать лицо статуи. «Ты ведь не сама решила оставить Его? — мысленно спросила она. — И поэтому Ты никогда не поймешь меня. А даже если бы и поняла, о чем я могу просить Тебя? Ты не в силах повернуть время вспять. Ты не можешь изменить то, что случилось. Ты не можешь вернуть к жизни то, что мертво, ведь если бы Ты могла, Ты бы сделала это, дабы избавить себя от пытки Его убийством. Правда, никто не говорит, что это было убийство. Все называют это жертвой во имя великого дела. Говорят, что Он отдал жизнь за нечто большее, чем жизнь. Как будто на свете есть что-то важнее жизни…»

Юджиния поставила локти на колени и уткнулась лбом в ладони. Согласно верованиям, которых она придерживалась прежде, Дева Мария с самого начала знала, что ей предстоит. Она совершенно четко представляла себе, что Сын, Ею вскормленный, будет вырван из Ее жизни в самом расцвете лет. Что Он будет унижен, избит, оклеветан и принесен в жертву. Что Он бесславно погибнет, а Она будет наблюдать за Его смертью. И единственным залогом того, что Его смерть была не напрасна, несмотря на то что Его оплевали и распяли на кресте между двумя обычными преступниками, была простая вера. Да, традиционная религия утверждает, будто Марии явился ангел и примерно обрисовал общую картину будущего, но это кажется слишком уж большой натяжкой.

Значит, Ее вела лишь слепая вера в то, что где-то существует высшее добро. Не в Ее жизни и не в жизни внуков, которых у Нее никогда не будет, но где-то там, впереди, оно обязательно существует.

Конечно, этого так и не произошло. Спустя две тысячи жестоких лет человечество по-прежнему пребывает в ожидании великого добра. Что сейчас думает Дева Мария, сидя на своем троне в облаках и наблюдая за нами? Как Ей кажется, стоят ли результаты той цены, которую она заплатила?

Долгие годы газеты говорили Юджинии, что результат — добро — превышает ту цену, какую ей пришлось заплатить. Но теперь она потеряла в этом уверенность. Высшее добро, которому, как ей казалось, она служила, грозило рассыпаться в ничто, как плетеный ковер, который, упорно распускаясь, становится насмешкой над создавшим его трудом. И только она сама может спасти этот коврик от исчезновения — если захочет.

Проблемой был Тед. Она не собиралась сближаться с ним. Целую бесконечность она воздерживалась от такого рода отношений с мужчинами, которые позволили бы им на что-то надеяться или рассчитывать. Сама мысль о том, что она способна, более того, достойна вызвать чувство привязанности у другого человека, казалась ей проявлением неслыханной гордыни. И все же ее тянуло к Теду, словно он был лекарством от боли, назвать которую ей не хватало смелости.

Поэтому она сидела в церкви. Она пока не хотела встречаться с Тедом — дорога еще не проложена. Она еще не нашла слов, которые проложили бы эту дорогу.

«Научи меня, что делать, Господи, — молилась она в тишине. — Научи меня, что сказать».

Но Бог молчал, как всегда. Юджиния опустила монетку в ящик для пожертвований и покинула церковь.

Снаружи по-прежнему лил дождь. Она раскрыла зонтик и направилась в сторону набережной. На углу ее настиг сильный порыв ветра, и пришлось остановиться, чтобы переждать его и поправить зонтик, вывернутый ветром наизнанку.

— Ну-ка, давай я помогу тебе, Юджиния.

Она обернулась и оказалась лицом к лицу с Тедом. К его ноге жалась несчастная Дэ Эм. Прорезиненная куртка Теда ярко блестела от влаги, кепка промокла насквозь и облепила голову. С его носа и подбородка стекала дождевая вода.

— Тед! — Она одарила его удивленной улыбкой. — Да ты совершенно мокрый! И бедняжка Дэ Эм! Что вы делаете на улице в такую погоду?

Он поправил ее зонтик и поднял его над ними обеими. Юджиния взяла его под руку.

— Мы занялись здоровьем Дэ Эм, — пояснил он, — и составили план упражнений. От дома до Маркет-плейс, затем к церкви и оттуда к дому — четыре раза в день. А ты что здесь делаешь? Мне показалось, ты вышла из церкви?

«Тебе не показалось, ты отлично знаешь это, — хотела сказать Юджиния Теду. — Ты просто не знаешь почему». Но вместо этого она шутливо махнула рукой.

— Зашла выпустить пар после заседания комитета. Помнишь? Комитет по подготовке к новогоднему празднику. Пришлось назначить им крайний срок, к которому нужно определиться с меню. Нам столько всего заказывать, так не могут же они надеяться, что рестораны будут ждать их решения до скончания веков!

— А сейчас ты домой?

— Да.

— И можно мне…

— Разумеется, можно.

Нелепо заниматься пустой болтовней, когда между ними растет стена того, что нужно сказать и что они намеренно оставляют невысказанным!

«Ты не доверяешь мне, Тед? Почему ты мне не доверяешь? Как же мы сумеем построить любовь без фундамента доверия? Я знаю, тебя тревожит, что я не рассказываю тебе того, о чем хотела рассказать. Но разве тебе недостаточно для начала самого этого желания открыться?»

Однако сейчас Юджиния не могла позволить себе пускаться в откровения. У нее был долг по отношению к узам куда более старым, чем их с Тедом растущее чувство; перед тем как предать прошлое огню, она должна навести в нем порядок.

И они продолжали обмениваться ничего не значащими фразами, шагая по набережной Темзы: как прошел его день, как прошел ее день, кто заходил в книжный магазин, как дела у его матери в «Тихих соснах». Он был добродушен и бодр; она — мила и задумчива.

— Устала? — спросил Тед, когда они подошли к двери в ее коттедж.

— Немного, — призналась Юджиния. — Длинный был день.

Он вручил ей зонтик со словами:

— Тогда не буду задерживать тебя, — но при этом смотрел на нее с таким откровенным ожиданием, что было ясно, на какой ответ он надеется: на приглашение выпить по глоточку бренди перед сном.

Только хорошее отношение к Теду заставило ее сказать правду:

— Мне надо ехать в Лондон, Тед.

— А-а, завтра рано вставать?

— Нет. Я еду сегодня. У меня назначена встреча.

— Встреча? Но под таким дождем ты доберешься до Лондона не раньше чем за час… Ты сказала, у тебя встреча?

— Да, встреча.

— Какая… Юджиния…

Он шумно выдохнул, и Юджиния расслышала, как он выругался себе под нос. По-видимому, это же услышала и Дэ Эм, судя по тому, как она подняла голову и удивленно моргнула, глядя на хозяина. Бедная животина вымокла до костей. Но по крайней мере, шкура у нее толстая, как у мамонта.

— Тогда позволь мне отвезти тебя, — сказал наконец Тед.

— Это будет не очень разумно.

— Но…

Она положила ладонь ему на рукав, останавливая его возражения, а потом подняла руку, намереваясь прикоснуться к его щеке, но Тед вздрогнул, и она отступила.

— Ты не занят завтра вечером? — спросила она.

— Ты же знаешь, для тебя я всегда свободен.

— Тогда давай поужинаем вместе. У меня. И поговорим, если захочешь.

Тед смотрел на нее, безуспешно пытаясь прочитать выражение ее лица и глаз. Она бы посоветовала ему не тратить понапрасну нервы. Слишком давно она играет роль в драме, которую ему пока не дано понять.

Юджиния спокойно ждала его ответа. Свет, падающий из окна ее гостиной, окрасил желтым его лицо, осунувшееся под гнетом лет и тревог — тревог, о которых Тед ей не рассказывал. И она была благодарна ему за то, что он не раскрывал перед ней свои самые глубинные страхи. Это помогало ей справляться с тем, что страшило ее саму.

Тед снял кепку — смиренный жест, которого Юджиния никогда бы от него не потребовала. Густые седые волосы тут же намокли; вместе с козырьком исчезла тень, скрывавшая прежде красноватую плоть носа. От этого Тед стал похож на того, кем был, — на старика. И Юджиния тоже почувствовала себя той, кем являлась: женщиной, не заслуживающей любви этого чудесного человека.

— Юджиния, — произнес он с усилием, — если тебе трудно сказать мне, что ты… что ты и я… что мы не…

Он не справился с собой и отвернулся, уставился на книжный магазин на другой стороне улицы.

— Ни о чем таком я не думаю, — сказала она. — Разве что о Лондоне и о том, как туда доберусь. Этот ливень… Но я буду осторожна. Не надо волноваться за меня.

Она вкладывала в свои слова скрытый смысл и с радостью увидела по просветлевшему лицу Теда, что он понял ее.

— Ты для меня — целый мир, — просто сказал он. — Юджиния, понимаешь? Ты для меня — целый мир. И пусть по большей части я веду себя как полный идиот, но я…

— Знаю, — остановила она его. — Знаю. Поговорим завтра.

— Тогда до завтра.

Он неловко поцеловал ее, ударившись головой о зонтик и чуть не выбив его из рук Юджинии.

Дождь накинулся на ее лицо. По Фрайди-стрит пронеслась машина. Из-под колес взметнулась вода и обрызгала Юджинию.

Тед развернулся вслед исчезающему автомобилю.

— Эй! — крикнул он фарам. — Смотри, куда едешь!

— Не надо, Тед. Все в порядке, — сказала Юджиния. — Ничего страшного, правда.

Он обернулся к ней со словами:

— Проклятье. Да это же… — и оборвал себя на полуслове.

— Что? — спросила Юджиния. — О чем ты?

— Ничего. Это я так. — Он потянул поводок, поднимая ретривера на лапы, чтобы преодолеть последние несколько ярдов до дома. — Значит, мы поговорим? — уточнил он. — Завтра? После ужина?

— Обязательно, — сказала она. — Нам о многом надо поговорить.

В дорогу Юджиния собралась быстро. Умылась и почистила зубы. Причесалась, повязала голову темно-синим шарфом. Нанесла на губы бесцветный бальзам и вставила в плащ зимнюю подстежку, чтобы защитить себя от сырости. В Лондоне всегда проблемы с парковкой; кто знает, как далеко ей придется идти через холодную дождливую ночь от машины до места встречи.

В плаще и с сумочкой в руке Юджиния спустилась по узкой лестнице на первый этаж. С кухонного стола она взяла фотографию в простой деревянной рамочке. Это была одна из дюжины фотографий, обычно расставленных у нее по всему дому. Перед тем как выбрать одну, она выстроила их все, как солдатиков, на столе, где они и остались стоять, за исключением выбранной.

Юджиния прижала рамку к груди и вышла из дома в ночь.

Ее машина была припаркована на огороженной стоянке, за место на которой Юджиния вносила ежемесячную плату. Сама стоянка пряталась за электрифицированными воротами, покрашенными так, чтобы напоминать дома, стоящие справа и слева от них. Была в этом некая надежность, а Юджинии надежность нравилась. Ей нравилась иллюзия безопасности, которую создавали ворота и замки.

В машине — подержанном «поло» с сиплым, как астматик, вентилятором — она аккуратно положила рамку с фотографией на пассажирское сиденье и завела двигатель. К этой поездке в Лондон Юджиния подготовилась заранее: узнав о дате и месте, сразу проверила уровень масла в двигателе, заехала на заправку, чтобы залить бензин и попросить подкачать шины. Встречу назначили на поздний час, и сначала она хотела отказаться, когда поняла, что десять сорок пять — это не утро, а вечер. Но у нее не было никакого права спорить, и она отлично это осознавала, так что в конце концов согласилась. Зрение у нее уже не то, что раньше. Но она справится.

Однако на дождь Юджиния не рассчитывала. И, выезжая из Хенли на извилистую трассу в Марлоу, она обнаружила, что сидит, вцепившись в руль и пригнувшись вперед, наполовину ослепленная фарами встречных машин, свет которых, преломленный проливным дождем, впивался острыми копьями в лобовое стекло ее машины.

На трассе М40 дела обстояли ничуть не лучше. Легковые автомобили и грузовики поднимали волны брызг, с которыми «дворники» «поло» не справлялись. Разметка по большей части исчезла под лужами, а та, что еще была видна, верткой змейкой играла со зрением Юджинии в прятки, то и дело оказываясь границей совершенно другой полосы движения.

И только в непосредственной близости от «Уормвуд-скрабс»[5] Юджиния немного ослабила мертвую хватку, с которой держала руль. Но вздохнуть с облегчением она смогла, лишь когда съехала с гладкой и блестящей полосы мокрого бетона и направилась на север, к Мейда-Хилл.

При первой же возможности она притормозила у обочины и остановила машину, чтобы вдохнуть наконец полной грудью. Ей казалось, что она не дышала с тех самых пор, как выехала на Дьюк-стрит в Хенли.

Где-то в сумочке у нее должна была лежать схема проезда к нужному адресу — она нарисовала ее по дорожному атласу Лондона. Да, до города она добралась без потерь, но предстояло преодолеть еще четверть пути по лабиринту лондонских улочек.

Город и в лучшие времена был сущей головоломкой. Ночью он становился плохо освещенной головоломкой со смехотворно малым количеством указателей. Ну а дождливой ночью превращался в преисподнюю. Первые три попытки оказались неудачными: добравшись до Паддингтонского парка отдыха, Юджиния двигалась дальше и понимала, что заблудилась. Умудренная опытом, она каждый раз возвращалась к парку, как водитель такси, упорно желающий понять, где же он сделал первую ошибку.

Поэтому нужную ей улицу в северо-западной части Лондона Юджиния нашла только без двадцати одиннадцать. И потратила еще семь сводящих с ума минут, кружа в поисках места для остановки.

Она снова прижала фотографию к груди, достала с заднего сиденья зонтик и выбралась на улицу. Тем временем дождь стих, но ветер все не успокаивался. Те немногие листья, что еще оставались на деревьях, в конце концов прекращали сопротивление и срывались в воздух, а потом распластывались на тротуаре, проезжей части или стоящих повсюду автомобилях.

Юджинии нужен был дом номер тридцать два, в другом конце улице, как она поняла, и на противоположной стороне дороги. Двадцать — тридцать ярдов она прошла по тротуару. В этот час в домах, мимо которых пролегал ее путь, свет уже был погашен. Если бы Юджиния не нервничала перед встречей, то ее живое воображение наверняка заставило бы ее поволноваться, рисуя опасности, скрытые в темных переулках. И все же меры предосторожности никогда не бывают лишними, решила Юджиния, свернула с тротуара и вышла на середину улицы, где ее труднее было бы застать врасплох.

Она не думала, что на нее действительно кто-то нападет. Это был приличный район. Но одинокая женщина в городе поздним осенним вечером должна быть предельно внимательна. Юджиния даже обрадовалась, когда дорога перед ней осветилась: это значило, что у нее за спиной на улицу въехала машина. Она двигалась так же медленно, как сама Юджиния несколькими минутами ранее, явно в поисках самого ценного из лондонских удобств — места для парковки. Юджиния обернулась, шагнула в сторону, за ближайший автомобиль, собираясь подождать, пока машина не обгонит ее. Но та тоже свернула к обочине и остановилась; водитель на мгновение включил дальний свет, чтобы показать, что дорога свободна.

А-а, значит, она не угадала, размышляла Юджиния, поправляя сумочку и снова выходя на середину улицы. Значит, водитель машины не ищет место, где бы остановиться, а просто ждет кого-то из живущих в доме, перед которым он притормозил. Придя к этому заключению, она глянула через плечо, и водитель, как будто прочитав ее мысли, нажал на сигнал — сердито и коротко, как родитель, зовущий непослушного ребенка.

Юджиния пошла дальше. По пути она считала пройденные дома. Вот остались позади номера десять и двенадцать, то есть она отошла от своей машины всего на шесть домов. Вдруг свет, все еще заливавший перед ней дорогу, дрогнул и погас.

Странно, подумала Юджиния. Нельзя же вот так взять и припарковаться на улице. И, думая так, она начала оборачиваться. Что, как оказалось, было не худшей из ее ошибок.

Вспыхнули ярким огнем фары и ослепили ее. Ничего не видя, она остановилась, как часто делают те, на кого охотятся.

Взревел мотор; завизжали шины.

Когда машина ударила ее, она взлетела, широко раскинув руки. Ракетой выстрелила в воздух рамка с фотографией.

Глава 2

Дж. В. Пичли, известный также как Человек-Язык, восхитительно провел вечер. Он нарушил правило номер один — не быть инициатором встречи с человеком, с которым занимался виртуальным сексом, — и тем не менее все прошло отлично, в очередной раз доказав Пичли, что его природное чутье на плоды пусть и перезрелые, но зато еще более сочные оттого, что долго провисели на дереве без внимания, отточено так же остро, как хирургический инструмент.

Скромность и честность вынуждали его признать, что на самом деле он не сильно рисковал. Любая женщина, взявшая себе прозвище Кремовые Трусики, тем самым заявляла на весь свет о своих желаниях, и если у Пичли и оставались какие-то сомнения, то пять электронных свиданий, во время которых он кончал в трусы от Кельвина Кляйна, ни разу не прикоснувшись к своему органу, должны были успокоить его. В отличие от других его виртуальных любовников, которых в настоящее время, у Пичли было пятеро и чьи познания в грамоте зачастую были столь же ограниченны, сколь и воображение, Кремовые Трусики обладала фантазией, от которой мозг Пичли просто вскипал, и прирожденным талантом выражать эти фантазии, заставляющим его член вздыматься как священный жезл, стоило только выйти в Сеть.

«Это Трусики, — писала она. — Готов, Язык?»

Ого! О да, он всегда был готов.

Так вышло, что с ней он первым совершил символический прорыв, вместо того чтобы дожидаться, когда это сделает его виртуальный партнер. И это было абсолютно нехарактерно для него. Обычно он охотно подыгрывал и всегда был наготове на другом конце интернет-соединения, когда один из его любовников хотел действия, но сам никогда не предлагал выйти в реальный мир до тех пор, пока этого не предлагал партнер. Следуя этому правилу, Пичли успешно трансформировал двадцать семь киберсвиданий в двадцать семь исключительно приятных соитий во плоти в гостинице «Комфорт-инн» на Кромвель-стрит. Гостиница эта находилась на разумном удалении от места его проживания, а в качестве ночного администратора там служил азиатский джентльмен, чья память на лица сильно уступала его непреходящей страсти к старым костюмированным драмам Би-би-си. Только один раз Пичли стал жертвой кибершутки, согласившись встретиться с любовником по прозвищу Трахни Меня. Придя на условленное место, он обнаружил, что его ждут два прыщавых подростка. Но ничего. Он вычислил их довольно быстро, и теперь они больше не смогут разыграть его.

Но вот Кремовые Трусики задела его за живое. «Ты готов?» Почти с самого первого их виртуального разговора он гадал: может ли она делать в жизни то, что умеет делать словами?

Этот вопрос возникает всегда. И предвкушение, фантазии и получение ответа составляют немалую долю удовольствия.

Пичли немало потрудился для того, чтобы подвести Трусики к предложению встретиться. Он взбирался на новые головокружительные высоты описательного блуда с женщинами. Пытаясь найти свежие идеи в сфере плотских утех, он потратил две недели на ознакомление с атрибутами сексуального удовлетворения в известного рода магазинах без витрин на Бруэр-стрит. И когда он поймал себя на том, что всю поездку на работу в Сити погружен в похотливые видения их сплетенных тел на чудовищного цвета постельном белье «Комфорт-инн», вместо того чтобы читать «Файнэншл таймс», от содержимого которой зависит его карьера, — вот тогда он понял, что настала пора действовать.

И он написал ей: «Хочешь заняться этим по-настоящему? Ты готова рискнуть?»

Она была готова рискнуть.

Он предложил то, что всегда предлагал своим виртуальным любовникам, когда те просили о реальном свидании: по стаканчику выпивки в ресторане «Королевская долина», найти который довольно просто, всего несколько шагов от универсама «Сейнзберис» по Кромвель-роуд. Она может приехать туда на машине, на такси, на автобусе или на метро. И если при встрече они поймут, что друг другу не нравятся… что ж, по бокалу мартини и никаких сожалений, хорошо?

Ресторан «Королевская долина» обладал тем же бесценным свойством, что и гостиница «Комфорт-инн». Подобно большинству предприятий в сфере обслуживания, работники этого ресторана практически не говорили на английском языке, и все англичане казались им на одно лицо. Дж. В. Пичли приводил туда двадцать семь своих виртуальных любовников, но ни метрдотель, ни бармен, ни официанты даже не моргнули в знак того, что узнают его. Поэтому он не сомневался, что может привести Кремовые Трусики в «Королевскую долину» без боязни, что персонал выдаст его.

Пичли узнал ее в тот самый миг, когда женщина появилась в дверях пропахшего шафраном бара. Он с удовлетворением отметил, что в очередной раз инстинкты не подвели его: каким-то шестым чувством он еще до встречи догадался, кем окажется его новая любовница. Не моложе пятидесяти пяти лет, чисто вымытая и опрятная, в меру надушенная — это вам не какая-нибудь шлюшка на охоте. И не наркоманка из бедных районов, желающая подзарядиться. И не деревенщина, приехавшая в столицу в поисках парня, который поднял бы ее социальный статус и уровень жизни. Нет, она была именно такой, какой он представлял ее себе: одинокая женщина в разводе, дети давно выросли и перспектива стать бабушкой открывается лет на десять раньше, чем она ожидала. Эта женщина горела желанием доказать себе, что еще обладает определенной долей сексапильности, невзирая на морщины на лице и намечающийся второй подбородок. И в данном случае неважно, что у Пичли были свои причины выбрать женщину старше себя на дюжину лет. Он с готовностью предоставит требуемые доказательства ее привлекательности.

И таковые были предоставлены в номере сто девять, на втором этаже, всего в десяти ярдах от ревущего потока машин. Номер с окном на улицу — а именно такое требование sotto voce[6] предъявлял Пичли, получая ключи, — устранял необходимость оставаться в гостинице на ночь. Ни один человек, обладающий нормальным слухом, не сможет заснуть в номере, выходящем на Кромвель-роуд. А поскольку Пичли меньше всего хотелось провести со своей виртуальной любовницей ночь, то возможность сказать в удобный момент: «Господи, ну и шум» — обеспечивала достойную прелюдию к джентльменскому исходу. Все прошло в строгом соответствии с планом: выпивка перетекла в признание взаимной физической привлекательности, что привело к прогулке до «Комфорт-инн», где энергичное совокупление закончилось взаимным же удовлетворением. В жизни Кремовые Трусики — свое настоящее имя она кокетливо утаила — оказалась лишь чуть менее изобретательна, чем в переписке. Когда все сексуальные движения, позы и возможности были ими тщательно исследованы, они откатились друг от друга, липкие от пота и других телесных выделений, и прислушались к грохоту грузовиков, мчавшихся под окном.

— Господи, ну и шум, — простонал он. — Надо же, как неудачно я выбрал место. Мы здесь глаз не сомкнем.

— О! — Намек не пропал втуне. — Ничего страшного. Я все равно не могу остаться на ночь.

— Как? — с обидой в голосе.

Улыбка:

— Я не рассчитывала на это. Ведь не было никакой гарантии, что в реальной жизни мы сойдемся так же быстро, как в Сети. Сам знаешь.

Еще как знал. И теперь, когда он ехал домой, у него оставался только один вопрос: «Что дальше?» Они набросились друг на друга, как бобры на дерево, и целых два часа получали и доставляли наслаждение. При расставании обе стороны обещали «списаться», но в прощальном объятии Кремовых Трусиков было что-то такое, что противоречило ее небрежным словам и подсказывало Пичли, что самым мудрым будет некоторое время держаться от нее подальше.

И после долгой бесцельной поездки под дождем Пичли пришел именно к такому решению.

Зевая, он свернул на свою улицу. После столь активно проведенного вечера сон будет особенно сладок. Да-а, все-таки в смысле благотворного влияния на сон ничто не может сравниться с пылкими занятиями сексом с малознакомой зрелой женщиной.

Он щурился, вглядываясь в лобовое стекло. Ровное постукивание «дворников» убаюкивало. Преодолев подъем и готовясь свернуть к дому, Пичли включил сигнал поворота — не столько по необходимости, сколько по привычке — и начал прикидывать, сколько еще времени потребуется Пламенной Леди и Вкусняшке на то, чтобы созреть до предложения реальной встречи, когда вдруг заметил рядом с последней моделью «воксхолла калибры» кучку мокрой одежды.

Пичли вздохнул. Кажется, человечество доживает свои последние дни. Под прикрытием тонкой оболочки эпидермиса люди превращаются в свиней. Действительно, зачем тащить ненужное тряпье в благотворительные организации, когда можно бросить его прямо на улице? До чего же противно.

Он уже почти миновал темную массу, когда в глаза ему бросился кусочек чего-то белого в самом ее низу. Он присмотрелся. Мокрый носок? Изорванный шарф? Скомканное женское белье? Что?

И тут он понял. Его нога ударила по педали тормоза.

До него вдруг дошло, что белое — это рука, запястье и часть предплечья, торчащие из черного рукава пальто. Наверное, обломок манекена, убеждал себя Пичли, чтобы успокоить биение сердца. Кто-то находящийся на первобытном уровне развития решил пошутить. И вообще человек не может быть таким маленьким. К тому же нет ни ног, ни головы. Только рука.

Несмотря на собственные убедительные доводы, Пичли опустил окно и высунул голову под дождь. Всмотревшись в бесформенную груду, он увидел остальные части тела.

Ноги были. И голова тоже. Просто он не увидел их сразу через залитое дождем окно, тем более что голова была наклонена к груди, будто в молитве, а ноги — засунуты под «калибру».

Сердечный приступ, подумал он, хотя его глаза говорили ему иное. Аневризма. Инсульт.

Но что делают ноги под машиной? Единственно возможное объяснение состоит в том, что…

Пичли выхватил из кармана мобильник и три раза нажал на девятку.

Тело старшего инспектора Эрика Лича кричало: «Грипп!» У него болело все, что могло испытывать боль. Голова, щеки и грудь взмокли от пота, и в то же время его бил озноб. Надо было сразу, как только почувствовал себя дерьмово, позвонить в отдел и сказать, что заболел. И тогда он получил бы двойную выгоду. Во-первых, отоспался бы за все те дни, когда пытался перестроить свою жизнь после развода, а во-вторых, имел бы весомую отмазку, когда в полночь раздался звонок. А так ему приходится тащить свою несчастную дрожащую задницу из плохо обставленной квартирки в холод, ветер и дождь, где он наверняка подхватит двустороннюю пневмонию.

«Век живи, век учись, — устало поучал себя старший инспектор Лич. — Следующий раз женюсь — ни за что не разведусь».

Когда он повернул на нужную улицу, его встретили проблески голубых полицейских маячков. Время перевалило за полночь, но длинный подъем перед старшим инспектором был освещен как днем. Техники уже подключили прожекторы, и фотоаппараты судмедэкспертов исторгали молнии вспышек.

Необычное оживление под окнами вывело из домов на улицу плотную группу зевак, но от места преступления их отгораживала натянутая вдоль тротуара лента. Улицу с обеих сторон перекрыли барьерами. Там уже скопились журналисты, эти вампиры радиоволн, постоянно настроенные на частоту городской полиции в надежде первыми услышать, что где-то пролилась свежая кровь.

Старший инспектор Лич достал из упаковки леденец «стрепсилс». Машину он оставил позади кареты «скорой помощи», у переднего бампера которой собрались одетые в водонепроницаемые накидки санитары и попивали кофе из термосов. По неторопливым движениям легко можно было догадаться, какая из их услуг сегодня потребуется. Лич кивнул им и нахохлился, прячась от холодных струй дождя. Молодой долговязый полицейский, назначенный следить за тем, чтобы журналисты держались в дозволенных им пределах, проверил удостоверение Лича, и старший инспектор прошел за барьер и направился к группе профессионалов, стоящих примерно посреди улицы вокруг одного из автомобилей.

Еле передвигая ноги, Лич взбирался на пологий подъем, невольно ловя обрывки разговоров в толпе. Те из зевак, кто понимал, сколь неумолим и беспристрастен косарь, собирающий свой мрачный урожай, вполголоса обменивались почтительными замечаниями. Но время от времени раздавались и опрометчивые жалобы на шум и суматоху полицейского расследования, последовавшего за внезапной смертью в неурочный час. Одна из таких жалоб, произнесенная с интонацией, с которой обычно говорят: «Здесь пахнет отвратительно, и мне кажется, что воняете именно вы» — и которую Лич просто не выносил, прозвучала у него под ухом. Он тут же развернулся и пошел в направлении недовольного гражданина, который заканчивал фразу: "…нарушают спокойный сон без видимых причин, помимо удовлетворения самых низменных инстинктов желтой прессы». Гражданином этим оказалась волосатая ведьма, потратившая все свои сбережения на оплату пластической операции, явно неудавшейся.

— Если своевременная оплата налогов не может защитить человека от подобного посягательства… — вещала она, когда Лич прервал ее на полуслове, обратившись к ближайшему полицейскому из заграждения.

— Заткните эту сучку! — пролаял он. — Если потребуется, убейте, — и проследовал дальше.

На тот момент на сцене преступления доминировал судебно-медицинский эксперт под самодельным шатром из полиэтилена, одетый в причудливую комбинацию из твидового костюма, резиновых сапог и плаща по последней моде. Он только что завершил первичное обследование тела, и Лич увидел достаточно, чтобы понять, что они имеют дело либо с трансвеститом, либо с женщиной неопределенного возраста. В любом случае жертва сильно пострадала. Лицевые кости раздроблены, из дыры, на месте которой когда-то было ухо, сочилась кровь; содранная кожа на черепе отмечала места, где были вырваны волосы; голова свисала под вполне естественным углом, но была противоестественно развернута. Человеку, и без того чуть не падающему с ног от лихорадки, такое зрелище пришлось удивительно кстати. Медэксперт, доктор Олав Гротсин, уперся ладонями в колени и выпрямился. Он стянул с рук латексные перчатки, бросил их ассистентке и тут заметил Лича, который пытался игнорировать свое дурное самочувствие и одновременно оценивал то, что можно было оценить с позиции в четырех футах от тела.

— Выглядишь ужасно, — сказал Гротсин Личу.

— Что тут у нас?

— Женщина. Когда я прибыл, была мертва как минимум час. Максимум — два.

— Ты уверен?

— В чем — в поле или во времени?

— Меня сейчас волнует пол.

— У нее есть груди. Старые, но есть. Что касается остального, то мне не хотелось резать белье прямо на улице. Полагаю, ты в силах подождать до утра.

— Что произошло?

— Наезд и бегство с места происшествия. Повреждения внутренних органов. Рискну предположить, что разорвано все, что только может быть разорвано.

Лич сказал:

— Хреново, — и, обойдя Гротсина, опустился возле трупа на корточки.

Тело лежало у правого переднего колеса «воксхолла калибры», на боку, спиной к дороге. Одна рука закинута назад, ноги спрятаны под автомобиль. Сама машина не повреждена, заметил Лич, и это не явилось для него неожиданностью. Он с трудом мог вообразить ситуацию, в которой водитель в отчаянных поисках места для парковки наезжает на лежащего на дороге человека. Затем Лич осмотрел следы от колес на теле женщины и на ее темном плаще.

— У нее вывихнута рука, — продолжал за его спиной Гротсин. — Обе ноги сломаны. И мы обнаружили розовую пену. Увидишь, если повернешь ей голову.

— Дождь не смыл ее?

— Голова была защищена капотом машины.

«Защищена». Странный выбор слов, подумал Лич. Бедняжка мертва, кем бы она ни была. Розовая пена из легких указывала на то, что женщина умерла не сразу, но им от этого толку было мало и уж тем более никакой пользы для незадачливой жертвы. Конечно, если кто-нибудь не наткнулся на нее, пока она была еще жива, и не расслышал несколько важных слов.

Лич поднялся и спросил:

— От кого поступило сообщение?

— Он здесь, сэр, — ответила старшему инспектору ассистентка Гротсина.

Она кивком указала на противоположную сторону дороги, где Лич впервые увидел «порше бокстер», припаркованный во втором ряду с включенной аварийкой. С обоих концов машину охраняли два констебля, а чуть дальше стоял под полосатым зонтом мужчина средних лет в непромокаемом плаще. Его тревожный взгляд перебегал с «порше» на истерзанный труп и обратно.

Лич подошел, чтобы осмотреть спортивный автомобиль. Работа была бы недолгой, если бы водитель, машина и жертва образовали на ночной улице маленькую аккуратную триаду, но, еще не приступив к осмотру, Лич знал, что надежды на это мало. Гротсин не стал бы использовать термин «наезд и бегство», если бы имело место только первое.

И все равно Лич внимательнейшим образом оглядел машину со всех сторон. Он присел перед капотом и изучил переднюю часть кузова. Затем обратил внимание на шины и проверил все четыре колеса. Он опустился на омытый дождем асфальт и исследовал подвеску «порше». Закончив, он приказал отправить машину на экспертизу.

— Позвольте, в этом нет никакой необходимости, — последовало возражение со стороны мистера Полосатый Зонт. — Я же остановился, верно? Как только увидел, что… И сообщил куда следует. Само собой, вы должны принять во…

— Порядок есть порядок. — Лич подошел к мужчине, который в этот момент принимал стаканчик с кофе от одного из полицейских. — Скоро вы получите свою машину обратно. Ваше имя?

— Пичли, — ответил мужчина. — Дж. В. Пичли. Но послушайте, это дорогая машина, и я не вижу причин… Боже праведный, да если бы я сбил ее, на машине остались бы следы!

— Значит, вы знаете, что это женщина?

Пичли стал суетливо соображать:

— Должно быть, я подумал… Да, я подошел к нему… к ней. После того, как позвонил по девять-девять-девять. Я вылез из машины и подошел посмотреть, нельзя ли что-нибудь сделать. Она ведь могла быть еще жива.

— Но не была?

— Точно я не знал. Она не… То есть я видел, что она без сознания. Она не издала ни звука. Может быть, и дышала, но… И я знал, что нельзя ни к чему прикасаться…

Он глотнул кофе. От стаканчика поднимался пар.

— Ее изрядно потрепало. Наш эксперт заключил, что это женщина, проверив наличие у нее грудей. А что вы сделали, чтобы понять это?

Пичли пришел в ужас от того, что подразумевалось под этими словами. Он оглянулся через плечо на тротуар, словно беспокоясь, что зеваки, стоящие там, могли услышать их беседу и сделать из нее неверные выводы.

— Ничего, — негромко сказал он. — Господи! Ничего я не делал. Скорее всего, я увидел, что под пальто на ней юбка. Или что волосы у нее длиннее, чем у мужчины…

— Там, где они вырваны с корнем.

Пичли состроил гримасу, но продолжил:

— Значит, я увидел юбку и сделал вывод, что это женщина. Да, так и было.

— А лежала она именно на этом месте? Прямо у «воксхолла»?

— Да. Именно на этом месте. Я не трогал ее, не двигал никуда.

— Заметили кого-нибудь на улице? На тротуаре? На крыльце? В окне? Еще где-нибудь?

— Нет. Никого. Я просто проезжал мимо. И вокруг никого не было, только она, и я бы вообще не заметил ее, если бы не бросилось в глаза что-то белое — ее рука… или запястье… Точно.

— В машине вы были один?

— Да. Да, конечно. Я был один. Я живу один. Вон там, в том доме.

Лич отметил, что эту информацию Пичли почему-то выдал по собственной инициативе. Он спросил:

— Откуда вы возвращались, мистер Пичли?

— Из Южного Кенсингтона. Я был… ужинал с приятелем.

— Как зовут вашего приятеля?

— Позвольте! Меня что, обвиняют в чем-то? — Пичли не столько встревожился, сколько возмутился. — Если вызов полиции при обнаружении трупа является основанием для подозрений, то я предпочел бы, чтобы здесь присутствовал мой адвокат, когда меня… Эй, вы! Держитесь подальше от моей машины, вам понятно?

Последнее восклицание относилось к смуглолицему констеблю, входившему в поисковую команду, прочесывающую улицу.

Неподалеку как раз двигалась группа констеблей из этой же команды, и от них отделилась девушка, сжимавшая в латексной перчатке женскую сумочку. Она двинулась к Личу, он тоже натянул перчатки и отошел от Пичли, но сначала велел ему оставить адрес и телефон одному из констеблей, охранявших его «порше». С девушкой-констеблем он встретился посреди улицы и принял от нее сумочку.

— Где вы нашли ее?

— В десяти ярдах от тела. Под «монтегро». Внутри ключи и бумажник. А еще водительское удостоверение и другие документы.

— Она местная?

— Из Хенли-он-Темз, — ответила девушка.

Лич открыл замок сумочки, выудил оттуда автомобильные ключи и отдал их констеблю.

— Проверьте, не подходят ли они к какой-нибудь из машин поблизости, — велел он ей и, когда она зашагала выполнять поручение, вынул бумажник и стал изучать документы.

Прочитав имя в первый раз, он его не узнал. Потом он будет недоумевать, почему не вспомнил ее сразу. Наверное, дело было в том, что чувствовал он себя хуже, чем растоптанное лошадиное дерьмо. И только прочитав ее имя на карточке донора внутренних органов и на нескольких чеках, он понял, кто эта женщина.

Старший инспектор оторвал взгляд от сумки, которую держал в руках, и посмотрел на искалеченную фигуру ее владелицы, лежащей на дороге подобно куче тряпья. Трясясь от озноба, он пробормотал:

— Господи! Юджиния! Господи Иисусе! Юджиния!

На другом конце города констебль Барбара Хейверс пела вместе с остальными гостями семейного торжества и гадала, сколько еще приторных песенок придется ей спеть, прежде чем она сможет сбежать отсюда. Беспокоило ее не позднее время. Да, час ночи означал, что она рискует не добрать положенное количество часов сна, требуемое для поддержания красоты. Но даже если она превратится в Спящую красавицу, то и в этом случае лучше выглядеть не будет, а значит, нужно просто надеяться на то, что ей удастся поспать хотя бы часа четыре. На самом деле ей не давал покоя повод для этого торжества. Ради чего ее вместе с коллегами по Скотленд-Ярду затолкали в этот жарко натопленный дом и держат здесь вот уже пять часов кряду?

Понятно, что брак длиною в двадцать пять лет достоин того, чтобы устроить праздник. Барбаре хватило бы пальцев правой руки, чтобы пересчитать знакомые ей пары, достигшие этой знаковой цифры супружеского долголетия, и даже не пришлось бы использовать большой палец. Но вот в этой паре было что-то… неправильное, что ли. Как только она вошла в гостиную, где желтая гофрированная бумага и зеленые воздушные шарики самоотверженно скрывали убогость, вызванную не столько бедностью, сколько равнодушием, ее охватило ощущение, что виновники торжества и собравшаяся компания разыгрывают некую домашнюю пьесу, в которой ей, Барбаре Хейверс, роли не дали. И она не могла отделаться от этого ощущения, как ни старалась.

Сначала она объясняла себе это чувство отчужденности тем, что она пришла сюда вместе со старшими офицерами, один из которых три месяца назад спас ее шею от профессиональной виселицы, а другой пытался затянуть на той же шее веревку. Потом она решила, что ее дискомфорт объясняется тем, что на мероприятие она прибыла в своем обычном статусе — без партнера, тогда как все остальные пришли парами. Даже ее приятель детектив-констебль Уинстон Нката привел с собой мать — импозантную даму шести футов ростом в национальном костюме Карибских островов. В конце концов Барбара остановилась на мысли, что источником ее дурного настроения является сам факт празднования годовщины чьей бы то ни было семейной жизни. «Завистливая корова», — обругала она себя.

Но даже это объяснение не выдерживало более-менее серьезной критики, потому что при нормальных обстоятельствах Барбара не была склонна тратить душевную энергию на зависть. Да, в мире существовало множество поводов для того, чтобы она предалась этому бесплодному чувству. Например, в данный момент она стояла посреди болтающих пар — мужей и жен, родителей и детей, любовников и компаньонов, — а у нее не было ни мужа, ни партнера, ни ребенка и на горизонте — ни единой перспективы изменить хотя бы одно из этих трех «ни». Однако на такое положение дел она умела реагировать: находила путь к столу с закусками и оставалась там до тех пор, пока удовлетворенный желудок не помогал ей убедить себя в том, что статус одинокой женщины предоставляет ей массу свобод. Таким образом она справлялась с любыми неприятными мыслями и чувствами, могущими пошатнуть ее душевное спокойствие.

И все-таки она не чувствовала того доброжелательства, какое приличествует приглашенному на юбилей гостю. Когда виновники торжества взяли огромный нож в сплетенные руки и начали атаковать торт, украшенный розами, плющом, сдвоенными сердцами и словами «25 лет счастья» на самом верху, Барбара украдкой оглядела толпу, чтобы проверить, неужели только она одна из всех собравшихся уделяет больше внимания своим часам, чем душещипательным моментам торжества. Да, похоже, только она. А все остальные полностью заняты суперинтендантом полиции Малькольмом Уэбберли и его бессменной подругой жизни на протяжении четверти века, почтенной Фрэнсис Уэбберли.

Этим вечером Барбара впервые увидела жену суперинтенданта Уэбберли. Наблюдая за тем, как Фрэнсис кормит мужа тортом и как со смехом открывает рот для принятия ответного угощения, Барбара вдруг поняла, что весь вечер старается не задумываться над своим впечатлением от нее. Друг другу их представила дочь Уэбберли Миранда, игравшая роль хозяйки дома, и между ними завязалась вежливая беседа, типичная для подобных встреч с супругами коллег: «Как давно вы знаете Малькольма? Не трудно ли вам работать в коллективе, почти целиком состоящем из мужчин? Как получилось, что вы работаете в отделе по расследованию убийств?» Разговор был кратким, и все-таки Барбара не могла дождаться, когда же можно будет сбежать от Фрэнсис, хотя та была весьма любезна и не сводила с лица собеседницы небесно-голубых глаз.

Вероятно, дело именно в них, решила Барбара. Вероятно, причиной ее неловкости являются глаза Фрэнсис Уэбберли и то, что они пытаются скрыть: переживание, проблему, нечто не совсем правильное.

Но определить, что же было неправильно, Барбара никак не могла. Поэтому она вновь окунулась в заключительный, как она горячо надеялась, этап вечеринки и вместе со всеми гостями завершила пение бурными аплодисментами.

— Расскажите, как вам это удалось! — крикнул кто-то из приглашенных, когда Миранда Уэбберли сменила родителей на раздаче торта.

— Только благодаря тому, что мы не возлагали друг на друга слишком больших ожиданий, — поспешно ответила Фрэнсис Уэбберли, двумя ладонями сжимая руку мужа. — Я быстро это усвоила, верно, дорогой? Что было и к лучшему, так как единственное, что я вынесла из этого брака помимо самого Малькольма, — это пятнадцать килограммов, которые так и не смогла скинуть после того, как родила Рэнди.

Гости подхватили ее веселый смех, а Миранда лишь ниже опустила голову и продолжила резать торт.

— Они стоили того.

Это сказала Хелен, жена инспектора Томаса Линли. Она только что получила из рук Миранды тарелку с тортом и дружески прикоснулась к плечу девушки.

— В точку, — согласился суперинтендант Уэбберли. — У нас лучшая в мире дочь.

— Вы правы, разумеется, — сказала Фрэнсис и широко улыбнулась Хелен. — Что бы я делала без нашей Рэнди! Но вот увидите, графиня, настанет день, когда ваша стройная фигура расползется, а лодыжки опухнут. Вот тогда вы узнаете, о чем я говорю. Леди Хильер, могу я предложить вам кусочек торта?

Ага, вот оно, подумала Барбара, вот что неправильно. «Графиня». И «леди». Да она слегка не в себе, эта Фрэнсис Уэбберли,

раз употребляет на публике все эти титулы! Хелен Линли никогда не пользовалась своим титулом. Ее муж был не только инспектором, но еще и графом, однако готов был в лепешку разбиться, лишь бы не упоминать этот факт. А леди Хильер, жена помощника комиссара сэра Дэвида Хильера (который тоже разбивался в лепешку, но уже ради того, чтобы все вокруг знали о его рыцарстве), была родной сестрой Фрэнсис Уэбберли. Фрэнсис целый вечер называла сестру «леди», — словно хотела подчеркнуть для всех те различия между ними, которые иначе могли остаться незамеченными.

Все это весьма странно, думала Барбара. Очень любопытно. Очень… неправильно.

Она сочувствовала Хелен Линли. Слово «графиня» прочертило невидимую, но непреодолимую границу между Хелен и остальными гостями, и в результате она оказалась наедине со своим тортом. Ее муж ничего не замечал — как это типично для мужчин! — увлеченный разговором с двумя своими приятелями-инспекторами: Ангусом Макферсоном, который боролся с лишним весом, энергично уплетая порцию торта размером с обувную коробку, и Джоном Стюартом — тот с упорством, достойным лучшего применения, выкладывал из крошек от уже съеденного куска торта британский флаг. На выручку Хелен пришлось отправляться Барбаре.

— Довольно ли ваше графство празднеством? — спросила она негромко, приблизившись к Хелен. — Все ли кланялись с должной почтительностью?

— Ведите себя прилично, Барбара, — с притворной строгостью нахмурилась Хелен, но тут же улыбнулась.

— Не могу. Я должна поддерживать свою репутацию. — Барбара приняла от Миранды порцию и с жадностью набросилась на торт. — Знаете, ваша стройность, — продолжила она, — вы должны хотя бы попытаться выглядеть толстой, как все мы. Вы никогда не пробовали надевать что-нибудь в горизонтальную полоску?

— Хм, постойте-ка, я как раз купила обои для гостевой комнаты, — задумчиво ответила Хелен. — Они в вертикальную полоску, но можно носить их боком.

— Вы обязаны сделать это ради своих подруг по половой принадлежности. Если хотя бы одна женщина поддерживает нормальный вес, остальные начинают казаться похожими на слоних.

— Боюсь, недолго мне осталось поддерживать этот вес, — заметила Хелен.

— Ну, я не стала бы заключать пари на…

Тут до Барбары дошло, на что намекает Хелен, и она с удивлением уставилась на собеседницу. А на лице Хелен заиграла несвойственная ей застенчивая полуулыбка.

— Вот те на! — воскликнула Барбара. — Хелен, вы в самом деле… Вы и инспектор? Черт. Да это просто здорово, Хелен! — Она посмотрела через комнату на Линли, который, склонив белокурую голову, слушал, что втолковывает ему Ангус Макферсон. — Инспектор ничего не говорил.

— Мы узнали всего пару дней назад. И пока еще никому не говорили. Нам кажется, так будет лучше.

— А-а. Понятно. Угу, — согласилась Барбара, не очень представляя себе, как относиться к тому, в чем призналась ей Хелен Линли. Внезапно ее окатила волна тепла, в горле образовался комок. — Черт! Надо же! Не волнуйтесь. Буду молчать, как мумия, пока не позволите мне говорить.

Они переглянулись и засмеялись.

В это время из кухни в столовую вдоль стены прокралась нанятая на вечер официантка с беспроводным телефоном в руке.

— Суперинтенданта просят к телефону, — объявила она извиняющимся тоном и добавила: — Прошу прощения.

Как будто действительно могла как-то воспрепятствовать этому.

— Должно быть, неприятности, — пророкотал Ангус Макферсон, и одновременно с ним Фрэнсис Уэбберли воскликнула:

— В такой час? Малькольм, силы небесные… Ты же не можешь…

Гости сочувственно загудели. Они все, из первых или из вторых рук, знали, что означал звонок посреди ночи. Знал это и Уэбберли. Он сказал:

— Ничего не попишешь, Фрэн, — и, прежде чем направиться в кабинет, похлопал жену по руке.

Инспектор Линли ничуть не удивился, когда суперинтендант извинился перед гостями и с телефоном в руке поднялся по лестнице на второй этаж. Удивило его другое: то, как долго отсутствовал его начальник. Прошло не менее двадцати минут; гости суперинтенданта успели доесть торт и допить кофе и начали поговаривать о том, что пора бы и честь знать. Фрэнсис Уэбберли, то и дело бросая отчаянные взгляды на лестницу, уговаривала всех задержаться еще немного. Не могут же они уйти прямо сейчас, убеждала она гостей, ведь Малькольм еще не поблагодарил их за то, что они приняли участие в их семейном празднике. Не подождут ли они возвращения Малькольма?

Главный ее довод оставался невысказанным. Если бы гости стали расходиться до того, как ее муж закончил телефонный разговор, то элементарная вежливость принудила бы Фрэнсис выйти на крыльцо, чтобы проводить людей, почтивших своим присутствием ее юбилей. А коллегам Малькольма Уэбберли давно было известно, что Фрэнсис не выходила за пределы дома уже целое десятилетие.

— Агорафобия, — объяснил Уэбберли Томасу Линли в тот единственный раз, когда речь между ними зашла о Фрэнсис. — Началось все с мелочей, которых я попросту не замечал. К тому времени, когда ее состояние ухудшилось настолько, что привлекло наконец мое внимание, она целыми днями сидела в спальне. Завернувшись в одеяло, представляете? Господи, прости меня.

Какие только секреты не таятся за фасадом нормальной жизни, размышлял Линли, наблюдая за тем, как Фрэнсис перебегает от гостя к гостю. В ее веселости был некий ощутимый надрыв, в любезной улыбке сквозили решимость и страх. Рэнди хотела сделать родителям сюрприз и отпраздновать юбилей в местном ресторане, где больше места и где гости могли бы потанцевать. Но осуществить это было невозможно из-за состояния Фрэнсис. И поэтому вечеринка состоялась в обветшалом фамильном доме в Стамфорд-Брук.

Уэбберли появился на ступенях, когда гости уже засобирались по домам. На выходе их провожала Миранда, обнимающая мать за талию. Это был жест любящей дочери, и служил он двойной цели: подбадривал Фрэнсис и не давал ей сбежать от двери в глубину дома.

— Как, уже уходите? — пробасил Уэбберли, раскуривая на лестнице сигару и пуская под потолок синее облачко. — Вечер только начался.

— Вечер уже превратился в утро, — проинформировала его Лора Хильер и ласково погладила по щеке племянницу, прощаясь. — Чудесный праздник, Рэнди. Твои родители гордятся тобой.

Взяв мужа за руку, она вышла в ночь, где наконец-то прекратился ливень, весь вечер лупивший по окнам.

Отбытие помощника комиссара Хильера послужило сигналом для всех остальных. Гости начали расходиться, и Линли тоже собрался уходить. Он ждал, когда отыщут пальто его жены в одной из комнат второго этажа, когда к нему подошел Уэбберли и тихо проговорил:

— Задержись ненадолго, Томми.

При этом в лице суперинтенданта промелькнуло что-то такое, что заставило Линли без вопросов согласиться:

— Конечно.

Стоящая рядом с ним жена тут же обратилась к жене Уэбберли:

— Фрэнсис, ваши свадебные фотографии недалеко? Я не позволю Томми отвезти меня домой, пока не увижу вас в день вашей славы.

Линли бросил на Хелен благодарный взгляд. Через десять минут распрощались последние гости, и, пока Хелен занимала Фрэнсис Уэбберли, а Миранда помогала официантке убирать посуду, Линли и Уэбберли удалились в кабинет хозяина дома — тесную комнатку, едва вмещавшую стол, кресло и книжные полки.

Очевидно памятуя о здоровых привычках Линли, Уэбберли подошел к окну и приоткрыл его, чтобы немного проветрить кабинет от табачного дыма. В комнату поплыл холодный осенний воздух, тяжелый от влажности.

— Садись, Томми.

Сам Уэбберли остался стоять у окна, где тусклый свет лампы не в силах был рассеять тени на его лице.

Линли ждал, что скажет Уэбберли. Суперинтендант же задумчиво жевал нижнюю губу, словно нужные ему слова находились именно там и он хотел распробовать их на вкус, прежде чем выпустить на волю.

По улице с ревом проехала машина, где-то в доме стукнули двери, закрываясь. Эти звуки, казалось, пробудили Уэбберли. Он очнулся от своей задумчивости и сказал:

— Звонок был от полицейского по фамилии Лич. Раньше мы работали вместе. Я не видел его сто лет. Ужасно все-таки, что с годами связь теряется. Не знаю, почему так происходит, но… так происходит.

Линли понимал, что Уэбберли попросил его остаться не для того, чтобы поделиться с младшим офицером меланхоличными размышлениями о дружбе. Час сорок пять ночи — не время суток, когда хочется порассуждать о бывших приятелях. И тем не менее, желая дать Уэбберли возможность высказаться, Линли поинтересовался:

— Этот Лич, он все еще в полиции, сэр? Его имя мне незнакомо.

— Полиция Северо-Западного округа, — ответил Уэбберли. — Мы были напарниками двадцать лет назад.

— А-а. — Линли занялся несложными подсчетами. Значит, Уэбберли в то время было лет тридцать пять, то есть он говорит о времени, когда служил в Кенсингтоне. — Департамент уголовного розыска? — спросил он.

— Лич был моим сержантом. Сейчас он в Хэмпстеде, возглавляет отдел убийств. Старший инспектор Эрик Лич. Хороший человек. Очень хороший.

Линли внимательнее пригляделся к суперинтенданту: по лбу рассыпались тусклые редкие волосы соломенного цвета, природный румянец поблек, голова склонилась под таким углом, что становится ясно, сколь тяжелые рождаются в ней мысли. Судя по его виду, телефонный звонок принес дурные новости.

Уэбберли со вздохом расправил плечи, но не вышел из тени,

— Сейчас он работает над делом о наезде и побеге с места происшествия в Западном Хэмпстеде. И звонил как раз в связи с этим делом, Томми. Наезд имел место сегодня вечером, около десяти-одиннадцати часов. Жертва — женщина.

Уэбберли замолчал, словно давая Линли возможность как-то отреагировать на услышанное. Однако Линли только кивнул. К сожалению, наезды с последующим побегом с места происшествия случались в Лондоне с удручающей частотой, поскольку иностранцы-водители иногда забывали, по какой стороне дороги нужно ехать, а иностранцы-пешеходы — в какую сторону надо смотреть при переходе дороги. Уэбберли несколько секунд изучал кончик сигары, потом прокашлялся.

— На данный момент все говорит о том, что кто-то сбил женщину, а потом еще раз намеренно переехал ее. После чего преступник вышел из машины, оттащил труп в сторону и поехал дальше.

— Господи! — покачал головой Линли.

— Рядом с местом происшествия обнаружена сумочка, принадлежавшая жертве. В ней были ключи от машины и документы. Сама машина тоже стояла неподалеку на той же улице. Внутри, на пассажирском сиденье, лежала карта Лондона и нарисованная от руки схема проезда к улице, где женщина и была сбита. Там был указан и адрес — дом тридцать два на Кредитон-хилл.

— Кто там живет?

— Парень, нашедший ее. Тот самый, который случайно проезжал мимо примерно через час после того, как ее сбили.

— Он ожидал, что она зайдет к нему? Они договаривались о встрече?

— Этого мы не знаем, но пока нам вообще мало что известно. Лич говорит, этот подлец словно луковицу проглотил, когда услышал, что в машине у женщины имелся его адрес. Он сказал только, что это невозможно, и вызвал своего адвоката.

На это он, разумеется, имел полное право. Хотя такая реакция человека на сообщение о том, что жертва преступления знала его адрес, не может не вызвать подозрения.

Однако ни этот наезд с последующим бегством с места происшествия, ни странные обстоятельства, при которых его обнаружили, не объясняли Линли того, зачем старший инспектор Лич позвонил Уэбберли в час ночи. А также оставалось неясным, зачем Уэбберли рассказывал об этом звонке ему, Линли.

Поэтому Линли спросил:

— Сэр, у старшего инспектора Лича возникли проблемы с этим делом? Или что-то случилось в отделе убийств в Хэмпстеде?

— Почему он позвонил мне, ты хочешь спросить? И что еще более важно, зачем я тебе все это рассказываю? — Уэбберли не стал дожидаться ответа. Он сел за стол и сказал: — Дело в жертве, Томми. Это Юджиния Дэвис. И я хочу, чтобы ты взялся за это дело. Я хочу, чтобы ты перевернул землю, небо и ад, если понадобится, но докопался до того, что стоит за ее убийством. Лич понял, что я захочу этого, как только увидел, кто она такая.

Линли нахмурился:

— Юджиния Дэвис? И кто же она такая?

— Сколько тебе лет, Томми?

— Тридцать семь, сэр.

Уэбберли шумно выдохнул:

— Тогда, я полагаю, ты слишком молод, чтобы помнить эту историю.

Гидеон

23 августа

Мне не понравилось то, как вы задали этот вопрос, доктор Роуз. Я обижен и вашим тоном, и скрытым смыслом вопроса. Не пытайтесь убедить меня, будто никакого скрытого смысла в нем не было, — я не настолько глуп. И не надо этих намеков на то, что «на самом деле» стоит за толкованием пациентом слов его психиатра. Я знаю, что я слышал, я знаю, что произошло, и я могу суммировать и то и другое в одном предложении: вы прочитали написанное, увидели в рассказе упущение и набросились на него, как адвокат по уголовным делам с умом настолько ограниченным, что от него вовсе никакого толку.

Позвольте повторить сказанное мною во время последнего нашего сеанса: я не упоминал о моей матери до последнего предложения потому, что пытался выполнить данное вами задание, которое состояло в записывании того, что я помню, и поэтому писал то, что приходило мне на ум. Она мне на ум не приходила — до тех самых пор, пока моим учителем и компаньоном не стал Рафаэль Робсон.

«Однако итало-греко-португало-испанская девушка пришла вам на ум?» — спрашиваете вы своим невыносимо спокойным, тихим, ровным голосом.

Да, пришла. И что вы хотите этим сказать? Что я обладаю ранее необнаруженной склонностью к португало-испано-итало-греческим девицам, которая обусловлена моим неоплаченным долгом перед безымянной девушкой, которая, сама того не зная, вывела меня на тропу успеха? Так, доктор Роуз?

А, понимаю. Вы не отвечаете. Вы находитесь на безопасном расстоянии, сидя в кресле своего отца, и смотрите на меня своим задушевным взглядом, так что я вынужден трактовать это расстояние как пролив Босфор, готовый принять меня в свою синеву. Ваш взгляд предлагает мне нырнуть в воды правдивости. Как будто я говорю неправду.

Она там была. Конечно, она там была, моя мать. И если я упоминал итальянскую девушку вместо матери, то только потому, что итальянка — господи боже, ну почему я не помню ее имя? — присутствовала в легенде Гидеона, а моя мать — нет. Мне показалось, вы просили меня писать то, что я помню, начиная с самого раннего моего воспоминания. Если же вы просили меня сделать не это, если вы хотели, чтобы я сфабриковал характерные детали детства, которые по сути своей выдумка, но при этом тщательно разжеваны и обеззаражены таким образом, чтобы вы могли найти и идентифицировать в них то, что вы сочтете…

О да, я действительно злюсь, можете не указывать мне на это. Потому что я не понимаю, какое отношение имеет моя мать, анализ моей матери и даже поверхностный разговор о ней к тому, что случилось в Уигмор-холле. А ведь именно из-за этого я к вам пришел, доктор Роуз. Давайте не будем забывать о причине. Я согласился на этот процесс, потому что там, на сцене Уигмор-холла, перед аудиторией, передавшей немалые средства в пользу Восточной Лондонской консерватории — основанной на мои пожертвования, позволю себе напомнить, — я взошел на помост, положил скрипку на плечо, взял смычок, как обычно размял пальцы левой руки, кивнул пианисту и виолончелисту… и не смог играть.

Это не страх сцены, доктор Роуз. Это не временный блок в отношении конкретного музыкального произведения, которое, кстати, я репетировал две недели перед концертом. Нет, это полная, мгновенная и унизительная потеря способности играть. Из моего мозга была с корнем вырвана не только сама музыка — я совершенно забыл и как играть на скрипке. Я чувствую себя так, будто ни разу в жизни не держал в руках инструмент, а уж про двадцать пять лет концертной деятельности и говорить не приходится.

Шеррилл начал Аллегро, и я слушал его без малейшего узнавания. А когда я должен был присоединиться к фортепиано и виолончели, то не знал ни как это сделать, ни в какой момент. Я превратился в сына Лота, как если бы именно он, а не жена этого праведника оглянулся посмотреть на разрушенный город.

Шеррилл пытался прикрыть меня. Он хитрил. Он — подумать только! — импровизировал с Бетховеном! Он сумел снова выйти к месту, где должен был вступить я. И снова — ничего. Только тишина, как вакуум, тишина, ураганом разрывающая мозг.

Я покинул помост, ничего не видя, весь дрожа. В Зеленой комнате меня встретил отец криком: «Что? Гидеон, ради бога, что?» За его спиной маячил Рафаэль.

Перед тем как упасть, я успел сунуть скрипку в руки Рафаэлю. Вокруг меня все поплыло, из хоровода взволнованных восклицаний вырвался голос отца: «Это все та чертова девица, да? Это из-за нее. Проклятье! Возьми себя в руки, Гидеон. У тебя есть обязательства перед людьми».

Шеррилл, покинувший сцену вслед за мной, вопрошал: «Гид, что с тобой? Потерял уверенность? Черт. Такое случается».

А Рафаэль, кладя мою скрипку на стол, сказал: «О боже! Я ведь боялся, что такое может случиться». Как большинство людей, он думал о себе, о своих собственных проваленных концертах, о своей неспособности выступать, как выступали его отец и дед. Каждый член его семьи достиг головокружительной карьеры в концертной деятельности, за исключением бедного потного Рафаэля, и, полагаю, в глубине души он все время ждал, когда катастрофа случится и со мной, сделав нас братьями по несчастью. Он был одним из тех, кто предупреждал об опасностях слишком быстрого подъема, который произошел в моей карьере после первого публичного выступления в семилетнем возрасте. Очевидно, он считал, что теперь я пожинаю плоды стремительного восхождения к славе.

Но отнюдь не потерю уверенности я чувствовал в Зеленой комнате, доктор Роуз. И не потерю уверенности я чувствовал перед публикой, сидящей в концертном зале Уигмор-холла. Скорее я ощутил это как отключение, бесповоротное и окончательное. И вот еще что странно: хотя я совершенно отчетливо слышал все эти голоса — моего отца, Рафаэля, Шеррилла, — но видел я тогда только яркий белый свет и синюю-синюю дверь.

Может, у меня «эпизод», доктор Роуз? Такой, какими страдал мой дедушка и от какого легко излечит небольшая поездка за город? Прошу вас, скажите мне, потому что музыка — это не то, что я делаю, это то, что я есть, и если у меня ее не будет — не будет звука и его высокого благородства, — то я перестану существовать, останется лишь пустая скорлупа!

Так есть ли скрытый смысл в том, что, вспоминая о своем знакомстве с музыкой, я ни слова не сказал о матери? Это было умолчание звука и гнева, и с вашей стороны будет разумно, если вы придадите этому факту соответствующее значение.

«Но дальнейшее молчание о ней будет уже преднамеренным, — говорите вы мне. И просите: — Расскажите мне о своей матери, Гидеон».

25 августа

Она пошла работать. Первые четыре года моей жизни она постоянно была со мной, но, когда стало очевидным, что ее ребенок обладает исключительным талантом, который необходимо развивать, то есть вкладывать в него не только время, но и огромные средства, она нашла работу, чтобы помочь добывать деньги. Присматривать за мной стала бабушка — в те краткие периоды, когда я не упражнялся в игре на скрипке, не занимался с Рафаэлем, не слушал музыкальные записи, которые он приносил мне, или не ходил с ним на концерты. Но жизнь моя столь значительно изменилась после того дня, когда я услышал музыку на Кенсингтон-сквер, что я практически не заметил отсутствия матери. До этого, я помню, мы часто — почти каждый день — вместе ходили на утреннюю мессу.

Она завела дружбу с монахиней монастыря, стоявшего на Кенсингтон-сквер, и между собой они договорились, что моя мать может посещать ежедневную службу для сестер. Моя мать была новообращенной католичкой. Ее отец был англиканским священником, и в принципе у меня есть свои соображения относительно того, насколько ее переход в иную веру был связан с привлекательностью иных догм, а насколько — с протестом против деспотичного отца. У меня сложилось впечатление, что он был не самым приятным человеком. А вообще я плохо помню его.

Мать я, конечно, помню, но для меня она давно стала смутной фигурой, так как ушла от нас. Когда мне было лет девять или десять, не помню точно, я вернулся домой после концертного тура по Австрии и обнаружил, что мать покинула дом на Кенсингтон-сквер, не оставив после себя ни следа. Она забрала с собой всю принадлежавшую ей одежду, все свои книги и часть семейных фотографий. И исчезла, как пресловутый тать в нощи. За тем исключением, что случилось это днем и она вызвала такси. Ни записки, ни адреса она не оставила, и больше я никогда не видел и не слышал ее.

Отец ездил со мной в Австрию — папа всегда путешествовал со мной, и часто к нам присоединялся Рафаэль, — и поэтому знал не более меня, куда ушла мать и почему она это сделала. Да, и, вернувшись домой, мы застали дедушку посреди очередного «эпизода», бабушка плакала, сидя на лестнице, а жилец Кальвин пытался найти нужный телефонный номер.

«Жилец Кальвин? — переспрашиваете вы. — А предыдущий жилец — кажется, вы говорили, что его звали Джеймс, — его уже не было с вами?»

Наверное, он съехал годом ранее. Или двумя. Я не помню. У нас было несколько разных жильцов. Как я уже говорил нам приходилось сдавать комнаты, чтобы сводить концы с концами.

«Вы помните их всех?» — хотите вы знать.

Нет, не всех. Видимо, только тех, кто связан с ключевыми событиями. Кальвина я помню потому, что он присутствовал в тот день, когда я узнал об уходе матери. А Джеймса — потому что при нем все началось.

«Все?» — спрашиваете вы.

Да. Скрипка. Уроки. Мисс Орр. Все.

26 августа

Каждый человек у меня ассоциируется с определенной мелодией. Когда я думаю о Розмари Орр, то вспоминаю Брамса, тот концерт, который звучал в первую нашу встречу с ней. Когда я думаю о Рафаэле, то это Мендельсон. Папа — Бах, скрипичная соната соль минор. А дедушка навсегда останется Паганини. Больше всего он любил Двадцать четвертый каприс. «Ах, какие звуки, — восхищался он. — Эти совершенные звуки».

«А ваша мать? — спрашиваете вы. — С каким музыкальным произведением ассоциировалась она?»

Интересно. С матерью в отличие от других людей я не могу связать ни одно произведение. Даже не знаю почему. Вероятно, это такая разновидность отрицания? Подавление эмоций? Не знаю. Вы психиатр. Вот вы и объясните мне, в чем тут дело.

Кстати, я до сих пор это делаю — ассоциирую людей с музыкой. Например, Шеррилл — это рапсодия Бартока, которую мы с ним играли, когда впервые выступали вместе много лет назад. С тех пор мы больше ни разу не исполняли ее, а тогда мы были еще подростками — американский и европейский вундеркинды вместе собирали отличную прессу, поверьте, — но для меня он всегда будет Бартоком, стоит мне только подумать о нем. Так устроен мой мозг.

И то же самое происходит с теми, кто не имеет к музыке никакого отношения. Возьмем, к примеру, Либби. Я рассказывал вам о Либби? Она — жиличка Либби. Да, такой же жилец, как Джеймс, Кальвин и все остальные, только она принадлежит настоящему, а не прошлому и живет в квартире на нижнем этаже моего дома на Чалкот-сквер.

У меня не было намерения сдавать эту квартиру, пока однажды она не появилась у моих дверей с контрактом на запись, который мой агент хотел немедленно получить обратно с моей подписью. Либби работает в курьерской службе, и я понял, что она девушка, только когда она вручила мне контракт, сняла шлем и сказала, кивком указывая на документы: — «Только не возись с этим слишком долго. И я умираю от любопытства: ты что, рок-музыкант или еще кто?» — в той фамильярной манере, которая, похоже, свойственна всем выходцам из Калифорнии.

Я ответил: «Нет, я скрипач».

Она сказала: «Ни фига!»

Я сказал: «Фига».

В ответ она уставилась на меня с выражением полного непонимания, и я решил, что имею дело с клинической идиоткой.

Я никогда не подпишу ни один контракт, не изучив его от начала до конца (и пусть агент обвиняет меня в недоверии его мудрости и опыту). Чтобы не заставлять бедную сиротку — а она мне показалась именно сироткой — стоять на крыльце, пока я читаю бумаги, я пригласил ее в дом, и мы вместе прошли на второй этаж, где находится музыкальная комната, выходящая на площадь.

Она сказала: «О, вау. Извиняюсь. А ты настоящая знаменитость, как я погляжу», — потому что, поднимаясь по лестнице, обратила внимание на макеты оформления компакт-дисков, висящие на стене. «Я чувствую себя полной дурой».

«Не стоит», — сказал я и вошел в музыкальную комнату, уже углубившись в параграфы об аккомпаниаторах, гонорарах и графиках. Она следовала за мной.

«О, круто, — пропела она, когда я уселся в кресло у окна, сидя в котором сейчас пишу для вас свои воспоминания, доктор Роуз. — Кто это с тобой вон на той фотке? Тот тип с костылями? Тю, а ты-то! Лет семи будешь, не старше».

Господи! Это, пожалуй, величайший скрипач в мире, а девчонка необразованна, как тюбик зубной пасты! «Ицхак Перлман, — сказал я ей. — И мне тогда было не семь лет, а шесть».

«Ничего себе! Так ты прямо играл с ним, когда тебе было всего шесть?»

«Не совсем. Он был настолько любезен, что согласился послушать меня, когда был в Лондоне».

«Супер!»

И пока я читал, она бродила по комнате и перебирала свой небогатый запас восклицаний. Особое удовольствие, как мне показалось, ей доставило изучение моей первой скрипки, той самой одной шестнадцатой, которую я держу в музыкальной комнате на небольшой подставке. Там же хранится и Гварнери — инструмент, на котором я сейчас играю. Он тогда лежал в футляре, но футляр был открыт, потому что Либби, приехав с договорами, застала меня посреди утренней репетиции. Очевидно не понимая, какое кощунство совершает, Либби нагнулась и подцепила пальцем струну «ми».

Выстрели она из револьвера, я пришел бы в не меньший ужас. Я вскочил и обрушился на нее: «Не смей прикасаться к этой скрипке!» Либби так испугалась, что отреагировала как ребенок, которого ударили. Она прошептала: «Мамочки!» — и попятилась от инструмента, отдернув руки за спину; ее глаза наполнились слезами, от смущения она повернулась к стене.

Я отложил документы и сказал: «Послушай… Ну извини. Я не хотел быть такой свиньей, но этому инструменту двести пятьдесят лет. Я сам обращаюсь с ним очень осторожно и обычно не позволяю…»

Стоя ко мне спиной, она махнула рукой. Сделала несколько глубоких вдохов, потом замотала головой, отчего волосы выбились из стягивающей их ленты (я упоминал, что у нее кудрявые волосы, цвета поджаренной булки и очень кудрявые?), и вытерла слезы кулаком. Потом она обернулась и сказала: «Извиняюсь. Все в порядке. Не надо было трогать твою скрипку. Я не подумала. Ты прав, что накричал на меня, правда. Просто на миг ты стал ну чистый Рок, вот и я психанула».

Язык другой планеты. Я повторил непонимающе: «Чистый рок?»

Она пояснила: «Рок Питере. Ранее известный как Рокко Петрочелли и в настоящее время мой муж. Только мы больше не живем вместе. То есть живем-то мы в одном месте, потому что бабки у него, а он не очень-то намерен давать их мне, чтобы я могла устроиться самостоятельно».

Я подумал, что она слишком юна, чтобы быть замужем, но выяснилось, что, несмотря на ее непосредственность и то, что я счел весьма милой предпубертатной пухлостью, ей исполнилось двадцать три года и она уже два года была замужем за вспыльчивым Роком. В тот момент, однако, я сказал лишь: «А-а».

Она продолжала рассказывать: «У него, типа, характер как порох, и, кроме всего прочего, например, он совершенно не понимает, что брак обычно подразумевает моногамию. Угадать, когда ему под хвост шлея попадет, невозможно. Я два года бегала от него по квартире и теперь решила, что хватит».

«О-о. Сочувствую». Признаюсь, мне было неловко выслушивать подробности ее личной жизни. Не то чтобы я непривычен к подобным излияниям. Эта манера открывать душу посторонним людям, по-моему, характерна для всех американцев, которых я встречал. Не знаю, может, ее воспитывают в них с детства, вместе с любовью к американскому флагу? И все-таки быть привычным к чему-либо не означает хотеть этого. Да и вообще я не совсем представлял себе, что мне делать со всеми этими сведениями, не имеющими ко мне никакого отношения.

И тем не менее Либби вывалила на меня еще целый ворох сугубо личной информации. Она хотела развестись, но он не хотел. Они продолжали жить под одной крышей, потому что она не могла скопить достаточно денег, чтобы снять себе отдельное жилье. Как только набиралась почти нужная сумма, Рок просто переставал выдавать Либби зарплату, и ей приходилось тратить свою заначку. «А зачем я ему нужна — это, типа, главная загадка моей жизни, понимаешь? В смысле, мужик полностью во власти стадного инстинкта, и что ему от меня надо?»

Как она объяснила мне, Рок был бабником высшей пробы и придерживался той философии, что группа самок — «стадо, сечешь?» — должна подчиняться одному самцу и обслуживаться им же. «Проблема в том, что в его представлении группа самок — это все женщины Земли. И его долг — трахнуть каждую из них, чтобы всем было хорошо». Тут она хлопнула себя ладонью по губам: «Ой, извиняюсь» — и ухмыльнулась. А потом сказала: «Черт, да что со мной такое! У меня же рот не закрывается! Ты подписал свои бумаги?»

Я их не подписал. Разве мне дали возможность ознакомиться с ними? Я сказал, что подпишу, только ей придется немного подождать. Она села в уголке.

Я прочитал договор, позвонил по телефону, уточняя некоторые вопросы, подписал, где надо, и отдал Либби. Она сунула бумаги в рюкзак, сказала спасибо, а потом наклонила голову набок и вопросительно взглянула на меня: «Одна просьба…»

«Какая?»

Либби переступила с ноги на ногу, явно смущаясь. Но тем не менее решилась, и я восхитился ее мужеством. Она сказала: «А ты бы… То есть, это, я раньше никогда не слышала, как играют на скрипке живьем. Сыграй для меня какую-нибудь песню, пожалуйста».

Она так и сказала: песню. Полное невежество. Но даже невежду можно чему-нибудь научить, и она ведь вежливо попросила. К тому же мне совсем нетрудно было это сделать. Все равно я репетировал, работал над сольной сонатой Бартока, поэтому исполнил для нее часть Melodia, играя так, как играю всегда: целиком отдаваясь музыке, ставя ее выше себя, выше присутствующих, превыше всего. К концу этой части я уже напрочь забыл о Либби и перешел к Presto, слыша в уме слова Рафаэля: «Представь, что Presto — это приглашение на танец, Гидеон. Почувствуй его легкость. Пусть оно все переливается и сверкает».

И когда я закончил, то не сразу понял, кто это стоит передо мной. Она проговорила: «О, вау. О, вау. О, вау. Слушай, даты просто супер!»

Видимо, в какой-то момент моего исполнения она начала плакать, потому что щеки у нее были мокрыми и она копалась в карманах своей кожанки в поисках платка, чтобы вытереть хлюпающий нос. Мне было приятно осознавать, что Барток тронул ее, и еще более лестным стало подтверждение того, что моя оценка ее способности к обучению верна. И должно быть, поэтому я предложил ей присоединиться ко мне за чашкой кофе, который я обычно пью в это время дня. День был ясный, и мы вышли с чашками в сад, где в увитой зеленью беседке лежал недоделанный мною воздушный змей.

Я уже говорил вам о моих воздушных змеях, доктор Роуз? В общем, говорить тут почти нечего. Просто иногда я испытываю потребность отвлечься от музыки и заняться чем-то другим. Тогда я делаю воздушных змеев и запускаю их с Примроуз-хилл.

Ах да. Я уже вижу, как вы ищете в этом скрытый смысл. Что символизирует создание и запуск воздушных змеев в истории пациента и его сегодняшней жизни? Наши действия продиктованы подсознанием. Сознанию всего лишь остается уловить значение этих действий и придать ему вразумительную форму.

Воздушные змеи. Воздух. Свобода. Но свобода от чего? От чего мне нужно освобождаться, ведь моя жизнь наполнена, богата и интересна?

Я считаю, что совсем необязательно и даже опасно искать значение где-то глубоко. Иногда все объясняется просто: когда мой талант проявил себя, мне, совсем еще ребенку, запретили заниматься всем, что может повредить мои руки. А придумывать и клеить воздушных змеев — здесь с моими руками ничего не могло случиться.

«Но вы ведь не станете отрицать значимость деятельности, связанной с небом, Гидеон?» — спрашиваете вы.

Я вижу только, что небо синее. Синее, как та дверь. Как та синяя-синяя дверь.

Гидеон

28 августа

Я сделал так, как вы предложили, доктор Роуз, и мне нечего вам сказать, кроме того, что чувствую я себя полнейшим идиотом. Вероятно, эксперимент имел бы иные результаты, если бы я согласился провести его в вашем кабинете, но я не мог сосредоточиться на том, что вы говорили, и в тот момент мне все это казалось абсурдом. Еще большим абсурдом, чем часы, потраченные на писанину в этой тетради, которые я мог бы провести, занимаясь на своем инструменте, как раньше.

Но я так и не прикоснулся к нему.

«Почему?»

Не спрашивайте об очевидном, доктор Роуз. Она ушла. Музыка ушла.

Утром заходил папа. Он заглянул, чтобы узнать, не стало ли мне лучше (читайте: «не пробовал ли я играть», но он пощадил меня, не задав вопрос напрямую). Хотя никакой нужды спрашивать не было, потому что Гварнери лежал там, где он оставил его, когда привел меня домой после происшествия в Уигмор-холле. Мне не хватило духу даже на то, чтобы прикоснуться к футляру.

«Почему?» — опять спрашиваете вы.

Вы знаете ответ. Потому что сейчас мне не хватает смелости: если я не могу играть, если дар, слух, талант, гений — называйте как хотите — умер или совершенно покинул меня, то как мне жить? Не что мне делать дальше, доктор Роуз, а как жить? Как жить, если суть и содержание того, чем я являюсь и чем был на протяжении двадцати пяти последних лет, целиком определялось музыкой?

«Тогда давайте обратимся к самой музыке, — говорите вы. — Если каждый человек в вашей жизни каким-то образом ассоциируется с музыкой, возможно, нам следует более внимательно изучить вашу музыку, чтобы отыскать в ней ключ к тому, что вас беспокоит».

Я смеюсь и говорю: «Это что, каламбур? Вы намекаете на скрипичный ключ?»

Но вы смотрите на меня своим пронизывающим взором, отказываясь принять мой легкомысленный тон. Вы говорите: «Значит, то произведение Бартока, о котором вы писали, та скрипичная соната… С ней вы ассоциируете Либби?»

Да, эта соната ассоциируется у меня с Либби. Но Либби не имеет никакого отношения к моей проблеме, уверяю вас.

Кстати, отец нашел эту тетрадь. Когда он заходил проверить, как мои дела, он нашел ее на столе у окна. И прежде чем вы спросите, хочу сразу сказать: он ничего специально не высматривал. Может, он и неисправимо узколобый сукин сын, но не шпион. Просто последние двадцать пять лет жизни он отдал поддержанию карьеры своего единственного ребенка, и ему не хотелось бы видеть, как эта карьера окажется выброшенной на свалку.

Хотя недолго мне оставаться его единственным ребенком. Я совсем забыл об этом в связи с… вы знаете в связи с чем. Ведь есть же еще и Джил. Мне трудно представить, что в моем возрасте у меня появится брат или сестра, я уж не говорю о мачехе, которая старше меня едва ли на десяток лет. Но сейчас настала эпоха эластичных семей, и здравый смысл подсказывает, что человеку приходится растягивать свои понятия в соответствии с меняющимися определениями супругов, родителей, а также братьев и сестер.

И все-таки мне кажется немного странной вся эта история с отцом и его новой семьей. Не то чтобы я рассчитывал, что он навсегда останется разведенным одиноким мужчиной. Просто после двух десятилетий, за которые он ни разу, насколько мне известно, не был на свидании с женщиной и уж тем более не заводил никаких более тесных отношений, связанных с той разновидностью физической близости, после которой появляются дети, для меня это стало некоторым шоком.

Я познакомился с Джил на Би-би-си, когда пришел просмотреть первый вариант документального телефильма, снятого о Восточной Лондонской консерватории. Было это несколько лет назад, перед тем как она сняла ту потрясающую экранизацию «Отчаянных средств» (кстати, вы не смотрели ее, доктор Роуз? Джил оказалась большой поклонницей Томаса Харди). А тогда она работала в отделе документальных фильмов или как это у них называется. Должно быть, папа встретил ее примерно в то же время, однако я не припомню, чтобы видел их вместе, и не могу сказать, были они уже любовниками или нет. Что я помню, так это один ужин у отца, на который он меня пригласил. Я вошел в дом и увидел на кухне Джил, она там вовсю хозяйничала, и хотя я был весьма удивлен ее присутствием, но объяснил его себе тем, что ей нужно было занести отцу окончательную версию фильма, чтобы мы взглянули на нее еще раз. Полагаю, это и было началом их отношений. После этого вечера папа стал уделять мне чуть меньше времени, чем раньше, теперь я вижу это. Так что да, должно быть, тогда все и началось. Но поскольку Джил с отцом не жили вместе — хотя папа говорит, что после рождения ребенка они съедутся, — у меня не было никаких оснований предполагать, что между ними что-то есть.

«А теперь, когда вы знаете? — спрашиваете вы. — Что вы чувствуете? И когда вы узнали о них и о будущем малыше? И где?»

Я вижу, к чему вы клоните. Но должен предупредить вас, что это тупиковая ветка.

О планах отца связать дальнейшую жизнь с Джил я узнал несколько месяцев назад. Нет, не в день концерта в Уигмор-холле и даже не в ту самую неделю и не в тот самый месяц. И когда мне объявили о скором появлении у меня брата или сестры, нигде поблизости не было никакой синей двери. Вот видите, я знал, куда вы ведете, верно?

«Но что вы чувствуете в этой связи? — настаиваете вы. — Вторая семья вашего отца после всех этих лет…»

Это не вторая его семья, поправляю я вас, а третья.

«Третья?» Вы просматриваете записи, которые ведете во время наших с вами сеансов, и не находите упоминаний о более ранней семье, до моего рождения. Тем не менее она была, и в той семье был ребенок, девочка, которая умерла в младенчестве.

Ее звали Вирджиния, и я не знаю точно, как она умерла или где, и не знаю, через сколько времени отец решил развестись с ее матерью и кем была та женщина. О существовании у меня сестры и вообще о первой семье отца я узнал случайно — когда дедушка начал бушевать во время одного из своих «эпизодов». Его крики и проклятия, как обычно, сводились к ключевой фразе «Ты мне не сын», только в тот раз он добавил еще, что папа ему не сын, потому что он производит одних только выродков. Должно быть, мне поспешили дать кое-какие объяснения (мать? или кто-то еще?), так как, услышав о выродках, я решил, что дедушка имеет в виду меня. Поэтому я делаю вывод, что Вирджиния умерла от какой-то болезни, вероятно наследственной. Но от какой именно, я не знаю: человек, рассказавший мне о Вирджинии, либо сам этого не знал, либо не сказал мне, а впоследствии эта тема при мне больше никогда не поднималась.

«Больше никогда не поднималась?» — повторяете вы за мной.

Вы же знаете, как это бывает, доктор. Дети не любят говорить о том, что у них ассоциируется с хаосом, смятением и ссорами. Они довольно рано усваивают, что лучше не дергать за хвост спящую собаку. И смею предположить, что вы в силах сделать дальнейшие умозаключения самостоятельно: поскольку центром моего мироздания была скрипка, то, получив уверения в добром отношении ко мне деда, я выбросил услышанное из головы.

Но вот синяя дверь — это нечто совершенно иное. Как я уже говорил в самом начале, я сделал так, как вы меня просили, и повторил то, что пытался проделать в вашем кабинете. Я мысленно нарисовал эту дверь цвета берлинской лазури: серебристое кольцо примерно посредине, которое служит в качестве ручки; два замка, сделанные, кажется, из того же серебристого металла, что и кольцо; и, вероятно, номер дома или квартиры вверху.

Я задернул в спальне занавески и растянулся на кровати, закрыл глаза и представил дверь; я представил, как подхожу к ней; я увидел, как моя рука берется за кольцо, служащее ручкой, как мои пальцы вставляют ключи в замки: сначала я вставляю в нижний замок большой старомодный ключ с крупными, простыми для подделки зубцами, потом открываю верхний замок, более современный и надежный. Когда оба замка открыты, я опираюсь плечом о дверь, толкаю и… ничего. Абсолютно ничего.

Там ничего нет, доктор Роуз, как вы не видите? Мой мозг пуст. Вы бы хотели интерпретировать то, что я найду за дверью, или то, какого она цвета, или тот факт, что она закрыта на два замка, а не на один, что там кольцо, а не ручка — может, он бежит от обязательств или отношений, спрашиваете вы себя, — а я тем временем, вдохновленный данным упражнением, начинаю выворачивать перед вами душу. Нет, ничего мне не открылось. Ничто не пряталось за той дверью. Она не ведет ни в одну комнату, которую я мог бы вообразить, она просто стоит наверху лестницы как…

«Лестница, — хватаетесь вы за слово. — Значит, там была лестница».

Да, лестница, которая, как мы оба знаем, знаменует собой восхождение, подъем, вылезание, выползание из ямы… Ну и что?

Вы видите по моим каракулям, что я возбужден. Вы говорите: «Не прячьтесь от своего страха. Он не убьет вас, Гидеон. Чувства не убивают. И вы не одиноки».

«Я никогда так не думал, — говорю я вам. — Не надо говорить за меня, доктор Роуз».

2 сентября

Приходила Либби. Она знает, что со мной не все в порядке, потому что не слышала скрипки несколько недель, тогда как раньше скрипка звучала в доме часами ежедневно. В принципе, именно из-за этого я не стал сдавать квартиру на первом этаже, когда она освободилась. Я имел в виду возможность аренды, когда покупал дом на Чалкот-стрит, но мне не захотелось отвлекаться на передвижения арендатора: вот он пришел, вот ушел, пусть и через отдельный вход, — а еще я не желал ограничивать часы своих занятий соображениями о приличиях. Обо всем этом я рассказал Либби в первый же день, когда она уже уходила. На крыльце она застегнула кожанку, надела на голову шлем и нечаянно заметила пустующие помещения за решетками из кованого железа. Она сказала: «Bay. Это сдается или как?»

И я объяснил ей, почему в квартире никто не живет. «Когда я только въехал сюда после покупки дома, на первом этаже жила молодая пара, — сказал я. — Но поскольку они так и не смогли полюбить музыку настолько, чтобы наслаждаться ею в любое время суток, то вскоре сменили место жительства».

Она наклонила голову и сказала: «Эй, тебе сколько лет, а? И ты что, всегда говоришь так, будто тебе в задницу бутылку засунули? Когда ты показывал мне воздушного змея, то все было нормально. А сейчас что с тобой случилось? Это как-то имеет отношение к тому, что ты англичанин? Вышел из дому, и раз — вот ты уже и не ты совсем, а Генри Джеймс?»

«Он не был англичанином», — сообщил я.

«Хм. Жаль. — Она начала затягивать ремешок шлема, но у нее не получалось, как будто она была чем-то расстроена. — Школу я закончила только благодаря шпаргалкам, приятель, так что не отличила бы Генри Джеймса от Сида Вишеса.[7] Вообще не знаю, чего я про него вспомнила. Как и про Сида Вишеса, если на то пошло».

«А кто такой Сид Вишес?» — спросил я с серьезным видом.

Она уставилась на меня. «Брось. Ты шутишь».

«Шучу», — признался я.

И тогда она засмеялась. Даже не засмеялась, а захохотала. Схватила меня за руку и сказала: «Ты! Ну ты даешь!» — и был этот жест до такой степени фамильярным, что я был одновременно и потрясен, и очарован. Поэтому я предложил показать ей пустующую квартиру.

«Почему?» — спрашиваете вы.

Потому что она попросила меня об этом, и потому что я хотел показать ей, и еще потому что, наверное, мне захотелось некоторое время побыть в ее обществе. В ней не было ни капли английского.

Вы говорите: «Я имела в виду не причины, по которым вы показали ей квартиру, а причины, по которым вы рассказываете мне о Либби».

Потому что она только что приходила сюда.

«Значит, для вас она имеет значение?»

Не знаю.

3 сентября

«На самом деле я Либерти, — говорит она мне. — Господи, хуже имени просто не бывает, правда? Мои родители были хиппи до того, как стали яппи, то есть задолго до того, как папа срубил миллион баксов в Силиконовой долине. Ты ведь слышал про Силиконовую долину? Или нет?»

Мы спускаемся с вершины Примроуз-хилл. Я несу один из своих воздушных змеев. Это было несколько месяцев назад. Либби уговорила меня пойти позапускать змеев. По-хорошему мне надо бы репетировать, потому что через три недели я записываю Паганини — Второй скрипичный концерт, если быть точным, — с Филармоническим оркестром, но Allegro maestoso мне все еще не дается. Однако Либби вернулась после очередного столкновения со своим брюзгливым Роком из-за зарплаты, которую он опять ей не платит. Она передала мне его слова в ответ на ее требование дать денег: «Проветри мозги, сучка». И она решила поймать его на слове, а заодно и вывести на прогулку меня, поскольку, как она сказала, я слишком много работаю.

В тот день я действительно проработал шесть часов в два приема по три часа с перерывом на прогулку по Риджентс-парку в полдень, поэтому согласился. Я позволил Либби выбрать воздушного змея, и ей понравился многоуровневый экземпляр, который вращается в полете, но требует строго определенной скорости ветра, чтобы показать все, на что способен.

Мы пускаемся в путь. Мы идем по дуге Чалкот-кресент. «И тут налепили пряничных домиков», — кисло отмечает Либби. Ей, по-видимому, больше нравится Лондон стареющий, чем Лондон возрождающийся. Затем мы переходим Риджентс-Парк-роуд и оттуда углубляемся в парк, где находим тропу, ведущую на вершину холма.

«Слишком ветрено, — говорю я Либби. Мне приходится чуть ли не кричать из-за ветра, порывы которого вырывают змея из моих рук, и нейлон шумно бьется об меня. — Для этого образца нужны идеальные условия. Вряд ли мы сможем хотя бы поднять его в воздух».

Так оно и выходит, к огромному ее разочарованию: почему-то она считает, что, не запустив змея, не сумела отомстить Року. «Этот придурок угрожает рассказать тем, кому говорят такие вещи, — взмах рукой в направлении Вестминстера, из чего я заключаю, что она имеет в виду правительство, — что мы вообще не были женаты. В смысле, не были физически женаты, то есть не делали это друг с другом. Он такой кусок дерьма, ты не поверишь».

«А что случится, если он расскажет правительству, что вы фактически не были женаты?»

«Но мы были женаты. Мы и есть женаты. Тьфу! Он с ума меня сводит».

Как оказалось, Либби опасается, что ее статус пребывания в стране изменится, если ее раздельно проживающий муж сумеет доказать свое видение ситуации. А поскольку она переехала из его явно вредного для здоровья дома в Бермондси в квартиру на Чалкот-стрит, муж боится, что потеряет ее, чего ему, очевидно, не хочется, несмотря на все его волокитство. Вот почему между ними разыгрался очередной скандал, в ходе которого он посоветовал Либби пойти проветриться.

Сожалея о том, что Либби огорчилась из-за воздушного змея, я пригласил ее зайти в кафе. И за чашкой кофе она сообщила мне, что на самом деле Либби — это сокращение от полного имени Либерти.

«Хиппи, — снова возвращается она к своим родителям. — Они хотели, чтобы у их детей были самые необычные имена. — Тут она изобразила, будто затягивается воображаемым косяком. — Моей сестре повезло еще меньше: она Икволити, хочешь — верь, хочешь — не верь. Или сокращенно Оли. А если бы родился третий ребенок, то…»

«Фратернити?»[8] — говорю я.

«Угадал, — кивает она. — Но в принципе я должна радоваться, что они предпочли абстрактные имена. Ведь, господи, все могло быть гораздо хуже. Меня могли бы назвать Деревом».

Я хихикаю: «Или конкретной разновидностью дерева: Сосна, Дуб, Ива».

«Ива Нил. С этим я еще могла бы жить». Либби копается в пакетиках сахара на столе, выискивая диетический подсластитель. Как я обнаружил, она постоянно сидит на диете, и борьба за физическое совершенство является, по ее выражению, «единственной рябью на глади океана моего существования». Либби высыпает подсластитель в кофе с обезжиренным молоком и говорит: «Ну а у тебя как, Гид?»

«У меня?»

«Какие у тебя родители? Наверняка не дети цветов».

На тот момент она еще не встречалась с моим отцом, хотя он видел ее из музыкальной комнаты однажды вечером, когда она вернулась после работы домой на своем «судзуки» и, как обычно, въехала на тротуар рядом с лестницей, ведущей в ее квартиру. У нее есть привычка газовать два-три раза напоследок, и рев мотора привлек внимание папы. Он подошел к окну, увидел Либби и сказал: «Будь я проклят. Тут какой-то чертов байкер ставит мотоцикл прямо у тебя под окнами, Гидеон. Ну-ка…» И он начал поднимать раму.

Я сказал: «Все в порядке, папа. Это Либби Нил. Она здесь живет».

Он медленно повернулся. «Что? Это женщина? И она живет здесь?»

«Не здесь. Ниже. В квартире. Я решил сдать ее. Неужели я забыл сказать тебе?»

На самом деле я не забыл. Но я не сообщил отцу о Либби и об аренде квартиры не потому, что намеренно утаивал это от него, просто не подвернулось удобного случая. Мы с папой общаемся каждый день, однако наши беседы, как правило, касаются моей профессии и всего, что с ней связано. Например, приближающийся концерт, гастроли, которые он организует, звукозапись, которой я не очень доволен, просьба об интервью или участии в каком-либо мероприятии. Вспомните тот факт, что я ничего не знал о его отношениях с Джил, пока дальнейшее молчание о ней не стало более неловким, чем посвящение меня в происходящее. В конце концов, появление явно беременной женщины в жизни мужчины определенно требует каких-то объяснений. Но вообще-то мы с отцом никогда не были этакими задушевными приятелями. Мы оба со времени моего детства были полностью поглощены моей музыкой, и эта концентрация, как с его стороны, так и с моей, исключила возможность — или устранила необходимость — тех излияний, которые считаются в наши дни идеалом близких отношений между людьми.

Хочу подчеркнуть: я ни единого мгновения не сожалел о том, что у нас с папой сложились именно такие отношения. Они прочные и честные, и если это не те узы, под влиянием которых мы взгромождаемся на велосипеды и вместе покоряем Гималаи или садимся в каяки, чтобы спуститься по Нилу, тем не менее наши с ним отношения укрепляют и поддерживают меня. Сказать правду, если бы не мой отец, доктор Роуз, сегодня я не был бы тем, кем являюсь.

4 сентября

Нет. На этом вы меня не подловите.

«А кем вы сегодня являетесь, Гидеон?» — спрашиваете вы мягко.

Я отказываюсь в этом участвовать. Мой отец здесь совершенно ни при чем. Если я не могу заставить себя хотя бы взять в руки скрипку, мой отец в этом не виноват. Я отказываюсь становиться одним из этих безмозглых хлюпиков, которые перекладывают вину за каждое свое затруднение на родителей. У папы была трудная жизнь. Он делал все, что было в его силах.

«Трудная в каком смысле?» — хотите вы знать.

Для начала попробуйте вообразить, каково иметь отцом моего деда. Каково быть отосланным в школу в шесть лет. Каково приезжать домой на каникулы и присутствовать при психических приступах. И каково знать, что никогда, ни при каких обстоятельствах, что бы ты ни делал, тебя не сочтут достойным сыном, потому что ты не родной, тебя усыновили, о чем отец тебе постоянно напоминает. Нет. В качестве моего отца папа сделал все, что мог. А сыном он был лучшим, чем многие из нас.

«Лучшим сыном, чем вы?» — спрашиваете вы меня.

Этот вопрос вам придется переадресовать моему отцу.

«Но как вы оцениваете себя как сына, Гидеон? Что вам прежде всего приходит на ум в этой связи?»

Разочарование, говорю я.

«То есть вы разочаровали отца?»

Нет. Я имею в виду, что я не должен разочаровывать его. Но могу.

«Он когда-нибудь говорил вам, как это важно — не разочаровать его?»

Никогда. Вообще ни разу. Но…

«Но?»

Ему не нравится Либби. Я с самого начала знал, что она ему не понравится или, по крайней мере, ему не понравится ее присутствие в доме. Что он сочтет ее потенциальным источником помех в моей работе.

Вы спрашиваете: «Этим объясняются его слова в Уигмор-холле: "Это все из-за нее"? Он тут же связал ваше состояние с ней, правильно?»

Да.

«Почему?»

Не думаю, что он не хочет, чтобы я сближался с женщинами. С чего бы это? Для моего отца семья — это все. А если я не женюсь в один прекрасный день и не произведу собственных детей, наш род на этом закончится.

«Но теперь все изменилось: вскоре ожидается появление еще одного ребенка. Семья продолжится, женитесь вы или нет».

Да, это так.

«То есть теперь он может высказывать свое неодобрение относительно каждой женщины в вашей жизни, не опасаясь, что вы воспримете его мнение близко к сердцу и никогда не женитесь?»

Нет! Я отказываюсь играть в эту игру. Мой отец тут ни при чем. Если ему не нравится Либби, то только потому, что он озабочен тем, какое воздействие она может оказать на мою музыку. И у него есть все основания беспокоиться. Либби не отличит смычок от кухонного ножа.

«Она мешает вашей работе?»

Нет, не мешает.

«Она проявляет безразличие к вашей музыке?»

Нет.

«Она нарушает ваш покой? Игнорирует требование соблюдать тишину? Тем или иным способом покушается на ваше время и отрывает вас от занятий музыкой?»

Никогда.

«Вы сказали, что она невежественна. Вы считаете, что она цепляется за свою необразованность как за собственное достоинство?»

Нет, не замечал такого.

«И все равно ваш отец недолюбливает ее».

Послушайте, он делает это только ради меня. Все, что он делает, — это только ради меня. И сейчас я сижу здесь с вами, доктор Роуз, благодаря его стараниям. Когда он понял, что случилось со мной в Уигмор-холле, он не закричал: «Поднимайся! Соберись! Там целый зал людей, которые заплатили, чтобы послушать твою игру!» Нет. Он сказал Рафаэлю: «Гидеон болен. Извинись за нас» — и увез меня оттуда. Увез домой, уложил меня в постель и всю ночь сидел рядом, приговаривая: «Мы справимся, Гидеон. Сейчас тебе надо поспать».

Он велел Рафаэлю найти врача. Рафаэль слышал о работе вашего отца с артистами, борющимися с психологическими блоками. И я пришел к вам, доктор Роуз. Я пришел к вам из-за того, что мой отец хочет, чтобы ко мне вернулась музыка.

5 сентября

Больше никто не знает. Только мы трое: папа, Рафаэль и я. Даже мой агент по связям с общественностью не очень представляет себе, что происходит. «Находится под наблюдением врача», — провозгласила она миру, говоря тем самым, что я просто-напросто переутомился.

Вполне вероятно, что эту официальную причину многие трактуют как вспышку «звездной болезни», и меня это устраивает. Пусть лучше публика думает, что я ушел с помоста, недовольный освещением зала, чем узнает правду.

«Какую именно правду?» — спрашиваете вы.

Я в недоумении: разве бывает несколько правд?

«Разумеется, — говорите вы. — Одна правда касается того, что с вами случилось, а другая — того, почему это случилось. То, что случилось, называется психогенной амнезией, Гидеон. А причина, вызвавшая ее, является предметом наших с вами встреч».

То есть вы хотите сказать, что пока мы не узнаем, почему у меня наступила эта… эта… как, вы сказали, она называется?

«Психогенная амнезия. Она похожа на истерический паралич или слепоту: часть вашего организма, которая всегда работала — в данном случае ваша музыкальная память, если вы согласны так назвать ваши способности, — внезапно перестает работать. До тех пор, пока мы не поймем, почему вы испытываете данное состояние, мы не сможем изменить его».

Интересно, понимаете ли вы, в какой ужас привели меня ваши слова, доктор Роуз? Вы сообщили эту информацию с безупречным тактом, и все равно я чувствую себя выродком. Да-да, я знаю, как перекликается это слово с моим прошлым, так что не надо указывать мне на это. Я по-прежнему слышу, как дедушка, на котором повисли женщины и санитары, орет на моего отца. И я по-прежнему отношу это слово на свой счет. Выродок, выродок, выродок — так я называю себя. Прикончить урода. Уничтожить урода.

«Вы действительно так считаете?»

А кто же я, как не выродок? Я никогда не ездил на велосипеде, не играл в регби или в крикет, не ударил ракеткой по теннисному мячу и даже не ходил в школу. У меня был дед-психопат; моя мать предпочла бы быть монахиней, чем жить в семье, и, скорее всего, действительно ушла в монастырь; мой отец надрывался на двух работах, пока я не стал профессионалом, а мой учитель музыки водил меня за руку с записи на концерт и вообще не спускал с меня глаз. Меня баловали, холили и боготворили, доктор Роуз. Что же могло родиться при таких начальных условиях, как не самый настоящий урод?

Нужно ли удивляться, что меня мучает язва желудка? Что перед каждым выступлением меня выворачивает наизнанку? Что мой мозг иногда стучит по черепу, как молот? Последние шесть лет я не могу даже просто быть с женщиной. А когда я был способен лечь с ней в постель, акт соития не давал мне ни близости, ни радости, ни страсти; все, что я чувствовал, — это потребность сделать это, завершить процесс, получить свое жалкое удовлетворение и поскорее выпроводить женщину за дверь.

И какова сумма всего вышеперечисленного, доктор Роуз? Кто я, как не настоящий, стопроцентный урод?

7 сентября

Сегодня утром Либби спросила, что случилось. Она поднялась ко мне на второй этаж в своем обычном для выходного дня наряде: джинсовый полукомбинезон, футболка и туристские ботинки. Похоже, она собиралась на прогулку, потому что из кармана у нее торчал плеер, который она обычно берет с собой, когда отправляется в предписанные диетой походы. Я сидел за столом у окна, выполнял ваше задание — писал этот дневник. Она обернулась, увидела, что я смотрю на нее, и поднялась ко мне.

Она пробует новую диету, сообщила она мне. Диету под названием «Ничего белого». «Я сидела на диете Майо, на капустном супе, на раздельном питании, на ананасовой диете — короче, что только я не перепробовала! Ничто не помогло, и теперь я нашла новый вариант». Этот вариант состоит в том, пояснила она мне далее, что есть можно все, кроме белых продуктов. Продукты, изменившие свой натуральный белый цвет благодаря пищевым добавкам, есть тоже нельзя.

Либби озабочена своим весом, и для меня это загадка. Она не толстая, насколько я могу судить, хотя это трудно сказать наверняка, поскольку Либби все время ходит или в кожаных штанах, когда выполняет обязанности курьера, или в комбинезоне. Не знаю, есть ли у нее другая одежда. Но даже если кому-то она покажется полноватой — еще раз подчеркну, мне она не кажется ни капельки полноватой, — то, вероятно, только потому, что у нее круглое лицо. Почему-то круглые лица обладают таким свойством: из-за них человек выглядит полнее. Я говорю ей это, но она безутешна. «Мы живем в век скелетов, — говорит она. — Тебе повезло, ты худой от природы».

Я никогда не рассказывал ей о том, чего стоит эта моя худоба, которой она завидует. Вместо этого я говорю: «Женщины слишком переживают из-за веса. У тебя нормальная фигура».

Я говорил ей это не раз, и однажды она ответила мне следующим образом: «Раз ты считаешь, что у меня нормальная фигура, тогда почему не приглашаешь на свидание?»

Вот так получилось, что мы начали встречаться. Какое странное выражение, не правда ли, «встречаться», как будто мы не можем видеть друг друга, пока между нами не будут установлены определенные отношения. Мне оно не очень нравится — «встречаться», — слишком уж оно похоже на эвфемизм, хотя здесь эвфемизмы не требуются. Другое подобное выражение — «ухаживать» — звучит как-то по-детски. В любом случае, я бы не сказал, что ухаживаю за Либби.

«Так как бы вы назвали отношения, которые установились у вас с Либби Нил?» — задаете вы вопрос.

На самом деле вы хотите спросить: «Спите ли вы с ней, Гидеон? Стала ли она той женщиной, которая растопила лед в ваших венах?»

Ответ будет зависеть от того, что вы имеете в виду под словом «спать», доктор Роуз. Вот вам еще один эвфемизм. Почему мы используем термин «спать», когда сон — это последнее, чем мы хотим заниматься, когда ложимся в постель с особой противоположного пола?

Однако вернемся к вашему вопросу. Да, мы спим вместе. Время от времени. Но когда я говорю «спим», я имею в виду, что мы спим, а не занимаемся сексом. Ни один из нас еще не готов ни к чему большему.

«Как вы пришли к этому?» — спрашиваете вы.

Это случилось само собой. Как-то вечером она приготовила нам ужин. Для меня это был очень тяжелый день, я много репетировал перед выступлением в Барбикане.[9] И я заснул на ее постели, где мы сидели и слушали какую-то музыкальную запись. Она накрыла меня одеялом и присоединилась ко мне, и там мы оставались до самого утра. Мы и сейчас иногда спим вместе. Должно быть, мы оба находим в этом определенный душевный комфорт.

«И комфорт физического контакта», — добавляете вы.

Да, в том смысле, что мне приятно чувствовать ее рядом. Тогда можно сказать, что я получаю и физическое удовольствие.

«Это то, что вы недополучили в детстве, Гидеон, — говорите вы. — Если все сосредоточились на вашем развитии и совершенствовании как музыканта, то вполне естественно предположить, что другие ваши потребности остались незамеченными и безответными».

Доктор Роуз, я настаиваю на том, чтобы вы серьезно отнеслись к моим словам: у меня были хорошие родители. Как я уже упоминал, отцу приходилось работать от зари до зари, чтобы обеспечить семью. Как только стало понятно, что я обладаю потенциалом, талантом и желанием быть… скажем так, быть тем, кем я стал, моя мать пошла и устроилась на работу, чтобы иметь возможность покрыть возросшие расходы. Да, из-за этого я не имел возможности видеть родителей так часто, как мог бы, но зато я по нескольку часов в день проводил с Рафаэлем, а если не с ним, то с Сарой Джейн.

«Кто такая Сара Джейн?» — спрашиваете вы.

Это Сара Джейн Беккет. Не совсем представляю себе, как ее называть. Гувернантка — слишком старомодное понятие, да и сама Сара Джейн немедленно отругала бы всякого, кто назвал бы ее гувернанткой. Полагаю, можно говорить о ней как о моей учительнице. Я уже говорил, что не ходил в школу, потому что, когда родители осознали, что центром моей жизни станет скрипка, они сразу поняли и другое: школьное расписание помешает моим занятиям музыкой. И они наняли Сару Джейн, чтобы учить меня дома. Когда я не работал с Рафаэлем, я работал с Сарой Джейн. И поскольку мы вынуждены были вставлять ее уроки в самое разное время, когда у меня появлялся свободный час или два, ей предложили жить у нас. Она прожила с нами долгие годы. Появилась она, когда мне было лет пять или шесть — как только родители поняли, что я не смогу получить образование традиционным способом, — и оставалась до тех пор, пока мне не исполнилось шестнадцать лет. К тому времени я прошел курс обязательного образования, а график концертов, записей, репетиций и упражнений сделал невозможным дальнейшее его продолжение. Но вплоть до того момента я ежедневно занимался с Сарой Джейн.

«Стала ли она для вас суррогатной матерью?» — спрашиваете вы.

Вы настойчиво сводите все к моей матери. Неужели вам везде мерещится тень Эдипа? Что скажете, например, о нереализованном эдипове комплексе? Мать отправляется на работу, оставляя ребенка один на один с его бессознательным желанием завладеть ею. А потом и вовсе исчезает, когда сыну всего восемь, или девять, или десять лет — я не помню и не желаю знать, сколько мне было тогда лет, — и больше он никогда ее не увидит.

Хотя я помню ее молчание. Странно. Я только сейчас вспомнил его. Молчание моей матери. Однажды ночью, когда она еще была с нами, я проснулся и обнаружил, что она лежит рядом, на моей кровати. Она обнимает меня, и мне трудно дышать из-за того, как она меня обнимает. Трудно, потому что она обхватила меня руками и моя голова оказалась… Неважно. Я не помню.

«Как она обхватила вас, Гидеон?»

Я же говорю — не помню. Помню только, что мне душно, но я ощущаю ее дыхание, и мне жарко.

«Ее дыхание такое горячее?»

Нет. Просто мне жарко. В той позе. И я хочу вырваться.

«От нее?»

Нет. Просто вырваться. Даже убежать. В общем, скорее всего, мне это просто приснилось. Это было так давно.

«Такое случалось несколько раз?» — таков ваш следующий вопрос.

Я отлично вижу, к чему вы клоните, и отказываюсь делать вид, будто помню то, что вы хотите, чтобы я помнил. Факты же таковы: моя мать рядом со мной, на моей кровати, она держит меня, мне жарко, от нее пахнет духами. И еще какая-то тяжесть на моей щеке. Я и сейчас чувствую этот вес. Он тяжелый, но неподвижный, и от него пахнет духами, которыми пользовалась моя мать. Странно, что мне припомнился этот запах. Я не смогу описать его вам, доктор Роуз, но думаю, что, если мне доведется почувствовать его еще раз, я сразу узнаю его и он напомнит мне о матери.

«Судя по тому, что вы рассказали, она держит вашу голову между своими грудями, — говорите вы. — Это объясняет, почему вы одновременно чувствуете и тяжесть на щеке, и запах духов. Вы не помните, в комнате темно или светло?»

Этого я не могу вспомнить. Только духота, тяжесть, ее духи.

«С кем-нибудь другим вы так больше никогда не лежали? С Либби, например? Или с одной из ее предшественниц?»

Господи, нет! И моя мать тут ни при чем. Ну хорошо. Да. Разумеется, я отдаю себе отчет в том, что ее бегство от меня — от нас — кажется весьма значительным событием. Я не идиот, доктор Роуз. Я возвращаюсь домой из Австрии, моя мать исчезла, и больше я никогда ее не увижу, никогда не услышу ее голос, не прочитаю ни слова, написанного ее почерком и адресованного мне… Да-да, я знаю, что можно подумать. И в состоянии предположить, какие выводы я, ребенок, мог сделать из той ситуации: я виноват. Вероятно, в восемь или девять лет — сколько там мне было, когда она ушла, — я и делаю такой вывод, но я не помню, чтобы меня посещали подобные размышления, а в настоящее время я такого вывода не делаю. Она просто ушла. Все. Конец истории.

«Что вы имеете в виду, говоря "конец истории"?» — спрашиваете вы.

Буквально это и имею в виду. Мы о ней больше никогда не говорили. Или, по крайней мере, я никогда о ней не говорил. А если бабушка, дедушка и отец говорили, или Рафаэль, или Сара Джейн, или жилец Джеймс…

«Он все еще был с вами, когда ваша мать ушла из семьи?»

Да, был… Или нет? Нет. Должно быть, он уже съехал. Тогда с нами жил Кальвин, кажется. По-моему, я раньше говорил о Кальвине. О том, что жилец Кальвин искал номер телефона, когда у дедушки случился «эпизод» после ухода матери… Значит, к тому времени жилец Джеймс уже исчез…

«Вы говорите «исчез». Это слово предполагает секретность, — замечаете вы. — Была ли секретность в отъезде жильца Джеймса?»

Секретность была во всем. Молчание и секретность. Такое у меня впечатление. Я захожу в комнату, и тут же наступает тишина, и я знаю, что они говорили о матери. А мне о ней говорить не разрешается.

«Что будет, если вы заговорите о ней?»

Не знаю, потому что я никогда не проверял этого.

«Почему?»

Потому что музыка — главное. У меня есть моя музыка. У меня по-прежнему есть моя музыка. У отца, у деда, у бабушки, у Сары Джейн и у Рафаэля. Даже у жильца Кальвина. У нас у всех есть моя музыка.

«Это правило было установлено явным образом? Правило о том, что вы не должны спрашивать о своей матери? Или оно просто подразумевалось?»

Наверное… Не знаю. Она не встречает нас, когда мы возвращаемся из Австрии. Ее нет, но вслух никто не признает этого факта. В доме не осталось и следа от тех лет, что она провела с нами. Кажется, что ее вообще не существовало. И никто не говорит ни слова. Взрослые не делают вида, будто она внезапно куда-то уехала. Они не делают вида, что она скоропостижно скончалась. Они не делают вида, что она сбежала с другим мужчиной. Они ведут себя так, будто ее никогда и не было. И жизнь продолжается.

«Вы никогда не спрашивали, где она?»

Должно быть, я знал, что это одна из тем, на которые мы просто не разговаривали.

«Одна из тем? Были и другие?»

Мне кажется, что я не скучал по ней. Я даже не помню, чтобы мне в какой-то момент ее недоставало. Ее облик почти стерся из моей памяти. Помню только, что у нее светлые волосы и что она покрывала их платком, как королева. Но должно быть, она так делала только в церкви. И вот что я еще помню: как мы ходили с ней в церковь. Она плачет. Плачет в церкви на утренней мессе в часовне при монастыре, где первые скамьи заполнили монахини. Они сидят по другую сторону алтарной перегородки, эти монашки, хотя это не столько перегородка, сколько невысокий заборчик, призванный отделять монахинь от остальных посетителей. Правда, на утренней службе нет посторонних. Только мать и я. Монахини в первых рядах, на скамьях, предназначенных только для них; они носят нормальную одежду, хотя и очень скромную и с крестами на груди, и только одна из них одета в старинное монашеское одеяние. Пока идет служба, мать стоит на коленях, в церкви она всегда стоит на коленях, уткнув лицо в ладони. И все время плачет. А я не знаю, что мне делать.

«Почему она плачет?» — спрашиваете вы, как я и ожидал.

Мне кажется, что она постоянно в слезах. И та монахиня, одетая по-особому, подходит к матери после причастия, но до окончания мессы и отводит нас обоих через дорогу в монастырь, где усаживает в какой-то комнатке. Они с матерью разговаривают. Они сидят в одном углу комнаты. Я — в другом углу, дальнем, мне дали книгу и велели сидеть там. Но мне не терпится вернуться домой, потому что Рафаэль задал мне упражнения и, если я сыграю их хорошо, он в качестве награды отведет меня на концерт в Фестивал-холле. Будет выступать Илья Калер. Ему еще нет и двадцати лет, но он уже получил Гран-при Генуэзского конкурса имени Паганини. Я хочу послушать, как он играет, потому что я собираюсь играть лучше, чем он.

«Сколько вам лет?» — уточняете вы.

Лет шесть, думаю. Не старше семи, это точно. И я хочу пойти домой. Поэтому я покидаю отведенный мне угол и подхожу к матери, дергаю ее за рукав со словами: «Мам, мне скучно», потому что я всегда так говорю, так я общаюсь. Не: «Мама, мне нужно заниматься музыкой», но: «Мне скучно, и твой долг как матери сделать так, чтобы мне не было скучно». Но сестра Сесилия — да, именно так ее зовут, я вспомнил ее имя! — отцепляет мои пальцы от материнского рукава и ведет меня обратно в угол со словами: «Ты будешь сидеть здесь, пока тебя не позовут, Гидеон, и больше никаких капризов». Я поражен, потому что никто не разговаривает со мной таким тоном. Я же гений, в конце концов. Я — если в данном случае возможно употребление превосходной степени — уникальнейший человек в моей вселенной.

Наверное, только удивление оттого, что эта странная женщина отчитала меня столь неслыханным образом, удерживает меня на месте несколько минут. Сестра Сесилия и мать о чем-то беседуют на другом конце комнаты. Но потом я не выдерживаю и начинаю пинать книжную полку, чтобы развлечься, и пинаю все сильнее, пока с полки не сыплются книги, а вместе с ними — статуя Девы Марии. Она падает на линолеум и раскалывается на кусочки. Вскоре мы, моя мать и я, уходим из монастыря.

В тот день я превосходно играю упражнения, заданные мне Рафаэлем. Он ведет меня на концерт, как и было обещано. Он договорился о том, чтобы меня познакомили с Ильей Калером, я принес с собой скрипку, и мы вместе играем. Калер великолепен, но я знаю, что превзойду его. Уже тогда я знаю это.

«А что делает ваша мать?» — спрашиваете вы.

Почти все время она проводит наверху.

«Там ее спальня?»

Нет. Нет. Там… там детская.

«Значит, она все время проводит в детской? Почему?»

И я знаю ответ. Я знаю его. Где он был все эти годы? Почему я вдруг вспомнил?

Моя мать в комнате Сони.

8 сентября

В моей памяти есть пробелы, доктор Роуз. Они похожи на холсты, на которых художник начал писать картины, но нанес лишь черную краску, а потом отставил их в сторону.

Соня — с одного из этих холстов. Я помню сам факт: была девочка Соня, и она была моей младшей сестрой. Она умерла совсем маленькой. Это я тоже помню.

Так вот почему моя мать плакала на утренних мессах. И смерть Сони, вероятно, была еще одной темой, которые в нашем доме не обсуждались. Каждое упоминание об этой смерти ввергало бы мать в пучину ее ужасного горя, и мы желали уберечь ее от этого.

Я стараюсь вызвать в памяти образ Сони, но у меня ничего не получается. Только черный холст. И когда я пытаюсь вспомнить какое-то праздничное событие, в котором она тоже принимала бы участие, — Рождество, например, или ежегодная поездка на такси с бабушкой в ресторан «Фонтан» в честь дня рождения, или что-нибудь другое, хоть что-нибудь… — ничего. Я даже не помню день, когда она умерла. И не помню ее похорон. Знаю лишь, что она умерла, потому что вдруг ее не стало.

«Так же, как вдруг не стало вашей матери, Гидеон?» — задаете вы вопрос.

Нет. Это отличается. Должно отличаться, потому что ощущения различны. А все, что я знаю наверняка, — это то, что она была моей сестрой, которая умерла в детстве. А потом ушла мать. Ушла ли она вскоре после того, как не стало Сони, или прошли месяцы или годы, не могу сказать. Но почему? Почему я не помню родную сестру? Что с ней случилось? От чего умирают дети: от рака, лейкемии, кистозного фиброза, скарлатины, гриппа, пневмонии… от чего еще?

«Это второй ребенок, который умер», — замечаете вы.

Что? Что вы имеете в виду? Какой второй ребенок?

«Второй ребенок вашего отца, который умер в младенчестве, Гидеон. Вы рассказывали мне о Вирджинии…»

Дети умирают, доктор Роуз. Это случается. Каждую неделю, каждый день. Дети болеют. А потом умирают.

Глава 3

— Просто не представляю, как официантка тут справилась, а ты? — спросила мужа Фрэнсис Уэбберли. — Конечно, нас она вполне устраивает, наша кухня. Вряд ли нам пригодилась бы посудомоечная машина или микроволновка. Но рестораторы… Они же привыкли ко всем этим современным штучкам. Вот, наверное, удивилась бедная женщина, когда приехала и увидела, что мы живем практически в средневековье!

Сидящий за столом Малькольм Уэбберли не ответил. Он слышал преувеличенно бодрые рассуждения жены, но его мысли были не здесь. Чтобы избежать необходимости участвовать в разговоре с кем бы то ни было, он решил начистить свою обувь. Он рассчитывал, что Фрэнсис, знавшая его уже более тридцати лет и осведомленная о его нелюбви делать два дела одновременно, увидит его за этим скромным занятием и оставит в покое.

Он очень хотел, чтобы его оставили в покое. Хотел этого с того момента, как услышал голос Эрика Лича в телефонной трубке: «Мальк, извини за поздний звонок, но у меня для тебя новости», за которыми последовала история смерти Юджинии Дэвис. Ему нужно было побыть наедине с собой, чтобы разобраться в охвативших его чувствах. И хотя бессонная ночь рядом с похрапывающей женой предоставила ему несколько часов уединения, чтобы подумать над тем, какой эффект возымели на его жизнь слова «наезд и побег с места происшествия», он не сумел воспользоваться ими. Все, на что он был способен, — это вспоминать, какой он видел Юджинию Дэвис в последний раз, когда ветер с реки разметал ее белокурые волосы. Выходя из своего коттеджа, она всегда покрывала голову шарфом, но во время их прогулки шарф сбился, и, пока она снимала его, складывала и вновь повязывала на голове, ветер раскидал по ее плечам светлые локоны.

Он тогда заторопился сказать: «Может, не нужно повязывать шарф? С солнцем в волосах ты выглядишь такой…»

Какой? Красивой? Да нет, в те годы, что он знал ее, она не отличалась особенной красотой. Молодой? Они оба уже лет десять как перевалили через экватор жизни. Уэбберли решил, что на самом деле он хотел сказать, что выглядит она умиротворенной. Солнечный свет в растрепанных ветром волосах создал ореол над ее головой, напомнивший ему о серафимах, то есть о спокойствии. Но, еще не успев произнести это слово, он осознал, что никогда не видел Юджинию Дэвис умиротворенной. И даже в тот миг — несмотря на фокус с нимбом, созданным солнцем и ветром, — в душе ее не было покоя.

Вновь размышляя над этим, Уэбберли тщательно размазывал крем по коже ботинка. Сквозь воспоминания до него донесся голос жены — она все еще что-то говорила ему:

— …отлично справилась, надо сказать. Но слава богу, что было темно, когда бедняжка приехала, потому что неизвестно, как бы она смогла работать после лицезрения нашего сада. — Фрэнсис печально рассмеялась. — «Я все еще надеюсь, что когда-нибудь у нас будет пруд с лилиями», — сказала я леди Хильер на вчерашней вечеринке. А они с сэром Дэвидом, представляешь, планируют устроить джакузи в зимнем саду. Ты знал про это? Я сказала ей, что джакузи в зимнем саду — отличная идея для тех, кому нравятся подобные вещи, а лично для меня нет ничего лучше, чем небольшой пруд. «И когда-нибудь он обязательно будет у нас, — так я сказала ей. — Раз Малькольм сказал, что сделает, значит, сделает». Само собой, нам придется нанять кого-нибудь, чтобы выкосить сорняки и вывезти с участка ту старую газонокосилку, но уж про это я не стала говорить леди Хильер…

«Своей сестре Лоре», — мысленно поправил ее Уэбберли.

— …потому что она все равно не поняла бы, о чем я толкую. Она держит садовника еще с… уж и не помню, с какого года. Но когда у нас будут время и деньги, мы обязательно устроим в саду пруд, правда?

— Вполне возможно, — ответил Уэбберли.

Фрэнсис поднялась из-за стола в тесной кухоньке и подошла к окну, выходящему в сад. За последние десять лет она стояла возле этого окна так часто, что на линолеуме появилось вытертое пятно в форме двух отпечатков ног, а на подоконнике — отметины от пальцев, где она часами сжимала крашеное дерево. О чем она думала, стоя так час за часом, день за днем, гадал ее муж. Что она пыталась сделать — и не могла? Словно подслушав его мысли, Фрэнсис произнесла:

— День сегодня солнечный. По радио обещали дождь после обеда, но, похоже, они ошиблись. Знаешь, пожалуй, я выйду и немного поработаю в саду.

Уэбберли поднял голову. Фрэнсис, почувствовав на себе его взгляд, повернулась к нему от окна; одной рукой она все еще цеплялась за подоконник, а другой сжимала отворот халата.

— Думаю, сегодня у меня получится, — сказала она. — Малькольм, я почти уверена в этом.

Сколько раз она говорила эти слова? Сто раз? Тысячу? Уэбберли уже и не помнил. И всегда с той же смесью надежды и самообмана. Она собирается поработать в саду. Она прогуляется по магазинам после обеда. Она намерена дойти до Пребенд-гарденс и посидеть там на скамеечке. Или сводит Альфи на прогулку. Или даже зайдет в новую парикмахерскую, которую все так хвалят… Сколько добрых и честных намерений, сведенных на нет в последний момент, когда перед Фрэнсис неумолимо вставала дверь. И как бы она ни старалась (а она старалась, Бог свидетель, как она старалась), она не могла заставить свою правую руку хотя бы взяться за дверную ручку.

Уэбберли проговорил:

— Фрэнни…

Она торопливо перебила его:

— Вечеринка все изменила. Вчера пришло столько друзей… все так хорошо относятся к нам. Я чувствую себя как… как надо, вот как я себя чувствую.

Появление Миранды спасло Уэбберли от необходимости отвечать.

— А-а, вот вы где, — сказала она и, уронив на пол футляр с трубой и тяжелый рюкзак, подошла к плите, где растянулся на своем одеяле Альфи — помесь немецкой овчарки, который никак не мог прийти в себя после вчерашнего празднования.

Миранда потрепала пса между ушами, и тот радостно перевернулся на спину и подставил живот для дальнейших ласк. Она верно истолковала его желание и даже пошла дальше, чмокнув собаку в морду и получив в ответ мокрый поцелуй.

— Дорогая, это так негигиенично, — укорила ее Фрэнсис.

— Это собачья любовь, — ответила Миранда, — чище которой, как мы все знаем, на свете не бывает. Да, Альф? Альфи зевнул.

— Ну так я поехала, — сказала Миранда, оглянувшись через плечо на родителей. — К следующей неделе надо подготовить два доклада.

— Как, уже? — Уэбберли отставил в сторону ботинок. — Ты не пробыла у нас и сорока восьми часов. Неужели Кембридж не потерпит еще денек?

— Дела, пап, дела. Я уж не говорю об экзаменах. Ты ведь хочешь, чтобы я стала первой, а?

— Подожди минутку, я только дочищу ботинки и отвезу тебя на станцию.

— Не нужно. Я поеду на метро.

— Тогда хоть подвезу тебя до метро.

— Папа… — Голос Миранды был образцом терпения. За двадцать два года они ходили этой дорогой достаточно часто, чтобы она привыкла к ее изгибам и поворотам. — Мне нужна физическая нагрузка. Скажи ему, мама.

Уэбберли запротестовал:

— Но если начнется дождь, пока…

— Силы небесные, да не растает она, Малькольм.

«Но они тают, — мысленно возразил Уэбберли. — Они тают, ломаются, исчезают в мгновение ока. И как раз тогда, когда ты меньше всего опасаешься, что они могут растаять, сломаться или исчезнуть». Однако он знал, что, если две женщины объединяют против тебя силы, самым мудрым решением будет компромисс. И поэтому он сказал:

— Ладно, просто прогуляюсь вместе с тобой. — И, когда Миранда закатила глаза в знак протеста против того, что среди бела дня отец собирается сопровождать взрослую дочь, как будто она не в состоянии самостоятельно перейти дорогу, поспешно добавил: — Альфу нужно сделать свои утренние дела.

— Мама! — воззвала Миранда к матери.

Но Фрэнсис лишь пожала плечами.

— Ты ведь еще не выгуливала сегодня Альфи, дорогая?

И Миранда с добродушным отчаянием сдалась.

— Ох, ну ладно, зануда. Только знай, мне некогда ждать, когда ты доведешь свои ботинки до идеального состояния.

— Ничего, я закончу, — предложила свою помощь Фрэнсис.

Уэбберли застегнул на собаке поводок и вышел вслед за дочерью из дома. На улице Альфи тут же побежал в кусты и стал выковыривать оттуда старый теннисный мяч. Он знал порядок вещей, когда на другом конце поводка идет Уэбберли: сначала они прогуляются до Пребенд-гарденс, там хозяин отцепит от ошейника поводок и забросит мячик в траву, а он, Альфи, должен будет найти мячик и носиться с ним по парку. Эта гонка с мячиком продлится не менее четверти часа.

— Не знаю, у кого меньше воображения, — сказала Миранда, наблюдая за тем, как пес нырнул в заросли гортензии, — у тебя или собаки. Только посмотри на него, папа! Он знает, что происходит. Для него сюрпризов в этой прогулке не будет.

— Собакам нравится определенность, — сказал Уэбберли, принимая из пасти триумфально приплясывающего Альфи потрепанный мячик.

— Собакам — да. А тебе? Неужели ты всегда водишь его одним и тем же маршрутом?

— Это моя ежедневная прогулочная медитация, — сказал он. — Ежеутренняя и ежевечерняя. Разве это плохо?

— Ежедневная медитация! — фыркнула Миранда. — Папа, ты такой выдумщик. Правда.

Выйдя за калитку, они повернули направо, шагая вслед за собакой. Пес же, дойдя до конца Палгрейв-стрит, ни секунды не колеблясь, свернул налево, на дорогу, которая приведет их к Стамфорд-Брук-роуд. А оттуда до Пребенд-гарденс — рукой подать.

— Вчера все прошло так хорошо, — сказала Миранда, беря отца под руку. — И маме, кажется, понравилось. И никто не упомянул… и не спросил… по крайней мере, меня…

— Да, праздник удался, — сказал Уэбберли, прижимая локоть к боку, чтобы еще больше приблизить дочь к себе. — Мать отлично провела время — настолько, что сегодня опять заговорила о том, что хочет поработать в саду.

Он чувствовал, что дочь смотрит на него, но упорно не сводил глаз с дороги.

Миранда сказала:

— Она не выйдет. Ты знаешь это. Пап, почему ты не настоял, чтобы она снова обратилась к тому доктору? Таким, как она, можно помочь.

— Я не могу заставить ее делать больше, чем она того хочет.

— Нет. Но ты мог бы… — Миранда вздохнула. — Не знаю. Что-нибудь. Хоть что-нибудь. Я не понимаю, почему ты не отстаиваешь свою позицию. Почему ты всегда уступаешь маме, никогда не настоишь на своем?

— И как я могу это сделать, по-твоему?

— Если она будет думать, что ты действительно… ну, например, если ты скажешь ей: «Фрэнсис, все, это предел моего терпения. Я хочу, чтобы ты вернулась к тому психиатру, а иначе…»

— Что иначе? Что?

Он почувствовал, как дочь поникла у его плеча.

— Да. В этом все дело, верно? Я знаю, что ты никогда не оставишь ее. Ну да, конечно, как можно. Но должно же быть что-то, что ты… что нам еще не пришло в голову. — И, чтобы избавить его от необходимости отвечать, она показала на Альфи, который посматривал на соседскую кошку с излишне живым интересом. Она взяла поводок из рук отца и сказала: — Даже не думай, Альфред.

На перекрестке они с нежностью попрощались. Миранда пошла налево, в сторону станции метро, а Уэбберли зашагал вдоль зеленого железного забора, который очерчивает восточную границу Пребенд-гарденс.

Войдя в калитку, он снял собаку с поводка и вырвал из ее пасти мячик. Забросив его как можно дальше, на дальний конец газона, Уэбберли наблюдал, как Альфи бросился вдогонку за летящей желтой точкой. Как только мяч снова оказался у него в зубах, он стал описывать круги по периметру газона. Уэбберли следил за его продвижением от скамьи к кусту, от куста к дереву, от дерева к тропе, но сам оставался почти на том же месте, откуда бросил мяч, только сдвинулся на шаг, чтобы сесть на скамью, когда-то выкрашенную черным цветом, судя по оставшимся кое-где следам краски. Рядом со скамьей стоял стенд, на котором вывешивали объявления, касающиеся жизни микрорайона.

Уэбберли проглядел объявления, не вдаваясь в детали: рождественские мероприятия, антикварные ярмарки, гаражные распродажи. С удовлетворением отметил, что телефонный номер местного отделения полиции вывешен на видном месте и что в помещении церкви собирается комитет по организации добровольного патрулирования микрорайона. Он все прочитал, но уже через несколько минут не смог бы вспомнить и слова. Пока он водил глазами по этим пяти-шести листкам под стеклом доски объявлений и механически складывал буквы в слова, перед его мысленным взором стояла Фрэнсис, вцепившаяся в подоконник. А в ушах звучали слова дочери, произнесенные с любовью и безусловной верой в него: «Ты никогда не оставишь ее… как можно?» Этот последний вопрос с особой настойчивостью бился в его голове, отлетая от стенок черепа гулким эхом убийственной иронии. Разве смог бы ты оставить ее, Малькольм Уэбберли? В самом деле, смог бы ты оставить ее?

У него и в мыслях не было бросать Фрэнсис, когда ему передали вызов на Кенсингтон-сквер. Вызов поступил через полицейский участок на Эрлс-Корт-роуд, куда его совсем недавно назначили инспектором и дали в напарники сержанта Эрика Лича. За рулем сидел Лич. Они ехали по Кенсингтон-Хай-стрит, которая в те дни была не так забита машинами, как сейчас. Лич еще плохо знал район и проскочил нужный поворот, так что им пришлось пробираться по извилистой Тэкери-стрит, деревенская атмосфера которой никак не вязалась с огромным городом, и на Кенсинггон-сквер они выскочили с юго-восточного конца. И оказались прямо перед нужным домом, викторианским зданием из красного кирпича с белым медальоном на фронтоне, где была указана дата постройки — тысяча восемьсот семьдесят девятый год. То есть оно было относительно новым в районе, где старейшие строения появились почти двумя веками ранее.

Патрульная машина, прибывшая на место по звонку жильцов одновременно с каретой «скорой помощи», еще стояла у поребрика, хотя проблесковый маячок уже был погашен. А машины «скорой помощи» давно и след простыл, как разошлись уже и соседи, которые неизменно собираются в любое время суток, стоит лишь раздаться полицейской сирене.

Уэбберли открыл дверцу машины и прошел к дому, перед которым низкая кирпичная стена, увенчанная кованым заборчиком, огораживала выложенную брусчаткой площадку с декоративным растением посередине. Растение при ближайшем рассмотрении оказалось вишней, и в это время года вокруг его ствола разлилось розовое озеро из опавших лепестков.

Парадная дверь была закрыта, но, очевидно, их прибытия ждали, потому что, как только Уэбберли вступил на крыльцо, дверь распахнулась. В дом их впустил констебль, который и позвонил в участок. Он выглядел потрясенным. Ему впервые пришлось иметь дело со смертью ребенка, сообщил он вновь прибывшим. Он приехал сразу вслед за «скорой помощью».

— Всего два годика, — глухо проговорил молодой констебль. — Отец делал ей искусственное дыхание, и медики сделали все, что было в их силах. — Он потряс головой. — Шансов не было. Она умерла. Извините, сэр. Дома у меня маленький сын. Тут задумаешься…

— Понятно, — прервал его Уэбберли. — Все в порядке, сынок. У меня тоже ребенок.

Ему не нужно было напоминать о том, как преходяща жизнь, как бдителен должен быть родитель, оберегая эту жизнь от всего, что может оборвать ее. Его Миранде только что исполнилось два года.

— Где это случилось? — спросил Уэбберли.

— В ванной. Наверху. Но разве вы не хотите сначала поговорить с… Все члены семьи в гостиной.

Уэбберли вполне мог обойтись без подсказок неопытного констебля, что и когда делать, но парнишка был явно выбит из колеи, так что не имело смысла спорить с ним. Вместо этого Уэбберли обратился к Личу:

— Скажите им, что мы поговорим с ними через несколько минут. После… — и кивком головы указал на лестницу. Констеблю же он велел: — Показывайте, — и поднялся вслед за ним по лестнице, изогнутой вокруг дубовой стойки для растений, с которой до самого пола свешивал ветки огромный папоротник.

Ванная располагалась на третьем этаже дома рядом с детской, туалетом и еще одной спальней, занятой вторым ребенком в семье. Родители и дед с бабкой занимали комнаты этажом ниже. На верхнем этаже расположились няня, жилец и женщина, которая… ну, констебль назвал бы ее гувернанткой, вот только члены семьи ее так не называли.

— Она учит детей, — пояснил он. — То есть… только старшего, по-моему.

Уэбберли поднял брови, удивленный тем, что в наши дни еще существуют гувернантки, и двинулся в ванную, где свершилась трагедия. Там к нему присоединился Лич, выполнив поручение в гостиной. Констебль вернулся на свой пост у входной двери.

Два детектива молча обследовали ванную комнату. Для места, где свой след оставила внезапная смерть, она была несуразно прозаической. И все же смерти случались в ваннах так часто, что Уэбберли недоумевал: когда же люди поймут, что нельзя оставлять ребенка без присмотра ни на секунду, если рядом воды хотя бы на дюйм глубиной?

Ну а в этой ванне воды было гораздо больше, по меньшей мере десять дюймов. Вода остыла, на ее поверхности замерли пластмассовая лодочка и пять желтых резиновых утят. На дне возле сливного отверстия лежал кусок мыла. Поперек ванны висел столик из нержавейки, обтянутый по краям резиной, на нем горкой сложены полотенце, расческа, губка. Все выглядело совершенно обыденно. Но были и признаки того, что эту комнату недавно посетили паника и трагедия.

В одном углу валялась опрокинутая стойка для полотенец. Намокший коврик сбился под раковину. На боку плетеной корзины для мусора образовалась вмятина. На белом кафеле виднелись отпечатки грязных ботинок, оставленные врачами «скорой помощи». О соблюдении чистоты и порядка они думали меньше всего, пока пытались вернуть ребенка к жизни.

Уэбберли мог нарисовать всю сцену так ярко, как будто сам присутствовал при ней, — потому что он присутствовал при десятках других таких же сцен, когда служил патрульным. Среди медиков — никакой паники, напротив, они сосредоточенны и нечеловечески спокойны. Проверка пульса и дыхания. Реакция зрачков. Немедленные реанимационные меры. Через несколько секунд они поймут, что девочка мертва, но не скажут этого вслух, потому что их работой является жизнь, жизнь любой ценой, и они будут работать над ребенком, и бегом вынесут его из дома, и по дороге в больницу будут делать все возможное, потому что всегда есть шанс, что еще можно вдохнуть жизнь в безвольную оболочку, в которую превращается покинутое душой тело.

Уэбберли присел на корточки перед корзинкой для мусора и выправил ручкой помятую стенку, после чего исследовал содержимое. Шесть использованных салфеток, где-то с пол-ярда зубной нити, тюбик из-под зубной пасты. Он обратился к Личу:

— Проверь настенную аптечку, Эрик, — а сам вернулся к ванне и долго и тщательно разглядывал ее стенки, краны и слив, замазанную цементным раствором щель между ванной и стеной и воду.

Ничего.

Лич доложил:

— Здесь только детский аспирин, сироп от кашля, несколько рецептов. Пять рецептов, сэр.

— На чье имя?

— Все на имя Сони Дэвис.

— Тогда перепиши их все. Запечатай помещение. Я поговорю с семьей.

Но в гостиной его встретила не только семья, потому что в доме жили и другие люди, и в момент, когда вечерние ритуалы прервались трагедией, они тоже находились в здании. Уэбберли сначала показалось, что гостиная едва вмещает всех, кто там собрался, хотя их было всего девять человек: восемь взрослых и маленький мальчик с симпатичной прядью белокурых волос, падающей ему на лоб. С белым как мел лицом он стоял в защитном кольце рук пожилого мужчины, вероятно его деда, и мял дедушкин галстук — судя по виду, память о колледже или спортивном клубе.

Все молчали. На их лицах был написан шок, и казалось, будто они сбились в кучу, чтобы оказать друг другу хоть какую-то поддержку. Почти все взгляды были направлены на мать, сидевшую в углу, — женщину лет тридцати с небольшим, примерно ровесницу Уэбберли, с молочно-белой кожей и большими глазами, обращенными в никуда и видящими снова и снова то, чего не должна видеть ни одна мать: обмякшее тело ее ребенка в руках незнакомцев, которые безуспешно пытаются вернуть его к жизни.

Когда Уэбберли представился, один из двоих мужчин, пристроившихся неподалеку от матери, поднялся и сказал, что его зовут Ричард Дэвис, что он отец ребенка, увезенного в больницу. Почему он предпочел употребить этот эвфемизм, стало понятно, когда Дэвис бросил быстрый взгляд в сторону мальчика, своего сына. Отец мудро не желал говорить о смерти одного ребенка в присутствии другого. Он сказал:

— Мы были в больнице. Я и моя жена. Нам сказали, что…

В это мгновение зарыдала молодая женщина, сидевшая на диване рядом с мужчиной примерно того же возраста, который обнимал ее за плечи. Это были ужасные, горловые рыдания с всхлипами, обычно предшествующими истерике.

— Я не оставляю ее! — причитала она, и даже сквозь плач Уэбберли расслышал сильный немецкий акцент. — Я клянусь Богом, что я не оставляю ее ни на минуту.

То есть надо выяснить обстоятельства, как именно умерла девочка.

Их всех нужно допросить, но не одновременно. Уэбберли обратился к немке:

— Вы отвечали за ребенка?

Но в ответ раздался голос матери:

— Это я навлекла на нас несчастье.

— Юджиния! — воскликнул Дэвис, а второй мужчина, с лицом, блестящим от пота, сказал:

— Не говори так, Юджиния.

Дедушка провозгласил:

— Мы все знаем, чья это вина.

Немка зарыдала с новой силой:

— Нет! Нет! Я не оставляю ее!

Сосед по дивану пытался успокоить ее, приговаривая:

— Все хорошо, — хотя ничего хорошего в происходящем не было.

Двое из присутствующих сохраняли молчание: преклонных лет женщина, не сводящая глаз с деда, и женщина помоложе в аккуратной юбке в складку, с волосами цвета помидоров; последняя с откровенной неприязнью следила за плачущей немкой.

Слишком много людей, слишком много эмоций, нарастающая неразбериха. Уэбберли велел всем разойтись, за исключением родителей.

— Но оставайтесь в доме, — уточнил он. — И пусть кто-нибудь постоянно находится с мальчиком.

— Я присмотрю за ним, — вызвалась красноволосая, очевидно та самая «гувернантка», о которой говорил молодой констебль. — Пойдем, Гидеон. Давай займемся математикой.

— Но мне нужно упражняться на скрипке, — сказал мальчик, переводя требовательный взгляд с одного взрослого на другого. — Рафаэль сказал…

— Гидеон, все в порядке. Делай, как говорит Сара Джейн. — Мужчина с потным лицом отошел от матери и присел на корточки перед мальчиком. — Сейчас ты не должен беспокоиться о музыке. Иди с Сарой Джейн, хорошо?

— Пойдем, парень.

Дед встал, не выпуская мальчика из кольца рук. Остальные вышли вслед за ними, и в комнате остались только родители погибшего ребенка.

Даже много лет спустя, в парке в Стамфорд-Брук, под аккомпанемент заливистого лая Альфи, гоняющегося за птицами и белками в ожидании, когда хозяин вновь посадит его на поводок, Уэбберли видел Юджинию Дэвис такой, какой она была в тот далекий вечер.

Скромно одетая в темные брюки и бледно-голубую блузку, она не шевелилась. Она не смотрела ни на него, ни на мужа. Произнесла только:

— О мой бог. Что с нами будет?

При этом она обращалась не к мужчинам, а к себе. Ее муж сказал, не столько отвечая ей, сколько к сведению Уэбберли:

— Мы ездили в больницу. Они ничего не могли сделать. Здесь они нам этого не сказали. В доме. Они не сказали нам.

— Да, — кивнул Уэбберли. — Это не их работа. Они оставляют это уполномоченным лицам.

— Но они знали. Знали уже здесь. Они ведь знали?

— Полагаю, да. Мои соболезнования.

Ни муж, ни жена не плакали. Слезы придут, но потом, когда родители осознают, что кошмар происходящего — вовсе не дурной сон, а реальность, которая окрасит всю дальнейшую их жизнь. Но пока они онемели от травмы: первая паника, кризис отчаянной борьбы, вторжение незнакомцев в их дом, мучительное ожидание в приемном покое, выход врача, чьи глаза не оставили им никаких сомнений еще до того, как он заговорил.

— Нам сказали, что отдадут ее потом… Ее… ее тело, — выдавил Ричард Дэвис. — Нам не разрешили забрать ее, не могли оформить… Почему?

Юджиния опустила голову. Слеза упала на сложенные на коленях руки.

Уэбберли подтянул к себе стул и сел, чтобы быть на одном уровне с женщиной. Он кивнул Ричарду Дэвису, чтобы тот поступил так же. Дэвис послушно сел рядом с женой и взял ее за руку. Уэбберли объяснил им, как смог: когда случается неожиданная смерть, когда кто-то умирает, не находясь под присмотром врачей, которые могли бы удостоверить смерть, когда кто-то погибает в результате несчастного случая — например, тонет, — тогда по закону требуется провести посмертное вскрытие.

Юджиния подняла на него глаза.

— Вы говорите, ее будут резать?

Уэбберли уклонился от прямого ответа, сказав:

— Необходимо определить точную причину смерти.

— Но мы знаем причину, — сказал Ричард Дэвис. — Она… Бог мой, она была в ванне. И вдруг крики, женский визг. Я побежал на третий этаж, сверху примчался Джеймс…

— Джеймс?

— Он снимает у нас комнату. Он был у себя. И прибежал на шум.

— Кто еще находился в доме?

Ричард посмотрел на жену, словно ища у нее ответа. Она покачала головой и проговорила:

— Мама Дэвис и я были в кухне, готовили ужин. Соне пора было купаться, и…

Она замолчала, словно произнесенное вслух имя дочери сделало более реальным то, о чем мать не могла даже думать.

— И вы не знаете, где были в то время остальные?

Заговорил Ричард Дэвис:

— Мы с папой сидели в гостиной. Мы смотрели… Господи, смотрели этот бессмысленный, проклятый футбольный матч. Мы смотрели футбол, пока Соня тонула у нас над головой…

Должно быть, уменьшительная форма имени дочери окончательно сломила Юджинию. Она наконец дала волю слезам.

Ричард Дэвис, поглощенный своим горем и отчаянием, не обнял жену, как ожидал от него Уэбберли. Он просто назвал ее по имени и забормотал бесполезные слова, что все в порядке, что малышка сейчас с Богом, который любит ее так же, как любили ее они сами. И кто, как не Юджиния, знает это, с ее абсолютной верой в Бога и Божью милость?

Уэбберли подумал, что это слабое утешение. А вслух сказал:

— Мне надо поговорить со всеми остальными, мистер и миссис Дэвис. — И, обращаясь уже только к Ричарду Дэвису: — Вашей жене может понадобиться доктор. Лучше сразу позвоните ему.

Дверь гостиной распахнулась, и вошел сержант Лич. Он кивнул, показывая, что выполнил данные ему задания: переписал все, что находится в ванной комнате, и запечатал помещение. Уэбберли попросил его подготовить гостиную для того, чтобы провести в ней допрос обитателей дома.

— Спасибо за вашу помощь, инспектор, — проговорила Юджиния.

«Спасибо за вашу помощь». Уэбберли до сих пор слышал эти слова, даже сейчас, поднимаясь с облезлой скамьи. Поразительно, как эти четыре простых слова, произнесенные измученным голосом, сумели переменить всю его жизнь: за долю секунды он из детектива превратился в странствующего рыцаря.

Так случилось из-за того, что она была необыкновенной матерью, говорил себе Уэбберли, подзывая Альфи. Такой матерью, какой Фрэнсис — Бог ее простит — не могла бы стать, как ни старалась. Разве можно было не восхищаться такой матерью? Какой мужчина не желал бы служить ей?

— Альфи, ко мне! — крикнул он, потому что овчарка увязалась за терьером с летающей тарелкой в пасти. — Домой! Иди сюда. Я не буду надевать на тебя ошейник.

И пес бросился к Уэбберли, как будто и впрямь понял последнее обещание. Судя по вздымающимся бокам и вывешенному из пасти языку, Альфи отлично набегался сегодня. Уэбберли мотнул головой в сторону калитки, и собака прошествовала туда и послушно села, уставившись на карман хозяина в надежде на вознаграждение за такую благовоспитанность.

— Придется подождать, пока не вернемся домой, — сказал ему Уэбберли и вдруг задумался над своими словами.

А ведь действительно, именно так и шла его жизнь. Оборачиваясь на бесконечную череду уходящих вдаль дней, он видел, что все, имевшее значение в его жалком мирке, всегда откладывалось до тех пор, пока он не придет домой.

Линли заметил, что Хелен почти не притронулась к чаю. Однако она повернулась на кровати и следила за тем, как он терзает свой галстук, а он, в свою очередь, наблюдал за ней в зеркало.

— Значит, Малькольм Уэбберли знал эту женщину? — уточнила Хелен. — Как это тяжело для него, Томми. И прямо в годовщину свадьбы.

— Не то чтобы знал, — ответил Линли. — Она проходила как свидетель по первому делу, которое он вел, когда его назначили инспектором в Кенсингтоне.

— Тогда, выходит, это было давно. Наверное, дело произвело на него большое впечатление.

— Полагаю, что да.

Линли не хотел объяснять почему. Он вообще не хотел рассказывать ей о той далекой смерти, которую расследовал Уэбберли. История о ребенке, утонувшем в ванне, ужасна и при обычных обстоятельствах, но сейчас, когда в их жизни наступила перемена, Линли считал, что должен проявлять особую сдержанность и такт по отношению к жене, носящей под сердцем его ребенка.

«Нашего ребенка, — мысленно поправил он себя, — ребенка, с которым ничего не должно случиться». Любые разговоры о несчастье, выпавшем на долю другого ребенка, казались ему искушением судьбы. По крайней мере, так говорил себе Линли, завершая ритуал одевания.

Скрипнула кровать. Это Хелен снова переменила положение: повернулась на другой бок, подтянула колени и прижала к животу подушку.

— О господи, — простонала она.

Линли подошел к ней, сел на край кровати и погладил ее каштановые волосы.

— Ты не стала пить чай, — сказал он. — Может, сегодня тебе хочется чего-нибудь другого?

— Сегодня мне хочется, чтобы мне не было так плохо.

— А что говорит доктор?

— О, она просто кладезь мудрости: «Первые четыре месяца каждой беременности я проводила в туалете в обнимку с унитазом. Это пройдет, миссис Линли. Это всегда проходит».

— А что делать, пока не прошло?

— Наверное, думать о хорошем. Главное — не о еде.

Линли с любовью смотрел на жену, разглядывал нежный овал ее щеки и изящную ушную раковину. Правда, в лице Хелен появился зеленоватый оттенок, и она с такой силой стискивала подушку, что было ясно: на подходе очередной приступ тошноты. Линли сказал:

— Как бы я хотел взять это все на себя, Хелен!

Она слабо рассмеялась:

— Мужчины всегда так говорят, когда чувствуют себя виноватыми, но при этом отлично понимают, что беременность им не грозит. — Она потянулась к его руке. — Но все равно спасибо. Так ты уходишь? Не забудь позавтракать, Томми.

Он заверил ее, что поест. Да у него и не было шансов избежать приема пищи. Если Хелен по какой-то причине теряла бдительность, то все равно оставался Чарли Дентон — слуга, домоправитель, повар, камердинер, вдохновенный трагик, неутомимый Дон Кихот или кто угодно еще, в зависимости от того, кем он провозгласит себя данным конкретным утром. Он не выпустит Линли за порог, пока тот не позавтракает.

— А ты? — спросил Линли. — Какие у тебя планы? Ты сегодня идешь на работу?

— Честно говоря, не хочется. По-моему, ближайшие тридцать две недели мне лучше вообще не двигаться.

— Давай я позвоню Саймону.

— Не надо. Ему надо разобраться с акриламидом. Результаты должны быть готовы через два дня.

— Понятно. Но может, он обойдется без тебя?

Саймон Олкорт Сент-Джеймс был судебным экспертом и по роду профессиональной деятельности регулярно занимал свидетельское кресло, чтобы подтвердить показания обвинения или подкрепить позицию защиты. В данном случае его привлекли к разбирательству по гражданскому делу: требовалось определить, какое количество акриламида, попавшее в организм через кожу, составляет токсичную дозу.

— Мне нравится думать, что ему без меня не обойтись, — ответила Хелен. — И еще… — Она глянула на Линли с улыбкой. — Я хотела рассказать ему о нашей новости. Кстати, вчера я сказала Барбаре.

— Хм.

— Хм? Томми, и что это значит?

Линли встал с кровати. Он прошел к шкафу, зеркальная дверь которого отразила безобразие, сотворенное им с галстуком. Пришлось развязать узел и начать все сначала.

— Ты хотя бы предупредила Барбару, что больше никто не знает, а, Хелен?

Она медленно села в постели. Это движение не прошло для нее даром, и она со стоном откинулась обратно на подушку.

— Да, я сказала ей. Но теперь, когда она знает, думаю, что можно…

— Я бы предпочел подождать еще некоторое время.

Узел на галстуке выглядел хуже, чем в первый раз. Линли сдался, обвинил во всем ткань и выбрал другой галстук. Он чувствовал, что Хелен наблюдает за ним, и знал, что надо как-то обосновать свое решение. Поэтому он сказал:

— Суеверие, дорогая. Если о нашей новости будем знать только мы, то будет меньше шансов, что что-то пойдет не так. Это глупо, знаю. Но такой уж я есть. Я думал, что мы никому не скажем, до тех пор, пока… пока не скажем.

— Пока не скажем, — задумчиво повторила она конец его путаной фразы. — Так ты волнуешься?

— Да. Волнуюсь. Боюсь. Нервничаю. Опасаюсь. Не могу больше ни о чем думать. И теряю дар речи. Да, примерно так я себя чувствую.

Хелен ласково улыбнулась.

— Я люблю тебя, милый.

И эта улыбка просила его о дальнейшем признании. Он обязан был сказать все.

— К тому же мы не должны забывать о Деборе, — сказал он. — Саймон правильно все воспримет, но Деборе будет чертовски больно узнать, что ты беременна.

Дебора была женой Саймона. У этой молодой женщины столько раз случались выкидыши, что любое упоминание при ней об успешной беременности казалось преднамеренным проявлением жестокости. Вероятно, Дебора сможет изобразить радость за счастливую пару. Вероятно даже, что на каком-то уровне она действительно почувствует радость. Однако на более глубоком уровне, там, где лежат ее надежды, она почувствует, как раскаленное железо поражения опалит тонкую кожу мечты, на которой и без того почти не осталось живого места.

— Томми, — мягко начала Хелен, — Дебора все равно узнает, раньше или позже. А теперь представь, каково ей будет, когда она вдруг увидит, что я стала носить одежду для беременных и при этом даже не намекнула ей, что у нас будет малыш? Она поймет, почему мы не сказали ей раньше. Тебе не кажется, что в таком случае ей будет еще больнее?

— Я не предлагаю скрывать это так долго, — пошел на попятный Линли. — Просто прошу тебя подождать еще чуть-чуть. Не ради Деборы, а чтобы не сглазить. Я прошу тебя. Ладно?

Хелен, в свою очередь, тоже присмотрелась к мужу. Он нервничал под ее изучающим взглядом, но не отвернулся, а ждал ее ответа. Вместо этого она спросила:

— Милый, а ты рад, что у нас будет ребенок? В самом деле рад?

— Хелен, я в восторге.

Но, еще не закончив фразу, Линли спросил себя: почему же он не чувствует радости? Почему ему кажется, что он взвалил на себя бремя, которого долго избегал?

Глава 4

Джил Фостер с кряхтением выполняла очередное упражнение для мышц таза под требовательные выкрики личного инструктора по дородовой гимнастике, когда в квартиру вошел Ричард. Он выглядел более измученным, чем можно было ожидать, и это неприятно ее кольнуло. Ричард развелся с Юджинией шестнадцать лет назад. С ее, Джил, точки зрения, опознание тела бывшей жены было всего лишь не очень приятной обязанностью, которую Ричарду пришлось выполнить как добропорядочному и сознательному члену общества.

Глэдис, инструктор по дородовой гимнастике (в душе Джил считала ее гибридом олимпийской чемпионки и фитнес-фашистки), скомандовала:

— Еще десять раз, Джил. Не расслабляйся. Ты еще вспомнишь меня, когда начнутся схватки.

Джил выдавила, задыхаясь:

— Не могу.

— Ерунда. Не думай об усталости. Думай лучше о своем платье. Потом ты скажешь мне спасибо. Давай, последние десять раз.

Платье, о котором шла речь, было свадебным нарядом, творением известного дизайнера. Оно стоило маленькое состояние и висело сейчас на двери в гостиную. Джил повесила его туда, чтобы черпать в нем вдохновение, когда на нее набрасывалось желание поесть или когда фитнес-фашистка Глэдис заставляла ее потеть, пыхтеть и принимать нескромные позы. «Я посылаю тебе Глэдис Смайли, дорогая, — объявила мать Джил, когда узнала, что у нее будет внук. — Она лучший специалист по дородовой гимнастике на юге страны, включая Лондон! Обычно график у нее расписан на год вперед, но я попрошу ее найти для тебя местечко. Упражнения крайне важны. Упражнения и диета, разумеется».

Джил послушалась, и не просто потому, что Дора Фостер приходилась ей матерью, но в основном потому, что та приняла пять сотен родов в домашних условиях, поспособствовав рождению пятисот младенцев. То есть Дора знала, о чем говорит.

Глэдис начала обратный отсчет. Джил потела, как скаковая лошадь, и чувствовала себя коровой, но при виде Ричарда сумела растянуть губы в улыбке. Он с самого начала возражал против «совершеннейшей нелепости» упражнений Глэдис Смайли и по-прежнему не смирился с мыслью, что Дора Фостер примет роды у своей дочери в фамильном доме Фостеров в Уилтшире. Но поскольку Джил пошла на компромисс относительно свадьбы, согласившись на более современный вариант — брак после рождения ребенка, хотя предпочла бы иной порядок событий (помолвка, свадьба и только потом рождение ребенка), то она знала, что в конце концов возьмет в этом вопросе верх. Ведь это она рожает, а не он. И если она хотела, чтобы роды принимала ее мать — акушерка с тридцатилетним опытом работы, значит, так тому и быть. «Ты пока еще не мой муж, дорогой, — с любезной улыбкой напоминала она Ричарду каждый раз, когда он пытался изменить ее решение. — Пока что я еще не поклялась перед всеми любить, почитать и слушаться тебя».

Это был сильный аргумент, и она знала это. Знал и Ричард. Вот почему роды пройдут в соответствии с ее желаниями.

— Четыре… три… два… один… Все! — воскликнула Глэдис. — Отлично поработали. Продолжай в том же духе, и ребенок из тебя выскочит пробкой. Вот увидишь. — Она подала Джил полотенце и кивнула Ричарду, стоявшему в дверях с осунувшимся лицом. — Вы определились с именем?

— Кэтрин Энн, — твердо сказала Джил в тот самый миг, когда Ричард не менее твердо произнес:

— Кара Энн.

Глэдис посмотрела на каждого из них по очереди и сказала:

— Ага. Понятно. Джил, ты молодец. Увидимся послезавтра в это же время.

Ричард пошел проводить Глэдис, а Джил осталась лежать на полу, приходя в себя. Так она и лежала, как кит, выброшенный на берег, когда Ричард вернулся в гостиную. Она сказала:

— Дорогой, я никогда не соглашусь назвать дочь Карой. Да меня засмеют! Что это за Кара, в самом деле? Честное слово, Ричард. Она же ребенок, а не героиня романтической драмы.

При обычных обстоятельствах он бы начал спорить. Он бы сказал: «Кэтрин — слишком скучное имя. Если ей не быть Карой, то не быть и Кэтрин, а нам придется пойти на компромисс и придумать что-то другое».

Именно этим они и занимались с самого первого дня их знакомства, когда в студии Би-би-си Джил столкнулась с мужчиной не менее упрямым, чем она сама. Это был отец Гидеона Дэвиса, о котором она в то время снимала документальный фильм. «Вы можете расспрашивать Гидеона о его музыке, — проинформировал ее Ричард Дэвис во время переговоров по заключению контракта. — Вы можете говорить с ним о скрипке. Но мой сын не будет обсуждать со средствами массовой информации личную жизнь или свое прошлое, и я настаиваю на том, чтобы это правило жестко соблюдалось».

Потому что у его гениального сына не было личной жизни, как узнала впоследствии Джил. А все его прошлое уместилось бы в двух слогах: скрипка. Гидеон — это музыка, а музыка — это Гидеон. Так это было и так будет всегда.

Ричард же был само электричество. Ей нравилось состязаться с ним в остроте ума и силе характера. Она находила это привлекательным и сексуальным, несмотря на огромную разницу в возрасте. Спорить с мужчиной — это же такой мощный афродизиак. Как мало мужчин в жизни Джил были готовы к дискуссии! Особенно это отличало английских мужчин, которые при первом же признаке надвигающейся ссоры уходили в глухую пассивно-агрессивную оборону.

Однако в данный момент Ричард не был расположен к обсуждению имени их дочери, или местоположения земельного участка с домом, который им предстоит приобрести, или цвета обоев в этом новом доме, или программы и даты их свадьбы. Все это были излюбленные предметы их столкновений, но Джил видела, что сейчас ей не придется окунуться в горячее обсуждение достоинств и недостатков той или иной точки зрения.

Бледное лицо Ричарда наглядно свидетельствовало о том, что последние несколько часов дались ему нелегко, и, хотя его упрямая приверженность имени Кара бесила Джил сильнее, чем она предвидела, когда он впервые выдвинул эту идею пять месяцев назад, ей захотелось выразить сочувствие в связи с его недавними переживаниями. Само собой, на языке у нее вертелось совсем другое: «Да что же это такое? Господи, Ричард, эта бездушная женщина бросила тебя двадцать лет назад!» Вместо этого ей достало мудрости ласково спросить:

— Было очень неприятно, дорогой? Как ты себя чувствуешь?

Ричард прошел через комнату и сел на диван. Плечи его подавленно опустились, отчего сутулость стала еще заметнее. Он выдавил из себя:

— Я не смог сказать им.

Джил нахмурилась.

— Не смог сказать… Ты о чем, дорогой?

— О Юджинии. Я не смог сказать им, Юджиния это или нет.

— О-о, — тоненько протянула Джил. — Она так сильно изменилась? Что ж, должно быть, это не так уж странно, а, Ричард? Ты давно ее не видел. И возможно, жилось ей нелегко…

Он качнул головой и уткнулся лицом в ладони, с силой потер лоб.

— Дело не в этом, хотя кто знает, может, она и сильно изменилась.

— Тогда в чем же дело?

— Она сильно пострадала. Мне, конечно, не сказали, что именно произошло, а может, полиция еще и сама не знает. Но выглядела она так, будто по ней проехал грузовик. Она… она… вся раздавлена.

— Боже! — Помогая себе руками, Джил села и сочувственно дотронулась до колена Ричарда. Да, теперь понятно, почему он такой бледный. — Ричард, мне очень жаль. Это такое испытание для тебя.

— Сначала мне показали фотографию, что с их стороны было очень чутко. Но по снимку я не мог сказать ничего определенного, и тогда мне показали тело. Они спрашивали, нет ли у нее каких-то особых примет, чтобы опознать ее. А я не помню. — Его голос был тускл, как потертая медная монета. — Все, что мне пришло в голову, — это фамилия ее дантиста. Только подумай, Джил, я вспомнил фамилию дантиста, но не смог сказать, есть ли у нее родимое пятно или хоть что-нибудь, чтобы подтвердить, что это Юджиния, моя… жена.

«Бывшая жена, — чуть не добавила Джил. — Сбежавшая жена. Жена, которая эгоистично бросила ребенка, и ты растил этого ребенка один. Один, Ричард. Не будем об этом забывать».

— А как звали этого дурацкого дантиста, я помню, — говорил Ричард. — И то лишь потому, что и сам лечился у него.

— Так что же теперь?

— Теперь они сделают рентгеновский снимок, чтобы убедиться в том, что это Юджиния.

— А ты как считаешь?

Он поднял голову. На лице его была написана бесконечная усталость. С непривычным для себя чувством вины Джил подумала, что он, должно быть, не высыпается на ее диванчике в гостиной. И еще раз отметила, какой это был чуткий и великодушный жест с его стороны — оставаться ночевать у нее в эти дни, когда ее срок подходит к концу. У Ричарда уже было два ребенка (хотя в живых оставался только один), и поэтому Джил не ожидала, что он будет так заботиться о ней во время беременности. Но с того самого момента, как у нее появился животик и набухла грудь, Ричард обращался с ней с трогательной нежностью. В ответ Джил раскрыла ему душу и сердце. Беременность объединила их. Эта ячейка, которая у них постепенно складывалась, нравилась Джил все сильнее. Именно о такой близости она мечтала и отчаялась найти среди мужчин своего возраста.

— Я считаю, — подумав, ответил Ричард, — вероятность того, что Юджиния продолжала лечиться у того же дантиста после того, как наш брак закончился, невелика.

«После того, как она оставила тебя», — мысленно поправила его Джил.

— Я не понимаю, как полиция связала тебя с ней. И как они нашли тебя.

Ричард переменил позу. Перед ним на широком пуфике, служившем кофейным столиком, лежали журналы, и он стал перебирать их. На обложке последнего номера «Радио таймс» блестела крупными зубами американская актриса, согласившаяся сымитировать английский акцент (наверняка у нее ничего не выйдет) ради того, чтобы сыграть роль Джен Эйр в очередном воскрешении одноименной и в высшей степени надуманной викторианской мелодрамы. «Тоже мне Джен Эйр, — язвительно подумала Джил. — Эта героиня сто с лишним лет взращивала в слабых умах легковерных читательниц совершенно необоснованную веру в то, что любовь порядочной женщины может возвысить мужчину с темным прошлым. Какая наивность!» Ричард не ответил ей. Она повторила:

— Ричард, я не понимаю. Как они связали тебя с Юджинией? Конечно, она могла сохранить твою фамилию, но Дэвисов не так уж мало, чтобы сразу предположить, что вы с ней когда-то были женаты.

— Это один из полицейских, — сказал Ричард. — Он знал, кто она такая. Еще по тому делу…

Он бездумно отложил «Радио таймс» в сторону, и сверху оказался другой журнал, на обложке которого красовалась сама Джил. Одетая по нынешней моде, она стояла среди наряженных в костюмы артистов. С этой труппой она сняла свой триумфальный фильм «Отчаянные средства» — сразу после разрыва с Джонатоном Стюартом, чьи клятвенные обещания оставить жену «как только наша Стеф закончит Оксфорд, любовь моя» оказались столь же несостоятельны, сколь неудовлетворительными были его действия в постели. Через две недели после того, как «наша Стеф» сжала грязными ручонками свой диплом, Джонатон выдвинул новое оправдание — необходимость дождаться, когда несчастная девица «обустроится на новом месте в Ланкастере, любовь моя». Через три дня Джил порвала с ним отношения и с головой ушла в «Отчаянные средства». И вряд ли можно было найти другое произведение, чье название столько же хорошо отражало бы ее эмоциональное состояние в те дни.

Джил спросила, не подумав:

— По какому делу? — и тут же поняла, о каком деле говорит Ричард. Разумеется, было только одно дело, которое имело для него значение. То дело, что разбило его сердце, разрушило семью и бросило тень на двадцать лет его жизни. Джил быстро продолжила: — А, да, полицейские могли запомнить.

— Тот детектив принимал непосредственное участие в расследовании. Поэтому когда он увидел ее имя на водительском удостоверении, то сразу решил найти меня.

— Теперь понятно. — Джил не столько встала, сколько перекатилась на колени, чтобы дотянуться до его поникшего плеча. — Хочешь, я сделаю тебе чаю? Или кофе?

— Я бы не отказался от коньяка.

Джил приподняла одну бровь, но Ричард этого не увидел, поскольку не отрывал глаз от журнальной обложки. А поднятая бровь означала вопрос: «В такой час? Ты, должно быть, пошутил, дорогой». Тем не менее Джил поднялась на ноги и ушла на кухню, где достала из шкафчика бутылку «Курвуазье» и налила в стакан ровно две столовые ложки, сочтя это достаточной дозой для того, чтобы привести Ричарда в нормальное состояние.

Он последовал за ней на кухню и молча взял свой коньяк. Сделав глоток, поболтал оставшуюся в стакане жидкость и медленно произнес:

— У меня перед глазами так и стоит ее тело. Не могу выбросить из головы.

Для Джил это было уже слишком. Ну да, женщина погибла. Смерть ее была ужасной, и это дает повод для сочувствия. Потом еще неприятное мероприятие в полиции с опознанием искалеченного трупа. Но ведь почти за два десятилетия Ричард не получил от бывшей жены ни единой весточки, так почему ее смерть привела его в такое отчаяние? Или он все еще питает к ней какие-то чувства? Или он был не совсем искренним с Джил, когда говорил, что брак их разбит, а осколки он выбросил?

Тщательно подбирая слова, Джил сказала, мягко касаясь плеча Ричарда:

— Да, я понимаю, что для тебя все это ужасно тяжело. Но ты ведь не… ты ведь ни разу не видел ее за все эти годы?

В глазах Ричарда что-то промелькнуло. И тут же ее пальцы самопроизвольно сжались. «Только не повтори ситуацию с Джонатоном, — мысленно пригрозила ему Джил. — Солжешь мне сейчас — и я всему положу конец, Ричард. Я больше не буду жить в мире фантазий».

Он сказал:

— Нет, я ее не видел. Но говорил с ней по телефону, причем недавно. Несколько раз за последний месяц. — Он как будто воочию увидел щит, который выставила Джил, чтобы защитить свое сердце от копья этой новости, и заторопился с объяснениями: — Она сама мне звонила. По поводу Гидеона. Она прочитала о происшествии в Уигмор-холле. Потом он перестал выступать, и она забеспокоилась и позвонила мне — узнать, что с ним. Тебе я не стал говорить об этом, потому что… Я даже не знаю почему. Тогда это не показалось достаточно важным. А главное, я не хотел тревожить тебя лишний раз в эти последние недели… до рождения нашего ребенка. Это было бы несправедливо по отношению к тебе.

Джил захлестнула волна праведного гнева.

— Это переходит всякие границы!

— Прости, — покаянно произнес Ричард. — Мы говорили минут пять… максимум десять, когда она звонила. Я не подумал…

— Я не о том, — перебила его Джил. — Я возмущаюсь не тем, что ты ничего мне не сказал. Я возмущаюсь тем, что она звонила тебе. Как она посмела звонить тебе, Ричард? В один прекрасный день она ушла из твоей жизни — из жизни Гидеона, бог мой! — а потом начинает названивать, когда ей становится любопытно, что это за казус произошел на концерте. Господи, какая наглость!

Ричард ничего на это не ответил. Он просто крутил в руках стакан и разглядывал янтарную пленку, оставляемую коньяком на стекле. Значит, еще не все, догадалась Джил.

— Ричард, в чем дело? Ты что-то утаиваешь от меня. Я права?

И вновь она почувствовала, как в ее душе захлопываются окна и двери, стоит ей заподозрить, что мужчина, с которым она состоит в интимной близости, не столь откровенен, как она требует от него. Просто поразительно, думала она, как унизительный опыт отношений с одним мужчиной может повлиять на все последующие отношения с другими мужчинами.

— Ричард, скажи мне, что еще?

— Гидеон, — ответил Ричард. — Ему я тоже не рассказал о ее звонках. Я не знал, что ему сказать, Джил. Она ведь не просила о встрече с ним, так какой смысл был говорить ему? Но теперь она умерла, и нужно сообщить ему об этом, и меня в ужас приводит мысль, как эта новость может сказаться на нем, при его нынешнем состоянии. Ему может стать хуже.

— Да. Я понимаю.

— Она хотела знать, здоров ли он, Джил. Она спрашивала, почему он не играет. Сколько концертов он вынужден был отменить. Все время спрашивала почему.

— Чего она хотела?

— Только за последние две недели она позвонила мне раз десять, наверное, — сказал Ричард. — Вдруг появилась, вдруг возник этот голос из прошлого, а я-то думал, что уже давно забыл о нем…

Он оборвал себя на полуслове.

Джил похолодела. Ледяной озноб возник у лодыжек и вмиг взлетел до самого ее сердца. Она повторила:

— Думал, что забыл? — и постаралась прогнать причиняющую мучения мысль, но слова уже метались в ее мозгу: «Он все еще любит ее. Она бросила его. Она исчезла из его жизни. Но он продолжал любить ее. Он забрался ко мне в постель. Он соединил наши тела. И все это время он любил Юджинию».

Неудивительно, что он не женился. Остается только один вопрос: почему он сейчас собрался жениться?

Должно быть, он прочитал ее мысли. Или увидел ее лицо. Или почувствовал холод, сковавший ее тело и душу. Во всяком случае, он сказал:

— Потому что все это время я искал тебя, Джил. Потому что я люблю тебя. Потому что я не верил, что в мои годы смогу снова полюбить. И каждое утро, просыпаясь, даже на твоем узком диванчике, я благодарю Бога за чудо твоей любви. Юджиния — часть моего далекого прошлого. Давай не будем делать ее частью нашего будущего.

Но правда заключалась в том — и Джил прекрасно это понимала, — что у них обоих за спиной было прошлое. Они не подростки и поэтому не могут рассчитывать на то, что войдут в свою новую жизнь без бремени былого. Однако Ричард был прав в другом: самым важным для них является будущее. Их будущее и будущее малышки. Кэтрин Энн.

Добираться от Лондона до Хенли-он-Темз нетрудно, особенно в утренние часы, когда почти все машины двигаются в противоположном направлении. И поэтому всего через час после совещания с Эриком Личем в Хэмпстеде инспектор Томас Линли и констебль Барбара Хейверс свернули с трассы в направлении Хенли.

Старший инспектор Лич, одолеваемый то ли гриппом, то ли жестокой простудой, представил их группе детективов, которые несколько скептически отнеслись к присутствию сотрудников Скотленд-Ярда, но все же охотно посвятили их в текущие проблемы участка: серию изнасилований в районе и поджог коттеджа стареющей актрисы, титулованной и влиятельной особы.

Затем Лич сообщил о предварительных выводах, сделанных в результате вскрытия (анализы крови, тканей и внутренних органов еще не были готовы). В основном эти выводы сводились к перечислению множественных повреждений на теле, которое благодаря сверке стоматологических записей в конце концов было идентифицировано как тело Юджинии Дэвис, возраст шестьдесят два года. Сначала шли переломы: четвертого и пятого шейных позвонков, левого бедра, левого локтя и левой же лучевой кости, правой ключицы и пятого и шестого ребер. Далее перечислялись повреждения внутренних органов: разрыв печени, селезенки и почек. Причиной смерти послужило массивное внутреннее кровоизлияние и шок; предполагаемое время смерти — между десятью часами вечера и полуночью. Результаты трасологической экспертизы будут представлены в ближайшее время.

— Ее отбросило на пятьдесят футов, — сказал Лич детективам, собравшимся в комнате для совещаний и притулившимся кто где: у ксерокса, у сейфов, вдоль увешанных фотографиями стен. — Медэксперты утверждают, что ее переехали как минимум дважды, а возможно, и трижды. Об этом свидетельствуют повреждения на теле и следы на плаще.

При этом сообщении видавшая виды аудитория всколыхнулась и загудела. Шум перекрыло чье-то ироничное восклицание:

— Ничего не скажешь, милый райончик!

Лич уточнил свои превратно понятые слова:

— Предполагается, что наезд совершила одна и та же машина, а не три разные, Макнайт. И мы будем придерживаться этой версии, пока Ламбет не скажет иного. От первого удара автомобиля она упала на асфальт. Затем водитель переехал ее, двигаясь вперед, потом задним ходом и снова вперед.

Лич указал на несколько снимков, вывешенных на доске. Они запечатлели улицу, какой она была после происшествия.

— Наезд произошел в этой точке, — сказал Лич, ткнув пальцем в фотографию, где были сняты два оранжевых конуса заграждения на асфальте и ряд машин на заднем плане. — А приземлилось тело вот здесь, прямо посреди проезжей части. — Он передвинул палец на другой фотоснимок, где лентой был выгорожен прямоугольный участок улицы. — Дождь частично смыл кровь на месте падения, но все-таки немного крови мы нашли, а также фрагменты кожи и костей. Тем не менее тело обнаружено не там, где сохранились кожа и кости. Оно лежало у поребрика рядом с этим «воксхоллом». Обратите внимание, что оно как будто спрятано под кузов. Мы считаем, что водитель, сбив женщину и покатавшись по телу в свое удовольствие, вышел из машины, оттащил тело в сторону и только потом уехал.

— А не могло ее затянуть под колеса? Под грузовик, например? — Вопрос поступил от констебля, шумно поедавшего китайскую лапшу из картонного стаканчика. — Почему вы отметаете такую возможность?

— Потому что таковы отпечатки шин на теле, — проинформировал его Лич и потянулся к своему кофе, оставленному на столе, заваленном папками и компьютерными распечатками.

Линли отметил, что в целом Лич ведет себя не так напряженно, как сорока минутами ранее у себя в кабинете, при первом их знакомстве. Он счел это хорошим знаком и стал с большим оптимизмом смотреть на предстоящее сотрудничество со старшим инспектором.

— Но почему не три машины, а одна, сэр? — спросил другой констебль. — Предположим, первый водитель сбивает ее и в панике уезжает. Она в черном, так что следующие двое просто не замечают ее в темноте и переезжают тело, не успев сообразить, что происходит.

Лич глотнул кофе и помотал головой.

— Слишком маловероятно. Каковы шансы, что трое несознательных граждан в одном и том же месте одной и той же ночью наедут на одно и то же тело и ничего об этом не сообщат? К тому же этот сценарий не объясняет, как тело оказалось под «воксхоллом». Есть только одно логичное объяснение, Поташник, и вот почему мы занимаемся этим делом.

Детективы согласно закивали.

— Я бы поставил на того парня, который вызвал полицию, — раздался голос из задних рядов.

— Пичли сразу вызвал адвоката и отказался разговаривать, — сообщил Лич, — и вы правы, от такого поведения скверно попахивает. Однако я думаю, что мы еще услышим от него кое-что интересное. А говорить его заставит его же собственная машина.

— Ущипни «бокстер», и его владелец споет для тебя «Боже, храни королеву», — заметил один из констеблей.

— Именно на это я и рассчитываю, — согласился Лич. — Я не утверждаю, что Пичли и есть тот самый водитель, который сбил женщину. Но куда бы ни подул ветер, Пичли получит свой «порше» не раньше, чем мы узнаем, почему погибшая имела при себе его адрес. Если для того, чтобы выбить из него информацию, нам придется подержать у себя «порше», значит, мы будем держать у себя «порше» и три раза в день пылесосить его бабушкиным пылесосом. А теперь…

И Лич стал распределять задания, отправив добрую половину своей команды на улицу, где произошел наезд. Улица эта состояла из жилых домов на одну или несколько семей, и констеблям предстояло опросить каждого жильца на предмет того, что он слышал, видел, чуял, а также что ему приснилось прошлой ночью. Нескольких констеблей Лич послал в лабораторию медицинской экспертизы — следить за ходом исследования машины Юджинии Дэвис, собирать всю информацию, касающуюся отпечатков на теле женщины, сопоставлять эти отпечатки со следами на бампере и капоте «бокстера», задержанного полицией. Эта же группа должна будет оценить все отпечатки шин, найденных в Западном Хэмпстеде и на теле Юджинии Дэвис. Оставшиеся констебли получили задание найти автомобиль с повреждениями на передней части.

— Мастерские, сервисные станции, стоянки, фирмы по аренде автомобилей, улицы, площадки для отдыха на обочинах, — инструктировал их Лич. — Невозможно сбить женщину и уехать с места происшествия без единой вмятины.

— То есть наш «бокстер» здесь явно ни при чем, — заметила женщина-констебль.

— «Бокстер» интересен нам постольку, поскольку с его помощью мы сможем вытягивать из владельца нужную нам информацию, — сказал Лич. — Но на данный момент мы не знаем, не припрятана ли у этого Пичли другая машина. И забывать об этом не следует.

После совещания Лич пригласил Линли и Хейверс к себе в кабинет для личной беседы. Будучи старшим по званию, он дал им указания, но таким тоном, словно речь шла не только об убийстве (как будто этого недостаточно), а о чем-то еще. Но о чем именно, осталось невысказанным. Лич просто передал им адрес Юджинии Дэвис в Хенли-он-Темз и сказал, что начать следует оттуда. С многозначительным видом он заключил, что полагается на их опыт и надеется, что они смогут правильно распорядиться тем, что обнаружат в доме.

— Что он хотел этим сказать, черт побери? — спросила Барбара, когда они въехали на Белл-стрит в Хенли, где на школьной площадке дети делали утреннюю зарядку. — И почему нам дали дом, когда всем остальным придется исходить не одну милю? Что-то здесь не так.

— Уэбберли хотел, чтобы нас привлекли к этому делу. И Хильер дал добро.

— А вот это действительно повод ходить на цыпочках.

Линли не возражал. Хильер не испытывал любви ни к нему, ни к Барбаре. И поведение Уэбберли прошлым вечером заставляло задуматься, но не позволяло сделать какие-либо выводы.

— Думаю, скоро нам все станет ясно, Хейверс. Напомните-ка мне адрес.

— Фрайди-стрит, шестьдесят пять, — ответила она и глянула на карту, разложенную на коленях. — Здесь налево, сэр.

Дом номер шестьдесят пять оказался седьмым от Темзы строением на приятной улочке, где жилые коттеджи чередовались с ветеринарной лечебницей, книжным магазином, стоматологической клиникой и штабом резерва морской пехоты. Меньшего дома Линли в жизни своей не видел, за исключением крохотного обиталища его спутницы-констебля в Лондоне, которое казалось ему более подходящим для хоббита, чем для человека. Выкрашенный в розовый цвет, дом Юджинии Дэвис состоял из двух этажей и мансарды, судя по микроскопическому окошку на фронтоне. Эмалированная табличка извещала, что дом весьма уместно называется «Кукольный коттедж».

Линли нашел неподалеку свободное место для парковки — на противоположной стороне улицы, возле книжного магазина. Пока он выуживал из кармана связку ключей, принадлежавшую погибшей женщине, Барбара улучила минутку и закурила, чтобы оживить кровоток дозой никотина.

— Когда вы наконец бросите эту ужасную привычку? — спросил ее Линли, проверяя, нет ли на доме сигнализации, перед тем как вставить ключ в замок.

Барбара глубоко затянулась и расплылась в широчайшей улыбке наслаждения, отлично зная, как это раздражает Линли.

— Только послушайте его, — обратилась она к небу. — Может, и есть кто-нибудь более отвратительный, чем бывший курильщик, но я с таким не сталкивалась. Распространитель детской порнографии, обратившийся в день ареста к Иисусу? Тори, борющийся за социальное равенство? Ммм. Нет. Все-таки они недотягивают.

Линли хмыкнул.

— Только не заходите с сигаретой в дом.

— И в мыслях не было.

Барбара сделала три быстрые затяжки и выбросила сигарету.

Линли открыл дверь, и детективы оказались в гостиной. Размером комнатка была с магазинную тележку и обставлена с монашеской простотой. Вряд ли благотворительные учреждения согласились бы принять хоть один из предметов мебели, представленных здесь.

— Вот уж не думала, что кто-то обращает на убранство дома меньше внимания, чем я, — заметила Барбара.

Линли подумал про себя, что дело не в небрежности. Мебель в гостиной была послевоенного образца, то есть создавалась в те годы, когда дизайн интерьеров отошел на второй план, а приоритет был отдан восстановлению столицы, пострадавшей от бомбардировок. У стены стоял потертый серый диван, по соседству — кресло столь же непривлекательного оттенка. Вместе они образовывали зону отдыха вокруг кофейного столика светлого дерева и двух тумбочек, которые кто-то пытался обновить, но не преуспел в этом. Все три лампы, замеченные Линли в комнате, были накрыты абажурами с кисточками, при этом два абажура покосились, а один смотрел на посетителей горелым пятном. Абажур можно было бы повернуть пятном в стене, но хозяйка не стала этого делать. На стенах не висело ни единого украшения, если не считать фотографии над диваном, на которой был изображен несимпатичный ребенок Викторианской эпохи с кроликом в руках. По обе стороны камина (не больше мышиной норки) висели самодельные книжные полки, но в их размещении не было логики — казалось, будто между ними раньше находились другие предметы мебели.

— Ну и нищета, — протянула потрясенная Барбара.

Затянутыми в латекс пальцами она перебирала журналы на кофейном столике. Судя по пейзажам на обложках, журналы эти устарели несколько десятилетий назад, Линли разглядел это даже со своего места у книжных полок.

Хейверс перешла в кухню, которая располагалась сразу за гостиной, а Линли решил заняться книгами.

— И все-таки она не совсем чужда прогресса! — крикнула из кухни Барбара. — У нее автоответчик, инспектор. И огонек мигает.

— Включите прослушивание, — отозвался Линли и достал из нагрудного кармана очки для чтения, чтобы тщательно изучить небогатую библиотеку, выстроившуюся на нескольких полках.

Глубокий и звучный мужской голос произнес:

— Юджиния, это Йен.

Линли снял с полки книгу, озаглавленную «Цветочек», и раскрыл ее. Оказалось, что в руках у него биография некой католической святой по имени Тереза: она родилась во Франции, в семье, где уже было несколько дочерей, пошла в монастырь и умерла совсем юной, не перенеся зиму в келье без отопления. Голос из автоответчика продолжал:

— Прости за то, что погорячился. Позвони мне, ладно? Пожалуйста! Мой мобильник при мне.

За этим последовал телефонный номер с узнаваемым кодом в начале.

— Записала, — сообщила Хейверс из кухни.

— Это номер компании «Селлнет», — сказал Линли и выбрал следующую книгу.

Тем временем зазвучала следующая запись. Сообщение оставила женщина:

— Юджиния, это Лини. Моя дорогая, спасибо за звонок. Жаль, что меня не было дома. Как раз вышла прогуляться. И подумать не могла, что… В общем, все в порядке. Я почти справляюсь. Спасибо, что спросила. Если перезвонишь, расскажу подробнее. Но думаю, ты знаешь, что я сейчас чувствую.

Линли увидел, что держит еще одну биографию, на этот раз — святой по имени Клер, одной из первых последовательниц святого Франциска Ассизского. Она раздала все свое имущество, основала монашеский орден, прожила жизнь в целомудрии и воздержании и умерла в бедности. Линли взял третий том.

— Юджиния, — раздался из кухни третий голос, на этот раз расстроенный и, очевидно, знакомый Юджинии Дэвис, потому что говоривший не стал представляться, а сразу продолжил: — Мне нужно поговорить с тобой. Не мог не позвонить. Я знаю, что ты дома, сними трубку… Юджиния, черт возьми, немедленно сними трубку! — Вздох. — Послушай. Неужели ты и вправду думаешь, что меня радует эта ситуация? Да как я могу… Ответь, Юджиния. — После молчания послышался еще один протяжный вздох. — Что ж. Отлично. Значит, ты предлагаешь спустить историю в унитаз и жить дальше? Ладно. Я сделаю так же.

Сообщение закончилось щелчком.

— Да, тут будет над чем поработать, — поделилась впечатлением Барбара.

— Когда все прослушаем, наберите один-четыре-семь-один и молитесь, чтобы нам повезло.

Третья книга описывала жизнь святой Терезы Авильской. Проглядев текст на задней обложке, Линли убедился в том, что библиотека подобрана в едином тематическом ключе: монастырь, бедность, безжалостная смерть. Линли задумчиво нахмурился.

В кухне заговорил еще один мужской голос и снова без представления приступил прямо к делу:

— Привет, дорогая. Еще спишь или уже куда-то ушла? Я звоню насчет сегодняшнего вечера. Во сколько? У меня есть бутылка кларета, я прихвачу ее, если ты не возражаешь. Только скажи. И… я… я очень жду этой встречи, Юджиния.

— Все, конец, — сказала Хейверс. — Пальцы скрестили, инспектор?

— Метафорически, — ответил Линли, и Хейверс в кухне нажала четыре цифры, чтобы узнать, с какого номера был сделан последний звонок на домашний телефон Юджинии Дэвис.

Линли просмотрел остальные книга — все они оказались жизнеописаниями католических святых-женщин. Недавно изданных книг среди них не было, некоторые вышли почти тридцать лет назад, а то и до войны. Одиннадцать томов чья-то юношеская рука подписала: «Юджиния Виктория Стейнс», на четырех книгах стояла печать: «Монастырь Непорочного зачатия», а пять имели дарственную надпись: «Юджинии с любовью, Сесилия». Из одной из последних пяти книг выпал маленький конверт без марки и адреса. Внутри Линли нашел листок бумаги, датированный девятнадцатью годами ранее. Под датой шло письмо, написанное прекрасным почерком:

«Дорогая Юджиния!

Нельзя поддаваться отчаянию. Пути Господни неисповедимы. Нам остается лишь жить, преодолевая все испытания, которые Он ставит на нашем пути, но мы знаем, что за всем этим стоит цель, которую мы пока не в силах постичь. Однако в конце концов мы поймем, дорогой друг. Ты должна верить в это.

Нам очень не хватает тебя на утренней мессе, и все мы надеемся, что вскоре ты вернешься к нам.

С христианской любовью,

Сесилия».

Линли вложил листок обратно в конверт и захлопнул книгу.

— Монастырь Непорочного зачатия, Хейверс! — крикнул он.

— Вы предлагаете мне сменить образ жизни, инспектор? — откликнулась Барбара.

— Только если у вас будет такое желание. А пока запишите это название и найдите адрес монастыря. Нам нужна некая Сесилия, если она еще жива; мне кажется, она имеет непосредственное отношение к этому заведению.

— Сделано.

Линли проследовал на кухню. Здесь все было так же просто, как в гостиной. На первый взгляд кухню не обновляли уже несколько поколений, и единственным бытовым прибором, который с натяжкой можно было назвать современным, оказался холодильник. Но и ему было не меньше пятнадцати лет.

Автоответчик стоял на узком рабочем столе. Рядом в картонной подставке лежали несколько конвертов. Линли немедленно заинтересовался ими, а Хейверс остановилась у противоположной стены, возле квадратного столика с двумя табуретками. Этот стол был предназначен не для принятия пищи, а для выставки: на нем стояли рамки с фотографиями — четыре ровных ряда по три рамки в каждом. С конвертами в руке Линли подошел к констеблю.

— Должно быть, ее дети, инспектор?

На всех фотографиях действительно были запечатлены два ребенка, начиная с самых ранних лет и заканчивая более поздними. На самой первой фотографии мальчик лет пяти держал на руках младенца, который на последующих снимках оказался маленькой девочкой. От первого и до последнего снимка мальчик выглядел так, будто отчаянно хотел угодить фотографу: он таращил глаза и улыбался во весь рот. Девочка же, похоже, вовсе не понимала, что ее фотографируют. Здесь она смотрела направо, там налево, где-то вверх, а где-то вниз. Только однажды — направляемая рукой брата — она обратила взор в объектив.

Хейверс спросила в своей обычной прямолинейной манере:

— Сэр, вам не кажется, что с этой малышкой не все в порядке? И ведь это она умерла, верно? О ней вам говорил суперинтендант? Это она?

— Нужно, чтобы кто-то подтвердил это, — ответил Линли. — Мы не знаем наверняка. Может, это племянница. Или внучка.

— Но вы-то сами как считаете?

— Я считаю, что это она, — кивнул Линли. — Думаю, это она погибла.

Не погибла, а утонула в ванне, подумал он, и, как выяснилось позднее, это не был несчастный случай.

Последний снимок был сделан, вероятно, незадолго до ее смерти. Уэбберли говорил, что девочка умерла в два года, а насколько мог судить Линли, на крайнем снимке ей было именно около двух лет. Но, рассматривая фотографии, Линли понял, что Уэбберли сказал ему не все.

Он тут же насторожился, его подозрения усилились.

Ни то ни другое не доставило ему удовольствия.

Глава 5

Майор Тед Уайли не связал с полицией серебристый «бентли», припарковавшийся неподалеку от его книжного магазина. Правда, он задумался над тем, что понадобилось роскошному автомобилю на тихой Фрайди-стрит. Такие лимузины заезжали сюда только во время проведения регаты. Но долго размышлять над этим майор не мог. Он как раз пробивал чек молодой домохозяйке со спящим малышом в коляске и поддерживал вежливую беседу. Дама приобрела четыре книги Роальда Даля, явно предназначенные не ей самой, из чего майор Уайли делал вывод, что она принадлежит к тем немногочисленным современным родителям, которые осознают, как важно читать детям вслух. Помимо вреда от курения воспитание в детях любви к чтению было любимой темой Теда. Он сам и его жена читали книжки каждой из трех своих дочерей, хотя, сказать по правде, в Родезии в те далекие годы по вечерам им практически нечем было заняться, кроме чтения. Однако Тед считал, что именно чтение книжек в самые первые годы жизни привило их детям любовь к печатному слову, что впоследствии привело их в лучшие университеты мира.

И поэтому детские книги в руках молодой матери вызвали у Теда умиление. Читала ли она сама эти книжки в детстве? Какой автор нравился ей больше всего? Не удивительно ли, как крепко дети привязываются к однажды услышанной истории и потом требуют, чтобы им читали ее снова и снова?

Вот почему так вышло, что за «бентли» Тед поглядывал лишь краешком глаза. Только и подумал: «Отличный двигатель». Но когда из машины вышли двое и поднялись на крыльцо дома Юджинии, он поторопился распрощаться с покупательницей и подошел к окну, чтобы понаблюдать за ними.

Это была странная пара. Мужчина — высокий, атлетического сложения, белокурый, в безупречном, отлично сшитом костюме такого рода, что с годами становятся только лучше, как хорошее вино. А его спутница была одета в красные кроссовки, черные брюки и просторную шерстяную куртку темно-синего цвета, доходящую ей до колен. Выйдя из машины, женщина тут же закурила, и Тед недовольно скривил губы — производители табачных изделий будут вечно гореть в аду. А элегантно одетый мужчина пошел прямо к двери Юджинии.

Ожидания Теда, что посетитель постучится, не оправдались. Пока женщина с жадностью приговоренного к смерти дымила сигаретой, мужчина достал из кармана какой-то небольшой предмет, который оказался ключом от дома Юджинии, судя по тому, что незнакомец вставил его в замок. Обменявшись парой реплик, двое вошли в коттедж.

Тед застыл от изумления. Сначала неизвестный мужчина в час ночи, затем вчерашняя встреча Юджинии с этим же мужчиной на стоянке, а теперь еще два незнакомца с ключами от дома… Нужно срочно последовать за ними и узнать, что это они себе позволяют.

Он оглядел магазин — не ходят ли между полок потенциальные покупатели, подыскивая себе книгу. Их было всего двое. Старый мистер Хоршем (Тед предпочитал называть его именно старый мистер Хоршем, испытывая тайную радость оттого, что хоть кто-то из знакомых старше его самого) снял с полки толстый том о Египте и не столько рассматривал его, сколько взвешивал на руке. А миссис Дилдей, как обычно, читала очередную главу из книги, которую не собиралась покупать. Таков был ее ежедневный ритуал: она выбирала какой-нибудь бестселлер с полки, уходила в глубь магазина, где стояли кресла, читала одну-две главы, оставляла в качестве закладки чек из универсама и прятала книгу среди подержанных томов Салмана Рушди, где — учитывая интересы и вкусы среднестатистического жителя Хенли — понравившийся ей бестселлер никто не заметит.

Почти двадцать минут Тед ждал, пока эти два клиента покинут магазин, и коротал время, придумывая предлог для вторжения в дом Юджинии. Старый Хоршем наконец купил довольно дорогую книгу о Египте. Со словами «Воевал я там когда-то» он вынул двадцатифунтовую банкноту из бумажника, который выглядел так, как будто воевал в Египте вместе со своим владельцем. Затем Тед обратил свои надежды на миссис Дилдей. Но эту даму ничто не могло отвлечь от приятного времяпрепровождения. Она прочно устроилась в своем излюбленном кресле и углубилась в книгу. Она захватила с собой термос и с удовольствием прихлебывала чай, будто у себя дома.

Теду хотелось напомнить ей, что для этого существуют публичные библиотеки. Но вместо этого он лишь посылал ей мысленные команды немедленно встать и уйти, не забывая посматривать в окно, дабы не пропустить ничего из того, что происходит возле коттеджа Юджинии.

Когда он пытался внушить миссис Дилдей, что она должна купить книгу и пойти читать к себе домой, зазвонил телефон. Не отрывая глаз от розового коттеджа, Тед нащупал трубку и снял ее на третьем звонке.

В ответ на его привычное «Книги Уайли» в трубке раздался женский голос:

— Кто говорит?

Он ответил:

— Майор Тед Уайли. В отставке. А вы кто?

— Вы единственный абонент этой линии?

— Что? Это телефонная компания? Какие-то проблемы?

— Сэр, ваш телефонный номер зарегистрирован как последний входящий звонок на аппарат, с которого я вам звоню. Он принадлежит женщине по имени Юджиния Дэвис.

— Верно. Я звонил ей сегодня утром, — сообщил Тед, изо всех сил стараясь не выдать охватившей его тревоги. — Мы договорились поужинать вместе. — А потом задал вопрос, который не мог не задать, хотя уже знал ответ на него: — Что-то случилось? Кто вы?

На секунду его собеседница на другом конце провода прикрыла трубку ладонью и что-то сказала кому-то еще. А потом ответила майору:

— Столичная полиция, сэр.

Столичная… значит, лондонская. И внезапно перед глазами Теда встала картина: Юджиния уезжает вечером в Лондон, по крыше ее «поло» хлещет дождь, из-под колес брызжут фонтаны воды.

— Полиция Лондона? — тем не менее переспросил он.

— Да, — сказал женщина. — Где вы сейчас находитесь, сэр?

— Через дорогу от дома Юджинии. У меня книжный магазин…

Еще одна консультация с прикрытым микрофоном.

— Вы не могли бы зайти в ее коттедж, сэр? Мы бы хотели задать вам несколько вопросов.

— А что… — Тед едва сумел выдавить эти слова, но они должны были прозвучать. — Что с Юджинией?

— Или мы можем зайти к вам в магазин, если вам так будет удобнее.

— Нет. Нет. Я сейчас приду. Мне нужно сначала закрыть магазин, ноя…

— Хорошо, майор Уайли. Мы задержимся здесь еще на некоторое время.

Тед прошел в дальний конец зала и уведомил миссис Дилдей, что срочное дело вынуждает его закрыть на время магазин. Она вскинула глаза:

— Господи! Надеюсь, с вашей матушкой все в порядке?

Действительно, кончина его матери была самым естественным предположением. Хотя в ее восемьдесят девять лет только перенесенный инсульт не позволял ей заняться кик-боксингом.

— Нет-нет. Просто… — Майор замялся. — Просто мне нужно немедленно отлучиться.

Миссис Дилдей внимательно посмотрела на него, но приняла это невнятное объяснение. С натянутыми как струна нервами Тед наблюдал за тем, как она допивает чай, надевает шерстяное пальто, натягивает перчатки и — не сделав ни малейшей попытки замаскировать свои действия — убирает роман, который читала, за потрепанный томик «Сатанинских стихов».

Как только она ушла, Тед торопливо поднялся по лестнице к себе в квартиру. Его сердце то трепетало, как мотылек, то гулко билось о грудную клетку. Голова кружилась. Вместе с головокружением пришли голоса, такие реальные, что он обернулся, ожидая увидеть за спиной людей.

Сначала свою фразу повторил женский голос: «Столичная полиция. Мы бы хотели задать вам несколько вопросов…»

Потом Юджиния: «Нам о многом надо поговорить».

И затем совершенно необъяснимо до него донеслись слова его Конни — из могилы, должно быть: «У тебя нет соперников, Тед Уайли».

«Почему сейчас? — удивился он. — Почему Конни?»

Но ответа не было. Были вопросы и то, что предстояло ему сейчас узнать в коттедже напротив.

Пока Линли просматривал конверты, вытащенные из картонной подставки, Барбара Хейверс поднялась по самой узкой на свете лестнице на второй этаж крошечного дома. Там размещались две спаленки и древняя ванная комната, объединенные лестничной площадкой размером с кнопку. Обе спальни продолжали тему монашеской скромности, граничащей с нищетой, начатую в гостиной. В первой комнате имелось три предмета мебели: односпальная кровать под темным покрывалом, комод и тумбочка, увенчанная еще одной лампой с кисточками на абажуре. Вторая спальня была переоборудована в комнату для шитья. Здесь Барбара обнаружила второе после автоответчика достижение прогресса — довольно современную швейную машинку. Рядом высилась целая гора крохотных одежек. Барбара приподняла верхние изделия и увидела, что все это — одежда для кукол, тщательно скроенная и еще более тщательно украшенная бисером и искусственным мехом. Ни в комнате для шитья, ни в соседней спальне кукол не было.

Первым делом Барбара обследовала ящики комода, где ее взору предстал скромный (даже по ее спартанским стандартам) набор женского белья: изношенные трусы, столь же изношенные бюстгальтеры, несколько маек, пакетик с колготками. В комнате не было ни шкафа, ни просто вешалки, так что немногочисленные юбки, брюки и платья, имевшиеся у женщины, тоже были сложены в один из ящиков.

В глубине нижнего ящика среди брюк и юбок Барбара нащупала связку писем. Она вытащила их на свет, сняла перетягивавшую их резинку, разложила одно за другим на жесткой кровати и увидела, что все они написаны одним и тем же почерком. Сначала она не поверила своим глазам. Ей потребовалось время, чтобы осознать тот простой факт, что ей знаком этот напористый, решительный почерк.

Некоторые конверты, судя по штампам, были почти двадцатилетней давности. А самый последний, отметила Барбара, был получен десять лет назад. Она взяла этот конверт и достала его содержимое.

Он называл ее «Юджиния, милая моя». Он писал, что не знает, с чего начать. Он говорил то, что всегда говорят мужчины, когда принимают решение, которое, вне всякого сомнения, собирались принять с самого начала: она должна верить, что он любит ее больше жизни, она должна знать и помнить, что часы, проведенные ими вместе, оживили его — сделали его поистине живым, милая моя, впервые за многие годы; ее кожа под его пальцами была как жидкий шелк, пронзенный молнией…

Барбара состроила гримасу, прочитав эти цветистые строки. Она опустила письмо и дала себе время поразмыслить над прочитанным и, главное, над тем, что из этого следовало. «Читать дальше или нет, Барб?» — спросила она себя. Прочитаешь больше — и почувствуешь себя грязной. А не читать — значит проявить непрофессионализм.

И она вернулась к письму. Он вернулся домой, читала она, намереваясь все рассказать жене. Он натянул решимость на колки (Барбару снова передернуло от этого наглого заимствования у Шекспира[10]), и образ Юджинии перед его мысленным взором придавал ему сил, чтобы нанести смертельный удар ни в чем не повинной доброй женщине. Но он нашел ее в плохом состоянии, Юджиния, милая моя, в состоянии, описать которое в простом письме он не может, но он все объяснит, выложит перед ней все до мельчайших деталей при следующей же их встрече. Это совсем не значит, что им не быть вместе, милая Юджиния. Это не значит, что у них нет будущего. И это уж точно не значит, что все, что между ними было, ничего не стоит. Потому что это не так.

Заканчивал он свое послание: «Жди меня. Умоляю. Я иду к тебе». И внизу подпись, которую Барбара годами видела на распоряжениях, рождественских открытках, служебных записках и множестве других документов.

Заталкивая письмо в конверт, она наконец-то поняла, что ей показалось странным на юбилее супругов Уэбберли. Оказывается, праздновали они двадцать пять лет фальши.

— Хейверс? — В дверях появился Линли; одной рукой он убирал очки в нагрудный карман, а в другой держал поздравительную открытку. — У меня есть кое-что, подтверждающее одно из сообщений на автоответчике. А вы нашли что-нибудь?

— Махнемся? — предложила она и вручила Линли конверт в обмен на его добычу.

Открытка была написана кем-то по имени Линн, на ней стоял штамп лондонской почты, но обратный адрес отсутствовал. Текст был простым:

«Большое тебе спасибо за цветы, дорогая Юджиния, и за твое присутствие, которое так много для меня значит. Жизнь будет продолжаться, я знаю это. Но разумеется, она никогда не будет прежней.

С любовью, Линн».

Барбара проверила дату: открытка получена неделю назад. Она согласилась с выводом Линли: похоже, открытку писала та же женщина, которая звонила Юджинии Дэвис.

— Черт! — такова была реакция Линли на письмо, переданное ему Барбарой. Он указал на остальные письма, разложенные на кровати. — А эти?

— Все от него, инспектор, во всяком случае конверты подписаны его почерком.

Барбара следила за сменой эмоций на лице Линли. Она видела, что мысли старшего офицера идут в том же направлении, что и у нее: знал ли Уэбберли, что Юджиния Дэвис сохранила эти письма — столь деликатного свойства и потенциально опасные для него? Подозревал ли он, что так может случиться, или знал наверняка? И зачем он устроил так, чтобы Линли и Хейверс занялись этим делом — не для того ли, чтобы иметь возможность вмешаться?

— Как по-вашему, Лич знает о них? — спросила Барбара.

— Он позвонил Уэбберли, как только возникли предположения о том, кем была сбитая женщина. В час ночи, Хейверс. О чем это нам говорит?

— И угадайте, кого он послал сегодня утром в Хенли? — Барбара забрала письмо у Линли, чтобы сложить его с остальными. — Итак, что мы будем с ними делать, сэр?

Линли подошел к окну. Посмотрел на улицу. Барбара ожидала услышать от него ответ в соответствии с правилами. Вопрос она задала скорее по привычке, соблюдая иерархию.

— Заберем их с собой, — произнес он.

Она поднялась с кровати.

— Упаковка для вещественных доказательств у вас в машине. Я схожу…

— Я не это имел в виду, — остановил ее Линли.

Барбара спросила:

— Что? Но вы же сами сказали, что мы заберем…

— Да. Мы заберем их с собой.

Он отвернулся от окна и посмотрел на Хейверс.

Барбара молча уставилась на него. Она отказывалась понимать смысл его слов. «Мы заберем их с собой». Не: «Мы упакуем их как положено и запишем как изъятые вещественные доказательства, Хейверс». Не: «Поосторожнее с ними, Барбара». Не: «Отдадим экспертам, пусть проверят на наличие отпечатков пальцев, вдруг письма читал кто-то кроме получателя, вдруг кто-то нашел их, прочитал и воспылал ревностью, несмотря на их давность, вдруг из-за них кто-то решил отомстить…»

Она проговорила:

— Подождите, инспектор. Не хотите же вы сказать… — но закончить не успела.

В дверь постучали.

Линли открыл дверь пожилому джентльмену в прорезиненной куртке и кепке с козырьком. Тот стоял, засунув руки в карманы. Его румяное лицо испещрили звездочки лопнувших сосудов, а нос был того оттенка розового, который с легкостью превращается в сизый. Но прежде всего Линли обратил внимание на глаза мужчины — ярко-синие, напряженные, тревожные.

Представившись как майор в отставке Тед Уайли, пожилой джентльмен пояснил:

— Мне звонили из полиции… Должно быть, вы один из них… Мне сказали…

Линли попросил его войти в дом, назвался сам и представил Хейверс, которая спускалась в этот момент в гостиную. Майор Уайли неуверенно шагнул внутрь, огляделся, бросил взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж, и поднял глаза к потолку, как будто стараясь определить, что искала и что нашла Барбара Хейверс этажом выше.

— Что случилось?

Уайли не стал снимать ни кепку, ни куртку.

— Вы друг миссис Дэвис? — спросил его Линли.

Майор ответил не сразу. Он как будто хотел точно определить значение слова «друг» в контексте его с Юджинией отношений. Наконец он произнес, переводя взгляд с Линли на Хейверс и обратно:

— С ней что-то случилось. Иначе вас бы здесь не было.

— Это вы оставили сообщение на ее автоответчике? О планах на вечер и о вине? — спросила Хейверс.

Она осталась стоять у лестницы.

— Мы собирались… — Уайли заметил, что употребил глагол в прошедшем времени и поправился: — Мы сегодня ужинаем вместе. Она сказала… Вы из лондонской полиции, а она вчера вечером поехала в Лондон. Значит, с ней что-то случилось. Прошу вас, скажите мне, что с ней.

— Присядьте, майор Уайли, — предложил Линли.

Старик не производил впечатления болезненного человека, но нельзя судить о состоянии сердца или о давлении по одному лишь внешнему виду, а Линли не любил рисковать, сообщая людям неприятные новости.

— Вчера шел сильный дождь, — сказал Уайли, обращаясь не столько к полицейским, сколько к себе самому. — Я говорил ей, что в дождь лучше не ехать. И в темное время суток. Темнота сама по себе опасна, а вместе с дождем — вдвойне.

Хейверс пересекла несколько футов, отделяющих ее от майора, и взяла его за руку.

— Прошу вас, садитесь, майор Уайли, — сказала она.

— Что-то серьезное? — отозвался он.

— К сожалению, да, — признал Линли.

— Авария? Я говорил ей, что надо быть осторожной. Она сказала, чтобы я не беспокоился. Она обещала, что мы поговорим. Сегодня вечером. Поговорим. Она хотела поговорить со мной.

Он смотрел не на Линли и не на Хейверс, а на кофейный столик перед диваном, куда усадила его Барбара. Она устроилась рядом с ним на краешке дивана.

Линли сел в кресло. Очень осторожно он произнес:

— Мне очень жаль, но прошлой ночью Юджиния Дэвис погибла.

Уайли повернулся к Линли как будто в замедленном движении.

— Авария, — сказал он. — Дождь. Я не хотел, чтобы она ехала.

Линли не стал разубеждать майора в том, что Дэвис погибла в аварии. В утренних новостях Би-би-си упоминался наезд и бегство с места происшествия, но имени Юджинии Дэвис не называлось, поскольку в то время ее тело еще не было предъявлено на опознание родственникам, да и самих родственников тогда еще не нашли. Он продолжил:

— Она выехала, когда уже стемнело? Вы не знаете, в котором часу она покинула Хенли?

Еле шевеля губами, Уайли выговорил:

— Кажется, около половины десятого. Или в десять. Мы шли от церкви Девы Марии…

— Вечерняя служба? — спросила Хейверс.

Она достала блокнот и ручку и стала записывать разговор.

— Нет-нет, — мотнул головой Уайли. — Службы не было. Она зашла… помолиться? На самом деле я не знаю, потому что… — Тут он снял кепку, как будто вдруг очутился в церкви, и сжал ее обеими руками. — Я не пошел внутрь вместе с ней. Я был с собакой. У меня золотистый ретривер. Дэ Эм. Так ее зовут. Мы ждали во дворе.

— В дождь? — спросил Линли.

Уайли мял кепку.

— Собаки не боятся дождя. И ей нужно было прогуляться. Последняя прогулка Дэ Эм перед сном.

Линли задал следующий вопрос:

— Вы можете сказать нам, зачем она поехала в Лондон?

Уайли снова скрутил кепку.

— Она сказала, что у нее назначена встреча.

— С кем? Где?

— Не знаю. Она обещала все рассказать сегодня вечером.

— О встрече?

— Не знаю. Господи! Я не знаю! — Его голос сорвался, но Тед Уайли не зря носил гордое звание майора в отставке. Через миг он овладел собой и спросил: — Как это случилось? Где? Ее занесло? Попала под грузовик?

Линли сообщил ему факты, ограничиваясь основными обстоятельствами, временем и местом, но слово «убийство» предпочел пока не употреблять. И Уайли выслушал его не перебивая, не спросил сразу же, почему полиция столицы интересуется личными вещами женщины, которая стала жертвой в дорожно-транспортном происшествии.

Но немного погодя, когда Линли закончил свои объяснения, Уайли все-таки увидел ряд неувязок. Он по-новому оценил тот факт, что, входя в коттедж, увидел Хейверс спускающейся по лестнице в латексных перчатках. Он вспомнил, что полиция зачем-то проверяла, кто последний звонил на номер Юджинии Дэвис, набрав один-четыре-семь-один. Прибавил к этому тот факт, что детективы прослушали оставленные сообщения. И тогда он произнес:

— Это не может быть простым несчастным случаем. Иначе зачем вы…, Зачем вам приезжать сюда из Лондона… — Его глаза нашли вдалеке какой-то предмет или какого-то человека, и это видение заставило его выпалить: — Тот парень на стоянке прошлой ночью. Это ведь не несчастный случай?

И он встал с дивана.

Хейверс подскочила вслед за ним и заставила его сесть обратно. Майор послушался, но теперь он вел себя по-другому, как будто одержимый какой-то новой целью. Он больше не мял нервно кепку, а хлопал ею по раскрытой ладони. Приказным тоном, будто обращаясь к подчиненным, он сказал:

— Расскажите мне, что случилось с Юджинией.

По оценке Линли, сердечного приступа в ближайшее время не намечалось, и поэтому он открыл Уайли, что он сам и констебль Хейверс работают в отделе по расследованию убийств. Остальное можно было не говорить. Майору хватит ума, чтобы заполнить пробелы. Затем Линли спросил:

— О каком мужчине на стоянке вы упоминали?

И Уайли без колебаний поведал обо всем, что знал.

К клубу «Шестьдесят с плюсом», где работала Юджиния, он пришел пешком. Вчера вечером он вывел Дэ Эм на прогулку и решил встретить Юджинию после работы и проводить ее домой. Шел дождь. Когда он с ретривером прибыл на место, то увидел, что Юджиния спорит с каким-то мужчиной. Мужчина был не из местных жителей, подчеркнул Уайли, а из Брайтона.

— Она сама вам это сказала?

Уайли покачал головой. Он разглядел номерной знак на автомобиле, когда мужчина уезжал. Все не запомнил, только буквы «ADY».

— Я волновался за нее. Несколько дней она вела себя как-то странно, поэтому я заглянул в справочник регистрационных кодов. Сочетание «ADY» используется в Брайтоне. Машина — «ауди». Темно-синяя или черная. В темноте было не разобрать.

— У вас дома есть справочник регистрационных кодов? — удивился Линли. — Это ваше хобби или что?

— Не дома, а в магазине. В секции «Путешествия». Кое-кто покупает подобные вещи. Может, чтобы занять детей чем-нибудь, чтобы не скучали в машине.

— А-а.

Линли знал эти «а-а» своей напарницы. Она с любопытством взирала на майора. А инспектор продолжил:

— Майор Уайли, вы не вмешались в спор между миссис Дэвис и тем мужчиной?

— Я вышел на стоянку уже в конце их беседы. Услышал только несколько слов — его, не Юджинии, — он говорил на повышенных тонах, почти кричал. Потом он сел в машину. Умчался, когда я еще не успел даже приблизиться. Вот и все.

— Миссис Дэвис сказала вам, кто это был?

— Я не спрашивал.

Линли и Хейверс обменялись взглядом. Потом Хейверс спросила:

— Почему?

— Я ведь уже говорил. Последнее время она вела себя странно, не так, как обычно. Я предположил, что у нее что-то на уме и… — Уайли перевел глаза на свою кепку и с удивлением осознал, что все еще держит ее в руках. Он затолкал ее в карман куртки. — Как бы вам сказать… Я не из тех, кто сует нос не в свои дела. Я решил подождать, пока она сама не расскажет мне то, что захочет рассказать.

— Вы раньше уже видели этого мужчину?

Уайли сказал, что нет, он его не знает и раньше никогда не видел. Но он успел разглядеть собеседника Юджинии и, если детективам интересно, может описать его внешность. Когда полицейские подтвердили, что да, им это очень интересно, Уайли сообщил ряд подробностей: примерный возраст, рост, седые волосы, крупный ястребиный нос.

— Называл он ее Юджиния, — подытожил Уайли. — Они знали друг друга. То есть, — поправился он, — мне так кажется, исходя из того, что я увидел на стоянке: в конце Юджиния прикоснулась к лицу мужчины, а тот отпрянул.

— И все-таки вы не спросили ее, кто это был? — уточнил Линли. — Почему, майор Уайли?

— Мне это показалось… слишком личным, наверное. Я подумал, что она сама скажет, когда будет готова. Если он вообще имел какое-то значение.

— И как вы упоминали, она хотела что-то рассказать вам, — напомнила Хейверс.

Уайли кивнул и протяжно выдохнул.

— Да, она так сказала. Она сказала, что хочет признаться в своих грехах.

— Признаться в грехах, — эхом повторила Хейверс.

Линли подался вперед, не желая замечать многозначительно взгляда Хейверс. Он сказал:

— Можем ли мы сделать из ваших слов вывод, майор Уайли, что между вами и миссис Дэвис завязались близкие отношения? Вы были друзьями? Любовниками? Или вы были обручены?

Его вопрос поверг Уайли в смущение. Он заерзал на диване.

— Это тянется уже три года. Я хотел вести себя уважительно по отношению к ней, не так, как принято у нынешней молодежи, которые ни о чем, кроме секса, не думают. Я был готов к ожиданию. Наконец она сказала, что готова, но что сначала нам нужно поговорить.

— И этот разговор должен был состояться сегодня вечером, — закончила за него Хейверс. — И именно в связи с этим вы ей звонили.

Так и было, подтвердил Уайли.

Затем Линли попросил пожилого джентльмена пройти с ними на кухню. Он сказал, что на автоответчике записано несколько сообщений, и далее предположил, что майор Уайли, имея за спиной три года тесного знакомства с миссис Дэвис — какого бы рода это знакомство ни было, — сможет узнать голос кого-нибудь из звонивших.

На кухне Уайли остановился возле стола и посмотрел на фотографии детей. Он потянулся к одной из них, но потом отдернул руку, вспомнив о том, что оба детектива не просто так надели перчатки. Пока Хейверс подготавливала автоответчик к повторному проигрыванию записей, Линли спросил майора:

— Это дети миссис Дэвис, я полагаю?

— Да, сын и дочь, — сказал Уайли. — Ее дети. Соня умерла довольно давно. А мальчик… Они давно не виделись, Юджиния и мальчик. Не виделись не знаю уж сколько лет. Давным-давно их пути почему-то разошлись. Она никогда не рассказывала мне о нем, сказала только, что не поддерживает с ним связи.

— А Соня? Миссис Дэвис говорила что-нибудь про Соню?

— Только то, что девочка умерла совсем маленькой. Но… — Уайли прочистил горло и шагнул от стола, словно желая отдалиться от того, что ему предстояло сказать: — Гхм… Достаточно одного взгляда на девочку. Неудивительно, что она умерла в детстве. Они… они долго не живут.

Линли нахмурился, недоумевая, как Уайли мог остаться в неведении об истинной причине смерти девочки — то дело широко освещалось во всех газетах. Он спросил:

— Где вы находились лет двадцать назад, майор Уайли? В Англии?

Нет, он был… Уайли задумался, перебирая и располагая по порядку года, которые он провел на службе в армии. Двадцать лет назад он был на Фолклендах. Хотя нет, это было раньше, наверное, тогда он служил в Родезии, хотя от нее не много тогда осталось. А в чем дело?

— Миссис Дэвис никогда не говорила вам, что Соню убили?

Уайли оторвал ошеломленный взгляд от фотографий. Он пробормотал:

— Нет, никогда. Она никогда не говорила… Ни разу. Боже праведный… — Он сунул руку в задний карман брюк и вытащил большой носовой платок, но не воспользовался им, зато обратил внимание на одну странность: — А вы знаете, рамки здесь обычно не стоят. Или это вы их принесли сюда?

— Нет, все стоит так, как было на момент нашего появления здесь, — ответил Линли.

— Они всегда стояли по всему дому. В гостиной. На втором этаже. Здесь. По две-три фотографии тут и там.

Он вытащил из-под стола табуретку и тяжело сел. Выглядел он совсем обессиленным, но тем не менее кивнул Хейверс, стоявшей наготове возле автоответчика.

Пока Тед Уайли слушал сообщения, Линли внимательно следил за выражением его лица. Он старался уловить, какие чувства испытывает майор при звуках двух мужских голосов. Их слова и тон свидетельствовали, что оба звонивших близко знают Юджинию Дэвис. Однако если Уайли пришел к такому заключению и если оно огорчило его, внешне он этого никак не проявил. Только лицо его, и без того румяное, покраснело еще сильнее.

Когда сообщения закончились, Линли спросил:

— Узнаете кого-нибудь?

— Линн, — сказал майор. — Про нее Юджиния говорила. У одной ее подруги по имени Линн внезапно умер ребенок, и Юджиния ездила на похороны. Она сказала мне, как только услышала новость, и еще добавила, что знает, каково сейчас матери, и хотела бы лично выразить соболезнования.

— Услышала новость? — переспросила Хейверс. — От кого? Этого Уайли не знал. А спросить ему не пришло в голову.

— Должно быть, я предположил, что та подруга сама позвонила ей. Эта, как ее, Линн, — неуверенно произнес он, — уж не знаю, кто она такая.

— Вы знаете, где проходили похороны?

Уайли покачал головой.

— Она уехала на целый день, одна.

— Когда это было?

— В прошлый вторник. Я предлагал ей поехать вместе. Похороны — дело такое, я подумал, компания ей не помешает. Но Юджиния отказалась, сказала, что им с Линн надо поговорить. «Мне нужно увидеться с ней», — сказала она. Вот и все.

— Нужно увидеться? Это ее точные слова? — спросил Линли.

— Думаю, да.

Нужно, размышлял Линли. Не хочется, а нужно. Употребление конкретного слова предполагает конкретный смысл, думал он. А за нуждой, как всем хорошо известно, обычно следует действие.

Но так ли это в данном случае, в этой кухоньке в Хенли, где столкнулось несколько разных «нужно»? Во-первых, Юджинии Дэвис нужно сознаться в своих грехах перед Тедом Уайли. Во-вторых, неизвестному мужчине нужно поговорить с Юджинией, судя по заявлению, оставленному на автоответчике. А Теду Уайли нужно… что?

Линли попросил Хейверс еще раз проиграть сообщения, при этом он обратил внимание на небольшую перемену в позе майора Уайли. Тот прижал руки плотнее к телу, словно готовился к новому испытанию. Инспектор решил не спускать глаз с майора, когда два мужских голоса вновь заявят о том, что им нужно от Юджинии Дэвис.

— «Мне нужно поговорить с тобой, — зазвучал один из голосов. — Не мог не позвонить».

И снова это слово «нужно». На что готов пойти мужчина ради такой отчаянной нужды?

«И что бы ты сделал, если бы мы встретились?»

Человек-Язык прочитал вопрос Пламенной Леди без обычного всплеска возбуждения. Уже несколько недель они никак не могли подобраться к этому моменту, несмотря на его первоначальное — ошибочное — предположение, что горячая дамочка будет готова к рандеву гораздо раньше Кремовых Трусиков. Вот вам свидетельство того, что нельзя судить о человеке по его умению общаться в виртуальном пространстве. Пламенная Леди сразу и ярко проявила себя в описательном жанре, но быстро сникла, когда после воображаемых любовных похождений известных личностей (она превзошла саму себя, расписывая жаркое совокупление волосатой рок-звезды и члена монаршей семьи) речь зашла о сексуальных утехах, в которых участвовала бы она сама. В какой-то момент Человек-Язык решил, что вовсе потерял ее, отпугнув своим напором. Он даже начал подумывать перекинуть внимание на следующий вариант — Вкусняшку, но тут Пламенная Леди вновь возникла на киберсцене. Очевидно, ей нужно было время подумать. Но теперь она знает, чего ей хочется. И вот ее вопрос: «И что бы ты сделал, если бы мы встретились?»

Человек-Язык смотрел на слова на экране, отмечая про себя, что его мозг никак не отреагировал на идею об очередном горячем полуанонимном свидании с очередной виртуальной любовницей, да еще так скоро после предыдущей встречи. Он изо всех сил пытался забыть ту встречу, а особенно то, что за ней последовало: автомобили с мигалками, полицейские заграждения по обоим концам его улицы, подозрение в обращенных на него глазах. К тому же полиция — черт бы их всех побрал! — все еще не вернула его «бокстер». Но он правильно себя повел, решил Человек-Язык. Да, все сделал тип-топ.

Полицейские, конечно, не были готовы к тому, что столкнутся с человеком, который разбирается в их штучках, удовлетворенно размышлял он. Они ожидали, что он ляжет перед ними животиком кверху, стоит им только начать задавать вопросы. Они ожидали, что мистер Среднестатистический Гражданин, стремясь доказать, что ему нечего скрывать, немедленно запрыгнет в тележку сотрудничества с полицией и поедет на ней туда, куда захочется копам. И поэтому, когда полиция говорит: «Мы хотим задать вам несколько вопросов», большинство людей тут же начинают выкладывать все подчистую, даже не задумавшись ни на миг, наивно надеясь, что обладают неким иммунитетом от системы правосудия. Хотя не нужно много ума, чтобы сообразить: эта система раздавит такого непосвященного за пять минут, и мокрого пятна не останется.

А вот Человек-Язык не из этих жалких непосвященных. Он знает, что может последовать за сотрудничеством с полицией, за наивной верой, что исполнение гражданского долга равняется невиновности. Это полная фигня. И когда копы сказали, что сбитая женщина имела при себе его домашний адрес и «не могли бы вы ответить на несколько вопросов», Человек-Язык сразу понял, к чему ведет эта поездка на тележке, и тут же призвал своего адвоката.

Ну да, Джейку Азоффу не очень понравилось выбираться из кровати посреди ночи. Ну да, Джейк бубнил, что существуют дежурные адвокаты, которым правительство платит именно за подобную работу. Однако Человек-Язык ни за что не отдаст свое будущее — не говоря о настоящем — в руки дежурного адвоката. Верно, услуги такого юриста не стоили бы ему ни пенни, но дежурный адвокат не имеет кровного интереса в том, чтобы Человек-Язык избежал неприятностей, тогда как Азофф имеет: между ним и Человеком-Языком существуют довольно запутанные отношения, связанные с акциями, общими фондами, займами и тому подобными вещами. И вообще, за что он платит Азоффу, как не за предоставление юридической помощи тогда, когда это необходимо?

И все же Человек-Язык беспокоился. Это очевидно. Он может обманывать себя, говоря, что это не так. Он может попытаться отвлечься, отпроситься с работы, сославшись на простуду, и посидеть в Сети несколько часов, посвятив их эротическим фантазиям с абсолютно незнакомыми ему людьми. Но его тело не может лгать, когда в душе поселилась тревога. Тот факт, что в ответ на вопрос: «И что бы ты сделал, если бы мы встретились?» — он не испытывает никакой физической реакции, говорит сам за себя.

Он напечатал: «Ты не скоро забудешь о нашей встрече».

В ответ высветилось: «Какой ты стеснительный сегодня. Давай-ка поподробнее».

Поподробнее, задумался он. Ну да, именно. Что бы он сделал? Он постарался расслабиться. Пусть мысли текут свободно. Он ведь умеет это делать. Он мастер таких подробностей. А она — такая же, какими были все остальные: в годах и жаждет услышать, что в ней все еще что-то есть.

Он набрал уклончивый ответ: «Где тебя полизать?», надеясь переложить работу на нее.

Она не поддалась: «Эй, это нечестно. Или ты только говорить мастак?»

Сегодня он не мог даже говорить, признался себе Человек-Язык, и она это тоже довольно быстро поймет, если они еще немного пообщаются в том же ключе. Пожалуй, самое время изобразить оскорбленное достоинство. Пора распрощаться с Пламенной Леди до тех пор, пока он не придет в нормальное состояние.

Он напечатал: «Если ты так считаешь, то всего хорошего» — и вышел из чата. Пусть дамочка потомится в собственном соку денек-другой.

Перед тем как отодвинуть от себя клавиатуру, он проверил, как обстоят дела на фондовой бирже, а потом крутанулся на кресле и вышел из кабинета. В кухне стеклянный кувшин кофеварки предложил ему остатки кофе. Человек-Язык вылил кофе в чашку и вдохнул головокружительный аромат. Кофе он любил — черный, крепкий и горький. Совсем как жизнь, подумалось ему.

Неожиданно для себя он невесело хохотнул. В событиях последних двенадцати часов была какая-то ирония, и он был уверен, что если подумает как следует, то обязательно поймет, в чем заключается эта ирония. Но в данный момент он не желал об этом думать. Пока Хэмпстедский отдел по расследованию убийств дышит ему в затылок, он должен сохранять спокойствие и выдержку. В этом-то и состоит секрет его жизни — выдержка. Выдержка перед лицом напасти, перед лицом триумфа, перед лицом…

За кухонным окном что-то мелькнуло. Встревоженный, Человек-Язык выглянул в окно и увидел двух просто одетых, небритых мужчин. Они стояли посреди его садика на заднем дворе. Попали они сюда, очевидно, из парка, который простирался за дворами почти всех домов с восточной стороны Кредитон-хилл. Поскольку между его владениями и парком забора не было, незваные посетители вряд ли испытали особые трудности, чтобы попасть сюда. Придется подумать о заборе.

Двое пришельцев заметили, что он смотрит на них, и одновременно ткнули друг друга локтями. Один из них крикнул:

— Открывай, Джей! Давненько не виделись!

А другой добавил со злорадной ухмылкой:

— Для разнообразия на этот раз мы решили зайти с черного хода.

Человек-Язык выругался. Сначала тело на дороге, затем его «бокстер» забирает полиция, потом и самому пришлось с ними пообщаться. А теперь еще и это. Уже казалось: хуже некуда, а вот поди ж ты. Всегда будь готов к тому, что плохая ситуация может стать еще хуже, сказал он себе и пошел в гостиную открывать стеклянную дверь, ведущую в сад.

— Робби, Брент, — поприветствовал он мужчин таким тоном, будто последний раз встречался с ними на прошлой неделе. На улице было свежо, и оба они нахохлились, притопывали ногами и выпускали белые клубы пара, что придавало им сходство с двумя быками, ждущими выхода матадора. — В чем дело?

— Не пригласишь нас в дом? — спросил Робби. — Не самая подходящая погодка для беседы в саду.

Человек-Язык вздохнул. Каждый раз, когда ему казалось, что он сделал шаг вперед, тут же что-нибудь отталкивало его на два шага назад. Он буркнул:

— А в чем дело?

На самом деле он хотел спросить: «Как вы нашли меня на этот раз?»

Брент хмыкнул:

— Дело обычное, Джей, — но ему хотя бы достало совести изобразить на лице смущение.

Ну а Робби не таков. За ним нужен глаз да глаз. Всегда был таким, таким и останется. Он родную бабушку швырнет под автобус, если решит, что ему это выгодно. Человек-Язык знал, что от этого типа он никогда не дождется ни чуткости, ни уважения, ни сочувствия.

— Улица перекрыта. — Робби махнул рукой куда-то в сторону входной двери. — Что-то случилось?

— Вчера ночью здесь сбили женщину.

— А-а. — Судя по интонации, для Робби эта информация не была новостью. — И поэтому ты сегодня не пошел на работу?

— Иногда я работаю дома. Я уже говорил тебе.

— Угу, может, и говорил. Но когда это было? Столько воды утекло.

Он не стал рассказывать, что именно произошло с той последней встречи: сколько усилий и времени они с Брентом потратили на то, чтобы отыскать этот дом. Человек-Язык и сам догадывался. Вместо этого Робби сказал:

— А в твоем офисе мне сказали, что ты велел отменить все встречи на сегодня, потому что плохо себя чувствуешь. Говорят, у тебя то ли грипп, то ли простуда. Брент, скажи.

— Вы говорили с… — Человек-Язык оборвал себя на полуслове. Именно такой реакции Робби и добивается от него. Сдержав ярость, он продолжил: — Я думал, мы договорились об этом. Я просил вас не разговаривать ни с кем, кроме меня, когда вы звоните мне на работу. Я дал вам свой личный номер. Нет никакой необходимости говорить с моим секретарем.

— Ты слишком многого просишь, — пожал плечами Робби. — Скажи, Брент.

Последние слова предназначались для того, чтобы напомнить этому последнему — обладавшему куда более скромными умственными способностями — о том, на чьей он должен быть стороне.

Брент послушно закивал:

— Точно. Так ты пригласишь нас в дом, Джей, или что? Холод собачий.

Робби добавил будто мимоходом:

— В конце улицы толкутся три парня из желтой прессы. Ты знаешь об этом, Джей? Что происходит?

Человек-Язык снова проклял все на свете и отошел от двери. Двое мужчин на улице рассмеялись, ударили друг друга по рукам, пересекли мощеный дворик и поднялись по ступеням в дом.

— Обратите внимание на решетку перед дверью. Она для того, чтобы ноги вытирать, — указал им Человек-Язык. Вчерашний дождь превратил в болото участок земли между парком и жилыми домами. Робби и Брент, пересекшие этот участок, походили на свинопасов. — У меня тут ковер.

— Сними-ка свои боты, Брент, — не стал возражать Робби. — Как тебе такая идея, а, Джей? Мы оставим обувь на крыльце. Мы с Брентом знаем, как ведут себя приличные гости.

— Приличные гости ждут, когда их пригласят.

— Давай-ка не будем цепляться друг к другу из-за таких мелочей.

Оба посетителя вошли внутрь, и в гостиной сразу не осталось свободного места, такими огромными они были. Хотя пока они ни разу не использовали свое преимущество в размере, Человек-Язык не сомневался, что они не раздумывая прибегнут к любым мерам, лишь бы подчинить его своей воле.

— Чего ждут эти журналисты? — спросил Робби. — Насколько я знаю, таблоиды интересуются только чем-нибудь горячим.

— Ага, — поддакнул Брент и нагнулся к шкафчику с фарфором, чтобы посмотреться в застекленную дверцу как в зеркало. — Чем-нибудь горячим, Джей.

Он потрогал дверцу шкафчика.

— Осторожнее! Это антиквариат.

— В общем, странно выглядели эти парни, что болтались за полицейским заграждением, — продолжал Робби. — Короче, мы перекинулись с ними парой слов, да, Брент?

— Ага. Парой слов перекинулись. — Брент открыл шкафчик и вынул фарфоровую чашку. — Красивая. Она старая, да, Джей?

— Хватит, Брент.

— Он задал тебе вопрос, Джей.

— Ладно. Да, она старая. Начало девятнадцатого века. Если ты собираешься разбить ее, то сделай это поскорее, не играй на моих нервах, хорошо?

Робби хмыкнул. Брент тоже ухмыльнулся и поставил чашку на место, а потом закрыл шкафчик с осторожностью, достойной нейрохирурга, делающего операцию на мозге.

Робби сказал:

— Один из этих журналистов сказал, что копов интересует кто-то из местных. Ему сообщил какой-то знакомый в участке, что мертвая дамочка имела при себе здешний адрес. Но сам адрес нам не сказал. А может, и сам не знал. Или подумал, что мы работаем на его конкурентов.

Человек-Язык подумал, что такое никому и в голову не придет, стоит взглянуть на два этих чучела. Однако он догадывался, к чему клонит Робби, и собрался с духом перед неизбежным.

— Эти таблоиды, — покачал головой Робби. — Они много разного могут раскопать, если их не остановить.

— Ага. Много разного, — согласился Брент. И потом вдруг сказал совсем другим тоном, как будто на секунду вышел из роли подпевалы, которую играл по приказу Робби: — Наша мойка. Надо влить в нее немного бабла.

— Я же «вливал» полгода назад.

— Ну да. Но то было тогда, весной. А сейчас у нас мертвый сезон. Да тут еще такое… дело… ну, ты знаешь.

Брент глянул на Робби.

И вот тогда все стало на свои места.

— Вы взяли кредит под залог бизнеса? — спросил Человек-Язык. — Что на этот раз? Лошади? Собаки? Карты? Я не собираюсь…

— Эй, эй, послушай! — Робби сделал шаг вперед, словно желая подчеркнуть свое преимущество в росте и весе. — Ты должен нам, приятель. Кто тебе помог? Кто устроил нахлобучку всем тем писакам, что шептались у тебя за спиной? Брент даже руку сломал из-за тебя, а я…

— Я знаю, Роб.

— Хорошо. Тогда выслушай нас, о'кей? Нам нужна зелень, и нужна сегодня, а если у тебя с этим проблемы, то говори сразу.

Человек-Язык перевел взгляд с одного незваного гостя на другого и увидел, как перед ним раскатывается его будущее — бесконечный ковер с повторяющимся рисунком. Он снова продаст дом, найдет новое место, устроится, может, даже поменяет работу… и все равно они отыщут его. А отыскав, прибегнут к тому же маневру, который использовали с успехом столько лет. Вот как все будет. Они считали, что он им должен. И они никогда об этом не забудут.

— Сколько вам надо? — спросил он устало.

Робби назвал сумму. Брент мигнул и растянул губы в ухмылке.

Человек-Язык достал чековую книжку и вписал цифры. Потом вывел непрошеных гостей тем же путем, каким они пришли, — через заднюю дверь в сад. Он смотрел им вслед, пока они не скрылись за голыми ветвями платанов на краю парка. Потом он пошел к телефону.

Когда на другом конце провода Джейк Азофф снял трубку, Человек-Язык сделал глубокий вдох, который показался ему ударом в самое сердце.

— Роб и Брент снова нашли меня, — сообщил он адвокату. — Передай полиции, что я буду говорить.

Гидеон

10 сентября

Не понимаю, почему вы не можете выписать мне какое-нибудь лекарство, доктор Роуз. Вы ведь доктор медицины? Или, прописывая мне таблетки от мигрени, вы тем самым распишетесь в собственном шарлатанстве? И пожалуйста, не надо начинать эти утомительные разглагольствования о психотропных медикаментах. Я ведь не прошу вас прописать мне антидепрессанты. Не прошу антибиотиков, транквилизаторов, успокоительных или амфетаминов. Все, что мне нужно, — это простое обезболивающее средство. Потому что в голове моей обычная боль, и ничего иного.

Либби старается помочь. Она заходила недавно и нашла меня там, где я провел сегодня полдня: в спальне, с задернутыми занавесками и бутылкой «Харвис Бристоль крим» под мышкой вместо любимой мягкой игрушки. Она присела на край кровати и попыталась отобрать у меня бутылку со словами: «Если ты собираешься надраться, то хуже хереса ничего не придумаешь — через час тебя вывернет наизнанку».

Я застонал. Ее манера выражаться — причудливая и очень красочная — в моем состоянии могла стать последней каплей. Я прохрипел: «Голова».

Она сказала: «Кошмар. Но от алкоголя тебе станет только хуже. Может, я сумею тебе помочь».

И она положила ладони мне на голову. Кончики ее пальцев, легко касающиеся моих висков, были прохладными, они рисовали небольшие круги, которые успокаивали биение в моих венах. Под ее прикосновениями мое тело расслабилось, и мне показалось, что я вот-вот усну рядом с ней, такой тихой и нежной.

Она прилегла рядом со мной и положила руку мне на щеку. То же самое нежное прикосновение прохладной плоти. «Да ты весь горишь», — удивилась она.

Я пробормотал: «Это головная боль».

Когда ее пальцы нагрелись о мою кожу, она перевернула ладонь тыльной стороной. О прохлада! Какая у нее прохладная ладонь!

Я сказал: «Так приятно. Спасибо, Либби». Я взял ее руку, поцеловал пальцы и снова приложил их к своей щеке.

Она хотела что-то сказать: «Гидеон…»

«Что?»

«Э-э, не обращай внимания». И когда я именно так и поступил, она вдруг продолжила: «Ты когда-нибудь думал о… нас? В смысле, к чему все идет и вообще?»

Я не ответил. Мне кажется, что с женщинами всегда все сводится именно к этому. Местоимение во множественном числе и желание непременно определить статус отношений: если мужчина думает о «нас», значит, существует это «мы».

Она сказала: «Ты обратил внимание на то, сколько времени мы проводим вместе?»

«Довольно много».

«Да ладно. Мы же, типа, спим вместе».

А еще я заметил, что женщины обладают восхитительной способностью констатировать очевидное.

«Так ты считаешь, нам следует продолжать в том же духе? Ты считаешь, что мы готовы для следующей стадии? В смысле, что касается меня, то я совершенно готова. По-настоящему готова к тому, что идет следом. А ты?» С этими словами она закинула ногу мне на бедро, обвила мою грудь руками и едва заметно выгнула корпус, прижавшись ко мне лобком.

И я тут же оказался в прошлом, с Бет, в тот момент наших с ней отношений, когда предполагается, что между мужчиной и женщиной должно произойти нечто большее, но этого не происходит. По крайней мере, для меня. С Бет этим «большим» было провозглашение долгосрочных взаимных обязательств. Мы тогда уже были любовниками, целых одиннадцать месяцев.

Она работает в Восточной Лондонской консерватории, осуществляет связи с музыкальными школами, откуда консерватория набирает студентов. Раньше она тоже была музыкантом, играла на виолончели. Для консерватории она идеально подходит, потому что говорит, во-первых, на языке инструмента, во-вторых, на языке музыки и, самое главное, на языке детей.

Сначала я не замечаю ее. Не замечаю вплоть до одного происшествия: ученица одной из школ убегает из дома и ищет прибежища в консерватории. Само собой, консерватория не может пойти на это. Как нам становится известно, девочка не может заниматься музыкой дома, так как ей это запрещает приятель матери. Также мы узнаем, что данный приятель имеет свои планы на девочку. В собственном доме она занимает положение чуть более высокое, чем прислуга. И поднимают ее над этим положением сексуальные услуги, которые она вынуждена оказывать и матери, и ее приятелю.

Бет обрушивается на это жалкое подобие родителей как истинная Немезида. Как фурия. Она не ждет, пока с ситуацией разберется полиция или служба социальной помощи. Она берет инициативу в свои руки: нанимает частного детектива, а затем встречается с нарой лично. В ходе беседы она дает им понять, что с ними случится, если девочке будет причинен какой бы то ни было вред. А для пущей ясности, чтобы все было понятно, о каком вреде идет речь, она называет вещи своими именами — на языке улицы, к которым привыкли горе-мать и ее приятель.

Разумеется, я при этом не присутствую, но слышу историю во всех подробностях от преподавателей консерватории. Глубина ее привязанности к своим ученикам затрагивает что-то в моей душе. Вероятно, это тоска по любви. Или некое узнавание.

В любом случае, я завязываю с ней знакомство. И мы падаем друг другу в объятия самым естественным образом. Примерно год все идет отлично.

Но потом, как это часто случается, она говорит, что ей хочется большего. Это логично, я знаю. Размышления о следующем шаге присущи и мужчине и женщине, хотя, вероятно, женщина более склонна к этому, ведь ей нельзя забывать о своей основной биологической функции.

Когда между нами возникает вопрос «Что дальше?», я понимаю, что должен бы стремиться к последствиям тех свидетельств любви, которые мы предъявили друг другу. Я осознаю, что ничто не остается неизменным вечно. Что надежда, будто мы вечно будем удовлетворены своими отношениями как два музыканта-профессионала и два страстных любовника, иллюзорна. И все-таки, когда она упоминает брак и детей, я чувствую в душе холодок. Сначала я избегаю этой темы, а когда больше невозможно прятаться за необходимостью спешить на репетицию, звукозапись или интервью, я обнаруживаю, что холодок во мне превратился в мороз и покрыл льдом не только идею о совместном будущем с Бет, но и наше с ней настоящее. Я больше не чувствую к ней того, что чувствовал раньше. Во мне нет страсти и нет желания. Первое время я пытаюсь хотя бы имитировать движения, но во мне ничего этого не осталось. Ни желания, ни огня, ни привязанности, ни любви.

И тогда мы начинаем раздражать друг друга, что, вероятно, происходит всегда, когда мужчина и женщина пытаются сохранить уже нарушенную связь. Это раздражение доводит нас до такого состояния, что мы забываем обо всем, что раньше объединяло нас, мы больше не можем разглядеть гармонию нашего прошлого за разногласиями настоящего. И все заканчивается. Мы заканчиваемся. Она находит другого мужчину, за которого и выходит замуж спустя двадцать семь месяцев и одну неделю после того, как мы с ней разошлись. А я остаюсь как есть.

И поэтому, когда Либби заговорила о следующих стадиях, моя душа содрогнулась. Хотя я знал, что рано или поздно речь об этом зайдет. Если я впускаю женщину в свою жизнь, то этот разговор обязательно состоится.

В моей голове подняли голову всевозможные «зря». Зря я показал ей квартиру в своем доме. Зря я ей эту квартиру сдал. Зря угостил ее кофе. Зря пригласил в ресторан, поставил ту первую запись на ее стерео, запускал с ней змеев с Примроуз-хилл, ел за ее столом, засыпал с ней на одной кровати, так переплетясь с ней телами, что, когда ее ночнушка случайно задиралась, я чувствовал, как ее голые теплые ягодицы прижимаются к моему вялому пенису.

Кстати, о вялом пенисе: она должна была сразу обо всем догадаться по его состоянию. По этой неизменной, безразличной, ничем не пробиваемой вялости. Но не догадалась. А если и догадалась, то не пожелала сделать вывод, вытекающий из этого безжизненного куска плоти.

Я сказал: «Мне хорошо с тобой вот так».

Она возразила: «Может быть еще лучше. И больше». И шевельнула бедрами три раза, как это делают женщины, бессознательно имитируя то движение, на которое всякий нормальный мужчина захочет ответить проникновением.

Но я, как мы с вами знаем, не являюсь нормальным мужчиной.

Я знал, что должен был возжелать если не самой женщины, то хотя бы акта. Но не возжелал. Ничто не шевельнулось во мне — за исключением ледяной корки, которая поползла вширь и вглубь. Меня накрыло покоем и тенью, и еще у меня возникло ощущение, что я оказался вне своего тела и смотрю вниз, на это жалкое подобие мужчины, и недоумеваю, что, черт возьми, нужно, чтобы заставить этого ублюдка очнуться.

Я снова почувствовал на своей горячей щеке ладонь Либби, услышал ее слова: «Что с тобой, Гидеон?» Она замерла на кровати рядом со мной. Но и не отодвинулась, и страх, что случайное движение с моей стороны может интерпретироваться ею как мое нежелание находиться рядом с ней, заставил меня также сохранять неподвижность.

Я сказал: «Я был у врача. Я прошел все тесты. Для головной боли нет никаких причин. Такое случается».

«Я говорю не о мигрени, Гид».

«А о чем?»

«Почему ты не занимаешься? Ты же все время играл. Ты был как часы. Три часа утром, три часа после обеда. Каждый день я вижу перед домом машину Рафа, так что я знаю, что он бывает здесь, но я не слышала, чтобы хоть один из вас играл».

Раф. Есть у нее эта американская привычка называть всех сокращенными именами. Рафаэль стал для нее Рафом с первой же встречи. Ему это имя совершенно не подходит, если хотите знать мое мнение, но его это прозвище, похоже, вовсе не смущает.

Да, он приезжает каждый день, она верно заметила. Иногда на час, иногда на два или даже на три. В основном он расхаживает по комнате, пока я сижу у окна и пишу. Он потеет, он промокает платком лоб и шею, он поглядывает в мою сторону и, вне всякого сомнения, рисует картины будущего, в котором мое нервическое состояние преждевременно обрывает блестящую карьеру и в котором его репутация как моего музыкального Распутина в общем и целом разрушена. Он видит себя незначительной сноской в книге истории, сноской, набранной таким мелким, нечитаемым шрифтом, что нужно увеличительное стекло, чтобы разглядеть буквы.

Он надеялся обрести бессмертие «через представителя». Сам он, мужчина пятидесяти с лишним лет, неспособен подняться даже до уровня первой скрипки, несмотря на свой талант и все свои усилия, приговоренный собственным страхом сцены, резервуар которого открывал шлюзы и затапливал Рафаэля ужасом каждый раз, когда тот становился перед публикой. Он — блестящий музыкант, родившийся в семье столь же блестящих музыкантов. Но в отличие от остальных членов семьи (все они работают в разных оркестрах, и в том числе его сестра, которая более двадцати лет играла на электрической гитаре в ансамбле хиппи) Рафаэль преуспел только в передаче своего мастерства другим. Публичные выступления оказались ему недоступны.

Я стал его заявкой на славу, а также той волшебной дудочкой, которой он вот уже два десятилетия приманивал толпы вундеркиндов и их полных надежд родителей. Однако от всего этого придется отказаться, если я не справлюсь с тем, что на меня нашло, если я не разберусь со своими нервами. И неважно, что сам Рафаэль даже не пытался разобраться со своими нервами — скажите мне, ведь это же ненормально, чтобы человек потел так, что ему приходится за день три раза менять рубашку и один раз костюм? Все равно от меня требуют, чтобы я с утра до ночи работал над своей проблемой, в чем бы она ни заключалась.

Рафаэль, как я уже говорил, и есть тот человек, который нашел вас, доктор Роуз. А если быть точным, то он искал вашего отца. После того как неврологи сказали, что физически со мной все в порядке, он решил обратиться к психиатрам. Итак, получается, что он вдвойне заинтересован в моем выздоровлении. Во-первых, если вы меня вылечите, я окажусь в неоплатном долгу перед ним, ведь это он препоручил меня вашим заботам. А во-вторых, если моя карьера выдающегося скрипача продолжится, то продолжится и его карьера выдающегося преподавателя музыки и моей музы. Да, Рафаэль очень и очень хочет видеть меня здоровым.

Вы думаете, что я циничен, доктор Роуз? Новая складка на одеяле моего характера. Но вспомните, что я общаюсь с Рафаэлем Робсоном долгие годы, так что я знаю, что он думает и чего хочет. Может быть, знаю это даже лучше, чем он сам.

Например, я знаю, что ему не нравится мой отец. И я знаю, что отец много раз за эти годы хотел прогнать моего наставника, и останавливало его только то, что мой талант расцветал только в руках Рафаэля. (У него особый стиль преподавания — он не заставляет ученика осваивать заранее сформированный метод игры, а позволяет ему развить собственный.)

«А почему Рафаэлю не нравится ваш отец?» — любопытствуете вы. Вы думаете, уж не враждебность ли между ними заложила основу моей нынешней проблемы.

У меня нет ответа на ваш вопрос, доктор Роуз, по крайней мере такого ответа, который был бы и ясным, и полным. Но я предполагаю, что это связано с моей матерью.

«Рафаэлем Робсоном и вашей матерью?» — уточняете вы и смотрите на меня так внимательно, что я задумываюсь: неужели в моих речах промелькнула какая-то важная для вас мысль?

И я внедряюсь в свою память. Я пытаюсь увидеть, что там. А потом делаю логические заключения из тех крупиц, что удалось мне выудить из тьмы забвения, потому что эти слова, только что сказанные в определенном порядке — Рафаэль Робсон и моя мать, — всколыхнули что-то во мне, доктор Роуз. Я чувствую, как внутри меня расползается неприятное ощущение. Я прожевал и проглотил что-то гнилое и теперь ощущаю, как во мне поднимается муть последствий.

Что же такое я нечаянно для себя раскопал? Рафаэль Робсон не любит моего отца на протяжении двадцати с лишним лет из-за моей матери. Да. Звучит очень правдоподобно. Но почему?

Вы предлагаете мне вернуться назад во времени к тому моменту, когда они вместе, Рафаэль и моя мать. Но я вижу только этот проклятый черный холст, и если они и были изображены на нем, то краски давно потускнели и осыпались.

«И все же вы поместили рядом имена Рафаэля Робсона и вашей матери, — напоминаете вы, — и раз эта связь имеется, то должны быть и другие связи, пусть незначительные или существующие только в подсознании. Вы думаете о них двоих вместе. Теперь попробуйте увидеть их вместе».

Увидеть их? Вместе? Абсурдная идея.

«Какая ее часть кажется вам абсурдной — чтобы увидеть их или увидеть вместе?» — тут же спрашиваете вы.

Я знаю, к чему вы ведете с обеими альтернативами. Не думайте, что я не знаю. Я должен выбрать между эдиповым комплексом и первородным грехом. Вот что у вас на уме, да, доктор Роуз? Маленький Гидеон не вынес того факта, что его преподаватель музыки a le beguin pour sa mere.[11] Или, что еще хуже, маленький Гидеон наткнулся на sa mere et l'amoureux de sa mere[12] на месте преступления, при этом l'amoureux de sa mere не кто иной, как Рафаэль Робсон.

«К чему этот жеманный переход на французский язык? — спрашиваете вы. — Разве английский как-то влияет на излагаемые факты? Что вы чувствуете, когда говорите об этом по-английски?»

Все кажется таким нелепым. Смехотворным. Возмутительным. Рафаэль Робсон и моя мать — любовники? Что за глупость! Как она могла прикасаться к его потной коже? Он и двадцать лет назад потел так, что мог заменить собой поливальную установку в саду.

12 сентября

Сад. Цветы. Господи… Я помню те цветы, доктор Роуз. Рафаэль Робсон пришел к нам в дом с необъятной охапкой цветов. Они предназначены для моей матери, и она там, в доме, значит, уже наступил вечер или она не пошла на работу в тот день.

«Она больна?» — делаете вы предположение.

Я не знаю. Но я вижу цветы. Дюжины цветов. Все разных видов, столько разных цветов, что я не могу назвать и половину. Это самый большой букет, который я видел, и да, должно быть, она больна, потому что Рафаэль несет цветы на кухню и сам расставляет их по вазам, которые принесла для него бабушка. Но бабушка не может остаться с ним и помочь расставить цветы, так как ей надо присматривать за дедушкой. В те дни за ним все время надо было присматривать, я не знаю точно почему.

«"Эпизод"? — спрашиваете вы. — Может быть, у него психический «эпизод», Гидеон?»

Не знаю. Знаю, что все взвинчены до предела. Мать больна. Дедушка укрылся наверху, и в его комнате постоянно играет музыка, чтобы успокоить его. Сара Джейн Беккет шепчется по углам с жильцом Джеймсом, а если я подхожу к ним слишком близко, она поджимает губы и говорит, чтобы я шел делать уроки, хотя никаких уроков мне не задано. Я замечаю, как на лестнице украдкой плачет бабушка. Я слышу, как где-то за одной из закрытых дверей кричит папа. К нам заглянула сестра Сесилия, и я вижу, как она разговаривает в коридоре с Рафаэлем. А потом появляются эти цветы. Рафаэль и цветы. Охапка цветов, названий которых я не знаю.

Он несет их на кухню, а мне сказано ждать в гостиной. Он задал мне выучить упражнение. Надо же, я помню, что это за упражнение. Гаммы. Гаммы, которые я ненавижу и играть их считаю ниже своего достоинства. Поэтому я отказываюсь их учить. Я пинаю пюпитр. Я кричу, что мне скучно, скучно, скучно, мне надоела эта дурацкая музыка и я не желаю играть ни минуты дольше. Я требую телевизор, требую печенья с молоком. Я требую.

В гостиную вбегает Сара Джейн. Она говорит (и по сей день я помню дословно, что она говорит мне, доктор Роуз, потому что ничего подобного в своей жизни я еще не слышал): «Больше ты не центр вселенной. Веди себя как следует».

«Больше не центр вселенной? — задумываетесь вы. — Значит, это происходит после того, как родилась Соня?»

Должно быть, так, доктор Роуз.

«Можете ли вы сделать какие-то выводы?»

Какие выводы?

«Рафаэль Робсон, цветы, бабушка плачет, Сара Джейн Беккет и жилец сплетничают…»

Я не говорил, что они сплетничают. Только то, что они разговаривают, сблизив головы. Может, у них общий секрет? Может, они любовники?

Да-да, доктор Роуз. Я вижу, что возвращаюсь к теме любовников. Не нужно указывать мне на это. И я знаю, к чему вы клоните в этом безжалостном процессе, который ведет нас к моей матери и Рафаэлю. Я вижу, чем закончится этот процесс, если мы хладнокровно исследуем все имеющиеся в нашем распоряжении факты. Факты же таковы: Рафаэль и те цветы, плачущая бабушка и орущий папа, приход сестры Сесилии, перешептывания Сары Джейн и жильца в углу… Я вижу, к чему это ведет, доктор Роуз.

«Тогда что мешает вам произнести это вслух?» — спрашиваете вы, глядя на меня серьезными и искренними глазами.

Ничто мне не мешает, кроме неопределенности.

«Если вы произнесете это, то сможете проверить предположение на слух, понять, похоже ли оно на истину».

Ну хорошо. Хорошо. Моя мать забеременела от Рафаэля Робсона, и вместе они произвели на свет это дитя, Соню. Мой отец понимает, что ему наставили рога… господи, откуда взялось это выражение? Мне кажется, что я играю роль в старинной мелодраме. Так вот, отец догадывается об измене, и крик за закрытыми дверями — это его реакция. Дедушка слышит это, складывает два и два и чуть не срывается в очередной «эпизод». Бабушка плачет, видя хаос между матерью и папой и напуганная возможностью «эпизода» у дедушки. Сара Джейн и жилец сгорают от любопытства и возбуждены происходящим. Для улаживания конфликта в качестве посредника призвана сестра Сесилия, но папа не в силах жить в одном доме с живым свидетельством неверности моей матери, и он требует, чтобы малышку куда-нибудь отослали, удочерили или что-то еще, все равно что. Мать же не может даже слышать об этом и плачет у себя в комнате.

«А Рафаэль?» — подсказываете вы.

А Рафаэль — гордый отец. И несет перед собой огромный букет, как и подобает гордому отцу.

«Каково ваше впечатление от этой картины?» — хотите вы знать.

Я хочу принять душ. И не при мысли о моей матери, которая «на гнусном ложе, дыша грехом, сгнивала в его объятьях»[13] — простите мне эту аллюзию с «Гамлетом», — а при мысли о нем. При мысли о Рафаэле. Да, я вполне понимаю, что он мог полюбить мою мать и возненавидеть моего отца, который обладал тем, чего желал он сам, Рафаэль. Но чтобы моя мать ответила на его чувства… чтобы она приняла его потное и вечно обожженное солнцем тело в свою постель или туда, где они могли бы совершить акт… Эта мысль слишком невероятна для меня.

«Но, — указываете вы мне, — дети всегда относятся к сексуальной жизни родителей с отвращением, Гидеон. Вот почему увиденные своими глазами половые сношения…»

Я не видел половых сношений, доктор Роуз. Ни между моей матерью и Рафаэлем, ни между Сарой Джейн Беккет и жильцом, ни между бабушкой и дедушкой, ни между отцом и кем-то еще.

«Между отцом и кем-то еще? — быстро вставляете вы. — Кто этот "кто-то еще"? Откуда взялся этот персонаж?»

О боже. Я не знаю. Не знаю.

15 сентября

Сегодня днем я съездил к нему, доктор Роуз. Еще с тех пор, как я раскопал в своей памяти воспоминания о Соне, а потом — о Рафаэле с теми непристойными цветами и о хаосе в доме на Кенсингтон-сквер, я чувствовал, что мне необходимо поговорить с отцом. Поэтому я поехал в Южный Кенсингтон, где он поселился лет пять назад. Я нашел его в саду при доме, в небольшой теплице, которую он, в числе нескольких других надворных построек, взял под свою опеку с молчаливого согласия соседей. Отец занимался тем, чему обычно посвящал свое свободное время, — возился с крохотными гибридными камелиями, рассматривал в лупу листву, выискивая либо энтомологических захватчиков, либо зарождающиеся бутоны, точно не знаю. Отец мечтал создать цветок, достойный показа на цветочной выставке в Челси. А вернее, достойный награды на этой выставке. Менее грандиозные цели он счел бы пустой тратой времени.

Еще с улицы я разглядел его сквозь стеклянные стены теплицы, но, поскольку у меня не было ключей от садовой калитки, мне пришлось пройти через здание. Папина квартира располагалась на верхнем, втором этаже, и, заметив из вестибюля, что его входная дверь распахнута, я поднялся по ступеням наверх, чтобы закрыть ее. Но оказалось, что в квартире расположилась Джил. Она сидела за папиным обеденным столом, подставив под ноги пуфик, принесенный из гостиной, и печатала что-то на своем ноутбуке.

Мы обменялись вежливыми приветствиями (я так и не решил для себя вопрос, о чем может разговаривать мужчина с молодой и беременной любовницей своего отца), и она сообщила мне то, что я уже знал, а именно что папа в саду. Она выразилась следующим образом: «Он нянчится с остальными своими детьми» — и закатила глаза в притворном бессилии. Но эта шутливая фраза про его «остальных детей» прозвучала для меня неожиданно многозначительно, и я никак не мог выкинуть ее из головы, пока шел обратно через квартиру к выходу.

Должно быть, именно из-за этой фразы я впервые обратил внимание на то, что раньше ускользало от меня, хотя в квартире отца я бывал многократно. Стены, комоды, столешницы и полки декларировали один простой факт, о котором я ни разу не отдавал себе отчета. И, зайдя в теплицу, свой разговор с отцом я начал с этого факта, так как мне казалось, что если я смогу добиться от него правдивого ответа, то это станет моим первым шагом к пониманию.

«Добиться?» Разумеется, доктор Роуз, вы сразу ухватились за это слово. Вы ухватились за него и за все из него вытекающее. «Ваш отец не всегда правдив?» — спрашиваете вы меня.

Я никогда об этом не думал. Но теперь задумался.

«К пониманию чего вы стремитесь? — задаете вы еще один уточняющий вопрос. — Первым шагом к пониманию чего станет правдивый ответ вашего отца?»

К пониманию того, что со мной случилось.

«Это связано с вашим отцом?»

Надеюсь, что нет.

Когда я зашел в теплицу, он не взглянул на меня, а продолжал стоять над невысоким растением, согнувшись в пояснице. Я подумал, что тело его, искривленное сколиозом, отлично подходит для его нынешнего увлечения. За последние два года сколиоз стал особенно заметен, и, несмотря на шестьдесят два года, отец кажется мне глубоким стариком из-за усиливающейся сутулости. Я разглядывал его и недоумевал, как Джил Фостер, моложе его почти на тридцать лет, могла воспринимать его как объект сексуального влечения. Что притягивает людей друг к другу? Это всегда было для меня загадкой.

Я спросил: «Папа, почему у тебя в квартире нет ни одной фотографии Сони? — Неожиданная лобовая атака показалась мне наиболее перспективной. — Фотографии, где я снят под самым разным углом и в самые разные моменты моей жизни, со скрипкой и без, десятками громоздятся в твоем доме, но нет ни одной с Соней. Почему?»

Вот тогда он оторвался от цветов, но ответил мне не сразу, а сначала тянул время: достал платок из заднего кармана джинсов и стал тщательно протирать лупу, потом убрал платок, сложил лупу в чехол и отнес его на полку в конце теплицы, где держал садовый инвентарь.

«И тебе доброго дня, — сказал он наконец. — Надеюсь, с Джил ты поздоровался более пространно, чем со мной. Она все еще сидит со своим ноутбуком?»

«Да, на кухне».

«Хм, значит, сценарий продвигается. Она сейчас готовит постановку "Прекрасных, но обреченных". Я тебе еще не рассказывал? Предложить Би-би-си еще одно произведение Фицджеральда — амбициозный проект, однако она решительно настроена доказать, что американский роман об американцах в Америке можно сделать удобоваримым для британской аудитории. Посмотрим. А как поживает твоя американская подружка?»

Так он называет Либби. Он не признает за ней право на имя, хотя иногда снисходит до того, что называет ее «твоя американочка» или «твоя прекрасная американка». Прекрасной она становится каждый раз, когда нарушает в его присутствии одно из правил приличий, а делает она это часто и почти с религиозным пылом. Либби не выносит церемоний на дух, а папа не простил ее за то, что она назвала его по имени при первой же их встрече. Как не простил он и ее реакцию на новость о беременности Джил: «Ни хрена себе, ты обрюхатил тридцатилетнюю? Круто, Ричард». Конечно, Джил больше тридцати, но эта неточность — мелочь по сравнению с тем, что Либби имела наглость указать на значительную разницу в возрасте Джил и отца.

«Она в порядке», — ответил я.

«По-прежнему гоняет по Лондону на мотоцикле?»

«Да, она по-прежнему работает курьером, если ты это имеешь в виду».

«И как она предпочитает свой «Тартини» — взболтать, но не встряхивать?» Он снял очки, скрестил руки на груди и уставился на меня этим своим взглядом, словно говорящим: «Успокойся, а не то я тебе покажу».

В прошлом этот взгляд не раз пускал меня под откос, а вкупе с отцовскими замечаниями о Либби он должен был бы сбить с меня гонор и сейчас. Но возникшая в моей памяти сестра, возникшая там, где ее не было уже долгие годы, укрепила мой дух и придала сил выступить против попыток отца вновь запутать меня. Я сказал: «Я забыл про Соню. Забыл не только о том, как она умерла, но и о том, что она вообще существовала. Папа, я совершенно забыл, что у меня была сестра. Как будто кто-то взял резинку и стер ее из моей памяти».

«Из-за этого ты пришел сюда? Чтобы спросить про фотографии?»

«Чтобы расспросить о ней. Почему у тебя нет ни одной ее фотографии?»

«Ив их отсутствии ты видишь что-то зловещее».

«У тебя есть мои фотоснимки. У тебя целая выставка посвящена дедушке. Есть снимки Джил. Есть даже снимок Рафаэля».

«Рафаэль на том снимке играет второстепенную роль. Там он позирует с Шерингом».[14]

«Да. Хорошо. Но вопрос все равно остается: почему у тебя нет ни одной карточки с Соней?»

Он смотрел на меня секунд пять, прежде чем двинулся с места. И тогда просто отвернулся и стал убирать скамью, на которой возился с рассадой до моего прихода. Он взял веник и смел осыпавшиеся листки и землю в ведро. Закончив с этим, он плотно перевязал пакет с садовой землей, закрыл крышкой бутылку с удобрением и разложил все инструменты по строго соответствующим местам, предварительно очистив каждый из них. Наконец он снял плотный зеленый фартук, в котором работал с камелиями, и только после этого проследовал из теплицы в сад.

В дальнем углу их небольшого сада стоит скамейка, и он направился к ней. Она стоит под каштановым деревом, давно отравляющим жизнь моего отца. «Слишком много тени, — всегда ворчал он. — Что может вырасти в такой тени?»

Однако сегодня отец ничего не имел против тени. Садясь, он поморщился, словно от боли в спине — вполне вероятно, что искривление позвоночника давало о себе знать. Но я не хотел расспрашивать его о здоровье. Он и так достаточно долго избегал ответа на мой вопрос.

Я повторил: «Папа, почему в твоей…»

Он перебил меня: «Это все идеи твоего психиатра? Эта женщина… как ее звать?»

«Ты знаешь, как ее зовут. Доктор Роуз».

Он буркнул: «Дьявол» — и неожиданно для меня поднялся со скамьи. Я подумал, что он собирается рассориться со мной и уйти в дом, лишь бы не говорить о неприятном для себя предмете, но он опустился на колени й стал вырывать сорняки на цветочной клумбе, разбитой возле скамьи. При этом он раздраженно бормотал себе под нос: «Будь моя воля, конфисковал бы землю у тех жильцов, которые не заботятся о своих участках. Нет, ты только посмотри на это болото!»

Ничего похожего на болото там, конечно, не было. Верно, избыточный полив привел к появлению плесени и мха на каменном бордюре, и высоченные фуксии, явно нуждавшиеся в подрезке, намертво сплелись с пышными сорняками. Но в естественной запущенности клумбы было что-то привлекательное. Я присмотрелся к купальне для птиц, сплошь увитой плющом, и к тропинке из редких плоских камней, утонувших в зелени. «А мне нравится», — сказал я.

Папа недовольно фыркнул. Он продолжал полоть, отбрасывая вырванную траву через плечо на посыпанную гравием дорожку. «Ты уже брал в руки Гварнериуса?» — спросил он. Он всегда персонифицирует мою скрипку. Я предпочитаю называть ее по имени мастера, ее сделавшего, а отец превратил мастера в инструмент, как будто у самого мастера не было иной, собственной жизни.

«Нет, не брал».

Он выпрямился, сидя на коленях. «Просто замечательно. Это чертовски замечательно. Вот так великие планы приводят в никуда. Скажи мне, что нам это дает? Какой пользой нас осчастливит это копание в прошлом, столь дорогое тебе и твоей прекрасной докторше? Твоя проблема лежит в настоящем, Гидеон. Не думаю, что нужно напоминать тебе об этом».

«Она называет мое состояние психогенной амнезией. Она говорит, что…»

«Ерунда. У тебя просто разыгрались нервы. Они у тебя по-прежнему не в порядке. Это случается. Спроси кого угодно. Господи боже мой. Сколько лет не играл Владимир Горовиц? Десять? Двенадцать? И ты что думаешь, эти годы он провел, исписывая тетрадь за тетрадью? Вряд ли!»

«Он не терял способности играть, — пояснил я отцу. — Он боялся публичных выступлений».

«Ты не знаешь, потерял ты способность играть или нет. Ты же ни разу не взял в руки Гварнериуса, ты не можешь знать, потерял ты эту способность или просто боишься, что потерял ее. Любой человек с малой толикой здравого смысла скажет тебе, что ты переживаешь приступ трусости: просто и ясно. И тот факт, что твоя докторша до сих пор не произнесла это слово вслух… — Он вернулся к прополке. — Чушь».

«Ты же сам хотел, чтобы я ходил к ней, — напомнил я ему. — Когда Рафаэль предложил ее кандидатуру, ты поддержал идею».

«Я думал, что она научит тебя справляться со страхом. Вот почему я хотел, чтобы ты прошел у нее курс терапии. Да, кстати, если бы я заранее знал, что во врачебном кресле окажется растреклятая баба, а не мужик, я бы крепко подумал, прежде чем везти тебя туда плакаться на ее груди».

«Я не…»

«Вот что получилось из-за этой девицы, из-за этой чертовой, проклятой, несусветной девицы!» С последним словом отец рванул особенно упорный сорняк и выдрал его из земли вместе с кустом лилий. Он выругался и стал закапывать куст обратно, стараясь исправить причиненный растению ущерб. «Американцы все такие, Гидеон, и я надеюсь, что ты это понимаешь, — увещевал он меня. — Вот что получается, если холить и лелеять целое поколение лентяев и подносить им все на блюдечке, все готовое. Они не знают ничего, кроме искусства развлекаться и тратить время, и за впустую растраченные годы винят только своих родителей. Это она научила тебя искать во всем виноватых, мой мальчик. Еще немного, и она начнет организовывать ток-шоу, где будут обсуждаться причины твоего нездоровья».

«Ты несправедлив к Либби. Она не имеет к этому никакого отношения».

«Ты был абсолютно здоров, пока не объявилась эта проклятая девица».

«Между нами не было ничего такого, что могло бы привести к возникновению моей проблемы».

«Ты спишь с ней?»

«Папа…»

«Трахаешь ее от души?» При последних словах он обернулся и, должно быть, увидел то, что я предпочел бы скрыть. Он иронично поднял брови: «Ах да. Не она корень твоих проблем. Понимаю. Тогда скажи мне, когда именно, по мнению доктора Роуз, наступит подходящий момент для того, чтобы ты прикоснулся наконец к скрипке?»

«Мы об этом еще не говорили».

Он рывком поднялся на ноги. «Нет, это поразительно! Ты ходишь к ней — сколько? — три раза в неделю на протяжении скольких недель? Трех? Четырех? Но пока еще не улучил минутки, чтобы поговорить собственно о том, ради чего вы встречаетесь? Тебе ничего не кажется странным в таком положении дел?»

«Скрипка… Моя игра…»

«Ты хочешь сказать "не игра"».

«Хорошо. Да. То, что я не играю на скрипке, — это симптом. Папа, это симптом, а не болезнь».

«Скажи это Парижу, Мюнхену и Риму».

«Я сыграю эти концерты».

«Вряд ли, если дела и дальше пойдут с той же скоростью».

«Я считал, что ты одобряешь мои встречи с ней. Ты просил Рафаэля…»

«Я просил Рафаэля помочь. Помочь снова поставить тебя на ноги. Помочь снова вложить инструмент в твои руки. Помочь вернуть тебя в концертные залы. Скажи мне, просто скажи, поклянись мне, у беда меня, что ты получаешь от этого доктора именно такую помощь. Потому что я на твоей стороне в этом деле, сынок. Я на твоей стороне».

«Поклясться в этом я не могу, — сказал я, понимая, что мой голос отразил всю глубину моего собственного неверия. — Я не знаю, какую помощь я от нее получаю, папа».

Он вытер руки о джинсы. Я расслышал, как он тихо выругался, не в силах сдержать переполнявшую его боль, и сказал мне: «Пошли».

Я последовал за ним. Мы вошли в здание, поднялись по лестнице и оказались в его квартире. Джил сделала себе чаю и подняла кружку, приветствуя нас, когда мы проходили мимо. «Гидеон, чаю хочешь? А ты, дорогой?» Я поблагодарил ее и отказался, а папа промолчал. Лицо Джил потемнело, как темнело всегда, когда отец игнорировал ее: она не то чтобы обижалась, а как будто сравнивала его поведение с неким каталогом образчиков достойного поведения, собранных у нее в голове.

Папа прошагал в свой кабинет, ни о чем не догадываясь. Впрочем, его кабинет правильнее было бы назвать комнатой дедушки, потому что там хранилась причудливая, но тем не менее впечатляющая коллекция сувениров и памятных вещиц, начиная с пряди детских волос в серебряном футляре до писем от военного командира «великого человека», восхваляющего его поведение в бирманском плену. Иногда я подозреваю, что папа проводит лучшую часть своей жизни, притворяясь, что его отец был нормальным или даже сверхнормальным человеком, а не тем, кем он был, — человеком с надломленной психикой, который более сорока лет прожил, балансируя на грани безумия, и причины этого все предпочитали обходить молчанием.

Отец захлопнул за нами дверь, и сначала я решил, что он привел меня сюда ради панегирика в честь деда. Во мне росла волна раздражения. Я воспринял его действия как еще одну попытку уйти от настоящего разговора.

«Он поступал так и раньше?» — хотели бы вы спросить. Это в высшей степени логичный вопрос.

И я бы ответил: да, он поступал так и раньше. До недавних пор я не придавал этому значения. Да мне и не требовалось придавать этому значение, ведь в наших отношениях центром всегда была музыка, и мы говорили в основном о ней. Репетиции с Рафаэлем, работа в Восточной Лондонской консерватории, сеансы звукозаписи, концерты, гастроли… Мы всегда могли обратиться к музыке. И поскольку музыка поглощала меня всего целиком, меня довольно легко было отвлечь от любой другой темы, направив мои мысли к скрипке. Как продвигается Стравинский? Как насчет Баха? А «Эрцгерцог» по-прежнему не дается? Боже. «Эрцгерцог». Это трио. Оно никогда мне не давалось. Это моя Немезида. Мое Ватерлоо. Да, кстати, именно его я должен был играть в Уигмор-холле. Впервые я вышел с ним на публику и не смог сыграть его.

Ага. Вот видите, как легко меня отвлечь музыкой, доктор Роуз. Я даже сам себя могу отвлечь, так что можете себе представить, сколь незаметно для меня умел уходить от неприятных ему разговоров мой отец.

Но на этот раз ничто не могло заставить меня свернуть с выбранного пути, и папа, по-видимому, понял это, потому что он не стал пытаться осчастливить меня рассказом о несравненной храбрости деда в годы пленения или тронуть мои чувства обзором его величественной битвы против ужасного психического заболевания, которое пускало корни в его мозгу. И немного погодя я догадался, что дверь он закрыл, дабы мы могли поговорить без помех.

Он сказал: «Ты ищешь грязи, как я понимаю. Психиатры всегда любили покопаться в грязном белье».

«Я стараюсь вспомнить, — возразил я. — Только и всего».

«И как воспоминания о Соне помогут тебе вернуться к инструменту? Доктор Роуз, случайно, не объяснила тебе?»

Вы мне этого не объясняли, а, доктор Роуз? Все ваши объяснения сводятся к тому, что мы должны начать с того, что я помню. Я должен записать все, что найду у себя в памяти, но вы не объяснили мне, как это упражнение сдвинет камень, задавивший мою способность играть.

И какое отношение Соня имеет к моей игре? Она ведь была совсем еще маленькой, когда умерла. Потому что я не смог бы забыть более взрослую сестру, которая ходила бы и говорила, которая играла бы в гостиной, которая строила бы со мной заводи на заднем дворе. Я бы не забыл ее.

Я сказал: «Доктор Роуз считает, что у меня психогенная амнезия».

«Психо… какая?»

Я передал ему то, что вы рассказывали об этом заболевании. Закончил я так: «Поскольку для потери памяти нет никакого физиологического объяснения — а ты знаешь, что неврологи подтвердили это, — значит, причина кроется в другом. А именно в психике, папа, в психике, а не в мозгу».

«Ерунда какая-то», — отмахнулся он, но я слышал, что за этими словами не было ничего, кроме пустой бравады. Он сел в кресло и уставился в пространство.

«Ладно». Я тоже сел перед старым письменным столом с убирающейся крышкой, принадлежавшим моей бабушке. Я рискнул сделать то, чего никогда раньше и не думал делать, потому что не видел в этом необходимости. Я прибегнул к блефу. «Ладно, папа. Согласен. Это ерунда. И что же тогда? Если дело только в нервах и страхе, то, когда я один, мне ничто не должно мешать играть. Когда никто не слышит меня. Когда даже Либби нет дома, когда я уверен, что никто, ни единая живая душа меня не подслушивает. Тогда я смогу играть, верно? А если окажется, что я не смогу сыграть даже элементарное арпеджио, кто окажется прав? Так вот, я не могу играть, даже когда остаюсь один».

«А ты пробовал, Гидеон?» — спросил отец.

«Как ты не понимаешь? Мне не нужно пробовать. Зачем пробовать, если я и так знаю».

И тогда он отвернулся от меня. Он как будто ушел внутрь себя, погрузился в молчание, и я обратил внимание на то, как тихо в квартире, как тихо на улице, даже ветерок не колышет листву. Наконец тишину нарушили слова отца: «Люди не понимают, как трудно и больно иметь ребенка, пока у них не появится ребенок. Это кажется так просто, но на поверку каждый божий день ох как не прост».

Я не ответил. Говорил ли он обо мне? Или о Соне? Или о том другом ребенке, рожденном в далеком первом браке, той девочке по имени Вирджиния, о которой никто никогда не говорил?

Он продолжил: «Ты отдаешь им свою жизнь, ты бы отдал все, чтобы защитить их. Вот что такое иметь детей, Гидеон».

Я кивнул, но, поскольку он не смотрел в мою сторону, я счел нужным произнести: «Да». Что я хотел подтвердить своим «да», не знаю. Но я чувствовал, что должен сказать хоть что-то.

Этого, похоже, оказалось достаточно. Папа заговорил снова: «Иногда ты не справляешься. Ты не думаешь, что такое может случиться. Тебе такое и в голову не могло прийти. Но это случается. Она появляется ниоткуда и застигает тебя врасплох, и не успеешь остановиться, не успеешь даже отреагировать, пусть глупо и бессмысленно, а она уже взяла над тобой верх. Она, неудача». Он поднял на меня глаза, и взгляд его был полон такой боли, что мне захотелось забрать все свои слова и поступки обратно, лишь бы не причинять ему эти страдания. Разве недостаточно пришлось ему испытать в детстве, юности и во взрослые годы, прошедшие под тиранией отца, чье нездоровье истощало терпение и опустошало запасы преданности? Неужели теперь ему предстояло взвалить на плечи хлопоты о сыне, пошедшем той же дорогой, что и дед? Я хотел взять свои слова обратно. Я хотел пощадить его. Но еще сильнее я хотел вернуть свою музыку. Поэтому я ничего не сказал. Я позволил молчанию лечь между нами, как брошенная перчатка. И когда отец больше не смог выносить вида этой незримой перчатки, он поднял ее.

Он встал и подошел ко мне. На мгновение мне показалось, что он хочет прикоснуться ко мне, но он просто хотел поднять крышку бабушкиного стола. Со своей связки ключей он выбрал маленький ключ и вставил его в замочек центрального внутреннего ящика. Оттуда он достал аккуратную стопку бумаг и отнес ее на свое кресло.

Это был значительный и драматичный момент в наших жизнях, так как я осознавал, что мы пересекли границу, существование которой ни один из нас ранее не признавал. Пока отец перебирал листки, в моем животе началось неприятное движение. По краю поля моего зрения замаячил серебристый полумесяц — неизменный предвестник надвигающейся мигрени.

Отец сказал: «У меня нет ни одной фотографии Сони по самой простой и очевидной причине. Если бы ты задумался над этим хотя бы минуту и если бы ты не находился в таком расстроенном состоянии, как сейчас, ты бы сам догадался, я уверен. Все фотографии забрала твоя мать, когда ушла от нас. Она забрала их все до единой. Осталось только вот это».

Из замусоленного конверта появился квадратик плотного картона. Папа передал его мне. На мгновение я был ошеломлен собственным нежеланием брать из его рук этот снимок, столь много вдруг стала значить моя давно умершая сестра Соня.

Он понял, что меня останавливает. «Возьми, Гидеон. Это все, что у меня осталось от нее».

И я взял фотографию, не смея поначалу взглянуть на нее, боясь того, что я могу там увидеть. Я сглотнул и собрался с духом. Я посмотрел.

Вот что было на той фотокарточке: младенец на руках незнакомой мне женщины. Они сидели на заднем дворике дома на Кенсингтон-сквер, в полосатом шезлонге, выставленном на солнце. Лицо Сони скрывала тень от фигуры женщины, зато сама женщина была полностью освещена. Она была молодой, со светлыми, очень светлыми волосами. У нее были крупные правильные черты лица. Она была очень красива.

«Я не… Кто это?» — спросил я отца.

«Это Катя, — ответил он. — Это Катя Вольф».

Гидеон

20 сентября

Вот о чем я думал с тех пор, как папа показал мне ту фотографию: если мать забрала все снимки Сони, которые были в доме, почему она оставила этот? Потому ли, что на нем черты Сони, скрытые тенью, были почти неразличимы, а следовательно, не так дороги убитой горем матери… если именно горе заставило ее уйти от нас? Или потому, что на этом же снимке запечатлена и Катя Вольф? Или просто потому, что мать не знала об этом снимке? Дело в том, доктор Роуз, что, глядя на снимок (который теперь у меня и который я покажу вам при нашей следующей встрече), нельзя понять, кто его сделал.

И почему папа хранил эту фотографию, мне тоже не совсем понятно. Ведь на ней центральная фигура — не его дочь, не его родная дочь, погибшая в младенчестве, а юная, улыбающаяся, золотоволосая женщина, которая не приходится, не приходилась и впоследствии не будет приходиться ему женой и которая не была и матерью ребенка.

Я спросил у папы, кто такая Катя Вольф, потому что это было самым естественным в данной ситуации. Он рассказал мне, что она была няней Сони. Она немка, добавил он, и в то время довольно плохо говорила по-английски. У нее за спиной был драматичный и наделавший много шума побег из Восточной Германии на самодельном воздушном шаре вместе с ее приятелем, и благодаря этому побегу она приобрела некоторую известность.

Вы знаете эту историю, доктор Роуз? Вряд ли. Полагаю, вам в тот год было не больше десяти лет, и жили вы тогда… где? В Америке?

Я, проживая в Англии, то есть находясь гораздо ближе, чем вы, к тому месту, где все это случилось, почти ничего не помню. А вот судя по папиным словам, в те дни много об этом писали и говорили, потому что Катя и ее приятель предприняли свою попытку не в полях или лесах, где у них было больше шансов незамеченными пересечь границу между Востоком и Западом. Нет, они полетели прямо из Берлина. Парень до окончания их путешествия не дожил. Его подстрелили пограничники. А Катя долетела. И таким образом она получила свои пятнадцать минут славы и стала знаменосцем свободы. Телевизионные новости, первые полосы газет, статьи в журналах, радиоинтервью. В конце концов ее пригласили жить в Англию.

Я внимательно слушал папин рассказ и следил за выражением его лица. Я искал проявлений его чувств, скрытого смысла, я пытался делать выводы и умозаключения. Потому что даже сейчас, при нынешних обстоятельствах — здесь, на Чалкот-сквер, в музыкальной комнате, в пятнадцати футах от Гварнери, вынутого из футляра (что, разумеется, можно назвать прогрессом, ради бога, доктор Роуз, скажите мне, что это прогресс, хотя я не могу заставить себя поднять инструмент к плечу), — даже сейчас есть вопросы, которые я не в силах задать своему отцу.

«Какие вопросы?» — хотите вы знать.

Вопросы, которые один за другим всплывают в моей голове: кто сфотографировал Катю и Соню? Почему моя мать оставила только этот снимок? Знала ли она о существовании этого снимка? Забрала ли она остальные снимки или уничтожила их? И почему — и это самое главное, — почему отец никогда раньше не говорил со мной о них: о Кате, о Соне, о моей матери?

Очевидно, что он не забыл об их существовании. Ведь при первом моем упоминании о Соне он тут же достал ее фотографию, и, богом клянусь, состояние снимка неоспоримо свидетельствовало о том, что его доставали сотни раз и подолгу держали в руках. Так почему он молчал столько лет?

«Порой люди избегают определенных тем, — говорите вы. — Они не хотят возвращаться к тому, что причиняет им боль».

И что же причиняет отцу такую боль? Сама Соня? Ее смерть? Моя мать? Ее уход? Фотографии?

«Или Катя Вольф».

С чего бы это упоминание Кати Вольф было болезненно для отца? Хотя этому есть очень простое объяснение.

«А именно?»

Вы хотите, чтобы я сам назвал все своими именами, доктор Роуз? Вы хотите, чтобы я написал это. Вы хотите, чтобы я увидел, как буквы сидят на странице, и таким образом оценил, правда это или выдумка. Но что мне это даст, черт возьми? Она держит на руках мою сестру, она прижала ее к своей груди, ее глаза добры, а лицо спокойно. Одно ее плечо оголилось, потому что у платья или блузки слишком свободные лямки, а само платье (или блузка?) яркое, цветастое — желтое, оранжевое, зеленое, синее. И это голое плечо такое гладкое и круглое, и вы правы, это приглашение, и, должно быть, я был слеп, раз сразу не догадался, что если ее снимает мужчина и если этот мужчина — мой отец… Хотя это мог быть жилец Джеймс, или дедушка, или садовник, или почтальон, это мог быть любой мужчина, потому что она прекрасна, великолепна, соблазнительна, и даже я, невразумительная пародия на жалкое подобие здорового мужчины, вижу, кто она такая, и что она предлагает, и как она предлагает то, что предлагает… То есть если ее фотографирует мужчина, то этот мужчина находится с ней в связи, и я почти уверен в том, какого рода эта связь.

«Так напишите о ней, — советуете мне вы. — Напишите о Кате. Заполните ее именем страницу, если вам это поможет, и посмотрите, куда эта страница приведет вас. И еще, Гидеон. Спросите у вашего отца, нет ли у него других фотографий, которые он мог бы показать вам: семейные фото, фото со свадеб, юбилеев, праздников, случайные снимки. Внимательно рассмотрите их. Вспомните имена всех, кого увидите. Попытайтесь понять, что выражают их лица».

«Я должен искать Катю?» — спрашиваю я.

«Ищите все, что есть на этих снимках».

21 сентября

Папа говорит, что Соня родилась, когда мне было шесть лет. А умерла она, когда мне вот-вот должно было исполниться восемь. Я позвонил ему и задал эти два вопроса. Вы довольны, Доктор Роуз? Я не только нашел у быка рога, но и схватился за них.

Когда я спросил у него, как умерла Соня, папа сказал: «Она утонула, сынок». Эта короткая фраза, как мне показалось, далась ему нелегко, и его голос прозвучал глухо, как будто издалека. Мне тоже было трудно задавать эти вопросы, но все-таки я не остановился на этом, а продолжал. Я спросил, в каком возрасте с ней это случилось. Ответ: в два года. Надрыв в его голосе поведал мне, что за эти два года она не только успела занять место в его сердце, но и оставить неизгладимый след в душе.

Этот надрыв и то, что я услышал в нем, возможно, многое объяснили мне о моем отце: его сосредоточенность на мне на протяжении всего моего детства, его решимость предоставить мне все самое лучшее из того, что можно иметь, видеть или испытывать, его неустанную заботу обо мне, когда я начал карьеру артиста, и его настороженность по отношению ко всякому, кто приближался ко мне и кто мог причинить мне какой-либо вред. Потеряв одного ребенка — нет, господи, потеряв двух детей, ведь его старшая дочь, Вирджиния, тоже умерла маленькой, — он не мог допустить потерю еще одного.

Наконец-то я понял, почему он всегда рядом со мной, почему так проникается всеми моими делами, так много внимания уделяет моей жизни и карьере. В раннем возрасте я сумел заявить о том, чего хочу, — хочу скрипку, музыку, и он сделал все, чтобы его оставшийся в живых ребенок получил именно это, как будто, вручая мне мою мечту, он мог продлить годы моей жизни. Поэтому он работал на двух работах; поэтому он и мать послал на поиски заработка; поэтому он нанял Рафаэля и устроил так, чтобы я мог получить образование дома.

Хотя погодите-ка, ведь все это случилось еще до Сони. Значит, все это — не результат ее смерти. Она родилась, когда мне было шесть лет, то есть к этому моменту Рафаэль Робсон и Сара Джейн Беккет уже заняли свои места в нашем доме. И жилец Джеймс уже поселился в одной из комнат. И вот в эту сложившуюся общность людей попадает Катя Вольф, приглашенная, чтобы нянчить маленькую Соню. Значит, вот что могло произойти: эта сложившаяся общность людей вынуждена принять чужачку. Можно сказать, агрессора. И к тому же иностранку. И не просто иностранку, а немку. Да, какое-то время она пользовалась известностью. Но немцы все одинаковы: противник Англии в войне, в плену которой навсегда остался наш дедушка.

И значит, Сара Джейн Беккет и жилец Джеймс шепчутся в углу кухне о ней, а не о моей матери, не о Рафаэле и не о тех цветах. Они шепчутся о ней, потому что такова Сара Джейн, была такой с самого начала — шептуньей. Ее шепот вырастает из ревности, потому что Катя стройна, симпатична, соблазнительна, и Сара Джейн Беккет, с короткими рыжими волосами, свисающими с ее головы как плети, и с телом, не слишком отличным от моего, видит, как мужчины в доме пожирают Катю глазами, особенно жилец Джеймс, который помогает Кате с английским и смеется, когда немка говорит, поеживаясь: «Майн гот, мой труп еще не привык к вашим английским дождям», потому что она путает «тело» и «труп». Когда ее спрашивают, не хочет ли она чаю, она отвечает: «О да, премного благодарю, добровольно выпью чашечку», и мужчины смеются, но смех их — зачарованный. Смех моего отца, Рафаэля, жильца Джеймса и даже дедушки.

Я помню это, доктор Роуз. Я все это помню.

22 сентября

Так где же она была все эти годы, Катя Вольф? Похоронена вместе с Соней? Или похоронена из-за Сони?

«Из-за Сони?» Вы не пропустили этого слова, доктор Роуз. «Почему из-за Сони, Гидеон?»

Из-за ее смерти. Если Катя была ее няней и Соня умерла в два года, то Катя должна была уйти от нас, верно? Мне няня не нужна, потому что мной уже занимаются Рафаэль и Сара Джейн. То есть Катя покинула нас после двух лет работы или даже меньше, и вот почему я забыл ее. Мне же тогда было всего восемь лет, и она была не моей няней, а Сониной, так что мы с ней, наверное, почти не общались. Меня целиком поглощала музыка, а те редкие часы, когда мое внимание и время не занимала скрипка, я посвящал школьным урокам. Я уже дал на тот момент несколько концертов, и в результате меня пригласили на год в Джульярдскую музыкальную школу.[15] Представляете? Джульярдская музыкальная школа приглашает мальчика семи или восьми лет!

Про меня говорили: «Будущий виртуоз». Но я не хотел быть будущим виртуозом. Я хотел быть виртуозом.

23 сентября

Обстоятельства складываются так, что я не еду в Джульярд, несмотря на оказанную честь и на то, что год в стенах этой музыкальной школы мог бы оказать огромное влияние на мое становление как музыканта международного класса. Репутация этого заведения такова, что сотни людей в три раза старше меня сделали бы что угодно ради подобного приглашения, ради того, чтобы воспользоваться бесконечными возможностями, возникающими при получении этого экстраординарного, трансцендентного, бесценного опыта… Но денег нет, а если бы и были, я слишком юн, чтобы самостоятельно отправиться в столь далекое путешествие и тем более жить одному в Нью-Йорке. А поскольку моя семья не может переехать туда en masse,[16] то эта редчайшая возможность ускользает от меня.

En masse. Да, почему-то я знаю, что en masse — это единственный способ, которым я могу попасть в Джульярд, и даже деньги тут не будут играть роли. Поэтому я говорю: «Пожалуйста, пожалуйста, папа, разреши мне поехать, папа, я должен поехать, я хочу там учиться, я хочу в Нью-Йорк», потому что уже тогда я знаю, что означает Джульярд для моего настоящего и будущего. Папа говорит: «Гидеон, ты же знаешь, мы не можем поехать туда. Один ты не поедешь, а вместе мы не можем». Разумеется, я хочу знать почему. Почему, почему, почему я не могу получить то, чего мне хочется, хотя до этого момента я всегда получал желаемое? Он отвечает (да, доктор Роуз, я хорошо помню его слова!): «Гидеон, весь мир будет у твоих ног. Я обещаю тебе это, сынок, клянусь, что так будет, сын».

Но в Нью-Йорк мы поехать не можем.

Каким-то образом я знаю это, знаю, даже когда прошу снова, и снова, и снова, даже когда я торгуюсь, умоляю, веду себя как никогда плохо, пинаю пюпитр, бросаюсь на обожаемый бабушкой столик в форме полумесяца и отламываю у него две ножки… даже тогда я знаю, что Джульярда не будет, что бы я ни вытворял. Один, со всей семьей, с одним из родителей, в сопровождении Рафаэля или с Сарой Джейн в качестве моего защитника или шпиона — я не поеду в эту музыкальную Мекку.

«Знаете, — повторяете вы за мной. — Знаете еще до того, как стали просить, знаете, когда просите, знаете, несмотря на то что делаете все возможное, чтобы изменить… что? Что вы стараетесь изменить, Гидеон?»

Наверное, реальность. И вы правы, доктор Роуз, не надо ничего говорить, этот ответ ничего нам не дает. Сначала надо определить, какова реальность в понимании семилетнего ребенка?

Скорее всего, эта реальность такова: мы не богаты. Да, мы живем в районе, который не только символизирует деньги, но и требует денег. Наша семья владела этим домом на протяжении многих поколений и удерживает его в собственности только благодаря жильцам, двум работам у отца, работе матери и пенсии деда. Однако у нас не принято говорить о деньгах. Упоминание денег равнозначно упоминанию физиологических отправлений за обеденным столом. И тем не менее я знаю, что не поеду в Джульярд, и во мне все сжимается от этого знания. Это ощущение начинается с рук. Потом переходит на желудок. Оно распространяется вверх, в мое горло, и я кричу, о, как я кричу, и я помню слова, вырвавшиеся из моего горла: «Это потому, что она не может поехать!» И сразу после этого я отшвыриваю ногой пюпитр и бросаюсь на столик. Вот как это было, доктор Роуз.

«Она не может поехать?»

Она. Конечно. Должно быть, «она» — это Катя.

26 сентября, 17.00

Снова приезжал папа. Он пробыл у меня пару часов, а затем его сменил Рафаэль. Они не хотели, чтобы их визиты выглядели как Дежурства у смертного одра, так что у меня было минут пять между уходом папы и прибытием Рафаэля. Но они не знали, что я видел их в окно. Рафаэль появился на Чалкот-сквер со стороны Чалкот-роуд, и папа перехватил его в саду перед домом. Они остановились у скамейки, чтобы поговорить. То есть говорил в основном отец. Рафаэль слушал. Он кивал и, как всегда, водил пальцами по черепу слева направо, разглаживая то немногое, что осталось у него от волос. Папа был страстен. Я видел это по его жестикуляции, он то и дело поднимал руку, сжатую в кулак, к груди, словно собираясь нанести удар. Мне не нужно было читать по губам, чтобы понять, о чем речь: я отлично знаю, что приводит его в такое волнение.

Ко мне он пришел с миром. Ни слова о музыке. «Хотел вырваться от нее хоть ненадолго, — вздохнул он. — Я начинаю думать, что в последние месяцы беременности женщины во всем мире становятся абсолютно одинаковыми».

«Ты хочешь сказать, что Джил переехала к тебе?» — спросил я.

«Зачем искушать судьбу?»

Этим риторическим вопросом он дал мне понять, что они с Джил придерживаются своего первоначального плана: сначала родить ребенка, затем объединить дома, ну и потом пожениться, когда уляжется пыль, поднятая двумя первыми этапами. Такая нынче мода установилась в построении отношений между мужчиной и женщиной, а Джил следит за модой. Но иногда мне кажется, что папа не слишком приветствует столь радикальное отличие от предыдущих его браков. В душе он приверженец традиций: как мне кажется, для него нет ничего важнее, чем семья, и он знает только один способ, как создавать семью. Думаю, что как только он услышал о беременности Джил, так тут же упал на колено и заявил о своих правах на нее. Иной картины мне не представить. Более того, я знаю, что он именно так и поступил со своей первой женой. Он не в курсе того, что я осведомлен об этом, мне рассказал их историю дедушка. Папа встретил ее, когда служил в армии (такова, кстати, была предназначенная ему карьера), во время отпуска. Она забеременела от него, и он женился на ней. Коль на этот раз он не пошел таким же путем, то я делаю вывод, что верх взяла Джил.

«Она спит в любое время суток, когда только сможет, — сообщил он мне. — В последние шесть недель всегда так. Эти младенцы такие своевольные, и если им вдруг приспичит бодрствовать с полуночи до пяти часов утра… — Он махнул рукой. — Тогда ты получаешь шанс, которого ждал всю жизнь: наконец-то прочитать "Войну и мир"».

«Ты сейчас живешь у нее?»

«Отбываю срок на диване».

«Для твоей спины это не очень хорошо, пап».

«Не надо лишний раз напоминать мне об этом».

«Вы уже договорились об имени?»

«Я по-прежнему хочу, чтобы девочку звали Кара».

«А она по-прежнему хочет…» И тут меня осенило. Догадка обрушилась на меня с такой силой, что я с трудом смог продолжить: «Она по-прежнему настаивает на Кэтрин?»

Наши взгляды встретились, и между нами возникла она, та девушка с фотографии, возникла как будто во плоти, близкая и бесконечно привлекательная. И я проговорил, хотя ладони мои взмокли, а в желудке зажглась первая искра надвигающегося пожара: «Но тебе это имя — Кэтрин — будет все время напоминать о Кате?»

Вместо ответа отец встал и пошел делать кофе, причем отдался этому делу со всей обстоятельностью. Он неодобрительно отозвался о моем выборе молотого кофе и пространно описал, как зерна теряют всякую свежесть в процессе промышленного помола. Затем он поднял неисчерпаемую тему о вреде, наносимом новыми кафе «Старбакс» атмосфере района, в котором он проживает.

А тем временем боль в моем желудке медленно, но верно, как и было запланировано, спустилась в кишечник и начала творить там хаос. Слушая, как отец перекинулся со «Старбакс» на американизацию глобальной культуры, я прижимал руки к животу, заставляя уйти боль и тревогу, потому что в противном случае папа победит.

Я позволил ему подробно осветить все темы, связанные с Америкой: международные конгломераты доминируют в бизнесе, голливудские мегаломаньяки определяют формы искусства, астрономические и откровенно непристойные зарплаты становятся мерой капиталистического успеха. Когда он почти истощил красноречие по данным вопросам, о чем я догадался по тому, что он стал чаще прикладываться к чашке с кофе, я повторил свой вопрос, только на этот раз не в форме вопроса, а в форме утверждения: «Катя, — сказал я. — Кэтрин звучит очень похоже».

Отец вышел на кухню, чтобы слить в раковину кофейную гущу. Он неспешно вернулся в музыкальную комнату. Потом вдруг выпалил: «Будь оно все проклято! Гидеон, покажи мне. — И потом: — А-а, так вот что ты считаешь прогрессом!»

Это он увидел, что Гварнери вновь лежит в футляре, и, хотя футляр не был закрыт, он каким-то образом догадался, что я еще не пытался играть. Он взял в руки инструмент, и отсутствие свойственной ему ранее почтительности в обращении со скрипкой показало мне, насколько он рассержен — или возбужден, раздражен, разъярен, напуган, обеспокоен. Он протянул мне инструмент, сжав пальцами гриф, так что изумительный завиток выходил из его кулака как надежда, обвившая невысказанную мечту. Он сказал: «На. Возьми. Покажи мне, где мы сейчас находимся. Покажи, куда тебя привели недели копания в коросте прошлого. Ноты будет достаточно, Гидеон. Одной гаммы. Одного арпеджио. Или двух-трех тактов из любого концерта, на твой выбор, хотя я понимаю, что на данной стадии это было бы чудом. Ну, Гидеон? Слишком сложно? Тогда, может, небольшой фрагмент сонаты?»

Внутри меня полыхал огонь, постепенно превращаясь в кусок угля. Раскаленный добела, до синевы, переливающийся жаром, он кислотой разливался по моему телу.

И да, да, я понимаю, что сделал отец, доктор Роуз. Не нужно указывать мне на это. Я сам прекрасно это вижу. Но в тот момент я мог лишь выдавить: «Я не могу. Не заставляй меня. Я не могу», как девятилетний ребенок которого просят исполнить произведение, никак ему не дающееся.

Тогда папа пошел другим путем: «Возможно, это слишком легко для тебя. Ты выше этого, Гидеон. Это оскорбление твоему таланту. Тогда давай начнем с «Эрцгерцога», что скажешь?»

Давай начнем с «Эрцгерцога». Кислота разъедала меня. После того как боль связала узлом мой кишечник и превратила меня в беспомощное корчащееся ничтожество, осталось обвинение. Это я виноват. Это я довел себя до такой ситуации. Бет составляла программу для концерта в Уигмор-холле, и она, сама невинность, предложила: «Как насчет «Эрцгерцога», Гидеон?» И поскольку это предложение исходило от Бет, которая уже была свидетелем моей другой, более интимной неудачи, я не смог заставить себя сказать: «Только не это. «Эрцгерцог» приносит мне несчастье».

Артисты верят в то, что отдельные произведения могут приносить им несчастье. Слово «Макбет», произносимое на театральных подмостках, имеет свои аналоги во всех сферах искусства. И если бы я назвал «Эрцгерцога» так, как следовало назвать его, — моим камнем преткновения, Бет поняла бы, несмотря на то, как мы расстались. А Шерриллу и вовсе было бы все равно, что играть. Он бы сказал в обычной для себя наплевательской американской манере, за которой прятал свой огромный талант: «Только покажите мне, мальчики и девочки, где тут клавиши», и все. То есть все это началось с меня, я сам позволил этому произойти. Вся вина на мне.

Папа отыскал меня там, куда я забился, не в силах принять его вызов: в беседке в саду, где я делаю наброски и клею своих воздушных змеев. Этим я и занимался — пытался набросать идею нового змея, когда он присоединился ко мне, как только убрал Гварнери в футляр, а футляр положил на место.

Он сказал: «Ты — это музыка, Гидеон. И только этого я хочу для тебя. Это все, чего я хочу».

Я ответил: «Мы тоже работаем как раз над этим».

«Чушь. Вы не придете к музыке через исписанные тетради и периодические возлежания на кушетке этой шарлатанки».

«Я не ложусь на кушетку».

«Ты отлично понимаешь, о чем я. — Желая полностью завладеть моим вниманием, он закрыл ладонью набросок, над которым я работал. — Гидеон, мы не сможем ограждать тебя от публики вечно. Пока нам это удается, и Джоанна превыше всяких похвал, кстати, но в конце концов наступит такой момент, когда даже такой преданный тебе менеджер по связям с общественностью, как она, начнет спрашивать, а что же кроется под словом «переутомление». И когда это случится, мне либо придется сказать ей правду, либо нужно будет придумать некую новую сказку, чтобы она могла скормить ее публике, и уж не знаю, какой из двух вариантов опаснее».

«Папа, — сказал я, — это просто безумие считать, что любителей желтой прессы хоть в малейшей степени волнует…»

«Я говорю не о желтой прессе. Верно, когда рок-звезда исчезает на неделю с подмостков, журналисты каждое утро перерывают его мусорный бачок в поисках объяснений. Это меня как раз не беспокоит, тут дело другое. Меня беспокоит мир, в котором мы живем, то есть мир с расписанием концертов на двадцать пять месяцев вперед, Гидеон, как хорошо тебе известно, мир с телефонными звонками, почти ежедневными, от организаторов музыкальных мероприятий, которые расспрашивают о состоянии твоего здоровья. В данном случае «здоровье» — это не более чем эвфемизм для твоей игры. "Оправляется ли он от переутомления?" означает "Разрывать ли нам контракт или оставлять программу без изменений?"» Закончив эту тираду, папа медленно потянул к себе мой рисунок, и, хотя его пальцы смазывали карандашные линии, я ничего не сказал ему об этом и не остановил его. Поэтому он продолжил: «Так вот, сейчас я попрошу тебя сделать одну совсем несложную вещь. Прямо сейчас вернись в дом, поднимись в музыкальную комнату и возьми в руки скрипку. И сделай это не ради меня, потому что дело вовсе не во мне. Сделай это ради себя».

«Не могу».

«Я буду с тобой. Я буду рядом, буду поддерживать тебя, буду делать все, что тебе потребуется. Но ты должен взять ее в руки».

Наши взгляды встретились. Доктор Роуз, я буквально чувствовал, как отец внушает мне немедленно покинуть беседку, где я мастерил змеев, уйти из сада, подняться в дом.

Он сказал: «Ты не узнаешь наверняка, есть ли от нее польза, если хотя бы не попытаешься играть».

Он имел в виду вас, доктор Роуз. Он имел в виду пользу от вас. Он имел в виду все эти долгие часы, потраченные мною на писанину. Он имел в виду наше с вами бесконечное копание в прошлом, чему он, судя по всему, готов помочь… если только я продемонстрирую ему, что могу, по крайней мере, поднять скрипку к плечу и провести по струнам смычком.

Поэтому я ничего не ответил, а просто вышел из беседки и зашагал к дому. В музыкальной комнате я не проследовал прямо к окну, где в последнее время выполняю ваше задание по письму, а пошел в дальний от окна угол, где лежит скрипичный футляр- Внутри — скрипка Гварнери, изящная, поблескивающая лаком, хранящая в своих деках, колках, эфах два с половиной века созидания музыки.

Я могу это сделать. Двадцать пять лет не могут просто взять и исчезнуть в одно мгновение. Все, чему я научился, все, что я знаю, все мои природные способности — все это спрятано где-то, может, скрыто оползнем, который я еще не разглядел, но все это есть во мне.

Папа встал рядом со мной возле футляра. Когда я потянулся к Гварнери, он положил ладонь мне на локоть и пробормотал: «Я не оставлю тебя, сынок. Все хорошо. Я здесь».

И в это мгновение зазвонил телефон.

Отец рефлексивно сжал пальцами мой локоть. «Не обращай внимания», — сказал он, имея в виду телефон. А поскольку я не обращал на телефон внимания уже не одну неделю, то послушаться папу мне не составило никакого труда.

Но включился автоответчик, и в комнате раздался голос Джил: «Гидеон? Ричард еще у тебя? Мне нужно срочно поговорить с ним. Или он уже уехал? Пожалуйста, сними трубку». Мы с отцом отреагировали одинаково, хором произнеся: «Ребенок». Отец метнулся к телефону.

«Я еще здесь, дорогая. С тобой все в порядке?» — спросил он, а потом замолчал, слушая.

Ее ответ был более распространенным, чем простое «да» или «нет». Когда она закончила, папа отвернулся от меня и произнес в трубку: «Что за звонок? — Он выслушал еще один пространный ответ и наконец сказал: — Джил… Джил… Хватит. И зачем ты вообще ответила на него?»

Опять длинная пауза, во время которой Джил что-то объясняла ему. Очевидно, папа не дослушал ее, перебив словами: «Постой. Не глупи. Ты сама себя накручиваешь… Вряд ли следует возлагать на меня ответственность за какой-то странный звонок, когда… — Но и ему не удалось договорить, и лицо его потемнело, когда Джил что-то возразила ему. — Проклятье, Джил. Ты вслушайся в то, что говоришь. Ты ведешь себя совершенно неразумно». Эти заключительные слова он произнес тоном, который использовал, чтобы поставить точку в нежелательном для себя разговоре. Ледяным тоном. Властным, высокомерным и абсолютно спокойным.

Но Джил не собиралась так просто заканчивать этот разговор. Она снова заговорила. Папа слушал ее. Он стоял спиной ко мне, но я видел, как он напряжен. Прошла почти минута, прежде чем он смог вставить слово.

«Я еду домой, — коротко сказал он. — Мы не будем обсуждать это по телефону».

Он повесил трубку, и мне показалось, будто Джил в этот момент еще продолжала говорить. Отец развернулся и сказал мне, бросив короткий взгляд на Гварнери: «У тебя небольшая отсрочка».

«Надеюсь, дома порядок?» — спросил я.

«Порядка сейчас нигде нет» — таков был его ответ.

26 сентября, 23.30

По-видимому, отец, встретившись с Рафаэлем в сквере, поделился с моим бывшим учителем тем фактом, что я не смог сыграть для него. Это знание было написано на лице Рафаэля, когда он вошел в музыкальную комнату через несколько минут после того, как мы с отцом расстались. Глазами Рафаэль тут же нашел Гварнери.

«Я не могу», — сказал я.

«Он говорит, что ты не хочешь». Он нежно прикоснулся к инструменту. Таким жестом он мог бы приласкать женщину, если бы нашлась женщина, которая увидела бы в нем объект сексуальных желаний. Пока такой женщины не нашлось, насколько мне известно. Порой мне даже кажется, что только я сам — я и моя скрипка — не даю Рафаэлю погрузиться в полное одиночество.

Будто в подтверждение моим мыслям Рафаэль произнес: «Долго это не может продолжаться, Гидеон».

«А если может?» — спросил я.

«Нет. Не может».

«То есть ты на его стороне? Он что, сказал тебе там, — я указал на окно, — чтобы ты заставил меня играть?»

Рафаэль глянул в окно, на сквер, на деревья, начинающие понемногу желтеть, одеваясь в цвета осени. «Нет, — ответил он. — Он не говорил, чтобы я силой заставил тебя играть. Не сегодня. Мне показалось, что его мысли были заняты чем-то другим».

Я не очень-то поверил его словам, ведь я видел, с какой страстью жестикулировал отец, разговаривая с Рафаэлем под моими окнами. Однако я воспользовался представившейся возможностью сменить тему. «Почему моя мать ушла от нас? — спросил я. — Из-за Кати Вольф?»

Рафаэль нахмурился: «Я не могу обсуждать это с тобой».

«Я вспомнил Соню», — сообщил я ему.

Он потянулся к защелке на оконной раме, и я подумал, что он хочет открыть окно, чтобы впустить в комнату свежего воздуха или чтобы выйти на узкий балкончик. Но он не сделал ни того ни другого. Он бесцельно подергал механизм, и, наблюдая за ним, я вдруг осознал, о чем свидетельствует этот простой жест: если мы с Рафаэлем говорим не о скрипке и не о музыке, то наше с ним общение неполноценно.

Я повторил: «Я вспомнил ее, Рафаэль. Я вспомнил Соню. И Катю Вольф. Почему никто не говорил со мной о них?»

На лице его отразилась боль, и я решил, что он не захочет отвечать на этот вопрос. Но когда я уже готов был приступить к нему снова, он сказал: «Из-за того, что случилось с Соней».

«А что с ней случилось?»

В его голосе звучало нескрываемое удивление: «Ты что, в самом деле не помнишь? Я всегда считал, что ты не говоришь об этом только потому, что мы все тоже об этом не говорили. А ты, оказывается, ничего не помнишь».

Я потряс головой, и это признание вызвало во мне острый стыд. Она была моей сестрой, а я ничего о ней не помнил, доктор Роуз, пока мы с вами не начали этот процесс. Я начисто забыл о самом факте ее существования. Можете себе представить, как мне стыдно?

Рафаэль продолжал, деликатно оправдывая мой всепоглощающий эгоизм, который стер из моей памяти младшую сестру: «Но ведь тогда тебе было не больше восьми лет. И после суда мы никогда не упоминали о том событии. Во время суда мы старались говорить о нем как можно меньше, а потом решили вообще к нему не возвращаться. Даже твоя мать согласилась, хотя произошедшее сломило ее. Да. Я понимаю, как все это могло забыться».

Мой язык едва шевелился в пересохшем рту, но я смог выговорить: «Папа сказал мне, что она утонула. Соня утонула. Почему же был суд? Кого судили? За что?»

«Отец тебе больше ничего не рассказал?»

«Только то, что она утонула. Он… Мне показалось, что ему было очень нелегко рассказывать, как она умерла. Я не стал больше ни о чем расспрашивать. Но теперь… Суд? Ты хочешь сказать… суд?»

Рафаэль кивнул. И мой мозг тут же стал перебирать возможные варианты объяснений тому, что я сумел вспомнить или выспросить: Вирджиния умерла в младенчестве, у дедушки начинается «эпизод», мать без конца плачет в своей комнате, кто-то делает снимок в саду, сестра Сесилия в прихожей, папа кричит, а я в гостиной, пинаю ножки дивана, переворачиваю пюпитр, горячо заявляя, что я не буду играть эти детские гаммы.

«Твою сестру, Гидеон, убила Катя Вольф, — сказал мне Рафаэль. — Утопила ее в ванне».

28 сентября

Больше он ничего не сказал. Он просто замолчал, заткнулся, закрылся — поступил так, как поступают люди, достигшие предела того, что могут рассказать. Когда я переспросил: «Утопила? Намеренно? Когда? Почему?», ощущая, как страх запускает холодные пальцы в мой позвоночник, он произнес лишь: «Больше я ничего не могу сказать. Спроси своего отца».

Мой отец. Он сидит на моей кровати и смотрит на меня, и я боюсь.

«Чего вы боитесь? — спрашиваете вы. — Сколько вам лет, Гидеон?»

Я, должно быть, еще совсем мал, потому что он кажется мне большим, почти гигантом, хотя сейчас он примерно одного роста со мной. Его ладонь опускается мне на лоб…

«Этот жест успокаивает вас?»

Нет. Нет. Я отодвигаюсь.

«Он говорит что-нибудь?»

Поначалу нет. Просто сидит рядом со мной. Но потом он кладет руку мне на плечо, словно ожидает, что я захочу подняться, и удерживает меня, чтобы я лежал спокойно и слушал его. Я так и делаю. Я лежу, и мы смотрим друг на друга, а потом он начинает говорить: «Не бойся, Гидеон. Ты в безопасности».

«О чем он говорит? — спрашиваете вы. — Вам приснился дурной сон? Поэтому он сидит на вашей кровати? Или это что-то другое? Может, Катя Вольф? Это ее вам не надо бояться? Или это происходит еще раньше, до того, как Катя появилась в вашем доме?»

В доме есть и другие. Я это помню. Меня отослали в комнату в сопровождении Сары Джейн Беккет, и она бормочет, бормочет, бормочет что-то себе под нос, едва слышно. Она ходит из угла в угол, бормочет и тянет себя за пальцы, как будто хочет вырвать их. Она говорит: «Я знала. Я видела, что к этому все идет». Она говорит: «Грязная шлюшка», и я знаю, что это плохие слова, и я удивлен и испуган, потому что Сара Джейн не употребляет плохих слов. «Думала, что мы не узнаем, — говорит она. — Думала, мы не заметим».

«Не заметим чего?»

Не знаю.

За дверью моей комнаты раздаются шаги, и кто-то кричит: «Здесь! Сюда!» Я с трудом узнаю отцовский голос, звенящий от паники. А потом я слышу слова моей матери: «Ричард! О боже, Ричард! Ричард!» Дедушка ревет, бабушка причитает, и кто-то требует: «Очистить помещение, всем очистить помещение!» Этот голос я не узнаю. Услышав его, Сара Джейн перестает мерить комнату шагами и бормотать. Она замирает, прислонив голову к двери.

Потом звучат другие голоса — чужие. Кто-то задает несколько быстрых коротких вопросов, начинающихся со слова «как».

А потом опять шаги, постоянное движение, удары металлических ящиков о пол, лающие приказы, напряженные мужские голоса, и поверх всех этих пугающих звуков чей-то крик: «Нет! Я не оставляю ее одну!»

Это, должно быть, Катя, она использует настоящее время вместо прошедшего, что вполне ожидаемо от человека, плохо знающего английский, в минуту паники. И когда она произносит это со слезами в голосе, я слышу, как Сара Джейн шипит у двери: «Сучка!»

Она кладет ладонь на дверную ручку, и я думаю, что она хочет выйти в коридор, где происходит вся эта суета, но Сара Джейн остается в комнате. Она оборачивается и говорит мне, сидящему на кровати: «Похоже, теперь я не уеду».

«Не уедет? Она куда-то уезжала, Гидеон? Может, в отпуск? Когда она обычно брала отпуск?»

Нет, мне кажется, она не имеет в виду ежегодный отпуск. Почему-то мне кажется, что этот отъезд был бы окончательным.

«Может, ее уволили с места вашей учительницы?»

В этом нет смысла. Если ее хотели уволить за некомпетентность или за какой-то проступок, то почему смерть Сони позволила ей остаться и продолжать учить меня? Потому что так и было: Сара Джейн оставалась моей учительницей вплоть до тех пор, пока мне не исполнилось шестнадцать лет. Затем она вышла замуж и переехала в Челтенхем. Значит, она собиралась уехать по иной причине, но смерть Сони эту причину отменила.

«То есть получается, что Сара Джейн должна была уехать от вас из-за Сони?»

Выглядит именно так. Но объяснить это я не могу.

Глава 6

В «Кукольном коттедже» имелся и чердак, и это помещение стало последним местом, которое констебль Барбара Хейверс и инспектор Линли осмотрели в доме Юджинии Дэвис. Чердак представлял собой крохотный закуток между скатами крыши, и детективы попали в него через люк в потолке возле ванной комнаты. Внутри им пришлось чуть ли не ползать по застеленному ковролином полу. Отсутствие пыли свидетельствовало о том, что кто-то регулярно наведывался на чердак — то ли чтобы наводить чистоту, то ли чтобы перебирать хранящиеся здесь вещи.

— Так что вы думаете? — поинтересовалась Барбара у Линли, который в этот момент дергал шнур, прикрепленный к электрической лампочке под низким потолком. Конус желтого света упал на него сверху и скрыл в тени надбровий выражение его глаз. — Уайли говорит, что она хотела поговорить с ним, но это только его слова. И в случае чего ему достаточно лишь немного поменять время, которое он нам назвал.

— То есть вы хотите сказать, что у майора есть мотив? — уточнил Линли. — Кстати, здесь нет паутины, Хейверс.

— Уже отметила. И пыли тоже нет.

Линли провел ладонью по деревянному сундучку, стоящему рядом с несколькими большими картонными коробками. Сундук был закрыт на щеколду, но замка не было, и Линли поднял крышку и заглянул внутрь. Барбара тем временем подобралась к одной из коробок.

— Он три года терпеливо, кропотливо выстраивает отношения, которые, как он надеялся, приведут к чему-то большему, на что готова Юджиния. — Линли вернулся к теме мотива у майора Уайли. — В конце концов она вынуждена сообщить ему, что между ними никогда не может быть ничего большего, чем уже есть, из-за…

— Из-за того типа, который ездит на темно-синей или черной «ауди» и с которым она поссорилась на стоянке?

— Возможно. В отчаянии он едет за ней в Лондон — в смысле, майор Уайли — и сбивает ее машиной. Да. Такой ход событий вполне допустим.

— Но вы не считаете, что так и было?

— Я считаю, что еще слишком рано строить предположения. Что у вас?

Барбара разглядывала содержимое открытой коробки.

— Одежда.

— Ее?

Барбара подняла лежащий сверху предмет одежды и расправила его на весу. Это оказался детский вельветовый комбинезончик — розовый в желтый цветочек.

— Должно быть, дочкин.

Она засунула руки в коробку по самые плечи и вытащила разом ворох одежды: платья, свитера, пижамы, шорты, футболки, ботинки и носки. Все они явно принадлежали девочке — расцветка и украшения не оставляли в этом сомнений, а судя по размеру, носившей их девочке было не более двух лет. Значит, одежда действительно принадлежала убитому ребенку. Барбара сложила все обратно и занялась следующей коробкой.

Во второй коробке лежало постельное белье и другие принадлежности, относящиеся к детской кроватке: аккуратно сложенные простынки с рисунком в виде кроликов, музыкальные подвесные игрушки, потертая тряпичная гусыня, еще шесть мягких игрушек, мягкие маты, которыми обкладывают стенки кровати, чтобы ребенок не ударился о них головой.

В третьей коробке Барбара обнаружила все для купания малыша — от резиновой уточки до крохотного махрового халатика. Ей стало немного жутко: было что-то противоестественное в хранении купальных принадлежностей, учитывая то, какой конец нашла несчастная девочка. Барбара не успела поделиться своим ощущением с Линли, который все еще занимался сундучком, потому что он в этот момент воскликнул:

— А вот это интересно! Взгляните-ка, Хейверс.

Она повернулась к нему и увидела, что он надел очки и держит в руках пачку газетных вырезок. На полу вокруг себя он разложил остальные свои находки: журналы, газеты и пять кожаных альбомов, в каких обычно хранят фотографии.

— Что там? — спросила Барбара.

— Она собрала целую библиотеку о Гидеоне.

— Вырезки из газет? О чем?

— О его игре на скрипке. — Линли оторвал взгляд от газетной статьи и пояснил: — Гидеон Дэвис, скрипач.

Сидевшая до этого на коленях перед коробками Барбара вернула на место губку в форме кошки и осторожно приподнялась, стараясь не стукнуться головой о потолок.

— Мне следовало завопить, услышав это имя?

— Вы не знаете… Впрочем, конечно, — сказал Линли. — Совсем забыл. Классическая музыка не входит в число ваших увлечений. Вот если бы он был солистом «Гнилых зубов»…

— Уж не осуждаете ли вы мои музыкальные вкусы?

— …или другой группы в том же духе, то вы тут же узнали бы его.

— Может быть, — согласилась Барбара. — Так кто же он, этот парень?

Линли объяснил: скрипач-виртуоз, бывший вундеркинд, известный во всем мире музыкант, который выступает на публике как профессионал чуть ли не с десяти лет.

— И похоже, его мать хранила все статьи, которые хотя бы косвенно касались его карьеры.

— Несмотря на то, что они не общались? — спросила Хейверс. — Тогда получается, что это сын не хотел видеть мать. Или отец не хотел, чтобы они виделись.

— Вот именно, — согласился Линли, перебирая вырезки. — Надо же, у нее тут настоящая библиотека. И особенно много материала по его последнему концерту, включая бульварную прессу.

— Ну, если он такой известный…

Барбара выудила из купальных принадлежностей небольшой контейнер. Она открыла его — внутри оказались рецепты на лекарства, выписанные на имя Сони Дэвис.

— Видите ли, Хейверс, последний концерт обернулся фиаско, — поведал ей Линли. — Он должен был исполнять одно трио в Уигмор-холле, но отказался играть. Ушел со сцены в самом начале и с тех пор ни разу не выступал.

— Его величеству шлея под хвост попала?

— Кто его знает?

— Или приступ страха сцены?

— Тоже возможно. — Линли сложил листки вместе, и таблоиды, и толстые газеты. — Как я погляжу, она собрала все, что хоть как-то касается того концерта, даже упоминания в одну строку.

— Ну, ведь она его мать. А что в альбомах?

Линли открыл верхний из альбомов, и Барбара пристроилась у него за спиной. Страницы толстого тома были вместилищем новой порции газетных вырезок, только теперь к ним прибавились афиши, концертные программки, буклеты и брошюры музыкального заведения, которое называлось Восточная Лондонская консерватория.

— Интересно, что заставило их отдалиться друг от друга, — задумчиво произнесла Барбара, глядя на этот мемориал Гидеона Дэвиса.

— Это принципиальный вопрос, согласен, — кивнул Линли.

Они просмотрели остальное содержимое коробок и сундуков. Все оно так или иначе касалось одного из двух детей Юджинии Дэвис — Сони или Гидеона. Можно подумать, рассуждала Барбара, что Юджинии Дэвис не существовало до тех пор, пока не появились ее дети. И когда она потеряла их, то исчезла и сама. Хотя, поправила себя Барбара, потеряла она только одного из детей.

— Нам надо будет найти этого Гидеона, — высказала она свое мнение.

— Непременно, — согласился инспектор.

Они сложили все как было и покинули чердак. Линли закрыл люк на щеколду и сказал:

— Принесите письма из спальни, Хейверс. А потом поедем в этот клуб, «Шестьдесят с плюсом». Может, там узнаем что-нибудь полезное.

Выйдя из коттеджа, они двинулись по Фрайди-стрит в сторону от реки и по пути миновали книжный магазин Теда Уайли. Барбара заметила, что майор следит за ними из-за стойки с художественными альбомами, причем он даже не потрудился скрыть этот факт. Ее внимание привлек носовой платок, который майор держал у лица. Плачет? Притворяется, что плачет? Или просто сморкается? Все-таки интересно, что он чувствует? Три года в ожидании взаимности — долгий срок, особенно если в конце его твои чувства и надежды оказываются никому ненужными.

Фрайди-стрит состояла наполовину из жилых домов, наполовину из офисов и магазинов. Затем она переходила в Дьюк-стрит, где располагался магазин музыкальных инструментов, в витрине которого были выставлены скрипки и виолончели, гитара, мандолина и банджо. Линли попросил Барбару подождать и подошел к витрине, чтобы рассмотреть инструменты. Барбара воспользовалась паузой и закурила. Из чувства долга она тоже уставилась в витрину, не совсем, впрочем, представляя себе, что они с Линли могут увидеть в ней.

Наконец ей надоело, и она спросила у Линли, который продолжал вглядываться в стекло, задумчиво поглаживая подбородок:

— Что? Ну что?

Инспектор ответил:

— Он похож на Менухина. В начале карьеры обоих много общего. Вопрос в том, схожи ли были их семьи. Мену хин с первых же шагов получил полную поддержку со стороны родителей. Если Гидеон не…

— Мену… кто?

Линли бросил на нее взгляд.

— Еще один вундеркинд, Хейверс. — Он сложил руки на груди и переступил с ноги на ногу, как будто приготавливаясь к длительной лекции. — Тут есть над чем подумать: что происходит с жизнями родителей, когда они узнают, что их отпрыск — гений? На их плечи ложатся обязанности совсем иного плана, чем обязанности родителей обычного ребенка. А теперь добавьте к этим обязанностям еще и проблемы, с которыми сталкиваются родители другого необычного ребенка.

— Ребенка вроде Сони, — вставила Хейверс.

— И тот и другой набор обязанностей требует от родителей максимум напряжения и внимания, и тот и другой одинаково труден, но при этом труден по-своему.

— Но одинаково ли вознаграждаются родители в обоих случаях? И если нет, то как родители справляются? И как сказывается выполнение этих обязанностей на их браке?

Линли кивнул, не отрывая взгляда от скрипок. Обдумывая его слова, Барбара не могла не задаться вопросом, не заглядывает ли он в собственное будущее, рассматривая инструменты. Она еще не говорила ему о разговоре с его женой, состоявшемся прошлым вечером. Подходящего момента пока не нашлось. Но с другой стороны, его последние рассуждения давали ей отличный повод затронуть эту тему. И может, ему даже приятно будет поделиться с благожелательным слушателем потенциальными переживаниями относительно беременности Хелен. Не взваливать же эти переживания на беременную жену!

И она решилась.

— Немного волнуетесь, сэр? — спросила она и с некоторой тревогой затянулась сигаретой, потому что, хотя она проработали в паре с Линли уже три года, сферу частной жизни друг друга они затрагивали редко.

— Волнуюсь? О чем, Хейверс?

Она выпустила дым вбок, уголком рта, стараясь не дыхнуть в лицо напарника, который в этот момент обернулся к ней с вопросительным видом.

— Хелен вчера рассказала мне о… ну, вы знаете. Должно быть, тут есть о чем волноваться. Время от времени все об этом начинают переживать. Ну, вы понимаете. То есть…

Она провела рукой по волосам и застегнула верхнюю пуговицу куртки, но тут же вновь расстегнула ее, почувствовав, что задыхается.

Линли качнул головой.

— А-а… Ребенок. Да.

— Тут могут быть тревожные моменты, наверное…

— Да, моменты могут быть, — ровным голосом подтвердил Линли. Потом сказал: — Пойдемте, — и быстро зашагал прочь от магазина музыкальных инструментов, закрывая тему.

Странный ответ, раздумывала Барбара, догоняя инспектора. А потом поняла, что ожидала от него стереотипного ответа на ее вопрос о грядущем отцовстве. У этого парня впечатляющее генеалогическое древо. У него есть титул и семейное поместье, унаследованное им в двадцать с чем-то лет. То есть все вокруг него только и ожидают, что в ближайшее время он произведет наследника. И следовательно, он должен бы радоваться тому, что выполнит этот долг, да еще так быстро — в первые же несколько месяцев супружества.

Она хмуро докурила сигарету, потом швырнула окурок на асфальт. Он приземлился в лужу возле поребрика. «Мы совсем ничего не знаем о тех, рядом с кем живем», — подумала Барбара.

Клуб «Шестьдесят с плюсом» занимал скромное здание рядом с автомобильной стоянкой на Альберт-роуд. При входе Барбару и Линли встретила женщина с крупными зубами и рыжими волосами, одетая в несуразное цветастое платье, более подходящее для вечеринки в летнем саду, чем для серого ноябрьского дня. Она продемонстрировала им свой устрашающий оскал и представилась как Джорджия Рамсботтом, клубный секретарь, «единогласно утвержденный пятый год подряд». Чем она может им помочь? Речь идет об их родителях, которые не решаются самостоятельно наводить справки о деятельности клуба? Или о недавно овдовевшей матери? Или об отце, который пытается примириться с потерей возлюбленной половины?

— Порой наши пенсионеры, — сказала она, очевидно не причисляя себя к таковым, несмотря на тугую блестящую кожу на лице, которая говорила о ее усилиях по борьбе с процессом старения, — не очень охотно принимают перемены в жизни, вы согласны?

— Не только пенсионеры, — любезно произнес Линли, а затем достал свое удостоверение и представил себя и Барбару.

— О господи. Простите. Я по привычке решила… — Джорджия Рамсботтом понизила голос. — Полиция? Не знаю, смогу ли быть вам полезной. У меня ведь всего лишь выборная должность, понимаете ли.

— Пять лет подряд, — подхватила Барбара. — Поздравляем.

— Это что-нибудь насчет… Но в таком случае вы, наверное, желаете поговорить с нашим директором? Сегодня ее пока нет — уж и не знаю, что вам сказать, у Юджинии часто возникают неотложные дела вне стен клуба, но я могу позвонить ей домой, если вы не против подождать в игровой комнате.

Она указала на дверь, из которой вышла, чтобы встретить их. В проеме виднелись столики, за которыми по четверо сидели карточные игроки, подвое — шахматисты, а одиночка раскладывал пасьянс, явно возбужденный вопреки общеизвестному успокаивающему эффекту этого занятия, периодически восклицая: «Черт возьми!» Сама же Джорджия шагнула в другую сторону, к закрытой двери с табличкой «Директор» на полупрозрачном стекле.

— Я только позвоню из ее кабинета, одну минуту.

— Вы говорите о миссис Дэвис? — спросил Линли.

— Да, о Юджинии Дэвис. Разумеется. Обычно она проводит здесь почти все время, за исключением дней, когда работает в одном из приютов. Она такая добрая, наша Юджиния. Такая щедрая. Воплощенное… — Тут Джорджия Рамсботтом запнулась, не зная, как закончить метафору, а потом и вовсе бросила ее. — Но если вы пришли к ней, то, должно быть, уже наслышаны о… Я хочу сказать, ее добродетельность широко известна… Потому что иначе…

— Боюсь, она погибла, — сказал Линли.

— Погибла, — с заминкой повторила Джорджия Рамсботтом, непонимающе переводя взгляд с одного детектива на другого. — Юджиния Дэвис? Погибла?

— Да. Вчера ночью. В Лондоне.

— В Лондоне? Она… Господи, да что случилось? О боже, а Тедди уже знает?

Взгляд Джорджии метнулся к входной двери, в которую недавно вошли Барбара и Линли. На ее лице красноречиво отразилось желание немедленно полететь с дурными новостями к майору Теду Уайли.

— Он и Юджиния… — заговорила она быстро и негромко, словно игроков в соседней комнате могло волновать что-то еще, помимо их карт и шахмат. — Они были… Ну разумеется, ни один из них не заявлял об этом прямо и открыто, но такова уж была наша Юджиния, очень сдержанная. Она была не из тех, кто всем подряд рассказывает подробности своей личной жизни. Но достаточно было увидеть их вместе, чтобы понять, что Тед без ума от нее. И я, со своей стороны, была страшно рада за них обоих, потому что, хотя мы с Тедди и были когда-то парой, но он не совсем мой тип, и когда я передала его Юджинии, то нарадоваться не могла, что они прямо-таки идеально подошли друг другу. Как две половинки. Между ними было что-то такое, чего у нас с Тедди не возникло. Вы знаете, как это бывает. — Она снова предъявила им свои зубы. — Бедняжка Тед. Бедный, бедный майор. Он такой приятный мужчина. Любимец всего клуба.

— Он знает о миссис Дэвис, — сказал Линли. — Мы уже говорили с ним.

— Бедняга. Сначала его жена. Теперь это. Боже ты мой. — Она вздохнула. — Мне надо будет всем сообщить.

Барбара не могла не заметить, с каким предвкушением произнесла эти слова заслуженная сотрудница клуба.

Линли кивком указал на дверь директорского кабинета.

— Вы позволите нам пройти в кабинет? Джорджия Рамсботтом всплеснула руками.

— О да. Конечно, конечно. Скорее всего, там не заперто. Обычно мы не закрываем его на ключ. Там стоит наш телефон, и, если Юджинии нет, а кто-то позвонит, нам нужно иметь доступ. Само собой. У некоторых членов нашего клуба супруги находятся в домах ухода за пожилыми, и любой звонок может означать…

Ее голос многозначительно смолк. Она повернула ручку и распахнула дверь, жестом пригласив Барбару и Линли пройти в кабинет.

— А могу я вас спросить… — заговорила она снова.

Войдя в кабинет, Линли остановился и обернулся к секретарю. Мимо него в глубь комнаты проследовала Барбара, подошла к единственному столу и села в кресло. На столе лежал ежедневник, который она тут же подтянула к себе.

— Да? — сказал Линли.

— А как Тед? Он очень… — Джорджия Рамсботтом всеми силами старалась не сбиваться с торжественно-печального тона. — Сильно ли расстроился Тед, инспектор? Мы с ним старые друзья, и я подумала, может, мне нужно немедленно позвонить ему? Или лучше даже заглянуть к нему, утешить добрым словом и поддержкой?

Ну надо же, поразилась Барбара Хейверс. Труп еще не остыл, но вероятно, когда освобождается мужчина, нельзя терять ни минуты. И пока Линли, воплощенная вежливость, издавал все приличные моменту звуки в том духе, что только близкий друг может судить об уместности телефонного звонка или личного визита, а Джорджия Рамсботтом, погруженная в раздумья о том, что же будет предпочтительнее, вышла, Барбара обратилась к ежедневнику Юджинии Дэвис. Как вскоре стало ей известно, директор клуба для пожилых людей вела весьма активную жизнь. Ее расписание включало заседания комитетов, посвященных разным аспектам деятельности клуба, посещения учреждений с названиями вроде «Тихие сосны», «Вид на реку» или «Ивы» — должно быть, домов престарелых, свидания с майором Уайли, помеченные словом «Тед» напротив времени, и ряд встреч с указанием названий, похожих на названия пабов и гостиниц. Эти последние появлялись в ежедневнике не часто, но довольно регулярно, но крайней мере раз в месяц; зависимости от дней недели Барбара не увидела. Одна деталь привлекла ее особый интерес: эти встречи фигурировали не только в прошедшие месяцы года, не только в текущем ноябре, но и вплоть до самого конца ежедневника, который включал и первое полугодие следующего года. Барбара указала на это инспектору, который уже начал просматривать личную телефонную книжку Юджинии Дэвис, найденную им в верхнем правом ящике письменного стола.

— План встреч на год? — тоже удивился он.

— Любительница пабов? — предположила Барбара. — Гостиничный критик? Вряд ли. Послушайте: «Колесо Кэтрин», «Голова короля», «Лисица и перчатка», «Клариджес»… Так, это уже не паб, а гостиница… Что вам это напоминает? Лично мне свидания.

— И всего одна гостиница?

— Нет, есть еще. Вот, например, «Астория». И «Лордс оф мэнор». И еще «Ле Меридьен». И в городе, и за городом. Она встречалась с кем-то, инспектор, и я уверена, этот «кто-то» не был Уайли.

— Позвоните в гостиницы. Узнайте, не бронировала ли она номер.

— Скукотища!

— То, ради чего люди мечтают стать полицейскими.

Делая звонки, Барбара попутно просмотрела содержимое ящиков стола Юджинии Дэвис. Она нашла канцелярские принадлежности: визитки, конверты и ручки, скотч и скрепки, резинки, ножницы, карандаши и бумагу. В папках хранились контракты и переписка с поставщиками продуктов питания, мебели, компьютеров и копировальной техники. К тому времени, когда Барбаре удалось узнать, что в первой из гостиниц не имелось записей о пребывании там Юджинии Дэвис, она также удостоверилась, что в ящиках письменного стола не имелось ничего, имеющего отношение к частной жизни директора клуба «Шестьдесят с плюсом».

Затем Барбара обратила свое внимание на поверхность стола, поскольку компьютером уже занялся Линли. Он готовился погрузиться в кибермир погибшей женщины, а Хейверс вытащила ее входящую корреспонденцию из соответствующим образом надписанного подноса для бумаг.

Как и ежедневник, входящие документы не фонтанировали интересной информацией. Три заявления на членство в клубе «Шестьдесят с плюсом» — все от недавно овдовевших женщин семидесяти с лишним лет. Проекты будущих мероприятий. Обнаружив, что клуб вовлекал своих членов в самые разнообразные виды деятельности, Барбара даже присвистнула от удивления. К грядущим рождественским праздникам пенсионеры составили для себя богатейшую программу, в которой было все, начиная от автобусной поездки в Бат на праздничный ужин с представлением и заканчивая гала-концертом в новогоднюю ночь: вечеринки, ужины, танцы, встречи на свежем воздухе, церковные службы. Преодолевшие шестидесятилетний рубеж члены клуба, похоже, не желали тратить свои золотые годы на пассивное созерцание карусели жизни.

За спиной у Барбары загудел вышедший из режима ожидания компьютер. Она встала и подошла к единственному в кабинете сейфу для хранения документов, освободив кресло для Линли, который тут же занял его и развернулся лицом к монитору. Сейф был оборудован замком, но оказался незапертым, так что Барбара беспрепятственно вытащила первый ящик и стала перебирать папки. Все они по большей части содержали переписку с другими организациями британских пенсионеров. Также там хранились документы, касающиеся медицинского обслуживания и различных государственных программ для престарелых, материалы, посвященные болезням пожилых людей — отостеопороза до болезни Альцгеймера, и пухлые подборки, освещающие юридические тонкости завещаний, доверительных фондов и инвестирования. В кожаной папке Юджиния Дэвис собрала письма от детей членов клуба «Шестьдесят с плюсом». В основном в этих письмах люди выражали клубу благодарность за то, что он помог папе или маме справиться с горем, одиночеством или депрессией. Однако несколько человек высказывали опасения, что привязанность их отца или матери к клубу наносит ущерб родственным связям. Такие послания Барбара вытащила из папки и положила на стол. Кто знает, может, один из обеспокоенных родственников решил положить конец слишком уж крепкой связи папы или мамы с директором клуба. Да и сама эта крепкая связь может привести к чему угодно. На всякий случай Барбара проверила, не подписал ли одно из этих писем кто-нибудь по фамилии Уайли. Оказалось, что нет, но это вовсе не означало, что у майора не было замужней дочери, которая письменно обратилась к Юджинии Дэвис.

Одна из папок была особенно интересна тем, что в ней Юджиния держала фотографии клубных мероприятий. Переворачивая страницы, Барбара отметила, что майор У аи ли присутствовал почти на всех снимках, причем обычно он находился в компании женщины, то висящей у него на локте, то опирающейся о его плечо, то восседающей у него на коленях. Джорджия Рамсботтом. «Бедняжка Тед». Ага, подумала Барбара, а вслух произнесла:

— Инспектор…

В это же время Линли тоже окликнул ее:

— Тут кое-что есть, Хейверс.

С фотографиями в руке она приблизилась к компьютеру. Линли успел подключиться к Интернету и вывел на экран почтовый ящик Юджинии Дэвис.

— У нее не было пароля? — спросила Барбара, передавая Линли фотографии.

— Был, — пожал плечами Линли. — Но, учитывая обстоятельства, угадать его не составило труда.

— Имя одного из ее детей? — предположила Барбара.

— «Соня», — подтвердил Линли и неожиданно ругнулся: — Черт!

— Что там?

— Ничего.

— Ни одного подходящего сообщения с угрозами? Никакой договоренности о встрече в Хэмпстеде? И даже ни одного приглашения в «Ле Меридьен»?

— Вообще ничего. — Линли вглядывался в экран. — Как можно поднять старую переписку, Хейверс? Может, она хранится где-нибудь?

— Вы меня спрашиваете? — хмыкнула Барбара. — Я только-только освоилась с мобильным телефоном.

— Нам нужно добраться до ее старых писем. Если они существуют.

— Тогда придется забрать его с собой, — сделала вывод Хейверс- Я про компьютер, сэр. Наверняка в Лондоне найдется человек, который сможет разобраться с этим.

— Такой человек существует, — ответил Линли.

Он рассматривал фотографии, отобранные Барбарой, но, по-видимому, не очень внимательно.

— Джорджия Рамсботтом, — подсказала ему Барбара. — Похоже, она и дорогой бедняжка Тедди одно время были довольно близки.

— Шестидесятилетние женщины давят друг друга машинами? — недоверчиво вопросил Линли.

— Как один из вариантов, — не отступилась Барбара. — Надо проверить, не смят ли бампер ее автомобиля.

— Почему-то я сомневаюсь в этом, — ответил Линли.

— Но все равно надо проверить. Нельзя оставлять…

— Да-да, проверим. Надеюсь, ее машина стоит на здешней стоянке.

Но в голосе его не было интереса, и Барбаре не очень понравилось, что он равнодушно отложил пачку фотографий и вернулся к монитору, явно приняв какое-то решение. Он закрыл почтовую программу, выключил компьютер и стал отсоединять шнуры.

— Давайте сначала узнаем, что делала Юджиния Дэвис в Сети. Я не компьютерный гений, но точно усвоил, что невозможно выйти в Интернет, не оставив после себя цепочку следов.

— Кремовые Трусики. — Старший инспектор Лич старался сохранить бесстрастный вид. Он работал копом двадцать шесть лет и давным-давно понял, что в его работе только законченный тупица мог бы решить, будто ему уже не услышать ничего нового от своих собратьев по человеческой расе. Однако только что прозвучавшее заявление достойно было занять место в анналах полицейских расследований. — Вы сказали «Кремовые Трусики», мистер Пичли?

Они находились в комнате для допросов полицейского участка: Дж. В. Пичли, его адвокат Джейкоб Азофф — миниатюрный человек с пучками волос в ноздрях и кофейным пятном на галстуке, констебль полиции Стэнвуд и сам Лич, который проводил допрос. Он только что выпил стакан растворимого порошка от простуды и гадал, сколько времени понадобится его иммунной системе, чтобы адаптироваться к его нынешнему образу жизни одинокого мужчины. Стоило ему пройтись однажды по пабам, как в его организме развили бурную деятельность все известные науке вирусы.

Адвокат Пичли позвонил менее двух часов назад. Азофф проинформировал Лича, что его клиент желает сделать заявление. При этом он желает получить гарантии, что данное заявление останется конфиденциальным, только между нами, мальчиками, что обращаться с ним будут аккуратно, разве что святой водой не сбрызнут. Другими словами, Пичли хочет, чтобы его имя не стало достоянием прессы, и если существует хотя бы ничтожный шанс, что журналисты прознают о нем… и так далее, и тому подобное. Скукотища.

— Он уже бывал в подобной ситуации, — вещал Азофф напыщенным тоном, — так что если мы сможем достигнуть предварительного соглашения относительно конфиденциальности данной беседы, старший инспектор Лич, то, по моему глубокому убеждению, вы получите человека, могущего оказать серьезную помощь в расследовании.

Вот таким образом в участке в скором времени появились Пичли и его адвокат. Их провели внутрь через заднюю дверь, как секретных агентов, усадили за стол и снабдили напитками по вкусу — свежевыжатый апельсиновый сок и газированная минеральная вода со льдом и лаймом, не лимоном, благодарю вас, после чего Лич нажал на кнопку диктофона и назвал дату, время и имена всех присутствующих.

До определенного момента история Пичли не отличалась от той, что он рассказал им вчера ночью, хотя он предоставил больше подробностей, сообщая следствию адреса и даты и даже имена. К сожалению, этот последний пункт — имена — по-прежнему представлял собой загадку: помимо прозвищ, Пичли не смог назвать настоящих имен своих партнеров по любовным утехам в «Комфорт-инн», которые могли бы подтвердить его слова.

И поэтому Лич имел все основания поинтересоваться:

— Мистер Пичли, как, по-вашему, мы сможем отыскать эту женщину? Если она не пожелала назваться парню, который совал в нее свой член…

— Прошу вас не использовать подобных выражений, — с некоторой обидой перебил его Пичли.

— …то разумно ли ожидать от нее откровенности, когда за информацией к ней обратятся копы? Вам ничего не приходит в голову, когда человек скрывает свое имя?

— Мы всегда…

— Вам не приходит в голову, что такой человек, в данном случае женщина, не желает, чтобы ее нашли, кроме как посредством общения по Интернету?

— Это всего лишь часть игры, в которую…

— А если она не желает, чтобы ее нашли, то не значит ли это, что рядом с ней есть кто-то, вероятно муж, и этот муж не будет с благосклонностью взирать на парня, который перепихну лея с его женой и который в один прекрасный день позвонит к ним в дверь с цветами и шоколадом, рассчитывая получить алиби от этого мужа и его неверной жены?

Пичли краснел на глазах. А Лич, со своей стороны, никак не мог прийти в себя от услышанного. Заикаясь и запинаясь, этот Пичли признался в том, что он является виртуальным казановой и регулярно соблазняет женщин преклонных лет, ни одна из которых не открыла ему своего имени и не спросила, как зовут его самого. Пичли утверждал, что он не может вспомнить точное количество женщин, с которыми имел свидания с момента возникновения электронной почты и чатов, и тем более не помнит всех их прозвищ, однако он мог бы поклясться на стопке из восьмидесяти пяти религиозных книг на выбор старшего инспектора Лича, что со всеми этими женщинами он следовал одному и тому же порядку: достигнув соглашения о свидании, они встречались в ресторане «Королевская долина» в Южном Кенсингтоне, чтобы выпить или перекусить, а затем отводили несколько часов активному и изобретательному сексуальному соитию в гостинице «Комфорт-инн», что на Кромвель-роуд.

— То есть вас могли запомнить служащие гостиницы или ресторана? — спросил Лич.

С этим, как поведал Пичли, тоже могли возникнуть проблемы. Официанты в «Королевской долине» — иностранцы, знаете ли. Ночной портье в «Комфорт-инн» — также, к сожалению, иностранец. А иностранцы зачастую не могут отличить одного англичанина от другого. Потому что иностранцы…

— Две трети Лондона — иностранцы, — остановил его Лич. — Если вы не можете сообщить нам ничего более конкретного, чем все ранее вами сказанное, мистер Пичли, то, боюсь, мы понапрасну теряем здесь время.

— Могу ли я напомнить вам, старший инспектор Лич, что мистер Пичли добровольно явился в участок? — решил вмешаться Джейк Азофф. Апельсиновый сок заказывал он, и Лич заметил, что к его усам прилипла капля мякоти, похожая на птичий помет панковской раскраски. — Вероятно, более выраженное проявление вежливости с вашей стороны оказало бы благотворное влияние на способность моего клиента припомнить интересующие вас детали.

— Полагаю, что мистер Пичли прибыл в участок потому, что вчера он рассказал нам не все, что должен был, — парировал Лич. — Пока что мы получили лишь вариацию на ту же тему, и все это напоминает зыбучие пески, в которых ваш клиент увяз уже по самую грудь.

— Ваше умозаключение кажется мне лишенным каких бы то ни было оснований! — возмущенно фыркнул Азофф.

— Неужели? Позвольте просветить вас. Если только мне это не приснилось, мистер Пичли только что сообщил нам, что его хобби состоит в выискивании через Интернет женщин пятидесяти с лишним лет, готовых поболтать с ним о сексе и в дальнейшем переспать с ним. Он также поведал нам, что достиг на этой арене значительного успеха. Столь значительного, что не в силах припомнить количество женщин, удостоившихся близкого знакомства с его эротическими талантами. Верно ли я передаю суть вашего рассказа, мистер Пичли?

Пичли заерзал и глотнул минеральной воды. Его лицо все еще горело, и, когда он кивнул, волосы мышиного цвета с пробором посередине, от которого по обе стороны вздымались два крыла, упали ему на лоб. Голову он опустил уже несколько минут назад и старался больше не поднимать. Его мучило то ли смущение, то ли сожаление, а что касается умышленного запутывания следствия… Кто, черт возьми, может сказать наверняка?

— Отлично. Давайте продолжим. Итак, мы имеем пожилую женщину, которую переехало транспортное средство на улице, где проживает мистер Пичли, в нескольких ярдах от его дома. Эта женщина обладала листком, где был записан адрес мистера Пичли. Что это может означать?

— Я бы не стал делать никаких выводов, — сказал Азофф.

— Естественно. Однако моя работа состоит именно в том, чтобы делать выводы. И в данном случае я делаю вывод, что наша леди направлялась на встречу с мистером Пичли.

— Мы никоим образом не подтверждали, что мистер Пичли ожидал или вообще знал эту женщину.

— А если она действительно направлялась на встречу с мистером Пичли, то мистер Пичли только что лично предоставил нам возможную причину такой встречи. — Лич подчеркнул свои слова тем, что наклонился вперед, а заодно попробовал разглядеть, что происходит под занавесом серых волос Пичли. — Она была примерно того возраста, к которому вы, Пичли, питаете известную слабость. Шестьдесят два года. Неплохая фигура, насколько можно судить после того, как автомобиль проутюжил ее несколько раз взад и вперед. В разводе. Повторно замуж не выходила. Жила без детей. Интересно, есть ли у нее дома компьютер? Надо же как-то коротать вечера, когда в Хенли ей становилось одиноко.

— Это просто невозможно, — сказал Пичли. — Никто из них не знает, где я живу. Они понятия не имеют, как найти меня после того, как мы… как мы… расстаемся на Кромвель-роуд.

— То есть вы трахаете их и исчезаете, — подытожил Лич. — Шикарно устроился, а? Но что, если одна из них решила, что ей такой порядок не нравится? Что, если одна из них проследила за вами до самого дома? Не прошлой ночью, разумеется, а когда-нибудь раньше. Проследила за вами, запомнила, где вы живете, и, не получив от вас приглашения встретиться снова, стала ждать удобного случая.

— Ничего подобного. Она не могла этого сделать.

— Почему?

— Потому что я никогда не еду сразу домой. Покинув гостиницу, я как минимум полчаса, иногда час езжу по округе, чтобы удостовериться… — Он помолчал, изобразив на лице некое подобие неловкости. — Ну, чтобы удостовериться, что за мной никто не следит.

— Как мудро, — с иронией проговорил Лич.

— Я понимаю, как это выглядит. Я допускаю, что и сам я выгляжу полным дерьмом. Что ж, значит, я таков и есть. Но при этом я не тот, кто давит женщин машиной, и вы, черт побери, знаете это, потому что осмотрели мою машину. Или вместо этого вы катались на ней по Лондону? Короче, я требую, чтобы мне вернули мой «бокстер», старший инспектор Лич.

— Да что вы говорите!

— Это и говорю. Вы хотели информацию, я вам ее дал. Я рассказал вам, где был прошлой ночью, рассказал почему и рассказал с кем.

— С Кремовыми Трусиками.

— Ладно. Я попробую снова связаться с ней. Попробую уговорить ее подтвердить мои слова, если вам это так нужно.

— Советую вам так и поступить, — сказал Лич. — Но, учитывая ваши собственные слова, я не вижу, как ее признание повлияет на общую картину.

— Как это? Ведь я не мог быть в двух местах одновременно.

— Не могли, верно. Но даже если мисс Кремовые Трусики или, скорее, миссис Кремовые Трусики… — Лич не смог скрыть насмешки, а точнее, не очень-то и старался. — Если она и подтвердит вашу версию событий, в одном пункте она не сможет помочь вам. А именно: она не сможет нам сказать, где вы катались на протяжении часа или получаса после того, как закончили с ней резвиться. Если же вы станете утверждать, что она могла проследить за вами, то снова окажетесь на тонком льду. Ведь это будет означать, что после аналогичных упражнений на Кромвель-роуд за вами могла проследить и Юджиния Дэвис.

Внезапно Пичли оттолкнулся от стола с такой силой, что стул под ним пронзительно взвизгнул, скребя ножками по полу.

— Кто? — Его голос был хриплым, как будто слова исторгало не горло, а два куска наждачной бумаги. — Кто, вы сказали?

— Юджиния Дэвис. Погибшая женщина. — Еще не договорив, старший инспектор Лич прочитал на лице Пичли новую реальность. — Вы ее знаете. Вы знаете ее под настоящим именем. Значит, вы знаете ее, мистер Пичли?

— О боже, — простонал Пичли. Азофф тут же подскочил к клиенту:

— Возьмем перерыв на пять минут?

Ответа не потребовалось, потому что в этот момент в дверь постучали и в комнату для допросов заглянула девушка-констебль. Она обратилась к Личу:

— Вам звонит инспектор Линли, сэр. Ответите сейчас или сказать ему, чтобы перезвонил?

— Пять минут, — коротко бросил Лич Пичли и Азоффу.

Он подхватил свои бумаги и вышел из комнаты.

Жизнь — вовсе не беспрерывная череда событий, как кажется. На самом деле это карусель. В детстве человек садится верхом на галопирующего пони и отправляется в путешествие, по ходу которого, как предполагает этот человек, условия и обстоятельства будут меняться. Но правда состоит в том, что жизнь — это бесконечное повторение того, что уже случалось раньше… круг за кругом, снова и снова, вверх и вниз скачет пони. И если человек не будет решать проблемы, встающие на его пути, то они опять будут возникать в той или иной форме до конца его дней. Если раньше Дж. В. Пичли не подписался бы под таким утверждением, то теперь стал ярым его приверженцем.

Он стоял на ступенях полицейского участка в Хэмпстеде и выслушивал разглагольствования своего адвоката Джейка Азоффа. В основном это был монолог на тему о доверии между клиентом и его юристом. Азофф закончил свою речь словами:

— Неужели ты думаешь, что я пошел бы с тобой в этот хренов участок, если бы знал, что ты, черт тебя подери, скрываешься, задница ты этакая? Из-за тебя я выглядел полным дураком, и как, по-твоему, это отразится на моей репутации у копов?

Пичли мог бы сказать, что сейчас дело вовсе не в Джейке и не в его репутации, но не стал себя утруждать. Он вообще ничего не сказал, что побудило разъяренного Азоффа воскликнуть:

— И как вы теперь прикажете называть вас, сэр? — Это «сэр» было употреблено с единственной целью подчеркнуть всю степень презрения адвоката. — Кто будет фигурировать в наших дальнейших контактах — Пичли или Пичфорд?

— Пичли абсолютно легальное имя, — ответил Дж. В. Пичли. — В том, как я сменил имя, нет ничего противозаконного, Джейк.

— Может быть, — отозвался Азофф. — Но я хочу, чтобы все «почему», «когда» и «как» в письменном виде лежали на моем столе завтра же. Факсом, электронной почтой, голубем — как угодно. А потом мы посмотрим, как будут развиваться наши дальнейшие профессиональные отношения.

Дж. В. Пичли, также известный как Джеймс Пичфорд, также известный своим виртуальным собеседникам как Человек-Язык, кивнул в знак согласия, хотя отлично понимал, что Джейк Азофф просто дает выход раздражению. Азофф проворачивал такие операции со своими денежными средствами, что и месяца не смог бы просуществовать без специалиста вроде Пичли/Пичфорда/Человека-Языка. На протяжении вот уже многих лет он так умело жонглировал инвестициями адвоката, что передача контроля в руки менее опытного гуру по финансовым фокусам означала бы для Азоффа неминуемое и скорое свидание с налоговой полицией, чего он всячески желал избежать. Однако адвокату нужно было спустить пар, и Дж. В. Пичли (ранее известный как Джеймс Пичфорд и также проходящий в определенных кругах как Человек-Язык) это понимал. Поэтому он сказал:

— Обязательно, Джейк. Извини, что эта новость застала тебя врасплох, — и проследил, как Азофф фыркнул, поднял воротник своего пальто, прячась от ледяного ветра, и зашагал по улице к тому месту, где оставил автомобиль.

Пичли же, не имея доступа к собственной машине и не получив приглашения от Азоффа подбросить его до Кредитон-хилл, уныло побрел на ближайшую железнодорожную станцию и приготовился к неприятной поездке в электричке. По крайней мере, это не метро, утешал он себя.

Он шел к станции и размышлял о смерти Юджинии Дэвис на улице Кредитон-хилл. И о том, что Юджиния Дэвис имела на руках его, Пичли, адрес.

С Юджинией он познакомился еще будучи Джеймсом Пичфордом, двадцати пяти лет, через три года после окончания университета и прожив год в Хаммерсмите в крохотной комнатушке. Проживание в той каморке было необходимо для того, чтобы иметь возможность посещать лингвистическую школу, где за непостижимую уму сумму он покупал индивидуальные занятия по родному языку. И в результате стал обладателем произношения, уместного при деловых переговорах, для академических целей, в общественных местах и для устрашения швейцаров дорогих гостиниц.

Затем он снял комнату у семьи Дэвис в Южном Кенсингтоне и сумел заполучить свою первую должность в Сити. В глазах обитателей Сити адрес в Центральном Лондоне был абсолютно необходим. А поскольку Джеймс никогда не приводил коллег к себе домой выпить, поужинать или просто в гости, то никто и не догадывался, что письма, документы и приглашения на вечеринки, посылаемые на впечатляющий адрес в Кенсингтоне, на самом деле доставлялись в комнату под самой крышей, еще более тесную, чем та, с которой он начинал в Хаммерсмите.

В принципе Пичфорд считал, что теснота — невысокая цена, которую пришлось ему в те далекие годы платить за адрес, тем более что в придачу к адресу он получил еще и соответствующее общество. Впоследствии Дж. В. Пичли приучил себя не вспоминать о том обществе. Но Джеймс Пичфорд упивался им и считал, что именно благодаря ему добился небывалого успеха в перевоплощении. Тогда в его жизни не было минуты, чтобы он не думал о том или ином обитателе дома. Особенно — о Кате.

— Вы поможете мне учить английский, пожалуйста? — попросила она его. — Я здесь один год. Я учусь не так быстро, как желаю. Я буду так благодарна.

Этот очаровательный немецкий акцент напомнил ему о его собственном просторечном выговоре, с которым он так яростно боролся.

Джеймс Пичфорд согласился помогать ей, потому что она прямо попросила его об этом. Он согласился помогать ей, потому что они были похожи (хотя она не могла этого знать, а он скорее умер бы, чем признался ей). Ее побег из Восточной Германии, пусть и гораздо более драматичный и пугающий, отражал его более ранний побег из Тауэр-Хамлетса.[17] И пусть их мотивации разнились, по сути они были идентичны.

Они уже говорили на одном языке, он и Катя. Если его знания в грамматике и произношении могли оказаться ей полезными, то он готов был с радостью поделиться ими.

Они встречались, когда у нее было время, то есть когда Соня спала или находилась с кем-нибудь из членов семьи. Местом уроков служила либо его комната, либо ее, где у каждого из них был стол и достаточно места, чтобы разложить учебники, по которым Катя делала упражнения, и поставить магнитофон, на который она наговаривала тексты. Она упорно работала над дикцией, интонацией и произношением. В своем стремлении экспериментировать с языком, чуждым ей как йоркширский пудинг, она проявляла смелость. Именно эта смелость стала первым качеством, которое восхитило Джеймса в Кате Вольф. Безрассудство, перенесшее ее через Берлинскую стену, являлось составляющей героизма, о котором Джеймс мог только мечтать.

«Я стану достойным тебя», — мысленно обещал он ей, когда они сидели бок о бок и трудились над загадкой неправильных глаголов. В свете лампы, падающем на ее белокурые волосы, он воображал, как прикасается к ним, как проводит пальцами по локонам, как они ласкают его обнаженную грудь, когда она отрывает свое тело от него после страстного объятия.

Почти все такие мечтания Джеймса Пичфорда раньше или позже прерывались стоящим на комоде аппаратом внутренней связи. Двумя этажами ниже начинал хныкать ребенок, и Катя поднимала голову от своего ежедневного урока.

— Это пустяки, — торопливо говорил он, не желая, чтобы их драгоценное время, и без того слишком краткое, обрывалось. Ведь если хныканье Сони Дэвис перерастало в плач, то это могло быть по какой угодно причине.

— Малышка. Мне нужно бежать, — говорила Катя.

— Подожди.

Он пользовался каждой возможностью, чтобы прикоснуться к ее руке.

— Я не могу, Джеймс. Если она заплачет, а миссис Дэвис услышит и узнает, что меня с ней нет… Ты знаешь, какая она. И это моя работа.

Работа? Да это не работа, возмущался Джеймс, а рабство по договору. Рабочий день был неограничен, а обязанности бесконечны. Для полноценной заботы о ребенке, постоянно страдающем то одним, то другим заболеванием, недостаточно усилий одной девушки без какого бы то ни было опыта.

Даже в двадцать пять лет Джеймс Пичфорд это видел. Соне Дэвис требовалась профессиональная сиделка. Почему семейство Дэвис не наняло ее, было одной из загадок Кенсингтон-сквер. Он был не в том положении, чтобы пытаться разрешить эту загадку. Ему нужно было держаться тише воды, ниже травы.

Но все же, когда посреди урока английского Катя убегала к ребенку, когда он слышал, как глубокой ночью она выскакивает из постели и бежит вниз по лестнице, чтобы успокоить девочку, когда он возвращался с работы и видел, что Катя кормит ее, купает ее, играет с ней в развивающие игры, он думал: «У бедняжки ведь есть семья. Почему они не заботятся о малышке?»

И иногда ему казалось, что он знает ответ. Соня Дэвис оставлена на полное попечение Кати Вольф, пока вся остальная команда суетится вокруг Гидеона.

Можно ли винить их? Пичфорд не знал. И если да, то был ли у них выбор? Все семейство Дэвис посвятило себя развитию музыкального таланта Гидеона задолго до появления Сони. Они уже определили для себя курс, о чем свидетельствовало присутствие в их мире Рафаэля Робсона и Сары Джейн Беккет.

С мыслями о Робсоне и Беккет Пичли вошел в здание станции и бросил монеты в автомат, покупая билет. Шагая вдоль платформы, он размышлял над поразительным фактом: оказывается, он не вспоминал ни о Робсоне, ни о Беккет уже несколько лет. Конечно, вполне естественно, что он мог забыть Робсона, ведь преподаватель игры на скрипке с ними не жил. Но странно, что за все эти годы он даже мимоходом не припомнил Сару Джейн Беккет. Уж она-то, во всяком случае, не упускала случая заявить о своем присутствии.

— Свое положение здесь я рассматриваю как весьма удовлетворительное, — заявила она ему вскоре после своего появления в доме, в той чудной манере позапрошлого века, которой она пользовалась, чтобы подчеркнуть свой статус гувернантки. — Гидеон пусть и довольно трудный, но тем не менее весьма примечательный ученик, и я горжусь тем, что меня выбрали быть его наставницей из девятнадцати кандидатов.

Она тогда только что влилась в ряды обитателей дома. Ее комнатка располагалась рядом с комнатой Джеймса, под самой крышей, и им предстояло пользоваться одной и той же уборной размером с булавочную головку. Ванны им не полагалось, только душ, да такой, в котором взрослому мужчине было не повернуться. Сара Джейн оглядела все это, состроила неодобрительную гримасу, но в конце концов со вздохом мученицы приняла условия.

— Я в ванной комнате не стираю, — заявила она Джеймсу, — и буду крайне признательна, если и вы воздержитесь от этого. Если мы будем проявлять уважение друг к другу в подобных мелочах, то, смею надеяться, сумеем поладить. Откуда вы родом, Джеймс? Я никак не могу определить, что у вас за акцент. Обычно мне не представляет трудности понять, откуда человек родом, по его выговору. Миссис Дэвис, например, выросла в Гемпшире. Вы, должно быть, тоже это поняли? Она довольно приятная особа. И мистер Дэвис тоже. Но дедушка… Он, кажется, слегка… Что ж. Я стараюсь не говорить о людях плохо, но…

Она постучала пальцем по виску и подняла глаза к потолку.

«Полоумный» — так бы назвал Джеймс старика Дэвиса в более ранний период своей жизни. Но тогда он выразился осторожнее:

— Да, старикан с причудами. Но если держаться от него подальше, то никаких проблем с ним не возникает.

И таким образом, больше года они прожили все вместе в относительной гармонии. Джеймс ежедневно уезжал на работу в Сити, Ричард и Юджиния Дэвисы также разъезжались по своим рабочим местам. Старшие Дэвисы оставались в доме, причем дед по большей части возился в саду, а бабушка занималась хозяйством. Рафаэль Робсон вел Гидеона к совершенному владению скрипкой. Сара Джейн Беккет преподавала ему все остальное — от литературы до геологии.

Все время, что оставалось у нее от занятий с Гидеоном, Сара Джейн старалась проводить с Джеймсом. Она приглашала его в кино или в паб выпить по стаканчику «по-дружески». Но зачастую во время этих дружеских вечеров ее нога прижималась к его бедру в темноте кинозала, ее рука проскальзывала в сгиб его локтя, когда они входили в паб, а потом скользила от его бицепса к локтю и дальше к запястью, так что в какой-то момент их пальцы вполне естественным образом сплетались и почему-то не расплетались, даже когда они садились за столик.

— Расскажите мне о своей семье, Джеймс, — говорила она. — Прошу вас. Я хочу знать все.

И Джеймсу приходилось выдумать для нее свою историю, потому что выдумка давно стала его второй натурой. Ему льстило ее внимание, ведь она была образованной девушкой, родом из предместий Лондона. Сам он столько лет держался замкнуто и уединенно, что интерес, проявляемый к нему Сарой Джейн, пробудил в нем аппетит к близкому общению, — аппетит, который он вынужден был подавлять почти всю свою жизнь.

Однако она не была тем человеком, к общению с которым он стремился. И хотя пока он не мог сказать, кого бы ему хотелось видеть на месте Сары Джейн в те вечера в кино или в пабе, он не испытывал головокружения от прикосновения ее ноги и в нем не возникало приятного томления по чему-то большему, когда она сжимала в ладони его руку.

Потом появилась Катя Вольф, и с ней все было по-другому. Но это вполне понятно, ведь Катя Вольф ни в чем не походила на Сару Джейн Беккет.

Глава 7

— Может, она встречалась со своим бывшим, — предположил старший инспектор Лич, имея в виду мужчину, которого Тед Уайли видел на стоянке перед клубом «Шестьдесят с плюсом». — Развод не всегда означает «прощай навсегда», уж поверьте мне. Его имя Ричард Дэвис. Найдите его.

— Тогда он же может быть третьим мужчиной, который оставил сообщение на ее автоответчике, — предположил Линли.

— Напомните-ка мне, что там говорится.

Барбара Хейверс открыла свои записи и прочитала сообщение.

— Голос сердитый, — добавила она, задумчиво постукивая авторучкой по блокноту. — Я тут подумала: не настраивала ли эта Юджиния мужчин друг против друга?

— Вы говорите о ее приятеле Уайли? — уточнил Лич.

— Это вполне возможно, — продолжала Хейверс. — Во-первых, на ее автоответчике сообщения от трех разных мужчин. Во-вторых, Уайли утверждает, что видел, как она спорила с неизвестным мужчиной на стоянке. В-третьих, тот же Уайли утверждает,

что она собиралась рассказать ему о чем-то важном…

Хейверс умолкла и взглянула на Линли.

Тот сразу понял, о чем она думает и что она хочет сказать: «В-четвертых, у нас есть любовные письма от женатого мужчины и компьютер с доступом в Интернет». Барбара явно ожидала его разрешения выдать эту информацию, но он промолчал, поэтому ей пришлось неубедительно свернуть свою краткую речь:

— В общем, как мне кажется, надо бы присмотреться ко всем мужчинам, с которыми она общалась.

Лич кивнул:

— Тогда займитесь Ричардом Дэвисом. Узнайте все, что сможете.

Они сидели в комнате совещаний, где детективы докладывали о результатах выполнения порученных им заданий. Линли, возвращаясь из Хенли в Лондон, позвонил старшему инспектору, в результате чего Лич направил дополнительные силы на поиски всех темно-синих и черных «ауди» с буквами ADY на номерном знаке. Один констебль был послан в телефонную компанию за списком всех входящих и исходящих звонков на телефон в «Кукольном коттедже» в Хенли, а еще один разыскивал через мобильного оператора владельца мобильника, который оставил сообщение и свой номер на автоответчике Юджинии Дэвис.

Из всех отчетов, выслушанных в этот день старшим инспектором, более-менее полезным оказался рассказ констебля, ответственного за сбор информации от экспертов: на одежде погибшей женщины были обнаружены частицы краски. Также частицы краски присутствовали на ее теле, в частности на искалеченных ногах.

— Сейчас краску анализируют, — сообщил Лич детективам Скотленд-Ярда. — Если повезет, мы будем знать, автомашина какой марки сбила ее. Но на это потребуется время. Вы сами знаете.

— Известен ли уже цвет краски? — спросил Линли.

— Черный.

— А какого цвета «бокстер», который вы задержали?

Лич отпустил свою команду, велев, чтобы все возвращались к работе, и повел Линли и Хейверс к себе в кабинет, по пути ответив на вопрос Линли:

— «Бокстер» серебристый. И на нем никаких повреждений. В общем-то, я и не ожидал, что кто-то будет давить людей машиной, которая стоит больше, чем дом моей матери. Но мы все еще держим машину у себя. Практика показывает, что это бывает весьма и весьма полезно.

Он остановился у кофейного автомата и бросил в щель несколько монет. В пластиковый стаканчик до половины накапало густой жидкости. Хейверс приняла у Лича стаканчик, но, сделав глоток, пожалела о своем решении. Линли оказался мудрее и отклонил предложение. Лич заплатил за стакан кофе и для себя и привел детективов в свой кабинет. Локтем захлопнув за собой дверь, он тут же направился к трезвонящему телефону.

— Лич! — рявкнул он в трубку, ставя стаканчик на стол. Опустившись в свое кресло, он кивнул Линли и Хейверс, чтобы те тоже усаживались. — Привет, солнышко, — сказал он, просветлев лицом. — Нет… Нет… Она что? — При этих словах он глянул на сидящих напротив полицейских. — Эсме, сейчас я не могу говорить. Скажу только одно: никто пока и словом не обмолвился о том; чтобы снова выйти замуж, понятно?… Да. Хорошо. Поговорим в другой раз, солнышко. — Он положил трубку на место и пояснил Линли и Хейверс: — Дети. Развод. Голова кругом.

Линли и Хейверс пробормотали положенные слова сочувствия. Лич отхлебнул кофе и вернулся к делу.

— С утра к нам заходил наш приятель Пичли с адвокатом в придачу.

Он пересказал то, что услышал от обитателя дома на Кредитон-хилл: Пичли не только узнал имя жертвы наезда, но некоторое время даже жил в одном с ней доме — как раз тогда, когда была убита дочь жертвы.

— Он сменил имя с Пичфорда на Пичли, но не говорит, по каким причинам, — завершил свой рассказ Лич. — Мне бы хотелось думать, что в конце концов я бы вспомнил этого типа, но в последний раз я видел его двадцать с лишним лет назад, а с той поры утекло много воды.

— Оно и понятно, — вежливо поддакнул Линли.

— Теперь мы знаем, кто это такой, и чутье подсказывает мне, что неспроста он оказался замешанным в этом деле, с «бокстером» или без оного. У него на совести ох как нечисто, носом чую.

— Его подозревали в смерти ребенка? — спросил Линли.

Хейверс раскрыла блокнот на чистой (если не считать пятен от какого-то соуса) странице и стала записывать услышанное.

— Сначала никого не подозревали, потому что выглядело все как несчастный случай. Вы понимаете, о чем я. Бестолковая мамаша оставляет ребенка в ванне и идет поболтать по телефону. Ребенок тянется к резиновой уточке, поскальзывается, ударяется головой о ванну, а дальше все, как в учебниках. Трагическая случайность, но такое бывает. — Лич снова отхлебнул кофе и взял со стола какой-то документ, которым стал активно размахивать. — Но затем мы получили результаты обследования тела ребенка, и оказалось, что там были кровоподтеки и переломы, объяснить которые никто не мог, поэтому под подозрение попали все. Довольно скоро, однако, все сошлось на няне. А она была тем еще фруктом. Лицо Пичфорда я, конечно, мог забыть, но что касается той немки… Черта с два я ее забуду. Холодная как треска, эта девица. Соизволила дать показания лишь один раз — один-единственный раз, подумать только! — о ребенке, который погиб, находясь под ее присмотром, а потом как отрезала — ни слова. Ни уголовной полиции, ни своему адвокату, ни судье. Никому. Использовала право молчать на полную катушку. И ни слезинки не пролила. Хотя чего еще ожидать от фрицев? Не понимаю, как вообще этим родителям пришло в голову нанять ее. Краем глаза Линли заметил, что Хейверс стукнула ручкой по блокноту. Он глянул в ее сторону — она яростно буравила Лича глазами. Хейверс была не из тех, кто мирится с предрассудками, будь то ксенофобия или женоненавистничество, и Линли видел, что с ее губ вот-вот сорвется замечание, которое не улучшит отношения между нею и старшим инспектором. Он поспешил вмешаться:

— Происхождение девушки работало против нее.

— Против нее работала ее мерзкая фрицевская сущность!

— «Мы будем сражаться на пляжах», — буркнула себе под нос Хейверс, передразнивая Черчилля.

Линли бросил на нее предостерегающий взгляд. Она в ответ стрельнула в него глазами.

То ли Лич не расслышал слов Хейверс, то ли предпочел проигнорировать их, но в любом случае Линли был ему благодарен. Сейчас не время спорить о политических убеждениях, разлад в их рядах делу не поможет.

Старший инспектор откинулся на спинку кресла.

— Значит, вы сумели откопать только ежедневник и телефонные сообщения?

— Пока да, — ответил Линли. — Также в доме находилась открытка от женщины по имени Линн, но, похоже, к делу это не относится. У этой Линн умер ребенок, и миссис Дэвис ходила на похороны.

— И больше никакой корреспонденции? — спросил Лич. — А счета, письма и тому подобное?

Линли покачал головой:

— Ничего. Никакой другой корреспонденции. — При этом он старался не смотреть в сторону Хейверс. — Хотя на чердаке она хранила целую коллекцию, посвященную сыну. Газеты, журналы, концертные программки. Майор Уайли говорит, что Гидеон и миссис Дэвис не общались, но, судя по этой коллекции, я бы сказал, что не она была инициатором разрыва.

— Значит, сын? — спросил Лич.

— Или отец.

— То есть мы снова возвращаемся к спору на автостоянке.

— Вполне возможно. Да.

Лич допил кофе и смял пластиковый стаканчик.

— Все-таки странно, вы не находите? Почти никакой информации — и где? В собственном жилище этой Дэвис!

— Жила она очень скромно, сэр.

Лич смотрел на Линли. Линли смотрел на Лича. Хейверс яростно строчила что-то в блокноте. Никто ни в чем не признавался. Линли ждал, чтобы старший инспектор дал ему необходимую информацию. Лич не сделал этого. Он только сказал:

— Тогда поезжайте к Дэвису. Найти его, наверное, не трудно.

Таким образом, планы были составлены, задания розданы, и Линли с Хейверс вскоре вновь очутились на улице, направляясь каждый к своей машине. Хейверс зажгла сигарету и спросила:

— Что вы собираетесь делать с письмами, инспектор?

Линли не стал притворяться, будто ему нужны пояснения.

— Отдам их Уэбберли, — ответил он. — Потом.

— Отдадите их… — Хейверс затянулась и раздраженно выдохнула струю дыма. — Если кто-нибудь узнает, что вы забрали их с места осмотра и не доложили о них… То есть что мы забрали их с места осмотра и не доложили о них… Черт побери, вы понимаете, к чему это может привести, инспектор? А тут еще и компьютер. Почему вы не сказали Личу про компьютер?

— Я скажу, Хейверс, — ровным голосом произнес Линли. — Как только узнаю, что в нем.

— Святые угодники! — вскричала Хейверс. — Ведь это же сокрытие…

— Послушайте, Барбара. Информация о том, что мы забрали письма и компьютер, может дойти до Лича только одним способом, и мы оба знаем, что это за способ.

Он пристально смотрел на Хейверс в ожидании, пока его слова дойдут до нее. Она переменилась в лице.

— Эй, полегче, инспектор! Я не стукач.

Линли понял, что Хейверс задета не на шутку, и примирительно улыбнулся ей.

— Поэтому я и работаю с вами, Барбара. — Он отключил сигнализацию «бентли» и открыл дверцу, но все же снова заговорил с Хейверс поверх крыши автомобиля: — Если меня привлекли к этому делу для того, чтобы защитить Уэбберли, то я предпочел бы, чтобы мне сообщили об этом открытым текстом. А вы?

— Я бы предпочла не давать повода для нареканий, — ответила Хейверс. — Одного из нас пару месяцев назад понизили в звании, инспектор, и, если память мне не изменяет, это были не вы.

Линли смотрел на ее побелевшее лицо и не узнавал в стоящей напротив женщине своего воинственного напарника, с которым проработал не один год. В последние пять месяцев ей пришлось нелегко и в профессиональном, и в эмоциональном плане, и Линли осознал, что обязан уберечь ее от возможных новых проблем.

— Хейверс, может, вам лучше отказаться от участия в этом деле? Один телефонный звонок, и…

— Я не хочу отказываться.

— Но может появиться риск… Уже появился риск… Я отлично понимаю, как вы должны…

— Не говорите ерунды. Я не собираюсь отказываться, инспектор. Просто я хотела, чтобы мы проявляли осторожность.

— Я проявляю максимум осторожности, — заверил ее Линли. — Те письма от Уэбберли не имеют отношения к делу.

— Остается только надеяться, что это действительно так, — сказала Хейверс. Она отошла от «бентли» к своей машине, стоявшей рядом. — Тогда займемся делом. Что у нас по плану?

Линли обдумал ее вопрос, прикидывая, как наилучшим образом приступить к следующей фазе расследования.

— Вы производите впечатление человека, нуждающегося в духовном руководстве, — сказал он, когда определился с планами. — Поэтому поезжайте в монастырь Непорочного зачатия.

— А вы?

— Я последую рекомендации старшего инспектора. Встречусь с Ричардом Дэвисом. Если он виделся или разговаривал со своей бывшей женой относительно недавно, то может знать, в чем она хотела признаться Уайли.

— Или он сам и есть то, в чем она хотела признаться, — заметила Хейверс.

— Вполне возможно, — согласился Линли.

Отмечая галочками выполненные пункты своей «Жизненной программы», которую составила еще будучи пятнадцатилетним подростком, Джил Фостер ни разу не сталкивалась с серьезными препятствиями. Прочитать всего Шекспира (сделано к двадцати годам), проехать автостопом через всю Ирландию (сделано к двадцати одному году), получить кембриджский диплом первой степени по двум специальностям (к двадцати двум годам), совершить поездку в Индию (к двадцати трем), исследовать Амазонку (к двадцати шести), сплавиться по Нилу на каяке (к двадцати семи), написать монографию о Прусте (в процессе), адаптировать романы Ф. Скотта Фицджеральда для телевидения (также в процессе)… За что бы она ни бралась, Джил Фостер ни разу не споткнулась в своем планомерном продвижении по жизни.

Но вот в личной жизни у нее не все шло гладко. Она планировала обзавестись мужем и детьми к своему тридцать пятому дню рождения, но оказалось, что достичь этой цели труднее, чем она рассчитывала, поскольку здесь требуется активное участие другого человека. А она хотела получить мужа и детей — именно в таком порядке. Да, теперь стало модно иметь «партнера». Каждый третий эстрадный певец, кинозвезда или спортсмен был живым доказательством этой моды, во всех бульварных газетенках ежедневно прославлялась их способность бездумно размножаться, как будто акт воспроизводства требовал какого-то особого таланта, которым обладали только они. Но Джил была не из тех, кто легко поддается веяниям скоротечной моды, и уж тем более тверда ее позиция была во всем, что касалось «Жизненной программы». Невозможно достичь цели, если пытаться сократить путь, следуя то одной модной тенденции, то другой.

Последствия романа с Джонатоном на время подорвали ее веру в возможность достижения супружеского и материнского идеала. Но с появлением в ее жизни Ричарда она быстро сообразила, что эти две цели, столь долго не дававшиеся ей, наконец-то обрели реальные очертания. В мире ее бабушек и дедушек, если не в мире ее родителей, тот факт, что они с Ричардом стали любовниками прежде, чем дали друг другу формальные обеты, был бы непростительной глупостью. И даже сегодня доживали свой век с дюжину тетушек, которые, спроси Джил у них совета, настойчиво рекомендовали бы ей дождаться кольца, церковных колоколов и конфетти и только потом завязывать интимные отношения с женихом или хотя бы принимать так называемые меры предосторожности, пока сделка между мужчиной и женщиной не будет подписана и зарегистрирована должным образом. Однако искренние ухаживания Ричарда, последовавшие за неспособностью Джонатона оставить жену, одновременно и польстили Джил, и стали важным этапом в ее жизни. Желание Ричарда обладать ею возбудило соответствующее желание в ней, и она с глубокой благодарностью отдалась этому чувству, поскольку после Джонатона ей стало казаться, будто никогда уже она не испытает острого голода по мужчине.

А этот голод, как узнала Джил, ведет к оплодотворению. Вероятно, в ней говорил голос тела, которому оставалось уже не так много времени, чтобы зачать ребенка: каждый раз, когда они с Ричардом занимались любовью в те первые месяцы, она стремилась вобрать его как можно глубже в себя, словно только такое проникновение обеспечивало зарождение новой жизни.

Поэтому ей пришлось переставить местами брак и детей, но какое это имело значение? Они счастливы друг с другом, а Ричард — сама преданность.

И все-таки время от времени ее посещали сомнения — наследие обещаний и лжи Джонатона. Когда такие сомнения всплывали, Джил напоминала себе, что Ричард и Джонатон — два совершенно разных человека, но вновь и вновь эти сомнения, вызванные тенью, промелькнувшей на лице Ричарда, или его внезапным нежеланием продолжать разговор, пробуждали ее страхи, как ни уговаривала она себя, что все ее тревоги пусты и напрасны.

«Даже если Ричард не женится на мне, — убеждала она себя в худшие моменты, — то мы с Кэтрин отлично проживем и без него. У меня же есть любимая работа. А в наше время матери-одиночки перестали быть париями».

Но дело ведь не в этом, спорила с ней ее внутренняя, любящая составлять планы сущность. Задача стояла так: брак и муж. А в более широком смысле — семья, которую она сама определила как общность, состоящую из матери, отца и ребенка.

И, держа все это в уме, Джил ласково сказала Ричарду:

— Дорогой, я знаю: как только ты увидишь все своими глазами, то сразу согласишься со мной.

Они ехали на машине Ричарда из района Шепердс-Буш в Южный Кенсингтон, чтобы встретиться с агентом по недвижимости. Агенту предстояло оценить продажную стоимость квартиры Ричарда. Джил рассматривала такое развитие событий как прогресс, поскольку в Бреймар-мэншнс они просто не поместятся en famille[18] после рождения ребенка. Там было слишком тесно.

В глубине души Джил была благодарна за это дополнительное подтверждение намерений Ричарда связать себя с ней брачными узами, хотя ей было не совсем понятно, почему они не могут сделать и следующий шаг — взглянуть на один приятный дом, полностью отремонтированный, в уединенном месте, который она подыскала для них в Харроу. Осмотр дома совсем не означает, что они должны немедленно купить его, господи, вовсе нет. А поскольку свою недвижимость она пока не выставила на продажу («Давай не будем становиться бездомными одновременно», — сказал Ричард, когда она предложила сразу продать и ее квартиру), то можно было не бояться, что прямо в день осмотра они не удержатся и купят новый дом.

— Ты сможешь своими глазами увидеть, как я вижу наше совместное будущее, — говорила Джил. — А если тебе не понравится то, как я его вижу, это даже к лучшему: чем раньше я это выясню, тем больше у меня будет времени внести поправки.

Не то чтобы она на самом деле собиралась что-то менять в своем видении семейного дома. Просто придется потратить больше усилий на уговоры Ричарда и действовать с большим тактом.

— Мне не нужно смотреть на дом, чтобы понять, как ты видишь наше будущее, дорогая, — ответил ей Ричард, маневрируя на относительно свободных, с учетом времени суток, улицах. — Все современные удобства, стеклопакеты, ковровое покрытие, большой сад. — Он обернулся к ней и нежно улыбнулся. — Если я ошибся, то накормлю тебя ужином.

— Ужином ты меня накормишь в любом случае, — сказала Джил. — Если меня поставить у плиты и заставить что-то готовить, то ноги разбухнут так, что ни в какую обувь не влезут.

— И все-таки признайся: я верно представляю дом твоей мечты?

— Ну разумеется, абсолютно верно, — засмеялась она и ласково погладила пальцами его висок, где давно поселилась седина. — И если ты собираешься прочитать мне нотацию, то не стоит. Я не ездила по городу в поисках подходящего дома. В Харроу меня отвез агент.

— Это его обязанность, — заметил Ричард. Его рука легла на ее живот, огромный, туго обтянутый кожей, как барабан. — Ты не спишь, Кара Энн? — спросил он у их ребенка.

«Кэтрин Энн», — поправила его Джил, но лишь мысленно. Ричард только-только отошел от тяжелого состояния, в котором прибыл вчера в ее квартиру в Шепердс-Буше. Сейчас лучше его поберечь и не расстраивать лишний раз. И хотя спор по поводу имени ребенка ни в коем случае не мог вызвать серьезного разлада, Джил чувствовала, что после перенесенных испытаний Ричард заслуживал особого снисхождения с ее стороны.

Он не может по-прежнему любить ту женщину, уверяла она себя. В самом деле, они в разводе уже не один десяток лет. Просто он был в шоке после того, как его заставили разглядывать окровавленный труп человека, который когда-то был ему дорог. От такого любой пришел бы в шок, понятное дело. Вот если бы ее попросили опознать останки Джонатона Стюарта, разве она смогла бы остаться невозмутимой?

Рассудив таким образом, Джил решила пойти на компромисс с домом в Харроу. Она рассчитывала, что подобное проявление доброй воли с ее стороны заставит Ричарда сделать ответный шаг и тоже пойти на компромисс, но в другом вопросе. Ее следующая реплика должна была подвести Ричарда к этому.

— Ну хорошо. Сегодня мы в Харроу не поедем. Но как насчет современных удобств, Ричард? Ты не будешь против них возражать?

— Коммуникации в нормальном состоянии и двойные рамы? — уточнил он. — Ковровое покрытие по всему дому, посудомоечная машина и так далее? Ну, с этим я смогу как-нибудь смириться. При условии, что там будешь ты. А точнее, будете вы обе.

Он улыбнулся, но в глубине его глаз она разглядела что-то похожее на сожаление.

Нет, не может он до сих пор любить Юджинию, уговаривала себя Джил. Это невозможно, потому что даже если и любит, то в любом случае все кончено — она мертва. Она мертва.

— Ричард, — сказала Джил, — я тут думала о квартирах, твоей и моей. Насчет того, какую нам следует продать первой.

Он притормозил на светофоре возле станции «Ноттинг-Хилл», где непривлекательная лондонская толпа, одетая преимущественно в черное, заполонила тротуары, разнося по улицам свою долю городского мусора.

— Мне казалось, что с этим мы уже определились, — сказал Ричард.

— Ну да, так и есть. Но я еще раз все взвесила…

— И? — настороженно спросил он.

— И все-таки не понимаю, почему начать нужно с твоей квартиры, а не с моей. Ведь в моей недавно был сделан ремонт. Она полностью модернизирована. В хорошем доме. Район приличный. И она находится у меня в собственности. От ее продажи мы получим приличную сумму денег, которой хватит на первый взнос за наш новый дом. Тогда нам не придется ждать, пока мы не продадим обе наши квартиры.

— Но мы ведь уже приняли решение, — возразил Ричард. — Мы даже договорились с агентом по недвижимости…

— Встречу с ним легко можно отменить. Скажем, что передумали. Милый, посмотри правде в глаза. Твоя квартира безнадежно устарела. Она древняя, как Мафусаил. И аренда на нее истекает через пятьдесят лет. А само здание — да, оно неплохое, но когда же наконец владельцы соберутся привести его в порядок? То есть покупателя на нее нам придется ждать бог знает сколько. Месяцы. Тогда как на мою… Ты же понимаешь, что все можно устроить гораздо проще и быстрее.

Красный свет сменился зеленым, и они возобновили движение. Ричард не отвечал, пока не повернул на Кенсингтон-Черч-стрит, известную как рай для любителей антиквариата. Потом вздохнул и сказал:

— Да. Месяцы. Верно. Чтобы продать мою квартиру, могут уйти месяцы. Но мы никуда не спешим. Ты ведь не сможешь переехать сразу после рождения ребенка. То есть у нас как минимум полгода.

— Но…

— В твоем состоянии это будет невозможно, Джил. Хуже того, для тебя это обернется настоящей пыткой. И будет просто опасно.

Они миновали церковь Кармелиток и покатились по направлению к Палас-гейт и Южному Кенсингтону, пробираясь между автобусами и такси. Еще квартал, и Ричард повернул автомобиль в Корнуэл-гарденс.

— Ты нервничаешь, дорогая? Ты почти ничего не рассказала мне о своем самочувствии. Я, конечно, был занят своими мыслями — сначала Гидеон, потом… потом еще это дело. Прости, что не уделял тебе достаточно внимания. Поверь, я осознаю это.

— Ричард, я отлично понимаю, что тебя беспокоит состояние Гидеона. Я вовсе не ожидаю, что ты будешь думать только…

— Я думаю только об одном: что я обожаю тебя, что ты скоро рожаешь и что нам надо устраивать нашу дальнейшую — совместную — жизнь. И если ты пожелаешь чаще видеть меня у себя в Шепердс-Буше в последние дни перед родами, я счастлив буду выполнить это желание.

— Ты и так ночуешь у меня почти постоянно. Разве можно просить о чем-то большем?

Включив заднюю передачу, Ричард припарковал машину ярдах в тридцати от Бреймар-мэншнс, после чего заглушил двигатель и повернулся к Джил.

— Ты можешь просить у меня что угодно. Если тебе хочется выставить на продажу сначала твою квартиру, то я с радостью соглашусь. Но я наотрез отказываюсь участвовать в каком бы то ни было переезде, пока ты не родишь ребенка и полностью не оправишься, Джил. Думаю, твоя мать полностью поддержит меня в этом.

Ричард был абсолютно прав. Джил знала, что с Дорой Фостер случится сердечный приступ при одной мысли о том, что ее дочь будет паковать свое имущество и передвигаться куда-либо, кроме как от кровати до кухни или туалета, раньше чем через три месяца после родов. «Деторождение является тяжелейшей травмой для женского тела, — провозгласила бы Дора. — Ты должна беречь и баловать себя. Пользуйся случаем. Другого уже может никогда не представиться».

— Ну? — с доброй улыбкой вопросил Ричард. — Что скажешь?

— Ты всегда так логичен и убедителен. Как мне с тобой спорить? То, что ты сказал, абсолютно разумно.

Он наклонился и поцеловал ее.

— Ты умеешь признавать поражение и делаешь это красиво. — Подойдя к пассажирской дверце и помогая Джил выйти из машины, он кивнул в сторону старого здания: — И если я не сильно ошибаюсь, наш агент по недвижимости весьма пунктуален. По-моему, это хороший признак.

Джил хотела бы на это надеяться. По ступеням Бреймар-мэншнс поднимался высокий белокурый мужчина. Когда Ричард и Джил догнали его, он изучал ряд кнопок электрических звонков. Его взгляд задержался на звонке в квартиру Ричарда Дэвиса.

— Похоже, вы ищете нас, — обратился к нему Ричард.

Мужчина обернулся.

— Мистер Дэвис?

— Да.

— Томас Линли, — представился незнакомец. — Нью-Скотленд-Ярд.

Линли давно уже взял за правило, представляясь, оценивать реакцию людей которые не ожидали увидеть полицейского. Так он поступил и сейчас, когда мужчина и женщина остановились на ступенях перед довольно потрепанным зданием у западной оконечности Корнуэл-гарденс.

Женщина, по-видимому, была довольно миниатюрной в обычных обстоятельствах, но из-за беременности все части ее тела распухли. Лодыжки размером с теннисные мячи привлекали излишнее внимание к стопам, и без того слишком большим для ее невысокого роста. Передвигалась она медленно, покачиваясь на ходу, как человек, старающийся удержать равновесие.

Отличительной чертой Дэвиса была сутулость, которая с возрастом должна была стать еще заметнее. Седина приглушила цвет его волос то ли рыжеватых, то ли русых, трудно было сказать. Дэвис небрежно зачесывал их назад, не делая никаких усилий, чтобы скрыть залысины.

Оба удивились, когда Линли представился, причем женщина в большей степени. Она посмотрела на Дэвиса и спросила:

— Скотленд-Ярд?

Она как будто искала у него защиты либо спрашивала, почему к нему наведалась полиция.

Дэвис начал говорить:

— Вы пришли по поводу… но не закончил вопрос, видимо решив, что вход в подъезд не лучшее место для разговора с полицейским. Проходите. Мы ждали агента по недвижимости. Вы удивили нас. Кстати, это моя невеста.

Затем он сообщил Линли, что ее зовут Джил Фостер. На вид ей было лет тридцать пять не красавица, но с очень хорошей кожей и короткими, чуть ниже ушей, волосами цвета черной смородины, и с первого взгляда Линли решил, что это еще один ребенок Ричарда Дэвиса или, к примеру, племянница. Он кивнул ей, обратив внимание на то, как крепко сжимает она руку Дэвиса.

Ричард Дэвис открыл дверь и повел их по лестнице на второй этаж. В квартире он пригласил Линли в гостиную, выходящую на улицу, — сумрачный прямоугольник с единственным окном, закрытым жалюзи. Дэвис направился к окну, чтобы поднять жалюзи, и на ходу сказал невесте:

— Присядь, дорогая. Приподними ноги. — А у Линли спросил: — Не хотите ли чего-нибудь выпить? Чай? Кофе? Мы ждем агента по недвижимости, как я уже говорил, так что, боюсь, в нашем распоряжении всего несколько минут.

Линли поспешил сказать, что его визит не затянется надолго и что он с удовольствием выпьет чаю. На самом деле он просто хотел выиграть немного времени и рассмотреть нагромождение вещей в гостиной. Стены были увешаны любительскими фотографическими пейзажами и бессчетными снимками гениального сына Дэвиса: над камином полукругом висели самодельные резные трости — так в шотландских замках хранят дорогое оружие. Остальная обстановка состояла из довоенной мебели, стопок газет и журналов и многочисленных сувениров, связанных с карьерой сто сына-скрипача.

Ричард не любит выбрасывать старые вещи, — сообщила инспектору- Джил Фостер, с некоторым трудом опустившись в кресло. Клочья желтоватой ваты, вылезающие из сиденья, как весенняя поросль, подтверждали ее слова. — Это еще самая приличная комната.

Линли взял в руки одну из фотографий юного скрипача. Мальчик стоял со скрипкой в руках и внимательно смотрел на лорда Менухина,[19] а тот, тоже сжимая скрипку, в свою очередь взирал на мальчика и благодушно улыбался.

— Гидеон, — сказал Линли.

— Он самый, единственный и неповторимый, — ответила Джил Фостер.

Линли взглянул на нее. Она улыбалась, вероятно чтобы смягчить неожиданно желчную интонацию.

— Радость и средоточие всей жизни Ричарда, — сказала она. — Это понятно, но иногда несколько утомляет.

— Могу себе представить. Давно ли вы знакомы с мистером Дэвисом?

Джил пробормотала:

— Черт возьми. Нет. Так не пойдет. — Она с кряхтеньем и стонами выбралась из кресла и опустилась на диван, подняла ноги и подложила под них подушку. — Господи, еще две недели! Я начинаю понимать, почему этот процесс называют «разрешением от бремени» — Вторую подушку, такую же потертую, как и первая, она пристроила себе под спину. — Мы знакомы уже три года.

— Его радует предстоящее отцовство?

В его возрасте большинство мужчин готовятся стать дедами, — заметила Джил, — но, невзирая на годы, предстоящее отцовство его радует. Линли улыбнулся.

— Моя жена тоже беременна.

Лицо Джил тут же засияло. Связь между ними была налажена.

— Да что вы? Это ваш первенец, инспектор?

Он кивнул.

— Я бы с удовольствием перенял опыт мистера Дэвиса. Он производит впечатление заботливого отца. Джил в притворном ужасе закатила глаза.

— Да он настоящая наседка! «Не поднимайся по лестнице слишком быстро. Не пользуйся общественным транспортом. Не езди в час пик. Нет, вообще не садись за руль, дорогая. Не выходи па улицу без сопровождения. Не ней ничего, что содержит кофеин. Не забывай всегда носить с собой мобильный телефон. Избегай толпы, сигаретного дыма и консервантов». Этот список бесконечен.

Он беспокоится о вас.

— Да, и это очень трогательно, когда не хочется запереть его в чулане.

— Был ли у вас шанс поделиться впечатлениями с его первой женой? О том, как она переносила беременность?

— С Юджинией? Нет. Мы никогда не встречались. Бывшие жены и нынешние жены. В данном случае — будущая жена. Иногда лучше держать их по разным углам, во избежание конфликтов.

В этот момент к ним вернулся Ричард Дэвис, неся перед собой пластиковый поднос, на котором стояла одна чашка с блюдцем и компании молочника и сахарницы. Он обратился к невесте:

— Дорогая, может, ты тоже хотела бы чаю? Джил ответила, что нет, чаю она не хочет, и Ричард, поставив чашку для Линли на столик рядом с креслом, где только что сидела Джил, сам устроился на диване рядом с невестой и положил к себе на колени ее опухшие ноги.

— Чем могу помочь, инспектор? — спросил он. Линли достал из кармана блокнот. Вопрос Дэвиса ему показался интересным. Да и все его поведение в целом было необычно. Линли не мог припомнить, чтобы его хоть раз пригласили пить чай после того, как он неожиданно объявлялся на пороге ничего не подозревающих граждан и сообщал о роде своей деятельности. Обычной реакцией на незваный визит полиции было подозрение, нервозность и беспокойство, по возможности скрываемые, но тем не менее явные.

Словно в ответ на эти размышления Линли Дэвис произнес:

— Полагаю, вы пришли в связи с Юджинией. Вашим коллегам в Хэмпстеде я не смог оказаться полезным, когда меня попросили взглянуть… в общем, взглянуть на нее. С Юджинией мы не виделись уже много лет, да и повреждения…

Он оторвал руки от ног Джил и поднял их ладонями кверху, демонстрируя свою беспомощность.

— Вы правы, я пришел в связи с делом Юджинии Дэвис, — сказал Линли.

Тут Ричард Дэвис снова перевел взгляд на свою невесту со словами:

— Дорогая, может, тебе лучше пойти прилечь? Отдохнешь, пока не пришел агент. Я тебя позову.

— Я посижу с тобой, — отказалась она. — Мы теперь одна семья, Ричард.

Он сжал ее лодыжку, а инспектору сказал:

— Раз вы здесь, значит, это была Юджиния. Да и вообще неразумно было надеяться, что это мог быть кто-то другой, завладевший ее документами.

Действительно, мы получили подтверждение, что это мистер Дэвис, — сказал Линли. — Примите мои соболезнования.

Дэвис кивнул. Впечатления убитого горем человека он, однако, не производил.

— Прошло почти двадцать лет с тех пор, как я видел ее в последний раз. Мне жаль, что она погибла, да еще при таких ужасных обстоятельствах, но наше расставание — наш развод — дело давнее. У меня было много времени, чтобы примириться с тем, что я потерял eё, если вы меня понимаете.

Линли понимал. Неизбывная скорбь со стороны Дэвиса означала бы либо преданность, равную преданности королевы Виктории, либо нездоровое наваждение (что в принципе было почти одним и тем же). Но кое в чем Дэвис заблуждался, и Линли предстояло просветить eго.

— Боюсь, ваша бывшая жена погибла не в результате несчастного случая. Ее убили, мистер Дэвис.

Джил Фостер оторвалась от подушки, на которую опиралась спиной.

— Но разве она не… Ричард, ведь ты сказал…

Сам Ричард Дэвис почти не переменился в лице, только зрачки его расширились.

— Мне сказали, что ее сбила машина, — проговорил он.

Линли объяснил. Полиция не обладает достаточной информацией до тех пор, пока не будут получены отчеты от экспертов и патологоанатомов. Первоначальный осмотр тела погибшей женщины да и место, где оно было найдено, не давали оснований сомневаться в том, что имел место наезд и побег с места происшествия. Но более тщательный анализ показал, что на женщину наехали несколько раз, ее тело затем было передвинуто, а отпечатки шин, найденные на ее одежде и теле, указывают на то, что все повреждения нанесены одним и тем же транспортным средством. Таким образом, сбивший миссис Дэвис автомобилист оказался убийцей, а ее смерть не несчастным случаем, а, соответственно, убийством.

— Боже праведный.

Джил протянула руку к Ричарду Дэвису, но он не взял ее. Он ушел куда-то в себя, потрясенный услышанным, удалился во тьму, откуда ей было не вытащить его.

Мне никак не дали понять… — бормотал он, уставившись в пространство. — Господи. То есть все еще хуже, чем я думал.

Он взглянул на Линли:

— Я сам хочу рассказать об этом Гидеону. Вы позволите, чтобы сын услышал обо всем от меня? Ему в последние месяцы нездоровится. Он не может играть. И это известие может оказаться для него… Так вы позволите мне самому рассказать Гидеону? Надеюсь, в газетах еще ничего не писали? В «Ивнинг стандард»? Ведь пока семью не оповестили…

— Этим вопросом занимается наш отдел по связям с общественностью, — ответил Линли. — Но разумеется, никаких сообщений в прессе не должно быть, пока не уведомят членов семьи, И вы поможете нам, если сами поговорите с сыном. Помимо Гидеона были ли у Юджинии Дэвис другие близкие родственники?

— Ее братья, но где они, одному богу известно. Что касается роди гелей, то двадцать лет назад они были еще живы, хотя спустя столько времени… не знаю. Их звали Фрэнк и Лесли Стейнс. Фрэнк был англиканским священником, так что можете начать его поиски с церкви.

— А братья?

— Один старший, другой младший. Дуглас и Иен. Опять же не могу сказать, живы они еще или умерли. Когда я познакомился с Юджинией, она уже много лет не виделась со своей семьей и за все время нашего брака не поддерживала с ними связи.

— Мы постараемся найти их. — Линли взял чашку, к стенке которой привалился разбухший чайный пакетик, вытащил его на блюдце и плеснул в чай молока. А вы, мистер Дэвис? Когда вы в последний раз виделись со своей бывшей женой?

— При разводе. А точнее… лет шестнадцать назад. Нужно было подписать бумаги, совершить какие-то формальности. Пришлось встретиться.

— А после?

— Ни разу. Правда, не так давно мы общались по телефону.

Линли опустил чашку.

— Когда это было?

— Последнее время она звонила мне, чтобы расспросить о Гидеоне. Ей стало известно о его нездоровье. Это началось… — Он обратился к Джил: — Дорогая, когда был этот концерт?

Джил Фостер встретила его взгляд с таким невозмутимым выражением лица, что для Линли стало очевидно: Ричард Дэвис отлично помнит дату концерта, и она об этом знает.

— По-моему, тридцатого июля, — сказала она.

— Мне тоже так кажется. — Дэвис вновь повернулся к Линли: — Юджиния позвонила вскоре после концерта. Точнее сказать не смогу. Наверное, где-то в середине августа. И с той поры продолжала время от времени звонить.

— Когда вы говорили с ней в последний раз?

— На прошлой неделе, кажется. Точной даты не помню. Как-то не обратил особого внимания. Она позвонила сюда и оставила сообщение. Я перезвонил. Значительных перемен в состоянии Гидеона не произошло, поэтому разговор был короткий… Инспектор, прошу вас считать мои дальнейшие слова конфиденциальной информацией. У Гидеона острый приступ боязни сцены. Мы заявили, что он страдает от переутомления, но это не более чем эвфемизм. Юджиния поняла это, и, думаю, публика тоже недолго будет оставаться в неведении.

— Разве она не встречалась с сыном лично? Не звонила ему?

Если и звонила, то Гидеон утаил это от меня, что в принципе маловероятно. Мы с сыном довольно близки, инспектор. При этих словах Дэвиса его невеста опустила глаза, и Линли сделал мысленную пометку: вероятно, связь между сыном и отцом не так уж крепка, как кажется Ричарду Дэвису, или же являет собой улицу с односторонним движением, по которой перемешается только отец. Затем он сообщил Дэвису следующее:

— Как нам стало известно, ваша бывшая жена в тот вечер направлялась на встречу с жителем Хэмпстеда. С собой у нее был его адрес. Зовут этого человека Дж. В. Пичли, но вам он был известен под другим именем: Джеймс Пичфорд.

Руки Дэвиса перестали массировать ноги Джил Фостер. Он замер, превратившись в живую скульптуру Родена. — Вы помните его? — спросил Линли.

— Да. Помню. Но… — Он снова счел нужным обратиться к невесте: — Дорогая, ты уверена, что не хочешь прилечь?

Ее лицо красноречиво поведало Дэвису о её желаниях: ни за что на свете Джил Фостер не хотела бы пропустить этот разговор.

Вряд дня смогу забыть кого-то из тех, кто находился рядом со мной в тот период времени, инспектор, — сказал Дэвис. — Вы бы тоже не забыли их, окажись вы на моем месте. Джеймс Пичфорд прожил с нами несколько лет до того, как Соня… наша дочь…

Окончание фразы он оставил невысказанным, выразив свои чувства тем же беспомощным взмахом рук, что и раньше.

— Нет ли у вас информации о том, что ваша бывшая жена поддерживала связь с этим человеком? Мы беседовали с ним, и он утверждает, что нет. Но возможно, в телефонных разговорах с вами ваша бывшая жена упоминала его имя?

Дэвис покачал головой.

— Мы никогда не затрагивали никаких тем, помимо Гидеона и его здоровья.

— То есть вы хотите сказать, что она не рассказывала вам о своей семье, о жизни в Хенли-он-Темз, о своих друзьях или, если таковые имелись, любовниках?

— Ничего такого, инспектор. Мы с Юджинией расстались не самым дружеским образом. Однажды она ушла из дома, и на этом все кончилось. Ни объяснения, ни извинения, ни слова. Сегодня она жила с нами, а на следующий день исчезла, и только через четыре года со мной связались ее адвокаты. Так что наши с ней отношения нельзя назвать безоблачными. Признаться, я не очень обрадовался, когда она наконец позвонила.

— Не могла ли она иметь отношений с другим мужчиной в го время, когда покинула вас? Возможно, этот человек недавно вновь появился в ее жизни.

— Вы… имеете в виду Пичеса?

— Пичли, — поправил его Линли. Да. Не могла ли она иметь отношений с Пичли, когда он был еще Джеймсом Пичфордом?

Дэвис обдумал такую возможность.

Он был гораздо младше Юджинии — лет на пятнадцать, наверное, или на десять. Но Юджиния была привлекательной женщиной, и я готов допустить, что между ними могли возникнуть какие-то чувства. Давайте я подолью вам чаю, инспектор. Линли молча кивнул. Дэвис выбрался из-под ног Джил Фостер и скрылся на кухне, откуда вскоре донесся звук бегущей из крана воды, означавший, что придется подождать минуту или две, пока не закипит чайник. Линли спросил себя, с какой целью Ричард Дэвис старается выиграть время, зачем оно ему понадобилось. Действительно, на него валились известия одно неприятнее другого, а он принадлежал к поколению, которое приравнивало проявление чувств к разгуливанию нагишом по Пикадилли-серкус. Да и невеста жадно ловила каждое его слово, так что у него были причины захотеть уединиться на пару минут, чтобы собраться с мыслями. И все-таки…

Ричард Дэвис вернулся и на этот раз кроме чая принес стакан апельсинового сока, который вручил невесте со словами: Выпей. Гебе нужны витамины.

Линли поблагодарил хозяина за чай и сказал:

— Ваша бывшая жена водила близкую дружбу с Тедом Уайли, мужчиной из Хенли-он-Темз. Может, она упоминала его имя в одном из ваших разговоров?

— Нет, — ответил Дэвис. — Поверьте, инспектор, мы с ней говорили только о Гидеоне.

— Майор Уайли сообщил нам. что Гидеон и его мать не поддерживали отношений.

— Да? — с сарказмом произнес Дэвис — Я бы выразился несколько иначе. Юджиния в один прекрасный день ушла от нас и больше не возвращалась. Если хотите, можете говорить, что она не поддерживала с ним отношений. Я же всегда считал, что она бросила его.

— И в этом ее грех? — спросил Линли.

— Что?

— Она говорила майору Уайли, что хотела бы признаться ему в своих грехах. Вероятно, речь шла о её уходе от мужа и сына. Кстати, она так и не успела этого сделать. Во всяком случае, так утверждает майор Уайли.

— То есть вы думаете, что этот майор…

— В настоящий момент мы просто собираем информацию, мистер Дэвис. Не хотите добавить что-нибудь к уже сказанному? Возможно, ваша бывшая жена упомянула вскользь что-нибудь такое, чему вы не придали в то время значения, но при данных обстоятельствах это могло бы…

— Крессуэлл-Уайт, — произнес Ричард Дэвис словно в трансе, но потом повторил это имя с большей убежденностью в голосе: — Да. Ведь есть же еще Крессуэлл-Уайт. Я получил от него письмо, и Юджиния, должно быть, тоже.

— А кто такой этот Крессуэлл-Уайт?

— Да, она наверняка получила от него такое же письмо, потому что когда убийца выходит из заключения, то всех родственников жертвы оповещают в обязательном порядке — так было написано в том письме.

— Убийца? — переспросил Линли. — Вы получили известие об убийце своей дочери?

Вместо ответа Ричард Дэвис вышел из гостиной и проследовал по короткому коридору в другую комнату. Вскоре после этого раздались звуки открываемых и закрываемых ящиков. Вернулся он с большим конвертом в руках, который и передал Линли. Внутри находилось письмо от некоего Бертрама Крессуэлл-Уайта, эсквайра, королевского адвоката и прочая, и прочая, а отправлено оно было из дома номер пять, Пэйпер-билдингс, Темпл, Лондон. В нем сообщалось, что в указанный ниже день из тюрьмы ее величества «Холлоуэй» условно-досрочно освобождается мисс Катя Вольф. В случае если мисс Катя Вольф будет досаждать, угрожать пли иным образом доставлять неприятности мистеру Дэвису, то мистера Дэвиса просят немедленно уведомить об этом мистера Крессуэлл-Уайта, королевского адвоката.

Линли прочитал послание и подсчитал дни: Катю Вольф освободили ровно за двенадцать недель до смерти Юджинии Дэвис. Он спросил Ричарда Дэвиса:

— Она каким-то образом связывалась с вами?

— Нет, — ответил Дэвис. — А если бы связалась, то, поверьте мне. Богом клянусь, я бы… — Его бравада на этом иссякла, будучи лишь слабой тенью его горячей, но давно прошедшей молодости. — Неужели она нашла Юджинию?

— Миссис Дэвис ничего о ней не говорила?

— Нет.

— Как вы считаете, упомянула бы ваша бывшая жена о Кате Вольф, если бы имела с ней какой-либо контакт?

Дэвис затряс головой, не столько в знак отрицания, сколько от растерянности.

— Даже не знаю. Раньше — да. Раньше она обязательно сказала бы мне об этом. Но после всего… Я просто не знаю, инспектор.

— Можно забрать это письмо?

— Конечно. Вы будете искать ее, инспектор?

— Поручу своим людям найти ее.

Линли задал остальные интересующие его вопросы, но в результате узнал только, что Сесилия, написавшая записку Юджинии Дэвис, была сестрой Сесилией Махони, близкой подругой Юджинии Дэвис и монахиней монастыря Непорочного зачатия. Сам монастырь располагался на Кенсингтон-сквер, где долгое время проживало семейство Дэвисов.

— Юджиния перешла в католицизм, — поведал Ричард Дэвис. — Она ненавидела своего отца: тот, стоило ему спуститься с кафедры проповедника, из смиренного святоши превращался в бесноватого маньяка. И она решила, что лучшей местью за несчастливое детство будет отказ от отцовской веры. По крайней мере, так она мне сказала.

— Значит ли! это, что ваши дети были крещеными католиками? — спросит Линли.

— Нет. Конечно, если Юджиния вместе с Сесилией не крестила их тайно от меня. Иначе с моим отцом случился бы удар. — Дэвис улыбнулся. По-своему он тоже был довольно деспотичным патриархом.

Линли спросил себя: не скрывается ли за этой внешней любезностью и обходительностью такой же патриархальный деспотизм? Но об этом, конечно, лучше было спросить у Гидеона.

Гидеон

1 октября

К чему это все, доктор Роуз? Вы просите меня записывать не только мои воспоминания, но и сны, и мне остается лишь гадать, знаете ли вы, что делаете. Вы просите меня записывать все мои мысли, даже случайные, просите, чтобы я отбросил вопросы о том, что они значат, или что из них следует, и смогут ли они в конце концов стать тем ключом, который отомкнет замок моей памяти. Мое терпение истощается.

Папа сообщил мне, что ваша предыдущая практика в Нью-Йорке в основном была связана с нарушениями питания. Да, он разузнал про вас все, что смог (потребовалось несколько звонков в Штаты), потому что он не видит улучшения в моем состоянии. Он начинает спрашивать меня и себя, есть ли польза в том, что я все больше времени трачу на копание в жалких останках прошлого, вместо того чтобы заняться настоящим. «Господи, да она никогда не работала с музыкантами! — воскликнул он, когда разговаривал со мной сегодня. — Она вообще не знает, как работать с артистами. Так что у тебя есть выбор: или продолжать набивать ее сундуки деньгами, ничего не получая взамен — а насколько я могу судить, именно это и происходит, — или попробовать что-нибудь другое».

«Что?» — спросил я его.

«Если ты так уверен, что ответ лежит в психиатрии, то, по крайней мере, обратись к специалисту, который займется твоей проблемой. Твоя проблема — скрипка, Гидеон, а вовсе не то, что ты помнишь или не помнишь из своего прошлого…»

Я перебил его: «Рафаэль рассказал мне».

«Что?»

«Что Соню утопила Катя Вольф».

Наступило молчание, и, поскольку говорили мы не при личной встрече, а по телефону, я мог только догадываться о том, что написано на папином лице. Наверное, его лицо застыло, как будто все мышцы окаменели, а взгляд обратился внутрь. Рафаэль, открыв даже го немногое, что он мне сказал, нарушил договор двадцатилетней давности. Папе это не понравилось, я точно знаю.

«Как это случилось?» — спросил я.

«Я отказываюсь обсуждать это».

«Поэтому мать и ушла от нас, да?»

«Я же говорил тебе…»

«Ничего ты мне не говорил. Ни-че-го. Раз тебе так хочется помочь мне, почему не поможешь с этим?»

«Потому что прошлое не имеет никакого отношения к твоей скрипке. Зато копание в том, что было и чего не было, обсасывание каждого нюанса и забивание головы ненужными мыслями отлично помогает отгородиться от настоящих вопросов, Гидеон».

«Я делаю то, что в моих силах».

«Чушь. Ты танцуешь под ее дудку, вот и все».

«Это несправедливо».

«Я скажу тебе, что несправедливо. Несправедливо — это когда тебе говорят отойти в сторону и смотреть, как твой сын ломает свою жизнь. Несправедливо — это когда четверть века живешь исключительно ради блага своего сына, ради того, чтобы вырастить из него музыканта, которым он мечтает стать, а он при первой же трудности пускает все коту под хвост. Несправедливо это когда ты вкладываешь в своего ребенка всю душу и строишь с ним доверительные отношения, каких у меня с моим отцом и быть не могло, а затем видишь, как вся его любовь и преданность отнимаются у меня и отдаются тридцатилетней психологине, которой и похвастаться нечем, кроме как восхождением на Мачу-Пикчу,[20] и то неизвестно, не пришлось ли ее нести на руках».

«Господи, да ты все про нее выведал!»

«Достаточно, чтобы понять: ты впустую тратишь драгоценное время. Проклятье, Гидеон… — Но его голос был уже не таким жестким, когда он произносил эти слова. — Ты хотя бы попробовал?»

Попробовал играть, разумеется. Вот что он хочет знать. Как будто в его глазах я перестал быть человеком и превратился в музыкальный автомат.

Когда я не отвечаю, он продолжает говорить, причем довольно разумные вещи: «Разве ты не видишь, что у тебя не более чем простое затмение? Что-то разомкнулось в мозгу. Но поскольку но всей твоей карьере ты ни разу не оступился, тебя сразу охватила паника. Хотя бы возьми скрипку в руки, боже мой. Сделай это ради себя. Пока не слишком поздно».

«Слишком поздно для чего?»

«Для того чтобы справиться со страхом. Нельзя, чтобы он затянул тебя в свою пучину. Нельзя поддаваться ему».

И в конце концов я поверил его доводам. Я поверил, что он подсказывает мне выход, логичный и надежный. Может, я действительно делаю из мухи слона, может, и вправду прикрываю надуманной «болезнью духа» рану, нанесенную моей профессиональной гордости?

И я взял в руки Гварнери, доктор Роуз. В приступе оптимизма я приложил скрипку к плечу. Я не стал раскрывать ноты, а чтобы облегчить задачу для памяти, я решил начать с произведения, игранного мною тысячи раз, — с концерта Мендельсона. Потом я почувствовал свое чело, как учила меня мисс Орр. Я даже услышал в ушах ее голос: «Выпрями корпус, плечи опусти. Смычок ведем всей рукой. Двигаются только пальцы».

Я слышал все, но сделать ничего не смог. Смычок прыгал по струнам, а пальцы давили на лады с деликатностью мясника, разделывающего тушу.

Нервы, думал я. Это все из-за нервов.

И тогда я попробовал еще раз, но звук получился даже хуже. Это все, что я смог произвести, — звук. В нем не было ни намека на музыку. Ну а что касается Мендельсона…

«Какие чувства вы испытывали, совершая эту попытку?» спрашиваете вы.

А какие чувства испытывали вы, закрывая крышку гроба, в котором лежал Тим Фриман? В котором лежал ваш муж, друг, жертва рака и все остальное, чем он был для вас, доктор Роуз? Какие чувства вы испытывали, когда он умер? Потому что я в гот момент испытал собственную смерть, а если воскрешение возможно, то мне нужно знать, как этому содействует перебирайте событий прошлого и записывание всех мыслей в тетрадь? Скажите мне, пожалуйста, доктор Роуз. Ради бога, скажите же.

2 октября

Папе я об этом не стал рассказывать.

«Почему?» — спрашиваете вы.

Я не смог бы вынести этого.

«Чего?»

Его разочарования, должно быть. Он построил всю свою жизнь вокруг моей, а вся моя жизнь построена вокруг игры на скрипке. Мы оба сейчас несемся в пустоту, и я считаю актом милосердия то, что только один из нас знает об этом.

Убирая Гварнери в футляр, я принял решение. И вышел из дома.

Однако на крыльце я наткнулся на Либби. Она сидела, опираясь спиной о перила, на коленях у нее лежал открытый пакетик с пастилой, но, похоже, она не ела ее, а как будто раздумывала над тем, съесть или не стоит.

У меня тут же возник вопрос, давно ли она так сидит, и ее первые слова дали мне ответ на него.

«Я слышала. — Она поднялась на ноги, заглянула внутрь пакетика с пастилой, затолкала его в большой карман своего комбинезона. — Так вот что с тобой случилось. Гид. Вот почему ты не играешь последнее время. А почему мне ничего не сказал? Я-то думала, что мы с тобой друзья».

«Так и есть».

«Ни фига».

«Фига».

Она не улыбнулась. «Друзья помогают друг другу».

«С этим ты мне не можешь помочь. Я даже не знаю, в чем причина, Либби».

Она невидящим взглядом уставилась на площадь и сказала: «Дерьмово. Тогда что мы вообще делаем, Гид? Почему мы запускаем твоих змеев? Какого черта мы спим вместе? Если ты даже не можешь поговорить со мной…»

Этот разговор становился повторением сотни разговоров с Бет. правда с небольшим отличием. Последнюю фразу Бет могла формулировать чуть иначе: «Если мы больше не занимаемся любовью…»

Между мной и Либби отношения не зашли настолько далеко, чтобы она имела основания сказать то же самое, и это служило мне единственным утешением. Я выслушал Либби. но сказать мне было нечего. Когда она выговорилась, помолчала и поняла, что ответа не будет, то пошла следом за мной, к моей машине. «Эй! Куда ты? Подожди! Гид, я с тобой разговариваю. Подожди!» Она схватила меня за руку.

«Мне нужно ехать».

«Куда?»

«К вокзалу Виктория».

«Зачем?»

«Либби…»

«Прекрасно. А когда я отключил сигнализацию, она забралась на пассажирское сиденье и заявила: — Я поеду с тобой».

Чтобы избавиться от нее, мне пришлось бы буквально вытаскивать ее из машины. А ее упрямо выдвинутый подбородок и стальной блеск в глазах подсказывали мне, что сделать это будет непросто. Для подобного подвига у меня не было ни сил, ни духа, поэтому я завел двигатель, и мы поехали к вокзалу Виктория.

Конечно, целью моего путешествия был не вокзал, а здание «Пресс ассосиэйшн»,[21] располагающееся за углом, на Уоксхолл-Кридж-роуд. По пути Либби достала свою пастилу и принялась уминать ее.

Я спросил: «Ты больше не сидишь на диете 'Ничего белого"?»

«Для тех. кто плохо различает цвета, сообщаю, что эта пастила — розовая и зеленая».

«Ты же говорила, что искусственно окрашенные белые продукты все равно считаются белыми», — напомнил я.

«Мало ли что я говорила. — Она скомкала пустой пакет и с видом человека, принявшего какое-то решение, спросила: — Я хочу знать, как давно. Только не увиливай».

«Как давно что?»

«Как давно ты не играешь. Или играешь вот так. Как только что играл. Давно? — А потом с типичной для нее непоследовательностью вдруг заявила: — Впрочем, неважно. И как я раньше-то не заметила… Все из-за этого ублюдка Рока».

«Вряд ли мы можем обвинять твоего мужа…»

«Бывшего мужа».

«Еще нет».

«Практически».

«Хорошо. Но мы не можем винить его…»

«Хотя он самый мерзкий тип на свете».

«…в том, что я оказался в трудной ситуации».

«Да я совсем не об этом! — воскликнула она раздраженно. — Ты не единственный человек на свете, Гидеон. Я говорила о себе. Я бы гораздо раньше заметила, что происходит с тобой, если бы не была так расстроена из-за Рока».

Но я почти не слышал, что там она говорила о себе и о своем муже, пораженный одной ее фразой: «Ты не единственный человек на свете, Гидеон». Эта фраза эхом перекликалась со словами, сказанными много лет назад Сарой Джейн Беккет: «Больше ты не центр вселенной». Я даже не видел Либби, сидящую рядом со мной в машине, потому что видел только Сару Джейн Беккет. Я до сих пор вижу ее, вижу ее взгляд, буравящий меня, ее лицо, нависающее надо мной: губы поджаты, глаза сужены, так что видны лишь короткие щеточки ресниц.

«Что она имеет в виду, когда произносит эти слова?» — немедленно спрашиваете вы.

Да, это хороший вопрос, доктор Роуз.

Я серьезно нашалил, пока находился на ее попечении, и выбор наказания был оставлен за ней. Она долго отчитывала меня в своей излюбленной манере. А дело было вот в чем. В дедушкином шкафу стоял деревянный ящик, наполненный баночками черной и коричневой ваксы для обуви и щетками, и я использовал их как краску и кисти, а стены в доме — как полотно. «Мне скучно, скучно, скучно», — думал я, размазывая ваксу по обоям и вытирая руки о занавески. Но мне не было скучно, и Сара Джейн знала это. Я испортил обои совсем не из-за скуки.

«Тогда из-за чего?» — спрашиваете вы.

Сейчас я уже не помню. Но кажется, я злился. И еще боялся. Да, я помню отчетливый, сильный страх.

В ваших глазах я вижу искру интереса при этих моих словах, доктор Роуз. Наконец-то мы к чему-то пришли. Злость и страх. Эмоции. Страсть. Хоть что-то, над чем вы сможете работать.

Однако боюсь, больше мне нечего к этому добавить. Разве что… Когда Либби сказала: «Ты не единственный человек на свете, Гидеон», я вновь почувствовал тот самый страх. И это был иной страх, чем тот, что я испытывал при мысли о своей неспособности играть на скрипке. Это был страх, не имевший никакого отношения к разговору, который вели мы с Либби. И тем не менее он сжал меня как тисками, так что я неожиданно для себя крикнул Либби: «Не надо!» — хотя обращался совсем не к ней.

«Чего же вы боялись?» — задаете вы вопрос.

Но мне кажется, что это очевидно.

3 октября, 15.30

Нас направили в новостную библиотеку — хранилище, где ряд за рядом стоят вращающиеся стеллажи, забитые папками с газетными вырезками. Вы бывали в ней? Там целыми днями сидят люди, читают основные периодические издания и вырезают из них статьи, которые затем каталогизируются и становятся частью собрания библиотеки. В отдалении стоит ксерокс для тех, кому нужно сделать копию для дальнейшей работы.

Я обратился к плохо одетому длинноволосому парню со своей просьбой. Он сказал: «Вам надо было позвонить заранее. Атак придется подождать минут двадцать. Такие старые материалы мы здесь не держим».

Я сказал, что мы подождем, но, когда юноша ушел искать нужные мне материалы, я внезапно понял, что не могу оставаться в библиотеке — мои нервы были взвинчены до предела. Мне не хватало воздуха, я весь вспотел, почти как Рафаэль. Я сказал Либби, что мне не хватает воздуха. Она вышла вслед за мной на Уоксхолл-Бридж-роуд. Но и на улице я не мог вздохнуть.

«Это все из-за транспорта, — сказали Либби. — Выхлопные газы». Я задыхался, как бегун на дальние дистанции. И потом за работу взялись мои внутренности: желудок свело, а в кишечнике забурлило, грозя унизительным взрывом прямо на тротуаре.

Либби пригляделась ко мне. «Гид, ты выглядишь кошмарно».

«Нет-нет, все в порядке», — бормотал я.

Она сказала: «Если с тобой все в порядке, то я Дева Мария. Иди-ка сюда. Давай уйдем с тротуара, мы мешаем людям».

Она привела меня в кафе на углу и усадила за стол. «Сиди и не шевелись, понятно? Только если ты, это, в обморок начнешь падать, тогда опусти голову… куда-нибудь. Куда надо опускать голову, когда теряешь сознание? Между коленями? В общем, опусти голову». И с этими словами она ушла к прилавку. Через минуту она вернулась со стаканом апельсинового сока. «Когда ты в последний раз ел?» — спросила она.

И я, грешник и бесхарактерный размазня, позволил ей поверить в это объяснение. Я сказал: «Не помню» — и проглотил сок, как будто это был эликсир, который вернет мне все, что я умудрился потерять.

«Потерять?»

Вы, доктор Роуз, никогда не пропускаете ни одного значимого слова.

Да, и вот что я потерял: мою музыку, Бет, мать, детство и воспоминания, которые есть у всех людей, кроме меня.

«И Соню, — продолжаете вы мой список, вопросительно глядя на меня. — Вы бы хотели вернуть ее, если бы могли, Гидеон?»

«Да, конечно, — таков мой ответ. — Но другую Соню».

И это! ответ заставляет меня остановиться. Он отражает мое раскаяние в том, что я забыл про нее.

3 октября, 18.00

Когда я снова смог нормально дышать, мы с Либби вернулись в библиотеку. Там нас уже ожидали пять пухлых папок, набитых вырезками двадцатилетней давности. Неровные края обтрепались, газетная бумага потемнела и отдавала плесенью.

Либби отправилась на поиски свободного стула, чтобы сесть рядом со мной, а я положил перед собой первую папку и открыл ее.

«Няня-убийца осуждена», — бросились мне в глаза крупные буквы. Манера озаглавливать газетные статьи не сильно изменилась за два десятка лет. Под заголовком помещалась фотография — фотография той, что убила мою сестру. Очевидно, снимок был сделан на довольно ранней стадии расследования, потому что на нем Катя Вольф была запечатлена не в зале суда и не где-то в тюрьме, а на Эрлс-Корт-роуд, она выходила из здания Кенсингтонского полицейского участка в компании с коренастым мужчиной в плохо сшитом костюме. Сразу за ней, частично скрытая дверью, маячила фигура человека, которого я не мог толком разглядеть, но тем не менее узнал, поскольку у меня за спиной было двадцать пять лет ежедневных занятий с ним: Рафаэль Робсон. Я отметил для себя присутствие двух этих мужчин, предположив, что коренастый тип в костюме — адвокат Кати Вольф, но все мое внимание было приковано к ней самой.

Она очень изменилась с того дня, когда была сделана фотография в залитом солнце саду в нашем дворе. Конечно, на том снимке Катя позировала, а здесь ее сняли поспешно, в суматохе, которая всегда возникает между моментом, когда примечательный для новостей персонаж покидает некое здание, и моментом, когда он скрывается в автомобиле, чтобы умчаться прочь от любопытных глаз. И все-таки на этом снимке было видно, что известность, по крайней мере подобного рода, не шла на пользу Кате Вольф. Она выглядела худой и больной. На фотографии в саду она широко и открыто улыбалась в камеру, а здесь пыталась закрыть лицо рукой. Должно быть, фотограф подобрался к ней довольно близко, потому что качество снимка было удивительно высоким для газеты того времени. Камера запечатлела каждую черту лица Кати Вольф.

Рот плотно сжат, губы превратились в едва заметную линию. Под глазами темнеют круги — следы напряжения и переживаний. Из-за потери веса крупные черты заострились и потеряли былую привлекательность. Руки торчат из рукавов, как палки, а гам. где вырез блузки обнажает треугольник тела, ключицы выпирают, как край доски. Вот что я разглядел на том снимке, помимо присутствия Рафаэля за Катиной спиной и плохо одетого мужчины, поддерживающего немку под костлявый локоть.

В статье говорилось, что судья Сент-Джон Уилкс приговорил Катю Вольф к пожизненному тюремному заключению и, что было очень необычно, рекомендовал Министерству внутренних дел проследить, чтобы она отсидела не менее двадцати лет. Корреспондент, который, по-видимому, присутствовал в зале суда, писал, что, услышав приговор, подсудимая вскочила и потребовала слова. Но ее желание заговорить именно в тот момент, после того как она пользовалась своим правом на молчание не только на всем протяжении судебного разбирательства, но и пока шло следствие, сильно отдавало паникой и намерением пойти на сделку с правосудием. Во всяком случае, было уже слишком поздно.

«Мы знаем, что случилось, — провозгласил позднее старший адвокат Бертрам Крессуэлл-Уайт, выступая перед прессой. — Мы слышали это от полиции, мы слышали это от семьи, мы слышали это от судебных экспертов и от друзей самой мисс Вольф. Оказавшись в трудной для себя ситуации, желая излить гнев, накопившийся оттого, что она считала себя несправедливо обиженной, и получив возможность избавить мир от ребенка, который и так был болен, она осознанно и со злым умыслом против семьи Дэвис опустила Соню Дэвис под воду в ее же ванне и держала ее там, невзирая на жалкое сопротивление девочки, пока та не утонула. После чего мисс Вольф подняла тревогу. Вот что случилось. И это было доказано. В результате судья Уилкс вынес приговор в соответствии с законом.

«Отец, ее посадили на двадцать лет». Да. Да. Вот что сказал папа дедушке, заходя в комнату, где мы — дедушка, бабушка и я — ждали новостей. Я помню. Мы в гостиной, сидим на диване в ряд, я в середине. Моя мать тоже там, и она плачет. Плачет как всегда, и мне кажется, что плакала она не только после смерти Сони, но и после ее рождения тоже.

Рождение ребенка обычно воспринимается всеми как повод для радости, но для нашей семьи Сонино рождение не стало счастьем. Я начинаю понимать это, когда откладываю первую вырезку в сторону и принимаюсь за вторую — продолжение первой, как оказалось. На этом втором листе я вижу фотографию жертвы, и не только: к своему огромному стыду, я вижу то, что забыл или намеренно стер из памяти на двадцать с лишним лет.

То, что я забыл, Либби заметила первым делом, о чем тут же и заявила, когда уселась рядом, притащив откуда-то второй стул. Разумеется, она не знала, что на снимке изображена моя сестра, поскольку я не объяснял ей, зачем мы вообще пришли в здание «Пресс ассосиэйшн». Она слышала, как я просил принести мне статьи о суде над Катей Вольф, но больше ничего.

Итак, Либби подсела к столу и со словами «Ну что тут у тебя?» потянулась за статьей, лежащей передо мной. А когда увидела, то сказала: «О-о. У нее ведь синдром Дауна, верно? Кто это?»

«Моя сестра».

«Да ты что? Но ты никогда не говорил… — Она оторвалась от вырезки и перевела взгляд на меня. Дальше она говорила медленно, то ли подбирая слова, то ли не зная, как далеко заходить в своих выводах. — Ты… стыдился ее? Или что-то еще? В смысле… Ну и что? Ничего такого. В смысле, синдром Дауна».

«Или что-то еще, — ответил я. — Я чувствовал "что-то еще". Что-то презренное. Плохое».

«Так в чем дело?»

«Дело в том, что я ничего этого не помнил. Ничего. — Я указал на папки с вырезками. — Не помнил ни слова, ни факта. Мне было восемь лет, кто-то утопил мою сестру…»

«Утопил?!»

Я схватил ее за руку, чтобы она замолчала. Мне совсем не хотелось, чтобы персонал библиотеки узнал, кто я такой. Поверьте, мой стыд был велик и без того, чтобы еще выставлять его напоказ.

«Читай, — сказал я Либби без дальнейших объяснений. — Сама читай. Я забыл про нее, Либби, я совершенно не помнил о том, что она существовала».

«Почему?» — спросила она.

Потому что не хотел помнить.

3 октября, 22.30

Я ожидаю, что вы броситесь на мое последнее признание с триумфом воина-победителя, доктор Роуз, но вы ничего не говорите. Вы просто наблюдаете за мной, и хотя вы приучили свое лицо не выдавать ваших чувств, но вы не властны над светом, который возникает в ваших темных глазах. Я вижу его сейчас — вот она, эта искорка, — и он говорит мне, что вы хотите, чтобы я услышал произнесенные мною только что слова.

Я не помнил свою сестру потому, что не хотел ее помнить. Должно быть, так и есть. Мы не хотим помнить — и тогда мы забываем. Только иногда нам просто не нужно помнить. А иногда нам велят забыть.

Хотя есть тут один момент, которого я не понимаю. В доме на Кенсингтон-сквер мы ни единым словом не признавали существование дедушкиных «эпизодов», однако я отчетливо их помню. Тогда почему я помню их, но не помню сестру?

«Фигура дедушки в вашей жизни имеет гораздо большее значение, чем сестра, — говорите вы мне, — и связано это с вашей музыкой. Чтобы подавить воспоминания о нем, как вы, по-видимому, подавили воспоминания о Соне…»

Подавил? Зачем мне подавлять воспоминания о ней? Или вы согласны с тем, что я не хотел помнить свою сестру, доктор Роуз?

«Подавление — это неосознанное действие, Гидеон, — объясняете вы своим тихим, сочувственным и спокойным голосом. — Оно связано с эмоциональным, психологическим или физическим состоянием, с которым человек не в силах справиться. Например, когда мы в детстве становимся свидетелями чего-то путающего или непонятного — хорошей иллюстрацией может служить сексуальный контакт между родителями, — то мы стремимся выбросить увиденное из нашего сознания, поскольку в том возрасте еще не обладаем инструментами для его обработки, не в силах объяснить его и ассимилировать. Даже люди зрелого возраста, перенесшие ужасную катастрофу, обычно не помнят саму катастрофу — просто потому, что она была слишком ужасна. Мы не принимаем осознанного решения избавиться от нежелательного воспоминания. Мы просто делаем это. Подавляя подобные воспоминания, мы защищаем себя. Так наш мозг защищается от того, с чем не готов иметь дело».

Тогда от чего защищается мой мозг, доктор Роуз? Что в моей сестре так меня пугает? Хотя я ведь вспомнил Соню, правильно? Когда я писал о матери, я вспомнил и ее. Только заблокировал одну подробность. Пока я не увидел снимок, я не знал, что у нее был синдром Дауна.

Значит, тот факт, что она была дауном, играет важную роль во всем этом? Да, наверное, так, потому что сам я про него не смог вспомнить. Не смог раскопать в своей памяти. Ничто не вело меня к нему.

«Вы не могли вспомнить и ее няню, Катю Вольф», — подсказываете вы.

Выходит, что синдром Дауна и Катя Вольф каким-то образом связаны между собой, доктор Роуз? Да, должно быть, так и есть.

5 октября

Увидев фотографию сестры и услышав, как Либби произносит вслух то, чего сам я сказать не в силах, я понял, что не могу больше оставаться в библиотеке. Я хотел побыть там еще. Передо мной лежали пять папок, подробно разъясняющих, что случилось с моей семьей двадцать лет назад. Вне всяких сомнений, в этих папках я бы нашел имена всех, кто играл более-менее значительную роль в тех событиях и кто был вовлечен в ход следствия и судебный процесс, за ним последовавший. Но, один раз взглянув на лицо сестры, я больше не мог читать. Потому что перед моими глазами стояла картина: Соня под водой, ее крупная круглая голова поворачивается из стороны в сторону, и ее глаза (даже на газетном снимке было видно, что она родилась неполноценной) смотрят, смотрят, безотрывно смотрят, потому что не могут не смотреть на убийцу. Это кто-то, кому она доверяет, кого любит, от кого зависит и в ком нуждается, и этот человек удерживает ее под водой, а она не понимает. Ей всего два года, и даже если бы она была нормальным ребенком, все равно не поняла бы, что происходит. Но она не нормальна. Она родилась ненормальной. И за те два недолгих года, что составили всю ее жизнь, ничто не было нормальным.

Отклонение в развитии. Это неизбежно ведет к кризисам. Вон оно, доктор Роуз. С моей сестрой мы жили от одного кризиса до другого. Мать плачет на утренней мессе, и сестра Сесилия знает, что требуется помощь. Моя мать нуждается в помощи не только потому, что ей трудно примириться с фактом рождения ребенка, который не такой, как все: несовершенный, необычный, странный, назовите как угодно, — но еще и потому, что она не знает, как ухаживать за этим ребенком в повседневной жизни. И потому, что, невзирая на одного гениального ребенка в семье и на второго инвалида с рождения, жизнь должна продолжаться, то есть бабушка должна присматривать за дедушкой, папа должен ходить на свои две работы, как раньше, и мать, если я буду продолжать заниматься музыкой, тоже должна работать.

Самое первое, что приходит на ум при мысли о возможном сокращении расходов, — это отказ от игры на скрипке и всего, что с ней связано: освобождение Рафаэля Робсона от его обязанностей, увольнение Сары Джейн Беккет и устройство меня в обычную школу. Эти простые и быстрые меры высвободили бы огромные средства, мать смогла бы сидеть дома с Соней, ухаживать за ней во время постоянных проблем со здоровьем.

Но подобная перемена в образе жизни семьи немыслима для всех ее членов, потому что уже в шесть с половиной лет я дал свой первый публичный концерт и лишить мир моего музыкального таланта кажется актом вопиющей мелочности и себялюбия. Тем не менее такая возможность рассматривалась и моими родителями, и родителями моего папы. Да. Теперь я вспомнил. Мать и папа разговаривают о чем-то в гостиной, к ним присоединяется мой громогласный дедушка. «Мальчик гениален, разрази меня гром!» — провозглашает он на весь дом. И бабушка тоже там, потому что я слышу ее тревожное: «Джек, Джек!» — и вижу, как она семенит к проигрывателю и ставит Паганини для успокоения дикой твари, живущей прямо под фланелевой рубашкой деда. «Он уже дает концерты, проклятье! — гремит дедушка. — Скрипку у него вы заберете только через мой труп. Хотя бы раз в жизни, хотя бы один-единственный раз, Дик, прими верное решение, прошу тебя!»

В этой дискуссии не участвуют ни Рафаэль, ни Сара Джейн. Их будущее висит на волоске, полностью завися от моего будущего, но права голоса они, как и я, не имеют. Тот спор ведется почти ежедневно и по нескольку часов как раз в тот период, когда мать оправляется после родов; и к этому спору и проблемам со здоровьем матери прибавляются бесконечные кризисы, обрушивающиеся на новорожденную Соню.

«Малышку везут к врачу… в больницу… в отделение первой помощи». Нас окружает неистребимый запах напряжения, тревоги, страха, которого раньше в доме я не припомню. Нервы у всех натянуты до предела, и все думают об одном: какая беда нагрянет следом?

Кризисы. Дома почти все время пусто — все часто и надолго куда-то уходят. Остаемся только я и Рафаэль. Или я и Сара Джейн. Все остальные с Соней.

«Почему? — спрашиваете вы. — Какие кризисы были у Сони?»

Я помню только эту фразу: «Он сказал, что встретит нас в больнице. Гидеон, иди в свою комнату». А еще помню слабый звук Сониного плача, но вскоре он совсем пропадает, когда ее выносят из дома в ночь и за ней закрывается дверь.

Я иду не к себе в комнату, а в Сонину детскую, в которой забыли погасить свет. Рядом с ее кроваткой находится какой-то странный механизм, и я вижу петли, которыми ее обвязывают, когда она спит. У стены стоит комод, а наверху — лампа с вращающимся абажуром, та самая лампа, что вращалась надо мной, когда я лежал в этой же кроватке. Я вижу вмятины в поручнях, оставленные моими зубами, я вижу переводную картинку с Ноевым ковчегом, на которую любил смотреть в детстве. И я забираюсь в кровать, хотя мне уже скоро семь лет, и сворачиваюсь там клубочком в ожидании того, что случится.

«Что же случится?»

Через какое-то время взрослые возвращаются, как всегда с лекарствами, с именем врача, которого им надо увидеть утром, с рецептами или новейшей диетой, которую нужно будет ввести для Сони. Иногда с ними возвращается и Соня. А иногда ее оставляют в больнице.

Вот почему моя мать плачет на утренних службах в церкви. И вот о чем говорят они с сестрой Сесилией в тот день, когда нас провели внутрь монастыря, а я уронил книги и разбил статую Девы Марии. В основном говорит монахиня, что-то негромко бормочет, наверное, утешает мою мать, которая чувствует… что? Вину за то, что родила ребенка, страдающего неизлечимой болезнью; беспокойство, потому что вопрос «Какая беда нагрянет следом?» не покидает наш дом; гнев на несправедливость жизни и элементарную усталость от необходимости со всем этим справляться.

На этой плодородной бурной почве и взросла идея нанять сиделку для Сони, няню. Няня стала бы решением многих вопросов. Так появляется Катя Вольф. Однако оказывается, что она не имеет опыта работы с маленькими детьми. Она не заканчивала специальных курсов или даже колледжа, не имела диплома няни или медсестры. Но она образованна, горит желанием быть полезной, у нее доброе сердце, она благодарна за то, что ее наняли, и — нельзя не упомянуть об этом — она нам по средствам. Она любит детей, и ей нужна работа. А семье Дэвисов нужна помощь.

6 октября

В тот же вечер я поехал к папе. Если у кого-то и есть ключ к моей памяти, то только у него.

Я нашел его в квартире Джил в Шепердс-Буше. а точнее — на крыльце перед домом. Они — отец и Джил — были погружены в один из тех вежливых, но горячих споров, которые случаются у влюбленных пар, когда разумные и обоснованные желания партнеров вступают в конфликт. Спор, которому я стал свидетелем, разразился из-за того, что находящаяся на поздней стадии беременности Джил собиралась сама сесть за руль.

Папа говорил: «Это опасно и безответственно с твоей стороны. К тому же твоя машина — настоящая развалюха. Давай я вызову тебе такси. Ради бога, я сам тебя отвезу».

А Джил отвечала: «Прошу тебя, не обращайся со мной как с хрустальной вазой. Когда ты так себя ведешь, я начинаю задыхаться».

Она развернулась и собралась войти в дом, но папа взял ее за руку. Он сказал: «Дорогая, пожалуйста», и я видел по его глазам, как он за нее волнуется.

Я понимал его. Моему отцу не везло с детьми. Вирджиния мертва. Соня мертва. Двое из трех его отпрысков не выжили — с таким соотношением трудно быть спокойным.

Джил, должен признать, тоже разглядела его тревогу. Она сказала более спокойно: «Ты ведешь себя глупо», но, думаю, в глубине души она ценила заботу отца о ее благополучии. А потом она заметила меня, стоящего на тротуаре и не знающего, как поступить: тихонько уйти восвояси или пойти к ним с сердечным приветствием, изображая добродушие, которого не чувствовал. Она воскликнула: «Привет! Милый, пришел Гидеон». Папа повернулся и отпустил ее руку, что позволило ей наконец отпереть замок и пригласить нас обоих войти.

Жилище Джил является образцом современной реконструкции довольно старого здания. Несколько лет назад один умный подрядчик полностью переоборудовал дом и провел новые коммуникации. Сама квартира состоит из ковровых покрытий, медных кастрюль, свисающих с потолка кухни, блестящей бытовой техники (работающей) и картин, которые, казалось, вот-вот скользнут на пол и совершат там нечто не совсем пристойное. В двух словах, эта квартира полностью соответствует характеру хозяйки. Я не знаю, как папа сможет примириться с дизайнерскими задумками Джил, когда они поселятся в одном доме. Хотя уже и сейчас они практически живут вместе. Папины заботы о Джил принимают очертания навязчивой идеи.

Получив очередное подтверждение его растущей с каждым днем паранойи относительно здоровья будущего ребенка, я засомневался, стоит ли сейчас расспрашивать его о Соне. Мое тело говорило мне, что не стоит: в голове смутно зашевелилась боль, желудок жгло, и я, давно знакомый с этим жжением, знал, что еда тут ни при чем, все только от нервов.

Джил объявила нам: «Мне нужно немного поработать, так что я оставлю вас развлекать друг друга. Ты ведь не меня пришел навестить, Гидеон?»

Я подумал, что и в самом деле мог бы иногда заглядывать к ней, тем более что вскоре она станет моей мачехой, как ни странно это звучит. Но по ее интонациям было ясно, что она просто хочет понять ситуацию, а не пытается уколоть меня, как любят это делать женщины.

И поэтому я сказал: «У меня тут возникло несколько вопросов…»

«Конечно, — сказала Джил. — Я буду в кабинете, если что». И она скрылась в одной из комнат.

Оставшись вдвоем, мы с папой удалились на кухню. Папа передвинул массивную кофеварку Джил в центр рабочего стола, достал кофейные зерна, засыпал их куда-то внутрь механизма. Кофеварка, как и вся квартира, воплощает собой взгляды и предпочтения Джил. Эта машина обладает способностью производить за одну минуту одну чашку любого типа кофе: просто кофе, капуччино, эспрессо, кофе с молоком. Еще она подогревает молоко и кипятит воду и, полагаю, могла бы мыть посуду, стирать белье и пылесосить, если ее правильно запрограммировать. Раньше папа пренебрежительно фыркал при виде таких приборов, теперь же, как я заметил, он пользовался одним из них весьма умело.

Он вынул из шкафчика две кофейные чашки с блюдцами. В миске рядом с раковиной нашел лимон. Когда он стал искать нож, подходящий для того, чтобы срезать для нас по завитку цедры, я заговорил:

«Папа, я видел фотографию Сони. То есть более четкий снимок, чем тот, что ты мне показывал. В газетной вырезке. В статье о судебном процессе».

Он повернул какие-то рычаги на кофеварке, заменил одинарный кран на двойной, достав его из ящика, и разместил под ним чашки. Нажал на кнопку. Кофеварка тихо заурчала. Затем он снова вернулся к лимону и снял цедру идеальной спиралью, которая оказала бы честь и шеф-повару ресторана «Савой». «Понятно», — вот и все, что он сказал. И стал срезать вторую спираль.

«Почему мне никто не сказал об этом?» — спросил я.

«О чем?»

«Ты знаешь о чем. О суде. О том, как умерла Соня. Обо всем. Почему мы никогда об этом не говорили?»

Отец покачал головой. Со вторым завитком цедры он справился столь же успешно, как и с первым, и бросил их в чашки, когда кофе был готов. Потом он вручил одну чашку мне и спросил: «Там?» — склонив голову в направлении гостиной, выходящей на террасу с видом на другие старинные здания напротив.

В пасмурный день, как этот, терраса не обещала особого уюта. Зато там нам было гарантировано уединение, которого мы оба хотели, и поэтому я пошел вслед за папой в гостиную.

Как я и ожидал, на террасе мы были совершенно одни. Джил уже накрыла чехлами летнюю мебель, но папа снял полиэтилен с двух стульев, и мы уселись. Он поставил свою чашку на колено и застегнул молнию куртки. «Я не хранил те газеты, — произнес он. — Не читал их. Больше всего на свете я хотел забыть. Возможно, сейчас такое отношение к прошлому не в моде. Сейчас мы все должны предаваться самым тяжелым воспоминаниям, пока нас не затошнит. Но я вырос в другое время. И я пережил это — пережил те дни, недели, месяцы. Когда все закончилось, я мечтал только об одном: забыть, что все это случилось».

«Поэтому мать ушла от нас?»

Он поднял чашку и отпил немного кофе, но при этом смотрел на меня. «Я не знаю, что чувствовала твоя мать. Мы не могли говорить об этом. Ни я, ни она. Говорить об этом значило бы заново пережить этот кошмар, но одного раза нам было более чем достаточно».

«Мне нужно, чтобы со мной кто-нибудь поговорил о том времени».

«Опять одна из бесценных рекомендаций твоего доктора Роуз? Соня любила скрипку, если тебя это интересует. Она любила тебя и скрипку, так будет точнее. Говорила она очень мало — речь у детей с синдромом Дауна развивается поздно, — но твое имя выговаривала».

Он как будто делал разрез, тонкий, но безукоризненно ровный разрез в моем сердце. «Папа…» — начал я, но он не дал мне продолжить.

«Извини. Мне не следовало этого делать».

«Почему никто не говорил о ней потом?» — задал я вопрос, ответ на который был очевиден: мы никогда не говорили ни о чем неприятном. Дедушка периодически срывался в буйство; его увозили куда-то за город, откуда он не возвращался неделями, но мы ни словом не признавали этого факта. Однажды моя мать исчезла из дома, забрав с собой не только все свои вещи, но и всякое напоминание о том, что она когда-то была частью семьи, однако мы не обсуждали, куда она делась и почему. Так зачем я, сидя на террасе отцовской любовницы, спрашиваю его, почему мы не говорили о жизни или смерти Сони? Ведь мы были людьми, которые никогда не говорят о вещах, которые могут причинить боль или надорвать сердце, не говорят ни о чем плохом или печальном.

«Мы хотели забыть о том, что случилось».

«Забыть, что случилась моя мать? Забыть, что случилась Соня?»

Он внимательно посмотрел на меня, и я увидел в его глазах тот стальной блеск, то выражение, которым он неизменно и с успехом пользовался, когда хотел ограничить территорию, где был только лед, пронизывающий ветер и бесконечное пепельно-серое небо. «Это недостойно тебя, — сказал он. — Я думаю, ты понимаешь, о чем я».

«Но ни разу не произнести ее имя! За все эти годы! Не назвать его мне! Ни разу не произнести даже эти слова: "Твоя сестра"!»

«И ты думаешь, ты бы выиграл от того, что убийство Сони вошло бы в нашу ежедневную жизнь? Ты этого хотел бы?»

«Я просто не понимаю…»

Отец допил свой эспрессо и поставил чашку на пол рядом с ножкой стула, на котором сидел. Потом откинулся на спинку. Его лицо посерело, почти слилось с седыми волосами, которые он откидывал со лба назад, так же, как я, открывая ломаную линию роста волос — такую же, как у меня, с двумя залысинами-фьордами по обеим сторонам выдающегося вперед треугольника. Он произнес: «Твою сестру утопили в ванне. Ее утопила немецкая девушка, жившая под нашей крышей».

«Я знаю…»

«Ничего ты не знаешь. Ты знаешь только то, что написано в газетах, но ты не знаешь, каково было быть там, посреди всего, что случилось. Ты не знаешь, что Соня погибла потому, что ухаживать за ней становилось все труднее, и потому, что немка…»

Катя Вольф, думал я. Почему он не называет ее по имени?

«…была беременна».

Беременна. Это слово — как щелчок пальцами у меня перед носом. Это слово вернуло меня в мир моего отца, к тому, что" ему пришлось пережить, и к тому, что еще предстоит пережить в связи с его нынешними обстоятельствами. Я вспомнил о фотографии Кати Вольф, на которой она мечтательно улыбается в объектив камеры, сидя в садике с Соней на руках. Я вспомнил о снимке, на котором она выходит из полицейского участка, тощая как палка, больная на вид, с заострившимися чертами лица. Беременная.

Я пробормотал: «На снимке она не была похожа на беременную» — и перевел взгляд на соседнюю террасу, с которой за нами наблюдала старая пастушья овчарка. Заметив, что я гляжу на нее, собака привстала на задних лапах, опершись передними о перила, ограждавшие террасу. Она начала лаять, и меня передернуло от ужаса и жалости. У овчарки удалили голосовые связки, и теперь она могла издавать лишь полное надежды, но почти беззвучное, жалкое сипение, состоящее из воздуха, мышц и жестокости. Мне чуть не стало дурно.

Папа спросил: «На каком снимке?» И должно быть, сразу понял, о чем я говорю, потому что сказал, не дожидаясь моих пояснений: «Тогда еще ничего не было видно. В начале беременности ей все время было плохо, она не могла есть и совсем не прибавила в весе, наоборот, похудела. Сначала мы заметили, что она почти не притрагивается к пище, потом — что она выглядит нездоровой, и подумали, что у нее расстройство на любовной почве или что-то в этом духе. Она и наш жилец…»

«Наверное, Джеймс».

«Да, Джеймс. Они были близки. То есть гораздо ближе, чем мы думали. Он был рад помочь ей с английским, когда у нее было время. Мы ничего не имели против, пока она не забеременела».

«И что йотом?»

«Мы сказали, что ей придется уйти. У нас ведь не приют для матерей-одиночек, нам нужен был человек, который будет уделять все свое внимание Соне, а не себе — своему здоровью, своей проблеме, своему состоянию. Мы не выбросили ее на улицу и даже не велели покинуть нас немедленно. Но сказали, что, как только она сможет найти себе другое… место, работу, то она должна уйти. Это означало бы, что ей придется расстаться с Джеймсом, и она сорвалась».

«Сорвалась?»

«Слезы, гнев, истерика. Она не справлялась с собой. Да и как ей было справиться? Тут и беременность, и плохое самочувствие, и перспектива остаться без жилья и работы, и твоя сестра. Соню тогда только что выписали из больницы в очередной раз. Она нуждалась в постоянном внимании. И немка не выдержала».

«Я помню».

«Что?» Я слышал в его голосе нежелание продолжать болезненный для него разговор, но в то же время он не мог не помочь сыну — горячо любимому сыну — вырваться из тюрьмы памяти.

«Кризисы. Соню все время везут то к врачу, то в больницу, то… уж и не знаю, куда еще».

Отец снова откинулся на спинку стула и, как я до этого, досмотрел на собаку, так жаждавшую нашего внимания. Потом он произнес: «Для существа с особыми потребностями нет места среди людей», и я не знал, говорит ли он о животном, о себе, обо мне или о моей сестре. «Сначала у нее нарушилась работа сердца. Дефект межпредсердной перегородки, так это называется. Почти сразу после ее рождения мы догадались — по цвету лица, по ее пульсу, — что с ней что-то не в порядке. Ей сделали операцию, и мы вздохнули с облегчением: хорошо, мы вовремя решили эту проблему. Но затем у нее заболел желудок: сужение двенадцатиперстной кишки. У детей с синдромом Дауна встречается часто, нам сказали. То, что она вообще страдает этим синдромом, на фоне проблем с сердцем и желудком отошло на второй план как нечто незначительное, как косоглазие, что ли. Еще одна операция. Затем атрезия заднего прохода. Врачи только хмыкали озадаченно: похоже, этот ребенок собрал все заболевания, сопутствующие синдрому. Что же у нее не болит? Давайте-ка вскроем ее еще раз. И еще раз. И еще раз. А потом дадим ей слуховой аппарат. И побольше склянок с лекарствами. И конечно, нам оставалось только смотреть и надеяться, что она выдержит все эти истязания, что врачи, разобрав ее тело на кусочки, соберут его вместе как надо и тогда с ней все будет в порядке».

«Папа…» Я хотел остановить его. Он сказал достаточно. Ему пришлось пройти через очень многое: не только через ее страдания при жизни, но и через ее смерть, через собственное горе, горе моей матери и, несомненно, горе своих родителей…

Но я не успел высказать то, что собирался, — в моей голове вдруг снова зазвучал голос дедушки. И я чуть не задохнулся, как будто меня ударили в живот. Но мне необходимо было спросить. Я сказал: «Папа, а как дедушка относился ко всему этому?»

«Как? Он отказался идти на суд. Он…»

«Я имею в виду Соню, а не суд. Соню и… то, какой она была».

Да, я услышал его, доктор Роуз. Он ревел как всегда, ревел, как король Лир, застигнутый бурей, только дедушкина буря бушевала не в степях, а в его собственном мозгу. «Выродки! — кричит он. — Ты можешь плодить только выродков!» В уголках его губ выступает слюна. Бабушка подхватывает его под руку, тихо зовет его по имени, но он не слышит и не видит ничего, кроме ветра, и дождя, и грома в собственной голове.

Папа сказал: «Твой дедушка был не совсем здоров, Гидеон. Но это был великий и добрый человек. Его демоны были яростны, но столь же яростна была его битва с ними».

«Он любил ее? — спросил я. — Он держал ее на руках? Играл с ней? Воспринимал ее как свою внучку?»

«Почти всю свою короткую жизнь Соня проболела. Она была хрупкой. Ее одолевали болезни одна за другой».

«Значит, нет? — сделал я вывод. — Ничего этого он не делал?»

Папа не ответил. Посидев немного, он поднялся, подошел к перилам. Старая пастушья овчарка засипела в своей безгласности, радостно подскочила, поднялась на задние лапы, и ее стремление завоевать каплю внимания было столь же очевидно, сколь и жалко. «Зачем они так поступают с собаками? — возмутился папа. — Господи милостивый, это же противоестественно. Если им хочется иметь домашнее животное, то нужно обеспечить его необходимыми условиями. В противном случае нечего и браться, чтобы потом мучить зверя».

«Ты не хочешь отвечать мне, — сказал я, обращаясь к его спине. — Не хочешь говорить, как дедушка относился к Соне. Так? Не хочешь?»

«Твой дед был таким, каким он был», — ответил отец. И на этом наш разговор закончился.

Глава 8

Либерти Нил знала, что если бы ей повезло встретить Рока Питерса где-нибудь в Мексике и там же выйти за него замуж, то она не оказалась бы в том положении, в каком оказалась сейчас, потому что тогда она смогла бы развестись с мерзавцем в мгновение ока, и дело с концом. Но встретила она его не в Мексике. Мексики у нее даже в планах было. Либби прибыла в Англию из-за своей полной неспособности к иностранным языкам, которая стала особенно очевидна в старших классах. Ведь Англия была ближайшим к Калифорнии местом, которое могло сойти за заграницу и в котором люди говорили на понятном Либби языке. Канада в данном случае не считается.

Она бы предпочла Францию — круассаны были ее слабостью, хотя чем меньше о них говорить, тем лучше, — но первые же дни в Лондоне подарили ей такое количество гастрономических откровений, что вскоре она уже с удовольствием обживалась на лондонских улицах, вдали от родителей и, что гораздо важнее, в тысячах милях от живого примера человеческого совершенства — своей старшей сестры. Икволити Нил была высокой, стройной, умной, красноречивой и омерзительно успешной во всем, за что только ни бралась. И к тому же ее избрали королевой выпускного бала в школе, которую посещали обе сестры. Одного этого было достаточно, чтобы рвануть от нее на другую половину земного шара. То есть для Либби приоритетом номер один было избавиться от лицезрения Оли, и Лондон предоставил ей такую возможность.

Но в Лондоне Либби встретила Рока Питерса. В Лондоне она вышла за мерзавца замуж. И в Лондоне, где она еще и не принималась за получение разрешения на работу или вида на жительство, она оказалась в полной власти Рока, тогда как в Мексике она пожелала бы ему поцеловать себя в задницу и, наплевав на зарплату и работу, уехала бы от него куда глаза глядят. Вероятнее всего, у нее не было бы средств на билеты и все такое, но это ерунда, потому что поднятый кверху большой палец говорит одно и то же на всех языках мира, а Либби не побоялась бы выйти на обочину и воспользоваться этим жестом. И так бы и поступила — везде, кроме Англии, потому что через Атлантику автостопом от Рока не убежишь.

Да, Рок держал ее за… что ж, образно выражаясь, он держал ее за яйца. Ей хотелось остаться в Англии, потому что домой она возвращаться не желала. Это означало бы признание своего поражения, тогда как каждое письмо, приходившее из Калифорнии, чуть не лопалось от новостей о последних достижениях Оли. Но чтобы жить в Англии, нужны деньги. А для того чтобы получить деньги, ей нужен был Рок. Верно, есть еще более противозаконные способы заработать, чем это делает она, служа курьером у Рока, но если ее поймают, то немедленно депортируют, что означает возврат в Лос-Альтос-Хиллс, возврат к маме и папе, возврат к предложениям типа: «Почему бы тебе не поработать пока на Оли, Либ? Ты могла бы заняться связями с общественностью…» Да ни за что на свете не согласится она приблизиться к сестре, говорила себе Либби. Перед самым своим отъездом в Англию она разбила БМВ Оли. В тот момент она испытала неземную радость — наконец-то Оли обратит на нее внимание! — но сестры расстались далеко не лучшими друзьями.

И вот так сложилось, что она оказалась в зависимости от Рока, чуть ли не в рабстве. Поэтому-то так и вышло, что два-три раза в неделю ей приходилось соглашаться на секс со сластолюбивым проходимцем. Она пыталась избежать этой повинности под предлогом, что нужно срочно доставить тот или иной пакет, а поскольку она была самым надежным его курьером, то не лучше ли ей немедленно отправиться в путь? Обычно такие уловки не срабатывали: когда Рок хотел секса, Рок хотел секса, и ему не требовалось много времени, чтобы привести корабль в порт.

Это случилось и сегодня в лачуге над бакалейной лавкой. Когда Либби удавалось сосредоточиться на шуме машин за окном, то она почти полностью отключалась от поросячьего сопения Рока у нее над ухом. Ну а когда он завершил свое дело, она, как всегда, была так раздражена, что готова была ампутировать его член пилой. Поскольку это представлялось невозможным, Либби пошла на занятия чечеткой.

Она отбивала чечетку до седьмого пота. Она прыгала, шаркала, пыхтела и топала, пока с нее не потекло ручьями. Преподавательница изумленно кричала весь урок: «Либби, что ты там вытворяешь?» — надсаживая горло, чтобы перекрыть музыку, но Либби не обращала на нее внимания. Ей было абсолютно все равно, попадает она в такт или нет, выбилась из ритма или нет, на том ли она вообще полушарии, что и ее товарищи-чечеточники. Ей нужно было заняться чем-то трудным, чем-то быстрым, чем-то увлекательным и физически активным, чтобы выбросить Рока Питерса из головы. Если бы не чечетка, то сидела бы она сейчас перед ближайшим холодильником и не отошла бы от него, пока, шестью миллиардами калорий позднее, не пришла бы в себя после подлого шантажа Рока.

— Ничего такого тут нет, Либ, — сказал он ей, когда все закончилась и она лежала под ним, вновь одержавшим победу. — Просто услуга за услугу. — И он растянул губы в ухмылке, которую раньше она считала такой классной и в которой лишь позднее научилась видеть наглость и презрение. — Ты почешешь мне там, где чешется, а я почешу тебе. Да и от своего дудочника ты, похоже, ни хрена не получаешь, а? Я-то вижу, когда телку обхаживают как следует, а ты ходишь кислая, как будто у тебя целый год нормального мужика не было.

— Вот именно, придурок, что не было, — огрызнулась она. — Ты сам подумай, что сказал, Рок. И он не дудочник. Он играет на скрипке.

— О-о. Извините за выражение, сорвалось, — фыркнул Рок.

Бывшего Рокко Петрочелли ни капли не взволновало то, что она нелестно отозвалась о его способностях как любовника. Для него успех в постели имел одно мерило: кончил он или нет. А ощущениями партнера пусть занимается сам партнер.

Либби покинула танцевальный класс в более спокойном расположении духа. Спортивный костюм и туфли для чечетки заняли свое место в рюкзаке, она вновь затянула тело в кожаный костюм, который носила, когда развозила пакеты. С мотоциклетным шлемом под мышкой она вышла на стоянку, где стоял ее «судзуки», и вместо электрозажигания использовала педальный стартер — чтобы нагляднее представить, как она будет пинать ненавистного Рока.

Улицы были забиты машинами (а когда бывало иначе?), но Либби уже достаточно долго сидела в седле, чтобы не только вызубрить схемы движения, но и научиться протискиваться в пробках между легковушками и фургонами. Как всегда, в нагрудном кармане куртки лежал плеер, а шлем удерживал на голове наушники. Она любила попсу, желательно на полную громкость, и обычно подпевала вслух, потому что комбинация орущей в ухо музыки и собственного крика безотказно удаляла из головы все то, о чем она не хотела думать.

Но сегодня плеер остался лежать невключенным. Чечетка почти стерла образ волосатого тела Рока, распластанного поверх нее, и его красного, как салями, члена, ерзающего взад и вперед между ее ног. А что до остального, что было у нее в голове, то как раз об этом она хотела подумать.

Рок прав: до сих пор она не смогла затащить Гидеона в постель — в смысле, по-настоящему в постель — и никак не могла понять почему. Он вроде был рад ее компании и в принципе производил впечатление вполне нормального мужчины, за исключением того самого, чего между ними не было. Но за все время, что она жила в его доме и общалась с ним, они так и не продвинулись дальше точки, достигнутой еще в самую первую ночь, когда они заснули на ее кровати, слушая музыку. Этим их сексуальные отношения и ограничились.

Сначала она даже решила, что парень голубой и что ее радар совсем свихнулся за месяцы, проведенные с Роком. Но Гидеон не вел себя как гомик, не ходил по заведениям для голубых, не приглашал к себе молоденьких мальчиков, да и пожилых тоже не водил. У него бывали только двое: его отец (который терпеть ее не мог и надевал маску надменного презрения всякий раз, когда им приходилось оказаться в одном помещении) и Раф Робсон — этот ужом увивался вокруг Гидеона и днем и ночью. Из всего этого Либби довольно давно заключила, что с Гидеоном все в порядке, во всяком случае, ничего такого, что не исправить нормальными отношениями… Если только ей удастся вырвать его из-под надзора его нянек.

Покинув Саут-банк, где находилась танцевальная школа, Либби пересекла Сити и выехала к Пентонвилл-роуд. Дальше она решила сделать крюк и рвануть на Камден-таун, чтобы не увязнуть в неразберихе машин, такси, автобусов и фургонов, в которую превращаются улицы по мере приближения к станции Кингс-Кросс. То есть ее маршрут на Чалкот-сквер оказался существенно длиннее, но ей это было только на руку. Лишнее время ей совсем не помешает, потому что она собирается составить план для прорыва в отношениях с Гидеоном. Лично ей кажется, что Гидеон Дэвис — это гораздо больше, чем человек, который, едва выпрыгнув из пеленок, начал играть на скрипке. Да, это, конечно, круто, что он такая шишка среди музыкантов, но кроме этого он еще и личность. А личность не может состоять из одной лишь музыки, которую она, эта личность, производит. Эта личность должна существовать независимо от способности играть на скрипке.

Когда Либби наконец прибыла на Чалкот-сквер, ей сразу стало понятно, что Гидеон не один. На южном конце площади приткнулся древний «рено» Рафаэля Робсона, одним колесом заехав на тротуар, как будто водитель спешил. В освещенном изнутри окне музыкальной комнаты Гидеона Либби увидела силуэт Рафа. Его ни с кем не спутаешь — только он так часто утирает с лица пот носовым платком. Он возбужденно ходил по комнате и говорил. Читал нотации, не иначе. Либби отлично знала, что он мог говорить.

— Вот дерьмо! — прошипела она, подъезжая к дому.

Она несколько раз нажала на газ, чтобы немного спустить пар, и поставила «судзуки» у забора. И как это Рафа угораздило приехать к Гидеону именно сейчас! Обычно он бывает здесь в другое время дня. После общения с Роком она и так на взводе, а теперь еще и это!

Либби пинком распахнула калитку в кованом заборе и даже не придержала ее, так что металл лязгнул по бетонной ступеньке крыльца. В два прыжка преодолев лестницу, Либби мигом отомкнула свою дверь и полетела прямо к холодильнику.

Она долго держалась на диете «Ничего белого», но сейчас — это все чечетка! — ей просто необходимо было съесть что-нибудь бледное. Ванильное мороженое, попкорн, рис, картошку, сыр. Что угодно, или она за себя не ручается!

Еще несколько месяцев назад Либби подготовила холодильник именно к такому моменту. Открывая дверцу, она волей-неволей увидела фотографию, на которой ей шестнадцать лет и где она выглядит как бочка в сплошном купальнике. А рядом с ней — ее изящная сестра пятого размера, в бикини, состоящем из трех веревочек, и с идеальным загаром, разумеется. Либби залепила лицо Оли наклейкой — пауком в ковбойской шляпе, но теперь оторвала паука и тяжелым взглядом уставилась на улыбающуюся сестру. А для пущего эффекта прочитала лозунг, пересекающий дверцу холодильника по диагонали: «Что в рот попало, на бедра упало». Ей приходилось черпать силы всеми возможными способами.

Либби вздохнула и попятилась. И в этот момент с потолка полилась скрипичная мелодия. Она подумала: «О боже! У него получилось!» — и ее затопила волна радости. Значит, проблема Гидеона решена, значит, его недавний план сработал!

Ух, как же классно! Теперь он будет счастлив. Ну да, это Гидеон играет, кто же еще. Не такой ведь Раф Робсон деревянный, чтобы мучить Гида своей игрой на скрипке, когда Гидеон смычок поднять не может.

Но в следующий миг ее радость от воссоединения Гидеона с музыкой померкла — к голосу скрипки присоединился оркестр. Запись, уныло сказала себе Либби. Должно быть, это Раф таким образом накачивает Гида: видишь, как ты умел играть? Ты играл раньше. Сможешь и теперь.

Ну почему, недоумевала Либби, ну почему они никак не оставят его в покое? Неужели они думают, что он заиграет благодаря их занудным увещеваниям? Да он от этого еще сильнее свихнется. Во всяком случае, она, Либби, уже на грани.

Она вышла из кухни и промаршировала к своему собственному проигрывателю. Там она выбрала диск, который наверняка заставит Рафаэля Робсона полезть на стену. Это была попса в квадрате, притом очень громкая. В потолок сразу же застучали. Либби вывернула ручку громкости до предела. Неплохо бы принять ванну, подумала она. Нет ничего лучше попсы, когда хочется полежать в горячей пенной воде.

Тридцатью минутами позднее, накупавшись и переодевшись, Либби выключила музыку и прислушалась к тому, что происходит этажом выше. Тишина. Значит, она сумела настоять на своем.

Она выглянула на улицу — не торчит ли на площади машина Рафа. «Рено» исчез, а это означало, что Гидеон наконец остался без присмотра своих нянек и готов к визиту друга, который видит в нем не только музыканта, но и человека. Либби поднялась по лестнице к его входной двери и решительно постучалась.

Ответа не было, и это заставило ее вновь обернуться к площади, проверить, на месте ли «мицубиси» Гидеона. Да, его машина стояла неподалеку. Либби нахмурилась, снова стукнула в дверь и крикнула:

— Гидеон, ты дома? Это я.

Это подействовало. С другой стороны двери лязгнул открываемый замок. Дверь распахнулась. Либби тут же затараторила:

— Слушай, прости за музыку, я слегка вышла из себя и…

Поток слов оборвался. Либби увидела, что Гидеон в ужасном состоянии. Ну да, он уже не первую неделю выглядит неважно, но сейчас совсем расклеился. Первой мыслью Либби было, что это Раф Робсон так довел Гидеона, заставляя того слушать записи собственных выступлений. Ублюдок!

— А где старый добрый Раф? — спросила она. — Поехал к твоему папаше отчитываться?

Гидеон просто отступил от двери и дал ей пройти внутрь. Затем он поднялся по лестнице, и она последовала за ним. Он шел туда, где, очевидно, находился до ее прихода, — в спальню. Отпечатки его головы на подушке и тела на одеяле выглядели довольно свежими.

Слабый свет ночника, горевшего на прикроватном столике, не разгонял полумрак, и тени на лице Гидеона придавали ему сходство с покойником. Еще со времени провала в Уигмор-холле его постоянно окружала аура беспокойства и поражения, но Либби показалось, что теперь в его облике появилось что-то еще. Что? Мучение, надрыв?

— Гидеон, что с тобой?

Он ответил просто:

— Мою мать убили.

Либби моргнула. Разинула рот. Захлопнула рот.

— Твою маму? Твою родную мать? Господи, нет. Когда? Как? Черт. Садись, Гид.

Она подвела его к кровати, и он сел, свесив руки между колен.

— Как это случилось?

Гидеон рассказал ей то немногое, что знал. Потом добавил:

— Папу просили опознать ее тело. Потом полиция приходила к нему домой. Один детектив. Папа звонил мне недавно. — Гидеон обхватил себя руками, согнулся вперед и начал качаться, как ребенок. Он произнес: — Это конец.

— Чему конец?

— Теперь у меня не осталось даже надежды.

— Не говори так, Гид.

— Теперь мне остается только умереть.

— Боже! Эй, так говорить нельзя!

— Это правда.

Он вздрогнул. Либби заметила это и оглядела комнату в поисках чего-нибудь теплого. Гидеон продолжал раскачиваться.

Либби попыталась представить, что может означать для него смерть матери. Она сказала:

— Гид, ты справишься с этим. Это пройдет, вот увидишь.

Она постаралась вложить в свой голос искренность, изобразить, будто ей так же важно, как и ему, сможет ли он играть на скрипке или нет.

Тут Либби заметила, что Гидеон не просто вздрагивает, а по-настоящему дрожит. На кровати лежал вязаный плед, она схватила его и накинула Гидеону на плечи.

— Ты хочешь поговорить об этом? — спросила она его. — О твоей маме? О… Не знаю, о чем угодно?

Она села рядом с ним и обняла его за плечи. Свободной рукой она придерживала углы пледа у его горла, пока он не догадался сделать это сам.

Гидеон сказал, глядя перед собой:

— Она ехала на встречу с жильцом Джеймсом.

— С кем?

— С Джеймсом Пичфордом. Он жил с нами, когда мою сестру… когда она умерла. Как странно: я недавно подумал о нем, хотя уже столько лет не вспоминал его. — Он поморщился, и Либби увидела, что одна его рука вдавлена в живот, как будто внутри полыхает пожар. — Ее сбили машиной на улице, где живет Джеймс Пичфорд, — продолжал он. — А потом переехали тело. И не один, а несколько раз, Либби. И поскольку она шла к Джеймсу, папа думает, что полиция захочет найти всех, кто был связан… с тем делом.

— Почему?

— Не знаю. Потому что они задавали ему такие вопросы.

— Да нет, я не спрашиваю, почему твой отец думает, будто полиция захочет всех найти. Я спрашиваю, почему полиции это нужно. Разве есть какая-то связь между тем, что было тогда, и тем, что сейчас? То есть понятно, что раз твоя мама хотела встретиться с Джеймсом Пичфордом, то какая-то связь существует. Но если ее убил кто-то, кто знал ее двадцать лет назад, зачем столько ждать?

Гидеон нагнулся еще ниже, его лицо перекосила гримаса боли. Он проговорил сквозь зубы:

— Господи. Внутри все горит.

— Давай помогу.

Либби уложила его на кровать. Он свернулся калачиком, подтянув колени к подбородку. Она сняла с него ботинки. На нем не было носков, белые как молоко стопы судорожно терлись друг о друга, как будто трение могло отвлечь его мысли от боли.

Либби прилегла рядом с ним под одеяло, прижавшись к его спине. Одну руку она просунула под его ладонь, сжимавшую живот. Она ощущала изгиб его позвоночника, каждый позвонок — как камушек. Гид так похудел, что казалось странным, как его кости не протыкают тонкую, как бумага, кожу.

Она сказала:

— Ты, наверное, совсем зациклился на этом. Попробуй пока забыть обо всем. Не навсегда. Только на время. Просто лежи и ни о чем не думай.

— Не могу, — ответил он, и она расслышала горький безрадостный смешок. — Вспомнить все — такое мне дали задание.

Он продолжал тереть ноги одну о другую и еще туже свернулся в клубок. Либби крепче прижалась к нему. Наконец он проговорил:

— Либби, ее выпустили из тюрьмы. Папа знал, но мне не рассказывал. Вот почему полицейские хотят найти всех, кто был в нашем доме двадцать лет назад. Она вышла из тюрьмы.

— Кто? Ты хочешь сказать…

— Катя Вольф.

— И они думают, что это она сбила твою мать?

— Не знаю.

— Но зачем ей это делать? Скорее твоей матери захотелось бы переехать ее.

— При нормальном положении дел — да, — сказал Гидеон. — Но ты забываешь, что в моей жизни не было ничего нормального. И поэтому нет никаких оснований предполагать, что смерть моей матери вызвана нормальными причинами.

— Должно быть, твоя мама свидетельствовала против Вольф, — предположила Либби. — И та провела эти двадцать лет за решеткой, планируя, как отомстить всем, из-за кого она туда попала. Но если так, то как ей удалось отыскать твою маму, Гид? В смысле, ведь даже ты не знал, где она живет. Как же могла эта Вольф так быстро вычислить ее? И если она все-таки разыскала ее и даже убила, то зачем было убивать на улице, где живет ваш бывший жилец Пичфорд? — Либби подумала над своим вопросом и сама же ответила на него: — Это было послание ему.

— Или кому-то еще.

Из телефонного разговора с Линли Барбара Хейверс узнала все, что сообщил инспектору Ричард Дэвис, включая полное имя монахини монастыря Непорочного зачатия. Там, указав Линли, наверняка можно узнать что-нибудь о нынешнем местонахождении сестры Сесилии Махони.

Монастырь располагался на участке земли, стоившем, вероятно, баснословных денег. Вокруг него стояли сплошь старинные здания, ведущие свою историю с конца семнадцатого века. Именно здесь строили свои сельские поместья сильные мира сего в эпоху, когда Вильгельм III и Мария обосновались в скромном сельском коттедже в Кенсингтон-гарденс. Сейчас же сильных мира сего на площади заменили работники нескольких предприятий, втиснутых между историческими фасадами, обитатели еще одного монастыря (где, черт возьми, монашки берут деньги, чтобы жить здесь?) и жильцы тех домов, которые передавались от поколения к поколению лет триста, не меньше. В отличие от некоторых других городских площадей, пострадавших от бомбежек во время войны или от жадных притязаний сменяющих друг друга правительств тори с их большим бизнесом, сумасшедшими прибылями и приватизацией всего, что попадется под руку, Кенсингтон-сквер сохранилась почти нетронутой. С четырех сторон фасады благородных зданий выходили на сквер в центре площади, где опавшая осенняя листва окружила ствол каждого дерева янтарной юбкой.

Найти место для стоянки было невозможно, поэтому Барбара поставила свой «мини» на тротуар в северо-западной части площади, рядом со стратегически размещенной тумбой, не позволявшей транспортному потоку центральных улиц проникнуть в этот тихий микрорайон. Барбара бросила свое полицейское удостоверение на приборную доску «мини», выбралась из машины и вскоре оказалась в обществе сестры Сесилии Махони, которая по-прежнему проживала в монастыре Непорочного зачатия и в данный момент работала в церкви по соседству.

При первом взгляде на сестру Сесилию Барбара решила, что та совсем не похожа на монахиню. Она представляла монашек как женщин не первой молодости в тяжелых черных облачениях, с четками на поясе и в средневековых апостольниках и покрывалах.

Сестра Сесилия в этот образ не вписывалась. Более того, когда Барбара вошла в церковь, где ей посоветовали искать Сесилию, она приняла женщину в клетчатой юбке, стоящую на невысокой стремянке с тряпкой и банкой мастики в руках, за уборщицу. Потому что именно уборкой и занималась эта женщина: чистила алтарь, в котором доминировала статуя Иисуса, указывающего на свое обнаженное, анатомически неточное и частично позолоченное сердце. Барбара сказала:

— Простите, но мне нужна сестра Сесилия Махони.

И в ответ женщина обернулась и сказала с улыбкой:

— Значит, вам нужна я.

Акцент у нее был такой, будто она только что прибыла из глухой ирландской деревни.

Барбара назвала себя, и монахиня с предосторожностями спустилась со стремянки.

— Полиция, вы говорите? Надо же, вы совсем не похожи на полицейского. А что, какие-то проблемы, констебль?

В церкви было сумрачно, но, сойдя с лестницы, сестра Сесилия оказалась в кругу розового света, созданного единственной свечой, что горела на алтаре. Этот свет очень украсил монахиню: скрыл морщины на ее лице и подсветил волосы — короткие, черные, как обсидиан, и такие курчавые, что многочисленные заколки с ними не справлялись. Фиолетовые глаза монахини, оттененные ресницами, дружелюбно взирали на Барбару.

— Не могли бы мы побеседовать где-нибудь в спокойном месте? — спросила Барбара.

Монахиня ответила:

— Как ни печально, констебль, но здесь нас вряд ли кто-нибудь побеспокоит. Вы ведь хотите уединения? Когда-то здесь было людно. Нынче же… даже студенты, что живут в нашем хостеле, заглядывают сюда только перед экзаменом, надеясь на вмешательство Бога в ход событий. Подите-ка сюда. Тут вам никто не помешает расспросить обо всем, что вас интересует. — Она улыбнулась, показав идеальные белые зубы, и продолжила, словно объясняя свою улыбку: — Или вы хотите вступить в наш монастырь, констебль Хейверс?

— Возможно, смена имиджа мне совсем не помешала бы, — признала Барбара.

Сестра Сесилия рассмеялась.

— Идите сюда, констебль. Там, у главного алтаря, потеплее. Мы поставили туда электрический камин — включаем, когда монсеньор служит утреннюю мессу. У бедняги подагра.

Забрав с собой чистящие принадлежности, сестра Сесилия повела Барбару по единственному проходу между скамьями. Над их головами висел темно-синий потолок, усеянный золочеными звездами. Барбара догадалась, что это была церковь, посвященная женщинам. Кроме статуи Иисуса и изображения святого Михаила на витражном окне, все остальные скульптуры и изображения были посвящены женщинам: святой Терезе из Лизье, святой Клер, святой Катерине, святой Маргарите. Верх резных колонн но обеим сторонам каждого окна украшали резные портреты других женщин.

— Ну вот мы и пришли.

Сестра Сесилия прошла в угол и включила большой электрический камин. Он тут же начал источать тепло, а монахиня уведомила Барбару, что намерена продолжить свою работу прямо здесь, в святилище, если констебль не возражает. Надо привести в порядок алтарь: отполировать подсвечники и мрамор, протереть заалтарную перегородку, поменять напрестольную пелену.

— Но вам, наверное, лучше сесть у камина. Холод пронимает до костей.

Сестра Сесилия вновь принялась за уборку, а Барбара приступила к рассказу, который, вероятно, станет для монахини плохой новостью. Дело в том, что ее именем надписаны несколько книг, посвященных житиям святых…

— Что неудивительно, учитывая мое занятие, — проговорила сестра Сесилия, снимая с алтаря медные подсвечники и осторожно складывая их на пол рядом с Барбарой.

Затем она сняла и сложила напрестольную пелену, повесила ее на витиеватое ограждение алтаря. Вытащила из ведра контейнер и несколько салфеток.

Барбара рассказала, что данные книги находились в собственности женщины, умершей прошлым вечером. Также была найдена записка, адресованная той женщине и написанная самой сестрой Сесилией.

— Звали ее Юджиния Дэвис, — закончила Барбара.

Сестра Сесилия замерла на мгновение. Она только что зачерпнула горсть мастики и так и стояла с ней, не двигаясь.

— Юджиния? О, как мне жаль это слышать! Я давно ее не видела. Бедняжка. Она скончалась внезапно?

— Ее убили, — ответила Барбара. — В Западном Хэмпстеде. Она как раз направлялась на встречу с неким парнем по имени Дж. В. Пичли, который раньше фигурировал как Джеймс Пичфорд.

Сестра Сесилия медленно приблизилась к алтарю, двигаясь как ныряльщик в сильном, холодном течении. Аккуратными мазками она нанесла мастику на мрамор, а ее губы зашевелились в беззвучной молитве.

— Также нам стало известно, — сказала Барбара, — что убийца ее дочери, женщина по имени Катя Вольф, недавно была выпущена из тюрьмы на свободу.

Монахиня обернулась к детективу, воскликнув:

— Неужели вы думаете, что бедная Катя имеет к этому какое-то отношение?

«Бедная Катя». Барбара спросила:

— Вы знали эту девушку?

— Конечно, я знала ее. Она жила при нашем монастыре, перед тем как устроиться на работу к Дэвисам. В то время они жили совсем неподалеку, на площади.

Сестра Сесилия объяснила, что Катя была беженкой из бывшей Восточной Германии, и затем поведала факты ее иммиграции в Англию.

Катя мечтала о том, о чем мечтают все девчонки. Родилась она в Дрездене, в семье, верившей в экономическую систему и правительство, при которых она жила. Ее отец во время Второй мировой войны был подростком и видел худшее, что может случиться, когда между странами разгорается конфликт, поэтому он с энтузиазмом воспринял теорию равенства для масс. Он верил, что только коммунизм и социализм могут уберечь планету от уничтожения. Будучи добросовестными членами партии и не имея среди родственников и предков интеллигенции, за чьи грехи им пришлось бы расплачиваться, родители Кати отлично уживались с новой системой. Из Дрездена они переехали в Восточный Берлин.

— Однако Катя была не такой, как остальные, — сказала сестра Сесилия. — Поистине, констебль, не была ли Катя живым доказательством того, что дети рождаются сложившимися личностями?

В отличие от родителей и четырех братьев и сестер Катя ненавидела дух социализма и вездесущее государство. Она ненавидела тот факт, что их жизни были «расписаны, предписаны и ограничены» с момента рождения и до смерти. В Восточном Берлине, который был так близок к Западу, отделенный от него всего лишь стеной и несколькими сотнями ярдов ничейной земли, она впервые почувствовала вкус другой жизни, жизни за пределами ее родины. Так случилось потому, что в Восточном Берлине можно было смотреть западное телевидение, а от приезжих, посещающих Восточный Берлин, она узнала, какова жизнь в «мире ярких красок» — так она называла Запад.

— Ожидалось, что она поступит в университет, будет изучать ту или иную область науки, выйдет замуж и родит детей, за которыми присмотрит государство, — говорила сестра Сесилия. — Именно так поступили ее сестры, именно этого хотели от нее родители. Но она мечтала стать модельером одежды. — Сестра Сесилия отвернулась от алтаря с улыбкой на губах. — Представляете себе, констебль, как такая идея была встречена членами Коммунистической партии?

И Катя сбежала, причем сбежала таким образом, что получила определенную известность, а это, в свою очередь, привлекло к ней внимание монастыря, который в то время осуществлял программу для политических беженцев: чтобы они смогли выучить язык и познакомиться с культурой и обычаями принявшей их страны, им на год предоставлялось жилье и питание в стенах монастыря.

— Она пришла к нам, не зная ни слова по-английски и из одежды имея только то, что было на ней надето. Пробыла она у нас ровно год, после чего пошла работать няней в семью Дэвис.

— Тогда вы с ними и познакомились?

Сестра Сесилия покачала головой.

— С Юджинией мы были знакомы уже многие годы. Она посещала утреннюю мессу в нашей церкви, так что мы все ее знали, констебль. Мы беседовали иногда, я давала ей почитать книги — наверное, некоторые из них вы и нашли на ее полках, однако по-настоящему я узнала ее только после смерти Сони.

— Я видела фотографию девочки.

— Ах да. — Сестра Сесилия растирала мастику по фасаду алтаря, тщательно обрабатывая салфеткой каждую впадинку и выступ резной поверхности. — После рождения малютки Юджиния была убита горем. Полагаю, любая мать чувствовала бы то же самое. Ведь нужно время, чтобы адаптироваться, если ребенок родился не таким, как ожидалось. Ну а для Юджинии с мужем это, должно быть, оказалось особенно тяжким испытанием, потому что их первый ребенок такой одаренный.

— Верно. Он скрипач. Мы о нем знаем.

— Да, юный Гидеон. Поразительный паренек. — Сестра Сесилия опустилась на колени и занялась изысканной резной колонной в конце алтаря. — Поначалу Юджиния не рассказывала о маленькой Соне. Мы все знали, что она была беременна, само собой, а затем услышали, что она родила. Но о том, что с ребенком что-то неладно, мы узнали, только когда Юджиния вновь стала ходить на мессу, через две или три недели после родов.

— И тогда она поделилась с вами своей бедой?

— О нет. Бедняжка, она просто все время плакала. Несколько дней подряд стояла тут, в глубине церкви, все глаза выплакала, и с ней всегда был этот испуганный мальчик, гладил ее руку, смотрел на нее своими большими глазами, все хотел утешить ее. Ну а мы, в Непорочном зачатии, мы даже не видели малышку, понимаете? Я заходила к ним домой раз-другой. Но мне говорили, что Юджиния не принимает посетителей.

Сестра Сесилия всплеснула руками и вернулась к своему ведру, из которого выудила еще одну тряпку и перешла к полировке.

— Когда я наконец смогла поговорить с Юджинией и узнала от нее, что произошло, мне стало понятно ее горе. Но не его глубина, констебль. Этого, должна признаться, я так никогда и не смогла понять. Возможно, потому что я не мать, как она, и понятия не имею, каково это — произвести на свет ребенка, который несовершенен с точки зрения всего мира. И все же мне казалось тогда и кажется сейчас, что Господь дает нам то, что нам суждено получить. Мы можем не понимать, почему Он решил дать нам то, что дал, но у Него есть план для каждого из нас, и, может быть, когда-нибудь мы сможем разглядеть его. — Сидя на коленях и откинувшись на пятки, монахиня обернулась к Барбаре и, словно желая смягчить резкость только что произнесенных слов, добавила: — Хотя мне, конечно, легко говорить. Посмотрите-ка вокруг, констебль. — Она обвела рукой церковь. — Каждый день меня окружает любовь Господня в тысячах ее проявлений. И не мне судить о способности или неспособности других людей принять волю Бога, ведь я так осыпана его дарами. Вы не поможете мне с подсвечниками, милочка? В ведре должна быть банка с пастой.

Барбара пробормотала:

— О! Конечно. Простите.

Она нашла в ведре нужное средство и тряпку, черные пятна на которой предполагали, что для подсвечников нужно использовать именно ее. Все эти хозяйственно-бытовые операции не были сильной стороной Барбары, но она надеялась, что сможет потереть медь тряпкой и не уничтожить ее полностью.

— Вы не помните, когда разговаривали с миссис Дэвис в последний раз?

— Наверное, это было после смерти Сони. Мы отслужили по ней мессу. — Сестра Сесилия с преувеличенным вниманием разглядывала салфетку в своих руках. — О католических похоронах Юджиния и слышать не хотела, она к тому времени уже перестала приходить на службы в нашу церковь. Ее вера ушла: то, что Господь дал ей несовершенного ребенка, а потом еще и забрал его, да еще таким образом… Больше мы с Юджинией не говорили. Я пыталась увидеться с ней. Писала ей. Но она не хотела больше иметь со мной дела, как не хотела иметь дела ни с моей верой, ни с церковью. Мне не оставалось ничего иного, как препоручить ее Господу. Я только молилась, чтобы несчастная женщина нашла наконец покой.

Барбара нахмурилась, держа в одной руке подсвечник, в другой — банку с пастой. В этой истории недоставало одной, весьма существенной части, и имя этой части — Катя Вольф. Она спросила:

— Как так вышло, что немецкая беженка стала работать няней в доме Дэвисов?

— Это я устроила. — Сестра Сесилия с кряхтеньем встала на ноги, потянулась и вновь преклонила колени, на этот раз перед дарохранительницей, и набросилась с тряпкой на ее мраморные бока. — Кате нужно было найти работу, потому что положенный ей год в монастыре заканчивался. Место в семье Дэвис подходило ей идеально: кроме зарплаты ей предоставлялось жилье и питание, что позволяло ей скопить деньги на обучение в колледже дизайна. Тогда казалось, что сам Господь свел вместе эту девушку и Дэвисов, ведь Юджиния так нуждалась в помощи.

— А потом девочку убили.

Сестра Сесилия посмотрела на Барбару. Монахиня ничего не сказала, но намеренное и полное отсутствие какого бы то ни было выражения на ее лице красноречиво поведало о ее мнении на этот счет.

— Вы поддерживали контакт с кем-нибудь из тех людей, с которыми общались в то время? — спросила Барбара.

— Вы имеете в виду Катю, констебль?

Барбара сняла крышку с банки и ответила:

— В том числе.

— В течение двух лет я каждый месяц ходила навещать ее, сначала в «Холлоуэй», где ее держали во время следствия, потом в ту тюрьму, куда ее перевели после вынесения решения. Говорила она со мной лишь один раз, в самом начале, когда ее только арестовали. И больше никогда.

— И что она сказала?

— Что она не убивала Соню.

— Вы поверили ей?

— Да.

Но это вполне понятно, подумала Барбара. Мысль, что ребенка убила Катя, была бы невыносимой для человека, который способствовал устройству немки в семью, и неважно, верит тот человек во всемогущего и прозорливого Бога или нет. Она задала еще один волновавший ее вопрос:

— Сестра Сесилия, вы не получали каких-нибудь известий от Кати Вольф после того, как она вышла на свободу?

— Нет, никаких.

— А как вы считаете, могла ли она искать встречи с Юджинией Дэвис? Был ли у нее повод, помимо желания заявить о своей невиновности?

— Никакого, — твердо ответила сестра Сесилия.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. Если бы Катя захотела связаться с кем-то, кто имел отношение к тому тяжелому времени, то уж во всяком случае не с Дэвисами, а со мной. Но ко мне она не обращалась.

Какая уверенность, подумала Барбара. В голосе монахини, ни капли сомнения, как будто в этом деле не может быть никаких вариантов. Барбара спросила, почему сестра Сесилия так считает.

— Из-за ребенка, — сказала монахиня.

— Из-за Сони?

— Нет, из-за ребенка Кати, которого она родила в тюрьме. Она попросила меня найти для младенца приемных родителей. Так что если сейчас она на свободе и обдумывает свое прошлое, то почти наверняка задается вопросом о судьбе своего сына.

Глава 9

Ясмин Эдвардс закрыла на ночь свой салон и сделала это, как всегда, с максимальной тщательностью. Большинство частных предприятий на Мэнор-плейс уже долгие годы стоят заколоченные, и с ними происходит то, что всегда происходит с заброшенными зданиями на южном берегу реки: они стали полотном для любителей граффити, а те витрины и окна, что не были закрыты фанерой, теперь разбиты. Салон Ясмин Эдвардс был одной из немногих созданных вновь или возрожденных фирм Кеннингтона, если не считать двух пабов, которые упорно не поддавались урбанистическому упадку, завладевшему улицами. Хотя когда это пабы поддавались чему бы то ни было? Они будут всегда и везде, покуда существует алкоголь и покуда находятся парни типа Роджера Эдвардса, готовые напиваться.

Ясмин проверила, закрылся ли тяжелый навесной замок на засове, потом убедилась, что защитные жалюзи крепко встали на место. Покончив с этим, она подхватила четыре пакета, собранных ею в салоне, и зашагала по направлению к дому.

Дом находился недалеко, в жилом массиве Доддингтон-Гроув. Ясмин жила в Арнольд-хаусе — жила вот уже пять лет, с тех самых пор, как покинула «Холлоуэй» и провела месяц-другой, перебиваясь по чужим квартирам. Ей повезло: ее квартира выходила окнами на садоводческий центр на другой стороне улицы. Конечно, это не парк, не газон и не садик. Но все же это зелень, кусочек живой природы, а ей хотелось, чтобы Дэниел имел в своей жизни хоть немного природы. Ему одиннадцать лет, и почти все то время, что она сидела в тюрьме, он провел в интернате — спасибо ее родному братцу, который заявил: «Слушай, Яс, ну не могу я жить с ребенком, правда, извини, но это факт». Так что теперь Ясмин была твердо намерена всеми силами восполнять сыну то, чего он был лишен.

Он ждал ее у входа в подъезд, на другом краю полоски асфальта, служившей обитателям Арнольд-хауса парковкой. Но он был не один, и, когда Ясмин разглядела, с кем разговаривает ее сын, она ускорила шаги. Район был неплохим — бывают гораздо, гораздо хуже, такова реальность, — но наркодилеры и любители мальчиков могут объявиться где угодно, и, если один из них хотя бы попытается намекнуть ее сыну, что школьные уроки, домашние задания и учеба не самое нужное в другой, лучшей жизни, она убьет подонка.

Этот тип выглядел как вылитый наркодилер в своем дорогом прикиде. В свете фонаря его золотые часы вспыхивали и искрились. И язык у него, судя по всему, был хорошо подвешен. Потому что, когда Ясмин приблизилась и окликнула сына, она увидела, что мальчик совершенно очарован.

Они оба обернулись к ней. Дэниел отозвался:

— Привет, мама. Извини, я забыл дома ключ. Мужчина ничего не сказал.

— Почему ты не пришел ко мне на работу? — спросила Ясмин, полная ужасных подозрений.

Дэниел уронил голову, как делал всегда, когда испытывал неловкость. Уставившись на свои кроссовки (эти «найки» стоили ей целое состояние!), он проговорил:

— Я ходил в армейский центр, мам. Там к ним приезжал один начальник проверять, все ли у них в порядке, и все выстроились на улице, а мне разрешили смотреть и потом угощали чаем.

«Подачки, — вспыхнуло в мозгу у Ясмин. — Жалкие подачки».

— А им не пришло в голову, что у тебя есть дом, а? — строго прикрикнула она.

— Они же знают меня, мам. И тебя тоже. Один спросил: «Это твоя мама та леди с бусами в волосах? Такая красавица».

Ясмин фыркнула. Во время этого диалога она старательно игнорировала незнакомца. Вручив два пакета сыну, она сказала:

— С этим поаккуратнее. Тут для тебя работа, — и набрала код, чтобы вызвать лифт.

Вот тогда незнакомец и заговорил. В голосе его слышался говор южного берега, как у самой Ясмин, но с более отчетливыми вест-индийскими корнями:

— Миссис Эдвардс?

— У меня и так слишком много того, что вы продаете, — ответила она, глядя не на него, а на дверь лифта. — Дэниел? — позвала она, и мальчик встал перед ней, готовясь войти в лифт.

Ясмин положила руку на его плечо, будто желая защитить его. Дэниел обернулся и посмотрел на мужчину. Она развернула его обратно лицом вперед.

— Уинстон Нката, — сказал мужчина. — Нью-Скотленд-Ярд.

Это заставило Ясмин обратить на него внимание. Он протянул ей свое удостоверение, которое она изучила, прежде чем взглянуть на самого Нкату. Коп, думала она. Негр и при этом коп. Хуже нефа, ставшего подстилкой у белых, мог быть только неф-полицейский.

Она отвернулась от полицейского удостоверения, взмахнув волосами, и бусинки в ее бесчисленных косичках сыграли для Нкаты мелодию презрения. Он смотрел на нее так, как смотрят на нее все мужчины без исключения, и она знала, что он видит и что думает. Вот что он видит: тело, все шесть футов; лицо цвета грецкого ореха, лицо, которое могло бы быть лицом модели — с костями модели и с кожей модели, за исключением нижней губы, располовиненной и изуродованной шрамами, будто взорвалась пурпурная роза в том месте, где этот ублюдок Роджер Эдвардс разбил о ее лицо вазу за то, что она не отдавала ему свою зарплату продавщицы в универмаге и отказывалась идти на панель, чтобы оплачивать его привычки; он видит ее глаза цвета кофе — гневные, но в то же время настороженные; а если бы она, невзирая на вечерний холод, сняла пальто, он увидел бы и остальное и первым делом обратил бы внимание на короткий летний топ, который она носит, потому что живот у нее плоский, а кожа — гладкая, и если уж ей хочется выставить напоказ свой плоский гладкий живот, то так она и сделает, и плевать на время года. Вот что он видит. А что он думает? Да то же, что все они думают, что они всегда думают: «Не прочь позабавиться с такой, при условии, что на голову она наденет мешок».

— Могу я поговорить с вами, миссис Эдвардс? — спросил полицейский.

Голос у него был такой же, как у всех: будто они готовы под автобус лечь ради своих мамочек.

Наконец прибыл лифт, и дверь медленно, нехотя отъехала в сторону, словно говоря: «Раз уж вы настолько глупы, что рискуете заходить внутрь и ехать до четвертого этажа, то учтите, что если и доедете, то это еще ничего не значит, потому что дверь может и не открыться».

Ясмин подтолкнула Дэниела, чтобы он заходил в лифт. Коп повторил:

— Миссис Эдвардс, могу ли я поговорить с вами?

Она пожала плечами:

— Как будто у меня есть выбор, — и нажала на кнопку, помеченную цифрой «четыре».

Коп сказал:

— Отлично, — и тоже вошел в лифт.

Он был большим мужчиной. Она заметила это прежде всего остального в резком свете люминесцентной лампы на потолке лифта. Он был выше ее самой на добрых четыре дюйма. И на лице его тоже был шрам, белый, как полоска мела, бегущий от уголка глаза через всю щеку. Ясмин знала, что это за шрам — от лезвия бритвы, но не знала, как он был получен. Поэтому она спросила, мотнув головой в сторону его лица:

— А это что?

Коп глянул на Дэниела, который смотрел на него так, как всегда смотрит на чернокожих мужчин: с таким сияющим, таким открытым, таким жадным лицом, на котором было написано все, чего мальчугану не хватало в жизни с той самой ночи, когда его мама в последний раз бросила вызов Роджеру Эдвардсу. Коп ответил:

— Это напоминание.

— О чем?

— О том, каким идиотом может быть парень, когда уверен, что он круче всех.

Лифт дернулся и замер. Ясмин никак не прокомментировала слова полицейского. Коп стоял ближе всех к двери, поэтому он вышел первым, как только она со скрипом отъехала в сторону. А потом устроил представление, придерживая дверь, чтобы она не ударила внезапно Ясмин или ее сына… ага, как же, ударит. Много он знает об этом лифте. Он постоял сбоку, ожидая, пока все выйдут, и она проскользнула мимо него, говоря на ходу

сыну:

— Займись-ка этими пакетами, Дэн. И не урони парики, потом хлопот не оберешься пыль с них стряхивать.

Она впустила их в квартиру и включила свет в комнате, которая служила у них гостиной. Затем последовало очередное указание сыну:

— Иди набирай ванну. С шампунем только полегче, а не как в прошлый раз.

— Хорошо, мам, — сказал Дэниел.

Он бросил застенчивый взгляд на полицейского, — взгляд, который так красноречиво говорил: «Как тебе наша берлога, чувак?», что у Ясмин душа заболела за сына, и эта боль породила в ней гнев, поскольку она вновь увидела, сколько они с Дэниелом потеряли.

— Займись уже делом, — велела она сыну, а копу сказала: — Так чего тебе от меня надо? Как, ты сказал, тебя зовут?

— Он Уинстон Нката, мам, — встрял Дэн.

— Сколько раз тебе говорить, быстро за работу!

Он ухмыльнулся, полыхнув крупными белыми зубами, зубами взрослого, в которого он превращается куда быстрее, чем ей бы того хотелось. Улыбка осветила его лицо, не такое темное, как у Ясмин, ведь в нем смешались цвета кожи отца и матери. Мальчик исчез в ванной, и оттуда сразу послышался шум воды. Он, видимо, вывернул краны на полную мощность, желая показать, что данное ему поручение он выполняет ловко и умело.

Уинстон Нката остался стоять у двери, и это разозлило Ясмин еще сильнее, чем если бы он пошел разгуливать по всей квартире, осматривая каждый уголок ее собственности (комнат было всего четыре, и это заняло бы у него не больше двух минут).

— Так в чем дело? — спросила она.

— Вы позволите мне осмотреть вашу квартиру? — попросил он вместо ответа.

— Зачем? Я ничего плохого здесь не прячу. У тебя ордер есть? И я ходила отмечаться на прошлой неделе, как всегда отмечаюсь у Шэрон Тодд. Если она сказала вам что-нибудь другое… если эта сучка записала мне пропуск… — Ясмин ощутила, как страх ползет по коже рук от пальцев вверх, и вновь осознала, какую власть имеет офицер службы надзора над тем, что называется ее свободой. — Ее не было на месте, понятно? Мне сказали, что она у врача. С ней какой-то приступ случился, и ей велели срочно сдать анализы или еще что-то. И когда я пришла…

Ясмин сделала глубокий вдох, желая остановить поток слов. Она злилась, злилась на себя за то, что испытывает страх, и злилась на этого копа с порезанным бритвой лицом, который принес страх в ее дом. У копа на руках были не только все козыри — вся колода, и они оба знали это. Пожав плечами, она сдалась:

— Смотри, если хочешь. Все равно не найдешь того, что ищешь.

Бесконечно долгую секунду он смотрел ей в глаза. Она отказалась отводить взгляд, потому что отведенный взгляд означал бы, что он раздавил ее одним пальцем, как блоху. Поэтому она тоже смотрела на него, стоя там, где стояла, — у прохода на кухню. В ванной раздавался плеск воды — Дэн намыливал парики.

Наконец коп произнес: «Отлично» — и кивнул ей смущенно и вежливо, но она все равно была убеждена, что он притворяется. Первым делом он двинулся в ее спальню и щелкнул там выключателем. Ясмин видела, что он раскрыл платяной шкаф, с которого облупилась почти вся краска, но не стал выворачивать все подряд карманы, лишь провел пальцем по паре брюк. И из комода не стал выдвигать ящики, задержался только, разглядывая то, что лежало на его крышке: расчески, в одной из которых застряли белокурые волосинки, и блюдо с разноцветными бусами, которыми Ясмин подвязывала свои косички. Дольше всего он стоял перед фотографией Роджера, одна точная копия которой находилась в гостиной, вторая — на тумбочке у кровати Дэниела в маленькой спальне и третья — на стене над кухонным столом. На этой фотографии Роджеру Эдвардсу двадцать семь лет, он месяц как приехал из Австралии и два дня как залез в постель к Ясмин.

Коп вышел из спальни, снова вежливо кивнул хозяйке квартиры и заглянул в спальню Дэниела, где все повторилось: платяной шкаф, верх тумбочки, фотография Роджера. Затем он направился в ванную, откуда немедленно раздался оживленный голосок Дэна:

— Это моя обычная работа — стирать парики. Мама дает их дамам, которые болеют раком. Им надо принимать лекарства, а от него выпадают волосы. Тогда они приходят к маме, и она дает им волосы. Еще она делает им лица.

— Что, дает бороды и усы? — спросил коп.

— Да нет же, волосы тут ни при чем! — рассмеялся Дэниел. — Лица она делает косметикой. Она лучше всех умеет это делать, моя мама. Могу показать…

— Дэн! — рявкнула Ясмин. — Займись делом.

Ее сын тут же склонился над ванной.

А коп вышел из ванной, в который раз кивнул ей и пошел в кухню. Там была еще одна дверь, выходившая на крошечный балкон, где Ясмин сушила белье, и он открыл эту дверь, выглянул на улицу, потом аккуратно закрыл дверь и провел по косяку рукой, — рукой крупной, как и все его тело, — словно ища сколы. Он не открыл ни одного из кухонных шкафчиков, не заглянул в пенал с посудой. Он вообще почти ничего не делал, только постоял у стола, рассматривая в четвертый раз одну и ту же фотографию.

— Кто этот парень, миссис Эдвардс? — спросил он.

— Отец Дэна. Мой муж. Он умер.

— Сочувствую.

— Оставь свое сочувствие при себе, — холодно произнесла Ясмин. — Я убила его. Хотя ты и сам все отлично знаешь. Потому-то ты и заявился, верно? Какого-нибудь австралийца, любителя черномазых телок, нашли с ножом в спине, вы прогнали детали через свой компьютер, и тот выдал вам имя: Ясмин Эдвардс.

— Этого я не знал, — сказал Уинстон Нката. — Все равно мне очень жаль.

В голосе его слышалось… что? Она никак не могла понять что именно, как не могла понять, какое выражение проглядывало в его глазах. В ней ширился, набухал пузырь ярости, который мешал ей думать и с которым она ничего не могла поделать. Эту ярость Ясмин познала с молодых лет и всегда — всегда — в руках мужчины, в руках тех типов, что нравились ей день, неделю, месяц, до тех пор, пока из-под их личины не начинала проглядывать истинная сущность.

Она заговорила резко и грубо:

— Так чего тебе надо, а? Чего ты приперся ко мне? Зачем заговаривал зубы моему сыну, как будто тебе не все равно, что он скажет? Если считаешь, будто я что-то сделала, тогда говори прямо и говори немедленно или выметай свою задницу из моего дома. Слышишь? А иначе…

— Катя Вольф, — произнес он, и она замолчала.

Какого черта ему нужно от Кати? Коп воспользовался паузой:

— В службе надзора мне сказали, что она проживает но этому адресу. Это так?

— Нам разрешили, — сказала Ясмин. — Уже пять лет как я вышла. На мне ничего нет. Нам дали разрешение.

— Еще мне сказали, что она работает в прачечной на Кеннингтон-Хай-стрит, — продолжал Уинстон Нката. — Сначала я зашел туда, чтобы задать ей несколько вопросов, но на рабочем месте ее не было. По словам управляющей, утром она позвонила и сказала, что больна. Грипп. Поэтому я пришел сюда.

В голове Ясмин зазвенели колокольчики тревоги, но она постаралась, чтобы это не отразилось на ее лице.

— Значит, она пошла к врачу.

— И провела там весь день?

— Такая у нас система здравоохранения, — нашлась она.

Вежливо, как и на протяжении всего визита, Нката сообщил ей:

— За двенадцать недель она сказывается больной четвертый раз, вот что мне сказали в прачечной, миссис Эдвардс. Четвертый раз, и владелица прачечной на Кеннингтон-Хай-стрит очень недовольна. Сегодня она звонила в службу надзора.

Тревожные колокольчики в мозгу Ясмин сменились мощной сиреной. Позвоночник простреливали стрелы паники. Нет, она же знает, что копы врут каждый раз, когда им нужно заставить тебя сказать то, что потом можно будет повернуть каким угодно способом, и она напомнила себе об этом со всей возможной строгостью: «Ну-ка, сучка, не смей поддаваться».

Вслух она отчеканила:

— Я ничего об этом не знаю и знать не хочу. Катя живет здесь, ну и что? У нее свои дела, у меня свои. Мне и с Дэниелом хлопот хватает.

Он бросил взгляд на ее спальню, где двуспальная кровать, и расческа со светлыми волосами, и одежда в шкафу рассказывали совсем другую историю. Ясмин хотела закричать: «Да! Ну и что, мистер белый хозяин? Ты когда-нибудь сидел за решеткой? Ты хотя бы пять минут чувствовал, каково это — не иметь никого в своей жизни? Ни друга, ни мужа, ни любовника, ни партнера? А я чувствовала. И не пять минут, а долгий срок, который мне показался вечностью».

Но она ничего не сказала. Она просто поглядела на него с вызовом. И пять бесконечных секунд, тянувшихся как все пятьдесят, единственными звуками в квартире были плеск воды и голос Дэна, напевавшего себе под нос какой-то очередной хит.

Затем раздался новый звук. В замке заскрежетал ключ. Стукнула дверь.

В квартиру вошла Катя Вольф.

Последним назначением в этот день для Линли стал Челси. Оставив Ричарду Дэвису свою визитку и просьбу позвонить, если каким-то образом даст о себе знать Катя Вольф или появится другая важная информация, Линли пробился через затор возле Южно-Кенсингтонского вокзала и покатил по Слоун-стрит, по освещенному уличными фонарями дорогому кварталу — мимо ресторанов, магазинов и ухоженных особняков. Осенние листья устилали тротуары бронзовым узором. По пути Линли размышлял о связях и совпадениях и о том, не отменяет ли наличие первых возможность вторых. Ему это казалось весьма логичным. Человек вполне может оказаться не в том месте и не в то время, но очень маловероятно, что он мог оказаться не в том месте, не в то время и при этом с намерением навестить кого-то, кто имел отношение к жестокому убийству, произошедшему в их общем прошлом. Совпадение такого рода требовало тщательнейшего рассмотрения.

В относительной близости от дома Сент-Джеймсов он занял первое же свободное место вдоль проезжей части, не рассчитывая, что сможет найти что-то получше. Он вынул из багажника «бентли» системный блок, стоявший ранее в кабинете Юджинии Дэвис, и зашагал по направлению к высокому зданию из темно-коричневого кирпича на углу Лордшип-плейс и Чейни-роу.

Стоило ему нажать на кнопку звонка, как тут же в глубине квартиры послышался собачий лай. Он доносился откуда-то слева — должно быть, из кабинета Сент-Джеймса, где, как заметил Линли с улицы, горел свет. Тявканье приблизилось к двери и продолжилось с удвоенным энтузиазмом, свойственным псам, которые уверены в том, что хорошо выполняют возложенные на них обязанности. Женский голос произнес: «Пич, угомонись, ну хватит уже», но собака, в лучших традициях такс, игнорировала просьбу хозяйки. Повернулся замок, над дверью вспыхнула лампочка, сама дверь распахнулась.

— Томми! Здравствуй. Какой приятный сюрприз!

На звонок Линли ответила Дебора Сент-Джеймс с длинношерстой таксой в руках — извивающимся и лающим комком меха коньячного цвета, единственным желанием которого было как можно скорее обнюхать ноги, руки, лицо гостя в целях опознания и классификации.

— Пич! — урезонивала собаку Дебора. — Ты же отлично знаешь, кто это. — Она отшагнула от двери, пропуская Линли в дом. — Проходи. Только Хелен уже ушла домой. Сказала, что устала. Это было часа в четыре. Саймон обвинил ее в том, что она специально ложится спать попозже, чтобы не заниматься тем, чем они там занимаются — никогда не была способна понять, чем именно, — но она клялась, что это из-за тебя, будто ты заставил ее до самого рассвета смотреть все четыре части «Звонка». Или три, уж не помню, сколько их там всего. Ну, неважно. Так что привело тебя к нам?

Когда входная дверь была закрыта, Дебора опустила собаку на пол. Пич получила наконец возможность принюхаться к брюкам Линли. Она узнала его запах, отбежала на пару шагов и завиляла приветственно хвостом.

— Спасибо, — торжественно поблагодарил Линли таксу, и она с чувством выполненного долга просеменила к корзинке, стоявшей на самом теплом месте у газового камина.

В свете настольной лампы, горевшей на письменном столе Саймона, Линли увидел разбросанные распечатки, частью с черно-белыми фотографиями, частью только с текстом.

Дебора провела Линли в комнату, говоря:

— Ставь же эту штуку куда-нибудь, Томми, наверняка она тяжелая как камень.

Линли выбрал кофейный столик перед диваном. Пич деловито подбежала, чтобы обследовать принесенный в ее дом предмет, после чего снова вернулась в свою корзинку, свернулась клубочком, удовлетворенно вздохнула и замерла в полной достоинства позе — голова на передних лапах, глаза лишь изредка мигают.

— Ты, наверное, хочешь поговорить с Саймоном, — сказала Дебора. — Он наверху. Давай я схожу за ним…

— Не сейчас, — вырвалось у Линли.

Дебора умолкла и взглянула на него с вопросительной улыбкой, заправляя за ухо прядь тяжелых волос.

— Хорошо, — сказала она и прошла к старому столику у окна, где стояли напитки.

Она была высокой, с россыпью мелких веснушек на переносице, не такая худая, как модель, но и не полная — само изящество и женственность. Черные джинсы и свитер цвета оливок составляли приятный контраст ее медным волосам.

Линли только теперь обратил внимание, что вдоль стен и книжных полок стояли крупноформатные фотографии в рамах, часть из них были обмотаны защитной пленкой, и это напомнило ему о предстоящей выставке работ Деборы в галерее на Грейт-Ньюпорт-стрит.

Она тем временем спросила его:

— Шерри? Виски? Мы купили недавно бутылку «Лагавулина», и Саймон утверждает, что это райское наслаждение в сжиженном виде.

— Саймон никогда не отличался любовью к преувеличениям.

— Как можно, он ведь человек науки.

— Тогда стоит попробовать. Значит, виски. Я смотрю, ты готовишься к выставке?

— Уже почти все готово. Я на стадии составления каталога. — Она вручила ему виски и кивком указала на стол мужа: — Когда ты пришел, я как раз читала верстку. Меня вполне устраивает то, какие работы они отобрали, но моя нетленная проза подверглась жестокой правке… — Она ухмыльнулась, сморщив нос, отчего стала казаться моложе своих двадцати шести лет. — И знаешь, мне это совсем не понравилось. Нет, только посмотри на меня! Дождалась своих пятнадцати минут славы и тут же возомнила себя великим художником. Линли улыбнулся:

— Ну, это вряд ли.

— В какой части ты сомневаешься?

— В части про пятнадцать минут.

— Тебе сегодня удаются комплименты.

— Я говорю только правду.

Дебора дружески улыбнулась ему и налила себе шерри. Подняв бокал, она произнесла с шутливой важностью:

— Давай выпьем… Хм… Даже не знаю. Томми, за что нам выпить?

Этот вопрос Деборы поведал Линли, что Хелен сдержала свое обещание и ничего не рассказала о будущем ребенке. Он испытал облегчение, но все равно оставалась неловкость. Когда-нибудь Дебора все равно узнает, и он понимал, что сообщить ей эту новость должен именно он. Он так и хотел сейчас поступить, но не смог придумать, с чего начать. В голову приходили только прямолинейные заявления вроде: «Давай выпьем за Хелен. Давай выпьем за ребенка, которого зачали мы с женой». Что, разумеется, было немыслимо.

Вместо этого он решил отшутиться:

— Давай выпьем за то, чтобы все твои работы на выставке были проданы. Проданы в первый же день, и не кому-нибудь, а членам королевской семьи, которые тем самым продемонстрируют, что у них есть вкус не только к лошадям и кровавым видам спорта.

— Ты никак не забудешь свою первую охоту?

— «Бесшабашный в погоне за несъедобной»[22] — так ведь сказал Уайльд.

— Ты предаешь собственный класс!

— Это придает мне веса в глазах окружающих.

Дебора засмеялась:

— Тогда ладно, пьем за продажу моих работ, — и пригубила шерри.

Линли тоже глотнул виски и окинул мысленным взором все, что оставалось невысказанным между ними. Как ужасно осознавать собственную трусость и нерешительность, думал он.

— А чем ты займешься после выставки? — спросил он. — У тебя уже созрел план на будущее?

Дебора оглядела сомкнутые ряды своих работ и задумалась над ответом, склонив голову.

— Мне немного страшно, — призналась она. — Я работаю над выставкой с января. То есть уже одиннадцать месяцев. Ну а чем бы хотела заняться, если будет на то соизволение богов… — При этих словах она подняла голову кверху, будто желая показать, что в этом деле весомый голос принадлежит не только богам, но и ее мужу. — Я бы хотела поработать за границей. Я по-прежнему буду делать портреты, это мой любимый жанр. Но на этот раз — портреты иностранцев. Не лондонских иностранцев, потому что они уже «обританились», хотя сами этого, может быть, и не осознают. А мне хочется чего-нибудь нового, совсем-совсем нового. Африка? Индия? Турция? Россия? Пока еще не решила.

— И все-таки портреты?

— Ты знаешь, я заметила, что люди не прячутся от камеры, когда снимок не предназначен для их собственного пользования. И это мне нравится: открытость, смелость, с которой они смотрят в объектив. Я уже не смогу без этого жить, наверное, — без того, чтобы не видеть лица, которые на миг приоткрыли свою сущность. — Она сделала еще глоточек шерри и сказала: — Ноты ведь пришел не для того, чтобы говорить о моей работе.

Линли воспользовался данной ему возможностью завершить разговор и, проклиная себя за трусость, спросил:

— Значит, Саймон у себя в лаборатории?

— Позвать тебе его?

— Не надо, я сам поднимусь, если можно.

Она сказала, что, конечно, можно и что он знает дорогу. А сама прошла к столу, где работала до его прихода, поставила бокал и снова вернулась к Линли. Он допил виски, думая, что она хочет взять и его стакан, но она сжала его руку и поцеловала в щеку.

— Была рада повидаться с тобой. Тебе помочь поднять компьютер наверх?

— Сам справлюсь, — улыбнулся он.

И действительно справился, не испытывая, впрочем, особой гордости за то, что сбежал, как только представился шанс. Он убеждал себя, что пришел по работе, и что первым делом надо заняться именно этим, и что Дебора Сент-Джеймс, несомненно, это понимает.

Ее муж работал на верхнем этаже дома, в помещении, давно получившем название «лаборатория». Рядом находилась темная комната, где Дебора занималась фотографией. Преодолев крутую лестницу, Линли остановился на площадке, чтобы предупредить Саймона о своем приходе:

— Саймон, ты не очень занят? Можно к тебе на минутку?

Он вошел в приоткрытую дверь.

Саймон Сент-Джеймс сидел перед компьютером, вглядываясь в монитор, на котором была изображена запутанная конструкция, напоминавшая трехмерный график. Нажатием нескольких клавиш он изменил ракурс изображения. Еще несколько ударов по клавиатуре — и график развернулся на сто восемьдесят градусов. Саймон пробормотал:

— Чертовски интересно, — а потом обернулся к двери. — Томми. То-то мне показалось, что недавно кто-то звонил в дверь.

— Деб угостила меня твоим чудесным «Лагавулином». Она хотела услышать, действительно ли он так хорош, как ты утверждаешь.

— Ну и?

— Безупречен. Можно? — спросил Линли, кивая на системный блок у себя в руках.

— Извини. Сейчас. Давай поставим его… куда-нибудь.

Сент-Джеймс отъехал на стуле от компьютера и ударил металлической линейкой по коленному суставу своей изувеченной ноги, закованной в поддерживающий протез, который не выпрямился, как следовало.

— Замучился я с этой штукой! Хуже артрита. Стоит пойти дождю, как он тут же начинает заедать. Пора отдавать в ремонт. Или сразу обратиться к волшебнику страны Оз.

Сент-Джеймс говорил об этом без малейшей задней мысли, но для Линли такое спокойствие было невозможным. Все эти тринадцать лет при виде Сент-Джеймса ему приходилось собирать всю силу воли в кулак, чтобы не прятать глаза от стыда за то, что из-за него друг стал калекой.

Сент-Джеймс расчистил стол, стоящий у самой двери, сдвинув в одну сторону горы бумаг, папок и научных журналов. Между делом он спросил Линли:

— С Хелен все в порядке? Сегодня она была довольно бледной, когда уходила. Да пожалуй, и весь день выглядела неважно, как я теперь вспоминаю.

— Утром вроде была здорова, — ответил Линли, а себе сказал, что его утверждение достаточно близко к истине. Хелен действительно здорова. Утренняя дурнота не является болезнью в обычном смысле слова. — Немного устала, я думаю. Мы допоздна засиделись у Уэбб… — Тут он вспомнил, что его жена рассказала Деборе и Саймону совсем другую историю. Черт возьми, у Хелен слишком живое воображение! — Ох, нет. Пожалуй, это было днем раньше, точно. Господи, совсем замотался, ничего уже не помню. В общем, с ней все в порядке. Просто не выспалась, и это сказывается.

— Понятно. Что ж… — сказал Сент-Джеймс, но задержал свой взгляд на Линли чуть дольше, чем тому бы хотелось.

В наступившей паузе стало слышно, как по окну барабанит дождь. Сильный порыв ветра налетел на дом, тряхнул раму, словно в приступе гнева.

— Что это ты мне принес? — спросил в конце концов Сент-Джеймс, кивая на системный блок.

— Немного детективной работы.

— Это же твоя сфера, а не моя.

— Здесь требуется определенная деликатность.

Сент-Джеймс знал друга двадцать с лишним лет и поэтому не мог не услышать то, что осталось недосказанным. Он тут же спросил:

— Мы идем по тонкому льду, Томми?

Линли честно ответил:

— В данном случае единственного числа достаточно. Ты чист. То есть если решишь помочь мне.

— Ты меня успокоил, — сухо произнес Сент-Джеймс. — Только почему мне видится неприятная картина: будто я сижу на скамье подсудимых или стою на свидетельской трибуне, но в любом случае потею, как толстяк в Майами?

— Просто ты привык честно играть. Качество, которое я высоко ценю в тебе, кстати, если не упоминал об этом раньше. Однако при работе с криминальными элементами оно довольно быстро выветривается.

— То есть компьютер имеет отношение к какому-то твоему делу? — спросил Сент-Джеймс.

— Я этого не говорил.

Сент-Джеймс задумчиво теребил верхнюю губу, глядя на параллелепипед системного блока. Он более или менее представляет себе, что должен был бы сделать Линли с этим компьютером. Но вот почему он так не поступил… Благоразумнее будет не спрашивать его об этом. Сент-Джеймс с шумом втянул в себя воздух и медленно выдохнул, неодобрительно покачивая головой, что шло вразрез с его последующими словами:

— Что тебе нужно?

— Все связанное с Интернетом. Особенно ее электронная почта.

— Ее?

— Да. Ее. Вполне возможно, что в прошлом она получала послания от виртуального казановы, который величает себя Человеком-Языком…

— Боже праведный!

— …но когда мы включали компьютер в ее кабинете, то ничего подобного не нашли.

Линли сообщил Сент-Джеймсу пароль Юджинии Дэвис, и тот вырвал из толстого блокнота страничку и записал пароль на бумаге.

— Помимо этого Человека-Языка нужно ли искать что-нибудь еще?

— Нужно искать все, что она делала в Интернете, Саймон. Входящая корреспонденция, исходящая, сайты, которые она посещала. В общем, все, что она делала, подключаясь к Сети. Ведь это возможно?

— Обычно — да. Но ты, наверное, догадываешься, что все то же самое, только гораздо быстрее, сделал бы для тебя специалист из Скотленд-Ярда, не говоря уже о судебном постановлении, без которого ты ничего не добьешься от интернет-провайдера.

— Да. Я знаю.

— Отсюда я заключаю, что ты подозреваешь здесь наличие чего-то такого… — Он положил ладонь на системный блок. — Такого, что поставит кого-то в неловкое положение, и ты бы предпочел избавить этого «кого-то» от любых подобных неловкостей. Угадал?

Линли бесстрастно подтвердил:

— Все точно.

— Надеюсь, речь не о тебе самом?

— Господи, Саймон! Разумеется, нет.

Сент-Джеймс кивнул.

— Рад это слышать. — На его лице промелькнуло смущение, и он наклонил голову якобы для того, чтобы потереть шею. — Так значит, у вас с Хелен все в порядке? — с явным усилием произнес он.

Линли понимал логику его рассуждения. Загадочная «она», системный блок на руках у Линли, неизвестное лицо, которое окажется в неудобном положении, если его электронный адрес всплывет в переписке на компьютере Юджинии Дэвис… Все вместе складывалось в нечто противозаконное, а давнишнее знакомство Сент-Джеймса с женой Линли (он ведь знал ее с восемнадцати лет) заставляло Саймона беспокоиться о благополучии Хелен больше, чем полагается ее работодателю.

Линли поторопился успокоить его:

— Саймон, это не имеет никакого отношения ни к Хелен, ни ко мне. Даю тебе слово. Ну так что, ты поможешь мне?

— С тебя причитается, Томми.

— Требуй все, что угодно. Хотя ты так часто выручаешь меня, что я по уши в долгу перед тобой. Даже подумываю переписать на тебя все свои земли в Корнуэлле и расплатиться одним махом.

— Соблазнительное предложение, — улыбнулся Сент-Джеймс. — Всегда мечтал стать помещиком.

— Так ты посмотришь компьютер?

— Ладно. Только земли все же оставь себе. А то твои многочисленные предки начнут кувыркаться в могилах.

Еще до того как она открыла рот, детектив-констебль Уинстон Нката понял, что эта женщина — Катя Вольф, но он не смог бы объяснить, как догадался об этом. У нее был ключ от квартиры, верно, и в принципе уже это помогало идентифицировать ее как одну из двух зарегистрированных по данному адресу женщин (перед этим визитом Уинстон Нката собрал из всех доступных ему источников сведения об адресе проживания и месте работы Кати Вольф). Но и кроме ключа, открывающего замок, было в ней нечто такое, что сразу подсказало Нкате, кого он видит перед собой. В ее осанке чувствовалась настороженность, как у человека, который не доверяет никому на свете, а на лице не проступало ни единой эмоции — с такими лицами приучаются жить заключенные, чтобы не привлекать к себе внимания.

Она остановилась в дверном проеме, и ее взгляд метнулся от Ясмин Эдвардс к Нкате и обратно к Ясмин, где и задержался.

— Я не вовремя, Яс? — спросила она хриплым голосом, в котором Нката, к своему удивлению, уловил лишь намек на немецкий акцент.

Впрочем, конечно, к этому моменту она провела в стране более двадцати лет. И в ее окружении не было соотечественников. Ясмин ответила:

— Это полиция. Детектив-констебль. Его зовут Нката.

Тело Кати Вольф мгновенно отреагировало на эти слова легким, почти неуловимым напряжением, практически незаметным для человека, не рожденного, подобно Нкате, в районе активной деятельности уличных банд.

Катя сняла пальто — вишнево-красное — и серую шапочку с полоской того же цвета, что и пальто. Под верхней одеждой обнаружился небесно-голубой свитер, на вид кашемировый, но поношенный и истертый на локтях почти до толщины листа бумаги, и светло-серые брюки из гладкого материала, поблескивающего в свете лампы серебром.

Она спросила у Ясмин:

— Где Дэн?

Ясмин махнула рукой в сторону ванной комнаты:

— Стирает парики.

— А этот парень? — Катя подбородком указала на Нкату.

Уинстон воспользовался этой репликой, чтобы взять ход беседы в свои руки.

— Вы Катя Вольф?

Она не ответила и молча прошла в ванную поздороваться с сыном Ясмин. Тот, по локоть в мыльной пене, оглянулся на нее через плечо, затем посмотрел дальше, в гостиную, и успел обменяться коротким взглядом с Нкатой, но ничего не сказал. Катя закрыла дверь ванной и прошествовала широким шагом к старому гарнитуру мягкой мебели, составлявшему всю обстановку гостиной. Она села на диван, открыла пачку «Данхилла», лежащую на низком столике, и щелчком выбила сигарету. Затем взяла в руки телевизионный пульт и уже собралась включить телевизор, когда Ясмин окликнула ее по имени, но не просительно, а будто предупреждая о чем-то.

И Нката вдруг обнаружил, что хочет лучше узнать Ясмин Эдвардс, чтобы понять ее саму, понять ситуацию, сложившуюся здесь, в Кеннингтоне, понять ее сына и отношения между двумя женщинами. Он уже отметил тот факт, что она красавица. Но с ее гневом ему еще предстояло разобраться, как и с ее страхами, которые она так отчаянно пыталась скрыть. Ему хотелось сказать: «Тебе нечего бояться, девочка», но он понимал всю глупость такого поступка.

Он обратился к Кате Вольф:

— В прачечной на Кеннингтон-Хай-стрит мне сказали, что сегодня вас не было на работе.

— Я плохо чувствовала себя утром, а точнее, весь день, — ответила Катя. — А сейчас вернулась из аптеки. Это, по-моему, не преступление.

Она затянулась сигаретой и вызывающе уставилась на него.

Нката заметил, что Ясмин тревожно наблюдает за ними обоими. Она сцепила руки перед собой, на уровне лобка, словно пряча свою принадлежность к женскому полу.

— А в аптеку вы ездили на машине? — спросил он Катю.

— Да. Ну и что?

— То есть у вас есть автомобиль?

Катя пожала плечами:

— А в чем дело? Вы пришли с просьбой, чтобы я отвезла вас куда-нибудь?

Ее английский был почти безупречен, отметил про себя Нката, такой нынче редко услышишь. Речь Кати Вольф производила не меньшее впечатление, чем сама женщина.

— Так есть ли у вас автомобиль, мисс Вольф? — терпеливо повторил он.

— Нет. Условно-освобожденных не обеспечивают личным транспортом. И это очень жаль, должна вам сказать. Властям следовало позаботиться бы хотя бы о тех, кто сидел за вооруженное ограбление. Будущее этих грабителей представляется мне весьма мрачным, ведь им придется скрываться с места преступления на своих двоих. Что уж тут говорить обо мне… — Она стряхнула пепел с сигареты, постучав ею о край керамической пепельницы, выполненной в форме тыквы. — Машина не является необходимостью для тех, кто работает в прачечной. Им достаточно лишь обладать терпимостью к бесконечной скуке и. невыносимой жаре.

— Так значит, вы ездили не на своей машине?

Пока Нката задавал этот вопрос, Ясмин пересекла комнату и села рядом с Катей на диван. Она сложила лежащие на кофейном столике журналы и газеты в две аккуратные стопки. Закончив с этим, она положила руку Кате на колено, глядя на Нкату через невидимую границу, проведенную ею столь же явно, как если бы она нарисовала ее мелом на ковре.

— Чего ты хочешь от нас, легавый? — спросила она. — Говори или уходи.

— А у вас есть машина? — спросил ее Нката.

— И что с того?

— Я бы хотел взглянуть на нее.

Теперь в диалог вмешалась Катя:

— Зачем? И вообще, с кем вы хотели поговорить, констебль, со мной или с Ясмин?

— К этому мы еще вернемся, — сказал Нката. — Где машина?

Обе женщины на секунду замолчали, и во время этой паузы возобновившийся шум воды поведал всем, что Дэн приступил к полосканию париков. Первой нарушила молчание Катя, сделав это с уверенностью человека, который два десятилетия провел, изучая свои права при общении с полицией:

— У вас есть ордер? И если есть, то на что именно?

— Не думал, что мне понадобится ордер, чтобы просто поговорить.

— Поговорить о машине Ясмин?

— Машине миссис Эдвардс? Ага. Понятно. Так где она? Нката постарался не выглядеть самодовольным. Немка все равно вспыхнула, поняв, что дала промашку из-за собственного недоверия и неприязни к Нкате.

— Да чего тебе от нас надо, приятель? — взорвалась Ясмин. В ее голосе отчетливее зазвучало беспокойство, и рука ее крепче сжала колено Кати. — Хочешь обыскать мою машину — без ордера тебе не обойтись, ты понял?

Нката спокойно возразил:

— Я не хочу обыскивать ее, миссис Эдвардс. Но, тем не менее, взглянул бы на нее.

Женщины обменялись взглядами, после чего Катя встала и исчезла на кухне. Там открылись и закрылись дверцы шкафчика, с легким стуком встал на плиту чайник, зашипела газовая горелка. Ясмин же осталась сидеть, прислушиваясь к звукам на кухне, как будто ожидала получить оттуда какой-то сигнал. Очевидно, звуки приготавливаемого чая этим сигналом не были. Наконец она поднялась на ноги и схватила ключ, висящий на крючке у входной двери.

— Пошли, — сказала она Нкате и вышла из квартиры, не надев пальто несмотря на плохую погоду.

Катя Вольф осталась в доме.

Ясмин быстрыми шагами пошла к лифту, не заботясь о том, поспевает ли за ней полицейский. Когда она двигалась, ее длинные, доходящие до лопаток косички издавали мелодичный перезвон, гипнотический и приятный на слух, и Нката обнаружил, что как-то странно реагирует на эту музыку. Сначала он ощутил реакцию в горле, потом — в глазах, затем — в груди. Он заставил себя сосредоточиться на деле и выглянул из окна подъезда вниз, на стоянку перед домом. Чуть дальше, в конце улицы, виднелась Мэнор-плейс с ее рядами допотопных зданий — воплощением того, во что превращается жилой квартал при многолетнем попустительстве городских властей. В лифте он спросил Ясмин:

— Вы росли в этом районе?

Женщина лишь молча смерила его взглядом, и ему пришлось заняться разглядыванием надписей на стенках лифта: «Ешь меня, пока не закричу» и тому подобных перлов, выведенных лаком для ногтей. Эти граффити напомнили ему о матери. Она ни за что бы не допустила подобных проявлений творчества в своем подъезде, как не позволила бы нецензурному слову оскорбить ее слух. Элис Нката оказалась бы в лифте с растворителем и тряпкой в руках еще до того, как высох бы лак. Размышляя о своей достойной матери, о том, как она сумела сохранить свое достоинство в обществе, которое прежде всего видело в ней чернокожую и только потом — женщину, и о том, что принес ей этот день, Нката улыбнулся.

— Значит, тебе нравится власть над женщинами? Поэтому ты подписался в копы?

Нката хотел сказать Ясмин, что ей лучше не ухмыляться, и не потому, что при этом кривится ее лицо и шрам на губе растягивается так, что, кажется, вот-вот лопнет, а потому, что ухмылка придает ей испуганный вид. А на улицах страх — это враг женщины. Но вслух он произнес только:

— Извините. Просто подумал о маме.

— «О маме!» — передразнила его Ясмин, закатив глаза. — А теперь еще заявишь, будто я тебе ее напоминаю, да?

От этого предположения Нката расхохотался и сквозь смех выговорил:

— Вовсе нет, подруга.

Ясмин сузила глаза. Лифт остановился, и дверь отъехала в сторону. Женщина быстро вышла на улицу.

На стоянке, отделенной от дома высохшим газоном, выстроилось несколько автомобилей, которые в целом свидетельствовали о невысоком экономическом статусе жителей квартала Доддингтон-Гроув. Ясмин Эдвардс подвела Уинстона Нкату к «фиесте», задний бампер которой привалился к кузову машины, как

пьяница к фонарному столу. Некогда красная краска практически полностью окислилась, превратившись в ржавчину. Нката внимательно осмотрел машину со всех сторон. На правой фаре он нашел трещину, но других наружных повреждений не обнаружил, если не считать косо висящего заднего бампера.

Он присел перед капотом «фиесты» на корточки и заглянул под нее, подсвечивая себе фонариком, чтобы разглядеть днище. То же самое он неторопливо проделал и со стороны багажника. Ясмин Эдвардс молча стояла поодаль, обхватив себя руками и подрагивая от холода. Тонкая летняя кофточка не защищала ее от ветра и припустившего дождя.

Закончив осмотр, Нката выпрямился.

— При каких обстоятельствах была разбита фара, миссис Эдвардс? — спросил он.

— Какая фара? — Ясмин подошла к капоту и взглянула на фары. — Не знаю, — сказала она, и впервые после того, как она узнала, чем Нката зарабатывает на жизнь, в ее голосе не прозвучало агрессии. Она провела пальцем по неровной трещине на стекле. — Фары горят как обычно, я и не замечала ничего.

Она начала дрожать, но, пожалуй, скорее от холода, чем от тревоги. Нката снял свое пальто и протянул ей.

— Наденьте.

Она взяла пальто. Нката подождал, пока она засунет руки в рукава, пока поплотнее запахнет пальто и поднимет воротник. Потом он спросил:

— Вы обе водите эту машину, миссис Эдвардс? Это так, верно? Вы обе водите ее — и вы, и Катя Вольф?

Едва он успел договорить, Ясмин мгновенно сбросила пальто и швырнула его обратно Нкате. Если и возникло между ними иное чувство, чем неприкрытая враждебность, он умудрился задавить его в самом начале. Ясмин взглянула наверх, туда, где Катя Вольф готовила чай. Потом перевела взгляд на Нкату и спросила ровным голосом, снова обхватив себя руками:

— Все? Еще вопросы будут?

— Да. Где вы были прошлой ночью, миссис Эдвардс?

— Здесь, — ответила она. — А где же мне быть? У меня сын, и ему нужна мать, если ты сам не заметил.

— И мисс Вольф тоже была дома?

— Да, — сказала Ясмин, — и Катя тоже была с нами.

Но интонация, с какой она произнесла эти слова, подсказывала, что факты могут говорить обратное.

Когда человек лжет, в нем обязательно что-то меняется. Нкате говорили это тысячу раз. Прислушивайся к тембру голоса, учили его. Следи за величиной зрачков. Наблюдай за движениями головы, за плечами — напряжены они или расслаблены, за сокращением мышц на горле. Ищи что-нибудь — что угодно, чего не было раньше, и тогда ты сможешь точно сказать, в каких отношениях с правдой находится говорящий.

— Мне надо будет задать еще пару вопросов, — сказал Нката и кивком указал на окна квартиры Ясмин.

— Уже задавал.

— Да, знаю.

Он пошел обратно к лифту, и они во второй раз проделали вместе путь наверх. Нката ощущал, что молчание между ними насыщено чем-то еще помимо того напряжения, что возникает между мужчиной и женщиной, между полицейским и подозреваемым, между бывшей заключенной и потенциальным тюремщиком.

— Она была здесь, — повторила Ясмин Эдвардс. — Но ты мне не веришь, потому что не можешь мне верить. Потому что ты разнюхал, где живет Катя, а значит, разнюхал и все остальное и знаешь, кто я такая и что я сидела, а для тебя лжецы и зеки — это одно и то же. Что, скажешь, не так?

Они подошли к двери в ее квартиру. Ясмин встала перед ним, преграждая ему путь, и сказала:

— Иди спроси, где она была прошлой ночью. Спроси сам, где она была. Она скажет тебе, что была здесь. И чтобы я не мешалась у тебя под ногами, я останусь здесь, пока ты говоришь с ней.

— Поступайте, как хотите, — ответил Нката, — но если вы решили оставаться здесь, то наденьте это на себя, — и собственноручно закутал ее в пальто и поднял воротник.

Ясмин вздрогнула. Он хотел спросить: «Как ты стала такой, женщина?» — но вместо этого вошел в дверь, чтобы задать свой вопрос Кате Вольф.

Глава 10

— Мы нашли там письма, Хелен. — Линли стоял перед зеркалом в спальне и без большого энтузиазма выбирал галстук из трех, зажатых в руке. — Барбара нашла их в ящике комода, как и положено любовным письмам, причем каждое — в своем конверте. В общем, все в лучших романтических традициях, не хватало только голубой ленточки.

— Возможно, этому есть невинное объяснение.

— Да о чем он думал, черт побери? — продолжал Линли, как будто его жена ничего не произнесла. — Мать убитого ребенка. Жертва преступления. Невозможно найти более уязвимое существо. С таким человеком лучше держать дистанцию. И уж во всяком случае, не соблазнять.

— Если все было именно так, а не иначе, Томми.

Жена Линли наблюдала за ним, лежа на кровати.

— А разве могло быть как-то иначе? «Жди меня. Умоляю. Я иду к тебе». Что-то не похоже на повседневное письмо о хозяйственных делах, какое найдешь в любом самоучителе по написанию писем.

— В самоучителях нет писем о хозяйственных делах, дорогой.

— Ты знаешь, о чем я.

Хелен повернулась на бок, взяла подушку мужа и прижала ее к животу.

— Господи, — простонала она тоном, который он не мог проигнорировать.

— Сегодня совсем плохо? — спросил он.

— Ужасно. Никогда в жизни я не чувствовала себя хуже, чем сейчас. Когда же этот кошмар превратится в розовое сияние женщины, исполнившей свое предназначение? И почему в романах о беременных пишут, что они «сияют», когда на самом деле они бледные как тесто, а их желудки в состоянии войны с остальными частями тела?

— Хм. — Линли обдумал вопрос. — Даже не знаю. Заговор во имя продолжения человеческого рода? Любимая, как бы я хотел взять на себя твои страдания!

Она слабо рассмеялась.

— Ты всегда был неисправимым лжецом.

В словах Хелен была правда, и Линли сменил тему разговора. Он протянул жене три галстука:

— Я почти выбрал темно-синий с утками. Что скажешь?

— Очень удачный, если твоя цель — заставить подозреваемых поверить, что ты будешь мягок с ними.

— Именно этого я и добиваюсь.

Он вернулся к зеркалу, по пути бросив два отвергнутых галстука на спинку кровати. Хелен поинтересовалась:

— Ты сообщил о письмах старшему инспектору Личу?

— Нет.

— Где они сейчас? — Их взгляды встретились в зеркале, и Хелен прочитала в глазах мужа ответ. — Ты взял их? Томми…

— Знаю. Ну а какие у меня еще варианты: подшить их к делу или оставить на месте, чтобы кто-нибудь другой нашел их и выставил Уэбберли в самом невыгодном свете в самый неудобный момент? Чтобы их принесли ему домой, например? Когда рядом с ним, допустим, стоит Фрэнсис, не ведая, что сейчас ей нанесут смертельный удар? Или хуже того, чтобы их отправили в Скотленд-Ярд, где от его карьеры не останется камня на камне, когда всем станет известно, что он связался с жертвой преступления? А что, если они станут достоянием бульварной прессы? Лондонская полиция — это же любимый объект для грязных сплетен и толков.

— Это единственная причина, по которой ты взял их? Чтобы защитить Фрэнсис и Малькольма?

— Конечно. Какие еще могут быть причины?

— Возможно, само преступление? Они могут быть уликой.

— Ты ведь не предполагаешь, что Уэбберли каким-то образом связан с убийством? Он весь вечер провел на наших глазах. А кроме того, последнее письмо было написано более десяти лет назад. Юджиния Дэвис для Уэбберли уже давно стала закрытой книгой. С его стороны было безумием завязывать с ней какие бы то ни было отношения, но хорошо, что все закончилось до того, как оказались поломанными несколько жизней.

Хелен всегда умела понимать его, как никто другой.

— Но ты в этом не уверен, да, Томми? — спросила она.

— Достаточно уверен. Во всяком случае, мне не кажется, будто сейчас эти письма имеют хоть какое-то значение.

— Если только они не возобновили отношения.

Вот поэтому-то он и забрал компьютер Юджинии Дэвис. В своих действиях Линли руководствовался инстинктом, шестым чувством, которое говорило ему, что его начальник — порядочный человек, на долю которого выпала нелегкая жизнь, человек, который никогда не желал другим вреда, но который в минуту слабости поддался искушению, о чем, несомненно, сокрушается по сей день.

— Он хороший человек, — сказал Линли, глядя в зеркало и обращаясь в большей степени к себе, чем к жене.

Она тем не менее ответила:

— Как и ты. И это, вероятно, объясняет, почему он попросил старшего инспектора назначить на это дело тебя. Ты веришь в его порядочность, а значит, ты защитишь его и ему не придется просить тебя об этом.

Именно так все и случилось, удрученно думал Линли. Может, Барбара была права. Может, надо было доложить об этих письмах и предоставить Малькольма Уэбберли его судьбе.

На другом конце комнаты Хелен внезапно откинула одеяло и метнулась в ванную. Из распахнутой двери, которую она не успела закрыть за собой, послышались звуки рвоты. Линли смотрел на себя в зеркало и пытался отгородиться от того, что слышал.

Забавно, что человек может убедить себя в чем угодно, главное — как следует хотеть этого. Немного ловкости — и утренняя тошнота Хелен может превратиться в несвежий салат, съеденный ею за ужином. Еще один ловкий трюк — и у нее начинается грипп, который в Лондоне как раз подступал к эпидемическому порогу. Или у нее просто нервы расшалились. Ей предстоит трудный день, и ее тело таким образом реагирует на беспокойство. А если придерживаться крайнего рационализма, то можно сказать, что она просто-напросто боится. Вместе они прожили не так уж долго, и ей не всегда с ним легко, как и ему с ней. В конце концов, их разделяет множество различий: опыт, образование, возраст. И все это сказывается, как бы ни старались они убедить себя в обратном…

Рвота не прекращалась. Линли заставил себя вернуться к реальности. Он отвернулся от зеркала и пошел к ванной. Включил свет, который Хелен второпях не зажгла. И увидел, как она припала к унитазу, содрогаясь от приступов тошноты.

Он сказал:

— Хелен?

Но обнаружил, что не может отойти от двери.

«Эгоистичный подлец, — обругал себя Линли, надеясь, что это поможет ему преодолеть позорную слабость. — Ты же любишь эту женщину. Подойди к ней. Прикоснись к ее волосам. Вытри ей лицо влажным полотенцем. Сделай же хоть что-нибудь!»

Но он не мог. Он прилип к месту, будто заколдованный Медузой, не в силах оторвать взгляд от своей красавицы жены, вынужденной сидеть над унитазом, что стало ее ежедневным ритуалом, знаменующим факт их союза.

— Хелен? — снова произнес он, дожидаясь, чтобы она сказала, что с ней все в порядке, что ей ничего не нужно.

Он ждал, надеясь, что она отошлет его прочь из ванной.

Она повернула к нему голову. Линли увидел, что ее лицо покрыто пленкой испарины. И еще он увидел, что Хелен тоже ждет: ждет, чтобы он сделал движение в ее сторону, которое бы выразило его любовь к ней и беспокойство о ее здоровье.

Он попробовал обойтись вопросом:

— Может, принести тебе чего-нибудь, Хелен?

Она не сводила с него глаз. И постепенно ожидание в ее глазах сменилось болью. Она поняла, что он не сделает этого движения.

Хелен покачала головой и отвернулась. Ее пальцы сжали фарфор унитаза.

— Со мной все в порядке, — проговорила она.

И он был счастлив принять эту ложь.

В районе Стамфорд-Брук Малькольма Уэбберли разбудил звон чашки о блюдце. Он разлепил глаза и увидел, что жена ставит на его прикроватный столик чашку утреннего чая.

В комнате стояла невыносимая духота — совокупный результат неудачно спроектированной системы центрального отопления и отказа Фрэнсис приоткрывать на ночь окно. Она не выносила ощущения ночного воздуха на лице. И не могла заснуть из-за страха, что в дом залезут воры, если между подоконником и рамой существует хотя бы минимальный зазор.

Уэбберли оторвал голову от подушки и вновь откинулся на нее со стоном. Ночь была нелегкой. Каждый сустав в его теле болел, но боль в сердце была сильнее всего.

— Я принесла тебе чаю с бергамотом, — сказала Фрэнсис. — С молоком и сахаром. Горячий, только что вскипел. — Она подошла к окну и раздвинула занавески. В комнату просочился жидкий свет осеннего утра. — Ох, сегодня погода неважная, все серо, — продолжала она. — Похоже на дождь. Днем обещали сильный западный ветер. Что ж, ноябрь. Ничего другого ожидать не приходится.

Уэбберли выкарабкался из-под одеяла, сел на кровати. Пижама липла к телу — за ночь она насквозь промокла от пота. Он взял блюдце с чашкой и посмотрел на дымящуюся жидкость. Судя по цвету, чай был некрепким, Фрэнсис не дала заварке настояться как следует. По вкусу напиток будет напоминать разбавленное молоко. Уэбберли вообще не любил начинать утро с чая. Он предпочитал кофе. Но сама Фрэнсис пила чай, и ей было гораздо проще воткнуть чайник в розетку и залить кипятком пакетик, чем проделывать многочисленные манипуляции, заваривая кофе: отмерять, насыпать, мешать, ждать, разливать. В результате ее муж был лишен любимого утреннего напитка.

«Но какое это в принципе имеет значение? — сказал себе Уэбберли. — Главное — залить в тело кофеин, парень. Так что пей свой чай и поднимайся».

— Я написала список того, что нужно купить, — сообщила Фрэнсис. — Положила у выхода.

Он хмыкнул в знак того, что принял эту информацию к сведению. Но его жена, похоже, восприняла этот звук как выражение недовольства и стала многословно оправдываться:

— Там совсем немного, так, по мелочам кое-что. Салфетки, бумажные полотенца, все в таком роде. Еды у нас еще много осталось после юбилея. Ты не потратишь много времени.

— Фрэн, все нормально, — сказал Уэбберли. — Я же ничего не говорю. Заеду в магазин после работы.

— Если у тебя возникнут дела, то не…

— Я заеду в магазин после работы.

— Ну хорошо. Только если тебе не трудно, дорогой.

«Только если мне не трудно? — подумал Уэбберли и тут же рассердился на себя за это маленькое предательство по отношению к жене, хотя не удержался и продолжил ворчать про себя: — Не трудно ли мне делать все, что связано с выходом в мир, Фрэн? Не трудно ли мне купить еды, заехать в аптеку, забрать белье из прачечной, отвести машину на техобслуживание, заняться садом, выгулять собаку…» Уэбберли заставил себя остановиться. Он напомнил себе, что жена не сама выбрала эту болезнь, что она не специально превращает его жизнь в несчастье, что она изо всех сил старается справиться, так же как и он. А ведь что такое жизнь, как не попытка справиться с тем, что выпало на твою долю?

— Конечно, мне не трудно, Фрэн, — ответил он ей, глотая безвкусное питье. — Спасибо за чай.

— Надеюсь, тебе понравилось. Я хотела сделать для тебя что-то особенное сегодня утром. Не такое, как всегда.

— Спасибо, — сказал он.

Уэбберли знал, почему она это делает. Жена приносит ему чай по той же самой причине, по которой отправится на кухню в тот же миг, как он встанет с кровати, и начнет готовить ему обильный и питательный завтрак. Это единственный способ, которым она могла извиниться перед мужем за то, что не сумела сдержать свое слово, данное двадцать четыре часа назад. Ее план поработать в саду закончился ничем. Даже под защитой ограды, обегающей их владения по периметру, она не чувствовала себя в безопасности и поэтому не решилась выйти из дома. Возможно, она пыталась: взялась за ручку двери («Я смогу»), приоткрыла дверь на полдюйма («Да, и это у меня получилось»), почувствовала на щеках дуновение ветра («Мне нечего бояться») и даже притронулась к косяку, но тут паника победила ее. Дальше она не продвинулась, и Уэбберли знал это наверняка, потому что — Господи, прости его безумие — он проверил ее резиновые сапоги, зубцы грабель, садовый инструмент и даже мусорные пакеты в поисках доказательства того, что она выходила на улицу, сделала что-то, подобрала с земли желтый лист, одержала первую маленькую победу над своими иррациональными страхами.

Он одним махом допил чай и рывком поднялся с постели. Пижама липла к телу, от нее пахло потом. Уэбберли чувствовал слабость во всем теле, странную неуверенность, как будто переболел долгой тяжелой болезнью и только-только начал выздоравливать.

Фрэнсис сказала:

— Я пойду приготовлю тебе хороший завтрак, Малькольм Уэбберли. Сегодня никаких кукурузных хлопьев.

— Мне надо принять душ, — сказал он в ответ.

— Чудесно. Значит, у меня будет достаточно времени.

Она направилась к двери.

— Фрэн, — остановил он жену и, когда она обернулась, ожидая продолжения, сказал: — Ничего этого не нужно.

— Не нужно?

Фрэнсис склонила голову набок. Она уже причесала свои рыжие волосы (окрашенные средством, которое муж покупал по ее просьбе каждый месяц и которым она пользовалась, чтобы цвет ее волос стал таким же, как у их дочери, чего никогда не получалось) и надела розовый халат, застегнув его на все пуговицы и аккуратно подпоясавшись.

— Правда, — повторил он, — ты не должна…

Что не должна? Произнесенные вслух, эти слова не приблизят ни одного из них к желанной цели.

— Не должна так нянчиться со мной. Я вполне обойдусь хлопьями.

Она улыбнулась.

— Конечно, обойдешься, дорогой. Но хотя бы время от времени надо питаться полноценно. У тебя будет время поесть?

— Еще надо выгулять пса.

«Я погуляю с ним, Малькольм». Но такого заявления она сделать не могла. Только не после вчерашнего намерения поработать в саду. Два поражения подряд станут травмой, нанести себе которую она не рискнет. Уэбберли это понимал. Весь ужас состоял в том, что он всегда и все понимал. Поэтому он не удивился, когда она сказала:

— Ну посмотрим, как у тебя будет со временем. Думаю, хватит на все. А если нет, то придется Альфи сократить прогулку. Сходите до угла и обратно. Ничего с ним не станется.

Фрэнсис пересекла комнату, нежно поцеловала мужа и вышла. Через минуту он услышал, как она начала хлопотать на кухне. Она запела.

Уэбберли прошлепал по коридору в ванную. Там пахло плесенью — от бетонного бордюра вокруг ванны, который давно следовало почистить, и от пластиковой занавески, которую давно следовало сменить на новую. Уэбберли распахнул окно настежь и встал перед ним, вдыхая полной грудью напоенный влагой утренний воздух. Это был тяжелый, туберкулезный воздух, обещающий приближение долгой, холодной, мокрой и серой зимы. Уэбберли подумалось об Испании, Италии, Греции, о раскиданных по планете залитых солнцем местах, которые он никогда не увидит.

Он разом отбросил от себя солнечные видения, отвернулся от окна и скинул пижаму. На полную мощность открыл кран горячей воды, так что над ванной поднялось облако пара — совсем как надежды оптимиста; потом добавил холодной воды, чтобы температура стала терпимой, шагнул под душ и начал энергично намыливаться.

Уэбберли вспомнил разумные слова дочери о том, что он должен был заставить Фрэнсис снова ходить к психиатру. Он спрашивал себя, какой вред в том, чтобы хотя бы просто предложить это жене. Вот уже два года он не упоминал о ее болезни. Так насколько непростительным будет после двадцати пяти лет совместной жизни высказать предположение, что в скором времени перед ними откроются новые возможности и что для того, чтобы воспользоваться этими возможностями, Фрэнсис стоит подумать, как наилучшим образом подойти к решению ее проблемы? «Мы могли бы путешествовать, Фрэнни, — сказал бы он ей. — Только подумай: мы можем снова увидеть Испанию. Подумай об Италии. Или о Крите. Да что там, мы можем вообще продать дом и переехать в деревню, как мечтали, помнишь?»

Ее губы сложатся в улыбку, но в глазах вспыхнет паника. «Что ты, Малькольм», — только и скажет она, а пальцами ухватится за край фартука, за пояс розового халата, за воротник блузки. «Что ты, Малькольм», — скажет она.

Возможно, увидев, что он говорит очень серьезно, она предпримет еще одну попытку. Но она уже делала такую попытку два года назад, и наверняка все закончится тем же, что и в прошлый раз: страхом, слезами, телефонными звонками посторонних людей в службу спасения, приездом полиции и «скорой помощи» в супермаркет, куда она поехала на такси, чтобы доказать, что она может это сделать, дорогой… А потом будет больница, курс седативных препаратов и последующий возврат всех ее страхов, только в более сильной форме. Она заставила себя покинуть стены дома, чтобы сделать ему приятное. Тогда ничего не вышло. Не выйдет и сейчас.

«Она должна хотеть выздороветь, — объяснял ему психиатр. — Без желания не возникнет внутренняя потребность. А без внутренней потребности излечение невозможно».

И так оно и шло, год за годом. Мир вокруг них продолжал существовать, а ее личный мир усыхал. Его же мир был неразрывно связан с ее миром, и иногда Уэбберли казалось, что он задохнется в этой тесноте.

Он долго плескался под душем. Помыл редеющие волосы. Закончив, он вышел из-за занавески в промозглый холод ванной комнаты, где по-прежнему было раскрыто окно, через которое в дом проникали последние минуты утреннего воздуха.

Спустившись вниз, Уэбберли обнаружил, что Фрэнсис выполняет свое обещание. На столе все было подготовлено для завтрака, в кухне плавали ароматы жареной свинины, у плиты сидел Альфи и с вожделением следил за тем, как Фрэнсис снимает со сковороды ломтики бекона. Стол, однако, был накрыт только на одну персону.

— Ты не будешь завтракать? — спросил Уэбберли жену.

— Я живу, чтобы служить тебе. — Она указала на сковородку. — Одно твое слово, и я приступлю к яйцам. Когда ты будешь к ним готов. В любом виде, каком только захочешь. Все как ты захочешь.

— Ты серьезно, Фрэн?

Он сел на свое обычное место за столом.

— Омлет, глазунья, яйцо-пашот, — провозгласила она. — Или даже с пряностями, если пожелаешь.

— Если пожелаю, — повторил он.

Есть ему не хотелось, но он быстро побросал еду в рот. Он жевал и глотал, не ощущая вкуса. Только кислота апельсинового сока проделала путь от его языка до мозга.

Фрэнсис безостановочно щебетала. Что он думает о весе Рэнди? Ей было бы крайне неприятно говорить об этом с дочерью, но не кажется ли ему, что она чуть полновата для девушки своего возраста? А как насчет ее недавней затеи — отправиться на год в Турцию? Не куда-нибудь, а в Турцию. Она вечно придумывает то одно, то другое, и не стоит принимать близко к сердцу проект, который так и останется проектом, но девушка ее возраста, в одиночку, в Турцию… Это неразумно, небезопасно, нехорошо, Малькольм. В прошлом месяце она говорила о том, чтобы поехать в Австралию, что тоже не подарок… в такую даль от дома, от семьи. Но это? Нет. Нужно отговорить ее. А Хелен Линли, как прелестно она выглядела на их юбилее, правда? Она принадлежит к тем женщинам, которые могут носить все. Само собой, дело и в том, сколько стоит ее одежда. Покупай все французское, и будешь выглядеть как… как графиня, одним словом. А Хелен может позволить себе покупать все французское, Малькольм, никто ведь не следит за тем, у кого она одевается. Не то что наша бедная старушка королева, она-то, если судить по ее виду, вынуждена одеваться у какого-то местного драпировщика. Одежда так много значит для женщины, правда?

Болтовня, болтовня, болтовня. Она заполняла молчание, которое в ином случае могло спровоцировать разговор, слишком болезненный для обоих. И кроме того, она маскировала отсутствие теплоты и близости, создавала образ любящей супружеской пары за совместным завтраком.

Уэбберли резко отодвинул стул. Проведя салфеткой по губам, он скомандовал:

— Альфи, вставай! Идем гулять.

По дороге он схватил с крючка поводок, протащил заспанного Альфи через гостиную и вышел на улицу.

Стоило псу выйти на воздух, как он тут же взбодрился: забил хвостом, навострил уши, разом пришел в боевую готовность и, шагая вслед за хозяином по тротуару, бдительно поглядывал по сторонам — не покажутся ли где-нибудь его заклятые враги кошки. У дороги Альфи, как положено, послушно сел. Здесь, на Стамфорд-Брук-роуд, движение в зависимости от времени суток могло быть весьма плотным, и даже белая «зебра» не гарантировала, что водитель заметит пешехода.

Они перешли дорогу и двинулись к парку.

Ночной дождь напитал парк влагой. Трава отяжелела и гнулась к земле, с веток деревьев капало, а скамьи вдоль дорожек блестели от покрывающей их водяной пленки. Но для Уэбберли все это не имело значения. Он не собирался сидеть под деревьями и не питал ни малейшего интереса к состоянию газонов, по которым Альфи принялся гоняться, как только хозяин спустил его с поводка. Уэбберли сразу направил свои шаги к дорожке, которая проведет его по периметру парка. Он шагал быстро и целеустремленно, под его ногами похрустывал гравий, но, пока тело его находилось в районе Стамфорд-Брук, в котором он прожил уже более двадцати лет, его мысли унеслись в Хенли-он-Темз.

Этим утром он сумел дотянуть до прогулки с собакой, ни разу не подумав о Юджинии Дэвис. Уэбберли счел это почти чудом. В предыдущие двадцать четыре часа она не оставляла его ни на миг. Он еще не получал известий от Эрика Лича и не видел в Скотленд-Ярде Томми. То, что к делу привлекли Уинстона Нкату, Уэбберли счел признаком прогресса, но ему хотелось бы знать, какого именно прогресса, потому что знать что-нибудь — хоть что-нибудь — было лучше, чем вновь остаться один на один с картинами давно забытого прошлого.

Но, не имея связи со своими сотрудниками, Уэбберли был беззащитен перед пробудившимся прошлым. Лишенный защиты тесного, закупоренного дома и безумолчной болтовни Фрэнсис, он ничего не мог поделать с мысленными образами, образами столь далекими, что они стали фрагментами, кусочками головоломки, которую он так и не смог сложить.

Тогда было лето. Недавно закончились парусные гонки. Они с Юджинией катались на лодке но вяло текущей реке.

Ее брак был не первым из браков, которые не пережили ужаса насильственной смерти одного из членов семьи. И он не стал последним из тех, что треснули под весом следствия и суда, а потом и вовсе рассыпались на кусочки под бременем вины, сопутствующей потере ребенка от рук человека, которому родители ошибочно доверили его жизнь. Но для Уэбберли распад этого брака значил гораздо больше. Причину этого он признал лишь многие месяцы спустя.

После суда желтая пресса набросилась на Юджинию с той же жадностью, с какой выпытывала малейшие подробности о жизни Кати Вольф. И если Вольф стала воплощением всех чудовищ от Менгеле до Гиммлера, ответственная в глазах общественности за все злодеяния немецкого фашизма, то Юджиния стала для всех равнодушной матерью: каждый день она покидала детей, уходя на работу, а для ухода за ребенком, который с рождения был инвалидом, она наняла необученную няню, не знавшую английского языка и английской жизни. Если Катю Вольф журналисты всячески поносили — и заслуженно, учитывая содеянное ею, — то Юджинию они пригвоздили к позорному столбу.

Она принимала общественное негодование как должное. «Я виновата, — говорила она. — Это наименьшее из того, что я заслуживаю». Она говорила это с немногословным достоинством, без надежды или желания, чтобы ей возражали. «Я просто хочу, чтобы это кончилось», — говорила она.

Уэбберли увидел ее снова через два года после суда, совершенно случайно, на Паддингтонском вокзале. Он ехал на конференцию в Эксетер. Она сказала, что приехала на встречу с кем-то. С кем — не назвала.

— Приехала? — переспросил он. — Значит, вы теперь живете в другом месте? За городом? Для вашего мальчика это весьма полезно, наверное.

Оказывается, нет, они не переехали за город. Переехала она одна.

Он сказал:

— О, простите. Сожалею.

Юджиния ответила:

— Спасибо, инспектор Уэбберли.

— Малькольм. Прошу вас, просто Малькольм.

Она повторила:

— Спасибо, просто Малькольм.

Улыбка на ее губах была бесконечно печальна. Под воздействием момента и торопливо, потому что до» отхода его поезда оставалось всего несколько минут, он попросил:

— Вы не дадите мне свой номер телефона, Юджиния? Я бы хотел время от времени справляться, как ваши дела. В качестве друга. Если вы не против.

Она написала несколько цифр на газете, которую он купил в дорогу.

— Спасибо за вашу доброту, инспектор, — сказала она на прощание.

— Малькольм, — напомнил он ей.

Лето на реке случилось двенадцатью месяцами позднее, и это был не первый случай, когда он нашел предлог поехать в Хенли-он-Темз и навестить Юджинию. Она в тот день была хороша, тихая по своему обыкновению, но в ней ощущался покой, какого он в ней раньше никогда не видел. Он греб, а она откинулась на борт лодки и отдыхала. Она не опускала руку в воду, как делают некоторые женщины, рассчитывая принять соблазнительную позу, а просто наблюдала за водной гладью, как будто глубины реки прятали что-то, что могло вот-вот появиться на мгновение. Когда их лодка скользила под деревьями, на лице Юджинии играли блики тени и света.

В сумятице охвативших его эмоций Уэбберли все же осознавал, что влюбился в нее. Но позади у них уже было двенадцать месяцев целомудренной дружбы: прогулки по городу, поездки за город, обеды в пабах, изредка — ужины. И тепло разговоров, настоящих разговоров о том, кем была Юджиния Дэвис раньше и как случилось, что она стала такой, как есть.

— В молодости я верила в Бога, — рассказывала она ему. — Но по дороге во взрослую жизнь потеряла Его. Вот уже долгие годы я живу без Него и хотела бы вернуть Его, если смогу.

— Даже после того, что случилось?

— Именно потому, что это случилось. Но боюсь, Он не примет меня, Малькольм. Мои грехи слишком велики.

— У тебя нет грехов. Ты просто не способна грешить.

— Уж ты-то, с твоей работой, не можешь верить в это. Грешат все.

Но Уэбберли не видел в ней греха, что бы она ни говорила о себе. Он видел только совершенство и то, что ему хотелось видеть. Однако говорить о своих чувствах казалось предательством во всех смыслах. Он женат, отец ребенка. Она хрупка и ранима. И несмотря на время, прошедшее после убийства ее дочери, он не мог воспользоваться ее скорбью.

Поэтому он решился только на вопрос:

— Юджиния, ты знаешь, что я женат?

Она перевела на него задумчивый взгляд.

— Я так и думала.

— Почему?

— Ты добрый. Ни одна женщина в здравом уме не упустила бы такого мужчину, как ты, будь у нее такая возможность. Ты хочешь рассказать мне о своей жене и семье?

— Нет.

— А… зачем тогда упомянул о ней?

— Браки иногда распадаются.

— Да.

— Твой распался.

— Да, мой брак распался.

Она снова стала смотреть на воду. Он продолжал грести и наблюдать за ее лицом, понимая, что и через сто лет, будучи слепым старцем, смог бы нарисовать по памяти каждый изгиб и линию.

С собой они захватили еду, и, приметив подходящее местечко, Уэбберли причалил к берегу.

— Подожди. Оставайся в лодке, Юджиния, — сказал он. — Я сначала привяжу ее.

Но, карабкаясь по крутому скользкому склону, он оступился и свалился в воду, где и остался стоять, униженный, по бедра в прохладных волнах Темзы, с веревкой, намотанной на руку. В ботинки стремительно проникала вода.

Юджиния подскочила со словами:

— Ох, Малькольм! Ты цел?

— Я чувствую себя полным идиотом. В фильмах такого никогда не случается.

— Но так даже лучше, — возразила Юджиния.

Не успел он сказать и слова, как она перепрыгнула через борт лодки и оказалась в воде рядом с ним.

— Грязь… — начал он.

— Такая нежная на ощупь, — закончила она. И засмеялась. — Ты покраснел до корней волос. Почему?

— Потому что я хочу, чтобы все было идеально, — признался он.

— Малькольм, все идеально, — сказала она.

Его раздирали противоречия, он хотел и не хотел, был уверен и не уверен. Больше он ничего не сказал. Они выбрались из реки на берег. Уэбберли подтянул лодку и вынул сумку с едой. Расположиться они решили под ивой, которая им обоим понравилась. Когда они уселись на землю, она сказала:

— Если ты готов, Малькольм, то готова и я.

Вот как все началось.

— И таким образом, ребенка отдали на усыновление.

Барбара Хейверс закончила свой отчет, захлопнув потрепанный блокнот. Затем она чуть не с головой нырнула в свою заплечную сумку-мешок и откопала там пакетик жевательной резинки. Широким жестом она угостила всех присутствующих в хэмпстедском кабинете Эрика Лича. Старший инспектор взял пластинку. Линли и констебль Нката отказались. Хейверс сунула жвачку в рот и начала энергично работать челюстями. Линли догадался, что так она борется с желанием закурить. И когда только она насовсем избавится от этой привычки?

Лич тоже воспользовался жвачкой по назначению и стал машинально играть с оберткой из фольги. Он сложил из нее миниатюрный веер и приставил получившееся изделие к основанию фотографической карточки своей дочери. Она только что звонила ему, и детективы из Скотленд-Ярда застали старшего инспектора за окончанием этого разговора, когда он устало бубнил в трубку: «Ради бога, Эсме, это тебе лучше обсудить с матерью… Конечно, она послушает тебя. Она же любит тебя… Ты опережаешь события. Никто не собирается… Эсме, послушай меня… Да. Так. Когда-нибудь она… Может, и я, но это совсем не значит, что мы не…» Похоже, тут девочка повесила трубку, потому что старший инспектор замолчал, но продолжал стоять у стола с открытым ртом, не успев сказать то, что намеревался. Потом он с излишней аккуратностью положил трубку на рычаг и тяжело вздохнул.

А сейчас он подытожил отчет Барбары:

— Это может быть движущей силой нашего убийцы. Или убийц. Ребенок, отданный на усыновление. Вольф попала в интересное положение не сама по себе, а с чьей-то помощью. Это забывать нельзя.

Все четверо продолжили обмен информацией. Непреодолимый затор в Вестминстере не позволил детективам из Скотленд-Ярда присоединиться к утреннему совещанию команды Лича, и теперь ему пришлось самому делать записи.

Констебль Нката тоже захотел высказаться относительно результатов, полученных Хейверс при посещении монастыря Непорочного зачатия:

— Да, это может быть мотивом, которого у нас пока нет. Вольф хочет вернуть ребенка, но никто не помогает ей найти… сына или дочь, Барб?

Следуя своей давнишней привычке, Нката не сидел в кабинете начальства, а стоял у стены возле самого входа, привалившись широким плечом к рамке с благодарностью, которую Лич получил от комиссара.

— Сына, — сказала Хейверс. — Но мне кажется, причина не в ребенке.

— Почему?

— Если верить сестре Сесилии, Катя Вольф отдала сына на усыновление сразу после родов. Первые девять месяцев она могла бы держать его при себе, а если бы отбывала срок не в «Холлоуэе», а в другой тюрьме, то и еще дольше. Ладно бы она подала прошение и ей отказали. Нет. Она родила сына и прямо в родильной палате отдала его чужим людям. И больше им не интересовалась.

Линли возразил:

— Может, она боялась, что привяжется к ребенку, Хейверс. А зачем ей это, с двадцатилетним сроком впереди? Отказ от ребенка может быть свидетельством ее материнских чувств к малышу. Если бы она не согласилась на его усыновление, то он вырос бы, зная, что у него нет семьи.

— Но если она решила найти его, то почему не обратилась в монастырь? — спросила Хейверс. — Она знала, что усыновлением занималась сестра Сесилия.

— Возможно, она вовсе не ищет его, — заметил Нката. — Зачем? Она могла решить, что он не захочет встретиться с настоящей матерью, когда узнает, что она двадцать лет отсидела за решеткой. И кстати, именно по этой причине она могла расправиться с миссис Дэвис. Может, она считает, что, не будь миссис Дэвис, ей бы не пришлось сидеть в тюрьме. Проживи с такой мыслью двадцать лет за решеткой — наверняка захочешь сделать что-нибудь, чтобы сравнять счет, когда выйдешь на свободу.

— Нет, я в это не верю, — стояла на своем Хейверс. — У нас ведь есть этот тип Уайли, который сидит в своем магазине и следит за каждым шагом Юджинии Дэвис. Как удобно для него получилось, что он случайно застал жертву и загадочного мужчину в разгаре ссоры в тот самый вечер, когда ее убили. А кто подтвердит, что это была ссора, а не сцена совсем иного плана, при виде которой майор Уайли не выдержал и натворил дел?

— Так или иначе, этого парня, сына Кати Вольф, нужно найти, — решил Лич. — Тут есть еще один момент: может, она идет по его следу и мы должны предупредить его об этом. Я понимаю, придется повозиться, но все равно надо это сделать. Займитесь этим, констебль.

— Да, сэр, — ответила Хейверс, хотя не выглядела убежденной в целесообразности этого задания.

— Мне кажется, Катя Вольф — верное направление, — сказал Уинстон Нката. — Что-то в этой пташке меня настораживает.

И он описал для остальных свой разговор с немкой — тот, что состоялся после осмотра «фиесты» в компании Ясмин Эдвардс. В ответ на вопрос о ее местонахождении в интересующий полицию вечер Катя ответила, что была дома с Ясмин и Дэниелом. Они вместе смотрели телевизор, сказала она, хотя не смогла назвать ни одной передачи, объяснив это тем, что они часто переключали каналы и поэтому она не запомнила, что они в результате стали смотреть. Какой смысл в обладании спутниковой тарелкой и пультом дистанционного управления, если не пользоваться ими в свое удовольствие?

Отвечая на вопросы Нкаты, она закурила, и по большей части поведение Кати говорило о ее полнейшем спокойствии. Она даже спросила с самым невинным видом: «В чем все-таки дело, констебль?» Но когда вопрос представлялся ей опасным, она, прежде чем ответить, непроизвольно бросала взгляд на дверь. Нката знал, что означают эти взгляды: она что-то скрывает от него и гадает, совпадает ли ее версия с тем, что Ясмин успела сказать констеблю Нкате.

— А что сказала эта Эдвардс? — поинтересовался Линли.

— Что Вольф находилась в квартире. Правда, никаких подробностей, только голый факт.

— Они вместе сидели, — пожал плечами Эрик Лич. — Значит, уж точно не станут показывать друг на друга пальцем, и тем более не при первой встрече с копами. Нужно поработать с ними, констебль. У вас есть что-нибудь еще?

Нката рассказал о треснутой фаре на «фиесте» Ясмин Эдвардс.

— Говорит, что не знает, как это случилось и когда, — сказал он. — Но машиной пользуется и Вольф. И вчера она ездила на ней.

— Цвет? — спросил Линли.

— Когда-то был красный.

— Нам это не поможет, — заметила Хейверс.

— Кто-нибудь из соседей видел, как они покидали квартиру в ночь преступления? — спросил Лич.

Но дальнейшая беседа была прервана появлением женщины-констебля, которая вошла в кабинет старшего инспектора с кипой бумаг. Лич взял бумаги, глянул на них, промычал «спасибо» и спросил у вошедшей сотрудницы:

— Что там у нас с «ауди»?

— Все еще занимаемся этим, сэр, — сказала она. — В Брайтоне их почти две тысячи штук, сэр.

— Кто бы мог подумать? — пробормотал Лич, когда констебль удалилась. — И что случилось с лозунгом «Покупаем британское»? — Он не выпустил бумаги из рук, хотя и не стал пояснять, что в них, а вернулся к предыдущей теме, спросив у Нкаты: — Итак, соседи. Что говорят?

— Южный берег, — развел руками Нката. — Никто не желает говорить, даже со мной. Разговорился только один библейский проповедник, и то лишь потому, что хотел заклеймить позором женщин, которые живут вместе. Он сказал, что жильцы пробовали выселить из дома эту детоубийцу — это его слова, не мои, — но у них не вышло.

— Значит, здесь тоже придется копнуть глубже, — распорядился Лич. — Займитесь этим. Если правильно подойдете к делу, Эдвардс может расколоться. Вы сказали, у нее есть сын, верно? Используйте его, если понадобится. Соучастие в убийстве даром ей не пройдет, так и скажите ей. А мы тем временем, — сказал старший инспектор Лич, зарываясь в бумажные завалы на своем столе и извлекая оттуда фотографию, — получили вчера из «Холлоуэя» вот это. Нужно будет пройтись с этим снимком по Хенли-он-Темз.

Он передал фотографию Линли. Под портретом женщины стояла подпись: «Катя Вольф». Снимок был неудачным. В резком освещении женщина выглядела измученной и неряшливой. Она выглядела, подумал Линли, как человек, осужденный за убийство.

— Если это она прикончила нашу Дэвис, — продолжал тем временем Лич, — то обязательно некоторое время околачивалась в Хенли. А в таком случае ее кто-нибудь да заметил. Проверьте это.

Старший инспектор закончил сообщением о том, что они получили список всех телефонных звонков, входящих и исходящих, сделанных с телефона Юджинии Дэвис за последние три месяца. Сейчас этот список сравнивается с именами в записной книжке убитой. Затем имена и соответствующие номера будут сопоставлены с записями, оставленными на автоответчике «Кукольного коттеджа». Еще несколько часов — и они узнают, с кем Юджиния Дэвис вела свой последний телефонный разговор.

— А также нам стал известен абонент, звонивший с телефона сети «Селлнет», — проинформировал Лич своих коллег из Скотленд-Ярда. — Это некий Йен Стейнс.

— Скорее всего, ее брат, — сказал Линли. — Ричард Дэвис упоминал, что у нее было два брата, один из них Йен.

Лич записал это.

— Итак, мальчики и девочки, задания ясны всем? — спросил он, заканчивая совещание.

Хейверс и Линли поднялись со стульев, Нката оторвался от стены. На выходе из кабинета их неожиданно остановил вопрос старшего инспектора:

— Кстати, от Уэбберли не было никаких вестей?

Вопрос самый обычный, подумал Линли. Но небрежный тон прозвучал как-то фальшиво.

— Сегодня утром в Ярде его не было, — ответил Линли.

— Передайте ему привет от меня при встрече, — попросил Лич. — Скажите, что я скоро позвоню.

Оказавшись на улице и попрощавшись с Нкатой, Хейверс заметила Линли:

— Интересно, зачем он ему будет звонить.

— Они старые приятели.

— Хм. А что вы сделали с письмами?

— Пока ничего.

— Вы по-прежнему намерены… — Хейверс вгляделась в его глаза. — Ну конечно. Проклятье, инспектор, если бы вы на минуту прислушались к тому, что я…

— Я слушаю, Барбара.

— Хорошо. Тогда слушайте. Я знаю вас и знаю, что вы думаете: «Нормальный мужик, наш Уэбберли. Сделал маленькую ошибочку. Но превращать маленькую ошибку в катастрофу нет никакого смысла». Только вы не правы: смысл есть, инспектор. Она мертва, и эти письма могут объяснить нам почему. Нужно признать это. Мы должны проработать этот вариант.

— Вы утверждаете, что письма десятилетней давности могут подвигнуть кого-то на убийство?

— Сами по себе — вряд ли. Но ведь Уайли говорил, что она собиралась сообщить ему нечто важное, нечто такое, что, по его мнению, могло изменить их отношения. А если она уже сообщила ему это? Или если он сам все узнал, случайно прочитав эти письма? Ведь у нас есть только его слово, что он не знает, о чем собиралась рассказать Юджиния.

— Согласен, — кивнул Линли. — Но вы же не думаете, будто она хотела рассказать майору об Уэбберли. Это старинная история.

— Нет, если они возобновили свой роман. Нет, если они никогда не прерывали отношения. Нет, если они встречались все это время… например, в пабах и гостиницах. Нам обязательно нужно проработать такую версию. Или ее уже «проработали». Только проработали совсем не так, как планировали наши главные действующие лица — миссис Дэвис и Уэбберли.

— Мне это кажется маловероятным, — сказал Линли. — И по-моему, совсем не случайно Юджиния Дэвис убита почти сразу после того, как на свободу вышла Катя Вольф.

— Так вы сели на эту лошадь? — фыркнула Хейверс. — Это тупик. Поверьте моему слову.

— Пока я не сел ни на одну лошадь, — ответил Линли. — Для этого еще рановато. И я советую вам взять мой пример на вооружение и с большей осторожностью выдвигать предположения относительно майора Уайли. Ни в коем случае не следует зацикливаться на какой-то одной идее, поворачиваясь спиной ко всем остальным, — это никуда нас не приведет.

— А разве вы сами не так поступаете? Разве вы не решили для себя, что письма от Уэбберли не имеют отношения к делу?

— Я решил только одно, Барбара: что свое мнение я хочу составить, основываясь на фактах. Фактов в нашем распоряжении не много. И до тех пор, пока их не станет больше, мы можем служить делу правосудия — и придерживаться здравого смысла — только тем, что будем держать глаза открытыми, а суждения — на привязи. Вы не согласны?

Хейверс вскипела.

— Только послушайте его! Черт возьми! Ненавижу, когда вы начинаете морализировать.

Линли улыбнулся.

— Неужели? Я морализировал? Надеюсь, это не побудит вас к насилию.

— Только к курению, — сообщила ему Хейверс.

— Что гораздо страшнее, — вздохнул Линли.

Гидеон

8 октября

Прошлой ночью мне приснилась она. Или кто-то похожий на нее. Но происходило все в каком-то несуразном месте: я еду на поезде «Евростар» под Ла-Маншем. Ощущение было такое, будто спускаешься в шахту.

В поезде со мной все: папа, Рафаэль, бабушка и дедушка и кто-то еще, смутный и безликий, в ком я узнаю мать. Она тоже там, девушка из Германии, такая же, как на снимке в газете. И еще Сара Джейн Беккет с корзинкой для пикника, из которой она вытаскивает не еду, а младенца. Она предлагает его каждому из нас по очереди, как тарелку с сэндвичами, но все отказываются. «Детей не едят», — назидательно произносит дедушка.

За окнами тьма. Кто-то говорит: «Ах да, мы же едем под водой».

И тогда это происходит.

Стены туннеля рушатся. Отовсюду хлещет вода. Она не черная, как сам туннель, а как на дне неглубокой реки: даже если нырнешь глубоко, сквозь толщу воды все равно видно солнце.

Внезапно, как часто бывает во снах, все меняется, и вот мы уже не в поезде. Вагон исчез, мы каким-то образом очутились на берегу озера. На одеяле стоит все та же корзинка для пикника, я хочу открыть ее, потому что умираю от голода. Но у меня не получается расстегнуть кожаные ремни на крышке корзины, и, хотя я прошу взрослых помочь мне, никто не обращает на меня внимания. Они не слышат меня.

А не слышат они меня потому, что все вскочили на ноги, куда-то показывают, плачут и кричат, что лодка отплывает от берега. И я вдруг различаю, чье имя они выкрикивают. Это имя моей сестры. Кто-то говорит: «Она осталась в лодке! Нужно достать ее оттуда!» Но никто не двигается.

Потом кожаные ремни на корзинке пропадают, как будто их никогда и не было. С радостью и надеждой я откидываю крышку, чтобы добраться до еды, но внутри нет ничего съедобного. Там только младенец. Я каким-то образом понимаю, что это моя сестра, хотя лица ребенка не видно. Его голова и плечи укутаны вуалью вроде той, в которой часто изображают Деву Марию.

Я говорю во сне: «Сося здесь. Она здесь». Но никто на берегу не слушает меня. Более того, они бросаются в воду и плывут к лодке, а я, как ни кричу, не могу остановить их. Я вынимаю младенца из корзинки, чтобы доказать, что говорю правду. Я кричу: «Вот она! Смотрите! Сося здесь! Вернитесь! В лодке никого нет!» Но они все равно уплывают, один за другим входят цепочкой в воду и один за другим исчезают в озере.

Я чувствую, что нужно остановить их. Я думаю, что, если они увидят ее лицо, если я буду держать ее высоко над головой, они поверят мне и вернутся. Поэтому я срываю вуаль с головы сестры. Но под ней оказывается еще одна, доктор Роуз. А под второй — третья. И четвертая. Я срываю их, пока не начинаю рыдать, я в ужасе, что на берегу никого не осталось, только я. Даже Сони больше нет. Тогда я снова оборачиваюсь к корзинке, но и теперь не нахожу там еды. Там дюжины и дюжины воздушных змеев, я начинаю доставать их и отбрасывать в сторону. И меня охватывает такое отчаяние, какого я не испытывал ни разу в жизни. Отчаяние и невыносимый страх, потому что все ушли и я остался один.

«И что же вы делаете потом?» — мягко спрашиваете вы.

Ничего не делаю. Меня разбудила Либби. Я был весь мокрый от пота, мое сердце колотилось о грудную клетку, я кричал и плакал.

Плакал, доктор Роуз. Господи, я плакал из-за того, что мне приснилось.

Я сказал Либби: «В корзинке ничего не было. Я не смог остановить их. Я держал ее на руках, но они не видели этого, и они все вошли в озеро и не вернулись».

«Это был всего лишь сон, — сказала она. — Все в порядке. Придвинься ко мне. Давай я обниму тебя».

Да, доктор Роуз, она осталась со мной на ночь, как это у нас уже почти вошло в привычку. Она приготовит поесть, или я куплю что-нибудь, мы вместе поужинаем, помоем посуду, сядем смотреть телевизор. Вот до чего я дошел: до сидения перед телевизором. Если Либби и замечает, что мы больше не слушаем Перлмана, Рубинштейна и Менухина — особенно Иегуди, волшебного Иегуди, этого дитя инструмента, каким был и я, — то никак не комментирует это. А может, она даже рада, что музыку мы сменили на телевизор. Ведь, в сущности, она такая американка.

Когда смотреть становится нечего, мы засыпаем. Мы спим в одной кровати, на постельном белье, которое не менялось неделями. Но на них не найдется следов наших соков. Нет. Этого у нас не получилось.

Либби обнимала меня, пока я пытался справиться с молотом, в который превратилось мое сердце. Правой рукой она гладила мой затылок, а левой медленно водила вдоль моего позвоночника, от шеи до копчика. От спины она пробралась к моему заду, и в конце концов наши лобки встретились, разделенные только тонкой фланелью моей пижамы и тканью ее трусов. Она шептала: «Все хорошо, не волнуйся, с тобой все в порядке», но, несмотря на эти слова, которые при других обстоятельствах могли бы служить мне утешением, я знал, чего она ждала: чтобы к моему члену прилила кровь, чтобы я ощутил ее биение. Чтобы затем это биение переросло в готовность органа. Чтобы я поднял голову, ища ее губы, или спустился ниже, ища ее грудь. Чтобы я стал тереться об нее, чтобы я пригвоздил ее к кровати и взял ее в тишине, прерываемой только стонами удовольствия — удовольствия, с которым ничто не сравнится ни для мужчин, ни для женщин, как вам, должно быть, известно. Чтобы мы кончили. Разумеется, одновременно. Чтобы мы кончили одновременно. Любые отклонения от синхронного оргазма совершенно недопустимы для моего мужского достоинства.

Но ничего этого не происходит, само собой. Да и не могло произойти, покуда я являюсь тем, что я есть.

«И что же вы есть?» — спрашиваете вы меня.

Панцирь, скрывающий пустоту, — вот что я такое, доктор Роуз. Нет, даже не панцирь. Без музыки я вообще ничто.

Либби не понимает этого, потому что она не понимает главного: до Уигмор-холла я был музыкой, возникающей под моим смычком. Я был всего лишь продолжением инструмента, а инструмент — это всего лишь форма моего бытия.

Сначала вы ничего не говорите на эти мои слова, доктор Роуз. Вы не сводите с меня глаз — иногда я поражаюсь вашему умению удерживать взгляд на человеке, который даже не присутствует в одном с вами помещении, — и выглядите задумчивой. Но в ваших глазах есть что-то еще. Жалость? Непонимание? Сомнение? Раздражение?

Вы сидите неподвижно в своем вдовьем наряде. Вы смотрите на меня поверх чашки с чаем. «Что вы кричали в своем сне? — говорите вы. — Когда Либби вас разбудила, что вы кричали, Гидеон?»

Мама.

Но вы, наверное, и сами это знали.

10 октября

Теперь, после посещения новостной библиотеки, я могу представить себе мать. Перед тем как отбросить от себя газету, я мельком увидел ее снимок на соседней с фотографией Сони странице. Я понял, что это моя мать, потому что она опиралась на руку моего отца, потому что оба они стояли на ступеньках здания суда, потому что заголовок над ними провозглашал четырехдюймовыми буквами: «Правосудия для Сони!»

Так что наконец я вижу ее там, где раньше был только туман. Я вижу белокурые волосы, вижу угловатое лицо, вижу острый подбородок, по форме напоминающий сердечко. Она в черных брюках и сером свитере, она пришла, чтобы забрать меня из моей комнаты, где мы с Сарой Джейн занимаемся в этот момент географией. Мы изучаем Амазонку. Моя учительница рассказывает мне, как река змеей петляет на протяжении четырех тысяч миль, от Анд через Перу и Бразилию, чтобы влиться в бескрайний Атлантический океан.

Мать говорит Саре Джейн, что урок придется закончить раньше времени, и я знаю, что Сара Джейн недовольна, знаю потому, что ее губы превратились в узкую щель, хотя она отвечает: «Конечно, миссис Дэвис» — и захлопывает учебник.

Я иду за матерью. Мы спускаемся вниз. Она ведет меня в гостиную, где нас ожидает мужчина. Это крупный мужчина с шапкой рыжеватых волос.

Мать говорит мне, что он из полиции и что он хочет задать мне какие-то вопросы, но я не должен бояться, потому что она останется рядом, пока он будет разговаривать со мной. Она садится на диван и хлопает ладонью по подушке, лежащей возле ее правого бедра. Я тоже сажусь, она кладет руку мне на плечи, и я чувствую, как она дрожит, когда произносит: «Прошу вас, инспектор, начинайте».

Вероятно, она сказала ему, как меня зовут, но я этого не помню. Я помню, как он подтягивает стул, чтобы сесть ближе к нам, и наклоняется вперед, опираясь локтями о колени и кладя подбородок на сложенные руки. Когда он оказывается совсем близко от меня, я ощущаю запах сигар. Должно быть, запах исходит от его одежды и волос. В этом запахе нет ничего неприятного, но мне он непривычен, и я прижимаюсь к матери.

Он говорит: «Твоя мама правильно сказала, паренек. Не нужно бояться. Никто не собирается обижать тебя». Когда он говорит, я изгибаюсь, чтобы взглянуть на мать, и вижу, что она не поднимает глаз от своих коленей. А на ее коленях лежат наши руки — ее и мои, потому что она обхватила мои ладони, соединив нас еще и таким образом: одной рукой она меня обнимает, а другой сжимает мои пальцы. Она сжимает их еще крепче, и это ее ответ на слова полицейского.

Он спрашивает меня, знаю ли я, что случилось с моей сестрой. Я отвечаю: да, я знаю, что с Сосей что-то случилось. В дом приходило много людей, говорю я ему, и они забрали ее в больницу.

«Твоя мама рассказала тебе, что теперь она с Богом?» — спрашивает он.

И я говорю: да, Сося теперь с Богом.

Он спрашивает: знаю ли я, что это означает — быть с Богом?

Я говорю: это означает, что Сося умерла.

«Ты знаешь, как она умерла?» — спрашивает он.

Я опускаю голову. Мои пятки начинают стучать о нижний край дивана. Я говорю, что мне пора заниматься музыкой, что я должен упражняться по три часа каждый день, что Рафаэль велел мне выучить какое-то произведение — кажется, Allegro, — и тогда он в следующем месяце познакомит меня с мистером Стерном. Мать опускает руку и прижимает мои ноги, чтобы я не стучал ими. Она просит меня ответить на вопрос полицейского. Я знаю ответ. Я слышал топот людей, бегущих по лестнице вверх, в ванную. Я слышал плач по ночам. Я слышал шепот по углам. Я слышал, как задавались вопросы и высказывались обвинения. Да, я знаю, что случилось с моей младшей сестрой.

В ванне, говорю я ему. Сося умерла в ванне.

«А где был ты, когда она умерла?» — спрашивает он.

Слушал скрипку, отвечаю я.

Тогда начинает говорить мать. Она объясняет, что, когда у меня не получается какое-то произведение, Рафаэль дает мне запись с этим произведением, чтобы я слушал его дважды в день и учился играть его так, как надо.

«Такты учишься играть на скрипочке?» — ласково спрашивает меня полицейский.

Не на скрипочке, а на настоящей скрипке, отвечаю я.

«А-а, — кивает полицейский и улыбается. — На настоящей скрипке. Ну, теперь я понял. — Он поудобнее устраивается на стуле, кладет ладони на колени и говорит: — Сынок, твоя мама сказала мне, что они с твоим папой еще не объяснили тебе, как именно умерла твоя сестра».

В ванне, повторяю я. Она умерла в ванне.

«Верно. Но понимаешь ли, сынок, это случилось не само собой. Кто-то сделал ей больно. Специально, чтобы она умерла. Ты понимаешь, что это значит?»

В моем воображении возникают камни и палки, и я так и говорю. Сделать больно — значит бросать камни, говорю я ему. Делать больно — значит ставить кому-то подножку, значит ударять, щипаться или кусаться. Я думаю о том, как все это случилось с Соней.

Полицейский говорит: «Это один способ делать больно. Но есть и другой. Так взрослые делают больно детям. Это ты понимаешь?»

Это значит отшлепать, говорю я.

«Больше чем просто отшлепать».

И в этот момент в комнату входит папа. Вернулся ли он с работы домой? Ходил ли он вообще в тот день на работу? Сколько времени прошло с гибели Сони? Я пытаюсь поместить это воспоминание в контекст, но единственный контекст, который я могу создать, таков: раз полиция задает вопросы членам семьи, то это происходит до того, как против Кати выдвинули обвинение.

Папа видит, что происходит, и он немедленно кладет этому конец. Я помню это. Он сердится и на мать, и на полицейского. Он говорит: «Что здесь творится, Юджиния?»

Полицейский встает со стула, а она отвечает: «Инспектор хотел задать Гидеону кое-какие вопросы».

Папа спрашивает: «Зачем?»

Полицейский говорит: «Мы должны опросить всех, мистер Дэвис».

Папа вскидывается: «Не хотите же вы сказать, будто думаете, что Гидеон…»

И мать пытается успокоить его. Она произносит его имя — так же, как бабушка говорит «Джек, Джек!», надеясь предотвратить «эпизод».

Папа велит мне идти в мою комнату, и полицейский говорит, что он только оттягивает неизбежное. Я не знаю, что значат эти слова, но выполняю то, что сказано. Я всегда слушаюсь, когда распоряжения отдает папа. Я выхожу из гостиной, но еще слышу, как инспектор пытается образумить папу: «Из-за этого мальчик только сильнее испугается», а папа отвечает: «А теперь послушайте, что я вам скажу…» — и мать прерывающимся голосом повторяет: «Пожалуйста, Ричард».

Мать плачет. К тому времени я должен был уже привыкнуть к этому. В одежде черного или серого цвета, с серым лицом, она, кажется, проплакала два с лишним года. Но плачет она или нет, это никак не скажется на обстоятельствах того дня.

С лестничной площадки я наблюдаю за тем, как полицейский покидает наш дом. Я вижу, как мать провожает его. Я вижу, как он обращается к ее склоненной голове, как смотрит на нее внимательно, как протягивает к ней руку, а потом отдергивает. Папа окликает мать, и она оборачивается. Она не замечает меня, возвращаясь к нему. За закрытой дверью папа начинает кричать на нее.

На мои плечи опускаются чьи-то ладони и оттаскивают меня от перил. Я поднимаю глаза и вижу Сару Джейн, стоящую надо мной. Она опускается на корточки. Она обнимает меня за плечи, как только что обнимала меня мать, только ни рука Сары Джейн, ни ее тело не дрожат. Мы сидим так несколько минут и все это время слышим папин громкий и резкий голос и просительный, испуганный голос матери. «…Такого не повторялось, Юджиния! — кричит папа. — Я не потерплю этого! Ты слышишь?»

Я слышу в его словах нечто большее, чем просто гнев. Я слышу буйство, буйство как у дедушки, буйство, которое возникает в разрушающемся мозге. Мне страшно.

Я бросаю взгляд на Сару Джейн, надеясь найти… что? Защиту? Подтверждение тому, что слышу? Отвлечение? Все, что угодно, что-нибудь. Но ее внимание приковано к звукам в гостиной, она не сводит глаз с двери из темного дерева. Она смотрит на эту дверь не мигая, и ее пальцы сжимаются на моем плече так сильно, что я почти уже не моху терпеть. Я ойкаю и перевожу взгляд на ее руку: ногти обгрызены почти до мяса, обкусанные заусеницы кровоточат. Но лицо Сары Джейн светится, она дышит полной грудью и не двигается до тех пор, пока разговор в гостиной не стихает, закончившись яростной дробью шагов по паркетному полу. Тогда она берет меня за руку и тянет за собой вверх по лестнице на третий этаж, мимо двери в детскую — теперь запертую — в мою комнату, где меня ждет учебник, раскрытый на главе о реке Амазонка, которая ползет через континент как ядовитая змея.

«Что происходит между вашими родителями?» — таков ваш следующий вопрос.

Но это же очевидно. Обвинения.

11 октября

Соня мертва, и за это должна наступить расплата. И расплата эта назначается не только Центральным уголовным судом, не только судом общественного мнения, но и судом членов семьи. Потому что кто-то должен взять на себя ответственность за Соню: сначала за сам факт ее появления на свет — появления неполноценным ребенком, затем за множество медицинских проблем, преследовавших Соню всю ее короткую жизнь, и наконец за ее жестокую и преждевременную смерть. Тогда это, разумеется, было выше моего разумения, но теперь я понимаю: случившееся в ванной комнате на Кенсингтон-сквер пережить невозможно, если не возложить на кого-нибудь вину за это.

Ко мне приходит папа. Мы с Сарой Джейн уже закончили заниматься, и она ушла вместе с жильцом Джеймсом. Из своего окна я наблюдал за тем, как они пересекли выложенный плитами дворик и вышли из кованых ворот. Сара Джейн отступила в сторону, чтобы жилец Джеймс мог открыть и придержать для нее ворота, а потом подождала с другой стороны и взяла его за руку. Она прижалась к нему, как это делают женщины, и он, должно быть, почувствовал, как к его руке прикоснулись ее почти несуществующие груди. Но если и так, то виду он не подал, а быстро зашагал в сторону паба. Саре Джейн пришлось прибавить шагу, Чтобы поспеть за ним.

Я поставил на проигрыватель пластинку, принесенную Рафаэлем. И когда в мою комнату входит отец, я занят тем, что слушаю ее. Я пытаюсь не только услышать, но и прочувствовать каждую ноту, потому что только тот музыкант, кто чувствует ноты, сможет найти их на своем инструменте.

Папа не сразу замечает меня в углу комнаты, на полу, где я устроился. Он присаживается передо мной на корточки; вокруг нас водоворотом кружится музыка. Мы живем в этой музыке, пока не заканчивается часть. Тогда отец выключает проигрыватель. Он говорит: «Иди сюда, сын» — и садится на кровать. Я поднимаюсь и подхожу к нему.

Он изучающе смотрит на меня, и мне хочется уйти, но я сдерживаюсь. Он проводит рукой по моим волосам и говорит: «Ты живешь ради музыки. Сосредоточься на музыке, Гидеон. Только музыка, и больше ничего».

От него пахнет лимонами и крахмалом. Это так не похоже на запах сигар. Я говорю: «Он спросил меня, как умерла Сося».

Папа притягивает меня к себе и обнимает. Он говорит: «Ее больше нет. А тебя никто не обидит».

Он имеет в виду Катю. Я слышал, что она ушла. Я видел ее в обществе монахини, так что, наверное, она вернулась в монастырь. Ее имя больше не упоминается в нашем маленьком мирке. Как и Сонино. Если только полицейский не нарушит это правило.

Я говорю: «Он сказал, что кто-то сделал Сосе больно».

Папа повторяет: «Думай только о музыке, Гидеон. Слушай музыку и сам учись играть, сынок. Это все, что тебя должно сейчас волновать».

Но это оказывается не совсем так, потому что полиция велит отцу привести меня в участок на Эрлс-Корт-роуд. Там мы сидим в небольшой, ярко освещенной комнате вместе с женщиной, одетой в костюм как у мужчины, которая внимательно следит за тем, какие вопросы мне задают, словно охранник, призванный защитить меня от чего-то. Вопросы задает все тот же полицейский с рыжими волосами.

Он говорит, что задаст мне очень простые вопросы. «Ты ведь знаешь, кто такая Катя Вольф?» Я перевожу взгляд с отца на женщину в костюме. Она носит очки, и, когда на стекла попадает луч света, они вспыхивают и скрывают ее глаза.

Папа говорит: «Конечно, он знает, кто такая Катя Вольф. Он же не идиот. Ближе к делу».

Однако полицейский не боится отца. Он разговаривает со мной, как будто папы вовсе нет с нами. Он проводит меня от рождения Соси к появлению в доме Кати Вольф, к тому, как она ухаживала за Сосей. Папа возражает: «И как восьмилетнему мальчику отвечать на такие вопросы?»

Полицейский замечает, что дети обычно весьма наблюдательны, что я смогу рассказать гораздо больше, чем папа может себе представить.

Мне дали банку кока-колы и печенье с изюмом и орехами, и это угощение стоит передо мной на столе как трехмерный восклицательный знак. Я слежу за тем, как на банке появляются бисеринки влаги, и пальцем вывожу на изогнутой поверхности скрипичный ключ. Ради того, чтобы прийти в полицейский участок, мне пришлось пожертвовать ежедневными тремя часами занятий. Из-за этого я взвинчен и упрям. И я боюсь.

«Чего?» — спрашиваете вы.

Боюсь самих вопросов, боюсь неправильно ответить, боюсь напряжения, которое я ощущаю в отце и которое странно контрастирует с горем матери, как я теперь понимаю. Разве не должен он быть подавлен горем, доктор Роуз? Или, по крайней мере, стремиться выяснить, что же на самом деле произошло с Соней? Но скорби в нем нет, а к чему он стремится, отец никому не объяснил.

«Вы отвечаете на вопросы, несмотря на свой страх?» — спрашиваете вы.

Я отвечаю на них, как могу. Они заставляют меня вспомнить о двух годах, которые Катя Вольф прожила в нашем доме. По какой-то причине они фокусируются в основном на её отношениях с жильцом Джеймсом и Сарой Джейн Беккет. Но в конце концов вопросы начинают касаться и того, как Катя заботилась о Сосе, в частности полицейского интересует один конкретный аспект этой заботы.

«Ты когда-нибудь слышал, чтобы Катя кричала на твою сестренку?» — спрашивает он.

Нет, не слышал.

«Ты когда-нибудь видел, чтобы Катя отчитывала Соню, если девочка плохо вела себя?»

Нет.

«Может, ты замечал, что Катя резка с Соней? Трясет ее, когда она не слушается? Дергает за руку, чтобы привлечь ее внимание? Хватает Соню за ногу, когда меняет ей памперсы?»

Сося часто плакала, говорю ему я. Катя просыпалась ночью, чтобы успокоить ее. Она говорила с ней по-немецки…

«Сердитым голосом?»

…и иногда даже плакала вместе с ней. Я слышал это из своей комнаты, а один раз даже встал и выглянул в коридор и увидел, как она ходит туда-сюда с Сосей на руках. Сося все плакала, и Катя положила ее обратно в кроватку. Она взяла пластмассовые ключики, Сосину игрушку, и звенела ими над ее головой, и я услышал, как она бормочет: «Битте, битте, битте» — по-немецки это означает «пожалуйста». А когда Соня все равно не перестала плакать, Катя отбросила ключи, схватилась за кровать и тряхнула ее.

«Ты это видел? — Полицейский наклоняется ко мне через стол. — Ты видел, что Катя трясет кроватку? Ты уверен, сынок?»

По его голосу я понимаю, что дал правильный ответ на его вопрос, что своими словами я порадовал его. Я говорю, что да, я уверен: Сося плакала, и Катя тряхнула кроватку.

«Думаю, наконец-то мы что-то нащупали», — говорит полицейский.

12 октября

Какая часть того, что рассказывает ребенок, действительно взята из его воспоминаний, доктор Роуз? Какая часть того, что он рассказывает, появилась из его снов? Что из рассказанного мною следователю в тот день в полицейском участке я видел на самом деле? Что возникло из таких противоречивых источников, как ощущаемое мной напряжение между отцом и полицейским и мое желание угодить им обоим?

От няни, которая трясет детскую кроватку, легко перейти к няне, которая трясет ребенка. А дальше уже легко вообразить вывернутую младенческую ручку, тельце, рывком выпрямленное при переодевании, маленькое круглое личико, которое щиплют, когда еда выплевывается на пол, прядку волос, сквозь которую продирается нетерпеливая расческа, ножки, втискиваемые в розовый комбинезон.

«Да», — задумчиво произносите вы. Ваш голос, доктор Роуз, ровен и тщательно очищен от какого бы то ни было суждения. Однако ваши руки поднимаются и складываются в позе, напоминающей молитвенную. Они замирают под вашим подбородком. Вы не отводите взгляда, это я опускаю глаза.

Я понимаю, о чем вы подумали, ведь я подумал то же самое. Это мои ответы на вопросы полицейского отправили Катю Вольф в тюрьму.

Но на суде я не давал показаний, доктор Роуз. Разве меня не вызвали бы в суд свидетелем, если бы мои слова оказались столь существенными для дела? Все, что не сказано в суде после клятвы говорить правду и только правду, приравнивается к статье на первой странице бульварной газетенки: это можно воспринимать лишь как возможный вариант истинных событий, как нечто требующее дальнейшего расследования профессионалами.

И если я сказал, что Катя Вольф плохо обращалась с моей сестрой, то мои слова могли повлечь за собой лишь более глубокое изучение полицией того, что из них вытекало. Не так ли все и было? И если для моих слов существовали основания, то это, несомненно, вскоре бы выяснилось.

Что, скорее всего, и произошло, доктор Роуз.

13 октября

Может, я и вправду это видел. Может, я и вправду был свидетелем того, что провозгласил как имевшее место в отношениях Кати Вольф и моей младшей сестры. Если в моей памяти такое количество белых пятен на месте воспоминаний о прошлом, насколько нелогичным вам покажется предположение, что где-то на этом пространном полотне притаились образы слишком болезненные, чтобы их помнить в деталях и точно?

«Розовый комбинезон — довольно точный образ, — говорите вы. — А он пришел либо из памяти, либо из воображения».

Откуда бы я мог выдумать такую деталь, как розовый комбинезон, если бы Соня не носила этот комбинезон на самом деле?

«Она была маленькой девочкой, — объясняете вы, пожимая плечами, — а маленькие девочки обычно носят розовое».

То есть вы говорите, что я был обманщиком, доктор Роуз? Одновременно вундеркиндом и обманщиком?

«Одно не исключает другого», — указываете вы.

Это предположение ошеломило меня, и вы видите на моем лице что-то — тревогу, ужас, вину? — что заставляет вас смягчить удар: «Я не говорю, что вы и теперь лжец, Гидеон. Но тогда вы могли сказать неправду. Обстоятельства могли вынудить вас так поступать».

Какого рода обстоятельства, доктор Роуз?

На этот вопрос у вас нет иною ответа, кроме этого: «Напишите все, что вы помните».

17 октября

Либби нашла меня на вершине Примроуз-хилл. Я стоял у металлической таблички, которая рассказывала о том, какие здания и памятники можно разглядеть с вершины холма, и я заставлял себя отрываться от таблички и переводить взгляд на лежащие подо мной пейзажи, чтобы отыскать ту или иную достопримечательность. Я двигался с востока на запад. Краем глаза я заметил, что Либби идет в мою сторону, одетая в черную кожу. Свой шлем она где-то оставила, и ветер развевал ее кудрявые волосы.

Она сказала: «Увидела твою машину в сквере. Так и думала, что найду тебя здесь. Ты что, без змея?»

«Без змея». Я прикоснулся к металлической поверхности таблички. Мои пальцы остановились на соборе Святого Павла. Я изучал горизонт.

«Ну как дела? Выглядишь ты не очень, честно говоря. Тебе не холодно? И что ты тут делаешь на таком ветру без свитера?»

Ищу ответы, подумал я.

Она воскликнула: «Эй, кто-нибудь дома? Я вроде как разговариваю с тобой».

«Вышел прогуляться», — ответил я.

Она спросила: «Ты сегодня был у своего психиатра?»

Я хотел ей сказать, что бываю у вас, даже когда не бываю у вас, доктор Роуз. Но подумал, что она может неправильно понять меня и отпустит какое-нибудь замечание насчет пациента, влюбленного в своего врача, чего на самом деле нет.

Либби обошла вокруг таблички, встала ко мне лицом и загородила мне вид. Она положила ладонь мне на грудь и спросила: «Что с тобой, Гид? Как тебе помочь?»

Ее прикосновение напомнило мне обо всем, чего не случилось между нами, — о том, что давно случилось бы между женщиной и нормальным мужчиной, — и тяжесть этой мысли вкупе с тем, что довлело надо мной, сломила меня. Я сказал: «Возможно, из-за меня в тюрьму попал человек».

«Что?»

Я рассказал ей все.

Когда я закончил, она заговорила: «Тебе было всего восемь лет. Полицейский задавал вопросы. Ты ответил, как смог. И вполне вероятно, ты действительно видел то, о чем рассказал. Ученые занимались этим, проводили исследования, Гид, которые показали, что дети не выдумывают вещи, связанные с насилием и плохим обращением. А дыма без огня не бывает. И вообще, судя по всему, кто-то подтвердил твои слова в суде, ведь ты говоришь, что тебя не вызывали в суд».

«В том-то и дело, Либби. Я не знаю наверняка, давал я показания или нет».

«Но ты же говорил…»

«Я говорил, что смог вспомнить полицейского, его вопросы, участок, а раньше все это было заблокировано подсознанием. Возможно, подсознание заблокировало и то, как я выступал свидетелем на суде Кати Вольф?»

«А-а. Понятно. Ага. — Она обернулась на открывающийся перед нами ландшафт, пытаясь справиться с беснующимися волосами, и в задумчивости прикусила нижнюю губу. Наконец она провозгласила: — О'кей. Давай узнаем, что было на самом деле».

«Как?»

«Ты сам подумай. Неужели мы не сумеем разузнать о судебном процессе, о котором кричала каждая газета в стране?»

19 октября

Начали мы с Бертрама Крессуэлл-Уайта, барристера, который в деле Кати Вольф выступал от имени обвинения. Найти его, как и предсказывала Либби, не составило труда. Его офис располагался по адресу: Темпл, Пэйпер-билдингс, дом номер пять. Он согласился встретиться со мной, как только мне удалось дозвониться до него.

«Я отлично помню это дело, — сказал он. — Разумеется, буду рад поговорить с вами о нем, мистер Дэвис».

Либби настояла на том, чтобы сопровождать меня. Она заявила: «Одна голова хорошо, а две лучше. Чего ты не спросишь, спрошу я».

И мы отправились в центр. В Темпл мы вошли со стороны набережной Виктории. Выложенная плиткой дорожка нырнула в нарядную арку, которая открывала доступ к лучшим юридическим умам нации. Здания Пэйпер-билдингс стояли к востоку от пышного сада внутри Темпла, и юристы, расположившиеся в этих помещениях, могли наслаждаться либо видом на деревья, либо видом на Темзу.

В кабинете Бертрама Крессуэлл-Уайта, куда нас с Либби провела молодая девушка, окна выходили на обе стороны, и хозяин кабинета как раз созерцал медлительное продвижение баржи в направлении моста Ватерлоо. Когда он обернулся к нам, я тут же проникся уверенностью, что никогда раньше его не видел, а значит, не мог умышленно или бессознательно стереть из своего мозга связанные с ним воспоминания, если таковые существовали. Потому что я бы наверняка запомнил столь впечатляющую фигуру, особенно если бы наше общение проходило в зале суда.

В нем было не менее шести футов трех дюймов, доктор Роуз, плечи как у гребца, грозные брови шестидесятилетнего старика и взгляд, пронизывающий насквозь и внушающий страх. Во всяком случае, я вздрогнул, когда его взгляд остановился на мне.

Он произнес: «Не думал, что мне когда-нибудь доведется встретиться с вами. Хотя ваше выступление я слышал, в «Барбикане», несколько лет назад». Молодой девушке, которая провела нас к адвокату и заодно принесла для него стопку папок с розовыми ленточками, он сказал: «Мэнди, принеси нам кофе, пожалуйста», после чего осведомился у нас с Либби, присоединимся ли мы к нему за чашкой кофе.

Я сказал «да». Либби кивнула: «Конечно. Спасибо» — и продолжила разглядывать кабинет, сложив губы буквой «о» и беззвучно выдувая сквозь это «о» воздух. Я достаточно хорошо узнал ее за последнее время, чтобы с большой долей уверенности догадаться, о чем она сейчас думала. Что-нибудь вроде: «Круто старикан устроился». И это вполне соответствовало истине.

Кабинет Крессуэлл-Уайта, увешанный медными канделябрами, уставленный полками с томами в кожаных переплетах, обогреваемый камином, в котором и сейчас горело газовое пламя на фоне весьма реалистичной композиции из искусственных углей, — этот кабинет производил сильное впечатление. Адвокат жестом пригласил нас пройти в зону отдыха, состоящую из кожаных кресел, собравшихся вокруг кофейного столика на персидском ковре. На столе стояла рамка с фотографией. На ней рядом с самим Крессуэлл-Уайтом был запечатлен довольно молодой человек в адвокатском парике и мантии, с жизнерадостной улыбкой на лице.

«Это ваш сын? — спросила Либби у Крессуэлл-Уайта. — Очень на вас похож».

«Да, это мой сын Джеффри, — подтвердил адвокат. — Снимок сделан по окончании его первого дела».

«Я так понимаю, он его выиграл», — заметила Либби.

«Верно. Он ваш ровесник, кстати». Это он сказал, обращаясь ко мне. Принесенные его помощницей папки он положил на кофейный столик. Я увидел, что все они были надписаны: «Корона против Кати Вольф». Крессуэлл-Уайт продолжил: «Мне стало известно, что вы с ним родились в одном и том же родильном доме с разницей в одну неделю. Во время суда я этого еще не знал. Но некоторое время спустя где-то читал о вас — по-моему, вы тогда были еще подростком — и наткнулся на некоторые факты вашего рождения. И там все это было: год, день, место. Удивительно, как тесен мир».

В кабинет вернулась Мэнди и установила на столе между нами поднос с кофе: три чашки и три блюдца, молоко и сахар, но без кофейника. Это небольшое упущение вполне могло быть умышленным, дабы ограничить длительность нашего визита. Она ушла, а мы занялись каждый своим кофе.

Я сказал: «Мы пришли, чтобы задать несколько вопросов по делу Кати Вольф».

«Она не пыталась с вами связаться?» — неожиданно резко спросил Крессуэлл-Уайт.

«Связаться? Нет. С тех пор, как она покинула наш дом — когда умерла моя сестра, — я больше никогда ее не видел. По крайней мере… мне кажется, что я не видел ее».

«Вам кажется?» Крессуэлл-Уайт взял чашку с кофе и пристроил ее на колене. Костюм адвоката был очень хорош — из серой шерсти, сшитый точно по фигуре. Складки на брюках выглядели так, будто разместились на своих местах по указу ее величества королевы.

«Я практически не помню самого суда, — объяснил я. — Да и в целом о том периоде моей жизни у меня сохранились самые смутные воспоминания. Сейчас я пытаюсь восстановить ход событий». Я не сказал ему, почему мне захотелось вспомнить прошлое. Я не употребил слово «подавление» и не смог раскрыть истинную суть проблемы.

«Понятно». Крессуэлл-Уайт улыбнулся, но эта улыбка исчезла с его лица так же быстро, как и появилась. Мне она показалась ироничной и вызванной какими-то собственными мыслями адвоката, и последовавшие за ней слова только подтвердили мое впечатление. «Ах, Гидеон, если бы мы все могли пить воду из Леты, как вы. Я, к примеру, спал бы гораздо лучше. Могу я называть вас Гидеон? Я привык так думать о вас, хотя мы никогда не встречались».

Это был однозначный ответ на вопрос, с которым я пришел, а безмерное облегчение, охватившее меня, показало, сколь велики были мои страхи. «То есть я не давал показания? — сказал я. — Меня не вызывали на суд? Я не свидетельствовал против нее?»

«Боже праведный, разумеется, нет. Я бы ни за что не подверг такому испытанию восьмилетнего ребенка. А почему вы спрашиваете?»

«Полицейские расспрашивали Гидеона, когда умерла его сестра, — не стала ничего таить Либби. — Он не помнит сам суд, но подумал, что его слова могли стать причиной, по которой Катя Вольф оказалась за решеткой».

«А-а. Теперь понимаю. А раз ее освободили, вы хотите подготовиться на тот случай…»

«Ее освободили?» — перебил я адвоката.

«А вы не знали? Ваши родители не сообщили вам? Я им обоим послал уведомление. Она на свободе уже… — Он глянул на бумаги в одной из своих папок. — Она на свободе чуть более месяца».

«Нет. Нет. Я не знал». Внезапно внутри черепа возникла пульсация, и перед глазами у меня привычно замелькали яркие точки, предвещающие двадцать четыре часа мигрени. О, только не сейчас, думал я. Пожалуйста. Не здесь и не сейчас.

«Вероятно, они не сочли это необходимым, — сказал Крессуэлл-Уайт. — Если она и собирается найти кого-то имевшего отношение к тому периоду времени, то скорее это будет один из них или даже я, а не вы. Или она захочет найти того, чьи показания стали для нее роковыми». Он продолжал говорить, но я уже почти ничего не слышал, потому что пульсация в моей голове стала громче, а точки слились в ослепительную дугу. Мое тело превратилось в захватническую армию, а я, вместо того чтобы быть ее генералом, стал ее целью.

Мои ноги начали непроизвольную нервную дробь, словно хотели вынести меня из кабинета. Я втянул в себя воздух, и вместе с воздухом снова возникла та дверь: синяя-синяя дверь, к которой ведут несколько ступенек, два замка, кольцо в центре. Я видел ее так отчетливо, как будто стоял перед ней, и я хотел открыть ее, но не мог поднять руки.

Сквозь адскую боль в голове послышался голос Либби. Она звала меня по имени. Я поднял руку, прося не трогать меня, прося несколько секунд, чтобы прийти в себя.

«Прийти в себя от чего? — хотите узнать вы и склоняетесь ко мне, как всегда готовая вдеть распущенную мною нить в свою иглу психоанализа. — Что вызвало в вас такую реакцию, Гидеон? Вернитесь назад».

Куда вернуться?

«К тому моменту в кабинете Бертрама Крессуэлл-Уайта, к пульсации в вашей голове, к тому, что вызвало эту пульсацию».

Ее вызвали все эти разговоры про суд.

«О суде мы уже говорили. Дело в чем-то еще. Чего вы избегаете?»

Я не избегаю ничего… Но вас это не убеждает, доктор Роуз. Мы договорились, что я запишу все, что помню, но вы начинаете сомневаться в том, что мои изыскания в истории суда над Катей Вольф смогут приблизить меня к моей музыке. Вы предупреждаете меня. Вы указываете мне на то, что человеческий мозг силен, что он держится за свои неврозы с отчаянной изобретательностью, что он обладает способностью отрицать и отвлекать и что эта экспедиция в Пэйпер-билдингс вполне может оказаться хитроумной уловкой мозга, чтобы отвлечь меня.

Что ж, значит, так тому и быть, доктор Роуз. Я не знаю, как по-другому справиться с поставленной мне задачей.

«Хорошо, — говорите вы. — Имела ли встреча с Крессуэлл-Уайтом иные последствия помимо эпизода с головной болью?»

«Эпизод». Вы намеренно использовали это слово, я знаю. Но я не проглочу заброшенную вами наживку. Вместо этого я расскажу вам про Сару Джейн. От Бертрама Крессуэлл-Уайта я узнал: ту роль в суде Кати Вольф, которую не сыграл я, получила Сара Джейн Беккет.

19 октября, 21.00

«Но это естественно, ведь она жила в одном доме с вашей семьей и Катей Вольф, — сказал Бертрам Крессуэлл-Уайт. Он взял одну из папок с надписью "Корона против Кати Вольф" и начал листать ее, пробегая глазами тот или иной документ, когда требовалось освежить память. — Она имела отличную возможность наблюдать за тем, что происходило».

«Так она видела что-нибудь конкретное?» — спросила Либби. Она передвинула свой стул ближе ко мне и положила ладонь мне на шею, как будто догадалась о моей головной боли. Она поглаживала меня по затылку, и я хотел быть благодарным ей за это. Но я остро ощущал неудовольствие, с которым адвокат воспринял открытое проявление Либби своих чувств, и от этого я весь напрягся. Я всегда плохо переношу неудовольствие со стороны старших.

«Она заявила, что по утрам Вольф плохо себя чувствовала, каждое утро в течение месяца перед тем, как девочка была убита, — сказал Крессуэлл-Уайт. — Вы ведь знаете, что она была в то время беременна?»

«Да, отец упоминал про это», — ответил я.

«Да. Так вот, Беккет видела, что немка теряет терпение. Ребенок — ваша сестра — поднимала ее по три-четыре раза за ночь, так что няня еще и не высыпалась и на фоне тяжелой беременности стала пренебрегать своими обязанностями. Она надолго оставляла Соню одну, а мисс Беккет, находясь по большей части на одном этаже с детской, не могла не заметить этого. По прошествии некоторого времени она решила, что ее долг — сообщить вашим родителям о происходящем. Затем последовало выяснение обстоятельств, и в результате Вольф была уволена».

«Сразу же?» — спросила Либби.

Крессуэлл-Уайт сверился с бумагами в папке. «Нет. Ей дали месяц на то, чтобы найти новую работу. Ваши родители, Гидеон, были весьма великодушны, учитывая ситуацию».

«Но на суде она не говорила, что видела своими глазами, будто Катя Вольф плохо обращается с моей сестрой?» — спросил я.

Адвокат закрыл папку со словами: «Беккет показала, что немка и ваши родители сильно поссорились. Она показала, что Соня изо дня в день оставалась без присмотра и плакала в своей кроватке порой по часу, а то и дольше. Она также сказала, что в день убийства слышала, как немка купала Соню. Однако она не смогла назвать ни точного времени, ни места, где бы она была свидетелем дурного обращения с ребенком».

«А кто смог?» — спросила Либби.

«Никто», — коротко ответил адвокат.

«Боже!» — вырвалось у меня.

Крессуэлл-Уайт, должно быть, догадался, о чем я подумал, потому что он положил на стол папку, поставил рядом чашку с кофе и стал объяснять мне: «Судебное разбирательство — это как мозаика, Гидеон. Если непосредственных свидетелей убийству не было, как в интересующем нас случае, то все аспекты дела, представляемые суду обвинением, в конце концов складываются в рисунок, на основании которого воссоздается общая картина. И уже эта общая картина убеждает или не убеждает присяжных в виновности подсудимого. В деле Кати Вольф присяжные сочли общую картину убедительной».

«То есть были и другие свидетели, чьи слова работали против Кати?» — спросила Либби.

«О да».

«Кто?» Мой голос дрожал, я слышал это сам и ненавидел свою слабость, но ничего не мог с ней поделать.

«Полицейские, которые опрашивали ее в тот первый и последний раз, когда она согласилась говорить; судебный медэксперт, делавший вскрытие; подруга, с которой, как утверждала вначале Катя Вольф, она говорила по телефону, оставив ребенка всего на минуту; ваша мать, ваш отец, ваши бабушка и дедушка. В данном случае не было какого-то одного свидетеля, чьи слова прямо подтверждали вину подсудимой, скорее перед глазами присяжных общими усилиями была раскрыта картина в целом, что и позволило им делать выводы. Каждый привнес свой кусочек в мозаику этого дела. В результате мозаика сложилась в немецкую девушку двадцати одного года, которая стала известной вследствие своего побега из родной страны и затем получила возможность эмигрировать в Британию благодаря доброй воле монахинь; в девушку, чья слава быстро померкла после прибытия в Лондон, которая нашла работу, дающую ей питание и кров, которая забеременела, затем стала плохо себя чувствовать, не справилась с нагрузкой, потеряла работу и сорвалась».

«Похоже на непредумышленное убийство», — заметила Либби.

«И так оно и было бы квалифицировано, если бы она не отказалась давать показания. Но она отказалась. С ее стороны это выглядело крайне самонадеянно, но в принципе укладывалось в ее общее поведение и происхождение. Она не только отказалась выступать на суде, но еще более усугубила свое положение тем, что не разговаривала ни с полицией, за исключением того единственного раза, ни с собственным адвокатом».

«Почему же она молчала?» — воскликнула Либби.

«Не могу вам сказать. Но вскрытие показало, что на теле вашей сестры, Гидеон, имелись следы от более ранних повреждений, которые не смог объяснить ни один врач, да и вообще никто. Тот факт, что немка никому ни слова не сказала о Соне, производил на всех такое впечатление, будто она что-то знала об этих следах от заживших ран. И хотя присяжных, как это нынче делается, инструктировали не рассматривать молчание Вольф как признак ее вины, они всего лишь люди. Ее молчание, несомненно, повлияло на их решение».

«То есть то, что я сказал в полиции…»

Крессуэлл-Уайт отмахнулся от моих слов: «Я читал ваши показания. Они, само собой, подшиты к делу. Я даже перечитал их после вашего звонка. Но поверьте, даже если тогда, двадцать лет назад, я и принял бы в расчет ваши слова, то никогда не стал бы строить свое обвинение против Кати Вольф только на них. — Он улыбнулся. — Ведь вам было всего восемь лет, Гидеон. Моему сыну было столько же, и я отлично представлял себе, что такое слова мальчишки. Нельзя не учитывать возможности того, что в дни, предшествующие гибели Сони, Катя Вольф могла отчитать вас за что-то. В таком случае вы могли прибегнуть к воображению, чтобы отомстить ей, не представляя, разумеется, к чему могут привести ваши показания в полиции».

«Вот видишь, Гидеон», — сказала Либби.

«Перестаньте тревожиться. Вашей вины в том, что случилось с Катей Вольф, нет, — сказал Бертрам Крессуэлл-Уайт, и в его голосе слышалась теплота. — Никто не причинил ей вреда больше, чем она сама».

20 октября

Так была ли это месть или я действительно это помнил, доктор Роуз? И если это месть, то за что? Не могу припомнить, чтобы кто-нибудь, за исключением Рафаэля, наказывал меня, и даже он в крайнем случае мог заставить меня прослушать запись с произведением, которое мне не давалось, а это вряд ли можно назвать наказанием.

«Он заставлял вас слушать "Эрцгерцога"?» — уточняете вы.

Не помню. А другие вещи помню. Кое-что из Л ало, сочинения Сен-Санса и Бруха.

«И вы научились хорошо исполнять эти произведения? — спрашиваете вы. — После прослушивания записей вы смогли играть их так, как хотелось Рафаэлю?»

Конечно. Да. Я исполнял их все.

«Но не "Эрцгерцога"?»

Это трио всегда было моим bete noire.[23]

«Вы не хотите поговорить об этом?»

Тут не о чем говорить. «Эрцгерцог» существует. Я никогда не мог исполнять его безукоризненно. А теперь я вообще не могу играть. Я даже не представляю, что делать, чтобы вернуть утраченное умение. Значит, мой отец прав и мы тратим время понапрасну? У меня просто случилось нервное расстройство, а я ищу решение не там, где следует? Вы понимаете, о чем я: переложил проблему на плечи другого человека, лишь бы не решать ее самому. Вывалил ее перед психиатром и смотрю, что получится.

«Вы верите в это, Гидеон?»

Я больше не знаю, чему верить.

Когда мы возвращались от Бертрама Крессуэлл-Уайта домой, я видел по лицу Либби, о чем она думает: моя проблема решена, потому что слова адвоката сняли с меня вину. Она болтала о своем — что она скажет этому Року, если он снова не заплатит ей за работу, — и, когда не переключала передачи, держала руку на моем колене. Она сама предложила, что поведет мою машину, на что я охотно согласился. Освобождение от вины, данное Крессуэлл-Уайтом, не уничтожило растущую боль в моей голове. Садиться в таком состоянии за руль было бы рискованно.

На Чалкот-сквер Либби припарковала автомобиль и повернулась ко мне.

«Эй, — сказала она. — Ты получил ответы на вопросы, которые так мучили тебя. Гидеон, это стоит отпраздновать».

Она склонилась ко мне и прижалась ртом к моим губам.

Я почувствовал, как ее язык касается моих губ, и раздвинул их. Я позволил ей целовать меня.

«Почему?» — задаете вы очередной вопрос.

Потому что я хочу верить тому, что она сказала: что я получил ответы на свои вопросы.

«Это единственная причина?»

Нет. Разумеется, нет. Еще я хочу быть нормальным.

«И?»

Ну хорошо. Я смог сделать кое-что в ответ. Мой череп раскалывался надвое, но я потянулся руками к ее голове и запустил пальцы в ее волосы. Мы замерли в этой позе, пока наши языки создавали между нами танец ожидания. Я ощущал на ее губах вкус кофе, выпитый ею в кабинете Крессуэлл-Уайта, и впитывал его, горячо надеясь, что моя жажда перерастет в голод, который я не испытывал уже много лет. Я хотел почувствовать тот голод, доктор Роуз, чтобы знать, что я еще жив.

Обнимая ее за голову, я прижал ее к себе, я целовал ее лицо и шею. Я потянулся к ее груди, ощутил через ткань ее свитера, как твердеет ее сосок, и я сжал его, желая вызвать в ней боль и удовольствие, и она застонала. Она перебралась со своего сиденья на мое, села на меня и, целуя, начала расстегивать на мне рубашку, а я сжимал и отпускал, сжимал и отпускал сосок, и ее рот ласкал мою грудь, ее губы оставляли за собой след из поцелуев на моей шее, и я хотел чувствовать, о, как я хотел чувствовать, и поэтому я застонал и уткнулся лицом в ее волосы.

Ее волосы пахли мятой. Наверное, от шампуня. И я вдруг оказался не в машине, а в заднем саду нашего старого дома на Кенсингтон-сквер. Было лето, поздний вечер. Я сорвал несколько листиков мяты и растираю их между пальцами, чтобы они сильнее пахли. Еще не видя людей, я слышу производимый ими звук. Он похож на чавканье за столом. Я так и думаю, что это кто-то ест, пока не различаю их в глубине сада. Мое внимание привлекло светлое пятно ее белокурых волос.

Они стоят у кирпичной стены сарая, где хранятся садовые инструменты. Он — спиной ко мне. Ее руки скрывают его голову. Одну ногу она закинула ему на бедро и прижимает его к себе, и они трутся друг о друга, трутся и трутся. Она закидывает голову, и он целует ее шею, поэтому его я не вижу, зато хорошо вижу ее. Это Катя, няня моей младшей сестры. А с ней один из мужчин нашего дома.

«Может, какой-то другой знакомый Кати? — делаете вы предположение. — Кто-нибудь из тех, кого вы не знали?»

Кто? Катя ни с кем не была знакома, доктор Роуз. Она ни с кем не встречается, только с монахинями да с одной девушкой, которая иногда заходит к нам, ее зовут Кэти. И там, в темноте сада, стоит совсем не Кэти, потому что я помню, как она выглядит, боже мой, боже, я помню Кэти, она толстая, смешная и одевается ярко, она сидит на кухне, пока Катя кормит Соню, и говорит, что Катин побег из Восточного Берлина является метафорой организма, только, разумеется, она говорит не «организм», а «оргазм» — сейчас я понимаю это, — она все время об этом говорит.

«Гидеон, — перебиваете вы меня, — кто же был тот мужчина в саду? Вглядитесь в его силуэт, посмотрите на его волосы».

Ее руки закрывают его голову. И вообще он склонился к ней. Я не вижу его волос.

«Не видите или не хотите видеть? Не можете или не хотите, Гидеон?»

Не могу. Мне не видно.

«Может, это ваш жилец? Или отец? Или дедушка? Может, Рафаэль Робсон? Кто это, Гидеон?»

Я не знаю.

И потом Либби потянулась к моим штанам, она сделала то, что делает всякая нормальная женщина, когда она возбуждена и хочет поделиться своим возбуждением. Она хохотнула: «Не могу поверить, что мы занимаемся этим в машине» — и расстегнула мой ремень, вытащила его, потом расстегнула пуговицу на брюках, положила пальцы на молнию, вновь прижала свои губы к моим.

А внутри меня, доктор Роуз, была пустота. Ни голода, ни жажды, ни жара, ни томления. Во мне не пульсировала кровь, пробуждая желание, не набухали вены, поднимая мой член.

Я схватил Либби за руки. Мне не нужно было искать оправданий или говорить что-либо. Пусть она американка — порой излишне шумная, несколько вульгарная, чересчур фамильярная, дружелюбная и прямолинейная, — но она не дура.

Она отпрянула от меня и соскользнула на свое сиденье.

«Это из-за меня, да? Я для тебя слишком толстая».

«Не будь идиоткой».

«Не называй меня идиоткой».

«Тогда не веди себя по-идиотски».

Она отвернулась к окну. Стекло запотело. Сквозь пленку конденсата пробивался свет уличного фонаря и падал неярким сиянием на ее щеку, округлую, зарумянившуюся, как поспевающий на солнце персик. Заговорить меня заставило отчаяние, охватившее меня при мысли о ней, о себе, о нас двоих: «Ты в порядке, Либби. На сто процентов. Ты совершенство. Дело не в тебе».

«Тогда в чем? В Роке? Это из-за Рока. Из-за того, что я замужем за ним. Из-за того, что ты знаешь, что он со мной… делает. Ты догадался, да?»

Я не знал, о чем она говорит, да и не хотел знать. Я сказал: «Либби, если ты до сих пор не поняла, что у меня серьезная проблема, очень серьезная проблема…»

Но она вдруг выскочила из машины. Она распахнула дверцу, а потом с размаху захлопнула ее, чего обычно никогда не делает. Она крикнула: «Да нет у тебя никакой проблемы, Гидеон! Слышишь? Нет ни одной траханой проблемы!»

Я тоже вышел, и мы встали друг против друга, разделенные капотом машины. Я сказал: «Ты сама знаешь, что говоришь неправду».

«Я знаю то, что видят мои глаза. А мои глаза видят тебя».

«Ты же слышала, как я пробовал играть. Ты была в своей квартире и все слышала».

«Скрипка? Так в этом все дело, Гид? В этой проклятой членососной скрипке? — Она стукнула кулаком по капоту с такой силой, что я испугался, и закричала со слезами на глазах: — Ты — не скрипка. Игра на скрипке — это то, чем ты занимаешься. Это не то, что ты есть».

«А если я не могу больше играть? Что тогда?»

«Тогда ты продолжаешь жить, понятно? Ты, черт возьми, начинаешь жить. Как тебе такая глубокая идея?»

«Ты не понимаешь».

«Я все отлично понимаю. Я понимаю, что ты превратил себя в эдакого Человека-скрипку. Ты столько лет водил смычком по струнам, что забыл, кто ты такой. Зачем ты это делаешь? Что ты хочешь этим доказать? Или папочка будет тебя сильнее любить, если ты будешь играть, пока пальцы до крови не сотрешь? Или что? — Она отвернулась от машины и от меня. — Да какое мне вообще дело?»

Она зашагала к дому, я пошел вслед за ней и только тут заметил, что входная дверь открыта и на крыльце кто-то стоит. Вероятно, этот человек — мой отец — стоял там с тех пор, как Либби припарковалась на площади. Она увидела его в тот же момент, что и я, и впервые я поймал на ее лице выражение, говорящее, что ее неприязнь к моему отцу столь же сильна, сколь его неприязнь к ней, если не сильнее.

«Так может, пора оставить моего сына в покое?» — спросил папа. Его слова прозвучали вполне любезно, но в глазах его блестела сталь.

Гидеон

20 октября, 22.00

Папа сказал: «Милая девушка, ничего не скажешь. Она всегда орет, как торговка на рыночной площади, или сегодняшний концерт — это нечто особенное?»

«Она огорчилась».

«Ну, это было понятно всем. Как понятно было и ее отношение к твоей работе. Кстати, рекомендую тебе задуматься над этим, если ты и дальше намерен общаться со своей американкой».

Обсуждать с ним Либби мне не хотелось. Свое мнение о ней он выразил с самого начала. Не имело смысла тратить силы на то, чтобы переубедить его.

Мы с ним сидели на кухне, куда прошли после того, как расстались с Либби. Она рявкнула моему отцу: «Ричард, держись от меня подальше!» — стукнула калиткой и протопала по ступеням крыльца к себе в квартиру, откуда тут же послышалась поп-музыка. Ее громкость свидетельствовала о крайне расстроенных чувствах Либби.

«Мы ездили на встречу с Бертрамом Крессуэлл-Уайтом, — сказал я папе. — Ты его помнишь?»

«Я заглянул в твой сад, пока ждал тебя, — ответил он, качнув головой в сторону заднего двора. — Сорняки совсем задавили посадки, Гидеон. Если ты не займешься ими, они задушат то немногое, что еще выжило. Послушай, найми филиппинца какого-нибудь, если самому не хочется возиться в земле. Что скажешь?»

Музыка в квартире Либби взревела еще громче. Это она распахнула свое окно. Из подвала неслись обрывки фраз: «Как мог твой парень… он любит тебя… не спеши, детка…»

Я сказал: «Папа, я спросил тебя…»

«Да, чуть не забыл: я принес тебе две камелии». Он прошел к окну, выходящему в сад.

«…дай ему знать… он играет…»

На улице уже стемнело, так что в окне нечего было рассматривать, если не считать наших с отцом отражений на стекле. Его лицо отразилось четко; мое дрожало как привидение, будто под воздействием то ли атмосферы, то ли моей неспособности настоять на своем.

«Я посадил их по обеим сторонам крыльца, — продолжал папа. — Это не совсем то, что я имел в виду, но все лучше, чем ничего».

«Папа, я спрашивал тебя…»

«И я прополол обе круглые клумбы, но остальным садом тебе придется заняться самому».

«Папа!»

«…шанс понять… сможешь… любовь унесет тебя, детка».

«Или спроси свою американскую подругу, не хочет ли она принести хоть какую-то пользу, вместо того чтобы поносить тебя на всю улицу или вынуждать тебя слушать эту нелепую так называемую музыку».

«Черт побери, отец, я задал тебе вопрос!»

Он обернулся ко мне от окна. «Твой вопрос я слышал. И…»

«Люби его. Люби его, детка. Люби его».

«…если бы мне не приходилось соревноваться в громкости с проигрывателем твоей американочки, я мог бы попытаться ответить на него».

Я почти выкрикнул: «Хорошо, тогда игнорируй его. И Либби тоже игнорируй. Ты же мастер игнорировать то, что тебе неприятно, да, папа?»

Внезапно музыка стихла, как будто меня услышали. Тишина, последовавшая за моим вопросом, создала врага природы — вакуум, и я ждал, что заполнит его. Минутой позже хлопнула дверь Либби. Затем перед домом взревел «судзуки», не менее сердитый, чем его хозяйка. Он прорычал по улице и постепенно стих, когда она вылетела с Чалкот-сквер.

Папа остановил на мне взгляд; руки он скрестил на груди. Мы подошли к опасной территории, и я ощущал эту опасность, накалившую между нами воздух. Но он лишь произнес тихо: «Да. Да, должно быть, я так и поступаю. Я игнорирую неприятное — для того, чтобы иметь возможность продолжать жизнь».

Я обошел молчанием то, что подразумевалось под этими словами. Медленно, словно обращаясь к человеку, плохо понимающему английский, я повторил: «Ты помнишь, кто такой Крессуэлл-Уайт?»

Он вздохнул и отошел от окна. Двинулся в музыкальную комнату. Я последовал за ним. Он присел возле моей стереосистемы и стойки с дисками, я остался стоять у двери.

«Что ты хочешь знать?» — спросил папа.

Я воспринял этот вопрос как согласие. «Я вспомнил, что однажды видел Катю в саду, — сказал я. — Было темно. Она была не одна, а с каким-то мужчиной. Они… — Я пожал плечами, чувствуя, что краснею, и сознавая всю подростковость своего смущения, отчего запылал еще жарче. — Они были вместе. В интимном смысле. Я не помню, кто был тот мужчина. По-моему, я его не разглядел».

«Зачем тебе это?»

«Ты знаешь зачем. Мы уже не раз обсуждали это. Ты в курсе, что я выполняю указания доктора Роуз».

«Ну так объясни мне еще раз, каким образом данное конкретное воспоминание связано с музыкой?»

«Я пытаюсь вспомнить все, что смогу. В том порядке, в каком смогу. Когда смогу. Одно воспоминание пробуждает следующее, и если их наберется достаточно много, то у меня появится шанс понять, чем вызваны мои проблемы с игрой».

«У тебя нет проблем с игрой. Ты вообще не играешь».

«Почему ты не можешь просто ответить? Почему ты не хочешь помочь мне? Просто скажи, с кем Катя…»

«А ты предполагаешь, что я это знаю? — перебил он меня. — Или на самом деле ты спрашиваешь, не я ли был тем мужчиной, с которым ты видел в саду Катю Вольф? Мои нынешние отношения с Джил явным образом указывают на мою склонность к молодым девушкам, так? И раз у меня есть такая склонность сейчас, то почему бы ей не быть и тогда?»

«Ты собираешься ответить или нет?»

«Позволь заверить тебя, что мое увлечение молодыми возникло сравнительно недавно и направлено исключительно на Джил».

«Значит, тем мужчиной в саду был не ты. Тем мужчиной с Катей Вольф».

«Не я».

Я вглядывался в его лицо, гадая, правду ли он говорит. Я думал о снимке Кати Вольф с моей сестрой на руках, о том, как она улыбалась фотографу, о том, что могла значить та улыбка.

Устало махнув рукой в сторону стойки с дисками, он сказал: «Пока тебя не было, я проглядел твою коллекцию записей».

Насторожившись, я ждал продолжения.

«У тебя впечатляющее собрание. Сколько здесь дисков? Триста? Четыреста?»

Я не ответил.

«Некоторые вещи встречаются в разных интерпретациях, сыгранные разными исполнителями».

«Я пока не совсем понимаю, к чему ты ведешь», — произнес я наконец.

«Но я не нашел ни единой записи «Эрцгерцога». Почему, интересно?»

«Мне эта вещь никогда особенно не нравилась».

«Тогда почему ты выбрал ее для исполнения в Уигмор-холле?»

«Это не я. Трио предложила сыграть Бет. Шеррилл согласился. У меня не было оснований возражать…»

«Ты не возражал против того, чтобы играть вещь, которая тебе не нравится? — воскликнул папа. — Гидеон, о чем ты думал, черт возьми? Ты — имя. Не Бет. Не Шеррилл. Репертуар определяешь ты, а не они».

«Я не собирался говорить о том концерте».

«Понимаю. Поверь мне, я отлично это понимаю. Ты с самого начала не хотел о нем говорить. Ты и к психиатру ходишь только ради того, чтобы тебе не пришлось говорить о том концерте».

«Это неправда».

«Сегодня Джоанне звонили из Филадельфии. Они хотят знать, сможешь ли ты выступить там. Слухи добрались уже до Америки, Гидеон. Как ты считаешь, сколько еще нам держать мир в неведении?»

«Я делаю все, чтобы добраться до корня проблемы».

«"Добраться до корня проблемы"! — передразнил он меня. — Ты ничего не делаешь, ты струсил, и этого я никогда от тебя не ожидал. Я лишь благодарю небеса, что твой дедушка не дожил до этого дня».

«Ты благодарен за меня или за себя?»

Папа медленно втянул в себя воздух. Одну руку он сжал в кулак, другой прикрыл кулак сверху. «Что именно ты хочешь этим сказать?»

Я не рискнул пойти дальше. Мы подошли к тому моменту, когда любое продвижение могло бы нанести непоправимый вред. И что хорошего принесло бы мне такое продвижение? Какой прок от того, что я заставил бы отца отвлечься от меня и обратить мысленный взор на его собственное детство? На его юность? На все, что он делал, делает и планирует сделать ради того, чтобы стать достойным человека, который усыновил его?

«Выродки, выродки, выродки!» — кричал мой дед сыну, давшему жизнь трем необычным детям. Потому что я по природе своей тоже выродок, доктор Роуз. И всегда чувствовал это.

Я сказал: «Крессуэлл-Уайт сообщил мне, что против Кати Вольф свидетельствовали все. Все, кто жил в доме, так он сказал».

Несколько секунд папа, прищурившись, смотрел на меня, и я не мог решить, чем было вызвано это промедление: моими словами или моим отказом отвечать на его последний вопрос. «Вряд ли тебя это сильно удивило, ведь речь шла об убийстве».

«Но меня свидетелем не вызвали».

«Верно».

«Зато я помню, как мы с тобой ходили в полицейский участок. И еще я помню, как вы с матерью спорили из-за того, что полиция меня расспрашивала. Там было несколько вопросов, как я недавно припомнил, об отношениях между Сарой Джейн Беккет и жильцом Джеймсом».

«Пичфорд. — Папа говорил устало, с трудом. — Его звали Джеймс Пичфорд».

«Да, Пичфорд. Точно. Джеймс Пичфорд. — На протяжении всего разговора я стоял, а теперь взял стул и поставил его недалеко от папы, напротив него. — На суде кто-то сказал, что вы с матерью поссорились с Катей незадолго до того… до того, что случилось с Соней».

«Она была беременна, Гидеон. Она перестала справляться со своими обязанностями. Твоя сестра была трудной подопечной для любого…»

«Почему?»

«Почему?» Он потер лоб, будто стимулируя собственную память. Когда он убрал от лица руку, то посмотрел не на меня, а почему-то на потолок у себя над головой. Я заметил, что глаза у него покраснели, и почувствовал укол жалости, но не остановил его, когда папа заговорил снова: «Гидеон, я уже перечислял тебе болезни твоей сестры. Синдром Дауна был лишь верхушкой айсберга. Два года своей недолгой жизни она путешествовала из дома в больницу и обратно, и, даже находясь дома, она нуждалась в постоянном уходе. Этот уход должна была обеспечивать Катя».

«Но почему вы не наняли профессиональную сиделку?»

Он невесело рассмеялся: «У нас не было на это средств».

«Ведь правительство…»

«Государственная поддержка? Немыслимо».

И что-то во мне проснулось от этой фразы, из черных глубин возник дедушкин голос, его гневный рык за обеденным столом: «Проклятье, мы не опустимся до того, чтобы просить милостыню! Настоящий мужчина способен обеспечить свою семью всем необходимым, а если нет, то нечего было размножаться. Держи штаны застегнутыми, Дик, раз не можешь отвечать за последствия. Слышишь меня, Дик?»

А папа тем временем продолжал: «И даже если бы мы обратились за пособием, то вряд ли получили бы его. Инспекторы сразу докопались бы, что значительную часть доходов мы тратим на Сару Джейн и Рафаэля. То есть у нас были собственные резервы, на которых можно было бы сэкономить. Но мы решили этого не делать».

«А что насчет той ссоры с Катей?»

«Да ничего. Мы узнали от Сары Джейн, что Катя пренебрегает своими обязанностями. Мы поговорили с девушкой и выяснили, что по утрам она плохо себя чувствует. Дальше уже несложно было догадаться, что она беременна. Она не отрицала этого».

«И вы тут же ее уволили».

«А что нам оставалось делать?»

«От кого она ждала ребенка?»

«Это она отказывалась обсуждать. Кстати, мы уволили ее не из-за того, что она не назвала нам этого человека, понятно? Нас это вообще не касалось. Мы уволили ее из-за того, что она не могла как следует заботиться о твоей сестре. Ну, и было еще несколько моментов, на которые раньше мы старались закрывать глаза, потому что Катя вроде бы любила Соню и нам это нравилось».

«Какие моменты?»

«Ее манера одеваться, например. Она всегда одевалась неподобающим образом. Мы много раз просили, чтобы она носила форму или простую юбку с блузкой, но все бесполезно. Она отвечала, что так она самовыражается. А потом, к ней все время приходили гости, в любое время дня и ночи. Сколько мы ни просили, чтобы она ограничила их визиты, они продолжали ходить».

«Какие гости?»

«Да я и не помню. Господи, это же было двадцать лет назад».

«Кэти?»

«Что?»

«Девушка по имени Кэти. Толстая такая. Всегда очень пышно одевалась. Я помню Кэти».

«Может, была и Кэти. Я не знаю. Это ее подружки из монастыря. Сидели в кухне часами, болтали, пили кофе, курили. Несколько раз Катя уходила с ними по вечерам, когда у нее был выходной, возвращалась обычно подвыпившая и на следующее утро просыпала. Я говорю тебе это все, Гидеон, чтобы показать, что проблемы возникли еще до ее беременности. Беременность, а вместе с ней и утреннее недомогание стали последней каплей».

«Но почему-то вы с матерью поссорились с Катей во время того разговора об увольнении».

Он поднялся на ноги, пересек комнату и встал у футляра со скрипкой, закрытого уже на протяжении многих дней, скрывающего внутри Гварнери, чтобы его вид не терзал меня. «Она, разумеется, не хотела, чтобы мы увольняли ее. Беременная, без шансов найти другую работу. Поэтому она спорила с нами. Умоляла нас оставить ее».

«Почему же она не предпочла избавиться от ребенка? Даже в то время наверняка были места… клиники…»

«Она приняла другое решение. Не спрашивай меня почему, Гидеон». Он присел перед футляром и открыл замки. Поднял крышку. Внутри лежал Гварнери, поблескивая в свете люстры, и сияние его деревянных граней бросало мне обвинение, на которое простого ответа у меня не было. «В общем, мы поспорили. Все втроем. И в следующий же раз, когда с Соней возникли проблемы — а это случилось через день или два, — Катя… решила проблему». Отец вынул скрипку из футляра и отсоединил смычок. Глядя на меня покрасневшими от усталости глазами, голосом, в котором слышалось сочувствие, он сказал: «Теперь ты знаешь правду, сынок. Сыграй для меня, ладно?»

И я хотел сыграть ему, доктор Роуз. Но я знал, что внутри меня пустота, во мне не было того, что извлекало музыку из моей души через мое тело, руки и пальцы.

Я сказал: «Я помню людей в доме в ту ночь, когда… когда Соня… Я помню голоса, шаги, помню, как мать звала тебя».

«Мы были в панике. Все были в панике. Приехали врачи. Полиция. Прибежали дедушка и бабушка. Пичфорд. Рафаэль».

«И Рафаэль там был?»

«И он тоже».

«Почему он был в доме?»

«Этого я уже и не вспомню. Вероятно, пришел, чтобы позвонить в Джульярд. Он тогда уже несколько месяцев пытался придумать способ, как отправить тебя на учебу. Он очень хотел этого, даже больше, чем ты».

«То есть все это случилось примерно во время эпопеи с Джульярдом?»

Папа опустил инструмент, который протягивал мне. Скрипка висела в одной его руке, смычок — в другой, сироты моего вопиющего бессилия. «К чему это все, Гидеон? — спросил папа. — Бог видит, я стараюсь во всем идти тебе навстречу, но мне не на что ориентироваться».

«Ориентироваться?»

«Как я пойму, что ты достиг прогресса? Как ты это поймешь?»

Я не мог ответить ему на это, доктор Роуз. Потому что правда состоит в том, чего боится он и что приводит в ужас меня: я не могу сказать, сдвинулся ли я с мертвой точки, и если да, в нужном ли направлении я двигаюсь, приведет ли меня это движение обратно в ту жизнь, которую я когда-то знал и ценил.

Вместо этого я сказал: «В тот вечер, когда это случилось… я был в своей комнате. Я это вспомнил. Я вспомнил крики и врачей, то есть не самих врачей, а шум и звуки, которые они производили. Я вспомнил, как в моей комнате стояла у двери Сара Джейн и прислушивалась, а потом она сказала, что теперь ей не придется уходить. Однако я не помню, чтобы она собиралась уходить до того, как Соня…»

Правая папина рука сжалась на грифе Гварнери. Очевидно, не такого ответа он ждал, когда вынимал из футляра инструмент. Он сказал: «Эта скрипка должна звучать. А еще она должна храниться должным образом. Посмотри на смычок, Гидеон. Посмотри, в каком он состоянии. Я за все эти годы не припомню случая, чтобы ты убрал смычок, не ослабив его. А теперь ты вообще о таких вещах не думаешь, похоже, теперь ты сосредоточил все свои усилия на прошлом».

Я подумал о том дне, когда пробовал играть и меня услышала Либби, о том дне, когда я получил доказательство того, что раньше только предполагал: музыка ушла, и ушла безвозвратно.

А пана все говорил: «Раньше ты никогда бы так не поступил. Ты ни при каких обстоятельствах не оставил бы инструмент лежать на полу. Ты берег его от холода и жары. Ты хранил его как можно дальше от батареи и не ближе чем в шести футах от окна».

«Если Сара Джейн планировала уйти до того, как все случилось, то почему не ушла?» — спросил я.

«И струны ты не чистил со дня того концерта в Уигмор-холле! А разве было такое хоть раз, чтобы ты не почистил струны после выступления, Гидеон?»

«Концерта не было. Я тогда не играл».

«И не играл с тех пор. Не потрудился сыграть. Тебе не хватило смелости…»

«Расскажи мне про Сару Джейн!»

«Черт возьми! Сара Джейн здесь совершенно ни при чем!»

«Тогда почему ты не можешь ответить мне?»

«Потому что мне нечего отвечать. Она была уволена. Понятно? Сара Джейн Беккет тоже была уволена».

Мне и в голову не могло прийти такое. Я предполагал, что она могла обручиться, или нашла себе другое место, или решила сменить карьеру. Но оказывается, она, как и Катя Вольф, была уволена… Эту возможность я не рассматривал.

Папа сказал: «Нам надо было сокращать расходы. Мы не могли платить Саре Джейн Беккет и Рафаэлю Робсону и при этом оплачивать услуги няни для Сони. Поэтому мы дали Саре Джейн два месяца, чтобы найти себе что-нибудь другое».

«Когда?»

«Незадолго до того, как узнали о беременности Кати Вольф».

«То есть когда Соня умерла и Катя ушла…»

«Да. Необходимость увольнять Сару Джейн отпала». Он повернулся и положил скрипку обратно в футляр. Его движения были медленными, из-за сколиоза он выглядел старше своих лет, как восьмидесятилетний старик.

«Значит, Сара Джейн сама могла…» — начал я.

«Она была с Пичфордом, когда утонула твоя сестра. Она поклялась в этом, и Пичфорд подтвердил ее слова». Папа выпрямился и вновь обернулся ко мне. Вид у него был ужасный. Меня захлестнули тревога, чувство вины и жалость — ведь я знал, что заставляю его возвращаться к событиям, которые он похоронил вместе с моей погибшей сестрой. Но останавливаться я не мог. Мне казалось, что впервые после того эпизода в Уигмор-холле — да, я намеренно использовал это слово, как сделали это вы, доктор Роуз, — мы достигли определенного прогресса, и я просто не мог не попытаться его развить.

Я спросил: «Почему она отказывалась говорить?»

«Я же только что объяснил тебе, что она…»

«Я говорю про Катю Вольф, а не про Сару Джейн Беккет. Крессуэлл-Уайт сказал, что она лишь однажды дала показания полиции и больше не сказала ни слова. Никому. В смысле — о преступлении. О Соне».

«Этот вопрос не ко мне. И… — Тут он снял с пюпитра ноты, положенные мною туда, когда я думал, что смогу играть, и медленно закрыл их, как будто ставя точку в чем-то, что ни один из нас не хотел называть вслух. — Я не понимаю, почему ты не можешь оставить прошлое в покое. Разве Катя Вольф не достаточно поломала нам жизнь?»

«Это не Катя Вольф, — возразил я. — Нашу жизнь поломало то, что случилось».

«Ты знаешь, что случилось».

«Знаю, но не все».

«Твоих знаний достаточно».

«Я знаю, что, когда оглядываюсь на свою жизнь, когда я пишу о ней или говорю, в деталях я вижу только музыку: то, как я пришел к ней, упражнения, которым учил меня Рафаэль, концерты, которые я давал, оркестры, с которыми играл, дирижеров, концертмейстеров, журналистов, бравших у меня интервью, записи, сделанные мною в студиях».

«Это и есть твоя жизнь. Музыка — это ты».

Но Либби говорила иное. Ее слова снова зазвучали в моих ушах. Я ощущал ее отчаяние. Оно раздирало и мое сердце.

И мне страшно, доктор Роуз. Я потерялся. Когда-то я существовал в мире, который я понимал и в котором мне было удобно, в мире с четкими границами, населенном гражданами, говорящими на понятном мне языке. Теперь же этот мир стал для меня чужим, но столь же чужда для меня и та земля, по которой я брожу по вашему велению, брожу без карты, без компаса, без проводника.

Глава 11

Всю первую половину дня Ясмин Эдвардс была очень занята, чему в душе радовалась. Ее салон порекомендовали обитательницам женского приюта в Ламбете, и утром у ее двери появилось шесть женщин разом. В париках они не нуждались — этот товар пользовался спросом у тех, кто проходил курс химиотерапии или страдал облысением. А шесть женщин хотели, чтобы она сделала им макияж, и Ясмин с удовольствием занялась этим. Она знала, как тяжело бывает на душе из-за мужчины, и поэтому не удивилась, когда поначалу женщины дичились и говорили о своих пожеланиях относительно предстоящей косметической процедуры тихо, словно нехотя или стесняясь. Ясмин Эдвардс не торопила их, дала им возможность самим все решить, листая журналы и запивая печенье чаем.

— Ты сделаешь меня похожей вот на эту? — спросила одна из женщин, давно разменявшая шестой десяток лет и вторую сотню килограммов, и ее вопрос разбил лед настороженности, потому что в качестве образца она выбрала фотографию юной чернокожей модели с пышной грудью и пухлыми губами.

— Если после сеанса она будет выглядеть как та молодка, то я разбиваю в этом салоне лагерь, — подхватила шутку другая.

Негромкие смешки переросли в хохот, и после этого все почувствовали себя свободно.

Когда женщины ушли, Ясмин стала протирать рабочий стол, и запах моющего средства вдруг перенес ее на полдня раньше, домой. Ей припомнилось, как утром она ополаскивала ванну, смывая несколько волосков от париков, оставшихся после вчерашних трудов Дэниела. В ванную комнату вошла Катя, чтобы почистить зубы.

— Ты сегодня идешь на работу? — спросила Ясмин подругу.

Дэниел уже ушел в школу, и впервые за прошедшие сутки они могли поговорить открыто. По крайней мере, у них была такая возможность.

— Конечно, — сказала Катя. — Сегодня же не выходной.

Все-таки немецкий акцент иногда проскальзывал в ее речи. Ясмин думала, что двадцать лет, проведенные без контакта с родным языком, должны были вырвать даже наиболее глубоко укоренившиеся привычки Кати, но что-то тем не менее осталось. Раньше Ясмин нравилось, как ее подруга выговаривает английские слова, но сейчас Катино произношение не показалось ей привлекательным. Ясмин попыталась определить, почему и когда стало меняться ее отношение. Не так давно, по-видимому, но назвать конкретную дату она бы не смогла.

— Он сказал, что ты не всегда ходишь на работу. За двенадцать недель пропустила четыре раза, так он сказал.

В зеркале над раковиной голубые глаза Кати поймали взгляд Ясмин.

— И ты поверила ему, Яс? Это же легавый. А ты и я… Ты знаешь, кем он нас считает: отбросами общества, которых выпустили из-за решетки. Может, ты и не заметила, но я видела, как он смотрел на тебя. Так с чего бы он стал говорить правду, если с помощью небольшой лжи можно запросто разрушить доверие между нами?

Ясмин не могла не признать справедливость слов Кати. Она по своему опыту знала, что полиции верить нельзя. Да если уж на то пошло, ни единому человеку в системе юриспруденции верить нельзя. В этой системе создавалась версия, и затем под нее подгонялись факты, а потом эти факты представлялись судьям таким образом, чтобы выпуск под залог выглядел преступной глупостью, а единственным лекарством от так называемого социального зла казался лишь суд с последующим длительным тюремным заключением. Как будто она была болезнью, которая заразила Роджера. На самом же деле она была девятнадцатилетней девушкой, забавой для отчимов, сводных братьев и друзей тех и других, а он был желтоволосым австралийцем, который поехал за своей подружкой в Лондон и был там брошен с книгой стихов под мышкой. Эту самую книгу он оставил на прилавке в универсаме, где Ясмин раз в неделю сидела за кассой; эта самая книга заставила девушку поверить, будто Роджер — это нечто лучшее, чем то, к чему она привыкла.

И он действительно был лучше, он во многом отличался от знакомых мужчин Ясмин. Только в главном он был таким же, как все.

Всегда непросто понять, что соединяет мужчину и женщину. О, на первый взгляд все выглядит однозначно: твердый пенис и горячая вагина, — но на самом деле все не так. Невозможно объяснить это: ее историю и историю Роджера, ее страхи и его безграничное отчаяние, их взаимные нужды и невысказанные представления о том, каким должен быть идеальный партнер. Есть только то, что случилось. А случилась утомительная череда обвинений, рожденных его пагубными привычками, и еще более утомительная череда оправданий, жалких и бездоказательных, служивших поводом для нового витка обвинений. К этому добавилась растущая паранойя, подпитываемая наркотиками и алкоголем, и в конце концов Ясмин захотела изгнать Роджера из своей жизни, из жизни своего ребенка, из своей квартиры, и пусть их сын вырастет безотцовщиной, подобно большинству детей в их районе, пусть так, хотя она и обещала себе, что Дэниелу не придется провести начало жизни в паутине женского окружения.

Однако Роджер отказывался уходить. Он сопротивлялся. Он боролся в буквальном смысле слова. Он боролся, как мужчина борется с другим мужчиной, молча, яростно, сжав кулаки. Но у нее в руках оказалось оружие, и она им воспользовалась.

Ей пришлось отсидеть пять лет. Ее арестовали и вынесли обвинительный приговор. Она шести футов ростом, выше мужа на пять дюймов, так почему же, господа и дамы присяжные, эта женщина сочла необходимым прибегнуть к ножу, чтобы остановить его, когда он, по ее словам, стал вести себя агрессивно? Он был под воздействием посторонних веществ, как это называется, поэтому большинство его тумаков и ударов в цель не попадали, лишь задевали ее тело, вместо того чтобы наносить раны или тем более ломать кости. И все-таки она ударила этого несчастного ножом, причем она-то в цель попала, и не один раз — восемь раз она вонзила лезвие в тело мужа.

Разумеется, расследование, проводимое местной полицией, требовало еще крови. Теперь уже ее крови, не Роджера. А у нее за спиной не было ничего, кроме ее истории. Истории о том, как симпатичный парень, удрученный неудачным романом, замечает красивую девушку, которая прячется от мира. Он выманивает девушку из ее убежища, она обещает ему нектар забвения. И стоит ли беспокоиться, если он балуется наркотиками и любит выпить? Она привыкла к такому поведению с детства и готова его принять. Но стремительное обнищание и требование, чтобы она зарабатывала деньги по ночам — в дверных проемах, в машинах или в городском парке, прислоняясь к дереву с широко расставленными ногами, — этого она не могла принять от Роджера Эдвардса.

— Убирайся, убирайся! — кричала она на него.

И потом соседи вспомнили только ее крик и эти слова.

— Вы просто расскажите нам, как все было, миссис Эдвардс, — уговаривали ее копы над окровавленным и бездыханным телом ее мужа. — Вам нужно лишь рассказать нам, а уж мы разберемся с этим.

И она рассказала полиции свою историю, в результате чего провела пять лет в тюрьме. Пять лет в тюрьме — вот как они с этим разобрались. Эти пять лет были украдены у нее и у ее сына, она вышла ни с чем и следующие пять лет провела в трудах, планах, просьбах и долгах, попутно пытаясь возместить себе и сыну утраченное. Так что Катя права, Ясмин знала это. Только идиот мог поверить тому, что говорит легавый.

Но дело было не только в словах копа об отсутствии Кати на работе, дома, где угодно. Была еще машина с трещиной на фаре. Доверять тому чернокожему легавому или нет, не важно; машина врать не может.

И поэтому Ясмин сказала:

— Ты знаешь, одна фара на машине треснула. Он, тот сыщик, вчера все разглядывал ее. Спрашивал меня, где разбили фару.

— Теперь ты меня об этом спрашиваешь?

— Ну да. — Ясмин ожесточенно драила старую ванну, как будто могла мочалкой и порошком соскрести пятна металлической основы, проглядывавшие сквозь истертый фаянс. — Я не припомню, чтобы наезжала на что-нибудь. А ты?

— Зачем ему это? Какое ему дело до того, где мы разбили фару?

Катя закончила чистить зубы и приблизила лицо к зеркалу, разглядывая себя. Так же разглядывала себя и Ясмин в первые месяцы свободы, словно проверяя, действительно ли она здесь, в этой комнате, без охраны, без решеток, без замков и ключей, и пытаясь не прийти в ужас от лежащих перед ней пустых, не втиснутых в жесткий режим лет.

Катя ополоснула лицо и вытерлась. Она отвернулась от раковины, наблюдая за тем, как Ясмин заканчивает мыть ванну. Когда краны были завернуты, Катя заговорила снова:

— Почему он привязался к нам, Яс?

— К тебе. Я ему не нужна, — сказала Ясмин. — Дело в тебе. Так как разбилась фара?

— Я даже не знала, что она разбита, — ответила Катя. — Я не смотрела… Яс, ты сама часто осматриваешь капот? Ты сама знала, что фара треснула, пока он не показал тебе? Нет? Может, она уже месяц как треснула. Там большая трещина? Свет горит? Наверное, кто-то неудачно дал задний ход на стоянке. Или на улице.

Верно, думала Ясмин. Но что-то слишком торопливое, слишком тревожное в словах Кати не позволяло Ясмин поверить ей. И почему она не спросила, какая фара разбита? Разве не логично было бы поинтересоваться, какая именно фара не в порядке?

Катя добавила:

— И может, это случилось, когда за рулем была ты, а не я, раз ни одна из нас не знала, что фара разбита.

— Да-а, — признала Ясмин. — Может, итак.

— Тогда…

— Он хотел знать, где ты была. Он пошел сначала к тебе на работу и расспросил про тебя.

— Это он так говорит. Но если бы он в самом деле говорил с управляющей и если бы она в самом деле сказала ему, что я прогуляла четыре дня, то почему он передал эту информацию только тебе, а мне нет? Я же была рядом, в одной комнате с вами. Почему он не спросил у меня? Подумай об этом. Ты сама поймешь, что это значит: он хочет разделить нас, потому что так ему будет проще добиться своей цели. И если у него это получится — разделить нас, тогда тратить время и силы на то, чтобы вновь помирить нас, он не станет. Даже если получит то, что хотел… уж не знаю, что именно.

— Он расследует какое-то дело, — сказала Ясмин. — Не знаю точно. Так что… — Она вздохнула так глубоко, что в легких закололо. — Есть что-нибудь, что ты не говоришь мне, Катя? Ты ничего от меня не скрываешь?

— Вот на это он и рассчитывал, — сказала Катя. — Именно так он все и задумывал.

— Но ты мне не отвечаешь.

— Потому что мне нечего ответить тебе. Потому что я ничего не прячу. Ни от тебя, ни от кого-то другого.

Она не сводила с Ясмин глаз. Ее голос был тверд. В них было обещание — ив глазах Кати, и в ее голосе. И еще в них было напоминание Ясмин о том, что между ними существовало, об утешении, которое предложила одна и с благодарностью приняла другая, о том, что выросло из того утешения, как это помогло им выжить. Но сердце не рождает ничего вечного. Ясмин Эдвардс выучила это на собственном опыте.

— Катя, ты бы сказала, если бы… — заговорила она и остановилась.

— Если бы что?

— Если бы…

Катя опустилась на пол возле ванны, рядом с Ясмин, медленно провела пальцами по изгибу ушной раковины подруги.

— Ты пять лет ждала, когда я выйду, — сказала она. — Нет никакого «если бы», Яс.

Они целовались долго и нежно, и Ясмин не удивлялась себе, как удивлялась раньше: «С ума сойти, я целую женщину… она трогает меня… я позволяю ей трогать меня… Ее рот здесь, там, он касается меня там, где мне этого хочется… это женщина, и то, что она делает… да, да, мне это нравится, да». Сейчас она думала только о том, как хорошо ей с Катей, как спокойно и легко.

А теперь, в своем салоне, она сложила в чемоданчик косметику, выбросила бумажные салфетки, которыми вытирала рабочий стол, за который утром одна за другой садились женщины, чтобы Ясмин сделала их красивыми. Она улыбнулась этим совсем еще свежим образам в памяти, вспомнила, как смеялись ее посетительницы, хихикали, как школьницы, получив на полдня возможность стать другими, чем всегда. Ясмин Эдвардс любила свою работу. Задумавшись над своей судьбой, она качала от удивления головой: срок в тюрьме не только привел ее к полезной и приятной работе, но и дал ей подругу и жизнь, которая ей нравилась. Она знала, что далеко не всегда истории, похожие на историю ее жизни, имели счастливый конец.

У нее за спиной стукнула входная дверь. Должно быть, это Акиша, старшая дочь миссис Ньюланд, пришла за свежевыстиранным париком для матери.

Ясмин обернулась к двери, приветливо улыбаясь.

— Мы можем поговорить? — спросил чернокожий констебль.

Майор Тед Уайли оказался последним жителем Хенли-он-Темз, кому Линли и Хейверс показали фотографию Кати Вольф. Это получилось случайно. При нормальных обстоятельствах они бы прежде всего предъявили снимок ему, поскольку, как следовало из его слов, он был ближайшим другом Юджинии Дэвис, проживавшим к тому же почти напротив «Кукольного коттеджа». То есть он обладал наибольшими шансами заметить Катю Вольф, если бы та наведалась к Юджинии. Однако по прибытии на Фрайди-стрит они обнаружили, что книжный магазин закрыт, а на дверях висит табличка, сообщавшая, что майор скоро вернется. И поэтому детективы обошли со своим снимком все остальные дома на Фрайди-стрит, но безуспешно.

Хейверс этот результат не удивил.

— Мы трясем не то дерево, инспектор, — заявила она Линли.

— Нет, дело в том, что это казенная фотография, — возразил он. — Еще хуже, чем на паспорте. Вполне вероятно, что Вольф здесь вообще не похожа на себя. Давайте сначала заглянем в клуб «Шестьдесят с плюсом», а уж потом откажемся от этой версии. Вы помните, что одна встреча Юджинии Дэвис состоялась именно перед клубом? Почему бы и Кате Вольф не встретиться с ней там же?

Даже в это время суток в клубе «Шестьдесят с плюсом» было довольно людно. Большинство присутствующих принимали участие в чем-то вроде чемпионата по бриджу, но четыре женщины за отдельным столом погрузились в «Монополию». Страсти за этим столом кипели; на доске теснились дюжины «красных гостиниц» и «зеленых домов». Кроме того, в узкой комнатке, которая, по-видимому, служила еще и кухней, за круглым столом сидели трое мужчин и две женщины, разложив перед собой папки с бумагами. В этой группе маячила рыжая голова Джорджии Рамсботтом, и звук ее голоса перекрывал даже пение Фреда Астера, который танцевал щека к щеке — по крайней мере, пел об этом — с Джинджер Роджерс на телевизионном экране в алькове, обставленном удобными на вид креслами.

— Куда логичнее будет изыскать внутренние резервы, — говорила Джорджия Рамсботтом. — Мы должны хотя бы попробовать, Патрик. Если кто-то из нас желает управлять клубом, когда Юджинии больше нет с нами…

Одна из женщин перебила ее, но куда более тихим голосом. Джорджия Рамсботтом молчала недолго.

— Я нахожу это в высшей степени обидным, Марджери. Неужели в нашем клубе нет никого, кто бы принял интересы клуба близко к сердцу? Я предлагаю отложить на время нашу скорбь и заняться этим вопросом немедленно. Если не сегодня, то завтра. Иначе у нас скопится гора срочных сообщений. — Она указала на одну из папок, в которой, очевидно, хранились упомянутые сообщения. — И срочных счетов.

Раздался невнятный хор голосов, который можно было счесть как за согласие, так и за несогласие, но выяснить реакцию собеседников Джорджии Рамсботтом полицейским не удалось, потому что их заметила сама Джорджия. Она извинилась, вскочила из-за стола и подошла к Линли и Хейверс. Исполнительный комитет клуба «Шестьдесят с плюсом» как раз проводит экстренное заседание, объявила она с такой важностью, как будто каждый пункт повестки заседания касался дел общенациональной значимости. Клуб «Шестьдесят с плюсом» не может долго находиться без направляющей и руководящей силы, хотя, поведала детективам Джорджия, ей приходится сталкиваться с непониманием того, что «приличный случаю период скорби» по Юджинии Дэвис не отменяет необходимости искать ей замену.

— Мы не отнимем у вас много времени, — остановил ее излияния Линли. — Буквально несколько секунд наедине с каждым из присутствующих. По одному. Если вы будете так добры и поможете нам организовать процесс…

— Инспектор, — произнесла Джорджия, добавляя в голос строго отмеренную дозу оскорбленного достоинства, — члены клуба «Шестьдесят с плюсом» — крайне добропорядочные, законопослушные люди. Если вы пришли сюда с мыслью, что один из них каким-то образом связан со смертью Юджинии…

— Я пришел сюда без каких-либо конкретных мыслей, — с приятной улыбкой прервал ее Линли, но от его внимания не укрылось, что Джорджия употребила местоимение третьего лица, отделяя себя от остальных членов клуба. — Так что начнем прямо с вас, миссис Рамсботтом. Если удобно, в кабинете миссис Дэвис.

Все члены комитета повернули головы вслед Джорджии Рамсботтом, которая скованно проследовала к двери в кабинет. Сегодня дверь была не заперта, и, войдя в кабинет, Линли заметил, что все имевшее хоть какое-то отношение к Юджинии Дэвис уже убрано, сложено в картонную коробку, сиротливо стоящую на полу. Интересно, думал инспектор, какой период скорби напористая миссис Рамсботтом считает «приличным»? В любом случае очистить клуб от всякого напоминания об умершем директоре клуба она уже успела.

Линли не стал тратить время на вежливые вступления и разговоры и, как только Хейверс захлопнула за ними дверь и встала к ней спиной с блокнотом в руках, он сел за стол, жестом пригласил Джорджию Рамсботтом тоже садиться и достал из кармана снимок Кати Вольф. Не встречала ли миссис Рамсботтом в последние несколько недель эту женщину поблизости от клуба «Шестьдесят с плюсом» или вообще в Хенли?

— Убийца? — предположила при виде фотографии Джорджия Рамсботтом, причем таким почтительным тоном, которому позавидовали бы и героини детективов Агаты Кристи. Внезапно она стала сама предупредительность; очевидно, ее отношение к полицейским поменялось, когда она поняла, что шестидесятилетних стариков не подозревают в убийстве директора клуба. Она торопливо добавила: — Я знаю, что это был умышленный наезд, инспектор, а не случайное происшествие. Мне рассказал бедный Тедди по телефону, я звонила ему вчера вечером.

Выражение «бедный Тедди» заставило Хейверс поморщиться. «Тоже мне, тайная любовь среди руин», — подумала она, глядя в спину Джорджии Рамсботтом, и застрочила что-то в своем блокноте. Джорджия услышала яростный скрежет карандаша по бумаге и удивленно оглянулась через плечо.

Линли тут же обратился к ней:

— Если бы вы взглянули на фотографию, миссис Рамсботтом…

Джорджия так и сделала. Она внимательно изучила снимок. Поднесла его к самому носу. Отодвинула, вытянув руку. Склонила голову набок. Но нет, сказала она наконец, она никогда не видела этой женщины. По крайней мере, не в Хенли-он-Темз.

— Где-то в другом месте? — спросил Линли.

Нет-нет. Она не это имела в виду. Конечно, она могла видеть ее в Лондоне — мало ли незнакомцев мы встречаем на тротуарах, — когда ездила навещать своих милых внуков. Но если и видела, то сейчас не помнит этого.

— Благодарю вас, — сказал Линли, намереваясь попрощаться с ней.

Но оказалось, что от Джорджии избавиться не так-то просто. Она закинула ногу на ногу, расправила рукой складки на юбке, потянулась вниз, разглаживая чулки, и сказала:

— Вы захотите показать этот снимок и Теду, инспектор? — Прозвучало это не как вопрос, а как предложение. — Он живет рядом с Юджинией, бедный Тедди, но вам это, видимо, уже известно, и если эта женщина ходила вокруг дома или заходила к Юджинии, то он мог заметить ее. Да и сама Юджиния могла рассказать ему, ведь они были близкими друзьями, знаете ли, эти двое. Так что она вполне могла поделиться с ним, если эта женщина… — Тут Джорджия заколебалась, постукивая унизанным кольцами пальцем по щеке. — Хотя нет. Не-е-ет. Скорее всего, вряд ли.

Линли внутренне вздохнул. Он не собирался вступать с этой Рамсботтом в игру по обмену информацией. Если ей доставляет удовольствие закидывать удочку многозначительных намеков, то пусть поищет себе кого-нибудь другого, кто захочет плавать в ее реке. Он пошел ва-банк, сухо повторив:

— Благодарю вас, миссис Рамсботтом, — и кивнул Хейверс, чтобы та вывела Джорджию из комнаты.

Джорджии пришлось раскрыть карты.

— Ну хорошо. Я разговаривала с бедняжкой Тедди, — признала она. — Как я уже упоминала, мы беседовали по телефону вчера вечером. В конце концов, как не выразить соболезнования другу, потерявшему свою любовь, пусть даже чувства распределялись не так равномерно, как хотелось бы видеть в жизни дорогого друга!

— Если я правильно поняла, под дорогим другом подразумевается майор Уайли, — с долей нетерпения в голосе уточнила Хейверс.

Джорджия удостоила констебля еще одним высокомерным взглядом. Линли же она сказала:

— Инспектор, мне кажется, вам могут пригодиться некие сведения… конечно, о мертвых плохо не говорят… Но по-моему, к данному случаю это не относится, ведь я не говорю о ней плохо, а просто констатирую факт.

— О чем вы хотели сообщить нам, миссис Рамсботтом?

— Я только хочу понять, следует ли мне говорить вам то, что может оказаться, а может и не оказаться существенным для вашего дела. — Она замолчала, ожидая получить какой-либо ответ или подсказку. Когда Линли ничего не сказал, она была вынуждена продолжить: — Но вдруг это окажется действительно важно. У меня такое предчувствие. И если я не раскрою… Понимаете ли, мне приходится считаться с чувствами бедняжки Тедди. Мысль о том, что широкая публика узнает о его личных бедах… что его это может задеть… Мне трудно решиться на такое.

Линли сомневался в истинности последних ее слов.

— Миссис Рамсботтом, — сказал он, — если вы владеете информацией о миссис Дэвис, которая может вывести нас на ее убийцу, то в ваших интересах передать ее непосредственно нам.

«А также и в наших интересах», — было написано на лице Хейверс. Судя по ее виду, она бы с удовольствием придушила расчетливую тетку.

— В противном случае, — добавил Линли, — мы должны будем заняться делом. Констебль, не поможете ли вы миссис Рамсботтом в организации бесед с членами клуба…

— Это про Юджинию, — заторопилась Джорджия. — Мне неприятно это говорить. Но я скажу. Дело в следующем: она не отвечала взаимностью. Не полностью.

— Не отвечала взаимностью на что?

— На чувства Тедди. Она не разделяла его любовь, а он этого не знал.

— А вы знали? — вставила Хейверс со своего поста у двери.

— Я не слепая, — бросила Джорджия через плечо. — И не дура. Был кто-то еще, о ком Тедди не знал. И до сих пор не знает, несчастный.

— Кто-то еще?

— Вам многие скажут, что у Юджинии постоянно было что-то на уме, и это мешало ей по-настоящему сблизиться с Тедди. Но я скажу иначе: у нее на уме было не что-то, а кто-то. Однако она не успела сбросить эту бомбу на беднягу.

— Вы видели ее с кем-то? — спросил Линли.

— Я не видела ее ни с кем, — сказала Джорджия. — Я видела, чем она здесь занималась: телефонные звонки за закрытой дверью, поездки с половины двенадцатого и до вечера. В дни этих поездок, инспектор, она приезжала в клуб на машине, хотя обычно ходила сюда пешком. И это не были дни, когда она работала волонтером в доме для престарелых, потому что в «Тихих соснах» она бывала по понедельникам и средам.

— А в какие дни она уезжала в половине двенадцатого?

— Четверги или пятницы. Всегда. Раз в месяц. Иногда два раза в месяц. На что это похоже, инспектор? Лично мне кажется, что на свидания.

Это похоже на что угодно, подумал Линли, от визита к врачу до похода в парикмахерскую. Слова Джорджии Рамсботтом были явно окрашены нелюбовью к Юджинии Дэвис, однако Линли не мог не признать, что ее информация совпадала с найденной в ежедневнике убитой женщины.

Он поблагодарил Джорджию за содействие, хотя это содействие ему пришлось вырывать чуть ли не силой, и выпроводил даму из кабинета. Хейверс стала по очереди приглашать остальных членов клуба для опознания фотографии Кати Вольф. Линли видел, что все старались быть полезными, но ни один не смог припомнить, что видел изображенную женщину в окрестностях клуба.

Детективы вернулись на Фрайди-стрит, где Линли оставил свою машину напротив крошечного дома Юджинии Дэвис. По дороге к книжному магазину Хейверс спросила у него:

— Ну что, инспектор, вы удовлетворены?

— Чем?

— Проверкой версии с Катей Вольф.

— Не совсем.

— Но вы же не можете по-прежнему предполагать, что она убийца. Только не после этого. — Большим пальцем она ткнула в направлении клуба «Шестьдесят с плюсом». — Если бы это Катя Вольф переехала Юджинию Дэвис, то ей нужно было бы знать, куда та ехала в тот вечер, правильно? Или ей пришлось бы следовать за машиной Дэвис отсюда, прямо от коттеджа. Вы согласны?

— Это очевидно.

— Значит, в любом случае Вольф, выйдя из тюрьмы, должна была бы, так или иначе, вступить в контакт с Дэвис. Да, мы еще не получили результатов от телефонной компании. Кто знает, может, последние двенадцать недель Юджиния Дэвис и Катя Вольф целыми вечерами болтали, как школьницы, обсуждая неизвестные нам пока дела. Но если по телефонным звонкам мы ничего не получим, то остается только одна возможность: кто-то проследил за Юджинией Дэвис отсюда до Лондона. И мы оба знаем, что одному человеку это не составило бы никакого труда.

Она указала на дверь книжного магазина. Вывеску о том, что магазин закрыт, уже сняли. Линли сказал:

— Давайте послушаем, что нам поведает майор Уайли, — и вошел в магазин.

Тед Уайли распаковывал коробку с новыми книгами и выкладывал пахнущие типографской краской тома на стенд с надписью «Новинки». В дальнем углу магазина в одном из кресел удобно устроилась женщина, попивая из крышки термоса чай и читая раскрытую на коленях книгу.

— Видел ваш автомобиль, когда вернулся, — сообщил детективам майор Уайли, имея в виду «бентли». Он вынул очередные три книги, смахнул с них тряпкой пыль и нашел им место на стенде. — К чему вы пришли?

Майор обладал необычной способностью в любой ситуации брать инициативу в свои руки. Все сказанное Уайли звучало как указание, приказ или требование. Судя но всему, он решил, что лондонские полицейские приехали в Хенли-он-Темз исключительно ради того, чтобы доложить ему о достигнутых успехах по делу.

— В настоящий момент слишком рано делать какие-либо заключения, майор Уайли, — ответил инспектор.

— Скажу вам одно, — подхватил Уайли. — Чем дольше тянется ваше расследование, тем меньше шансов, что вы поймаете подонка. У вас должны быть какие-то версии. Подозрения. Хоть что-нибудь.

Линли показал ему фотографию Кати Вольф.

— Вы никогда не встречали эту женщину? Может, где-нибудь поблизости? Или вообще в Хенли?

Уайли покопался в нагрудном кармане пиджака и извлек большие очки в тяжелой роговой оправе. Он встряхнул их одной рукой, откидывая дужки, и водрузил на свой мясистый нос. Секунд пятнадцать он щурился, вглядываясь в снимок, потом спросил:

— Кто это?

— Ее имя Катя Вольф. Она та самая женщина, которая утопила дочь Юджинии Дэвис. Вы узнаете ее?

Уайли снова вперил взгляд в фотографию, и по выражению его лица было видно, что он очень хотел бы узнать ее, чтобы положить конец снедающей его неизвестности, чтобы выяснить, кто напал на любимую им женщину, а может, и совсем по другой причине. Но в конце концов он покачал головой и вернул снимок Линли.

— А как насчет того парня на «ауди»? — спросил он. — Он был очень раздражен. Даже зол. У него явно руки чесались, я чувствовал это. И то, как он сорвался с места, когда уезжал… Он из тех парней, которые могут взорваться. Не получит то, что ему надо, и тогда его не остановить. Остановит только мертвое тело. Или тела. Вы понимаете, о чем я. Есть такой тип людей.

— Мы пока не выяснили, кто он, — сказал Линли. — В городе над списком всех «ауди» в Брайтоне работает целая команда. Мы ожидаем вскоре получить от них информацию.

Уайли проворчал что-то невнятное и, сняв очки, засунул их обратно в карман.

— Вы упоминали, что миссис Дэвис хотела рассказать вам что-то, — продолжил Линли, — и что она даже специально договорилась с вами о встрече. Нет ли у вас каких-либо предположений насчет темы этого разговора?

— Ни единого.

Уайли вновь занялся книгами. Он достал из коробки новую пачку и проверил качество суперобложек, раскрывая каждый том и проводя пальцами по внутренним отворотам.

Наблюдая за майором, Линли размышлял о том, что мужчине обычно известно, отвечает женщина взаимностью на его чувства или нет. Мужчина знает также — не может не знать, — когда страсть в любимой женщине начинает угасать. Порой мужчина обманывает себя на этот счет, отрицая очевидное вплоть до того момента, когда дальнейшие отношения становятся вовсе невозможными. Но и в таких случаях на подсознательном уровне он знает, что не все идет, как ему хотелось бы. Однако признание этого вслух является для мужчины пыткой. И в такой ситуации кое-кто может предпочесть радикальный способ решения проблемы.

Линли сказал:

— Майор Уайли, вчера вы прослушали сообщения на автоответчике миссис Дэвис. Вы слышали голоса мужчин, и для вас не станет сюрпризом мой следующий вопрос. Как вы считаете, не могла ли миссис Дэвис иметь отношения с другим мужчиной помимо вас? Не об этом ли она собиралась рассказать вам?

— Я думал об этом, — тихо ответил Уайли. — Только об этом и мог думать с тех пор, как… Проклятье. Проклятье.

Он затряс головой и сунул руку в карман брюк. Оттуда появился носовой платок, в который майор шумно высморкался, что привлекло внимание женщины, читавшей в глубине магазина. Она оглянулась, увидела Линли и Хейверс и окликнула майора:

— Майор Уайли, все в порядке?

Он кивнул, поднял руку якобы в утвердительном жесте, но одновременно спрятал за поднятым плечом голову, чтобы она не увидела выражения его лица. Женщину такой ответ вполне удовлетворил, и она вернулась к своему чтению, а Уайли признался инспектору:

— Я чувствую себя идиотом.

Линли ждал продолжения. Хейверс постукивала карандашом по блокноту и хмурилась.

Уайли справился с чувствами и рассказал полицейским о том, в чем, по-видимому, ему было труднее всего признаться: о вечерах, когда он следил за коттеджем Юджинии Дэвис из окон своей квартиры над магазином. И в частности, о той ночи, когда его наблюдения принесли результат.

— Было около часа ночи, — говорил Уайли. — Тот самый тип на «ауди». И она прикоснулась к нему… Да. Да. Я любил ее, а у нее был кто-то другой. Должно быть, об этом она и хотела мне рассказать, инспектор. Точно не знаю. Тогда я знать не хотел, не хочу знать и теперь. Зачем?

— Затем, чтобы найти убийцу, — заметила Хейверс.

— Вы думаете, что это я?

— Какая у вас машина?

— «Мерседес». Вот он стоит, перед магазином.

Хейверс взглянула на Линли в ожидании указаний, и он кивнул. Она вышла на улицу и под взглядами двух мужчин, следивших за ней через окно, тщательно осмотрела переднюю часть автомобиля. Машина была черной, но при отсутствии повреждений цвет не имел значения.

— Я бы никогда не причинил ей боли, — негромко произнес майор. — Я любил ее. Надеюсь, вы понимаете, что это значит.

И что из этого следует, мысленно добавил Линли. Но промолчал, дожидаясь, когда Хейверс закончит осмотр автомобиля и вернется в магазин. Чисто, прочитал Линли в ее взгляде. И еще он видел, что Хейверс разочарована.

Уайли тоже это заметил. Он не отказал себе в удовольствии спросить:

— Вы удовлетворены? Или последует допрос с пристрастием?

— Полагаю, вы заинтересованы в том, чтобы мы выполнили нашу работу, — парировала Хейверс.

— Так выполняйте, — сказал Уайли. — Да, еще одно. Из дома Юджинии пропала фотография.

— Что за фотография? — спросил Линли.

— Та, на которой снята девочка. Одна.

— Почему вы не сообщили нам об этом вчера?

— Тогда я не обратил на это внимания. Только утром вспомнил. Вчера на столе стояло двенадцать фотографий, три ряда по четыре снимка в каждом. Но у нее в доме всегда было тринадцать снимков ее детей — двенадцать, где они оба, и один только с девочкой. И вот этой фотографии не было, если только Юджиния не унесла ее наверх.

Линли вопросительно взглянул на Хейверс. Она мотнула головой. Ни в одной из трех комнат, осмотренных ею на втором этаже «Кукольного коттеджа», такого снимка не было.

— Когда вы в последний раз видели это фото? — спросил Линли.

— По-моему, в доме всегда были все тринадцать снимков. Правда, не так, как вчера — все на кухне, а расставленные повсюду. В гостиной. На втором этаже. На лестнице. В ее рабочей комнате.

— Может, она взяла снимок с собой, чтобы купить новую рамку, — высказала предположение Хейверс. — Или просто выбросила.

— Она бы никогда этого не сделала! — воскликнул шокированный майор.

— Или отдала кому-нибудь, навсегда или на время.

— Фотографию своей дочери? Кому бы она могла ее отдать?

А вот это, думал Линли, вопрос, на который нужно найти ответ.

Вновь оказавшись на тротуаре Фрайди-стрит, Хейверс выдвинула еще одну гипотезу:

— Она могла послать этот снимок по почте. Мужу, например. Вы не помните, инспектор, когда вы разговаривали с ним, в его квартире были фотографии дочери?

— Я, во всяком случае, ни одной не заметил. Там были только снимки Гидеона.

— Ну вот, видите. Они же общались, муж и жена. Из-за страха сцены у их сына. Может, речь зашла и о младшей дочери? Мог ведь он попросить у Юджинии снимок Сони, а она послала. И узнать это будет довольно легко, как вы считаете?

— Но это было бы странно, если бы у Дэвиса не сохранилось ни одной фотографии дочери, Хейверс.

— Люди вообще странные существа, — философски сказала Хейверс. — С вашим опытом работы в полиции вы должны бы это знать.

Возразить было нечего. Линли сказал:

— Предлагаю еще раз осмотреть дом Юджинии Дэвис, удостовериться, что фотографии действительно нет.

Всего несколько минут потребовалось двум детективам, чтобы убедиться в верности наблюдений майора Уайли. Кроме двенадцати рамок, выстроенных на кухонном столе, детских фотографий в коттедже не было.

Линли и Хейверс стояли в гостиной, обсуждая этот факт, когда зазвонил мобильный телефон инспектора. Это звонил Эрик Лич с новостями из Хэмпстеда.

— Мы нашли его, — с ходу заявил он Линли довольным голосом. — Брайтонский владелец «ауди» и абонент «Селлнета» — это одно лицо.

— Йен Стейнс? — спросил Линли, вспомнив имя, связанное с «Селлнетом». — Ее брат?

— Точно.

Лич продиктовал инспектору адрес, и тот записал его на обратной стороне своей визитной карточки.

— Займитесь им, — велел Лич. — Что у вас по Вольф?

— Ничего.

Линли коротко отчитался о визите в клуб «Шестьдесят с плюсом» и в книжный магазин Уайли, а также поведал Личу о пропаже одной из тринадцати фотографий из дома Юджинии Дэвис. Старший инспектор предложил еще одно объяснение исчезновению снимка:

— Она могла взять его с собой в Лондон.

— Показать кому-нибудь?

— И это снова приводит нас к Пичли.

— Но зачем бы она стала показывать ему фото? И тем более отдавать ему?

— У меня есть такое чувство, будто Пичли не все нам рассказал, — поделился своими впечатлениями Лич. — Раздобудьте фотографию этой Дэвис. В доме у нее наверняка найдется одна. Или спросите у майора. С этим снимком поезжайте в ресторан «Королевская долина» и в гостиницу «Комфорт-инн». Есть шанс, что ее там опознают.

— С Пичли?

— Вы же слышали, он предпочитает дам в возрасте.

Когда полицейские удалились, Тед Уайли поручил миссис Дилдей присматривать за магазином. Утро выдалось тихое в смысле покупательской активности, день обещал быть таким же, так что он не испытывал угрызений совести, оставляя магазин на увлеченную чтением клиентку. К тому же настало время, чтобы она хоть чем-то расплатилась за самовольно присвоенную привилегию прочитывать все новые бестселлеры бесплатно, лишь изредка покупая поздравительные открытки. И поэтому Тед поднял миссис Дилдей из ее любимого кресла, оставил необходимые инструкции по работе с кассой и пошел к себе в квартиру.

Дэ Эм спала в прямоугольнике жидкого солнечного света. Он перешагнул через ретривера и сел перед старым письменным столом Конни. Там он хранил брошюры о грядущих оперных сезонах Вены, Санта-Фе и Сиднея. Долгое время он лелеял надежду, что один из этих сезонов станет декорацией для их с Юджинией отношений, вышедших на новый уровень. Он мечтал, как они будут путешествовать по Австрии, Америке, Австралии, как они будут наслаждаться Россини, Верди и Моцартом, дополняя музыкой радость от общения друг с другом и расширяя рамки их взаимной любви. Три долгих и полных тревог года они вдвоем приближались к его заветной мечте, создавая для нее основу из взаимной преданности, нежности, ласки и поддержки. Они говорили друг другу, что все остальное, что следует из соединения мужчины и женщины, в частности секс, приложится само собой, когда придет время.

После смерти Конни и особенно после назойливых преследований другими женщинами, в поле зрения которых попадал Тед Уайли, для него огромным облегчением стало знакомство с женщиной, которая сначала желала построить основу для отношений и только потом создавать общий дом. Но теперь, после ухода полиции, Тед наконец заставил себя признать реальное положение дел: колебания Юджинии, ее неизменно мягкое «Я еще не готова, Тед» на самом деле были свидетельством того, что она не готова для него. А чем иначе объяснить то, что на ее автоответчике какой-то мужчина оставил сообщение, полное отчаяния и эмоций? Чем объяснить расставание с мужчиной на пороге ее дома в час ночи? Чем еще объяснить встречу с мужчиной на стоянке перед клубом «Шестьдесят с плюсом» и то, как он умолял ее, словно речь шла о самом дорогом в жизни мужчины, включая его сердце? На все эти вопросы существовал только один ответ, и Тед его знал.

Каким же он был идиотом! Вместо того чтобы тихо радоваться благословенной передышке от сексуальных трудов, которую предоставила ему сдержанность Юджинии, он должен был сразу заподозрить, что у нее есть кто-то другой. Но он ничего не заподозрил, слишком счастливый, что избавлен от плотских запросов Джорджии Рамсботтом.

Она звонила вчера вечером. Поток неискренних соболезнований («Тедди, как я тебе сочувствую. Я сегодня говорила с полицией, и мне сказали, что Юджиния… Дорогой мой Тедди, что я могу для тебя сделать?») едва скрывал ее энтузиазм.

— Я буду у тебя через пять минут, — заявила она. — Никаких «но» и «если», дорогой. Ты не можешь оставаться с этим один на один.

У него не было возможности возразить, а смелости сбежать до ее прибытия не хватило. Джорджия влетела в квартиру через несколько минут после звонка, с блюдом своей фирменной картофельной запеканки с мясом. Она гордо сорвала с блюда фольгу, и Тед с тоской увидел образец кулинарного искусства, украшенный идеально симметричными волнами из пюре. Джорджия проворковала с широкой улыбкой:

— Она еще теплая, но лучше поставить ее в микроволновку. Ты должен нормально питаться, Тед, и я знаю, что ты пренебрегал этим. Я права?

Не дожидаясь ответа, она промаршировала к микроволновой печи, ловко сунула туда свою запеканку, после чего деловито заходила по кухне, доставая тарелки и вилки из шкафов и ящиков с авторитетностью, присущей женщине, знакомой с домом мужчины.

Попутно она говорила:

— Ты безутешен. Я вижу по твоему лицу. Как я тебе сочувствую! Я же знаю, какими близкими друзьями вы были. А потерять такого друга, как Юджиния… Не подавляй своих чувств, дай им вылиться наружу, Тедди.

Друг, думал Тед. Не любовница. Не жена. Не спутница жизни. Не партнер. Друг и все то, что подразумевается под дружбой.

В этот миг он ненавидел Джорджию Рамсботтом. Он ненавидел ее не только за то, что она вторглась в его одиночество, как ледокол в скованные льдом воды, но и за проницательность. Она говорила, пусть не буквально, то, что он не решался даже мысленно предположить: та связь, которая, как ему хотелось верить, существовала между ним и Юджинией, была создана его воображением.

Женщины, заинтересованные в мужчине, обязательно проявят свой интерес, проявят довольно скоро и недвусмысленно. В ту эпоху и в том обществе, где их количество намного превышает количество самцов, они не могут поступать иначе. И доказательство этому находилось прямо в его кухне — Джорджия Рамсботтом, а ей предшествовали и другие в годы его вдовства. Не успеет мужчина произнести: «Не подумай ничего такого, я же не юнец похотливый», а они уже и трусы скинули. А если еще не скинули, то только потому, что их руки заняты расстегиванием его ширинки. Но Юджиния ничего такого не делала. Скромная Юджиния. Кроткая Юджиния. Проклятая Юджиния.

Отчаянная злость захлестнула его, и сначала он даже не мог отвечать на болтовню Джорджии. Ему хотелось стукнуть кулаком в стол, в стену. Хотелось сломать что-нибудь.

Джорджия восприняла его молчание за стоицизм, за гордое подавление чувств, приличествующее любому достойному гражданину Британии мужского пола.

— Знаю, знаю. Такая утрата. Чем старше мы становимся, тем чаще нам приходится провожать дорогих нам людей. Но я вот что поняла: мы должны с особым трепетом поддерживать те добрые отношения, что еще остались у нас. Нельзя замыкаться в своем горе, отворачиваясь от тех, кто искренне беспокоится о тебе, Тедди. Мы тебе этого не позволим.

Она перегнулась через стол и положила на его руку свои обросшие кольцами пальцы. Ему вспомнились руки Юджинии, так не похожие на эти цепкие захваты с красными наконечниками. Она никогда не носила колец и коротко стригла ногти с белыми полумесяцами в основании.

— Не надо отворачиваться, Тедди, — сказала Джорджия, крепче впиваясь в него пальцами. — Не гони нас. Мы хотим помочь тебе справиться с этим. Мы любим тебя. Искренне и глубоко. Ты сам поймешь.

Можно было подумать, что ее собственного неудачного романа с Тедом никогда не существовало. Его несостоятельность и ее презрение по этому поводу были изгнаны из памяти. За прошедшие без мужчины годы Джорджия явно пересмотрела свою шкалу ценностей. Теперь это была другая женщина, в чем бедняжке Теду и предстоит убедиться, как только она вновь прокопает лазейку в его жизнь.

Все это весьма красноречиво читалось в ее жесте и ее взгляде. К горлу Теда подкатил комок желчи, все его тело горело. Ему немедленно нужно было выйти на свежий воздух.

— Где этот пес? — произнес он вдруг и резко встал. — Дэ Эм! Куда ты запропастилась? Ко мне. — И Джорджии: — Извини, я как раз собирался выгулять собаку, когда ты позвонила.

Так он и сбежал, не пригласив Джорджию присоединиться и не дав ей шанса пригласить себя самой. Он еще раз громко окликнул Дэ Эм: «Пойдем, старушка, пора гулять!» — и выскочил на улицу, прежде чем Джорджия успела перестроиться. Тед не сомневался, что его побег она объяснит чрезмерной поспешностью своих действий. Не сомневался он и в том, что никаких других объяснений у нее нет. И это крайне важно, вдруг понял Тед. Жизненно важно не позволить этой женщине узнать его лучше.

Он быстро шагал по пустынным улицам, переживая все вновь. Глупец, ругал он себя, глупец и слепец. Увивался вокруг нее, как мальчишка, надеющийся на взаимность местной распутницы и совсем не видящий, что она шлюшка, потому что он слишком молод, слишком неопытен, слишком горяч… слишком слаб. Да, он слишком слаб.

Тед стремительно несся к реке, таща за собой несчастного пса. Он стремился уйти от Джорджии как можно дальше и хотел не возвращаться домой как можно дольше, чтобы она наверняка ушла, не дождавшись его. Даже Джорджия Рамсботтом не могла рисковать разом всеми своими шансами, выкладывая козыри в первый же вечер. Она уйдет из его квартиры и несколько дней будет держаться в стороне. Потом, рассудив, что он уже должен остыть после их стычки, она вернется вновь под флагом сочувствия и заботы. Схему ее действий Тед мог расписать по часам.

На углу Фрайди-стрит и набережной он повернул налево и двинулся вдоль Темзы. Фонари вдоль улицы поливали асфальт озерцами молока, ветер резкими порывами бросал на редких прохожих тяжелую сырость, поднятую с реки. Тед поправил воротник дождевика и сказал собаке, с тоской поглядывающей на растущий неподалеку кустик в надежде прикорнуть под ним на минутку:

— Пойдем, старушка.

Рывок поводком, как всегда, помог. Они двинулись дальше.

Возле церкви они оказались как-то случайно, Тед и не думал туда идти. Он и не вспоминал о том, что видел в тот вечер, когда не стало Юджинии. Дэ Эм рванулась к траве, как лошадь, завидевшая свое стойло, Тед даже не успел остановить ее. Пес пристроился на газоне и занялся своим делом, и было поздно тащить его в более укромное местечко.

Без намерения, без единой мысли, не желая понимать, что могли означать его действия, Тед медленно перевел взгляд с собаки на строения приюта для неимущих у дальнего конца дорожки. Он только быстренько взглянет в ту сторону, сказал он себе, просто проверит, задернула ли занавески женщина из третьего домика справа или нет. Если нет и если свет в ее окне горит, то он окажет ей услугу, откроет ей глаза на то, что любой случайный прохожий может заглянуть в ее дом и… и, например, прикинуть ценность ее имущества.

Свет горел. Значит, как раз подходящий момент совершить доброе дело. Тед оттащил Дэ Эм от покосившегося надгробия, которое собака неторопливо обнюхивала, и поволок ее за собой с максимально возможной скоростью. Важно было добраться до приюта прежде, чем женщина в третьем домике сделает нечто, что их обоих поставит в неловкое положение. Потому что если она начнет раздеваться, как в тот вечер, то он уже не сможет постучаться в дверь и предупредить ее о том, что с улицы все видно, ведь это означало бы признание в том, что он подсматривал за ней.

— Двигайся, Дэ Эм, — уговаривал он собаку. — Живее.

Он опоздал на какие-то пятнадцать секунд. До домика оставалось пять ярдов, когда она начала раздеваться. И делала это быстро, так быстро, что не успел Тед отвести глаза, а она уже сбросила с себя свитер, встряхнула волосами и сняла бюстгальтер. Она нагнулась зачем-то — снять обувь? чулки? брюки? что? — и ее груди тяжело свесились книзу.

Тед сглотнул. В его голове звучали два слова: «Боже мой», и он ощутил, как его тело начинает реагировать на открывшуюся его взгляду картину. Однажды он уже наблюдал за этой женщиной, уже стоял здесь, обводил глазами изгибы пышного тела. Но нельзя — нельзя! — позволить себе постыдное удовольствие повторить это. Ей нужно сказать. Нужно предупредить ее. Должна же она… знать? Тед недоумевал. Какая женщина не знает этого? Какая женщина могла не выучить элементарного правила всегда занавешивать освещенное окно? Какая женщина ночью скидывает с себя одежду в ярко освещенной комнате перед окном без занавесок или жалюзи и при этом не отдает себе отчета, что по другую сторону нескольких миллиметров стекла может кто-то стоять и смотреть, желать, фантазировать, твердеть… Она знает, понял Тед. Она отлично все знает.

Второй раз он стоял и наблюдал за неизвестной женщиной, обитавшей в приюте для неимущих. На этот раз он задержался, завороженный зрелищем нанесения лосьона на шею и руки. Когда женщина стала втирать лосьон в налитые груди, он услышал собственный стон и почувствовал себя подростком, впервые заглянувшим в «Плейбой».

Там, между церковью и кладбищем, он украдкой занялся мастурбацией. Под дождевиком, по которому закапал начавшийся дождь, он трудился над своим членом, как трудится над ручкой насоса садовод, опрыскивая сад пестицидами. И удовольствия от последовавшего оргазма он получил примерно столько же, сколько получил бы от опрыскивания деревьев, а после эякуляции чувствовал не ликование, а горький, горький стыд.

И теперь, пока он сидел за старым письменным столом Конни у себя в гостиной, на него снова волна за волной накатывало черное унижение, оно росло и вздымалось. Тед полистал глянцевый буклет о Сиднейском оперном театре, отложил его в сторону и взял афишу театра под открытым небом в Санта-Фе, где под звездами исполняли «Свадьбу Фигаро», потом посмотрел фотографии старинных венских улочек. Он перебирал свои несбывшиеся мечты, погружаясь все глубже в душевный мрак, из которого зазвучал голос его матери, столько лет довлевшей над ним в прошлом, всегда готовой осудить если не сына, то кого-нибудь другого, и еще более скорой на презрение. «Пустая трата времени, Тедди. Не будь же таким идиотом».

Да, он идиот. Он растратил бессчетное количество часов, воображая себя и Юджинию то в одной стране, то в другой. В его фантазиях они были актерами, перемещающимися по целлулоидной пленке, которая не допустит ни малейшего недочета в обстоятельствах или в персонажах. Его мысленный взор не замечал ни резкого солнечного света на стареющей щеке, ни растрепавшихся волос на голове, ни несвежего дыхания, ни поджатого сфинктера во избежание неловкого взрыва газов в неурочный момент, ни деформированных ногтей, ни обвисшей кожи. Не было в его мыслях и места его возможной неудаче в акте, когда таковой наконец произойдет. В его воображении они оставались вечно юными, пусть не в глазах всего мира, но в глазах друг друга. Только это и имело для Теда значение — то, как они видели друг друга.

Однако для Юджинии все было не так. Он понял это теперь. Потому что для женщины неестественно удерживать мужчину на расстоянии на протяжении стольких месяцев, неумолимо сливающихся в годы. А еще это несправедливо.

Она пользовалась им как фасадом, заключил он. Не было другого объяснения телефонным звонкам, ночным гостям, этой внезапной поездке в Лондон. Она использовала его как прикрытие, чтобы их общие друзья в Хенли и (самое главное) ее работодатели — совет директоров клуба «Шестьдесят с плюсом» — пребывали в убеждении, будто она находится в целомудренных отношениях с майором Тедом Уайли. Тогда у них не будет оснований предполагать, что она находится в менее целомудренных отношениях с кем-то еще.

«Дурак. Дурак. Не будь же таким идиотом. Пуганая ворона куста боится. Вот уж не думала, что ты так опростоволосишься».

Но разве можно совсем не ошибаться? Такое возможно, только если вовсе исключить сближение с другим человеком, а лишать себя этого Тед не хотел. Его семейная жизнь с Конни — счастливая и приносившая удовлетворение долгие годы — сделала его оптимистом. Их брак приучил его к мысли, что такой союз возможен, что это не редкость, а состояние в порядке вещей, надо только работать над этим. Оно не всегда достается легко, но усилия, основанные на любви, принесут плоды.

Вранье, думал Тед, все это вранье. Вранье то, что он говорил себе, и вранье то, что говорила Юджиния и чему он с такой готовностью верил. «Я еще не готова, Тед». Да, на самом деле она не была готова лишь для него.

Ощущение, что его предали, было сродни ощущению надвигающейся болезни. Оно возникло в его голове и стремительно стало просачиваться ниже, захватывая все уголки тела. Теду казалось, что избавиться от этого ощущения он сможет, только выбив его из организма. Будь у него под рукой кнут, он бы исхлестал себя, через боль получая облегчение. Но у него были только эти буклеты на письменном столе, жалкие следы его ребяческого идиотизма.

Его рука скользнула по ним, пальцы сначала смяли, а потом разорвали бумагу листок за листком. В его груди угнездилась тяжесть — возможно, ее породили медленно сужающиеся артерии, но Тед знал: это в нем умирало нечто куда более важное для его жизни, чем старое сердце.

Глава 12

По пятам за чернокожим констеблем в салон вошла Акиша Ньюланд, и своевременное появление девочки дало Ясмин Эдвардс желанную возможность полностью игнорировать полицейского. Девочка вежливо осталась стоять у входа, рассудив, что мужчина пришел по делу и раньше ее, поэтому надо подождать, когда он закончит. Все дети Ньюландов были такими, хорошо воспитанными и внимательными — редкие качества в подростках.

— Как чувствует себя твоя мама? — спросила у нее Ясмин, избегая смотреть на констебля.

— Да неплохо, — ответила Акиша. — Ей два дня назад снова делали химиотерапию, но на этот раз она перенесла ее легче, чем раньше. Мы не знаем, что это значит, но все надеемся на лучшее. Ну, вы понимаете.

«Лучшее» в данном случае означало еще пять лет жизни — это все, что обещали врачи миссис Ньюланд, когда в ее голове нашли опухоль. Можно ничего не делать и прожить восемнадцать месяцев, так они сказали. А лечение увеличит этот срок до пяти лет. Но это максимум, на грани чуда, а чудеса случаются редко, особенно когда речь идет о раке. Ясмин могла лишь гадать, каково получить смертный приговор матери семи детей, один младше другого.

Она вынесла из глубины салона парик, приготовленный для миссис Ньюланд и надетый на круглую подставку. Акиша удивилась:

— Он не похож на тот, что…

Ясмин не дала ей закончить:

— Это новый. Мне кажется, ей должен понравиться. Ты у нее спроси. Если нет, то поменяем на тот, что был раньше. Договорились?

Темное личико Акиши засияло от удовольствия.

— Спасибо, миссис Эдвардс, — сказала она, зажимая подставку с париком под мышкой. — Спасибо. Вот маме сюрприз будет!

Девочка кивнула констеблю и оказалась на улице прежде, чем Ясмин успела придумать, как продлить разговор. Когда дверь захлопнулась и они остались вдвоем, ей ничего не оставалось, как взглянуть на полицейского. С тайной радостью она отметила про себя, что не может вспомнить его имя.

Затем она оглядела помещение салона в поисках занятия, которое позволило бы ей и дальше игнорировать незваного посетителя. Да, хорошо бы проверить, не нужно ли пополнить запасы косметики после макияжа, сделанного тем шести женщинам. Она вытащила чемоданчик, где хранились ее тюбики и баночки, раскрыла все отделения и стала сортировать лосьоны, кисточки, губки, тени, помаду, кремы, румяна, тушь и карандаши. Каждый предмет она в определенном порядке выкладывала на стол.

Констебль нарушил молчание:

— Найдется у вас минута, миссис Эдвардс?

— Я уже уделила тебе минуту, и не одну. Да, кстати, я забыла, кто ты такой.

— Лондонская полиция.

— Да нет, я спрашиваю, как твое имя. Я забыла.

Он назвался. Его имя вызвало у Ясмин раздражение. То есть фамилия, говорившая о его происхождении, ее устроила. Но вот имя — Уинстон — свидетельствовало о таком подхалимском желании быть английским, что ее передернуло. Это имя было даже хуже, чем Колин, или Найджел, или Джайлс. О чем вообще думали его родители, называя сына Уинстоном? Надеялись, что он станет политиком, или что? Как глупо. И сам он глупец.

— Я работаю, как видишь, — сказала она. — И следующий клиент записан на… — Она сделала вид, будто сверяется с ежедневником, который, к счастью, не был виден полицейскому, стоящему у двери. — Через десять минут. Ну, так чего еще надо? Выкладывай поживее.

Какой он большой, вновь подумалось ей. Он и вчера вечером показался ей крупным мужчиной — и в лифте, и в квартире. Но сегодня, в салоне, он выглядел еще выше, вероятно потому, что она была с ним наедине, без Дэниела в качестве отвлечения. Он словно заполнил все помещение своими широкими плечами, руками с длинными пальцами, дружелюбным — притворно — лицом. Да, все они притворяются дружелюбными, даже те, чьи лица обезображены шрамами.

— Как я сказал, всего одна минута, миссис Эдвардс. — Его голос был безупречно вежливым. Полицейский держался на расстоянии, отделенный от Ясмин рабочим столом. Но вместо того чтобы сразу приступить к делу, на которое ему выделили минуту, он заметил: — Хорошо, когда на улице вроде этой открываются новые заведения. Всегда грустно, если спросите меня, видеть заколоченные витрины. И лучше пусть здесь будут кафе и салоны, как ваш, например, чем если какой-нибудь богач скупит все дома, снесет их, а на их месте построит заправку или еще что-нибудь.

Она негромко фыркнула.

— Если ты рискуешь открыть свое дело в такой дыре, как эта, то хотя бы не платишь много за аренду, — сказала она таким тоном, как будто для нее ничего не значило достижение цели, о которой она мечтала весь свой срок за решеткой.

Нката едва заметно улыбнулся.

— Ну да, это верно. Но уверен, что соседи все очень рады. Это дает им надежду. Так чем вы занимаетесь здесь?

Вопрос был праздным, поскольку род ее занятий был очевиден. Ясмин ни на секунду не поверила этому вопросу. Вдоль одной стены стояли подставки с париками, еще больше париков было в рабочей зоне в глубине салона, где она причесывала их. Стоя у входной двери, коп отлично видел и парики, и рабочие инструменты, так что вопрос только разозлил ее. Со стороны констебля это было неприкрытой попыткой наладить хорошие отношения, тогда как между ними — бывшей заключенной и полицейским — хорошие отношения не только невозможны, но и опасны. Ясмин не стала прятать издевку.

— Ты как стал легавым? — спросила она, окинув его с ног до головы презрительным взглядом.

— Зарабатываю на жизнь, — пожал он плечами.

— За счет своих братьев.

— Только если так получается.

Судя по быстроте и легкости ответа, он уже давно разрешил для себя проблему возможного ареста кого-нибудь из «своих». Разозлившись еще больше, Ясмин дернула головой, указывая на его лицо, и спросила:

— А это за что? — как будто рубец, перечеркнувший его щеку, был наградой за предательство своего народа.

— Ножевая рана, — сказал он. — Встретил кое-кого в Уиндмилл-гарденс, когда мне было пятнадцать лет и я слишком много о себе воображал. Мне повезло.

— А тому, кого ты встретил?

Констебль провел пальцем по шраму, будто пытаясь вспомнить.

— Это зависит от того, что понимать под везением.

Ясмин насмешливо фыркнула и вернулась к своему чемоданчику с косметикой. Она сортировала тени по цвету, выкручивала тюбики помады и тоже расставляла их по тонам, раскрывала пудреницы и коробочки с румянами, проверяла, сколько крема в какой банке осталось. С важным видом она делала записи в формах заказа, с особой тщательностью вписывая названия нужной продукции, как будто от безошибочности их написания зависела жизнь ее клиентов.

— Я был в банде, он — в другой, — пояснил Нката. — После той драки я ушел из банды. В основном из-за мамы. Она только взглянула на меня в травме, куда ее вызвали, и рухнула на пол. Получила сотрясение мозга и попала в больницу. И я завязал.

— Значит, ты любишь свою мамочку.

Какая чушь, подумала она.

— Попробовал бы я только ее не любить! — ответил он.

Она бросила на него непонимающий взгляд и увидела, что он улыбается, и улыбка эта направлена внутрь его, а не на Ясмин. Потом он снова заговорил:

— Симпатичный у вас парень растет.

— Держись подальше от Дэниела!

Охватившая Ясмин паника удивила даже ее саму.

— Он скучает по отцу?

— Я сказала, держись от него подальше!

Тогда Нката подошел к рабочему столику и положил руки на столешницу. Возможно, этим жестом он хотел показать, что безоружен, но Ясмин знала, что это не так. Копы всегда при оружии, и они умеют им пользоваться. У Нкаты действительно было оружие, хотя и не огнестрельное, и он применил его.

— Два дня назад в Хэмпстеде погибла женщина, миссис Эдвардс. У нее тоже был сын.

— А я-то тут при чем?

— Ее сбили машиной. А потом трижды переехали.

— У меня нет знакомых в Хэмпстеде. Я туда никогда не езжу. Я даже ни разу не была там. Там я буду торчать как кактус в Сибири.

— Это точно.

Она метнула в него подозрительный взгляд, ожидая поймать на его лице сарказм, которого не услышала в голосе, но увидела только ласковость в глазах, а что означала эта ласковость, Ясмин отлично понимала. Эта ласковость, возникающая во взгляде, говорила, что он взял бы ее прямо в салоне, если сможет уломать, взял бы ее, если бы это сошло ему с рук, взял бы ее, даже если бы ему пришлось запугивать ее — потому что так он доказал бы, что имеет над ней власть. Просто потому, что сам факт ее нахождения рядом с ним является для него вызовом, как высокая горная вершина для альпиниста. И чем труднее подъем на вершину, тем больше почета покорившему ее.

— Я думала, что копы работают по-другому, — сказала она.

— Что? — спросил констебль, довольно правдоподобно изображая озадаченность.

— Сам знаешь что. Неужели тебя ничему не научили в полицейской академии? Легавые ищут бывших зеков, которые выходят и берутся за старое, за то, что умеют делать лучше всего. Зачем искать кого-то еще? Лишняя трата времени.

— Ну, я времени напрасно не теряю. И мне кажется, вы тоже так думаете, миссис Эдвардс.

— Я убила Роджера Эдвардса. Зарезала ножом. Я не переезжала его на машине. Тогда у нас и машины-то не было, у нас с Роджером. Мы продали ее, когда кончились деньги, а его привычки долго ждать не могли.

— Мне жаль слышать это, — сказал констебль. — Вам пришлось нелегко.

— Хочешь узнать, что такое нелегко, — попробуй отсиди пять лет за решеткой.

Она отвернулась от него и вновь занялась переучетом косметики.

— Миссис Эдвардс, вы догадываетесь, что я здесь не из-за вас, — сказал настойчивый полицейский.

— Ни о чем таком я не догадываюсь, мистер констебль. Но раз я тебе не нужна, то дорогу на улицу ты сможешь найти, надеюсь. Здесь только я, и больше никого не ожидается до прихода моей следующей клиентки. Конечно, у тебя могут быть и к ней вопросы. У нее рак яичников, но она милая дама, она с удовольствием расскажет тебе, когда последний раз ездила в Хэмпстед. Ты ж поэтому приперся в наш район? В Хэмпстеде видели какую-то чернокожую даму за рулем, и теперь там дым коромыслом, а тебя послали разыскать ее?

— Вы знаете сами, что это не так.

Он говорил с бесконечным терпением в голосе, и Ясмин стало интересно, как далеко она может зайти, прежде чем он не выдержит.

Она повернулась к нему спиной. У нее нет ни малейшего желания предлагать ему что бы то ни было, а тем более то, чего ему так хочется, уж ее-то не проведешь.

— Где был ваш сын, пока вы находились в тюрьме, миссис Эдвардс? — спросил полицейский.

Ясмин молниеносно обернулась, и кончики косичек хлестнули ее по щеке.

— Не смей говорить о нем! Не пытайся вывести меня из себя этими разговорами! Я ничего никому не сделала, и ты прекрасно это знаешь!

— Думаю, это абсолютная правда, миссис Эдвардс. А еще правда то, что Катя Вольф знала ту женщину. Ту, которую раздавили в Хэмпстеде. Это было два дня назад, миссис Эдвардс, а Катя Вольф раньше работала у нее. Двадцать лет назад, когда та жила на Кенсингтон-сквер. Катя Вольф была няней ее ребенка. Вы знаете, о какой женщине я говорю?

Роем пчел обожгла ее лицо паника. Она крикнула:

— Ты же видел машину! Вчера сам видел ее. По ней видно, что ею никого не сбивали!

— Я увидел только, что одна из фар разбита, но ни вы, ни мисс Вольф не могут объяснить, как это случилось.

— Катя никого не сбивала! Никого, слышишь? Или ты хочешь сказать, что Катя переехала человека и при этом разбила только одну фару?

Он не ответил, и в тишине продолжал звенеть вопрос Ясмин и то, что из него следовало. Она поняла свою ошибку. Коп не говорил прямо, что ищет именно Катю. К этому его подвела сама Ясмин.

Кипя от гнева на себя за то, что поддалась панике, она с удвоенной энергией вернулась к чемоданчику с косметикой, стала с грохотом рассовывать флаконы и тюбики по металлическим отделениям.

Нката сказал:

— У меня такое впечатление, миссис Эдвардс, что ее не было дома в тот вечер, когда сбили ту женщину. Случилось это примерно между десятью часами вечера и полуночью. Я думаю, в это время Кати Вольф не было в вашей квартире. Может, ее не было два-три часа, может, четыре. Может, весь вечер. Так или иначе, но с вами ее не было, верно, миссис Эдвардс? И она брала машину.

Ясмин не отвечала. Она не смотрела на него. Она вообще вела себя так, будто его нет в салоне. Их разделял только рабочий стол, и она почти ощущала дыхание полицейского. Но она не позволит его присутствию — или его словам — повлиять на нее. И все равно ее сердце бешено стучало, а в голове мелькало Катино лицо. Это лицо внимательно наблюдало за Ясмин, когда от нее ожидали попытки суицида в начале срока; это лицо следило за ней во время физических упражнений и позднее, в общей комнате; это лицо смотрело на нее во время еды, и это же лицо — хотя Ясмин никогда бы не подумала, что ей это может понравиться, — белело над ней в темноте. «Открой мне свои секреты. А я открою тебе свои».

Она знала, как Катя оказалась за решеткой. Это все знали, несмотря на то, что сама Катя никогда об этом не говорила. То, что случилось на Кенсингтон-сквер, стало одним из секретов, раскрывать которые Катя не собиралась. Только однажды Ясмин решилась спросить у Кати о преступлении, за которое другие заключенные так сильно ненавидели ее подругу, что той приходилось долгие годы быть настороже, опасаясь их возмездия. Тогда вместо прямого ответа Катя спросила:

— Так ты считаешь, что я могла убить ребенка, Ясмин? Очень хорошо. Пусть будет так.

И она отвернулась от Ясмин и ушла, оставив ее одну.

Людям не понять, что значит сидеть в тюрьме, что значит оказаться перед выбором — одиночество или компания; риски и страхи, связанные с одиноким существованием, или защита, обретаемая вместе с согласием стать любовницей, партнером, товарищем. Остаться одному — значит подвергнуть себя заключению, уже находясь за решеткой, и изолированность этой тюрьмы в тюрьме могла сломать человека, и, выйдя на свободу, он уже ни на что не будет способен.

Поэтому Ясмин отбросила сомнения и приняла версию, подразумеваемую в словах Кати. Катя Вольф не детоубийца. Она вообще не убийца.

— Миссис Эдвардс, — произнес констебль Нката ласковым, внушающим доверие тоном, который копы всегда используют до тех пор, пока не увидят, что этот прием не приносит желаемого результата, — я понимаю сложность вашего положения. Вы довольно давно с ней подружились. И чувствуете, что должны сохранять преданность по отношению к ней. Преданность — это хорошо. Но когда один человек убит, а другой говорит неправду…

— Что ты знаешь о преданности? — выкрикнула она, вскинувшись и обернувшись к нему. — О чем ты вообще знаешь, коп? Стоишь там и воображаешь себя господом богом, потому что сумел выбрать не то, что выбирают другие. Но ты ничего не знаешь о жизни, понял? Потому что твой выбор дал тебе безопасность, но не дал тебе ничего, чтобы ты стал живым.

Он спокойно глядел на нее, и казалось, что бы она ни делала, что бы ни говорила, ничто не могло потревожить его ровное спокойствие. Ясмин ненавидела его за этот спокойный вид, потому что знала и без его слов, что это спокойствие коренилось в самой сердцевине его существа.

— Катя была дома, как и сказала, — отрезала она. — А теперь выметайся. Мне надо работать.

— А как вы думаете, где она была в те дни, когда отпрашивалась с работы под предлогом болезни? — спросил Нката.

— Она не отпрашивалась с работы. Она не говорила, что болела.

— Это Катя Вольф вам это сказала?

— Она ничего не должна мне говорить.

— Тогда спросите ее. И внимательно следите за ее глазами, когда она будет отвечать. Если они смотрят прямо на вас, скорее всего, человек лжет. Если они смотрят в сторону, это тоже значит, что он лжет. Конечно, за двадцать лет в тюрьме Катя Вольф научилась лгать. Так что если ваш вопрос не смутит ее и она продолжит делать то, чем занималась, то все равно есть шанс, что она говорит неправду.

— Я сказала, чтобы ты выметался, — сказала Ясмин. — И повторять не собираюсь.

— Миссис Эдвардс, вы рискуете в этой ситуации, но вы не единственная, и вам следует это понимать. Вы подвергаете риску сына. У вас хороший сын. Умный и добрый. Я вижу, что он любит вас, и если вам придется вновь оставить его…

— Убирайся! — взвизгнула Ясмин. — Убирайся из моего магазина! Если ты не уйдешь сию секунду, я…

«Что? Что?» — судорожно думала она. Что она может сделать? Проткнет его ножом, как проткнула мужа? Ударит его? И что тогда с ней сделают? И с Дэниелом? Что с ним тогда будет? Если ее сына отнимут, отдадут в интернат хотя бы на день, пока выясняют обстоятельства — они всегда «выясняют обстоятельства», — она не вынесет груза вины за его боль и растерянность.

Ясмин опустила голову. Она не позволит ему увидеть ее лицо. Он видит, как тяжело она дышит. Видит капли пота, заблестевшие на шее. Но больше она ничего не позволит ему увидеть. Ни за что, ни ради свободы, ни ради всего мира.

В поле ее зрения неожиданно попала его темная рука. Ясмин вздрогнула, но потом поняла, что коп не собирается прикасаться к ней. Он положил на стол свою визитку, и рука исчезла. Тихо, как произносят молитву, он сказал:

— Позвоните мне, миссис Эдвардс. На этой карточке указан номер моего пейджера. Звоните когда угодно, днем или ночью. Обязательно позвоните, когда будете готовы…

— Мне нечего сказать.

Но она сумела лишь прошептать эти слова, потому что горло вдруг перехватило и говорить стало больно.

— Когда будете готовы, — повторил он.

Она не смотрела ему вслед, но в этом и не было необходимости. Его шаги отчетливо прозвучали по желтому линолеуму и смолкли, когда стукнула входная дверь.

Распрощавшись на время с инспектором Линли, Барбара Хейверс прежде всего посетила ресторан «Королевская долина». Обслуживался он в основном невысокими плотными официантами восточной наружности. После минутной заминки, вызванной их коллективным неодобрением женщины, одетой в брюки и куртку, вместо того чтобы быть замотанной с ног до головы в черную простыню, Барбара предъявила каждому по очереди снимок Юджинии Дэвис, который им с Линли удалось раскопать в коттедже на Фрайди-стрит. Рядом с Юджинией был запечатлен майор Тед Уайли, они оба стояли на мосту, служившем въездом в Хенли-он-Темз. Снимок был сделан во время регаты, если судить по флагам, яхтам и разноцветной толпе зрителей по берегам реки на заднем плане. Барбара аккуратно отогнула половину фотографии, дабы исключить из композиции майора Уайли. Ни к чему замутнять воды памяти официантов, показывая им Юджинию Дэвис в компании с человеком, которого персонал ресторана «Королевская долина», скорее всего, никогда не видел.

Но они все равно один за другим качали головой. Нет, они не припоминают похожей на эту женщины.

Она могла приходить с мужчиной, пыталась подсказать Барбара. Или они могли прийти по отдельности, но с намерением встретиться здесь, скорее всего в баре. И они могли проявлять друг к другу особый интерес — такой, какой в дальнейшем мог бы привести к сексуальному контакту.

Двое из официантов были шокированы, услышав столь возмутительные подробности. Выражение привычного отвращения на лице третьего яснее ясного говорило о том, что взаимная похотливость, демонстрируемая на людях мужчиной и женщиной, — это как раз то, чего можно ожидать от коренных жителей этого британского варианта Гоморры. Но все подсказки Барбары так и не привели ее к желаемому результату. Вскоре она покинула ресторан и зашагала к гостинице «Комфорт-инн».

Ей сразу стало понятно, что название гостиницы с самой гостиницей никак не соотносится, но разве это несоответствие не является общим правилом для всех недорогих гостиниц на оживленных улицах британской столицы? Барбара показала фотографию Юджинии Дэвис и там — администратору, горничным и всем остальным служащим, имеющим доступ к постояльцам, но результат был тем же, что и в ресторане. Однако ночной администратор, наиболее вероятная кандидатура для опознания дамы на фотоснимке, если эта дама действительно останавливалась здесь со своим любовником после ужина в «Королевской долине», еще не пришел, как сообщил Барбаре управляющий гостиницы. Так что, может быть, констеблю имеет смысл заглянуть попозже?

Придется, решила Барбара. Если уж переворачивать камни, то все подряд.

Она вернулась к своей машине, припаркованной в неположенном месте — на вымощенной булыжником пешеходной дорожке, ведущей в зеленый микрорайон. Усевшись на сиденье, Барбара достала пачку сигарет, закурила и приоткрыла окно, всего на полдюйма, не желая впускать в салон сырой осенний воздух. Неторопливо посасывая сигарету, она обдумала две темы: отсутствие повреждений на машине Теда Уайли и отсутствие свидетельств, что Юджиния Дэвис бывала в этой части Южного Кенсингтона.

Что касается машины Уайли, то отсюда следовал однозначный вывод: каковы бы ни были предположения Барбары на этот счет, Тед Уайли не сбивал женщину, которую любил. А вот с не узнанной ни одним официантом и ни одной горничной Юджинией Дэвис дело обстояло сложнее. Барбаре на ум приходило несколько разных заключений. Например, что в последнее время Юджиния Дэвис не поддерживала никаких отношений с Дж. В. Пичли, также известным под именем Джеймса Пичфорда, несмотря на их знакомство в прошлом, а также вопреки двум удивительным совпадениям (во-первых, она имела при себе адрес Пичли, во-вторых, погибла прямо перед его домом). Другая возможность предполагала, что отношения между Дэвис и Пичли существовали, но не заходили так далеко, как флирт за бокалом вина в «Королевской долине» и затем скачки на матрасе в «Комфорт-инн». Третий вариант говорил, что они являлись давними любовниками, которые обычно встречались где-то в другом месте, а в ночь преступления договорились, что Дэвис приедет домой к Пичли, что объясняло бы наличие у нее его адреса. Барбара видела и еще одну возможность, пусть и весьма маловероятную: по чистой случайности Юджиния Дэвис познакомилась через Интернет с Человеком-Языком (Барбару передернуло от этого прозвища), и тот назначил ей встречу, как и другим своим партнерам, в ресторане «Королевская долина». Они посидели, выпили и расстались, но Юджиния Дэвис проследила за Пичли до его дома и однажды вечером приехала к нему с каким-то делом.

Ага, другие партнеры Пичли. В этом что-то есть. Если Пичли-Пичфорд был завсегдатаем двух этих заведений — ресторана и гостиницы, — то его наверняка там кто-нибудь запомнил. Значит, поместив портрет Юджинии Дэвис рядом с фотографией Пичли, можно вызвать в памяти персонала нужные ассоциации и получить важные для расследования показания. Итак, Барбара пришла к необходимости раздобыть фотографию Пичли-Пичфорда. Был только один способ сделать это.

До Кредитон-хилл она добралась за сорок пять минут, уже не в первый раз пожалев, что не обладает талантом таксистов, которые всегда умудряются выбрать самый короткий и быстрый маршрут. На нужной ей улице свободных мест для парковки не было, но к каждому дому вела подъездная дорожка, и Барбара, недолго думая, решила воспользоваться дорожкой перед домом Пичли. Район был хороший, застроенный домами таких размеров, что не возникало сомнений в том, что их владельцам не приходится экономить на куске хлеба. Пусть и не такой стильный, как Хэмпстед с его многочисленными кафе, узкими улочками и богемной атмосферой, этот район все же производил приятное впечатление. Отличный выбор для семей с детьми и для убийства в неожиданном месте.

Выйдя из машины, Барбара оглядела дом. В ближайшем к двери окну что-то промелькнуло.

Она нажала на кнопку звонка. Немедленного ответа не последовало, что Барбаре показалось странным, ведь от окна, в котором она видела движение, до двери было рукой подать. Она позвонила еще раз и услышала мужской голос:

— Иду, иду.

Через секунду дверь открылась. На пороге стоял мужчина, в котором не было ни единой черты того виртуального казановы, каким представляла его себе Барбара. Она ожидала, что это будет жирный тип в обтягивающих брюках, в расстегнутой до пояса рубашке, с золотым медальоном на тяжелой цепи, смахивающим на приз, который нужно выкапывать из зарослей черных волос на груди. А вместо этого перед ней предстал худощавый сероглазый тип, не могущий похвастаться ростом, обладатель круглых щек с румянцем, в юности наверняка доставлявшим ему много неприятных моментов. Одет он был в синие джинсы и хлопчатобумажную рубашку в полоску, застегнутую на все пуговицы. Из нагрудного кармашка торчали очки, на ногах сидели дорогие на вид шлепанцы.

«Вот и полагайся на стереотипы, — подумала Барбара. — Очевидно, пора включить в список для чтения что-нибудь более основательное, чем дешевые дамские романы».

Она вынула из кармана свое удостоверение и представилась.

— Мы можем поговорить? — спросила она.

Ответ Пичли был мгновенным. Он стал закрывать дверь, говоря:

— Только в присутствии моего адвоката.

Барбара успела вставить ногу в щель между дверью и косяком.

— Послушайте. Мне нужно ваше фото, мистер Пичли. Если вы и вправду не крутили с Юджинией Дэвис никаких делишек, то вам нечего бояться.

— Я же сказал вам…

— Я слышала. И вот мой ответ: чтобы получить фотографию, я пройду всю эту катавасию с получением согласований у всех, кого потребуется, от вашего адвоката до лорд-канцлера. Вот только это совсем не ускорит решения ваших проблем, а кроме того, подумайте, какое чудное развлечение ожидает ваших соседей, когда я подъеду сюда с фотографом на полицейской машине. С воющей сиреной и синими огнями для пущего эффекта.

— Вы не посмеете!

— На что спорим?

Он задумался, не забывая, впрочем, поглядывать на улицу.

— Я ведь уже говорил полиции, что не видел ее много лет. Я даже не узнал ее, когда нашел тело. Почему вы мне не верите? Я говорю правду.

— Отлично. Просто чудесно. Тогда докажите это всем заинтересованным лицам. Не скажу за всю полицию, но лично я не вижу смысла в том, чтобы навешивать убийство на человека, который не сделал мне ничего плохого.

Пичли переминался с ноги на ногу, как школьник. Он по-прежнему одной рукой держал дверь, а другой цеплялся за косяк.

А вот это интересная реакция, подумала Барбара. Несмотря на ее попытку успокоить его, Пичли не изменил оборонительной позы. Он вел себя как человек, которому есть что скрывать. Барбара немедленно захотела узнать, что бы это могло быть. Она напомнила ему о цели своего визита:

— Мистер Пичли, фотография…

— Мм… Ну ладно. Я принесу. Вы пока подождите…

В тот же миг Барбара протиснулась в дверь, не давая ему времени закончить фразу чем-нибудь вроде «здесь» или «на крыльце», и даже вежливое «пожалуйста» не сыграло бы тут роли. Она с жаром воскликнула:

— Спасибо вам большущее! Так мило с вашей стороны. Хоть на несколько минут спрятаться от этого холода!

Его брови недовольно взлетели вверх, но ему оставалось лишь уступить:

— Хорошо. Ждите здесь. Я быстро.

И Пичли чуть ли не бегом поднялся на второй этаж.

Барбара напряженно прислушивалась к его шагам. Она прислушивалась ко всем звукам в доме. Этот Пичли признал, что соблазняет в Сети дамочек преклонного возраста, но это не означает, что добыча более юного возраста оставляет его равнодушным. И если так, если он имеет определенный успех и с подростками, то приводить их в «Комфорт-инн» он, конечно, не рискнет. Парни, которые на любой вопрос полиции автоматом выпаливают: «Только в присутствии моего адвоката», обычно умеют взвешивать риск, когда дело касается несовершеннолетних девочек. Будь у него склонность в этом направлении, он бы не стал выставлять ее на публику, а обделывал бы все свои дела дома.

Движение, замеченное Барбарой в окне рядом с входной дверью, свидетельствовало о том, что, чем бы ни занимался Пичли за стенами своего жилища, занимался он этим на первом этаже. И когда сверху донеслись звуки раскрываемых дверей и торопливые шаги то в одном направлении, то в другом, Барбара прошествовала к закрытой двери справа от себя. Она толкнула дверь и оказалась в опрятной гостиной, обставленной антикварной мебелью.

Единственным предметом, выбивавшимся из общей картины, была поношенная куртка, перекинутая через спинку стула. Судя по его виду и порядку в доме, Пичли был аккуратен и педантичен. Вряд ли такой человек бросил бы свою вещь не на месте.

Барбара оглядела куртку, но не остановилась на этом. Она сняла ее со стула и развернула перед собой. «В яблочко!» — радостно подумала она. Пичли утонул бы в ней. Впрочем, девочке-подростку эта куртка тоже не пришлась бы впору. Как и любой женщине, если только она не борец сумо.

Вниз по лестнице затопали шаги Пичли, и вскоре он сам влетел в гостиную, где Барбара как раз вешала куртку обратно на стул. Он начал возмущаться:

— Я, кажется, просил вас… — но замолк, увидев куртку в руках Барбары.

Его глаза метнулись ко второй двери в гостиной, которая оставалась закрытой. Затем он вновь посмотрел на Барбару.

— Вот то, что вы просили, — сказал он, протягивая ей фотографию. — Кстати, женщина рядом со мной — это сотрудница.

Барбара кивнула:

— Спасибо, — и взяла снимок.

Пичли явно постарался выбрать фото, представляющее его в наиболее выгодном свете: тут он был в черном фраке, а на руке v него висела ослепительная брюнетка в облегающем платье цвета морской волны, из лифа которой так и норовили выпрыгнуть воздушные шары грудей. То, что это имплантаты, было очевидно: они вздымались над грудной клеткой двумя куполами, спроектированными сэром Кристофером Реном.[24]

— Симпатичная леди, — заметила Барбара. — Американка, как я понимаю.

Пичли не сумел скрыть удивления:

— Да, из Лос-Анджелеса. Как вы догадались?

— Элементарная дедукция, — ответила Барбара, убирая фотографию в карман, и с приятной улыбкой продолжила: — Неплохой домишко у вас. Вы один тут живете?

Он невольно взглянул на куртку. Однако ответил утвердительно:

— Один.

— Столько места. Вы счастливчик. У меня квартира в Чок-Фарме, но ее и квартирой-то назвать трудно, так, ежовая нора. — Она показала на вторую дверь: — А там что?

Пичли облизал губы.

— Столовая. Констебль, если вам больше…

— Вы не против, если я загляну одним глазком? Всегда любопытно посмотреть, как живет другая половина.

— Против. То есть послушайте, вы же получили то, зачем пришли, и я не понимаю…

— Мне кажется, вы что-то скрываете, мистер Пичли.

Он вспыхнул до корней волос.

— Ничего я не скрываю.

— Нет? Так это замечательно. Тогда я взгляну, что там, за этой дверью.

Не дожидаясь дальнейших возражений Пичли, Барбара распахнула дверь.

— Я не давал вам разрешения, — бубнил у нее за спиной Пичли, когда она входила в столовую.

Там было пусто. Французское окно в дальнем конце комнаты скрывали элегантные шторы. Как и в гостиной, каждый предмет лежал на своем месте. И так же, как в гостиной, одна вещь выбивалась из общей картины — чековая книжка на столе орехового дерева. Она была раскрыта, рядом лежала шариковая ручка.

— Оплачиваете счета? — лениво поинтересовалась Барбара.

Однако, приблизившись к столу, она уловила тяжелый запах немытого мужского тела, висящий в воздухе.

— Я прошу вас покинуть мой дом, констебль.

Пичли двинулся к столу, но у Барбары, первой вошедшей в столовую, было преимущество. Она взяла чековую книжку. Пичли горячо запротестовал:

— Эй! Подождите! Как вы смеете? У вас нет никакого права врываться в мой дом!

— Хм. Конечно, — рассеянно кивнула Барбара.

Она читала заполненный не до конца чек. Очевидно, занятие Пичли было прервано ее звонком в дверь. Он успел проставить сумму — три тысячи фунтов. Получателем должен был быть некий Роберт, фамилию Пичли написать не успел.

— Ну хватит! — воскликнул Пичли. — Я шел вам навстречу, сколько было возможно. Уходите, или я вызываю адвоката.

— А кто этот Роберт? — спросила Барбара. — Это его куртку я видела в гостиной и это его одеколоном здесь так пахнет?

В ответ Пичли зашагал к двери. Через плечо он бросил:

— Больше я на ваши вопросы не отвечаю.

Но у Барбары вопросы еще не закончились. Она поспешила вслед за Пичли на кухню.

— Сюда нельзя, — попытался остановить ее он.

— Почему?

Ответом Барбаре, вошедшей за хозяином в кухню, был поток холодного воздуха, рвущийся в дом через открытое нараспашку окно. Из сада донесся металлический стук. Барбара подскочила к окну, чтобы узнать, в чем дело, а Пичли схватился за телефон. Пока он нажимал кнопки, Барбара определила происхождение звука: рядом с окном у стены дома стояли грабли, и кто-то уронил их на выложенную плитами дорожку. А те, кто это сделал, бежали вниз по узкому склону, разделявшему сад Пичли и общественный парк.

— Стоять, вы оба! — крикнула Барбара двум здоровым мужикам в засаленных джинсах и грязных ботинках.

Один из них был одет в кожаную куртку, а второй, несмотря на холод, только в свитер. Беглецы обернулись на крик Барбары. Тот, что в свитере, ухмыльнулся и изобразил пальцами неприличный жест. Его товарищ в куртке проорал:

— Джей, не дрейфь!

И оба так расхохотались, что поскользнулись и шлепнулись в грязь. Вскарабкавшись на ноги, они бегом скрылись в парке.

— Проклятье! — выругалась Барбара и отвернулась от окна. Пичли дозвонился до пресловутого адвоката и обиженно частил в трубку:

— Я хочу, чтобы ты приехал немедленно. Клянусь, Азофф, если ты не появишься через десять минут…

Барбара подошла к нему и выхватила телефон из его рук.

— Ах ты чертова… — только и успел он сказать, ошеломленный.

— Лечите нервы, Пичли, — посоветовала ему Барбара и сказала в трубку: — Нет никакой нужды ехать сюда, мистер Азофф, я уже ухожу. То, что мне было нужно, я получила. — Не имея никакого желания выслушивать реплику адвоката, она отдала телефон Пичли. — Не знаю, что вы затеяли, быстрый вы мой, но я собираюсь узнать это. После чего вернусь с ордером и отрядом полиции, которые разнесут этот дом на кусочки. И если мы найдем хоть что-нибудь, связывающее вас с Юджинией Дэвис, считайте себя мясом на вертеле. На моем вертеле. Понятно?

— Никаких отношений с Юджинией Дэвис у меня не было и нет, — холодно ответил Пичли, хотя румянец на его щеках погас и лицо стало почти белым. — Обо всем, что связывало нас в прошлом, я уже рассказал старшему инспектору Личу.

— Прекрасно, — сказала она. — Пусть будет так, мистер Пичли. Вам остается только надеяться, что мои раскопки подтвердят ваши слова.

Она вышла из кухни и нашла дорогу на улицу самостоятельно, без помощи хозяина дома, а затем сразу направилась к своей машине. Бежать на поиски двух таинственных гостей Пичли смысла не было: пока она обойдет Западный Хэмпстед и доберется до входа в парк, они уже будут далеко или как следует спрячутся.

Барбара завела двигатель «мини» и несколько раз нажала на газ, давая выход эмоциям. Она ведь была готова проделать повторно всю процедуру опознания фотографий, дополнив снимок Юджинии Дэвис портретом Пичли, она была готова вернуться в «Комфорт-инн» и «Королевскую долину» и потратить два часа времени, не надеясь на результат. Да, она уже была практически готова вовсе вычеркнуть Дж. В. Пичли, он же Джеймс Пичфорд, он же Человек-Язык, из списка подозреваемых. Но теперь она задумалась. Он вел себя совсем не так, как подобает человеку без единого пятнышка на совести. Нет, он вел себя так, будто вся его совесть извалялась в грязи. А если прибавить к его нервозности недописанный чек на три тысячи фунтов и двух громил, выпрыгивающих из окна его кухни… Перспективы этого Пичли-Пичфорда-Человека-Языка больше не выглядели столь безоблачно, как бы он себя ни называл.

Последняя мысль дала толчок новому соображению. Выезжая задним ходом на дорогу, Барбара повторяла про себя: «Пичли, Пичфорд, Человек-Язык». В этом что-то было. Где три имени, там и четыре. Кто знает, может, у этого типа из Западного Хэмпстеда на каждый случай припасено по имени.

А уж выяснить это для Барбары не составит труда.

Дом Йена Стейнса Линли нашел на тихой улочке недалеко от сада Сент-Эннс-Уэлл. Стараясь придерживаться транзитных трасс, он добрался от Хенли-он-Темз до Брайтона довольно быстро, но свет короткого ноябрьского дня уже угасал, когда он остановился у нужного дома.

Дверь ему открыла женщина, которая держала у плеча, как ребенка, крупную персидскую кошку. Пока Линли доставал свое удостоверение, высокомерный породистый зверь мрачно изучал незваного гостя голубыми глазами. Женщина являла собой смешение европейских и азиатских черт, смешение твердости и мягкости. Давно уже не молодая и давно не такая красивая, как когда-то, она тем не менее притягивала взор.

Она глянула на документы Линли и обронила короткое «да», ничего больше не сказав в ответ на вопрос инспектора, не с миссис ли Йен Стейнс он имеет честь разговаривать. Она ждала, что он скажет дальше, хотя по чуть сузившимся глазам можно было догадаться, что она не сомневается в том, кто станет предметом их разговора. Линли спросил, не могут ли они побеседовать, и она отступила, пропуская его в дом, а затем провела в полупустую гостиную. Заметив на ковре отпечатки ножек мебели, недавно дополнявшей обстановку, он высказал предположение, что Стейнсы переезжают. Миссис Стейнс сказала, что нет, они не переезжают, и после едва уловимой паузы добавила «пока». В этом «пока» Линли услышал нотки презрения.

Она не пригласила его сесть на один из двух стульев, сохранившихся на данный момент в гостиной, тем более что оба они были заняты котами — по одному на каждом стуле — той же породы, что и первый кот, встреченный Линли в этом доме. Оба кота не спали, как ни странно, ведь зачем еще котам забираться на мягкие сиденья стульев, как не для сладкой дремы? Эти же двое внимательно следили за Линли, будто он был зверьком, который может представлять для них интерес, если у них вдруг случится приступ активности.

Миссис Стейнс опустила кота на пол. Перебирая мохнатыми лапами и переливаясь ухоженной шерстью, перс подобрался к одному из стульев, без усилия вспрыгнул на сиденье и согнал сидевшего там собрата. Тому пришлось залезть на второй стул, потеснив третьего кота.

Прекрасные животные, — заметил Линли. — Вы разводите их, миссис Стейнс?

Она не соизволила ответить. В чем-то она была очень похожа на своих котов: такая же внимательная, сдержанная и ощутимо враждебная. Молча она прошла к столу, вокруг которого не было ни единого предмета мебели, если не считать отпечатков четырех ножек дивана. На столе тоже ничего не было, только черепаховая шкатулка. Наманикюренным пальцем миссис Стейнс откинула крышку и извлекла из шкатулки сигарету, в кармане Узких брюк нащупала зажигалку. Она поднесла пламя к кончику сигареты, затянулась и спросила:

— Что он сделал?

Интонация вопроса была незаконченной, будто женщина очень хотела добавить «на этот раз».

Линли не заметил в комнате ни одной газеты, но их отсутствие вовсе не гарантировало, что Стейнсы не знают о смерти Юджинии Дэвис. Он ответил уклончиво:

— У нас в Лондоне возникло несколько вопросов, которые я хотел бы уточнить у вашего мужа, миссис Стейнс. Он дома или еще на работе?

— На работе? — Она коротко, с придыханием рассмеялась, но тут же вновь приняла невозмутимый вид. — Вы говорите, в Лондоне? Да будет вам известно, инспектор, Йен не любит города. Даже в Брайтоне ему слишком тесно.

— Дорожные пробки? — спросил Линли.

— Люди. Мизантропия — это одно из его наименее привлекательных качеств, хотя он по большей части ухитряется его скрывать. — Отточенным движением, как это делают старые кинозвезды, миссис Стейнс поднесла ко рту сигарету, картинно откинула голову, так что ее волосы — густые, безупречно уложенные, с искорками седины — волной упали с ее плеч. Она подошла к окну, перед которым Линли разглядел очередную серию следов от мебели, по каким-то причинам удаленной из комнаты. — Его не было дома, когда она погибла, — неожиданно проговорила она. — Он как раз ездил повидаться с ней. И они поругались, как вам, должно быть, уже стало известно, иначе вам незачем было бы сюда приезжать. Но он не убивал ее.

— Значит, вы слышали о том, что случилось с Юджинией Дэвис.

— «Дейли мейл», — сказала она. — Мы прочитали сегодня утром.

— Мы знаем, что незадолго до своей смерти миссис Дэвис спорила с неким мужчиной. Этот мужчина водит «ауди» с брайтонскими номерами. Мог ли этот мужчина быть вашим мужем?

— Да, — ответила она. — Это был Йен, разъяренный тем, что еще один его план рассыпался в пыль.

— План?

— Йен всегда строит планы. А когда у него нет плана, то есть надежда. Планы и надежды, надежды и планы. И все они по большей части оканчиваются ничем.

— Достаточно, Лидия.

Эта фраза, произнесенная резким мужским голосом, прозвучала от двери. Линли обернулся и увидел, что в комнату вошел худощавый мужчина с нездоровой желтоватой кожей заядлого курильщика. Он повторил недавние действия своей жены: пересек комнату и достал из черепаховой шкатулки сигарету. Коротко дернув головой, он, очевидно, сумел донести до жены свое пожелание, поскольку она опять достала из кармана зажигалку и передала ему. Стейнс прикурил и спросил у Линли:

— Чем могу быть полезен?

— Он пришел из-за твоей сестры, — сказала Лидия Стейнс. — Я ведь говорила тебе, Йен, что полиция обязательно свяжется с тобой.

— Оставь нас. — Вздернутым подбородком он указал на два стула и добавил: — И забери с собой этих тварей, пока из них не сшили шубу.

Лидия Стейнс бросила все еще тлевшую сигарету в камин и подхватила под мышки двух персов, промурлыкав третьему:

— Пойдем, Цезарь. — Мужчинам она кивнула со словами: — Ну, желаю вам хорошо провести время, — и вместе с котами прошествовала из комнаты.

Пока она не вышла, Стейнс не отрывал взгляда от ее тела; В его глазах вспыхнуло нечто похожее на животный голод, вокруг рта пролегли складки ненависти — ненависти мужчины к женщине, которая имеет над ним слишком большую власть. Только когда в глубине дома щелкнуло и заиграло радио, Йен Стейнс вспомнил о присутствии Линли.

— Да, я видел Юджинию, — сказал он, не дожидаясь вопросов. — Дважды. Оба раза в Хенли. Мы поругались. Сначала она дала мне слово, пообещала, что поговорит с Гидеоном — это ее сын, но вы, должно быть, все это уже знаете, — и я рассчитывал на это. А потом вдруг сказала, что передумала, сказала, что обстоятельства изменились и теперь она не может попросить у него… Вот и все. Я уехал оттуда в слепой ярости. Но как я понимаю, меня кто-то видел? Видел меня и мою машину?

— Где она? — спросил Линли.

— В ремонте.

— Где?

— У местного дилера. А что?

— Мне нужен адрес. Я должен осмотреть машину и поговорить с персоналом ремонтной мастерской. Полагаю, они занимаются кузовными работами.

Кончик сигареты вспыхнул и долго, ярко горел, пока Стейнс втягивал в себя побольше дыма, чтобы хватило на ближайшее время.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Инспектор Линли.

— Я не сбивал свою сестру машиной, инспектор Линли. Я был зол. Я был на грани отчаяния. Но если бы я переехал ее, то не приблизился бы к своей цели ни на дюйм. Нет, я планировал переждать несколько дней — несколько недель, если потребуется и если мне хватит терпения, — а потом снова попробовать уговорить ее.

— Уговорить на что?

Как и его жена, он швырнул сигарету в камин.

— Пойдемте со мной, — сказал он вместо ответа и вышел из гостиной.

Линли последовал за ним. По лестнице, устланной добротным ковром, скрадывавшим звук шагов, они поднялись на второй этаж и пошли по коридору. Темные прямоугольники на обоях говорили о том, что недавно здесь висели картины. Одна из дверей привела их в полутемную комнату, оборудованную под рабочий кабинет. На письменном столе стоял компьютерный монитор, на котором мерцали буквы и цифры. Знаний Линли хватило на то, чтобы определить, что Стейнс подключился к Сети и открыл сайт онлайнового брокера.

— Вы играете на бирже, — догадался он.

— Богатство.

— Что?

— Богатство. Все дело в том, чтобы думать о богатстве, и тогда жить тоже будешь в богатстве. Мысли о богатстве производят богатство, а это богатство производит еще большее богатство.

Линли нахмурился, пытаясь связать высказывания Стейнса с тем, что показывал монитор.

— То есть главное — думать. Большинство людей живут в скудости только потому, что это единственное, что они знают и чему их учили. Раньше я сам был таким. Черт возьми, точно таким.

Он подошел к столу, где уже стоял Линли, взял в руки толстую книгу, лежащую рядом с клавиатурой, и раскрыл ее наугад. Страницы книги были густо усеяны пометками и подчеркиваниями разных цветов, как будто читатель изучал ее годами, каждый раз находя что-то новое в ее содержании. Первой мыслью Линли было, что это некий труд по экономике, но в словах Стейнса отчетливо звучали веяния новомодных философских учений. А Стейнс продолжал проповедовать.

— Мы привлекаем в свою судьбу то, что наиболее полно отражает наш мысленный настрой, — тихо и настойчиво говорил он. — Мы думаем о красоте — и становимся красивыми. Думаем об уродстве — и мы уродливы. Думаем об успехе — и успех приходит к нам.

— Думаем о познании международного рынка и становимся экспертами, — подсказал Линли.

— Да. Да! Если всю жизнь размышляешь об ограниченности своих возможностей, то никогда не вырвешься за их пределы. — Как загипнотизированный, он не отрываясь смотрел на мелькающие на экране цифры. В свете монитора было заметно, что левый глаз Стейнса замутнила катаракта, кожа на лице припухла. — Раньше я тоже жил в пределах того, что считал для себя возможным. Я был скован наркотиками, алкоголем, лошадьми, картами. То одним, то другим, то третьим. И постепенно потерял все — свою жену, детей, свой дом. Но больше этого со мной не случится. Клянусь. Наступит богатство. Я живу богатством.

Картина начинала проясняться для Линли.

— Это рискованное дело — играть на бирже, мистер Стейнс. Можно очень много выиграть, но можно и проиграть.

— Риска нет, если верить и действовать правильно. Мысль в нужном направлении приводит к результату, задуманному Богом, который есть добро и который хочет добра своим детям. Если мы с Ним одно и часть Его, то мы также и часть добра. И мы должны пить из этого источника.

Стейнс так ни разу и не оторвался от экрана, на котором одни цифры постоянно сменяли другие, отражая изменения на фондовых рынках. Он зачарованно следил за ними, как будто пытался расшифровать инструкцию по поиску Святого Грааля.

— Добро разными людьми толкуется по-разному, — сказал Линли. — Да и время, необходимое для достижения этого добра, для людей и для Бога измеряется разными календарями.

— Богатство, — с нажимом произнес Стейнс. — Мы определяем его для себя, и оно приходит.

— А если не приходит, то мы оказываемся в долгах, — по-своему развил мысль Линли.

Стейнс резко протянул руку и нажал кнопку на мониторе. Экран погас. Свои слова Стейнс обращал к темному прямоугольнику, а в его интонациях прорывалась сдерживаемая ярость:

— Я не видел ее много лет. Я ничем не беспокоил ее. Никогда ни о чем не просил, ни разу за все эти годы. Это были годы наркотиков, выпивки, скачек — я ничего у нее не просил. Обычно я обращался к Дугу, и он помогал мне, чем мог. Но в последний раз сказал: «Не могу, старик. Не веришь — загляни в мою чековую книжку». И что мне оставалось делать?

— Вы попросили у своей сестры денег, чтобы расплатиться с долгами. Как у вас появились эти долги, мистер Стейнс? Играли на понижение? Занимались дневными сделками? Покупали фьючерсы? Как?

Стейнс отшатнулся от монитора, словно теперь ему было тяжело даже просто находиться рядом с ним. Он сказал:

— Мы продали все, что смогли. В нашей спальне осталась только кровать. Мы едим с карточного столика. Серебра больше нет. Драгоценностей Лидии нет. А мне всего-то нужно было продержаться какое-то время. И она могла помочь мне, она обещала помочь. Я же сказал ей, что все верну. Верну ее сыну. У него ведь тысячи, миллионы. Я не сомневаюсь в этом.

— Он — это Гидеон, ваш племянник?

— Я поверил ей, что она поговорит с ним. А она передумала. Кое-что произошло, сказала она. И она не могла просить его о деньгах.

— Она сказала это в тот вечер, когда вы встретились с ней в Хенли?

— Да.

— Не раньше?

— Нет.

— Она не объяснила вам, что именно произошло?

— Мы разругались в пух и прах. Я умолял ее. Умолял родную сестру, но… все было бесполезно. Она ничего не объяснила.

Линли удивляло, почему Стейнс так разоткровенничался. Зависимые люди, как ему было известно из личного опыта, были мастерами манипулирования. Его собственный брат демонстрировал это мастерство годами. Однако Линли не был ни близким знакомым Стейнса, ни его родственником, которого чувство ответственности за то, что на самом деле вовсе не являлось его ответственностью, заставило бы выручить Йена Стейнса деньгами — «только один раз!». И все-таки богатый опыт подсказывал Линли, что каждое слово, произнесенное Стейнсом, взвешенно и значимо.

— Куда вы отправились после встречи с сестрой, мистер Стейнс? — спросил Линли.

— Катался по улицам до половины второго ночи. Хотел дождаться наверняка, чтобы Лидия заснула. Не хотел ни с кем говорить.

— Кто-нибудь может подтвердить это? Вы не заезжали на заправку?

— Не было нужды.

— Тогда я попрошу вас проводить меня в ремонтную мастерскую, где сейчас обслуживается ваша машина.

— Да не сбивал я Юджинию. Не убивал ее. Мне нет никакой пользы от этого.

— Таков порядок, мистер Стейнс.

— Она обещала поговорить с ним. Мне нужно было только немного продержаться.

«На самом деле вам нужно избавиться от своих заблуждений», — мысленно возразил ему Линли.

Глава 13

Либби Нил свернула на Чалкот-сквер так резко, что ей пришлось выставлять ногу, чтобы «судзуки» не завалился на бок. Часом ранее она решила отдохнуть от доставки пакетов и перекусить английской версией фаст-фуда в закусочной на Виктория-стрит. Поедая за одним из столиков сэндвич, она заметила оставленную кем-то из обедавших газету. Передвинув пустую бутылку из-под воды «Эвиан», Либби подтянула газету к себе, увидела, что это «Сан» — самое ненавистное для нее издание, и все из-за «Девушки с третьей страницы», которая являла собой все то, чем не была сама Либби, — и уже собиралась отбросить ее подальше, когда в глаза ей бросился заголовок четырехдюймовыми буквами: «Убита мать виртуоза». Под ним помещалась нечеткая фотография; датировать ее было несложно по одежде и прическе снятой на ней женщины. Матери Гидеона.

Либби схватила газету и стала читать, иногда вспоминая о сэндвиче. После краткого сообщения статья продолжалась на четвертой странице уже более полно, и ее содержание заставило Либби потерять всякий аппетит. Непрожеванный сэндвич во рту показался ей горстью опилок. Вся страница была посвящена не смерти матери Гидеона, о чем пока почти не было сведений, а другой, более ранней смерти.

Черт, выругалась Либби. Эти придурки журналисты снова вытащили на свет старую историю. И уж понятно, чего от них ожидать дальше. Они начнут охотиться за Гидеоном. А может, они уже вышли на него? Небольшая колонка сбоку сообщала о провале Гидеона в Уигмор-холле, и мало кто на Флит-стрит упустит возможность провести дальнейшее расследование темы. Газетчики, по-видимому, пытались нащупать какую-то связь между неудачным концертом Гидеона и наездом на его мать в Западном Хэмпстеде, как будто бедняге недостаточно было его проблем!

Ага, как же, думала Либби. Да Гидеон ни в жизнь не признал бы свою мать, если бы она встретилась ему на улице!

Не доев сэндвич, что для нее было совершенно нетипично, Либби затолкала газету под кожаную куртку. Ей еще нужно было заехать по двум адресам, но какого черта! Сейчас самое важное — найти Гидеона.

На Чалкот-сквер Либби проехала по площади против часовой стрелки и затормозила прямо напротив дома Гидеона. Затащив мотоцикл на тротуар и не тратя время на то, чтобы пристегнуть его к забору, она в три прыжка преодолела ступеньки и забарабанила в дверь, потом вдавила кнопку звонка и долго не отпускала. Гидеон не выходил; тогда она оглядела площадь, не стоит ли его «мицубиси» где-нибудь поблизости. Она отыскала знакомую машину в нескольких десятках метров, напротив желтого здания. Значит, он дома. «Давай же, открывай!» — думала она, снова принимаясь стучать в дверь.

В доме зазвонил телефон и после четвертого звонка резко смолк — это наводило на мысль, что Гидеон все-таки дома и просто не желает никого видеть. Однако вскоре из-за закрытой двери донесся далекий бестелесный голос, который Либби не смогла узнать, и она поняла, что сработал автоответчик Гидеона и звонящий оставляет сообщение.

— Проклятье! — пробормотала она.

Куда же он мог уйти? Наверное, уже узнал, что газеты раскапывают все связанное со смертью его сестры, и решил на время скрыться. Она могла это понять. Обычно людям приходится кушать дерьмо лишь один раз. А ему, похоже, выпало дважды пережить все, что связано с тем давним убийством.

Либби спустилась в свою квартиру. На коврике у входа лежала сегодняшняя почта, и она подобрала всю пачку, отомкнула Дверь и, зайдя внутрь и зажав мотоциклетный шлем под мышкой, вскрыла конверты. Помимо счетов от телефонной компании, письма от банка с напоминанием, что ее текущий счет нуждается в срочном пополнении, и рекламы систем безопасности, она нашла большой плоский конверт, подписанный почерком матери. Либби взялась за него с большой неохотой, опасаясь, что внутри ее ожидает очередной отчет об успехах старшей сестры. Но она все-таки надорвала верхний край и вытащила на свет один-единственный лист, почему-то фиолетового цвета.

«Получи то, что хочешь! Стань тем, кем мечтаешь стать!» — кричали крупные буквы заголовка. Как стало понятно из дальнейшего текста, Икволити Нил — исполнительный директор и учредитель «Нил паблисити», буквально на днях появившаяся на обложке журнала «Мани», — недавно проводила в Бостоне семинар на тему «Самооценка и достижения в бизнесе» и теперь получила из Амстердама приглашение выступить и там. На обратной стороне афиши мать приписала своим аккуратным почерком, которым с полным правом могли гордиться монашки, давшие ей образование: «Это такая отличная возможность, чтобы вы с сестрой встретились. Оли сможет заехать к тебе на обратном пути. Амстердам ведь недалеко от Лондона?»

«Во всяком случае, недостаточно далеко», — мысленно ответила ей Либби и скомкала афишу. Это напоминание об Оли и обо всем, что с нею связано, привело Либби в столь раздраженное состояние духа, что она промчалась мимо холодильника (хотя именно туда намеревалась нырнуть, сломленная тем, что не застала Гидеона дома). Вместо шести кесадилий с чеддером, о которых мечтал ее организм, она налила себе благопристойный стакан родниковой воды и, вливая ее в себя, выглянула в окно. У стены, отделявшей границы владений Гидеона от соседей, притулился сарайчик, в котором Гидеон мастерил своих воздушных змеев. Дверь сарая была распахнута, из окна падал на темную траву прямоугольник света.

Либби отставила стакан с водой и выскочила на улицу, топая по серо-зеленым от плесени ступеням.

— Эй, Гидеон! — позвала она, когда до сарая оставалось еще несколько ярдов. — Ты тут?

Ответом ей была тишина, и Либби замедлила шаги, охваченная сомнениями. Машины Ричарда Дэвиса она на площади и перед домом не видела, но, с другой стороны, специально не искала. Может, он заехал, чтобы провести еще одну из своих занудных бесед, типа «отец учит сына жизни», к которым, судя по всему, имел пристрастие. И может, он умудрился при этом довести Гидеона до того, что тот сбежал из дома пешком, лишь бы не слышать отцовских поучений, и тогда Ричард решил отомстить сыну и отправился крушить его воздушных змеев. Это было бы вполне в его стиле, думала Либби. Змеи — это единственное не связанное с дурацкой скрипкой дело, которым занимался Гидеон, и его отец не стал бы колебаться ни секунды, если бы ему пришла в голову мысль разнести их в клочья. Потом он бы нашел чем оправдаться: «Это отвлекало тебя от музыки, сынок».

Ага, как же, кипятилась Либби. Нужно не змеев Гидеоновых ломать, а кое-что другое!

В ее разгоряченном воображении Ричард продолжал убеждать Гидеона в правильности своих действий: «Я соглашался принимать это в качестве твоего хобби, Гидеон, но теперь такое времяпрепровождение недопустимо. Мы должны поставить тебя на ноги. Мы должны вернуть тебя к музыке. У тебя запланированы концерты, тебя ждут на звукозапись, тебя ждет публика!»

«Отвали, — мысленно отвечала Либби Ричарду. — У него своя жизнь. У него хорошая, интересная жизнь. Почему бы тебе тоже не заняться своей жизнью, а, Ричард?»

Мысль о том, что у нее сейчас может появиться шанс вызвать Ричарда на бой на самом деле — вживую сказать ему все, что она думает, пока нет рядом Гидеона, способного помешать ей, — придала Либби новый заряд энергии, и она чуть ли не бегом преодолела последние метры. Постучавшись в раскрытую дверь, она вошла внутрь.

И увидела Гидеона, одного, без Ричарда. Он сидел за самодельным столом для рисования, к которому был прикреплен большой лист бумаги. Гидеон напряженно всматривался в него, будто надеялся не только увидеть, но и услышать что-то важное.

Либби окликнула его:

— Гид, привет! Я увидела, что горит свет…

Гидеон никак не показал, что слышит ее. Его взгляд не отрывался от листа бумаги. Единственной переменой в нем стало то, что теперь он прищурился, вглядываясь.

— Я стучалась к тебе. И звонила. Заметила твою машину на площади, поэтому решила, что ты дома. А потом увидела, что здесь горит свет…

Ее слова, поначалу торопливые и громкие, постепенно стихли, завяли, как растение от недостатка влаги.

— Ты рано сегодня вернулась с работы, — наконец заговорил Гидеон.

— Да, я лучше спланировала маршрут, так что не пришлось ездить дважды в одну сторону.

Либби удивилась, как легко сорвалась с ее губ эта ложь. Очевидно, общение с Роком не проходило бесследно.

— Странно, что твой муж не возражал, чтобы ты уехала до конца дня.

— Да он не знает, а я-то уж не стала ему говорить, что все сделала.

Она поежилась. На полу рядом с Гидеоном стоял маленький электрический обогреватель, но он не был включен.

— Как ты тут сидишь без куртки, без свитера? Тебе что, не холодно? — спросила она.

— Не знаю. Не замечал.

— Давно тут прозябаешь?

— Час, два, а может, три.

— А что рисуешь? Нового змея?

— Хотел придумать что-нибудь, чтобы взлетело выше всех.

— О, классно. — Она подошла и встала у него за спиной, горя желанием увидеть новый проект. — Ты делаешь змеев почти как профи. Ни у кого я не видела таких хороших змеев, Гид. Они просто невероятные. Они…

То, что она увидела на бумаге, заставило ее замолчать. Результатом сидения Гидеона в сарае стало бесформенное нагромождение размазанных пятен, оставшихся от ластика. Похоже, что Гидеон рисовал линию и тут же стирал ее, рисовал другую и снова стирал, так что в некоторых местах бумага была протерта насквозь.

Гидеон обернулся, когда Либби еще не закончила фразу. Обернулся так быстро, что она не успела изменить выражение лица.

— Видишь, я и это разучился делать, — сказал он.

— Нет, не разучился, — попыталась возразить она. — Не говори ерунды. Ты просто… устал, или у тебя блок, или еще что-то. Это ведь творческая вещь. Рисовать змеев — это творчество. А любое творчество иногда застревает, что ли, а потом снова свободно идет…

Он видел ее лицо и прочитал на нем то, что Либби не сказала словами. Он покачал головой. Либби заметила, что выглядит Гидеон хуже, чем когда-либо за все то время, что он перестал играть. Он выглядел даже хуже, чем прошлым вечером, когда пришел к ней, чтобы рассказать о смерти матери. Его светлые волосы грязными прядками прилипли к голове, глаза провалились, а губы потрескались так, что казалось, будто они покрыты чешуей. «Черт, да чего он впадает в крайности? — думала Либби. — Он не видел свою мать уже сто лет, и они не были так уж близки, пока она была жива. Во всяком случае, с отцом у них гораздо более тесные отношения. Так чего он?»

Гидеон сказал, будто прочитав ее мысли и желая объяснить ей, что с ним:

— Я видел ее, Либби.

— Кого?

— Ее. Я видел ее, но забыл об этом.

— Свою маму? — спросила Либби. — Ты видел свою маму? Не понимаю, как я мог забыть такое. Не знаю, каковы механизмы человеческой памяти, но я просто забыл.

Его глаза были обращены на Либби, но она понимала, что он ее не видит, он и разговаривал как будто со своим внутренним «я», а не с ней. Его переполняло такое отвращение к себе, что Либби бросилась защищать его перед самим собой:

— Может, ты не знал, кто она такая. Уже прошло… сколько? В общем, десятки лет с тех пор, как ты был ребенком, с тех пор, когда ты видел ее в последний раз. У тебя ведь нет ее фотографий, верно? Вот ты и не мог помнить, как она выглядит.

— Она подошла ко мне, — глухо произнес Гидеон. — Назвала меня по имени. Спросила: «Ты помнишь меня, Гидеон?» Она хотела денег.

— Денег?

— Я отвернулся от нее. Я ведь такой важный человек, у меня много дел, концертов. И я отвернулся. Потому что я не знал, кто она такая. Но я был не прав: нельзя было так поступать, неважно, узнал я ее или нет.

— Черт! — вырвалось у Либби, когда до нее стало доходить, что происходит в душе Гидеона. — Гид, брось. Ты ведь не думаешь, что ты, типа, виноват в том, что случилось с твоей мамой?

— Я не думаю, — сказал он. — Я знаю.

И он перевел взгляд на открытую дверь, где дневной свет окончательно потускнел, а то, что от него осталось, породило колодцы тьмы.

Либби не сдавалась:

— Это какая-то чушь собачья. Если бы ты знал, кто она такая, когда она подошла к тебе, то обязательно помог бы ей. Я знаю тебя, Гидеон. Ты добрый. Ты порядочный. Если бы у твоей мамы были проблемы или еще что, если бы ей нужны были деньги, ты бы не отмахнулся от нее. Да, она бросила тебя. Да, она скрывалась от тебя все это время. Но все-таки она твоя мама, а ты не из тех парней, что цепляются за старые обиды, тем более обиды на родного человека. Ты же не Рок Питере.

Она даже фыркнула, представив, как повел бы себя ее несносный муж, если бы в его жизни вдруг возникла давным-давно пропавшая мать с просьбой о деньгах. Он бы разъяснил ей, какого он о ней мнения. И не только на словах. Мать или не мать, но она женщина, а с женщинами у Рока разговор короткий: бац — и все дела. Особенно с теми женщинами, которые посмели разозлить его. А уж он бы разозлился, нет сомнений: бросившая его мать возникает у его дверей и без всяких там «Как твои дела, сыночек?» с места в карьер начинает просить денег. Да, уж он бы разозлился, он бы так разозлился, что…

Либби поймала за хвост разошедшееся воображение. Сама мысль о том, что Гидеон Дэвис способен поднять руку даже на паука, могла родиться только у безголового тупицы. Он ведь артист, в конце концов, а артисты не относятся к тому типу людей, которые могут переехать пешехода, а потом спокойненько заниматься своим творчеством. Хотя… вот же он сидит перед листом бумаги и не может нарисовать воздушного змея, что раньше делал с легкостью…

Пересохшими от волнения губами Либби спросила:

— Ты больше не видел ее, Гид? То есть после того, как она попросила у тебя денег. Она не приходила, не звонила?

— Я не знал тогда, кто она такая, — повторял свое Гидеон. — Я не знал, чего она хотела, Либби, поэтому я вообще не понял, о чем она говорила.

Либби предпочла истолковать эти слова как отрицательный ответ. Она ни в коем случае не желала толковать их как-то иначе. Она сказала:

— Послушай, ты не хочешь вернуться в дом? Я приготовлю тебе чаю. Здесь такой дубак. Ты, должно быть, в ледышку превратился, просидел здесь столько времени.

Она взяла его под руку, и он позволил ей поднять себя на ноги. По дороге к выходу Либби выключила свет, и они вместе на ощупь выбрались из мрака наружу. Гидеон лишь едва перебирал ногами, висел на плече Либби безвольным грузом, как будто все силы покинули его, пока он пытался нарисовать схему нового воздушного змея.

— Не представляю, что теперь делать, — сказал он. — Она бы помогла мне, но ее больше нет.

— Я знаю, что тебе делать: тебе нужно выпить чашку горячего чая, — сказала ему Либби. — Я даже угощу тебя кексом.

— Я не могу есть, — проговорил Гидеон. — Не могу спать.

— Тогда оставайся на ночь у меня. Со мной ты всегда быстро засыпаешь.

Вот именно что засыпает, а больше ничего, думала она. Впервые ей в голову закралась мысль: а не девственник ли он? Вдруг он потерял способность сближаться с женщиной после того, как мать бросила его? Либби совсем не разбиралась в психологии, но ей это казалось вполне разумным объяснением видимой нелюбви Гидеона к сексу. Может, его страшила мысль, что женщина, которую он полюбит, покинет его, как покинула мать?

Либби помогла ему спуститься по ступенькам в ее квартиру, где, к своему ужасу, обнаружила, что кекса, обещанного Гидеону, не осталось. У нее вообще не нашлось ничего к чаю, но на кухне у Гидеона наверняка что-нибудь найдется, решила она и вновь подхватила его и потащила наверх, в его часть дома. Там она усадила его за кухонный стол, а сама наполнила чайник водой и стала искать по шкафчикам заварку и что-нибудь съедобное на закуску.

В свете лампы Гидеон стал похож на мертвеца… Поморщившись, Либби поспешно отогнала это сравнение. Надеясь отвлечь и развлечь его, она болтала о событиях прошедшего дня, но вкладывала в это столько усилий, что даже вспотела. Ах да, она же до сих пор не сняла куртку! Либби расстегнула молнию и…

На пол упала газета, подобранная в закусочной. Причем упала, как падает бутерброд с маслом, — совсем не той стороной, как хотелось бы Либби. Кричащий заголовок сделал то, к чему стремятся все кричащие заголовки, то есть привлек к себе внимание Гидеона. И Гидеон наклонился и поднял газету, чуть опередив собравшуюся сделать то же самое Либби.

— Не надо, — залепетала она. — Тебе от этого станет только хуже.

Он взглянул на нее:

— От чего?

— Зачем грузить себя всякими неприятностями? — Либби отчаянно уцепилась за край газеты, тогда как за другой край газету тянул к себе Гидеон. — Они здесь все перетряхивают заново. Тебе это не нужно.

Но пальцы Гидеона были столь же настойчивы, как и ее, и Либби поняла, что ей придется позволить ему прочитать статью или они попросту разорвут газету пополам, как покупательницы — платье на распродаже в «Нордстроме». Она разжала пальцы, мысленно отвешивая себе пинок под зад, во-первых, за то, что вообще взяла эту газету, а во-вторых, за то, что напрочь забыла о ней.

Так же, как она, Гидеон залпом проглотил статью на первой полосе и так же открыл разворот на четвертой и пятой страницах, где шло продолжение. Там его взгляду предстали снимки, которые газета откопала в своих архивах: его сестра, его мать и отец, он сам в восьмилетнем возрасте и другие лица, имевшие отношение к делу. Похоже, в тот день газете совсем не о чем было писать, горько думала Либби.

— Ой, Гидеон, — вдруг вспомнила она, обрадовавшись, что у нее есть предлог оторвать его от чтения, — я совсем забыла сказать тебе. Когда я стучалась в твою дверь, тебе кто-то звонил и оставил сообщение на автоответчике. Я слышала голос. Хочешь послушать? Сейчас принесу телефон.

— Это может подождать, — отмахнулся Гидеон.

— А вдруг это твой папа звонил? Может, у него новости про Джил. Да, кстати, как ты вообще к этому относишься? Ты ведь так и не сказал мне. Странно, должно быть, заиметь братика или сестренку, когда у тебя самого могут быть дети. Они уже знают, кто у них будет?

— Девочка, — ответил он, хотя Либби видела, что мыслями он далеко от нее. — Джил делала анализы. Говорят, будет девочка.

— Классно. Маленькая сестричка. Вот ведь неожиданность какая! Я думаю, из тебя получится замечательный старший брат.

Он рывком встал на ноги.

— Я больше не могу выносить эти кошмары. Сначала мне не заснуть, когда я ложусь в кровать. Я валяюсь без сна по полночи, слушаю тишину и смотрю в потолок. А когда наконец засыпаю, начинаются кошмары. Один за другим. Я не вынесу этого.

За спиной у Либби щелкнул вскипевший чайник. Надо было заняться чаем, но было что-то такое в лице Гидеона, что-то дикое и отчаянное в его глазах… Никогда раньше Либби не видела такого выражения и поняла, что околдована этим лицом, что оно притягивает ее к себе со страшной силой и невозможно отвернуться от него, можно только смотреть в него. Уж лучше это, решила Либби, чем воображать всякую чепуху. Например, думать, что смерть матери довела Гидеона до ручки…

Но какая в этом могла быть логика? С чего бы это взрослый мужчина съехал с катушек при известии о том, что умерла его мама? Тем более что от нее ни слуху ни духу не было уже сколько лет. Ну хорошо, он встретил ее один раз, она попросила у него денег, он ее не узнал и отказал ей… Либби не могла понять, что в этом такого уж страшного. Однако ей было спокойнее оттого, что Гидеон посещает психиатра.

— Ты рассказывал своему психиатру об этих кошмарах? — спросила она, увлеченная новой мыслью. — Они ведь должны разбираться в том, что означают наши сны. Иначе за что им платить, если они не могут объяснить нам, типа, в чем проблема, и таким образом прекратить кошмары?

— Я решил больше не ходить к ней.

Либби нахмурилась.

— К своему врачу? Когда?

— С сегодняшнего дня. Я позвонил и отменил встречу. Она не может помочь мне вернуть скрипку. Я тратил время без толку.

— Но мне казалось, что она тебе нравится.

— Что значит «она тебе нравится»? Раз она не в силах мне помочь, какого черта к ней ходить? Она хотела, чтобы я все вспомнил, и я вспомнил, и что в результате? Посмотри на меня. Посмотри на это. Видишь? Ты это видишь?

Он вытянул перед собой руки, и она увидела то, чего по какой-то причине не заметила раньше и чего не было двадцать четыре часа назад, когда он пришел к ней с известием о смерти матери. Его руки тряслись. Тряслись сильно, совсем как у ее дедушки перед тем, как начинало действовать лекарство от болезни Паркинсона.

С одной стороны, она хотела радоваться тому, что Гидеон перестал ходить на сеансы к психиатру, ведь это означало, что он начинает видеть себя не только как скрипача, а как нечто большее, и это замечательно. Но с другой стороны, его слова заставили ее поежиться от беспокойства. Не играя на скрипке, он смог бы в принципе понять, кто он такой, но только в случае, если он сам хочет понять это. А Гидеон вовсе не производил впечатление человека, желающего отправиться на поиски самого себя.

И тем не менее Либби произнесла со всей возможной мягкостью:

— Даже если ты не сможешь больше играть на скрипке, это еще не конец света.

— Это конец моего света, — сказал он ей и ушел в музыкальную комнату.

Либби слышала, как он споткнулся, ударился обо что-то и выругался. Щелкнул выключатель, и, пока Либби заваривала чай, Гидеон прослушал сообщение, оставленное на автоответчике, пока он сидел в сарае и пытался нарисовать воздушного змея.

— Это инспектор Томас Линли, — зазвучал густой баритон, который достойно вписался бы в любую костюмированную драму. — Я еду из Брайтона в Лондон. Вы не могли бы перезвонить мне на мобильный, когда получите это сообщение? Мне хотелось бы побеседовать с вами о вашем дяде.

И затем голос назвал несколько цифр.

Еще и дядя? Либби чуть не присвистнула. Чего еще ожидать? Сколько еще проблем свалится на плечи Гидеона и когда же он наконец крикнет: «Все, с меня хватит!»?

Она собиралась сказать ему: «Подожди до завтра, Гид. Поспи сегодня у меня, я прогоню твои дурные сны, обещаю тебе», но услышала, как Гидеон набирает на телефоне номер. Через несколько секунд он заговорил. Либби старалась производить как можно больше шума, свидетельствующего, что она с головой ушла в приготовление чая, но все равно прислушивалась, ради Гидеона, разумеется.

— Это Гидеон Дэвис, — произнес он, по-прежнему находясь в музыкальной комнате. — Я получил ваше сообщение… Спасибо… Да, это был шок. — Он довольно долго молчал, слушая, что говорит ему собеседник на другом конце провода. — Я бы предпочел ответить на них по телефону, если вы не возражаете.

Гидеон снова умолк.

«Один ноль в нашу пользу, — обрадовалась Либби. — Мы проведем тихий вечер вдвоем, а потом ляжем спать». Но когда она расставляла на столе чашки, снова заговорил Гидеон, после того как выслушал ответ полицейского:

— Ну что ж, ладно. Раз по-другому никак. — Он назвал свой адрес. — Я буду дома, инспектор, — и повесил трубку.

Он вернулся в кухню. Либби притворилась, что вовсе не подслушивала. Она подошла к шкафу и открыла его, выбирая, что подать к чаю. Остановилась на пачке японского печенья. Она вскрыла упаковку, высыпала содержимое в тарелку и, пока несла ее к столу, бросила в рот пару самых миниатюрных печеньиц.

— Звонили из полиции, — сообщил Гидеон то, что она и так уже знала. — Они хотят поговорить со мной о моем дяде.

— С твоим дядей тоже что-то случилось?

Либби насыпала в свою чашку сахарного песка. Вообще-то чаю она не хотела, но предложение устроить чаепитие исходило от нее самой, и деваться ей было некуда, приходилось играть до конца.

— Пока не знаю, — ответил Гидеон.

— Так может, позвонишь ему, пока сюда не заявился тот полицейский? Не хочешь сначала узнать у него, что да как?

— Понятия не имею, где он живет.

— В Брайтоне? — вырвалось у Либби, и тут же ее лицо вспыхнуло. — Э-э… я нечаянно услышала, как он говорил, что едет из Брайтона. В сообщении. Когда ты прослушивал автоответчик.

— Может, и в Брайтоне. Только я не догадался спросить имя.

— Чье?

— Дядино.

— Ты не знаешь… Хм. Ну ладно. Неважно.

Просто такая у них семейка подобралась, подумала про себя Либби. Да и вообще сейчас многие люди не знают своих родственников. Такие настали времена, как любит говорить ее папа.

— А почему ты не договорился с полицейским на завтра?

— Не хотелось откладывать. Я хочу знать, что происходит.

— О! Конечно.

Либби была разочарована. Она уже размечталась, как будет ухаживать за Гидеоном весь долгий, спокойный вечер. Что-то подсказывало ей, что проявление ласки и заботы о нем сейчас, когда он расстроен и подавлен как никогда раньше, может привести к возникновению между ними чего-то нового, к долгожданному прорыву в их отношениях. Вслух она сказала:

— Если только копу можно доверять.

— Доверять в чем?

— В том, что он расскажет тебе правду о твоем дяде. Он же коп.

Она пожала плечами и протянула руку к тарелке с печеньем. Гидеон сел за стол, взял в руки чашку, но пить не стал.

— А это как раз неважно.

— Что неважно?

— Неважно, правду он скажет или нет.

— Неважно? Как это? — не поняла его Либби.

Нанося удар, Гидеон смотрел ей прямо в глаза:

— Потому что я больше никому не верю. Раньше верил. А теперь понял, что все говорят неправду.

Казалось, дела и так уже шли хуже некуда, а вот поди ж ты.

Дж. В. Пичли, он же Человек-Язык, он же Джеймс Пичфорд, отключился от Сети, уставился на экран монитора и проклял все на свете. Наконец-то ему удалось вызвать Кремовые Трусики на разговор в чате, но, несмотря на полчаса уговоров и доводов, она не согласилась пойти ему навстречу. От нее всего-то требовалось дойти до полицейского участка в Хэмпстеде и потратить пять минут на разговор со старшим инспектором Личем, а она отказалась. Нужно было просто подтвердить, что она и мужчина, известный ей под кличкой Человек-Язык, провели вместе вечер, сначала в ресторане в Южном Кенсингтоне, а потом в тесном гостиничном номере, выходящем на Кромвель-роуд, где шум от нескончаемого транспортного потока перекрывал скрип кровати и крики удовольствия, издаваемые ею в результате тех его действий, на которые намекало его сетевое прозвище. Но нет, она не захотела сделать для него такой мелочи. И неважно, что благодаря ему она кончила шесть раз за неполные два часа, неважно, что он откладывал собственное удовлетворение до тех пор, пока она не обмякла и не взмокла от своих оргазмов, неважно, что он исполнил ее самые темные фантазии об утехах анонимного секса. Она отказалась открыться и «подвергнуть себя унизительному признанию перед совершенно незнакомыми людьми в том, какого рода женщиной я могу стать при определенных обстоятельствах».

«Да ведь я тебе тоже совершенно незнаком, ты, грязная сучка! — прорычал Пичли, правда только в голове. — Тебя же это ни на секунду не остановило, когда ты, задыхаясь, говорила мне, чего и как тебе хочется!»

Она как будто прочитала его мысли, хотя он не отразил их на экране. Она написала в ответ: «Дело в том, Язык, что мне придется назвать им свое имя. А для меня это невозможно. Только не мое имя. Только не с нашей желтой прессой. Прости, но ты должен понять меня».

И тогда он понял, что ошибся. Она не разведенная женщина. Она не женщина преклонных лет, которая отчаянно нуждается в мужчине, чтобы доказать себе, что в ней еще что-то есть. Нет, оказывается, она — женщина преклонных лет, которая ищет острых ощущений, чтобы не закиснуть в рутине брака.

Вероятно, этот брак был давнишним союзом, и не с кем попало, не со среднестатистическим гражданином, а с кем-то известным, с кем-то важным: с политиком или с актером, а может, с преуспевающим бизнесменом. И если она сообщит свое имя старшему инспектору Личу, то оно, несомненно, очень скоро просочится сквозь пористую субстанцию, именуемую в полицейском участке иерархией власти. Просочившись же, оно в мгновение ока станет достоянием информатора, работающего изнутри. Ведь в каждом участке найдется жадная рука, готовая принять деньги от газетчика, который мечтает сделать себе имя, полоща чье-то грязное белье на первой странице своей скандальной газетенки.

Сука, думал Пичли. Сука, сука, сука. Что ж она раньше об этом не думала, когда встречалась с ним в ресторане, а, миссис Кремень? Разве не догадывалась о том, каковы могут быть последствия ее появления там, одетой как миссис Скромница, миссис Старомодная Тетя, миссис У Меня Никакого Опыта С Мужчинами, миссис Пожалуйста Пожалуйста Покажите Мне Что Я Все Еще Желанна Потому Что Мне Так Давно Этого Хотелось? Разве ей в голову не приходило, что когда-нибудь придется сказать: «Да, признаюсь, я была в ресторане " Королевская долина", выпила и поужинала с совершенно неизвестным мне мужчиной, о встрече с которым договорилась в чате, где люди скрывают свое настоящее имя и делятся своими фантазиями о разнузданном, сладострастном, истекающем соками сексе»? Разве не предполагала, что ее могут попросить рассказать о тех часах, которые она провела, раскинувшись на жесткой гостиничной кровати, голая и с мужчиной, чьего имени она не знала, не спрашивала и не хотела знать? Что ж она раньше ни о чем таком не подумала, корова безмозглая?

Пичли отъехал на стуле от компьютера, поставил локти на колени, уронил лицо в ладони и вцепился пальцами в волосы. Она могла бы помочь. Конечно, ее свидетельство в полиции не явилось бы окончательным решением его проблемы с полицией — неподтвержденным оставался период между их уходом из гостиницы и его прибытием на Кредитон-хилл, — но оно стало бы началом, стало бы жирным плюсом в его пользу. А так в его активе было очень немногое: его ничем не подтвержденные слова, намерение придерживаться этих слов, крайне маловероятная возможность того, что ночной администратор в «Комфорт-инн» вспомнит о его, Пичли, посещении гостиницы именно два дня назад, не спутав с дюжинами других случаев, когда принимал из его рук деньги за кратковременный постой, и надежда на то, что полиция, увидев его бесхитростное лицо, поверит его словам.

Его положение отнюдь не облегчалось тем, что он знал женщину, погибшую на его улице да еще с его адресом в сумочке. И уж совсем нехорошо выглядел тот факт, что когда-то он имел отношение — пусть и весьма отдаленное — к ужасному убийству в семье той женщины, произошедшему как раз тогда, когда он жил в ее доме.

В тот далекий вечер он услышал вопли и тут же прибежал узнать, в чем дело, потому что узнал кричавшего по голосу. Когда он прибыл на место, все остальные уже были в сборе: мать и отец ребенка, дед, брат, Сара Джейн Беккет и Катя. «Я не оставляю ее больше чем на минуту! — исступленно верещала Катя, выкладывая эту информацию перед каждым, кто подбегал к двери в ванную. — Я клянусь. Я не оставляю ее больше чем на минуту!» Потом появился Робсон, учитель музыки, схватил ее за плечи и повел прочь. «Вы должны верить мне!» — кричала она и продолжала кричать, пока Робсон тащил ее за собой вниз по лестнице.

Поначалу Пичли не знал, что происходит. Он не хотел знать, это было выше его сил. Он уже слышал, что Катя имела неприятный разговор с родителями ребенка и что ее уволили. Меньше всего на свете хотелось ему размышлять над возможной связью того разговора, увольнения и причины увольнения — о которой он подозревал, но отказывался признавать даже в мыслях, — с тем, что находилось сейчас за дверью в ванную комнату.

— Джеймс, что случилось? — В его руку скользнули пальцы Сары Джейн Беккет, сжали его ладонь. Ее свистящий шепот щекотал ему ухо. — О боже, неужели что-то с Соней?

Он взглянул на нее и увидел, что. несмотря на серьезный тон, глаза ее блестят. Но он не стал задумываться над тем, что означает этот блеск. Его сейчас занимало только одно: как отвязаться от Сары Джейн и найти Катю.

— Уведите мальчика, — распорядился Ричард Дэвис, обращаясь к Саре Джейн. — Ради бога, уведите отсюда Гидеона, Сара.

Она сделала, как ей велели: отвела маленького белолицего мальчика в его комнату, где из проигрывателя безмятежно лилась музыка, как будто в доме не произошло ничего ужасного.

А Пичли отправился на поиски Кати и нашел ее на кухне, где Робсон заставлял ее выпить бренди. Она отказывалась, говоря: «Нет-нет, я не могу пить», и выглядела растрепанной, дикой и абсолютно неподходящей на роль любящей, заботливой няни ребенка, которого… что? Пичли боялся спрашивать, боялся, потому что уже знал ответ, но не желал слышать его из-за того, как это могло отразиться на его собственной маленькой жизни, если то, о чем он думал и чего страшился, окажется правдой.

— Выпей, — настаивал Робсон. — Катя, ради всего святого, соберись. Вот-вот приедет «скорая», нельзя, чтобы тебя видели в таком состоянии.

— Я не оставляла ее, нет! — Она развернулась на стуле и схватила Робсона за рубашку. — Ты должен сказать им, Рафаэль! Скажи им, что я ее не оставляла!

— У тебя начинается истерика. Может, ничего страшного не случилось.

На самом же деле страшное случилось.

Надо было подойти к ней тогда, но он не подошел, испугался. Одна лишь мысль о том, что могло произойти с этим ребенком, что могло произойти с любым ребенком в доме, где находился и он, Пичли, парализовала его. А позднее, когда он мог бы поговорить с ней и когда он пытался это сделать, желая сказать, что у нее есть друг, на которого Катя может положиться, — к тому времени она уже замкнулась и отказывалась общаться. Сразу после смерти Сони на Катю набросились все газеты страны и, фигурально выражаясь, разнесли ее в пух и прах, загнали в угол, так что выжить она могла, только сжавшись в комочек и затаившись, превратившись в немой камешек на дороге. Каждая статья о развернувшейся на Кенсингтон-сквер драме начиналась с напоминания, что няня Сони Дэвис была немкой, чей нашумевший побег из Восточной Германии — ранее трактуемый как отважный и достойный восхищения поступок — стоил ее товарищу жизни и что прекрасные условия, предоставленные ей в Англии, резко контрастируют с положением, в котором очутилась ее семья после того демонстративного полета на воздушном шаре. Газетчики постарались раскопать в ее биографии все, что могло быть истолковано против нее, а затем предъявили читателям. Все, кто имел к ней малейшее отношение, подвергались тому же обращению. Вот почему он держался на расстоянии. Пока не стало слишком поздно.

Когда Кате наконец предъявили обвинение и передали дело в суд присяжных, автобус, на котором ее перевозили из тюрьмы к зданию суда, был забросан яйцами и гнилыми овощами, а когда тот же автобус к вечеру вернул ее к тюремным воротам, ее недолгий путь по тротуару сопровождался криками «Детоубийца!». Преступление, которое ей приписывали, вызвало у широкой публики негодование: во-первых, потому что жертва была ребенком, во-вторых, потому что ребенок был неполноценным, и, в-третьих, потому что предполагаемая убийца была немкой, хотя прямо этого не произносилось.

И теперь ему приходится возвращаться к тому кошмару, думал Пичли, растирая лоб. Он снова оказался запутан в то дело, как будто с тех пор и не прошло двадцати лет, как будто он никогда не покидал того несчастного дома. Он взял себе другое имя, он пять раз менял место работы, но все его усилия оборвать нити, связывавшие его с Дэвисами, будут сведены к нулю, если он не сможет убедить Кремовые Трусики в том, что от ее показаний зависит его судьба.

Не то чтобы ее показаний было достаточно для того, чтобы вернуть в его жизнь порядок и покой. Еще нужно разобраться с Робби и Брентом, с этими двумя минами, грозящими взорваться в любой момент.

Когда они вторично возникли у его дверей на Кредитон-хилл, он ни секунды не сомневался в том, что им снова понадобились деньги. Ну и что с того, что он только что выписал им чек. Пичли достаточно хорошо их знал, чтобы нарисовать весьма правдоподобный сценарий: при виде букмекерской конторы Робби охватило вдохновение и, вместо того чтобы положить деньги в банк, он поставил их все на лошадь, чья кличка внушила ему доверие. Начало беседы с Робби и Брентом ничем не противоречило этому сценарию.

— Покажи ему, Брент, — велел Робби в первые же минуты после того, как они ввалились в его дом, неся с собой запах дурных гигиенических привычек.

Следуя указанию, Брент вытащил из-за пазухи номер «Сорс» и как простыню встряхнул перед собой, разворачивая ее.

— Ты только посмотри, Джей, кого размазали по асфальту прямо под твоими окнами, — с ухмылкой произнес Брент, показывая статью на первой странице скабрезной газетенки.

Разумеется, они не могли прийти ни с чем иным, кроме «Сорса», думал Пичли. Скорее земля начнет вращаться в другую сторону, чем Брент и Робби начнут читать что-нибудь менее сенсационное, чем эта газета.

Брент подсунул газету ему прямо под нос, и Пичли ничего не оставалось делать, кроме как прочитать кричащий заголовок, под которым он не мог не увидеть портрет Юджинии Дэвис, фотографию улицы, на которой жил он сам, и еще один портрет — портрет мальчика, который давно уже был не мальчиком, а мужчиной, и притом известным. Это из-за него, горько размышлял Пичли, смерть пожилой женщины под колесами автомобиля попала на страницы газет. Если бы Гидеон Дэвис не достиг славы, богатства и успеха в мире, где эти достижения ценятся все выше, то никто не обратил бы внимания на эту смерть. Она осталась бы одним из многочисленных дорожно-транспортных происшествий, по которым ведется следствие. Точка, конец истории. Робби сказал:

— Понятно, мы не знали всего этого, когда приходили к тебе вчера. Не против, если я разоблачусь немного, Джей? — Он выбрался из тяжелой куртки и бросил ее на спинку стула, а потом обошел комнату, с показным вниманием разглядывая обстановку. — Крутая хата. Ты неплохо устроился, Джей. Наверное, теперь ты большая шишка в Сити, по крайней мере среди тех, кто сечет, что к чему. Да, Джей? Ты делаешь их денежкам массаж, и — престо амазо — денег становится больше и тебе все доверяют свои финансы!

— Говори, с чем пришел. У меня мало времени, — сказал Пичли.

— С чего бы это? — хмыкнул Робби. — Ну-ка. В Нью-Йорке сейчас… — Он щелкнул пальцами, глядя на своего спутника: — Брент, сколько сейчас в Нью-Йорке?

Брент послушно посмотрел на часы. Его губы зашевелились — он производил в уме вычисления. Потом нахмурился и прибегнул к помощи пальцев одной руки. Наконец выдал ответ:

— Рано.

Робби подхватил:

— Точно. Рано. В Нью-Йорке еще рано, Джей. Рынки там еще не закрылись. У тебя куча времени на то, чтобы заработать сотню-другую до конца дня. Наша милая дружеская беседа тебе не помешает.

Пичли вздохнул. Единственным способом избавиться от них побыстрее было сделать вид, будто он принимает правила их игры.

— Да, вы правы, — сказал он и без дальнейших расспросов подошел к бюро возле окна, выходящего на улицу.

Пичли вынул изнутри чековую книжку и ручку, отнес это все в столовую, выдвинул из-под стола стул, сел и, официально щелкнув ручкой, начал писать. Первым делом заполнил графу «сумма»: три тысячи фунтов. О том, что Робби удовлетворится меньшей суммой, он и помыслить не мог.

Вслед за ним в столовой появился Роб, за которым, как всегда, тенью следовал Брент.

— Так вот что ты подумал, Джей? — возмутился Робби. — Мы с Брентом пришли к тебе, и ты сразу решил, что дело только в деньгах?

— А разве нет?

Пичли вписал дату и начал выводить имя. Робби стукнул ладонью по столу.

— Эй! Прекрати и посмотри-ка на меня! — Для пущей убедительности он выбил ручку из пальцев Пичли. — Ты думаешь, что нам только деньги нужны, так, что ли, Джей? Мы с Брентом приволоклись сюда — доперли до самого Хэмпстеда, между прочим, хотя у нас у самих дела есть. — При этих словах он мотнул головой в направлении гостиной, что Пичли растолковал как желание указать на внешний мир вообще. — Мы с Брентом, между прочим, бабки теряем ведрами, пока стоим тут с тобой, десять минут калякаем, а ты думаешь, это все из-за денег? Черт бы тебя побрал, Джей! — И, обращаясь к Бренту: — Нет, как тебе это нравится?

Брент тоже подошел к обеденному столу, все еще с развернутой газетой в руках. Он не будет знать, что с ней делать, до тех пор, пока Робби не даст ему очередную порцию указаний. А так хотя бы ему есть чем занять руки.

Несчастный болван был безнадежен. Пичли подивился, как Брент вообще научился завязывать шнурки на ботинках.

— Ну хорошо, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Тогда объясни мне, зачем же вы пришли сюда, Роб?

— Может, просто по-дружески зашли, навестить, так сказать.

— Боюсь, эта история не про нас.

— Ах так? Кстати, об истории. Она вот-вот вернется к тебе, Джей, можешь уже идти открывать ей двери. — Робби ткнул пальцем в газету, и исполнительный Брент тут же поднял ее повыше, совсем как школьник, демонстрирующий одноклассникам свое примитивное искусство. — На этой неделе с новостями туго. Ни члены королевской семьи не напроказили, ни премьер-министра не застукали с членом в дырке какой-нибудь школьницы. Газеты начнут копать то, что есть, Джей. И мы с Брентом пришли обсудить наши планы.

— Планы, — осторожно повторил Пичли последнее слово Роба.

— Ну да. Мы ведь уже однажды навели порядок там, где требовалось. Можем и еще раз повторить. Как только копы пронюхают, кто ты такой на самом деле, и сольют все журналюгам, тебе станет ох как горячо…

— Они уже знают, — сказал Пичли в надежде, что сумеет перехитрить Робби. Его слова были правдой лишь наполовину, но могли сойти и за полную правду, если не выяснять подробностей. — Я уже рассказал им.

Но Роб мгновенно раскусил нехитрый блеф Пичли.

— Да никогда, Джей! Если бы они знали, то скормили бы тебя этим акулам, как только им понадобилось бы показать, что они не просто штаны протирают, а что-то делают. Ты сам это знаешь. Ну да, ты мог им рассказать кое-что, верно. Но если я хоть сколько-нибудь в тебе разбираюсь, всего ты им не открыл. — Робби впился глазами в лицо Пичли и явно был удовлетворен увиденным. Он сказал: — Ага. Хорошо. Так вот, мы с Брентом прикинули и решили, что надо нам обсудить планы. Тебе нужна будет защита, и ты знаешь, где ее получить.

«И тогда я буду в долгу перед тобой до конца жизни, — мысленно закончил за него Пичли. — Вдвое больше, чем уже должен, потому что ты уже во второй раз бросишься останавливать эту свору гончих».

— Мы нужны тебе, Джей, — говорил Робби. — А мы? Мы не поворачиваемся спиной, когда знаем, что в нас кто-то нуждается. Есть люди, которые так и делают, но не мы с Брентом.

Пичли с тоской и ужасом представил, как это будет: Робби и Брент идут ради него в бой, пытаясь оградить его от вынюхивающей жареное прессы, и делают это столь же неэффективно, как проделали в прошлом.

Он собирался отправить их восвояси, домой, к женам, к их полуживому, плохо организованному, неумело управляемому бизнесу — мойке машин богатых людей, в ряды которых им никогда не доведется вступить. Он собирался сказать им, чтобы они навсегда исчезли с его глаз, потому что ему надоело, что его то опустошают, как ванну, то на нем играют, как на плохо настроенном пианино. Он даже раскрыл рот, чтобы все это высказать, но в этот миг в дверь позвонили, он подошел к окну, увидел, кто это, и вместо задуманной тирады велел Робби и Бренту оставаться на месте и вышел из столовой, закрыв за собой двери.

И теперь, уныло размышлял он, сидя перед компьютером, усталый, не сумевший подчинить волю Кремовых Трусиков своим нуждам, теперь он никогда не расплатится с ними. До скончания века они будут доить его, теперь еще и за то, что благодаря сообразительности и быстроте реакции Роба они перешли сначала из столовой на кухню, а потом и вовсе сумели выбраться из дома до того, как на них наложила лапу невзрачная баба из полиции. Да, при нынешних обстоятельствах ничего из того, что они могли бы ей сказать, не ухудшило бы его положения, но Робби и Брент увидят это совсем в другом свете. Они будут считать, что своими действиями защитили его, и придут снова, и будут приходить каждый раз, когда решат, что настало время платить.

Линли добрался до Лондона относительно быстро после того, как заехал на станцию обслуживания брайтонского дилера «ауди», где стояла на ремонте машина Йена Стейнса. Самого Стейнса он взял с собой, дабы не дать тому возможности позвонить в мастерскую с целью подготовить механиков к вопросам полиции. Более того, подъехав к витринам салона, Линли велел Стейнсу оставаться в «бентли», а сам вошел внутрь.

Персонал салона и мастерской в основном подтвердил слова брата Юджинии Дэвис. Машина действительно находилась у них для проведения текущего ремонта; владелец пригнал ее в восемь утра. Договоренность о проведении ремонта была достигнута в прошлый четверг, администратор, принимавший заявки, сверился со своим компьютером: помимо текущего ремонта и обслуживания ничего особенного, вроде кузовных работ, делать с автомобилем не требовалось.

Когда Линли попросил показать ему машину, это не вызвало никаких затруднений. Работник станции провел инспектора в ремонтную зону, по дороге рассказывая о достижениях «ауди» в техническом оснащении, маневренности и дизайне. Если у него и вызвал любопытство визит полиции и расспросы о конкретном автомобиле, он ничем это не проявил. Любой посетитель мог оказаться потенциальным клиентом, нельзя упускать ни единого шанса.

Интересующая Линли «ауди» висела на гидравлическом подъемнике в одном из отсеков, на высоте пяти-шести футов. Это дало инспектору возможность подробно разглядеть подвеску, а также изучить передний бампер и крылья на предмет повреждений. С бампером все было в порядке, но на левом крыле обнаружились царапины и вмятина, выглядевшие весьма интригующе. И кроме того, они были свежими.

— Скажите, а возможно ли, чтобы хозяин поменял бампер до того, как поставил машину на ремонт? — спросил он у мастера, который работал с «ауди» Стейнса.

— Почему же невозможно? — ответил тот. — Совсем не обязательно оставлять деньги у дилеров, если руки растут, откуда им положено.

То есть несмотря на то, что в целом слова Стейнса подтвердились — машина находилась там, где он указал, и кузовного ремонта не требовала, — все же оставался шанс, что те царапины и особенно та небольшая вмятина означают нечто большее, чем небрежное вождение. Вычеркивать Стейнса из списка подозреваемых нельзя, как бы ни доказывал он, что царапины на крыле для него — полная загадка и что «Лидия ведь тоже пользуется машиной, инспектор».

Линли высадил Стейнса у автобусной остановки и попросил его не выезжать за пределы Брайтона.

— Если все же надумаете переезжать, позвоните мне, — сказал он, протягивая Стейнсу свою визитку. — Мы должны знать, где вас искать.

А сам отправился в Лондон. К северо-востоку от Риджентс-парка он обнаружил еще один район города, где осуществлялась реконструкция старинных зданий, — Чалкот-сквер. Об этом свидетельствовали леса на некоторых домах вокруг площади и свежая краска на фасадах остальных резиденций. В целом местность сильно напомнила Ноттинг-Хилл: такие же яркие краски разнообразных оттенков на плотно выстроившихся вдоль улиц зданиях.

Дом Гидеона Дэвиса стоял в самом углу площади. Он был выкрашен в ярко-синий цвет, двери и окна сияли белизной. На втором этаже фасада выступал узкий балкончик с невысокими белыми перилами, французские окна за ним были ярко освещены.

На стук инспектора дверь мгновенно распахнулась, как будто хозяин дома ожидал его визита в прихожей, прямо у входа. Гидеон Дэвис негромко уточнил:

— Инспектор Линли? — и, когда Линли утвердительно кивнул, добавил: — Проходите, прошу вас.

Он провел Линли на второй этаж. Стены лестничной площадки были увешаны свидетельствами высоких достижений Гидеона в музыкальном мире. Затем они оказались в освещенной комнате, которую Линли видел с улицы. Тут одну стену занимала стереосистема, а на остальном пространстве вольготно разместилась уютная мягкая мебель с вкраплениями полок и низких столиков. И на полках, и на столах лежали ноты, но Линли не заметил, чтобы хоть одни из них были раскрыты.

Дэвис сказал:

— Сразу хочу предупредить вас, инспектор Линли, что никогда не встречался со своим дядей. Не знаю, смогу ли быть вам полезным.

Линли читал в газетах о том, что скрипач ушел со сцены прямо во время концерта в Уигмор-холле и с тех пор не играл. Как и большинство людей, проявивших интерес к этой истории, он решил, что музыкант — один из тех людей, с которыми слишком долго нянчились, и все сводится к его капризу из-за какой-то невыполненной прихоти. Он читал и последующие объяснения менеджеров молодого артиста: переутомление от насыщенной концертной программы в предыдущие месяцы. После этого Линли потерял интерес к теме: он счел незначительным событие, которое журналисты подхватили и раздули, как смогли, чтобы заполнить колонки в период нехватки новостей.

Но теперь он увидел, что виртуоз действительно выглядит больным. На ум тут же пришла болезнь Паркинсона: Линли обратил внимание на нетвердую походку Дэвиса, на его трясущиеся руки. Да, менеджерам музыканта приходится несладко, скрывая на протяжении уже нескольких месяцев такое его состояние от публики. Пока они умудряются оправдывать отсутствие Гидеона на музыкальной арене утомлением и нервами, но вскоре этого станет недостаточно.

Дэвис махнул рукой на три кресла, составлявшие уютную композицию перед камином. Сам он сел в самое близкое к огню кресло; в действительности никакого огня не было: среди искусственных углей ритмично взвивались голубые и оранжевые сполохи. Даже несмотря на нездоровый вид Гидеона, Линли сразу подметил сильное сходство между скрипачом и Ричардом Дэвисом. Они обладали одинаковым строением тела, в котором выделялись кости и жилистая мускулатура. У младшего Дэвиса искривления позвоночника не наблюдалось, но судя по тому, что ноги он держал плотно сведенными и периодически сдавливал кулаками живот, проблем со здоровьем у него было предостаточно.

Линли приступил к вопросам.

— Сколько лет вам было, мистер Дэвис, когда ваши родители развелись?

Когда они развелись? — Скрипачу пришлось задуматься над ответом. — Мать ушла, когда мне было лет девять, но развод последовал не сразу. Ну, это было и невозможно, при нашем-то законодательстве. Им потребовалось примерно… года четыре? Вы знаете, инспектор, я точно не помню. Мы с отцом никогда не поднимали эту тему.

— Тему развода или тему ее ухода?

— Ни то ни другое. Просто однажды ее не стало.

— Вы когда-нибудь спрашивали почему?

— Мне не хотелось. В нашей семье вообще не принято обсуждать личные переживания. Я бы сказал, мы всегда отличались… сдержанностью. Видите ли, в доме жили не только мы втроем. Там же проживали и мои бабушка с дедушкой, моя учительница и еще постоялец. Довольно многочисленное семейство. Наверное, только так каждый из нас мог иметь хоть какую-то частную жизнь — благодаря тому, что она просто не обсуждалась. Все держали свои мысли и чувства при себе. Да и не только мы, такова была тогдашняя мода.

— А когда умерла ваша сестра?

Дэвис перевел взгляд с Линли на камин, но в остальном остался неподвижен.

— Когда умерла моя сестра?

— Все ли по-прежнему держали свои мысли и чувства при себе, когда она умерла? И во время следствия и суда?

Колени Дэвиса сжались еще крепче, как будто так он старался защититься от вопроса. И тем не менее он ответил честно, хотя картина, нарисованная им, становилась все непригляднее:

— Мы никогда об этом не говорили. Девизом нашей семьи могли бы стать слова «Лучше все забыть», инспектор, во всяком случае, жили мы именно так. — Он поднял лицо к потолку, сглотнул и сказал: — Боже мой. Наверное, поэтому мать и ушла от нас. В нашем доме никто и никогда не говорил о том, о чем нужно было говорить, о чем нужно было выговориться, и она в конце концов не смогла больше выносить этого молчания.

— Когда вы видели ее в последний раз, мистер Дэвис?

— Вот тогда и видел.

— В возрасте девяти лет?

— Мы с папой уехали в Австрию на гастроли. Когда вернулись, она уже ушла.

— И больше она с вами не связывалась?

— Нет.

— Ваш дядя говорит, что она собиралась встретиться с вами. Она хотела занять у вас денег, но, как говорит ваш дядя, что-то произошло и она сказала, что не сможет обратиться к вам с этой просьбой. У вас нет никаких предположений о том, что могло произойти?

Эти слова вызвали в облике Дэвиса резкую перемену: его окутало облако отчужденности, в его глазах как будто опустился барьер из тонкой стали.

— У меня… в общем, это можно назвать трудностями с игрой, — сказал он медленно и замолчал.

То, что следовало из этого признания, Линли пришлось додумывать самому: мать, обеспокоенная здоровьем сына, не станет просить у него деньги, неважно, для себя или для своего вечного неудачника брата.

Такой ход развития событий не противоречил тому, что Ричард Дэвис рассказал инспектору о своей бывшей жене — о том, что она звонила ему, расспрашивая о состоянии Гидеона. Но если причиной отказа матери попросить у сына деньги являлась тревога о его здоровье, то возникла она довольно поздно — через несколько месяцев после того, как состоялся злополучный концерт в Уигмор-холле, ведь он был в июле, а сейчас стоял ноябрь. Если же верить Йену Стейнсу, его сестра передумала просить у сына деньги относительно недавно, гораздо позже, чем когда у Гидеона начались проблемы с игрой на скрипке.

— Ваш отец сообщил мне, что ваша. мать регулярно звонила ему, осведомляясь о вашем здоровье, и она знала, что у вас что-то не в порядке, — сказал Линли в знак согласия с недосказанным предположением Гидеона. — Однако он ничего не говорил насчет того, что она хотела или даже просила встретиться с вами. Вы уверены, что она не звонила к вам напрямую?

— Думаю, я бы не забыл, если бы мне позвонила родная мать, инспектор. Нет, она не звонила, да и не могла этого сделать. Мой номер не указан в справочнике. Она могла бы связаться со мной только через моего агента, через папу или придя на концерт и послав мне записку за кулисы.

— Ничего этого она не делала?

— Ничего этого она не делала.

— И не передавала вам никакого сообщения через вашего отца?

— Нет, не передавала, — подтвердил Дэвис. — Так что, воз можно, мой дядя солгал вам о том, что мать намеревалась встретиться со мной и попросить о деньгах. Или другой вариант: моя мать лгала ему о своем намерении. Или третий: мой отец солгал вам о ее телефонных звонках. Но последний вариант наименее вероятен.

— Вы так уверены в этом. На чем основано ваше мнение? — Потому что папа сам хотел, чтобы я увиделся с матерью. Он думал, что она сможет мне помочь.

— В чем?

— С той проблемой, о которой я вам говорил. С моей игрой. Он надеялся, что она сможет… — Дэвис снова уставился в камин; уверенность, минутой ранее зажегшаяся в его глазах, исчезла. Он дрожал. Глядя в искусственный огонь, он сказал: — На самом деле я не верю в то, что она помогла бы мне. Сейчас мне никто уже не поможет. Но я был готов попробовать. До того, как ее убили. Тогда я был готов попробовать что угодно.

Это артист, думал Линли, который потерял свое искусство из-за страха. Скрипачу отчаянно нужен какой-то талисман. И он бы поверил, что таким талисманом может стать его мать, что она вернет его к музыке и к инструменту. Проверяя свои рассуждения, Линли спросил:

— Как, мистер Дэвис?

— Что?

— Как ваша мать могла бы помочь вам?

— Согласившись с папой.

— Согласившись? В чем?

Дэвис помолчал, думая над вопросом, а когда ответил, Линли понял, насколько велика разница между тем, что происходит в профессиональной жизни музыканта, и тем, что говорится публике.

— Согласившись с тем, что со мной все в порядке. Согласившись с тем, что у меня временное помутнение в мозгах на нервной почве или что-то в этом роде. Вот чего хотел от нее папа. Он обязательно уговорил бы ее согласиться с ним. Все остальное просто немыслимо. Как я уже говорил, в нашей семье принято невысказанное. Но немыслимое… Это было бы слишком сложно. — Он издал слабый смешок, короткий, невеселый, полный горечи звук. — Я бы встретился с ней. И постарался бы ей поверить.

То есть в его интересах, чтобы мать была жива, а не мертва. Особенно если он действительно рассматривал ее как возможное лекарство от его проблем с музыкой. И тем не менее Линли задал следующий вопрос:

— Таков уж порядок, мистер Дэвис, но я должен спросить у вас: где вы были два вечера назад, в тот день, когда погибла ваша мать? Меня интересует промежуток между десятью часами и полуночью.

— Здесь, — ответил Дэвис. — Спал. Один.

— Встречались ли вы когда-нибудь с человеком по имени Джеймс Пичфорд с тех пор, как он покинул ваш дом на Кенсингтон-сквер?

Дэвис выглядел искренне удивленным.

— С жильцом Джеймсом? Нет. А что?

Вопрос тоже прозвучал естественно.

— Ваша мать направлялась к нему, когда ее сбила машина.

— Она шла на встречу с Джеймсом? Бессмыслица какая-то.

— Да, — сказал Линли. — Мы тоже не видим в этом большого смысла.

Не было смысла и в других ее действиях. Но вот какое из них привело ее к гибели — это вопрос, думал Линли.

Глава 14

Джил Фостер видела, что Ричард не обрадовался очередному визиту полиции. Еще меньше удовольствия ему доставило известие о том, что постучавшийся к ним детектив только что был у Гидеона. Ричард воспринял эту информацию достаточно вежливо и предложил инспектору стул, но его поджатые губы говорили Джил, что он недоволен.

Еще она заметила, что инспектор Линли внимательно наблюдает за Ричардом, как будто оценивая каждую его реакцию, и это насторожило Джил. Будучи большой и давнишней любительницей газетных статей о громких провалах полиции и о громких провалах правосудия, она довольно неплохо представляла себе, до каких крайностей могут дойти полицейские в своем желании приписать преступление определенному подозреваемому. В случаях с убийством полиция была более заинтересована в том, чтобы построить убедительное дело против кого-то, неважно кого, чем в том, чтобы добраться до истины, потому что построение убедительного дела означало окончание следствия, иными словами — возвращение домой, к женам и детям, в нормальные часы. Это желание лежало в основе каждого предпринятого ими шага в ходе расследования убийства, и всем, кому полиция задает вопросы, нужно об этом помнить.

«Полицейские нам не друзья, Ричард, — отправила она жениху мысленное послание. — Не говори ни слова, которое можно было бы извратить и затем использовать против тебя».

Конечно, именно за этим и пришел сюда инспектор Линли. Он впился своими темными глазами — карими, а не голубыми, какие ожидаешь увидеть на лице блондина, — в Ричарда и терпеливо ждал ответа на свое заявление. В большой красивой руке он держал раскрытую записную книжку.

— Когда мы разговаривали с вами вчера, мистер Дэвис, вы не упомянули, что стремились организовать встречу между Гидеоном и его матерью. Не объясните ли почему? — произнес он, войдя в дом.

Ричард сел на стул с прямой спинкой, выдвинутый из-под стола, за которым он и Джил ужинали. В этот раз он не предложил инспектору чая. Это означало бы гостеприимство, а ничего подобного по отношению к полицейскому он демонстрировать не желал. Как только тот появился у дверей, но еще до упоминания инспектором его разговора с Гидеоном, Ричард сказал:

— Я готов оказывать необходимую помощь, инспектор, но хочу попросить вас ограничить визиты дневным временем. Джил нуждается в отдыхе, так что мы были бы вам очень признательны за это.

Губы детектива шевельнулись, и наивный наблюдатель счел бы это движение за улыбку. Но его взгляд, направленный на Ричарда, говорил, что инспектор не привык, чтобы ему указывали, что делать; показательным был и тот факт, что он не извинился за позднее вторжение и не стал произносить обычных фраз о том, что постарается не отнять много времени.

— Мистер Дэвис? — повторил Линли.

— Я ничего не говорил о своем намерении организовать встречу между Гидеоном и его матерью потому, что вы меня об этом не спрашивали, — ответил Ричард. Он посмотрел туда, где сидела за столом Джил с раскрытым ноутбуком перед собой. На экран был выведен пятый вариант третьего акта, первой сцены телевизионной адаптации «Прекрасных, но обреченных». Он сказал ей: — Наверное, ты хочешь продолжить работу, Джил. В кабинете есть письменный стол…

Джил вовсе не собиралась отправляться в ссылку в этот мавзолей-мемориал отца Ричарда, который назывался его кабинетом. Она улыбнулась:

— На сегодня я, пожалуй, закончила. Все равно больше ничего в голову не идет.

И она выполнила всю положенную последовательность действий: сохранение документа, создание резервной копии, закрытие. Если здесь речь пойдет о Юджинии, она хочет присутствовать.

— Она сама просила о встрече с Гидеоном? — спросил детектив.

— Нет, не просила.

— Вы уверены?

— Разумеется, уверен. Она не хотела видеть ни меня, ни его. Этот выбор был сделан ею много лет назад, когда она ушла от нас, даже не потрудившись сказать куда.

— А как насчет почему? — спросил Линли.

— Почему что?

— Почему она ушла, мистер Дэвис. Ваша жена объяснила вам это?

Ричард ощетинился. Джил замерла, пытаясь игнорировать боль, возникшую в ее груди при словах «ваша жена». Ее отношение к тому, что женой Ричарда называли кого-то, кроме нее самой, сейчас не имело значения, ведь вопрос детектива касался самой сути интересующего ее вопроса. Ей было невероятно любопытно узнать не только почему жена Ричарда бросила его, но и каковы были его чувства в связи с уходом Юджинии: каковы они были тогда и, что еще важнее, каковы они сейчас.

— Инспектор, — ровным голосом произнес Ричард, — ваш ребенок когда-нибудь становился жертвой преступления? Причем преступления, совершенного человеком, живущем в вашем собственном доме? Нет? Что ж, тогда я предложу вам задуматься над тем, как такая потеря может отразиться на браке. Мне совсем не нужны были разъяснения Юджинии, почему она уходит. Некоторые браки выживают после подобной травмы. Другие — нет.

— Вы не пытались найти ее после ее ухода?

— Не видел в этом никакого смысла. Я не хотел удерживать Юджинию там, где ей не хотелось быть. К тому же мне необходимо было учитывать интересы Гидеона. Я не принадлежу к тем людям, которые считают, будто два родителя для ребенка всегда лучше, чем один, независимо от отношений между родителями. Если брак перестает устраивать одну из сторон, его нужно расторгнуть. Неполную семью дети переносят легче, чем жизнь в доме, который немногим отличается от арены боевого сражения.

— Ваш разрыв предварялся враждебностью отношений?

— Вы делаете выводы, не имея всей информации.

— Такова моя работа.

— Это может сбить вас с верного пути. Между мною и Юджинией не было ссор и вражды.

Ричард был раздражен. Джил слышала это по его голосу и почти не сомневалась, что полицейский тоже это понимает. Она встревожилась и стала ворочаться на стуле, чтобы привлечь внимание любимого, бросить ему предупреждающий взгляд, чтобы он догадался о ее опасениях и вел бы себя соответственно — изменил если не содержание своих ответов, то хотя бы интонацию. Она отлично знала причину его раздражения: Гидеон, Гидеон, всегда Гидеон; что Гидеон сделал и чего не сделал, что Гидеон сказал и чего не сказал. Ричард был расстроен, потому что Гидеон не позвонил ему с отчетом о посещении детектива. Однако сам детектив воспримет все иначе. Скорее всего, он объяснит негативную реакцию Ричарда его нежеланием отвечать на подробные расспросы о Юджинии.

Она сказала:

— Ричард, прости, но ты не поможешь мне? — А полицейскому с преувеличенной живостью: — Я бегаю в туалет каждые пятнадцать минут, такой период. О, спасибо, дорогой. Ой-ой-ой, что-то я не совсем твердо держусь на ногах.

Она взяла Ричарда под руку, разыгрывая приступ головокружения и рассчитывая, что Ричард предложит проводить ее до двери туалета и таким образом получит время собраться с мыслями и справиться с чувствами. Но к ее разочарованию, он только на секунду обнял ее за талию, помогая ей вернуть равновесие, и сказал:

— Будь осторожна, прошу тебя, — но не проявил желания выйти вместе с ней из комнаты.

Джил попробовала телепатировать ему свои намерения: «Пойдем со мной, пойдем со мной». Но он либо игнорировал ее мысленные сообщения, либо вовсе не получал их, так как, убедившись, что она уверенно стоит на ногах, он убрал руку и вновь обратил все внимание на детектива.

Ей ничего не оставалось делать, как отправиться в туалет, что она и сделала со всей доступной при ее нынешних размерах скоростью. Тем более что ей все равно надо было сходить туда — писать хотелось постоянно, это правда. Она с трудом опустилась на сиденье унитаза, не забывая прислушиваться к тому, что происходит в покинутой ею комнате.

Когда она вернулась, говорил Ричард. Джил с облегчением отметила, что он сумел взять под контроль свою вспыльчивость и, отвечая на очередной вопрос инспектора, выглядел невозмутимо.

— Мой сын в настоящее время страдает от страха сцены, о чем я вам уже, кажется, рассказывал. У него совершенно расстроились нервы. Вы его видели и, несомненно, заметили, что у мальчика серьезные проблемы со здоровьем. И если Юджиния могла бы хоть как-то помочь этому, я готов был попробовать. Я был готов попробовать что угодно. Я люблю своего сына. Меньше всего на свете я хотел бы стать свидетелем того, как вся его жизнь рушится из-за иррациональных страхов.

— И вы попросили ее встретиться с ним?

— Да.

— Почему так нескоро после события?

— События?

— После концерта в Уигмор-холле.

Ричард вспыхнул. Джил знала, что он ненавидит даже мимолетное упоминание об этой концертной площадке. С большой долей уверенности она предполагала, что если к Гидеону вернется его мастерство, то Ричард сделает все, чтобы нога сына не переступала порог злополучного зала. Эта сцена видела унижение Гидеона. Лучше сжечь ее и стереть всякое воспоминание о ней.

— Мы перепробовали все остальное, инспектор, — ответил Ричард. — Ароматерапию, лечение страхов, психотерапию, психиатрию — все, что только существует под солнцем, за исключением, может быть, астрологов. На это у нас ушло несколько месяцев, и Юджиния попросту явилась последним средством. — Он увидел, что Линли записывает что-то в блокнот, и добавил: — Прошу вас заметить, инспектор, что только что сказанное мною является конфиденциальной информацией.

Линли поднял на него глаза:

— Что?

— Я не простак, инспектор, — сказал Ричард. — Я знаю, как работает ваше ведомство. Зарплаты у вас невысокие, и вы дополняете их, продавая на сторону все, что только можно в рамках закона. Хорошо. Я все понимаю. Вам надо кормить семью. Но для Гидеона в его теперешнем состоянии скандал в прессе может стать непоправимой бедой.

— Обычно я не работаю с газетами, — ответил Линли. И добавил после минутной паузы, во время которой он снова сделал пометку в блокноте: — Если только меня не вынуждают, мистер

Дэвис.

Ричард услышал подразумевающуюся в этих словах угрозу и взорвался:

— Послушайте-ка, вы! Я во всем иду вам навстречу, и вы могли бы, черт возьми…

— Ричард! — не выдержала Джил.

Слишком многим он рисковал, продолжая в том же духе, ведь подобные реплики неминуемо привели бы к дальнейшему ухудшению отношений между ним и полицейским.

Ричард сжал челюсти и посмотрел на нее. Она вложила в ответный взгляд призыв к его благоразумию: «Скажи все, что ему нужно, и он уйдет». На этот раз, кажется, ее послание было услышано.

— Ладно, — буркнул Ричард и обернулся к детективу. — Простите. В последнее время я плохо владею собой. Сначала Гидеон, потом Юджиния. Прошло много лет, но именно сейчас, когда мы так нуждались в ней… В общем, извините, что сорвался.

Линли продолжал как ни в чем не бывало:

— Вы сумели договориться о встрече?

— Нет. Я позвонил и оставил сообщение на автоответчике.

Она мне не перезвонила.

— Когда вы звонили?

— На этой неделе, кажется. Точно уже не помню. По-моему, во вторник.

— Характерно ли было для нее не отвечать на сообщения?

— Я над этим не задумывался. В том сообщении, что я ей оставил, о Гидеоне ничего не говорилось. Я просто просил ее перезвонить, когда она сможет.

— А она никогда не просила вас помочь ей увидеть Гидеона по каким-то своим причинам?

— Нет. Зачем ей это? Она позвонила мне, когда у Гидеона начались… сложности на том концерте. В июле. Но вчера мы с вами уже говорили об этом.

— И когда она позвонила вам, то речь шла только о состоянии вашего сына?

— Это не состояние, — возразил Ричард. — У него просто страх сцены, инспектор. Нервы. Такое случается. Вроде блока у писателей. Или у скульпторов, когда они портят несколько фигур подряд. Или у художников, когда они на неделю или две теряют свое видение.

Джил подумала, что все это звучит как отчаянная попытка Ричарда убедить самого себя в своих словах, и от инспектора это наверняка тоже не укрылось. Она обратилась к Линли, пытаясь вести себя как женщина, извиняющаяся за любимого мужчину:

— Ричард всю жизнь отдал музыке Гидеона. Он действовал, не думая о себе, как и полагается действовать отцу гения. Вы должны понять, как больно наблюдать за крушением проекта, которому посвятил жизнь.

— Если только человека можно назвать проектом, — заметил инспектор Линли.

Она покраснела и закусила губу, сдерживая готовый сорваться с языка резкий ответ. Ничего, успокаивала она себя. Пусть этот раунд останется за ним. Она не станет из-за этого терять голову.

Линли тем временем спросил у Ричарда:

— Ваша бывшая жена говорила о своем брате, когда звонила вам в последнее время?

— О котором? О Дуге?

— Нет, о другом. О Йене Стейнсе.

— О Йене? — Ричард мотнул головой. — Никогда. Насколько мне известно, они очень давно не общались.

— Он утверждает, что она собиралась поговорить с Гидеоном о том, чтобы одолжить для него, Йена, денег. У него сейчас трудная ситуация…

— Да когда у Йена не было трудной ситуации? — перебил инспектора Ричард. — Очевидно, Дуг как источник финансовой помощи иссяк, раз Йен перекинулся на Юджинию. Но в прошлом она никогда не помогала ему — я имею в виду то время, когда мы были женаты, а у Дуга тоже было туго с деньгами, так что вряд ли она согласилась бы помочь сейчас. — Он нахмурился, поняв, что следует из вопросов детектива. Он спросил: — А почему вы спрашиваете про Йена?

— Его видели с Юджинией Дэвис в тот вечер, когда она погибла.

— Какой кошмар! — пробормотала Джил.

— У него всегда был вспыльчивый характер, — сказал Ричард. — Йен честно получил его в наследство от отца, отличавшегося буйным нравом. Старый Стейнс хвастался, что никогда не поднимал на своих детей руку, но жизнь их была мучением. И это при том, что он был священником, не знаю уж, поверите ли вы мне.

— А что случилось с их отцом? — спросил Линли.

— Что вы хотите знать?

— Я хочу знать, что Юджиния намеревалась рассказать майору Уайли.

Ричард сначала ничего не сказал. Джил увидела, что на его виске часто запульсировала вена. Подбирая слова, он сказал:

— Инспектор, я не видел свою жену почти двадцать лет. Она могла рассказать своему любовнику что угодно.

«Я не видел свою жену». Эти слова узким кинжалом вонзились ей в грудь, прямо под сердце. Как в тумане она потянулась к крышке ноутбука, с излишней тщательностью опустила ее и закрыла.

Инспектор спросил:

— Не припомните ли вы, чтобы в одном из ваших телефонных разговоров она называла этого человека — отставного военного, майора Уайли?

— Мы говорили только о Гидеоне.

Полицейский никак не оставлял эту тему.

— То есть вы не знаете, что она хотела открыть майору?

— Ради бога, инспектор, да я даже не знал, что у нее в Хенли есть мужчина! — раздраженно воскликнул Ричард. — Откуда мне знать, что она хотела ему рассказать, черт возьми?

Джил пыталась разглядеть за его словами чувства. Она сопоставила его реакцию — и чувство, вызвавшее ее, — с его предыдущим упоминанием Юджинии как его жены, а потом стала рыть вокруг землю в поисках ископаемых чувств. Этим утром на глаза ей попался номер «Дейли мейл», и она жадно набросилась на статью о Дэвисах, нашла фотографию Юджинии. Теперь она знала, что ее соперница была красива, а себя Джил красавицей не считала. И ей захотелось спросить у мужчины, которого она любила, не преследует ли его до сих пор та красота, и если да, то что она значит для него. Джил не собиралась делить Ричарда с привидением из прошлого. Их брак будет всем, или его не будет вовсе, и если его не будет, то она хотела бы узнать об этом как можно раньше, чтобы соответствующим образом перестроить планы.

Но как спросить об этом? Как поднять эту тему?

Инспектор Линли не отставал:

— Она могла говорить о чем-то, не указывая, что хочет рассказать это майору Уайли.

— Тогда я тем более никогда не догадался бы, что это именно то, что вы ищете, инспектор. Я не умею читать мысли…

Ричард внезапно замолчал. Он встал, и Джил подумала, что, доведенный до предела душевных сил необходимостью беседовать о своей бывшей жене — «моей жене», по его собственному выражению, — он хочет попросить полицейского уйти. Но он сказал совсем другое:

— Да, а как насчет Вольф? Может, Юджиния беспокоилась из-за нее? Она тоже должна была получить письмо об освобождении немки. Возможно, она испугалась. Юджиния свидетельствовала против нее на суде и теперь могла вообразить, что Вольф захочет отомстить. Вы не думаете, что это возможно?

— Но вам она ничего такого не говорила?

— Нет. А вот ему, этому Уайли… Он же был там, рядом с ней, в Хенли. Если Юджиния нуждалась в защите или хотя бы ощущении безопасности, знании, что рядом с ней кто-то есть, то первым делом она обратилась бы к нему. Не ко мне. А если так оно и было, то ей пришлось бы объяснить ему, от кого и почему ей требуется защита.

Линли кивнул и задумчиво произнес:

— Да, такое вполне возможно. Майора Уайли не было в Англии, когда убили вашу дочь, мистер Дэвис. Он сообщил нам об этом.

— Так вы знаете, где сейчас находится Катя Вольф? — спросил Ричард.

— Да, мы нашли ее.

Линли захлопнул блокнот и поднялся, поблагодарив их за уделенное ему время.

Ричард торопливо заговорил, как будто не желал, чтобы полицейский уходил, оставляя их одних (что бы ни означало это «одних»):

— У нее могут быть причины для мести, инспектор.

Линли убрал блокнот в карман.

— Вы ведь тоже давали показания против Вольф, мистер Дэвис?

— Да. Почти все наши показания были против нее.

— Тогда проявляйте максимум осторожности, пока мы все не выясним.

Джил увидела, что Ричард сглотнул. Он произнес:

— Конечно. Постараюсь.

Кивнув им обоим, Линли ушел. Джил вдруг испугалась. Она воскликнула:

— Ричард! Ты же не думаешь… Что, если ее убила та женщина? Если она выследила Юджинию, то может и… Ты тоже подвергаешься опасности.

— Джил, все в порядке.

— Как ты можешь так говорить, ведь Юджиния мертва!

Ричард подошел к ней.

— Пожалуйста, не волнуйся. Ничего не случится. Все будет хорошо.

— Но обещай мне, что ты будешь осторожен. Ты должен внимательно следить… Обещай мне.

— Да. Хорошо. Обещаю. — Он прикоснулся к ее щеке. — Господи, ты же белая как призрак! Ты не волнуешься?

— Конечно, волнуюсь. Он же сказал, что ты…

— Не надо. Мы и так слишком долго обо всем этом говорили. Я отвезу тебя домой. Сегодня никаких споров, ладно? — Он помог ей встать на ноги, говоря: — Ты сказала ему неправду, Джил. По крайней мере, неполную правду. Я не стал ничего говорить при инспекторе, но теперь хотел бы внести поправку.

Джил сунула ноутбук в сумку и, застегивая молнию, посмотрела на Ричарда.

— Какую поправку?

— Ты сказала, что всю свою жизнь я отдал Гидеону.

— А, это.

— Да, это. Когда-то эти слова были абсолютно верными. Даже год назад они были чистой правдой. Но не сейчас. Да, Гидеон всегда будет для меня важен. Разве может быть иначе? Он мой сын. И он был центром моего мира двадцать с лишним лет, а теперь это не так. В моей жизни появилась ты.

Он подал ей пальто. Она скользнула руками в рукава и повернулась к нему.

— Значит, ты счастлив? Счастлив, что мы вместе, что у нас будет ребенок?

— Счастлив? — Одну руку он положил на холм ее живота. — Если бы я мог влезть внутрь тебя и свернуться клубочком рядом с маленькой Карой, я бы сделал это. Только так мы смогли бы стать ближе, чем сейчас.

— Спасибо, — сказала Джил и поцеловала его, подняв лицо навстречу его лицу, приоткрыв губы, чувствуя его язык и испытывая ответный дар желания.

«Кэтрин, — думала она. — Ее зовут Кэтрин». Но поцеловала она Ричарда жадно и с чувством и даже смутилась: нельзя же носить такой здоровый живот и по-прежнему хотеть секса. И вдруг ее охватило такое возбуждение, что жар внутри ее тела превратился в боль.

— Займемся любовью, — пробормотала она, не отрывая рта от его губ.

— Здесь? — спросил он. — На моей узкой кровати?

— Нет. Дома. В Шепердс-Буше. Поехали. Люби меня, дорогой.

— Хм.

Он нащупал под одеждой ее соски и нежно сжал их. Джил вздохнула. Он сжал сильнее, и она почувствовала, как ее тело в области гениталий в ответ вспыхнуло огнем.

— Пожалуйста, — шептала она, — Ричард… Боже!

Ричард усмехнулся.

— Ты уверена, что хочешь именно этого?

— Я умираю от желания.

— Нет, этого мы допустить не можем. — Он отпустил ее, положил ладони ей на плечи, всмотрелся в ее лицо. — Но ты выглядишь совершенно измученной.

Сердце Джил стукнуло и полетело вниз.

— Ричард…

Он не дал ей договорить:

— Поэтому пообещай мне, что после ты отправишься спать и не откроешь глаза как минимум десять часов. Договорились?

Любовь — или то, что она принимала за любовь, — затопила ее. Она улыбнулась.

— Тогда немедленно вези меня домой и делай со мной что хочешь. А иначе я не отвечаю за сохранность твоей узкой кровати.

Бывают такие моменты, когда нужно действовать, повинуясь инстинкту. Констебль Уинстон Нката видел это довольно часто, когда работал в компании с тем или иным инспектором, и ту же склонность начинал ощущать и в себе.

После посещения салона Ясмин Эдвардс его не отпускало какое-то беспокойство. Оно подсказывало, что Ясмин рассказала ему не все. Поэтому он поставил машину на Кеннингтон-Парк-Роуд и откинулся в кресле с пирожками с телятиной в одной руке и картонкой соуса в другой. Мама, как всегда, держит его ужин на плите, но кто знает, когда еще он сможет приступить к фаршированной курице, обещанной ею на ужин? Пока же нужно было чем-то успокоить голодное урчание в желудке.

Он жевал, не отрывая глаз от запотевших окон прачечной Крашлис, расположенной на другой стороне улицы в трех домах от того места, где он припарковался. Незадолго до этого констебль прошелся мимо прачечной и успел заглянуть внутрь, когда дверь распахнулась: в глубине помещения, окутанная клубами пара, большая как жизнь, работала над гладильной доской Катя Вольф.

— Она сегодня на месте? — спросил он управляющую прачечной, которой позвонил сразу после разговора с Ясмин. — Это обычная проверка. Не нужно говорить ей, что я звонил.

— Угу, — ответила Бетти Крашлис сигаретой во рту, судя по дикции. — Соизволила явиться наконец-то.

— Рад это слышать.

— А я-то как рада!

И теперь Нката ждал, когда Катя Вольф закончит свой рабочий день. Если она прямиком отправится в Доддингтон-Гроув, значит, его инстинкт нуждается в перенастройке. А если она нацелится куда-либо еще, это станет подтверждением того, что его предчувствия относительно нее были верны.

Нката макал в соус последний пирожок, когда из прачечной наконец появилась немка с пальто под мышкой. Он торопливо затолкал пирожок в рот, закрыл картонку с остатками соуса и приготовился к действию, но Катя Вольф никуда не шла, просто стояла на тротуаре возле прачечной. День был холодный, резкий ветер, несущий запахи дизельного топлива, бил пешеходам в лицо, но Катя, по-видимому, не испытывала дискомфорта.

Она не спеша надела пальто и достала из кармана синий берет, под который аккуратно заправила белокурые волосы. Затем подняла воротник и зашагала вдоль Кеннингтон-Парк-роуд в сторону дома.

Не успел Нката расстроиться оттого, что из-за своих смутных подозрений потратил даром столько времени, как Катя совершила нечто неожиданное. Вместо того чтобы свернуть на Браганза-стрит, ведущую к Доддингтон-Гроув, она вышла на перекресток и продолжила движение по Кеннингтон-Парк-роуд, даже не бросив взгляда туда, где ее ждали. Она миновала паб, закусочную, в которой Нката полчаса назад покупал пирожки с телятиной, затем парикмахерскую и магазин канцтоваров и остановилась на автобусной остановке, где, закурив сигарету, присоединилась к небольшой группе других потенциальных пассажиров. Два первых автобуса ей, очевидно, не подходили, и она вошла только в третий, бросив окурок в урну. Автобус отъехал от остановки, и Нката последовал за ним на автомобиле, радуясь, что он не за рулем полицейской машины и что наступают сумерки.

Двигаясь по проезжей части со скоростью автобуса, притормаживая перед остановками у поребрика, вглядываясь в выходящих пассажиров, чтобы не пропустить Катю Вольф в сгущающейся темноте, Нката вызывал у остальных водителей вполне объяснимое раздражение. Не раз и не два ему в окно показывали два пальца, пока он прыгал из полосы в полосу, а когда автобус неожиданно затормозил по требованию пассажира, Нката чуть не сбил велосипедиста.

Таким манером он пересек почти весь Южный Лондон. Катя Вольф заняла сиденье у окна с внешней стороны автобуса, так что Нката мог разглядеть ее синий берет, когда улица изгибалась. Он почти не сомневался, что сумеет заметить ее, если она выйдет на одной из остановок, и так оно и случилось, когда, пробившись сквозь вечерние заторы, автобус прибыл к Клапам-Коммон.

Нката решил, что Катя хочет сесть здесь на электричку, и стал прикидывать, не будет ли слишком подозрительно, если он войдет в тот же вагон, что и она. Да, это будет слишком подозрительно, но — делать нечего, на обдумывание других вариантов времени не оставалось. Нужно было срочно искать место для парковки.

Одним глазом он продолжал поглядывать на Катю, лавировавшую в толпе на привокзальной площади. И тут она вновь удивила его: она не скрылась внутри вокзала, а дошагала до другой автобусной остановки на дальней стороне площади и после нескольких минут ожидания вновь села на автобус.

На этот раз места у окна ей не досталось, и поэтому Нката был вынужден напряженно вглядываться в полутьме каждый раз, когда автобус делал остановку. Его нервы были на пределе (а также нервы окружающих его водителей), но он велел себе не обращать внимания ни на что, кроме объекта наблюдения.

И на станции Путни его старания были вознаграждены: Катя Вольф спрыгнула на тротуар и, не оглядываясь, уверенно двинулась по Аппер-Ричмонд-роуд.

Больше Нката не мог ехать за ней на машине, он бросался бы в глаза, как страус на Аляске, или стал бы жертвой дорожной ярости. Поэтому он обогнал Катю ярдов на пятьдесят и перед автобусной остановкой нашел на другой стороне дороги свободное место, правда за двойной желтой полосой, где и припарковался. И стал ждать, настроив зеркало заднего вида так, чтобы видеть тротуар на противоположной стороне улицы.

Как он и рассчитывал, через некоторое время в зеркале появился силуэт Кати. Из-за ветра она опустила голову и спрятала лицо в воротник и поэтому не заметила его. Машина, стоящая в неположенном месте, не являлась для Лондона чем-то необычным. Даже если Катя и обратила внимание на Нкату, то в синих сумерках приняла за человека, ждущего кого-то, кто должен приехать на автобусе.

Выждав, пока немка не удалится на два десятка ярдов, он открыл дверцу машины и продолжил преследование. Запахнув поплотнее пальто на своей крупной фигуре и замотав на шее шарф, Нката подумал, как ему повезло, что мама утром велела ему одеться как следует. В какой-то момент Катя остановилась, развернулась, пряча огонек зажигалки от ветра, и прикурила. Нката успел отреагировать и скрылся на это время между стволами старых платанов. Затем Катя подошла к обочине, дождалась разрыва в потоке машин и перебежала на другую сторону.

А тем временем улица превратилась в коммерческую зону, состоящую из разнообразных фирм и магазинов, верхние этажи над которыми были отданы под жилье. По большей части коммерция здесь служила нуждам местных жителей: это были рестораны, видеопрокаты, книжные магазинчики, салоны цветов и тому подобное.

Из всего этого разнообразия Катя Вольф выбрала кафе-кондитерскую «Фрер Жак», над которой полоскались на ветру флаги Соединенного Королевства и Франции. Это было здание жизнерадостного желтого цвета с окнами в частых переплетах с фрамугами. Катя уже исчезла внутри, а Нката все еще ждал возможности перейти дорогу. Когда он наконец добрался до кафе, то увидел сквозь ярко освещенные окна, что Катя сняла пальто и передала его официанту, который провел ее мимо рядов столиков к бару, протянувшемуся вдоль одной из стен. В кафе было пусто, за исключением единственной посетительницы — хорошо одетой женщины в черном костюме, сидевшей у бара с бокалом в руках.

Все в ней говорило о достатке, как заметил Нката. Взять хо-i я бы короткую волну волос, обрамляющую ее лицо словно полированный шлем, или ее костюм, элегантный и существующий как бы вне веяний моды, — такой можно купить только за большие деньги. В свое время Нката прочитал достаточно глянцевых журналов, чтобы научиться выделять в толпе людей, которые одеваются в районе Найтсбридж, где за двадцатку ты сможешь купить себе носовой платок, и не более того.

Катя Вольф приблизилась к женщине, и та с улыбкой соскользнула с высокого стула и пошла Кате навстречу, чтобы поздороваться. Они взялись за руки и прижались друг к другу щеками, обмениваясь европейской разновидностью воздушного поцелуя. Женщина указала Кате на стул рядом с собой.

Нката поглубже спрятался в пальто и устроился для дальнейшего наблюдения в тени между окном кафе и входом в винный магазин. Если женщины вдруг пойдут в его сторону, он сможет притвориться, что изучает объявления о распродаже, вывешенные в витрине магазина (он заметил, что испанское вино на этой неделе продается за смешные деньги). А пока он может следить за ними, пытаясь понять, кем они друг другу приходятся, хотя у него уже сформировалось определенное мнение на этот счет. Он не мог не отметить фамильярности в их приветственных объятиях. Кроме того, женщина в черном была при деньгах, что не могло не нравиться Кате Вольф. Кусочки мозаики начали складываться в единое целое, выстраиваясь вокруг вранья немки насчет того, где она находилась в вечер гибели Юджинии Дэвис.

Нката пожалел, что у него нет возможности услышать разговор двух женщин. Судя по их склоненным друг к другу головам, речь шла о чем-то не предназначенном для ушей посторонних, и Нката дорого заплатил бы за то, чтобы узнать хотя бы общую тему беседы. А когда Вольф прикрыла глаза рукой, а ее собеседница обняла ее за плечи, он даже начал подумывать о том, чтобы присоединиться к ним за барной стойкой и представиться — просто чтобы увидеть, как будет реагировать Катя Вольф на его появление.

Да. Что-то между ними есть, думал Нката. Скорее всего, Ясмин Эдвардс знала об этом, только не захотела обсуждать. Человек всегда знает, когда его или ее любовник выходит на улицу не только для того, чтобы глотнуть свежего воздуха или купить пачку сигарет. И самое трудное в этой ситуации — признаться себе, что ты это знаешь. Люди делают самые невероятные вещи, лишь бы не смотреть, не говорить, не предпринимать каких-либо действий по отношению к тому, что может причинить им боль. Очень опасно ходить с закрытыми глазами, когда речь идет о взаимоотношениях, и тем не менее именно так поступает подавляющее большинство людей.

Нката постучал ботинками друг о друга, согревая ноги, и засунул руки в карманы пальто. Он стоял под окном уже добрую четверть часа, не зная, что делать дальше, но, к его облегчению, женщины поднялись и стали собирать свои вещи.

Перед их выходом на улицу он нырнул в винный магазин. Наполовину закрытый от взглядов с улицы стойкой с кьянти, он взял в руки бутылку, как будто изучая этикетку. Продавец тут же впился в него глазами с выражением лица, характерным для всех продавцов, когда они видят, что чернокожий посетитель недостаточно быстро расплачивается за то, к чему прикоснулся. Нката игнорировал его, следя исподлобья за двумя женскими фигурами. Увидев, что они прошли мимо, он поставил бутылку на место, проглотил то, что хотел сказать парню за прилавком (и когда он перерастет свое желание вцепляться в лацканы этих типов с воплем «Я коп, понятно?»), и вышел из магазина, следуя по пятам за женщинами.

Спутница Кати Вольф взяла ее под руку и что-то оживленно говорила на ходу. С ее правого плеча свисала кожаная сумка размером с портфель, и она плотно придерживала ее свободной рукой, как и подобает женщине, отлично осознающей опасность, которой подвергаются на улицах невнимательные люди. Увлеченная беседой парочка двигалась по Аппер-Ричмонд-роуд, но не в сторону вокзала, а в направлении Уондсуорта.

Где-то через четверть мили они свернули налево. Этот путь вел в густозаселенный район одно- и двухэтажной застройки. Если там они войдут в какой-нибудь особняк, то Нкате понадобится вся его удача, чтобы найти их. Он ускорил шаги, перейдя на трусцу.

Оказывается, удача пока не покинула его, сказал себе Нката, завернув за угол. От главной дороги ответвлялись и исчезали в глубине между домами несколько поперечных улочек, но женщины не выбрали ни одну из них. Они по-прежнему шагали впереди него, все так же занятые разговором, только теперь говорила немка, жестикулируя в такт своим словам, а дама в черном слушала.

В конце концов они свернули на Галвестон-роуд — в узкий проулок, тесно застроенный типовыми домами, часть из которых была поделена на квартиры, а часть стояла как единоличные домовладения. Здесь селился средний класс со своими тюлевыми занавесками, свежей краской, ухоженными садами, цветочными ящиками под окнами, в которых сидели в ожидании зимы маргаритки. Вольф и ее спутница дошли почти до середины проулка и открыли железную калитку, откуда по дорожке подошли к красной двери. На ней между двумя полупрозрачными окошками блестел медный номер: пятьдесят пять.

Садик у этого дома, в отличие от соседних, не мог похвастаться ухоженностью. По обе стороны от входной двери вольготно разросся кустарник, к крыльцу жадно протянулись щупальца звездчатого жасмина и тутовника. Остановившись на противоположной стороне улицы, Нката смотрел, как Катя боком прошла между кустами и поднялась по ступенькам к входной двери. Она не нажала на звонок, а сама отомкнула замок и вошла внутрь. Ее спутница вошла в дом следом за ней.

Дверь захлопнулась, и через мгновение в двух ее узких окошках зажегся свет. Еще через несколько секунд засветилось из-под занавесок большое окно справа от входа. Ткань занавесок была довольно плотной, так что Нката различал лишь силуэты. Но ничего больше и не требовалось, чтобы понять, что происходит, когда две женские фигуры слились в одну.

— Вот оно, — выдохнул Нката.

Наконец-то он увидел то, ради чего проделал весь этот нелегкий путь: недвусмысленную иллюстрацию неверности Кати Вольф.

Предъявив эту информацию ничего не подозревающей Ясмин Эдвардс, он добьется того, чтобы она начала говорить о своей любовнице начистоту. Если он сейчас же двинется в обратный путь, добежит до машины и не застрянет в пробках по дороге к Доддингтон-Гроув, то прибудет туда гораздо раньше Кати Вольф и не даст ей возможности подготовить Ясмин к тому, что он может рассказать ее подруге но тюрьме. Таким образом, она не сумеет навесить на его слова ярлык «лживые».

Однако когда две фигуры в гостиной дома на Галвестон-роуд разошлись по сторонам и занялись тем, чем намеревались заняться ради взаимного удовольствия, Нкату охватили сомнения. Он не очень представлял себе, как сможет завести разговор о неверности Кати, не рискуя вызвать у Ясмин Эдвардс желания убить на месте вестника дурных новостей, вместо того чтобы выслушать его до конца.

А потом он подивился тому, что вообще думает о таких вещах. Ведь она стоит по другую сторону линии огня. Она бывшая заключенная. Она убила собственного мужа, отсидела пять лет и за то время, что провела за решеткой, наверняка выучила еще несколько приемчиков. Она опасна, и ему, Уинстону Нкате, счастливо избежавшему жизни, которая привела бы его на ту же дорожку, и не следует об этом забывать.

Нет никакой необходимости мчаться в Доддингтон-Гроув, решил он. Если судить по состоянию дел здесь, на Галвестон-роуд, Катя Вольф не собирается в ближайшее время покидать этот дом.

Линли не ожидал застать свою жену в доме Сент-Джейм-Он приехал туда ближе к ужину, гораздо позже того часа, когда Хелен обычно уходила домой. Но едва Джозеф Коттер — тесть Сент-Джеймса и тот человек, который последние десять лет вел хозяйство в доме на Чейни-роу, — открыл ему дверь, то тут же все разъяснилось.

— Они в лаборатории, всей оравой. Впрочем, неудивительно. Его милость сегодня заставил их попотеть. Деб тоже там, хотя не думаю, что она так же послушна, как леди Хелен. Та даже обедать не стала. Сказала, что не может оторваться и что они почти закончили.

— Что закончили? — спросил Линли, поблагодарив Коттера, который, отставив в сторону блюдо с выпечкой, принял у гостя пальто.

— Кто их знает. Чашечку чая? Чего-нибудь покрепче? У меня есть лепешки, — добавил он, кивая на блюдо, — угощайтесь или даже возьмите с собой, если вам не лень будет тащить. Напек к чаю, но никто не соизволил спуститься.

— Пойду разведаю ситуацию. — Линли снял блюдо с лепешками с подставки для зонтиков, куда пристроил его Коттер, и предложил: — Что-нибудь передать?

Коттер сказал:

— Скажите им, что ужин в половине девятого. Говядина в винном соусе. Молодая картошка. Кабачки с морковкой.

— Такое меню заставит их забыть обо всех делах.

Коттер фыркнул:

— Кого другого — да, но с ними никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Вы предупредите их там, что пусть лучше спускаются, если хотят, чтобы я продолжал готовить. Пич тоже там, кстати. Только не давайте ей лепешек, ни кусочка, что бы она ни вытворяла. Она на диете.

— Понял.

И с этими указаниями Линли поднялся по лестнице.

Он нашел всех в лаборатории, как и предсказывал Коттер: Хелен и Саймон склонились над листами с графиками, разложенными на рабочем столе, а Дебора разглядывала на свет пленку негативов v входа в свою темную комнату. Пич обнюхивала пол. Она первой услышала приближение Линли и при виде источающего аромат блюда в его руках стремительно подскочила к нему, виляя хвостом и сияя глазами.

— Если бы я был наивным человеком, то решил бы, что ты рада меня видеть, — сказал Линли таксе. — Боюсь, должен тебя огорчить: мне даны строгие указания не кормить тебя лепешками.

Услышав эти слова, Сент-Джеймс оторвался от распечаток, а Хелен радостно воскликнула:

— Томми! — Она взглянула в окно и нахмурилась: — Господи, а который час?

— Наши результаты просто бессмысленны, — сообщил Сент-Джеймс Линли без всяких объяснений. — Минимальная смертельная доза — один грамм? Да меня засмеют на слушании!

— А когда слушание?

— Завтра.

— Похоже, тебе предстоит долгая ночь.

— Или ритуальное самоубийство.

К ним присоединилась Дебора.

— Томми, привет. Какими судьбами? — Ее лицо вдруг засияло от удовольствия. — Ой, лепешки! Как здорово!

— Твой отец просил передать, что ужин будет готов к половине девятого.

— Ешьте или умрите?

— Примерно в этом духе. — Линли взглянул на жену. — Я думал, ты давно ушла.

— Не хотите выпить чаю с лепешками? — спросила Дебора, освобождая Линли от блюда.

Хелен, оправдываясь, сказала мужу:

— Мы как-то забыли о времени.

— На тебя это не похоже, — заметила Дебора, обращаясь к Хелен, и поставила блюдо рядом с книгой, раскрытой на жутковатой фотографии человека, по-видимому мертвого, изо рта и носа которого вытекала мутная серовато-зеленая жидкость. Либо не видя этого не самого аппетитного снимка, либо привычная к подобным документам, она выбрала себе лепешку. — Если ты, Хелен, не будешь напоминать нам о том, что иногда нужно делать перерывы на еду, что с нами станет? — Она разломила лепешку напополам и откусила от одной половины. — Вкуснятина! Я и не догадывалась, что умираю с голоду. Только эти лепешки надо чем-то запить. Я схожу за шерри. Кто-нибудь еще хочет?

— Я бы не отказался. — Сент-Джеймс тоже подошел к блюду с намерением подкрепиться. — Стаканы для всех, милая! — крикнул он вслед удаляющейся жене.

— Хорошо, — откликнулась Дебора и позвала за собой таксу: — Пич, пошли со мной. Тебе пора ужинать.

Собака послушно засеменила за хозяйкой, не отрывая глаз от лепешки в ее руке.

Линли склонился к Хелен.

— Устала?

Она была очень бледна.

— Немного, — признала она, заправляя за ухо прядь волос. — Сегодня он показал себя настоящим рабовладельцем.

— А когда он вел себя по-другому?

— Мне надо блюсти свою репутацию злодея, — парировал Сент-Джеймс. — Но это только для виду, внутри я добрый малый. И даже могу это доказать. Взгляни-ка сюда, Томми.

Он подошел к компьютерному столу, где был установлен системный блок, изъятый Линли и Барбарой Хейверс из кабинета Юджинии Дэвис. Рядом стоял лазерный принтер, с которого Сент-Джеймс снял пачку распечатанных документов.

Линли обрадовался:

— Ты сумел вычислить, что она делала в Интернете? Отлично, Саймон. Я впечатлен и благодарен.

— Особо впечатляться тут нечему. Ты бы запросто сделал это сам, если бы имел хотя бы общее представление о компьютере.

— Будь с ним терпеливее, Саймон. — Хелен нежно улыбнулась мужу. — На работе его только что заставили пользоваться электронной почтой. Не толкай его слишком быстро в будущее.

— Это может закончиться припадком, — согласился Линли. Он достал из нагрудного кармана очки. — Что тут у нас?

— Сначала ее посещения Интернета. — Сент-Джеймс пояснил, что компьютер Юджинии Дэвис, как, впрочем, и все компьютеры вообще, автоматически запоминает сайты, на которые заходил пользователь. Он протянул другу листок со списком, в котором даже мало знакомый с виртуальным миром Линли признал перечень веб-адресов. — Все это самые невинные сайты, — сказал ему Сент-Джеймс. — Если ты ищешь что-нибудь необычное в том, что она делала в Сети, то здесь этого нет.

Линли просмотрел адреса, которые Сент-Джеймс назвал URL-адресами и добавил, что он извлек их из памяти компьютера Юджинии Дэвис. Эти адреса, по его словам, она набирала в адресной строке, когда хотела открыть конкретный сайт. Достаточно лишь нажать на стрелочку выпадающего меню в правом углу той же адресной строки, и твоему взору откроются все следы, оставленные пользователем, пока он ходил по киберпространству. Почти не прислушиваясь к объяснениям Сент-Джеймса о том, как была получена требуемая информация, Линли с понимающим видом кивал, а сам изучал интересовавшие Юджинию сайты. Он видел, что Сент-Джеймс подошел к этому элементарному для него делу с обычной тщательностью и напротив каждого адреса указал тематику сайта. Все сайты — по крайней мере, так казалось на первый взгляд — имели прямое отношение к обязанностям Юджинии Дэвис как директора клуба «Шестьдесят с плюсом», хотя и были самыми разными по содержанию, от государственной системы здравоохранения до автобусных экскурсий для пенсионеров по стране. Также она просматривала сайты периодики, в основном «Дейли мейл» и «Индепендент». Особенно часто она заходила на них в последние четыре месяца, как бы подтверждая слова Ричарда Дэвиса, что она следила за здоровьем Гидеона по газетным публикациям.

— Да, здесь ничего необычного, — согласился Линли с выводом друга.

— Ага. Зато вот здесь можешь найти что-нибудь поинтереснее. — Сент-Джеймс вручил ему стопку листов. — Ее электронная переписка.

— Какая ее часть?

— Вся. Начиная с самого первого письма и до последнего дня.

— Она все сохранила?

— Невольно.

— То есть?

— То есть люди, конечно, пытаются обезопасить себя при работе в Сети, но у них это не всегда получается. Например, они ставят пароли, о которых легко могут догадаться их близкие или даже просто знакомые…

— Да, то же самое с ее паролем «Соня».

— Вот именно. Это первая ошибка. Вторая же сводится к тому, что они не проверяют установки компьютера и электронной почты, а очень часто по умолчанию все входящие сообщения записываются. Пользователь думает, что его переписка конфиденциальна, а на самом деле она открыта каждому, кто знает, какая иконка открывает какие страницы. В случае с миссис Дэвис ее компьютер складывал все полученные и затем удаленные ею сообщения в «мусорную корзину», и там они сохранялись бы до тех пор, пока миссис Дэвис не очистила бы «корзину», чего она, по-видимому, ни разу не делала. Она нажимала на клавишу «Удалить» и думала, что сообщение стерто, а на самом деле оно было просто передвинуто из одного места в другое.

Линли взвесил в руках распечатки.

— Значит, это все ее письма?

Все входящие письма. На этом моя часть дела заканчивается, и дальше ты должен благодарить Хелен. Это она распечатала их для тебя и просмотрела каждое, отмечая те, что выглядят как сугубо деловые. А остальные тебе лучше изучить самому. Линли сказал жене, которая взяла с тарелки лепешку и откусывала с края крохотные кусочки:

— Спасибо, дорогая.

Он отложил сообщения, помеченные Хелен как деловая переписка, и с головой ушел в чтение остальных. Начал он с самых ранних писем, продвигаясь в хронологическом порядке, а искал в них все, что хотя бы потенциально могло являться угрозой для Юджинии Дэвис, а также — хотя не признавался в этом даже себе — все, что могло исходить от Уэбберли и могло скомпрометировать суперинтенданта.

По большей части авторы писем не пользовались своими настоящими именами, а указывали только сетевое имя, зачастую связанное с родом их деятельности или особыми интересами, но все же Линли смог понять, что ни одно из сообщений не ассоциировалось явным образом с его начальником в Нью-Скотленд-Ярде. А что еще лучше, ни в одном из адресов Скотленд-Ярд не фигурировал.

Линли вздохнул с облегчением и продолжил чтение. Он быстро обнаружил, что в переписке не встречалось никого, кто называл бы себя Пичли, Пичфордом или Человеком-Языком. Вторичное прочтение списка, полученного от Сент-Джеймса в начале разговора, не выявило адресов, ловко маскирующих чаты, на которых завязываются сексуальные контакты. Линли заключил, что на основании данного факта Пичли-Пичфорда-Человека-Языка можно в принципе исключить из списка подозреваемых, но лучше с этим подождать.

Пока он разбирал почту Юджинии Дэвис, Сент-Джеймс и Хелен вернулись к своим графикам, от работы над которыми их отвлек приход Линли. Хелен только один раз оторвалась, чтобы сказать мужу:

— Томми, последнее письмо она получила утром в день смерти. Оно в самом низу пачки, но тебе лучше сразу взглянуть на него. Мне оно показалось странным.

Линли понял, чем были вызваны такие ощущения у его жены, стоило ему лишь взглянуть на последний листок в пачке. Сообщение состояло из трех предложений, и Линли похолодел, читая: «Мне необходимо снова увидеть тебя, Юджиния. Умоляю. Не отворачивайся от меня после всего, что случилось».

— Проклятье! — прошептал он.

«После всего, что случилось».

— И что ты думаешь? — спросила Хелен, но по тону ее голоса Линли догадался, что она уже составила собственное мнение об этом письме.

— Не знаю.

Подписи под сообщением не было, а отправитель относился к числу тех, кто не указывает в своем адресе реального имени. Первой частью адреса было слово «Jete», а за ним следовало название провайдера — «Кларанет». Значит, адрес был личный, не принадлежал к домену компании, где мог работать автор. В таком случае напрашивался вывод, что для связи с Юджинией Дэвис он пользовался не рабочим, а домашним компьютером, и это соображение придало Линли спокойствия. Насколько он знал, дома у Уэбберли компьютера не было.

— Саймон, — спросил он, — а можно узнать настоящее имя человека по его электронному адресу?

— В принципе можно, через провайдера, — ответил Сент-Джеймс, — хотя для этого придется надавить на них. Они не обязаны открывать такие сведения.

— Но если речь идет о расследовании убийства? — спросила Хелен.

— Это может стать убедительным доводом, — признал Сент-Джеймс.

С четырьмя стаканами и графином в лабораторию вернулась Дебора.

— Налетай! — объявила она. — Лепешки с шерри, — и стала наполнять стаканы.

Хелен торопливо предупредила ее:

— Ой, мне не надо, Дебора. Спасибо.

Она отломила от своей лепешки еще кусочек и сунула в рот.

— Почему? — удивилась Дебора. — Ты должна выпить хотя бы капельку. Мы не разгибали спины весь день и заслужили награду. А может, ты хочешь джина с тоником, а, Хелен? — предложила она, но тут же сморщила нос. — Господи, что я говорю? Джин-тоник с лепешками. Надо же такое придумать! — Она передала стаканы мужу и Линли. — Сегодня поистине необычный день. Не припомню, чтобы ты хоть раз отказалась от шерри, Хелен, во всяком случае после того, как Саймон все соки из тебя выжал. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, все в порядке, — сказала Хелен и бросила вопросительный взгляд на мужа.

Вот он, идеальный момент, сказал себе Линли. Более удобного случая не придумаешь. Сейчас, когда они вчетвером уютно расположились в лаборатории Сент-Джеймса с шерри в руках, что может помешать ему провозгласить полушутливо: «А мы хотим сделать небольшое объявление, хотя вы, наверное, вот-вот бы и сами догадались. Или вы уже догадались?» После этих слов он мог бы обнять Хелен за плечи. Он мог бы даже наклониться и поцеловать ее в макушку. «Мы скоро станем родителями, — мог бы продолжить он с улыбкой. — Прощайте, поздние вечера и ленивые воскресные утра. Здравствуйте, памперсы и соски».

Но ничего этого он не сказал. Вместо этого он поднял свой бокал и произнес:

— Пью за Саймона с благодарностью за его помощь с компьютером. Я снова у тебя в долгу.

Он сделал большой глоток шерри.

Дебора перевела любопытный взгляд с него на Хелен, Хелен опустила голову и стала собирать графики, а Сент-Джеймс кивнул Линли в ответ на тост и пригубил стакан. В комнате повисла неловкая тишина. Нарушила ее Пич, которая съела свой ужин и тут же вскарабкалась по лестнице наверх, желая присоединиться к обществу. Такса умильно глянула на блюдо с лепешками и устроилась под столом, на котором оно стояло. Метя пол лохматым хвостом, она громко тявкнула.

— Гм. Ну что ж, — сказала Дебора и обернулась к Пич, которая, не получая ни лепешки, ни внимания, тявкнула еще раз. — Нельзя, Пич. Тихо. Даже не мечтай о лепешках. Саймон, ты только посмотри на нее! Абсолютно неисправима.

И таким образом, с помощью собаки, неловкой паузе был положен конец. Хелен начала собирать свои вещи. Она негромко сказала Сент-Джеймсу:

— Саймон, милый, я с удовольствием осталась бы и помогла тебе биться с этой дозой…

Его ответ прозвучал решительно:

— Ты и так показала себя кремнем, досидев со мной до темноты. Отправляйся домой, дальше я, герой-одиночка, справлюсь сам.

— Он хуже, чем наша собака, — заметила Дебора. — Бессовестный манипулятор. Томми, забирай Хелен, пока она не попала в его ловушку.

Хелен и Линли последовали ее совету и попрощались с Сент-Джеймсами.

Они не обменялись ни словом до тех пор, пока не вышли на тротуар Чейни-роу. С реки дул ледяной ветер. Хелен тихо произнесла:

— Что ж.

Слова эти были обращены даже не к мужу, а будто к ней самой. Она выглядела усталой и грустной. Линли не мог сказать, чего было больше, но он примерно представлял, что творится в душе жены.

Хелен спросила:

— Ты считаешь, что это случилось слишком рано?

Он не стал притворяться, что не понимает.

— Нет. Нет! Конечно нет.

— Тогда в чем дело?

Линли искал объяснение, которое можно было бы предложить ей, с которым они оба могли бы жить дальше и которое не вернется к нему в будущем как бумеранг.

— Я не хочу причинять им боль. Не могу даже представить выражения их лиц, когда они будут стараться изобразить радость, а у самих сердце будет разрываться от несправедливости.

— Жизнь полна несправедливости. Ты, как никто другой, дол жен это знать. В этой игре невозможно уравнять правила для всех и каждого. Как невозможно узнать и будущее. Их будущее. Наше будущее.

— Я знаю.

— Тогда…

— Просто знать — это одно, а поступить в соответствии с этим знанием — совсем другое. Мне кажется, Хелен, что знание не принимает в расчет их чувства.

— А как насчет моих чувств?

— Твои чувства для меня — все. Ты для меня — все. — Он протянул к ней руки и застегнул верхнюю пуговицу ее пальто, поправил на ее шее шарф. — Давай не будем стоять на холоде. Ты как сюда приехала? На своей машине?

— Я хочу поговорить об этом. Последнее время ты ведешь себя так, словно…

Она не закончила фразу. Для этого пришлось бы прямо сказать то, что она думает. Метафоры для того, чтобы описать ее страхи, не существовало, и Линли понимал это.

Он хотел успокоить ее, но не мог. Он думал, что будет радость, будет восторг. Он думал, что ожидание еще крепче объединит их. Но он не думал, что будет чувствовать вину и страх. Камнем давило на него знание, что ему придется похоронить то, что умерло, прежде чем он сможет с чистым сердцем радоваться жизни. Он сказал:

— Поедем домой. Сегодня у нас обоих был трудный день, тебе нужно отдохнуть.

— Отдых — далеко не единственное, что мне нужно, Томми, — ответила Хелен и отвернулась от него.

Он смотрел ей вслед, пока она шла в конец улицы, где между двумя кафе оставила свою машину.

Малькольм Уэбберли положил телефонную трубку на рычаг. Без четверти двенадцать. Не следовало звонить в такое время, но он ничего не мог с собой поделать. Здравый смысл подсказывал ему, что уже поздно, что они уже спят, что даже если Томми все еще работает, то Хелен наверняка в кровати и столь поздний звонок ее не обрадует. Но он не послушался доводов разума. Весь этот день он ждал вестей и, так ничего и не дождавшись, понял, что не уснет, пока не поговорит с Линли.

Можно было бы позвонить Эрику Личу. Если бы Уэбберли поинтересовался у него последними новостями, то Эрик выложил бы каждую деталь. Однако общение с Эриком вернет былое с остротой, невыносимой для Уэбберли. Эрик был слишком тесно связан со всем, что было: он присутствовал в доме на Кенсингтон-сквер, где все началось, присутствовал при каждом допросе, проводимом Уэбберли, он даже давал показания в суде. И он стоял рядом с Уэбберли, когда их взорам впервые предстал труп мертвой девочки. Тогда Эрик Лич был молодым, неженатым мужчиной, который и представить себе не мог, что такое потеря ребенка для родителей.

Уэбберли же при виде безжизненного тела Сони Дэвис на столе патологоанатомов не мог не думать о своей малышке Миранде. И когда был сделан первый надрез на мертвой плоти, тот самый Y-образный надрез, который не спутаешь ни с чем и который говорит о жестоком, но необходимом надругательстве, Уэбберли сморщился и едва сдержал вопль протеста против того, что это маленькое тельце продолжает оставаться объектом жестокости.

Не только смерть Сони была жестокой. В ее жизни также быта жестокость, пусть это была жестокость природы, едва заметный сбой в генетическом коде, ставший в результате причиной ее бесконечных болезней.

Он видел отчеты медиков. Оставалось только поражаться количеству операций и недомоганий, выпавших на долю крохотного младенца на протяжении всего лишь двух лет жизни. Уэбберли благословлял собственное счастье: они с женой произвели на свет здоровое и жизнерадостное дитя, свою Миранду. Как же справлялись с ситуацией те люди, от которых судьба требовала больше, чем они могли дать, больше, чем они могли помыслить?

Эрик Лич думал примерно о том же самом, как выяснилось. В самом начале расследования он сказал Уэбберли:

— Да, я понимаю, что им нужна была няня. Им на голову свалилось слишком много хлопот с этим ребенком, при том что дед наполовину сумасшедший, а старший сын — второй Моцарт или уж не знаю кто. Но почему они не наняли квалифицированного специалиста, чтобы присматривать за дочерью? Им нужна была няня, а не беженка, в конце концов.

— Это было ошибкой, — согласился Уэбберли. — И за это им придется заплатить. Но никакая расплата, назначенная судом или общественным мнением, не сравнится с тем, как будут винить себя они сами.

— Если только…

Лич не закончил фразу. Он уткнулся взглядом в ботинки и стал переминаться с ноги на ногу.

— Если только что, сержант?

— Если только их выбор не был преднамеренным, сэр. Если только они хотели лишь сделать вид, что заботятся о благе ребенка. У них могли быть на то свои причины.

На лице Уэбберли отразились охватившие его чувства.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Подожди, когда у тебя появятся собственные дети, тогда поймешь, что чувствует родитель. Хотя нет, не жди. Я сам скажу тебе. Родитель готов убить всякого, кто хотя бы косо взглянет на его ребенка.

И чем больше информации поступало об обстоятельствах этого ужасного дела, тем сильнее горело в душе Уэбберли это чувство — готовность убить. Потому что он не мог не видеть своей Миранды в столь не похожей на нее бедняжке Соне. В те дни Рэнди радостно топала ножками по дому с неизменным потрепанным зайцем под мышкой. Уэбберли стал во всем видеть угрозу для нее: в каждом углу таилось нечто, что могло заявить на нее права и вырвать из его груди сердце. Вот почему он хотел отомстить за смерть Сони Дэвис — для него это было средством обеспечить безопасность дочери. «Если я поставлю ее убийцу перед судом, — говорил он себе, — то тем самым куплю защиту Бога для своей Рэнди, заплачу за нее твердой монетой собственной праведности».

Конечно, сначала он не знал, что был убийца. Как и все, он думал, что непоправимая трагедия явилась результатом минутной небрежности. Но когда посмертное вскрытие обнаружило следы старых ран и повреждений на скелете мертвой девочки и когда более тщательное исследование тела выявило наличие поврежденных тканей вокруг шеи и на плечах, которые однозначно свидетельствовали о том, что ребенка держали под водой и намеренно утопили, Уэбберли воспылал гневом. Он загорелся желанием отомстить за смерть этой девочки, пусть и несовершенной с рождения, и отомстить за мать, потерявшую ребенка.

Непосредственных свидетелей преступления не было, не имелось и прямых улик, что беспокоило Лича, но Уэбберли не волновало ни в малейшей степени. Сцена преступления рассказывала свою повесть, и Уэбберли понимал, что сможет использовать эту повесть для поддержки теории, которая сама напрашивалась следователям. Во-первых, была ванна с перекинутым через нее столиком из нержавейки, на котором были аккуратно разложены вещи, что красноречиво свидетельствовало о лживости заверений няни в том, что она прибежала после минутной отлучки и нашла свою подопечную под водой и что потом, зовя на помощь, она пыталась вытащить девочку и вернуть ее к жизни. Во-вторых, были лекарства — целый шкафчик лекарств — и объемистая история болезни, которые рассказывали о том, сколь труден был уход за ребенком, страдавшим недугами, как у Сони Дэвис. Также были споры между родителями и няней, о которых упоминали многие обитатели дома на Кенсингтон-сквер. И были показания самих родителей, их старшего ребенка, бабушки и дедушки, гувернантки, подруги, которая должна была подтвердить телефонный разговор с няней в момент несчастья, и жильца (кстати, единственного человека, который всячески уклонялся от какого бы то ни было обсуждения немецкой девушки). И самое главное — была сама Катя Вольф, ее первоначальное заявление и затем ее невероятное и упорное молчание.

Поскольку она отказывалась говорить, Уэбберли приходилось полагаться на слова тех, кто жил рядом с ней. «Боюсь, в тот вечер я ничего особенного не заметил… Конечно, иногда возникала определенная напряженность в ее отношении к ребенку… Ей не всегда хватало терпения, но и обстоятельства были крайне тяжелыми… Сначала она очень старалась угодить… Между ними состоялся неприятный разговор, потому что она в очередной раз проспала… Мы решили уволить ее… Она сочла это проявлением несправедливости по отношению к ней… Мы не хотели давать ей рекомендательное письмо, потому что не считали ее подходящей кандидатурой для няни». Вот так, если не из слов самой Кати, то из слов остальных участников событий, возникало общее представление о взаимоотношениях и характерах. На этой основе сама собой выстраивалась история — мозаика, собранная из кусочков виденного, слышанного и выводов из того и другого.

— Это дело все еще довольно слабое, — как всегда уважительно заметил Эрик Лич в перерыве слушаний в суде.

— И все-таки это дело, — ответил Уэбберли. — Пока она держит рот на замке, она делает за нас половину работы. Практически она сама подписывает себе обвинительный приговор. Неужели ее адвокат не сказал ей этого?

— Пресса буквально распинает ее, сэр. В газетах печатают запись заседаний, и каждый раз, когда вы, рассказывая о ходе следствия, говорите, что она «отказалась отвечать на вопрос», складывается впечатление…

— Эрик, к чему ты ведешь? — спросил Уэбберли своего сотрудника. — Я не могу отвечать за то, что печатают в газетах. Это не наша проблема. Если ее беспокоит то, как выглядит ее молчание в глазах потенциальных присяжных, то она могла бы подумать о том, чтобы нарушить его наконец.

Их задача, сказал он тогда Личу, состоит в том, чтобы зло было наказано. То есть они должны собрать факты, которые позволили бы поставить Катю Вольф перед судом. Именно это он и сделал. Это все, что он сделал. Благодаря ему для семьи Дэвис свершилось правосудие. Он не мог дать покоя, не мог положить конец ночным кошмарам. Но по крайней мере, он мог дать им — и дал — правосудие.

А сейчас, сидя на кухне своего дома в Стамфорд-Брук перед чашкой быстро остывающего чая, Уэбберли обдумывал то, что узнал из позднего телефонного разговора с Томми Линли. Центральной мыслью было то, что Юджиния Дэвис нашла себе мужчину. Он был рад этому. Наличие у Юджинии мужчины могло в какой-то степени уменьшить бремя вины, которое Уэбберли нес с того времени, когда трусливо положил конец их любви.

Что касается ее, им двигали только лучшие побуждения, вплоть до того дня, когда он понял, что их отношения не могут продолжаться. Он вошел в ее жизнь бесстрастным профессионалом, несущим возмездие для ее семьи; после случайной их встречи на вокзале эту роль сменила другая, роль друга, и он убеждал себя, что сможет искренне играть ее, несмотря на то что его сердце жаждало большего. Она ранима и беззащитна, говорил он себе, пытаясь обуздать обуревавшие его чувства. Она потеряла ребенка, она потеряла семью, нужно хранить от волнений и посягательств тонкую, измученную ткань ее души.

И он бы никогда не рискнул пойти дальше, если бы однажды она сама не заговорила о том, что должно было оставаться невысказанным. Или, по крайней мере, так он себе внушал, пока длилась их связь. «Она хочет этого, — говорил он себе, — хочет этого столь же сильно, как я, и существуют ситуации, когда кандалы общепринятой морали должны быть скинуты во имя того, что очевидно является высшим благом».

Единственный способ, которым он мог бы оправдать свои отношения с Юджинией, состоял в том, чтобы рассматривать все в духовных терминах. «Она дополняет меня, — сказал он себе. — То что объединяет нас, происходит на уровне души, а не только на уровне тела. А человек не может жить на этой земле, если ничто не питает его душу».

С женой этого не происходило. Их брак, решил Уэбберли, принадлежит временному, обыденному миру. Это социальный контракт, основанный по большей части на изживающей себя идее обшей собственности, на прослеживаемой генеалогии для потенциальных потомков и на взаимной заинтересованности в совместном проживании. По условиям такого контракта мужчина и женщина обязуются жить вместе, по возможности воспроизводить себе подобных и обеспечивать друг другу обстановку, удовлетворяющую обоих. Но почему-то нигде не написано и не сказано, что эти мужчина и женщина должны заботиться о томящихся в заточении душах друг друга, и именно тут, говорил себе Уэбберли, и кроется основная проблема брака. Он способствует возникновению у супругов чувства довольства. А это довольство, в свою очередь, приводит к определенной форме забвения, когда мужчина и женщина, объединенные узами брака, перестают рассматривать себя и своего супруга как чувствующих и страдающих существ.

Так случилось с его собственным браком. Но, клялся себе Уэбберли, ничего подобного не произойдет в нечетко определенном духовном браке, который сложился у них с Юджинией Дэвис.

Время шло, они продолжали встречаться, и Уэбберли все дальше уходил по пути самообмана, пусть и невольного. Он говорил себе, что избранная им карьера будто специально скроена для поддержки супружеской неверности, которую он в результате стал рассматривать как Богом данное ему право. Его рабочий график был неустойчивым, иной раз он приходил домой поздно, а порой расследованию посвящались целые уик-энды, и ночные звонки могли выдернуть его из постели на долгие часы. Значит, его работа была дана ему судьбой или Богом для того, чтобы он использовал предоставляемые этой работой возможности для Дальнейшего роста и развития своей духовной сущности, верно? Выступая в роли собственного Мефистофеля и запуская тысячи кораблей неверности в море своей жизни, он убеждал себя, что должен продолжать действовать в том же ключе. Тот факт, что он мог вести двойную жизнь, объясняя свое отсутствие нуждами столичной полиции, служил для него доказательством того, что эта двойная жизнь предназначена ему изначально.

Однако роковой чертой всего человечества является желание большего. И это желание постепенно стало все чаще посещать то, что начиналось как целомудренная, небесная любовь, превращая эту любовь в земную, но не делая ее от этого менее привлекательной. В конце концов, Юджиния ведь разорвала свой брак. И он может разорвать свой. Несколько неприятных разговоров с женой — и он будет свободен.

Но Уэбберли так никогда и не смог начать эти неприятные разговоры с Фрэнсис. Вместо нее с ним говорили ее фобии, и он со временем осознал, что ни он сам, ни его любовь, ни все оправдания этой любви, которые он мог бы найти, не способны осилить наваждение, овладевшее его женой и в конце концов подчинившее себе их обоих.

Юджинии он ничего не сказал. Он написал ей последнее письмо, прося подождать, и больше не писал. Не звонил ей. Не видел ее. Он поставил свою жизнь на паузу, сказав себе, что это его долг перед Фрэнсис — пройти вместе с ней весь путь к ее выздоровлению, дожидаясь момента, когда она станет достаточно крепкой и самостоятельной, чтобы сообщить ей о своем намерении уйти.

К тому времени, когда он понял, что состояние его жены будет нелегко изменить к лучшему хотя бы ненамного, прошло слишком много месяцев, и он не мог и помыслить вновь увидеться с Юджинией только ради того, чтобы уже навсегда вырвать ее из своей жизни. Трусость остановила руку, которая могла бы взять карандаш или набрать телефонный номер. Уж лучше говорить себе, что между ними ничего не было — так, несколько лет страстных интерлюдий, носивших обличье любовного единства, — чем отпустить ее и признать, что остаток его жизни пройдет бессмысленно, без того содержания, которым он стремился наполнить свои дни. И поэтому он ничего не делал, позволил течению повседневности унести себя, предоставил Юджинии думать о нем, что ей захочется.

Она тоже не звонила ему, не искала с ним встречи, и он смог убедить себя, что их отношения не были для нее столь же значительными, как для него, и что их неожиданное окончание не стало для нее такой травмой, как для него. Убедив себя в этом, он постарался стереть из своей памяти ее образ, а также воспоминания о часах, днях, вечерах и ночах, проведенных вместе. То есть он предал Юджинию так же, как предал жену. И заплатил за это сполна.

Но она нашла себе другого мужчину, вдовца, как ему сказали, человека, имевшего право и свободу любить ее и стать для нее всем тем, чего она заслуживала.

— Это некий Уайли, — сказал ему Линли по телефону. — Он рассказал нам, что она собиралась поговорить с ним о чем-то важном. О чем-то таком, по-видимому, что мешало их дальнейшим отношениям.

— Ты думаешь, ее убили, чтобы помешать ее беседе с Уайли? — спросил Уэбберли.

— Это только одна из десятка возможностей, — ответил Линли.

Он перечислил их все, забыв на время о бесстрастии профессионала и с деликатностью джентльмена избегая упоминания о том, что они раскопали и что могло указывать на причастность Уэбберли к делу погибшей женщины. Зато в своем рассказе о брате Юджинии Дэвис, о майоре Теде Уайли, о Гидеоне Дэвисе, о Дж. В. Пичли, который также был известен под именем Джеймс Пичфорд, и о бывшем муже Юджинии он не забыл ни одной подробности.

— Вольф вышла из тюрьмы, — сообщил Линли. — Ее освободили двенадцать недель назад. Дэвис ее не видел, но это не значит, что сама Вольф его не видела. На суде Юджиния свидетельствовала против нее.

— Как и почти все остальные, связанные с тем делом. От показаний Юджинии зависело не больше, чем от других, Томми.

— Да. Что ж. Мне кажется, что все, кто имел отношение к тому делу, должны проявлять бдительность, пока мы не разберемся с убийством Юджинии Дэвис.

— Ты считаешь это преследованием?

— Такой вариант нельзя не рассматривать.

— Но не может же Вольф преследовать всех?

— Как я уже говорил, мне просто кажется, что всем не помешает быть немного внимательнее, сэр. Кстати, мне звонил Уинстон. Он следил сегодня за Вольф, и она привела его к дому в Уондсуорте. Выглядело все как свидание. У этой Вольф есть кое-что в рукаве.

Уэбберли ожидал, что Линли от свиданий, то есть неверности, Кати Вольф сделает логический переход к его, Уэбберли, супружеской неверности. Но вместо этого инспектор сказал:

— Сейчас мы проверяем ее электронную почту и посещаемые ею сайты. Одним из последних — в день смерти — она получила одно странное сообщение и прочитала его, поскольку нашли мы его в «корзине». Подписано оно было «Jete», и этот человек просил ее о встрече. Я бы даже сказал, умолял. «После всего, что случилось» — так там было написано.

— Ты говоришь, это было электронное сообщение?

— Да. — Линли помолчал на том конце провода, прежде чем продолжить: — Технический прогресс движется слишком быстро, и я не поспеваю за ним, сэр. С компьютером разбирался Саймон. Он и дал мне всю информацию по переписке и сайтам, которые посещала Юджиния Дэвис.

— Саймон? Какое отношение Сент-Джеймс имеет к ее компьютеру? Черт побери, Томми, нужно было отнести машину прямо…

— Да-да, я знаю. Но я хотел проверить… — Он снова помолчал, прежде чем решиться сказать, что хотел, напрямую: — Это непростой вопрос, сэр, но у меня нет выбора. У вас дома имеется компьютер?

— У Рэнди есть ноутбук.

— Вы им пользуетесь?

— Когда она привозит его с собой. Но обычно она оставляет его в Кембридже. А в чем дело?

— Я думаю, вы сами знаете.

— Вы подозреваете, что Jete — это я?

— «После всего, что случилось». Нет, скорее мы хотели исключить этого Jete из списка подозреваемых, если бы им оказались вы. Убить ее вы не могли…

— Бога ради…

— Извините. Но это должно быть сказано. Вы не могли ее убить, потому были у себя в доме на глазах двух дюжин гостей, в компании с которыми отмечали юбилей своей семейной жизни. Так что если Jete — это вы, сэр, то я хотел бы знать об этом, чтобы не тратить время на его идентификацию.

— Или ее, Томми. «После всего, что случилось». Это могла быть и Вольф.

— Могла. Но это не вы, сэр?

— Нет, не я.

— Спасибо. Это все, что мне нужно было узнать у вас, сэр.

— Ты быстро добрался до нас. До меня и Юджинии.

— Это не я. Это Хейверс.

— Хейверс? Какого дьявола…

— Юджиния сохранила ваши письма. Они лежали в комоде в ее спальне. Барбара нашла их.

— А где они сейчас? Вы передали их Личу?

— Не думаю, что эти письма имеют отношение к делу. Или я не прав, сэр? Ведь если прислушаться к здравому смыслу, я не должен отбрасывать возможность того, что Юджиния Дэвис хотела рассказать Теду Уайли о вас.

— Если она хотела рассказать Уайли обо мне, то только для того, чтобы признаться в былых прегрешениях, перед тем как двигаться по жизни дальше.

— Вы считаете, что это было в ее характере, сэр?

— О да, — вздохнул Уэбберли. — Абсолютно в ее характере. Ее воспитывали иначе, но взрослые годы она прожила в католической вере, которой присущи глубочайшее чувство вины и покаяния. Ими был окрашен ее образ жизни в Хенли, и ими, несомненно, были бы окрашены ее взгляды на любые перспективы в будущем. Он был уверен в этом.

Что-то уперлось в его руку. Уэбберли глянул вниз и увидел, что Альф сполз со своей потрепанной подстилки у плиты, приковылял к нему и уткнулся мордой в руку хозяина, вероятно, почуяв, что тому нужна сейчас собачья поддержка. Появление пса напомнило Уэбберли, что им давно уже пора совершить вечернюю прогулку перед сном.

Он поднялся на второй этаж проверить, как дела у Фрэнсис. Уэбберли чувствовал себя виноватым перед ней за то, что последние сорок восемь часов провел, отдавшись другой женщине умом и душой, если не телом. Жена спала в их двуспальной кровати, тихо похрапывая. Он постоял, глядя на нее. Сон разгладил тревожные морщины на лице Фрэнсис, и хотя молодости это ей не вернуло, зато придало ей беззащитный вид, отчего у Уэбберли всегда сжималось сердце. Сколько раз за прошедшие годы он делал это — стоял в изножье кровати над спящей женой и поражался, как они пришли к этому, как они умудрились так долго закрывать на это глаза? День за днем складывались в недели, недели быстро превращались в месяцы, а ни он, ни она так ни разу и не попытались понять, о чем тоскует каждый из них, оставшись один, что заставляет их петь в цепях, подняв лицо к небу, стоит им остаться одним. Но Уэбберли получил ответ на этот вопрос — по крайней мере в том, что касалось его, — стоило ему лишь взглянуть на плотно задернутые занавески, за которыми были закрыты все до единой форточки, и на деревянную дубинку, лежащую у кровати в качестве дополнительного средства защиты в те ночи, когда мужа нет дома.

Они оба боялись с самого начала. Просто страхи Фрэнсис приняли форму, более очевидную для стороннего наблюдателя. Ее фобии распространили свое влияние и на него, требуя — безмолвно, но красноречиво — его постоянного присутствия в ее жизни. Его же собственные страхи привязали его к жене; его ужасало, что ему придется сделать больше, чем то, что он уже совершил.

Негромкое поскуливание на первом этаже вернуло Уэбберли к реальности. Он натянул одеяло на открывшееся правое плечо Фрэнсис, прошептал: «Спи спокойно, милая» — и вышел из спальни.

У входной двери его терпеливо поджидал Альфи, усевшись на задние лапы. Как только Уэбберли прошагал от лестницы в кухню за своей курткой и собачьим поводком, пес подскочил и закружил по прихожей в предвкушении. Он подпрыгивал, когда Уэбберли вернулся и пристегнул поводок к ошейнику.

Сегодня вечером Уэбберли намеревался вывести Альфи ненадолго: один кружок по их обычному маршруту — до конца Палгрейв-роуд, оттуда на Стамфорд-Брук-роуд и обратно на Палгрейв через Хартсвуд-роуд. Он устал и не чувствовал в себе сил для относительно продолжительной прогулки до Пребенд-гарденс. В душе он понимал, что собака заслуживала большего — она была воплощенным терпением и преданностью, а все, что требовалось взамен, — это еда, вода и возможность дважды в день всласть побегать по газонам и кустам. В принципе для Уэбберли это не представляло трудности, но сегодня вечером далеко идти не хотелось.

— Завтра погуляем подольше, Альф, — пообещал он псу.

На углу Стамфорд-Брук-роуд было оживленно, автобусы и машины мчались по всем направлениям, хотя их было не так много, как в дневные часы. Альф послушно, как его учили, сел на обочине, и, когда Уэбберли, вместо того чтобы перейти дорогу к садику, повернул налево, пес не двинулся с места. Он переводил блестящие глаза с хозяина на темную массу деревьев, кустов и лужаек на другой стороне улицы и часто бил хвостом об асфальт.

— Завтра, Альф, — сказал ему Уэбберли. — Завтра погуляем в два раза больше, чем всегда. Обещаю тебе. Завтра. Пойдем, мальчик.

Он потянул за поводок.

Собака поднялась. Она пошла за хозяином, но с такой тоской во взгляде смотрела назад, на парк, что Уэбберли не смог совершить еще одного предательства, притворившись, что не замечает, чего так хочет животное. Он вздохнул.

— Ладно. Но только несколько минут. Мы оставили мамочку одну, и она забеспокоится, если проснется, а дома нет ни тебя, ни меня.

Они подождали, пока на светофоре загорится зеленый свет: Альфи — оживленно постукивая хвостом, а Уэбберли — ощущая, что его собственное настроение начинает улучшаться при виде этой бесхитростной радости. Он подумал о том, как легко быть собакой — так мало ей надо для счастья.

Они перешли дорогу и вошли в сад, скрипнув заржавевшей от осенних дождей калиткой. Когда калитка за ними захлопнулась, Уэбберли спустил Альфи с поводка и в тусклом свете, падавшем от Стамфорд-Брук-роуд с одной стороны и от Саут-сайд — с другой, следил за тем, как пес счастливо носится по газону.

Он не догадался прихватить с собой мячик, но овчарка как будто не огорчилась отсутствию любимой игрушки. Вокруг нее поднималось множество ночных запахов, и она вдыхала их на бегу.

Таким образом прошло с четверть часа: Альфи бегал, а Уэбберли медленно бродил от западной до восточной ограды сада. Еще с обеда поднялся ветер, и Уэбберли засунул руки поглубже в карманы, жалея, что вышел на улицу без шарфа и перчаток.

Дрожа, он шел по тропинке вдоль газона. За железной оградой и зарослями кустарника с шумом проносились по Стамфорд-Брук-роуд машины. Только они да потрескивание голых веток на ветру нарушали ночную тишину сада.

В дальнем конце сада Уэбберли достал из кармана поводок и позвал собаку, которая мчалась через лужайку к противоположному краю сада, взбрыкивая, как веселая овечка. Он свистнул и подождал, пока овчарка в последний раз пересечет сад и вернется к нему счастливой массой влажного меха с налипшими на него мокрыми листьями. Уэбберли усмехнулся при виде пса. Ночь для них еще не скоро закончится. По прибытии домой Альфу потребуется тщательная чистка.

Он вновь застегнул на шее собаки поводок. Выйдя из сада, они направились к Стамфорд-Брук-роуд, где пешеходная «зебра» обозначала безопасное место для перехода на Хартсвуд. Там у них был приоритет перед транспортом, но Альфи, разумеется, сделал так, как его учили, — сел на обочине в ожидании команды для перехода через улицу.

Уэбберли стал ждать перерыва в движении, что не заняло много времени в это время суток. После того как мимо прошуршал красный автобус, Уэбберли и собака шагнули на проезжую часть. От тротуара на другой стороне их отделяло менее тридцати ярдов.

Уэбберли всегда был осторожным пешеходом, но на миг его внимание отвлекла тумба с почтовым ящиком внутри, стоявшая на противоположной стороне улицы. Она стояла там со времен королевы Виктории, и именно в этот почтовый ящик он опускал свои письма Юджинии на протяжении их романа, включая то последнее письмо, которое положило всему конец, ничего не оканчивая. Его глаза остановились на этой тумбе, и в этот момент Уэбберли почти видел, как он сам стоит там, где стоял сотни раз, торопливо засовывая письмо в щель и оглядываясь через плечо, хотя и знал, что Фрэнсис вряд ли выйдет на улицу. Поглощенный этим видением, вспоминая себя, каким он был много лет назад, снедаемого любовью и желанием отступиться от клятв, которые требовали от него невозможного, он потерял бдительность. Это длилось всего секунду, но секунды хватило.

Справа от него послышалось рычание двигателя. В тот же миг залаял Альфи. Потом Уэбберли почувствовал удар. Собачий поводок взметнулся в ночь, а самого Уэбберли швырнуло к тумбе, в которую он складывал бессчетные заверения в бесконечной любви.

Ударом смяло грудную клетку.

Вспышка света пронзила его глаза, как маяк.

Затем наступила тьма.

Гидеон

23 октября, 1.00

Я снова видел сон. Я проснулся, помня его. Сейчас я сижу в кровати с тетрадью на коленях, чтобы записать его, пока не забыл.

Я в доме на Кенсингтон-сквер, в гостиной. Я смотрю в окно, как на улице играют дети в центральном сквере, и они замечают, что я смотрю на них. Они машут мне и жестами зовут присоединиться к ним, и я вижу, что их развлекает фокусник в черном плаще и высокой шляпе. Он вытаскивает из их ушей живых голубей и подбрасывает птиц в воздух. Я хочу быть с ними, хочу, чтобы фокусник вытащил голубя из моего уха. Я иду к выходу из гостиной, но вижу, что в двери нет ручки, только замочная скважина, через которую я ожидаю увидеть вестибюль и лестницу на второй этаж.

Но когда я склоняюсь к замочной скважине, которая почему-то оказывается скорее дверным глазком, то вижу в нее не то, что ожидал, а комнату своей младшей сестры. И хотя в гостиной светло, но в детской стоит полумрак, как будто задернули занавески на время дневного сна.

С другой стороны двери слышится плач. Я знаю, что это плачет Соня, но не вижу ее. А потом дверь превращается в плотную гардину, я раздвигаю ее и выхожу, но не в детскую, а в сад за домом.

Этот сад гораздо больше, чем тот, что был у нас на самом деле. Там стоят огромные деревья и раскидистые папоротники, в отдалении — озерцо, в него откуда-то льется водопад. Посреди озерца стоит садовый сарай, тот самый сарай, у которого я видел однажды ночью Катю в объятиях мужчины.

В саду я вновь слышу плач Сони, только она уже не тихо скучит, а рыдает навзрыд, почти визжит, и я понимаю, что должен найти ее. Меня окружают заросли кустов и травы, они растут с каждой секундой, мне приходится продираться сквозь них, сбивать соцветия и листья, чтобы разобрать, откуда доносится плач. Как только мне начинает казаться, что я уже почти рядом с сестрой, плач перемещается в противоположный конец сада и я должен начинать все сначала.

Я зову на помощь мать, папу, бабушку или дедушку. Но никто не приходит. И тогда я выхожу к озеру и вижу, что у сарая стоят два человека, женщина и мужчина. Он склонился к ней, он впивается ей в шею, а Соня все заливается плачем.

По волосам я догадываюсь, что эта женщина — Либби, и я застываю на месте, наблюдая, как мужчина, пока не узнанный мною, целует ее. Я зову их; я прошу их помочь мне найти младшую сестру. В ответ на мой крик мужчина поднимает голову, и тогда я вижу, что это мой отец.

Меня охватывает ярость, мне кажется, что меня предали. Я не могу шевельнуться. Соня безостановочно плачет.

Потом рядом со мной оказывается мать или кто-то похожий на нее: ее роста, с ее фигурой, с волосами того же цвета, что были у нее. Она берет меня за руку, и мне становится ясно, что я должен помогать ей, потому что она нужна Соне, потому что только она может успокоить сестру, плач которой уже перерастает в высокий визг, в истерику.

«Все в порядке, милый, — говорит мне похожая на мать женщина. — Просто она хочет есть».

И мы находим ее под кустом папоротника, полностью скрытую листвой. Похожая на мать женщина берет ее на руки и прижимает к груди. Она говорит: «Пусть она пососет меня. Тогда она успокоится».

Но Соня не успокаивается, потому что она не может сосать. Женщина не достала для Сони грудь, но даже если бы и достала, ничего бы не вышло. Когда я взглядываю на сестру, то вижу, Что ее лицо скрывает маска. Я стараюсь снять ее, но не могу: мои пальцы соскальзывают. Женщина, похожая на мать, не замечает что происходит, и я не могу заставить ее посмотреть на сестру. А сам я ну никак не могу стянуть маску, прячущую Сонино лицо, и от этого прихожу в полное отчаяние.

Я прошу женщину-мать помочь мне, но все бесполезно: она не хочет даже взглянуть на Соню. Тогда я бегом возвращаюсь сквозь заросли к озеру, надеясь найти помощь там, но, добежав до берега, поскальзываюсь и падаю в воду, и меня тянет вниз, отчего я не могу дышать.

В этот момент я просыпаюсь.

Мое сердце колотится как сумасшедшее. Я буквально чувствую, как в кровь вливается адреналин. Пока я записывал сон, сердцебиение понемногу стихло, но заснуть снова я даже не надеюсь.

«Разве Либби не с вами?» — удивляетесь вы.

Нет. Она не вернулась оттуда, куда унеслась после того, как мы, вернувшись от судьи Крессуэлл-Уайта, застали дома моего отца.

«Вы беспокоитесь о том, что с ней?»

Почему я должен беспокоиться о ней?

«Вы ничего не должны, Гидеон».

Я так не думаю. Я должен вспомнить больше. Я должен вернуться к музыке. Я должен привлечь в свою жизнь женщину, не боясь, что могу все потерять.

«Что именно потерять?»

Прежде всего самого себя.

«Вы можете потерять себя?»

Мне так кажется.

23 октября

Рафаэль, как обычно, пришел ко мне на свое ежедневное дежурство, только вместо сидения в музыкальной комнате и ожидания, когда же произойдет чудо, мы отправились в Риджентс-парк погулять по зоопарку. Служитель обмывал из шланга одного из слонов, и мы задержались на несколько минут у загона, наблюдая за тем, как водяные каскады стекают с огромного бока животного. Пучки волос вдоль слоновьего хребта проволокой вздымались в струе воды, а сам слон переминался с ноги на ногу, словно ища равновесие.

«Какие они все-таки странные, — заметил Рафаэль. — Интересно, какая философия стояла за идеей создания слонов. При виде таких биологических чудес я всегда испытываю сожаление, что плохо разбираюсь в эволюционных процессах. Каким образом, к примеру, существа, подобные слонам, развились из первобытного бульона?»

«Наверное, глядя на нас, слоны думают то же самое».

Еще с момента его появления в дверях я заметил, что он находится в отличном расположении духа. Это именно он предложил не сидеть дома, а пойти подышать сомнительной чистоты городским воздухом и еще более сомнительными ароматами зоопарка, где было не продохнуть от запахов мочи и сена. Я тут же насторожился. В этом мне виделась рука отца. Должно быть, он скомандовал Рафаэлю: «Вытащи его на улицу».

А когда отец отдает команды, Рафаэль повинуется.

Этим и объясняется то, как он сумел столько лет продержаться на позиции моего учителя музыки: он правил моим музыкальным образованием, а всем остальным в моей жизни правил папа. Рафаэль всегда принимал это разделение обязанностей в отношении меня.

Став взрослым, я мог, разумеется, заменить Рафаэля кем-то другим, кто сопровождал бы меня на гастролях — помимо папы, само собой, — и был бы моим партнером по ежедневным упражнениям и репетициям. Но за два десятилетия учебы, совместной работы и партнерства мы узнали друг друга так хорошо, что мне и в голову не приходило что-то менять. А кроме того, когда я еще умел играть, мне нравилось играть с Рафаэлем Робсоном. Он был — и есть — блестящий мастер. В нем нет искры, нет той страсти, которая давно бы уже заставила его справиться с нервами и не бояться играть на публике, ведь именно выступления создают связь со слушателями, завершая великий четырехчлен «композитор — музыка — слушатель — исполнитель». Но и без искры Рафаэль обладает артистизмом и любовью к музыке, а также примечательной способностью превращать технику исполнения в серию критических замечаний, указаний, поправок, упражнений и заданий, которые понятны начинающему музыканту и полезны признанному мастеру, желающему усовершенствовать свое умение. Поэтому я никогда не планировал избавиться от Рафаэля, несмотря на его полное подчинение моему отцу — и ненависть к нему.

Должно быть, я всегда ощущал их взаимную антипатию, хотя никогда не говорил об этом открыто. Все эти годы они, несмотря на неприязнь друг к другу, как-то уживались, и только сейчас, когда они начали с особым тщанием скрывать свою антипатию, у меня возник вопрос о том, что же породило ее.

Первым на ум приходит отношение Рафаэля к моей матери: он испытывал к ней особые чувства. Но это объяснило бы только его неприязнь к моему отцу, обладавшему тем, что Рафаэль так хотел заполучить. Это не объясняет отцовскую нелюбовь к Рафаэлю. Здесь должно быть что-то еще.

«Возможно, дело в том, что Рафаэль мог дать вам и чего не мог дать вам отец?» — предлагаете вы еще один вариант.

Это верно, мой папа не владеет ни одним музыкальным инструментом, но мне кажется, что его неприязненное отношение к Рафаэлю кроется в чем-то более глубинном, даже атавистичном.

Когда мы покинули загон со слонами и отправились на поиски коал, я спросил Рафаэля: «Сегодня тебе было велено вывести меня на улицу?»

Он не отрицал этого. «Ричард говорит, что ты слишком много думаешь о прошлом и избегаешь заниматься настоящим».

«А ты как считаешь?»

«Я доверяю доктору Роуз. Как минимум, я доверяю доктору Роузу-отцу. А что касается доктора Роуз-дочери, то, полагаю, она обсуждает этот случай со своим отцом». Произнеся слово «случай», Рафаэль с тревогой взглянул на меня, ведь оно низводило меня до уровня редкого феномена, описание которого вскоре появится в том или ином психиатрическом журнале, причем имя мое будет скрупулезно вычеркнуто, но все остальное, неоновыми стрелками указывающее на меня как на пациента, останется. «Он десятки лет занимался тем, что происходит сейчас с тобой, и наверняка делился опытом с дочерью».

«А что, по-твоему, со мной происходит?»

«Я знаю, как она называет это. Какая-то там амнезия».

«Папа сказал тебе?»

«Конечно сказал, как же иначе? Ведь твоя карьера имеет отношение и ко мне».

«Но ты сам в амнезию не веришь?»

«Гидеон, я не в том положении, чтобы верить или не верить

чему-либо».

Он подвел меня к вольеру с коалами, внутри которого из пола торчали под разными углами ветки, изображая заросли эвкалипта, а о природном месте обитания диких коал напоминало панно с изображением леса, нарисованное на высокой розовой стене. Единственный некрупный медведь спал в перекрестье двух веток; рядом с ним висело ведро, наполненное листьями, служившими ему кормом. Вместо травы и почвы под медведем был бетон, а вокруг ни кустика, ни укрытия, ни игрушки. У одинокого коалы не было товарищей, только посетители вольера, которые свистели и кричали ему, недовольные тем, что ночное по своей природе животное отказывается изменить свой образ жизни в соответствии с их расписанием.

Я смотрел на все это, и на душе у меня росла тяжесть. «Господи, и зачем только люди ходят в зоопарк?»

«Это напоминает им об их свободе».

«Чтобы в полной мере насладиться своим превосходством».

«Да, и это тоже. В конце концов, ведь именно мы, люди, держим ключи от клеток».

«А-а, — протянул я. — Я так и знал, что за этой прогулкой в Риджентс-парк кроется нечто большее, чем просто желание подышать свежим воздухом. Прежде я не замечал за тобой особой любви ни к пешеходным прогулкам, ни к животным. Так что сказал тебе папа? "Покажи Гидеону, как ему повезло. Покажи ему, какой тяжелой может быть жизнь"?»

«Если бы у него и были такие намерения, то он бы нашел место похуже, чем зоопарк».

«Тогда что? Только не говори мне, что сам выдумал идею с зоопарком».

«Ты слишком много размышляешь. Это вредно. И он это понимает».

Я невесело рассмеялся. «Как будто то, что уже случилось, не вредно!»

«Мы не знаем точно, что случилось. Мы можем только строить догадки. И эта амнезия, уж не знаю, какая именно, — не более чем предположение».

«Значит, он советовался с тобой. Вот уж не думал, что такое возможно, учитывая ваши прошлые отношения».

Рафаэль не сводил глаз с несчастного коалы. «Мои отношения с твоим отцом тебя не касаются», — произнес он ровным голосом, но капельки пота — извечная его Немезида — уже показались на его лбу. Еще пара минут — и с его лица потечет, и ему придется утираться носовым платком.

«Ты ведь был в доме, когда утонула Соня, — сказал я. — Папа рассказал мне. То есть ты все знал с самого начала. Знал, что случилось, что привело к ее смерти и что за этим последовало».

«Давай выпьем где-нибудь чаю», — предложил Рафаэль.

Мы дошагали до ресторана на Барклейс-корт, хотя нас вполне устроил бы и обычный киоск с холодными и горячими напитками. Рафаэль не сказал ни слова, пока не изучил непритязательное меню. Подозвав средних лет официантку в старомодных очках, он заказал себе чай «дарджилинг» и кексы.

Она бодро покивала: «Будет сделано, дорогуша» — и стала ждать моего заказа, постукивая карандашом по блокнотику. Я попросил то же, что и Рафаэль, хотя есть не хотел. Официантка все записала и удалилась.

Время было между обедом и ужином, поэтому ресторан стоял полупустой, а рядом с нами вообще никого. Мы сидели за столиком у окна, и Рафаэлю оставалось лишь направить все свое внимание на улицу, где мужчина старался вытащить из колеса детской коляски застрявшее там одеяльце, а рядом стояла женщина с малышом на руках и подсказывала мужчине, что делать.

Я сказал: «По моим воспоминаниям. Соня утонула ночью или поздно вечером. Но если так, то непонятно, что ты делал в доме в такой час. Папа сказал мне, что ты был у нас».

«Она утонула ближе к вечеру, часов в пять или шесть. Я задержался, чтобы сделать несколько телефонных звонков».

«Папа говорил, что ты, вероятно, связывался с Джульярдом».

«После того как тебе сделали предложение, я очень хотел, чтобы ты поехал туда, и всеми средствами старался поддержать эту идею. Мне и в голову не могло прийти, что кто-нибудь способен отказаться от приглашения в Джульярд…»

«Как они узнали обо мне? Я уже отыграл несколько концертов, но не помню, чтобы подавал заявление туда. Помню только, что меня пригласили там учиться».

«Это я им написал. Послал твои записи. Отзывы. Статью о тебе, которую напечатали в "Радио таймс". В Джульярде тобой заинтересовались и прислали анкету и форму для заявления, и я все заполнил».

«Папа знал об этом?»

И вновь на его лбу заблестели бисерины пота; на этот раз Рафаэль воспользовался салфетками, стоявшими в стаканчике на столе. Он сказал: «Я хотел показать ему приглашение уже оформленным, как решенное дело. Мне казалось, что, увидев готовое приглашение, твой отец согласится отправить тебя в Нью-Йорк».

«Но на это не нашлось денег», — с горечью подытожил я. И как ни странно, в этот миг я вновь почувствовал то жгучее, граничащее с яростью разочарование, вызванное знанием, что Джульярд недоступен мне, восьмилетнему мальчику, потому что нам не хватает денег, потому что в нашей жизни денег всегда не хватало и будет не хватать.

Следующая реплика Рафаэля удивила меня: «Деньги никогда не были решающим моментом в этом вопросе. Мы бы как-нибудь нашли нужную сумму. В этом я никогда не сомневался. К тому же тебе предложили стипендию. Однако твой отец и слышать не хотел, чтобы ты учился там. Он не хотел разделять семью. Я полагал, что его главной заботой были родители и что он не может их оставить, и поэтому предложил сам отвезти тебя в Нью-Йорк, чтобы все остальные могли не покидать Лондон. Но и это решение его не устроило».

«Так значит, это не из-за финансов? А я-то всегда думал…»

«Нет. В конечном счете дело было не в финансах».

Должно быть, на моем лице отразились растерянность и обида, потому что Рафаэль торопливо стал объяснять: «Твой отец считал, что тебе Джульярд не нужен, Гидеон, и я рассматриваю это как комплимент нам обоим. Он считал, что ты получаешь достаточно и здесь, в Лондоне, занимаясь со мной, и что ты преуспеешь и без переезда в Нью-Йорк. Время доказало его правоту. Смотри, кем ты стал сегодня».

«Ага. Только посмотри», — с иронией промолвил я. Рафаэль попал в ту же ловушку, в которую уже попадал я, доктор Роуз.

Смотрите, кем я стал сегодня: сижу скорчившись в кресле у! окна музыкальной комнаты, где звучит что угодно, кроме музыки. Я торопливо записываю случайные мысли, пытаясь — хотя и не верю в результат — вспомнить подробности своей жизни, которые мое подсознание решило стереть из моих воспоминаний. И теперь я узнаю, что даже то немногое, что я сумел раскопать в завалах памяти, — например, приглашение в Джульярд и обстоятельства, помешавшие нам принять его, — оказывается не точным. Чему же мне верить, доктор Роуз, на что полагаться?

«Вы сами поймете», — тихо отвечаете вы.

Но я спрашиваю вас, откуда такая уверенность. Факты моего прошлого все чаще представляются мне в виде движущихся мишеней, и они скачут на фоне лиц, которых я не видел долгие годы. Так действительно ли это факты, доктор Роуз, или лишь то, что я желаю считать фактами?

Я попросил Рафаэля: «Расскажи о том, что случилось, когда! утонула Соня. Расскажи про тот вечер, про тот день. Как все было? Убедить папу говорить на эту тему…» Я потряс головой. Вернулась официантка с нашим чаем и кексами, разложенными на пластмассовом подносе. Следуя идее оформления зоопарка в целом, поднос был выкрашен так, чтобы выглядеть не тем, чей является, в данном случае — под дерево. Женщина расставила перед нами чашки, блюдца, тарелки и чайники. Я подождал, пока она не закончит, и продолжил: «Он почти ничего не рассказывает мне. Если я хочу говорить о музыке или о скрипке, то все в порядке. Он считает это прогрессом. Если же я сворачиваю в сторону… Он последует за мной, но для него это сущий ад. Я вижу».

«То было адом для всех».

«Включая Катю Вольф?»

«Я бы сказал, что ее ад пришел позднее. Она и предполагать не могла, что суд определит ей двадцать лет заключения».

«Так вот почему на суде… Я читал, что она вскочила и пыталась сделать заявление после того, как судья зачитал приговор».

«Да? — удивился Рафаэль. — Этого я не знал. В день вынесения приговора я не ходил в суд. К тому времени мне уже хватило сцен правосудия на всю дальнейшую жизнь».

«Но ты ходил вместе с ней в полицейский участок. В самом начале. В одной из газет я видел фотографию, где вы вдвоем выходите из участка».

«Скорее всего, это было простое совпадение. Полиция всех вызывала на допросы и дачу показаний. Почти все мы были там не раз и не два».

«И Сара Джейн тоже?»

«Ну да, наверное. А почему ты спрашиваешь о ней?»

«Мне нужно будет повидать ее».

Рафаэль намазал маслом свой кекс и поднес ко рту, но не откусил, а уставился на меня, словно позабыв обо всем. «С какой целью, Гидеон?»

«Это просто одно из направлений, которое мне хотелось бы изучить. Доктор Роуз предлагает то же самое: следовать моим инстинктам, искать связи, пытаться найти то, что пробудит память».

«Твой отец не обрадуется, узнав о твоем намерении».

«А ты отключи телефон».

Рафаэль откусил от кекса огромный кусок, явно пытаясь скрыть смущение оттого, что его вывели на чистую воду. Но неужели он всерьез надеялся, что я не догадаюсь об их ежедневных консилиумах с отцом относительно моего прогресса или отсутствия такового? Ведь их двоих самым кардинальным образом затронуло происходящее со мной, и помимо Либби и вас, Доктор Роуз, только они знают об истинном масштабе моих проблем.

«Что ты надеешься получить от встречи с Сарой Джейн Беккет, при условии, конечно, что ты сможешь разыскать ее?»

«Она живет в Челтнеме, — сообщил я. — Уже много лет. Я получаю от нее по открытке на каждый день рождения и на Рождество. А ты разве нет?»

«Ну ладно, значит, она живет в Челтнеме, — сказал он, игнорируя мой вопрос. — Чем она поможет тебе?»

«Не знаю. Может, она сумеет рассказать мне, почему Катя Вольф отказалась говорить о том, что произошло».

«Она имела право на молчание, не забывай этого, Гидеон». Рафаэль положил остаток кекса на тарелку и взял чашку, обхватив ее двумя ладонями, словно пытаясь согреться.

«В суде — да. В общении с полицией — да. Там она не обязана была говорить. Но со своим адвокатом? Почему она отказалась общаться даже с ним?»

«Она еще не очень твердо знала английский. Может, ей объяснили ее право на молчание, а она неправильно поняла».

«Это напоминает мне еще кое о чем, чего я не могу понять, — подхватил я. — Если она была иностранкой, то почему отбывала наказание в Англии? Почему ее не отослали обратно в Германию?»

«Она добивалась отмены репатриации через суд и выиграла».

«Откуда ты знаешь?»

«Как я могу не знать? В то время все газеты только о ней и писали. Каждое ее движение, каждый поступок за решеткой выносился прессой на всеобщее обозрение. Это было грязное дело, Гидеон. Оно разбило жизнь твоих родителей, оно в течение трех лет убило твоих бабушку и дедушку, и оно с тем же успехом разрушило бы и тебя, если бы мы не берегли тебя от него всеми правдами и неправдами. Так что все твои копания в прошлом… спустя столько лет… — Он поставил чашку на стол и долил в нее чаю. — Ты не притронулся к еде».

«Я не голоден».

«Когда ты последний раз ел? Выглядишь прескверно, должен сказать. Съешь кекс. Или хотя бы выпей чаю».

«Рафаэль, а что, если это не Катя Вольф утопила Соню?»

Он осторожно опустил на стол чайник. Пододвинул к себе сахарницу и высыпал в чашку еще один пакетик сахара, затем добавил молока. Я заметил, что он проделал это не как обычно — сначала молоко, потом сахар, — а в обратном порядке.

Закончив с размешиванием и доливанием, Рафаэль наконец сказал: «Если она не убивала Соню, то почему тогда молчала?»

«Возможно, она подозревала, что полиция извратит ее слова. Или что это сделает королевский прокурор, если ей придется давать показания в суде».

«Действительно, такое могло случиться. Но ее адвокат не стал бы извращать ее слова, если бы она соизволила хоть что-нибудь сказать ему».

«Это от моего отца она забеременела?»

Рафаэль поднял свою чашку, но, услышав мой вопрос, поставил ее обратно. Он выглянул в окно: супружеская пара, у которой случилась проблема с коляской, выгрузила из коляски сумку, две детские бутылочки и пачку памперсов. Они перевернули коляску на бок, и мужчина атаковал колесо каблуком ботинка. Рафаэль негромко произнес: «Это не имеет никакого отношения к проблеме», и я понимал, что он говорит не об одеяле, которое по-прежнему цеплялось за колесо и не давало коляске ехать.

«Как ты можешь так говорить? Откуда ты знаешь? Она забеременела от него? И из-за этого брак моих родителей распался?»

«Только супруги могут знать, отчего распался их брак».

«Хорошо. Принято. А остальное? Это его ребенка ждала Катя?»

«А что он сам тебе говорит? Ты его спрашивал?»

«Он говорит, что нет. Но ничего другого он в любом случае не сказал бы».

«Значит, у тебя есть его ответ».

«Но если не от него, то от кого же?»

«Может, от жильца? Джеймс Пичфорд был в нее влюблен. Он влюбился в нее до беспамятства в тот самый день, когда она впервые появилась в доме твоих родителей, и так никогда и не разлюбил».

«Постой, я всегда думал, что Джеймс и Сара Джейн… Я помню их вместе, жильца Джеймса и Сару Джейн. Я видел из окна, как по вечерам они вместе выходили из дома. И они частенько шептались на кухне».

«Думаю, это было до появления Кати».

«Почему?»

«Потому что после ее появления Джеймс почти все свободное время проводил с ней».

«То есть Катя потеснила Сару Джейн и в этом».

«Можно сказать и так, и я понимаю, к чему ты клонишь. Но в момент смерти Сони Сара Джейн была с Джеймсом Пичфордом. И Джеймс подтвердил это. Лгать ради нее у него не было никаких причин. Если бы он и солгал, то сделал бы это ради женщины, которую любил. Более того, я думаю, что если бы в момент Сониной смерти Сары Джейн не было бы с ним, то он с радостью предоставил бы Кате алиби и в результате все свелось бы к трагической небрежности при выполнении служебных обязанностей, но никак не к умышленному убийству».

«А это было убийство», — задумчиво сказал я.

«Когда были представлены все факты, то стало ясно, что да, это было убийство».

Гидеон

25 октября

«Когда были представлены все факты» — так сказал Рафаэль Робсон. А ведь именно к этому я и стремлюсь — к точному представлению фактов.

Вы не отвечаете. Вы сохраняете на лице непроницаемо нейтральное выражение, как, должно быть, вас учили делать, когда вы были еще студенткой психиатрического факультета. Вы ждете, чтобы я объяснил, чем вызван мой решительный настрой сменить тему. Понимая это, я вдруг теряю дар речи, не могу подобрать слова и начинаю сомневаться в самом себе. Я исследую мотивы, побудившие меня сделать это замещение — так, кажется, вы это называете? — и признаю все свои фобии.

«Какие фобии?» — спрашиваете вы.

Вы уже и сами их знаете, доктор Роуз.

«Я подозреваю, предполагаю, догадываюсь, но не знаю, — говорите вы. — Вы единственный, кто знает их, Гидеон».

Верно. Я согласен с этим. И чтобы показать, насколько чистосердечно мое согласие, я назову их для вас: страх толпы, страх застрять в метро, страх больших скоростей, полнейший ужас перед змеями.

«Все это достаточно распространенные фобии», — замечаете вы.

А еще страх неудачи, страх заслужить неодобрение отца, страх замкнутых пространств…

Вы поднимаете бровь, услышав это, и на миг теряете контроль над своим лицом.

Да, я боюсь замкнутых пространств, доктор Роуз, и понимаю, как это соотносится с моим неумением поддерживать отношения с другими людьми. Я боюсь задохнуться от слишком близкого контакта, и эта фобия указывает на еще большую фобию — на страх интимных отношений с женщиной. С любым человеком, если уж на то пошло. Но для меня это совсем не откровение. У меня был не один год, чтобы поразмыслить над тем, как, почему и в какой момент мои отношения с Бет совершенно расстроились, и, поверьте мне, у меня была масса возможностей обдумать мою неспособность ответить на чувства Либби. Итак, я осознаю и признаю наличие у меня страхов, я выношу их на свет, и разглядываю сам, и позволяю разглядывать другим. Разве после этого можете вы, или папа, или кто-то еще обвинять меня в том, что я замещаю свои страхи нездоровым интересом к смерти моей младшей сестры?

«Я ни в чем вас не обвиняю, Гидеон, — говорите вы, кладя руки на колени. — Однако вы, кажется, обвиняете себя».

В чем?

«Может, вы сами мне это скажете?»

О, я вижу вашу игру. И я знаю, к чему вы хотите меня подвести. К этому все хотят меня подвести, за исключением, может быть, только Либби. Вы хотите подвести меня к музыке, доктор j Роуз, хотите, чтобы я говорил о музыке, окунулся в музыку.

«Только если вы сами этого хотите», — говорите вы.

А что, если я не хочу?

«Тогда мы можем поговорить о том, почему вы этого не хотите».

Вот видите? Вы пытаетесь обхитрить меня. Если только вы заставите меня признать…

«Что? — спрашиваете вы, когда я замолкаю в нерешительности, и голос ваш мягок, как гусиный пух. — Останьтесь со своим страхом, — говорите вы. — Страх — это всего лишь ощущение, это не факт».

Но то, что я не могу играть, — это факт. И боюсь я музыки.

«Всей музыки?»

О, вы знаете ответ на этот вопрос, доктор Роуз. Вы знаете, что я испытываю особый страх только перед одним музыкальным произведением. Вы знаете, что наваждением всей моей жизни является «Эрцгерцог». И вы знаете, что, когда Бет предложила включить его в программу концерта, я не смог возразить. Потому что предложение поступило от Бет, а не от Шеррилла. Будь это Шеррилл, я бы отмахнулся от него фразой «Подбери что-нибудь другое» и больше бы не думал об этом. Дело в том, что, хотя у Шеррилла нет такого пунктика, как у меня и у многих других, и его могло бы озадачить мое нежелание играть «Эрцгерцога», он так талантлив, что для него не составляет никакого труда заменить одно исполняемое произведение другим и он просто не стал бы тратить время и энергию на размышления о том, чем вызван мой каприз. Но Бет — это не Шеррилл, они абсолютно разные и в том, что касается таланта, и в своем отношении к людям. Бет уже подготовила «Эрцгерцога», то есть она обязательно захотела бы узнать причины моего отказа играть его. И в своих расспросах она неминуемо связала бы мою неспособность исполнять «Эрцгерцога» с другой моей неспособностью, которая когда-то очень близко ее коснулась. Вот почему я не стал просить ее выбрать другое произведение. Я решил справиться со своей слабостью, дать ей открытый бой. И проиграл.

«А раньше?» — спрашиваете вы.

Раньше чем что?

«До выступления в Уигмор-холле. Вы ведь репетировали, и не раз».

Конечно, мы репетировали.

«И на репетициях вы могли играть "Эрцгерцога"?»

Вряд ли мы вышли бы на сцену, чтобы исполнить трио, если бы один из инструментов…

«И во время репетиций вы играли его без осложнений?»

Я никогда не играл это трио без осложнений, доктор Роуз. У себя дома или на репетиции, я никогда не мог исполнять его без нервной дрожи, без жжения в желудке, без головной боли, без тошноты, которая заставляет меня целый час провести в туалете. А ведь это даже не публичное выступление!

«А как вы чувствовали себя перед концертом в Уигмор-холле? — задаете вы очередной вопрос — Испытывали ли вы ту же реакцию на «Эрцгерцога», что и на репетициях?»

И я умолкаю в растерянности.

Я вижу, как в ваших глазах вспыхивает искра интереса: вы оцениваете мою растерянность, прикидываете, решаете, выбираете, продолжать ли давление или подождать и позволить мне самому прийти к осознанию этого открытия.

Потому что перед концертом я не мучился.

И до сих пор не обращал внимания на этот факт.

26 октября

Я съездил в Челтнем. Сара Джейн Беккет превратилась в Сару Джейн Гамильтон и пребывает таковой уже двенадцать лет. Внешне она не сильно изменилось с того времени, когда была моей учительницей: чуть располнела, хотя грудь у нее от этого не появилась, а ее волосы по-прежнему такие же рыжие, какими были, когда мы с ней жили под одной крышей. Уложены они, правда, теперь по-другому — зачесаны назад и связаны на затылке в хвост, но все такие же прямые, какими я их всегда помнил.

Первое отличие, бросившееся мне в глаза, как только я увидел Сару Джейн, — это ее манера одеваться. Она, по-видимому, выросла из пышных воротников и кружев, которым отдавала; предпочтение в пору преподавательства, и перешла к юбкам, пиджакам и жемчугу. Еще одной переменой в ее облике стали ногти. Раньше она обгрызала их до крови, откусывала заусеницы, а теперь ухоженные и длинные ногти блестели ярким лаком. Эта метаморфоза свершилась, очевидно, для того, чтобы привлечь внимание окружающих к кольцу с сапфиром размером с небольшую африканскую страну. Я так подробно говорю о ногтях Сары Джейн потому, что во время моего визита она активно жестикулировала и размахивала передо мной руками, словно желая подчеркнуть, насколько вырос ее социальный статус.

Человека, благодаря которому вырос социальный статус Сары Джейн, во время моего визита не было дома. Сама же хозяйка находилась в садике перед домом, который, в свою очередь, находился в очень модном богатом районе, где самыми популярными машинами являются «мерседесы» и рейнджроверы. Сара Джейн наполняла огромную кормушку для птиц зерном из увесистого пакета, стоя на невысокой стремянке. Я не хотел напугать ее, поэтому подождал, пока она не спустится в целости и сохранности на землю, поправит костюм и похлопает себя по груди, проверяя, на месте ли жемчуг. Только тогда я окликнул ее. Ответив на мое приветствие с удивлением и радостью, она сообщила мне, что Перри — муж и средство повышения статуса, а заодно и благосостояния — уехал по делу в Манчестер и будет крайне разочарован, когда узнает, вернувшись, что пропустил такого гостя.

«Уж за эти годы он о тебе наслушался, — сказала она. — Только мне почему-то кажется, он так и не поверил, что я действительно знала тебя». И тут она испустила визгливый переливчатый смешок, отчего мне стало неловко. Я не смог бы объяснить, что именно меня смутило, могу лишь сказать, что такой смех всегда казался мне неискренним.

Сара Джейн продолжала: «Проходи же, проходи в дом. Будешь кофе? Или чаю? А может, глоточек чего-нибудь покрепче?»

Она провела меня в дом, где все было оформлено и обставлено с таким вкусом, воплотить который могут только дизайнеры интерьера: идеальная мебель, идеальные цвета, идеальные objets d'art,[25] деликатная подсветка, от которой выигрывает цвет лица хозяйки, и умеренная доза домашнего уюта в виде тщательно подобранных семейных фотографий. Направляясь делать кофе, Сара Джейн на ходу подхватила одну из них и сунула мне в руки. «Перри, — пояснила она, — его дочери и наши общие. Старшие по большей части живут у матери. К нам приезжают через выходные. Проводят у нас каждый второй праздник и половину каникул. Современная британская семья, как видишь». Снова трель смешка, и Сара Джейн исчезла за дверью, которая, по-видимому, вела в кухню.

Оставшись один, я от нечего делать принялся разглядывать семейный портрет. Отсутствующий в данный момент Перри восседал на снимке посреди пяти женщин: рядом его жена Сара Джейн, за его спиной две старшие дочери, каждая положила руку ему на плечо, маленькая девочка прислонилась к нему сбоку и совсем еще малышка устроилась у него на колене. Весь вид Перри излучал тот вид самодовольства, который, как мне кажется, появляется только у мужчин, успешно произведших потомство. Старшим девочкам было скучно до слез, младшие строили капризные мордочки, а Сара Джейн выглядела преувеличенно счастливой.

Она выглянула из кухни проведать меня как раз в тот момент, когда я возвращал портрет на стол, стараясь поставить его точно на то место, откуда его взяла хозяйка дома.

«Я заметила, — сказала Сара Джейн, — что мачеха — это та же учительница: она так же должна всемерно направлять и хвалить детей, не имея возможности прямо высказать то, что думает. И при этом необходимо угождать их родителям, в данном случае их матери. К сожалению, она пьет».

«Со мной было так же?»

«Силы небесные, конечно нет! Твоя мать не пила».

«Я имею в виду остальное: невозможность сказать прямо, что Я думаешь».

«Пришлось стать дипломатом, — ответила она. — Это моя Анжелика. — Она указала на девочку, сидящую на колене у Перри. — А это Анастасия. Кстати, у нее тоже есть талант к музыке».

Я ждал, что она назовет старших дочерей мужа. Когда этого не случилось, я задал обязательный в данном случае вопрос о том, на каком инструменте играет Анастасия. На арфе, получил я ответ. Как это в духе Сары Джейн, подумал я. В ней всегда было что-то от времен Регентства, как будто она попала в наш мир со страниц романа Джейн Остин. Она больше приспособлена к эпохе обстоятельных писем, кружев ручной работы и безобидных акварелей, чем к суматошной деятельности современной жизни. Я не могу представить себе, чтобы Сара Джейн трусцой бежала по Риджентс-парку с мобильным телефоном, прижатым к уху, — это почти так же невозможно, как представить ее за тушением пожара, добычей угля или управлением яхты. То есть вполне предсказуемо, что, узнав о намерении старшей дочери заняться музыкой, Сара Джейн склонила ее к игре на арфе, а не на электрической гитаре. И я уверен, что материнское руководство было осуществлено решительно и искусно, так что девочка, возможно, и не почувствовала его.

«Конечно, с тобой ей не сравниться, — сказала Сара Джейн, предъявляя мне другую фотографию, на этот раз с одной Анастасией, которая изящно вытянула руки (к несчастью, короткопалые, как и у ее матери), чтобы дотянуться до струн. — Но она делает успехи. Надеюсь, ты послушаешь ее как-нибудь. Когда у тебя будет время, само собой. — И она вновь испустила трель, которую считала смехом. — Ах, какая жалость, что Перри в отъезде. Я бы хотела, чтобы он познакомился с тобой, Гидеон. Ты приехал, потому что выступаешь в Челтнеме?»

Я сказал ей, что здесь у меня нет концерта, но больше ничего не стал объяснять. Она, очевидно, не слышала о происшествии в Уигмор-холле, и лучше было не касаться этого события в разговоре с Сарой Джейн. Поэтому я сказал ей только, что надеялся поговорить с ней о смерти моей сестры и о суде, последовавшем за ней.

«А-а. Да. Понятно», — кивнула она и уселась на пухлый диван цвета свежескошенной травы, а мне указала на кресло, на обивке которого разыгрывалась охотничья сцена в приглушенных осенних тонах с участием собак и оленя.

Как мне было известно из опыта, далее должны были последовать вопросы: «Почему? Почему сейчас? Зачем копаться в том, что давно прошло, Гидеон?» Но к моему удивлению, их не последовало. Вместо этого Сара Джейн посерьезнела, скрестила ноги, сложила руки одну на другую — та, что с сапфиром, легла сверху — и подняла на меня внимательный взгляд, в котором не было ни капли настороженности, с какой обычно встречали люди мои расспросы на эту тему.

«Что именно ты хотел бы узнать?» — спросила она.

«Все, что вы сможете рассказать мне. Например, о Кате Вольф. О том, что она за человек, легко ли было жить с ней в одном доме».

«Да, конечно, — негромко произнесла Сара Джейн, собираясь с мыслями. Потом она начала свой рассказ: — Ну, мне с самого начала было ясно, что она не подходит для работы в качестве няни твоей сестры. Со стороны твоих родителей было ошибкой нанимать ее, но они не видели этого, пока не стало слишком поздно».

«Мне говорили, что она любила Соню».

«О, несомненно любила. Нельзя было не полюбить Соню. Такая хрупкая малышка, такая болезненная — что и неудивительно, при ее-то состоянии, — но до невозможности славная и забавная, как, в общем-то, и все младенцы. Но Катя Вольф была слишком занята другими вещами, и это мешало ей посвятить всю себя Соне. А работая с детьми, ты должен полностью отдаваться им, Гидеон. Одной любовью не обойдешься, она рассыплется при первых же слезах и капризах».

«Какими вещами была занята Катя?»

«Уход за детьми не был для нее основным делом жизни. Это было лишь временное занятие, возможность перебиться и заработать деньги на то, к чему она действительно стремилась. Она мечтала стать модельером, хотя бог знает почему, учитывая совершенно дикие костюмы, которые она мастерила себе. То есть она собиралась работать на твоих родителей ровно столько, сколько потребуется для того, чтобы скопить достаточно денег для поступления в… поступления туда, где готовят модельеров, в колледж какой-то, наверное. Это первое».

«Было что-то еще?»

«Слава».

«Она хотела прославиться?»

«Нет, она уже стала известной: она была девушкой, которая перелетела через Берлинскую стену и на руках у которой погиб ее друг».

«Умер у нее на руках?»

«Хм, ну да. Так она рассказывала. У нее была тетрадь, куда она вклеивала все интервью, которые давала, все статьи из газет и журналов, где говорилось о ней, а о ней после того полета писали во всем мире. Если послушать ее, то кажется, будто это она сама придумала, сделала и надула тот воздушный шар, в чем я глубоко сомневаюсь. Я всегда говорила, что ей крупно повезло остаться единственной выжившей после той авантюры. Если бы парень выжил — не помню его имени, то ли Георг, то ли Клаус, — скорее всего, он рассказывал бы совсем другое насчет того, кто был автором идеи и кто сделал всю работу. То есть она прибыла в Англию с распухшей от самомнения головой, а за год, что провела при монастыре Непорочного зачатия, и вовсе возгордилась. Снова посыпались интервью, потом обед с лордом-мэром, аудиенция в Букингемском дворце… Она психологически не была готова превратиться в ничем не примечательную няню больного ребенка. А что касается физической и ментальной готовности к тому, с чем ей предстояло столкнуться… я уже не говорю о темпераменте… Нет, она не была готова к этому, ни в малейшей степени».

«То есть ей суждено было раньше или позже совершить ошибку», — задумчиво произнес я, и Сара Джейн, очевидно, сумела догадаться, о чем я думаю, потому что заторопилась подправить сказанное ранее: «Я вовсе не имела в виду, что твои родители наняли ее как раз потому, что она не соответствовала выдвигаемым требованиям, вовсе нет, Гидеон. Это было бы ошибочной оценкой тому, что имело место, и из нее следовало бы, что… нет-нет, неважно. В общем, это не так».

«И все же было очевидно с самого начала, что Катя не справится со своими обязанностями?»

«Это было очевидно, но только тем, кто присматривался к ней, — ответила Сара Джейн. — Ну а мы с тобой больше остальных членов семьи находились там, где были Катя с малышкой, так что мы могли и видеть, и слышать. И в доме мы четверо бывали гораздо чаще, чем твои родители, ведь они работали. Так что мы знали больше остальных. По крайней мере, я».

«А мои бабушка с дедушкой? Где были они?»

«Должна сказать, твой дед частенько ходил вокруг да около Кати. Он симпатизировал ей и любил находиться в ее обществе. Но он ведь был не совсем в себе, если ты понимаешь меня. Вряд ли он заметил бы что-нибудь необычное, а если бы и заметил, то не стал бы говорить об этом».

«Необычное?»

«Ну да. Например, Соня плачет, оставленная одна. Или Катя уходит из дома, когда девочка ненадолго заснула днем. Телефонные разговоры во время кормления. Общая нетерпеливость и раздражение, если Соня капризничает. То есть такие мелочи, которые вызывают определенные вопросы и беспокойство, но которые нельзя назвать грубой небрежностью».

«Вы кому-нибудь говорили о них?»

«Говорила. Твоей матери».

«А папе?»

Сара Джейн подскочила на диване. «Кофе! Я совсем забыла!» — воскликнула она и, извинившись, скрылась на кухне.

«А папе?» В комнате стояла тишина, с улицы тоже не доносилось ни звука, и мой вопрос, казалось, отскакивал от стен, как: в каньоне. «А папе?»

Я встал с кресла и подошел к одной из двух стеклянных полок, поблескивающих дверцами по обеим сторонам камина. Меня привлекло ее содержимое: четыре полки, заставленные старинными куклами всех форм и размеров, всех возрастов — от младенцев до стариков, одетые в костюмы различных исторических периодов, наверное, соответственно периодам, когда их сделали. Я абсолютно не разбираюсь в куклах, так что понятия не имел, на что смотрю, но должен сказать, что коллекция производила впечатление и количеством экспонатов, и качеством одежды, и идеальным состоянием самих кукол. Некоторые из них выглядели так, как будто никогда не бывали в детских руках, и я представил себе, как родные и приемные дочери Сары Джейн стоят перед горкой и с вожделением взирают на то, что им никогда не будет принадлежать.

Вскоре появилась Сара Джейн с большим подносом в руках, на котором она установила богато украшенный серебряный кофейник и такие же сахарницу и молочник, а также фарфоровые кофейные чашки, крохотные кофейные ложечки и тарелку с имбирным печеньем. «Сама пекла сегодня утром», — призналась она. Я же неожиданно для себя задался вопросом, как бы Либби отреагировала на все это: на кукол, на демонстрацию кофейного сервиза, на Сару Джейн Беккет-Гамильтон — и, самое интересное, что сказала бы Либби, присутствуй она при этом разговоре, и что предпочла бы не говорить.

Сара Джейн опустила поднос на кофейный столик и принялась разливать кофе, безостановочно болтая: «Боюсь, я не очень любезно отозвалась о Катиной манере одеваться. Иногда со мной это бывает, ты должен простить меня. Я столько времени провожу одна — Перри все время в отъезде, девочки, понятное дело, в школе, — что в тех редких случаях, когда ко мне заглядывает кто-нибудь, я забываюсь и не слежу за своим языком. На самом деле мне следовало сказать, что у Кати не было опыта ни в моде, ни в цвете, ни в стиле, поскольку выросла она в Восточной Германии. Чего можно ожидать от человека из страны Восточного блока? Уж конечно, не haute couture![26] По правде говоря, заслуживает восхищения уже то, что она вообще захотела поступить в колледж и заниматься одеждой. Просто крайне неудачно — трагично — получилось, что свои мечты и свое неумение ухаживать за детьми она принесла в дом твоих родителей. Это было убийственное сочетание. Сахара? Молока?»

Я принял от нее чашку. Как она ни старалась завлечь меня в обсуждение манеры одеваться Кати Вольф, ей это не удалось. Я спросил: «А папа знал, что она небрежно выполняет обязанности няни?»

Сара Джейн взяла в руку чашку и стала помешивать в ней ложечкой, хотя не клала туда ничего, что требовало бы размешивания. «Думаю, твоя мать передала ему мои слова».

«Но вы сами ничего ему не говорили».

«Я сообщила о том, что видела, одному из родителей. Не было никакой необходимости повторять то же самое и другому. Твоя мать чаще бывала дома, чем отец. Его мы редко видели, ведь он работал на двух работах, как ты помнишь. Попробуй моего печенья, Гидеон. Ты по-прежнему любишь сладкое? Как забавно. Мне пришло на ум, что Катя просто обожала сладкое. Особенно шоколад. Ну, полагаю, это пристрастие тоже берет начало в детстве, проведенном в Восточном блоке. Они там плохо питаются».

«А другие пристрастия у нее имелись?»

«Другие пристрастия?» Сара Джейн удивленно подняла на меня глаза.

«Я знаю, что она была беременна, когда все случилось, и я помню, как однажды видел ее в саду с мужчиной. Его я не разглядел, но смог догадаться, чем они занимались. Рафаэль считает, что это был Джеймс Пичфорд, жилец».

«Вот уж не думаю! — запротестовала Сара Джейн. — Джеймс и Катя? Ерунда! — Она засмеялась. — Джеймс Пичфорд не питал к ней никаких особых чувств. Что за странная идея пришла тебе в голову, Гидеон! Он помогал ей с английским, это правда, но сверх этого… Должна сказать, что Джеймса Пичфорда отличало некоторое равнодушие к женщинам вообще, так что нельзя не

задуматься над тем, какова его сексуальная ориентация, извиняюсь за выражение. Нет-нет, Катя Вольф никак не была связана с Джеймсом Пичфордом. — Она взяла с блюда еще одно печенье, — Разумеется, когда под одной крышей проживают разнополые взрослые люди и при этом одна из женщин оказывается беременной, вполне логично предположить, что отцом ребенка является кто-то из мужчин этого сообщества. Да, это первое, что приходит в голову, но в данном случае… Нет, это был не Джеймс. Твой дедушка тоже отпадает. И кто еще у нас остается? Конечно, Рафаэль Робсон. Тебе не кажется, Гидеон, что он специально назвал Джеймса Пичфорда, чтобы отвести подозрения от себя самого?»

«А мой отец?»

Сара Джейн пришла в негодование от такого предположения. «Ты же не можешь думать, что твой отец и Катя… Да нет же, тем более что уж родного-то отца ты бы узнал, если бы тем мужчиной в саду был он. Нет, Гидеон. Даже если бы по какой-то причине его было трудно узнать, все равно это не мог быть он, потому что всем сердцем он был предан твоей матери».

«А то, что через два года после Сониной смерти они расстались…»

«Причина этого лежит в самом факте смерти, в неспособности твоей матери пережить трагедию. После убийства дочери она впала в черную депрессию — а какая мать не впала бы? — и так никогда и не оправилась. Нет. Ты не должен думать плохо о своем отце ни при каких обстоятельствах. Я решительно отказываюсь обсуждать подобные предположения».

«Но как тогда объяснить то, что Катя отказалась назвать имя отца ребенка? И она не сказала ни слова о том, что имело отношение к моей сестре…»

«Гидеон, послушай меня. — Сара Джейн поставила кофейную чашку на стол и положила остаток печенья на край блюдца. — Я допускаю, что твой отец в определенной степени восхищался физической красотой Кати Вольф, как восхищались ею все мужчины. Может, он и провел с ней наедине час или два. Может, он и посмеивался добродушно над ее ошибками в английском языке, делал ей подарки на Рождество и день рождения… Но ничто из этого не доказывает, что они были любовниками. Ты должен немедленно выбросить эту идею из головы». «И все же отказ Кати говорить с кем бы то ни было… Мне говорили, что она не общалась даже со своими адвокатами, а это вообще не имеет смысла».

«Для нас это не имеет смысла, — согласилась Сара Джейн. — Но не забывай, что Катя была чрезвычайно упряма. Я почти не сомневаюсь, как все было: она просто вбила себе в голову, что если молчать, то все будет в порядке. Она ведь приехала из коммунистической страны, где криминалистика не так развита, как у нас в Англии, то есть ее заблуждение в какой-то степени понятно. Вероятно, она думала, что у обвинения нет твердых доказательств. Она решила, что достаточно будет сослаться на телефонный звонок, из-за которого ей пришлось ненадолго отвлечься от девочки, что и привело к трагическим последствиям… хотя зачем придумывать что-то столь легко опровергаемое? Откуда ей было знать, что обнаружатся дополнительные факты, которые, в контексте смерти Сони, послужат косвенным доказательством ее вины?»

«А какие еще факты стали известны? Я имею в виду, помимо беременности, лжи о телефонном звонке и ссоре с моими родителями?»

«И помимо тех старых травм и повреждений на теле твоей сестры, что обнаружились в ходе расследования? Ну, прежде всего, ее характер. Ее вопиющее равнодушие к судьбе родных, оставшихся в Восточной Германии. К тому, каковы были для них последствия ее побега. После ее ареста журналисты выяснили кое-что, в газетах появились статьи на эту тему. Ты не помнишь? — Она снова взяла чашку, подлила себе кофе. Она не замечала, что я к своей чашке еще не прикоснулся. — Ах, конечно, ты не помнишь. И не можешь помнить. Ведь мы сделали все возможное, чтобы оградить тебя от тех событий, и никогда не говорили о них при тебе. Газеты в том возрасте ты еще, само собой, не читал, поэтому не можешь помнить то, чего не знал. В общем, ее семью разыскали — не представляю, как это получилось, хотя кто знает этих коммунистов, может, они только рады были помочь, чтобы участь несчастной семьи стала известна всем в качестве предупреждения для тех, кто помышляет о побеге…»

«Так что с ними случилось?» — спросил я, возвращая Сару Джейн к тому, с чего она начала.

«Ее родители лишились работы, а всех младших родственников выгнали из университетов. А Катя ни слезинки не пролила о них, пока жила с нами на Кенсингтон-сквер. Не пыталась с ними связаться. Она даже никогда не говорила о них, никогда. Их как будто не существовало для нее».

«А друзья у нее были?»

«Хм. К ней частенько захаживала одна толстуха, у которой все мысли были об одном. Я помню ее фамилию — Ваддингтон, такую же неуклюжую, как сама девица».

«Ее, случайно, звали не Кэти?»

«Да. Верно, Кэти. Кэти Ваддингтон. Катя познакомилась с ней в монастыре, и, когда она поселилась в доме твоих родителей, эта Ваддингтон постоянно сидела на кухне. Она вечно что-нибудь ела — ничего удивительного, что она была похожа на слона, — и всегда говорила о Фрейде. И о сексе. Только секс и был у нее на уме. Фрейд и секс. Секс и Фрейд. Значение оргазма, разрешение эдиповой драмы, удовлетворение детских тайных или подавляемых желаний, роль секса как катализатора перемен, сексуальное порабощение женщин мужчинами и мужчин женщинами… — Сара Джейн склонилась над столом и взялась за кофейник. С гостеприимством вежливой хозяйки она улыбнулась мне: — Еще кофе? О, да ты ни капли не выпил. Ну-ка подожди. Сейчас налью тебе свежего».

И не успел я ответить, как она схватила мою чашку и выскочила на кухню, оставив меня наедине с мыслями о славе и внезапном переходе в неизвестность, о вольном или невольном разрушении семьи, о следовании мечтам и важнейшем умении откладывать немедленное воплощение этих мечтаний, о физической красоте и ее отсутствии, о лжи из низких побуждений и о правде, сказанной по той же причине.

Когда Сара Джейн вернулась, я уже подготовил следующий вопрос: «Что произошло в тот вечер, когда погибла моя сестра? Вот что я помню: помню, как прибыли врачи, спасатели или как их еще называют. Я помню нас — вас и себя самого, мы в моей спальне, пока врачи хлопочут над Соней. Я помню, как кто-то плачет или кричит. Мне кажется, что я помню голос Кати. И это все. Что было на самом деле?»

«Разумеется, твой отец смог бы ответить на этот вопрос гораздо лучше меня. Ты его уже спрашивал, как я понимаю?» «Ему очень тяжело вспоминать те дни». «Естественно, как же иначе. Что касается меня… — Она провела пальцем по жемчужному ожерелью. — Сахару? Молока? Ты должен попробовать мой кофе». И когда я уступил ее уговорам и поднес к губам горький напиток, она сказала: «Боюсь, я не смогу добавить ничего существенного. Когда это случилось, я была у себя, готовилась к занятиям на следующий день и только на минутку заглянула в комнату к Джеймсу, хотела попросить его придумать какой-нибудь способ, чтобы заинтересовать тебя в мерах и весах. Поскольку он был мужчиной… то есть он и есть мужчина, если предположить, что он до сих пор жив, а у нас нет оснований думать иначе. Так вот, поскольку он мужчина, я решила, что он сможет предложить такое занятие, которое заинтриговало бы маленького мальчика, — тут она подмигнула мне, — не всегда проявляющего внимание к предметам, не имеющим прямого отношения к музыке. И когда мы с Джеймсом выдвигали идеи, с нижних этажей послышался шум: крики, топот, хлопанье дверей. Мы бегом спустились по лестнице и увидели, что все собрались в коридоре…»

«Все?»

«Дай-ка мне вспомнить. Да, все. Твоя мать, отец, Катя, Рафаэль Робсон, твоя бабушка…»

«И дедушка?»

«Дедушку я не… Хм, он должен был быть там же. Конечно, если только его не увезли… за город, отдохнуть от лондонской суеты. Нет-нет, он, скорее всего, тоже был там, потому что я помню крик, Гидеон, а твой дед любил покричать. Так или иначе, но почти сразу меня попросили увести тебя в твою комнату и оставаться там с тобой, и я так и сделала. Когда прибыла "скорая помощь", всем остальным тоже велели не мешаться и разойтись по своим комнатам. Остались только твои родители. И мы, сидя в твоей комнате, слушали то, что могли расслышать».

«Ничего этого я не помню, — сказал я. — Только как мы с вами сидели в моей комнате».

«Это вполне понятно, Гидеон. Ты же был совсем маленьким мальчиком. Сколько тебе было, лет семь? Восемь?»

«Восемь».

«Многие ли из нас имеют четкие, яркие воспоминания даже о приятных событиях нашего детства? Что уж говорить о плохих событиях, а это было ужасное, шокирующее событие. Забвение в данном случае было благом, так я считаю».

«Вы сказали, что не уйдете. Это то немногое, что мне запомнилось».

«Конечно, я бы не ушла и не оставила тебя одного посреди того кошмара».

«Нет, я имею в виду, вы сказали, что не уйдете с места моей учительницы. Папа рассказал мне, что вас уволили».

Услышав это, Сара Джейн покраснела, щеки ее вспыхнули алым цветом — родным братом рыжего цвета волос, которые она теперь подкрашивала, чтобы скрыть седину, ведь моей бывшей гувернантке было около пятидесяти. «В семье не хватало денег, Гидеон». Она заговорила тише, чем раньше.

«Правильно. Извините. Я знаю. Я не хотел сказать, что… Очевидно, что, поскольку вы учили меня наукам до тех пор, пока мне не исполнилось шестнадцать лет, мой отец считал вас прекрасным преподавателем».

«Благодарю тебя». Ее ответ был формален до крайности. Или мои слова действительно сильно задели ее, или она хотела, чтобы я так думал. И поверьте мне, доктор Роуз, я отлично понимал, как мог бы развиваться тот разговор, если бы я поверил, что обидел ее. Но я решил пойти в другом направлении, спросив: «Что вы делали, прежде чем отправились к Джеймсу за советом, как заинтересовать меня мерами и весами?»

«В тот вечер? Я уже говорила, что готовилась к занятиям с тобой на следующий день».

Она ничего больше не добавила, но по ее лицу я видел, что or догадывается о том, какой вывод я сделал: до встречи с Джеймсом она сидела в своей комнате одна.

Глава 15

Звонок заставил Линли вынырнуть из глубин сна. В темноте спальни он открыл глаза и зашлепал рукой по тумбочке в поисках будильника, но только смахнул будильник на пол, так и не заставив его замолчать. Линли тихо выругался. Хелен, лежавшая рядом с ним, не шевельнулась. Она продолжала мирно спать, даже когда он включил настольную лампу у кровати. Крепкий сон был ее счастливым даром, и беременность никак на это не повлияла. Хелен по-прежнему спала мертвым сном.

Линли поморгал, приходя в сознание, и понял, что звонит не будильник, а телефон. Он посмотрел на часы — без пятнадцати четыре утра. Значит, новости были дурными.

Звонил помощник комиссара сэр Дэвид Хильер. Он пролаял в трубку:

— Я в больнице «Чаринг-Кросс». Малькольма сбила машина.

— Что? Малькольма? Какого Малькольма? — переспросил Линли.

Хильер сказал:

— Проснитесь, инспектор. Протрите лицо кубиками льда, если необходимо. Малькольм в операционной. Приезжайте сюда немедленно. Я хочу, чтобы вы занялись этим делом. Сию минуту.

— Когда? Что произошло?

— Проклятый ублюдок даже не остановился, — сказал Хильер. и его голос, необычно усталый и совершенно не похожий на тот светский и выверенный вежливый тон, которым славился помощник комиссара среди сотрудников Скотленд-Ярда, ярко иллюстрировал снедавшую его тревогу.

«Сбила машина. Ублюдок даже не остановился». Линли мгновенно проснулся, словно ему в сердце ввели дозу кофеина и адреналина. Он спросил:

— Где? Когда?

— Немедленно приезжайте в больницу «Чаринг-Кросс». Я жду вас, Линли.

И Хильер дал отбой.

Линли вскочил с постели и схватил первое из одежды, что попалось ему под руку. Чтобы не будить жену, он нацарапал ей записку с сообщением, куда он уехал. Указав время, он положил листок бумаги на свою подушку и выбежал из дома, едва успев набросить пальто.

Завывавший с вечера ветер стих, но холод стоял немилосердный, к тому же пошел дождь. Линли поднял воротник пальто и трусцой побежал за угол, в гараж за «бентли».

Он старался не думать ни о кратком сообщении Хильера, ни о тоне, которым оно было сделано. Не стоит интерпретировать факты, не получив их в полном объеме, и все-таки Линли не мог удержаться от того, чтобы не провести аналогию. Один наезд и побег с места происшествия. И второй наезд и побег с места происшествия.

Линли рассчитывал, что на Кингс-роуд, несмотря на ее узость и загруженность в дневные часы, в этот час движение не будет плотным, поэтому направился прямо на Слоун-сквер, объехал забитый листьями фонтан посреди площади и промчался мимо универмага «Питер Джонс», витрины которого, уступая растущей коммерциализации общества, давно уже переливались рождественскими огнями. Быстро промелькнули модные магазинчики Чел си и ухоженные особняки, спящие в окружении садиков. Помимо нескольких машин, встретившихся ему на пути в Хаммерсмит, город казался вымершим; только у входа в какое-то административное здание Линли заметил полицейского, склонившегося над закутанной в одеяло фигурой бездомного — настали такие времена, когда на одной улице можно увидеть как невообразимое богатство, так и невообразимую нищету.

Не доезжая до Кингс-колледжа, Линли свернул направо и поехал переулками к Лилли-роуд, которая ближе всего подходила к больнице «Чаринг-Кросс». Там он оставил машину на парковке и трусцой побежал к входу. Лишь тогда он позволил себе взглянуть на часы: с момента, когда его разбудил звонок Хильера, прошло неполных двадцать минут.

Помощник комиссара, такой же небритый и встрепанный, как и сам Линли, обнаружился в приемном покое отделения «скорой помощи». Он что-то резко говорил констеблю, пока три других полицейских в форме опасливо топтались в отдалении. Заметив Линли, старший офицер жестом отпустил констебля, и тот поспешно присоединился к товарищам, а помощник комиссара пошел навстречу инспектору.

Несмотря на глухую ночь, в отделении «скорой помощи» кипела работа — виной тому был дождь. Над гулом голосов раздался чей-то крик: «От Эрлс-Корта везут еще одного с травмой!», и стало понятно, что в ближайшее время в непосредственной близости от происходящего невозможно будет нормально разговаривать. Поэтому Хильер взял Линли за локоть и повел прочь из отделения по каким-то коридорам и лестницам. Он не произнес ни слова, пока они не оказались в тихом помещении, предназначенном для родственников тех, кто находится в операционной. В данный момент здесь было пусто.

Линли спросил:

— Где Фрэнсис? Она не…

— Нам позвонила Рэнди, — перебил его Хильер. — Где-то в четверть второго.

— Миранда? Что случилось?

— Фрэнсис позвонила ей в Кембридж. Малькольма не было дома. Фрэнсис рано легла спать и проснулась оттого, что на улице бешено лаяла собака. Она через окно разглядела, что их собака в саду, с ошейником и с поводком, но без Малькольма. Фрэнсис запаниковала, позвонила Рэнди. Рэнди связалась с нами. К тому времени, когда мы прибыли в дом, Малькольмом уже занимались врачи, и Фрэнсис позвонили из больницы. Фрэнсис решила, что у него случился сердечный приступ, пока он гулял с собакой. Она еще не знает… — Хильер шумно выдохнул. — Мы не смогли вывести ее из дома. Мы подвели ее к выходу, открыли дверь, Лора поддерживала ее с одной стороны, я — с другой. Но как только ее лица коснулся ночной воздух, она впала в истерику. И собака чуть с ума не сошла.

Хильер вынул из кармана платок и провел им по лицу. Линли с удивлением отметил, что за все годы знакомства с Хильером он впервые видит, чтобы помощник комиссара был расстроен.

Он осторожно спросил:

— Насколько все серьезно?

— Ему вскрыли череп, чтобы удалить осколки костей и что-то еще. Образовался отек мозга, так что над этим тоже работают. Что-то такое делают с монитором… кажется, в связи с давлением. То есть ему установили какой-то монитор, чтобы следить за давлением. То ли прямо в мозг установили, то ли еще куда… я не ухватил все детали. — Он спрятал платок в карман, резко откашлялся, произнес: — Боже, — и уставился в пространство перед собой.

Линли проговорил нерешительно:

— Сэр… принести вам кофе? — и почувствовал всю несуразность своего предложения.

Между ним и помощником комиссара было сломано немало копий. Хильер никогда не старался скрыть антипатии по отношению к Линли, а тот, в свою очередь, не скрывал презрения к хищному карьеризму Хильера. Однако в данный момент помощник комиссара переживал беду, случившуюся с человеком, бывшим его родственником и другом на протяжении последних двадцати пяти лет, и неподдельное горе окрашивало его в несколько иной тон, чем ранее. Вот только Линли пока не был уверен, как себя вести с этим новым Хильером.

— Врачи сказали, что, скорее всего, придется удалить ему селезенку, — добавил Хильер. — Печень они надеются спасти, хотя бы половину. Но пока ничего нельзя сказать наверняка.

— А он все еще…

— Дядя Дэвид!

Появление Миранды не позволило Линли закончить вопрос. Девушка влетела в двери комнаты ожидания, одетая в мешковатый спортивный костюм, необутая, с подвязанными на затылке кудрявыми волосами. Сжимая в руке ключи от машины, она бросилась в объятия дяди.

— Тебя подвезли? — спросил он у нее.

— Я одолжила машину у подруги, приехала сама.

— Рэнди, я же просил тебя…

— Ну ладно вам, дядя Дэвид! — Она обернулась к Линли. — Вы его видели, инспектор? — И, не дожидаясь ответа, снова обратилась к помощнику комиссара: — Как он? Где мама? Она не… Господи, она не смогла приехать, да? — С блестящими от слез глазами Миранда повторяла срывающимся голосом: — Ну конечно, она не смогла, конечно нет.

— С ней сейчас твоя тетя Лора, — сказал ей Хильер. — Пойдем-ка вон туда, Рэнди. Садись. Где твоя обувь?

Миранда взглянула на ноги, не совсем отдавая себе отчет в том, что видит.

— Ох, кажется, я забыла надеть кроссовки. Дядя Дэвид, как он?

Хильер повторил ей почти то же самое, что только что говорил Линли, умолчав, правда, о том, что ее отца сбила машина. Помощник инспектора уже начал рассказывать о надежде врачей спасти хотя бы часть печени Уэбберли, когда в дверях показался мужчина в хирургическом облачении. Оглядев немногочисленных присутствующих красными от усталости и недосыпания глазами, не предвещавшими ничего хорошего, он вопросительно проговорил:

— Уэбберли?

Хильер назвал себя и представил Рэнди и Линли, обнял племянницу за плечи и спросил:

— Как он?

Хирург сообщил, что Уэбберли перевели в послеоперационную палату, откуда позднее направят в реанимацию. С помощью препаратов его будут поддерживать в состоянии комы, чтобы дать мозгу отдохнуть. Отек мозга будут снимать стероидами, барбитураты не позволят ему прийти в сознание. На то время, что потребуется для восстановления мозга, его обездвижат мышечными анестетиками.

Рэнди ухватилась за последнюю фразу.

— Значит, с ним все будет в порядке? Папа выздоровеет?

Пока неизвестно, сказал ей хирург. Состояние пациента критическое. С церебральной эдемой всегда так: наперед загадывать невозможно. С отеками нужно быть постоянно настороже, чтобы предупредить сдавливание ствола мозга.

— А что насчет селезенки и печени? — спросил Хильер.

— Мы спасли, что было возможно. Еще было несколько переломов, но по сравнению с остальным это мелочи.

— Я могу увидеть его? — спросила Рэнди.

— А вы его…

— Я дочь. Он мой отец. Можно к нему?

— Других родственников нет? — спросил врач у Хильера.

— Его жена больна, — ответил Хильер.

— Не повезло, — последовал ответ. Затем хирург кивнул Миранде: — Мы сообщим вам, когда его повезут из послеоперационной палаты в реанимацию. Но это произойдет через несколько часов, не раньше. На вашем месте я бы попытался поспать.

Когда он ушел, Рэнди повернулась к дяде и к Линли, взволнованно восклицая:

— Он не умрет! Это значит, что он не умрет! Вот что значат его слова!

— Сейчас он жив, и только это имеет значение, — сказал ей дядя, но не озвучил своих мыслей, о которых догадывался Линли: возможно, Уэбберли и не умрет, но есть вероятность, что он и не выздоровеет, по крайней мере не сможет вести полноценную жизнь, став инвалидом.

Против своей воли Линли мгновенно перенесся в прошлое, в то время, когда другой человек перенес травму головы и отек мозга. В результате его друг Саймон Сент-Джеймс оказался в том состоянии, в каком находится и сейчас, и долгие годы, прошедшие после несчастного случая, не вернули Саймону того, что он потерял из-за небрежности Линли.

Хильер усадил Рэнди на затянутый синтетикой диванчик, на котором валялось смятое больничное одеяло — след, оставленный тревожным бдением чьих-то еще родственников. Он сказал:

— Я принесу тебе чаю, — и глазами дал Линли понять, чтобы тот следовал за ним.

В коридоре Хильер остановился.

— Вы будете выполнять обязанности суперинтенданта вплоть до соответствующего распоряжения. Соберите команду и обыщите весь город, но найдите ублюдка, сбившего его.

— Сейчас я работаю над делом, которое…

— У вас проблемы со слухом? — оборвал его на полуслове Хильер. — То дело передайте кому-нибудь другому. Я хочу, чтобы вы занялись этим. Привлеките все доступные вам ресурсы. Докладывайте мне лично каждое утро. Ясно? Констебли в отделении «скорой помощи» введут вас в курс дела, но на данный момент мы знаем чертовски мало. Водитель, ехавший в противоположном направлении, заметил машину, но смог различить лишь то, что это было что-то большое — лимузин или такси. Ему показалось, что крыша у машины серая, но на это не стоит обращать внимание. Скорее всего, на крыше отразились уличные фонари, отчего она стала выглядеть светлее, чем весь автомобиль. Тем более что двухцветных машин уже давно не делают.

— Лимузин или такси. Черная машина, — подытожил Линли.

— Я рад, что вы не растеряли свою хваленую дедукцию.

Язвительное замечание красноречиво показало, сколь мало Хильеру хотелось привлекать Линли к расследованию этого дела. От насмешки старшего офицера Линли вспыхнул и почувствовал, что его пальцы непроизвольно сжимаются в кулак. Но он справился с собой и спросил, изо всех сил стараясь, чтобы вопрос прозвучал вежливо:

— Почему я?

— Потому что Малькольм выбрал бы вас, если бы мог, — отчеканил помощник комиссара. — А я хочу, чтобы его желания выполнялись.

— То есть вы считаете, что он не…

— Я ничего не считаю. — Однако дрожь в голосе Хильера опровергала его слова. — Выполняйте приказ. Оставьте дело, которое вели до этого, и немедленно займитесь расследованием наезда. Найдите мне этого сукиного сына. Притащите мне его. Вдоль улицы, где его сбили, стоят жилые дома. Кто-нибудь обязательно должен был видеть, что случилось.

— Происшествие с суперинтендантом может быть связано с Делом, над которым я работаю, — наконец сумел вставить Линли.

— Как, черт возьми…

— Выслушайте меня, прошу вас.

И Хильер слушал, пока инспектор вкратце описывал детали Дорожного происшествия, имевшего место двумя ночами ранее. Там тоже фигурировала большая черная машина, к тому же между суперинтендантом Малькольмом Уэбберли и жертвой первого наезда существует связь. Линли не стал углубляться в точное описание их связи. Он просто упомянул, что расследование двадцатилетней давности вполне могло стать причиной двух ночных наездов на пешеходов.

Но Хильер не достиг бы своего высокого положения, не обладая быстрым и цепким умом. Он переспросил скептически:

— Мать убитого ребенка и офицер, который вел следствие? Если даже допустить, что это достаточная связь, то кто станет ждать двадцать лет, чтобы добраться до них?

— Тот, кто до последнего времени не знал об их местонахождении.

— И у вас есть такое лицо среди группы опрошенных вами людей?

— Да, — ответил Линли после секундной паузы. — Вполне вероятно, что такое лицо у нас есть.

Ясмин Эдвардс присела на кровать сына и обхватила ладонью его маленькое круглое плечо.

— Дэнни, просыпайся. Пора вставать. — Она легонько встряхнула его. — Дэн, ты разве не слышал будильник?

Дэниел состроил недовольную гримаску и зарылся поглубже под одеяло, так что его зад выпятился аппетитным холмиком, от вида которого у Ясмин защемило сердце.

— Ну еще минутку, мам, — пробормотал Дэниел из-под одеяла. — Пожалуйста. Всего одну минутку, ладно?

— Больше никаких минуток. Их уже и так много прошло. Ты опоздаешь в школу. Или придется идти не позавтракав.

— Ну и ладно.

— Не ладно, — возразила Ясмин. Она шлепнула его по попке, потом приподняла край одеяла и дунула сыну в ухо. — Так и знай: если ты сейчас же не встанешь, на тебя набросятся поцелуйные жучки.

Его губы изогнулись в улыбке, хотя глаза он так и не открыл.

— Не набросятся, — сказал он. — У меня есть спрей от насекомых.

— Спрей? Никакой спрей тут не поможет. Поцелуйных жучков нельзя убить. Вот увидишь.

Она склонилась над сыном и стала осыпать поцелуями его щеки, уши и шею. Она целовала его и одновременно щекотала, пока он полностью не проснулся. Дэниел хихикал, вполсилы отбрыкивался и отмахивался, повизгивая от смеха:

— Кыш! Нет! Хватит! Забирай своих жучков, мама!

— Не могу, — ответила она, запыхавшись. — Ой, Дэн, надвигается еще целая туча. Эти жучки ползут отовсюду. Я не знаю, что делать. — Она откинула одеяло и принялась за его живот, приговаривая: — Чмок, чмок, чмок.

Ясмин купалась в его заливистом смехе, который всегда поражал ее своей новизной, хотя она уже несколько лет была на свободе. После возвращения ей пришлось заново учить его игре в поцелуйных жучков, и им предстояло наверстать еще множество поцелуев. Потому что дети, отданные на воспитание в чужие руки, обычно не становятся жертвами поцелуйных жучков.

Она приподняла сына под мышки и подтащила к подушке с космическим кораблем на наволочке. Он отдышался и успокоился, устремив на нее веселые карие глаза. Когда он так смотрел на нее, душу Ясмин заполняло что-то теплое и сияющее. Она спросила:

— Так что мы будем делать на рождественских каникулах, Дэн? Ты подумал об этом, как я тебя просила?

— «Дисней уорлд»! — воскликнул он. — Поедем в Орландо, во Флориду. Сначала пойдем в «Волшебное королевство», потом в Эпкот-центр, а потом на аттракционы киностудии «Юниверсал». А уж после этого поедем в Майами-Бич, и ты будешь загорать на пляже, а я попробую заняться серфингом!

Она улыбнулась ему.

— «Дисней уорлд», значит? А где мы возьмем на это деньги? Или ты планируешь ограбить банк?

— Я скопил немного денег.

— Неужели? И сколько?

— Двадцать пять фунтов.

— Неплохое начало, но, боюсь, этого не хватит.

— Мам…

В одном этом слоге чудесным образом уместилась вся бесконечность детского разочарования.

У Ясмин разрывалось сердце, когда ей приходилось в чем-то отказывать ему, ведь половина его жизни и так была потеряна. Все ее существо стремилось выполнить каждую его просьбу. Но она понимала, что не стоит понапрасну давать ему надежду — да и себе тоже, — так как при планировании рождественских каникул надо было учитывать не только его и ее желания.

— Ты не забыл про Катю, Дэн? Она ведь не сможет поехать с нами. Ей придется остаться и ходить на работу.

— Ну и что? Почему мы не можем поехать вдвоем, мама? Как раньше?

— Потому что теперь Катя — член нашей семьи. Ты ведь знаешь.

Он нахмурился и отвернулся.

— А сейчас она, кстати, готовит для тебя завтрак, — добавила Ясмин. — Печет твои любимые оладушки.

— Она может делать все, что хочет, — буркнул Дэниел.

— Эй, сынок. — Ясмин нагнулась над ним. Ей было очень важно, чтобы он понял. — Катя живет с нами. Она моя подруга. Ты ведь понимаешь, что это значит.

— Это значит, что мы никуда не можем поехать без этой глупой коровы.

— Ну-ка прекрати! — Она прикоснулась к его щеке. — Нельзя так говорить. Даже если бы нас было только двое, ты и я, мы бы все равно не смогли поехать в «Дисней уорлд». Так что не надо демонстрировать свое недовольство Кате, мой мальчик. Это у меня нет денег на такую поездку, а не у нее.

— А зачем тогда ты спрашивала? — обвинил он ее с изощренностью, свойственной одиннадцатилетним детям. — Если ты с самого начала знала, что мы все равно не сможем поехать, зачем спрашивать куда?

— Я спрашивала, что ты хочешь делать, а не куда ты хочешь поехать, Дэн. Это ты сам придумал.

Ясмин поймала его на жульничестве, и Дэниел знал это, однако чудо ее сына состояло в том, что он каким-то образом не приобрел привычки спорить и пререкаться, как любят это делать дети его возраста. И все-таки он был еще ребенком и не обладал необходимым арсеналом для борьбы с разочарованием. Поэтому его лицо помрачнело, он скрестил на груди руки и устроился на кровати дуться.

Она приподняла его голову за подбородок. Дэниел сопротивлялся. Она вздохнула и сказала:

— Когда-нибудь у нас будет больше денег, чем сейчас. Но надо немного подождать. Я люблю тебя. И Катя тоже. — Ясмин поднялась с кровати и пошла к двери. — А теперь вставай, Дэн. Чтобы через двадцать две секунды я услышала, что в ванной льется вода.

— Я хочу поехать в «Дисней уорлд», — упрямо проныл он.

— Знал бы ты, как я хочу отвезти тебя туда!

Она задумчиво провела рукой по дверному косяку и ушла в спальню, которую делила с Катей. Там она уселась на неубранную постель и стала прислушиваться к звукам в доме: Дэниел поднялся и прошлепал босыми ногами в ванную; на кухне Катя пекла свои фирменные оладьи — заскворчило в раскаленном масле тесто, когда она налила на сковороду очередную порцию смеси, стукнули дверцы стенного шкафчика, откуда она достала тарелки и сахарницу, щелкнул электрический чайник, выключаясь, затем раздался голос Кати:

— Дэниел, ты идешь? Сегодня у нас оладьи. Я приготовила твой любимый завтрак.

«Почему?» — подумалось Ясмин. Она хотела бы задать такой вопрос Кате, но в нем прозвучало бы гораздо больше, чем просто расспросы о смешивании муки и молока, распускании дрожжей и замесе теста.

Ясмин провела рукой по сбитому на сторону одеялу. На простынях все еще сохранились отпечатки двух тел, на подушках — отпечатки двух голов, и по этим следам отчетливо читалось то, как они спали: Катя обнимала ее со спины, Катины теплые руки держали ее груди.

Когда ее подруга прошлой ночью вернулась домой, Ясмин притворилась спящей. В комнате было темно (на протяжении пяти лет все до единой ночи Ясмин Эдвардс прорезались светом из тюремного коридора, и больше она не допустит, чтобы темноту ее спальни нарушала хоть искорка света), так что Катя не видела, открыты ее глаза или нет. Катя прошептала: «Яс?» — но Ясмин не ответила. Затем приподнялось одеяло, впуская внутрь Катю, которая скользнула в кровать гладко и уверенно, словно парусник, встающий в хорошо знакомый док, и Ясмин издала несколько невнятных звуков, как человек, лишь наполовину пробудившийся от сна. Она отметила, что в этот момент Катя застыла, словно желая понять, насколько Ясмин осознает происходящее.

Этот момент неподвижности нес в себе какое-то значение, но ухватить его целиком Ясмин не смогла. Поэтому она повернулась лицом к подруге, когда та уже натягивала одеяло на плечи.

— Привет, бэби, — пробормотала она сонно и положила ногу поверх Катиной. — Где ты была?

— Утром, — тоже шепотом ответила Катя. — Слишком долго рассказывать.

— Слишком долго? Почему?

— Шшш. Спи. Завтра.

— Я ждала тебя, — проговорила Ясмин.

Она проверяла Катю и, отдавая себе отчет в том, что проверяет ее, не знала пока, что будет делать с результатами. Она подставила губы для поцелуя подруги, вытянула вниз руку, чтобы погладить мягкий кустик ее волос. Катя, как всегда, ответила на поцелуй и после секундного колебания нежно повернула Ясмин на спину. Глубоким горловым шепотом она произнесла:

— Ненасытная девчонка.

На что Ясмин ответила:

— Ненасытная тобой, — и услышала тихий смех Кати.

Что можно понять из акта любви в темноте? Что можно понять из ртов, и пальцев, и прикосновений к мягкой сладкой плоти? Что можно узнать из скольжения по течению, которое в конце концов становится столь сильным, что уже неважно, кто ведет корабль, главное — чтобы он пришел в пункт назначения? Какого рода знание, черт возьми, можно почерпнуть из всего этого?

«Надо было включить свет, — корила себя Ясмин. — Тогда я бы все поняла по ее лицу».

В одно и то же время она убеждала себя, что не испытывает сомнений и что испытывать сомнения — это естественно. Она говорила себе, что в жизни нет ничего бесспорного. И все-таки она чувствовала, что внутри ее затягивается узел неуверенности, как винт, закручиваемый невидимой рукой. Она не хотела обращать на этот узел внимания, но оказалось, что игнорировать его невозможно, как невозможно игнорировать опухоль, угрожающую твоей жизни.

Ясмин затрясла головой, отмахиваясь от тяжелых мыслей. Грядущий день с его хлопотами вступал в свои права. Она поднялась с кровати и стала заправлять ее, говоря себе, что, если ее худшие подозрения окажутся правдой, у нее еще будет возможность узнать об этом.

Затем она пошла на кухню, где одуряюще благоухали пышные оладушки, обожаемые Дэниелом. Катя напекла их столько, чтобы хватило всем троим; они лежали горкой в металлической миске возле плиты, чтобы не остыли. Помимо оладий Катя собиралась подать к завтраку и традиционно английское блюдо: на сковороде уже шипели полоски бекона.

— А вот и ты, — с улыбкой сказала Катя. — Кофе готов. И чай для Дэниела. Где же наш мальчик? Кажется, душ принимает? Это что-то новенькое. Уж не появилась ли в его жизни девочка?

— Не знаю, — ответила Ясмин. — Если и появилась, то он еще ничего не рассказывал.

— В любом случае это должно случиться. Дэниел и девочки. Раньше, чем ты думаешь. Сейчас дети растут очень быстро. Ты с ним уже говорила на эту тему? О фактах жизни, так сказать?

Ясмин налила себе кружку кофе.

— О фактах жизни? — повторила она. — С Дэниелом? Ты имеешь в виду, о том, откуда берутся дети?

— Ему было бы полезно знать, если он еще ничего об этом не знает. Или ему уже рассказали другие? Раньше, еще до тебя.

Катя старательно избегала упоминать слова «интернат» или «опека», и Ясмин знала, что вызвано это не только нежеланием ранить ее чувства, но и стремлением Кати оставить прошлое в прошлом и двигаться дальше. «Как, по-твоему, я выживаю в этих стенах? — спросила она однажды Ясмин. — Только благодаря тому, что строю планы. Я думаю о будущем, а не о прошлом». И для Ясмин, продолжала Катя, будет лучше, если та тоже будет придерживаться этого правила. «Ты должна знать, что будешь делать, когда выйдешь отсюда, — настаивала она. — Знать во всех деталях, что и как будешь делать, кем и чем станешь. А потом тебе останется только воплотить все это в реальность. Ты сможешь. Но начинать нужно уже сейчас, здесь, пока у тебя есть время сконцентрироваться на своих целях».

«А ты сама? — думала Ясмин, сидя за кухонным столом и наблюдая за тем, как ее любовница раскладывает оладьи на тарелки. — А ты сама, Катя? Какие планы ты строила, пока сидела в тюрьме, каким человеком ты хотела стать?»

До Ясмин вдруг дошло, что Катя никогда не рассказывала об этом, она лишь говорила: «Когда я стану свободной, придет мое время».

«Время для кого? — гадала Ясмин. — Время для чего?»

Оказывается, раньше она не отдавала себе отчета в том, как надежно и спокойно жить в заключении. Когда ты в тюрьме, у тебя возникают только самые простые вопросы, и ответы на них столь же просты. На свободе вопросов и возможных ответов слишком много.

Катя обернулась от плиты с тарелкой в руках.

— Ну, где же Дэниел? Если он не поторопится, оладьи совсем остынут и станут невкусными.

— Он хочет поехать в «Дисней уорлд» на рождественских каникулах, — сказала Ясмин.

— Да? — улыбнулась Катя. — Что ж, надо подумать, может, мы сумеем это устроить.

— Как?

— Есть несколько вариантов, — уклончиво ответила Катя. — Он славный мальчик, наш Дэниел. Он должен получать то, что хочет. Как и ты.

Это был удобный случай задать вопрос, и Ясмин немедленно воспользовалась им.

— А если я хочу тебя? Если это все, чего я хочу?

Катя засмеялась, поставила тарелку Дэниела на стол и подошла к Ясмин.

— Видишь, как все просто? — сказала она. — Ты произносишь свое желание вслух, и оно тут же исполняется. — Поцеловав Ясмин, Катя вернулась к плите, громко крикнув: — Дэниел! Оладьи ждут тебя! Скорее за стол!

Вдруг в дверь позвонили, и Ясмин глянула на маленькие облупившиеся часы, стоящие на плите. Половина восьмого. Кто бы это мог быть? Она нахмурилась.

Катя тоже удивилась.

— Для соседей еще слишком рано, — заметила она, пока Ясмин перевязывала пояс-оби на алом кимоно, служившем ей халатом. — Надеюсь, ничего неприятного, Яс. Или это Дэниел что-то натворил, а?

— Пусть только попробует, — сказала Ясмин.

Она подошла к двери и посмотрела в глазок. И замерла на вдохе, увидев, кто стоит с другой стороны, терпеливо ожидая, когда ему откроют. А может, и не так уж терпеливо, потому что он поднял руку и еще раз нажал на кнопку звонка. В дверях кухни появилась Катя со сковородкой в одной руке и лопаткой в другой. Ясмин прошептала ей:

— Это опять тот проклятый коп.

— Чернокожий парень, что приходил вчера? А-а. Ну ладно. Впусти его, Яс.

— Я не хочу…

Опять зазвонил звонок, и Дэниел высунул из ванной голову с криком:

— Мам! В дверь звонят! Ты откроешь или нет?

Он не заметил сразу, что она уже стоит у двери, как непослушный ребенок, прячущийся от наказания. Потом он увидел и мать, и выглядывающую из кухни Катю.

— Яс, открой дверь, — сказала Катя, обращаясь к Ясмин, а Дэниела позвала завтракать: — Оладьи стынут, сколько можно говорить. Я испекла для тебя ровно две дюжины, как ты любишь. Твоя мама говорит, что на Рождество ты хочешь поехать в «Дисней уорлд». Беги оденься, и мы поговорим с тобой об этом.

— Мы никуда не поедем, — ответил мальчик уныло. Конец его фразы заглушил очередной звонок.

— А-а, так ты знаешь наперед, что произойдет в будущем? Иди одевайся. Нам нужно поговорить.

— Зачем?

— Затем, что, если говорить о мечте, она станет более реальной. А когда мечта станет реальной, то у тебя больше шансов, что она сбудется. Ясмин, mein Gott,[27] открой же дверь. Он все равно уже слышал нас, этот коп. Он будет звонить, пока мы его не впустим.

Ясмин послушалась. Она распахнула дверь с такой силой, что стукнула ею о стену. У нее за спиной Дэн шмыгнул в свою комнату, а Катя вернулась в кухню. Без каких-либо предисловий Ясмин спросила темнокожего полицейского:

— Как ты вошел в подъезд? Я не помню, чтобы кто-то звонил по домофону.

— Дверь лифта была открыта, — ответил констебль Нката. — Так что звонить не было нужды.

— И что тебе опять от нас нужно, а?

— Всего несколько вопросов. Ваша… — Он замялся и посмотрел через голову Ясмин в глубь квартиры, туда, где свет из кухни падал на ковер неосвещенной гостиной желтым овалом. — Катя Вольф здесь?

— А где еще она может быть в половине восьмого утра? — поинтересовалась Ясмин.

На лице констебля появилось многозначительное выражение, и Ясмин заторопилась сменить тему.

— Мы уже рассказали тебе все, что могли. Даже если мы повторим все с начала до конца еще раз, никакой разницы в том, что мы сказали раньше и что скажем теперь, не найдется.

— Появилось кое-что новое, — сказал он невозмутимо, — И у меня возникли новые вопросы.

— Мам, — раздался голос Дэниела из спальни, — а где мой школьный свитер? Его нет на телевизоре? А то я не могу его найти…

С этими словами он вышел в коридор, направляясь на поиски пропавшего предмета одежды. На нем была белая рубашка, трусы и носки, а волосы еще блестели после душа.

— Доброе утро, Дэниел, — сказал ему полицейский, кивая и улыбаясь. — Собираешься в школу?

— Тебя не касается, куда собирается мой сын! — рявкнула Ясмин прежде, чем Дэниел успел ответить. А потом прикрикнула на сына, хватая его свитер с полки книжного шкафа: — Дэн, иди наконец завтракать! Катя все утро печет для тебя оладьи. Чтобы съел все до единой!

— Здрасте, — робко сказал Дэниел констеблю с таким счастливым видом, что сердце Ясмин сжалось. — Вы помните, как меня зовут?

— Помню, — подтвердил Нката. — А меня зовут Уинстон. Тебе нравится ходить в школу, Дэниел?

— Дэн! — Ясмин крикнула так яростно, что ее сын подпрыгнул. Она швырнула ему через коридор свитер. — Ты слышал, что я сказала? Одевайся и иди есть!

Дэниел кивнул. Но глаз от полицейского не отвел. Наоборот, мальчик буквально упивался присутствием взрослого мужчины, разглядывал его с таким неприкрытым интересом и желанием знать и быть узнанным, что Ясмин захотелось встать между ними и толкнуть сына в одну сторону, а несносного копа в другую. Дэниел попятился в свою комнату, глядя на Нкату и отчаянно пытаясь продлить разговор:

— А вы любите оладьи? Они такие маленькие. Особенные. Наверное, у нас их достаточно…

— Дэниел!

— Ой. Извини, мам.

Он просиял улыбкой в тридцать тысяч ватт и исчез в спальне.

Ясмин повернулась к Нкате. Она внезапно ощутила, каким холодом дует через открытую дверь, как коварный сквозняк подкрадывается к ее голым ногам, щекочет ее под коленями и ласкает бедра, как напрягаются ее соски. Сам факт, что они отвердели, раздражал ее, делал ее заложницей собственного тела. Она зябко вздрогнула, все еще не решив, захлопнуть ли за детективом дверь, тем самым впуская его в квартиру, или нет.

Это решение за нее приняла Катя. Она тихо сказала от кухонной двери:

— Впусти его, Яс.

Ясмин шагнула назад, позволяя констеблю пройти внутрь, и он благодарно кивнул Кате. Ясмин захлопнула дверь и сняла с вешалки пальто, накинула его на себя и плотно запахнула на талии, как будто это был корсет, а она — леди Викторианской эпохи, задумавшая сделать себе фигуру в форме песочных часов. Тем временем Нката расстегнул свое пальто и ослабил шарф, совсем как гость, приглашенный на ужин.

— Мы завтракаем, — уведомила его Катя. — Дэниел не должен опаздывать в школу.

— Чего надо? — снова спросила Ясмин у полицейского.

— Хочу узнать, не захотите ли вы изменить что-нибудь из того, что сказали мне в прошлый раз.

Он обращался к Кате.

— Нет, ничего изменять я не хочу, — ответила она.

— Я должен сообщить вам кое-что и прошу как следует обдумать мои слова, — сказал он.

Ясмин вспыхнула. Гнев и страх взяли в ней верх над способностью рассуждать здраво. Она воскликнула:

— Да это же чистой воды домогательство! Вот что это такое! Это домогательство, и ты сам отлично это знаешь!

— Яс! — негромко окликнула ее Катя. Она поставила сковороду на тумбу у кухонной двери, а сама осталась стоять в дверном проеме. Свет, падающий из кухни, оставлял ее лицо в тени. — Пусть скажет, зачем пришел.

— Мы уже выслушали его.

— Я так поняла, что у него есть что-то новое.

— Нет.

— Яс…

— Нет! К черту, я не собираюсь позволять какому-то несчастному ниггеру с ордером в руках…

— Мама?

В гостиную вошел Дэниел, полностью одетый к школе, и на лице его был написан такой ужас, что Ясмин захотелось стереть, изъять из воздуха свой крик, где он повис, как злобный забияка, бьющий по лицу не столько констебля, сколько ее саму.

Ясмин велела сыну:

— Иди завтракать. — А констеблю резко сказала: — Говори, что хотел, и проваливай отсюда!

Невыносимо долгую секунду Дэниел не двигался, словно ожидая указаний от полицейского, что-нибудь вроде разрешения сделать то, что велела ему мать. При виде этого Ясмин чуть не ударила сына, но сумела сдержаться. Она сделала несколько глубоких вдохов и попыталась замедлить бешеный бег сердца. Потом медленно произнесла: «Дэн», и тогда ее сын пошел на кухню. Когда он проходил мимо отступившей в сторону Кати, та шепнула ему:

— В холодильнике есть сок, Дэниел.

Трое взрослых молчали, пока из кухни не донеслись приглушенные звуки, свидетельствующие, что Дэниел, по крайней мере, делает вид, что завтракает. Все трое оставались на тех местах, куда встали после того, как полицейский вошел в квартиру. Описываемый ими треугольник вершинами упирался в прихожую, кухонную дверь и телевизор. Ясмин хотела поменять место и присоединиться к своей любовнице, но успела сделать лишь пару шагов, потому что первые же слова полицейского заставили ее остановиться.

— Обычно выглядит не очень красиво, когда история меняется слишком поздно, мисс Вольф. Вы уверены, что в тот вечер были здесь и смотрели телевизор? Мальчик подтвердит это, если я спрошу его?

— Оставь Дэниела в покое! — взвизгнула Ясмин. — Я не позволю тебе говорить с ним!

— Яс, — тихо, но настойчиво проговорила Катя, — может, пойдешь позавтракаешь? Похоже, констебль хочет поговорить со мной.

— Я не оставлю тебя одну с этим типом. Ты знаешь, как работают копы. Им нельзя доверять ни в чем, только…

— Только в передаче фактов, — закончил за нее Нката. — И если вы будете доверять фактам, которые я вам сейчас скажу, то меня это вполне устроит. Так что насчет того вечера…

— Мне нечего добавить к тому, что я уже говорила.

— Хорошо. А вчера вечером, мисс Вольф?

Ясмин заметила, что лицо Кати дрогнуло, самую малость, лишь сузились глаза.

— Что вчера вечером?

— Вы тоже смотрели телевизор, как и раньше?

— Зачем тебе это? — снова не выдержала Ясмин. — Катя, ничего не говори ему, пока он не объяснит, почему он это спрашивает. Он нас не обманет. Сначала пусть скажет, почему он задает этот вопрос, или ему придется утаскивать свою большую черную задницу и порезанную морду прочь из моей квартиры. Ясно тебе, мистер?

— Вчера был совершен еще один наезд с побегом с места происшествия, — сказал Нката Кате. — Так вы расскажете мне, что делали вчера вечером?

В голове Ясмин заголосили на разные лады тревожные звоночки и сирены, и она с трудом расслышала Катин ответ:

— Я была здесь.

— Примерно в половине двенадцатого?

— Здесь, — повторила она.

— Ага, — сказал полицейский и добавил то, что ему явно не терпелось сказать с того самого момента, как Ясмин открыла ему дверь: — Значит, вы не остались с ней на всю ночь? Просто встретились, перепихнулись и разбежались. Так все было?

Наступила невыносимая тишина, посреди которой в мозгу Яс звенело отчаянное «Нет!». Всеми силами души она призывала подругу ответить полицейскому хоть что-нибудь, не прикрываться молчанием и не уходить.

Отвечая копу, Катя смотрела на Ясмин.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Я говорю о вашей поездке через весь Южный Лондон на автобусе, совершенной вами вчера вечером после работы, — ответил детектив. — Я говорю о том, что в результате вы оказались в Путни, в кафе «Фрер Жак». А потом пошли пешком к дому пятьдесят пять на Галвестон-роуд. Я говорю о том, что происходило внутри и с кем это происходило. Теперь вы понимаете, о чем я говорю? Или вы по-прежнему настаиваете на том, что смотрели телевизор в этой комнате? Судя по тому, что я видел, даже если телевизор был включен, ваши глаза были приклеены совсем не к телеэкрану.

— Вы следили за мной, — осторожно сказала Катя.

— За вами и за женщиной в черном. Да, то была белая женщина в черном, — добавил он зачем-то, бросив быстрый взгляд на Ясмин. — Мой вам совет, мисс Вольф: в следующий раз выключайте свет, когда будете заниматься кое-чем интересным перед окнами.

Перед глазами Ясмин затрепетали дикие птицы. Нужно отмахнуться от них, думала она, но руки не двигались, онемели. «Белая женщина в черном» — это все, что она слышала. «В следующий раз выключайте свет».

Затем заговорила Катя:

— Понятно. Вы хорошо потрудились. Проследили за мной, какой молодец. Проследили за нами обеими — еще больший молодец. Но если бы вы немного подождали — чего вы, очевидно, не потрудились сделать, — то увидели бы, что мы покинули тот дом через пятнадцать минут. Не сомневаюсь, что лично вы, констебль, потратили бы на «кое-что интересное», как вы выразились, именно столько времени, но Ясмин может подтвердить вам, что я отношусь к женщинам, которые тратят гораздо больше времени на то, чтобы доставить удовольствие.

Нката выглядел сконфуженным, и Ясмин наслаждалась этим его видом, как наслаждалась еще одной Катиной победой, которую та одержала следующей тирадой:

— Если бы вы более тщательно относились к своей работе, констебль Нката, то узнали бы, что женщина, с которой я встретилась в кондитерской, является моим адвокатом. Ее зовут Харриет Льюис, и если вам потребуется ее телефонный номер, чтобы подтвердить мои слова, то я смогу предоставить его вам.

— А дом номер пятьдесят пять по Галвестон-роуд? — спросил он. — Кто там живет? Кого навещали в столь поздний час вы и ваша… ваш адвокат?

Эта заминка и многозначительность, с какой детектив произнес это слово, говорили о том, что он обязательно проверит слова Кати.

— Это дом ее партнера по бизнесу. А если вы спросите, по какому вопросу я консультировалась с ними, то я буду вынуждена ответить, что это конфиденциальная информация, и если вы позвоните Харриет Льюис, чтобы проверить мои слова, то она скажет вам то же самое.

Катя прошла через маленькую гостиную к дивану, где рядом с выцветшей подушкой лежала ее сумка. Она повернула выключатель, разогнав утренний полумрак, и достала из сумки пачку сигарет, прикурила одну сигарету, а потом снова раскрыла сумку, что-то нащупывая. Вскоре на свет появилась визитная карточка, которую Катя отнесла Нкате. На протяжении всего разговора она являла собой воплощенное спокойствие. Затянувшись, она выпустила под потолок струйку дыма и сказала детективу:

— Позвоните ей. И если на сегодня ваши вопросы закончились, то прошу вас уйти. Нам пора завтракать.

Нката взял визитку и, не спуская глаз с Кати, словно желая пришпилить ее к месту, спрятал белый прямоугольник в нагрудном кармане пальто.

— Берегитесь, если ее слова не совпадут с вашими от начала и до конца, — сказал он. — Потому что в таком случае…

Ясмин не дала ему договорить:

— Это все, что тебе было надо? Потому что в таком случае тебе пора проваливать.

Нката перевел взгляд на нее.

— Вы знаете, как меня найти.

— А на кой мне это надо? — рассмеялась ему в лицо Ясмин.

Она дернула входную дверь за ручку и не смотрела на детектива, когда тот покидал квартиру. Дверь с громким стуком захлопнулась. Из кухни донесся голос Дэниела:

— Мама?

Она тут же откликнулась:

— Мы сейчас придем, сынок. Ты пока ешь свои оладьи.

— И не забывай про бекон, — добавила Катя.

Но при этом они смотрели друг на друга. Смотрели долго и пристально, ожидая, кто из них первым скажет то, что должно быть сказано.

— Ты не говорила мне, что собираешься встретиться с Харриет Льюис, — нарушила молчание Ясмин.

Катя поднесла сигарету к губам, неспешно затянулась, выдохнула табачный дым. Наконец она произнесла:

— Мне нужно решить много вопросов. За двадцать лет их накопилось множество. Нам с Харриет нужно время, чтобы со всем этим разобраться.

— Что это значит? Какие вопросы? Катя, у тебя что, неприятности?

— Да, определенные неприятности имеются, но не у меня. Просто надо кое-что решить.

— Что? Что нужно…

— Яс, уже поздно. — Катя поднялась и затушила сигарету в пепельнице на кофейном столике. — Нам пора на работу. Сейчас я не могу тебе все объяснить. Ситуация слишком сложна.

Ясмин хотела спросить: «Вот почему вчера тебя так долго не было — обсуждали эту сложную ситуацию, да, Катя?» Однако она промолчала. Она добавила этот вопрос в мысленный список, в который включала все вопросы, которые по каким-то причинам не решалась задать. Например, про Катино отсутствие на работе, про то, зачем ей понадобилась машина в тот раз, когда она ездила на ней, и куда она ездила. Если им двоим предстоит строить длительные отношения — отношения вне тюремных стен, не определяемые необходимостью противостоять одиночеству, отчаянию и депрессии, — тогда им необходимо начать с разрешения всех сомнений. Этот список вопросов, который все удлинялся в ее голове, порожден именно сомнением, а сомнение — опасная болезнь, она может уничтожить все, что у них есть.

Чтобы избавиться от сомнения хотя бы на время, Ясмин стала вспоминать о своих первых днях в тюрьме, когда она находилась под следствием: о пребывании в медицинском блоке, где ее наблюдали на предмет перерастания замкнутости в психическое расстройство; об унизительном первом досмотре с полным раздеванием («Давайте-ка пошуруем во всех ваших дырках, мисс») и о всех последующих досмотрах; о бессмысленном и бесконечном склеивании конвертов, называемым в тюрьме «реабилитацией»; о гневе таком глубоком и таком сильном, что он, казалось, разъедал ее кости. Ясмин вспоминала и о Кате, которая была там уже в те первые дни во время следствия и суда. Катя пристально следила за Ясмин, но никогда не пыталась с ней заговорить, пока Ясмин сама не потребовала объяснить, чего ей надо. В тот момент они находились в столовой, где Катя, как обычно, сидела за столом одна, детоубийца, худшая разновидность убийц — не раскаявшаяся.

— Не связывайся с немкой, — сказали Ясмин. — Эта сучка только и ждет, на кого бы наброситься.

Но Ясмин все равно подошла к ней. Она села рядом с немкой, шлепнула на стол поднос с едой и спросила:

— Чего тебе от меня надо, сука? Ты следишь за мной с первого же дня, как будто я твой обед на завтра, и меня уже тошнит от этого. Понятно тебе?

Она пыталась казаться крутой. Она и без чужих подсказок знала, что ключом к выживанию за решеткой и под замком является лишь один стиль поведения: никогда не показывать свою слабость.

— Приспособиться можно по-разному, — сказала ей в ответ Катя. — Но ты не справишься, если не покоришься.

— Кому? — фыркнула Ясмин. — Этим мерзавцам? — Она резко отставила чашку, расплескав чай и замочив бумажные сам фетки мутно-коричневой жидкостью. — Это не мое место. Я защищала свою жизнь.

— Именно это ты и делаешь, покоряясь. Ты защищаешь свою жизнь, только не жизнь за решеткой, а жизнь, которая наступит потом.

— Что это будет за жизнь? Когда я выйду отсюда, мой малыш уже забудет меня. Ты знаешь, что это такое?

Катя знала, хотя никогда не рассказывала о ребенке, от которого отказалась в день его рождения. Самым удивительным в Кате было то, что она за свою жизнь познала почти все: от потери свободы до потери ребенка, от доверия людям, которым доверять нельзя, до осознания, что полагаться можно только на саму себя. Первые пробные камни их взаимоотношений были положены на фундамент Катиных знаний. И за то время, что они провели вместе, Катя Вольф, просидевшая в тюрьме десять лет до появления там Ясмин, и Ясмин Эдвардс разработали план совместной жизни, которая начнется после освобождения.

Ни для одной из них месть не была частью плана. Даже само это слово ни разу не слетало с их губ. Но теперь Ясмин спросила себя, что имела в виду Катя, когда много лет назад сказала: «Мне должны». В тюрьме она никогда не объясняла, что кроется за этими словами, не рассказывала, в чем состоит долг и кто будет расплачиваться.

Ясмин не находила в себе сил, чтобы спросить у подруги, где та была прошлой ночью, когда покинула дом на Галвестон-роуд в компании своего адвоката Харриет Льюис. Сомнения Ясмин сдерживались мыслью о той Кате, которая давала ей советы, которая выслушивала ее и любила на протяжении всего срока заключения.

И все-таки… все-таки Ясмин никак не могла изгнать из головы тот миг, когда прошлой ночью Катя замерла, ложась в кровать. Ясмин не могла не гадать, что скрывалось за этой настороженной неподвижностью. Поэтому она заметила как бы невзначай:

— Я не знала, что у Харриет Льюис есть партнер.

Катя повернулась к ней от окна с задернутыми занавесками, из-под которых только-только начал пробиваться набирающий силу дневной свет.

— Забавно, — ответила она, — но я тоже этого не знала, Яс.

— Так ты думаешь, что она поможет тебе? Поможет решить те вопросы, о которых ты говорила?

— Да. Да, я надеюсь, что у нее получится. И это будет замечательно — положить конец всем проблемам.

Катя замолчала, но не ушла, ожидая следующих вопросов, которые Ясмин Эдвардс так и не решилась задать.

Поскольку Ясмин тоже молчала, в конце концов Катя кивнула, будто она сама задала себе вопрос и получила удовлетворительный ответ.

— Все идет нормально, — сказала она. — Сегодня вечером после работы я сразу приду домой.

Глава 16

Барбара Хейверс узнала о состоянии Уэбберли в семь часов сорок пять минут, когда ей позвонила секретарша суперинтенданта. В этот момент Барбара вытиралась после утреннего душа, проснуться без которого не могла. Следуя инструкциям инспектора Линли, временно исполняющего обязанности суперинтенданта, Доротея Харриман обзванивала всех детективов, находившихся под командованием Уэбберли. Времени поболтать у нее не было, поэтому она сообщила только основные детали происшествия: Уэбберли лежит в больнице «Чаринг-Кросс», его состояние критическое, он в коме, его сбила машина вчера поздно вечером, когда он выгуливал собаку.

— Черт возьми, Ди! — воскликнула Барбара. — Сбила машина? Как? Где? Он будет… Что говорят врачи?

Голос Харриман напрягся, и это поведаю Барбаре о том, сколько усилий прикладывает секретарь Уэбберли, чтобы вести себя профессионально, невзирая на переживания о человеке, с которым она проработала больше десяти лет.

— Это все, что я знаю, констебль. Дело ведет полиция Хаммерсмита.

Барбара спросила:

— Ди, да что, черт возьми, произошло?

— Наезд и побег с места происшествия.

У Барбары закружилась голова. В то же время она почувствовала, что рука, держащая телефонную трубку, онемела и словно перестала быть частью ее тела. В этом полумертвом состоянии Барбара закончила разговор и оделась, обращая на подбор одежды еще меньше внимания, чем обычно. (Только в середине дня, зайдя в женский туалет, она случайно увидит себя в зеркале и обнаружит, что надела розовые носки, зеленые спортивные штаны с отвислыми коленями и выцветшую сиреневую футболку, на которой еще можно разобрать выполненную готическим шрифтом надпись: «Истина не где-то там, она здесь».) Потом она сунула в тостер кусок хлеба и, пока он поджаривался, высушила феном волосы и растерла по щекам два мазка ярко-розовой помады. С тостом в руке она собрала сумку, схватила ключи от машины и выскочила из дома на просыпающуюся улицу… без пальто, без шарфа и без малейшей идеи, куда, собственно, держать путь.

В шести шагах от крыльца, вдохнув холодный утренний воздух, Барбара пришла в себя. Она сказала себе: «Подожди-ка, Барб» — и побежала обратно в свое жилище, где заставила себя сесть за столик, служивший ей для еды, глажения, работы и нехитрых кулинарных трудов. Там она закурила и велела себе успокоиться, а иначе от нее не будет никакого толку. Если беда с Уэбберли и убийство Юджинии Дэвис как-то связаны, то она не принесет много пользы в расследовании, бегая по кругу, как заводная мышь.

А между этими двумя событиями связь есть. Барбара готова была поспорить на свою карьеру.

Вторичная поездка в «Королевскую долину» и «Комфорт-инн» вчера вечером принесла ей мало радости. Там она узнала только, что Дж. В. Пичли был постоянным клиентом в обоих заведениях, но постоянным настолько, что ни официанты в ресторане, ни ночной портье в гостинице не могли точно сказать, видели они его в ночь убийства Юджинии Дэвис или нет.

— О да, этот джентльмен умеет обходиться с дамами, — прокомментировал ночной портье, разглядывая фотографию Пичли. Его голос едва перекрывал шумную ссору майора Джеймса Беллами и его жены в одной из старых серий фильма «Вверх-вниз», доносящуюся из стоящего неподалеку видеомагнитофона. Портье замолчал, следя за развивающейся драмой, потом покачал головой, вздохнул: — Этот брак долго не продержится, — и только потом вернулся к Барбаре и ее вопросам. Отдав фотографию, которую Хейверс раздобыла в Западном Хэмпстеде, он продолжил: — Он часто приводит сюда своих дам. Всегда платит наличными, а дама ждет его вон там, в уголке. Это для того, чтобы я не увидел ее и не заподозрил, что они собираются воспользоваться номером только на несколько часов, для сексуального контакта. Он бывал у нас много раз, этот человек.

Примерно то же самое Барбаре сказали и в «Королевской долине». Дж. В. Пичли перепробовал все, что было в меню ресторана, и официанты могли назвать каждое блюдо, заказанное им за последние пять месяцев, но вот что касается его спутниц… Это были блондинки, брюнетки, рыженькие и седые дамы. И все англичанки, естественно. Чего еще можно ожидать от этой декадентской страны?

Демонстрация фотографии Юджинии Дэвис в паре со снимком Дж. В. Пичли также никуда не привела. «А, это, наверное, одна из его англичанок?» — такова была реакция и официантов, и ночного администратора. Да, кажется, она приходила с ним однажды. А может, и нет. Видите ли, всеобщее внимание привлекал только сам джентльмен: как такой обыкновенный мужчина мог пользоваться успехом у стольких женщин?

— На безрыбье и рак рыба, — пробормотала Барбара в ответ. — Если вы понимаете, о чем я.

Они не понимали, и она не потрудилась объяснить. Она просто пошла домой, решив переждать некоторое время, пока не откроется архив, то есть пошла спать.

Так вот куда ей надо ехать, вспомнила Барбара, сидя за своим многоцелевым столом и дымя сигаретой. Она надеялась, что никотин взбодрит ее мозг и приведет его в рабочее состояние. С этим Дж. В. Пичли что-то явно было не так, и если наличие его адреса у убитой женщины только насторожило Барбару, то бродяги, выпрыгивающие из окна его кухни, и чек, который он выписывал — скорее всего, на имя одного из них, — подтвердили ее подозрения.

В данный момент она ничего не могла сделать, чтобы улучшить состояние суперинтенданта Уэбберли. Но она могла следовать своим прежним планам, то есть попытаться раскрыть тайну Дж. В. Пичли. То, что может привязать его к убийству или даже к нападению на Уэбберли. И если ее подозрения верны, то она хотела бы быть тем человеком, который раскроет темные делишки Пичли. Она была в долгу перед суперинтендантом, и долг ее был таков, что ей не скоро еще удастся вернуть его.

Несколько успокоившись, Барбара вытащила из шкафа свою бесформенную куртку и намотала на шею клетчатый шарф. Одетая почти по погоде, она во второй раз вышла в сырое, холодное ноябрьское утро.

Ей пришлось немного подождать открытия архива, и она использовала это время для того, чтобы заглянуть в закусочную — одну из тех милых, старомодных, подающих жареные хлебцы кафе, которые стремительно исчезают с лондонских улиц. Одолев большой сэндвич с горячим беконом и грибами, она позвонила в больницу «Чаринг-Кросс», где ей сообщили, что состояние Уэбберли не изменилось. Затем она позвонила на мобильный телефон инспектору Линли и поймала его на пути в Скотленд-Ярд. Он сказал ей, что пробыл в больнице до шести утра, то есть до тех пор, пока не стало ясно, что дальнейшее пребывание к комнате ожидания при реанимации только издергает нервы, а суперинтенданту не поможет.

Там остался Хильер, — внезапно сказал Линли, и эти три слова послужили достаточным объяснением для Хейверс.

Помощник комиссара Хильер не был человеком, с которым приятно находиться даже в лучшие времена. В более трудных ситуациях он становился просто невозможным.

— А другие члены семьи? — спросила Барбара.

— Миранда приехала из Кембриджа.

— А Фрэнсис?

— С ней Лора Хильер. В доме Уэбберли.

В доме Уэбберли? — Барбара нахмурилась и заметила: — Это несколько странно, вы не находите, сэр? На что Линли разразился целой речью:

— Хелен привезла в больницу кое-какую одежду для суперинтенданта и немного еды. Рэнди примчалась в таком состоянии, что забыла обуться, так что Хелен прихватила для нее кроссовки. Она позвонит мне, если будут какие-нибудь новости. Хелен, я имею в виду.

— Сэр… — Барбару удивила такая разговорчивость. Она была копом до мозга костей и нюхом чуяла, что здесь есть над чем подумать. Отодвинув на время свои подозрения насчет Дж. В. Пичли, она старалась понять, не означало ли отсутствие Фрэнсис Уэбберли в больнице нечто большее, чем просто шок от дурного известия. Барбара не могла не заподозрить, что это отсутствие обусловлено осведомленностью Фрэнсис о былой неверности мужа. Она сказала: — Сэр, что касается Фрэнсис, вы не думали…

— Чем вы сегодня занимаетесь, Хейверс?

— Сэр…

— Что-нибудь удалось найти по Пичли?

Линли ясно показывал, что Фрэнсис Уэбберли — не та тема, которую он готов обсуждать с Хейверс, поэтому Барбара проглотила раздражение и рассказала все, что ей удалось узнать о Пичли за прошедший день: о его подозрительном поведении, о присутствии в его доме двух громил, которые при ее появлении предпочли выпрыгнуть из кухонного окна, о чеке, который выписывал Пичли, о подтверждении персоналом гостиницы и ресторана, что Пичли действительно был постоянным клиентом «Королевской долины» и «Комфорт-инн».

— И вот что я думаю: однажды он уже менял имя в связи с убийством, так что ему могло помешать сменить имя и в связи с другим преступлением?

Линли сказал, что ему это кажется маловероятным, но дал Барбаре добро на проработку ее версии. Встретиться они договорились позднее, в Скотленд-Ярде.

Барбаре не понадобилось много времени, чтобы просмотреть архивные записи за два десятка лет, поскольку она знала, что ищет. И то, что она обнаружила, заставило ее со скоростью почтового экспресса полететь в Скотленд-Ярд, где она села на телефон и дозвонилась до участка, обслуживавшего Тауэр-Хамлетс. Она провела час, разыскивая единственного детектива, который всю свою жизнь проработал в одном и том же участке. Его обширная память и обладание огромным количеством систематических записей, которых хватило бы на несколько томов мемуаров, открыли для Барбары золотую жилу, на существование которой она и рассчитывала.

— А, верно, — протянул детектив. — Это имя я вряд ли забуду. Вся их семейка доставляет нам одни хлопоты с того самого дня, как они появились на этот свет.

— Но что касается именно его… — напомнила Барбара.

— И насчет него могу поделиться одной-двумя историями.

Слушая старожила полицейского участка, Барбара успевала делать заметки в своем блокноте, потом повесила трубку и побежала искать Линли.

Инспектор нашелся в своем кабинете; он с мрачным видом стоял у окна. Должно быть, он успел заскочить домой между ночным визитом в больницу и приходом на работу, потому что выглядел, как всегда, безупречно: гладко причесанный, идеально выбритый, превосходно одетый. Единственным признаком того, что не все в порядке, была его осанка. Обычно он стоял, как будто вместо позвоночника у него металлический шест, а сегодня ссутулился, словно придавленный тяжелым мешком с зерном.

— Ди сказала мне только, что он в коме, — заявила Барбара вместо приветствия.

Линли перечислил повреждения, полученные суперинтендантом Уэбберли. Закончил он свой рассказ следующими словами:

— Повезло ему только в том, что автомобиль не переехал его. Сила, с которой его ударило о капот, отбросила его на почтовую тумбу, и от этого он сильно пострадал. Но все могло быть гораздо хуже.

— Свидетели были?

— Только один человек, который заметил, как по Стамфорд-Брук-роуд несется черная машина.

— Вроде той, что сбила Юджинию?

— Во всяком случае, она была значительных размеров, — сказал Линли. — Как говорит наш свидетель, это могло быть такси. Ему показалось, будто автомобиль был двухцветный, черный с серой крышей. Хильер настаивает, что это только кажущийся эффект от отражения фонарей на черной поверхности.

— Да плевать на Хильера, — хмыкнула Барбара. — Такси нынче красят всеми цветами радуги. В два цвета, в три цвета, красным и желтым, или покрывают от крыши до колес рекламой. Я бы сказала, что нам следует прислушаться к тому, что говорит свидетель. А поскольку у нас снова фигурирует большой темный автомобиль, то я здесь вижу прямую связь.

— С делом Юджинии Дэвис? — Линли не ждал ответа на этот вопрос. — Да. Я считаю, что эти дела связаны. — Он взял со стола блокнот, достал из нагрудного кармана и посадил на нос очки, затем сел за стол и кивком пригласил Барбару тоже садиться. — Но нам все равно не за что ухватиться, Хейверс. Я перечитывал свои записи, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, но все без толку. Все, что мне приходит в голову, — это противоречивые показания Ричарда Дэвиса, его сына и Йена Стейнса относительно встречи Юджинии с Гидеоном. Стейнс утверждает, что она собиралась просить у Гидеона денег, чтобы выручить брата в тяжелой ситуации, иначе он мог бы потерять дом и все остальное; также Стейнс говорит, что уже после обещания встретиться с сыном она сказала ему, что произошло какое-то событие, которое не позволит ей обратиться к Гидеону за деньгами. В то же время Ричард Дэвис заявляет, что она никогда не просила о встрече с Гидеоном, а наоборот, это он хотел, чтобы она попыталась помочь Гидеону справиться с приступом боязни сцены, и в связи с этим они и собирались организовать встречу — по просьбе Ричарда, а не Юджинии. Гидеон в какой-то степени подтверждает слова отца. Он говорит, что его мать никогда не просила о встрече с ним, по крайней мере ему об этом неизвестно. Все, что он знает, — это то, что его отец хотел бы, чтобы он встретился с матерью, в надежде, что она поможет ему со скрипкой.

— Она играла на скрипке? — спросила Барбара. — В ее коттедже в Хенли не было ни инструментов, ни нот.

— Гидеон не имел в виду, что она будет учить его играть на скрипке. Он сказал, что на самом деле она ничего не смогла бы сделать, чтобы помочь ему, кроме как «согласиться» с отцом.

— И что это должно означать?

— Не знаю, честно говоря. Но вот что я вам скажу: у него не страх сцены. С этим парнем происходит что-то серьезное.

— Хотите сказать, его совесть гложет? Где он был три ночи назад?

— Дома. Один. Во всяком случае, так он говорит. — Линли отшвырнул блокнот и снял очки. — И с электронной перепиской Юджинии Дэвис тоже никакой ясности. — Он ввел Хейверс в курс дела и в заключение сказал: — На последнем сообщении было имя Jete. Вам это что-нибудь говорит?

— Может, это акроним? — предположила Барбара. Она попыталась придумать слова, которые могли бы начинаться с этих четырех букв, но в голову ничего путного не приходило. — А что, если это еще одно сетевое прозвище нашего друга Пичли, помимо Человека-Языка?

— Кстати, что вы раскопали про Пичли? — спросил ее Линли.

— Настоящий клад, — ответила она. — Архивные записи подтверждают слова Пичли, что двадцать лет назад он был Джеймсом Пичфордом.

— И почему вы назвали это кладом?

— Потому что это еще не все, — гордо заявила Барбара. — До того как стать Пичфордом, он был другим человеком, сэр, а именно Джимми Пичесом, малышом Джимми Пичесом из Тауэр-Хамлетса. Он сменил имя за шесть лет до убийства на Кенсингтон-сквер.

— Не совсем обычно, — признал Линли, — но не наказуемо.

— Само по себе — да. Но когда человек дважды меняет имя и при этом из его окна выпрыгивают два здоровенных битюга, едва завидев полицейского, то все это начинает пахнуть, как треска на солнце. Поэтому я позвонила в участок в Тауэр-Хамлетсе и поинтересовалась, не помнит ли кто-нибудь нашего Джимми Пичеса.

— И? — спросил Линли.

— Вот слушайте. Вся его семья на протяжении многих лет постоянно имеет неприятности с законом. Когда Пичли был еще Джимми Пичесом, он присматривал за ребенком, и малыш умер. В то время наш Джимми был подростком, и следствие ничего не нашло против него. В конце концов смерть признали случайной, однако Джимми Пичес успел провести за решеткой сорок восемь часов и подвергся допросу как подозреваемый номер один. Загляните в мои записи, если хотите.

Линли так и сделал, снова водрузив на нос очки.

Барбара тем временем говорила:

— Второй ребенок погибает в то время, когда в доме находился этот самый Пичес-Пичфорд. Что-то тут нечисто, сэр.

— Если он действительно причастен к смерти Сони Дэвис и если Катя Вольф молчала об этом все эти годы… — начал рассуждать Линли, но Барбара его перебила:

— Возможно, именно поэтому она не сказала ни слова с момента ареста, сэр. Скажем, между ней и Пичфордом что-то было — она же забеременела, помните? — и, когда Соня утонула, они оба знали, что полиция сразу прицепится к Пичфорду из-за той, первой смерти, стоит им лишь узнать его настоящее имя. Если бы они могли представить все как случайность, результат небрежности…

— А зачем ему было топить дочь Дэвисов?

— Зависть к тому, что в этой семье было, а у него не было. Гнев на то, как Дэвисы обращаются с его возлюбленной. Желание помочь ей в создавшейся ситуации и наказать людей, в которых он видит счастливых обладателей того, на что ему даже надеяться не приходится. И все это он вымещает на ребенке. Катя берет вину на себя, зная о его прошлом и думая, что она получит год или два за неосторожность, а он может получить пожизненное заключение за преднамеренное убийство. Ей и в голову не пришло, что в деле об убийстве ребенка-инвалида присяжные негативно отнесутся к ее упорному молчанию. Вы только вообразите, каким чудовищем представала Вольф в глазах присяжных, а она при этом отказывалась вымолвить хотя бы слово. И судья вкатывает ей по полной, она получает двадцать лет, а Пичфорд исчезает из ее жизни, оставив ее гнить в тюрьме, сам же превращается в Пичли и гребет деньги в Сити.

— И что потом? — спросил Линли. — Она выходит из тюрьмы, и что потом, Хейверс?

— Она рассказывает Юджинии, что случилось на самом деле и кто это сделал. Юджиния находит Пичли — так же, как я нашла Пичеса. Едет к нему на встречу. Но встретиться не успевает.

— Почему?

— Потому что ее сбивает машина.

— Это я понимаю. Но кто сидел в той машине?

— Мне кажется, что Лич прав в своих предположениях.

— Пичли? Почему?

— Катя Вольф ищет справедливости. Юджиния Дэвис тоже. Единственный способ добиться этого — убрать Пичли, а его это вряд ли устраивает. Линли покачал головой.

— А как вы тогда объясните наезд на Уэбберли?

— Я думаю, вы и сами знаете ответ.

— Те письма?

— Настало время передать их в отдел. Вы не можете не видеть, что они важны для дела, инспектор.

— Хейверс, им более десяти лет. Они ни на что не могут повлиять.

— Нет, нет и нет. — Барбара дернула себя за светлую челку, tie зная, как еще выразить свои чувства. — Ну смотрите. Предположим, между Пичли и Юджинией что-то было. Этим и объясняется то, что она оказалась ночью на его улице. Допустим, он приехал к ней в Хенли и между делом нашел те письма. Его сводит с ума ревность, поэтому он давит ее и затем давит суперинтенданта.

Линли снова покачал головой.

— Барбара, вы подтасовываете факты, чтобы они удовлетворяли вашей версии. Но они не умещаются в вашу версию, да и сама версия тоже не подходит.

— Почему нет?

— Потому что слишком многое остается без объяснения. Например: как Пичли удавалось поддерживать близкие отношения с Юджинией Дэвис, чтобы про это не пронюхал Тед Уайли, который, по-видимому, знал обо всех посетителях «Кукольного коттеджа»? В чем Юджиния собиралась признаться Уайли и почему она погибла за день до назначенной встречи? Кто такой Jete? С кем Юджиния встречалась в пабах и ресторанах? И что нам Делать с этим совпадением: Катя Вольф выходит из тюрьмы и почти сразу же происходят наезды на двух людей, связанных с Делом, за которое ее осудили?

Барбара вздохнула, опустила плечи и сказала:

— Ладно. Где Уинстон? Что он скажет нам про Катю Вольф?

Линли передал ей суть отчета Нкаты о передвижении немки от Кеннингтона до Уондсуорта прошлым вечером.

— Он убежден, что Ясмин Эдвардс и Катя Вольф что-то скрывают, — закончил он. — Когда он узнал об Уэбберли, то послал мне сообщение, что хочет еще раз поговорить с ними.

— То есть он считает, что между двумя наездами есть связь.

— Верно. И я с ним согласен. Связь определенно есть, Хейверс. Только мы еще не разглядели ее. — Линли поднялся, вернул Барбаре ее заметки и начал собирать бумаги на своем столе. — Давайте-ка наведаемся в Хэмпстед. Команда Лича наверняка раскопала что-нибудь полезное.

Уинстон Нката остановился перед Хэмпстедским полицейским участком и добрых пять минут не выходил из машины. Из-за столкновения четырех автомобилей на кольцевой дороге у него ушло более полутора часов на то, чтобы добраться до участка из Южного Лондона. И он был рад этому. Стояние в пробке, пока пожарные, врачи и транспортная полиция разбирались в мешанине из покореженного металла и поврежденных тел, дало ему возможность осознать всю глубину и последствия фиаско, которое он потерпел при разговоре с Катей Вольф и Ясмин Эдвардс.

Он испортил все дальше некуда. Развернулся во всем блеске. Словно бык, вырвавшийся из загона, он добрался из родительской квартиры до дома в Кеннингтоне через шестьдесят семь минут после того, как открыл глаза. Звонить в дверь раньше было бы совсем уж неприлично. Фыркая и роя копытами землю, опустив рога и стремясь в атаку, он поднялся на старом скрипящем лифте, но на самом деле его вознесло ощущение скорого завершения дела. Он всячески убеждал себя, что его очередной визит в Кеннингтон связан исключительно с расследованием. Потому что, если бы он смог доказать Ясмин Эдвардс, что Катя Вольф имеет интересы на стороне, в их отношениях возникла бы первая трещина, и тогда ничто не помешало бы Ясмин Эдвардс признаться в том, в чем он и так уже давно не сомневался: Кати Вольф не было дома в вечер убийства Юджинии Дэвис.

Это все, чего он добивается, говорил он себе. Он всего лишь коп, выполняющий свои обязанности. Ее плоть, гладкая и тугая, цвета новеньких пенни, не значит для него ровным счетом ничего. И тело ее, гибкое и сильное, с узкой талией над гостеприимными бедрами, тоже не имеет никакого значения. Ее глаза не более чем окна, темные как тени и пытающиеся спрятать то, что спрятать невозможно, — гнев и страх. Ее гнев и страх нужно использовать, и использовать их должен он, Нката, для кого она — ничто, всего лишь бывшая заключенная, которая однажды заколола своего мужа, а потом связалась с детоубийцей.

В его обязанности не входило выяснять, почему Ясмин Эдвардс привела детоубийцу в дом, где живет ее собственный ребенок, и Нката знал это. Но он говорил себе, что помимо получения важных и крайне нужных для расследования сведений было бы неплохо еще и заложить мину в отношения двух женщин, чтобы в результате последующего разрыва Дэниел Эдвардс оказался вне досягаемости осужденной убийцы.

Он закрывал глаза на тот факт, что мать мальчика тоже была осужденной убийцей. В конце концов, объектом ее преступления был взрослый человек. Ничто в ее прошлой жизни не показывало, что она способна поступить так же в отношении ребенка.

Поэтому он был переполнен собственной праведностью, когда звонил в дверь Ясмин Эдвардс. Отсутствие немедленного ответа только пришпорило его. И он жал на кнопку звонка до тех пор, пока не вынудил жильцов открыть ему дверь.

Нката сталкивался с предубеждением и ненавистью на протяжении почти всей своей жизни. Нельзя принадлежать к национальному меньшинству в Англии и не быть объектом враждебности, выражаемой вроде бы исподтишка, но сотнями способов и ежедневно. Даже в полиции, где профессиональные качества, казалось бы, должны значить больше, чем оттенок кожи, ему приходилось быть настороже, никогда не подпускать других слишком близко к себе, никогда не расслабляться, чтобы не расплачиваться потом за то, что он принял дружеское общение за признание Равенства интеллектов. Это вовсе не так, что бы ни думал сторонний наблюдатель. И правильно поступает тот чернокожий, кто помнит об этом.

Из-за всего этого Нката давно считал себя неспособным к предвзятости, которую день за днем видел в других, в первую очередь по отношению к самому себе. Но после утреннего разговора с двумя женщинами он узнал, что его видение столь же узко и столь же подвержено скоропалительным заключениям, как и видение невежественных, плохо одетых и имеющих дурную репутацию членов «Национального фронта».[28]

Он видел их вместе. Он видел, как они приветствовали друг друга, как они разговаривали, как они шли парочкой по направлению к Галвестон-роуд. Он знал, что сексуальным партнером Кати Вольф была женщина. Поэтому, когда они вошли в дом и захлопнули за собой дверь, при виде силуэта обнимающихся фигур в окне он позволил своему воображению разыграться, и оно выскочило на волю, как необузданный конь из загона. Лесбиянка, встречающаяся с другой женщиной и скрывающаяся вместе с ней в доме, могла означать только одно. Так он решил. И это решение окрасило его второй визит в квартиру Ясмин Эдвардс.

Даже если бы он не сразу осознал, как сильно опростоволосился, то понял бы это, когда позвонил по телефону, полученному от Кати Вольф. «Харриет Льюис» — значилось на визитке, и Харриет Льюис сняла трубку. Она подтвердила все, что сказала Катя и что видел сам Нката: да, она является адвокатом Кати Вольф. Да, прошлым вечером они встречались. Да, они вместе пришли в дом на Галвестон-роуд.

— Вы покинули тот дом примерно через четверть часа? — спросил ее Нката.

Она спросила:

— А что такое, констебль?

— Какого рода дело привело вас на Галвестон-роуд? — продолжал он спрашивать.

— В любом случае это не ваше дело, — отрезала адвокат, отреагировав именно так, как предсказывала Катя Вольф.

— Как давно мисс Вольф является вашим клиентом? — попробовал Нката еще раз.

— Наш разговор окончен, — ответила Льюис. — Я работаю на мисс Вольф, а не на вас.

И он остался ни с чем, кроме ясного понимания, что сделал все неправильно и что теперь ему придется объясняться перед человеком, ставшим для него образцом для подражания, — перед инспектором Линли. Вот почему Нката несказанно обрадовался, когда машины на кольцевой сбились в кучу и окончательно встали, пропуская автомобили с сиренами и проблесковыми маячками. Он был благодарен не только за возможность отвлечься от тяжелых мыслей, но и за несколько дополнительных минут, которые он потратил на то, чтобы лучше подготовиться к отчету о работе, проделанной им за последние двенадцать часов.

И теперь, припарковавшись перед входом в Хэмпстедский полицейский участок, он собрал волю в кулак и заставил себя выйти из машины. Вошел в здание, предъявил удостоверение охране и направился навстречу наказанию, которое придется понести за совершенные им действия.

Своих коллег он нашел в комнате для совещаний, где как раз заканчивалось утреннее собрание. Белую доску целиком заполнял список заданий и фамилий людей, которым поручено их выполнять. Однако собравшиеся констебли вели себя необычно тихо, и Нката догадался, что им сообщили о происшествии с Уэбберли.

Вскоре все разошлись, и в комнате остались только инспектор Линли и Барбара Хейверс, занятые сравнением двух компьютерных распечаток. Нката подошел к ним со словами:

— Простите. Крупная авария на кольцевой.

Линли взглянул на констебля поверх очков.

— А, Уинстон. Как все прошло?

— Обе упорно стоят на том, что сказали вчера вечером.

— Черт! — выругалась Барбара.

— Вы поговорили с Эдвардс наедине? — спросил Линли.

— Не было необходимости. Вольф встречалась со своим адвокатом, инспектор. Вот кем была та дамочка. Адвокат все подтвердила, когда я позвонил ей.

Он ничего больше не сказал, но его унылое лицо было более красноречиво, потому что Линли внимательно посмотрел на него, и Нката почувствовал себя при этом несчастным, как ребенок, огорчивший любимых родителей.

— У вас был весьма уверенный голос, когда вы звонили мне в последний раз, — заметил Линли, — а вы обычно бываете правы, когда испытываете уверенность. Вы действительно говорили с адвокатом, Уинни? Вольф не могла дать вам номер подруги, которая сыграла роль адвоката, когда вы позвонили?

— Она дала мне визитную карточку, — сказал Нката. — И какой адвокат станет лгать ради своего клиента, если копы хотят услышать от него лишь «да» или «нет»? Но мне все равно кажется, что женщины что-то скрывают. Просто я неправильно взялся за них и не смог выпытать правду. — А затем, поскольку его восхищение инспектором всегда перевешивало его желание хорошо выглядеть в глазах Линли, Нката добавил: — Но к тому же; я там все напортил. Если с ними надо будет говорить еще раз, лучше, чтобы послали не меня, а кого-то другого.

Барбара Хейверс попыталась подбодрить товарища:

— Со мной это тоже случалось, и не раз.

Нката бросил на нее благодарный взгляд. Не так давно она действительно напортачила, и это стоило ей временного отстранения от работы, понижения в звании и, возможно, карьерного роста в столичной полиции. Но по крайней мере, в том деле она сумела выйти на убийцу, тогда как он, Нката, лишь все запутал и усложнил.

Линли сказал:

— Что ж, ладно. С кем не бывает. Ничего страшного, Уинстон. Мы разберемся.

Вопреки общему смыслу слов, в интонации инспектора сквозило разочарование. Но Нката знал, что ему предстоит выслушать более серьезные упреки от матери, когда он расскажет ей, что случилось. «Господи, — воскликнет она, — о чем ты только думал, сын?» И на этот вопрос он предпочел бы не отвечать.

Вздохнув, Нката сосредоточился и выслушал краткое сообщение о свежей информации, которую он пропустил, опоздав на утреннее собрание. Распечатка телефонных звонков с аппарата Юджинии Дэвис дополнена именами и адресами. Также идентифицированы все лица, оставившие сообщения на ее автоответчике. Женщина, назвавшаяся Линн, оказалась некой Линн Дэвис…

— Родственница? — спросил Нката.

— Предстоит уточнить.

— …и, судя по адресу, проживает она недалеко от Ист-Далвич.

— К ней отправится Хейверс, сказал Линли.

Мужчина, не назвавший себя и сердито — требовавший, чтобы Юджиния Дэвис сняла трубку, был опознан как Рафаэль Робсон, проживающий в Госпел-Оук, что делало его ближе всех к месту преступления, за исключением Дж. В. Пичли, разумеется. Робсоном займусь я, — сказал инспектор и добавил, обращаясь к Нкате: — Попрошу вас присоединиться ко мне, — как будто чувствовал, что нужно помочь констеблю вернуть уверенность в себе.

Нката кивнул, и Линли продолжил сообщение. Расшифрованный список звонков подтверждает историю Ричарда Дэвиса о телефонных переговорах с бывшей женой. Начались они с первой недели августа, примерно в то самое время, когда их сын сорвал концерт в Уигмор-холле, и продолжались вплоть до утра перед смертью Юджинии Дэвис, когда Дэвис оставил ей короткое сообщение. Также Юджинии часто звонил Стейнс, так что свидетельства обоих мужчин в принципе можно считать подтвержденными.

— Вот вы где! — раздался голос от двери, когда Линли закончил. — Как раз хотел поговорить с вами тремя.

Они обернулись и увидели, что в комнату для совещаний заглянул старший инспектор Лич. В руке он держал листок бумаги, которым махнул себе за плечо, пояснив: — Зайдите ко мне.

С этими словами он исчез, рассчитывая, что младшие чины последуют за ним.

— Вы нашли ребенка Кати Вольф, которого она родила в тюрьме? — спросил Лич у Барбары Хейверс, когда все собрались у него в кабинете.

Барбара доложила:

— Вчера я отвлеклась на Пичли после того, как заехала к нему за фотографией. Сегодня займусь ребенком. Но не похоже, чтобы Катя Вольф интересовалась, где он и что с ним, сэр. Если бы она хотела найти его, то первым делом ей следовало бы обратиться к монахине, а та утверждает, что немка с ней не связывалась.

Лич хмыкнул и сказал:

— Все равно проверьте.

— Слушаюсь, — сказал Барбара. — Вы хотите, чтобы я сделала это до того, как найду Линн Дэвис, или после?

— До. После. Просто сделайте это, мне неважно когда, констебль, — раздраженно буркнул Лич. — Мы получили отчет из лаборатории. Они проанализировали краску, найденную на теле.

— И? — вскинулся Линли.

— Нам придется кое-что поменять в общей картине. Эксперты говорят, что в краске найдены следы целлюлозы, смешанной с разбавителями. Данная технология не применяется в автомобилестроении уже лет сорок. То есть получается, что краска очень старая. Они считают, что она принадлежит модели пятидесятых годов.

— Пятидесятых? — недоверчиво переспросила Барбара.

— Это объясняет, почему свидетель вчерашнего происшествия с суперинтендантом подумал о лимузине, — сказал Линли. — В пятидесятые годы автомобили были большими. «Ягуары». «Роллс-ройсы». «Бентли» и вовсе были огромными.

— То есть ее переехали на ретроавтомобиле? — воскликнула Барбара Хейверс. — Да-а, вот как, значит, припекло.

— Это может быть и такси, — вставил Нката. — Старое, уже негодное, проданное в мастерскую, где восстанавливают такие машины и ставят в них современные двигатели.

— Такси, классический автомобиль или золотая колесница, — подытожила Хейверс. — Похоже, можно вычеркнуть всех, кто был у нас на подозрении.

— Если только кто-нибудь из них не одолжил машину у знакомого, — предположил Линли.

— Нельзя исключать такую возможность, — согласился Лич.

— Значит, мы снова начинаем с начала? — спросила Барбара.

— Я поручу кому-нибудь проверить это. И мастерские, занимающиеся восстановлением ретромашин. Хотя должен сказать, на машине пятидесятых годов следов от наезда на человека останется не много. В те годы машины были как танки.

— Но почти у всех у них были хромированные бамперы, — вспомнил Нката, — массивные хромированные бамперы, и такой обязательно помялся бы.

— Значит, надо проверить магазины, торгующие запчастями к старым машинам, — пометил у себя в блокноте Лич. — Проще заменить, чем ремонтировать, особенно если ты знаешь, что за тобой охотятся копы. — Он позвонил куда-то и отдал соответствующие распоряжения, после чего повесил трубку и сказал Линли: — И все-таки есть еще шанс, что это простое совпадение.

— Вы так думаете, сэр? — спросил Линли.

Нкату не обманул ровный тон инспектора: в этом диалоге явно присутствовал какой-то скрытый смысл.

— Мне бы хотелось так думать. Но я понимаю, что это глубоко ошибочно — думать то, что нам хочется.

Лич уставился на свой телефон, как будто внушением заставлял казенный аппарат зазвонить. Все молчали. Наконец он проговорил негромко:

— Он хороший человек. Может, он и совершал ошибки, но кто из нас безгрешен? Эти ошибки не делают его хуже, чем он есть.

Старший инспектор взглянул на Линли, и они обменялись многозначительными взглядами, разгадать которые Нката не смог. Потом Лич скомандовал:

— Идите работать, — и отпустил их.

За дверями кабинета Барбара сразу же обратилась к Линли:

— Он знает, инспектор.

Нката спросил:

— Что знает? Кто?

— Лич. Он знает, что Уэбберли был связан с этой Дэвис.

— Конечно знает. Они же вместе с Уэбберли работали над тем делом. Здесь ничего нового. Мы тоже это знаем.

— Верно. Но вот чего мы не знали…

— Достаточно, Хейверс, — остановил ее инспектор.

Они посмотрели друг на друга, после чего Барбара беззаботно произнесла:

— О! Само собой. Что ж, я поехала.

Она дружески кивнула Нкате и, поскольку они уже вышли из здания участка на улицу, зашагала к своей машине.

После этого туманного обмена репликами у Нкаты осталось ощущение, что Линли в качестве наказания за проваленное задание решил не делиться с ним какой-то новой информацией, которую нашел вместе с Хейверс. Нката подумал, что заслуживает такого отношения, ведь он только что доказал, что не обладает еще и умением правильно распорядиться новым ценным фактом. С другой стороны, напомнил себе расстроенный констебль, свой отчет об утреннем фиаско он составил достаточно продуманно, так что у инспектора не было оснований считать его совсем уж некомпетентным. Значит, дело было не в этом.

Нката почувствовал всю шаткость своей позиции.

— Инспектор, вы хотите отстранить меня?

— Отчего, Уинстон?

— От этого дела. Ну, вы понимаете. Если я не могу расспросить двух девиц без того, чтобы все не испортить…

Линли смотрел на него с полным непониманием, и Нкате ничего не оставалось, кроме как продолжить, то есть признаться в том, о чем он предпочел бы забыть. Устремив взгляд на Барбару, которая забралась в свою жестянку «мини» и завела надсадно ревущий, изношенный мотор, Нката сказал:

— В смысле, если я не знаю, что делать с фактом, когда у меня есть этот факт, то, наверное, вы решили, что мне и знать не нужно никаких фактов. Но в таком случае у меня не будет полной картины, и от этого я буду менее эффективным, верно? Конечно, сегодня утром я показал, каким «эффективным» могу быть… То есть я хочу сказать… Если вы собираетесь отстранить меня от дела…

— Уинстон, — твердо прервал его Линли, — возможно, ношение власяницы и уместно, учитывая обстоятельства, но доходить до самобичевания все-таки не стоит.

— Что-о?

Линли улыбнулся.

— Перед вами открывается блестящая карьера, Уинни. В вашем послужном списке нет никаких пятен, чего не скажешь о нас с Барбарой. И я хотел бы, чтобы так все и оставалось. Вы понимаете?

— Это значит, что я провалил задание? Что следующая ошибка будет означать формальное…

— Нет. Это значит, что я хотел бы, чтобы вы оставались чистым, если… — Линли замолчал, подбирая слова, что было для него совершенно несвойственно. Он пытался объяснить что-то важное, не открывая при этом сути. Наконец он медленно произнес: — Если наши действия в дальнейшем будут подвергнуты проверке, то я предпочел бы, чтобы эти действия были моими, а не вашими.

Линли сформулировал свою мысль так тонко, что Нката, припомнив неосторожно сказанные слова Барбары, сумел сделать соответствующие выводы.

Потрясенный, он выпалил:

— Ничего себе! Вы раскопали что-то и молчите об этом?

Линли промолвил с иронией:

— Отличная работа, Уинстон, но я вам этого не говорил.

— И Барб все знает?

— Только потому, что она присутствовала при этом. Отвечаю за решение я, Уинстон. И хотел бы, чтобы так и было.

— А вдруг ваша информация ведет к убийце?

— Мне так не кажется. Но в принципе да, такое может быть.

— Это улика?

— Давайте не будем обсуждать это.

Нката не верил своим ушам.

— Тогда вы должны немедленно сообщить об этом Личу! Вы должны установить всю цепочку связей. Нельзя умалчивать об этом, только потому, что вы думаете… А что вы, кстати, думаете?

— Что два ночных наезда на пешеходов связаны между собой, но сначала я должен выяснить, как именно они связаны, и только потом сделаю шаг, который может разрушить чью-то жизнь. То, что осталось от нее. Это мое решение, Уинни. И чтобы защитить вас, я прошу больше не задавать вопросов.

Нката смотрел на инспектора, все еще не в силах поверить, что Линли — не кто-нибудь, а Линли! — действует в серой зоне. Он догадывался, что если будет настаивать, то в результате окажется в том же положении, что и инспектор (и Барбара), но большие планы на будущее заставили его прислушаться к мудрым словам Линли. И все-таки он не удержался и сказал:

— Я бы не советовал вам так поступать.

— Принято к сведению, — ответил Линли.

Глава 17

Либби Нил решила сказаться больной и не пойти на работу. Она ясно представляла себе последствия: у Рока Питерса случится истерика и он пригрозит удержать ее зарплату за неделю, хотя это как раз ничего не значило — он и так недоплатил ей за последние три недели; впрочем, ей было наплевать. При расставании с Гидеоном прошлым вечером она надеялась, что он спустится к ней в квартиру после того, как легавый уберется восвояси. Он не пришел, из-за чего она спала отвратительно и чувствовала себя с утра совершенно больной. Так что не сильно она и соврала про то, что заболела.

Проснувшись, она часа три бродила по квартире в спортивных штанах и футболке, сжимая ладони и напряженно прислушиваясь к тому, что происходит этажом выше — не проявит ли себя Гидеон каким-нибудь шорохом или стуком. Наконец она отчаялась получить какие-либо результаты путем подслушивания. Хотя какое же это подслушивание, если она всего лишь хочет узнать, проснулся Гидеон или нет, в порядке ли он? Либби решила лично удостовериться в том, что он жив и здоров. Вчера он был совершенно разбитым еще до прихода полиции. Кто знает, в каком состоянии он оказался после того, как коп отвалил?

Надо было сразу подняться к нему, сказала себе Либби. Соображения насчет того, почему она не сделала этого раньше, она старалась не пускать к себе в голову, хотя сама мысль о том, что это следовало сделать, закономерно вела к подобному вопросу.

Он напугал ее. У него явно что-то с головой. Когда она говорила с ним в сарае и потом в кухне, он что-то отвечал ей — и все же был где-то совсем в другом месте. Она даже подумала, не позвонить ли в психушку или еще куда. Просто чтобы его проверили. Вот почему весь вечер она провела перед телевизором, гадая, не потому ли она чувствует себя предательницей но отношению к нему и не потому ли не решается пойти и посмотреть ему в глаза. Придя к выводу, что, скорее всего, так оно и есть, Либби окончательно расстроилась и съела два больших пакета попкорна с чеддером, которые ей были вовсе ни к чему, спасибо большое, и в результате пошла спать одна. Всю ночь она воевала с подушками и одеялами с перерывами на цветные, широкоформатные кошмары.

Потоптавшись по квартире, поискав в холодильнике пакет с сельдереем, чтобы отчетливее осознать вину за вчерашний попкорн, и посмотрев некоторое время ток-шоу о женщинах, вышедших замуж за мужчин, которые им в сыновья годятся, а некоторые даже во внуки, Либби поднялась по лестнице, чтобы найти Гидеона.

Она обнаружила его на полу в музыкальной комнате. Он сидел под окном, подтянув колени к груди и опустив на них подбородок, всей своей позой и видом напоминая обиженного ребенка, ни за что получившего от родителей нагоняй. Вокруг него были раскиданы бумаги, оказавшиеся при ближайшем рассмотрении ксерокопиями газетных статей, посвященных исключительно одной теме. Значит, он снова ездил в новостную библиотеку.

Гидеон не взглянул на нее, когда она вошла в комнату. Он был весь поглощен статьями, лежащими вокруг него, и Либби даже подумала, что он вообще не слышит ее. Она окликнула его по имени, но он не отреагировал, только начал тихонько покачиваться вперед-назад.

Нервный срыв, встревожилась Либби. Совсем съехал с катушек. Выглядел он действительно как сумасшедший. Одет в то же самое, что носил вчера, отметила она, а значит, и спать не ложился.

— Эй, — осторожно сказала она. — Что с тобой, Гидеон? Ты снова ездил в библиотеку? Почему мне не сказал? Я бы отвезла тебя.

В глаза ей бросились заголовки статей, копии которых Гидеон веером разложил перед собой. Она увидела, что британские газеты, следуя присущей всей стране склонности к ксенофобии, набросились на няню с ржавым тесаком. Если она называлась не «немкой», то «бывшей коммунисткой, чья семья при просоветском режиме обладала большим достатком» («Ага, скажите еще 'подозрительно большим достатком"», — сардонически хмыкнула Либби). Одна газета раскопала информацию о том, что дед Кати Вольф был членом нацистской партии, а другой печатный орган отыскал снимок ее отца с плакатом в руках, орущего с агрессивным видом что-то вроде «Зиг хайль!», как и положено члену гитлерюгенда, или как там называлась гитлеровская организация молодежи.

Либби поразилась, как эти неутомимые газетчики умеют выдоить из любой истории все до последней капли. Ей казалось, что таблоиды вытащили на всеобщее обозрение жизнь каждого человека, имевшего хоть малейшее отношение к смерти Сони Дэвис, к суду и к осуждению ее убийцы. Под этот микроскоп попала домашняя учительница Гидеона, жилец, снимавший у Дэвисов комнату, а также Рафаэль Робсон, оба родителя Гидеона, его дед и бабушка. И даже после суда всякий, кто хотел заработать денег, бежал в газеты продавать свою версию событий.

Так, из тени повылезали люди, имевшие что сказать о жизни няни. «Читатель, я была няней, и это был ад» — гласил один заголовок. А те, кто не имел опыта работы с детьми, желали поделиться опытом общения с немцами. «Разделенная нация, говорит бывший житель Берлина» — кричали буквы с другого листа. Но больше всего газеты и их читателей интересовал вопрос, зачем семье Дэвисов вообще понадобилась няня для младшей дочери.

Эта тема рассматривалась с разных точек зрения. Одни журналисты обсуждали размер оплаты труда немецкой девушки (сущие гроши, поэтому неудивительно, что в конце концов она утопила несчастное дитя) и приводили для сравнения заработок высококвалифицированной няни из северных районов страны (целое состояние, что заставило Либби задуматься о смене профессии, и как можно скорее), составляя свои лукавые статейки таким образом, чтобы у читателей складывалось впечатление, будто Дэвисы получили ровно то, что заслужили за свои жалкие пенни. Другие разглагольствовали о причинах, побудивших мать семейства оставить детей на чужих людей и пойти работать «вне дома». Третьи рассуждали о родительских ожиданиях, ответственности и любви в семье с неполноценным ребенком. С особенным тщанием разбирался вопрос о том, как поступить с ребенком, родившимся с синдромом Дауна. Перечислялись и критиковались на разные лады все варианты, имеющиеся у родителей такого ребенка: отдать его на усыновление другим людям, сразу отказаться от него, положившись на заботу государства, посвятить ему всю свою жизнь, научиться справляться с проблемой, обращаясь за помощью извне, вступить в группу поддержки, стоически делать вид, что все нормально, обращаться с ребенком как со здоровым и так далее, и так далее.

Либби и не подозревала, в каком аду оказались все, кто был причастен к смерти маленькой Сони Дэвис. Ее рождение само по себе было испытанием, но любить ее — потому что они ведь любили ее, верно? — а потом потерять таким ужасным образом, да еще стать развлечением и предметом обсуждения всей страны, когда каждая подробность ее жизни и жизни всей семьи стала известна всем и каждому… Фу, думала Либби, как они вообще справились со всем этим?

Не слишком хорошо, если судить по состоянию Гидеона. Он слегка переменил позу, уткнувшись в колени лбом, и продолжал медленно раскачиваться.

— Гидеон, как ты себя чувствуешь? — спросила Либби.

— Теперь я не хочу помнить то, что я помню, — ответил он ей глухо. — Не хочу думать. Но не могу остановиться. Я вспоминаю. Думаю. О, как хочется вырвать мозг из головы!

— Скажешь, куда выбросишь, — я подберу, мне пригодится, — пошутила Либби. — Но может, начнем с того, что выбросим все эти бумаги в мусор? Ты всю ночь их читал? — Она нагнулась и стала собирать ксерокопии. — Неудивительно, что ты никак не можешь отвлечься от них.

Гидеон схватил ее за руку.

— Не трогай!

— Но ведь ты не хочешь думать…

— Нет! Я прочитал все от начала до конца и теперь хочу понять, как человек может продолжать существовать… хотеть существовать… Ты только взгляни на это, Либби. Нет, ты только взгляни. Теперь мне все стало понятно. И это понимание убивает меня.

Либби попробовала посмотреть на раскиданные листы глазами Гидеона. Из них он узнал свое прошлое двадцатилетней давности, и все это время его берегли от знания о том, как пережила его семья тот кошмарный период. С особой остротой она увидела почти неприкрытые нападки на его родителей, поняла, в каком свете представляются ему теперь его отец и мать. Его мать. Либби вдруг пришла в голову мысль, которая, несомненно, уже пришла и Гидеону: его мать могла уйти из семьи из-за этих самых газет. Она могла поверить написанному, тому, что она не подходит для роли матери. То есть только теперь Гидеон начинает понимать свое прошлое. Да уж, тут можно сорваться с катушек!

Не умея думать молча, Либби собиралась высказать все это Гидеону, но он неожиданно поднялся на ноги. Сделал два шага, покачнулся. Она подскочила и схватила его за руку.

— Мне надо еще раз увидеть Крессуэлл-Уайта, — сказал он.

— Кого? Того юриста?

Он заковылял из комнаты, нащупывая в карманах ключи. Образ Гидеона за рулем поверг Либби в ужас и заставил ее поспешить вслед за музыкантом. В прихожей она схватила с вешалки его кожаную куртку и по тротуару побежала за Гидеоном к его автомобилю. Рукой, дрожащей, как у древнего старца, он попытался вставить ключ в замок. Либби набросила ему на плечи куртку и сказала:

— Ты за руль не сядешь. Ты врежешься в кого-нибудь, еще не доехав до Риджентс-парка.

— Мне надо в Темпл.

— Отлично. Круто. Куда угодно. Только поведу я.

На протяжении всей поездки Гидеон молчал. Он просто смотрел вперед. Его колени судорожно постукивали друг о друга.

Он вышел из машины в тот же миг, как она выключила зажигание неподалеку от Темпла, и зашагал по улице. Либби закрыла машину и бегом пустилась за ним, догнав его только на другой стороне улицы, у самого входа в святую святых юристов.

Гидеон привел ее к зданию, в котором они были в прошлый раз, — к кирпичному дому с отделкой камнем, стоящему на краю маленького садика. Гидеон вошел в узкую черную дверь, по обе стороны от которой висели черные деревянные пластины с именами юристов, имеющих офисы внутри здания.

В приемной Крессуэлл-Уайта им пришлось подождать, когда в его расписании появится свободная минутка. Они молча сидели на черном кожаном диване, разглядывая персидский ковер на полу и медную люстру под потолком. Вокруг них непрестанно и тихо звенели телефоны; звонки принимали несколько служащих, работающих за столами напротив дивана.

Минут через сорок Либби, погруженная в глубокомысленную проблему изначального предназначения дубового комода (уж не ночные ли горшки в нем хранили?), услышала властный голос:

— Гидеон!

Она поднялась и вместе с Гидеоном увидела выходящего из дверей самого Бертрама Крессуэлл-Уайта. Он пришел, чтобы лично проводить их в свой угловой кабинет. В отличие от их предыдущего визита, о котором они договаривались заранее, кофе им не предложили, хотя камин горел, сражаясь со стылым воздухом, заполнившим кабинет.

Перед их появлением юрист был занят работой над каким-то документом. На мониторе компьютера до сих пор светился печатный текст, на столе лежали раскрытые шесть или семь томов, а также несколько папок, на вид очень старых. В одной из них лежала черно-белая фотография женщины. Это была блондинка с коротко стриженными волосами и плохой кожей, у которой на лице было написано: «Не связывайтесь со мной».

Гидеон увидел фотографию и спросил:

— Вы пытаетесь вытащить ее из тюрьмы?

Крессуэлл-Уайт закрыл папку, жестом указал своим посетителям на стулья рядом с камином и ответил:

— Будь моя воля и будь в нашей стране другие законы, она была бы повешена. Это чудовище. А все свое свободное время я посвящаю изучению таких чудовищ.

— Что она сделала? — спросила Либби.

— Убивала детей и бросала их тела в болота. Ей нравилось записывать на магнитофон их мучения. Перед тем как убить, она и ее приятель издевались над ними.

Либби сглотнула. Крессуэлл-Уайт глянул на часы с недвусмысленным выражением лица, но смягчил свое действие, обратившись к Гидеону со словами:

— Я слышал о вашей матери в новостях по радио. Глубоко сочувствую вам. Полагаю, ваш визит в какой-то степени связан с этим. Чем могу быть полезен?

— Мне нужен ее адрес.

Гидеон произнес это так, как будто всю дорогу от Чалкот-сквер только об этом и думал.

— Чей?

— Вы ведь должны знать, где она сейчас. Вы ее упрятали за решетку, так что вам должны были сообщить, когда ее выпустили, а я знаю, что она на свободе. Я пришел только за этим. За ее адресом.

Либби мысленно сказала ему: «Эй, Гид, поосторожней-ка здесь».

Крессуэлл-Уайт, очевидно, подумал примерно то же самое, только выразил это по-другому. Он свел брови и спросил:

— Вы спрашиваете меня про адрес Кати Вольф?

— Он у вас есть? Я уверен, что есть. Неужели ее отпустили, не сообщив вам, куда она направляется?

— Зачем вам нужен ее адрес? Не примите мои слова за подтверждение того, что он мне известен.

— Ей кое-что причитается.

Либби подумала: «Ну, это уж совсем через край». Тихо, но настойчиво она шепнула ему:

— Гидеон, что ты! Это же дело полиции, не твое.

— Она вышла из тюрьмы, — продолжал Гидеон, обращаясь к судье, как будто Либби ничего не говорила. — Она вышла из тюрьмы, и ей причитается. Где она?

— Я не могу вам этого сказать. — Крессуэлл-Уайт нагнулся вперед, потянувшись к Гидеону. — Я знаю, что вы понесли тяжелейшую утрату. Вся ваша жизнь, вероятно, была процессом восстановления после того, что она совершила. Богу известно, что время, проведенное ею в тюрьме, ни на йоту не уменьшило ваших страданий.

— Я должен найти ее, — сказал Гидеон. — Это единственный способ.

— Нет. Послушайте меня. Это неверный путь. О, это кажется правильным, и я понимаю ваши чувства: вы бы проникли в прошлое, если бы могли, и разорвали бы ее на части до того, как все произошло, чтобы не дать ей нанести вред, который в реальности она причинила вашей семье. Но этим вы добьетесь столь же мало, сколь мало добиваюсь я, когда слышу вердикт присяжных; да, я знаю, что выиграл, но в то же время я проиграл, ведь я ничего не могу сделать, чтобы вернуть мертвого ребенка. Женщина, забирающая жизнь у ребенка, — это худшая разновидность демонов, потому что она могла бы давать жизнь, а не отбирать. Отбирая жизнь, когда ты можешь подарить ее, ты совершаешь преступление более тяжкое, чем какое-либо другое, и для него ни одно тюремное заключение не будет слишком долгим, ни одно наказание — даже смерть — не будет достаточным.

— Нужно все исправить, — сказал Гидеон. В его голосе было не столько упрямство, сколько отчаяние. — Моя мать мертва, разве вы не понимаете? Необходимо исправить то, что случилось, и это единственный способ. У меня нет выбора.

— Есть, — возразил Крессуэлл-Уайт. — Вы можете выбрать иной путь, чем тот, по которому пошла она. Вы можете поверить тому, что я говорю вам, потому что мои слова основываются на десятках лет опыта. Для такого рода вещей, Гидеон, мести не существует. Даже в те времена, когда смерть была законной и возможной, она и тогда не являлась отмщением.

— Вы не понимаете.

Гидеон закрыл глаза, и Либби испугалась, что он сейчас заплачет. Она хотела сделать что-нибудь, чтобы не дать ему расклеиться и еще больше унизить себя в глазах человека, который практически не знал его и, следовательно, не мог понять, как тяжело дались Гидеону последние два месяца. Но еще ей хотелось как-то сгладить ситуацию, на тот дурацкий случай, если с немецкой девицей действительно что-то случится в ближайшие несколько дней, ведь тогда Гидеон станет первым человеком, на кого падет подозрение после таких высказываний прямо в Темпле. Не то чтобы она думала, будто Гидеон в самом деле может сделать что-нибудь эдакое. Он всего лишь говорит, он ищет что-нибудь, отчего ему станет легче, отчего ему перестанет казаться, будто его мир разваливается на куски.

Негромким голосом она обратилась к юристу:

— Он не спал всю ночь. А в те ночи, когда умудряется заснуть, ему снятся кошмары. Он видел ее, понимаете, и…

Крессуэлл-Уайт выпрямился и стал уточнять детали, явно насторожившись:

— Катю Вольф? Она связывалась с вами, Гидеон? Условия ее освобождения запрещают ей связываться каким-либо образом с членами вашей семьи, и, если она нарушила эти условия, мы сможем…

— Нет-нет. Свою маму, — остановила судью Либби. — Он видел свою маму. Но он не знал, кто она такая, потому что не видел ее с самого детства. И это не дает ему покоя с тех самых пор, как она… как ее… то есть… убили.

Она опасливо глянула на Гидеона. Его глаза по-прежнему были закрыты, он мотал головой из стороны в сторону, как будто не хотел верить, что с ним все это происходит, что он оказался в таком положении, когда ему приходится умолять юриста, которого он даже не знает, нарушить какое-то правило и выдать нужную Гидеону информацию. Этот юрист ничего ему не скажет, Либби даже не сомневалась. Крессуэлл-Уайт ни за что не станет подносить Гидеону няню-немку на блюдечке и рисковать тем самым собственной репутацией и карьерой. Это и к лучшему, между прочим. Чтобы окончательно испортить свою жизнь, Гидеону только и не хватает получить доступ к женщине, убившей его сестру и, может быть, его маму.

Однако Либби всей душой понимала, что он чувствует, по крайней мере ей казалось, что она понимает. Ему кажется, будто он упустил единственный шанс хоть как-то искупить некий свой грех, за который ему приходится расплачиваться потерей музыки. Да, вот к чему все в конце концов сводится — к его скрипке.

Крессуэлл-Уайт произнес:

— Гидеон, Катя Вольф не стоит того времени, какое потребуется на ее поиски. Эта женщина показала, что она не способна на раскаяние, она была так уверена в своей безнаказанности, что даже не пыталась объяснить или оправдать свои действия. Ее молчание говорило: «Пусть сами доказывают, что у них есть против меня дело», и только когда стали всплывать все факты — старые травмы на теле вашей сестры, которые зажили без лечения, только подумайте! — и когда она услышала приговор, только тогда она решила, что нужно защищать себя. Только представьте себе, каким должен быть человек, который отказывается от сотрудничества, отказывается отвечать на элементарные вопросы по делу о смерти ребенка, находившегося под ее присмотром. Сделав свое первое и последнее заявление, она не проронила ни слезинки. Она и сейчас не плачет. Этого от нее никто не дождется. Она не такая, как мы все. Те, кто убивают детей, не люди.

Либби с тревогой и надеждой ждала, какое впечатление произведет пламенная речь Крессуэлл-Уайта на Гидеона. Однако когда он открыл глаза, поднялся и заговорил, ее охватило отчаяние.

— Дело вот в чем: раньше я не понимал, а теперь понял. — Он говорил так, будто слова Крессуэлл-Уайта для него ничего не значили. — И я должен найти ее.

Он двинулся в сторону двери, подняв руки ко лбу, как будто собирался осуществить наконец свое намерение — вырвать мозг из головы.

Крессуэлл-Уайт сказал Либби:

— Кажется, он нездоров.

На что она ответила:

— А то, — и пошла вслед за Гидеоном.

Дом Рафаэля Робсона в Госпел-Оук стоял на одной из самых оживленных улиц района. Он оказался огромным, обветшалым эдвардианским зданием, срочно требующим ремонта. Садик по фасаду прятался за живой изгородью из тиса; подойдя ближе, Линли и Нката увидели, что частично он уже засыпан гравием, превращаясь в паркинг. На гравии стояли машины — грязный микроавтобус, черный «уоксхолл» и серебристый «рено». Линли сразу определил, что «уоксхолл» недостаточно стар, чтобы попасть под подозрение в двух наездах.

Они стояли на крыльце перед входной дверью, когда из-за угла здания вышел человек и, не замечая их, направился к серебристому «рено». Линли окликнул его, и мужчина остановился, замерев с протянутой рукой, в которой болтались ключи от автомобиля.

— Вы не Рафаэль Робсон, случаем? — спросил его Линли и показал свое удостоверение.

Мужчина был непривлекателен. Волосы мышиного цвета были тщательно зачесаны от левого уха через весь череп направо, отчего волосы и лысина под ними напоминали неудачный рисунок акварелью — криво нарисованную решетку. Его кожу покрывали пятна — последствия слишком частых отпусков, проводимых на Средиземноморье в августе, а плечи густо усыпала перхоть. Он бросил равнодушный взгляд на удостоверение Линли и сказал, что да, он и есть Рафаэль Робсон.

Линли представил Нкату и спросил Робсона, нельзя ли пройти с ним куда-нибудь, где можно поговорить несколько минут. Прямо за живой изгородью с шумом и визгом проносились автомобили. Робсон сказал, что да-да, конечно. Не проследуют ли детективы вслед за ним…

— Переднюю дверь перекосило, — пояснил он. — Мы ее пока не успели заменить. Придется обойти дом.

Дом они обошли по кирпичной дорожке, которая вела в довольно большой сад. К сожалению, сад зарос травой и сорняками, цветочные бордюры давно потеряли форму и вид, а торчавшие тут и там деревья не подстригались годами. Под ними гнили мокрые листья, присоединяясь в земле к своим собратьям предыдущих сезонов. Посреди этого хаоса и запустения стояло, однако, новенькое здание. Робсон заметил, что Линли и Нката поглядывают на постройку, и пояснил:

— Это наш первый проект. Тут мы делаем мебель.

— Делаете?

— Восстанавливаем. Также мы планируем заняться домом, восстановление и продажа мебели дают нам кое-какие средства. Но чтобы отреставрировать такой дом… — он кивнул в сторону впечатляющего здания, — потребуется целое состояние. Как только у нас накапливается сумма, достаточная на ремонт одной комнаты, мы ремонтируем ее. И так тянется уже целую вечность, но мы никуда не торопимся. К тому же, когда все вместе работают над одним и тем же проектом, возникает некий дух товарищества. Так мне кажется.

Линли удивился слову «товарищество». Он думал, что Робсон говорит о своей жене и семье, но «возникновение духа товарищества» предполагало нечто иное. Он вспомнил машины, стоящие перед домом, и спросил:

— У вас здесь коммуна?

Робсон отомкнул заднюю дверь и распахнул ее, открывая путь в коридор с деревянной скамьей, бегущей вдоль одной стены. Под ней выстроились резиновые сапоги больших размеров, а над ней на крючках висели куртки, тоже для взрослых, судя по виду. Он сказал:

— Это слово как будто пришло из эпохи лета любви. Хотя да, наверное, можно сказать и так: мы живем коммуной. Я бы назвал нас группой людей с общими интересами.

— Какими, если не секрет?

— Музыкальное творчество и приведение этого дома в божеский вид.

— Но не реставрация мебели? — поинтересовался Нката.

— Это просто способ заработать средства. Музыканты не зарабатывают достаточно денег, чтобы финансировать подобный проект, им нужны дополнительные источники.

Он пропустил их в коридор перед собой, захлопнул дверь, когда все вошли, и тщательно закрыл ее на ключ.

— Сюда, — сказал он и повел их в комнату, которая раньше, наверное, служила столовой, а теперь превратилась в пахнущую плесенью комбинацию чертежной, склада и офиса. Верхнюю часть стен покрывали пострадавшие от воды обои, а нижнюю половину — потрепанные деревянные панели.

Признаком офисного помещения служил компьютер. Со своего места у входа Линли разглядел, что к системному блоку идет телефонный провод.

— Мистер Робсон, — сказал Линли, — мы приехали к вам в связи с сообщением, которое вы оставили на автоответчике женщины по имени Юджиния Дэвис. Оно было оставлено четыре дня назад. В восемь часов пятнадцать минут вечера.

Стоящий рядом с Линли Нката достал свою кожаную записную книжку и механический карандаш, нажал на него, выдвигая тончайший стрежень. Робсон проследил за этим процессом, потом подошел к письменному столу, на котором лежала гора чертежей. Он провел рукой по одному из них, словно собирался изучить его повнимательнее. На сказанное Линли он ответил единственным словом:

— Да.

— Вы знаете, что три дня назад ее убили?

— Да. Знаю, — тихо произнес он, взяв в руку свернутый в трубку чертеж. Большим пальцем он поиграл с резинкой, стягивающей рулон. — Ричард сказал мне, — добавил он, поднимая глаза на Линли. — Он был у Гидеона, говорил ему об этом, и я как раз подъехал на занятие.

— Занятие?

— Я преподаю игру на скрипке. Гидеон был моим учеником с детства. Конечно, больше он не мой ученик, он ничей ученик. Но когда он не занят на записи, репетиции или гастролях, мы с ним каждый день играем по три часа.

— У меня сложилось впечатление, будто последние несколько месяцев он вообще не играет.

Робсон протянул руку, чтобы снова коснуться раскрытого чертежа, но, похоже, передумал и не закончил движение. С тяжелым вздохом он произнес:

— Присаживайтесь, инспектор. И вы тоже, констебль. — Он повернулся к детективам лицом. — В ситуации, которая сложилась сейчас в жизни Гидеона, очень важно не только сохранять видимость, что все в порядке, но и вести себя так же, как будто ничего не изменилось. Поэтому я по-прежнему приезжаю к нему на наше ежедневное трехчасовое занятие, только мы не играем, а просто проводим это время вместе. Мы продолжаем надеяться, что со временем он сможет вернуться к музыке.

— Мы?

Нката поднял голову, ожидая ответа.

— Ричард и я. Это отец Гидеона.

Где-то в доме зазвучало скерцо. Дюжины энергичных нот сорвались с инструмента, похожего на клавесин, но потом вдруг сменились гобоем, а затем, столь же внезапно, флейтой. При этом громкость то усиливалась, то понижалась, а в какой-то момент в такт музыке загрохотало сразу несколько ударных инструментов. Робсон подошел к двери и плотно прикрыл ее, сказав:

— Извините. Джанет просто с ума сходит от синтезатора. Она вообще восхищается всем, что может делать компьютерный чип.

— А вы? — спросил Линли.

— У меня нет денег на синтезатор.

— Я имел в виду компьютерные чипы, мистер Робсон. Вы пользуетесь этим компьютером? Я вижу, к нему подходит телефонный шнур.

Взгляд Робсона метнулся к компьютеру. Он пересек комнату и уселся на стул, который выдвинул из-под листа фанеры, служившего крышкой стола. Тогда Линли и Нката тоже сели, раскрыв два складных металлических стула, и вместе с Робсоном образовали треугольник перед монитором.

— Мы все им пользуемся, — сказал Робсон.

— Электронная почта? Чаты? Поиск в Сети?

— Я в основном пользуюсь электронной почтой. У меня в Лос-Анджелесе сестра. В Бирмингеме брат. У родителей дом в Коста-дель-Соль. С электронной почтой нам легко поддерживать связь.

— А какой у вас адрес?

— А что?

— Просто любопытно, — ответил Линли.

Робсон с озадаченным лицом продиктовал адрес. А Линли услышал то, что ожидал услышать с того момента, как увидел в комнате компьютер. Сетевое имя Робсона было Jete, и такой же соответственно была первая часть электронного адреса.

— Похоже, с Юджинией Дэвис у вас связаны сильные переживания, — сказал он скрипачу. — Ваше сообщение на автоответчике было весьма эмоциональным, и последнее письмо, которое вы послали ей по электронной почте, тоже полно чувств. «Мне необходимо снова увидеть тебя, Юджиния». «Умоляю». Вы с ней были в ссоре?

Робсон, сидевший на вращающемся стуле, отвернулся от полицейских и уставился на пустой экран, словно надеялся увидеть там свое последнее письмо Юджинии Дэвис.

— Вы все проверяете. Конечно. Я понимаю, — сказал он словно самому себе. И продолжил нормальным тоном: — Мы расстались с ней в плохих отношениях. Я сказал кое-что такое, что… — Он вынул из кармана носовой платок и прижал ко лбу, на котором проступили капли пота. — Я надеялся, что у меня будет возможность принести извинения. Мы всегда надеемся на это. Даже когда я уезжал из ресторана — а я был в бешеной ярости, признаю, — у меня не было мыслей вроде: «Ну все, я навсегда покончил с этим, она слепая глупая корова, и больше о ней ни слова». На самом деле я думал совсем другое: «О боже, она выглядит больной, совсем похудела, почему она не хочет понять, что это значит, ради всего святого».

— И что это значит? — спросил Линли.

— То, что она приняла для себя решение, вот что, и, вероятно, ей оно казалось весьма разумным. Но тело ее протестовало против такого решения, которое… я не знаю… Наверное, это ее душа говорила Юджинии, что надо остановиться, надо перестать нести это бремя. Да, в ней чувствовался мятеж. Поверьте мне, он был виден в ней. Дело не в том, что она махнула на себя рукой. Это случилось много лет назад. Она была очень симпатичной, но, увидев ее сейчас, особенно в последние несколько лет, трудно себе представить, что когда-то на улице мужчины замедляли шаг при виде ее.

— Какое решение она приняла, мистер Робсон? — спросил Линли, пока Нката чесал голову, стараясь скрыть нетерпение.

Вместо ответа Робсон сказал:

— Пойдемте со мной. Хочу показать вам кое-что.

Он вывел их из дома в сад той же кирпичной дорожкой и направился к постройке, про которую сказал ранее, что там у них мастерская по реставрации мебели.

Внутри строение состояло из одного большого помещения; вдоль стен громоздились старинные предметы мебели на разных стадиях восстановления. Резко пахло опилками, скипидаром и морилкой, на всех предметах тонким покрывалом лежала патина пыли, порожденная частым шлифованием. Грязный пол был исчерчен цепочками шагов, особенно густо в одном направлении: от верстака, на котором поблескивали маслом начищенные инструменты, к отшлифованному до голого ореха трехногому гардеробу, устало покосившемуся в ожидании следующей стадии омоложения.

— Вот каково мое предположение, — сказал Робсон. — А вы мне скажете, насколько оно соответствует действительности. Я сделал для нее гардероб. Он был из вишневого дерева. Первый класс. Красивый. Такой не каждый день увидишь. Еще я делал ей комод, начала восемнадцатого века. Дуб. И тумбу под мойку. Викторианского периода. Черного дерева с мраморным верхом. Одна из ручек на ящичках потерлась, но менять ее не хотелось, потому что в таком виде у комода проявлялась какая- то индивидуальность, история, что ли. Дольше всего пришлось заниматься гардеробом, но ведь не станешь заниматься реставрацией лишь потому, что вещь старая и в таком виде больше служить не может. Нет, тебе просто хочется восстановить ее. То есть у меня ушло шесть месяцев, прежде чем гардероб стал выглядеть так, как мне хотелось, и никому из них, — он кивнул на дом, указывая на своих единомышленников, — никому из них не нравилось, что я работаю над чем-то, что не принесет нам прибыли.

Линли нахмурился, видя, что разговорчивость Робсона грозит окончательно запутать их, нагромоздив горы информации, в которых и сам Робсон не разберется. А сидеть здесь целый день они тоже не могут. Поэтому он остановил музыканта:

— Вы поссорились с миссис Дэвис из-за принятого ею решения. Но я не думаю, что это решение касалось продажи мебели, которую вы отреставрировали для нее. Я прав?

Плечи Робсона опустились, как будто он надеялся, что Линли не сможет подтвердить его подозрения. Опустив глаза на носовой платок, который все это время он сжимал в руке, Робсон спросил:

— Значит, она не оставила их себе? Не оставила ни одного из тех предметов, что я для нее сделал? Она продала их все до единого, а деньги отдала на благотворительность. Или просто отдала кому-то. Но у себя не оставила. Такой вывод я делаю из ваших слов.

— В ее коттедже в Хенли не было предметов антикварной мебели, если вы спрашиваете об этом, — ответил Линли. — Вся имеющаяся там мебель выглядит довольно… — он поискал слово, которое наиболее точно описало бы обстановку дома Юджинии Дэвис на Фрайди-стрит, — спартанской.

— Как келья монахини. Я угадал? — с горечью в голосе спросил Робсон. — Так она наказывала себя. Но этого ей было недостаточно, и она была готова пойти еще дальше.

— Куда именно? — спросил Нката.

Он бросил делать записи еще в начале тирады Робсона о реставрации мебели, но новый поворот в разговоре обещал привести к чему-то более существенному.

— Уайли, — сказал Робсон. — Владелец книжного магазина. Она встречалась с ним несколько лет, но теперь решила, что настало время…

Робсон сунул платок в карман и встал перед трехногим шкафом. На непрофессиональный взгляд Линли, этот шкаф — без одной ножки, с зияющим пустотой нутром и со следами топора в задней стенке, как будто полки из него не вынули, а вырубили, — уже нельзя было спасти.

— Она собиралась выйти за него замуж, если бы он сделал ей предложение. Она говорила, что считает — чувствует, вот ее точное слово, чувствует этой чертовой женской интуицией, — что дело к тому идет. Я пытался объяснить ей, что если мужчина за три года не соизволил хотя бы попытаться… Если за все это время он никак не проявил своих… Господи, конечно, речь не о насилии. Конечно, он не должен был прижать ее к стене и засунуть в нее свои чувства. Но хотя бы… Он даже не постарался сблизиться с ней. Не сказал, почему он этого не делал. Они просто ездили на свои пикники, о чем-то разговаривали, ездили куда-то на автобусе с толпой пенсионеров… Как я ни убеждал ее, что это ненормально, что это не настоящее… Так что если она и в самом деле решила сделать их отношения постоянными, стать его партнером по жизни, с этим проклятым… — Эмоции обессилили Робсона. Глаза его покраснели. — Но наверное, именно этого она и хотела. Согласиться на совместную жизнь с человеком, который в принципе не способен дать ей всего, то есть того, что дает женщине мужчина, когда любит ее.

На протяжении всего этого горестного монолога Линли внимательно наблюдал за Робсоном. На некрасивом лице музыканта морщины выгравировали историю его несчастной любви.

— Когда вы в последний раз видели миссис Дэвис?

— Две недели назад. В четверг.

— Где?

— В Марлоу. Ресторан «Лебедь и три розы». Сразу за городом.

— И больше вы с ней не встречались? Не говорили с ней по телефону?

— Звонил ей два раза. Я пытался… Я слишком резко отреагировал на то, что она рассказала мне про Уайли, и понимал это. Хотел как-то исправить дело, извиниться, может быть. Но вышло еще хуже, потому что я не мог не поднимать этот вопрос снова и снова, вопрос о том, что если за три года этот майор ни разу даже не… Но она не хотела меня слушать. Не хотела понимать. Только повторяла: «Он хороший человек, Рафаэль, и время уже настало».

— Для чего?

Робсон, похоже, не слышал вопроса Нкаты, потому что продолжал говорить, так, будто он — молчаливый Сирано, который долго ждал возможности излить душу.

— Я не спорил с тем, что время настало. Она наказывала себя долгие годы. В тюрьме она не сидела, но сделала все, чтобы ее жизнь ничем не отличалась от заключения. Так и жила в одном шаге от одиночной камеры, во всем себе отказывая, окружая себя людьми, с которыми не имела ничего общего, всегда вызываясь делать то, чего никто делать не хотел. И все это для того, чтобы платить, платить и платить.

— За что?

Нката давно уже встал со стула и делал свои пометки, стоя у двери, как можно ближе к выходу, очевидно чтобы свести к минимуму контакт шерстяного угольно-черного костюма с пылью, висящей в воздухе мастерской. Но теперь он придвинулся ближе к Робсону и поглядел на Линли, который жестом показал, что не надо перебивать скрипача, пусть тот закончит в своем темпе. Их молчание помогало Робсону разговориться, тогда как молчание Робсона давало полицейским дополнительную информацию и, следовательно, тоже было полезным. Наконец Робсон заговорил снова:

— Когда Соня родилась, Юджиния не почувствовала к ней немедленно той любви, какую хотела чувствовать. Сначала она была просто обессилена, потому что роды проходили очень тяжело и все, чего ей хотелось, — это поскорее оправиться от них. Это нельзя назвать противоестественным желанием, особенно когда женщина рожает так долго — тридцать часов — и у нее не остается сил даже на то, чтобы обнять малютку. Это не грех.

— Не могу не согласиться, — кивнул Линли.

— И вообще поначалу было неясно, что с малышкой. Да, конечно, какие-то признаки были, но все думали, что это последствия тяжелых родов. Соня не выскочила на свет вся розовая и идеальная, как птичка в голливудской постановке. Поэтому доктора ничего не знали до тех пор, пока не провели обследование, и тогда… Боже мой, да любого человека такая новость повергла бы в шок. Любому человеку пришлось бы как-то привыкать к этому, на что требуется время. Но она, Юджиния, думала, что должна была вести себя по-другому. Она думала, что должна была сразу же полюбить Соню, чувствовать себя борцом, иметь готовые планы о том, как заботиться о ней, знать, что делать и чего ожидать, знать, как жить. А не сумев всего этого, она возненавидела себя. Семья не очень-то помогала ей принять малышку как есть, особенно отец Ричарда, этот сумасшедший мерзавец, который ждал от них еще одного вундеркинда, а получил совсем обратное… На Юджинию свалилось сразу столько всего: Сонины проблемы со здоровьем, потребности Гидеона, которые росли день ото дня — а чего еще ожидать от вундеркинда? — приступы безумного Джека, вторая неудача Ричарда…

— Вторая неудача? — переспросил Линли.

— Второй неполноценный ребенок, представляете? У него был еще один, от первого брака, с таким же диагнозом, кажется. А тут родился и второй… Всем было крайне тяжело, но Юджиния не хотела понять, что это нормально — поначалу чувствовать отчаяние, проклинать Бога, то есть делать все, что помогает нам пережить трудности. Вместо этого она получила весточку от своего отца, с которым долго не общалась. «Это Господь говорит с нами. В Его послании нет загадки. Чтобы разобрать Его почерк, всмотрись в свою душу и в свое сознание, Юджиния». Вот что он написал ей, представляете? Вот каким было его благословение и утешение в связи с рождением несчастной малышки. Как будто дитя было наказанием свыше. И что самое ужасное, ей даже не с кем было поговорить о своих чувствах! Да, она общалась с одной монахиней, но та говорила о Божьей воле, о том, что все было предопределено и что Юджиния должна понять это и принять, не гневаться, а горевать об этом, изведать всю меру своего отчаяния, а потом просто вернуться к обычной жизни. А когда Сони не стало, притом таким страшным образом… Мне почему-то кажется, что у Юджинии были мгновения, когда она могла подумать что-нибудь вроде: «Лучше ей умереть, чем так жить, среди врачей, от операции к операции; то легкие отказывают, то сердце едва бьется, то желудок не работает, то уши не слышат, и даже покакать толком не может… Уж лучше ей умереть». И вдруг Соня действительно умерла. Как будто кто-то услышал желание Юджинии и исполнил его, хотя это было не настоящее желание, а всего лишь выражение сиюминутного отчаяния. Так что она могла чувствовать, кроме вины? И что ей оставалось делать во искупление этой вины, как не отказывать себе во всем, что стало бы для нее утешением и облегчением?

— Пока на сцене не появился майор Уайли, — вставил Линли.

— Да, пока не появился Уайли, — эхом откликнулся Робсон. — Он олицетворял для нее новое начало. То есть это она так думала и так говорила мне.

— Но вы не согласились с этим.

— Я считал, что он бы стал просто иной формой добровольного заключения. Еще худшей, чем раньше, потому что это происходило бы под видом чего-то нового.

— И вы поспорили из-за этого.

— А потом я хотел извиниться, — поспешно добавил Робсон. — Я отчаянно хотел извиниться — вы понимаете? — ведь между нами были долгие годы дружбы, между нами двумя, Юджинией и мною, и я не мог просто выбросить их в канаву из-за какого-то Уайли. Я хотел, чтобы она это знала. Вот и все. Как бы это ни выглядело в глазах других.

Линли сопоставил рассказ скрипача с тем, что услышал от Гидеона и Ричарда Дэвиса.

— Она прервала всякое общение со своей семьей двадцать лет назад, но с вами тем не менее встречалась? Вы прежде были любовниками, мистер Робсон?

Лицо Робсона вспыхнуло; пятнистый румянец только сильнее подчеркнул плохое состояние его кожи.

— Мы виделись дважды в месяц, — ответил он.

— Где?

— В Лондоне. В пригородах. Там, где она скажет. Ей хотелось знать новости о Гидеоне, и я обеспечивал ее ими. Наши отношения этим и ограничивались.

Пабы и гостиницы в ее дневнике, думал Линли. Дважды в месяц. Но что-то здесь не сходится. Ее встречи с Робсоном не вписывались в схему жизненного пути Юджинии Дэвис, нарисованную самим Робсоном. Если она всячески наказывала себя за грех человеческого отчаяния, за невысказанное желание — столь ужасным образом исполненное — быть избавленной от тяжких забот о болезненной дочери, то почему она позволяла себе узнавать новости о жизни сына, новости, которые могли служить ей утешением, могли поддерживать хотя бы одностороннюю связь с семьей? Разве не отказала бы она себе в этом в первую очередь?

В этой мозаике не хватает важного фрагмента, заключил Линли. Инстинкты детектива подсказывали ему, что Рафаэль Робсон отлично знает, каков этот недостающий фрагмент.

— Из вашего рассказа, мистер Робсон, я могу понять большую часть ее поступков, но не все. Почему она отказалась обжаться с семьей, но продолжала общаться с вами?

— Как я уже говорил, таким образом она наказывала себя.

— За то, о чем однажды подумала, но чего не делала?

Казалось бы, ответ на этот простой вопрос не должен был вызвать затруднений у Рафаэля Робсона. «Да» или «нет». Он знал погибшую женщину десятки лет. Он постоянно виделся и разговаривал с ней. Но Робсон ответил не сразу. Он взял со стойки с инструментом рубанок и углубился в его изучение, ощупывая каждую деталь тонкими и сильными пальцами музыканта.

— Мистер Робсон? — напомнил ему о себе Линли.

Робсон перешел через комнату к окну, так плотно покрытому пылью, что сквозь него почти ничего не было видно.

— Это она уволила ее, — сказал он наконец. — Это было решение Юджинии. И оно стало началом всего. Вот за что она винила себя.

Нката поднял голову от записной книжки.

— Вы говорите про Катю Вольф?

— Юджиния первой сказала, что немецкая девушка должна покинуть их дом. Если бы она не приняла такого решения… если бы они не поругались… — Робсон вяло развел руками. — Мы не можем заново прожить какой-то момент из нашей жизни. Не можем вернуть сказанное и не можем переделать сделанное. Мы можем лишь вымести осколки нашей жизни, которую сами же и разбили.

Все это верно, думал Линли, но общие положения, сколь угодно мудрые, не приблизят их к истине ни на дюйм. Поэтому он попросил скрипача:

— Расскажите нам, пожалуйста, о днях перед самым убийством Сони Дэвис. То, как вы их запомнили, мистер Робсон.

— Зачем? Какое отношение это имеет…

— Прошу вас, сделайте мне такое одолжение.

— Особо и рассказывать-то нечего. Все это довольно некрасиво. Немка забеременела от кого-то и чувствовала себя отвратительно. Ее мучила тошнота по утрам, а иногда днем и даже вечером. Соне требовалось безотрывное внимание почти круглые сутки, но Катя не могла ей дать этого. Она старалась, бог свидетель, но чем дальше, тем сильнее она слабела. Она не высыпалась. Не могла есть, потому что все извергалось обратно. По ночам ей приходилось нянчиться с Соней, и она пыталась урвать сколько-нибудь сна хотя бы днем. Но если она спала, то, значит, не выполняла своих обязанностей. Это случалось все чаще и чаще, и наконец Юджиния сказала, что увольняет ее. После этого Катя не выдержала. Однажды вечером Соня раскапризничалась сильнее обычного. И все.

— Вы давали показания в суде? — спросил Нката.

— Да, я ходил туда. И давал показания.

— Против нее?

— Я говорил только то, что знал, что видел, что слышал.

— На руку обвинению?

— В результате получилось, что да.

Робсон переступил с ноги на ногу в ожидании следующего вопроса, переводя взгляд с Линли на неутомимо строчащего Нкату и обратно. Линли ничего не говорил, молчание затягивалось, И тогда Робсон продолжил:

— Я почти ничего не видел. Мы с Гидеоном занимались музыкой, вдруг из ванной комнаты раздался Катин вопль, и только тогда я узнал, что что-то случилось. Со всех концов дома примчались люди, Юджиния стала вызывать «скорую помощь», Ричард пытался делать искусственное дыхание.

— А вину возложили на Катю Вольф, — подал голос Нката.

— Сначала наступил такой хаос, что некогда было искать виноватых, — ответил Робсон. — Катя кричала не переставая, что она не оставляла малышку одну, так что создавалось впечатление, будто у ребенка случился какой-то приступ и она умерла в одно мгновение, когда Катя отвернулась, например, за полотенцем. Ну, или что-то в таком роде. Потом Катя сказала, что звонила по телефону в течение минуты или двух, но Кэти Ваддингтон не подтвердила ее слов. Затем были получены результаты вскрытия. Стало ясно, как умерла Соня, и еще обнаружились следы более ранних… повреждений, о которых никто не знал и…

Он снова развел руками, словно говоря: «Остальное вы знаете».

Линли спросил:

— Известно ли вам, мистер Робсон, что Катя Вольф вышла из тюрьмы? Она не пыталась с вами связаться?

Робсон пожал плечами.

— Не представляю, зачем бы ей это понадобилось. Нам вроде не о чем разговаривать.

— Может, ее цель вовсе не поговорить с вами, — заметил Нката.

Робсон вопросительно уставился на полицейских.

— Вы думаете, это она могла убить Юджинию?

— Вчера ночью подобным же образом был сбит машиной по лицейский, который расследовал убийство Сони Дэвис, — сообщил Линли.

— Господи!

— Мы полагаем, что все, кто связан с этим делом, должны проявлять осторожность, пока мы не выясним, что произошло с миссис Дэвис, — сказал Линли. — Кстати, по утверждению майора Уайли, она собиралась что-то рассказать ему. Нет ли у вас каких-нибудь предположений насчет этого?

— Никаких, — ответил Робсон, качая головой, но его ответ прозвучал слишком быстро, на взгляд Линли. Видимо, поняв, что эта поспешность раскрывает больше, чем слова, Робсон постарался исправить ситуацию: — Если и было что-то, что она хотела рассказать майору, то мне она об этом не говорила. Ну, вы понимаете, инспектор.

Линли не понимал. По крайней мере, не понимал, что именно, по мнению Робсона, он должен понять. Зато он отлично понимал, когда человек что-то скрывает.

— Я уверен, что, будучи близким другом миссис Дэвис, вы могли что-то такое слышать из ее уст, мистер Робсон, просто это пока не пришло вам в голову. Если вы еще раз обдумаете ваши последние встречи и особенно последнюю, когда вы поссорились с ней, то вам наверняка припомнится какая-нибудь случайно оброненная фраза, из которой нам станет ясно, в чем миссис Дэвис хотела признаться майору Уайли.

— Да нет, ничего такого не припоминаю. В самом деле. Мне нечего сказать…

Линли настаивал:

— Если то, что она хотела открыть майору Уайли, стало причиной ее убийства — а такую возможность исключать нельзя, — то все, что вы сумеете припомнить, окажется принципиально важным для расследования дела.

— Ну, наверное, она хотела, чтобы он узнал о Сониной гибели и о том, что к этому привело. Хотела рассказать, почему она оставила Ричарда и Гидеона. Возможно, она чувствовала, что должна получить его прощение за все, что сделала, прежде чем они смогут продвинуться в своих отношениях.

— Это было на нее похоже? — спросил Линли. — Я имею в виду ее желание признаться в своих грехах до того, как связывать себя более тесными отношениями.

— Да, — сказал Робсон, и на сей раз его ответ прозвучал искренне. — Исповедание — это абсолютно в духе Юджинии.

Линли кивнул и решил, что можно заканчивать. Часть из всего этого вписывалась в общую картину, но Линли не упустил из внимания один простой факт: Робсон высказывал свои предположения, исходя из того, что майор Уайли ничего не знал о Соне Дэвис и обстоятельствах ее смерти. Действительно, двадцать лет назад майор находился в Африке, но об этом факте Линли и Нката Робсону не говорили.

Но если Робсон знал об этом, то, вероятно, он знал и что-то еще. И что бы это ни было, Линли мог бы поспорить, что оно-то и привело к смерти в Западном Хэмпстеде.

Гидеон

1 ноября

Я возражаю, доктор Роуз. Ничего я не избегаю. Вас может удивлять мое стремление узнать правду о смерти моей сестры; вам может казаться, что занявшая добрых полдня поездка в Челтнем вызвана подспудным желанием отвлечься, а причины, по которым я провел следующие три часа в библиотеке «Пресс ассосиэйшн», где нашел, скопировал и прочитал сотни статей об аресте и суде над Катей Вольф, могут вызывать у вас недоумение. Однако вы не можете обвинить меня в уклонении от того, чем вы просили меня заняться.

Да, вы сказали мне записать все, что я помню, и именно это я и делаю. У меня складывается стойкое ощущение, что если я не докопаюсь до истины в Сониной гибели, то дальше пойти не смогу — это блокирует любые другие воспоминания. Так что позвольте мне разобраться с этим и со всем остальным, что тогда случилось. Если эти мои действия — хитроумная задумка подсознания отвлечь меня от того, что я на самом деле должен вспомнить, что ж, в конце концов мы это поймем, верно? А тем временем вы будете становиться все богаче благодаря бесконечным сеансам терапии, которые нам с вами придется провести. Кто знает, может, я даже стану вашим пожизненным пациентом.

И не надо мне говорить, что вы чувствуете в моих словах раздражение. Да, я действительно раздражен, потому что, как только мне начинает казаться, будто я что-то нащупал, вы тут же предлагаете мне подумать о процессе рационализации и о том, что он может означать в моем нынешнем состоянии.

Я скажу вам, что означает процесс рационализации: он означает, что я сознательно или подсознательно обхожу причину, по которой утратил способность играть. Он означает, что я завлекаю вас в заковыристый лабиринт, чтобы пресечь ваши попытки помочь мне.

Вот видите? Я отлично понимаю, что кроется за моими поступками. И прошу вас не мешать мне их совершать.

Я ездил к папе. Его не было дома, когда я туда приехал, зато была Джил. Она решила перекрасить его кухню и принесла с собой пачку образцов краски, которые разложила на кухонном столе. Я сказал ей, что мне нужно забрать кое-какие старые бумаги из так называемой «дедушкиной комнаты», где папа хранит документы. Она взглянула на меня с тем заговорщическим видом, который предполагает, что двое людей разделяют некую точку зрения, но не обсуждают ее вслух. Из этого я заключил, что созданный папой музей, посвященный памяти его отца, будет разложен по коробкам и упрятан в кладовку, как только они с Джил станут жить вместе. Папе она этого пока не говорила. Джил не отличается излишней прямолинейностью.

«Надеюсь, ты захватил с собой резиновые сапоги и лопату», — сказала она мне. Я улыбнулся, но ничего не ответил, а сразу прошел в «дедушкину комнату», закрыв за собой дверь.

Я не часто сюда захожу. Мне становится не по себе при виде папиной чрезмерной преданности отцу. Наверное, это потому, что я нахожу такую преданность несколько странной. Да, верно, дед пережил лагерь для военнопленных, бессчетные лишения, принудительный труд, пытки и условия, более подходящие для животного, чем для человека, но он правил жизнью моего отца с жесткостью — если не сказать жестокостью — как до войны, так и после, и я никогда не мог понять, почему папа так цепляется за память о нем, вместо того чтобы похоронить его раз и навсегда. Ведь это именно из-за деда наша жизнь на Кенсингтон-сквер сложилась так, как сложилась: нечеловеческая занятость отца на нескольких работах объяснялась тем, что дед не мог содержать себя и свою жену и обеспечивать привычный уровень жизни; моя мать вынуждена была пойти на работу, несмотря на рождение больного ребенка, потому что заработков папы не хватало на то, чтобы заботиться о его родителях, содержать дом и свою семью, оплачивать мои занятия музыкой и мое образование; даже сами эти занятия музыкой начались и продолжались прежде всего потому, что так пожелал дед. И надо всем этим я слышу язвительные обвинения деда. «Выродки! — кричит он. — Ты, Дик, можешь плодить только выродков!»

Поэтому, оказавшись в комнате, я стараюсь не смотреть на выставленные и разложенные свидетельства сыновней любви и отцовских достижений, а иду прямо к столу, из которого какое-то время назад папа достал фотографию Кати Вольф с Соней на руках, и открываю верхний ящик. Он доверху заполнен бумагами и папками.

«Что вы искали?» — спрашиваете вы меня.

Я искал то, что придаст определенности событиям прошлого. Потому что сейчас, доктор Роуз, у меня такой определенности нет, и с каждым новым фактом, который мне удается раскопать, все становится еще более расплывчатым и неопределенным.

Вы знаете, я вспомнил кое-что о Кате Вольф и моих родителях. Толчком к этому воспоминанию послужил мой разговор с Сарой Джейн Беккет и последовавший за этим второй визит в библиотеку «Пресс ассосиэйшн». Среди газетных вырезок мне попалась на глаза небольшая медицинская справка, в которой перечислялись перенесенные Соней травмы, обнаруженные при вскрытии. Там упоминался перелом ключицы. Вывих бедра. Перелом указательного пальца. Трещина на запястье. Мне стало дурно, когда я читал этот перечень. В моей голове звенел один вопрос: как Соня могла быть так искалечена Катей Вольф — или кем-то другим, — а никто даже не заметил, что с девочкой не все в порядке?

Газеты писали, что при перекрестном допросе эксперт, вызванный обвинением (врач, специализирующийся на случаях насилия над детьми), признал, что детские кости, в большей степени подверженные травмированию, с большей же легкостью заживают после этих травм даже без врачебного вмешательства. Он признал, что хотя и не является специалистом по костным аномалиям у детей с синдромом Дауна, но все же не исключает, что переломы и вывихи, следы которых обнаружены на теле Сони Дэвис, могут быть связаны с ее состоянием или даже вызваны им. Но прицельные вопросы обвинения все-таки заставили его заявить открытым текстом, что ребенок, тело которого подвержено травме, неизменно будет реагировать на эту травму. И это заявление стало поворотным моментом. Потому что если такая реакция остается незамеченной и если такие травмы не лечатся, то это значит только одно: кто-то не выполняет свои обязанности.

И все равно Катя Вольф молчала. Ей представилась возможность выступить в свою защиту — хотя бы рассказать о Сонином состоянии, о перенесенных ею операциях и обо всех сопутствующих проблемах, которые делали девочку капризной и нервной и заставляли ее постоянно и безутешно плакать. Но на скамье подсудимых Катя хранила молчание, пока прокурор яростно обличал ее «вызывающее безразличие к страданиям ребенка», ее «непробиваемый эгоизм» и «враждебность, которую немка испытывала к своим работодателям».

Да, так вот что я вспомнил, доктор Роуз.

Мы завтракаем, но едим не в столовой, а на кухне. Нас за столом всего четверо: папа, мать, Соня и я. Я занят тем, что выстраиваю из крекеров баржу и нагружаю ее кусочками банана, несмотря на многократные просьбы родителей не играть, а есть. Соня сидит в высоком стульчике, а моя мать кормит ее с ложечки детским питанием.

Мать говорит:

«Ричард, дальше это продолжаться не может». Я поднимаю глаза от перегруженной баржи, думая, что она сердита на меня за то, что я так и не приступил к еде и что сейчас меня отругают. Но мать продолжает: «Вчера ее опять не было до половины второго ночи. Мы ведь договорились, к какому часу она должна возвращаться, и если она не будет соблюдать…»

«Должна же она хоть иногда отдыхать по вечерам», — говорит папа.

«Да, но ее не было ни вчера вечером, ни сегодня утром. Мы обо всем этом говорили с ней, Ричард».

Из их диалога я понимаю, что с нами за завтраком должна быть Катя, что Соню должна кормить она. Но она проспала, не встала вовремя, и теперь ее работу выполняет моя мать.

«Мы платим ей за то, чтобы она смотрела за нашим ребенком, — говорит мать. — А не за то, чтобы она ходила на танцы и в кино или смотрела телевизор, и уж конечно, не за то, чтобы заводить любовников под нашей крышей».

Вот что я вспомнил, доктор Роуз: замечание про любовников Кати Вольф. Вспомнил я и то, что сказали мои родители вслед за этим.

«В этом доме у нее нет любовников, Юджиния».

«Пожалуйста, не думай, что я поверю этому».

Я смотрю сначала на папу, потом на мать и ощущаю в воздухе нечто такое, чему не могу еще дать названия; вероятно, это предчувствие беды. И в этот миг в комнату вбегает Катя. Она многословно извиняется за то, что не услышала будильник и проспала.

«Я, пожалуйста, кормить маленькую», — говорит она. Когда она волнуется, то начинает говорить с ошибками.

Моя мать говорит мне: «Гидеон, возьми свою тарелку и иди есть в столовую».

Чувствуя напряженность взрослых, я послушно выхожу из кухни. Но сразу за дверью останавливаюсь и слышу, как мать обращается к Кате: «Мы уже говорили однажды о ваших утренних обязанностях». А Катя отвечает ясным твердым голосом: «Пожалуйста, я кормить маленькую, фрау Дэвис».

Теперь-то я понимаю, доктор Роуз, что это голос человека, который не боится своего работодателя. И этот голос предполагает, что у Кати есть серьезные основания не бояться.

Итак, я приехал в квартиру отца. Я поздоровался с Джил. Я прошел мимо висящих на стенах документов, витрин и сундуков, в которых хранятся вещи моего деда, и набросился на бабушкин письменный стол, давно уже ставший любимым столом папы.

Я искал какое-нибудь подтверждение того, что у Кати была связь с мужчиной, от которого она забеременела. Потому что я наконец понял: если Катя Вольф хранила на суде молчание, то только по одной причине — чтобы защитить кого-то. И этим человеком был, вероятно, мой отец, который больше двадцати лет берег ее фотографию.

1 ноября, 16.00

Я не успел далеко продвинуться в своих поисках.

В первом открытом мною ящике я обнаружил папку с письмами. Посреди различных писем, по большей части относившихся так или иначе к моей карьере музыканта, лежало послание от адвоката с адресом в Северном Лондоне. Клиент этого адвоката, Катя Вероника Вольф, уполномочила нижеподписавшуюся Харриет Льюис связаться с Ричардом Дэвисом по поводу денежной суммы, причитающейся упомянутой Кате Вольф. Поскольку условия освобождения запрещали мисс Вольф лично контактировать с любым членом семьи Дэвис, она воспользовалась юридической помощью, чтобы решить данное дело ко всеобщему удовлетворению. Не будет ли мистер Дэвис так любезен при первой же возможности позвонить мисс Льюис по вышеуказанному телефону с тем, чтобы денежный вопрос был улажен заинтересованными сторонами как можно скорее? Остаюсь с уважением, мисс Льюис и так далее.

Я внимательно изучил это письмо. Оно было написано около двух месяцев назад. В его тоне, на мой взгляд, не содержалось ничего угрожающего или враждебного, чего можно было бы ожидать от адвоката, планирующего судебный иск. Нет, это было прямое, приятное и профессиональное послание. Но после его прочтения в воздухе повис почти осязаемый вопрос: почему?

Когда отец вернулся домой, я размышлял над вероятными ответами. Я слышал, как он открыл входную дверь. Я слышал, как в кухне он перебросился парой слов с Джил. Вскоре звук шагов поведал мне о его перемещении из кухни к «дедушкиной комнате».

Он распахнул дверь и увидел, что я сижу с папкой на коленях и с письмом от Харриет Льюис в руках. Я не делал попытки скрыть тот факт, что роюсь в вещах отца, и, когда он пересек комнату, возмущенно требуя объяснений, я в ответ протянул ему письмо и спросил: «Папа, что за этим стоит?»

Он глянул на письмо, взял его у меня и положил обратно в папку, убрал папку в ящик стола и только потом ответил: «Она хотела, чтобы ей заплатили за время, проведенное в предварительном заключении, до суда. Первый месяц ареста еще входил в тот период, что мы должны были оплатить ей в связи с увольнением. Она хотела получить эти деньги плюс проценты».

«После стольких лет?»

Он с силой задвинул ящик стола. «Мне кажется, более уместным здесь был бы другой вопрос: "После того, как она убила Соню?"»

«У меня создалось впечатление, что она была совершенно уверена в том, что ее не уволят. Она никак не ожидала, что это может случиться».

«Ты понятия не имеешь, о чем говоришь».

«Так ты ответил на это письмо? Связался с адвокатом Кати?»

«Я не намерен никоим образом возвращаться к тому времени, Гидеон».

Я кивнул на ящик, куда он убрал папку с письмами. «Кое-кто не согласится на это. И кроме того, этот человек, который предположительно разрушил твою жизнь, не испытывает никаких угрызений совести, связываясь с тобой, пусть и через адвоката. Мне это непонятно. Мне кажется, что такому поведению может быть только одно объяснение: вас связывало нечто большее, чем отношения работодателя и работника. Тебе не кажется, что это письмо преисполнено уверенности, какую не ожидаешь найти в человеке, находящемся в положении Кати Вольф по отношению к тебе?»

«К чему ты ведешь, черт возьми?»

«Я вспомнил, как мать говорила с тобой про Катю. Я вспомнил ее подозрения».

«Ты вспомнил то, чего не было».

«Сара Джейн говорит, что Джеймс Пичфорд не испытывал к Кате романтических чувств. Она говорит, что он вообще не интересовался женщинами. Таким образом, он отпадает, а остаетесь только вы с дедом, двое других мужчин в доме. Ну, и еще Рафаэль, хотя мы оба с тобой знаем, кто был объектом его страсти».

«На что ты намекаешь?»

«Еще Сара Джейн говорит, что дед симпатизировал Кате. По ее словам, он старался держаться поближе к ней. Но все-таки не могу представить, чтобы дед был способен на нечто большее, чем пара игривых комплиментов. В результате остаешься ты один».

«Сара Джейн всегда была ревнивой коровой, — ответил папа. — Она с самого начала положила глаз на Пичфорда, как только появилась у нас в доме. Один безупречно артикулированный слог из его уст, результат длительных занятий дикцией, — и она вообразила, что присутствует при втором пришествии. Она была честолюбива до мозга костей, Гидеон, и, пока к нам не присоединилась Катя, ничто не стояло между ней и вершиной той горы, какой она воображала себе этого идиота Пичфорда. Ясно, что ей не хотелось признавать существование отношений, в которых она мечтала видеть саму себя. Надеюсь, твоих познаний в человеческой психологии достаточно, чтобы сделать дальнейшие выводы».

И мне ничего не оставалось, как сделать эти выводы. Я еще раз проиграл в памяти свой визит в Челтнем, пересматривая разговор с моей бывшей учительницей в свете последних утверждений отца. Действительно ли в замечаниях Сары Джейн о Кате Вольф звучало мстительное злорадство? Или она просто пыталась дать мне ответ, за которым я пришел? Разумеется, если бы я заглянул к ней с единственной целью восстановить отношения, она бы не стала вспоминать по собственной инициативе Катю или вообще тот период. Но разве природа ревности не диктует, чтобы объект страсти был высмеян и поруган при любом удобном случае? То есть если Сара Джейн действительно испытывала к Кате Вольф только низменную зависть, разве она не постаралась бы завести разговор о Кате Вольф? С другой стороны, какие бы чувства ни питала Сара Джейн к Кате двадцать лет назад, неужели она продолжала бы терзаться ими до сих пор? Разве стала бы она, уютно устроившаяся в Челтнеме, в модно отделанном доме, мать, жена, коллекционер кукол, — разве стала бы она лелеять прошлые обиды?

Мои мысли были грубо прерваны отцом: «Ну ладно. Хватит». Меня удивила резкость его слов. «Это продолжается слишком долго, Гидеон».

«Что продолжается?»

«Копание в грязи. Созерцание собственного пупка. Мое терпение кончилось. Пойдем со мной. Настала пора взять быка за рога».

Посчитав, что он собирается сказать мне нечто такое, чего я еще не слышал, я последовал за ним. Я ожидал, что он поведет меня в сад, где мы сможем поговорить конфиденциально, не опасаясь, что наши слова долетят до Джил, которая оставалась в кухне, увлеченно прикладывая образцы краски к подоконнику. Однако папа неожиданно для меня направился к выходу из квартиры и дальше на улицу. Он прошагал к своей машине, припаркованной на полпути между Корнуолл-гарденс и Глостер-роуд. Отключив сигнализацию, он велел мне забираться внутрь. Я заколебался, чем вызвал у него еще большее раздражение: «Черт возьми! Ты слышал меня, Гидеон? Садись же, я сказал».

Я спросил: «Куда мы едем?»

Он завел двигатель. Машина дернулась назад, рывками выехала на проезжую часть и стрелой понеслась по Глостер-роуд в сторону кованых ворот, что отмечают въезд в Кенсингтон-гарденс.

«Мы едем туда, куда сразу должны были поехать», — был его ответ.

На Кенсингтон-роуд он свернул на восток, куда на моей памяти он никогда не ездил. Он рискованно петлял между такси и автобусами, а один раз даже нажал на сигнал, когда две женщины побежали через дорогу напротив Альберт-холла. Резкий левый поворот на Игзибишн-роуд привел нас к Гайд-парку. Вдоль Саут-Карридж-драйв мы припустили с еще большей скоростью, чем раньше, и на Парк-лейн скорость не снизилась. Только когда мы миновали Мабл-Арк, я понял, куда он меня везет. Но ничего не сказал, пока он не остановил машину на парковке возле станции подземки на Портман-сквер. Да, он всегда оставлял машину здесь, когда я играл в этом районе.

«Зачем мы сюда приехали, папа?» — спросил я, надеясь замаскировать свой страх спокойствием.

«Мы покончим с этой бессмыслицей, — ответил он. — Если ты настоящий мужчина, то пойдешь за мной. Или ты теперь трусишь не только перед публикой, но и перед самим собой?»

Он распахнул дверцу и встал у автомобиля, дожидаясь меня. При мысли о том, чем могут обернуться ближайшие несколько минут, я испытал приступ дурноты. Но все же вышел из машины. И мы зашагали бок о бок по Уигмор-стрит, направляясь в сторону Уигмор-холла.

«Что вы чувствовали тогда? — спрашиваете вы меня. — Какими были ваши ощущения?»

Мне показалось, будто я вернулся в тот вечер. Только в тот вечер я был один, потому что прибыл из своего дома, с Чалкот-сквер.

Я иду по улице и не подозреваю о том, что меня ожидает. Я нервничаю, но не больше, чем перед любым другим выступлением. Об этом я, кажется, уже говорил? О своих нервах? Забавно, но я не помню, чтобы нервничал в тех случаях, когда должен был бы нервничать: в шесть лет, выступая на публике первый раз в жизни; во время последующих нескольких концертов в семилетнем возрасте; играя перед Перлманом, встречаясь с Менухиным… Чем это объясняется? Как у меня получалось воспринимать все как должное? Где-то в пути я потерял эту наивную самоуверенность. Так что тот вечер, когда я шагаю к Уигмор-холлу, ничем не отличается от десятков и сотен других подобных вечеров, и я ожидаю, что нервное волнение, предшествующее концерту, пройдет, как обычно, в тот момент, когда я возьму в руки Гварнери и смычок.

Я иду и думаю о музыке, проигрываю ее в голове, как всегда. Сколько бы я ни работал над этим произведением, еще ни одна репетиция не проходила без какой-нибудь запинки, но я говорю себе, что на сцене включится мышечная память и проведет меня через фрагменты, которые вызывают у меня трудности.

«Это конкретные фрагменты? — спрашиваете вы. — Всегда одни и те же?»

Нет. Вот что всегда озадачивало меня в «Эрцгерцоге». Я никогда не знаю, какая часть этого произведения заставит меня споткнуться. Оно похоже на заминированное поле: как бы медленно я ни продвигался по искореженной земле, мне ни разу не удавалась избежать мины.

Итак, я иду по улице, вполуха прислушиваясь к шумному веселью в пабах, и думаю о музыке. Мои пальцы сами находят ноты, хотя скрипку я несу в футляре, и легкость, с какой они делают это, позволяет немного успокоиться. Я воспринимаю это как знак, что все будет в порядке.

В концертный зал я прибываю за полтора часа до концерта. Перед тем как завернуть за угол здания к служебному входу, я бросаю взгляд на застекленный главный вход. Вокруг него пока пусто, только мимо проходят люди, спешащие домой после работы. Я мысленно проигрываю первые десять тактов Allegro. Я говорю себе, что это удивительно простая вещь и мне будет легко сыграть ее в компании двух своих друзей, Бет и Шеррилла. Ничто не подсказывает мне, что случится через девяносто минут, которые отделяют меня от начала концерта и конца моей карьеры. Я, если хотите, невинный агнец, ведомый на заклание, не чувствующий опасности, не способный почуять в воздухе запах крови.

Идя к Уигмор-холлу рядом с отцом, я вспоминал все это, и охватившее меня смятение относилось скорее к прошлому, чем к настоящему моменту. Потому что сейчас я заранее знал, что меня ожидает.

Как и в тот вечер, мы свернули на Уэлбек-стрит. Мы не обменялись ни словом с тех пор, как вышли из машины на парковке у метро. Папино молчание я воспринимал как признак мрачной решимости. Он же, в свою очередь, мог воспринимать мое молчание как согласие с его планом. На самом деле я просто смирился с тем, чем этот план неминуемо обернется.

На Уэлбек-уэй мы снова повернули и пошли к двойной красной двери, над которой в каменной стене было высечено: «Служебный вход». Я размышлял о том, что папа, по-видимому, не совсем продумал свой план. Главный вход в концертный зал открыт уже сейчас, чтобы люди могли купить в кассе билеты, но служебный вход, скорее всего, еще заперт, и, даже если мы станем стучать в дверь, нас никто не услышит, потому что внутренние помещения тоже пока пустуют. Так что если папа и в самом деле хочет, чтобы я заново пережил тот вечер в Уигмор-холле во всех деталях, то он ошибся в подходе и его ждет разочарование.

Чтобы предупредить это, я собрался поделиться с ним своими мыслями, но вдруг мои шаги замедлились. Сначала замедлились, а потом и вовсе остановились, и ничто на свете не могло бы в ту минуту заставить меня сдвинуться с места, доктор Роуз.

Папа взял меня за руку и сказал: «Если ты будешь продолжать убегать от самого себя, тебя это никуда не приведет, Гидеон».

Он решил, что я боюсь, что я снедаем тревогой и не желаю подвергать себя риску, который представляет для меня теперь моя музыка. Но меня парализовал не страх. Причиной моей неподвижности стало то, что я увидел перед собой, и я поверить не мог, что до этого момента совершенно не помнил ее, хотя в прошлом играл в Уигмор-холле несчетное количество раз.

Синяя дверь, доктор Роуз. Та самая синяя дверь, которая периодически возникала в моей памяти и в моих снах. Она стоит лад крыльцом из десяти ступенек, рядом со служебным входом в Уигмор-холл.

1 ноября, 22.00

Она совершенно такая же, как та дверь, что представала перед моим мысленным взором: ярко-синяя, лазурная, цвета летнего неба в горах. Серебристое кольцо в центре, два замка, небольшое полукруглое окошко сверху. Под окном фонарь, прикрепленный прямо над дверью. Вдоль ступенек идут перила, тоже окрашенные в этот яркий, чистый, незабываемый синий цвет, который я тем не менее забыл.

Я увидел, что эта дверь ведет в жилой дом: справа и слева от нее имелись окна с занавесками, и с улицы было видно, что внутри на стенах висят картины или фотографии. Меня охватил восторг, какого я не испытывал уже несколько долгих месяцев, а может, и лет, когда я понял, что за этой дверью, вполне вероятно, находится объяснение моему состоянию, причина моих бед и лекарство от них.

Я вырвал руку из папиных пальцев и взбежал по десяти ступеням к двери. Совсем как вы просили меня проделать в уме, доктор Роуз, я попытался открыть ее, хотя сразу увидел, что снаружи она открывается только с помощью ключа. Тогда я постучал по ней. Я ударил по ней кулаком. И она открылась.

Тут мои надежды на спасение рухнули. Потому что дверь открыла китаянка, такая маленькая, что сначала я принял ее за ребенка. Я подумал, что она в перчатках, но сразу понял, что ее руки испачканы мукой. Раньше я никогда не встречался с этой женщиной.

Она вежливо улыбнулась мне и произнесла: «Да?» Я ничего не отвечал, и тогда ее взгляд переместился на моего отца, который стоял у нижней ступеньки. «Чем могу помочь?» — спросила она и едва заметно изменила положение своего крошечного тела, передвинувшись за дверь, внутрь дома.

Я понятия не имел, что ей говорить. Я понятия не имел, почему дверь ее дома преследует меня. Я понятия не имел, почему я взлетел на крыльцо, преисполненный такой уверенности в себе, пустой, ничем не обоснованной уверенности в том, что моим проблемам приходит конец.

Поэтому я пробормотал: «Извините. Извините. Я ошибся. — Но тут же, противореча самому себе, спросил: — Вы живете здесь одна?»

Разумеется, я сразу понял, что подобные вопросы задавать нельзя. Какая женщина в здравом уме скажет незнакомцу, появившемуся у ее дома, что она живет одна, даже если это так и есть? Но прежде чем она успела как-то отреагировать на мой дурацкий вопрос, из-за ее спины раздался мужской голос: «Кто там, Сильвия?»

Это и стало мне ответом. Более того, через мгновение дверь распахнулась шире, и моему взору предстал сам спрашивающий — крупный лысый мужчина с кулаками размером с мою голову. Он подозрительно уставился на меня. Как и Сильвия, он был мне совершенно незнаком.

«Извините. Ошибся адресом», — сказал я ему.

«Кто вам нужен?» — спросил он.

«Не знаю», — проговорил я.

Подобно Сильвии, мужчина перевел взгляд на папу.

«Я бы так не сказал, судя по тому, как вы колотили в нашу дверь», — заметил он.

«Да. Я думал…» Что я думал? Что на меня снизошел дар ясновидения? Наверное.

Но никакого ясного видения на Уэлбек-уэй не было. Когда синяя дверь закрылась перед моим носом, я попытался объяснить папе свои действия: «Это часть ответа. Клянусь, это часть ответа».

«Ты даже не знаешь, в чем состоит вопрос», — с отвращением в голосе бросил он мне.

Глава 18

— Линн Дэвис?

Барбара Хейверс протянула свое удостоверение женщине, которая открыла дверь дома из желтого камня. Дом, стоявший в конце ряда частных домов на Терапи-роуд, представлял собой разноуровневое здание Викторианской эпохи, одно из многих отреставрированных зданий в Ист-Далвиче. Этот тихий район с четырех сторон окружали два кладбища, парк и поле для гольфа.

— Да? — произнесла женщина с вопросительной интонацией и озадаченно склонила голову набок при виде полицейского удостоверения.

Ростом она была примерно с Барбару, то есть невысокая, однако неплохо выглядела в своей простой одежде — синих джинсах, кроссовках и толстом свитере. Барбара решила, что это, вероятно, золовка Юджинии Дэвис, потому что на вид Линн была примерно того же возраста, что и погибшая женщина, хотя ее густые вьющиеся волосы, рассыпавшиеся по плечам и спине, только-только начали седеть.

— Мы можем поговорить? — спросила Барбара.

— Да. Да, конечно.

Линн Дэвис распахнула дверь и пропустила Барбару в прихожую. На полу лежал небольшой вязаный коврик. Стойка для зонтов пристроилась в углу, рядом с ротанговой вешалкой, на которой висели два одинаковых плаща — ярко-желтые с черной окантовкой. Линн провела Барбару в гостиную с эркерным окном, выходящим на улицу. У окна стоял мольберт с прикрепленным к нему листом плотной бумаги. Исчерченная яркими полосами бумага носила следы «пальцевой живописи». Другие листы, с уже законченными произведениями, висели на стенах эркера, приколотые кнопками. Работа на мольберте, хотя и подсохшая, явно не была закончена и выглядела так, будто художника в процессе рисования что-то испугало: три параллельные полоски внезапно, разом рванулись книзу, тогда как остальной рисунок состоял из веселых плавных извилин.

Линн Дэвис молча наблюдала за тем, как Барбара осматривает эркер. Она спокойно ждала продолжения.

— Насколько я понимаю, вы родственница Юджинии Дэвис по браку, — начала Барбара.

— Не совсем, — ответила Линн Дэвис. — А в чем дело, констебль? — Она озадаченно сдвинула брови. — С ней что-то случилось?

— Разве вы не сестра Ричарда Дэвиса?

— Нет, я его первая жена. Пожалуйста, скажите мне. Я начинаю беспокоиться. С Юджинией что-то не так? — Она прижала ладони друг к другу, так крепко, что пальцы побелели. — Наверное, с ней беда, иначе зачем бы вы сюда пришли?

Барбара внутренне перестроилась, узнав, что перед ней не сестра, а жена Ричарда Дэвиса. Словосочетание «первая жена Ричарда» скрывало множество перипетий. Внимательно наблюдая за Линн, Барбара пояснила, чем вызван визит Скотленд-Ярда в ее дом.

У Линн была кожа оливкового цвета, с темными кругами под глубоко посаженными карими глазами. Женщина сильно побледнела, когда услышала подробности наезда и побега с места происшествия в Западном Хэмпстеде.

— Боже мой, — произнесла она и сделала несколько шагов к старенькому дивану с двумя креслами по бокам. Она села на диван, глядя перед собой, но все же сумела вспомнить об обязанностях хозяйки и сказала Барбаре: — Прошу вас, — кивнув на кресло, рядом с которым на полу стояла аккуратная стопка Детских книг. Сверху лежала вполне соответствующая времени года книжка «Как Гринч украл Рождество».

— Извините, — сказала Барбара. — Я вижу, для вас это явилось ударом.

— Я не знала, — ответила Линн. — Должно быть, в газетах писали об этом, да? Из-за Гидеона. И из-за того… из-за того, как она умерла. Но я в последнее время не читала газеты, потому что никак не могу прийти в себя, хотя думала, что уже… О господи! Бедная Юджиния! Вот как все закончилось.

Барбара не ожидала, что обиженная первая жена будет так огорчена известием о смерти второй. Она спросила:

— Вы хорошо знали ее?

— Да, мы были знакомы много лет.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— На прошлой неделе. Она приходила на панихиду по моей дочери. Вот почему я не читала… не знала, что… — Линн с силой потерла правой ладонью ногу, словно это могло помочь ей справиться с волнением. — Наверное, нужно объяснить вам, констебль. Вирджиния, моя дочь, скончалась на прошлой неделе. Внезапно. То есть я знала, что это может случиться в любой момент. Я знала это на протяжении многих лет. Но все равно к такому нельзя подготовиться.

— Примите мои соболезнования, — сказала Барбара.

— Она рисовала, как и всегда после обеда. Я на кухне готовила чай. Услышала, что она упала. Прибежала. И это было… Вы понимаете, констебль? Оно, это великое, давно ожидаемое событие, произошло, и меня не оказалось с ней в тот момент. Я даже не успела попрощаться с ней.

«Как Тони», — подумала Барбара. Воспоминание о брате вспыхнуло у нее в мозгу, когда она была совершенно к этому не готова. Совсем как Тони, который умер, когда у его кровати не было ни единого родственника! Барбара не любила думать о брате, о его длительной болезни, о кошмаре, в который повергла семью его кончина. Поэтому она сказала лишь, чувствуя комок в горле:

— Дети не должны умирать раньше своих родителей.

— Врачи сказали, что она умерла, еще не успев упасть на пол, — проговорила Линн Дэвис. — Я понимаю, они хотели хоть как-то утешить меня этими словами. Но если ты провел всю жизнь, ухаживая за ребенком, каким была Вирджиния — всегда и во всем малышка, сколько бы ей ни исполнилось лет, — все равно твой мир окажется разбитым в тот миг, когда ее не станет, особенно если ты просто вышел из комнаты, чтобы приготовить ей чаю. Поэтому я не могла читать газеты, не говоря уже о журналах и книгах, не включала радио или телевизор, хотя понимаю, что мне надо отвлечься. Но мне кажется, если я отвлекусь, то перестану чувствовать то, что чувствую сейчас, в этот момент, а я сейчас чувствую свою связь с ней. Понимаете?

Глаза Линн наполнились слезами.

Барбара помолчала, давая Линн время справиться с переполняющими ее чувствами, сама же тем временем пыталась осознать то, что узнала. Среди информации, которую она мысленно раскладывала по полочкам, был тот невероятный факт, что Ричард Дэвис стал отцом не одного, а двух неполноценных детей. Ведь именно так надо понимать слова Линн Дэвис о том, что Вирджиния была ребенком, несмотря на свой возраст.

— Вирджиния была не… — Барбара запнулась, подбирая слово. Ведь должен же быть подходящий эвфемизм, раздраженно подумала она. Вот если бы она жила в Америке, этой великой стране великой политкорректности, то знала бы такое слово. — Она была нездорова?

— Моя дочь была инвалидом с рождения, констебль. У нее было тело женщины и ум трехлетнего ребенка.

— О… Черт. Мне очень жаль.

— У нее было больное сердце. Мы знали с самого начала, что рано или поздно оно не выдержит. Но ее дух был крепок, поэтому она удивила всех и дожила до тридцати двух лет.

— Дома, с вами?

— Нам обеим пришлось нелегко. Но когда я думаю о других возможностях, то ни о чем не жалею. Я получила больше, чем потеряла, разойдясь с мужем. И по большому счету, я не могу винить Ричарда за то, что он попросил развод.

— А потом он снова женился, и у него снова родился… Барбара второй раз не сумела закончить фразу, и Линн помогла ей:

— У него снова родился ребенок, несовершенный с общепринятой точки зрения. Да, так и случилось, и те, кто верит в мстительного Бога, могли бы счесть это наказанием Ричарду за то, что он бросил нас, меня и Вирджинию. Но мне кажется, что Бог действует не так. Прежде всего, Ричард не стал бы просить меня уйти, если бы я согласилась родить ему еще ребенка.

— Он попросил вас уйти?!

Ну и гусь этот Дэвис, поразилась Барбара. Этому парню есть чем гордиться: он попросил свою жену и больного ребенка найти себе другой дом.

Линн поторопилась объяснить:

— Мы жили вместе с его родителями, в доме, где он провел детство. Понятно, что после развода мы с Вирджинией не могли бы остаться с его родителями, вынудив его искать пристанище где-то еще. Тем более что они, его родители, во многом и были причиной развода. Его отец был совершенно непреклонен в отношении Вирджинии. Он хотел, чтобы мы отдали ее в лечебницу. Он настаивал на этом. А Ричард всегда… Для него всегда было важно одобрение отца. Поэтому он тоже стал считать, что от Вирджинии нужно отказаться. Но я наотрез отказывалась пойти на это. В конце концов, ведь она… — Глаза Линн потемнели от душевной боли, и она остановилась на секунду, прежде чем продолжить более спокойно: — Ведь она наша дочь. Она не виновата, что родилась такой, какой родилась. Кто мы такие, чтобы так распоряжаться ею? И поначалу Ричард думал так же. Пока отец не заставил его передумать. — Линн посмотрела на пестрые рисунки, украшающие стены. — Джек Дэвис был ужасным человеком. Я знаю, он много страдал во время войны. Я знаю, что его мозг был поврежден и его нельзя винить за поселившихся в нем монстров. Но ненавидеть маленького ребенка с такой силой, что даже не позволять ей находиться в одной с ним комнате? Это неправильно, констебль. Совершенно неправильно.

— Прямо ад какой-то, — признала Барбара.

— Вроде того. «Слава богу, в ней нет ни капли моей крови» — так он говорил. А мать Ричарда только причитала: «Джек, Джек, ты же не думаешь так на самом деле», когда и чужому человеку было ясно, что, если бы у него была возможность стереть Вирджинию с лица земли, он бы с радостью это сделал, даже не задумавшись. — Губы Линн дрожали. — И вот теперь ее нет. Вот бы Джек обрадовался!

Она сунула руку в карман джинсов и извлекла оттуда скомканную салфетку. Вытирая щеки, она сказала Барбаре:

— Вы уж извините меня. Вывалила на вас всю эту историю. Не нужно было… Господи, как я скучаю по ней!

— Все нормально, — сказала Барбара. — Нужно время, понятное дело.

— А теперь еще Юджиния, — продолжала Линн Дэвис — Чем я могу вам помочь? Вы ведь пришли из-за нее? Не просто рассказать мне об этом, а потому что вам нужна моя помощь?

— Вы и миссис Дэвис имели нечто общее, я полагаю. Ваши дети…

— Мы сблизились не сразу. Мы встретились, только когда умерла маленькая Соня. Юджиния просто взяла и пришла ко мне однажды. Она хотела поговорить. Я с удовольствием выслушала ее.

— И потом встречались с ней регулярно?

— Да. Она частенько заглядывала к нам. Ей нужно было выговориться — любая мать в ее положении нуждается в сочувственном слушателе, — а я была рада помочь хотя бы этим. Понимаете, с Ричардом она не могла поделиться своими чувствами. Еще она общалась с католической монахиней, но монахиня, естественно, не была матерью. А Юджинии нужно было именно это — общение с другой матерью, особенно с матерью необычного ребенка. Она безмерно горевала по дочери, а во всем доме не нашлось никого, кто мог бы понять ее чувства. Но она знала про меня и про Вирджинию. Ричард рассказал ей вскоре после того, как они поженились.

— Не до того, как поженились? Это странно.

Линн невесело улыбнулась.

— В этом весь Ричард, констебль Хейверс. Он платил алименты до совершеннолетия Вирджинии, но ни разу не видел ее с тех пор, как мы с ней ушли из его дома. Честно говоря, я думала, что он придет на похороны. Я сообщила ему о том, что ее не стало. Но он послал цветы, и все.

— Превосходно, — пробормотала Барбара.

— Он такой, какой он есть. Нет, он не плохой человек, но он не тот мужчина, который мог бы справиться с бременем воспитания больного ребенка. Так бывает, это под силу не каждому. Я, по крайней мере, прошла курсы медсестер, тогда как Ричард… У него за плечами было лишь несколько лет в армии. И в любом случае он мечтал о продолжении рода, то есть ему нужно было подыскивать другую жену. Надо признать, что это оказалось правильным шагом, потому что Юджиния родила ему Гидеона.

— Сорвал банк.

— В каком-то смысле да. Но я подозреваю, что рождение в семье вундеркинда тоже не простое дело, это требует огромных усилий. Иных, чем забота об инвалиде, но тем не менее.

— Юджиния не рассказывала вам об этом?

— Она не любила много говорить о Гидеоне, а когда они с Ричардом разошлись, вообще не упоминала о нем, как, впрочем, и о Ричарде. Да и ни о ком из Дэвисов. По большей части во время своих визитов она помогала мне с Вирджинией. Моя девочка очень любила гулять в парках. И на кладбищах тоже. Наш любимый маршрут проходил по старому Кэмберуэльскому кладбищу. Но я редко ходила туда вдвоем с Вирджинией, потому что мне приходилось фокусировать на ней все свое внимание и я не получала от прогулки никакого удовольствия. А с Юджинией было гораздо проще. То она присмотрит за Вирджинией, то я. Мы беседовали, читали надписи на могильных камнях. С ней нам было очень хорошо.

— Вы разговаривали с ней в день похорон Юджинии? — спросила Барбара.

— Конечно. Но боюсь, ни о чем таком, что могло бы помочь вашему расследованию, мы не говорили. Только о Вирджинии. О том, как это тяжело. О том, как мне справиться с этим. Слова Юджинии были для меня большим утешением. Все эти годы она была мне утешением. А Вирджиния… Вирджиния научилась узнавать ее. Радоваться при виде ее…

Линн замолчала. Она поднялась и подошла к мольберту с последним, незаконченным рисунком своей дочери, на котором отпечатался мгновенный переход от жизни к смерти.

— Вчера я попробовала сама нарисовать несколько таких картин, — задумчиво произнесла Линн. — Я хотела почувствовать то, что чувствовала она, а рисование доставляло ей несказанную радость. Но у меня не получилось. Я начинала снова и снова, пока руки не стали черными от красок, которые я смешивала так и сяк, и все равно ничего такого не почувствовала. И тогда я наконец поняла, как счастлива она была: она навечно осталась ребенком, которому в жизни нужно так мало.

— В этом урок для нас всех, — заметила Барбара.

— Да, верно.

Линн с головой ушла в созерцание рисунка. Барбара заворочалась в своем кресле, желая вывести ее из задумчивости и напомнить о своем присутствии.

— В Хенли Юджиния встречалась с мужчиной, миссис Дэвис. Это военный в отставке, его зовут Тед Уайли. У него книжный магазин напротив коттеджа Юджинии. Она когда-нибудь упоминала его имя при вас?

Линн Дэвис оторвалась от рисунка.

— Тед Уайли? Владелец книжного магазина? Нет. Она никогда не рассказывала мне о человеке по имени Тед Уайли.

— А о ком-нибудь другом, с кем у нее были близкие отношения?

Линн обдумала этот вопрос.

— Она старалась не рассказывать о себе слишком много. Всегда была довольно сдержанной. Но по-моему… не знаю, поможет ли вам это, но последний раз, когда мы с ней разговаривали — это было незадолго до кончины Вирджинии, — она сказала… Знаете, я не уверена, важно ли это. По крайней мере, означает ли это, что она испытывала к кому-то особые чувства.

— Думаю, это нам поможет, — сказала ей Барбара. — Что именно она сказала?

— Дело даже не в том, что она сказала, а в том, с какими интонациями. В ее голосе была легкость, которой я раньше не слышала. Она спросила, верю ли я, что можно влюбиться там, где совсем не ожидаешь найти любовь. Она спросила, считаю ли я возможным, что можно знать человека не один год, а потом вдруг увидеть его совершенно в ином свете, чем раньше. Спросила, считаю ли я возможным, чтобы из этого нового взгляда выросла любовь. Может, она говорила о том военном, про которого вы спрашивали? О том, кого она давно знала, но в кого влюбилась только сейчас?

Барбара тоже подумала, что это вполне вероятно. Но не стоило забывать, что в момент своей смерти Юджиния Дэвис находилась рядом с жилищем другого мужчины, имея в сумочке его адрес.

Она спросила:

— А про Джеймса Пичфорда она не говорила?

Линн покачала головой.

— А про Пичли? Или Пичеса?

— Нет, этих имен я не припомню. Но такой уж она человек: не любила рассказывать о себе.

Женщина, которая не любила рассказывать о себе и которую в конце концов убили. А что, если ее убили именно потому, что она не хотела о себе рассказывать?

Старший инспектор Эрик Лич слушал старшую сестру реанимационного отделения больницы «Чаринг-Кросс». Ничего хорошего она ему не сказала. «Без изменений» — эту формулировку врачи используют, когда отдают судьбу пациента на волю Бога, судьбы, природы или времени. Им не надо прибегать к ней, если больному становится лучше, если старуху с косой удалось отогнать, если имело место неожиданное и чудесное выздоровление. Лич повесил трубку и в задумчивости уставился на заваленную бумагами столешницу. Он размышлял не только о случившемся с Малькольмом Уэбберли, но и о собственных недостатках и о влиянии этих недостатков на его способность предвидеть повороты в ходе расследования.

Ему нужно разобраться с Эсме. С этим, по крайней мере, все ясно. Как это сделать, он скоро поймет. Но необходимость этого очевидна. Ведь если бы он не отвлекся на переживания Эсме о новом приятеле ее матери (не говоря уже о чувствах, охвативших его самого при известии о том, что Бриджит нашла ему замену), то наверняка бы вспомнил, что Дж. В. Пичли, также известный под именем Джеймс Пичфорд, в свое время носил имя Джимми Пичес и что причастность этого Джимми Пичеса к смерти ребенка в Тауэр-Хамлетсе в свое время занимала первые полосы всех мало-мальски уважающих себя таблоидов. Не тогда, когда умер тот несчастный ребенок, — тогда все разрешилось достаточно быстро, после вскрытия, — а гораздо позднее, когда умер другой ребенок, на этот раз в Кенсингтоне.

Когда та чудовищно одетая женщина из Скотленд-Ярда сообщила добытый ею факт, Лич сразу все вспомнил. Он пытался убедить себя, что стер эту информацию из своей памяти, стер потому, что она ничего не меняла, лишь вызывала излишнюю агрессию по отношению к Пичфорду во время следствия по делу смерти младшего ребенка Дэвисов. Но правда состояла в том, что он должен был вспомнить в любом случае, а из-за Бриджит, из-за ее нового приятеля и особенно из-за переживаний Эсме не вспомнил. И это было недопустимо — не вспомнить факт, связанный с давнишним делом, потому что чем дальше, тем больше крепла его уверенность в том, что то дело связано с нынешним расследованием убийства Юджинии Дэвис. И с наездом на Малькольма Уэбберли.

В дверь его кабинета заглянул констебль со словами:

— Пришел парень из Западного Хэмпстеда, которого вы хотели видеть, сэр. Провести его в комнату для допросов?

— Он притащил с собой адвоката?

— Само собой, — ответил констебль. — Он из таких парней, которые не могут подтереться, не спросив у своего юриста, сколько листков туалетной бумаги они имеют право использовать. Тогда ведите его в комнату для допросов, — сказал Лич.

Он не хотел, чтобы у адвокатов складывалось впечатление, будто он их боится, а приглашение Пичли-Пичфорда-Пичеса в его кабинет выглядело бы в их глазах именно так.

Несколько минут ушло на то, чтобы распорядиться относительно возвращения автомобиля Пичли владельцу. Из удерживания «бокстера» больше ничего не удавалось выжать, к тому же Лич считал, что появившаяся в его распоряжении информация о прошлом Джеймса Пичфорда и Джимми Пичеса давала ему больше возможностей для выуживания нужных сведений из этого типа, чем манипулирование его машиной.

После звонка Лич схватил стаканчик с кофе и прошел в комнату для допросов, где за столом его уже ждали Пичли-Пичфорд-Пичес (которого Лич решил называть про себя просто мистер П., а то у него голова кругом шла от обилия похожих имен) и его адвокат. Азофф курил, невзирая на табличку, категорически запрещающую это, — очевидно, так он доказывал свою независимость. А мистер П., уставившись себе на ботинки, безостановочно приглаживал руками волосы.

— Я посоветовал своему клиенту ничего не говорить, — начал Азофф, намеренно избегая всего, что могло сойти за приветствие. — Вплоть до настоящего момента он сотрудничал с вами, не получая с вашей стороны никакой компенсации.

— Компенсации? — переспросил Лич, не веря своим ушам. — Вы о чем вообще говорите? Мы расследуем дело об убийстве, и если нам нужна помощь вашего парня, то мы, черт возьми, получим ее.

— Не вижу смысла продолжать нашу встречу, если вы не предъявите моему клиенту четко сформулированное обвинение, — парировал Азофф.

Услышав это заявление, мистер П. поднял глаза, раскрыл рот и изобразил на лице ясно читаемый вопрос: «Что ты вообще несешь, болван?» Личу это понравилось, потому что невинный человек вряд ли уставился бы на своего адвоката, как головорез с ножом в руках, только потому, что тот употребил выражение «предъявить обвинение». Невинный человек, скорее всего, принял бы самодовольный вид, означающий: «Ну что, съел, легавый?» Но мистера П. обуревали совсем иные чувства. Из чего Лич заключил, что он уже готов и его пора выводить на чистую воду. Старший инспектор пока не знал, чего именно он этим достигнет, но он сгорал от желания расколоть мистера П.

Он сказал самым любезным тоном:

— Что ж. Хорошо, мистер Пичес.

— Пичли, — высокомерно поправил его Азофф.

Свое раздражение он подчеркнул струей табачного дыма, выпущенной в воздух. Вместе с табачной вонью распространился и дурной запах из его рта.

Лич изобразил легкое удивление.

— А, так он не в курсе? — спросил он у мистера П., кивая в сторону адвоката. — В вашем шкафу со скелетом есть несколько укромных местечек и закутков, куда мистер Азофф еще не светил своим фонариком?

Мистер П. спрятал лицо в ладонях, всем своим видом показывая, что его испоганенная жизнь только что стала еще более испоганенной.

— Я сказал вам все, что мог, — промямлил он, обходя стороной вопрос своего третьего имени. — После суда я ту женщину не видел. Через шесть месяцев я переехал и больше не видел никого из них. Я продолжал жить. Ну а что мне еще было делать? Новый дом, новая жизнь…

— Новое имя, — вставил Лич. — Совсем как раньше. Но мистер Азофф, судя по всему, не знает, что человек вроде вас, с прошлым вроде вашего, обладает способностью притягивать к себе всяческие неприятности, а, мистер Пичес? Даже когда ему кажется, что он привязал к своему прошлому кирпич и зашвырнул его в Темзу.

— К чему вы клоните, Лич? — спросил раздраженный адвокат.

— Избавьтесь от этой дымной вонючки, что торчит у вас изо рта, и я попробую просветить вас, — сказал Лич. — Здесь курить запрещено, и я полагаю, что в число ваших талантов, мистер Азофф, входит и умение читать.

Азофф неторопливо вынул сигарету изо рта и еще более неторопливо сбил пепел о подошву ботинка, прилагая максимум стараний якобы для того, чтобы сохранить оставшийся табак для последующего употребления. Во время этого представления мистер П. по собственному почину выложил адвокату свою историю. В конце рассказа, который он постарался сделать как можно более кратким и безобидным, мистер П. сказал:

— Я не говорил тебе об этом раньше, поскольку не считал, что в этом была необходимость. Такой необходимости нет и сейчас, Лу. По крайней мере, ее не возникло бы, если бы этот… — он кивнул в сторону Лича, обозначая присутствие полицейского указательным местоимением вместо имени, — не вбил себе в голову идею, не имеющую ни малейшего отношения к правде.

— Пичес, — произнес Азофф, и, хотя это прозвучало задумчиво, его сузившиеся глаза показывали, что он думает не столько о полученной информации, сколько о том, какие дисциплинарные меры стоит применить к клиенту, который продолжает скрывать от него важнейшие факты своей жизни, отчего он, Азофф, каждый раз выглядит дураком перед полицией. — Так ты говоришь, что при тебе умер еще один ребенок, Джей?

— Два ребенка и женщина, — напомнил ему Лич. — И счет продолжается, кстати. Прошлой ночью сбит еще один человек. Где вы были прошлой ночью, Пичес?

— Это несправедливо! — вскричал мистер П. — Я не видел никого из них… Я не говорил с… Понятия не имею, как у нее оказался мой адрес… И уж конечно, я не поверю, что…

— Где вы были прошлой ночью? — повторил Лич.

— Нигде! Нигде я не был! Дома сидел! Где еще я, черт побери, мог быть, если вы забрали мою машину?

— Может, вас кто-то подвез, — предположил Лич.

— Кто? И вообще, как вы это себе представляете: кто-то приезжает за мной и мы катаемся по Лондону в поисках, кого бы сбить, а йотом быстренько делаем ноги?

— По-моему, я не упоминал, что имел место наезд и побег с места происшествия.

— Нечего ловить меня на слове, вы, умник! Вы сказали: еще один человек. Вы сказали: сбит. Неужели, по-вашему, я должен думать, будто его сбили с ног битой? Иначе зачем я вам здесь нужен?

Он все сильнее выходил из себя. Лич был доволен. Его радовал и тот факт, что адвокат мистера П. не на шутку разозлился на своего клиента и не останавливал его горячие речи юридическими советами. Это могло оказаться крайне полезным.

Лич кивнул:

— Хороший вопрос, мистер Пичес.

— Пичли, — поправил его мистер П.

— Вы видели в последнее время Катю Вольф?

— Кат… — Мистер П. запнулся. — А при чем тут она? — спросил он настороженно.

— Сегодня утром я просматривал свои старые записи и обнаружил, что на суде вы не давали показаний.

— Меня не просили. Я был в доме на момент… но ничего не видел, так что не было смысла…

— А вот та женщина, Беккет, учительница мальчика, свидетелем проходила. Если не ошибаюсь, ее зовут Сара Джейн. Мои записи… Я вам говорил, что храню все записи с первого года службы? Так вот, мои записи показывают, что вы находились вместе с ней, когда ребенка прикончили. Вы находились в одном помещении, и это означает, что или вы оба видели что-то, или оба не видели ничего, но в любом случае…

— Я ничего не видел.

— …в любом случае, — с силой продолжал Лич, — Беккет давала показания, а вы молчали. Почему бы это?

— Она была учительницей мальчика. Гидеона. Брата. Она чаще виделась с семьей. Она чаще видела и саму девочку. Она видела, как Катя ухаживала за ней, и поэтому сочла, что ей есть что сказать. Послушайте, меня не просили быть свидетелем на суде. Я беседовал с полицией, сказал все, что знал, ждал, не понадобится ли что-то еще, но меня так и не вызвали.

— Как удачно все сложилось.

— В каком смысле? Или вы хотите сказать…

— Заткнись, — наконец прервал молчание Азофф. А Личу он бросил: — Давайте к делу, или мы уходим.

— Я с места не сдвинусь, пока не получу свою машину обратно, — возразил мистер П.

Лич выудил из нагрудного кармана форму для получения «бокстера». Положив листок на стол, он сказал:

— Из всех, кто проживал в том доме, мистер Пичес, вы были единственным человеком, который не свидетельствовал против нее на суде. С моей стороны вполне логично будет предположить, что она заглянула к вам на минутку, чтобы сказать спасибо. Ее недавно выпустили, и она могла бы это сделать, хотя бы из вежливости.

— Да о чем вы? — вскричал мистер П.

— Беккет на суде давала Вольф характеристику. Она рассказывала нам и всем, кто хотел слышать, о том, что немка делала и чего не делала, какие промахи совершала. Тут ей не хватило терпения, там она дала волю раздражению. Упустила одно, не успела другое. И тому подобные мелочи, ведь чего не бывает при уходе за больным ребенком. То есть наша Катя Вольф не всегда была безупречна, до уровня квалифицированной няни недотягивала. А затем еще умудрилась залететь…

— Да? Ну и что? Это-то тут при чем? — выпалил мистер П. — Сара Джейн могла видеть гораздо больше, чем я. Вот и рассказывала о том, что видела. Или я должен быть ее совестью? Да еще через двадцать лет после событий? Азофф снова вмешался:

— Что-то я пока не вижу смысла в вашей милой болтовне, старший инспектор Лич. Если мы не услышим, зачем вы вызвали моего клиента, то прошу передать мне этот документ, и мы на этом откланяемся.

Он потянулся к листку с разрешением на получение «бокстера».

Лич прижал листок пальцами.

— Вашего клиента я вызвал в связи с Катей Вольф, — сказал он. — Между ними что-то есть.

— Ничего между нами нет, — запротестовал мистер П.

— Я в этом не уверен. Кто-то же был отцом ее ребенка, а это не тот случай, когда я поставил бы на непорочное зачатие.

— Но и на меня не надо сваливать. Мы жили в одном доме. Это все. Мы кивали друг другу, встречаясь на лестнице. Я иной раз помогал ей с английским и, признаюсь, мог восхищаться… Поймите. Она была очень красивой девушкой. Уверенной, знающей, чего хочет. Этого не ожидаешь найти в иностранце, который даже толком еще не умеет говорить на нашем языке. В женщине это всегда привлекает. А я не слепой.

— То есть вы с ней стакнулись. По ночам перебегали из комнаты в комнату. Раз или два встретились за сараем в саду, и — «ой, смотрите-ка, что получилось!».

Азофф хлопнул ладонью по столу.

— Раз, или два, или восемьдесят пять раз… Если вы не намерены говорить о деле, то мы уходим. Вы поняли?

— Это и есть дело, мистер Азофф, особенно если учесть, что наш парень мог последние двадцать лет провести в мыслях о женщине, которую тискал, и не только, а потом пальцем не пошевелил, чтобы выручить ее, когда она оказалась в интересном положении — кстати, благодаря ему — и когда ее обвинили в убийстве. Может, он захотел исправиться, хотя бы задним числом. А тут как раз удобный случай — Кате Вольф требуется помощь в акте возмездия. Она думает, что кое-кто перед ней в долгу, и думает совершенно искренне. За решеткой время идет медленно, знаете ли. Вы удивитесь, узнав, как это медленное время может превратить убийцу в невинно пострадавшего. В глазах самого убийцы, разумеется.

— Это… это… Это полный абсурд! — выпалил мистер П.

— Неужели?

— Вы знаете, что это абсурд и больше ничего! Как, по-вашему, все это могло случиться?

— Джей… — попытался вставить слово Азофф.

— По-вашему, она разыскала меня, позвонила в дверь и сказала: «Эй, Джим, мы с тобой двадцать лет не виделись, но не поможешь ли ты мне прикончить пару-тройку типов? Чисто для прикола, ха-ха. Ты ведь не слишком занят?» Так вам все это видится, а, инспектор?

— Заткнись, Джей, — многозначительно повторил адвокат.

— Нет! Я полжизни оттирал стены, хотя это не я их обоссал! И мне это надоело! До чертиков надоело! Если не полиция за мной охотится, то газеты. Если не газеты, то…

Он оборвал себя на полуслове.

— То кто? — склонился через стол Лич. — Кто еще за вами охотится? Какие еще делишки кроются в вашем сомнительном прошлом, мистер П.? Кажется мне, что дело не только в смерти младенца. У вас секретов хватит на трех человек. И запомните: я с вами еще не закончил.

Мистер П. откинулся на спинку стула, молча кривя губы. Азофф сказал:

— Странно. Что-то я не слышу, чтобы моему клиенту зачитывали его права. Вы знаете, при аресте это делать обязательно. Или я на секунду потерял сознание? Но я ничего такого не слышал. И если в течение пятнадцати секунд не услышу, то предлагаю нам с вами распрощаться на этой трогательной ноте, инспектор.

Лич толкнул в их сторону листок с разрешением забрать «бокстер».

— Не планируйте дальних поездок, мистер П., — посоветовал он Пичли, а Азоффа предупредил: — Только попробуйте раскурить свою сигарету в здании, я доберусь до вас.

— Ух ты, вот ужас-то! Я уже намочил штаны, начальник, — сказал Азофф.

Лич хотел было ответить, но передумал и только буркнул:

— Убирайтесь.

И проследил, чтобы его команда была выполнена.

Дж. В. Пичли, он же Человек-Язык, он же Джеймс Пичфорд, он же Джимми Пичес, попрощался с Лу Азоффом перед Хэмпстедским полицейским участком, понимая, что больше никогда не увидит своего адвоката. Азофф был взбешен, узнав о существовании Джимми Пичеса, взбешен даже сильнее, чем когда узнал о существовании Джеймса Пичфорда, и неважно, что в обоих случаях тот был признан невиновным (сначала как Пичес, затем как Пичфорд). Он, Азофф, не намерен больше выставлять себя идиотом из-за того, что его клиент не до конца откровенен с ним. Каково ему было сидеть перед проклятым легавым, который, может, и школу-то толком не смог закончить, и чувствовать, как у тебя из-под ног выдергивают ковер, о котором ты даже не подозревал? Это возмутительно, Джей. Или Джеймс? Или Джимми? Или кто-то еще, если уж на то пошло?

Не было кого-то еще. Пичли не был кем-то еще. И даже если бы Азофф не сказал: «Завтра с курьером ты получишь мой последний счет», он и сам положил бы конец их сотрудничеству. Неважно, что до сих пор он успешно справлялся с лабиринтом финансовых махинаций Азоффа. В Сити найдется еще не один ловкий финансист, который сможет двигать средства Азоффа быстрее, чем их отследит налоговая инспекция.

Поэтому он сказал: «Хорошо, Лу» — и даже не стал делать вид, будто хочет уговорить адвоката продолжать работать вместе. В принципе, бедняга имел полное право сердиться. Его самолюбие и профессиональная гордость уже второй раз получали серьезный удар.

Пичли наблюдал за тем, как Азофф наматывает на шею шарф и картинным жестом забрасывает конец за плечо — финальный аккорд пьесы, которая тянулась слишком долго. Адвокат удалился с оскорбленным видом, и Пичли вздохнул. Он мог бы сказать Азоффу, что мысль об отказе от его адвокатских услуг не только приходила ему в голову, но и твердо укоренилась в его мозгу еще посреди разговора со старшим инспектором Личем. Однако Пичли решил предоставить Азоффу возможность сохранить лицо, выйдя из игры первым. Драматический разрыв отношений на улице был слабой компенсацией за унижение, которое адвокату пришлось пережить из-за сокрытия его клиентом некоторых фактов своего прошлого. Но ничего большего Пичли сейчас предложить не мог, так что, позволив адвокату играть отведенную ему роль, он склонил голову и выслушал брызжущего слюной Азоффа, а также посмотрел сцену с наматыванием шарфа.

— Я свяжу тебя с одним человеком, который сможет присмотреть за твоими деньгами, — сказал он адвокату.

— Да уж, постарайся, — огрызнулся Азофф.

Сам же он аналогичного предложения не сделал — не порекомендовал другого адвоката, согласного работать на клиента втемную. Но Пичли и не ожидал этого. Он вообще уже ничего не ожидал.

Так было не всегда. Например, тогда, двадцать лет назад, у него были если не ожидания, то, по крайней мере, мечты. После долгих занятий английским и разговоров по душам на верхнем этаже дома Катя быстрым, горячим, жизнерадостным шепотом рассказывала ему о своих мечтах, то и дело поглядывая на динамик, выведенный из детской: не заворочается ли, не заплачет ли ребенок, не потребуется ли Соне ее Катя, и Катя в ту же секунду прибежит к ней. Она говорила:

— Есть такие школы для модной одежды. Там учат рисовать, что носить. Ты понимаешь? И ты видишь, как я умею рисовать одежду, да? Там я хочу учиться, когда денег хватает. Откуда я приехала, Джеймс, одежда… О, я не могу рассказать, но ваши цвета, ваши цвета… И видишь этот шарф, который я купила? Это секонд-хенд, Джеймс. Этот шарф кто-то отдал!

Она доставала шарф и кружилась с ним, как восточная танцовщица, а потом кусок старого шелка, потрепанный и застиранный, превращался в накидку, в пояс, в сумку на кулиске, в шляпу. Два таких шарфа — и у нее появлялась блузка. Пять — и готова пестрая юбка.

— Вот что я хочу делать, — говорила она, блестя глазами, и бархатисто-молочная кожа окрашивалась на щеках румянцем.

Весь Лондон носил черное, но только не Катя. Катя была радугой, праздником жизни.

Из-за этих разговоров вдвоем он тоже начал мечтать. Не строить планы, как это делала Катя, не говорить о них вслух, а рисовать в уме нечто легкое и неуловимое. Его мечты были как перышко, которое, если его слишком сильно сжать или запачкать, больше не будет пригодно для полета.

Торопиться не стоит, рассуждал он. Они оба еще молоды. Ей предстоит учеба, а ему нужно завоевать твердое положение в Сити, прежде чем принять на себя обязанности, которые накладывает брак. Но когда придет время… Да, она — именно та, кто ему нужен. Непохожесть на других, способность к изменению, жажда к знаниям, желание, нет, отчаянная готовность уйти от того, кем ты была, и стать тем, кем ты хочешь быть, — вот что он видел в Кате. В сущности, она была его двойником в женском обличье. Она еще не знала этого, и он приложил бы все усилия, чтобы никогда и не узнала, но даже в том невероятном случае, если бы ей все стало известно, она бы поняла. Таким человеком она была. «У нас у всех есть свои воздушные шары», — сказал бы он ей.

Пичли спрашивал себя: любил ли он ее? Или просто видел в ней шанс на лучшую жизнь в надежде, что ее иностранное происхождение отвлечет внимание от его прошлого? Он не знал. У него не было возможности узнать это. И по происшествии двух десятилетий он по-прежнему не знал, как бы все сложилось между ними двумя. В данный момент с определенностью он знал только одно: с него хватит.

Вновь оказавшись за рулем своего «бокстера», он поехал туда, куда уже давно следовало съездить. Его путь лежал через весь Лондон: сначала он выехал из Хэмпстеда и по извилистым улочкам добрался до Риджентс-парка, затем двинулся на восток, все время на восток, пока не прибыл в преисподнюю всех почтовых индексов Лондона — ЕЗ, где брали начало его ночные кошмары.

В отличие от многих районов Лондона Тауэр-Хамлетс не был отреставрирован. Здесь не снимали фильмов, в которых актеры хлопают ресницами, влюбляются, живут богатой внутренней жизнью и тем самым придают окружающей их местности налет потускневшего гламура. В результате такая местность переживает ренессанс в руках яппи, желающих любой ценой находиться на пике моды. Слово «ренессанс» означает, что местность когда-то видела лучшие времена и что вливание средств может вернуть их. Но Тауэр-Хамлетс, по мнению Пичли, был дырой с момента закладки первого камня в фундамент его первого строения.

Полжизни он провел, выковыривая из-под ногтей грязь Тауэр-Хамлетса. С девятилетнего возраста он не гнушался никакой работы, припрятывая все заработанное на будущее, которого желал, но которое представлял себе неотчетливо. Он был объектом насмешек в школе, где учеба стояла на далеком седьмом месте после издевательства над учителями, уничтожения старого и почти бесполезного учебного оборудования, разрисовывания всех доступных поверхностей непристойными картинками, тисканья телок в подъездах, поджигания мусорных баков и вымогательства карманных денег у третьеклашек, а когда этих денег не хватало, то и разворовывания пожертвований, собираемых под Рождество на угощение местным бомжам. Но и в таком окружении Пичли заставлял себя учиться, он как губка впитывал все, что когда-нибудь, как-нибудь поможет ему выбраться из этого ада, куда его отправили, наверное, за прегрешения в предыдущей жизни.

Его семья не понимала этого страстного желания вырваться оттуда. Его мать — незамужняя, какой всегда была и какой останется до гробовой доски, — целыми днями смолила сигареты у окна муниципальной квартиры, ходила получать пособия с видом, как будто делала государству великое одолжение одним только тем, что дышала, растила шестерых детей от четырех разных отцов и громко удивлялась, как это она умудрилась произвести на свет такого чудика, как Джимми, такого чистенького да аккуратненького. Неужто он и в самом деле думает, что, умывшись и причесавшись, он перестанет быть паршивым молокососом?

— Нет, только гляньте на него! — говорила она младшим отпрыскам. — Он слишком хорош для нас, наш Джим. Куда сегодня собирается ваша светлость? — Она оглядывала его с ног до головы. — На королевскую охоту, не иначе?

— Ну мам, — бормотал он, чувствуя, как отчаяние поднимается откуда-то изнутри и сводит ему челюсти.

— Все отлично, парень, — продолжала она поддразнивать его. — Ты уж там расстарайся, стащи для нас собачку, пусть охраняет наше барахло, ладно? А что, дети, здорово я придумала? Чтобы Джимми украл там для нас собаку?

— Мам, да не еду я ни на какую охоту, — вспыхивал он.

И тогда они начинали смеяться. Они смеялись и смеялись, а ему хотелось измочалить их всех за никчемность и пустоту.

Мать была хуже всех, потому что тон задавала именно она. Она могла бы быть умной. Могла бы быть энергичной. Она могла бы сделать что-нибудь разумное в своей жизни. Но вместо этого она в пятнадцать лет завела ребенка — собственно Джимми — и с тех пор раз и навсегда усвоила одно: пока она рожает, ей будут платить. Эти деньги назывались детским пособием. Джимми Пичес называл их «цепями государства».

Еще в детстве, не совсем умея объяснить собственные желания, он уже знал, к чему стремится: к уничтожению своего прошлого. Поэтому с малых лет, как только его стали воспринимать как потенциального работника, он хватался за любой заработок: мыл окна, натирал полы, пылесосил ковры, выгуливал собак, мыл машины, сидел с маленькими детьми. Ему неважно было, что делать. Он был готов делать все, за что обещали заплатить. Конечно, деньги не купят ему лучшей крови, но только они могут унести его за много миль от той крови, что грозила утопить его.

А потом случилась та смерть в детской кроватке, тот ужасный момент, когда он вошел в комнату малышки, потому что ей давно уже было пора просыпаться после дневного сна. И увидел не девочку, а пластиковую куклу с рукой, поднятой ко рту, как будто она — силы небесные! — пыталась помочь себе дышать. Ее крошечные ногти были синими, синими, невыносимо синими, и он сразу понял, что ее не вернуть. Боже, а он был совсем рядом, в гостиной! Всего-то в нескольких метрах! Смотрел футбол по телику. Смотрел, а про себя думал: какой удачный день, мерзавка дрыхнет без задних ног, не придется нянчиться с ней во время матча. Он подумал так — мерзавка, — но не имел этого в виду и вслух никогда бы так не назвал ее, наоборот, он даже улыбался, когда встречал ее в местном супермаркете на руках у матери или в коляске. В таких случаях он не думал про нее «мерзавка». Нет, он махал рукой и говорил: «Смотрите-ка, малышка Шерри с мамой. Привет, Чаби-чопс!» Вот как он ее звал, а совсем не мерзавкой. Таким вот смешным бессмысленным именем — Чаби-чопс.

И вот она мертва, и дом наполнился полицией. Вопросы и ответы и — слезы, слезы, слезы. Каким же он был чудовищем, если сидел и болел за «Арсенал», пока за стенкой умирал младенец? Он и по сей день помнит счет того матча.

Разумеется, люди начали шептаться. Поползли слухи. От этого его стремление навсегда уехать из Тауэр-Хамлетса только усилилось, и он решил, что достиг этой цели, когда поселился в вечном раю — в кирпичном доме на Кенсингтон-сквер, величественном, фешенебельном здании с белым медальоном на фронтоне, где была указана дата постройки — тысяча восемьсот семьдесят девятый год. И семья в нем жила подходящая, к пущему восторгу Пичеса: герой войны, вундеркинд-скрипач, гувернантка — подумать только! — у сына, иностранка-няня у дочери… Ничто здесь не напоминало ни Тауэр-Хамлетс, откуда он вышел, ни каморку в Хаммерсмите, где он ютился, пока все средства уходили на обучение умению вести себя в обществе. Да, ему пришлось выучить все, начиная с того, как произносить haricots verts[29] и что это значит, до навыков пользования столовыми приборами, а не пальцами, когда нужно переместить еду на тарелке. И к тому времени, когда его жилищем стал дом в Кенсингтоне, никто бы не догадался о его происхождении, а уж тем более Катя, несведущая в тонкостях английского языка.

А потом она забеременела и переносила беременность очень тяжело в отличие от его матери, для которой выращивание ребенка в животе означало не более чем необходимость несколько месяцев походить в одежде большего размера. Для Кати же мучением была каждая минута, отчего невозможно было долго скрывать ее состояние. С этой беременности все и пошло, закрутилось в едином водовороте, включая его прошлое, которое грозило просочиться сквозь прохудившиеся трубы их жизни в Кенсингтоне, грозило вырваться наружу, как сточные воды, чем оно, по сути, и являлось.

Но и тогда он думал, что сможет убежать. Джеймс Пичфорд, чье прошлое нависло над ним подобно дамоклову мечу, готовое вырваться на страницы бульварной прессы под заголовками вроде: «Мрачная история повторяется», боялся снова превратиться в Джимми Пичеса, глотающего окончания, в Джимми Пичеса — вечный объект насмешек за то, что он пытается стать лучше. Поэтому он снова изменился, отлил себя в новую форму Дж. В. Пичли, первоклассного инвестора и финансового чародея. И все равно ему приходилось бежать, бежать, бежать.

И вот круг замкнулся: он вернулся в Тауэр-Хамлетс, но вернулся другим человеком. Он теперь знает о себе главное: чтобы убежать от кошмара своей жизни, он готов на все — убить себя, снова измениться, уехать навсегда, бросить не только многолюдный Лондон, но и все, что Лондон — и Англия — представляет собой.

Пичли остановил «бокстер» рядом с высотным домом, в котором ему пришлось провести детские годы. Оглядевшись, он увидел, что здесь мало что изменилось. Все было как раньше, и даже несколько местных скинхедов — трое в данный момент, — как и тогда, курили у входа в близлежащий магазинчик и многозначительно разглядывали вновь прибывшего и его машину.

— Десятку хотите заработать? — крикнул он им.

Один из парней сплюнул на тротуар комок желтоватой мокроты.

— По десятке на каждого? — уточнил он лениво.

— Ладно.

— Че надо-то?

— Присмотрите за моим автомобилем. Чтобы никто к нему не прикасался. Договорились?

Они пожали плечами. Пичли истолковал это как согласие. Он кивнул им со словами:

— Десять сейчас, двадцать после.

— Гони уже, — промычал их вожак и заковылял к Пичли за деньгами.

Передавая детине десятифунтовую банкноту, Пичли подумал, что парень вполне может оказаться его младшим братом Полом. Уже двадцать лет он не видел малыша Поли. Какая ирония! Возможно, это его родной брат вымогает у него деньги, и ни один из них не узнает друг друга. С тем же успехом это мог быть и кто-то другой из его братьев. Он ведь даже не знает, сколько их у него: после его бегства мать могла родить еще детей.

Через арку Пичли вошел во двор дома. Там тоже было все, как прежде: пятно вытоптанного газона, «классики», криво начерченные мелом на потрескавшемся асфальте, сдутый футбольный мяч с ножевой раной в боку, две тележки из супермаркета, перевернутые и лишившиеся колес. Три девчушки учились кататься на скейтборде, но у них ничего не получалось, потому что бетонные дорожки находились не в лучшем состоянии, чем асфальт. Доска проезжала два-три ярда, после чего девочкам приходилось спрыгивать на землю и переносить доску через развороченный бетон. Впечатление было такое, что во дворе недавно проводились боевые учения.

Пичли приблизился к нужному подъезду и обнаружил, что лифт не работает. Об этом извещала табличка на старых хромированных дверях, висевшая уже достаточно давно, судя по покрывавшим ее граффити.

Пришлось подниматься пешком на седьмой этаж. Матери нравилось «жить на верхотуре», как она выражалась. Это давало ей большой обзор, что было важно, поскольку она никогда ничего не делала, только сидела, полулежала, курила, ела, пила и смотрела телевизор в продавленном кресле, которое стояло у окна столько, сколько Пичли себя помнил.

Уже на третьем этаже ему пришлось сделать передышку, постоять на площадке, глубоко вдыхая провонявший мочой воздух. На шестом этаже он снова остановился и отдышался. Добравшись до седьмого этажа, Пичли весь взмок.

Вытирая пот с шеи, он сделал несколько шагов к двери в квартиру. Мать наверняка была дома. Больше ей негде быть. Джен Пичес сдвинет с места свой зад, только если здание будет охвачено огнем. И даже тогда она будет недовольна, что придется пропустить телепередачу.

Пичли стукнул по двери костяшками пальцев. Изнутри доносились голоса, специфические телеголоса, характерные для данного времени суток: обычно по утрам мать смотрела ток-шоу, днем — снукер (бог знает почему) и потом до поздней ночи — мыльные оперы.

Не получив ответа, он громче забарабанил в дверь и крикнул:

— Мам?

Теряя терпение, он нажал на ручку замка, и оказалось, что Дверь не заперта. Он приоткрыл ее и еще раз позвал:

— Мама?

— Ну, кто там еще? — отозвалась она. — Это ты, Ноли? Хочешь сказать, что уже сходил на биржу труда? Что-то раненько ты вернулся. Кого ты хочешь надуть? Я не вчера родилась.

Она откашлялась хриплым, надсадным кашлем курильщика с сорокалетним стажем. Пичли толкнул дверь и вошел в дом. Последний раз он видел мать двадцать пять лет назад.

— Ого, — сказала она.

Как он и ожидал, она сидела у окна, но эта была не та женщина, которую он помнил с детства. Двадцать пять лет почти полной неподвижности превратили его мать в огромную тушу, одетую в трикотажные штаны и кофту размером с парашют. Столкнись они на улице, он бы ее не узнал. Он не узнал бы ее и теперь, если бы она первая его не узнала.

— Джим! Каким ветром тебя сюда занесло?

— Привет, мам, — сказал он и осмотрелся.

В квартире ничего не переменилось. У стены стоял все тот же синий диван-уголок, по обеим его сторонам торчали все те же лампы с покосившимися абажурами, на стенах висели все те же фотографии: маленькие Пичесы, восседающие на коленях каждый у своего отца. Джен таким образом запечатлевала те редкие моменты, когда ей удавалось заставить кого-нибудь из своих мужчин вести себя как подобает отцу. Один лишь взгляд на эту галерею вернул Пичли в прошлое. Он как будто снова присутствовал при еженедельном семейном ритуале, когда мать выстраивала всех детей и показывала на каждый снимок по очереди: «Вот это твой папа, Джим. Его звали Трев. Только я всегда называла его красавчиком. Бонни, а это твой папочка, Дерек. Посмотри, какая у него шея! Мне никогда и не обхватить ее было, эту шею. О-хо-хо. Какой мужчина он был, твой папка, Бон!» И так далее, одни и те же портреты, одни и те же слова, каждую неделю, чтобы они, не дай бог, не забыли.

— И че тебе надо-то, Джим? — спросила его мать.

Она с пыхтением дотянулась до телевизионного пульта, прищурилась, видимо запоминая, на каком интересном месте ее прервали, и нажала на кнопку, выключая звук.

— Я уезжаю, — сказал Пичли. — Хотел сообщить тебе.

Она равнодушно смерила его взглядом.

— Парень, ты уже давно уехал. Сколько тому лет? Уж и не сосчитать. Так что не понимаю, зачем сообщать о каком-то еще отъезде.

— На этот раз я уезжаю далеко, — ответил он. — В Австралию. Новую Зеландию. Канаду. Пока точно не решил. Просто хотел сказать тебе, что это навсегда. Все продам. Все начну заново. В общем, подумал, что надо тебе сказать, а ты скажешь остальным.

— Уж не думаешь ли ты, что они спать не могут, все мучаются, куда же ты свалил? — проворчала мать.

— Знаю. И все-таки…

Он не знал, о чем известно его матери. Насколько он помнил, газет она не читала. Пусть страна проваливается в тартарары — продаются и покупаются политики, низвергаются короли, лорды с оружием в руках сражаются за свои титулы с палатой общин, погибают спортсмены, рок-звезды сходят с ума от передозировки наркотиков, сталкиваются поезда, взрываются бомбы на Пикадилли, — Джен Пичес все это не интересовало, так что она, скорее всего, не узнает о том, что произошло с неким Джеймсом Пичфордом и что будет сделано, чтобы остановить дальнейшее развитие событий в этом направлении.

— Просто решил зайти, — промямлил он наконец. — Ты же мне мать. Имеешь право знать, где я и что со мной.

Она сказала:

— Подай-ка мне сигареты, — и кивнула в сторону стола, где лежала мятая пачка «Бенсон-энд-Хеджес».

Он передал сигареты матери. Джен закурила, глядя на экран, где камера предлагала вид сверху на бильярдный стол и на спину игрока, который нагнулся над зеленым сукном, чтобы оценить позицию, словно хирург со скальпелем в руках.

— Просто решил зайти, — повторила она. — Какой ты внимательный, Джим. Ну, тогда бывай.

И она снова включила звук.

Пичли переступил с ноги на ногу и огляделся вокруг, пытаясь найти повод задержаться. На самом деле он пришел не к ней, но по ее поведению видел, что она не горит желанием рассказывать ему о его братьях и сестрах, не стоит и спрашивать. Она ничего ему не должна, и они оба прекрасно это знают. Нельзя же провести четверть века, притворяясь, что прошлого у тебя как бы и не было, а потом вдруг ни с того ни с сего наведаться к матери и попросить у нее помощи.

— Мам, послушай, — проговорил он, — так вышло, я не мог поступить иначе.

Она отмахнулась от него, оставив в воздухе полупрозрачную змейку сигаретного дыма. И снова на него навалилось прошлое, швырнуло его в эту же комнату, только на много лет назад. Его мать лежит на полу, у нее начинаются роды, она курит одну сигарету за другой, потому что где эта «скорая», какая неслыханная наглость, они вызвали ее уже час назад, безобразие, почему никому до них нет дела? «Не уходи, Джим. Только не бросай меня, сынок». Вылезшее из нее существо было скользким, как сырая треска, и окровавленным, оно цеплялось за породившее его тело шнуром, а мать курила не переставая, курила все время, пока рожала, и дым поднимался в воздух синими змейками.

Чтобы избавиться от воспоминаний о том, как он, десятилетний и перепуганный, оказался с новорожденным младенцем на руках, Пичли ушел в кухню. Но и там его преследовали подробности той ночи: двадцать пять минут четвертого, братья и сестры спят, соседи спят, всему свету наплевать на них, все попрятались по своим постелям и видят сны.

После этого он невзлюбил детей. А мысль о том, чтобы произвести ребенка самому… Чем старше он становился, тем больше убеждался, что повторять ту кошмарную драму нет никакой нужды.

Пичли подошел к раковине и повернул кран, надеясь, что глоток холодной воды прогонит непрошеные воспоминания. Когда он потянулся за стаканом, в прихожей раздался скрип открываемой двери. Мужской голос произнес:

— Простофиля несчастный, ты опять все испоганил! Сколько раз тебе повторять, чтобы ты держал пасть на замке, когда я разговариваю с клиентом?

Другой мужской голос уныло оправдывался:

— Я хотел как лучше. Телки же любят, когда их умасливают…

На что первый голос разразился гневными проклятиями:

— Придурок! Умаслил ты ее, как же! Больше мы ее никогда не увидим! — Более спокойным тоном первый мужчина сказал: — Привет, мам. Как жизнь?

— У нас гости, — ответила Джен Пичес.

Пичли допил воду под аккомпанемент шагов, пересекающих тесную гостиную в направлении кухни. Он поставил стакан в грязную раковину и обернулся к двум своим младшим братьям. Они заполнили помещение — такие же здоровые мужики, как их отцы, с головами размером с арбуз и ладонями с крышку мусорного бачка. Рядом с ними Пичли, как всегда, почувствовал робость. И как всегда при встрече с этими громилами, он проклял судьбу, заставившую его мать сойтись с низкорослым заморышем, каким был его отец, и выбрать борцов-тяжеловесов (по крайней мере, такое складывалось впечатление) для зачатия его братьев.

— Робби, — сказал он в качестве приветствия старшему из двух братьев. — Брент, — кивнул он младшему.

Оба брата были одеты в сапоги, синие джинсы и одинаковые куртки с логотипом на спине и груди «Rolling Suds». Значит, они работали, заключил Пичли, пытались удержать на плаву передвижную автомойку, начало которой положил он сам, будучи тринадцатилетним подростком.

Беседу повел Робби, как это было заведено между ним и Брентом.

— Так, так, так! Глянь-ка, Брент, кто к нам пожаловал: наш старший братишка собственной персоной! И какие шмотки-то на нем классные, в них он прямо красавчик.

Брент хмыкнул, прикусил большой палец и стал ждать дальнейших указаний.

Пичли сказал:

— Твоя взяла, Роб. Я сматываюсь.

— В каком смысле сматываешься? — Робби подошел к холодильнику и вытащил оттуда банку пива, которую швырнул Бренту. Затем он громко крикнул: — Ма! Ты не хочешь чего-нибудь выпить? Или перекусить?

— Э-э… Ты знаешь, я бы не отказалась от вчерашнего пирога с мясом. Нашел, Роб? Должен быть где-то на верхней полке. Все равно его надо съесть, а то стухнет.

— Ага. Нашел, — отозвался Роб.

Он плюхнул бесформенные остатки пирога на тарелку, а тарелку сунул Бренту. Тот сообразил, что нужно передать тарелку матери, и исчез на несколько минут. Роб вскрыл банку пива, швырнул крышку в раковину и залил пиво прямо в горло. Он прикончил банку в один заход и тут же схватил пиво Брента, которое тот по глупости оставил без присмотра.

— Ну, — сказал Роб, напившись. — Значит, сматываешься? И куда же это, Джей?

— Хочу эмигрировать. Пока не знаю точно куда. Но это и не важно.

— Тебе, может, и не важно, а мне еще как важно.

«Конечно, тебе важно, — подумал Пичли. — А иначе где брать

деньги, когда поставишь не на ту лошадь, когда разобьешь еще одну машину, когда захочется вдруг позагорать на море?» Без старшего брата, который выписывает чеки каждый раз, когда у Робби обострится финансовая чесотка, закончится жизнь, к которой привыкли младшие Пичесы. Робу и Бренту придется всерьез заняться автомойкой, и если их бизнес в конце концов прогорит — а под беспомощным управлением Роба он постоянно висел на волоске, — то соломки внизу не окажется. «Что ж, такова жизнь, Робби, — думал Пичли. — Дойная корова околела, золотое яичко разбилось, радуга растаяла навсегда. Ты смог проследить меня от Восточного Лондона до Хаммерсмита, от Кенсингтона до Хэмпстеда, ты находил меня во всех промежуточных точках, когда тебе было нужно. Но найти меня на том берегу океана будет не так-то просто». Он повторил:

— не знаю, где в конце концов осяду. Пока не решил.

— у и чего ты тогда заявился? — Робби ткнул в сторону Пичли пустой банкой. — Не думаю, что тебе вдруг захотелось поговорить о прошлом. Ты о чем угодно поговорил бы, только не о прошлом, да, Джей? Ты бы предпочел вообще забыть обо всем. Но тут маленькая проблемка, Джей. Кое-кто не может забыть то что было. Кое-кому некуда от него убежать. Все, что было с нами, остается с нами, вот здесь, оно повторяется снова и снова. Той же банкой он описал несколько кругов, указывая и на упомянутое движение прошлого, и на ветхую квартирку, в которой они провели детство. Затем он в сердцах швырнул обе пустые банки в пластиковый пакет, висевший на ручке кухонного шкафчика. Это нехитрое приспособление уже много лет служило семье Пичес мусорным ведром.

— Я знаю, — сказал Пичли.

— Знаешь ты, как же, — передразнил его брат. — Ни хрена ты не знаешь, Джей, и не забывай об этом.

В тысячный раз Пичли начал говорить брату, что он не просил его угрожать журналистам. То, что они сделали…

— О да, ты не просил. Ты просто сказал: «Ты видел, что они обо мне написали, Роб?» Вот что ты сказал. «Если так будет продолжаться, они разорвут меня на части, — сказал ты. — От меня не останется ничего, когда они закончат».

— Может быть, я говорил это, но на самом деле имел в виду…

— Да плевать мне на то, что ты имел в виду! Роб пнул дверцу шкафчика. Пичли вздрогнул.

— Чего это вы тут?

Брент вернулся в кухню, прихватив по дороге пачку сигарет матери.

— Этот гад намерен снова сделать ноги и пытается запудрить мне мозги, будто не знает, куда поедет. Как тебе такое понравится?

Брент мигнул.

— Дерьмо собачье, Джей.

— В точку, Брент, дерьмо это собачье. — Роб прицелился пальцем в лицо старшему брату. — Я ради тебя срок отмотал. Шесть месяцев. Ты представляешь себе, как это было?

И он начат перечислять все тот же список несчастий, который Пичли слышал каждый раз, когда братья испытывали нужду в Деньгах. Начинался он с повода для столкновения Роба с правоохранительной системой: с избиения журналиста, который в тщательно выстроенном прошлом Джеймса Пичфорда раскопал Джимми Пичеса и который не только напечатал статью, основанную на россказнях информатора из хэмпстедского участка, но и имел наглость дополнить первую статью второй, невзирая на предупреждение Роба. Роб же действовал от широты сердца, ничего не получая и не прося — «Ни хрена, Джей, ты слышишь?» — за защиту репутации брата, давным-давно сбежавшего от них.

— Мы к тебе и близко не подходили, Джей, пока не понадобились тебе, и тогда ты выжал нас досуха, — закончил Робби.

Пичли подумал, что способность его брата к переписыванию истории поразительна.

— Тогда ты появился у меня потому, что увидел в газете мою фотографию, Роб. Ты увидел возможность сделать меня твоим должником. Проломил несколько голов, вывихнул несколько конечностей — и все ради того, чтобы сохранить прошлое Джимми в тайне. Ему это должно понравиться. Он нас стыдится. И если он будет думать, что в любой момент мы вместе с прошлым можем выпрыгнуть, как чертик из табакерки, то он будет платить, болван, лишь бы мы держались подальше. Он будет платить, платить и платить.

— Я сидел в клетке! — зарычал Робби. — Я срал в ведро. Ты это понял, приятель? Меня поимели в душе, Джей. А тебя кто-нибудь поимел?

— Ты! — закричал Пичли. — Ты и Брент! Вот кто меня поимел! Вы двое дышите мне в спину, где бы я ни был, тянете руки за бабками, и никуда от вас не деться, как от дождя осенью!

— Мы же не можем мыть машины в дождь! — внес свою лепту Брент.

— Заткнись! — Роб замахнулся на Брента пакетом с мусором. — Проклятье, до чего же ты туп!

— Он сказал…

— Заткнись! Я слышал, что он сказал. Ты разве не понял, что это значило? Это значило, что мы с тобой — паразиты. Вот что он сказал. Как будто это мы ему должны, а не совсем наоборот.

— Я этого не говорил. — Пичли сунул руку в карман и вытащил на свет чековую книжку, внутри которой лежал чек, дописать который помешала та баба из полиции. — Я просто хотел сказать, что теперь всему этому конец, потому что я уезжаю. Роб, я выпишу последний чек. После чего вы будете сами решать свои проблемы.

— Да насрать я хотел на твой чек!

Роб двинулся на него. Брент торопливо попятился в гостиную, откуда раздался голос Джен Пичес:

— Что это вы там расшумелись так?

— Роб и Джей…

— Заткнись! Заткнись! Господи, почему ты такой козел, Брент?

Пичли достал перьевую ручку, снял колпачок, но не успел прикоснуться к бумаге пером — Роб набросился на него. Он вырвал чековую книжку из рук Пичли и отбросил ее в сторону. Она ударилась о стойку с кружками, которые с грохотом свалились

на пол.

— Эй, поосторожней там! — крикнула недовольная Джен. Перед Пичли пронеслась вся его жизнь. Брент окончательно исчез в гостиной.

— Идиот поганый! — прошипел Роб. Он ухватил Пичли за лацканы пиджака и дернул к себе, так что у того чуть не оторвалась голова. — Ни хрена ты не понимаешь, придурок! Ни хрена!

Пичли закрыл глаза и ждал удара, которого почему-то не последовало. Вместо этого брат оттолкнул его так же резко, как только что подтянул к себе. Пичли ударился спиной о раковину.

— Да мне пофигу были твои деньги, — сказал Робби. — Ну Да, ты давал их нам. И я был рад их взять, верно. Но ты сам тянулся к чековой книжке каждый раз, как видел мою рожу. «До чего надоел, дам-ка ему тысячу или две, может, тогда исчезнет». Вот что ты думал. А потом обвинял меня в том, что я вымогаю у тебя деньги, хотя ничего я не вымогаю, ты сам даешь мне деньги, потому что для тебя это как искупление вины.

— Нет у меня никакой вины, и нечего мне искупать… Роб рубанул рукой воздух, заставляя Пичли замолчать.

— Ты притворялся, что нас нет, Джей. Так что не вини меня за то, что делал ты сам.

Пичли сглотнул. Возразить на это было нечего. Слишком много правды содержалось в утверждении Роба и слишком много фальши — в его собственном прошлом.

В гостиной громче забубнил телевизор. Джен увеличила громкость, чтобы заглушить то, чем занимались на кухне ее сыновья. Таким способом она давала понять, что это ее не касается.

Само собой, мысленно усмехнулся Пичли. Ее никогда не касалась жизнь ее детей.

Брату он сказал:

— Прости, Роб. Я жил так, как мог.

Робби отвернулся. Нагнувшись к старенькому холодильнику, он достал очередную банку пива, вскрыл ее и поднял вверх, отдавая прощальный салют Пичли.

— Я всего лишь хотел быть твоим братом, — сказал он.

Гидеон

2 ноября

Мне кажется, что правда о Джеймсе Пичфорде и Кате Вольф лежит между тем, что сказала Сара Джейн о равнодушии Джеймса к женщинам, и тем, что сказал папа о влюбленности Джеймса в Катю. И Сара Джейн, и отец имели свои причины извратить факты. Если Сара Джейн хотела заполучить Джеймса и невзлюбила Катю, то она не станет признавать, что жилец оказывал предпочтение не ей, Саре Джейн, а кому-то еще. Что касается папы… Вряд ли он по доброй воле признается мне в том, что Катя забеременела от него. Обычно отцы не стремятся делиться с сыновьями подобной информацией.

Вы слушаете меня с невозмутимым спокойствием на лице, и эта невозмутимость, это спокойствие, эта открытость всему, что взбредет мне на ум, говорят мне, о чем вы думаете, доктор Роуз: он так цепляется за факт беременности Кати Вольф, потому что для него сейчас это единственный способ избежать…

Чего, доктор Роуз? А если я ничего не пытаюсь избежать?

«Я не отрицаю такой возможности. Но обдумайте вот что, Гидеон: уже довольно давно вы не вспоминаете ничего связанного с музыкой. У вас почти нет четких воспоминаний о матери. Ваш дед, каким он был во время вашего детства, практически удален из вашего мозга, как и ваша бабушка. Да и Рафаэль Робсон в качестве учителя музыки из вашего детства появляется в ваших воспоминаниях лишь изредка».

Такова моя память, и я ничего не могу с этим поделать.

«Разумеется. Но для того чтобы стимулировать ассоциативное мышление, человек должен создать такую ментальную обстановку, где мозг сможет свободно парить. Вот почему нужно успокоиться, отдохнуть, найти удобное место, где никто не помешает записывать мысли и воспоминания. Активное расследование смерти вашей сестры и последующего суда…»

Да как я могу думать о чем-то другом, когда мой мозг переполнен этим? Нельзя же просто вытряхнуть из головы все мысли, нельзя взять и забыть что-то, чтобы задуматься о чем-то другом. Ее убили, доктор Роуз. А я забыл о том, что ее убили. Господи, я забыл даже о том, что она вообще существовала! И теперь эта мысль преследует меня. Не в моей власти отбросить ее. И это выше моих сил — заниматься подробным описанием того, как в девятилетнем возрасте я сыграл ansiosamente там, где полагалось играть animato,[30] и многословно рассуждать о психологическом значении неверной трактовки музыкального произведения.

«А как же та синяя дверь, Гидеон? — напоминаете мне вы, по-прежнему воплощенное здравомыслие. — Учитывая, сколь важное место занимала эта дверь в вашем мыслительном процессе, не будет ли полезным уделить ей ваше внимание? Может, вам стоит задуматься и написать что-нибудь о ней, а не о том, что вам говорят другие?»

Нет, доктор Роуз. Та дверь — простите невольный каламбур — заперта.

«И все же почему бы вам не закрыть на несколько секунд глаза и не представить ее еще раз? — рекомендуете вы. — Почему бы вам не поместить ее в иной контекст, чем Уигмор-холл? Судя по тому, как вы описываете ее, это входная дверь, ведущая в дом или квартиру. А что, если она не имеет никакого отношения к Уигмор-холлу? Возможно, вам стоит подумать не о самой двери, а только о ее цвете. Возможно, значение имеет только наличие двух замков на двери вместо одного. Или важна только лампа над дверью, в которой воплотилась идея света вообще».

В вашем кабинете вместе с нами сидят Фрейд, Юнг и все прочие их сотоварищи… И — да, да, да, вы правы, доктор Роуз. Я — поле, готовое к уборке урожая.

3 ноября

Либби вернулась домой. После нашей размолвки в сквере прошло три дня, в течение которых я не видел и не слышал ее. Тишина в ее квартире была обвинением, она утверждала, что это я прогнал Либби своей трусостью и мономанией. Эта тишина заявляла, что моя мономания — лишь удобное прикрытие, за которым я прятался, чтобы не пришлось смотреть в лицо правде: я не смог сблизиться с Либби, я не сумел соединиться с человеческим существом, которое Всемогущий буквально положил мне на колени. Положил специально и исключительно для того, чтобы я попробовал установить с кем-то близкие отношения.

«Вот она, Гидеон, — провозгласила судьба, Бог или карма в тот день, когда я согласился сдать квартиру в подвальном этаже кудрявой посыльной, срочно нуждавшейся в убежище, где ее не нашел бы муж. — Вот она. Это твой шанс разрешить то, что мучило тебя со времени разрыва с Бет».

Но я позволил этому уникальному шансу на искупление проскользнуть между пальцев. Более того, я сделал все, что было в моих силах, чтобы этого шанса вообще не существовало. Потому что не найдется лучшего способа избежать интимного сближения с женщиной, чем разрушить собственную карьеру, давая себе, таким образом, безотлагательное дело, требующее приложения максимума усилий. У меня нет времени обсуждать наши отношения, Либби, дорогая. Нет времени размышлять об их неполноценности. Нет времени подумать, почему я могу обнимать твое нагое тело, чувствовать, как твои мягкие груди утыкаются мне в грудь, чувствовать, как холмик твоего лобка прижимается ко мне, и при этом не испытывать ничего, кроме жгучего унижения оттого, что ничего не испытываю. Нет времени вообще ни на что, все силы отданы этой мучительной, настоятельной, срочной проблеме с моей музыкой, Либби.

А может, мое обдумывание ситуации с Либби является ширмой, которая скрывает то, что представляет собой та синяя дверь? Как мне во всем этом разобраться, боже мой?

Когда Либби вернулась на Чалкот-сквер, она не постучала ко мне и не позвонила по телефону. Не заявила о своем прибытии ни ревом «судзуки» под окном, ни оглушительной поп-музыкой, несущейся из ее квартиры. О ее присутствии я догадался лишь по внезапному шуму в водопроводных трубах, спрятанных в стенах дома. Она принимала ванну.

После того как трубы стихли, я дал ей сорок минут дополнительного времени, после чего спустился по лестнице, вышел на улицу и преодолел несколько ступеней вниз ко входу в ее квартиру. Подняв руку, чтобы постучаться, я вдруг заколебался. Идея залатывания дыр в наших неопределенных отношениях неожиданно показалась мне никчемной. Я уже готов был развернуться и уйти, я уже почти произнес мысленно: «А пошло оно все к черту», что в моем лексиконе означает поджатый хвост и побег от трудностей. Но столь же внезапно, как приступ трусости, пришло осознание: я не хочу быть в ссоре с Либби. Все эти месяцы она была мне хорошим другом. Мне недоставало ее дружбы, и я хотел вернуть ее, если это еще возможно.

Сначала она не открыла мне дверь. Пришлось стучать еще несколько раз, и даже когда она соизволила наконец подойти к двери, то не открыла сразу, а спросила: «Кто там?» Как будто не знала, что, кроме меня, вряд ли кто заглянет к ней на Чалкот-сквер. Я решил проявить терпение. Она обижена на меня, говорил я себе. И имеет на это полное право, если рассудить по чести.

Когда она распахнула дверь, я стал говорить принятые в подобных случаях фразы: «Привет. Я беспокоился о тебе. Ты исчезла, и я…»

«Не ври», — услышал я в ответ, хотя в ее голосе не было враждебности. Она успела одеться, заметил я, причем оделась необычным для себя образом: в цветную юбку, развевающуюся на уровне икр, и черный облегающий свитер. На ее левой щиколотке поблескивала золотая цепочка, хотя Либби была босиком. Мне очень понравилось, как она выглядит.

«Это правда. Когда ты ушла, я подумал, что ты собираешься вернуться на работу. А потом, когда ты не вернулась… Я не знал, что и думать».

«Снова вранье», — сказала она.

Я сдержался, говоря себе, что я виноват и должен понести наказание.

«Можно мне войти?»

Она отступила от двери, каким-то незаметным, но абсолютно недвусмысленным телодвижением изобразив полное равнодушие — эквивалент пожатия плечами. Я вошел в квартиру и увидел, что она готовится обедать. На кофейном столике перед футоном, служившим ей в качестве дивана, были расставлены блюда, и их содержимое разительно отличалось от того, что она обычно ела (так же, как и сегодняшний наряд Либби разительно отличался от того, что она обычно носила): она поджарила курицу с брокколи и сделала салат из помидоров.

Я замялся: «Ты ешь? Извини. Наверное, мне стоит зайти попозже». Прозвучало это так формально, что я возненавидел себя.

Она сказала: «Да ничего страшного, если только ты не против, что я буду есть при тебе».

«Я не против. А ты не против, что я буду смотреть, как ты ешь?»

«Я не против».

Это была разведка боем. Мы с ней могли бы поговорить на самые разные темы, но при этом слишком многое являлось запретным.

«Прости за тот день, — сказал я. — За то, что случилось между мной и тобой. У меня сейчас тяжелый период в жизни. Ну, очевидно, ты уже в курсе. Но пока я не разобрался со своими проблемами, я ни с кем не смогу сойтись».

«А раньше мог?»

Меня этот вопрос поставил в тупик.

«Мог что?»

«Сойтись с кем-нибудь?» Либби подошла к дивану и уселась, подобрав под себя юбку. Это был необычайно женственный жест, совершенно ей несвойственный.

«Не знаю, как ответить на это честно и при этом быть честным с самим собой, — признался я. — Наверное, я должен сказать, что да, я мог сойтись с кем-то в прошлом и смогу сделать это в будущем. Но правда состоит в том, что, возможно, это не так. То есть я никогда ни с кем не мог сойтись. И возможно, никогда не смогу. Это все, что я сейчас могу сказать».

Либби пила воду, отметил я с удивлением, а не кока-колу, которая была ее любимым напитком все то время, что мы были знакомы. Пока я говорил, она подняла большой стакан с кусочком лимона, плавающим среди кубиков льда, поднесла его к губам и, делая маленькие глотки, смотрела на меня поверх края стакана.

«Ну что ж, — сказала она, когда я замолчал. — И это все, что ты хотел мне сказать?»

«Нет, я уже говорил, что беспокоился о тебе. Расстались мы не лучшими друзьями. А потом тебя все не было… то есть я подумал, что ты, должно быть… В общем, я рад, что ты вернулась. И что ты в порядке. Я рад, что ты в порядке».

«Почему? — спросила она. — И что со мной могло случиться? Ты подумал, что я в реку брошусь, или что?»

«Нет, конечно».

«Тогда почему?»

В тот момент я не увидел, что меня завлекают в ловушку. Как идиот, я свернул на предложенную мне дорогу, предположив, что доберусь по ней к желаемой цели. Я ответил: «Я знаю, что твое положение в Лондоне крайне непрочно. Поэтому я не стал бы винить тебя, если бы ты… ну, если бы ты сделала то, что тебе показалось необходимым, чтобы укрепить это положение. Особенно ввиду того, что мы с тобой так плохо расстались. Но я очень рад, что ты вернулась. Ужасно рад. Я скучал без тебя, мне не с кем было поговорить».

«Попался, — подмигнула она мне, но не улыбнулась. — Теперь мне все понятно, Гид».

«Что "все"?»

Она взяла вилку и нож и стала терзать курицу. Хотя в Англии она провела уже несколько лет, я заметил, что столовыми приборами она так и не научилась пользоваться. Как все американцы, она бестолково перекладывала нож и вилку из руки в руку каждый раз, когда ей нужно было что-то отрезать. Я не успел поразмыслить над этой странностью, потому что Либби, помолчав, решила-таки ответить мне.

«Ты подумал, что я была у Рока?»

«На самом деле я не… То есть ты же работаешь на него. И после той нашей ссоры… Я знаю, что было бы только логично, если бы ты…» Я не знал, как закончить мысль. А Либби не спеша жевала свою курицу и наблюдала, как я путаюсь в словах. Она явно не желала прийти мне на помощь.

Наконец она произнесла: «То есть ты подумал, что я вернулась к Року и делаю то, чего он от меня хочет. А хочет он практически только одного: чтобы я трахалась с ним в любое время, когда у него зачешется. И еще чтобы я мирилась с тем, что он трахает всех подряд девиц, попадающихся ему на глаза. Так?» «Я понимаю, что сила на его стороне, Либби, но, пока тебя не было, я тут подумал, что ты могла бы посоветоваться с адвокатом, который специализируется на иммиграции…» «Хрена с два ты подумал», — фыркнула она. «Послушай, если твой муж продолжает угрожать, что заявит на тебя в Министерство внутренних дел, то мы могли бы…»

«Значит, ты действительно так думаешь? — Она отложила вилку. — Я была не у Рока, Гидеон. Конечно, тебе трудно в это поверить. Ну да, как же, разве не должна была я броситься к какому-нибудь распоследнему козлу, ведь такая у меня манера. И вообще, почему бы мне не поселиться с ним навсегда и снова терпеть все его выходки? Тем более что твои выходки я прекрасно терпела».

«Ты все еще сердишься», — вздохнул я, раздраженный своей очевидной неспособностью общаться с людьми. Я хотел, чтобы мы обошли эту тему, но не знал, как это сделать. Предложить Либби то, чего она столь откровенно желала на протяжении нескольких месяцев, я не мог и не знал, что предложить ей взамен. А требовалось нечто такое, что удовлетворило бы ее не только сейчас, но и в будущем. И все же я хотел предложить ей хоть что-нибудь. «Либби, я нездоров, — сказал я. — Ты сама это видела. Ты знаешь это. Мы не говорили о худшем проявлении моего нездоровья, но ты и сама догадалась, потому что ты на себе почувствовала… Ты видела… Ты ведь была со мной… ночью». Господи, до чего мучительно называть вещи своими именами!

Когда Либби садилась на диван, я остался стоять и теперь мерил шагами небольшую гостиную. Я ждал, чтобы она спасла меня.

«А другие так поступали?» — задаете вы неожиданный для меня вопрос.

Поступали как?

«Спасали вас, Гидеон. Потому что, видите ли, зачастую мы ждем от окружающих того, к чему привыкли. Мы склонны предполагать, что каждый конкретный человек даст нам то, что мы привыкли получать от других».

Бог свидетель, этих других было не так уж много, доктор Роуз. Само собой, была Бет. Но она реагировала обиженным молчанием, а этого я определенно не хотел получить от Либби.

«Чего же вы ждали от Либби?»

Понимания, наверное. Понимания, которое сделает дальнейший разговор — и дальнейшие признания — ненужным. Но вместо этого я получил заявление, которое со всей однозначностью дало мне понять, что ничего подобного я от нее не дождусь.

«Жизнь — это не только ты, Гидеон», — сказала она.

«Я этого и не говорю», — возразил я.

«Не говоришь, но подразумеваешь, — настаивала Либби. — Я не появляюсь три дня, и ты тут же делаешь вывод, что я в истерике оттого, что у нас с тобой не заладилось. Ты делаешь вывод, что я вернулась к Року и из-за тебя мы снова начали трахаться».

«Я бы не стал утверждать, что ты поддерживаешь отношения с ним из-за меня. Но ты не можешь не признать, что ты не пошла бы к нему, если бы мы с тобой не… если бы у нас с тобой сложилось иначе».

«Черт, да ты глухой как дерево, Гид. Ты вообще слушаешь меня? Хотя зачем тебе слушать меня, ведь мы не о тебе разговариваем!»

«Ты несправедлива. Я слушал тебя».

«Да? Тогда вспомни, что я сказала: я была не у Рока. Конечно, я видела его. Каждый день я ходила на работу, значит, встречалась с ним. И я бы вернулась к нему, если бы захотела, но я не захотела. А если он захочет позвонить федералам — или кому еще звонят в вашей стране, — то он так и поступит, и это будет означать, что мне придется покупать билет до Сан-Франциско. И тут ничего не попишешь, я могу вывернуться наизнанку, но все будет без толку. Конец истории».

«Но должен же быть какой-то компромисс. Если он хочет тебя так сильно, то, возможно, тебе стоит обратиться за профессиональной консультацией, чтобы…»

«Ты рехнулся, что ли? Или тебя так трясет от страха, что мне вдруг от тебя что-то понадобится?»

«Я просто пытаюсь предложить выход в сложившейся ситуации с твоим иммиграционным статусом. Ты не хочешь, чтобы тебя депортировали. Я не хочу, чтобы тебя депортировали. Не сомневаюсь, что Рок тоже не хочет, чтобы тебя депортировали, в ином случае он бы уже давно сообщил о тебе властям — кстати, такими делами занимается Министерство внутренних дел, а не федералы, и они уже давно бы взялись за тебя».

Ранее по ходу разговора Либби снова принялась за свою курицу, насадила на вилку кусок и поднесла к губам. Но, слушая мою последнюю тираду, она напрочь забыла о еде, а когда я закончил, опустила вилку с нетронутым куском курицы на тарелку и молча смотрела на меня секунд пятнадцать. После чего произнесла какую-то бессмыслицу: «Я танцевала чечетку».

«Что?»

«Я танцевала чечетку, Гидеон. После того как мы расстались, я поехала танцевать чечетку. Это мое хобби — чечетка. У меня не очень хорошо получается, но это неважно, ведь я хожу на занятия не потому, что хочу хорошо танцевать, а потому, что, когда танцую, мне становится жарко, я потею, мне весело. И еще мне нравится то, как я себя чувствую после занятий».

Я сказал: «А, понятно», хотя на самом деле я ничего не понимал. Мы говорили о ее браке, говорили о ее статусе в Великобритании, говорили о наших с ней взаимоотношениях, по крайней мере пытались. При чем тут чечетка — оставалось для меня загадкой.

«В нашей группе есть одна приятная девушка, индианка. Она ходит на занятия тайком от семьи. И она пригласила меня в гости. Там я и осталась. У нее дома. С ее семьей. Я не была с Роком. Даже не думала о том, что можно поехать к нему. Я думала о том, что будет хорошо для меня. Вот и все, Гидеон».

«А, понятно. Понятно». Меня заело. Я ощущал ее гнев, но не представлял, что с ним делать.

«Нет. Ничего тебе не понятно. В твоем малюсеньком мирке все живут, дышат и умирают только ради тебя, и так было всегда, как только ты родился. Поэтому ты решил, что со мной происходит то же самое. У тебя не встает, когда мы вместе, и меня от этого так плющит, что я со всех ног мчусь к самому подлому негодяю в Лондоне и чего только с ним не делаю, и все это исключительно из-за тебя. Ты думаешь, будто я говорю себе: "Гид меня не хочет, зато добрый старый Рок хочет, а если хоть какая-то задница хочет меня, то, значит, со мной все в порядке, я нормальная, я существую"».

«Либби, я не говорил ничего подобного».

«Тебе не нужно это говорить. Ты так живешь, поэтому ты считаешь, что так живут и все остальные. В твоем мире ты живешь ради идиотской скрипки, а не ради другого человека, и, когда скрипка отвергла тебя или бросила, ты перестал понимать, кто ты и что ты. Вот что с тобой происходит. Но моя жизнь — это моя жизнь, и я живу не ради тебя. И уж тем более не ради твоей скрипки».

Я стоял и гадал, как мы дошли до такого. Никакого четкого ответа на слова Либби у меня не было. Зато в голове неотвязно крутились слова отца: «Вот чем заканчиваются знакомства с американцами, а из всех американцев хуже всего калифорнийцы. Они не разговаривают. Они проводят психоанализ».

«Я музыкант, Либби», — сказал я.

«Нет. Ты — личность. Как и я — личность».

«Люди не существуют вне своего основного занятия».

«Еще как существуют. Большинство людей именно так и живут и чувствуют себя при этом прекрасно. Только те люди, у которых внутри ничего нет, — люди, которые минуты не потратили на то, чтобы понять, кто они такие на самом деле, — вот они да, сразу разваливаются, как только у них что-то не получается».

«Ты не можешь предугадать, как наши… как эта ситуация… между нами… сложится. Я тебе говорил, что сейчас у меня трудный период, но я преодолею его. Я каждый день работаю над этим».

«Да ты совершенно не слушаешь меня. — Она отшвырнула вилку. Не съев и половины того, что лежало на тарелке, она собрала все со стола и унесла на кухню, ссыпала остатки курицы и брокколи в пластиковый пакет и засунула пакет в холодильник. — С твоей музыкой какие-то проблемы, и ты потерян, тебе нечем даже занять себя. И ты думаешь, что мне тоже будет нечем занять себя, если у нас с тобой, или у меня с Роком, или у меня с чем-либо еще возникнут проблемы. Но я не такая, как ты. У меня есть жизнь. А ты человек без жизни».

«Вот поэтому я и стараюсь вернуть себе жизнь. И пока не верну, я буду бесполезен и для себя, и для других людей».

«Неверно. Нет. У тебя никогда не было жизни. Все, что у тебя было, — это скрипка. Игра на скрипке — это не ты. Но ты превратил это в свою суть, и вот почему сейчас от тебя ничего не осталось».

«Чушь, — слышал я отцовское фырканье. — Еще один месяц в компании с этой милой дамочкой, и жалкие остатки твоего мозга превратятся в кашу. Вот что получается, если сидеть на диете из «Макдоналдса», телевизионных ток-шоу и книжек типа "Помоги себе сам". Разумеется, если твоя милашка вообще умеет читать, каковая способность до сего дня вызывает у меня серьезные сомнения».

Устоять перед дуэтом папиной язвительности у меня в голове и горячности Либби в реальности я не мог. Мне ничего не оставалось делать, кроме как удалиться восвояси, сохраняя но возможности достойный вид. «Думаю, мы оба сказали достаточно. Бесспорно только одно: наши мнения по данному вопросу расходятся, и с этим ничего не поделаешь».

«Ага, давай говорить только бесспорные вещи, — ехидно прищурилась Либби. — Потому что спорные вещи могут нас напугать, и если станет очень страшно, то мы можем измениться».

Я уже подошел к двери, но последняя фраза Либби настолько уязвила меня, что я счел необходимым возразить: «Некоторым людям не надо меняться, Либби. Возможно, им надо понять, что происходит с ними, но меняться им совсем не надо».

Я вышел, прежде чем она успела ответить. Почему-то мне хотелось, чтобы последнее слово осталось за мной. Когда я закрывал за собой дверь — аккуратно, чтобы не выдать никаких чувств, которые она могла бы истолковать как отрицательную реакцию на наш разговор, — то все-таки расслышал ее бессильный ответ: «Ага, как же, не надо». И затем что-то сердито царапнуло по деревянному полу, как будто Либби пнула ногой кофейный столик.

4 ноября

Я — это музыка. Я — инструмент. Она видит в этом ошибку. Я — нет. И это показывает разницу между мной и ею, ту разницу, о которой говорил мне папа с того самого момента, как познакомился с Либби. Либби никогда не была профессионалом, и она не занимается творчеством. Ей легко говорить, что я не скрипка, поскольку она не знает, что значит вести жизнь, неразрывно сплетенную с артистической деятельностью. На протяжении ее недолгой жизни у нее были разные работы, на которые она приходила утром и уходила в конце дня. У артистов другая жизнь. Утверждая обратное, она доказывает свое непонимание вопроса и заставляет меня задуматься.

«Задуматься над чем?» — хотите вы знать. Задуматься над возможностями. Для Либби и меня. Дело в том, что какое-то время я считал… Да. Какое-то время эта разница между нами казалась мне важной и нужной. Я считал благоприятным для наших отношений то обстоятельство, что Либби понятия не имела, кто я такой, не признала мое имя, когда увидела его на пакете с документами, которые должна была мне доставить в тот день, не ценила мои профессиональные достижения. Ее не волновало, играю ли я на скрипке или делаю воздушных змеев и продаю их на рынке, и мне это в ней нравилось. Но теперь я понимаю, что если я намерен жить своей жизнью, то мне необходим человек, который понимал бы эту мою жизнь.

Именно потребность в понимании заставила меня отправиться на поиски Кэти Ваддингтон, чаще всех приходившей в гости к Кате Вольф, той самой девушки из монастыря, которую я запомнил сидящей на нашей кухне на Кенсингтон-сквер.

Катя Вольф была половиной двух KB, сообщила мне Кэти, когда я нашел ее. Иногда, сказала она, человек, имеющий близкого друга, предполагает, что их дружба продлится вечно, неизменная и благотворная для обоих. Но в действительности такое случается редко.

Найти Кэти Ваддингтон не составило большого труда. Для меня не стало сюрпризом, что она последовала тому курсу, который в молодые годы провозгласила своей миссией. Ее адрес и телефон я нашел в телефонном справочнике, а встретился с ней в ее клинике на Мейда-Вейл. Клиника носила название «Гармония тела и ума», и, насколько я понял, это название было призвано завуалировать истинное предназначение заведения — сексуальную терапию. Нельзя же открыто заявить о том, что клиника решает сексуальные проблемы, ведь мало у кого хватит смелости признать, что с сексом у него не все в порядке. Дабы избежать излишней прямолинейности, сексуальную терапию назвали «терапией отношений», а неспособность участвовать в сексуальном акте переименовали в «дисфункцию интимных отношений».

«Вы не представляете себе, сколько людей испытывают разного рода трудности в половой жизни, — проинформировала меня Кэти тоном, в котором отчетливо звучали дружелюбие, искренность и профессиональная уверенность. — Ежедневно к нам по рекомендациям обращаются как минимум три новых клиента. У некоторых эти трудности вызваны проблемами со здоровьем: диабетом, сердечными болезнями, перенесенными операциями. Но на каждого клиента с медицинскими проблемами приходится девять или десять человек с психологическими. Полагаю, тут нет ничего удивительного, учитывая нашу национальную одержимость сексом и наше желание скрыть эту одержимость. Достаточно взглянуть на таблоиды и глянцевые журналы, чтобы осознать, сколь велика всеобщая заинтересованность в сексе. Скорее меня удивляет, почему к нам не обращается больше людей. Поверьте мне, я никогда еще не встречала человека, у которого бы не было той или иной проблемы, связанной с сексом. Здоровые люди — это те люди, которые решают эти проблемы».

Она провела меня по коридору, выдержанному в теплых тонах, и мы вошли в ее кабинет. Окна просторной, обставленной комфортабельной мягкой мебелью и широкими кушетками комнаты выходили на террасу, где стояло великое множество горшечных растений. На этом зеленом фоне уместно смотрелись полки с коллекцией керамики («Южная Америка», — мимоходом заметила Кэти) и корзин («Северная Америка… правда, чудесные? Это хобби — моя слабость. Они слишком дороги для меня, но я все равно их покупаю. Утешает меня лишь то, что существуют куда более серьезные пороки»). Мы уселись и оглядели друг друга. Кэти обратилась ко мне все тем же теплым, доверительным и доброжелательным тоном: «Итак, чем я могу помочь вам, Гидеон?»

Тут я понял, что она принимает меня за одного из клиентов, ищущих ее профессионального совета, и поторопился развеять это заблуждение. То, что привело меня сюда, никак не связано с родом ее деятельности, с преувеличенной живостью заявил я. В действительности мне просто нужно получить кое-какую информацию о Кате Вольф, если это возможно. Разумеется, время, потраченное на разговор со мной, будет должным образом компенсировано, поскольку я понимаю, что это время могло бы быть использовано для приема платного клиента. Но что касается… осложнений, с которыми она привыкла работать… Ха-ха (смех). Ну, на данный момент мне не требуется помощи такого рода.

Кэти сказала: «Чудесно. Я рада слышать это». Она устроилась поудобнее в своем кресле с высокой спинкой. Обтянутое тканью осенних тонов — в той же гамме, что и коридор клиники, — это кресло отличалось крепкой, надежной конструкцией. Такое качество было необходимо в связи с размерами Кэти. Склонность к полноте, свойственная двадцатилетней студентке университета, любившей захаживать в нашу кухню на Кенсингтон-сквер, теперь превратилась в ожирение. Кэти в нынешнем ее состоянии было бы трудно уместиться на сиденье в кинотеатре или в кресле самолета. Но одевалась она, как и раньше, со вкусом, а ее драгоценности явно стоили целое состояние. Должен признаться, что мне трудно было представить, как Кэти передвигается с места на место, как она совершает элементарные действия, обслуживая себя. Еще больше усилий потребовалось для того, чтобы вообразить, как кто-то открывает ей душу, рассказывая самые интимные свои секреты. Однако мои чувства явно не разделялись большинством людей. Клиника производила впечатление процветающего предприятия, и я сумел договориться о встрече с Кэти только потому, что буквально за несколько минут до моего звонка один из постоянных клиентов отменил сеанс.

Я сообщил Кэти, что пытаюсь освежить кое-какие воспоминания детства и что в процессе я вспомнил ее, вспомнил, что она часто сидела на кухне, когда Катя кормила там Соню. Так как о местонахождении Кати я не имел ни малейшего представления, то подумал, что она, Кэти, сумеет помочь мне заполнить некоторые пробелы в памяти.

К счастью, она не спросила, чем вызван мой внезапный интерес к прошлому. Вооруженная профессиональной мудростью, она не стала также комментировать само существование пробелов в моей памяти. Вместо этого она сразу приступила к рассказу: «В монастыре Непорочного зачатия нас называли "две KB". "Кто знает, где наши KB? Кто-нибудь, позовите KB, пусть посмотрят на это"».

«Значит, вы были близкими подругами?»

«Когда Катя получила комнату при монастыре, к ней многие потянулись, — сказала Кэти. — Но между нами двумя возникла… Да, можно сказать, что мы подружились. Во всяком случае, в то время мы с ней были очень близки».

На низком столике рядом с ее креслом стояла искусно сплетенная клетка с двумя волнистыми попугайчиками, ярко-голубым и зеленым. Не прерывая беседы со мной, Кэти отомкнула дверцу клетки и, зажав голубую птичку в толстом кулаке, вынула ее наружу. Попугайчик недовольно запищал и клюнул ее в палец. Она сказала: «Ай-ай-ай, плохой мальчик Джоуи» — и взяла депрессор языка, лежавший на столе рядом с клеткой. В ужасе я подумал, что она собирается стукнуть им попугайчика, но она стала массировать им головку и шейку птицы, которая сразу успокоилась. Более того, этот массаж странным образом загипнотизировал попугая, и я тоже начал впадать в транс, зачарованно наблюдая за тем, как круглые птичьи глазки медленно закрываются. Кэти раскрыла ладонь, и птица расслабленно уселась в ней.

«Это терапевтическая процедура, — пояснила Кэти. После того как попугайчик успокоился, она отложила депрессор и продолжила массаж кончиками пальцев. — Понижает кровяное давление».

«Я и не знал, что у птиц бывает высокое давление».

Она тихо рассмеялась: «Высокое давление не у Джоуи, а у меня. Я страдаю ожирением, как вы, несомненно, заметили. Мой врач утверждает, что я не доживу до пятидесяти лет, если не сброшу в ближайшее время половину веса. "Вы же не родились толстой", — говорит он мне. На что я отвечаю, что толстой я прожила всю жизнь. Сердце, конечно, страдает от такой нагрузки, а что происходит с давлением, и сказать страшно. Но все мы уйдем так или иначе. Просто я уже выбрала способ, которым уйду. — Она провела пальцами вдоль сложенного правого крыла попугая. В ответ, не открывая глаз, Джоуи вытянул крыло. — Вот что привлекало меня в Кате. Она была из тех, кто сам делает выбор. Мне это очень нравится в людях. Вероятно, потому, что в моей семье все из поколения в поколение шли в ресторанный бизнес, не задумавшись хотя бы на минуту, что в жизни может быть что-то и помимо ресторана. А вот Катя думала. Она думала и выбирала, а не шла проторенной тропой».

«Восточная Германия, — подсказал я. — Побег на воздушном шаре».

«Да. Это самый наглядный пример. Побег на воздушном шаре и то, как она его устроила».

«Только она не сама устраивала воздушный шар, по крайней мере, мне так говорили».

«Верно, она не сама его сделала. Я имела в виду то, как она устроила побег. Ей пришлось убеждать Ханнеса Гертеля взять ее с собой. Она практически шантажировала его, если верить тому, что она мне рассказывала, а я не вижу причин не верить, ведь хвастаться тут нечем. Но пусть в ее действиях было мало благородства, зато решительности Кате не занимать. Гертель был крупным мужчиной, шести футов и трех или четырех дюймов, он мог причинить ей физический вред, мог бы убить ее и перелететь через стену, и кто бы нашел его после этого? Но она не побоялась пойти к нему, и угрожать, и настоять на своем. Она взвесила все за и против, просчитала риск и решилась. Вот как сильно она хотела жить по-своему».

«А в чем состояла угроза?»

Кэти занялась вторым крылом Джоуи, которое тот шустро ей подставил. Из клетки за сеансом массажа искоса наблюдала вторая птичка, мигая блестящими глазами и прыгая по жердочке. «Она сказала ему, что расскажет о его планах властям, если он не возьмет ее с собой».

«Газетчики не докопались до этой истории, насколько я понимаю».

«По-моему, я единственный человек, кому Катя рассказывала об этом, причем не отдавая себе в этом отчета. Дело в том, что мы обе выпили в тот раз, а когда Катя пьянела — что случалось нечасто, заметьте, — она могла сказать и сделать что-то и напрочь забыть об этом к следующему утру. После того случая я никогда не упоминала при ней о Ханнесе, но в душе восхищалась ею. По этой истории мы можем судить, как далеко она готова была пойти ради достижения цели. Мне тоже пришлось преодолеть много трудностей. — Она обвела взглядом кабинет и, вероятно, мысленным взором окинула всю клинику, столь далеко отстоящую от ресторанного бизнеса ее родни. — Так что в каком-то смысле мы сестры».

«Вы, как и она, жили при монастыре?» «Боже мой, нет. Катя там жила, потому что сестры предоставляли проживание в обмен на работу — на кухне, по-моему. Ей надо было как-то перебиться, пока она учила язык. А я жила не в самом монастыре, а в домиках, принадлежавших монастырю. Сестры сдавали их студентам. Окна выходили на железнодорожную линию, так что грохот в комнатах стоял ужасный, но аренда была невысока, и расположение очень удобное — вокруг много колледжей. Поэтому домики пользовались популярностью у студентов. Нас там проживало несколько сотен человек, и почти все были знакомы с Катей. — Она улыбнулась. — Даже если бы мы не узнали о ней из газет, то все равно быстро заметили бы ее. Она творила чудеса из трех шарфов, свитера и пары брюк. Во всем, что касалось одежды и дизайна, она проявляла незаурядные способности. Этим она и хотела заниматься, кстати, — моделированием одежды. И она стала бы модельером, я в этом не сомневаюсь. Если бы все не обернулось для нее так плохо». Наконец разговор свернул в интересующее меня русло. «Так она не подходила на роль няни для моей сестры?» Кэти начала поглаживать хвостовые перья сомлевшего от наслаждения попугайчика. «Катя была предана девочке, — ответила она. — И любила ее. Она замечательно обращалась с ней. Я никогда не видела, чтобы она вела себя с Соней иначе чем с безграничным терпением и с безграничной нежностью. Она была подарком небес, Гидеон».

А вот этого я совсем не желал слышать, и я закрыл глаза, стараясь найти в памяти образ Кати вместе с Соней. Я хотел, чтобы этот образ совпал с тем, что я, маленький мальчик, сказал рыжеволосому полицейскому, а не с тем, что сейчас утверждала Кэти.

Я заметил: «Насколько я понимаю, вы видели их вместе только в кухне, когда Катя кормила Соню». Глаза я держал закрытыми, надеясь вызвать в памяти хотя бы образ самой кухни: красные и черные квадраты старого линолеума, стол, испещренный полукружьями чашек, поставленных на незащищенное дерево, два окна, сидящие ниже уровня улицы и забранные снаружи решетками. Странно, что я смог вспомнить ноги прохожих, шагающих мимо этих окон, но сцену, которая подтвердила бы то, что i позднее я скажу в полиции, мне в тот момент вспомнить так и не удалось.

Кэти спокойно возразила: «Я видела их не только в кухне, хотя там мы часто бывали вместе. Еще я видела их в монастыре. И в сквере. И в других местах. Часть Катиной работы состояла в том, чтобы стимулировать сенсорные ощущения Сони… — Тут она прервалась, перестала гладить птичку и спросила: — Но вы, вероятно, знаете все это?»

Я пробормотал невнятно: «Как я уже говорил, моя память…»

Этого оказалось достаточно, к моему облегчению, и Кэти продолжила: «А-а. Ну да. Так вот. Все дети, инвалиды и здоровые, нуждаются в сенсорной стимуляции, и Катя отвечала за то, чтобы Соня испытывала как можно больше различных ощущений. Катя развивала у нее моторные навыки, она следила за тем, чтобы девочка видела не только дом, но и другое окружение. Все эти усилия сдерживались состоянием здоровья вашей сестры, но, когда врачи разрешали ей покидать дом, Катя всюду возила ее. Если у меня было время, я ходила с ними. Поэтому я видела Катю с Соней в самых разных обстоятельствах, пусть не каждый день, но несколько раз в неделю точно, на протяжении всего времени, что ваша сестра была… была жива. И Катя отлично справлялась со своими обязанностями. Поэтому когда произошло то, что произошло… Я до сих пор не могу этого понять».

Ее рассказ настолько отличался от всего уже услышанного мною или прочитанного в газетах, что я не мог удержаться от прямой атаки: «Ваши слова полностью противоречат тому, что я узнал из других источников».

«Что за другие источники?»

«Например, Сара Джейн Беккет».

«Ну, тогда ничего удивительного, — сказала Кэти. — К тому, что говорит Сара Джейн, нужно относиться с известной осторожностью. Они были как масло и вода, Сара Джейн и Катя. А тут еще Джеймс. Он с ума сходил по Кате, просто до луны взлетал, когда она хотя бы взглядывала на него. Саре Джейн это совсем не нравилось. Она-то сама положила на него глаз, это было очевидно».

Прямо какая-то заколдованная тема, доктор Роуз, про жильца Джеймса. Когда бы, где бы, с кем бы я ни говорил, рано или поздно она возникает, причем возникает в немного ином виде — одна деталь здесь, другая подробность там, но при этом разница каждый раз достаточная, чтобы сбить меня с толку и заставить гадать, кому же все-таки верить.

«Возможно, верить нельзя никому, — подсказываете вы мне. — Каждый человек видит происходящее по-своему, Гидеон. Каждый из нас старается разработать такую версию прошлых событий, с которой потом можно будет жить. В конце концов эта версия становится для нас истиной».

Интересно, с чем пытается жить Кэти Ваддингтон спустя двадцать лет после преступления? Я могу понять, с чем пытается жить папа или та же Сара Джейн Беккет. Но Кэти? Она не жила в нашем доме. Она не имела с нами никаких отношений, кроме дружбы с Катей Вольф. Верно?

Но именно показания Кэти Ваддингтон оказались решающими для дальнейшей судьбы Кати Вольф. Я прочитал об этом в газетной вырезке, где гигантским заголовком стали слова «Няня лгала полиции». В своем единственном заявлении полицейским следователям Катя утверждала, что в тот вечер, когда погибла Соня, ей пришлось покинуть ванную комнату, где она купала девочку, по причине телефонного звонка от Кэти Ваддингтон и что отсутствовала она не более одной-двух минут. Но сама Кэти Ваддингтон, находясь под присягой, заявила, что в момент предполагаемого звонка она находилась на вечернем занятии в университете. Слова Кэти были затем подтверждены записями преподавателя. А почти несуществующей защите Кати Вольф был нанесен серьезный удар.

Но постойте… Господи, неужели Кэти тоже мечтала заполучить жильца Джеймса? Неужели она таким образом подстроила события, чтобы освободить его для себя?

Словно подслушав, какие подозрения зашевелились в моей голове, Кэти продолжила тему, которую поднимала ранее: «Я же не испытывала никаких особенных чувств к Джеймсу. Она видела в нем только человека, который мог посодействовать ей в изучении английского, и, по сути, она использовала его. Она видела, что ему хочется проводить с ней как можно больше времени, и с удовольствием шла ему навстречу при условии, что это время посвящалось освоению языка. Джеймс не возражал. Наверное, он надеялся, что, если он будет очень стараться, в конце концов она влюбится в него».

«То есть он вполне мог быть тем мужчиной, от которого она забеременела».

«В качестве платы за уроки английского? Вы это имеете в виду? Сомневаюсь. Секс в обмен на что бы то ни было — нет, это совсем не в духе Кати. Подумайте сами, ведь она могла бы предложить секс Ханнесу Гертелю, чтобы уговорить его взять ее с собой. Но она выбрала совершенно иной путь, хотя могла при этом сильно пострадать». Кэти перестала ласкать голубого попугайчика и наблюдала за тем, как птица медленно приходит в себя. Первыми в нормальное положение вернулись хвостовые перья, затем крылья, и наконец открылись глаза. Птичка мигнула несколько раз, словно недоумевая, где она находится.

Я сказал: «Если это не Джеймс, значит, она любила кого-то другого. Вы должны знать кого».

«Вы ошибаетесь. Я не знаю, любила ли Катя кого-нибудь».

«Но раз она забеременела…»

«Не будьте таким наивным, Гидеон. Женщина не должна любить, чтобы забеременеть. Ей даже не нужно быть согласной».

«Вы предполагаете…» Я не смог произнести это вслух, поверженный в ужас мыслью о том, что могло произойти и по чьей инициативе.

«Нет-нет, — заторопилась Кэти. — Это не было изнасилованием. Она бы мне рассказала о таком, я уверена. Я имела в виду несколько другое…» Она замолчала на несколько секунд, чтобы вынуть из клетки зеленого попугайчика и начать ту же процедуру какую провела перед этим с его голубым собратом. «Как я уже упоминала, Катя иногда выпивала. Немного и нечасто. Но если это случалось… словом, у нее бывали потери памяти. Так что вполне возможно, что она и сама не знала… Это единственное объяснение, к которому я могла прийти». «Объяснение чего?»

«Того, что я не знала о ее беременности, — ответила Кэти. — Мы делились друг с другом всем. И тот факт, что она ничего не рассказала мне о своей беременности, заставляет меня предположить, что она сама о ней не знала. Если только она не хотела сохранить личность отца в тайне. Такое тоже возможно».

Я не желал продолжать беседу в этом направлении и постарался отвлечь Кэти. «Если она выпивала в свободные вечера и однажды сошлась с кем-то, кого даже не знала, то у нее были все основания сохранить это в тайне. Иначе она стала бы выглядеть в глазах присяжных и всего света еще хуже. Потому что на суде, насколько мне известно, обсуждался ее моральный облик». Как минимум, добавил я мысленно, ее моральный облик обсуждала Сара Джейн Беккет.

«Что касается этого, — сказала Кэти, прекращая на мгновение массаж зеленого попугайчика, — я хотела быть свидетелем, дающим характеристику подсудимой. Несмотря на ее ложь о телефонном звонке, я все-таки считала, что должна сделать это для нее. Но мне не разрешили. Ее адвокат меня не вызвал. А когда прокурор обнаружил, что я даже не знала о ее беременности… Представляете себе, как он представил это во время допроса: разве можно считать меня ближайшей подругой Кати Вольф и авторитетом по оценке ее характера, если она не доверяла мне и не рассказала о своей беременности?» «Да, понятно, к чему это привело».

«Это привело к приговору за убийство. Я думала, что смогу помочь ей. Я хотела помочь ей. Но когда она попросила меня солгать про телефонный звонок…»

«Она просила вас об этом?»

«Да. Просила. Но я не смогла этого сделать. Только не в суде. Не под присягой. Ни для кого я не пошла бы на такое. Мне пришлось провести на этом черту, и так закончилась наша дружба».

Она опустила глаза на птицу в ее руке: правое крыло вытянуто, чтобы получить те же прикосновения, которые незадолго до этого получила другая птичка. До чего же сообразительное создание, думал я. Кэти еще не загипнотизировала попугайчика своими ласками, а он уже подставляет ей крылья.

«Странно, не правда ли? — сказала задумчиво Кэти. — Порой искренне веришь, что с человеком тебя связывают определенные отношения, и в один прекрасный момент вдруг узнаешь, что это совсем не так».

«Да, — согласился я. — Это очень странно».

Глава 19

Ясмин Эдвардс стояла на углу Оукхилл и Галвестон-роуд, и в мозгу ее горело число «пятьдесят пять». Она не желала иметь ничего общего с тем, что сейчас делала, но все равно делала это, ведомая силой, которая казалась одновременно и внешней, и идущей из глубины души.

Ее сердце говорило: «Иди домой, девочка. Беги отсюда. Возвращайся в салон и продолжай притворяться».

А ее голова возражала: «Ну уж нет. Пришла пора узнать худшее».

Остальное ее тело разрывалось между головой и сердцем, отчего Ясмин чувствовала себя тупой блондинкой из триллера, из тех, что на цыпочках крадутся в темноте к скрипнувшей двери, пока весь зрительный зал кричит, чтобы она оставалась на месте.

Перед тем как отправиться на Галвестон-роуд, Ясмин заглянула в прачечную. Не в силах больше противостоять требованиям головы, терзавшим ее уже несколько дней, она закрыла салон и забрала со стоянки «фиесту», намереваясь поехать прямо в Уондсуорт. Но в конце Браганза-стрит, где перед поворотом на Кеннингтон-Парк-роуд ей пришлось ждать, пока проедет встречный поток, она вдруг заметила Катину прачечную, приткнувшуюся между продуктовой лавкой и магазином электротоваров. И решила заскочить туда на минутку, спросить Катю, что бы та хотела сегодня на ужин.

Она понимала, разумеется, что меню на ужин — всего лишь предлог, чтобы проверить подругу. Ну и ладно. Она ведь не спросила у Кати про планы на ужин, когда та уходила утром на работу? Это все тот проклятый коп виноват, испортил им утро своим неожиданным приходом и выбил из привычной колеи.

Ясмин нашла местечко для остановки и забежала в прачечную, где, к своему облегчению, увидела, что Катя на месте: трудится в глубине помещения, согнувшись над гладильной доской. Из-под утюга, которым она скользила по чьим-то кружевным простыням, извергалась струя пара. Сочетание жары, влажности и джунглей из нестираного белья превращали прачечную в подобие тропиков. Ясмин не пробыла внутри и десяти секунд, а уже почувствовала головокружение; на ее лбу выступили капли пота.

Она не была знакома с миссис Крашли, но сразу узнала хозяйку прачечной, сидящую за швейной машинкой, по выражению лица, с которым та воззрилась на подошедшую к прилавку Ясмин. Миссис Крашли принадлежала к тому поколению, которые не могли забыть, что «Англия воевала за таких, как вы», — слишком молодая, чтобы принимать участие в последних вооруженных конфликтах, но достаточно пожилая, чтобы помнить времена, когда Лондон населяли в основном англосаксы. Она нелюбезно пролаяла:

— Да? Чего вам?

Ее взгляд бегал по всему телу Ясмин, а нос сморщился, будто от дурного запаха. Ясмин не держала в руках пакета с бельем, что сразу вызвало у хозяйки прачечной подозрения. А еще Ясмин была темнокожей, что делало ее в глазах миссис Крашли не только подозрительной, но и попросту опасной. Ведь в складках юбки может быть спрятан нож, а в прическе — отравленная стрела, позаимствованная у собрата по племени.

Ясмин произнесла вежливо:

— Нельзя ли позвать Катю?

— Катю? — переспросила миссис Крашли таким тоном, словно Ясмин спросила, не работает ли здесь Иисус Христос. — А чего нужно-то?

— Просто спросить кое-что.

— А зачем мне надо, чтобы она принимала гостей в моей прачечной? Достаточно того, что я вообще согласилась взять ее на работу.

Миссис Крашли приподняла предмет одежды, над которым работала, — белую мужскую рубашку — и кривыми зубами откусила нитку в основании только что пришитой пуговицы.

Заслышав голоса, Катя подняла голову от гладильной доски. Но по какой-то причине она не поприветствовала тут же Ясмин улыбкой, а посмотрела на дверь и только потом вновь перевела взгляд на подругу и улыбнулась.

Подобные мелочи происходят то и дело, и в другое время Ясмин даже не обратила бы на это внимания. Но теперь она стала с особой остротой воспринимать каждый Катин жест, каждый взгляд, каждое слово. Она стала во всем видеть скрытый смысл. И все из-за какого-то грязного копа, будь он проклят.

Настороженно поглядывая на хозяйку прачечной, Ясмин сказала Кате:

— Утром я забыла тебя спросить, что приготовить на ужин.

Миссис Крашли фыркнула:

— В наше время мы ели то, что дадут, да еще спасибо говорили.

Катя подошла ближе, и Ясмин увидела, что ее подруга вся мокрая от пота. Ее ажурная блузка прилипла к телу, волосы висели влажными прядями. За все то время, что Катя проработала в прачечной, она ни разу не возвращалась после работы домой в таком истерзанном, замученном виде, как сейчас. А ведь не прошло еще и половины рабочего дня. Подозрения Ясмин вспыхнули с новой силой. Если домой Катя приходила умытой и причесанной, рассуждала Ясмин, значит, по дороге в Доддингтон-Гроув она где-то останавливалась.

Ясмин забежала в прачечную, только чтобы проверить Катю, удостовериться, что та не прогуливает, зарабатывая штрафные очки у офицера службы надзора. Но подобно большинству людей, которые убеждают себя, будто хотят всего лишь удовлетворить свое любопытство или делают что-то ради блага другого человека, Ясмин получила больше информации, чем того желала.

Она спросила у Кати:

— Ну так как? Есть какие-нибудь идеи? У нас есть телятина. Могу потушить ее с овощами. Помнишь, мы делали так однажды?

Катя кивнула. Она утерла лоб и верхнюю губу рукавом.

— Да, — сказала она, — Отлично. Телятина с овощами — это здорово, Яс. Спасибо.

Они смотрели друг на друга и молчали, осознавая, что миссис Крашли следит из-под полукруглых очков за каждым их движением.

— Ну, узнали, что хотели, мисс Модная Прическа? — сварливо спросила хозяйка. — Тогда идите, хватит тут торчать.

Ясмин сжала губы, чтобы не выпустить рвущиеся наружу слова: Кате — «Где? Кто?» и миссис Крашли — «Сама проваливай, белая дырка». Хорошо, что первой заговорила Катя.

— Мне надо работать, Яс, — тихо сказала она. — Увидимся вечером?

— Угу. Увидимся, — ответила Ясмин и ушла, не спросив Катю, во сколько та собирается вернуться домой.

Этот вопрос стал бы стопроцентной ловушкой, он дал бы Ясмин куда больше сведений, чем взгляд на внешний вид Кати. В присутствии миссис Крашли, которая точно знала, во сколько Катя уходит из прачечной, было бы проще простого спросить у Кати, во сколько та планирует вернуться домой, и потом посмотреть на выражение лица миссис Крашли. Уж она-то наверняка заметит, если время прихода домой будет сильно отличаться от конца рабочей смены Кати. Но Ясмин не хотела доставлять противной корове такого удовольствия — вставить палку в колеса ее отношений с Катей. Поэтому она молча вышла из прачечной и поехала дальше, в Уондсуорт.

И теперь стояла на углу, продуваемая насквозь ледяным ветром. Она осмотрела район и сравнила его с Доддингтон-Гроув. Сравнение было явно не в пользу последнего. Проезжая часть была чистой, будто недавно вымытой, на тротуарах не валялось ни мусора, ни опавшей листвы. Фонарные столбы не пестрели потеками собачьей мочи, а в сточных канавах не копились кучи собачьего же дерьма. Стены домов не украшали граффити, зато на всех окнах были занавески. На балконах не висели унылые ряды мокрого белья, прежде всего потому, что здесь не было балконов, зато возле каждого аккуратного, ухоженного дома был разбит садик.

Вот где можно жить счастливо, думала Ясмин. Вот где можно радоваться жизни. Она с опаской зашагала по тротуару. Вокруг было пусто, но все равно ей казалось, что за ней наблюдают. Она застегнула верхнюю пуговицу жакета, достала шарф и накинула его на голову, хотя понимала, что этот жест только подчеркнет ее испуг и беспокойство. И тем не менее она накрыла голову, потому что в таком районе ей хотелось чувствовать себя спокойной и уверенной и ради этого она готова была прибегнуть к любому способу.

У калитки перед домом номер пятьдесят пять она в нерешительности остановилась. Это была последняя возможность спросить себя, действительно ли она хочет совершить задуманное и действительно ли ей нужна правда. Ясмин снова и снова проклинала чернокожего констебля, из-за которого начались ее треволнения, ненавидела и его, и себя: его — за то, что он рассказал ей о Кате, а себя — за то, что слушала его.

Значит, ей надо узнать правду. Надо только постучаться в дверь, и она получит ответы на гложущие ее вопросы. Она не уйдет отсюда, она обратится лицом к страхам, которые слишком долго пыталась игнорировать.

Ясмин открыла калитку, ведущую в заросший сад. Выложенная каменными плитами дорожка вела к двери ярко-красного цвета с медным кольцом посредине. Над крыльцом нависали аркой по-осеннему голые ветки кустарника; на верхней ступеньке стояла проволочная сетка с тремя пустыми молочными бутылками.

Заметив, что из горлышка одной бутылки торчит записка, Ясмин нагнулась и схватила бумажку, дрожа от отчаянной надежды, что в последний миг ей все же повезет, что ей не придется самой задавать вопросы… не придется смотреть в глаза… Возможно, эта записка все ей расскажет. Ясмин развернула листок на ладони и прочитала короткое сообщение: «Просим с сегодняшнего дня приносить нам две бутылки обезжиренного молока и одну с серебристой крышкой. Спасибо». И все. Почерк ни о чем не говорил. По нему нельзя было вычислить ни пол, ни возраст, ни расу, ни убеждения. Эту записку мог написать кто угодно, любой человек.

Ясмин поиграла пальцами, словно подбадривая ладонь перед решительным действием, а тем временем отступила на шаг от двери и посмотрела на окна, надеясь увидеть там что-то такое, что избавит ее от необходимости стучать в дверь и осуществлять задуманное. Но занавески на окнах были такие же, как и везде: по вечерам они наверняка пропускали достаточно света изнутри, чтобы сквозь них можно было разглядеть силуэты. Однако в дневные часы они защищали окна от сторонних наблюдателей. То есть в дверь стучать придется.

Хватит трусить, мысленно прикрикнула на себя Ясмин. Она имеет право знать. И с этой мыслью она промаршировала к двери и с силой стукнула кольцом о дерево.

Тишина. Ничего. Ясмин подождала и надавила на кнопку звонка. Она слышала, как он звенел внутри дома, сразу за входной дверью, разливаясь популярной мелодией. Но результат был тем же.

Ясмин боялась даже думать, что напрасно приехала в такую даль из самого Кенсингтона. Она боялась думать, что ей придется и дальше притворяться, будто между ней и Катей все по-прежнему. Лучше уж знать, хорошее ли, плохое. Потому что, когда знаешь, можно решить, как поступать дальше.

В кармане ее жакета лежала маленькая визитка, четыре на два дюйма, но Ясмин казалось, что сделана она не из бумаги, а из свинца. Вчера ночью она рассматривала ее, вертела в руках. Время шло, а Катя все не возвращалась. Да, она позвонила. Она сказала: «Яс, сегодня я буду поздно». А когда Ясмин спросила, в чем дело, она ответила: «По телефону долго объяснять, расскажу тебе, когда приду, ладно?» Но она все не приходила, и через несколько часов, уже поздно вечером, Ясмин не выдержала, встала с кровати и села у окна, надеясь, что ночная тьма поможет ей что-то понять. В конце концов она пошла в прихожую и нащупала в кармане жакета визитку, которую дал ей в салоне тот коп.

Она смотрела на имя: Уинстон Нката. Африканец, значит. Но когда он хоть на секунду расслаблялся и забывал следить за акцентом, в голосе его проскальзывали вест-индские нотки. Телефонный номер, напечатанный внизу визитки, в левом углу, принадлежал Скотленд-Ярду. Да она лучше умрет, чем позвонит по нему. Напротив, справа, был указан номер пейджера. «Позвоните мне на пейджер, — сказал он ей. — Днем или ночью».

Или не сказал? В любом случае это не имеет никакого значения, потому что она не собирается стучать полиции. Ни за что на свете. Она не идиотка. И Ясмин сунула визитку обратно, в карман жакета. Она лежит там и сейчас, с каждым мигом становясь все горячее, все тяжелее, все сильнее оттягивая карман, так что заболело плечо. Этой визиткой ее тянет, как металл к магниту, к действию, которое она, Ясмин, не собирается предпринимать.

Она отошла от дома, попятилась по каменным плиткам через сад к калитке. Не оборачиваясь, рукой нащупала задвижку на калитке и спиной вышла на улицу. Если кто-то собирается понаблюдать в щелку между занавесками, как Ясмин уходит, то она будет знать об этом. Но в окнах ничто не шевельнулось. Дом стоял пустой.

В этот миг на Галвестон-роуд въехал фургон почтовой доставки и медленно покатил по улице, пока водитель высматривал нужный ему адрес. Наконец фургон остановился в трех домах от того места, где стояла Ясмин. Оставив двигатель на холостом ходу, водитель выскочил с посылкой в руках и трусцой подбежал к двери. Ясмин стояла и смотрела, как он нажимает на кнопку звонка. Десять секунд, и та дверь открылась. Обмен приветствиями, распишитесь вот здесь, пожалуйста, и водитель уже бежит обратно к своему фургону и уезжает прочь. Мимоходом он бросил взгляд на Ясмин, стоящую на тротуаре, и, наверное, отметил про себя: «Баба, черная, страшная, а фигура ничего, можно было бы…» И вот грузовик исчез, как не бывало. Зато появилась идея.

Ясмин прошла к дому, куда только что была доставлена посылка, репетируя про себя реплики. Она остановилась так, чтобы ее не было видно из окон интересующего ее дома, кстати как две капли воды похожего на дом номер пятьдесят пять, и нацарапала на оборотной стороне визитки детектива тот самый адрес — Галвестон-роуд, дом номер пятьдесят пять. Затем она по-другому завязала на голове шарф — тюрбаном, вынула из ушей серьги и бросила эту горсть меди и бусин в сумку. А потом, хотя ее жакет был застегнут доверху, она расстегнула его, отстегнула ожерелье и тоже спрятала его, на всякий случай. Снова застегнув жакет, она пригладила воротник, придавая ему скромный, немодный вид.

Изменив таким нехитрым образом свою внешность, Ясмин подготовилась к придуманной для себя роли и поднялась по ступенькам к двери, в которую несколькими минутами ранее звонил посыльный. Она нерешительно побарабанила по ней кончиками пальцев. В двери был глазок, и Ясмин опустила голову, сняла сумку с плеча и прижала к груди, неловко держа ее перед собой. На лице она постаралась изобразить смесь покорности, страха, неуверенности и отчаянного стремления угодить. Вскоре она услышала женский голос:

— Да? Вам кого?

Голос доносился из-за закрытой двери, но Ясмин приободрилась: первый барьер преодолен. Она подняла лицо к глазку.

— Пожалуйста, вы мне не поможете? — затараторила она просительно. — Я пришла убраться в доме вашей соседки, но там никого нет дома. Это номер пятьдесят пять.

— Она днем работает, — отозвался голос.

— Но как же… — Ясмин вытянула перед собой визитную карточку полицейского. — Вы видите? Ее муж написал тут адрес…

— Муж? — После этого щелкнул замок, и дверь раскрылась. На пороге стояла средних лет женщина с ножницами в руках. Заметив, что Ясмин при виде ножниц заметно испугалась, женщина сказала: — Ой, извините. Я как раз открывала посылку. Ну-ка, позвольте мне взглянуть.

Ясмин с готовностью отдала женщине визитку. Та стала читать адрес.

— М-да. Действительно. Дом пятьдесят пять, все верно. Вы говорите, муж?

Ясмин кивнула, и женщина перевернула карточку и стала читать печатный текст, точно так же, как снова и снова читала его сама Ясмин предыдущей ночью. Уинстон Нката, констебль, полиция Лондона. Телефонный номер и номер пейджера. Все как положено.

— Ну да, разумеется, если он полицейский… — задумчиво протянула женщина. Но потом сама себе возразила: — Нет. Это ошибка. Я уверена. По фамилии Нката здесь никто не живет.

Она отдала карточку Ясмин.

— Вы точно уверены? — спросила Ясмин, сдвигая брови, чтобы выглядеть как можно более жалко. — Он сказал, что нужно будет убраться в доме…

— Да-да, дорогуша, я абсолютно уверена. Никакого Нкаты здесь нет и не было никогда. Должно быть, он указал неверный адрес, уж не знаю почему. А в этом доме уже много лет живет семья по фамилии Маккей.

— Маккей? — повторила Ясмин.

На сердце у нее стало чуточку легче. Потому что если у адвоката Харриет Льюис действительно есть партнер, как говорила Катя, то ее страхи беспочвенны.

— Да, Маккей, — подтвердила женщина. — Норин Маккей. И еще ее племянник и племянница. Очень милая женщина, эта Норин, всегда такая любезная, но не замужем. И, насколько я знаю, никогда не была. И уж определенно не за Нкатой, если вы понимаете, о чем я, уж не обижайтесь.

— Я… да. Да, понимаю, — прошептала Ясмин. У нее еле ворочался язык. Она узнала полное имя хозяйки дома номер пятьдесят пять. — Я очень благодарна вам, мадам. Большое вам спасибо.

Она попятилась.

Женщина вышла на крыльцо вслед за Ясмин.

— Послушайте-ка, мисс, вам что, плохо? — спросила она.

— О, что вы, нет. Просто… я рассчитывала на работу, а тут такое…

— Мне очень жаль. Вы знаете, я бы попросила вас прибраться у меня, но моя уборщица только вчера приходила. Вы выглядите вполне прилично. А не дадите ли мне ваше имя и телефон на тот случай, если она у нас не задержится? Она филиппинка, знаете ли, а на них не всегда можно положиться, если вы понимаете, о чем я.

Ясмин взглянула на женщину. В ней боролись желание сказать то, что хочется, и понимание того, что это невозможно, учитывая ситуацию. Победил здравый смысл. Сейчас не время было давать волю оскорбленным чувствам. Она сказала:

— Вы так добры, мадам.

А затем представилась Норой и назвала восемь цифр наугад, которые женщина радостно записала в блокнот, лежащий на тумбочке у двери.

— Что ж, — сказала она, закрывая блокнот. — Наша случайная встреча может обернуться для нас удачей. — Она улыбнулась. — Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Как это верно, подумала Ясмин. Она кивнула, прошла через садик на улицу и вернулась к дому пятьдесят пять, чтобы в последний раз взглянуть на него. Внутри у нее все онемело. Ясмин хотела убедить себя, будто это онемение было признаком того, что только что полученная информация ее не волнует. Но нет — она понимала, что на самом деле это шок.

Оставалось лишь надеяться, что после того, как шок пройдет, а ярость еще не вступит в свои права, у нее будет минут пять, чтобы решить, что делать дальше.

Пейджер Уинстона Нкаты запищал, когда Линли читал отчеты, которые поступали к комнату совещаний от команды старшего инспектора Лича. По утрам они обрабатывались и обобщались. В отсутствие как свидетелей, так и каких-либо улик на месте преступления помимо следов краски, детективы могли сосредоточиться только на транспортном средстве, использованном в первом и втором наездах. Но как следовало из отчетов констеблей, обход лондонских автомастерских ничего не дал, как не дал результатов и обход магазинов запчастей, где мог быть приобретен хромированный бампер для замены поврежденного при совершении наездов.

Линли оторвался от отчета и увидел, что Нката уставился в свой пейджер и задумчиво водит пальцем по шраму. Инспектор снял очки и спросил:

— Что там, Уинни?

На что констебль с видом человека, погруженного в мысли, медленно покачал головой и подошел к телефону, стоящему на письменном столе, за которым один из констеблей вводил в компьютер какие-то данные.

— Полагаю, нашим следующим шагом должно стать Агентство регистрации водителей и транспортных средств, — сказал Линли, когда звонил по мобильному телефону Личу с докладом о результатах разговора с Рафаэлем Робсоном. — Мне кажется, что на данный момент мы имеем список всех основных подозреваемых по делу. Теперь нужно пробить их имена в базе данных агентства и посмотреть, не зарегистрированы ли на них старые машины помимо тех, которые они водят в Лондоне. Начать можно с Рафаэля Робсона. Интересно, что еще у него есть.

Лич согласился. Именно этим и занимался констебль перед компьютером: связывался по Сети с Агентством регистрации, вводил имена подозреваемых и проверял, не является ли кто-нибудь из них собственником классического — или просто старого — автомобиля.

— Нельзя отметать возможность, что один из наших подозреваемых просто имеет доступ к машинам, старым или любым другим, — подсказал Лич. — Например, у него друг — коллекционер. Или продавец автомобилей. Или какой-то его родственник — механик.

— И еще существует возможность, что машину украли, или недавно купили у частного лица и пока не зарегистрировали, или привезли из Европы специально, чтобы провернуть это дело, и уже снова вывезли из страны, так что и следов не найдешь, — сказал Линли. — Во всех этих случаях Агентство регистрации будет тупиковой ветвью. Но поскольку пока нет ничего другого…

— Да, — сказал Лич. — В такой ситуации мы ничего не потеряем.

Оба они знали, что потерять они могли Уэбберли, который все еще лежал в реанимации; более того, его состояние стало критическим.

— Сердечный приступ, — коротко сообщил из больницы «Чаринг-Кросс» Хильер. — Всего несколько часов назад. Кровяное давление упало, сердце стало биться с перебоями, а потом… бах. Обширный инфаркт.

— Боже мой, — произнес Линли.

— Ему делали… как это называется… электрошок…

— Такими подушками на грудь?

— Десять раз. Рэнди была там. Они вывели ее из палаты, но не сразу, так что она застала и тревожную сирену, и крики, и суматоху… В общем, кошмар.

— Что говорят врачи, сэр?

— До воскресенья его будут наблюдать всеми возможными способами. Капельницы, трубки, разные аппараты, провода. Желудочковая тахикардия, вот что у него было. И может случиться снова в любой момент. Все, что угодно, может случиться.

— Как Рэнди?

— Держится. — Хильер не дал Линли шанса расспросить о чем-то еще. Вместо этого, словно желая как можно скорее закрыть пугающую его тему, он угрюмо спросил: — С кем проводились допросы?

Хильера не порадовала информация о том, что все усилия Лича выудить из Пичеса-Пичфорда-Пичли что-либо полезное в третий раз не увенчались успехом. Не обрадовался он и когда узнал, что команды, изучавшие оба места преступления, несмотря на все старания, не сумели выяснить о машине ничего нового в добавление к тому, что уже было известно. Некоторое удовлетворение ему доставили новости, полученные от экспертов относительно следов автомобильной краски и предположительного возраста использованного для убийства транспортного средства. Но информация — это одно. А арест — совсем другое. Хильер же требовал скорейшего ареста, черт бы вас всех побрал.

— Вам это понятно, исполняющий обязанности суперинтенданта?

Линли сделал глубокий вдох и постарался отнести чрезмерную резкость Хильера на счет вполне понятной тревоги об Уэбберли. Да, ему все понятно, ответил он ровным голосом. Но действительно ли с Мирандой все в порядке? Не может ли он хоть чем-то помочь? Удалось ли Хелен заставить Рэнди немного поесть?

— Она сейчас поехала к Фрэнсис, — сказал Хильер.

— Рэнди?

— Ваша жена. У Лоры ничего не получилось, она не смогла даже вывести Фрэнсис из спальни, так что теперь туда отправилась Хелен. Она хорошая женщина, — буркнул Хильер.

Линли знал, что это наивысший комплимент, который когда-либо слетал с губ помощника комиссара.

— Благодарю вас, сэр.

— Займитесь делами. Я останусь здесь. Не хочу, чтобы Рэнди была одна, если вдруг что-нибудь… если ей придется принимать решение…

— Понятно. Да, сэр. Так будет лучше всего, сэр.

Сейчас Линли с некоторым удивлением наблюдал за Нкатой. Констебль как будто прятал от посторонних ушей свой телефонный разговор, загородив трубку широким плечом. Это наблюдение заставило Линли нахмуриться, и, когда Нката закончил говорить, инспектор поинтересовался у него:

— Что-нибудь новое?

Потирая ладони, констебль ответил:

— Надеюсь, что да, надеюсь, что да. Та пташка, что живет с Катей Вольф, хочет еще раз поговорить со мной. Это она звонила мне на пейджер. Как вы считаете, мне не следует…

Он кивнул в направлении выхода, но и вопрос, и жест были лишь данью вежливости, а не просьбой о разрешении, поскольку пальцы констебля уже нащупывали в карманах брюк автомобильные ключи.

Линли припомнил рассказ Нкаты о встречах с этими двумя женщинами.

— Она сказала, о чем пойдет речь?

— Нет. Просто попросила встретиться. Сказала, что по телефону не хочет разговаривать.

— Почему?

Нката пожал плечами и переступил с ноги на ногу.

— Преступники. Вы же знаете, что это за люди. Предпочитают держать ситуацию под контролем.

Да, в этом определенно была доля истины. Если преступник собирается донести на собрата, то обычно он сам назначает место, время и условия, при которых произойдет передача информации. Для доносчика это демонстрация власти, так он заглушает угрызения совести, понимая, что своими действиями ставит себя на низшую ступень даже среди воров и убийц. Но при этом необходимо помнить, что зэки редко питают к копам добрые чувства, и здравый смысл подсказывает, что полицейский, идущий на встречу с бывшим заключенным, должен проявлять осторожность. Для преступника нет большей радости, чем бросить в полицейского гаечный ключ, причем размер ключа будет пропорционален его ненависти к полиции.

Линли сказал:

— Напомните-ка мне, как ее зовут.

— Кого?

— Ту женщину, что позвонила вам на пейджер. Подружку Вольф.

И когда Нката назвал ее имя, Линли поинтересовался, какое преступление отправило Ясмин Эдвардс в тюрьму.

— Зарезала своего мужа, — сообщил Нката. — Насмерть. Получила пять лет. Но у меня такое впечатление, что он здорово ее поколачивал. У нее все лицо в шрамах. Они живут втроем: Вольф, она сама и ее сын Дэниел. Ему лет десять-одиннадцать. Славный парнишка. Так я поеду?

И снова нетерпеливый кивок в сторону двери.

Линли задумался, насколько разумным будет отправлять Нкату на южный берег в одиночку. Прежде всего, опасения вызывала сама горячность Нкаты. С одной стороны, он стремится исправить недавнюю ошибку. С другой — он еще недостаточно опытен, и его желание еще раз побороться с Ясмин Эдвардс может привести к потере объективности. А потеря объективности угрожает не только ходу дела, но и лично Нкате. Точно такая же угроза висит и над Уэбберли, хотя прошло уже столько лет после того расследования.

Они все время возвращаются к тому делу, подумал Линли. Этому должна быть какая-то причина.

Он спросил:

— У нее есть на вас зуб, у этой Ясмин Эдвардс?

— Вы имеете в виду, на меня лично?

— Скорее, на копов в целом.

— Думаю, да.

— Тогда будьте осторожны.

С ключами от «бентли» в руках Нката сказал:

— Хорошо, — и пулей вылетел из комнаты.

Проводив констебля задумчивым взглядом, Линли сел за стол и снова надел очки. Сложившаяся ситуация сводила с ума. Он уже сталкивался с такими делами, когда в распоряжении полиции оказывалась масса улик, но ни одного подозреваемого. Он сталкивался с делами, в которых мотивы преступления громоздились один на другой и подозреваемых было несметное количество, но ни одной улики. А также он сталкивался с делами, где орудие и возможность совершить убийство имелись чуть ли не у каждого подозреваемого, но мотивов днем с огнем было не сыскать. Но здесь…

Как такое возможно, чтобы два человека были сбиты автомобилем под окнами жилых домов и никто ничего не заметил? Ведь нельзя считать серьезным свидетельством промелькнувший темный автомобиль неизвестной марки. И как такое возможно, чтобы после наезда первую жертву оттащили из пункта А в пункт Б и опять никто ничего не заметил? Дело-то происходило на Кредитон-хилл, где дома стоят бок о бок по обе стороны дороги.

Перетаскивание тела казалось важной деталью, и Линли нашел в пачке бумаг последний отчет экспертов, где сообщались результаты исследования тела Юджинии Дэвис. Патологоанатомы провели над ним массу действий и операций, а затем проанализировали полученные данные. Если после дождя, лившего в тот вечер, на теле остались хоть какие-то улики, медэксперты нашли бы их.

Линли перелистал отчет. Под ногтями ничего; вся кровь на теле принадлежит самой жертве; в составе грунта, попавшего на тело с колес автомобиля, специфических компонентов вроде минералов, встречающихся в конкретных местностях, не обнаружено; грязь, застрявшая в ее волосах, идентична образцам грязи, взятым с улицы, на которой было найдено тело; два волоса, обнаруженные на ее теле — седой и каштановый, — были подвергнуты анализу…

А вот это уже интереснее. Два волоса, седой и каштановый. Здесь, возможно, что-то кроется. Нахмурившись, Линли вчитался в этот раздел, продираясь через описания кутикулы, кортекса и медуллы, и наконец добрался до первоначального заключения экспертов относительно двух волосинок: в свое время они росли на млекопитающем.

Но когда он разобрал нагромождения специальных терминов вроде «макрофибриллярная инфраструктура клеток медуллы» и «электрофоретические варианты структурных протеинов» и добрался до заключения, то обнаружил, что результаты исследования двух волосинок не дают определенного ответа. Что за ерунда, черт возьми?

Линли снял телефонную трубку и набрал номер медицинской лаборатории, расположенной на другом берегу реки. После оживленных диалогов с тремя техниками и одной секретаршей его соединили со специалистом, который был способен понятными для обычного человека словами объяснить, почему анализ волос, произведенный в век, когда наука и прогресс продвинулись столь далеко, что микроскопический кусочек кожи может указать на личность убийцы, — почему этот анализ не дал конкретных, практических результатов.

— Фактически мы не можем даже сказать, принадлежат ли эти волоски убийце, — поведала ему доктор Клаудия Ноулз. — С тем же успехом они могут принадлежать и жертве.

— Да как такое возможно?

— Во-первых, мы получили их отдельно от скальпа. Во-вторых, волосы, принадлежащие одному индивидууму, могут различаться между собой по самому широкому спектру показателей. То есть мы можем взять дюжины образцов волос вашей жертвы и не найти соответствия ни с одним из двух найденных волосков. И это при том, что они тем не менее могут принадлежать жертве. Все дело в возможных вариациях. Вы понимаете, о чем я?

— А как же анализ ДНК? Какой смысл исследовать эти волосы, если мы даже не можем использовать их…

— Я не утверждаю, что мы не можем их использовать для определения ДНК, — перебила его доктор Ноулз. — Можем и непременно используем. Но даже тогда, определив тип ДНК — что, как вы понимаете, займет не один день, — мы узнаем лишь одно: принадлежат ли волосы жертве. И это, я полагаю, будет иметь для вас определенную ценность. Однако если выяснится, что эти волосы не ее, то вам придется предположить, что до или после смерти жертвы некий человек находился достаточно близко от нее, чтобы оставить после себя след в виде двух волосков.

— А не могли два человека оставить каждый по одному волоску? Ведь один волос седой, а второй каштановый?

— Это вполне вероятно. Но даже в таком случае мы не должны исключать возможность, что перед смертью она обняла кого-то, кто совершенно невинно уронил на нее волосок. Если же мы хотим доказать, что ее не обнимал никто из близких ей людей, то результаты анализа ДНК никак нам в этом не помогут, даже если предположить, что мы их уже получили. У нас ведь нет информации о типе ДНК, с которым нужно сравнивать эти два волоса.

Господи! Ну да, вот она, проблема. Эта чертова проблема вечно возникает в подобных случаях. Линли поблагодарил доктора Ноулз и повесил трубку. Отчет медэкспертов он разочарованно захлопнул и отложил в сторону. Так. Нужны свежие идеи.

Он еще раз перечитал записи своих бесед с проходившими но делу людьми: что сказал Уайли, что сказал Стейнс, что сказали Ричард Дэвис, Робсон и младший Дэвис. Наверняка он что-то упустил. Но нет: сколько бы Линли ни перечитывал записи, ничего нового найти ему не удавалось.

Ладно, сказал он себе. Тогда придется зайти с другой стороны.

Линли вышел из участка и поехал в Западный Хэмпстед. Оказалось, что от Финчли-роуд до Кредитон-хилл было совсем недалеко. Он оставил машину в начале улице и дальше пошел пешком. Обочины были сплошь заставлены автомобилями, но при этом улица казалась необитаемой, как и все районы, жители которых с утра уходили на работу и не возвращались до вечера.

Меловые отметки на асфальте обозначали место, где лежало тело Юджинии Дэвис. Линли встал над ними и посмотрел в тот конец улицы, откуда появилась роковая машина. Дэвис сбили и затем несколько раз переехали, что могло объясняться двумя причинами: либо ее не отбросило с требуемой силой, как отбросило Уэбберли, либо ее швырнуло прямо по ходу автомобиля и переехать ее туда-сюда не составило труда. Потом ее оттащили в сторону, почти полностью спрятав под капотом «воксхолла».

Но зачем? Зачем убийца рисковал быть замеченным? Почему он сразу же не уехал, оставив ее лежать посреди дороги? Конечно, в темноте и под проливным дождем тело, убранное с проезжей части, дольше оставалось бы ненайденным, чем если бы убийца оставил его как есть. Таким образом он увеличивал вероятность, что к тому времени, когда подоспеет помощь, Юджиния Дэвис будет уже мертва. Но вылезать из машины — это такой риск. Хотя… вдруг у него была причина выйти здесь из машины?

Например, он здесь живет. Да. Это возможно.

А нет ли других причин?

Линли вышагивал по тротуару, перебирая все возможные варианты, которые приходили ему в голову на темы «убийца — жертва — мотив», «убийца, перетаскивающий сбитую жертву», «убийца, выходящий из машины». В конце концов самой правдоподобной версией ему показалась следующая: в сумочке Юджинии Дэвис находилось нечто такое, о чем убийца знал и что очень хотел заполучить.

Но сумочку нашли под другой машиной, в таком месте, где убийца, действовавший в спешке, под покровом темноты, вряд ли обнаружил бы ее. И содержимое сумочки осталось нетронутым, насколько можно было судить. Если только убийца не вытащил оттуда единственный интересующий его предмет — может, письмо? — и затем отбросил сумку в сторону, где ее позднее обнаружили полицейские.

Даже сведя количество рассматриваемых версий к минимуму, Линли видел несметное количество возможных вариантов развития событий. Ему казалось, что у него в голове засел многоголосый хор, в котором каждый голос пел не только о своем сценарии, но и о развитии этого сценария, если принять его за основу и рассматривать дальше. Пытаясь разобраться во всем этом, он дошел почти до конца улицы. Из-за живых изгородей выглядывали аккуратные, по-осеннему пестрые садики. Линли собрался повернуть обратно к машине, и вдруг его внимание привлек какой-то блеск. Он присмотрелся к земле под недавно посаженными кустиками тиса и с азартом Шерлока Холмса нагнулся к клумбе.

Его находка, однако, оказалась обычным стеклом. Скорее всего, несколько осколков были сметены с тротуара в сторону, под кусты. С помощью карандаша, вынутого из кармана, он сгреб видимые осколки в кучу, поковырялся в земле и нашел еще. И поскольку никогда еще он не работал с делом, в котором было бы так мало фактического материала, Линли достал носовой платок и сложил в него все найденное.

Снова усевшись в машину, он позвонил домой, надеясь застать там Хелен. Но дома ее не было, хотя, по его сведениям, она уже несколько часов назад покинула больницу «Чаринг-Кросс» и отправилась в дом Уэбберли, чтобы попытаться уговорить Фрэнсис выйти за порог. Не нашел он ее и на работе, у Сент-Джеймсов. Линли встревожился.

И поехал в Стамфорд-Брук.

На Кенсингтон-сквер Барбара Хейверс припарковалась там же, где и в прошлый раз: у тумбы, что защищала с севера покой и уединенность сквера, преграждая путь транспорту с близлежащей Дерри-стрит. Оттуда Барбара дошла до монастыря Непорочного зачатия, но вместо того, чтобы войти в ворота и попросить о встрече с сестрой Сесилией Махони, как уже делала это на днях, она закурила и зашагала по тротуару дальше, к внушительному кирпичному дому, где двадцать лет назад развернулись трагические события.

На своей стороне улицы это было самое высокое здание: пять этажей и полуподвал, к которому вела узкая лесенка, ныряющая но дуге вниз с выложенного плитами дворика. Два каменных столба, увенчанные белыми гипсовыми вазонами, обрамляли въездные ворота из кованого железа. Барбара открыла створку ворот, вошла и остановилась, разглядывая дом.

Невольно она стала сравнивать его со скромным жилищем Линн Дэвис на другом берегу реки. Французские окна и балконы, молочно-белые рамы, важные эркеры и остроносые карнизы, фрамуги и витражи — все это, вкупе с соседними домами, являло разительный контраст с обстановкой, в которой провела свою жизнь Вирджиния Дэвис.

Но помимо внешних различий, сразу бросающихся в глаза, было еще одно, менее заметное. Стоя перед домом, Барбара вспомнила, что здесь когда-то жил ужасный человек, как описывала его Л инн Дэвис, человек, который не желал находиться в одной комнате с собственной внучкой, потому что в его глазах она была не такой, какой должна была быть. Несчастная девочка была нежеланной в этом доме, она была объектом недовольства и даже ненависти, и в конце концов ее мать навсегда увезла ее отсюда. И старый Джек Дэвис — ужасный Джек Дэвис — был удовлетворен. Более того, он был вознагражден, так уж случилось, потому что его сын вскоре женился вторично и следующий внук Джека оказался музыкальным гением.

С этим-то внуком сплошной восторг и сопли, размышляла Барбара. Ребятенок взял в руки скрипочку, провел смычком и — покрыл славой имя Дэвисов, как и было задумано дедом. Но затем родился третий ребенок, и старому Джеку Дэвису — ужасному Джеку Дэвису — снова пришлось взглянуть в лицо несовершенству.

Однако со вторым дефективным ребенком Джеку было не так просто разобраться, как с первым. Потому что если бы старый Джек Даше вынудил и эту мать покинуть дом из-за его бесконечных требований «Держите ее вдали от моих глаз» и «Унесите куда-нибудь это существо», то она забрала бы с собой не только младшую дочь-инвалида, но и старшего гениального сына. А это означало бы прощание с любимым Гидеоном. Прощание с возможностью купаться в лучах славы, которую сулили будущие достижения Гидеона.

Когда Соню Дэвис утопили в ванне, докопалась ли полиция до истории с Вирджинией? А если докопалась, то сумела ли семья сохранить в тайне чудовищную роль, которую сыграл в той истории старый Джек? Скорее всего, да, решила Барбара.

Во время войны ему пришлось пережить немыслимые страдания, он навсегда потерял здоровье, он был героем. Но при этом он был человеком, в котором до полной сонаты явно недоставало пяти-шести нот, и кто знает, как далеко мог зайти такой человек, если счел себя ущемленным в чем-то?

Барбара вернулась на тротуар, закрыв за собой ворота. Она выкинула в урну окурок и повернула к монастырю Непорочного зачатия — цели ее поездки в Кенсингтон.

На этот раз сестру Сесилию Махони она нашла в огромном саду, раскинувшемся за главным зданием монастыря. Вместе с еще одной монахиней сестра Сесилия сгребала граблями листья из-под мощного платана, который мог бы давать тень целой деревушке. Они уже воздвигли пять многоцветных холмов в разных концах лужайки. В отдалении, там, где каменный забор обозначал конец монастырских владений и в какой-то степени защищал их от шума электричек, которые с грохотом проносились мимо каждые несколько минут, мужчина в защитном костюме и вязаной шапке присматривал за костром, подкидывая в огонь собранную монахинями листву.

— С этим надо быть поосторожнее, — сказала Барбара сестре Сесилии после обмена приветствиями. — Одно неверное движение, и весь Кенсингтон превратится в угли. Не думаю, что вам бы этого хотелось.

— Без второго Рена, чтобы отстроить Кенсингтон заново, — нет, — подтвердила сестра Сесилия. — Но вы не волнуйтесь, констебль, мы предельно осторожны. Джордж не отходит от костра ни на секунду. И мне кажется, что Джорджу повезло гораздо больше, чем нам с сестрой Розой. Мы занимаемся собиранием, а вот он делает подношение, принимаемое Господом с радостью.

— Простите?

Монахиня провела граблями по траве, нацепляя на зубья пучки листьев.

— Это библейская аллюзия. Каин и Авель. Костер Авеля произвел дым, который поднялся в небо.

— А-а. Понятно.

— Вы не знаете Ветхий Завет?

— Только те части, где говорится о возлежании, познании и порождении. Зато их я знаю наизусть.

Сестра Сесилия рассмеялась и прислонила свои грабли к скамейке, которая окружала ствол платана. Снова обернувшись к Барбаре, она сказала:

— Да, в те дни было много возлежания и порождения себе подобных, констебль. Но иначе и быть не могло, ведь сказано им было — населить собою весь мир. Барбара улыбнулась.

— У вас не найдется минутки? Я бы хотела еще кое о чем у вас спросить.

— Конечно. Вы, я думаю, не захотите говорить на улице. — Сестра Сесилия не стала ждать согласия или возражения. Она просто сказала своей соратнице: — Сестра Роза, вы не против, если я покину вас на четверть часика?

Вторая монахиня кивнула, и сестра Сесилия повела Барбару к невысокому бетонному крыльцу, которое венчалось дверью в серой кирпичной стене.

По покрытому линолеумом коридору они дошли до двери с табличкой «Гостевая». Сестра Сесилия постучалась и, не получив ответа, распахнула дверь перед констеблем, говоря:

— Не хотите ли выпить чашку чая? Или кофе? По-моему, у нас еще оставалось печенье.

Барбара отказалась.

— У меня всего несколько вопросов, — сказала она монахине.

— А вы не возражаете, если я все-таки выпью?

Сестра Сесилия наполнила водой электрический чайник. На столике в углу комнаты стоял старый пластмассовый поднос с жестянкой чая и разномастными чашками и блюдцами. Монахиня достала из маленькой тумбы коробку с кусковым сахаром, бросила себе в чашку три кубика и невозмутимо пояснила Барбаре:

— Я ужасная сладкоежка. Но Бог прощает нам наши маленькие слабости. Однако я бы чувствовала себя менее виноватой, если бы вы съели хотя бы печенье. Мы покупаем низкокалорийное. Ох, я, разумеется, не имела в виду, что вам нужно…

— Все в порядке, — заверила ее Барбара. — Я съем одно.

Сестра бросила на посетительницу лукавый взгляд:

— Они упакованы по две штуки, констебль.

— Давайте. Я справлюсь.

Налив в чашку кипятка и выложив на отдельное блюдце печенье, сестра Сесилия была готова отвечать на вопросы Барбары. Они сели у окна на обтянутые винилом стулья. Перед ними открывался вид на сад; между деревьями мелькала сестра Роза с граблями в руках. Барбару и монахиню разделял низкий стол. Среди подборки религиозных журналов, разложенных веером на покрытой шпоном столешнице, Барбара разглядела зачитанный номер «Elle».

Барбара рассказала монахине о своей встрече с Линн Дэвис и спросила, известно ли было сестре Сесилии о первом браке Ричарда Дэвиса и о его первом ребенке.

Сестра Сесилия сказала, что знает и о первом браке, и о первом ребенке и что узнала о Линн и о ее «бедняжке доченьке» от самой Юджинии вскоре после рождения Гидеона.

— Могу точно вам сказать, констебль, — сообщила она Барбаре, — что для Юджинии это было шоком. Она даже не знала, что Ричард был разведен, и долгое время пыталась понять, почему он не рассказал обо всем до их свадьбы.

— Должно быть, она чувствовала себя обманутой.

— О, ее волновала не личная обида. Во всяком случае, со мной она не обсуждала эту часть вопроса. А вот духовные и религиозные последствия такой скрытности мужа она пыталась осознать на протяжении нескольких лет после рождения Гидеона.

— Какого рода последствия?

— Ну, во-первых, святая церковь считает брак бессрочным соглашением между мужчиной и женщиной.

— То есть миссис Дэвис волновалась, что, если церковь сочтет первый брак ее мужа легитимным, тогда ее собственный брак превратится в двоебрачие. А прижитые от Ричарда Дэвиса дети станут считаться незаконными.

Сестра Сесилия отпила чаю.

— И да и нет, — ответила она. — Ситуация осложнялась тем фактом, что сам Ричард не был католиком. Он вообще не придерживался никакой веры, несчастный человек. Ни первый, ни второй его брак не был освящен церковью, так что главный вопрос, стоявший перед Юджинией, заключался в том, жил ли он во грехе с Линн и носил ли на себе ребенок, рожденный от их союза — то есть зачатый во грехе, — печати Божьего суда. И если дело обстояло именно так, то не рисковала ли Юджиния навлечь и на себя гнев Божий, ступая по следам Линн.

— Вы хотите сказать, за то, что она вышла замуж за человека, который «жил во грехе»?

— О нет. За то, что ее брак не был освящен церковью.

— Церковь не разрешила бы этого?

— Вопрос о том, разрешит церковь такой брак или нет, никогда не ставился. Ричард не хотел религиозной церемонии, и она не состоялась. Они просто поставили свои подписи в бюро регистрации.

— Но разве миссис Дэвис, будучи католичкой, не настаивала на том, чтобы у них было и венчание в церкви? Разве она не обязана была венчаться? Ну, чтобы быть чистой перед Богом и Папой?

— По сути, так оно и должно было быть. Однако Юджиния была католичкой только частично.

— Как это?

— А так. Каких-то тайн она причастилась, а каких-то нет. Какие-то постулаты принимала, а какие-то нет.

— Скажите, разве, когда к вам присоединяются, люди не клянутся на Библии или на чем-то еще, что они будут выполнять

все ваши правила? Вот взять хотя бы Юджинию. Мы знаем, что она выросла не в католической вере. То есть церковь согласна принимать к себе таких людей, которые одни правила согласны выполнять, а другие — нет?

— Давайте не будем забывать, констебль, что у церкви нет тайной полиции, которая следит за тем, чтобы все ее члены ходили строго по ниточке, — ответила монахиня. Она откусила печенье и несколько секунд молча жевала. — Господь дал каждому из нас совесть, чтобы мы сами следили за своим поведением. Да, несомненно, существует множество вопросов, по которым отдельные католики не согласны с матерью-церковью, но только Бог сможет сказать нам, рискуют ли они из-за этого вечным спасением.

— И все-таки миссис Дэвис, похоже, верила, что Бог сводит с грешниками счеты в их земной жизни, если она считала, что Вирджиния воплотила отношение Бога к греховной связи Линн и Ричарда.

— Люди склонны именно так интерпретировать выпадающие на их долю несчастья. Но вспомните Иова. Каков был его грех, за который Господь так сурово наказывал его?

— Возлежал и порождал не на той стороне простыни? — предположила Барбара первое, что пришло в голову. — Честно говоря, я не помню.

— Вы не помните этого потому, что за Иовом не было грехов. Просто так испытывалась его вера во Всемогущего.

Сестра Сесилия сделала еще глоток чая и стряхнула с пальцев крошки печенья на грубую ткань юбки.

— Вы говорили это Юджинии Дэвис?

— Я пыталась объяснить ей, что если бы Господь хотел наказать ее, то он не начал бы с того, что дал ей Гидеона — абсолютно здорового мальчика — в качестве первого плода ее брака с Ричардом.

— А что насчет Сони?

— Не считала ли она Соню наказанием свыше за свои грехи? — уточнила сестра Сесилия. — Прямо она никогда этого не высказывала. Но, судя по тому, как она отреагировала, узнав о болезни несчастной малютки… А потом, когда девочка умерла, Юджиния перестала посещать церковь… — Монахиня вздохнула, поднесла чашку к губам и замерла, словно обдумывая ответ. Наконец она произнесла: — Нам остается только догадываться, констебль. Мы можем лишь вспомнить вопросы, которые она задавала о Линн и ее ребенке, и на их основании строить предположения о том, что чувствовала она сама и во что верила, когда оказалась в такой же ситуации.

— А что остальные?

— Остальные?

— Остальные домочадцы. Они говорили о том, что чувствовали, когда узнали про Соню?

— Она мне не рассказывала об этом.

— Линн говорит, что она ушла от Ричарда частично из-за его отца. Она считает, что у него не хватало нескольких винтиков, а те, что еще сидели на месте, были весьма и весьма гадкими, так что оставалось только радоваться, что их не полный комплект. Но вы, наверное, знаете об этом.

— Юджиния никогда не делилась тем, что происходило у них в доме.

— Она не говорила, что кто-то хочет избавиться от Сони? Например, Ричард? Или его отец? Или еще кто-нибудь?

Голубые глаза сестры Сесилии широко раскрылись. Она воскликнула:

— Господи помилуй, нет! Люди в том доме не были злыми. Возможно, в чем-то они запутались, но кто из нас никогда не ошибается? Однако стремиться избавиться от ребенка с такой силой, чтобы даже пойти на… Нет. Не могу представить себе, что хоть кто-то из них был на такое способен.

— Но ведь кто-то убил ее, а вчера вы говорили мне, что не поверили, будто это сделала Катя Вольф.

— Не поверила и не поверю, — еще раз подтвердила свою позицию монахиня.

— Значит, это сделал кто-то другой, если только вы не считаете, что это рука Бога низверглась с небес и толкнула девочку под воду. Но кто? Сама Юджиния? Ричард? Дедуля? Жилец? Гидеон?

— Да он тогда был восьмилетним мальчиком!

— Восьмилетним мальчиком, который ревновал ко второму ребенку, сместившему его с пьедестала почета.

— Нет, с Соней это был не тот случай.

— Ну, как минимум она лишила его безраздельного внимания взрослых. Она претендовала на их время. Они тратили на нее почти все деньги. Она пила бы из этого колодца, пока он не высох. И что осталось бы делать Гидеону у пересохшего колодца?

— Ни один восьмилетний ребенок не способен загадывать так далеко вперед.

— Ребенок — нет. Зато был способен кто-то из взрослых, заинтересованный в поддержании статуса Гидеона.

— Возможно. Что ж. Все равно я не знаю, кто бы это мог быть.

Монахиня положила половинку печенья на блюдце, поднялась и пошла включить чайник еще раз, чтобы согреть воды на вторую чашку чая. Барбара наблюдала за ней, мысленно оценивая полученную от монахини информацию и поведение сестры Сесилии при их беседах на основании всего того, что ей было известно о монахинях ранее. И пришла к выводу, что монахиня говорила ей всю правду, как сама ее знала. Во время первого их разговора сестра Сесилия сообщила, что Юджиния перестала посещать церковь после смерти Сони. То есть с тех самых пор прекратились задушевные беседы Сесилии и Юджинии — беседы того рода, когда только и возможна передача самых важных и личных сведений.

Она спросила:

— А что случилось с тем, последним младенцем?

— Последним? А, вы говорите о ребенке Кати?

— Мое начальство хочет, чтобы я разыскала его.

— Он сейчас живет в Австралии, констебль. Живет там с двенадцати лет. И как я вам уже говорила в прошлый раз, если бы Катя хотела встретиться с ним, то первым делом после освобождения пришла бы ко мне. В этом вы должны мне поверить. Условия усыновления требовали, чтобы приемные родители предоставляли мне ежегодный отчет о ребенке, так что я всегда знала, где он и что он, и по первой же просьбе Кати передала бы ей всю информацию.

— Но она не просила?

— Нет. — Сестра Сесилия двинулась к выходу. — Подождите минутку. Я принесу кое-что, что может вас заинтересовать.

Монахиня вышла из комнаты. Вскоре вода в чайнике закипела, и он щелкнул, выключаясь. Барбара поднялась и заварила для сестры Сесилии вторую чашку чая, вознаградив себя за это вторым пакетиком печенья. Затолкав оба печенья в рот, она положила в чашку монахини три куска сахара. Вскоре вернулась монахиня с бумажным конвертом в руках.

Она села и разложила у себя на коленях содержимое конверта. Барбара увидела, что это письма и фотографии — любительские снимки и студийные портреты.

— Его зовут Джереми, сына Кати, — сообщила сестра Сесилия. — В феврале ему исполнится двадцать лет. Фамилия приемных родителей — Уотты, у них еще трое детей. Сейчас они все вместе живут в Аделаиде. Кстати, Джереми пошел в мать.

Барбара взяла фотографии, которые протянула ей монахиня. Они отражали почти все стадии жизни мальчика. Джереми был голубоглазым и светловолосым, хотя белокурые волосики детских лет с годами немного потемнели. Примерно в то время, когда семья переехала в Австралию, мальчик пережил период подростковой неуклюжести, но потом выровнялся и стал вполне привлекательным молодым человеком. Прямой нос, квадратная челюсть, прижатые к черепу небольшие уши — вылитый ариец, подумала Барбара.

Она спросила:

— То есть Катя Вольф даже не знает, что у вас есть все эти материалы?

— Я уже говорила: после тех событий она ни разу не пожелала увидеть меня. Даже когда настало время договариваться об усыновлении Джереми, она отказалась говорить со мной. Нашим посредником стала тюрьма: начальник охраны уведомил меня, что Катя хочет отдать ребенка на усыновление, и он же сообщил мне, когда пришло время родов. Я даже не уверена в том, видела ли Катя своего ребенка. Знаю только, что она хотела немедленно отдать его в семью и хотела, чтобы я занялась этим сразу после его рождения.

Барбара вернула ей снимки.

— Она не пожелала, чтобы ребенок жил со своим отцом?

— Нет, она настаивала на усыновлении.

— А отец, кто он?

— Мы с ней не разговаривали…

— Это я понимаю. Но вы же знали ее. Вы их всех знали. Так что у вас должны были быть какие-то свои соображения. В доме вместе с ней проживало трое мужчин, насколько нам известно: дед, Ричард Дэвис и жилец, который в то время проходил под именем Джеймс Пичфорд. Можно сказать, что вместе с Рафаэлем Робсоном, учителем музыки, их было четверо. Или пятеро, если считать и Гидеона и предположить, что Катя любила побаловаться с юными мальчиками. Ведь в одном отношении он был развит не по годам. Может, он опередил время и в чем-то еще?

Монахиня была шокирована.

— Катя не растлительница детей!

— Может, она не воспринимала свои действия как растление. Обычно женщины так не думают, когда посвящают юношей в суть дела. Да что там, есть такие племена, где пожилые женщины обязаны обучать мальчиков…

— Не знаю, как принято поступать в племенах, но ведь они не были дикарями. И разумеется, Гидеон не мог быть отцом ребенка. Я сомневаюсь… — Тут монахиня густо покраснела. — Я сомневаюсь, что он вообще был способен на… акт.

— Значит, тот, кто был отцом, имел причины держать этот факт при себе. А иначе почему он не вышел вперед и не заявил о своих правах на ребенка, когда Катя получила двадцать лет? Хотя, конечно, он мог и застесняться, узнав, что обрюхатил убийцу.

— А почему вы так уверены в том, что это сделал кто-то из дома Дэвисов? — спросила сестра Сесилия. — И почему вообще так важно знать, кто это был?

— Я не могу сказать, важно это или нет, — признала Барбара. — Но если отец ребенка каким-то образом связан со всем остальным, что случилось с Катей Вольф, то он может подвергаться серьезной опасности. Конечно, при условии, что за двумя наездами стоит Катя.

— Двумя?

— Офицер, который вел следствие по делу смерти Сони Дэвис, вчера тоже был сбит машиной. Сейчас он в коме.

Пальцы сестры Сесилии подлетели к распятию, которое она носила на шее. Сжимая его, она проговорила:

— Я не верю, что Катя имеет к этому какое-то отношение.

— Понятно, — вздохнула Барбара. — Но иногда нам приходится поверить в то, чему верить не хочется. Так устроен наш мир, сестра.

— Мой мир устроен иначе, — возвестила монахиня.

Гидеон

6 ноября

Мне снова приснился сон, доктор Роуз. Я стою на сцене «Барбикана», у меня над головой ослепительно сияют огни. Оркестр сидит за моей спиной; дирижер, лица которого я не вижу, стучит палочкой по пульту. Оркестр начинает играть: четыре такта виолончелей — и я поднимаю скрипку, готовлюсь вступить. Вдруг откуда-то из огромного зала я слышу детский плач.

Этот плач эхом отражается от стен и потолка, но я, похоже, единственный, кто замечает его. Виолончели продолжают играть, к ним присоединяются остальные струнные, и я понимаю, что вот-вот начнется мое соло.

Я не могу думать, не могу играть, ничего не могу, захваченный одной мыслью: почему дирижер не остановит оркестр, не повернется к зрителям, не потребует, чтобы кто-нибудь проявил элементарную вежливость и вынес орущего младенца из зала, позволив всем сконцентрироваться на музыке? Перед моим соло будет пауза на целый такт, и я жду ее, поглядывая на аудиторию. Но ничего не вижу из-за ослепительно ярких огней, которые в моем сне гораздо ярче, чем освещение в настоящем концертном зале. Наверное, такими лампами светят в лицо подозреваемым при допросах, по крайней мере, так это обычно представляется.

Я начинаю. Разумеется, играю неправильно. Не в той тональности. Слева от меня резко поднимается первая скрипка, и я вижу, что это Рафаэль Робсон. Я хочу сказать: «Рафаэль, ты играешь! Ты играешь на публике!» — но остальные скрипки следуют его примеру и тоже вскакивают с мест. Они возмущенно жалуются дирижеру, их крики подхватывают виолончели и контрабасы. Я слышу их голоса и хочу заглушить их своей игрой, а заодно хочу заглушить детский плач, но у меня не получается. Я хочу сказать, что это не я, что это не моя вина, я кричу: «Вы разве не слышите? Вы не слышите?» — а сам играю. И при этом наблюдаю за дирижером, потому что он продолжает управлять оркестром, как будто тот и не переставал играть.

Затем Рафаэль подходит к дирижеру, который после этого поворачивается ко мне. Это мой отец. «Играй!» — шипит он на меня. И я так удивлен видеть его там, где его быть не должно, что отступаю назад, и меня поглощает темнота зрительного зала.

Я пытаюсь отыскать плачущего ребенка и двигаюсь вдоль одного из проходов, нащупывая во тьме дорогу. Наконец я понимаю, что плач доносится из-за закрытой двери.

Я нахожу эту дверь и открываю ее. Внезапно я оказываюсь на улице, где ярко светит солнце. Передо мной большой фонтан. Но это не обычный фонтан, потому что посреди него стоит какой-то священник, весь в черном, а рядом с ним — женщина в белом, и на руках она держит заходящегося в плаче ребенка. Я вижу, как священник погружает их обоих — и женщину, и ребенка у нее на руках — под воду, и понимаю в этот момент, что женщина — это Катя Вольф, а держит она мою сестру.

Почему-то я знаю, что должен залезть в фонтан, но мои ноги вдруг тяжелеют, и я не могу шевельнуть ими. Поэтому я просто наблюдаю за тем, как из воды появляется Катя. Она одна.

Мокрое белое платье облепило ее тело, сквозь тонкий материал видны соски. Еще видны лобковые волосы, они густые, темные как ночь, они вьются, вьются, вьются вокруг ее органа, который блестит под мокрым платьем, и кажется, что она голая. Внутри меня возникает то чувство, тот прилив желания, которого я не испытывал уже много лет. С радостью я чувствую, как напрягается моя плоть, я приветствую это, я больше не думаю о концерте, с которого ушел, и о церемонии, только что произведенной на моих глазах.

Мои ноги снова получили свободу. Я приближаюсь к фонтану. Катя обхватывает ладонями груди. Но я не успеваю войти в воду и присоединиться к ней: священник преграждает мне путь, и я смотрю на него. Это мой отец.

Он подходит к ней. Он делает с ней то, что хотел сделать я, а мне остается только смотреть, как ее тело впускает его внутрь, как они начинают двигаться вместе, а у их бедер лениво плещется вода.

Я кричу и просыпаюсь.

И тут я обнаружил между ног то, чего не было уже… сколько лет? Я не мог достичь этого со времени ухода Бет. Подрагивающий, набухший и готовый к действию орган, и все благодаря сновидению, в котором я был жалким зрителем того, как наслаждался мой отец.

Я лежал в темноте, презирая свое тело, презирая свой ум, я ненавидел их за то, что они говорили мне посредством этого сна. И пока я так лежал, ко мне пришло воспоминание.

Катя Вольф входит в столовую, где все мы ужинаем. Она несет на руках мою сестру, которая уже одета в пижаму, готовая ко сну. Катя возбуждена, это сразу заметно, потому что в пылу чувств она начинает хуже говорить по-английски. Она восклицает: «Смотрите! Смотрите, вы должны, что она сделала!»

Дедушка раздраженно спрашивает: «Ну что еще?», взрослые переглядываются, и в этот момент я ощущаю напряженность между ними. Мать смотрит на дедушку, папа — на бабушку, Сара Джейн — на жильца Джеймса. Джеймс смотрит на Катю. А Катя смотрит на Соню.

Она говорит: «Покажи им, маленькая» — и усаживает Соню на пол, на попку, но не поддерживает ее рукой, как обычно, а осторожно выпрямляет ее спинку и отводит руки. Соня остается сидеть.

«Она сама сидит! — гордо объявляет Катя. — Это чудо!»

Мать поднимается из-за стола, говорит: «Какая ты у меня умница, милая!» — и обнимает Соню. Еще она говорит: «Спасибо вам, Катя», и, когда она улыбается, все ее лицо сияет восторгом.

Дедушка никак не реагирует, потому что он не смотрит на то, что показала всем Соня. Бабушка бормочет: «Вот и хорошо, вот и хорошо», не отводя взгляда от дедушки.

Сара Джейн Беккет делает вежливое замечание и пытается завязать разговор с Джеймсом. Но тот полностью заворожен Катей, он не может отвести от нее глаз, как голодная собака не сводит глаз с куска сырой говядины.

А сама Катя не сводит глаз с моего отца. «Видите, какая она молодец — ликует она. — Видите, что учит она и как быстро! Какая молодец наша Соня, да. С Катей всем детям будет хорошо».

«Всем детям». Как я мог забыть эти слова и этот взгляд? Как я раньше не понял, что означают эти слова и эти взгляды? Потому что ясно, что они означают, и все в комнате замирают на миг, как будто сломался проектор и вместо фильма нам показывают один кадр. В следующий миг — через долю секунды — мать берет Соню на руки и говорит: «Никто в этом не сомневается, милочка».

Я видел это тогда, вижу и теперь. Но тогда я не понял всего, мне было… сколько лет? семь? Ребенок в таком возрасте не в состоянии ухватить все значение ситуации, которую он проживает. Ребенок в таком возрасте не может расслышать в единственном коротком замечании женщины, произнесенном самым любезным тоном, внезапного осознания, что ее предали в ее собственном доме и продолжают предавать.

9 ноября

Он сохранил тот снимок, доктор Роуз, помните? Все, что я знаю, сводится к тому факту, что мой отец сохранил один-единственный снимок, фотографию, которую он, скорее всего, сделал сам и потом спрятал, потому что откуда еще ей взяться?

И теперь я представляю их вдвоем в солнечный летний день: он просит ее выйти в сад, чтобы сфотографироваться с моей сестрой. Присутствие Сони на руках у Кати делает всю сцену приличной. Соня — это предлог, несмотря на то что ее держат таким образом, чтобы ее лицо было отвернуто от объектива. Это тоже важная деталь, так как Соня не совершенна. Соня — выродок, и изображение Сони, чье лицо несет на себе свидетельства поразившего ее врожденного дефекта — косые пальпебральные щели (я узнавал, как они называются), эпикантальные складки, непропорционально маленький рот, — будет служить постоянным напоминанием папе, что во второй раз в своей жизни он породил ребенка с физическими и умственными недостатками. Поэтому он не хочет запечатлевать на пленке ее лицо, но она нужна ему как оправдание.

Стали ли они уже любовниками на тот момент, Катя Вольф и мой отец? Или они оба еще только думают об этом и каждый из них ждет, чтобы другой подал некий знак, выражая интерес, говорить о котором пока нельзя? И когда это впервые происходит между ними, кто делает первый шаг и что это за шаг, который сигнализирует о том, в каком направлении будут развиваться их дальнейшие отношения?

Душной ночью она выходит, чтобы подышать свежим воздухом. Это одна из тех августовских ночей, когда Лондон находится во власти тепловой волны и некуда сбежать от давящей атмосферы, созданной загрязненным воздухом, слишком долго провисевшим над городом, причем каждый день его подогревает немилосердное солнце и каждый день его еще сильнее отравляют дизельные грузовики, изрыгающие на улицах выхлопные газы. Соня уснула, наконец-то уснула, и Катя может подарить себе эти десять минут. Ночной воздух создает иллюзию избавления от жары, затопившей комнаты, поэтому она выходит из дома, идет по дорожке в сад, и там он находит ее.

«Невыносимая жара, — говорит он. — Я весь пылаю».

«Я тоже, — отвечает она. — Я тоже вся пылаю, Ричард».

И этого достаточно. Эти последние слова и обращение к нему по имени несут в себе недвусмысленное разрешение, и вторичного приглашения не требуется. Он бросается на нее, и между ними начинается то, что чуть позднее увижу я.

Глава 20

Либби Нил никогда не бывала в квартире Ричарда Дэвиса и потому не знала, чего ожидать, когда привезла туда Гидеона из Темпла. Если бы ее спросили об этом, она предположила бы, что Ричард живет на широкую ногу, черпая из очень глубокого кармана. В последние четыре месяца он столько скандалил из-за неспособности Гидеона играть, что было вполне логично предположить, будто он нуждается в приличном доходе. То есть в регулярном поступлении крупных денежных сумм от Гидеона.

Поэтому когда Гидеон попросил ее остановиться на северной стороне улице под названием Корнуолл-гарденс, она не поверила своим глазам:

— Это здесь?

Она оглядела улицу со смутным разочарованием. Ну ладно, здания — с некоторой натяжкой — можно назвать благородными, хотя они крайне обветшали. Ну да, кое-где можно разглядеть вполне приличные домишки, но остальные строения выглядят так, как будто они не знали ремонта по крайней мере лет сто.

Дальше — хуже. Гидеон, не отвечая на ее вопрос, направился к зданию, которое еще не обрушилось только благодаря горячим молитвам жильцов — во всяком случае, такое складывалось впечатление. Он ключом открыл дверь подъезда, настолько перекошенную, что ключом здесь нужно было пользоваться только для того, чтобы пощадить чувства несчастной двери, а в принципе с задачей открывания замка справилась бы и любая кредитка. По темной лестнице они поднялись на третий этаж. Дверь в квартиру Ричарда стояла ровно, зато кто-то прошелся по ней зеленым спреем, нарисовав размашистое «Z», словно здесь отметился ирландский Зорро.

— Папа? — позвал Гидеон, распахнув дверь и входя в квартиру.

Либби он попросил подождать в гостиной, на что она с радостью согласилась, а сам скрылся в кухне.

От этого жилища у нее по спине побежали мурашки. «Вот уж никогда бы не подумала, что Ричард Дэвис может жить в подобной дыре», — говорила она себе, осматривая комнату.

Во-первых, что за депрессивные цвета? Она не считала себя сколько-нибудь умелым декоратором интерьеров — пусть этим занимаются ее мама и сестра, вот уж кто собаку съел на фэншуе. Но даже она, Либби, видела, что любой нормальный человек, проведя в такой комнате полдня, захочет прыгнуть с ближайшего моста. Тошнотно-зеленые стены. Поносно-коричневая мебель. И извращенные картины вроде этой голой тетки, изображенной от шеи до лодыжек, с лобковыми волосами, которые напоминают внутренности унитаза в процессе слива. Ну и что это значит, скажите пожалуйста? Над камином, служившим, как ни странно, вместилищем для книг, были прибиты какие-то странные палки. Похоже, кто-то пытался смастерить трости для ходьбы, судя по зачищенной поверхности и кожаным ремешкам, продетым в отверстия с одного конца. Но что за дикая мысль прибивать их на стену!

Только одна деталь обстановки не стала для Либби источником неприятного удивления. Она ожидала здесь увидеть и увидела множество фотографий Гидеона. Их были сотни. И все их объединяла одна и та же скучная тема: скрипка. Кто бы мог подумать, фыркнула она. Ричарду никогда и в голову не пришло бы фотографировать Гидеона, когда тот занимался чем-то, чем ему нравилось заниматься. Зачем снимать, как он запускает воздушных змеев на Примроуз-хилл? Зачем снимать, как он помогает мальчонке из Ист-Энда правильно держать скрипку, если сам Гидеон не держит ее, не играет на ней и не получает за это приличные бабки? Хорошо бы кто-нибудь пнул этого Ричарда в задницу, думала Либби. Неужели он совсем не понимает, что всем этим только ухудшает состояние Гидеона?

Она услышала, как на кухне скрипнуло открываемое окно, как Гидеон зовет отца, высунувшись наружу, видимо в надежде, что тот возится в саду, который, как заметила Либби, располагался слева от здания. Очевидно, Ричарда там не было, потому что через тридцать секунд и несколько выкриков окно снова закрылось. Гидеон вернулся в гостиную и направился по коридору в глубь квартиры.

На этот раз он не велел Либби ждать его на месте, поэтому она последовала за ним. Оставаться в гостиной дольше было бы опасно для ее здоровья. Брр!

Гидеон методично осматривал помещение за помещением, открывая двери и окликая отца. В такой манере он миновал спальню, ванную, столовую. Либби шла следом. Она уже собиралась заявить Гидеону, что и дураку понятно, что Ричарда нет дома, так какого фига он орет как глухой, он что, потерял слух за последние двадцать четыре часа? Но она успела лишь открыть рот, потому что он толкнул очередную дверь, распахнул ее настежь, и перед Либби открылся апогей общего безумия квартиры.

Вслед за Гидеоном она вошла в комнату, вертя головой по сторонам, и чуть не подпрыгнула от неожиданности.

— Ой! Извините! — сказала она, обращаясь к солдату в форме, стоящему за дверью.

До нее не сразу дошло, что это не Ричард, переодевшийся солдатом с коварным намерением напугать их до смерти, а всего лишь манекен. Она приблизилась к нему на подгибающихся ногах.

— Вот дерьмо! Какого черта…

Оглянувшись на Гидеона, от которого хотела услышать объяснение, Либби увидела, что тот согнулся над письменным столом в дальнем конце комнаты, раскрыл все дверцы и ящики и ищет там что-то так сосредоточенно, что не услышит Либби, даже если она спросит его о том, о чем хотела спросить, а именно: какого черта Ричард поставил здесь это чучело? И еще: Гидеону известно, знает ли об этом Джил?

В комнате имелось множество витрин того типа, что можно встретить в музеях. В них были выставлены письма, медали, грамоты, телеграммы и подобное барахло, которое при более близком рассмотрении оказалось документами времен Второй мировой войны. На стенах висели фотографии того же периода, на всех них был запечатлен один и тот же парень в военной форме. Тут он лежит на животе и щурится в прицел винтовки, ну вроде как Джон Уэйн в фильме про войну. Здесь он бежит рядом с танком. А там снимок, где он сидит по-турецки на земле в центре группы таких же типов, все с оружием, причем держат свои игрушки с такой небрежностью, как будто «Калашников» (или что там у них было в те годы) через плечо — это самая естественная в мире вещь. Да сегодня ни один человек с каплей здравого смысла в башке не стал бы фотографироваться с автоматом в руках! Если, конечно, он не принадлежит к какой-нибудь неонацистской группе и не орет на митингах как резаный: «Уничтожим всех, кто не белый англосаксонский протестант!»

Либби стало жутко. Назревала необходимость сваливать из этой кунсткамеры, и как можно скорее. Желательно секунд через двадцать.

У нее за спиной шуршали бумаги, с грохотом закрывались одни ящики и открывались другие, что-то падало на пол. Она обернулась, чтобы проверить, чем занят Гидеон, думая: «Теперь-то у Ричарда точно пробки перегорят, когда он увидит этот разгром». Но на самом деле ее не очень волновали чувства Ричарда: он лишь пожнет то, что посеял.

Она спросила:

— Гидеон, что ты ищешь?

— У него должен быть ее адрес. Должен.

— С чего ты взял?

— Он знает, где она. Он ее видел.

— Это он сам тебе говорил?

— Она ему писала. Он знает.

— Гид, он сам тебе так сказал? — У Либби были сомнения на этот счет. — И вообще, зачем она стала бы ему писать? Зачем ей встречаться с ним? Крессуэлл-Уайт сказал, что ей не разрешается приближаться к вам. Из-за этого она рискует снова сесть в тюрьму. А она только что двадцать лет оттрубила. Неужели ты думаешь, что она готова отдохнуть за решеткой еще три-четыре года?

— Он знает, Либби. И я тоже знаю.

— Тогда что мы тут делаем? В смысле, раз ты знаешь…

Речи Гидеона с каждым часом становились все менее вразумительными. Либби даже подумала, не позвонить ли его психиатру. Она знала, как зовут врача — доктор Роуз, кажется, — но больше никакой информацией не располагала. Может, обзвонить всех докторов по фамилии Роуз, указанных в телефонном справочнике? Сколько их существует на свете? Вряд ли слишком много. Допустим, она вычислит ту самую докторшу. И что дальше? Сказать: «Послушайте, я друг Гидеона Дэвиса, он ведет себя как-то странно, я начинаю волноваться, не поможете, а?»

Психиатров вообще вызывают на дом? И что более важно, воспримет ли доктор Роуз серьезно звонок от знакомой ее клиента, которой кажется, что клиенту стало хуже? Или она решит, что эта знакомая вскоре станет новым клиентом? Черт. Дерьмо собачье. Что же делать? Кому звонить? Только не Ричарду, это точно. От него сочувствия не дождется никто, в том числе и родной сын.

Гидеон вываливал содержимое ящиков на пол и перебирал каждую бумажку. Он уже обыскал весь стол, лишь на столе стоял нетронутый поднос с письмами, который Гидеон по какой-то странной причине — хотя кто их считает, его странности? — оставил напоследок. Теперь он приступил и к нему, вскрывая конверты, пробегая глазами листки и швыряя их на пол. Но пятое или шестое письмо привлекло его внимание. Он стал читать его от начала и до конца. Либби увидела, что это даже не письмо, а открытка с цветами, в которую вложен листок с рукописным текстом. Гидеон дочитал его и тяжело уронил руки.

Либби подумала: «Он нашел, что искал». Она подошла к нему и спросила:

— Ну что? Она и вправду писала твоему отцу?

— Вирджиния, — проговорил он еле слышно.

Что? — не поняла Либби. — Кто? Какая Вирджиния? Плечи Гидеона затряслись, и он сжал открытку в руках так, будто хотел задушить ее.

— Вирджиния. Вирджиния, — повторял он. — Будь он проклят. Он лгал мне.

И заплакал. Даже не заплакал, а зарыдал. От судорожных всхлипов его тело словно выворачивалось наизнанку, грозя исторгнуть наружу все: его желудок, его мысли, его чувства.

Либби осторожно потянулась к его руке. Он позволил ей вытянуть из пальцев открытку, и она быстро проглядела написанное, желая понять, что вызвало у Гидеона такую реакцию. Вот что там было написано:

«Дорогой Ричард!

Спасибо за цветы, я признательна за твое внимание. Церемония была краткой, но я постаралась сделать все так, как понравилось бы Вирджинии. Поэтому перед кремацией я повесила в часовне ее рисунки и разложила вокруг гроба ее любимые игрушки.

Наша дочь во многом была чудесным ребенком, и не только потому, что опровергла все медицинские прогнозы и прожила тридцать два года. Еще она сумела многому научить тех, кто знал ее. Думаю, ты мог бы гордиться такой дочерью, Ричард. Несмотря на все ее проблемы, она обладала упорством и бойцовским духом, унаследованными от тебя, и это ей очень помогло при жизни.

Всего хорошего.

Линн».

Либби перечитала записку и поняла. «Она обладала упорством и бойцовским духом, унаследованными от тебя». Вирджиния, думала она. Еще один ребенок. У Гидеона была еще одна сестра, и она тоже мертва.

Она растерянно подняла глаза на Гидеона, не зная, что сказать ему. В последние несколько дней на него обрушилось столько ударов, один тяжелее другого, что она и представить не могла, с какого места начинать утешать его.

— Ты не знал о ней, Гид? — спросила она нерешительно. — Гидеон? — повторила Либби, не получив ответа.

Она протянула руку и прикоснулась к его плечу. Он сидел на стуле неподвижно, если не считать движением дрожь, сотрясавшую все его тело. Ей показалось даже, что он не дрожит, а вибрирует под одеждой.

— Умерла, — сказал он.

— Да, — кивнула Либби. — Я прочитала записку. Должно быть, Линн была… Ну, раз она пишет «наша дочь», значит, она была ее мамой. Что, в свою очередь, означает, что до твоей матери Ричард был женат на этой Линн и что у тебя была сводная сестра. Ты не знал?

Гидеон забрал у нее открытку. Поднявшись со стула, он долго засовывал открытку обратно в конверт, который потом положил в задний карман брюк. Тихим невыразительным голосом, каким говорят люди, находящиеся под гипнозом, он произнес:

— Все, что он говорит, — это ложь. Он всегда мне лгал. И сейчас лжет.

Он пересек комнату, слепо наступая на разбросанные по полу бумаги. Либби поспешила за ним, говоря на ходу: Подожди, может, он совсем не обманывал тебя.

Она говорила так не потому, что хотела защитить Ричарда Дэвиса — который, вероятно, солгал бы и о втором пришествии Иисуса Христа, если бы так было нужно для достижения его целей, — а потому, что не хотела добавлять к печалям Гидеона еще и эту.

— Если он никогда не рассказывал тебе о Вирджинии, то это не совсем ложь. Может, просто к слову не приходилось, вот и все. Может, у вас ни разу не заходил разговор на эту тему. Мало ли что. Может, это ее мама не хотела, чтобы кто-то обсуждал Вирджинию. Может, ей это причиняло боль. То есть я хочу сказать, что это совсем не обязательно означает…

— Я знал, — сказал Гидеон. — Я всегда знал.

Он прошел на кухню, Либби потянулась за ним, гадая, что означает его последняя фраза. Если Гидеон знал о Вирджинии, то в чем, собственно, дело? Он распсиховался, потому что она тоже умерла? Расстроился, что ему никто не сообщил о ее смерти? Он в ярости, что его не позвали на похороны? Только Ричард и сам не ходил, если верить той записке. Так в чем же тут ложь?

Она начала расспрашивать его, но замолчала, увидев, что Гидеон набирает номер на телефоне. Одну руку он прижал к животу, ногой нервно постукивал по полу, но тем не менее на его лице было сосредоточенное выражение. Так выглядит человек, принявший важное решение.

— Джил? Это Гидеон, — сказал он, когда на его звонок ответили. — Мне надо поговорить с папой. Нет? А где… Я у него в квартире. Нет, его здесь нет… Я проверил там. Он не говорил, что…

Последовала довольно долгая пауза, во время которой будущая жена Ричарда либо копалась в памяти, либо перечисляла все места, где мог сейчас находиться ее жених. Наконец Гидеон сказал:

— Понял. В «Товарах для детей». Хорошо… Спасибо, Джил. — Перед тем как попрощаться с ней, он сказал: — Нет. Ничего. Не надо ничего передавать. Кстати, если он позвонит, не говори ему, что я звонил. Я бы не хотел, чтобы… Да. Не будем волновать его. У него достаточно проблем.

Затем он повесил трубку.

— Она думает, что он поехал на Оксфорд-стрит за покупками. Говорит, что он хотел приобрести интерком для детской. Она не купила его сама, потому что планировала, что ребенок будет спать с ними. Или с ней. Или с ним. Или с кем-то еще. Она считает, что ребенок ни в коем случае не должен оставаться один. Потому что если ребенок остался один хотя бы на несколько минут, Либби, если за ним никто не смотрит, если родители не проявляют должной бдительности, если их что-то неожиданно отвлекло, если открыто окно, если кто-то оставил непотушенной свечу, если что угодно, то может случиться самое страшное. И оно случится. И никто не знает об этом лучше папы.

— Пойдем, — сказала Либби. — Давай уедем отсюда, Гидеон. Прошу тебя. Я куплю тебе кофе, хорошо? Наверняка здесь недалеко есть кафе.

Он покачал головой.

— Ты поезжай. Возьми машину. Поезжай домой.

— Я не оставлю тебя здесь одного. А кроме того, как ты доберешься…

— Я дождусь папу. Он привезет меня обратно.

— Да может, он не появится и через несколько часов! Или вдруг он поедет к Джил, у нее начнутся схватки, они уедут в больницу, потом у нее родится ребенок… Видишь? Он может вообще сюда не вернуться в ближайшие дни. И что, ты будешь тут торчать совсем один?

Но переубедить его она не сумела. Гидеон не хотел, чтобы она оставалась с ним, и не соглашался поехать вместе с ней домой. Он настроился на разговор с отцом.

— Мне не важно, сколько придется ждать, — сказал он ей. — На сей раз это действительно не важно.

Либби неохотно согласилась с предложенным планом; он ей не нравился, но ничего поделать она не могла. К тому же, поговорив с Джил, Гидеон как будто немного успокоился. Или, по крайней мере, стал больше похож на себя. Она попросила:

— Ты позвонишь мне, если тебе что-нибудь понадобится,

ладно?

— Мне ничего не понадобится, — ответил он.

Линли постучался в дверь дома Уэбберли в Стамфорд-Брук, и дверь ему открыла его жена.

— Хелен, почему ты еще здесь? — воскликнул он. — Я поверить не мог, когда Хильер сказал мне, что ты уехала из больницы сюда. Ты не должна была этого делать.

— Почему? — задала она абсолютно резонный вопрос.

Из кухни, заливаясь громогласным лаем, примчалась собака Уэбберли. Линли, только что вошедший в дом, начал пятиться, но Хелен по-хозяйски схватила пса за ошейник и сказала:

— Альфи, нельзя! — Она встряхнула собаку. — Он только кажется грозным, а на самом деле вполне дружелюбный. Правда, любит пошуметь.

— Я заметил, — хмыкнул Линли.

Она подняла на него глаза:

— Вообще-то я говорила о тебе.

Когда овчарка успокоилась, Хелен отпустила ее. Пес обнюхал брюки Линли, примирился с вторжением и поплелся обратно на кухню.

— Так что не надо отчитывать меня, дорогой. Как видишь, у меня есть влиятельные друзья.

— И очень зубастые.

— Это верно. — Кивком головы она указала на дверь: — Не думала, что это можешь быть ты. Честно говоря, я надеялась увидеть Рэнди.

— Она все еще с ним?

— Ситуация зашла в тупик: она отказывается оставить отца, а Фрэнсис отказывается оставить дом. Мы не смогли сдвинуть с места ни одну, ни вторую. Я думала, что после известия об инфаркте… Думала, что уж теперь-то она обязательно захочет увидеть его. Заставит себя. Потому что он может умереть, и если в этот момент ее не будет рядом… Но нет.

— Это не твоя проблема, Хелен. И, учитывая то, какой у тебя сейчас ответственный период, и то, как ты себя чувствуешь… Тебе нужно отдыхать. Где Лора Хильер?

— Они с Фрэнсис поссорились. Вернее, Фрэнсис поссорилась с Лорой. Между ними состоялся один из тех разговоров вроде «не смотри на меня, как будто я чудовище», которые начинаются с того, что одна сторона пытается убедить другую, будто она не думает того, что, по мнению другой стороны, она, несомненно, думает, потому что на каком-то уровне — подсознательном, наверное, — она именно это и думает.

Линли нахмурился, пытаясь воспринять тираду жены.

— Кажется, эти воды слишком глубоки для меня.

— Может потребоваться спасательный жилет.

— А я надеялся, что смогу быть полезным.

Хелен провела его в гостиную. Там была расставлена гладильная доска, и утюг посылал к потолку клубы пара, из чего Линли заключил, к своему несказанному удивлению, что Хелен занималась хозяйственными делами семейства Уэбберли. На доске лежала мужская рубашка — перед приходом мужа Хелен гладила рукав. Линли пригляделся. Судя по складкам, исчертившим ткань в самых неудобных местах, его жена не была создана для домашней работы.

Хелен перехватила его взгляд и сказала:

— Понимаешь, я хотела помочь.

— Ты молодец, у тебя здорово получается. Правда, — попробовал он поддержать жену.

— Да нет, я что-то делаю не так. Это очевидно. Я уверена, в этом тоже есть своя логика — может быть, очередность? — но я ее пока не вижу. С чего надо начинать: с рукавов? С полочек? Со спины? Или с воротника? Пока я глажу одну часть, все остальное, особенно только что выглаженное мною, мнется. У тебя не найдется подсказки?

— Где-то поблизости обязательно должна быть прачечная.

— Спасибо, ты мне очень помог, Томми. — Хелен печально улыбнулась. — Что ж, придется мне ограничиться наволочками. Они хотя бы плоские.

— Где Фрэнсис?

— Дорогой, что ты! Мы же не можем просить ее сейчас…

Он не выдержал и расхохотался.

— Да я не об этом. Я просто хочу поговорить с ней. Так она наверху?

— О да. После ссоры с Лорой они обе разрыдались. Лора выскочила из дома вся в слезах. Фрэнсис с мрачным лицом скрылась у себя в комнате. Я заходила проведать ее: она сидела на полу, в самом углу, за занавеской. Попросила оставить ее в покое.

— Рэнди сейчас очень нуждается в поддержке матери. И Фрэнсис тоже помогло бы общение с дочерью.

— Поверь мне, Томми, я говорила ей об этом. Осторожно, деликатно, прямо, уважительно, ласково… Перепробовала все. Кроме враждебности.

— Может, это то, что ей нужно. Жесткость.

— Интонация может сработать, хотя вряд ли, а вот громкость никуда тебя не приведет, гарантирую. Каждый раз, когда я поднимаюсь к ней, она просит, чтобы ее оставили в покое, и, хотя мне не нравится, что она сидит там одна, мне кажется, что нужно уважать ее желания.

— Тогда, может, стоит попробовать мне?

— Я пойду с тобой. У тебя есть свежие новости о Малькольме? Мы не получали из больницы новостей после того, как нам позвонила Рэнди, и это, по-видимому, можно считать добрым знаком. Потому что Рэнди сразу позвонила бы, если бы… Так есть какие-то изменения, Томми?

— Изменений нет, — сказал Линли. — Сердце все усложнило. Сейчас врачи могут только ждать.

— Как ты думаешь, может так случиться, что им придется решить… — Хелен остановилась на лестнице и оглянулась на мужа, читая на его лице ответ на свой незаконченный вопрос. — Я так переживаю за них всех, — сказала она. — И за тебя тоже. Я знаю, как много он для тебя значит.

— Фрэнсис должна быть там. Нельзя, чтобы Рэнди пришлось все делать самой, если дойдет до этого.

— Разумеется, — тихо сказала Хелен.

Линли никогда не бывал на втором этаже дома Уэбберли, поэтому он позволил жене показать ему дорогу к хозяйской спальне. По пути его обоняние атаковали множество запахов: цветочные — из стеклянных ваз на трехногой подставке, установленной на лестничной площадке, апельсиновый — от свечи, горящей у двери в ванную, лимонный — от средства, которым полировали мебель. Но всех этих ароматов было недостаточно для того, чтобы заглушить один, самый сильный запах — запах перегретого воздуха, тяжелого от сигарного дыма и такого затхлого, что, казалось, только ливень в стенах этого дома, яростный и долгий, сможет освежить атмосферу.

— Закрыты все окна, — пояснила Хелен. — Да, сейчас ноябрь, и никто не ожидает, что… Но все равно… Для них это должно быть так трудно. Не только для Малькольма и Рэнди. Они могут выйти из дома. А для Фрэнсис… Должно быть, она очень хочет… излечиться.

— Наверное, — согласился Линли. — Теперь сюда?

Только одна дверь на втором этаже была плотно закрыта, и, когда он указал именно на нее, Хелен кивнула. Линли постучал по белой филенке и произнес:

— Фрэнсис? Это Томми. Я могу войти?

Ответа не было. Он снова позвал ее, на этот раз чуть громче, и еще раз постучался. Когда Фрэнсис не ответила, он взялся за ручку. Она повернулась, и Линли приоткрыл дверь. У него за спиной раздался негромкий голос Хелен:

— Фрэнсис, можно, Томми поговорит с вами?

Наконец жена Уэбберли отозвалась:

— Да.

В ее голосе не было ни страха, ни гнева на непрошеных гостей, лишь смирение и усталость.

Они нашли ее не в углу, где в последний раз ее видела Хелен, а сидящей на простом стуле с высокой спинкой, который она поставила так, чтобы видеть свое отражение в зеркале над туалетным столиком. На столик она выложила свои щетки, заколки и ленты. Когда Хелен и Линли вошли в спальню, она протягивала между пальцами две ленты, словно проверяя, как они будут выглядеть на фоне ее кожи.

Линли понял, что на Фрэнсис надето то, в чем она была в тот момент, когда дочь позвонила ей из Кембриджа прошлой ночью: розовый стеганый халат, перетянутый в талии поясом, и под халатом ажурная сорочка. Несмотря на обилие щеток и расчесок перед ней, ее волосы оставались непричесанными, по-видимому, с прошлой ночи, примятые с одной стороны подушкой.

Фрэнсис была такой бледной, что, невзирая на ранний час, Линли тут же подумал об алкоголе: джин, бренди, виски, водка — все, что угодно, лишь бы заставить ее сердце биться быстрее. Он попросил Хелен:

— Ты не принесешь чего-нибудь выпить? Фрэнсис, — обратился он к жене Уэбберли, — я надеюсь, вы не откажетесь от глоточка бренди. По-моему, это пойдет вам на пользу.

Она сказала:

— Да. Хорошо. Бренди.

Хелен ушла. Линли заметил ящик для белья, выглядывавший из-под кровати, подтянул его к тому месту, где сидела Фрэнсис, и уселся на ящик, чтобы разговаривать с ней лицом к лицу, а не нависая над ней, как читающий нотацию дядюшка. Он не знал, с чего начать. Он не знал, какие слова возымеют эффект. Учитывая продолжительность времени, которое Фрэнсис Уэбберли провела в стенах этого дома, парализованная необъяснимым ужасом, казалось маловероятным, что простая констатация плачевного состояния ее мужа и положения, в котором оказалась ее дочь, убедит ее в беспочвенности многолетних страхов. Линли понимал, что человеческий мозг так не работает. Обычной логики недостаточно, чтобы уничтожить демонов, поселившихся в лабиринтах женской психики.

— Я могу что-нибудь для вас сделать, Фрэнсис? — спросил он. — Я знаю, что вы хотите поехать к нему.

Она приложила одну из лент к щеке, а потом медленно опустила ее на туалетный столик.

— Вы знаете, — произнесла она, но не вопросительно, а утвердительно, — если бы я обладала сердцем женщины, которая умеет любить мужа, я бы уже была с ним. Сразу после звонка из больницы. Сразу после того, как мне сказали: «Это миссис Уэбберли? Мы звоним вам из больницы «Чаринг-Кросс». Вы родственница Малькольма Уэбберли?» Я бы поехала. Я бы не стала ждать ни слова больше. Женщине, которая любит своего мужа, больше ничего и не нужно. Ни одна женщина — нормальная женщина — не стала бы расспрашивать: «Что случилось? О боже! Почему он не дома? Пожалуйста, скажите мне. Собака вернулась домой, а Малькольм — нет, значит, он ушел от меня, да? Он ушел от меня, он все-таки ушел от меня». И мне ответили: «Миссис Уэбберли, ваш муж жив. Но мы бы хотели поговорить с вами. Здесь, миссис Уэбберли. Мы высылаем за вами такси. Или вас кто-нибудь может привезти в больницу?» Как любезно с их стороны притвориться, будто они не слышали того, что я сказала. Но потом, положив трубку, они наверняка сказали: «Какая-то чокнутая. Бедный мужчина этот Уэбберли. Неудивительно, что бедняга среди ночи оказался на улице. Может, он сам шагнул под машину».

Ее пальцы сжали темно-синюю ленту, ногти продавили в ткани канавки.

Линли возразил:

— Посреди ночи, испытав шок от ужасного известия, мы не взвешиваем свои слова, Фрэнсис. Медсестры, врачи, санитары и все, кто работает в больнице, знают это.

— «Это твой муж, — сказала она мне, — он заботился о тебе все эти годы, ты должна хотя бы этим отплатить ему. И Миранде. Фрэнсис, это твой долг перед ней. Ты должна взять себя в руки, потому что если с Малькольмом что-то случится, пока тебя с ним нет… и если, господи, если он на самом деле умрет… Вставай, вставай, вставай, Фрэнсис Луиза, потому что и ты, и я, мы обе знаем, что с тобой все в порядке, боже мой! Прими тот факт, что сейчас ты не в центре внимания». Как будто она знает, что это такое. Как будто она бывала в моем мире, в этом мире, вот здесь. — Она яростно постучала себя по виску. — Нет же, она живет в своем мирке, где все идеально, где всегда и все было идеально и всегда будет, аминь. Но для меня все иначе. Все не так.

— Конечно, — сказал Линли. — Мы все смотрим на мир через призму нашего собственного опыта, это верно. Но иногда, в критические моменты, люди забывают об этом. И тогда они говорят и делают такие вещи… То есть все стараются достичь одного и того же, только не знают, что нужно для этого сделать. Фрэнсис, как я могу помочь вам?

Вернулась в комнату Хелен, неся бокал, до половину наполненный бренди. Она поставила его на туалетный столик и вопросительно посмотрела на Линли: «Что дальше?» Хотел бы он знать ответ на этот вопрос! Он практически не сомневался в том, что сестра Фрэнсис, движимая самыми благородными побуждениями, уже исчерпала репертуар возможных средств. Наверняка Лора Хильер начала с воззваний к здравому смыслу Фрэнсис, затем перешла к манипулированию, затем — к попытке сыграть на чувстве вины и закончила угрозами. А на самом деле нужно было другое: постепенное привыкание бедной женщины к внешнему миру, столько лет внушавшему ей ужас. Но никто из них не смог бы справиться с такой задачей, а главное — сейчас на это

не было времени.

«Что дальше?» — думал Линли над немым вопросом жены.

Чудо. Здесь потребуется чудо. Он сказал:

— Выпейте немного, Фрэнсис, — и поднес к ее губам бокал. После того как она послушно отпила, он отставил бокал и накрыл своей ладонью пальцы Фрэнсис.

— Что вам рассказали про Малькольма?

— Лора сказала, что со мной хотят поговорить врачи, — проговорила Фрэнсис. — Сказала, что мне нужно ехать в больницу. Что я должна быть с ним. Должна быть с Рэнди.

Впервые за все это время она оторвала взгляд от своего отражения в зеркале и перевела его на свою руку, накрытую ладонью инспектора.

— Но если Рэнди с ним, — продолжала она еле слышно, — то больше ему ничего и нужно. Когда она родилась, он сказал мне: «Нам подарена новая, храбрая жизнь». Вот почему он захотел, чтобы мы назвали ее Мирандой. Для него она была совершенством. Совершенством во всем. Идеалом, до которого мне никогда не дотянуться. Никогда. Папочка нашел свою принцессу. — Она потянулась к бокалу, отставленному Линли, но на полпути уронила руку, качнула головой. — Нет. Нет. Не так. Не принцессу. Конечно же. Папочка нашел свою королеву.

Она не сводила невидящих глаз с бокала. В них показались слезы.

Линли встретился взглядом с женой, стоящей за спиной у Фрэнсис. По выражению ее лица он понял, что она чувствует то же, что и он: желание уйти. Они стали свидетелями материнской ревности, ревности такой силы, что даже посреди смертельного кризиса она не ослабила своей хватки… Это не просто неловко, а прямо-таки непристойно, думал Линли. Он чувствовал себя так, будто его застали за подглядыванием.

Первой заговорила Хелен:

— Я думаю, все отцы ведут себя похоже по отношению к дочерям, Фрэнсис. Они относятся к ним с большим трепетом, потому что это не сыновья. Таким был мой отец, и, наверное, Малькольм чувствовал к Рэнди то же самое.

— В нашей семье так и было, — подхватил Линли. — Наш отец обращался с моей старшей сестрой совсем не так, как со мной. Или с моим младшим братом, если уж на то пошло. В его глазах мы не были столь ранимы. Нас надо было закалять. И я считаю, что все это означает лишь…

Фрэнсис вытащила свою руку из-под его ладони.

— Нет. Они были правы. Те люди из больницы, они правильно догадались, — сказала она. — Королева мертва, и он не справился с этим. Он бросился под машину. — Она впервые взглянула Линли в лицо и повторила: — Королева мертва. Никто не смог бы ее заменить. И уж конечно, не я.

И внезапно Линли понял.

— Вы все знали, — сказал он.

— Фрэнсис, вы ни в коем случае не должны думать… — начала Хелен, но Фрэнсис прервала ее, поднявшись на ноги.

Она подошла к тумбочке, вытащила верхний ящик и поставила его на кровать. Из самого дальнего угла, с самого низа она достала комочек белой ткани. Медленно, как священник, выполняющий ритуал, она развернула его, встряхнула, а потом разгладила на покрывале рукой.

Линли и Хелен подошли к ней. Втроем они стояли и смотрели на то, что оказалось носовым платком, обычным носовым платком, который отличали от всех остальных платочков лишь две детали: вышитые в углу инициалы «Ю» и «Д» и пятно цвета ржавчины примерно по центру платка. Это пятно рассказало им маленькую драму, разыгравшуюся в прошлом. Он порезал палец, ладонь, кисть руки, пока делал что-то для нее — отпиливал доску, заколачивал гвоздь, вытирал стакан, подбирал осколки кувшина, случайно упавшего на пол. Поскольку сам он вечно забывает носить с собой платок, она тут же достает свой носовой платок из сумочки, из кармана, из-за рукава свитера, из чашечки бюстгальтера и прикладывает к его ране. Этот кусочек ткани затем оказывается в кармане его брюк, пиджака, пальто, и все забывают о нем, пока его жена, собирающая белье в прачечную или химчистку или сортирующая старые вещи, чтобы отдать ненужное в секонд-хенд, не находит его. Она понимает, что это за платок, и хранит его. Сколько же лет она хранит его? Сколько невыносимо долгих, богом проклятых лет она хранит его и не спрашивает о нем у мужа, лишая его таким образом возможности сказать правду, какой бы эта правда ни оказалась, или солгать, выдумав вполне достоверное и невинное объяснение, которому она могла бы поверить или которое могла бы взять за основу, чтобы лгать себе? Хелен спросила:

— Фрэнсис, вы позволите мне выкинуть это?

Она наклонилась, чтобы забрать платок, но не прикоснулась к нему, а опустила руку рядом с ним на покрывало с осторожностью, с какой послушник обращается с реликвией, прикасаться к которой позволено лишь посвященным.

— Нет! — воскликнула Фрэнсис и схватила носовой платок. — Он любил ее, — сказала она. — Он любил ее, я знала это. Я видела, как все было, их любовь разворачивалась передо мной, как книга перед читателем. Или как пьеса перед зрителем. И я ждала, потому что, понимаете, с самого начала я знала, что он чувствует. Он уверял меня, что ему нужно поговорить с ней. Из-за Рэнди… Из-за того, что та несчастная семья только что потеряла ребенка, чуть младше, чем наша дочь, и он видел, какая это страшная трагедия для них, видел, как они страдали, особенно мать, и «никто не проявляет желания поговорить с ней об этом, Фрэнсис. У нее никого нет. Она существует в пузыре горя — нет, в зараженном нарыве скорби, и никто не желает вскрыть его. Это негуманно, Фрэнсис, просто негуманно. Ей нужно помочь, а не то она сломается». И он решил быть тем, кто вскроет этот нарыв скорби. Он засадит того злодея в тюрьму, и, Фрэн, дорогая, он не успокоится до тех пор, пока убийца не предстанет перед правосудием. Потому что как бы мы чувствовали, если бы — сохрани нас Бог! — кто-то причинил вред нашей Рэнди? Мы бы не спали ночей, мы бы обыскивали улицы, мы бы не спали и не ели, нашей ноги бы не было в нашем доме до тех пор, пока мы не отыскали бы то чудовище, что посмело обидеть ее.

Линли медленно выдохнул, вдруг осознав, что не дышал все время, пока говорила Фрэнсис. Он ощущал себя так, как будто его вышвырнули на середину океана и ему остается только пойти ко дну. Он взглянул на жену, надеясь получить от нее хоть какую-нибудь подсказку, и увидел, что она зажала рот рукой. И понял, что она чувствует грусть. Хелен грустит о словах, так долго остававшихся невысказанными между супругами Уэбберли. Он же не мог решить для себя, что хуже: годы, проведенные под пыткой неопределенностью, или секунды быстрой смерти от кинжала знания.

Хелен проговорила:

— Фрэнсис, если бы Малькольм не любил вас…

— Долг, — произнесла Фрэнсис, аккуратно складывая носовой платок.

Она ничего не прибавила к этому слову.

— Мне кажется, что долг — это часть любви, Фрэнсис, — сказал Линли. — Нелегкая часть. Это совсем не то, что первая волна восторга, волна желания и веры в то, что звезды предопределили твою судьбу и тебе так повезло, что однажды ты глянул в небо и прочитал послание. Нет, это та часть, где мы выбираем, придерживаться ли нам взятого курса или нет.

— Я не дала ему права выбора, — обронила Фрэнсис.

— Фрэнсис, — негромко сказала Хелен, и по ее голосу Линли понял, сколь трудно ей произнести следующие слова, — поверьте, это не в вашей власти.

Фрэнсис обернулась к Хелен, но, конечно, увидела только внешний образ, выстроенный Хелен для жизни в том мире, который она давным-давно для себя создала: модная стрижка, свежий маникюр, ухоженная безупречная кожа, идеальное стройное тело, еженедельно тонизируемое массажем, одежда, сшитая для женщин, которые знают, что такое элегантность и как ею пользоваться. Но что касается самой Хелен, женщины, которая однажды стремительно покинула любимого мужчину, потому что не могла справиться с тем, что ей придется кардинально изменить весь свой жизненный уклад… Фрэнсис Уэбберли не знала той Хелен и, следовательно, не могла знать, что никто лучше Хелен не понимает, что состояние одного человека — ментальное, духовное, псих1гческое, социальное, эмоциональное, физическое или любая комбинация вышеперечисленного — никак не может повлиять на выбор, который делает другой человек.

— Вы должны знать это, Фрэнсис, — сказал Линли. — Малькольм не бросался под машину. Да, Эрик Лич позвонил ему и сообщил о смерти Юджинии Дэвис, и вы, скорее всего, читали о ее убийстве в газетах.

— Эта новость его сразила. Я думала, он забыл о ней, а оказалось, что нет. Спустя столько лет.

— Он не забыл ее, вы правы, — сказал Линли, — но по иным причинам, чем вы думаете. Фрэнсис, мы не забываем. Мы не можем забыть. Сдав документы в архив, мы не можем идти дальше по жизни как ни в чем не бывало. Это невозможно. Так уж устроен наш мозг. Он помнит. Если нам повезет, то эти воспоминания не превратятся в кошмары. Но это максимум, на что можно надеяться. Это часть работы.

Линли знал, что балансирует на тонкой грани между истиной и ложью. Он знал, что чувства, которые Уэбберли испытывал во время своего романа с Юджинией Дэвис и в последующие годы, объяснялись далеко не одним этим свойством памяти. Но сейчас признавать это было нельзя. Сейчас главная задача состояла в том, чтобы жена Уэбберли уяснила одну важную деталь последних сорока восьми часов. Поэтому он повторил ее:

— Фрэнсис, он не бросался под колеса машины. Его сбили. Сбили умышленно. Кто-то хотел убить его. И через несколько часов или дней мы узнаем, преуспел этот «кто-то» или нет, потому что Малькольм может умереть. Недавно он перенес еще и обширный инфаркт. Вам ведь сообщили об этом?

Она издала странный звук: нечто среднее между мучительным стоном женщины при родах и испуганным всхлипом брошенного ребенка.

— Я не хочу, чтобы он умирал, — сказала она. — Я боюсь.

— Вы не одиноки в ваших чувствах, — ответил Линли.

Только сеанс макияжа, назначенный в приюте для женщин, помог Ясмин Эдвардс пережить время между ее звонком на пейджер констебля Уинстона Нкаты и часом, когда она смогла встретиться с ним у себя в салоне. Он сказал, что для встречи с ней ему придется ехать от самого Хэмпстеда и поэтому он не может назвать точное время, когда доберется до Кенсингтона, но он приедет так скоро, как только возможно, мадам, а если, пока он добирается, она начнет переживать, что он вообще не приедет, или забыл о договоренности, или отвлекся на что-то другое, то пусть она позвонит ему на пейджер еще раз и он перезвонит, чтобы сообщить, где именно он в данный момент находится, если ей так будет спокойнее. Она ответила, что может встретиться с ним где-нибудь еще или в другое время. Она сказала, что это было бы даже предпочтительнее. Он сказал: нет, будет лучше, если он приедет к ней в салон.

В тот миг Ясмин чуть не передумала. Но потом вспомнила о доме номер пятьдесят пять, о том, как Катины губы сливаются с ее губами, о том, что означает тот факт, что Катя по-прежнему может заниматься с ней любовью. И она сказала:

— Хорошо. Тогда увидимся у меня в салоне.

После этого разговора она отправилась в Камберуэлл, в приют для женщин, где ее ждали три сестры, разменявшие четвертый десяток, женщина азиатского происхождения и старая тетка, бывшая замужем уже сорок шесть лет. Впятером эти женщины являли собой коллекцию бытовых травм: бессчетное количество синяков, два заплывших глаза, четыре распухшие губы, зашитая щека, сломанное запястье, вывихнутое плечо и пробитая барабанная перепонка. Поведением они напоминали побитых собак, недавно спущенных с цепи, трусливых и не знающих, бежать им наутек или атаковать.

«Никогда не позволяйте делать с собой такое!» — хотелось крикнуть Ясмин при виде этих несчастных. Удержалась она только потому, что вспомнила о собственном шраме на губе и неровно сросшемся носе — наглядных доказательствах того, что когда-то она сама допустила, чтобы с ней сделали то же самое.

Поэтому она широко улыбнулась им и сказала:

— Ну, кто первый, помидорки мои?

В приюте она провела два часа, неутомимо работая и щедро тратя запасы косметики, бижутерии, духов, шарфов и париков. И когда она закончила, три из ее новых клиенток вновь научились улыбаться, четвертая даже сумела рассмеяться, а пятая попыталась оторвать взгляд от пола. Ясмин сочла это неплохим результатом.

Подъезжая к салону, она увидела, что перед входом нервно расхаживает чернокожий коп. Он то и дело поглядывал на часы и пытался рассмотреть хоть что-нибудь сквозь металлические жалюзи, которые Ясмин опускала каждый раз, когда покидала салон. Вот он еще раз посмотрел на часы, достал из кожаного чехла на ремне пейджер, постучал по нему пальцем.

Ясмин остановила свою «фиесту» перед салоном. Не успела она открыть дверь и поставить на асфальт ногу, как детектив подлетел к ней.

— Это что, шутка такая? — возмущенно произнес он. — Вы думаете, что следствие по делу об убийстве — удобный случай для розыгрыша, миссис Эдвардс?

— Ты же сказал, что не знаешь, когда… — Ясмин заставила себя остановиться. Почему она должна оправдываться? — Я ездила на вызов к клиентам. Ты поможешь мне разгрузить машину или так и будешь крыть меня?

Слишком поздно осознав двусмысленность своих слов, она выставила подбородок вперед и с вызовом посмотрела в глаза Нкате. Нет, она не позволит ему насладиться ее смущением. А к его возможным шуточкам она готова. Ну, что он выдаст? «Эй, малышка, дай мне только шанс, и я покрою тебя на все сто»?

Но он не сказал ничего такого. Он вообще ничего не сказал, а молча пошел к багажнику «фиесты» и стал дожидаться, когда она подойдет и откроет крышку.

Ясмин так и сделала. Сунув ему в руки коробку со своими припасами, она пристроила сверху еще и чемоданчик с лосьонами. Затем захлопнула багажник и подошла к двери салона. Там Ясмин отомкнула металлическую роллету и рывком дернула ее вверх, помогая себе плечом. Механизм жалюзи часто застревал примерно на полпути, и приходилось помогать ему.

— Погодите-ка, — сказал коп и положил свою ношу на тротуар.

Прежде чем она успела остановить его, по обе стороны от нее на роллету опустились две руки — широкие, черные, с бледными овалами аккуратно подстриженных ногтей. Ясмин нажимала плечом, а он тянул вверх, и с протяжным скрежетом металла о металл полотно защитной двери поддалось. Стоя у нее за спиной, слишком близко к ней, гораздо ближе, чем в этом была необходимость, коп сказал:

— Этим нужно заняться. Скоро она вообще перестанет открываться, если ничего не делать.

— Как-нибудь сама разберусь, — буркнула Ясмин и подхватила чемоданчик с косметикой, потому что, во-первых, она хотела чем-нибудь занять себя и, во-вторых, хотела, чтобы он знал: она и без него сумеет справиться со своими вещами, дверью и салоном вообще.

Но когда они оба очутились внутри, все повторилось. Он заполнил собой все пространство и словно сделал его своим. Это вызвало у Ясмин новый прилив раздражения, и особенно сильно ее раздражало то, что сам он не делал ничего, чтобы как-то устрашить ее или, по крайней мере, внушить ей робость. Он просто поставил картонную коробку на прилавок и мрачно произнес:

— Я потратил почти час, ожидая вас, миссис Эдвардс. Надеюсь, теперь, когда вы наконец приехали, я буду вознагражден за потерянное время.

— Ты ничего не получишь…

Ясмин развернулась от прилавка, где раскладывала по местам свои материалы и запасы. Ее реакция была голым рефлексом, как у тех русских собак на звонок.

«Ну, не изображай из себя мисс Ледышку, Яс. Девушка с таким телом, как у тебя, не должна прятать его от других».

Она хотела крикнуть легавому в лицо, что он ничего не получит от нее. Никаких поцелуев у дальней стенки, никаких тисканий за коленки под обеденным столом, никаких поднятых блузок и спущенных брюк и никаких рук, раздвигающих негнущиеся ноги. «Ну же, Яс. Не надо противиться».

Ясмин почувствовала, что ее лицо застыло неподвижной маской. Коп наблюдал за ней. Она видела, как его взгляд остановился на ее губах, затем поднялся к ее носу. Она навсегда была отмечена тем, что считалось любовью мужчины, и он умел читать эти метки, а она никогда не сможет забыть об этом.

— Миссис Эдвардс, — сказал он, и звук собственного имени резанул ей слух.

Ну зачем она оставила фамилию Роджера? Раньше она говорила себе, что сделала это ради Дэниела, думая, что мать и сын должны быть связаны хотя бы именем, если ничем другим. Но теперь ей показалось, что она сделала это в наказание самой себе, не столько в качестве постоянного напоминания о том, что она убила своего мужа, сколько в качестве пожизненной епитимьи за то, что вообще сошлась с ним.

Да, она любила его. Но довольно скоро узнала, что любовь ничего не дает. И все-таки этот урок не был усвоен. Потому что она полюбила снова, и к чему это привело? Это привело к встрече с копом, который на этот раз видит все ту же убийцу, но труп будет совершенно иного рода.

— Вы хотели что-то сказать мне.

Констебль Уинстон Нката опустил руку в карман пиджака, который сидел на нем как влитой, и вытащил кожаную записную книжку, ту самую, куда он записывал предыдущие их беседы, и к обложке был прикреплен тот же карандаш с выдвигающимся стержнем.

При виде записной книжки и карандаша Ясмин подумала о том, сколько лжи уже записано с их помощью и как плохо она будет выглядеть, если решится сказать все начистоту. Мысли ее не остановились на этом, а пошли дальше: как странно, что люди, посмотрев на человека в первый раз, по его лицу, речи, по его поведению составляют о нем какое-то мнение, а потом изо всех сил держатся за это мнение, даже если все свидетельства доказывают обратное. И почему так происходит? Потому что люди очень хотят верить.

Ясмин сказала:

— Ее не было дома. Мы не смотрели телевизор. Ее с нами не было.

Она видела, как грудная клетка детектива медленно опала, словно он задерживал дыхание с момента своего прибытия, поставив все на то, что Ясмин Эдвардс позвонила ему на пейджер с единственной целью — предать свою подругу.

— Где она была? — спросил он. — Она вам сказала, миссис Эдвардс? Во сколько она вернулась домой?

— В двенадцать часов сорок одну минуту.

Детектив кивнул. Он старательно записал все в записную книжку, пытаясь сохранять хладнокровный вид, но Ясмин отлично представляла, что происходит в его голове. Он складывал и вычитал. Он сравнивал полученные цифры с Катиной ложью. А в самой глубине своего мозга он радовался тому, что его ставка не просто принесла выигрыш. Он сорвал банк.

Глава 21

Ее последние слова были вот какими:

— Давай не будем забывать, Эрик, что это ты хотел развестись. И если ты никак не примиришься с тем, что у меня теперь появился Джерри, то хотя бы не притворяйся, что это проблема Эсме, а не твоя.

При этом она была преисполнена торжества, весь ее вид кричал: «Смотрите на меня, я нашла человека, которому я по-настоящему нужна, э-ге-гей!» — и Лич — да простит его Бог — проклинал в душе свою двенадцатилетнюю дочь за то, что она своими женскими штучками склонила-таки его встретиться с ее матерью.

— У меня есть полное право на отношения с другими мужчинами, — заявила Бриджит. — Ты сам дал мне это право.

— Послушай, Бридж, — сказал он, — дело не в том, ревную я или еще что. Просто Эсме в панике, что ты можешь снова выйти замуж.

— А я и собираюсь снова выйти замуж. И выйду.

— Хорошо. Прекрасно. Но она думает, что ты уже выбрала этого типа и…

— А если и так? Если мне понравилось чувствовать себя нужной и любимой? Если мне понравилось быть с человеком, которому не противны чуть обвислые груди и морщинки на лице? Кстати, он их называет характерными черточками, Эрик, а не морщинами.

— Это у тебя реакция на развод, — попытался объяснить Лич.

— Не смей говорить мне, что у меня! Мне ведь тоже есть что сказать о твоем поведении: идиотизм среднего возраста, общая незрелость, подростковая непоследовательность. Продолжать? Нет? Я так и думала.

И она развернулась на каблуках и ушла. Вернулась в класс начальной школы, откуда десятью минутами ранее он вызвал ее, перед этим, как подобает, попросив у завуча разрешения оторвать на секундочку миссис Лич. Завуч заметила, что родители нечасто приходят поговорить с учителями в середине учебного дня, но когда Лич представился, она тут же преисполнилась сочувствия и желания помочь, из чего Лич сделал вывод, что коллеги Бриджит знают не только о предстоящем разводе, но и о ее новом любовном интересе. Ему хотелось сказать: «Эй, послушайте, да мне наплевать, что у нее другой», но он не был уверен, что дело обстоит именно так. Тем не менее сам факт наличия этого другого позволял Личу не чувствовать себя слишком уж виноватым за то, что он первым предложил разойтись. И, провожая взглядом жену, он пытался не забывать об этом.

— Бридж, постой. Ну извини, — сказал Лич вслед удаляющейся спине, но недостаточно громко, чтобы быть услышанным.

Он знал об этом, однако новой попытки не сделал. Он вообще не очень понимал, за что извиняется.

И все-таки его гордости был нанесен ощутимый удар. Поэтому Лич постарался отбросить сожаления о том, как они расстались, и напомнил себе, что поступил правильно. Учитывая, как быстро она нашла ему замену, не оставалось сомнений, что их брак стал формальностью задолго до того, как он заговорил об этом.

Хотя вот другие супружеские пары умудряются как-то придерживаться однажды выбранного курса, что бы ни происходило с их взаимными чувствами. Некоторые из них прямо-таки клянутся, что жить друг без друга не могут, хотя по-настоящему их связывает только банковский счет, недвижимость, общие дети и нежелание делить мебель и рождественские украшения. Лич знавал коллег по службе, которые ненавидят своих жен, но одна мысль о том, чтобы рискнуть детьми и собственностью — не говоря уже о пенсии, — заставляет их годами полировать обручальные кольца.

Такой ход рассуждений неизбежно привел Лича к Малькольму Уэбберли.

Много лет назад Лич догадывался, что в жизни старшего товарища что-то происходит. Об этом свидетельствовали полные недомолвок телефонные звонки, записки, нацарапанные украдкой и опущенные в почтовый ящик у входа в участок, внезапная рассеянность, настигавшая Уэбберли посреди дел и суматохи. То есть у Лича имелись подозрения. Но, не зная ничего наверняка, он не давал им разгуляться, пока через семь лет после закрытия дела об утопленной в ванне девочке не увидел их вместе, Уэбберли и ту женщину. Произошло это совершенно случайно. Они с Бриджит повезли детей на регату, потому что Кертису в школе дали задание написать сочинение на тему «Культура и традиции нашей страны»… Надо же, он помнит даже, как называлось это идиотское сочинение! И там, в Хенли, на мосту через Темзу, он увидел их: его рука на ее талии, оба залиты солнечным светом. Сначала Лич не понял, кто она такая, не узнал ее, заметил только, что женщина весьма привлекательна и что вместе они составляют единство, которое принято называть любовью. Как странно, думал теперь Лич, что он вспомнил все чувства, испытанные им при виде Уэбберли и его дамы. Он понял, что до того момента на мосту никогда не воспринимал Малькольма Уэбберли как живого человека из крови и плоти; скорее, он смотрел на старшего офицера, как ребенок смотрит на взрослого. И неожиданное открытие, что у Уэбберли имелась тайная жизнь, стало для Лича таким же ударом, какой почувствовал бы восьмилетний мальчик, наткнувшийся на своего папу in flagrante[31] с соседкой.

А она так и выглядела, та женщина на мосту, — знакомая, как соседка. До того знакомая, что первое время после открытия Лич ожидал увидеть ее в участке — может, это новая секретарша, с которой он еще не познакомился? — или выходящей из управления на Эрлс-Корт-роуд. Он решил для себя, что Уэбберли случайно встретился с ней, случайно завел разговор, между ними вспыхнула искра и тогда он сказал себе: «Да ладно, Мальк, почему бы тебе не развлечься? Нет никакой нужды изображать из себя пуританина».

Память Лича не сохранила, когда и как ему стало понятно, что любовницей Уэбберли является Юджиния Дэвис, но, поняв это, он больше не мог молчать. Предлогом для разговора стал его гнев, ведь он уже не маленький мальчик, боящийся, что папа снова уйдет из семьи, а взрослый, зрелый мужчина, умеющий отличить хорошее от плохого. Бог мой, возмущался он, да чтобы офицер отдела убийств, его собственный напарник, мог вот так отступить от всех правил, ради удовлетворения постыдной прихоти мог воспользоваться слабостью, беззащитностью, ранимостью человека, пережившего трагическую потерю ребенка и последовавшее затем судебное разбирательство… Уму непостижимо!

Уэбберли если и не проникся доводами Лича, то, по крайней мере, не отказался выслушать их. Он не проронил ни слова, пока Лич произносил обвинительную речь о непрофессиональном поведении Уэбберли, а потом сказал:

— За кого ты меня принимаешь, Эрик? Все было совсем не так. Между нами ничего не было, пока шло следствие. Я не видел ее несколько лет до того, как мы начали… До того, как… До того, как я встретил ее на вокзале. Абсолютно случайно. Мы поговорили минут десять или даже меньше — оба спешили. А потом… Черт, почему я должен тебе объяснять? Если ты считаешь, что я не прав, подай рапорт на перевод.

Но Лич не хотел покидать Уэбберли.

«Почему?» — спрашивал он себя теперь.

Потому что Малькольм Уэбберли к тому времени слишком много для него значил.

Да, тут уж никуда не денешься: наше настоящее определяется нашим прошлым. Мы даже не отдаем себе в этом отчета, но каждый раз, когда мы приходим к выводу, принимаем решение, выводим суждение, за нашей спиной стоят прожитые годы, все, что повлияло на нас когда-то и благодаря этому стало частью нас самих.

Лич поехал в Хаммерсмит, чувствуя, что нуждается в небольшом перерыве, чтобы прийти в себя после неудачного разговора с Бриджит. Душевное равновесие он восстанавливал, выбираясь из забитого транспортом центра на юг. Наконец показалось здание больницы «Чаринг-Кросс». Лич поставил машину на стоянку и отправился искать отделение реанимации.

Пройти к Уэбберли ему не разрешила медсестра, сидящая у входа. К больным реанимационного отделения допускаются только родственники, сказала она извиняющимся тоном. Является ли он членом семьи Уэбберли?

«Еще как являюсь, — подумал Лич, — и уже много лет», хотя он никогда не признавался себе в этом, да и Уэбберли никогда не выдвигал подобных идей. Но вслух он сказал только:

— Нет, просто я тоже офицер полиции. Мы с суперинтендантом раньше работали вместе.

Сестра кивнула. С одобрением в голосе она сказала, что множество полицейских заходили, звонили, присылали цветы, предлагали свою кровь для пациента.

— У него третья группа, — добавила она. — Но подошла бы и первая, она универсальная, как вам, наверное, известно.

— У меня четвертая, резус отрицательный.

— Это редко встречается. В данном случае ваша кровь не пригодится, но вы должны стать постоянным донором, уж простите за прямоту.

— Я могу как-то… — Он кивнул головой в сторону палат.

— С ним сейчас его дочь. И родственник жены. Ему сейчас ничем не помочь… Но он молодец, держится.

— По-прежнему подключен к машинам?

Сочувственно вздыхая, сестра извинилась:

— Простите, я не могу сообщать подобные сведения… Надеюсь, вы понимаете. Позвольте мне спросить… Вы молитесь?

— Время от времени.

— Поверьте, иногда это помогает.

С этим Лич не мог согласиться. Он принесет Уэбберли гораздо больше пользы, если пришпорит свою команду, и тогда они быстрее найдут мерзавца, который посмел покуситься на жизнь Малькольма. Да, так он и поступит.

Он уже собирался распрощаться с разговорчивой и любезной медсестрой, когда дверь одной из палат приоткрылась и в коридор вышла молодая женщина в спортивном костюме и незашнурованных кроссовках. Сестра окликнула ее:

— Этот джентльмен пришел справиться о вашем отце.

Лич не видел Миранду Уэбберли с тех пор, как она была подростком, но сразу узнал ее, так как с годами она приобрела сильное сходство с отцом: то же коренастое тело, те же волосы цвета ржавчины, тот же румянец в пол-лица, та же улыбка, разбегающаяся вокруг глаз морщинками, и та же ямочка на левой щеке. Она не была похожа на девушку, придающую большое значение модным журналам, и Личу это понравилось.

Она негромко рассказала ему о состоянии отца: в сознание так и не приходил, несколькими часами ранее произошел сбой в работе сердца, но теперь все, слава богу, стабилизировалось, анализ крови — «Что-то с белыми кровяными тельцами? Или наоборот?» — показал, что имеет место внутреннее кровоизлияние и его нужно как можно скорее обнаружить, потому что сейчас папе переливают кровь и это окажется пустой тратой, раз он теряет ее где-то внутри.

— Врачи говорят, что он слышит, хотя и в коме, поэтому я ему читаю, — сообщила Миранда. — Жаль, из Кембриджа не догадалась ничего прихватить. Дядя Дэвид сходил в ближайший магазин и купил пособие по гребле. Наверное, это было первое, что попалось ему под руку. Ужасно скучная книга! Я боюсь, что еще несколько страниц — и от скуки я сама впаду в кому. По-моему, гребля не заставит папу очнуться, ведь его интересует не гребля, а ход расследования. Конечно, он в коме в основном потому, что это нужно для лечения. По крайней мере, так мне сказали.

Она старалась успокоить Лича, показать, что его жалкие усилия хоть как-то помочь замечены и оценены. Выглядела она измученной, но была спокойна и, по-видимому, не ждала, что кто-нибудь бросится спасать ее из ситуации, в которой она оказалась. Миранда рассчитывала только на свои силы. Она все больше нравилась Личу.

— Тебя кто-нибудь может здесь подменить? — спросил он. — Хотя бы на время, чтобы ты съездила домой, приняла ванну, поспала часик-другой.

— Да, конечно, — сказала она и выудила из кармана трикотажных штанов резинку, которой попыталась усмирить вьющиеся мелким бесом волосы. — Только я не хочу никуда уходить. Это же мой папа, и… Он слышит меня, понимаете. Он знает, что я рядом с ним. И если это поможет ему… Мне кажется, человеку в таком состоянии нужно знать, что он не одинок. Вы согласны? Из чего следовало, что жены рядом с Уэбберли не было. Из чего, в свою очередь, становилось ясно, какими были для Уэбберли годы, тянущиеся с тех пор, как он принял решение не оставлять Фрэнсис ради Юджинии.

Они говорили об этом один-единственный раз, когда Лич набрался смелости и сам затронул эту тему. Сейчас он уже не помнил, что заставило его вторгнуться в столь интимную сферу жизни другого человека, но, наверное, что-то произошло — завуалированное замечание? телефонный разговор, во время которого в голосе Уэбберли прозвучала враждебность? корпоративная вечеринка, на которую в двадцатый раз Уэбберли пришел один? — и это побудило Лича сказать:

— Я не понимаю, как ты можешь притворяться, будто любишь одну женщину, и в то же время быть любовником другой. Ничто не мешает тебе оставить Фрэнсис, Мальк. Ты же сам это знаешь. Тебе есть куда податься.

Уэбберли тогда ничего не ответил. Он не отвечал несколько дней, и Лич решил, что так и не дождется ответа. Но примерно через две недели, когда машину Малькольма пришлось сдать в ремонт, Лич подвозил его домой после работы, потому что ему было почти по дороге. К дому они подъехали в половине восьмого, она была уже в пижаме, но при звуках двигателя распахнула дверь настежь, выскочила на дорожку с радостным криком: «Папа! Папочка! Папочка!» — и бросилась в отцовские объятия. Уэбберли спрятал лицо в ее кудряшках, осыпал шейку девочки шумными поцелуями, чем вызвал новую бурю восторгов. — Это моя Рэнди, — сказал он Личу. — Вот почему. Лич спросил у давно повзрослевшей Миранды:

— Значит, твоей мамы здесь нет? Она что, отправилась домой отдохнуть?

— Я передам ей, что вы заходили, инспектор, — сказала Миранда. — Ей будет приятно это слышать. Все вели себя так… так славно. Правда.

Она пожала ему руку, сказав, что ей пора возвращаться к отцу.

— Я могу что-то сделать…

— Вы уже сделали, — заверила она его.

Но на обратном пути в Хэмпстедский участок Лич так не чувствовал. Добравшись до комнаты для совещаний, он принялся перечитывать отчеты своих подчиненных, хотя многие из них знал уже наизусть. У девушки-констебля, сидящей перед компьютером, он спросил:

— Что мы получили из Агентства регистрации?

Она покачала головой:

— У всех проходящих по делу машины последних моделей, сэр. Нет ни одной старше десяти лет.

— А у кого десятилетняя?

Констебль сверилась со своими записями, пробежала пальцем по странице.

— У Робсона. Рафаэля Робсона. У него «рено». Цвет… сейчас… цвет серебристый.

— Проклятье! Должно же быть хоть что-то! — Лич обдумал иной способ подхода к проблеме и сказал: — Так. Расширим круг поисков. Займитесь этим.

Девушка не поняла его:

— Сэр?

— Поднимите все отчеты. Выпишите все имена. Жен, мужей, друзей, подруг, подростков, умеющих водить машину, соседей по дому, то есть всех, кого найдете и у кого есть водительские права. Потом прогоните их через Агентство регистрации и посмотрите, нет ли у кого-нибудь из них машины, подходящей под наше описание.

— Всех, сэр? — спросила констебль.

— Мне казалось, что мы с вами говорим на одном языке, Ванесса.

Она вздохнула, сказала:

— Есть, сэр, — и вернулась к работе.

В этот момент с охапкой бумаг в комнату ввалился один из новеньких — совсем еще зеленый констебль по фамилии Солберг, который с первого дня службы в отделе убийств горел желанием отличиться. Красный и запыхавшийся, он напоминал бегуна в конце марафонской дистанции.

Он крикнул:

— Босс! Взгляните-ка сюда! Всего десять дней назад! Это горячо! Ох как горячо!

— В чем дело, Солберг? — спросил Лич.

— У нас новые вводные, — ответил констебль.

После разговора с Ясмин Эдвардс Нката решил навестить адвоката Кати Вольф. Проследив за тем, как он записал в своей записной книжке цифры «12.41», Ясмин отказалась строить предположения о том, где могла находиться ее любовница в ночь убийства Юджинии Дэвис. Она лишь сказала:

— Ты получил, что хотел. А теперь убирайся, констебль.

В принципе, он мог бы попытаться заставить ее говорить («Однажды вы уже солгали, мадам, так откуда мне знать, не лжете ли вы снова, и к тому же вам, должно быть, известно, что случается с бывшими тюремными птичками, которых подозревают в пособничестве убийству?»), но не стал этого делать. Ему не хватило духу. Нката видел по лицу Ясмин, какая буря чувств бушевала в ее душе во время их короткой беседы, и представлял, чего ей стоило сказать даже то немногое, что она сказала. При всем этом он не мог не думать о том, что бы она ответила на вопрос, почему она предала свою подругу, и, что еще более важно, каково значение этого предательства. Но ведь его, Нкату, это не касается и не может касаться, ведь она — бывшая заключенная, а он — коп. Таково положение вещей в этом мире.

Поэтому он закрыл записную книжку и убрал ее в карман. Ему оставалось лишь развернуться на каблуках и покинуть салон, бросив на прощание короткую, но многозначительную фразу: «Всего наилучшего, миссис Эдвардс. Вы поступили правильно». Но и этого Нката не сделал. Вместо этого он, переполненный неожиданной нежностью, участливо осведомился у Ясмин: — Хорошо ли вы себя чувствуете, миссис Эдвардс?

Нката удивлялся самому себе. В такой ситуации нелепо и неправильно испытывать нежность к возможной соучастнице в убийстве, и поэтому, когда Ясмин Эдвардс вторично велела ему убираться, он последовал голосу разума и наконец оставил ее.

Усевшись в машину, он нашел в бумажнике визитку, полученную утром от Кати Вольф. Затем достал из бардачка автомобильную карту города и отыскал улицу, на которой располагалась контора Харриет Льюис. Так сложилось, что улица эта была на другом берегу реки, и это означало еще одну утомительную поездку через полгорода. Нката утешил себя тем, что проведенное за рулем время он сможет использовать для выстраивания плана действий. Он не сомневался в том, что адвокат окажется твердым орешком и что потребуется все его мастерство, чтобы получить от Льюис нужную информацию. Офис этой Льюис находился в непосредственной близости от тюрьмы «Холлоуэй», то есть среди ее клиентов немало преступников, а с такой клиентурой волей-неволей станешь жестким и несговорчивым юристом.

Припарковавшись у нужного ему дома, Нката обнаружил, что Харриет Льюис обосновалась в скромном строении между газетным киоском и продуктовым магазинчиком, перед которым на тротуаре стояли ящики с вялой брокколи и помятой цветной капустой. Покосившаяся входная дверь состояла из двух частей; на верхней, из матового стекла, висела узкая табличка «Юридическая консультация» и больше ничего.

Сразу от входа наверх вела лестница, покрытая вытертой красной дорожкой. На первой площадке имелось всего две двери напротив друг друга. Дверь справа была приоткрыта, за ней виднелась пустая комната и дальше еще одна. Деревянные доски пола припорошила серебристая пыль. К филенке второй двери, плотно закрытой, кнопкой была приколота визитная карточка. Нката сравнил ее с той, что дала ему Катя Вольф, — они оказались идентичными. Ногтем он подцепил край карточки и заглянул под низ — там ничего не было. Нката улыбнулся. У него появился столь необходимый ему козырь.

Он вошел без стука и очутился в приемной, удивительным образом не соответствующей району, непосредственному окружению и помещению напротив. Нката даже оглянулся — не перенесся ли он каким-то чудом в более фешенебельную местность. Большую часть полированного паркета покрывал персидский ковер, и на нем разместились стойка секретаря, диван, кресла и столики — все выдержанные в холодном, жестком стиле. Состоящая сплошь из острых углов, дерева и кожи мебель должна была бы диссонировать с ковром и обоями на стенах, но вместо этого придавала атмосфере приемной ту самую долю отваги, которую надеешься найти, выбирая себе адвоката.

— Чем могу помочь?

Вопрос исходил от женщины средних лет, которая сидела перед монитором и клавиатурой. В ушах у нее виднелись крошечные наушники — очевидно, она печатала с диктофона. Вся ее внешность говорила о высоком уровне профессионализма: темно-синий костюм, кремовая блузка, короткие, аккуратно подстриженные волосы с начинающей седеть прядью, уходящей от левого виска к затылку. У нее были самые черные брови из когда-либо виденных Нкатой и самый враждебный взгляд, который он когда-либо получал от белой женщины, хотя он привык, что белые женщины смотрят на него с подозрением.

Он предъявил женщине свое удостоверение и спросил, может ли он видеть адвоката. О встрече он не договаривался, сообщил он миссис Черные Брови, не дав ей задать этот вопрос, но тем не менее надеется, что миссис Льюис…

— Мисс Льюис, — поправила его секретарша ледяным голосом и сняла наушники.

…примет его, как только узнает, что предметом разговора будет Катя Вольф.

Он положил на стойку свою визитку и добавил:

— Можете передать ей вот это. Скажите, что мы с ней беседовали по телефону сегодня утром. Полагаю, она помнит об этом.

Миссис Брови демонстративно дождалась, чтобы Нката убрал пальцы от визитки, и только тогда прикоснулась к ней.

— Подождите здесь, пожалуйста, — сказала она и исчезла вместе с визиткой за дверью, ведущей во внутренние помещения.

Минуты через две она вернулась, вновь надела наушники на голову и, ни слова не говоря и даже не взглянув в сторону Нкаты, возобновила печатание. Такая грубость могла бы привести Нкату в негодование, но он давно уже, с ранних лет, научился видеть в поведении белых женщин только то, из чего оно, собственно, и состоит: глупость и дурные манеры.

Поэтому он углубился в изучение фотографий на стенах — старинных черно-белых портретов, напомнивших ему о временах, когда Британская империя простиралась по всему земному шару. Закончив с портретами, он взял со столика какой-то женский журнал и погрузился в чтение статьи об альтернативах гистерэктомии, написанной женщиной, которая, казалось, несла на себе всю тяжесть мира.

Нката не присаживался, читал стоя. В конце концов миссис Черные Брови не выдержала и многозначительно заявила:

— Вам придется подождать некоторое время, констебль, так как вы пришли не по записи.

— Такова природа убийства, понимаете? Нельзя сказать заранее, когда оно произойдет, — сказал Нката и прислонился плечом к обоям в бледную полоску. Для пущего эффекта он шлепнул по стене ладонью. — Симпатичные обои. Как называется такой рисунок?

Секретарша впилась глазами в участок стены, к которому он прикоснулся, словно выискивая жирные отметины. Она ничего не ответила, тем не менее Нката любезно кивнул ей, перегнул журнал, чтобы удобно было держать его в одной руке, и откинулся головой на стену.

— У нас есть диван, констебль, — процедила миссис Брови.

— Насиделся за день, — сообщил он ей доверительно и, не удержавшись, добавил: — Геморрой, знаете ли.

Это подействовало. Секретарша вскочила, снова скрылась во внутреннем офисе и быстро вернулась. На этот раз она вынесла поднос с остатками послеобеденного чая и объявила, что адвокат готова принять его.

Нката улыбнулся про себя. Ну разумеется, она готова.

Харриет Льюис, одетая в черное, как и прошлым вечером, встретила Нкату, стоя у своего стола. Вместо приветствия она произнесла:

— Мы уже имели возможность пообщаться, констебль Нката. Полагаю, мне следует позвать своего адвоката.

— Вы так считаете? — спросил Нката. — Женщина вроде вас — и боится остаться один на один с полицией?

— Женщина вроде меня, — передразнила она его, — совсем не дура. Я каждый день говорю своим клиентам, чтобы в присутствии полиции они держали рот на замке. Было бы глупо с моей стороны не следовать собственному совету.

— С вашей стороны было бы еще более глупее…

— Более глупо, — поправила она.

— Еще более глупее, — повторил Нката, — получить обвинение в препятствовании полицейскому расследованию.

— Вы ни в чем меня не обвинили. Вам даже зацепиться не за что.

— День еще не закончился.

— Не надо мне угрожать.

— Ну тогда вызывайте своего адвоката, — сказал ей Нката.

Оглядевшись, он увидел в глубине комнаты своеобразную зону отдыха — три кресла и кофейный столик, вразвалочку прошел туда и уселся.

— О-ох, как же славно вытянуть ноги после целого дня беготни! — И кивнул головой на телефонный аппарат: — Ну, давайте же. Звоните. Время у меня есть. Мамуля моя — отличная повариха, она не даст моему ужину остыть.

— Что у вас за дело ко мне, констебль? Мы уже разговаривали с вами. Мне нечего добавить к сказанному утром.

— У вас нет партнера, как я погляжу, — сказал Нката. — Или она прячется под столом?

— Не припоминаю, чтобы я говорила о том, будто у меня есть партнер. Вы сами сделали такое допущение.

— Основываясь на лжи Кати Вольф. Номер пятьдесят пять по Галвестон-роуд, мисс Льюис. Не хотите порассуждать на эту тему? Кстати, именно там живет ваш партнер, как мне сказали.

— Мои отношения с клиентами — закрытая информация.

— Ага. Значит, там живет ваш клиент?

— Этого я не говорила.

Нката наклонился вперед, оперся ладонями о колени.

— Тогда послушайте, что я вам скажу. — Он взглянул на свои наручные часы. — Семьдесят семь минут назад Катя Вольф потеряла свое алиби на то время, когда был совершен наезд на женщину в Западном Хэмпстеде. Улавливаете? Потеря алиби поднимает ее в верхнюю строчку нашего хит-парада. Мой опыт подсказывает, что люди не станут врать о том, где они находились в момент убийства, если только у них нет на это серьезных причин. В данном случае причиной может быть то, что она имеет отношение к убийству. Погибшая женщина…

— Я знаю, кто она, — отчеканила адвокат.

— Знаете? Отлично. Тогда вы, вероятно, знаете и то, что ваша клиентка точила на эту женщину зуб.

— Смехотворные инсинуации. Если уж на то пошло, то в реальности все обстоит как раз наоборот.

— То есть Катя Вольф хотела бы, чтобы Юджиния Дэвис осталась в живых? С чего бы это, миссис Льюис?

— Это закрытая информация.

— Чудненько. Тогда добавьте к вашей закрытой информации кое-что еще: прошлой ночью в Хаммерсмите был совершен второй наезд на пешехода. Примерно в полночь. Жертва — полицейский, который упрятал Катю за решетку. Он не погиб, но его жизнь сейчас висит на волоске. А уж кому, как не вам, знать, как копы относятся к подозреваемым, когда пострадал их коллега.

Эта новость пробила первую брешь в броне спокойствия Харриет Льюис. Она едва заметно шевельнулась, выпрямляя спину, и заявила:

— Катя Вольф не причастна ни к одному из этих происшествий.

— Вам платят за то, чтобы вы так говорили. И платят за то, чтобы вы сами в это верили. Ваш партнер сказал бы то же самое и верил бы в то же самое, если бы таковой у вас имелся.

— Хватит уже об этом. Мы с вами оба прекрасно знаем, что я не несу ответственности за сведения, которые вы получили от моего клиента в мое отсутствие.

— Верно. Но сейчас вы присутствуете. И раз уж нам стало ясно, что никакого партнера у вас нет, хотелось бы разобраться, почему мне было сказано обратное.

— Понятия не имею.

— Неужели? — Нката достал из кармана записную книжку и карандаш и постучал кончиком карандаша по кожаному переплету. — Вот как мне представляется это дело: вы адвокат Кати Вольф, но не только. Вы для нее и кое-что послаще, и именно это обстоятельство заставляет вас обеих так усердно путать

следы…

— Вы переходите все границы.

— И если об этом станет известно, мисс Льюис, вам не поздоровится. Ведь у вас, юристов, существуют разные этические кодексы, и адвокат, который завел шашни со своим клиентом, в эти кодексы никак не вписывается. Да что там, все станут думать, что вы набираете клиентов из тюремных пташек как раз за этим: чтобы заполучить их, когда они беззащитны, и без особого труда заманить их в постель.

— Какая наглость! — Харриет Льюис наконец обрела дар речи и вскочила из-за стола. Она пересекла кабинет, встала за одним из кресел, обступивших кофейный столик, и схватилась за его спинку. — Покиньте мой офис, констебль.

— Давайте-ка поиграем с этой мыслью, а? — предложил он самым спокойным тоном и откинулся в кресле. — Подумаем вслух вместе.

— Вы из тех, кто неспособен думать даже про себя.

Нката улыбнулся. Он заработал еще одно очко.

— Ну все равно, сделайте мне одолжение.

— Я не намерена продолжать этот разговор. Уходите, или я подам жалобу вашему начальству.

— На что собираетесь жаловаться? И что о вас будут говорить, когда станет известно, что вы не справились с одиноким копом, зашедшим поболтать об убийце? И не о простом убийце, мисс Льюис. О детоубийце, отсидевшей двадцатник.

На это адвокат промолчала. Нката продолжал давить.

— Идите же, звоните в Управление полиции, — мотнул он головой в сторону письменного стола. — Бегите жаловаться, обвиняйте меня в домогательствах, да в чем угодно обвиняйте. А когда вся наша история окажется в газетах, тогда и посмотрим, кто останется белым и пушистым, а кого вымажут дегтем с ног до головы.

— Вы шантажируете меня.

— Я говорю вам факты как есть. А вы можете делать с ними, что вам заблагорассудится. Лично мне нужно от вас только одно: правду о Галвестон-роуд. Дайте мне ее, и я уйду.

— Идите к черту.

— Там я уже был. И больше ноги моей там не будет без оружия.

— Галвестон-роуд не имеет никакого отношения к…

— Мисс Льюис, не надо делать из меня идиота. — Нката снова кивнул на ее телефон. — Вы, кажется, хотели куда-то позвонить. Так будете вы жаловаться на меня или уже передумали?

Харриет Льюис медленно выдохнула, перебирая в голове возможные варианты действий. Она обошла кресло, села в него и сказала:

— В том доме живет алиби Кати Вольф, констебль Нката. Это женщина по имени Норин Маккей, и она не желает идти в полицию, чтобы очистить Катю от подозрений. Вчера вечером мы ходили к ней, снова пытались уговорить ее. Но не преуспели. И я очень сомневаюсь, что вам повезет больше.

— Почему это? — спросил Нката.

Харриет Льюис разгладила юбку. Потеребила кончик нитки, высунувшийся из-под пуговицы пиджака.

— Если хотите, называйте это кодексом профессиональной этики, — в конце концов сказала она.

— Она адвокат?

Харриет Льюис поднялась с кресла.

— Мне придется позвонить Кате Вольф и попросить у нее разрешения ответить на этот вопрос, — заявила она.

Добравшись из Южного Кенсингтона домой, Либби Нил устремилась к холодильнику. Она страшно изголодалась по чему-нибудь белому, а в сложившихся обстоятельствах, решила Либби, она имеет право на послабление. В морозилке специально для таких случаев у нее была припасена пинта ванильного мороженого. Либби выкопала ее из-под мороженых овощей, схватила из ящика ложку и сорвала крышку с коробки. Потребовалось не меньше дюжины полных ложек, чтобы к ней вернулась способность мыслить.

Способность мыслить привела к появлению мыслей в голове, и первой мыслью стало: «Еще белого», поэтому Либби сунулась под раковину, где висел мешок с мусором. Вчера, предчувствуя нехороший день, она выбросила туда недоеденный пакет попкорна с чеддером, и теперь, не поднимаясь с коленей, начала заталкивать себе в рот остатки двумя руками сразу. Потом настала очередь упаковки мексиканских лепешек, которую она держала в качестве вызова собственной выдержке. Кстати, можно было считать, что это уже не совсем белый продукт, потому что лепешки покрылись темными пятнами плесени. Значит, ей удалось показать неплохие результаты, похвалила себя Либби. Ну и ладно, плесень легко соскрести ножом, а если что и попадет в желудок, не страшно. Это ведь тот же пенициллин.

Либби сняла с бруска сыра обертку, отрезала несколько толстых ломтей, плюхнула их на одну лепешку, прикрыла сверху другой и бросила получившееся сооружение на сковородку. Когда сыр расплавился, а лепешки подрумянились, она сняла сковороду с огня, скатала лепешки в трубку и устроилась на полу, чтобы в тридцать секунд умять все подчистую, как будто не ела три года.

Прикончив лепешки с сыром, она оказалась не в состоянии подняться с пола, поэтому осталась сидеть, прислонившись головой к дверце шкафчика. Ей необходимо было подкрепиться, оправдывалась она сама перед собой. Происходящее становится все более диким, а когда происходящее становится диким, нужно поддерживать высокий уровень сахара в крови. Кто знает, в какой момент придется действовать!

Гидеон не проводил ее из квартиры отца до машины. Он просто подвел ее к двери, открыл замок и, когда она вышла, запер его снова. Пока они шли по коридору, она успела спросить:

— С тобой все будет в порядке, Гид? Эта квартирка не самое лучшее место на свете, особенно если оставаться тут одному. Послушай, почему бы тебе не поехать со мной, а? Мы оставим твоему папане записку, и когда он вернется, то позвонит нам, и мы тогда приедем к нему.

— Я подожду его здесь, — сказал он и, не глядя на нее, распахнул перед ней дверь.

Интересно, гадала Либби, почему ему непременно хотелось дождаться отца? Неужели он задумал выяснить отношения по-крупному? Ей-то самой казалось, что такое выяснение давно уже назрело между отцом и сыном Дэвисами.

Она попробовала представить их стычку, каким-то образом спровоцированную открытием Гидеона, что до недавнего времени у него была вторая сестра. Итак: вот он хватает записку, посланную Ричарду матерью Вирджинии, и размахивает ею перед лицом отца. Он говорит: «Расскажи мне о ней, мерзавец! Расскажи, почему не дал мне узнать ее».

Либби казалось, что именно это заставило Гидеона сорваться с катушек после прочтения письма: папаня лишил его и второй сестры, при том что Вирджиния долгое время жила в получасе езды от дома Гидеона.

Почему же Ричард так поступил? Почему он пожелал изолировать Гидеона от оставшейся в живых сестры? Должно быть, решила Либби, им двигало то же соображение, которое определяло всю его жизнь: ничто не должно отвлекать Гидеона от игры на скрипке.

Нет, нет, нет. Тебе нельзя заводить друзей, Гидеон. Ты не можешь ходить на дни рождения к другим детям. Тебе нельзя заниматься спортом. Нельзя ходить в обычную школу. Ты должен упражняться, играть, выступать, зарабатывать. А это у тебя не получится, если тебя будут отвлекать от инструмента другие интересы. Сестра, например.

Боже мой, ужаснулась Либби, распаленная собственным воображением. Да он настоящее чудовище! Да он же покалечил Гидеону всю жизнь!

А вот интересно, какой могла бы быть жизнь Гидеона, если бы он не потратил ее всю целиком на музыку? Для начала, он бы ходил в школу, как и положено всем детям. Он бы увлекся футболом или другим видом спорта. Он бы полюбил кататься на велосипеде, падал бы с деревьев, сломал бы себе кость или даже две. Потом он стал бы встречаться с приятелями в баре, чтобы пропустить по стаканчику пива, стал бы ходить на свидания, шарил бы в девичьих трусиках. Был бы нормальным. Был бы совершенно не таким, как сейчас.

Гидеон заслуживает иметь то, что имеют — и совершенно бесплатно — другие люди, горячилась Либби. Он заслуживает друзей. Заслуживает любви. Он заслуживает семьи. Он заслуживает жизни. Но ничего этого он не получит до тех пор, пока его жизнью управляет Ричард и пока не найдется человек, готовый предпринять решительные действия, чтобы разрушить сложившиеся между Гидеоном и его проклятым отцом отношения.

Возбужденная этими мыслями, Либби замотала головой. В поле ее зрения попала столешница, на которой лежала связка с ключами Гидеона — от машины и от дома. Она бросила туда ключи, ворвавшись в кухню получасом ранее, обуреваемая голодом по белому. Теперь она взглянула на них новыми глазами. То, что они оказались в ее распоряжении, вдруг стало выглядеть знаком свыше, как будто божественное провидение направило ее в жизнь Гидеона, чтобы дать отпор его губителям.

Либби поднялась с пола. В состоянии отчаянной решимости она схватила ключи со стола, не давая себе времени одуматься. И быстро вышла из квартиры.

Глава 22

Ясмин Эдвардс вручила Дэниелу шоколадный торт и послала его через дорогу в армейский центр. Он удивился, памятуя о том, как в недавнем прошлом мать реагировала на его визиты к парням в форме, но тем не менее сказал: «Круто, мам», блеснул улыбкой и умчался в мгновение ока.

— Не забудь поблагодарить их за гостеприимство! — только и успела крикнуть ему вслед Ясмин. — Они ведь столько раз тебя чаем угощали.

Если Дэниелу эти слова и показались неожиданными после вспышек материнского гнева каждый раз, когда ей казалось, будто кто-то жалеет ее сына, то виду он не подал.

Оставшись одна, Ясмин села перед телевизором. На кухне тихонько булькала тушеная телятина, потому что — какая же она идиотка! — Ясмин по-прежнему была неспособна не сделать того, что решила сделать ранее. Точно так же она до сих пор не научилась изменять свою точку зрения или проводить черту — как не умела этого делать, будучи подружкой Роджера Эдвардса, его любовницей, женой и потом заключенной в тюрьме «Холлоуэй».

Так почему же сейчас она готова поступить иначе? Ответ лежал внутри ее, в онемевшей душе, где снова распускал свои ветви-плети страх. Она надеялась, что уже давно похоронила его. Выходило, что вся ее жизнь определялась и управлялась этим страхом, леденящим ужасом перед тем, что она отказывалась называть и чему не имела духа противостоять. Но все ее отчаянные попытки убежать от безымянного кошмара ни к чему не привели. Она опять столкнулась с ним лицом к лицу. Она старалась изгнать из головы все мысли. Она не хотела думать о том, что снова и снова доказывала жизнь: что бы она ни делала, как бы ни убеждала себя в обратном, ей не спрятаться. Ясмин ненавидела себя. Она ненавидела себя так же сильно, как ненавидела Роджера Эдвардса, и сильнее — гораздо сильнее, чем ненавидела Катю, которая подвела ее к этому моменту-зеркалу и заставила вглядеться в него. И неважно, что каждый поцелуй, каждое объятие, каждый акт любви и все до единого слова оказались построенными на лжи, пока еще не доступной пониманию Ясмин. Важнее было то, что она, Ясмин Эдвардс, позволила себе участвовать в этом. Она проклинала себя. Ее грызли тысячи острозубых «Я должна была знать».

Когда в дом вошла Катя, Ясмин бросила взгляд на часы и отметила про себя, что она сегодня вовремя. Хотя иначе и быть не могло, ведь Катя Вольф никогда не была слепа к тому, что происходит в душах окружающих ее людей. Эту технику выживания она освоила за решеткой. Несомненно, утренний визит Ясмин в прачечную был для нее открытой книгой, которую она легко прочитала. И решила, что должна вернуться домой вовремя и быть готовой.

Однако она не могла знать, к чему нужно быть готовой. Это было единственным преимуществом Ясмин. Все остальные козыри держала ее любовница, и самый сильный из них, самый главный все это время сиял как маяк, хотя Ясмин упорно отказывалась замечать его.

Целеустремленность. Катя не сошла с ума за двадцать лет заключения только потому, что всегда имела цель. Она была женщиной с планами, всегда была, с молодости. «Ты должна знать, чего хочешь и кем станешь, когда выйдешь отсюда, — не раз внушала она Ясмин. — Не думай о том, что они с тобой сделали. Если ты проиграешь, это станет их победой». И Ясмин со временем начала восхищаться Катей за ее упрямую решимость стать тем, кем она всегда собиралась, несмотря на ситуацию. Восхищение переросло в любовь к Кате Вольф, и любовь эта стала надежной опорой для них обеих, даже когда они еще сидели в тюрьме. Она говорила Кате:

— Ты проведешь здесь двадцать лет! Думаешь, в один прекрасный день ты выйдешь за ворота и в сорокапятилетнем возрасте, не имея ни знаний, ни опыта, начнешь создавать модели

одежды?

— У меня будет жизнь, — твердо отвечала Катя. — Я смогу, Яс. У меня будет жизнь.

И эту жизнь надо было с чего-то начинать, после того как Катя отсидела срок, прошла этап подготовки к выходу на свободу, доказывая свою законопослушность, и была выпущена на свободу. Она нуждалась в месте, где никто не стал бы показывать на нее пальцем, где она смогла бы начать строить свою жизнь заново. Внимание общественности, шум, известность теперь были бы ей совсем ни к чему. Она не осуществит свою мечту, если ей не удастся влиться в сообщество обыкновенных людей. И даже если здесь она преуспеет, трудности на этом не закончатся, ведь ей предстоит завоевывать положение в конкурентном, жестком, ревнивом мире моды, не имея за спиной ничего, кроме школы выживания в системе исправительных учреждений.

Когда Катя поселилась в Кенсингтоне вместе с Ясмин и Дэниелом, Ясмин понимала, что подруге потребуется период адаптации перед тем, как она сможет приступить к работе над претворением в жизнь планов, о которых было столько говорено в стенах тюрьмы. Поэтому Ясмин предоставила Кате время на возобновление знакомства со свободой. Она не спрашивала, почему Катины речи о целях и целеустремленности не превратились в действие сразу после освобождения. Все люди разные, говорила себе Ясмин. Неважно, что она сама впряглась в работу с яростью и упорством, как только вышла из тюрьмы. У нее была совсем другая ситуация — надо было кормить сына и готовиться к приезду любовницы, воссоединения с которой она ждала столько лет. То есть у нее был сильнейший стимул как можно скорее привести свою жизнь в порядок: она хотела дать Дэниелу, а потом и Кате дом, которого они заслуживали.

Но теперь Ясмин видела, что Катины слова были всего лишь словами. Катя не имела ни малейшего желания заново пролагать свой путь в мире, потому что ей это было не нужно. Место для нее давно уже было припасено.

Ясмин не шевельнулась, когда Катя скидывала в прихожей пальто, бормоча под нос:

— Mein Gott, как же я устала!

Потом Катя вошла в комнату, увидела Ясмин и спросила:

— Что ты тут делаешь в темноте, Яс?

Она пересекла комнату и включила настольную лампу, а затем, как обычно, схватилась за сигареты. Миссис Крашли не разрешала ей курить в прачечной. Катя чиркнула спичкой из коробка, который достала из кармана, прикурила и бросила спички на кофейный столик рядом с пачкой «Данхилла». Ясмин нагнулась и взяла коробок в руки. На нем было напечатано: «Кафе-кондитерская "Фрер Жак"».

— А где Дэниел? — спросила Катя, окидывая квартиру взглядом. Она заглянула на кухню, увидела, что стол накрыт только на двоих, и сделала логичное предположение: — Ушел к приятелю поужинать, да, Яс?

— Нет, — ответила Ясмин. — Он скоро вернется.

Она специально все устроила таким образом, чтобы у нее не было возможности струсить в последний момент.

— Тогда почему стол…

Катя умолкла. Она была женщиной с железной волей и умела не выдавать своих чувств и мыслей. Ясмин видела, как Катя применила эту силу, чтобы оборвать вопрос.

Ясмин горько улыбнулась. «Понятно, — мысленно обратилась она к подруге. — Ты и не думала, что малышка Яс когда-нибудь откроет глаза? А если бы и открыла, то уж, конечно, не стала бы делать первый шаг, ведь тогда она могла бы остаться одна, перепуганная и никому не нужная. Так ты думала, Катя? Потому что у тебя было пять лет на то, чтобы влезть ей под кожу и убедить ее в том, что без тебя у нее не может быть будущего. Потому что с самого начала ты догадалась, что если кто-нибудь покажет этой маленькой сучке возможности там, где она не видела даже надежды, то она, безмозглая корова, отдаст себя этому человеку целиком и полностью и пойдет на все, чтобы сделать этого человека счастливым. А тебе только этого и надо было, так, Катя? Именно на это ты и рассчитывала».

Вслух она сказала:

— Я ходила в дом номер пятьдесят пять.

Катя насторожилась.

— Куда? — переспросила она.

В ее произношении снова стали заметны немецкие звуки, эти некогда казавшиеся очаровательными знаки ее непохожести.

— В дом номер пятьдесят пять по Галвестон-роуд, Уондсуорт, Южный Лондон, — безжизненным голосом доложила Ясмин.

Катя не ответила. Ее лицо было абсолютно непроницаемо. Это в тюрьме она научилась прятаться под маской каждый раз, когда замечала на себе чей-то взгляд. Маска говорила только одно: «Здесь внутри ничего нет». Однако глаза Кати слишком пристально смотрели на Ясмин, и поэтому Ясмин догадывалась, что Катя напряженно думает.

Еще Ясмин заметила, что Катя вернулась домой потная и грязная после работы. Ее лицо блестело жирным блеском, пряди светлых волос прилипли к голове. «Сегодня вечером она туда не ходила, — бесстрастно сделала вывод Ясмин. — Решила принять душ дома, наверное».

Катя приблизилась к креслу, в котором сидела Ясмин, несколько раз глубоко затянулась. Она по-прежнему усиленно размышляла, и Ясмин не только видела сам процесс мышления, но и могла с уверенностью предположить, о чем думает Катя. Катя думает, не уловка ли это со стороны Ясмин, задуманная с целью заставить Катю признаться в чем-то, чего Ясмин наверняка еще не знает, а только предполагает.

— Яс, — произнесла она наконец и провела рукой по косичкам, которые Ясмин убрала от лица, чтобы не мешали при важном разговоре, и связала на затылке шарфом.

Ясмин отдернулась.

— Что, сегодня не было необходимости мыться у нее? — сказала она. — Сегодня ты не измазалась в ее соках? Да?

— Ясмин, что ты такое говоришь?

— Я говорю о доме номер пятьдесят пять, Катя. На Галвестон-роуд. Я говорю о том, что ты делаешь, когда туда приходишь.

— Я хожу туда, чтобы встретиться со своим адвокатом, — возразила Катя. — Яс, ты ведь слышала, что я сказала сегодня утром детективу. Ты считаешь, что я вру? Но зачем мне это? Если хочешь, позвони Харриет и спроси у нее, куда мы с ней ходили и зачем…

— Я сама туда съездила, — без выражения сообщила Ясмин. — Я сама там была, Катя. Ты слышишь, что я говорю?

— Ну и? — спросила Катя.

Такая спокойная, такая уверенная в себе. Или, по крайней мере, способная делать вид, что это так. А почему? Потому что она знает, что днем в доме никого нет. Она полагает, что Ясмин или любой другой человек, позвонивший в дверь на Галвестон-роуд в середине дня, не получит ответа и не узнает, кто живет за этой дверью. А может, она просто тянет время, чтобы придумать, как все объяснить.

— Никого не было дома, — сказала Ясмин.

— Понятно.

— Тогда я пошла к соседям и спросила, кто там живет. — Ясмин ощущала, как предательство набухает внутри ее, растет, как надувной шар, поднимаясь к самому горлу. Она с трудом выговорила: — Норин Маккей.

И стала ждать ответа любовницы. Что она скажет? Придумает оправдание? Свалит все на какое-то недоразумение? Попытается дать правдоподобное объяснение?

Катя с придыханием произнесла:

— Яс… — А потом выпалила: — Проклятье!

Это типично английское ругательство прозвучало так странно в устах немки, что на миг Ясмин показалось, будто она разговаривает не с Катей Вольф, которую любила последние три года в тюрьме и все пять лет, что последовали за освобождением, а с совершенно другим, чужим ей человеком.

— Не знаю, что тебе сказать, — вздохнула Катя.

Она обошла кофейный столик и села рядом с Ясмин, которую передернуло от ее близости. Катя заметила это и отодвинулась.

— Я упаковала твои вещи, — сказала ей Ясмин. — Они в спальне. Не хотела, чтобы Дэн видел… Скажу ему завтра. Он уже привык, что вечерами тебя часто нет.

— Яс, так было не всегда…

Ясмин продолжала говорить, только голос ее стал громче и тоньше:

— Грязное белье, которое нужно постирать, я сложила отдельно, в пакет из «Сейнзберис». Можешь взять в аренду стиральную машинку, или зайди в прачечную, или оставь, я постираю, а ты завтра заберешь. Или…

— Ясмин, выслушай меня. Мы не всегда были… Норин и я… Мы не всегда были вместе, как ты, наверное, думаешь. На самом деле все не так…

Катя снова придвинулась к ней, положила руку на ее бедро, и. Ясмин почувствовала, как ее тело окаменело от этого прикосновения. Напрягшиеся мышцы и связки заставили ее все вспомнить, швырнули ее в прошлое, туда, где над ней склонялись лица…

Она вскочила на ноги. Закрыла уши ладонями и крикнула:

— Прекрати! Чтоб ты в аду горела!

Катя отняла руку, но осталась сидеть на диване.

— Ясмин, да послушай же ты меня. Я не могу тебе это объяснить. Это что-то внутри меня, оно было всегда. Я не могу избавиться от этого, хотя пыталась, и не раз. Иногда оно угасает. Потом все начинается сначала. С тобой, Ясмин… Ясмин, прошу тебя, дослушай. С тобой, я думала… я надеялась…

— Ты использовала меня, — сказала Ясмин. — Ничего ты не думала, ни на что не надеялась. Ты просто использовала меня, Катя. Потому что ты посчитала, что если все будет выглядеть так, будто ты бросаешь ее, то она выйдет вперед и скажет, кто она такая. Но она не сделала этого, когда ты сидела в тюрьме. Не сделала этого, и когда ты вышла. А ты до сих пор продолжаешь думать, что это возможно, и сошлась со мной, чтобы вынудить ее на решительный шаг. Только из этого ничего не выйдет, если она не будет знать, с кем ты и что ты, так? И уж наверняка ничего не выйдет, если время от времени ты не будешь напоминать ей, чего она лишается.

— Все совсем не так.

— То есть ты хочешь сказать, что вы вдвоем этим не занимались, да? И что ты не была с ней с тех пор, как освободилась? Ты не ходила к ней тайком после работы, после ужина, даже после того, как была со мной? Ты не говорила мне, что не можешь уснуть и хочешь прогуляться перед сном, зная, что я не проснусь до утра? Теперь-то я все это вижу, Катя. И хочу, чтобы ты ушла.

— Яс, мне некуда идти.

Ясмин хрипло рассмеялась.

— Ну, одного звонка будет достаточно, чтобы утрясти этот вопрос.

— Прошу тебя, Ясмин. Успокойся. Сядь. Давай я все тебе расскажу.

— Тут нечего рассказывать. Ты просто ждала. О, сначала я не понимала этого. Думала, ты пытаешься привыкнуть к смене обстановки. Думала, ты подготавливаешься к тому, чтобы приступить к созданию новой жизни — для тебя, и меня, и Дэна. Но все это время ты ждала ее. Ты всегда ждешь. Ждешь, чтобы стать частью ее жизни, а когда тебе это наконец удастся, твоя жизнь сразу же устроится.

— Да нет же, Яс, это не так.

— Неужели? А ты сделала хоть что-нибудь из того, о чем столько говорила в тюрьме? Хоть раз позвонила в школу дизайна? Поговорила с кем-нибудь, кто этим занимается? Хоть раз зашла в магазин одежды, чтобы попроситься в ученицы?

— Нет, — признала Катя.

— И мы обе знаем почему. Тебе не нужно налаживать свою жизнь, потому что это сделает за тебя она.

— Это не так, — в третий или четвертый раз повторила Катя. Она встала с дивана, раздавила в пепельнице окурок, рассыпав пепел на стол, где он остался лежать остатками несбывшихся надежд. — Как я и собиралась, я сама строю свою жизнь, — сказала она. — Да, моя сегодняшняя жизнь отличается от той, о которой я говорила в тюрьме. Но не потому, что такой ее сделала Норин или ты, Ясмин. А потому, что я сама такой ее сделала. Я работаю над этим с самого момента освобождения. И Харриет помогает мне. Только поэтому я сумела выжить те двадцать лет за решеткой и не сойти с ума. Потому что я знала — знала! — что ждет меня, когда я выйду на свободу.

— Она, — сказала Ясмин. — Она ждала тебя, да? Ну так иди к ней. Уходи.

— Нет. Ты должна понять. Ты должна…

«Ты должна, ты должна, ты должна…» Слишком часто она слышала это. Ясмин сдавила голову руками.

— Ясмин, в своей жизни я совершила три неверных поступка. Я заставила Ханнеса перенести меня через Стену, угрожая, что донесу о нем властям.

— Это старая история.

— Да, но то, как я поступила с Ханнесом, — это лишь первая моя ошибка. Затем я промолчала, когда должна была рассказать то, что знала. Это вторая ошибка. А потом я один раз — всего один раз, Яс, но этого было достаточно — выслушала, когда должна была закрыть уши. За все эти три ошибки я заплатила. Заплатила двадцатью годами своей жизни. За то, что мне лгали другие люди. Теперь и для них настала очередь платить. Вот этим-то я и занималась.

— Нет! Не хочу тебя слушать!

В панике Ясмин бросилась в спальню, где стояла специально купленная ею спортивная сумка (она заплатила за нее из собственных денег, словно расплачиваясь за совершенные ошибки), куда она упаковала небогатый Катин гардероб. Гардероб этот, состоявший из ярких вещиц, купленных в магазинах секонд-хенда, как нельзя лучше определял ее сущность — сущность женщины, которая отказывается носить черное в городе, где черный цвет был повсюду. Ясмин не желала слушать Катю, а главное, не могла себе этого позволить. Слушать ее означало бы подвергнуть риску себя, свое будущее, будущее Дэниела. Этого она никогда не допустит.

Она подхватила сумку и выбросила ее в гостиную. За сумкой последовал полиэтиленовый пакет с грязным бельем, а за ним — картонная коробка, наполненная туалетными принадлежностями и другими Катиными вещами.

— Я сказала ему, Катя. Он знает. Ты понимаешь? Я ему сказала. Сказала.

— Кому? — переспросила Катя.

— Ты знаешь кому. Ему. — Ясмин провела пальцем по щеке, рисуя шрам, прорезавший лицо чернокожего полицейского. — Тебя здесь не было в тот вечер, ты не смотрела с нами телевизор. И он это знает.

— Но он же… они… все они… Яс, ты же знаешь, что они наши враги. Что они сделали, когда ты оборонялась от Роджера? Как они расценили твои действия и через что заставили тебя пройти? Как ты можешь доверять…

— Так вот на что ты рассчитывала? «Старушка Яс никогда не доверится копу, что бы тот ни говорил и что бы я ни делала. Нужно зацепиться за нее, за старую добрую Яс, и она не выдаст меня, когда придут с расспросами. Она будет делать то, что я ей скажу, как это было в тюрьме». Но этому конец, Катя. Как ты это ни назовешь, этому конец. И мне наплевать. Все. Катя посмотрела на сумки и тихо произнесла:

— Мы так близки к завершению после всех этих…

Ясмин захлопнула дверь спальни, чтобы не слышать Катиных слов и не подвергать себя дальнейшей опасности. И только тогда заплакала. Сквозь слезы она все-таки расслышала, как Катя собирает свои вещи. Через минуту входная дверь открылась и закрылась. Ясмин поняла, что ее подруга и любовница ушла.

— Значит, дело не в ребенке, — сказала Хейверс Томасу Линли, подводя итоги своего второго визита в монастырь Непорочного зачатия. — Кстати, парня зовут Джереми Уоттс. Монахиня всегда знала, где он и что с ним, а Катя Вольф всегда знала, что монахиня это знает. И за двадцать лет ни разу не поинтересовалась о нем. За двадцать лет ни разу не захотела поговорить с сестрой Сесилией. Так что дело не в ребенке.

— В этом есть что-то противоестественное, — задумчиво сказал Линли.

— В ней вообще много противоестественного, — ответила Хейверс. — Да и во всех них. В смысле, взять хотя бы Ричарда Дэвиса, инспектор. Ну ладно, хорошо, Вирджиния была умственно отсталой. Ему это было неприятно. Кому это может быть приятно, понятное дело. Но ни разу не навестить ее… и позволить своему отцу диктовать, как поступать с ней… И какого черта они с Линн вообще жили с родителями? Может быть, конечно, Ричард из тех типов, кому страшно важно жить в супернавороченном квартале вроде Кенсингтона. Или, например, папаня с маманей грозили урезать наследство, если Ричард не будет участвовать в оплате жилья и присматривать за ними. И все равно…

— Отношения между отцом и сыном всегда отличаются сложностью, — заметил Линли.

— Они что, сложнее, чем отношения между матерью и дочерью?

— Вот именно. Потому что очень многое остается невысказанным.

Они сидели в кафе на Хэмпстед-Хай-стрит, недалеко от участка на Дауншир-хилл. Их встреча была назначена заранее: Хейверс позвонила Линли на мобильный, когда он выезжал из Стамфорд-Брук. Он сообщил ей о сердечном приступе у Уэбберли, на что она выругалась в сердцах и спросила, чем может помочь. Его ответ дословно совпадал с тем, что сказала по телефону Рэнди, когда звонила матери с последними новостями о состоянии отца незадолго до ухода Линли: врачи наблюдают за ним, а нам остается только молиться.

Хейверс спросила:

— Что значит «врачи наблюдают за ним»?

Линли не ответил, так как подозревал, что слова «наблюдение за состоянием пациента» — это медицинский эвфемизм, означающий ожидание подходящего момента для отключения систем жизнеобеспечения. Сидя напротив Хейверс за столом, на котором стояли две чашки кофе — черный эспрессо для Линли и кофе с молоком, сахаром и шоколадной крошкой для Барбары, Линли вытащил из кармана носовой платок и развернул его на столе, открывая взору констебля его содержимое.

— Сейчас у нас есть только вот это, — сказал он, указывая на осколки стекла, собранные им на краю тротуара на Кредитон-хилл.

— Стекло от фары? — спросила Хейверс, внимательно изучив осколки.

— Вряд ли, если учесть, где я их нашел. А нашел я их под кустом.

— Тогда это может быть чем угодно, а для нас — ничем.

— Знаю, — уныло вздохнул Линли.

— А где Уинни? Он что-нибудь нашел, инспектор?

— Он идет по следу Кати Вольф.

Линли передал ей все, о чем ранее докладывал ему Нката.

— Так вы склоняетесь к тому, что это дело рук Кати Вольф? — спросила Барбара. — Потому что, как я уже говорила…

— Помню-помню. Если убийца — Катя, то действовала она не из-за сына. Тогда какой у нее может быть мотив?

— Месть? Возможно, ее подставили, инспектор?

— А Уэбберли тоже входит в число подставивших? Господи, не хотел бы я так думать.

— Но ведь у него был роман с Юджинией Дэвис, то есть… — Хейверс поднесла чашку с кофе ко рту, но не отпила, а взглянула на инспектора поверх пышной пены: — Я не утверждаю, что он сделал это намеренно, сэр. Но если он был влюблен, то мог потерять объективность, мог… мог поверить под влиянием… В таком плане.

— Но тогда в то же самое должны были поверить и следователи, и присяжные, и судья, — продолжил ее мысль Линли.

— Подобное случается, — парировала Хейверс. — И не так уж редко, как вам отлично известно.

— Хорошо. Принято. Но почему она молчала? Если улики были сфабрикованными, а показания в суде — ложными, почему она не встала и не заявила об этом?

— Мы снова пришли к ее непонятному молчанию, — вздохнула Барбара. — Мы вечно упираемся в него.

— Да. — Линли достал из нагрудного кармана карандаш. С его помощью он стал двигать по платку стеклянные осколки. — Для фары стекло слишком тонкое, — поделился он своими выводами. — Если бы фары делали из такого стекла, то они разлетались бы вдребезги от первого же удара галькой на трассе.

— Разбитое стекло в кустах? — задумалась Хейверс. — Может, от бутылки? Кто-нибудь шел в гости с бутылкой виски под мышкой. А перед этим уже принял на грудь, вот и споткнулся. Бутылка падает, разбивается, и он ногой отбрасывает осколки в сторону.

— Все куски ровные, — возразил Линли. — Взгляните на самые большие из них. Они абсолютно плоские.

— Ладно. Действительно плоские. Но если вы пытаетесь привязать эти осколки к нашим главным действующим лицам, то проще было бы найти иголку в стогу сена.

Линли понимал, что Хейверс права. Он завязал осколки в платок, спрятал их в карман пальто и погрузился в размышления. Пальцами он рассеянно водил по краю чашки, где остывал эспрессо. Хейверс тем временем расправилась со своим pain an chocolat; к ее верхней губе пристали крошки от съеденного с кофе пирожного.

— Вы наносите непоправимый вред своим артериям, констебль, — сказал ей Линли.

— А сейчас займусь легкими. — Она вытерла губы бумажной салфеткой и выудила из просторного кармана пачку сигарет. Предупреждая протесты напарника, она сказала: — Я заслужила сигарету. У меня был долгий и трудный день. Не бойтесь, я буду дымить в сторону, через плечо, ладно?

Линли был слишком подавлен, чтобы спорить. Тяжелое состояние Уэбберли омрачало все его мысли, а то, что Фрэнсис знала о романе мужа, давило еще сильнее. Он заставил себя отвлечься, вернувшись к работе.

— Ну ладно. Давайте еще раз проанализируем каждого, кто имеет отношение к делу. Доставайте ваши записи.

Хейверс раздраженно выпустила дым.

— Мы уже делали это, инспектор, и не раз. Нам не за что зацепиться.

— Должно же быть хоть что-нибудь, — сказал Линли, надевая на нос очки. — Доставайте записи, Хейверс.

Она недовольно сморщилась, но все-таки выкопала их со дна сумки. Линли, в свою очередь, достал из кармана блокнот. Начали они с тех лиц, чье алиби не имело подтверждения.

Первым Линли предложил обсудить Йена Стейнса. Тот отчаянно нуждался в деньгах и уговорил сестру обратиться за финансовой помощью к ее знаменитому сыну. Она сначала пообещала ему сделать это, но потом не выполнила своего обещания, что поставило Стейнса в крайне трудное положение.

— Выглядел он так, как будто был уже на грани, — сказал Линли. — Почти перед самой гибелью Дэвис они поспорили. Он мог бы поехать вслед за ней в Лондон. Домой он вернулся только после часа ночи.

— Но его машина не подходит, — напомнила Хейверс. — Если только у него нет второго автомобиля, на котором он и ездил в Хенли.

— Это вполне вероятно, — заметил Линли. — Или он заранее отогнал его туда, на всякий случай. В любом случае, Хейверс, у кого-то был доступ ко второму транспортному средству помимо зарегистрированного.

Затем они принялись за многоименного Дж. В. Пичли, основного подозреваемого в глазах Хейверс.

— Какого черта его адрес делал в сумочке Юджинии Дэвис? — хотела она знать. — Почему она ехала на встречу с ним? Стейнс говорит, что, по ее словам, произошло что-то важное, что изменило ее планы. Может ли это иметь отношение к Пичли?

— Может, но беда в том, что до сего момента нам не удалось установить никаких контактов между ними. Ни телефонного звонка, ни электронного сообщения…

— Они могли воспользоваться обычной почтой.

— Тогда как она нашла его?

— Так же, как нашла его я, инспектор. Она могла помнить, что однажды он менял имя, и предположила, что он мог сделать это еще раз.

— Допустим. Но зачем она договорилась о встрече с ним? Хейверс уже предлагала несколько возможных объяснений,

но решила не повторяться и выдвинула новую теорию:

— Может, это он попросил ее о встрече после того, как она вычислила его. И связалась с ним, потому что… — Хейверс запнулась, выбирая наиболее вероятную из возможных причин, — потому что Катю Вольф выпустили из-за решетки. Если они все вместе подставили ее, то после ее освобождения им пришлось бы спланировать дальнейшие действия, верно? О том, что делать, если она объявится у них на пороге.

— Мы снова вернулись к нашему камню преткновения, Хейверс. Целый дом обманом упрятывает девушку за решетку, а она даже слова не вымолвила, чтобы хоть как-то защититься. Почему?

— Из страха, что они могут с ней что-нибудь сделать? Дедуля Дэвис, по их воспоминаниям, настоящий маньяк. Он мог запугать ее чем-нибудь. Допустим, сказал ей: «Или ты играешь в нашу игру, или мы всему свету расскажем…» — Хейверс обдумала новый вариант, но вынуждена была отказаться от него. — Что расскажем? Что она забеременела? Ну и что? Как будто в тот момент это имело какое-то значение! Все равно ее беременность впоследствии выплыла наружу.

Линли поднял руку, останавливая Хейверс.

— Подождите-ка. По-моему, в ваших словах что-то есть, Барбара. Он мог вот что сказать: «Или ты играешь в нашу игру, или мы расскажем, кто отец твоего ребенка».

— Опять же — ну и что?

— Может быть, и ничего, — не сдавался Линли, — а может быть, всему миру все равно, кто отец ребенка, а Юджинии Дэвис — нет.

— Ричард?

— История знает немало примеров, когда хозяин дома проявлял известный интерес к няне своего ребенка.

— А кстати, не мог ли это сделать сам Ричард? — вдруг осенило Хейверс. — Не он ли сбил Юджинию?

— Мотив и алиби, — тут же возразил Линли. — Первое отсутствует, а второе как раз в наличии. Зато про Рафаэля Робсона можно сказать прямо противоположное.

— Но в таком случае при чем тут Уэбберли? Честно говоря, я не очень понимаю, как он вяжется со всей этой историей.

— Наезд на него можно объяснить, только если убийцей была Катя Вольф. И это приводит нас к первому преступлению — к убийству Сони Дэвис. А это, в свою очередь, ведет к группе людей, которые оказались вовлечены в последовавшее за убийством расследование.

— Возможно, кто-то специально подстраивает все так, чтобы казалось, будто происходящее имеет отношение к тому времени. Согласитесь со мной, сэр, что существует куда более глубокая связь — романтические отношения между Уэбберли и Юджинией Дэвис. И тогда логика указывает на Ричарда. На Ричарда или на Фрэнсис Уэбберли.

Линли не хотел думать о Фрэнсис, поэтому он сказал:

— Или на Гидеона, который винит Уэбберли за распад брака родителей.

— Слабовато.

— Но с ним не все в порядке, Хейверс. Вы бы увидели это, если бы встретились с ним. Кстати, у него тоже нет алиби: он говорит, что был в тот вечер один дома.

— Где был его отец?

Линли еще раз сверился с записями:

— Со своей невестой. Она подтверждает.

— Однако если причина убийств — связь между Уэбберли и Юджинией, то у Ричарда куда более сильный мотив, чем у Гидеона.

— Хм. Да. С этим я соглашусь. Но даже если принять, будто это он переехал бывшую жену и сбил Уэбберли, то остается очень интересный вопрос: почему он ждал столько лет?

— Он был вынужден ждать. Катю Вольф отпустили только недавно. Он правильно рассудил, что она станет нашей первой подозреваемой.

— Долго же он носился со своей неутоленной ревностью!

— Тогда, может быть, это какая-то новая, недавняя ревность.

— Недавняя… Вы предполагаете, что он влюбился в нее во второй раз? — Линли помолчал, взвешивая новую версию. — Хорошо. На мой взгляд, это маловероятно, но давайте обсудим и такую возможность. Допустим, его любовь к бывшей жене чудесным образом возрождается. Начнем с их развода.

— Да, она бросила его, и его сердце было разбито, — подхватила Хейверс.

— Точно. Затем у Гидеона возникают проблемы со скрипкой. Его мать читает про это в газетах или слышит от Робсона. Она впервые за много лет связывается с Ричардом.

— Они часто говорят по телефону. Они вспоминают прошлое. Ему кажется, что у них назревает ренессанс отношений, и он вспыхивает как спичка…

— Правда, нам приходится закрыть глаза на существование невесты в лице Джил Фостер, — вспомнил Линли.

— Подождите, инспектор. Ричард и Юджиния говорят о Гидеоне. Они говорят о былых временах, об их браке, о чем угодно. Все, что он когда-то чувствовал к ней, оживает. Он готов перейти к действиям и вдруг обнаруживает, что у него есть соперник — Уайли.

— Не Уайли, — поправляет ее Линли. — Майор слишком стар. Дэвис не воспринял бы его как серьезного противника. Кроме того, сам Уайли говорил, что Юджиния собиралась рассказать ему что-то важное. Так она и сказала ему. Однако три ночи назад у нее не было желания говорить об этом…

— Так как она направлялась в Лондон, — закончила Хейверс — На Кредитон-хилл.

— К Пичли-Пичфорду-Пичесу, — сказал Линли. — Конец — это всегда начало, вы никогда не задумывались над этим парадоксом?

И тут он нашел в своем блокноте информацию, которая все это время находилась у него перед носом и только и ждала, когда на нее обратят внимание и верно интерпретируют.

— Стойте! — воскликнул Линли. — Когда я заговорил о том что у Юджинии может быть мужчина, Дэвис сразу же назвал Пичеса. Именно эту фамилию. Без капли сомнения в голосе. Я так и записал с его слов — Пичес.

— Пичес? — спросила Хейверс. — Нет. Он не мог назвать его так, инспектор. Это не…

Зазвонил мобильный телефон Линли. Он схватил его со стола и поднял указательный палец, показывая, чтобы Хейверс обождала немного. Она нетерпеливо постучала сигаретой о край пепельницы, стряхивая пепел, и спросила:

— Когда именно вы разговаривали с Дэвисом, инспектор?

Линли отмахнулся от нее, нажал на кнопку «соединение» на телефоне и произнес:

— Слушаю.

Звонок исходил от старшего инспектора Лича.

— У нас еще одна жертва, — сообщил он.

Уинстон Нката прочитал вывеску «Тюрьма ее величества "Холлоуэй"» и с особой остротой осознал тот факт, что если бы его жизнь пошла бы слегка иным путем, если бы его мама не упала в обморок при виде сына с тридцатью четырьмя швами на лице, стягивающими ужасную рану, то сейчас он мог бы проводить свои дни в одном из подобных заведений. Не именно в этом, потому что здесь держат только женщин, но в очень похожем. В тюрьме «Скрабе», например, или «Дартмур», или «Билль». Не умея строить жизнь на свободе, он бы отбывал срок за решеткой.

Но его мама упала в обморок. Она пробормотала: «О, золотко мое» — и скользнула на пол, как будто ее ноги вдруг превратились в желе. И когда он увидел, как она лежит на полу травмпункта с тюрбаном, сбившимся на сторону, отчего стало заметно, что она почти седая, — это заставило юного Уинстона наконец воспринять ее не как неодолимую силу, а как живого человека, как женщину, родившую его, которая любит его и хочет им гордиться. Это и стало поворотным моментом в его жизни.

А ведь такого момента могло и не случиться. Вместо матери за ним мог приехать отец, который швырнул бы его на заднее сиденье автомобиля, демонстрируя в полной мере свое отвращение, безусловно заслуженное сыном, и результат был бы совсем иным. Молодой Уинстон мог почувствовать необходимость доказать, что ему наплевать на отцовское разочарование, а доказать это он мог бы, разжигая давнюю вражду банды «Брикстонских воинов» против меньшей по размеру «Крови Лонгборо» в борьбе за присоединение к своей территории куска земли под названием Уиндмил-гарденс. Но за ним приехала мама, и поворотный момент в его жизни случился, изменив навсегда течение событий. В результате чего он и оказался возле каменной громады тюрьмы «Холлоуэй», внутри которой Катя Вольф встретила и Ясмин Эдвардс, и Норин Маккей.

Нката поставил машину на стоянке напротив входа в тюрьму, перед пабом с заколоченными окнами, более уместным где-нибудь в Белфасте, а не в Лондоне. Он съел апельсин, изучая стену и редкие окна «Холлоуэя» и размышляя о значении отдельных фактов в жизни человека. В частности, он пытался определить значение того факта, что немка жила с Ясмин Эдвардс и в то же время водила шашни с кем-то еще, как он, впрочем, и подозревал, когда увидел тени, сливающиеся в одну за оконными занавесками дома номер пятьдесят пять по Галвестон-роуд.

Доев апельсин, он вышел из машины и, когда светофор остановил на полминуты плотный поток транспорта, пересек Парк-херст-роуд. В приемной тюрьмы он предъявил свое удостоверение женщине-офицеру за стойкой.

— Мисс Маккей ожидает вас? — спросила сотрудница тюрьмы.

— Нет, — ответил Нката. — Я здесь в связи с полицейским расследованием. Она не удивится, узнав, по какому делу я хочу ее видеть.

Офицер сказала, что позвонит, а пока пусть констебль Нката присядет. Рабочий день уже заканчивается, и неизвестно, сможет ли мисс Маккей уделить ему время…

— О, не сомневайтесь, сможет, — заверил ее Нката.

Он не стал садиться, а прошел к окну, в котором снова увидел лишь протяженные кирпичные стены. Наблюдая за движением машин на улице перед входом в тюрьму, он обратил внимание, как охранник поднял ворота, чтобы пропустить тюремный автобус. Нката догадался, что это возвращается один из арестованных после дня, проведенного в зале суда. Должно быть, точно так же увозили и привозили Катю Вольф в те далекие дни, когда в суде слушалось ее дело. И с утра до вечера ее постоянно сопровождал офицер тюрьмы. В суде офицер находился рядом с ней на скамье подсудимых. Он провожал ее и выводил из комнаты ожидания под залом суда, приносил ей чай, водил на обед и возвращал обратно в камеру в конце дня. В самый трудный период жизни арестованного он почти все свое время проводит рядом с этим офицером.

— Констебль Нката?

Нката обернулся на голос женщины за стойкой, которая протягивала ему телефонную трубку. Он взял трубку, назвал свое имя и в ответ услышал женский голос:

— Напротив тюрьмы есть паб. На углу Хиллмартон-роуд. Здесь я не могу с вами встретиться, но если вы подождете, то через четверть часа я буду в пабе.

— Я жду вас только пять минут, — сказал он. — Мне некогда рассиживаться по питейным заведениям.

Она громко выдохнула, но согласилась:

— Тогда через пять минут.

В трубке запищали короткие гудки.

Нката снова пересек улицу и вошел в паб, который оказался пустым и холодным, как заброшенный сарай. В воздухе пахло сырой пылью. Нката заказал стакан сидра и отнес напиток за стол недалеко от входной двери.

В пять минут она не уложилась, но появилась до истечения десяти. Она распахнула дверь, впустив в паб порыв ноябрьского ветра. Ее взгляд обежал помещение и остановился на Нкате; она коротко кивнула ему и подошла широкими шагами уверенного в себе человека. Она была довольно высокой женщиной — не такой, как Ясмин Эдвардс, но все же выше Кати Вольф, вероятно, пять футов десять дюймов.

— Констебль Нката? — спросила она.

— Мисс Маккей? — был его ответ.

Она подтянула к себе стул, расстегнула и скинула с плеч пальто и уселась, поставив локти на стол и пригладив ладонями волосы. Она носила короткую стрижку, так что светлые пряди не закрывали ушей. В мочках поблескивали жемчужные серьги-гвоздики. Усаживаясь, она держала лицо опущенным книзу, но когда она подняла голову и взглянула на Нкату, в ее глазах стояла нескрываемая неприязнь.

— Что вам от меня надо? Мне не нравится, когда меня отрывают от работы.

— Я мог бы заехать к вам домой, — сказал Нката. — Но от офиса Харриет Льюис до «Холлоуэя» ближе, чем до Галвестон-роуд.

Имя адвоката заставило Маккей насторожиться.

— Вы знаете, где я живу, — произнесла она.

— Да, следил за одной пташкой по имени Катя Вольф вчера вечером. Она добиралась от Кенсингтона до Уондсуорта автобусом. Что интересно, она пересаживалась с маршрута на маршрут и ни разу не спросила дорогу. Похоже, частенько бывает у вас.

Норин Маккей вздохнула. Она была среднего возраста — вероятно, лет пятидесяти, по прикидкам Нкаты, но минимальное количество косметики на ее лице служило ей добрую службу: тени и помада натуральных тонов лишь подчеркивали природные достоинства, не создавая впечатления нарисованной маски. Аккуратная тюремная униформа тоже шла ей: накрахмаленная белая блузка, начищенные эполеты на темно-синем костюме, брюки со складками, которые сделали бы честь любому военному. На ремне висела связка ключей, а также рация и небольшой футляр. В общем и целом она производила впечатление.

— Не знаю, что вас сюда привело, но мне нечего сказать вам, констебль.

— Даже если речь пойдет о Кате Вольф? — спросил он ее. — О том, что привело ее в ваш дом в компании с адвокатом? Они что, подают на вас иск?

— Я повторяю, что мне нечего вам сказать. Я не могу допустить, чтобы кто-то компрометировал меня. Мне нужно думать о своем будущем и будущем двух подростков.

— Значит, о муже вам думать не надо?

Она снова провела рукой по волосам характерным жестом.

— Я никогда не была замужем, констебль. Со мной живут дети моей сестры, с тех пор как им исполнилось одному четыре года, а другому шесть. После смерти Сьюзи их отец не пожелал заниматься ими — был слишком увлечен холостяцкой свободой, — но теперь стал все чаще наведываться, сообразив, что молодость не вечна. Честно говоря, я не хочу давать ему шанс отобрать у меня детей.

— А такой шанс существует? И что это за шанс?

Вместо ответа Норин Маккей встала из-за стола и направилась к бару. Там она сделала заказ и дождалась, когда джин зальет два кубика льда и перед ней появится бутылочка с тоником.

Нката наблюдал за ней, пытаясь заполнить белые поля в характере собеседницы посредством изучения внешности. Ему было интересно, какая грань работы в тюрьме привлекла в свое время Норин Маккей: власть, которую такая работа дает над другими людьми, ощущение превосходства, сопутствующее ей, или возможность забросить крючок в водах, где форель не имеет психологической защиты.

Со стаканом в руке она вернулась к столу.

— Вы видели, как Катя Вольф и ее адвокат вошли в мой дом. Больше вы ничего не видели и не знаете.

— Она не просто вошла в дом. Она сама открыла дверь, не постучавшись.

— Констебль, не забывайте, что она немка.

Нката склонил голову.

— Никогда не слышал, чтобы немцы не знали, что надо стучаться, когда хочешь попасть в дом к незнакомым людям. Мисс Маккей, мне всегда казалось, что с общепринятыми правилами они более-менее знакомы. Как знакомы и с правилом, гласящим, что не обязательно стучать в дверь дома, где тебя часто видят и уже хорошо знают.

Норин Маккей поднесла к губам свой напиток и отхлебнула, оставив язвительное замечание констебля без ответа. Нкату это не обескуражило.

— Вот что мне интересно, мисс Маккей: Катя Вольф была первой тюремной пташкой, которую вы, так сказать, прибрали к рукам, или она была лишь одной среди многих?

Женщина вспыхнула.

— Вы понятия не имеете, о чем говорите.

— Я говорю о вашей позиции в тюрьме «Холлоуэй», и о том, как вы могли употребить ее или злоупотребить ею на протяжении своей службы, и о том, какие могут быть последствия, если станут известны ваши делишки там, где вы должны только запирать замки на дверях. Сколько лет вы прослужили? До пенсии немного осталось? Или намерены дослужиться до поста самого старшего начальника? Ну, что?

Она улыбнулась без тени веселья.

— Знаете, констебль, я хотела работать в полиции, но у меня дислексия, из-за чего мне не удалось сдать экзамены. Поэтому я пошла в исправительные учреждения, так как меня всегда привлекала идея послушания закону и я верю в то, что нарушители должны быть наказаны.

— Вы сами нарушитель. Вы нарушили закон. С Катей. Она отбывала свои двадцать лет…

— Она не все время находилась в «Холлоуэе». Никто не проводит здесь весь срок от начала и до конца. Я же провела в этих стенах двадцать четыре года. Так что ваши умозаключения, какими бы они ни были, явно страдают непоследовательностью.

— Она сидела здесь во время следствия и суда, она отбыла здесь часть срока. Потом ее перевели — в Дарем, кажется? — и на тот момент ей уже разрешалось принимать посетителей. Как вы думаете, кто будет мелькать в ее деле как самый частый посетитель? Может, даже единственный помимо адвокатов? А потом ее могли вновь вернуть в «Холлоуэй», досиживать срок. Так? Вряд ли для вас этот маневр составил бы особую сложность, вы запросто могли организовать такой перевод, а, мисс Маккей? В чем состоят ваши обязанности?

— Я старший надзиратель, — ответила она невыразительно. — Полагаю, вам это прекрасно известно.

— Старший надзиратель с небольшой слабостью к дамам. Вы всегда имели эту склонность?

— Вас это не касается.

Нката шлепнул ладонью по столу и наклонился к собеседнице.

— Еще как касается, — заявил он. — Ну что, вы хотите, чтобы я поднял дело Кати Вольф, нашел все тюрьмы, в которых она сидела, переписал имена всех посетителей, которых она принимала, подсчитал, сколько раз встречается среди них ваша фамилия, и с этими подсчетами отправился к вашему начальству? Это вполне в моих силах, мисс Маккей, хотя я не горю желанием заниматься этим. У меня много дел и помимо вас.

Она опустила взгляд на свой стакан, медленно поводила по холодному стеклу пальцем. Снова открылась входная дверь, впуская вместе с очередными посетителями сырую прохладу и запах выхлопных газов с улицы. Посетителями оказались двое мужчин в форме тюремных служащих. Они заметили Норин, потом перевели взгляд на Нкату и вновь обратили взгляды на коллегу, теперь с некоторым удивлением на лице. Один из них улыбнулся и что-то вполголоса заметил товарищу. Норин подняла голову и тоже увидела их.

Еле слышно пробормотав проклятие, она стала вставать из-за стола.

— Мне нужно убираться отсюда, — проговорила она. Нката взял ее за запястье.

— Никуда вы не уйдете, пока не скажете то, что мне нужно, — сказал он ей. — А иначе мне придется потратить свое драгоценное время на поиски посетителей Кати Вольф. На тот случай, если ваше имя действительно встречается в ее деле, советую вам подготовиться к трудному разговору с начальством, мэм.

— Вы часто угрожаете людям?

— Это не угроза. Просто констатация факта. А теперь сядьте и допейте свой джин. — Он мотнул головой в сторону тюремных служащих. — Полагаю, ваша репутация только улучшится оттого, что вас видят здесь со мной.

Ее лицо вспыхнуло гневом.

— Вы отвратительный тип…

— Остыньте, — остановил он ее. — Давайте лучше поговорим о Кате. Может, вам приятно будет узнать, что я пришел сюда с ее одобрения.

— Ни за что не поверю…

— Позвоните ей.

— Она…

— Она подозревается в умышленном наезде на пешехода и побеге с места преступления. Также ее подозревают во втором аналогичном наезде. Если вы можете снять с нее эти подозрения, то самое время сделать это. Ее арестуют не сегодня, так завтра. И не надейтесь, что этот арест останется незамеченным для прессы. Только представьте себе заголовки: «Детоубийца вновь обвиняется в страшных преступлениях!» Да вся ее жизнь попадет под микроскоп. Вы, несомненно, догадываетесь, что это будет значить для вас лично.

— Снять с нее подозрения я не могу, — произнесла Норин Маккей, сдавливая в ладонях стакан. — Просто не могу, понимаете?

Глава 23

— Ваддингтон! — выпалил старший инспектор Лич, когда Линли и Хейверс вошли в комнату для совещаний.

Весь его облик излучал торжество: лицо просветлело впервые за последние дни и поступь стала легче — он почти перелетел через комнату, чтобы написать на доске фломастером «Кэтлин Ваддингтон».

— Где ее сбили? — спросил Линли.

— На Мейда-Вейл. Очень похожий modus operandi.[32] Тихий микрорайон. Одинокий пешеход. Ночь. Темная автомашина. Бум!

— Вчера вечером? — спросила Барбара Хейверс. — Но это означает…

— Нет-нет. Это случилось десять дней назад.

— Возможно, простое совпадение, — предположил Линли.

— Очень маловероятно. Она — игрок все той же команды из прошлого.

Лич рассказал, что Кэтлин Ваддингтон, специалист по сексотерапии, десять дней назад вышла из основанной ею клиники примерно в десять часов вечера. На улице ее сбила машина. К счастью, она осталась жива, отделавшись переломом бедра и вывихом плеча. Ваддингтон сообщила полиции, что машина, сбившая ее, была большой, «как в гангстерских фильмах», и двигалась очень быстро, а цвета была темного, вероятно черного.

— Я просмотрел свои записи по другому делу, об убийстве девочки в ванне. Эта Ваддингтон была той женщиной, которая опровергла историю Кати Вольф, будто немка на минуту или две вышла из ванной комнаты, чтобы поговорить по телефону, и будто Соня Дэвис утонула как раз в этот промежуток времени. Если бы не Ваддингтон, для Вольф все могло бы свестись к обвинению в халатности при выполнении рабочих обязанностей и ограничилось бы несколькими годами заключения. Но когда Ваддингтон выставила Вольф лгуньей… Это был еще один гвоздь в крышку гроба. Нам нужно брать Вольф. Передайте это Нкате. Пусть порадуется. Он упорно трудился над этой версией.

— А как же машина? — спросил Линли.

— Скоро выясним, я уверен. Вы же не станете утверждать, будто Вольф провела за решеткой два десятка лет и не нашла сообщников, с которыми могла бы связаться после освобождения.

— Значит, нам нужен кто-то имеющий старый автомобиль? — уточнила Барбара Хейверс.

— Готов поспорить, что именно так. Я уже поручил одному из констеблей проверить всех, кто хотя бы отдаленно связан с проходящими по этому делу людьми. — Он мотнул головой в сторону девушки, сидящей за монитором в углу комнаты. — Она прогоняет через систему всех, кто упоминается в собранных на данный момент материалах. Скоро нам предоставят тюремные архивы, так что мы сможем проверить и тех, кто общался с Вольф, пока она отбывала срок за решеткой. Этим мы можем заняться, пока допрашиваем ее лично. Вы не хотите позвонить вашему констеблю на пейджер, чтобы сообщить обо всем? Или мне это сделать?

Лич удовлетворенно потер руки.

Девушка, работавшая на компьютере, вдруг поднялась из-за стола, держа в руках распечатку.

— Кажется, нашла, сэр, — сказала она.

Лич радостно подскочил к ней.

— Замечательно, Ванесса! Отличная работа. Что там у вас?

— «Хамбер», — ответила девушка.

Эта марка производилась в послевоенные годы, то есть в те Дни, когда отношение потребленного бензина к пройденному расстоянию не сильно волновало умы водителей. По размерам «хамбер» был меньше «роллс-ройса», «бентли» или «даймлера» и гораздо дешевле, но по сравнению со средним автомобилем наших дней он произвел бы впечатление громадины. В отличие от современных машин, которые делают из алюминия и легких сплавов, чтобы уменьшить вес и расход топлива, «хамбер» целиком состоял из стали и хрома. Более того, его передний бампер, расплывшийся в хищном оскале, представлял собой прочную массивную стальную решетку, которая по задумке конструкторов должна была вылавливать из встречного потока воздуха насекомых и птиц.

— Превосходно! — воскликнул Лич.

— Чья это машина? — спросил Линли.

— Зарегистрирована на имя женщины по имени Джил Фостер, — сообщила Ванесса.

— Невеста Ричарда Дэвиса? — Хейверс взглянула на Линли. Ее лицо просияло. — Точно. Точно, инспектор. Когда вы сказали…

Но Линли перебил ее:

— Джил Фостер? Не может быть, Хейверс. Я видел эту женщину. Она с огромным животом, на последнем месяце беременности. Она неспособна на такое. А если бы и была способна, то зачем ей Ваддингтон?

— Сэр… — начала объяснять Хейверс.

Лич прервал ее:

— Значит, должна быть еще одна старая машина, только и всего.

— Боюсь, это маловероятно, — с сомнением в голосе произнесла девушка-констебль.

— Звоните Нкате, — велел старший инспектор, обращаясь к Линли. А Ванессе отдал новое приказание: — Раздобудьте дело Вольф из тюремного архива. Нужно изучить его. Мы должны найти еще одну машину…

— Да подождите же! — воскликнула Хейверс. — На все это можно взглянуть с другой точки. Послушайте меня. Он сказал «Пичес». То есть Ричард Дэвис сказал «Пичес». Не «Пичли», не «Пичфорд», а именно «Пичес». — Чтобы подчеркнуть свои слова, она схватила Линли за руку. — Вы же сами говорили мне, когда мы пили кофе: он назвал Пичеса Пичесом. Вы записали это в своем блокноте, когда разговаривали с Ричардом Дэвисом. Да?

— Пичес? — нахмурился Линли. — При чем здесь Джимми Пичес, Хейверс?

— Он проговорился, разве вы не видите?

— Что за чушь вы несете, констебль? — раздраженно спросил Лич.

Хейверс продолжала, обращаясь к Линли:

— Ричард Дэвис не мог допустить такую оговорку сразу, как только ему сообщили о смерти бывшей жены. В тот момент он еще не должен был знать, что Дж. В. Пичли — это и есть Джимми Пичес. Он мог знать, что Джеймс Пичфорд раньше носил имя Джимми Пичес, верно, но он не думал о нем как о Пичесе, не знал его как Пичеса, так какого черта он стал бы называть его Пичесом в разговоре с вамп, когда и вы сами не знали о том, кто такой этот Пичес? Почему вообще он так его назвал? Да потому, что это крутилось у него в голове, а значит, он сделал то же самое, что и я: поднял записи в архиве. А зачем ему это? Да затем, чтобы найти адрес Джеймса Пичфорда…

— К чему все это? — перебил ее Лич.

Линли поднял руку ладонью вперед, говоря:

— Одну минуту, сэр. В ее словах есть здравый смысл. Продолжайте, Хейверс.

— Еще какой смысл, — заверила его Хейверс- Он несколько недель, если не месяцев, общался с бывшей женой по телефону. В ваших записях есть такая информация. Он сам рассказал об этом, и распечатки телефонной компании подтверждают это.

— Так, — кивнул Линли.

— И Гидеон сказал вам, что они с матерью должны были встретиться. Верно?

— Верно, — снова кивнул Линли.

— Предполагалось, что она поможет ему справиться с приступом страха сцены или как это называется. Так он сказал. Это тоже должно быть в вашем блокноте. Но они не встретились, правильно? Они не смогли встретиться, потому что ее убили. Так может, ее убили именно с целью предотвратить эту встречу? Судя по всему, она не знала, где живет Гидеон. А узнать это могла только у Ричарда Дэвиса. Линли медленно произнес:

— Дэвис хочет убить ее, и ему предоставляется удобный случай. Вместо адреса Гидеона он дает ей адрес Пичеса, называет время, когда они должны встретиться, заранее приезжает на место, чтобы занять выгодную позицию…

— И когда она шагает по улице в поисках нужного дома, с адресом в руках или в сумочке, он выскакивает и — бум! — сбивает ее, — заключила Хейверс. — Потом переезжает ее, чтобы добить наверняка. Но все дело обставлено так, чтобы оно выглядело связанным со старым делом двадцатилетней давности, для чего Дэвис сбивает сначала Ваддингтон, а потом Уэбберли.

— Зачем? — спросил Лич.

— Это хороший вопрос, — признал Линли. — Отличная версия, Барбара. Отличная. Но если Юджиния Дэвис могла помочь сыну вернуться к музыке, то почему Ричард Дэвис захотел остановить ее? Из двух моих бесед с ним, а также после посещения его квартиры — настоящего мемориала достижений Гидеона, могу с уверенностью утверждать, что Ричард Дэвис очень хочет, чтобы его сын снова мог играть.

— А может, мы смотрим на дело не с той стороны? — не сдавалась Хейверс.

— Что вы имеете в виду?

— Я допускаю, что Ричард Дэвис хочет, чтобы Гидеон снова мог исполнять музыку. Если бы у него и были проблемы с этим — например, ревность, зависть к ребенку, который достиг большего успеха, чем породивший и воспитавший его отец, — то он давно уже мог бы сделать что-нибудь, чтобы помешать Гидеону развивать музыкальный талант. Но насколько мы знаем, этот парень играет с пеленок при полной поддержке отца.

— Похоже на то.

— Хорошо. Но что, если Юджиния Дэвис собиралась встретиться с Гидеоном, чтобы навсегда лишить его возможности играть?

— А ей-то это зачем?

— Чтобы свести счеты с Ричардом. Как вам такой вариант? Если их брак распался из-за чего-то, что он совершил…

— Например, завел интрижку с няней? — предложил Лич.

— Или посвятил всего себя Гидеону и напрочь забыл о существовании жены, женщины, испытывающей горе, женщины, которая нуждается в его поддержке и участии. Она потеряла ребенка, но ей не на кого опереться, потому что Ричарда волнует только Гидеон, только то, как его сын переживет психологическую травму — убийство сестры, потому что ни в коем случае нельзя, чтобы мальчик расстроился и перестал играть. Ведь тогда он перестанет быть сыном, которым Ричард так гордится и который стоит уже на пороге всемирной известности. Он вот-вот должен вознаградить все папочкины старания и воплотить все папочкины мечты. А как же она справляется со своим горем? Как живет и чем дышит мать нашего вундеркинда? Всем наплевать. Она забыта, оставлена наедине с самой собой, вынуждена решать свои проблемы в одиночку. Она не забывает о том, как тяжко ей пришлось в тот период, и, когда предоставляется шанс отомстить Ричарду, она отлично знает, как это сделать. Да, удачно получилось: как раз в тот момент, когда он нуждается в ней.

Хейверс замолчала, сделала глубокий вдох и посмотрела на старшего инспектора и Линли, ожидая их реакции.

Лич не заставил себя долго ждать.

— Как?

— Что — как?

— Как она могла лишить Гидеона возможности играть на скрипке? Что она собиралась сделать, констебль? Переломать ему пальцы? Сбить его машиной?

Хейверс снова сделала глубокий вдох, перешедший во вздох.

— Не знаю, — призналась она, понурившись.

— Вот именно, — фыркнул Лич. — Ну, когда вы это узнаете…

— Нет, — перебил его Линли. — В том, что она сказала, что-то есть, сэр.

— Вы шутите? — поднял брови Лич.

— В этом что-то есть, я убежден. Следуя логике рассуждений Хейверс, мы получаем объяснение тому, почему у Юджинии Дэвис имелся адрес Пичли в тот вечер, а ведь сколько мы ни бились над этим вопросом, у нас даже плохонькой версии не появилось.

— Чушь, — отмахнулся Лич.

— Как еще можно объяснить этот адрес? Ничто не связывает ее с Пичли. Ни писем, ни телефонных звонков, ни электронных сообщений…

— Она пользовалась электронной почтой? — тут же ухватился за новый для него факт старший инспектор.

Хейверс энергично кивнула:

— Да, и ее компьютер…

Внезапно она умолкла, будто язык проглотила.

— Компьютер? — эхом отозвался Лич. — Проклятье! И где же он сейчас? В ваших докладах ни один компьютер не упоминался.

Хейверс растерянно посмотрела на Линли, затем быстро опустила глаза и деловито полезла за чем-то в сумку, хотя никакой нужды в этом не было. Линли взвесил, что в настоящий момент больше отвечает его потребностям — правда или ложь, и остановился на следующем объяснении:

— Я проверил ее компьютер, но не нашел там ничего интересного. Электронная почта у нее была, верно. Однако от Пичли сообщений не было. Так что я не видел смысла…

— Упоминать его в вашем отчете? — проревел Лич. — Да вы вообще знакомы с тем, как должен работать полицейский?

— Мне это не показалось необходимым.

— Что-о? Не верю своим ушам! Чтобы компьютер был здесь, Линли, вы слышите меня? Я хочу, чтобы им занялись специалисты, чтобы они разобрали его на винтики. Вы же не эксперт по компьютерной технике. Вы могли пропустить… Проклятье, вы в своем уме? О чем вы думали? Вы вообще о чем-нибудь думали?

Что он мог сказать в свое оправдание? Что хотел сэкономить время? Избавить кое-кого от неприятностей? Спасти репутацию? Спасти брак? Линли произнес, тщательно взвешивая свои слова:

— Прочитать ее почту было несложно, сэр. Вскрыв пароль, мы убедились, что там не было практически ничего…

— Практически?

— Только одно сообщение от Робсона, и мы с ним уже говорили. У меня сложилось впечатление, что он чего-то недоговаривает. Но в целом не похоже, чтобы он имел отношение к смерти миссис Дэвис.

— Вы что, знаете это наверняка?

— Нет, но так мне подсказывают опыт и интуиция.

— Это они вам подсказали не ставить меня в известность о компьютере? Как мне квалифицировать ваше поведение — как утаивание улик? Или их уничтожение?

— Я принял решение на месте, сэр.

— Решения здесь принимаю я. И я хочу, чтобы компьютер был здесь. Немедленно.

— А как насчет «хамбера»? — осторожно вмешалась Хейверс.

— К черту «хамбер»! И к черту Дэвиса! Ванесса, вы поняли, что делать? Раздобудьте мне тюремные архивы по делу Вольф. Возможно, у нее десяток пособников, и каждый с автомобилем древнее Мафусаила, и каждый так или иначе связан с этим делом.

— Таких данных у нас нет, — заметил Линли. — Зато есть

«хамбер», который ведет нас…

— Я сказал — к черту «хамбер», Линли! Мы все начинаем сначала, забудьте о ваших версиях. Отправляйтесь за компьютером. А когда принесете его сюда, падайте на колени и молите меня, чтобы я не написал на вас рапорт.

— Тебе пора перебираться ко мне, Джил.

Дора Фостер вытерла последнюю тарелку и аккуратно повесила посудное полотенце на держатель возле раковины. С присущей ей тщательностью она выровняла края и повернулась к Джил, которая сидела у кухонного стола, положив ноги на табуретку и разминая пальцами ноющие мышцы спины. Джил чувствовала себя так, будто носит в животе пятидесятифунтовый мешок муки, и не могла себе представить, как она умудрится вновь уменьшиться до своего обычного размера к свадьбе, которую назначили на конец зимы — примерно через два месяца после предполагаемой даты родов.

— Наша малышка Кэтрин уже вышла на исходную позицию, — сказала ее мать. — Осталось совсем чуть-чуть, несколько дней. Может, всего один день.

— Ричард так и не одобрил этот план, — сообщила Джил матери.

— Со мной ты будешь в большей безопасности, чем одна-одинешенька в родильной палате. Туда лишь изредка будет заглядывать медсестра, чтобы убедиться, что ты еще жива.

— Мам, я знаю. Но Ричард беспокоится.

— Я приняла роды у…

— Он знает.

— Тогда…

— Дело не в том, что он считает тебя недостаточно квалифицированной. Совсем нет. Но он думает, что все меняется, когда имеешь дело с родной плотью и кровью. Он говорит, что врачи никогда не оперируют своих детей. Врач не сможет оставаться объективным, если что-то случится: какой-нибудь кризис, непредвиденное развитие событий. Ну, ты понимаешь.

— В случае любой непредвиденной ситуации мы немедленно поедем в больницу. Десять минут на машине.

— И это я ему говорила. А он говорит, что десять минут — слишком долго. Что угодно может произойти за это время.

— Да ничего не может произойти. Вся твоя беременность — просто мечта гинеколога, до сих пор все шло идеально.

— Да. Но Ричард…

— Ричард тебе не муж, — твердо сказала Дора Фостер. — Он мог бы им быть, но предпочел отложить бракосочетание. И таким образом, он не имеет права голоса. Это ты ему говорила?

Джил вздохнула.

— Мам…

— Не «мамкай»!

— Какая разница, женаты мы или нет? Мы ведь поженимся. У нас будут и церковь, и священник, и проход к алтарю с папой под руку, и прием в гостинице. В общем, все как положено. Что еще тебе нужно?

— Ничего этого мне не нужно, — ответила Дора. — Это то, чего ты заслуживаешь. Только не надо уверять меня, будто это была твоя идея, потому что я ни за что не поверю. Ты запланировала свою свадьбу, еще когда тебе было десять лет, ты расписала все — от свадебного торта до цветов. И насколько я помню, в твоих планах нигде не фигурировал двухмесячный ребенок.

Джил не хотела снова углубляться в этот спор.

— Времена меняются, — сказала она примирительно.

— А ты не меняешься. — Дора не желала успокаиваться. — О, я отлично знаю, что сейчас пошла такая мода, когда женщины ищут себе не мужа, а партнера. Партнера, как будто рождение ребенка — это такой бизнес. А когда ребенок рождается, они демонстрируют его на публике без тени смущения. Я знаю, это происходит постоянно. Я не слепая. Но ты не актриса и не рок-звезда. Ты всегда знала, чего хочешь, и никогда не стремилась гнаться за модой.

Джил заворочалась на стуле. Мать знала ее лучше, чем кто-либо другой, и все, что она сейчас говорила, было абсолютной правдой. Но правдой было также и то, что для построения крепких отношений необходим компромисс, а ведь она, помимо ребенка, хочет иметь и счастливый брак. Если она сейчас заставит Ричарда поступить так, как хочет она, то будущее счастье, несомненно, окажется под вопросом.

— Все уже решено, — сказала она. — Что-либо менять поздно. И ковылять к алтарю в таком виде я не собираюсь.

— Это значит, что пока ты свободная женщина, — сказала Дора. — Только ты можешь решать, как и где будет рожден твой ребенок. Если же Ричарду это не нравится, то, пожалуйста, напомни ему, что он сам предпочел до рождения ребенка не становиться твоим мужем в традиционном смысле слова, а раз так, то может сидеть и не высовываться — до свадьбы. Так… — Мать присела рядом с Джил за стол, где стояла коробка с приглашениями на свадьбу, которые нужно было подписать и разослать. — Давай-ка соберем твои вещи и отвезем тебя домой, в Уилтшир. Можешь оставить ему записку. Или позвони. Хочешь, принесу

тебе телефон?

— Сегодня я в Уилтшир не поеду, — сказала Джил. — Я хочу поговорить с Ричардом. Еще раз спрошу его…

— Спросишь его? — Дора положила руку на раздувшуюся лодыжку дочери. — О чем ты хочешь его спросить? Можно ли тебе родить твоего собственного ребенка…

— Кэтрин и его ребенок тоже.

— В данном случае это не имеет никакого значения. Рожать будешь ты, Джил, а не он. Ох, как это все на тебя не похоже! Ты всегда была такой разумной, а теперь ведешь себя так, как будто о чем-то беспокоишься, как будто боишься чем-то задеть его. Это абсурдно, понимаешь? Ему так повезло с тобой. Учитывая его возраст, ему вообще…

— Мама! — Между ними давно было решено, что возраст Ричарда не обсуждается, как и то, что он на два года старше отца Джил и на пять лет старше ее матери. — Ты права. Я разумный человек. Я знаю, чего хочу. И сейчас я хочу вот чего: поговорить с Ричардом, когда он вернется домой. До тех пор я в Уилтшир не поеду. И уж тем более не поеду туда, оставив ему записку.

В ее голосе зазвенела сталь. Такой тон она научилась использовать на Би-би-си, где иначе ни один проект не уложился бы в сроки и бюджет. Никто не решался возражать ей, когда в ее голосе начинали проскакивать металлические нотки.

Дора Фостер тоже не стала с ней спорить. Она только вздохнула и перевела взгляд на свадебное платье цвета слоновой кости, которое висело под прозрачным чехлом на кухонной двери.

— Никогда бы не подумала, что все так сложится, — проговорила она.

— Все будет хорошо, — сказала Джил, убеждая не только мать, но и себя.

Когда Дора уехала, Джил осталась наедине с мыслями, этими своенравными спутниками одиночества. Они требовали, чтобы она тщательно обдумала слова матери, а значит, и свои отношения с Ричардом.

То, что он первым предложил подождать со свадьбой, не имеет никакого значения. Это решение основано на здравом смысле. И они приняли его совместно. Так какая разница, кто первым предложил его на рассмотрение? Да, это был Ричард, ну и что? Он привел в высшей степени разумные доводы. Она сказала ему, что беременна, и он пришел от этой новости в восторг — не меньше, чем она сама. Он сказал: «Мы поженимся. Скажи мне, что мы поженимся», и она засмеялась при виде испуга на его лице: он, как мальчишка, боялся отказа. «Конечно, поженимся», — ответила она, и он схватил ее за руки и повел в спальню.

После близости они лежали, сплетя тела, и он говорил о свадьбе. Ее переполняло блаженство, чувство удовлетворения и благодарности, приносимое оргазмом, и в таком состоянии ей все казалось возможным и разумным. Поэтому когда он провозгласил, что хотел бы организовать для нее настоящую свадьбу, а не торопливую регистрацию брака, она сонно сказала: «Да-да, дорогой. Настоящую свадьбу». На что он добавил: «С настоящим свадебным платьем. С цветами и гостями. Хочу, чтобы была церковь. Фотограф. Прием. Я хочу, чтобы это был праздник, Джил».

Разумеется, это было бы невозможно, если бы они попытались уместить планирование, подготовку и само мероприятие в семь месяцев, оставшихся до рождения ребенка. И даже если бы успели сделать все к сроку, то никакие старания не втиснули бы ее распухшее тело в элегантный свадебный наряд. Самым практичным решением стал перенос свадьбы на более позднюю дату. Сейчас, сидя на кухне перед свадебными приглашениями, Джил поняла, что Ричард буквально подвел ее к этому выводу. В тот день в спальне, когда она перечислила вслух все, что предстоит сделать для того, чтобы у них получилась задуманная ими свадьба, и он произнес: «Я понятия не имел, что на это уйдет столько месяцев… Как ты будешь себя чувствовать на таком большом сроке беременности?», она была готова к его следующей мысли: «Этот праздник должен быть в первую очередь для тебя. А ты такая маленькая…» Он положил ладонь на ее живот, словно подчеркивая свои слова. Действительно, ее плоский упругий живот вскоре перестанет быть таким. «Как ты считаешь, не следует ли нам подождать?» — предложил он.

Почему бы и нет, подумала она. Тридцать семь лет ей пришлось ждать своей свадьбы. Ничего страшного, если придется подождать еще несколько месяцев.

Но это было до того, как основной заботой Ричарда стали проблемы со здоровьем Гидеона. До того, как эти проблемы привели в их жизнь Юджинию.

Джил впервые задумалась над тем, что озабоченность Ричарда после происшествия в Уигмор-холле могла иметь и вторую причину помимо потери его сыном способности играть. А когда она поставила эту возможную вторую причину рядом с его очевидным нежеланием жениться, то в ее душу закрался страх. Он накатил на нее бесшумно и без предупреждения, как накатывает внезапный туман на ничего не подозревающий берег.

И за это она винила свою мать. Дора Фостер была вполне счастлива получить в скором времени первого внука, но вот отец ребенка ее не радовал. Прямо об этом она не говорила, однако чувствовала потребность так или иначе выказать свое отношение, и лучше всего это можно сделать, заронив у Джил сомнения в порядочности Ричарда. Не то чтобы она рассуждала как героини романов Харди, предполагая, что мужчина «поступит как порядочный человек». Она ведь живет совсем в другое время. Нет, когда она думает о порядочности, то подразумевает, что мужчина говорит правду о своих мыслях и намерениях. Ричард сказал, что они поженятся, значит, они поженятся.

Они могли бы пожениться сразу же, как только она узнала, что беременна. Она бы не возражала. Ведь, в конце концов, дети и брак значились в ее программе как цель, которую нужно достигнуть к тридцатипятилетнему возрасту. Слово «свадьба» в программе вообще не встречалось, и Джил всегда считала свадьбу лишь средством достижения цели. То есть если бы не блаженное состояние, в которое она погрузилась после их занятий любовью, то в ответ на предложение Ричарда устроить грандиозную свадьбу она бы, скорее всего, сказала: «Да зачем нам эта свадьба, Ричард? Давай поженимся прямо сейчас». И он, скорее всего, сразу бы согласился.

Или нет? Разве он согласился назвать малышку так, как хочется Джил? Разве он согласился, чтобы роды принимала ее мать? Разве он согласился сначала продать ее квартиру, а не его? Разве он согласился купить тот дом в Харроу, который она нашла? Он ведь даже отказался съездить туда вместе с агентом, чтобы взглянуть на дом.

Что же все это значит? Ричард противостоит ей по каждому вопросу, но при этом ведет себя так разумно, так логично, так внимательно, что кажется, будто каждое принятое решение принято ими совместно. Будто она не уступает ему каждый раз… почему? Потому что боится? Если да, то чего?

Ответ был известен Джил, хотя женщина уже умерла, хотя она больше не могла вернуться и навредить им, встать у них на пути, помешать сбыться тому, что должно было сбыться…

Зазвенел телефон. Джил вздрогнула от неожиданности. Она так глубоко погрузилась в размышления, что не сразу сообразила, где находится и что это так трезвонит. Медленно оглядевшись, она поняла, что сидит у себя в доме, на кухне, а звенит телефон, который остался в гостиной. Она спустила с табуретки ноги, тяжело встала со стула и потопала отвечать на звонок. — Мисс Фостер? — произнес женский голос. Это был профессиональный, компетентный голос, которым в свое время обладала и Джил.

— Да, — ответила она.

— Мисс Джил Фостер?

— Да. Да. Кто это?

И когда ей ответили, мир Джил разбился вдребезги.

Было нечто странное в том, как Норин Маккей произнесла слова «Снять с нее подозрения я не могу», и это заставило Нкату остановиться, хотя он уже был готов запускать фейерверки в честь победы. В глазах старшей надзирательницы застыло отчаяние; в том, как она допила свой напиток — резко, одним глотком, — проглядывала паника. Он спросил:

— Не можете или не хотите, мисс Маккей?

— Мне нужно думать о двух подростках, которые остались на моем попечении. Другой семьи у меня нет. Я не хочу ввязываться в войну за опеку с их отцом.

— В наши дни суды стали более либеральными.

— И еще моя работа. Это не то дело, которым я хотела заниматься, но ничего другого у меня нет и уже не будет. Я многого добилась здесь. Вы понимаете? Если станет известно, что я хотя бы раз…

Она запнулась на полуслове и замолчала. Нката вздохнул. Норин сидела на стуле так прямо и неподвижно, что казалась вырезанным из картона силуэтом.

— Мисс Маккей, я должен знать, могу ли я вычеркнуть ее имя из списка подозреваемых или нет.

— А я должна знать, могу ли я доверять вам. То, что вы пришли сюда, прямо ко мне на работу, в тюрьму… Разве вы не понимаете, какое производите впечатление?

— Мне не важно, какое я произвожу впечатление. Я занятой человек. Я не вижу никакого смысла в том, чтобы ездить через весь Лондон туда и обратно, когда вы находитесь всего в одной или двух милях от офиса Харриет Льюис.

— А для меня это важно. И на меня вы производите впечатление эгоистичного человека, который думает только о себе. А если вы думаете только о себе, констебль, то что помешает вам передать мое имя информатору, прикормленному газетчиками, если вам за это предложат кругленькую сумму в пятьдесят фунтов? А может, вы и сами информатор и получаете не пятьдесят, а сотню? «Мейл» с удовольствием купит такую историю. В нашей беседе вы грозили мне большим.

— Я могу пойти в «Мейл» и с тем, что вы мне уже рассказали. Хватит и этого.

— Что я вам рассказала? Только то, что однажды вечером ко мне зашел адвокат со своим клиентом? И что, по-вашему, «Мейл» будет с этим делать?

Нката вынужден был признать, что в данном случае Норин Маккей права. Он почти ничего от нее не добился. Однако были еще сведения, которые стали известны ему раньше, а также выводы, которые он мог сделать на их основании. С этими сведениями и выводами он был бы желанным гостем в любом печатном издании. Но на самом деле от Маккей ему нужно было только подтверждение и период времени, дополняющий это подтверждение. А что до всего остального, все эти «почему» и «отчего»… Честно говоря, ему хотелось бы их узнать, но с профессиональной точки зрения в них не было никакой нужды.

Он сказал:

— Наезд на пешехода и дальнейший побег с места происшествия в Хэмпстеде произошел примерно между десятью и одиннадцатью часами. Харриет Льюис говорит, что вы можете дать Кате Вольф алиби на это время. Но, по ее словам, вы отказываетесь это сделать, что заставляет меня думать, будто между вами и Катей происходит нечто такое, что выставит одну из вас или обеих в дурном свете, если о ваших отношениях станет известно.

— Я уже говорила вам: я не собираюсь это обсуждать.

— Я помню ваши слова, мисс Маккей. Они были сказаны громко и четко. Так может, сначала выясним, что вы не отказываетесь обсуждать? Как насчет голых фактов без всяких приукрашиваний?

— Я вас не понимаю.

— Игра в «да» и «нет».

Норин Маккей бросила быстрый взгляд на бар, где ее коллеги поглощали каждый свою пинту «Гиннеса». Опять скрипнула входная дверь, впуская еще трех служащих тюрьмы. Все они были женщинами, одетыми в такие же костюмы, как и сама Маккей, их начальница. Две женщины окликнули ее с неуверенным видом, будто размышляли, подойти к ее столику в надежде на знакомство со спутником старшей надзирательницы или не стоит. Норин резко отвернулась и тихим голосом произнесла:

— Это невозможно. Я не могу… Мы должны немедленно покинуть это место.

— Ваш побег отсюда будет выглядеть не очень красиво, — промурлыкал Нката. — Особенно если я последую за вами, выкрикивая ваше имя. Но дайте мне несколько «да» и «нет», и я уйду, мисс Маккей. Тихо, как мышка, и тогда вы сможете рассказывать про меня своим коллегам что угодно. Школьный инспектор зашел поговорить о ваших племянниках. Агент «Манчестер юнайтед» интересуется перспективным мальчиком. Мне все равно. Сыграем в мою игру, и вы получите свою жизнь обратно, какой бы она ни была.

— Вы ничего не знаете о моей жизни.

— Ну да. Я так и сказал. Какой бы она ни была.

Она смерила его тяжелым взглядом, но потом все-таки согласилась.

— Хорошо. Спрашивайте.

— Она была с вами вечером три дня назад?

— Да.

— Между десятью и полуночью?

— Да.

— Во сколько она ушла?

— Вы сказали только «да» и «нет».

— Ах да. Она ушла до полуночи?

— Нет.

— Она пришла до десяти?

— Да.

— Она пришла одна?

— Да.

— Миссис Эдвардс знала, где она была?

При этом вопросе Норин Маккей взмахнула ресницами и отвела взгляд, но было не похоже, будто она собирается солгать.

— Нет, — ответила она.

— А прошлой ночью?

— Что прошлой ночью?

— Катя Вольф была у вас вчера вечером? Скажем, после того, как ушел ее адвокат?

Норин Маккей взглянула ему прямо в глаза и выдержала паузу, прежде чем ответить:

— Да.

— Она осталась? В половине двенадцатого, в двенадцать она еще оставалась у вас?

— Да. Она ушла… Наверное, уже шел второй час, когда она ушла.

— Вы знаете миссис Эдвардс?

Она снова отвела взгляд. Нката заметил, как сжались ее челюсти. Она сказала:

— Да. Да. Я знаю Ясмин Эдвардс. Она почти весь свой срок отсидела в «Холлоуэе».

— Вы знаете, что она и Катя…

— Да.

— Тогда зачем вы путаетесь между ними? — спросил он неожиданно, отказываясь от предложенной им самим игры в «да» и «нет». Им двигала некая внутренняя потребность, которой он пока не мог дать имени, которой он еще не понимал. — Или у вас с Катей есть план насчет нее? Вы каким-то образом хотите использовать ее и ее сына?

Норин молча смотрела на него. Он продолжал:

— Они — живые люди, мисс Маккей. У них есть своя жизнь, у них есть чувства. Если вы и Катя задумали что-то дурное против Ясмин, например навести след к ее двери, очернить ее в глазах полиции, подвергнуть ее и мальчика риску…

Норин дернулась вперед, прошипела прямо в лицо полицейскому:

— Как вы не понимаете, что происходит совсем обратное? Это меня очернят. Это я рискую. А почему? Потому что я люблю ее, констебль. Это мой грех. Вы думаете, все дело в нетрадиционном сексе? Думаете, это злоупотребление властью? Принуждение, ведущее к извращению, и тошнотворные сцены, в которых отчаявшиеся женщины, привязав к бедрам фаллоимитаторы, взбираются на отчаявшихся женщин-заключенных? Почему-то вы не думаете, что все гораздо сложнее, что я люблю того, кого не имею права любить в открытую, и поэтому люблю ее так, как мог, и еще я знаю, что в те ночи, когда она не со мной — а таких ночей гораздо больше, чем когда мы вместе, — она с кем-то другим, она любит кого-то другого или, по крайней мере, притворяется, что любит, и это потому, что я сама так захотела. И все споры, которые мы с ней ведем, не имеют решения, потому что мы обе правы, каждая в своем выборе. Я не могу дать ей того, что она хочет от меня, и не могу принять того, что она хочет дать. Поэтому она отдает это где-то еще, а мне остается только подбирать остатки, и она тоже подбирает остатки от меня, да, так оно и есть, сколько бы она ни говорила о том, что как-нибудь, когда-нибудь, для кого-нибудь ситуация переменится.

После этой речи она откинулась на стуле, прерывисто дыша, и стала натягивать на себя темно-синее пальто. Потом Норин Маккей встала и направилась к выходу.

Нката последовал за ней. На улице яростно задувал ветер. Маккей стояла в свете фонаря, она все еще не могла отдышаться, словно бегун на длинной дистанции. Одной рукой она держалась за фонарный столб. Ее взгляд был направлен на здание тюрьмы.

Маккей скорее почувствовала, чем увидела приближение Нкаты. Не глядя на него, она заговорила:

— Сначала она мне показалась любопытной. Ее поместили в медицинский блок после суда, а там в то время был мой пост. Ее подозревали в суицидальных настроениях. Но я видела, что она не имеет намерения причинить себе вред. В ней было столько решимости, она так четко понимала, кто она такая, чего она хочет. И это влекло меня к ней, потому что я, зная, кто я такая, не смела признаться в этом даже себе самой. Потом ее перевели в отделение для беременных, а оттуда она должна была отправиться в отделение для матери и ребенка, но она не захотела оставить сына. Я поняла, что хочу узнать, чем вызвано это решение, к чему она стремилась и из какого теста она слеплена, такая уверенная и смелая даже в одиночестве.

Нката не перебивал ее. Он встал перед старшей надзирательницей, прикрывая ее от ветра своей широкой спиной.

— Поэтому я стала наблюдать за ней. Когда ее перевели в общий блок, она оказалась в опасности. Среди заключенных существует определенная иерархия, и низшие из них — это детоубийцы. Так что ей надо было держаться вместе с другими преступниками первой категории, чтобы избежать неприятностей. Но ей было все равно, как к ней относятся, и это стало для меня еще одной загадкой. Сначала я думала, что она ведет себя так потому, что считает свою жизнь конченой, и хотела поговорить с ней об этом. Мне это казалось моим долгом, и, поскольку тогда я вела программу самаритян…

— Самаритян? — переспросил Нката.

— Это специальная программа посещений заключенных, которая ведется у нас в тюрьме. Если заключенный хочет в ней участвовать, то он сообщает об этом кому-нибудь из персонала.

— Катя хотела участвовать?

— Нет. Никогда. Но я воспользовалась этой программой как предлогом, чтобы побеседовать с ней. — Она всмотрелась в лицо Нкаты и словно прочитала в нем что-то, потому что с нажимом произнесла: — Я хорошо выполняю свою работу. Сейчас программа разбита на двенадцать ступеней. Количество посещений увеличилось. У нас улучшились показатели по реабилитации, мы добились упрощения процедуры для посещения заключенных-матерей их детьми. Я хорошо выполняю свою работу. — Она отвернулась от полицейского, посмотрела на проезжую часть, где вечерний поток машин лился на север, в жилые пригороды. — Она ничего этого не хотела, и я не могла понять почему. Она сопротивлялась депортации в Германию, и этого я тоже не могла понять. Она ни с кем сама не заговаривала, только отвечала, если к ней обращались. Но зато она все время наблюдала. И в конце концов заметила, что я тоже наблюдаю за ней. Когда меня перевели в ее сектор — это произошло позднее, — мы стали разговаривать. Она начала разговор первой, что меня сильно удивило. Она спросила: «Почему ты наблюдаешь за мной?» Я помню этот момент. И что последовало за ним. Это я тоже помню.

— В этой игре она держит все козыри, мисс Маккей, — сказала Нката.

— Она не будет меня шантажировать, констебль. Катя могла бы уничтожить меня, но я знаю, что она этого не сделает.

— Почему?

— Есть вещи, которые просто знаешь, без всяких «почему».

— Мы говорим о бывшей заключенной, об убийце.

— Мы говорим о Кате.

Старшая надзирательница оттолкнулась от столба и пошла к светофору, чтобы перейти дорогу и вернуться в тюрьму. Нката шагал рядом с ней.

— С раннего детства я знала, что я не такая, как все. Наверное, мои родители тоже заметили это, потому что я любила переодеваться в мужскую одежду — в солдат, пиратов, пожарных. Но никогда не воображала себя принцессой, или медсестрой, или мамой. Это ненормально, а когда тебе исполняется пятнадцать лет, то больше всего тебе хочется быть такой, как все. Быть нормальной. Я перепробовала весь арсенал: короткие юбки, высокие каблуки, глубокие вырезы, все дела. Я увивалась за мальчишками и трахалась с каждым, кого удавалось залучить. Но однажды в газете я увидела объявление, в котором женщины искали других женщин. Я позвонила. Ради шутки, говорила я себе. Для прикола. Мы встретились в спортивном клубе, вместе поплавали в бассейне, выпили кофе и затем пошли к ней домой. Ей было двадцать четыре года. Мне девятнадцать. Вместе мы были пять лет, пока я не пошла работать в тюрьму. А потом… Я не могла продолжать вести такую жизнь. Мне это казалось слишком рискованным. Ну а потом моя сестра заболела, я взяла к себе ее детей, и на долгое время мне этого хватало.

— Пока не появилась Катя.

— У меня было множество сексуальных партнеров, большинство из которых мужчины, но любила я только дважды. Оба раза — женщин. Одна из них — Катя.

— Как долго это продолжается между вами?

— Семнадцать лет. То угаснет, то опять загорится с новой силой.

— Вы думаете, что дальше все так и будет?

— С Ясмин посередине, вы хотите сказать? — Она взглянула на Нкату, будто пытаясь найти в его молчании ответ на свой вопрос. — Если можно сказать, что мы сами выбираем, кого любить, то Катю я выбрала по двум причинам. Она никогда не говорила о том, что привело ее в тюрьму, поэтому я знаю, что она умеет держать язык за зубами и не станет болтать обо мне. И во-вторых, я видела, что она хранит в себе огромный секрет, и решила, что это любовник или любовница, оставшаяся на свободе. То есть мне показалось, что я ничем не рискую, завязав с ней отношения. Когда она выйдет, то вернется к нему или к ней, а я получу шанс забыть обо всем, что между нами было, и проведу оставшуюся жизнь целомудренно, но в то же время зная, что у меня было что-то…

На светофоре поменялся свет: вместо красного человечка появился зеленый. Норин сошла с тротуара, но оглянулась через плечо, чтобы закончить свой рассказ.

— Так продолжалось семнадцать лет, констебль. Она — единственная заключенная, к которой я прикасалась… подобным образом. Она единственная женщина, которую я любила… так.

— Почему? — спросил он, хотя она уже начала переходить улицу.

— Потому что она надежный человек, — ответила Норин Маккей, не останавливаясь. — Потому что она сильная. Никто не сможет сломать Катю Вольф.

— Черт побери. Полный блеск, — пробормотала Барбара Хейверс. Ее положение становилось крайне уязвимым. После двух месяцев отстранения от должности за нарушение субординации и нападение на старшего по званию она не имела права оступаться. Еще один серьезный проступок окончательно разрушит ее карьеру. — Если Лич расскажет о компьютере Хильеру, нам крышка, инспектор. Вы понимаете это?

— Нам крышка только в том случае, если в компьютере содержится информация, имеющая значение для хода расследования, — уточнил Линли, осторожно выводя «бентли» в оживленный транспортный поток на Росслин-хилл. — А там ничего такого нет, Хейверс.

Его невозмутимое спокойствие действовало Барбаре на нервы, и без того взвинченные. Из кабинета Лича до автомобиля Линли они добрались с такой скоростью, что у нее не было возможности выкурить сигарету, а ей нестерпимо хотелось принять дозу никотина, чтобы успокоиться. В результате к ее беспокойству прибавилось раздражение.

— Откуда вы можете знать это наверняка? — спросила она инспектора. — И ведь есть еще письма, которые суперинтендант писал своей Дэвис. Если эти письма понадобятся для того, чтобы выстроить обвинение против Ричарда Дэвиса… потому что иначе зачем он атаковал Уэбберли… зачем устроил все так, чтобы навести подозрение на Вольф…

Она провела руками по волосам, убирая их от лица. Так, пора стричься, подумала она. Надо будет заняться этим сегодня же вечером. У нее где-то валялись маникюрные ножницы, так что проблем не будет. А может, взять и обкорнать все под корень, оставить только гребень, как у панков? Вот тогда и Хильер, и все остальные сразу забудут о той роли, которую она сыграла

в укрывании улик.

— Вы уж определитесь: или одно, или другое, — заметил Линли.

— В каком смысле?

— Подумайте сами, Хейверс. Ричард Дэвис не мог убить Юджинию, потому что она угрожала карьере Гидеона, а потом гоняться за Уэбберли, ревнуя его к уже убитой бывшей жене. А если взять за основу последний мотив, то куда мы денем Кэтлин Ваддингтон?

— Значит, я ошиблась насчет карьеры Гидеона, — сказала она. — Может быть, Ричард Дэвис задавил Юджинию из-за того, что она связалась с Уэбберли.

— Нет. Вы правы насчет того, что его единственной целью была Юджиния. И это единственный человек, которого он убил. А наезды на Уэбберли и Ваддингтон призваны направить наше внимание на Катю Вольф.

Линли говорил с такой убежденностью, он был так спокоен, несмотря на нависшую над ними угрозу, что Барбаре захотелось стукнуть его. Конечно, чего ему волноваться! Если его выгонят из Скотленд-Ярда, он плавно осядет в родовом поместье в Корнуолле и всю жизнь прекрасно проживет как знатный землевладелец. А вот у нее не было такого уютного запасного аэродрома.

— Вы чертовски уверены в себе, — буркнула она.

— Дэвис получил письмо, Хейверс.

— Какое письмо? — раздраженно спросила она.

— Письмо о том, что Катю Вольф выпустили из тюрьмы. Он знал, что как только я увижу это письмо, то сразу начну подозревать Катю.

— И поэтому он сбивает суперинтенданта и Ваддингтон, чтобы смерть Юджинии выглядела как месть? Как будто Катя мстит всем, из-за кого она попала в тюрьму?

— Так мне кажется.

— Но может, это и было местью, инспектор. Только не со стороны Вольф, а со стороны Дэвиса. Он ведь мог знать о Юджинии и Уэбберли. Может, он всегда знал, но просто выжидал удобного момента, лелеял свою ревность и клялся, что когда-нибудь…

— Не сходится, Хейверс. Письма Уэбберли к Юджинии Дэвис были адресованы в Хенли. Они все написаны после развода Дэвисов. У Дэвиса просто не было причин ревновать. Вероятнее всего, он ничего не знал об их отношениях.

— Тогда почему он выбрал Уэбберли? Почему не кого-то из судей? Королевского прокурора, адвокатов, присяжных, свидетелей?

— Я бы объяснил это тем, что Уэбберли было проще найти. Он двадцать пять лет жил по одному и тому же адресу.

— Но раз Дэвис нашел Ваддингтон, то он должен был знать, где жили и остальные.

— Кто это — остальные?

— Люди, которые на суде свидетельствовали против Вольф. Робсон, например. Кстати, что насчет Робсона?

— Робсон был нужен Гидеону. Это подтверждают и оба Дэвиса, и сам Робсон. Не думаю, чтобы старший Дэвис сделал нечто такое, что могло бы навредить его сыну. Весь ваш сценарий — тот, что вы предложили в кабинете Лича, — построен на допущении, что действия Дэвиса направлены на спасение его сына.

— Хорошо. Согласна. Может, я ошибаюсь. Может, все заварилось из-за романа Уэбберли и Юджинии. Может, письма и компьютер — важные улики, которые мы могли бы использовать для доказательства этой версии. А может, мы просто выдохлись.

Он взглянул на нее, оторвавшись на миг от управления автомобилем.

— Барбара, это не так.

Барбара заметила, что он смотрит на ее руки, и поняла, что заламывает их совершенно в духе беспомощных, несчастных героинь телесериалов.

— Ладно, одну можно.

— Что? — не поняла она.

— Сигарету. Одну можно. С меня причитается. Я потерплю. — Он даже нажал автомобильный прикуриватель и, когда тот выскочил из гнезда, передал его Барбаре со словами: — Закуривайте. В такой ситуации вы вряд ли окажетесь еще раз.

— Да уж, надеюсь, что нет, — проговорила Барбара мрачно.

Он снова бросил на нее взгляд.

— Я имел в виду курение в моем «бентли», Барбара.

— Что? А-а. Я говорила о другом.

Барбара вытащила из кармана сигареты и приложила кончик одной из них к раскаленной спирали прикуривателя. Глубоко затянувшись, она хмуро поблагодарила своего партнера за то, что он хотя бы раз позволил ей предаться дурной привычке. Они медленно пробирались к югу через вечерние пробки. Линли бросил взгляд на часы, нахмурился и передал Барбаре свой мобильный телефон.

— Позвоните Сент-Джеймсу и попросите его приготовить компьютер, чтобы мы его забрали, — сказал он.

Внезапно мобильник в ладони Барбары разразился звоном. Она откинула крышку, и Линли кивнул ей, разрешая принять

звонок.

— Хейверс слушает, — произнесла она.

— Констебль? — Это был старший инспектор Лич, и он скорее рычал, чем говорил. — Где вас носит, черт возьми?

— Мы едем за компьютером Юджинии Дэвис, сэр. — Подняв глаза на Линли, она скорчила гримасу и одними губами произнесла: — Лич.

— К черту компьютер! — сказал Лич. — Немедленно отправляйтесь на Портман-стрит. Между Оксфорд-стрит и Портман-сквер. Сами все поймете, когда приедете на место.

— Портман-стрит? — переспросила Барбара. — Но, сэр, вы же хотели, чтобы…

— Вы слышите так же плохо, как и обращаетесь с уликами?

— Я…

— У нас еще один наезд, — отрезал Лич.

— Что? — не поверила своим ушам Барбара. — Еще один? Кто на этот раз?

— Ричард Дэвис. Однако теперь у нас есть свидетели. И я хочу, чтобы вы с Линли выжали из них все, что можно, пока они не разбежались.

Гидеон

10 ноября

Открытое столкновение — единственный выход. Он лгал мне. Почти три четверти моей жизни мой отец лгал мне. Он лгал не только в том, что говорил, но и в том, о чем молчал. Он двадцать лет молчал, позволяя мне думать, что, когда мать ушла от нас, пострадавшей стороной были мы — он и я. На самом же деле правда состоит в том, что мать ушла от нас, догадавшись, почему Катя убила мою сестру и почему хранила об этом молчание.

11 ноября

Вот как все было, доктор Роуз. На этот раз никаких воспоминаний, если позволите, никаких путешествий во времени. Только факты.

Я позвонил ему. Сказал: «Я знаю, почему умерла Соня. Я знаю, почему Катя отказалась говорить. Ты подлец».

Он ничего не ответил.

Я продолжал: «Я знаю, почему мать ушла от нас. Я знаю, что случилось. Ты понимаешь, о чем я? Скажи что-нибудь, папа. Настало время говорить правду. Я знаю, что случилось».

Я слышал на заднем фоне голос Джил. Она задала ему вопрос, и по ее тону, по ее словам: «Ричард? Господи, Ричард, что там такое?» — я догадался о том, какое впечатление произвели на папу мои слова. Поэтому я не удивился резкости его ответа: «Сейчас приеду. Жди меня там».

Он доехал до дома удивительно быстро. Не знаю, как это у него получилось. Мне показалось, что с окончания нашего телефонного разговора до момента, когда он вошел в дом и решительными шагами поднялся в музыкальную комнату, прошло несколько минут, не больше.

Но за эти несколько минут я увидел их обоих. Я увидел Катю Вольф, которая брала жизнь в свои руки, которая шантажом и угрозами заставила вывезти себя из Восточной Германии и которая не остановилась бы и перед убийством, если бы это было необходимо для достижения поставленной ею цели. И я увидел своего отца, который сделал Катю беременной, очевидно в надежде произвести идеальный образчик для продолжения его рода. Он ведь отличался тем, что избавлялся от женщин, не сумевших родить здоровое потомство. Так он поступил со своей первой женой и, вероятно, планировал сделать то же самое со второй. Но он ошибся, не учтя, с какой скоростью будет действовать Катя, Катя, которая брала жизнь в свои руки и которая не ждала, пока жизнь даст ей желаемое. Из-за этого они ссорились. «Когда ты скажешь ей о нас, Ричард?» «При первом же удобном случае». «Но у нас нет времени! Ты знаешь, мы не можем ждать». «Катя, ты ведешь себя как истеричная дура». А потом моя мать предъявила Кате претензии в связи с беременностью и в связи с неудовлетворительным исполнением обязанностей по уходу за моей сестрой — как раз из-за этой беременности. Настал момент, когда отец мог бы проявить характер, но он не стал защищать Катю, оправдывать ее или открывать же не природу своих отношений с Катей. И тогда Катя вынуждена была взять дело в свои руки. Уставшая от бесконечных спорой с моим отцом и попыток защитить себя, измученная тяжелой беременностью, чувствуя, что ее предали, она не выдержала. И утопила Соню.

Чего она надеялась достичь этим поступком? Возможно, она думала, что освободит моего отца от бремени, которое не позволяло им воссоединиться. Возможно, она рассматривала убийство Сони как заявление о своих правах или чувствах. Возможно, она хотела наказать мою мать, власть которой над моим отцом была столь сильна, что Кате не удавалось сломить ее. Так или иначе, она утопила Соню, а потом стоически молчала, отказываясь говорить о своем преступлении, о краткой жизни моей сестры и о собственных грехах, которые привели ее к убийству.

Но почему? Потому что она хотела спасти человека, которого добила? Или потому что наказывала его за предательство?

Вот что я видел и о чем думал в те недолгие минуты, пока ждал прибытия отца.

«Что за блажь на тебя нашла, Гидеон?» Вот первое, что он сказал, когда вошел в музыкальную комнату. Я, как всегда в последние недели, сидел у окна и боролся с первыми кинжальными ударами боли в моих внутренностях. Они, эти удары, свидетельствовали, что я — испуганный, трусливый мальчишка, который дрожит тем сильнее, чем ближе финальная схватка. Я показал рукой на тетрадь, где содержались все мои записи за эти месяцы, и проклял себя за напряженность в голосе, за то, что говорила эта напряженность обо мне, об отце, о том, чего я страшился.

«Я знаю, что произошло. Я все вспомнил». «Ты хотя бы пытался брать скрипку в руки?» «Ты думал, у меня ничего не получится?» «Гидеон, ты пытался играть?»

«Ты думал, что сможешь притворяться до конца своей жизни?» «Черт возьми! Ты играл? Ты пробовал играть? Ты хотя бы взглянул на инструмент?»

«Ты думал, я буду делать то, что делал всегда?» «Я больше не намерен мириться с этим». Он двинулся, но не к скрипичному футляру, как я ожидал, а к стойке со стереосистемой, на ходу вынимая из кармана пальто новый компакт-диск. «Ты думал, что я сделаю все, что ты мне скажешь, потому что так я поступал всегда, верно? Подбрось ему что-нибудь, что выглядит мало-мальски правдоподобно, и он проглотит все: и крючок, и леску, и грузило».

Он развернулся. «Ты говоришь о том, чего не знаешь. Только взгляни на себя! Посмотри, во что она тебя превратила своей псевдопсихологической заумью! В жалкую мышь, которая шарахается от собственной тени».

«Так все было, да, папа? Так ты поступил? Лгал, изворачивался, предавал…»

«Хватит! — Он срывал с компакт-диска обертку, у него не получалось, и тогда он вцепился в нее зубами, как собака, и выплюнул обрывки целлофана на пол. — Я покажу тебе, как с этим нужно бороться. Так и надо было сделать с самого начала. Настоящий мужчина не прячется от своих страхов, а встает к ним лицом в полный рост. Настоящий мужчина не поджимает хвост и не убегает наутек».

«Это ты сейчас убегаешь».

«Черта с два я убегаю!» Он нажал на кнопку, открывая плеер. Всунул в него диск. Потом нажал клавишу «Play» и крутанул ручку громкости. «А ты слушай, — прошипел он. — Черт возьми, слушай. И веди себя как мужчина».

Он увеличил громкость до такой степени, что, когда музыка заиграла, я не сразу узнал, что это за произведение. Но мое непонимание длилось лишь долю секунды. Он выбрал его, доктор Роуз. То самое трио. «Эрцгерцога». Вот что он выбрал.

Началось Allegro moderato. Оно наполнило собой всю комнату. И, перекрывая звуки музыки, отец кричал: «Слушай! Слушай! Слушай то, что уничтожило тебя, Гидеон! Слушай то, чего ты так страшишься!»

Я зажал уши ладонями. «Я не могу». Но все равно я слышал. Я это слышал. И поверх музыки гремел отцовский голос: «Слушай то, чему ты позволил взять над собой верх! Слушай это простейшее музыкальное произведение, которое пустило под откос всю твою карьеру!»

«Я не…»

«Черные кляксы на листе бумаги — вот что это! Вот из-за чего ты сдался!»

«Не заставляй меня…»

«Прекрати ныть. Слушай. Разве музыканту твоего уровня трудно сыграть это произведение? Нет. Оно слишком сложное? Нет. Есть ли в нем хоть что-то особенное? Нет, нет и нет. Оно хотя бы отдаленно, смутно или…»

«Папа!» Я вдавливал руки в ушные раковины. Комнату затягивала тьма. Пространство сворачивалось до булавочной головки света, и этот свет был синим, синим, синим.

«Ты сделал слабость своей сутью, вот в чем дело, Гидеон. У тебя однажды расстроились нервы, и ты трансформировался в бездарного Рафаэля Робсона. Вот что ты сделал».

Фортепианное вступление почти закончилось. Вот-вот должна была вступить скрипка. Я знал ноты. Во мне еще оставалась музыка. Но перед глазами я видел только ту дверь. А папа — мой отец — продолжал бушевать: «Странно, что ты не начал потеть, как он. Вот к чему все идет. К потному, дрожащему выродку, который не может…»

«Прекрати!»

И эта музыка. Музыка. Музыка. Она набухала, взрывалась, требовала. Я был окружен, поглощен музыкой, которая ввергала меня в ужас.

Передо мной дверь. На ступенях крыльца, ведущих к этой двери, стоит она. Ее освещает солнце, эту женщину, которую я бы не узнал, встреться она мне на улице, женщину, чей акцент растаял во времени за те двадцать лет, что она провела в тюрьме. Она говорит: «Вы помните меня, Гидеон? Я Катя Вольф. Мне нужно поговорить с вами».

Я отвечаю вежливо, хотя и не знаю эту женщину, но меня учили быть вежливым по отношению к публике, чего бы она от меня ни требовала, потому что эта самая публика ходит на мои концерты, покупает мои записи, дает средства на содержание Восточной Лондонской консерватории, чтобы в ней могли учиться дети из бедных семей, столь похожие на меня во всем, кроме одного — обстоятельств рождения… Я говорю: «Боюсь, у меня нет времени, мадам. Мне надо готовиться к концерту». «Это не займет много времени».

Она спускается по ступеням. Пересекает неширокий участок асфальта, что разделяет нас. Я уже приблизился к двойным красным дверям — служебному входу в Уигмор-холл — и собираюсь постучать, чтобы меня впустили внутрь, когда она говорит, она говорит, господи, она говорит: «Гидеон, я пришла за платой», и я не знаю, что это значит.

Но каким-то образом я понимаю, что мне грозит опасность. Я крепче сжимаю ручку футляра, в котором лежит оберегаемый кожей и бархатом Гварнери, и говорю: «Простите, но мне действительно некогда».

«Концерт начнется через час, — возражает она. — Так мне сказали у главного входа».

Она кивает в сторону Уигмор-стрит, где находятся кассы. Должно быть, разыскивая меня, она сначала обратилась туда. Должно быть, ей сообщили, что музыканты еще не прибыли и обычно они пользуются служебным входом, а не главным. Так что если мадам угодно, она может подождать там, и вполне возможно, что ей представится возможность поговорить с мистером Дэвисом, хотя мы не можем гарантировать, что у мистера Дэвиса будет время.

Она говорит: «Четыреста тысяч фунтов, Гидеон. Ваш отец утверждает, что у него нет таких денег. Поэтому я пришла к вам, у вас такая сумма должна быть».

И весь мой мир сужается, сужается, сужается, совершенно исчезает в бусине света. Из этой бусины исторгается звук — это Бетховен, Allegro moderate, первая часть «Эрцгерцога». И голос отца: «Веди себя по-мужски, бога ради. Выпрямись. Встань. Хватит корчиться на полу, как побитая собака! Господи! Что ты слюни распустил! Ты ведешь себя как…»

Больше я ничего не слышал, потому что внезапно осознал все, что тогда произошло. Я узнал — или вспомнил? — все сразу, целиком, как музыку. Музыка была фоном. Действие же, фоном к которому являлась эта музыка, я заставил себя забыть.

Я у себя в комнате. Рафаэль недоволен, недоволен сильнее, чем когда-либо, он недоволен, раздражен, взвинчен, нервозен и нетерпелив уже несколько дней. Я веду себя плохо и отказываюсь слушаться. Мне отказали в Джульярде. Джульярд стал одним из многих «невозможно», которые я постепенно привыкаю слышать. Это невозможно, то невозможно, сэкономить на одном, оторвать от другого… Ну, тогда я им покажу, мстительно думаю я. Не буду больше играть на скрипке, и все тут. Не буду упражняться. Не буду учить уроки. Не буду давать концерты. Не буду играть ни для себя, ни для кого. Я им покажу.

В результате Рафаэль ведет меня в мою комнату. Он ставит запись «Эрцгерцога» и говорит: «Гидеон, ты испытываешь мое терпение. Это несложное произведение. Я хочу, чтобы ты слушал первую часть до тех пор, пока не сможешь пропеть ее во сне».

Он уходит и захлопывает дверь. Начинается Allegro moderate.

Я говорю: «Не буду, не буду, не буду!» Я толкаю стол, сбиваю ногой стул и бросаюсь всем телом на дверь. «И никто меня не заставит!»

Музыка растет, ширится. Рояль начинает мелодию. Все притихло, приготовилось к вступлению скрипки и виолончели. Моя часть нетрудная, во всяком случае для меня, с моими природными способностями к музыке. Но какой смысл учиться и упражняться, если меня не пустили в Джульярд? А вот Перлмана пустили. Мальчиком он учился там. А я нет. И это несправедливо. Это страшно несправедливо. Вся моя жизнь — сплошная несправедливость. Я не буду играть. Я не согласен.

Музыка нарастает.

Я распахиваю дверь. Я кричу в коридор: «Нет!» и «Не буду!» Я ожидаю, что кто-нибудь придет, отведет меня куда-нибудь и применит ко мне воспитательные меры, но никто не появляется, все заняты своими проблемами, а до моих им нет никакого дела. Это приводит меня в ярость, потому что это мой мир подвергается насилию, моя жизнь меняется, моя воля натыкается на препятствие, и я хочу стукнуть в стену кулаком.

Музыка нарастает. Взмывает к небесам скрипка. А я не буду играть это трио ни в Джульярде, ни где-либо еще, потому что мне придется остаться здесь. В этом доме, где все мы — заключенные. Из-за нее.

Дверная ручка оказывается в моей ладони еще до того, как я понял, что делаю. Дверь прямо передо мной. Я ворвусь в ванную комнату и напугаю ее. Заставлю ее плакать. Заставлю ее заплатить. Заставлю их всех заплатить.

Она не испугалась. Но рядом с ней никого нет. Она одна в ванне, рядом с ней качаются на воде желтые утята и ярко-красная лодочка, по которой она радостно стучит кулачком. А она заслужила, чтобы ее напугали, побили, заставили понять, что это она виновата, поэтому я хватаю ее и толкаю под воду, и вижу, как ее глаза становятся все шире, и шире, и шире, и чувствую, как она сопротивляется и пытается вылезти из-под воды.

А музыка — та самая музыка — нарастает и плывет. Бесконечно. Минуты. Часы. Дни.

Потом появляется Катя. Она выкрикивает мое имя. Сразу за ней примчался Рафаэль, потому что… да, теперь понятно, они разговаривали между собой, вот почему Соня осталась одна; это он отвлек ее, потребовал сказать, правда ли то, о чем шепчет Сара Джейн Беккет. Потому что он имеет право знать. Это он и говорит, входя в ванную следом за Катей, которая начинает кричать. Он говорит: «Потому что если ты действительно беременна, то только от меня, и ты знаешь это. Я имею право…» Музыка нарастает.

А Катя вопит все громче, зовет моего отца, Рафаэль тоже кричит: «О боже! О боже!» — но я не отпускаю ее. Я не отпускаю ее, потому что понимаю: конец моего мира начался с нее.

Глава 24

Джил добрела до спальни. Из-за своих размеров она двигалась медленно и неуклюже. Думая лишь об одном: «Ричард, о господи, Ричард!» — она распахнула платяной шкаф и в отчаянии уставилась на полки, не понимая, зачем она сюда пришла. В голове у нее было только имя любимого. Все чувства и соображения затмила смесь ужаса и глубокой ненависти к себе за сомнения, которые она испытывала, которые растила и лелеяла в тот самый момент, когда его… когда что? Господи, что с ним?

— Он жив? — выкрикнула она в трубку, когда голос спросил, является ли она мисс Фостер, мисс Джил Фостер, той женщиной, чьи координаты Ричард Дэвис носит в своем бумажнике на случай, если…

— Боже, что произошло? — задыхаясь, спросила Джил.

— Мисс Фостер, не могли бы вы подъехать в больницу? — сказал голос. — Вам потребуется такси? Я могу вызвать его для вас. Если вы дадите мне свой адрес, я позвоню…

Мысль о том, что приезда такси придется ждать пять минут, или десять, или даже пятнадцать, была невыносима. Джил бросила трубку и пошла за пальто.

Пальто. Вот зачем она пришла в спальню — в поисках пальто. Слепо пробежав рукой по одежде, она нащупала кашемир. Нашла. Джил сдернула пальто с вешалки, натянула на себя. Роговые пуговицы не слушались, не желали пролезать в петли. Второпях Джил пропустила одну петлю, и в результате пальто выглядело на ней как косо повешенная занавеска. Плевать, подумала она, увидев себя в зеркало. Из ящика она вытащила шарф — первый, что попался под руку, — обмотала вокруг шеи. Нахлобучила на голову черную шерстяную шапку, повесила сумку на плечо и вышла из квартиры.

В лифте она нажала нижнюю кнопку, чтобы попасть в подземный гараж. Джил уговаривала маленькую кабинку ехать вниз, не делая остановки на этажах. Когда так и случилось, она сказала себе, что это хороший знак. Еще один хороший знак она видела в том, что персонал больницы позвонил ей и попросил приехать. Если бы новости были плохими, если бы состояние Ричарда было — можно ли рискнуть и произнести это слово? — фатальным, то они не стали бы ей звонить. Вместо этого они послали бы к ней констебля рассказать, что случилось. Тот факт, что ей позвонили, означает, что он жив. Он жив.

Толкая ворота гаража, Джил заключила сделку с Богом. Если Ричард останется в живых, если его сердце или то, что у него заболело, выздоровеет, то она пойдет на компромисс с именем ребенка. Они окрестят ее Кара Кэтрин. Дома, за закрытыми дверями, в кругу семьи Ричард сможет звать ее Кара, и Джил тоже будет так ее звать. Но когда они будут выходить на улицу, в большой мир, то оба будут называть ее Кэтрин. В школе они запишут ее как Кэтрин. Друзья будут звать ее Кэтрин. И тогда имя Кара станет для них особым, потому так ее будут звать только они, ее родители. Так будет справедливо, Бог? Только бы Ричард остался жив!

Машина стояла в седьмом ряду. Джил открыла дверцу, молясь, чтобы древний двигатель завелся. Впервые она подумала, что неплохо бы иметь современное, надежное транспортное средство. Но этот «хамбер» она помнила и любила с детства — его единственным и преданным владельцем был ее дедушка, и, когда после его смерти «хамбер» по завещанию остался ей, она сохранила и машину, и память о деде. Особенно дороги ей были воспоминания об их совместных поездках в горы. Друзья вечно смеялись над ее машиной, а Ричард читал ей лекции об опасностях вождения старого автомобиля — ни подушек безопасности, ни подголовников, ни ремней! — но Джил упорно продолжала ездить на «хамбере» и не собиралась сдаваться.

— В нем куда безопаснее, чем в тех машинах, что ездят сейчас по улицам, — говорила она каждый раз, когда Ричард пытался выбить из нее обещание не садиться за руль «хамбера». — Это же настоящий танк.

— Главное, не прикасайся к нему, пока не родишь, и обещай, что Кару и близко не подпустишь к этой развалине, — отвечал Ричард.

«Кэтрин, — мысленно возразила она ему в тот раз. — Ее зовут Кэтрин». Но это было раньше. Это было тогда, когда она думала, будто не может случиться ничего такого, из-за чего твой мир полностью меняется и то, что вчера казалось таким важным, сегодня оборачивается пустяком.

Тем не менее Джил пообещала Ричарду не ездить на «хамбере» и целых два месяца держала слово. Таким образом, она сама увеличила процент вероятности, что он не заведется.

Но он завелся. С первого раза. Однако за эти два месяца, что она не садилась за руль дедушкиного наследства, ее живот вырос. Нужно отодвинуть тяжелое переднее кресло. Джил нагнулась, дотянулась рукой до металлической рукоятки. Она нажала на нее и уперлась ногами в пол, толкая кресло. Оно не шевельнулось.

— Проклятье! Ну же, давай!

Она попробовала еще раз, но снова безуспешно: или механизм проржавел за годы службы, или что-то заблокировало направляющие, по которым двигалось огромное кресло.

Подавляя растущую тревогу, Джил водила пальцами по полу под сиденьем. Вот рукоятка, вот одна направляющая, вот вторая. Ага, что-то есть. Что-то твердое, тонкое и прямоугольное застряло в направляющей, причем застряло так, что сиденье нельзя сдвинуть с места.

Джил нахмурилась. Потянула за найденный предмет. Подергала его вправо, влево, выругалась, потянула снова. Ее пальцы стали влажными от пота, беспокойство мешало действовать целенаправленно. Ну наконец-то! Наконец-то предмет поддался. Джил вытащила его из-под сиденья и положила рядом с собой.

Оказалось, что это фотография в рамке. Фотография в скромной деревянной рамке.

Гидеон

11 ноября

Я побежал, доктор Роуз. Я бросился к выходу из музыкальной комнаты, скатился по лестнице и выскочил на Чалкот-сквер. Я не знал, куда бегу и что собираюсь делать. Но я должен был уйти от отца и от того, что он, сам того не желая, заставил меня вспомнить.

Я бежал, не разбирая дороги, потому что у меня перед глазами стояло ее лицо. Я видел ее не радостной, не безмятежно-невинной, не страдающей от боли, а теряющей сознание, пока я держал ее под водой. Я видел, как она вертит головой из стороны в сторону, как развертываются веером ее детские волосики, как она по-рыбьи разевает рот, как ее зрачки закатываются и исчезают. Она боролась за жизнь, однако ее силы не могли сравниться с моим гневом. Я держал и держал ее, и, когда Катя и Рафаэль ворвались в ванную, она уже не шевелилась и не сопротивлялась мне. Но гнев мой все еще не был утолен.

Стуча ботинками по асфальту, я бежал через площадь. Сначала в сторону Примроуз-хилл, потому что ноги понесли меня по привычному маршруту. Но Примроуз-хилл — открытое место, а я не мог вынести даже мысли о том, чтобы оказаться на виду. Поэтому я свернул за первый же угол, углубился в тишину сонных домов и бежал до тех пор, пока не добрался до начала Риджентс-Парк-роуд.

Вскоре я услышал, как меня зовут по имени. Пока я стоял, задыхаясь, на перекрестке, где встречаются улицы Риджентс-парк и Глостер, из соседнего проулка выбежал отец, держась руками за бок. Увидев меня, он закричал: «Подожди!» Я припустил с новой силой.

Пока я бежал, в ритм шагам в голове бились слова: «Он всегда знал». Потому что я вспомнил кое-что еще, и воспоминания замелькали предо мной серией отдельных кадров.

Катя вопит и визжит. Рафаэль отталкивает ее в сторону, чтобы добраться до меня. Крики и топот поднимаются по лестнице и приближаются по коридору. Мужской голос выкрикивает: «Проклятье!»

Папа в ванной. Он пытается оттащить меня от ванны, оторвать от сестры, но мои пальцы впиваются, впиваются, впиваются в ее хрупкие плечи. Он орет на меня и бьет меня по лицу. Он дергает меня за волосы, и наконец я отпускаю ее.

«Уведите его отсюда!» — ревет он. Впервые в жизни отец напоминает мне дедушку, и мне становится страшно.

Рафаэль вытаскивает меня из ванной в коридор, но я успеваю услышать, что делают и говорят вокруг. Моя мать взбегает по лестнице: «Ричард, Ричард!» Сара Джейн Беккет и жилец Джеймс переговариваются, торопливо спускаясь с верхнего этажа. Где-то надрывается дедушка: «Дик! Где мое виски? Дик!» И снизу доносится слабый бабушкин голос: «С Диком все в порядке? Что с ним?»

Потом надо мной склоняется Сара Джейн Беккет. «Что случилось? Что происходит? — спрашивает она и высвобождает меня из хватки Рафаэля. — Рафаэль, что ты с ним делаешь? А с ней-то что такое?» Последний вопрос относится к Кате Вольф, которая заливается слезами и повторяет: «Я не оставляю ее! Только на минуту». Рафаэль Робсон не отвечает ни на один из этих вопросов.

Затем я у себя в комнате. Я слышу, как кричит папа: «Не входи сюда, Юджиния! Вызови "скорую помощь"!»

Она спрашивает: «Что случилось? Сося! Что с ней?»

Хлопают двери. Плачет Катя. Рафаэль говорит: «Давайте я отведу ее вниз».

Сара Джейн Беккет стоит у моей двери, она прижалась к ней ухом и подслушивает. Я сижу в изголовье кровати, руки мокрые по локоть, весь трясусь. До меня наконец доходит непоправимость и весь ужас содеянного мною. И все это время играет музыка, все та же музыка, проклятый «Эрцгерцог», который преследовал меня, как безжалостный демон, последние двадцать лет.

Вот что я вспомнил, пока бежал, и, пересекая перекресток, я не пытался уворачиваться от транспорта. Если бы меня переехал грузовик, это показалось бы мне великой милостью.

Но никто меня не сбил. Я добрался до противоположной стороны. Однако папа не отставал, по-прежнему умоляя меня подождать.

Я бежал, бежал прочь от него, бежал в прошлое. Это прошлое представало передо мной калейдоскопом картинок: вот добродушный рыжеволосый полицейский, от которого пахнет сигаретами, разговаривает со мной ласковым отеческим голосом; вот мать ложится ночью на мою кровать и держит, держит, держит меня, прижимая лицом к своей груди, как будто хочет сделать со мной то же самое, что я сделал с сестрой; вот отец сидит на моей кровати, его ладони лежат у меня на плечах, как раньше мои ладони лежали на плечах Сони; вот звучит его голос: «Не бойся, Гидеон, ты в безопасности»; вот Рафаэль с цветами, это цветы для моей матери, цветы соболезнования, призванные смягчить ее боль. И неизменно приглушенные голоса, в каждой комнате, день за днем, неделя за неделей…

Наконец Сара Джейн отходит от двери, где долго простояла без движения, слушая и чего-то ожидая. Она подходит к проигрывателю в тот момент, когда скрипка в трио Бетховена исполняет пассаж двойными нотами. Она нажимает на клавишу, и невыносимая музыка наконец-то стихает. Но наступившая за ней тишина обрушивается на меня пустотой, и мне так страшно, что я хочу, чтобы вновь заиграла музыка.

В эту тишину врывается вой сирен. Он становится все громче и громче. У дома с визгом тормозят машины «скорой помощи» и полиции. Наверное, они появились в считанные минуты после вызова, но мне кажется, что прошел уже час с тех пор, как папа схватил меня за волосы и заставил разжать пальцы, вцепившиеся в плечи сестры.

«Сюда, наверх!» — кричит на лестнице папа, когда кто-то впускает врачей и полицейских в дом.

Затем предпринимаются усилия по спасению того, что спасти уже нельзя. Я знаю, что спасти это уже нельзя, потому что я сам это разрушил.

Не могу выносить эти картины, мысли, звуки… Я бежал слепо, дико, не думая, куда и зачем. Снова пересек какую-то улицу и пришел в чувство напротив паба «Пемброук-касл». За пабом виднелась терраса, на которой летом сидят посетители и пьют пиво. Сейчас терраса пустовала. Ее окаймляла стена, невысокая стена из кирпича, и я вскочил на нее и побежал, а разбежавшись — спрыгнул, спрыгнул не глядя на металлическую арку под пешеходным мостиком через железнодорожную линию, протянувшуюся в тридцати футах под ним. Я приземлился на эту арку и подумал: «Вот, значит, как это будет».

Поезд я сначала услышал и только потом увидел. Решение созрело само собой. Поезд двигался не слишком быстро, а значит, машинист успеет затормозить, и я не умру… если только не прыгну в точно рассчитанный момент.

Я придвинулся к краю арки. Поезд приближался. Я ждал его.

«Гидеон!»

К мостику подбежал папа. «Не двигайся! Стой на месте!» — крикнул он.

«Слишком поздно».

Я заплакал как маленький, ожидая того момента, идеального момента, когда мне надо будет рухнуть на рельсы перед поездом и провалиться в забытье.

«Что? — крикнул отец. — Что ты сказал? Поздно для чего?»

«Теперь я знаю, что я сделал, — рыдал я. — С Соней. Я вспомнил».

«Что ты вспомнил?» Папа переводил взгляд с меня на поезд, мы оба следили за его неуклонным приближением. Папа сделал шаг ко мне.

«Ты знаешь. То, что я сделал. В тот вечер. С Соней. Как она умерла. Ты знаешь, что я сделал с Соней».

«Нет! Подожди! — крикнул он отчаянно, потому что я встал на самом краю, так что мои носки повисли в воздухе. — Не делай этого, Гидеон. Расскажи мне, что, по-твоему, случилось».

«Я утопил ее, папа! Я утопил свою сестру!» Протянув ко мне руки, он сделал еще один шаг. Поезд был уже совсем близко. Двадцать секунд, и все закончится. Двадцать секунд, и долг будет оплачен с лихвой. «Стой на месте! Ради бога, Гидеон!»

«Я утопил ее! — выкрикнул я, захлебываясь от рыданий. — Я утопил ее, а потом — забыл. Ты можешь себе представить, что это значит? Можешь представить, что я чувствую?»

Его взгляд метался между мною и поездом. Он снова шагнул вперед. «Не делай этого! — крикнул он. — Послушай меня. Ты не убивал свою сестру».

«Ты оторвал меня от нее. Теперь я вспомнил. И поэтому мать ушла от нас, не сказав ни слова: она знала, что я сделал. Это так? Это правда?»

«Нет! Нет, это неправда!» «Правда. Я помню».

«Послушай меня. Подожди. — Он говорил быстро, глотая звуки. — Да, ты пытался утопить ее. И когда тебя увели, она была без сознания. Но, Гидеон, сынок, послушай, что я скажу. Ты не утопил ее».

«Тогда кто…» «Я».

«Я не верю тебе». Я посмотрел вниз, на ждущие меня рельсы. Один шаг — вот и все, что нужно сделать, я окажусь на рельсах, и через мгновение все закончится. Вспышка боли, и с прошлым будет покончено.

«Посмотри на меня, Гидеон. Бога ради, выслушай меня. Не делай этого, пока не поймешь, как все было». «Ты пытаешься помешать мне».

«Если и так, то придет другой поезд. Послушай меня. Сделай это ради себя».

Кроме него, в ванной никого не было, сказал он мне. Рафаэль увел Катю вниз, на кухню. Моя мать ушла вызывать «скорую». Бабушка побежала успокаивать деда. Сара Джейн повела меня в мою комнату. А жилец Джеймс исчез у себя наверху.

«Я мог немедленно вытащить ее из ванны, — сказал он. — Я мог сделать ей дыхание в рот. Я мог ей помочь. Но вместо этого я сам стал держать ее в воде. Я держал ее под водой, пока не услышал, что твоя мать закончила говорить по телефону».

«Это невозможно. Не хватило бы времени».

«Хватило. Твоя мать оставалась на телефоне до тех пор, пока мы не услышали, что карета "скорой помощи" подъехала к дому. Она передавала мне инструкции, которые выслушивала по телефону. Я делал вид, будто делаю все, что они говорят. Но она не видела меня, Гидеон, поэтому не знала, что я не вытащил Соню из ванны».

«Я не верю тебе. Ты лгал мне всю мою жизнь. Ты ничего не говорил. Ты ничего мне не рассказывал».

«Я рассказываю тебе сейчас».

Подо мной прогрохотал поезд. Я увидел, как машинист в последний миг посмотрел наверх. Наши взгляды встретились, у него расширились глаза, и он потянулся к рации. Значит, всем последующим поездам будет послано предупреждение. Мой шанс на забытье остался в прошлом.

«Ты должен верить мне, — сказал папа. — Я говорю тебе правду».

«Тогда что насчет Кати?»

«А что насчет нее?»

«Она села в тюрьму. Это мы отправили ее туда. Мы солгали полиции, и она села в тюрьму. На двадцать лет, папа. В этом виноваты мы».

«Нет, Гидеон. Она согласилась на это».

«Что?»

«Подойди ко мне. Сюда. Я объясню».

Я подарил ему веру в то, что это он отговорил меня от прыжка под поезд, хотя на самом деле я просто знал, что через несколько минут сюда примчится транспортная полиция. Я вскарабкался на мостик и подошел к отцу. Когда я оказался рядом с ним, он схватил меня, как будто хотел оттащить от края геенны огненной. Он прижал меня к себе, и я ощутил, как бьется его сердце. Я не верил ни слову из того, что он мне сейчас сказал, но был готов слушать, был готов выслушать его и попытаться увидеть прошлое за фасадом, которым замаскировал его отец, попытаться разглядеть за этим фасадом подлинные факты.

Он рассказал свою историю залпом, ни на секунду не выпуская меня из объятий. Поверив, что это я, а не мой отец утопил мою младшую сестру, Катя Вольф тут же поняла, что на ней лежит большая доля ответственности за это, ведь она оставила Соню без присмотра. Они договорились, что если она согласится взять всю вину на себя, сказав, что ушла из ванной только на минуту, чтобы ответить на телефонный звонок, то папа вознаградит ее. Он заплатит ей двадцать тысяч фунтов за эту услугу его семье. А в случае, если ее будут судить за непредумышленное убийство, то он добавит к этой сумме еще по двадцать тысяч за каждый год тюремного заключения.

«Мы не знали, что полиция выстроит против нее такое серьезное обвинение, — говорил он мне прямо в ухо. — Мы не знали о следах от заживших травм на теле твоей сестры. Мы не знали, что желтая пресса набросится на судебный процесс с таким остервенением. И мы не знали, что Бертрам Крессуэлл-Уайт будет обвинять ее с пылом человека, получившего возможность раз и навсегда посадить за решетку мировое зло. При нормальном ходе событий она бы получила условный срок за небрежность. Или максимум пять лет. Но все пошло не так, как мы планировали. И когда судья рекомендовал двадцать лет ввиду отягчающих обстоятельств… было уже слишком поздно».

Я отодвинулся от него.

«Правда или ложь?» — думал я, изучая его лицо.

«А кто нанес Соне те старые травмы?» — спросил я. «Никто», — ответил папа.

«Но ведь следы…»

«Она была невероятно хрупкой, Гидеон. Ее кости были ломкими. Это часть ее болезни. Защитник Кати упомянул об этом перед присяжными, но Крессуэлл-Уайт разнес его эксперта в пух и прах. Все шло не так. Все шло гораздо хуже, чем могло бы». «Тогда почему она не свидетельствовала в свою защиту? Почему не говорила с полицией? Со своими адвокатами?» «Таково было одно из условий нашей сделки». «Сделки?»

«Двадцать тысяч фунтов за молчание». «Но ты должен был знать…» Я остановился, не зная, как закончить фразу. Что он должен был знать? Что Кэти Ваддингтон не станет лгать под присягой, не станет говорить на суде, что звонила Кате, когда на самом деле не звонила? Что Сара Джейн Беккет охарактеризует ее в самом мрачном свете? Что королевский прокурор назовет ее злостной детоубийцей и воплощением зла? Что судья рекомендует максимально возможный срок? Мог ли мой отец знать все это?

Я оторвал от себя его руки и пошел обратно в сторону Чалкот-сквер. Он молча шел следом за мной. Но я чувствовал, что он не спускает с меня глаз. Я чувствовал, как его взгляд прожигает меня. Все это он придумал, решил я. У него на все готов ответ, и этих ответов слишком много, они сыплются из него один за другим слишком быстро.

На крыльце моего дома я сказал ему то, что думал: «Я не верю тебе, папа».

Он возразил: «Тогда почему она упорно хранила молчание? Это было совсем не в ее интересах».

«О, в эту часть твоего рассказа я верю, — сказал я. — Я верю насчет двадцати тысяч фунтов. Ты не пожалел бы такой суммы, чтобы уберечь меня от неприятностей и скрыть от дедушки, что твой сын-выродок намеренно утопил твою дочь-уродину».

«Это не так!»

«Мы оба знаем, что все было именно так». Я отвернулся от него, чтобы войти в дом.

Он схватил меня за рукав. «Ты поверишь своей матери?» — спросил он.

Я обернулся. Должно быть, он увидел на моем лице вопрос, неверие и настороженность, потому что продолжил, не дожидаясь ответа: «Она часто звонит мне. Начиная с Уигмор-холла звонит примерно дважды в неделю. Она прочитала о случившемся в газете, позвонила, чтобы узнать у меня подробности, и с тех пор звонит регулярно. Я договорюсь с ней, чтобы она приехала к тебе, если хочешь».

«Чем мне это поможет? Ты сказал, что она не видела…»

«Гидеон, ради бога! Как ты думаешь, почему она ушла от меня? Почему она забрала с собой все фотографии твоей сестры?»

Я смотрел на него, мечтая найти способ прочитать его мысли. Но больше всего я хотел найти ответ на один простой вопрос: если даже мы с ней встретимся, то скажет ли она мне правду?

С чтением моих мыслей папа, по-видимому, не имел проблем, потому что быстро заговорил: «У твоей матери нет никаких причин лгать тебе. И даже само то, как она исчезла из нашей жизни, доказывает, что она не смогла смириться с ложью, в которой я заставил ее жить».

«С тем же успехом это доказывает, что она не смогла жить в одном доме с сыном, который убил свою сестру».

«Тогда пусть она сама тебе все скажет».

Мы смотрели друг другу в глаза, и я искал хотя бы намек на то, что он чего-то опасается. Но не нашел.

«Ты можешь доверять мне», — сказал он.

Больше всего на свете я хотел, чтобы эти слова оказались правдой.

Глава 25

Хейверс была недовольна:

— Было бы лучше, если бы ситуация перестала меняться каждые двадцать пять минут. Тогда у нас появилась бы хоть какая-то надежда разобраться с этим делом.

Линли свернул на Белсайз-авеню и воспроизвел в голове план Лондона, пролагая маршрут до Портман-стрит, чтобы по возможности избежать вечерних пробок. Хейверс, сидящая слева от него, вслух пыталась оценить изменившиеся обстоятельства.

— Ну ладно, если Дэвиса сбили, кто у нас остается? Неужели Лич прав? Придется вернуться к Вольф. Должно быть, у нее все же есть знакомый со старой машиной, до которого мы еще не докопались. Он дает немке машину — вполне вероятно, даже не подозревая, зачем ей это нужно, — и она гоняется по городу, сбивая всех, кто участвовал в тех злополучных для нее событиях. А может, они гоняются вдвоем. Мы еще не рассматривали такой вариант.

— Этот сценарий предполагает, что двадцатилетний срок получила невинная женщина, — заметил Линли.

— Такое случается, — возразила Хейверс.

— Да, но невинные люди не молчат, пока их судят.

— Она же из Восточной Германии, а раньше это было тоталитарное государство. В Англии на тот момент она провела… сколько? Два или три года к моменту гибели Сони Дэвис. Представьте, что она почувствовала, когда ее стали допрашивать местные копы. Наверняка она впала в паранойю и отказалась говорить с ними. Мне это кажется вполне логичным. Не думаю, что на ее родине в ней воспитали горячую любовь к полиции.

— Я согласен с тем, что она могла испугаться полиции, — сказал Линли. — Но она обязательно заявила бы о своей невиновности кому-нибудь еще, Хейверс. Она ведь имела возможность общаться со своими адвокатами. Но она молчала. Как вы это объясняете?

— Кто-то ее заставил.

— Как?

— Черт, я не знаю!

Хейверс в приступе отчаяния дернула себя за волосы, будто надеясь, что такая мера стимулирует мыслительный процесс и в ее мозгу возникнут новые идеи. К сожалению, дерганье за волосы не помогло.

Однако Линли не отбросил соображения Хейверс, а еще раз взвесил их.

— Свяжитесь с Уинстоном, — сказал он наконец. — Может, у него будут для нас интересные новости.

Воспользовавшись мобильным телефоном Линли, Хейверс отправила Нкате сообщение на пейджер. Тем временем они подъехали к Финчли-роуд. Весь день было ветрено, но к вечеру ветер заметно усилился, он яростно гонял по асфальту осенние листья и мусор. С северо-востока подступала низкая облачность, и, когда «бентли» повернул с Парк-роуд на Бейкер-стрит, по лобовому стеклу забарабанили первые капли. Лондон накрыли ранние ноябрьские сумерки, и конусы света от фар встречных автомобилей разыгрывали на завесе дождя феерическую фантасмагорию.

Линли выругался:

— Из-за этой погоды от места преступления ничего не останется.

Хейверс согласилась. Зазвонил мобильный телефон Линли. Хейверс передала его владельцу.

Уинстон Нката доложил, что, если верить словам давней любовницы Кати Вольф, немка чиста. И в отношении убийства Юджинии Дэвис, и в деле о наезде на Малькольма Уэбберли. Во время обоих преступлений женщины были вместе, сказал он.

— Вы не сказали нам ничего нового, Уинстон, — сказал Линли. — Вы и раньше говорили, что Ясмин Эдвардс подтверждает алиби Кати…

Речь идет не о Ясмин Эдвардс, а о другой подруге Кати Вольф, пояснил Нката. Это некая Норин Маккей, старший надзиратель в «Холлоуэе», у которой с Катей Вольф многолетняя связь. По очевидным причинам Маккей не хотела светиться и давать официальные показания, но, будучи прижата к стенке, подтвердила, что в интересующие следствие часы Катя Вольф находилась с ней.

— И все-таки сообщите в участок ее имя, — велел Линли. — Пусть прогонят через записи Агентства регистрации. Где сейчас эта Вольф?

— Думаю, дома, в Кенсингтоне, — предположил Нката. — Я как раз еду туда.

— Зачем?

Констебль ответил не сразу.

— Подумал, нужно сообщить, что все в порядке. Я вел себя с ней довольно жестко.

Из слов Нкаты не было понятно, о ком он говорит.

— Сначала позвоните Личу и сообщите ему данные этой Маккей. Имя и адрес.

— А затем?

— Займитесь ситуацией в Кенсингтоне. Только, Уинни, поосторожнее там.

— Что такое, инспектор?

— У нас еще один наезд и побег. — Линли посвятил констебля в последние события, добавив, что они с Хейверс направляются на Портман-стрит. — Поскольку Дэвис теперь отпадает, у нас новый ракурс. Новые правила, новые игроки и, кто его знает, возможно, новая цель.

— Но раз алиби Вольф в обоих случаях подтвердилось…

— Просто будьте внимательны, — посоветовал Линли. — Мы знаем еще далеко не все.

Отключив телефон, Линли рассказал Хейверс о том, что узнал Нката. Она выслушала его с мрачным выражением лица.

— Вам не кажется, инспектор, что круг подозреваемых как-то уж очень сузился? — спросила она с иронией.

— И это еще мягко сказано, — ответил Линли.

Минут через десять они въехали на Портман-стрит. Даже если бы они не знали, что на этой улице произошло дорожно-транспортное происшествие, то догадались бы по вспышкам проблесковых маячков и застопорившемуся движению — улица напоминала автомобильную стоянку. Линли остановил машину, въехав на тротуар, но два колеса все же остались на автобусной полосе.

Отворачивая лица от дождя и ветра, они зашагали в направлении маячков. Путь им приходилось прокладывать через толпу любопытствующих. Причиной остановки движения и источником синих вспышек были три полицейские машины: две из них заблокировали полосу для автобусов, а третья остановилась посреди проезжей части. Прибывшие на этих машинах констебли разделились на две группы: двое или трое полицейских разговаривали с регулировщиком, а остальные опрашивали столпившихся возле автобусной остановки людей и осматривали автобус, который застыл с одним колесом на тротуаре. Машины «скорой помощи» видно не было. Не нашел Линли и команды криминалистов. Место происшествия — оно, несомненно, находилось там, где стояла на проезжей части полицейская машина, — еще только предстояло огородить. И это означало, что улики, еще не смытые дождем и не унесенные ветром, никак не оберегались и вскоре будут бесследно утрачены. Линли вполголоса выругался.

Сопровождаемый Хейверс, он протиснулся сквозь толпу и предъявил свое удостоверение ближайшему полицейскому в дождевике. С форменного шлема на шею констебля капала дождевая вода. Он время от времени смахивал ее ладонью.

— Что произошло? — спросил у него Линли. — Где жертва?

— Отправлен в больницу, — ответил констебль.

— Значит, он жив?

Линли обменялся взглядами с Хейверс. Она подняла вверх большой палец.

— В каком он состоянии?

— Я бы сказал, ему чертовски повезло. В прошлый раз в подобном происшествии мы целую неделю отдирали труп от асфальта, а водитель, наверное, так больше никогда и не сел за руль.

— Свидетели у вас есть? Нам нужно опросить их.

— Вот как? Зачем?

— У нас был подобный наезд с побегом с места происшествия в Западном Хэмпстеде, — сказал Линли. — Еще один в Хаммерсмите. И третий на Мейда-Вейл. Между жертвами, включая сегодняшний случай, имеется связь.

— У вас неточные сведения, — заметил констебль.

— Что? — подключилась к разговору Хейверс.

— Вы говорите о наезде и побеге? У нас ничего подобного не было.

Констебль кивнул на автобус, внутри которого один из его коллег брал показания у женщины, сидящей сразу за местом водителя. Сам водитель вышел на тротуар и, указывая на левую фару, что-то горячо объяснял еще одному полицейскому.

— Автобус сбил пешехода, — пояснил констебль. — А пешеход оказался на проезжей части потому, что кто-то толкнул его прямо под автобус. Чистая случайность, что он не погиб на месте. Мистер Най… — констебль кивнул на водителя автобуса, — обладает завидной реакцией, к тому же в автобусе на прошлой неделе проверяли тормозную систему. Из-за внезапной остановки у нескольких пассажиров автобуса появились синяки и шишки, а у жертвы сломана пара костей, и это все.

— Кто-нибудь видел, как жертву толкнули под автобус? — спросил Линли.

— Именно это мы и пытаемся выяснить, приятель.

Джил оставила «хамбер» на месте, предназначенном, судя по указателям, только для машин «скорой помощи», но ей было все равно. Пусть эвакуируют, штрафуют, лишают прав. Она выбралась из-за руля и заторопилась в отделение травмы и неотложной помощи. Ни регистратуры, ни справочной на входе не было, только охранник за пустым деревянным столом.

Он взглянул на Джил и спросил:

— Вы хотите, чтобы я вызвал вашего врача, мадам, или он сам вас здесь встретит?

Джил непонимающе уставилась на него, спросила: «Что?» — но тут же сообразила, какой вывод сделал охранник, увидев беременную женщину на грани истерики. Она отмахнулась от него:

— Нет, никакого врача, — на что охранник неодобрительно сказал:

— У вас нет своего врача?

Тут же забыв о его существовании, Джил устремилась к человеку, который, по-видимому, относился к медицинскому персоналу больницы. Стетоскоп на шее и пачка похожих на рецепты бумаг в руке внушили Джил гораздо больше уверенности, чем охранник при входе. Еще не дойдя до него, она крикнула:

— Ричард Дэвис?

Человек со стетоскопом оторвал глаза от своих бумаг.

— Где Ричард Дэвис? Мне позвонили. Сказали, что нужно приехать. Его привезли сюда, и не говорите мне… только не говорите… Прошу вас. Где он?

— Джил…

Она обернулась. Ричард стоял в проеме полуоткрытой двери, ведущей, судя по табличке, в процедурную. За его спиной лежали на носилках люди, до подбородков укрытые тонкими одеялами пастельных тонов, а за носилками располагались кабинки. Вместо дверей в кабинках были занавески, из-под которых виднелись ноги тех, кто производил необходимые процедуры с ранеными, тяжелобольными и умирающими.

Ричард был из числа раненых. При виде его Джил почувствовала слабость в коленях. Она воскликнула:

— О боже, я думала, ты… Они сказали… Когда мне позвонили…

И заплакала, что было совершенно нехарактерно для нее. Эти слезы показали Джил, как сильно она напугана. Ричард подошел к ней, и они обнялись.

— Я просил не звонить тебе, — сказал он. — Хотел сам позвонить, чтобы ты знала, что со мной все в порядке. Но у них такой порядок… Если бы я знал, что ты так расстроишься… Ну же, Джил, не надо плакать…

Он неловко попытался достать из кармана носовой платок, чтобы утереть ей лицо, и только тогда Джил заметила, что его правая рука в гипсе. Потом она увидела и остальное: лангету на правой ноге, видневшуюся из-под разорванной брючины, багровый синяк в пол-лица, стянутую медицинскими нитками рану под правым глазом.

— Что с тобой? — в ужасе прошептала она.

Ричард попросил:

— Давай поедем домой, дорогая. Меня хотят оставить здесь на ночь… но я не хочу, в этом нет нужды… — Он посмотрел ей в глаза: — Джил, ты отвезешь меня домой?

Она сказала: конечно. Неужели он сомневался, что она приедет за ним, сделает все необходимое, будет ухаживать за ним?

Ричард поблагодарил ее с такой искренностью, что она растрогалась. Еще сильнее она растрогалась, когда, собирая его вещи, обнаружила, что он не забыл про покупки, ради которых и очутился на Оксфорд-стрит. Несмотря на шок и травмы, он проследил за тем, чтобы все его пять мятых и грязных пакетов не потерялись.

— Зато теперь у нас есть интерком, — криво усмехнулся Ричард.

Невзирая на протесты молодого врача и еще более молодой медсестры, настоятельно советовавших Ричарду провести под их присмотром еще несколько часов, они покинули отделение и побрели на стоянку. Ричарду приходилось останавливаться каждые три-четыре шага, чтобы передохнуть. Пока они шли, он рассказал Джил о происшествии.

В поисках нужных товаров ему пришлось обойти не один магазин, говорил Ричард. В результате он купил больше вещей, чем собирался, и на забитых народом тротуарах пакеты с покупками ему очень мешали.

— Я не проявлял должной осторожности, — сказал он. — Слишком много было людей вокруг.

Его путь пролегал по Портман-стрит — ему надо было вернуться на Портман-сквер, где он оставил свою «гранаду» на подземной стоянке. На тротуарах яблоку негде было упасть: покупатели спешили сделать нужные покупки до закрытия магазинов на Оксфорд-стрит, офисные служащие возвращались домой, группы студентов сливались и снова разбивались, бездомные искали приют на ночь и тянули руки в надежде получить монетку или две на пропитание.

— Ты же знаешь, в той части города всегда очень оживленно, — продолжал Ричард. — С моей стороны было безумием отправиться туда, но я не хотел опять откладывать приобретение интеркома.

Кто и почему его толкнул, он не понял. Семьдесят четвертый автобус только тронулся с места, отъезжая от остановки, и не успел Ричард сообразить что-либо, как оказался под колесами. Одно колесо переехало…

— Твою руку! — воскликнула Джил. — О, Ричард, какой кошмар!

— Полиция говорит, мне необыкновенно повезло. Все могло закончиться… Ты сама понимаешь чем.

Он в очередной раз остановился отдохнуть. Джил возмущенно сказала:

— До чего равнодушными стали люди! Все время куда-то торопятся. Ходят по улицам с мобильниками, будто приклеенными к уху, и не замечают ничего происходящего вокруг. — Она прикоснулась к синяку на его скуле. — Я отвезу тебя домой, дорогой. И буду за тобой ухаживать как за маленьким, — с нежной улыбкой пообещала она. — Накормлю тебя горячим супчиком и уложу в постельку.

— Сегодня я бы хотел переночевать у себя дома, — сказал Ричард. — Прости, Джил, но спать на твоем диване я не в состоянии.

— Ну конечно, дорогой, — тут же согласилась Джил. — Я отвезу тебя в твою квартиру.

Она перехватила ручки пяти пакетов, которые взяла у Ричарда, когда они покидали больницу. Действительно, тяжелые и неудобные. Неудивительно, что он забыл об осторожности, пока тащил их.

— А как полиция поступила с человеком, который толкнул тебя? — спросила она.

— Они пока не знают, кто это был.

— Не знают… Как так вышло, Ричард?

Он пожал плечами. Но она достаточно хорошо его знала, чтобы понять: он говорит ей не всю правду.

— Ричард? — повторила она настойчиво.

— Кем бы он ни был, этот человек не вышел вперед и не признался. А может, он — или она — даже не понял, что нечаянно толкнул меня. Все произошло очень быстро, и автобус как раз трогался с места… Вокруг суетились люди… — Он поправил пиджак, накинутый на плечо, поскольку рукав не налезал поверх гипса. — Знаешь, я хочу поскорее забыть о случившемся. Джил не могла с этим согласиться.

— Неужели никто ничего не видел?

— Когда за мной приехала «скорая», полицейские уже опрашивали свидетелей.

Он разглядел среди машин на стоянке «хамбер» и, прихрамывая, направился к нему. Джил шла за ним следом, не собираясь оставлять волнующую ее тему.

— Ричард, по-моему, ты не все мне рассказываешь.

Он не ответил, пока они не приблизились к автомобилю.

— Полиция считает, что меня толкнули преднамеренно, Джил. Ты не знаешь, где Гидеон? Его нужно предупредить.

Джил едва соображала, что делала, пока открывала дверь «хамбера», опускала спинку водительского кресла, складывала пакеты на заднее сиденье. Усадив Ричарда, она села за руль рядом с ним и спросила:

— Что значит «преднамеренно»?

Ее взгляд не отрывался от извилистых дорожек, оставленных дождем на лобовом стекле. Она старалась не показывать, как ей страшно.

Он не ответил. Тогда она повернулась к нему:

— Ричард, что значит «толкнули преднамеренно»? Это как-то связано с…

И тут она увидела, что он держит на коленях рамку, которую она обнаружила под сиденьем.

— Где ты ее нашла? — спросил он.

Она рассказала ему и добавила:

— Но я не понимаю… Откуда она взялась? И чья это фотография? Я не знаю эту девочку. И вряд ли она может быть…

Джил замялась, не желая произносить вслух то, что пришло ей на ум.

Ричард сказал за нее:

— Это Соня. Моя дочь.

И сердце Джил внезапно сковало ледяным панцирем. В свете, падавшем от фонаря над входом в больницу, она потянулась к фотографии и повернула ее к себе. На снимке девочка — белокурая, каким был в детстве и ее брат, — прижимала к щеке игрушечную панду. Она смеялась в камеру, весело и беззаботно, как будто в ее жизни не было ни единой проблемы. Она не знала, что это не так, думала Джил, глядя на фотографию.

— Ричард, ты никогда не говорил мне, что Соня… Почему мне никто не сказал?… Ричард, почему ты не сказал мне, что у твоей дочери был синдром Дауна?

Он оторвал взгляд от снимка и ответил ровным голосом:

— Я не говорю о Соне. Я никогда не говорю о Соне. Ты знаешь это.

— Но я должна была знать. Должна. Я имею право знать.

— Иногда ты ведешь себя совсем как Гидеон.

— Да при чем здесь Гидеон? Ричард, почему ты раньше не сказал мне о ней? И что эта фотография делает в моей машине?

Все события вечера: разговор с матерью, телефонный звонок из больницы, безумная поездка по городу — все вместе разом навалились на Джил.

— Или ты пытаешься напугать меня? — воскликнула она. — Ты надеешься, что если я увижу, что случилось с Соней, то соглашусь рожать Кэтрин в больнице, а не в маминой квартире? Ты на это надеешься? В этом все дело?

Ричард отбросил рамку на заднее сиденье, где она приземлилась на один из пакетов.

— Не говори глупостей. Гидеон захотел, чтобы у него была фотография сестры — бог знает, зачем она ему понадобилась. Я раскопал ту, что у меня оставалась. И хотел отдать ее в багетную мастерскую. Ты, должно быть, заметила, что рамка сломана, а стекло… Ты сама видела. Вот и все, Джил. Больше за этой фотографией ничего не стоит.

— Тогда почему ты мне не сказал? Разве ты не понимаешь, как мы рискуем? Если у нее был синдром Дауна из-за генетических нарушений… Мы могли бы обратиться к врачу. Могли бы сдать анализы крови, сделать еще что-нибудь, уж не знаю, что делают в таких случаях. А вместо этого ты позволяешь мне забеременеть, и я даже не знаю, что существует шанс…

— Я знал, что никакого шанса не существует. Я знал, что ты будешь делать пренатальную диагностику. И когда нам сказали, что Кара в полном порядке, не было смысла понапрасну волновать тебя.

Но я имела право знать это раньше, когда мы только решили попробовать зачать ребенка… Ведь если бы анализы показали, что что-то не в порядке, то мне пришлось бы решать… Разве ты не понимаешь, что я должна была знать об этом с самого начала? Я должна была знать обо всех рисках, чтобы у меня было время все обдумать, на случай если пришлось бы решать… Ричард, у меня в голове не укладывается, как ты мог не сказать мне. Ричард утомленно вздохнул.

— Заводи машину, Джил. Я хочу домой.

— Не думай, что сможешь так просто закончить этот разговор.

Он сделал глубокий вдох, запрокинул голову к потолку салона и медленно выдохнул.

— Джил, меня сбил автобус. Полиция считает, что кто-то умышленно толкнул меня. Это означает, что кто-то хочет моей смерти. Я понимаю, что ты огорчена. Ты утверждаешь, что у тебя есть на то основания, и я готов это принять. Но если ты выйдешь за пределы собственных чувств, то поймешь, что мне нужен покой. У меня болит лицо, ноет лодыжка, опухла рука. Мы можем продолжить выяснение отношений прямо здесь, в машине, и дело закончится тем, что я вынужден буду вернуться в больницу, или мы можем поехать домой и обсудить сложившуюся ситуацию завтра утром. Решай, как нам поступить.

Джил смотрела на Ричарда до тех пор, пока он не повернул к ней голову и не встретился с ней взглядом.

— То, что ты не сказал мне о синдроме, равносильно самой грязной лжи, — сказала она и завела двигатель, не дожидаясь ответа.

Машина рванула с места. Ричард поморщился.

— Если бы я знал, что ты отреагируешь столь бурно, то давно бы все тебе рассказал. Неужели ты думаешь, что мне хочется ссориться с тобой? Сейчас, когда у нас вот-вот родится ребенок? Думаешь, мне хочется этого? Господи, да мы только что едва не потеряли друг друга!

Джил вывела машину на Графтон-уэй. Какое-то седьмое чувство подсказывало ей, что где-то что-то неправильно. Однако она не могла понять, это с ней что-то не так или с мужчиной, которого она любит.

Ричард молчал, пока они не добрались до Портланд-плейс, откуда двинулись по мокрым улицам по направлению к Кавендиш-сквер. Внезапно он нарушил молчание:

— Мне необходимо как можно скорее поговорить с Гидеоном. Вероятно, ему тоже грозит опасность. Если с ним что-нибудь случится… когда он и так…

Одно слово — «тоже» — сказало Джил больше, чем она хотела бы знать.

— Так это и в самом деле связано с тем, что произошло с Юджинией? — спросила она.

Его молчание было красноречивым ответом. Страх снова завладел всеми мыслями и чувствами Джил.

Наверное, из-за этого страха Джил слишком поздно заметила, что ее маршрут пролегает мимо Уигмор-холла. Хуже всего было то, что в этот вечер там, по-видимому, проходил концерт, потому что всю улицу перед концертным залом запрудили такси и водитель каждого из них непременно хотел высадить пассажира под стеклянным навесом главного входа. Ричард закрыл глаза, не желая видеть ничего связанного с музыкой.

— Она вышла из тюрьмы, — заговорил он. — И через двенадцать недель после того, как ее освободили, Юджиния была убита.

— Ты думаешь, что эта немка… Та самая женщина, которая убила… — И тут же все вернулось обратно, делая любой другой разговор невозможным: образ того несчастного ребенка, и тот факт, что ее состояние было скрыто от Джил Фостер, имевшей серьезнейшие основания знать все, что можно, о Ричарде Дэвисе и его отцовстве. — Ты боялся сказать мне об этом? Да?

— Ты же знала, что Катя Вольф на свободе. Мы говорили об этом, когда приходил полицейский.

— Я говорю не о Кате Вольф. Я говорю о… Ты знаешь, о чем я.

«Хамбер» выехал на Портман-сквер, а оттуда плавно повернул на Парк-лейн.

— Ты боялся, что я не стала бы заводить ребенка, если бы знала. Это было бы рискованно. Ты боялся этого и ничего мне не сказал. Значит, ты мне не доверяешь.

— Как, по-твоему, я должен был сообщить тебе эту информацию? — спросил Ричард. — Неужели я должен был сказать: «Кстати, моя прошлая жена родила ребенка с синдромом Дауна»? И вообще это было не важно.

— Как ты можешь так говорить?

— Мы с тобой не решали завести ребенка. Мы просто занимались сексом. Отличным сексом. Лучшим сексом на свете. И мы любили друг друга. Но ребенка мы не…

— Я не предохранялась. Ты знал об этом.

— Зато я не знал, что ты не знала, что Соня была… Бога ради, да газеты только об этом и писали: о том, что ее утопили, что у нее был синдром Дауна, обо всех нас. Мне в голову не могло прийти, что я должен говорить с тобой об этом.

— Но я ничего не знала. Она умерла двадцать с лишним лет назад, Ричард. Мне тогда было шестнадцать лет. Много ли ты знаешь шестнадцатилетних подростков, которые читают газеты и потом, через двадцать лет, помнят о прочитанном?

— Я не несу ответственности за то, что ты помнишь или не помнишь.

— Ты несешь ответственность за то, чтобы я была в курсе всего, что может повлиять на мое будущее и будущее нашего ребенка.

— Ты не предохранялась. Я сделал вывод, что ты уже распланировала свое будущее.

— То есть ты хочешь сказать, что я заманила тебя в ловушку? — Они остановились у светофора в конце Парк-лейн, и Джил с трудом развернулась на сиденье, чтобы посмотреть в лицо Ричарду. — Ты это хочешь сказать? По-твоему, я так стремилась заполучить тебя в мужья, что забеременела, чтобы заставить тебя пойти со мной к алтарю? Что ж, надо сказать, этот план провалился. Я уступала тебе во всем от начала и до конца.

Позади «хамбера» раздался автомобильный гудок. Джил сначала бросила взгляд в зеркало заднего вида, затем увидела, что на светофоре зажегся зеленый свет. Они двинулись дальше вокруг арки Веллингтона, и Джил поблагодарила судьбу, что «хамбер» обладает столь внушительными размерами. Так он был более заметен для автобусов, а машины поменьше опасливо сторонились его.

— Я хочу сказать тебе совсем другое, — не повышая голоса, произнес Ричард. — Сейчас мне трудно спорить с тобой. Да, так вышло. Я не сказал тебе что-то, потому что думал, что тебе это уже известно. То есть я не упоминал этого факта, но никогда не пытался скрыть его от тебя.

— Не пытался? Тогда почему у тебя нет ни одной ее фотографии?

— Это было сделано ради Гидеона. Или ты думаешь, я хотел бы, чтобы он всю жизнь провел, глядя на свою убитую сестру? Когда Соня погибла, жизнь для нас стала сущим адом. Для всех нас, Джил, включая Гидеона. У нас был единственный выход — забыть, и для этого мы избавились от фотографий. Ну а если ты не в силах этого понять или простить, если ты пожелаешь закончить из-за этого наши отношения…

Его голос дрогнул. Он с силой растер лицо левой рукой, немилосердно натягивая кожу на скулах.

До конца их поездки к Корнуолл-гарденс он не сказал ни слова. Молчала и Джил. Вскоре «хамбер» миновал Кенсингтон-гор. Еще семь минут, и они припарковались посреди заросшей деревьями площади.

По-прежнему не произнося ни слова, Джил помогла жениху выбраться из машины, а затем собрала его покупки с заднего сиденья. Наверное, было бы разумнее оставить их в «хамбере», ведь предназначались они для Кэтрин. Но поскольку будущее родителей Кэтрин вдруг стало таким неопределенным, у Джил возникло смутное, но безошибочное ощущение, что будет лучше, если она отнесет пакеты в квартиру Ричарда. Она сгребла их и вынула из машины. Вместе с вещами в ее руках оказалась и причина их спора — рамка с фотографией.

Ричард сказал, протягивая здоровую руку:

— Давай я помогу тебе. Дай мне что-нибудь понести.

— Сама справлюсь, — ответила она.

— Джил…

— Я справлюсь.

С пятью пакетами в руках она зашагала к Бреймар-мэншнс — обветшалому зданию, ставшему для нее еще одним напоминанием о том, как часто она шла на компромисс в отношениях с будущим мужем. «Кто захочет жить в таком доме? — задавалась она вопросом. — Кто захочет купить квартиру в здании, которое вот-вот развалится? Если мы с Ричардом будем дожидаться, пока кто-нибудь купит его квартиру, чтобы начать думать о жилище для нас троих, то еще долгие годы у нас не появится ни собственного дома, ни собственного сада. Нашей семье и нашей Кэтрин негде будет жить. Может, именно этого он и добивается?»

Он ведь не стал жениться после Юджинии, продолжала размышлять Джил. Прошло двадцать лет после их развода — шестнадцать? восемнадцать? о, да какая разница! — а он так и не впустил в свою жизнь другую женщину. И сейчас, в этот самый день, в этот вечер, когда он сам чуть не погиб, он думает о ней. О том, что с ней случилось, и почему, и что он должен сделать, чтобы предотвратить опасность, нависшую… над кем? Не над Джил Фостер, не над его беременной подругой, не над их нерожденным ребенком, а над его сыном. Над Гидеоном. Ох этот его сын! Его проклятый сын!

Ричард догнал ее уже на крыльце перед дверью в подъезд. Он открыл замок и толкнул дверь, чтобы Джил могла войти в неосвещенный вестибюль. Потрескавшаяся плитка на полу, заплесневелые обои, отклеившиеся от вечно сырых стен… Еще ужаснее показалось Джил отсутствие лифта. Вместо лестничной площадки имелся только небольшой поворот узкой лестницы на тот случай, если кому-то захочется отдохнуть во время подъема по крутым ступеням. Но Джил отдыхать не хотела. Она поднялась на второй этаж, оставив жениха далеко позади.

Когда Ричард наконец добрался до своей квартиры, его дыхание было тяжелым и частым. Раньше Джил горько раскаялась бы в том, что не помогла ему подняться, ведь в его распоряжении были лишь шаткие перила, а с лангетой на ноге и гипсом на руке подниматься было крайне неудобно. Но сейчас она решила, что этот урок пойдет ему на пользу.

— В доме, где я живу, есть лифт, — заявила она. — Когда люди подыскивают себе жилье, они всегда хотят, чтобы лифт был. И кстати, сколько ты надеешься получить за свою квартиру? За мою дадут в несколько раз больше, ты сам это знаешь, и мы сразу сможем купить дом. Наш дом. А уж потом у тебя будет масса времени, чтобы отремонтировать твою квартиру перед продажей, потому что без ремонта она вообще никогда не продастся.

— Я совершенно без сил, — сказал Ричард. — Я не могу продолжать этот разговор.

Он протиснулся мимо нее к двери в квартиру. Джил воскликнула:

— Как это удобно!

Они вошли внутрь, и Ричард закрыл дверь. В квартире горел свет. Ричард нахмурился, проковылял к окну, выглянул наружу.

— Ты никогда не продолжаешь разговоры, которых хотел бы вовсе избежать.

— Это неправда. Ты ведешь себя неразумно. Сегодня ты перенесла шок, у нас обоих был шок, и теперь наступает реакция. Когда ты съездишь домой, отдохнешь…

— Не говори мне, что делать! — пронзительно закричала Джил. В душе она и сама понимала, что Ричард прав, что она ведет себя неразумно, но уже не могла остановиться. Каким-то образом все невысказанные сомнения, которые возникали у нее в последние месяцы, перемешались с ее тайными страхами, и внутри у нее все кипело, как вредоносный газ, ищущий любое отверстие или щель, чтобы вырваться наружу. — До сих пор ты все делал по-своему. Я уступала тебе во всем. Теперь все будет по-моему.

Он остался стоять у окна.

— Неужели мы дошли до такого из-за старой фотографии? — Он протянул руку к Джил. — Тогда отдай ее мне. Я хочу уничтожить ее.

— Я думала, ты хотел отдать ее Гидеону! — взвизгнула Джил.

— Хотел, но раз из-за нее у нас возникают такие проблемы… Отдай мне ее, Джил.

— Нет. Я отдам ее Гидеону. Тебе же всегда важен был только Гидеон. Как Гидеон чувствует себя, что он делает, играет ли он на скрипке или не играет. Он стоит между нами с самой первой нашей встречи… о боже мой, мы даже встретились благодаря ему! Я вовсе не желаю смещать его с пьедестала, что ты! Ты хотел, чтобы Гидеон получил эту фотографию, и он ее получит. Мы прямо сейчас позвоним ему и скажем, что она у нас.

— Джил, не будь идиоткой. Я не говорил ему, что ты знаешь о его страхе сцены. Если ты позвонишь ему насчет фотографии, он подумает, что я его предал.

— Ты уж выбери что-нибудь одно, дорогой. Он хотел фотографию сестры, и он получит ее сегодня же. Я сама отвезу ее.

Она сняла с телефона трубку и стала набирать номер.

— Джил! — сказал Ричард и стал приближаться к ней.

— Что ты хочешь мне отвезти, Джил? — спросил Гидеон.

Они разом повернулись на звук его голоса. Гидеон стоял в дверях гостиной, в полутемном коридоре, ведущем в спальню и кабинет Ричарда. В одной руке он держал конверт, а в другой — открытку с цветами. Лицо его было серым, глаза обведены кругами бессонницы.

— Что ты хочешь мне отвезти? — повторил он.

Гидеон

12 ноября

Вы сидите в кожаном кресле своего отца, доктор Роуз, и наблюдаете за мной, пока я, запинаясь, перечисляю чудовищные факты. На вашем лице, как всегда, сохраняется выражение заинтересованности в том, что я говорю, но в нем нет осуждения. Ваши глаза светятся сочувствием, которое превращает меня в ребенка, ищущего утешения.

Да, вот во что я превратился: я звоню вам и плачу, умоляю, чтобы вы немедленно встретились со мной, утверждаю, что больше нет никого, кому я мог бы доверять.

Вы говорите: «Приходите в мой кабинет через девяносто минут».

Такая вот точность. Девяносто минут. Я хочу знать, что вы такое делаете, из-за чего я не могу увидеть вас сию минуту.

Выговорите: «Успокойтесь, Гидеон. Погрузитесь в себя. Дышите глубже».

«Мне нужно увидеть вас сейчас!» — кричу я.

Вы говорите, что сейчас вы со своим отцом, но встретитесь со мной сразу, как только сможете. Вы говорите: «Если вы приедете раньше, чем я, то подождите на крыльце. Девяносто минут, Гидеон. Вы сможете это запомнить?»

И вот вы здесь, и я рассказываю вам все, что вспомнил о том ужасном дне. Заканчиваю я словами: «Разве можно было забыть все это? Какое же я чудовище, если не смог запомнить ничего из случившегося тогда?»

Вы удостоверяетесь, что я закончил свой рассказ, и начинаете объяснять, что к чему. Спокойным, бесстрастным голосом вы говорите, что невыносимая для меня память о причинении вреда моей сестре и о том, что я считаю себя ее убийцей, приобрела в моем мозге ассоциативную связь с музыкой, звучавшей, когда я совершал упомянутое действие. Действие стало воспоминанием, которое я подавил, но, поскольку оно было связано с музыкой, я в конце концов подавил и музыку. «Помните, Гидеон, — говорите вы, — что подавленное воспоминание обладает волшебной силой. Оно притягивает к себе другие связанные с ним воспоминания, тем самым тоже подавляя их. «Эрцгерцог» был непосредственно связан с вашими действиями в тот вечер. Вы подавили память об этих действиях, к тому же, похоже, все, кто вас окружал в тот период, явно или неявно способствовали этому подавлению. Затем подавление распространилось и на музыку».

Но я всегда мог играть любые другие произведения. Только «Эрцгерцог» мне не давался.

«Верно, — говорите вы. — Но когда неожиданно для вас в Уигмор-холле появилась Катя Вольф и назвала себя, было спровоцировано полное подавление».

Почему? Почему?

«Потому что Катя Вольф, скрипка, «Эрцгерцог» и смерть сестры в вашем мозгу крепко связаны. Вот как это происходит, Гидеон. Основное подавленное воспоминание — это ваша вера в то, что вы убили сестру. Это подавление притянуло к себе все воспоминания о Кате — человеке, наиболее близком к вашей сестре. За Катей в черную дыру последовал «Эрцгерцог» — музыкальное произведение, звучавшее в тот вечер. Наконец, вся остальная музыка, символом которой для вас является скрипка, исчезла вслед за тем единственным произведением, которое вы не могли исполнять. Вот как это происходит».

Я погружаюсь в молчание. Я боюсь задать следующий вопрос — смогу ли я снова играть? — потому что презираю себя за него. Каждый из нас — центр своего собственного мира, но обычно мы можем видеть других людей, существующих в границах нашего мира. Однако я никогда не был на это способен. С самого первого мгновения, когда я осознал, что я — есть, я видел только себя. Поэтому мне кажется чудовищным спрашивать сейчас о моей музыке. Этот вопрос стал бы отречением от жизни невинной Сони. А я и так достаточно долго отрекался от нее, чтобы делать это еще раз.

«Вы верите своему отцу? — спрашиваете вы. — Верите тому, что он сказал о смерти Сони и какую роль он сыграл в ней? Вы верите ему, Гидеон?»

Я не поверю ничему, пока не поговорю с матерью.

13 ноября

Я начинаю видеть свою жизнь в такой перспективе, которая многое для меня проясняет, доктор Роуз. Я начинаю понимать, что отношения, которые я пытался завязать или успешно завязывал, на самом деле управлялись тем, чего я избегал почти всю свою сознательную жизнь, — смертью моей сестры. Я мог поддерживать отношения только с людьми, не знавшими о моей причастности к обстоятельствам гибели Сони, и это были люди, имевшие непосредственное отношение к главному делу моей жизни, то есть к моей профессиональной деятельности: Шеррилл, другие музыканты, специалисты по звукозаписи, дирижеры, продюсеры, организаторы концертов. Но те, кто хотел от меня чего-то большего, чем исполнение музыкальных произведений… с ними я не мог общаться.

Бет служит самым ярким примером. Я никогда не смог бы стать для нее таким спутником жизни, какого она хотела бы иметь. Подобное партнерство предполагает определенный уровень близости, доверия и открытости, что для меня было абсолютно невозможно. Моей единственной надеждой на выживание было спровоцировать разрыв и сбежать от нее.

То же самое сейчас происходит с Либби. Главный символ близости между нами — акт, если хотите, — выше моих сил. Мы лежим в объятиях друг друга, и мои ощущения настолько далеки от сексуального желания, что с тем же успехом я мог бы прижимать к себе не Либби, а мешок картошки.

По крайней мере, теперь я знаю, почему это так. И пока я не поговорю с моей матерью и не узнаю всю правду о том вечере, у меня ничего не получится ни с одной женщиной, кем бы она ни была, как бы мало она ни ожидала от меня.

16 ноября

Возвращаясь с Примроуз-хилл, я встретил Либби. Я ходил туда, чтобы опробовать моего нового воздушного змея, над которым работал несколько недель. Мне не терпелось посмотреть, как он поведет себя в воздухе. Я воплотил в нем свою новую концепцию, которую про себя называл «интригующе аэродинамический дизайн», и надеялся, что в полете эта модель достигнет рекордных высот.

На вершине Примроуз-хилл ничто не может помешать полету воздушного змея. Деревья стоят достаточно далеко, а строения, которые могли бы представлять собой помеху для летающих объектов, находятся на другой стороне улицы, идущей вдоль парка, то есть вне зоны досягаемости любого воздушного змея. День выдался ветреный, и я рассчитывал поднять змея в воздух в считанные секунды.

Увы, мои расчеты не оправдались. Каждый раз, когда я подбрасывал змея в воздух и пускался бежать, разматывая веревку, моя конструкция начинала дрожать, вертеться и болтаться на ветру, после чего стремительно падала на землю. Я предпринимал все новые попытки, поправляя то открылки, то зазоры, даже уздечку. Ничто не помогало. В конце концов одна из нижних распорок треснула, и мне пришлось свернуть мероприятие.

Либби попалась мне навстречу, когда я шел по Чалкот-кресент. По-видимому, она направлялась туда, откуда я возвращался, — в парк. Пакет из супермаркета, банка диетической колы в руке — Либби задумала пообедать на открытом воздухе, решил я. Из пакета, словно ржавый флагшток корабля, торчал длинный багет.

«Если ты запланировала пикник на вершине холма, то тебе может помешать ветер», — сказал я, кивая в сторону Примроуз-хилл.

«И тебе тоже доброго дня», — ответила она.

Она сказала это вежливо, но улыбка ее была скупой. Мы не видели друг друга с того неудачного разговора в ее квартире, и, хотя я слышал, как она приходит и уходит, и в глубине души ожидал, что она позвонит в мою дверь, она так ни разу и не зашла ко мне. Я скучал по ней, но после того как ко мне вернулись воспоминания о Соне, о Кате и о моей роли в смерти одной и лишении свободы другой, я подумал, что лучше нам не видеться. Я не могу сближаться с женщинами, будь то в качестве друга, любовника или мужа. Понимала Либби это или нет, с ее стороны было мудро держаться от меня подальше.

«Я хотел запустить его в воздух, — сказал я, поднимая сломанного змея в качестве объяснения моего замечания о ветре. — Если ты не станешь подниматься на холм, а поешь где-нибудь у подножия, то все будет нормально».

«Утки, — сказала она. На секунду я подумал, что это одно из странных словечек калифорнийского сленга, ранее мною не слышанных. Но она продолжила: — Я иду кормить уток в Риджентс-парк».

«А-а, понятно. А я подумал… То есть у тебя из пакета батон торчит, и я…»

«И ты сразу связал еду со мной. Ну да. Это логично».

«Я вовсе не связываю тебя с едой, Либби».

«Ладно, — пожала она плечами. — Не связываешь».

Я переложил воздушного змея из правой руки в левую. Мне не нравилось ссориться с ней, но никаких четких идей о том, как навести мосты через возникшую между нами пропасть, у меня не было. По сути своей, думал я, мы с ней абсолютно разные люди. Папа с самого начала говорил, что это смешное сочетание — Либби Нил и Гидеон Дэвис. Ведь между ними нет ничего общего!

«Я уже несколько дней не видела, чтобы Раф заходил к тебе, — сказала Либби, мотнув головой в сторону Чалкот-сквер. — Надеюсь, с ним ничего не случилось?»

Она не дала нашему разговору закончиться, заговорив на новую тему. Я вдруг понял, что в нашем с ней общении разговор всегда вела и поддерживала она. И я попытался хотя бы раз изменить это правило, сказав: «С ним — нет. Но кое-что случилось».

Она взглянула на меня с искренним интересом: «С твоим отцом все нормально?»

«Нормально».

«А как его подруга?»

«С Джил тоже все в порядке. Все здоровы».

«А-а. Хорошо».

Я сделал глубокий вдох. «Либби, я собираюсь встретиться со своей матерью. После стольких лет я увижу ее. Папа рассказал мне, что она звонила ему, расспрашивала обо мне, так что теперь мы решили встретиться. Вдвоем — я и она. И после этой встречи я, может быть, разберусь с тем, что мешает мне играть».

Она убрала банку колы в пакет с багетом и вытерла ладонь о бедро. «Что ж, наверное, это классно, Гид. Если ты хочешь этого. Типа, если ты этого хочешь в жизни, верно?»

«Это и есть моя жизнь».

«Конечно. Это твоя жизнь. То, какой ты ее сделал».

По ее интонациям я догадался, что мы снова оказались на зыбкой почве, по которой ходили и раньше, и меня пронзила стрела раздражения. «Либби, я музыкант. Если даже не брать в расчет все остальное, это способ заработать на жизнь. Для меня это единственный источник средств существования. Надеюсь, это ты можешь понять».

«Я понимаю», — сказала она.

«Тогда…»

«Послушай, Гид, я уже говорила: я собираюсь пойти покормить уток».

«Может, зайдешь ко мне, когда вернешься? Мы можем поесть вместе».

«Я планирую пойти постучать».

«Постучать?!»

Она отвернулась, но перед этим на ее лице промелькнуло непонятное мне выражение. Когда она снова повернулась ко мне, ее глаза были печальны. Однако голос звучал равнодушно. «Я занимаюсь чечеткой, — сказала она. — Это мое хобби».

«Прости. Я забыл».

«Ага, — поджала она губы. — Знаю».

«Тогда, может быть, заглянешь попозже? Я буду дома. Мне должен позвонить папа, так что я никуда пока не собираюсь. Заходи после чечетки. То есть если захочешь».

«Конечно, — ответила она. — Увидимся».

После этих слов я понял, что она не зайдет. То, что я забыл о ее занятиях чечеткой, похоже, стало для нее последней каплей. Я попробовал оправдаться: «Либби, у меня сейчас в голове столько всего. Ты же знаешь. Ты должна понять…»

«Господи, — перебила она меня, — да ты не врубаешься!»

«Я врубаюсь, что ты сердишься».

«Я не сержусь. Ничего подобного. Я иду в парк, чтобы покормить уток. Потому что у меня есть на это время и потому что мне нравятся утки. Они всегда мне нравились. А потом я пойду на занятия чечеткой. Потому что мне нравится заниматься чечеткой».

«Ты избегаешь меня?»

«Дело не в тебе. Я — это я, а не ты. Весь остальной мир тоже не ты. Если ты перестанешь завтра играть на скрипке, остальной мир продолжит быть остальным миром. Но как ты продолжишь быть собой, если тебя вообще не существует, а, Гид?»

«Я как раз и пытаюсь вернуть себя».

«Ты не можешь вернуть то, чего не было изначально. Ты можешь создать это, если захочешь. Но ты не можешь просто выйти с сачком и поймать это в сетку».

«Ну как ты не понимаешь…»

«Я хочу покормить уток», — оборвала она меня, повернулась и зашагала к Риджентс-парку.

Я смотрел ей вслед. Мне хотелось побежать за ней и объяснить свою точку зрения. Ей легко говорить, как просто быть самим собой, ведь у нее не было прошлого, усеянного достижениями, каждое из которых служило указателем к давно и твердо определенному будущему. Ей легко просто существовать в данный момент данного дня, потому что ничего, кроме моментов, у нее не было и нет. Моя жизнь была совсем другой, и я хотел, чтобы она признала это.

Должно быть, она прочитала мои мысли. Перед тем как свернуть за угол, она обернулась и что-то крикнула мне.

«Что?» — крикнул я в ответ, потому что ее слова уносило ветром.

Она сложила ладони рупором и крикнула снова: «Удачной встречи с матерью!»

17 ноября

Мне удавалось не думать о матери на протяжении долгих лет благодаря работе. Подготовка к концерту или к сеансу звукозаписи, занятия на скрипке под руководством Рафаэля, участие в съемках документального фильма, репетиция с тем или иным оркестром, гастроли по Европе или Соединенным Штатам, встреча с агентом, обсуждение условий контракта, работа в Восточной Лондонской консерватории… Два десятилетия мои дни и часы были заполнены музыкой. За это время не нашлось лишней минуты, чтобы подумать о родителе, который бросил меня.

Но теперь у меня появилось сколько угодно времени, и в моих мыслях мать заняла главное место. И я знал — даже когда думал об этом, даже когда гадал, воображал и размышлял, — что концентрация всего внимания на матери стала для меня способом не слишком часто задумываться о Соне.

Мне не всегда это удавалось. Моя сестра по-прежнему являлась мне, стоило лишь на секунду потерять бдительность.

«Она какая-то неправильная, мама». Я помню, как сказал это, вертясь возле кроватки, на которой лежала моя младшая сестра, укутанная в одеяльце, в шапочке — и с лицом, которое выглядело как-то не так.

«Нельзя так говорить, Гидеон, — ответила мне мать.™ Никогда не говори так о своей сестре».

«А почему у нее глаза глупые? И рот смешной».

«Я сказала, не смей говорить так о своей сестре!»

Вот как мы начинали, постепенно превращая Сонины отклонения в запретную тему. Они стали доминировать в нашей жизни, а мы по-прежнему молчали о них. Соня капризничает, Соня проплакала всю ночь, Соня провела в больнице две или три недели. А мы делали вид, что жизнь идет своим чередом, что все нормально, что так и должно быть в семье, где появился новорожденный ребенок. Так мы и жили, пока дедушка не разбил стеклянную стену нашего отрицания действительности.

«Какой от них толк, от них обоих? — бесновался он. — Что толку во всех вас, Дик?»

Не тогда ли зародилась в моей голове мысль, что я должен доказать свое отличие от сестры? Не тогда ли впервые осознал необходимость этого? Дедушка смел меня в одну кучу с Соней, но я открою ему глаза на истинное положение вещей.

Но как осуществить задуманное, когда жизнь нашей семьи вращается вокруг нее одной? Ее здоровье, ее развитие, ее болезни, ее рост. Детский плач в ночи — и поднимается весь дом, чтобы удовлетворить ее потребности. Изменилась температура — и жизнь замерла до прихода доктора, который объяснит, что послужило тому причиной. Какие-то проблемы в ее питании — и на дом вызываются специалисты для дачи рекомендаций. Она была предметом всех наших разговоров, однако причина ее недомоганий не называлась никогда.

Я вспомнил все это, доктор Роуз. Вспомнил, потому что когда я думал о матери, то к каждому моему воспоминанию, которое удавалось извлечь из мрака забвения, цеплялась и Соня. Она присутствовала в моем мозгу с таким же постоянством, с каким присутствовала тогда в моей жизни. Дожидаясь встречи с матерью, я пытался избавиться от сестры с той же целеустремленностью, с какой пытался избавиться от нее, пока она еще была жива.

Да, я отдаю себе отчет в том, что это означает. Она мешает мне сейчас. Она мешала мне тогда. Из-за нее моя жизнь изменилась. Из-за нее моя жизнь может измениться еще сильнее.

«Ты будешь ходить в школу, Гидеон».

Должно быть, вот когда было посеяно зерно — зерно разочарования, гнева и разрушенной мечты, которое проросло и превратилось в лес обвинений. Новость о школе сообщил мне папа.

Он входит в мою спальню. Я сижу за столом у окна, где мы с Сарой Джейн Беккет проводим занятия. Я решаю примеры по математике. Папа садится на стул, на котором обычно сидит Сара Джейн, и наблюдает за мной, скрестив на груди руки.

Он говорит: «Мы попробовали пойти таким путем, Гидеон. И ты отлично показал себя, да, сынок?»

Я не понимаю, о чем он говорит, но то, что я слышу в его словах, заставляет меня насторожиться. Сейчас я могу предположить, что в отцовском голосе мне послышалась обреченность, но в тот момент мне не хватало опыта и знаний, чтобы назвать то, что он чувствует.

Вот тогда он и сообщил мне, что я, как все дети, буду ходить в школу. Он нашел одну приличную и недорогую школу неподалеку от дома. Я говорю первое, что приходит мне в голову: «А как же скрипка? Когда я буду упражняться?»

«Мы что-нибудь придумаем».

«А что случится с Сарой Джейн Беккет? Ей не понравится, если она больше не будет моей учительницей».

«Ей придется найти другую работу. Мы увольняем ее, сын. Ее услуги нам больше не по карману». Он останавливается на этом, но я продолжаю фразу про себя, в голове: «Ее услуги нам больше не по карману из-за Сони».

«Нам нужно сократить расходы, — объясняет папа. — Мы не хотим расставаться с Рафаэлем, и без Кати нам не обойтись. Так что остается только Сара Джейн».

«А когда я буду играть, если стану ходить в школу? Они не разрешат мне приходить на уроки только тогда, когда я захочу. И еще у них там разные правила. Так когда я смогу заниматься?»

«Мы поговорили с директором школы, Гидеон. Он готов сделать для тебя определенные послабления. Он знает, что ты музыкант».

«Но я не хочу ходить в школу! Я хочу, чтобы меня учила Сара Джейн».

«Я тоже этого хочу, — отвечает папа. — Мы все этого хотим. Но это невозможно, Гидеон. У нас нет на это денег».

У нас нет денег. Это становится лейтмотивом всей нашей жизни. Так стоит ли удивляться, что приглашение из Джульярда отклоняется? Разве не логично объяснить этот отказ тем, что на Джульярд нам не хватает денег?

Но я удивлен. Я разъярен. Я охвачен безумием. И зерно, посаженное в моей душе, толкает вверх ростки, пускает вниз корни и начинает размножаться в питательной почве.

Я учусь ненавидеть. У меня появляется жажда мести. Объект моей мести становится осязаемым. Сначала я слышу его — в нескончаемом плаче и в нечеловеческих требованиях, возлагаемых на всех нас. А потом я вижу его — в ней, в моей сестре.

Думая о матери, я размышлял и над тем, другим вопросом. В результате я пришел к выводу, что, даже если папа решил не спасать Соню, когда мог ее спасти, от этого ничего не меняется. Я начал процесс ее убийства. Он всего лишь позволил ему закончиться.

Вы говорите мне: «Гидеон, вы были маленьким мальчиком. Вы испытывали чувства, типичные для братьев и сестер. Вы не первый, кто пытается причинить вред младшему брату или сестре, и не последний».

Но она умерла, доктор Роуз.

«Да, она умерла. Но не от ваших рук».

Я не знаю этого наверняка.

«Не знаете и не можете знать. На сегодняшний день это так. Но вы узнаете, Гидеон».

Вы правы, доктор Роуз, вы, как всегда, правы. Мать скажет мне, что случилось на самом деле. Если для меня существует спасение в этом мире, принесет его мне только моя мать.

Глава 26

— Даже кресло-коляску отказался взять! — возмущенно сказала старшая сестра травматологического отделения.

Бейдж на ее груди уведомлял, что ее зовут Марла Маньяна. Она пребывала в легком шоке от того, как Ричард Дэвис уехал из вверенного ей отделения. Пациент должен покидать больницу на кресле-коляске, в сопровождении медицинского работника, чей обязанностью является доставка пациента к его автомобилю. Пациенты не должны отказываться от этой услуги, а если они все-таки отказываются, то их не выписывают из больницы. А этот господин просто взял и ушел, не дожидаясь выписки. Так что больница не несет никакой ответственности, если его травмы заживут неправильно или если возникнут осложнения. Сестра Марла Маньяна надеялась, что все это понимают.

— Если мы хотим оставить пациента под нашим наблюдением на ночь, у нас имеются на это основательные причины, — заявила она.

Еще сестра Марла сказала, что Ричард уехал в сопровождении женщины на позднем сроке беременности. Линли попросил разрешения поговорить с врачом, который осматривал Ричарда Дэвиса, и от этого изможденного джентльмена с многодневной щетиной на лице, свидетельствующей, что он уже давно прописался в больнице, они узнали размер понесенных Дэвисом потерь: сложный перелом правой ульны, простой перелом правой малоберцовой кости…

— Правой руки и правой ноги, — перевел он для Хейверс, которая перебила его вопросом: «Переломы чего?», затем продолжил: — Порезы и ссадины на ладонях. Возможно, сотрясение мозга. На лице пришлось наложить швы. В целом же он счастливчик. В таких случаях смертельный исход не редкость.

Линли обдумывал эту информацию, пока они с Хейверс покидали больницу — больше им там делать было нечего. Добравшись до «бентли», Линли позвонил Личу и узнал от старшего инспектора, что Уинстон Нката передал команде Лича имя Норин Маккей. Его прогнали через файлы Агентства регистрации водителей и транспортных средств, и Лич уже располагал результатами: мисс Маккей владела последней моделью «RAV4». Это была ее единственная машина.

— Если тюремные архивы не оправдают наших надежд, то у нас остается только «хамбер», — сказал Лич. — Приведите его для осмотра, Линли.

— Хорошо, сэр. А что касается компьютера Юджинии Дэвис…

— С этим разберетесь позднее. После того, как мы увидим «хамбер». И поговорите с Фостер. Я хочу знать, где она была сегодня после обеда.

— Вряд ли она караулила своего жениха на остановках, — сказал Линли, хотя понимал, что сейчас лучше помалкивать, чтобы лишний раз не напоминать старшему инспектору о своих прегрешениях. — В ее состоянии она была бы слишком приметной.

— Поговорите с ней, инспектор. И доставьте мне эту машину.

Лич продиктовал Линли адрес Джил Фостер. Это была квартира в Шепердс-Буше. С помощью телефонной справочной Линли узнал телефон, зарегистрированный по этому адресу, и в течение минуты утвердился в своем предположении: Джил не было дома. Она отвозила Дэвиса в его квартиру в Южном Кенсингтоне.

Когда «бентли» несся по Парк-лейн, прицеливаясь к выезду на Гауэр-стрит, Хейверс задумчиво произнесла:

— Вы знаете, инспектор, а ведь только Гидеон и Робсон могли толкнуть Дэвиса сегодня вечером под автобус. Но если действительно это дело рук одного из них, то по-прежнему остается без ответа главный вопрос: почему?

— Сейчас для нас главное слово «если», — заметил Линли.

Она, очевидно, расслышала сомнение в его голосе, потому что спросила:

— Так вы не считаете, что они могли это сделать?

— Обычно убийцы пользуются одними и теми же средствами, — ответил он.

— Но ведь автобус — тоже транспортное средство, — возразила Хейверс.

— А во всех предыдущих случаях фигурировал легковой автомобиль и водитель. Автомобиль, а не автобус. Нам не обязательно, чтобы это был «хамбер», достаточно любой старой машины, но автобус никак не укладывается в общий рисунок. Еще один аргумент: предыдущие наезды заканчивались гораздо трагичнее, чем этот.

— К тому же никто не видел, как Дэвиса толкали, — добавила Хейверс, постепенно склоняясь к точке зрения Линли. — По крайней мере, пока такого человека не нашли.

— И не найдут, Хейверс, готов поспорить на что угодно.

— Ну хорошо. Допустим, это был Дэвис. Сначала он выслеживает Кэтлин Ваддингтон — перед тем как расправиться с Юджинией. После Юджинии берется за Уэбберли, чтобы сбить нас со следа и навести подозрения на Катю Вольф, потому что мы не сразу докапываемся до нее. Затем Дэвис сам бросается под автобус, так как чувствует, что мы не рассматриваем Катю Вольф как нашего главного подозреваемого. Хорошо. Все сходится. Но опять-таки остается неясным мотив.

— Мотив — Гидеон. Другого быть не может. Юджиния каким-то образом угрожала Гидеону, а Дэвис живет только ради сына. Если, как вы и предполагали, Барбара, мать могла помешать ему вернуться к музыке…

— Мне эта идея нравится, но зачем Юджинии это делать? То есть уж кто-кто, а она должна была хотеть, чтобы он продолжал играть, верно? Мы же видели, у нее на чердаке собрана история всей его карьеры. По-моему, она гордилась тем, что ее сын такой гениальный музыкант. С чего бы она вдруг стала совать ему палки в колеса?

— Возможно, она и не имела намерения совать палки в колеса, — выдвинул объяснение этой загадке Линли. — Но именно к этому могла привести ее встреча с Гидеоном, хотя сама она об этом и не подозревала.

— И тогда Дэвис убил ее? Но почему он просто не сказал ей все как есть? У него что, язык отвалился бы сказать: «Погоди, старушка. Если сейчас ты увидишь Гидеона, то ему конец в профессиональном смысле»?

— Может, он так и сказал, — продолжал развивать свою мысль инспектор. — А она ему ответила: «У меня нет выбора, Ричард. Прошло столько лет, и теперь настало время…»

— Время для чего? — спросила Хейверс. — Воссоединения семьи? Объяснений, почему она тогда ушла из дома? Анонса о скорой свадьбе с майором Уайли? Настало время для чего?

— Для чего-то, — ответил Линли. — Чего мы, вероятно, никогда не узнаем.

— М-да, это очень поможет нам в расследовании, — хмыкнула Хейверс. — И Ричарда Дэвиса преподнесет нам на блюдечке с золотой каемочкой! Если и вправду это сделал он, что еще неизвестно. Против него у нас нет ни одной, даже самой завалящей улики! А кстати, у него, кажется, было алиби, инспектор. Что он вам сказал?

— Он спал. С Джил Фостер. Которая сама, по всей вероятности, тоже спала. Так что в принципе он мог съездить по своим делам и вернуться, а она бы ничего не заметила. И при этом он легко мог воспользоваться ее машиной и потом поставить ее обратно.

— Так, снова уперлись в «хамбер».

— Это наша единственная зацепка.

— Ага. Отлично. Что-то сомневаюсь я, что прокурор клюнет на такую зацепку. Доступ к автомобилю не самая сильная улика.

— Доступ — нет, — согласился Линли. — Но я рассчитываю, что одним лишь доступом дело не ограничится.

Гидеон

20 ноября

Я увидел папу до того, как он посмотрел вверх и заметил меня. Он шел по тротуару вокруг Чалкот-сквер, и по его походке я видел, что он в задумчивости. Это не вызвало у меня никаких серьезных опасений или тяжелых предчувствий.

Потом произошло нечто странное. В дальнем конце садика, разбитого по центру площади, показался Рафаэль. Должно быть, он окликнул отца, потому что папа, которому до моего крыльца оставалось пройти лишь несколько домов, обернулся и стал ждать Робсона. Из окна музыкальной комнаты мне было хорошо видно, что они обменялись парой фраз, после чего говорил в основном мой отец. Рафаэль слушал, а потом попятился на пару шагов, лицо его сморщилось, как будто его ударили в живот. Папа все говорил. Рафаэль развернулся и медленно зашагал к садику. Папа следил за тем, как Рафаэль дошел до ворот, около которых стоят две деревянные скамьи, и сел на одну из них. Нет, не сел, а осел, упал на скамью всем весом, как будто набитый костями и плотью мешок, а не живой человек.

Я мог бы догадаться. Но не догадался.

Папа пошел дальше и в какой-то момент глянул на мой дом и увидел, что я стою в окне и смотрю на него. Он поднял руку, но ответного жеста ждать не стал. Через миг он исчез из виду, и вскоре я услышал звук ключа, поворачивающегося в замке моей входной двери. Поднявшись в музыкальную комнату, он снял пальто и аккуратно повесил его на спинку стула.

«Что с Рафаэлем? — спросил я. — Случилось что-то?»

Он повернул ко мне опечаленное лицо. «У меня плохие новости, — сказал он. — Очень плохие новости».

«Что?» Страх накрыл меня с головой, как океанская волна.

«Не знаю, как и сказать тебе», — проговорил он.

«Просто скажи».

«Твоя мать умерла, сын».

«Как? Ты же говорил, что она звонила тебе насчет того, что произошло в Уигмор-холле. Она не могла…»

«Гидеон… Вчера вечером она погибла. Ее сбила машина в Западном Хэмпстеде. Утром мне сообщили из полиции. — Он откашлялся и сжал руками виски, словно пытаясь удержать эмоции в голове, не дать им выплеснуться наружу. — Меня попросили опознать тело. Я посмотрел. Но не мог сказать наверняка… Я не видел ее уже много лет. — Он развел руками. — Мне так жаль, сынок».

«Это не могла быть она… Если ты не узнал ее, может, это не…»

«У той женщины в сумочке лежали документы на имя твоей матери. Водительское удостоверение, кредитные карты, чековая книжка. Каковы шансы, что кто-то будет ходить по городу с документами Юджинии?»

«И ты сказал им, что это она? Ты сказал им, что это моя мать?»

«Нет, я сказал, что не уверен, что не могу сказать ничего определенного. Я вспомнил фамилию зубного врача, у которого она лечилась… того, у которого она лечилась, когда мы еще жили вместе. Думаю, полиция сможет проверить по зубам. Ну, еще есть отпечатки пальцев, наверное…»

«Ты позвонил ей? — спросил я. — Она знала, что я хотел… Она согласилась?» Но какой смысл спрашивать, какой смысл знать? Какая разница, согласилась она встретиться или нет, ведь она мертва.

«Я оставил ей сообщение на автоответчике. Она не успела перезвонить».

«Значит, всему конец».

Он стоял, опустив голову, но эти слова заставили его взглянуть на меня.

«Конец чему?» — спросил он.

«Никто не сможет рассказать мне, как все было».

«Я рассказал тебе».

«Нет».

«Гидеон, ради всего святого…»

«Ты сказал мне то, что должно заставить меня поверить в мою невиновность. Но ты готов сказать что угодно, лишь бы заставить меня снова взяться за скрипку».

«Гидеон, прошу тебя…»

«Нет. — Мне вдруг все стало ясно. Шок от известия о смерти матери рассеял туман в моем мозгу. — Я не понимаю, как Катя Вольф могла согласиться на ваш план. Согласиться отдать двадцать лет жизни… ради чего, папа? Ради меня? Ради тебя? Я для нее был никем, и ты тоже. Разве не так? Ты не был ее любовником. Ты не был отцом ее ребенка. Это был Рафаэль, я прав? Так что нет никакой логики в том, что Вольф согласилась на ваш план. Должно быть, вы заставили ее. Что вы сделали? Подбросили улики? Подтасовали факты?»

«Как ты смеешь обвинять меня в таких вещах?»

«Потому что теперь я вижу. Я понимаю. Потому что… Дедушка! Как бы он отреагировал, папа, если бы узнал, что его внук-выродок утопил свою сестру-уродину? Так вот к чему, должно быть, все свелось: к сокрытию правды от дедушки, любой ценой».

«Она добровольно пошла на это из-за денег. Двадцать тысяч фунтов за признание в небрежности, которая привела к гибели Сони. Я все ей объяснил. Как я тебе уже говорил, мы не ожидали, что пресса будет так агрессивно настроена и что прокурор с такой страстью будет настаивать на максимальном сроке. Мы понятия не имели…»

«Ты сделал это, чтобы защитить меня. И все твои слова о том, что ты оставил Соню в ванне умирать, что ты сам держал ее в воде, — это только слова. Они служат той же цели, что и взваливание вины на Катю двадцать лет назад. Все, что угодно, лишь бы я не переставал играть. По крайней мере, таков был расчет».

«Что ты хочешь этим сказать?»

«Ты понимаешь, что я хочу сказать. Все кончено. Или будет кончено, как только я найду деньги, чтобы заплатить Кате Вольф. Ее четыреста тысяч фунтов».

«Нет! Ты ей ничего не должен… Господи, ты только подумай. Ведь она может быть тем самым человеком, который убил твою мать!»

Я похолодел. Мой рот открылся, чтобы произнести: «Что?» — но голоса не было. Мозг не мог ухватить смысл слов, сказанных отцом.

Он продолжал говорить, и я слышал отдельные звуки, но они не складывались в нечто осмысленное. «Наезд и побег с места происшествия, — сыпались слова одно за другим. — Это не случайность, Гидеон. Машина переехала ее дважды. Трижды. Убийство. Умышленное убийство».

«У меня не было денег, чтобы заплатить ей, — говорил отец. — Ты не помнил, кто она такая. Тогда она разузнала, где живет твоя мать. И когда оказалось, что и у Юджинии нет таких денег… Ты понимаешь, как все было? Теперь тебе понятно?»

Слова ударялись о мой череп, но ничего для меня не значили. Я слышал их, но не понимал. Все затмила одна бесконечная, неохватная мысль: растаяла моя надежда на избавление от страшного преступления в прошлом. Потому что, не веря больше никому и ничему, ей я верил. Я верил своей матери.

«Почему?» — спрашиваете вы.

Потому что она ушла от нас, доктор Роуз. Может быть, в какой-то степени ее уход объясняется невыносимым горем, но на самом деле она ушла от нас из-за того, что не могла больше выносить ложь, опутавшую весь наш дом.

20 ноября, 14.00

Когда стало очевидно, что я говорить больше не намерен, папа ушел. Но один я оставался не более десяти минут — может, даже меньше, — потому что его место вскоре занял Рафаэль Робсон.

Выглядел он кошмарно. Единственная краска на лице — кроваво-красные веки, воспалившиеся от слез, а все остальное — кожа, губы — пепельно-серого оттенка.

Он подошел ко мне и положил мне на плечо руку. Мы стояли лицом друг к другу, и я наблюдал в непосредственной близости, как его черты постепенно плавятся, сливаются в единую массу, как будто под кожей нет ни мышц, ни черепа, а только некая субстанция, уязвимая перед определенным веществом-растворителем.

Он сказал: «До самого конца она наказывала себя». Его рука сжималась на моем плече все сильнее. Мне было больно до слез, я чуть не вывернулся из этой хватки, но мне хватило воли не шевельнуться. Я понимал, что не могу позволить себе ни малейшего жеста, ни единого звука, если не хочу, чтобы Рафаэль замолчал. «Она не простила себя, Гидеон, но никогда — никогда, клянусь тебе, — не переставала она думать о тебе».

«Думать обо мне? — повторил я одними губами, пытаясь понять, что он говорит. — Откуда ты знаешь? Откуда ты знаешь, что она обо мне думала?»

Я прочитал ответ на его лице раньше, чем он успел произнести его вслух. Все эти годы, что ее не было с нами, Рафаэль Робсон не прерывал связи с моей матерью. Он не перестал говорить с ней по телефону. Не перестал встречаться с ней: в пабах, в ресторанах, в гостиницах, в парках и музеях. Она говорила: «Расскажи мне, Рафаэль, как дела у Гидеона», и он снабжал ее информацией, которую не могли дать газеты, критические отзывы о моей игре, статьи в журналах и слухи в среде любителей классической музыки.

«Ты встречался с ней, — сказал я. — Ты виделся с ней. Почему?»

«Потому что она любила тебя».

«Нет. Я имею в виду, почему ты это делал?»

«Она не позволяла мне рассказать тебе, — судорожно выдавил он. — Гидеон, она поклялась, что прекратит наши встречи, как только заподозрит, что ты о них знаешь или догадываешься».

«А этого ты бы не вынес, правильно? — с горечью спросил я, потому что наконец-то все понял. Еще тогда, двадцать лет назад, я видел ответ в принесенных им цветах, а теперь читал его в реакции Рафаэля на известие о смерти Юджинии. Ее не стало, и больше он не мог тешить себя фантазией, что между ними еще может расцвести настоящее и сильное чувство. — Ведь если бы она отказалась видеться с тобой, то что случилось бы с твоей маленькой мечтой?»

Он молчал.

«Ты любил ее, Рафаэль. Ты всегда любил ее. И эти встречи с ней раз в месяц, раз в неделю, раз в день, раз в год были только ради тебя — ради того, что ты хотел и надеялся получить. Поэтому ты ничего мне не говорил. Ты просто позволил мне верить, что она ушла от нас и ни разу не оглянулась назад, ни разу не захотела оглянуться. Тогда как все это время ты знал…»

«Она хотела, чтобы все было именно так, — сказал Рафаэль. — Я должен был уважать ее выбор».

«Ничего ты не должен был».

«Прости меня, — бормотал он. — Гидеон, если бы я знал… Откуда мне было знать?»

«Скажи мне, что случилось в тот вечер».

«В тот вечер?»

«Ты знаешь, в какой вечер. Хоть сейчас не разыгрывай передо мной идиота. Что случилось в тот вечер, когда погибла моя сестра? И сразу прошу тебя: не говори, что это сделала Катя Вольф, понятно? Ты был с ней. Вы спорили о чем-то. Я пробрался в ванную. Окунул Соню в воду. Что было потом?»

«Не знаю».

«Я не верю тебе».

«Это правда. Мы вернулись в ванную и застали там тебя. Катя начала кричать. Прибежал твой отец. Я отвел Катю вниз, на кухню. Это все, что я знаю. После того как приехала "скорая помощь", я уже не поднимался наверх. И не выходил из кухни до приезда полиции».

«Когда вы с Катей пришли в ванную. Соня двигалась в воде?»

«Не знаю. Кажется, нет. Но это совсем не значит, что это ты утопил ее. И никто так не думал».

«Раскрой глаза, Рафаэль! Я держал ее в воде!»

«Ты не можешь этого помнить. Это невозможно. Ты был слишком мал. Гидеон, Катя оставила ее на пять или шесть минут. Я пришел поговорить с ней, и мы поспорили. Из ванной мы перешли в детскую, потому что я хотел знать, что она собиралась делать с…» Он запнулся. Он не мог произнести этого вслух, после стольких лет, даже теперь.

Я сказал это за него: «Какого черта ты обрюхатил ее, Рафаэль? Ведь ты же был влюблен в мою мать?»

«Блондинки, — таков был его жалкий ответ. Он прозвучал после пятнадцати секунд томительного молчания, нарушаемого только прерывистым дыханием. — Они обе были блондинками».

«Боже! — прошептал я. — И она позволила тебе называть ее Юджинией?»

«Не надо, — попросил он. — Это случилось лишь однажды».

«И вы не могли допустить, чтобы кто-нибудь узнал об этом, ну конечно. Ни ты, ни она. Ей нужно было скрывать, что она оставила Соню одну на целых пять или даже шесть минут, а тебе — что ты трахался с ней, представляя, что на ее месте — моя мать».

«Она могла бы избавиться от ребенка. Это было бы просто устроить».

«Нет, Рафаэль, — сказал я. — В жизни все очень непросто. За исключением лжи. И действительно, нам всем ложь далась легко».

«Но не твоей матери, — возразил Рафаэль. — Вот почему она ушла».

Он вновь потянулся ко мне, вновь вцепился пальцами в мое плечо с той же силой, как в начале разговора. «Она сказала бы тебе правду, Гидеон, — проговорил он, глядя мне в глаза. — В этом ты можешь верить своему отцу. Она сказала бы тебе правду».

21 ноября, 1.30

Вот и все, с чем я остался, доктор Роуз: меня заверили, что если бы она осталась жива, если бы у нас была возможность встретиться, то она все рассказала бы мне.

Она провела бы меня по моему прошлому и поправила бы меня там, где мои воспоминания были неверными или неполными.

Она бы объяснила мне то, что я помню. Она бы заполнила пробелы.

Но она умерла и поэтому больше ничего не сможет сделать.

И мне остается полагаться только на свою память.

Глава 27

Ричард спросил у сына:

— Гидеон, что ты здесь делаешь?

Гидеон ответил вопросом на вопрос:

— Что с тобой случилось?

— Его пытались убить! — выпалила Джил. — Он думает, что это Катя Вольф. Он боится, что следующей ее жертвой можешь стать ты.

Гидеон посмотрел на нее, потом снова перевел взгляд на отца. Даже в своем нервическом состоянии Джил заметила, что Гидеон всего лишь озадачен. Не шокирован, не напуган тем, что Ричард едва не погиб, а просто озадачен. Он спросил:

— Зачем Кате это делать? Вряд ли таким образом она добьется того, что ей нужно.

— Гидеон… — медленно заговорил Ричард.

— Ричард думает, что она хочет убить и тебя, — опять вмешалась Джил, не в силах держать в себе переполняющие ее чувства. — Он думает, что она толкнула его под автобус. Он мог погибнуть.

— Это он тебе так сказал?

— Господи! Это действительно произошло! — воскликнул Ричард. — Что ты здесь делаешь? И когда ты пришел?

Сначала Гидеон не ответил. Он как будто производил мысленный учет ранений отца. Его взгляд опустился к ноге Ричарда, скользнул к руке в гипсе, потом вернулся к разбитому лицу.

— Гидеон, — не выдержал Ричард, — я спросил тебя, долго ли ты…

— Достаточно долго, чтобы найти вот это.

Гидеон помахал открыткой, зажатой в руке. Джил взглянула на Ричарда. Его глаза сузились.

— Об этом ты мне тоже лгал, — сказал Гидеон.

Внимание Ричарда было приковано к открытке. Он спросил:

— О чем?

— О моей сестре. Она не умерла. Ни в младенчестве, ни ребенком.

Его рука смяла конверт, и тот упал на пол. Джил удивленно посмотрела на фотографию в рамке, которую все еще держала в руке.

— Но, Гидеон, ты же знаешь, что твоя сестра…

— Ты копался в моих вещах, — перебил ее Ричард.

— Я хотел найти адрес, но ты, должно быть, куда-то его припрятал, и вместо него я нашел вот это…

— Гидеон! — Джил протянула ему фотографию, которую Ричард собирался отдать сыну. — Ты что-то путаешь. Твоя сестра была…

— Вместо него я нашел это, — продолжал Гидеон, не обращая на нее внимания. — И теперь я точно знаю, кто ты такой: обманщик, который не может перестать лгать, даже когда от этого зависит его жизнь. Даже когда от этого зависит жизнь других людей, папа.

— Гидеон! — Джил ужаснули не сами слова, а ледяной тон Гидеона. На время ее ужас затмил возмущение, вызванное поведением Ричарда в отношении ее самой. Она гнала от себя мысль о том, что Гидеон говорит правду — по крайней мере, в отношении ее жизни, если не его: не рассказывая ей о болезни Сони, Ричард лгал ей своим молчанием. Сейчас Джил была способна только недоумевать по поводу несвоевременности того, что сын говорил отцу. — Ричард чуть не погиб всего три часа назад!

— Ты в этом уверена? — спросил ее Гидеон. — Если он лгал мне о Вирджинии, то кто знает, что еще он сможет и захочет извратить?

— Вирджиния? — переспросила Джил. — Кто…

Ричард сказал сыну:

— Мы поговорим об этом позже.

— Нет, — отчеканил Гидеон. — Мы поговорим о Вирджинии прямо сейчас.

Джил повторила свой вопрос:

— Кто такая Вирджиния?

— Так ты тоже ничего не знаешь?

Джил обернулась к жениху:

— Ричард… Ричард, что все это значит?

— Вот что это значит, — сказал Гидеон и прочитал текст открытки.

Его голос передавал всю силу его негодования, но в двух местах дрогнул: первый раз на словах «наша дочь» и второй — когда он дошел до «прожила тридцать два года».

Джил слушала его с широко раскрытыми глазами. Когда Гидеон закончил читать, в ее сознании эхом звенели другие слова: «опровергла все медицинские прогнозы» и «несмотря на все ее проблемы». К горлу Джил подкатила тошнотворная волна, все тело до костей пробрал холод.

— Кто это? — проговорила она. — Ричард, кто это?

— Выродок, — ответил за отца Гидеон. — Не правда ли, папа? Вирджиния Дэвис была еще одним выродком.

— О чем он, Ричард? — взывала к жениху Джил, хотя она знала, уже все знала и не могла вынести этого знания.

Она взывала к Ричарду, чтобы он ответил и развеял ужасные догадки, но он стоял как гранитная статуя, опустив плечи, сгорбив спину, не отводя глаз от сына.

— Скажи что-нибудь! — сорвалась на крик Джил.

— Он придумывает, как тебе ответить, — сказал ей Гидеон. — Ему нужно найти оправдание тому, что он представил все так, будто моя старшая сестра умерла младенцем. Видишь ли, она страдала серьезным заболеванием. Полагаю, было проще сделать вид, что она умерла, чем примириться с фактом, что она не такая, как все.

Ричард наконец нарушил свое молчание.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — сказал он.

Но мысли Джил уже вырвались из-под контроля и закружились диким танцем. Еще один синдром Дауна, кричали голоса в ее голове, еще один синдром Дауна, второй синдром Дауна или что-то еще, что-то ужасное, что-то такое, о чем он не мог даже думать, и все это время ее бесценная Кэтрин подвергалась риску, бог знает какому ужасному риску, и никакие предродовые анализы не могут обнаружить все нарушения, а он стоит, просто стоит здесь, стоит и стоит, и смотрит на своего сына, и отказывается обсуждать… Джил почувствовала, что рамка, которую она сжимает в руке, начинает выскальзывать из ее пальцев, становится невозможно тяжелой, становится грузом, который она не в силах удержать. Рамка упала на пол в тот же миг, когда Джил вскричала:

— Говори со мной, Ричард!

Гидеон и его отец одновременно начали движение к стукнувшей о деревянный пол рамке, а Джил, чувствуя, что ее тело налилось свинцовой тяжестью, сделала несколько неуверенных шагов и рухнула на диван. Оттуда она безмолвно следила за тем, что происходило дальше.

Ричард нагнулся за снимком, но его движениям мешала лангета на правой ноге. Гидеон дотянулся до рамки быстрее. Он схватил ее с криком:

— Еще одна ложь, папа?

А потом он увидел, кто изображен на снимке, и пальцы его побелели, как слоновая кость. Подняв глаза на отца, он хрипло спросил:

— Откуда она взялась?

Ричард не ответил на вопрос.

— Ты должен успокоиться, Гидеон, — сказал он вместо этого.

Однако Джил услышала в его голосе натянутость. Она видела, что душевные силы обоих мужчин напряжены до предела, но по-разному: напряжение Ричарда можно было сравнить с поднятым вверх хлыстом, тогда как у Гидеона оно свернулось тугим кольцом, как готовая к броску змея.

Гидеон сказал:

— Ты же говорил мне, что она забрала с собой все Сонины фотографии. Мать ушла от нас и забрала все фотографии — это твои слова. Она забрала все фотографии, кроме одной, которую ты хранил в своем письменном столе.

— У меня были все основания так…

— Этот снимок все эти годы был у тебя?

Ричард впился взглядом в сына.

— Да.

— Я не верю тебе, — сказал Гидеон. — Ты сказал, что она все забрала, и так и было: она все забрала. Ты хотел, чтобы она забрала с собой все, что напоминало бы тебе о Соне. Может, ты сам отослал ей все фотографии, имевшиеся в доме. В любом случае вот этого снимка у тебя не осталось, потому что если бы он у тебя был, когда я попросил у тебя взглянуть на Сонин портрет, когда мне нужно было ее увидеть, когда я умолял тебя…

— Чушь. Все это сплошная чушь. Я не дал его тебе тогда, так как побоялся, что ты можешь…

— Что? Броситься на рельсы? Но тогда я не знал. Я даже не подозревал. Я был в панике из-за музыки, так же как и ты. То есть если бы в тот день, папа, у тебя был этот снимок, ты бы немедленно показал его мне. Если бы ты хоть на мгновение подумал, что он поможет мне взять в руки скрипку, то сделал бы что угодно.

— Послушай меня, — заговорил Ричард быстрее, чем обычно. — Этот снимок был у меня. Но я о нем совершенно забыл. Он завалился между дедушкиными бумагами. Вчера я случайно наткнулся на него и тут же решил отдать тебе. Я вспомнил, что ты хотел иметь фотографию Сони… что ты просил у меня…

— Этот снимок в рамке. — Судя по выражению лица Гидеона, он не поверил ни слову. — Значит, он не мог завалиться между бумагами.

— Ты цепляешься к словам.

— Если бы ты хранил этот снимок для себя, то он был бы в том же состоянии, что и тот, первый, который ты показывал мне. Ты спрятал бы его в конверт или засунул в какую-нибудь книгу, или он мог валяться где-то среди других документов, но ты бы никогда — никогда — не вставил его в рамку.

— У тебя начинается истерика. Вот что получается от слишком плотного общения с психоаналитиками. Надеюсь, ты теперь и сам это видишь.

— Я вижу другое, — возвысил голос Гидеон. — Я вижу эгоистичного лицемера, который готов сказать что угодно, который готов сделать что угодно, лишь бы достичь…

Внезапно Гидеон умолк.

С дивана Джил видела, что атмосфера между отцом и сыном накалилась. Ее собственные мысли беспорядочно метались в голове, так что, когда Гидеон снова заговорил, она не сразу уловила смысл его слов.

— Это был ты, — медленно произнес он. — О господи! Ты убил ее! Ты поговорил с ней. Попросил подтвердить твою ложь о Соне, но она отказалась это делать. Она ведь ни за что не согласилась бы на такое. Поэтому ей пришлось умереть.

— Ради всего святого, Гидеон! Ты бредишь. Ты сам не понимаешь, что несешь.

— Понимаю. Впервые в жизни я понимаю. Она собиралась сказать правду, да? Ты не думал, что она решится так поступить, ты был абсолютно уверен, что она выполнит все, что ты для нее запланируешь, потому что все эти годы она так себя и вела. Но это глубоко противно ее натуре, неужели ты не понимаешь? Она бросила нас, отец. Она не могла жить с ложью и не могла жить с нами, поэтому ушла. Для нее невыносимо было знать, что из-за нас Катя Вольф на двадцать лет потеряла свободу.

— Она согласилась. Она сама на это пошла.

— На двадцать лет она не соглашалась, — возразил Гидеон. — На это Катя Вольф никогда бы не пошла. Пять лет — возможно. Пять лет и сто тысяч фунтов — это вполне возможно. Но двадцать? Никто этого не ожидал. И мать не могла с этим жить. Поэтому она ушла, и мы бы никогда не услышали о ней, если бы я не потерял в Уигмор-холле свое умение играть на скрипке.

— Ты должен прекратить думать, будто инцидент в Уигмор-холле — нечто большее, чем инцидент в Уигмор-холле. Я с самого начала тебе это говорю.

— Ты хочешь, чтобы я поверил в это, — парировал Гидеон. — Но правда состоит в том, что мать собиралась сказать мне, что моя память не подвела меня, да, папа? Она знала, что Соню убил я. Она знала, что это сделал я один.

— Нет. Я рассказывал тебе. Я тебе все объяснил.

— Тогда расскажи еще раз. При Джил.

Ричард ничего не сказал, только бросил на Джил быстрый взгляд. Как ей хотелось, чтобы это был взгляд, ищущий ее любви, молящий о помощи и поддержке! Но нет, во взгляде Ричарда был лишь холодный расчет.

— Гидеон, — с нажимом произнес Ричард, — давай поговорим об этом позже.

— Нет, мы поговорим об этом сейчас. И если ты говорить не хочешь, то слушай — говорить буду я сам. Джил, я убил свою сестру. Я утопил ее в ванне. Она была ярмом на шее у всех нас…

— Гидеон, хватит!

— …но особенно сильно она мешала мне. Она стояла на пути моей музыки. Я видел, что мир стал вращаться вокруг нее, а не вокруг меня, не мог смириться с этим и убил ее.

— Нет! — прорычал Ричард.

— Папа хочет, чтобы я поверил…

— Нет! — крикнул его отец.

— …что это сделал он, что когда он вошел в ванную в тот вечер и увидел ее под водой, то отправил меня прочь и сам докончил дело. Но это ложь. Он выдумал это, потому что знает: если я и дальше буду думать, что убил Соню, то вряд ли когда-нибудь снова заиграю на скрипке.

— Все было не так, — сказал Ричард.

— Что именно?

Ричард не смог сразу найти ответ, он зажмурился, поставленный словами Гидеона перед выбором, и Джил поняла, что, какой бы вариант он ни выбрал, результат будет один и тот же: или он убил свое дитя, или он убил свое дитя.

Очевидно, Гидеон прочитал на лице отца тот ответ, который хотел получить. Он сказал:

— Да. Так я и знал.

Он выронил из рук фотографию сестры, подошел к двери и распахнул ее.

— Господи, Гидеон! Нет, это был я, я это сделал! — закричал Ричард. — Остановись, Гидеон! Послушай! Поверь тому, что я скажу. Она была еще жива, когда ты ушел. Я придавил ее и не отпускал. Это я утопил Соню.

Джил издала вопль ужаса. Все складывалось в единую картину, все было так логично. Она поняла. Она увидела. Он говорил со своим сыном, но в то же время он говорил и с ней. И наконец-то он объяснил ей, что удерживало его от брака.

— Все это ложь, от начала и до конца, — сказал Гидеон и сделал шаг из квартиры.

Ричард дернулся, чтобы бежать вслед за ним, но ему мешали гипс и травмы. Джил заставила себя подняться с дивана и произнесла:

— Это были дочери. В этом все дело, да, Ричард? Вирджиния. Соня. И теперь Кэтрин.

Ричард подковылял к двери, ухватился за нее.

— Гидеон! Проклятье! Послушай! — проревел он и оттолкнулся здоровой рукой от косяка, выходя в коридор.

Джил, переваливаясь с боку на бок, побежала за ним.

— Ты не хотел жениться на мне, потому что у нас родилась бы дочь! — крикнула она, хватая его за руку.

Он упорно двигался к лестничной площадке и, несмотря на вес Джил, тащил ее за собою. Она слышала, как Гидеон сбежал по лестнице вниз. Гулкое эхо его шагов разбежалось по кафельной плитке вестибюля.

— Гидеон! — надсадно кричал Ричард. — Подожди!

— Ты боишься, что она окажется такой же, как две первые дочери, да, Ричард? — восклицала Джил, повиснув у него на руке. — Ты породил Вирджинию. Ты породил Соню. И ты думал, что наша малышка тоже будет неполноценной. Поэтому ты не хотел жениться на мне, Ричард?

Щелкнул замок двери подъезда. Ричард и Джил вышли на площадку. Ричард снова крикнул:

— Гидеон! Выслушай меня!

— Я услышал достаточно, — последовал холодный ответ, и дверь со стуком закрылась.

Ричард охнул как от удара и тут же начал спускаться по ступеням.

Джил не отпускала его, идя по лестнице вслед за ним.

— Вот почему, да? Скажи мне. Ты ждал, чтобы посмотреть, нормальный ребенок родится или нет, и тогда бы ты…

Он оторвал ее пальцы от себя. Она уцепилась снова.

— Уйди от меня! — заорал на нее Ричард. — Отвяжись! Уходи! Ты не понимаешь, что я должен остановить его?

— Ответь мне. Скажи. Ты думал, что она будет больной, потому что она тоже девочка, и тогда, если бы мы были женаты, ты бы оказался привязанным к нам. К ней. Ко мне. Как раньше.

— Все не так, это чушь.

— Тогда скажи, что не чушь.

— Гидеон! — снова позвал он. — Черт возьми, Джил, я его отец. Я должен ему помочь. Ты не знаешь… Отпусти меня…

— Не отпущу! Не отпущу, пока не…

— Я сказал, отпусти меня, — процедил он сквозь зубы.

Его лицо окаменело. Джил почувствовала, как его рука — его здоровая рука — уперлась ей в грудь и надавила со всей яростью. Она вцепилась в него еще сильнее, крича:

— Нет! Что ты делаешь? Скажи мне!

Она подтащила его к себе, но он развернулся и сумел высвободить руку, и в ходе этой короткой борьбы их позиции поменялись. Теперь он стоял на одну ступеньку выше, чем она. Она стояла ниже. И блокировала ему путь, блокировала дорогу, ведущую к Гидеону и к восстановлению нормальных отношений между отцом и сыном, отношений, понять которые Джил никогда не сумеет.

Они оба тяжело дышали. В воздухе повис запах пота.

— Поэтому ты не женился на мне, Ричард? — спрашивала Джил. — Я хочу услышать это от тебя.

Но вместо ответа он издал невнятный вопль. Прежде чем Джил успела отодвинуться на безопасное место, он попытался пройти мимо нее и левой рукой оттолкнул ее от себя. Она инстинктивно попятилась. Оступилась. И через мгновение покатилась по ступеням вниз.

Глава 28

Ричард слышал только, как с хрипом вырывается из его горла воздух. Она падала, а он смотрел на нее и слышал, как трещат перила под ударами ее тела. Отяжелевшее из-за беременности, ее тело неумолимо набирало скорость, и жалкое подобие лестничной площадки в виде чуть более широкой, чем остальные, ступени не могло задержать его падения. И Джил продолжала страшный полет вниз.

Это случилось не за секунду. Время растянулось гигантской аркой, широкой и длинной, которую не описало бы и слово «вечность». И каждый миг, из которого состояло это время, каждый проходящий миг отделял Ричарда от Гидеона. Без гипса на руке, без лангеты, сковывающей правую ногу от стопы до колена, Гидеон удалялся от своего отца на все большее расстояние. А вместе с расстоянием росла уверенность: этого нельзя допустить.

Ричард спустился с лестницы так быстро, как только мог. Внизу, раскинув руки и ноги, лежала Джил. Она не шевелилась. Когда он приблизился к ней, ее веки — синеватые в слабом свете, падающем из окна возле двери, — затрепетали и губы приоткрылись в стоне.

— Мамочка? — прошептала она.

В падении одежда Джил задралась кверху, обнажив непристойно большой живот. Пальто сбилось над ее головой как чудовищной величины веер.

— Мамочка? — снова выговорила она.

Потом застонала громче. А потом завыла в голос и выгнула спину.

Ричард переместился к ее голове и ожесточенно набросился на пальто, обыскивая карманы. Он видел, как она убирала ключи в карман пальто… или нет? Черт бы все побрал, он видел, видел это. Нужно найти ключи. Если он не успеет, то Гидеон уйдет, а его надо найти, надо поговорить с ним, надо заставить его понять…

В пальто ключей не было. Ричард выругался. Он оттолкнулся от пола и встал на ноги. Придется снова подниматься в квартиру. Он торопливо похромал к лестнице и стал карабкаться по ступеням вверх, подтягивая себя левой рукой за перила. За его спиной Джил вскрикнула: «Кэтрин!» — но Ричард с безумной яростью лез все выше. Он дышал, как марафонец, и думал о том, как остановить сына.

Ворвавшись в квартиру, он бросился искать сумочку Джил. Она валялась на полу у дивана. Ричард подхватил ее, стал дергать тугую застежку. Руки у него тряслись, пальцы не слушались. Застежка не поддавалась…

Загудел домофон. Он поднял голову, оглядел комнату. Ничего. Он снова занялся сумкой. Наконец застежка поддалась. Ричард рывком раскрыл сумку, перевернул ее и вытряхнул содержимое на диван.

Загудел домофон. Ричард проигнорировал это. Он откинул губную помаду, пудреницу, чековую книжку, кошелек с мелочью, мятые салфетки, ручки, маленький блокнот… Ага, вот они. Нанизанные на хорошо ему знакомое хромированное кольцо пять ключей: два медных, три серебристых. Один от ее квартиры, один от его квартиры, один от родительского дома в Уилтшире и два от «хамбера».

Загудел домофон. На этот раз громко, долго, настойчиво, требуя немедленного ответа.

Ричард выругался, поняв, что за звук отвлекает его. Кто-то с улицы хочет попасть в квартиру. Гидеон? Боже, неужели Гидеон? Нет, у него есть свой ключ. Зачем ему звонить?

Гудение продолжалось. Ричард больше не обращал на него внимания. Он направился к двери.

Гудение стало тише. Совсем прекратилось. Ричард опять слышал только свое дыхание, подобное вою потерянных душ, и вдруг к нему прибавилась боль, разрывающая правую ногу, и тут же ее подхватила ноющая, тупая боль в правой руке до самого плеча. В боку закололо от усилий. Он не мог отдышаться, как ни старался.

Выйдя на лестницу, Ричард вынужден был остановиться. Он глянул вниз. Сердце билось о грудную клетку как молот. Грудь вздымалась. Он втянул в себя сырой, затхлый воздух.

Восстановив силы, он начал спуск. Ему пришлось почти лечь на перила и боком преодолевать ступеньку за ступенькой. Джил не сдвинулась с места. Жива ли она? Или нет? Сейчас это вряд ли имело какое-то значение. Надо догонять Гидеона.

— Мамочка… Помоги…

Ее голос был еле слышен. Но мамочки здесь нет. Мамочка не поможет.

А папа тут, он всегда рядом. Папа поможет. Он всегда будет с тобой. Не тот папа из прошлого, не та фигура, окутанная мрачным плащом безумия, которое то приходило, то уходило, которое стояло между папой и «да, мой сын, ты мой сын». Нет, это папа из настоящего, который не подводил, не подведет, не может подвести, потому что «да, мой сын, ты мой сын». Ты, и то, что ты делаешь, и то, на что ты способен. Ты мой сын.

Ричард добрался до промежуточной площадки.

В вестибюле раздался звук открываемой двери.

Он позвал:

— Гидеон?

— Черт возьми, проклятье! — раздалось в ответ.

Голос был женский.

Приземистое существо в бесформенной синей куртке одним прыжком очутилось рядом с Джил. За ним в вестибюле появилась мужская фигура в плаще, которую Ричард Дэвис узнал мгновенно. Этот человек — инспектор полиции Линли — держал в руке кредитную карточку, с помощью которой, по-видимому, и попал в Бреймар-мэншнс. Старая покосившаяся дверь не оказала серьезного сопротивления.

— Боже праведный! — сказал Линли, падая на колени рядом с Джил. — Вызывайте «скорую», Хейверс.

Он передал ей мобильный телефон. Потом поднял голову. Его взгляд сразу же упал на Ричарда, который так и застыл посреди лестницы с ключами от машины Джил в руке.

Хейверс поехала в больницу сопровождать Джил Фостер. Линли повез Ричарда Дэвиса в ближайший полицейский участок. Им оказался участок на Эрлс-Корт-роуд, тот самый, из которого однажды вечером двадцать лет назад Малькольм Уэбберли отправился расследовать подозрительное дело о смерти Сони Дэвис в ванне.

Если Ричард Дэвис и почувствовал иронию этого совпадения, то ничего по этому поводу не сказал. Он вообще отказался говорить после того, как Линли зачитал задержанному его права. Ричарду немедленно предоставили государственного адвоката, но с адвокатом он тоже разговаривать не стал, только спросил, как можно передать сообщение для его сына.

— Я должен поговорить с Гидеоном, — сказал он адвокату. — Это мой сын, Гидеон Дэвис. Вы наверняка слышали о нем. Скрипач…

А больше он ничего не желал говорить. Он заявил, что придерживается собственных слов, сказанных им в предыдущих беседах с Линли. Он знает свои права, и у полиции нет ничего, на чем можно было бы построить обвинение против отца Гидеона Дэвиса.

Однако в их распоряжении оказался «хамбер», и Линли отправился в Корнуолл-гарденс с командой специалистов для временного изъятия автомобиля. Как и предсказывал Уинстон Нката, повреждения, полученные машиной после наезда на двух, а возможно, и трех человек концентрировались вокруг переднего хромированного бампера, покрытого вмятинами и царапинами. Однако подобные повреждения любой более-менее опытный адвокат сможет объяснить десятком невинных причин, и Линли не рассчитывал на мятый бампер как основу обвинения против Ричарда Дэвиса. Он рассчитывал на результаты трасологической экспертизы днища «хамбера» и участков вокруг бампера, а такие результаты ни один, даже самый опытный, адвокат не сможет отмести как бездоказательные. Было бы крайне маловероятно, чтобы после того, как Дэвис несколько раз переехал свою бывшую жену и сбил Кэтлин Ваддингтон и Малькольма Уэбберли, на корпусе автомобиля не осталось ни капли крови, ни кусочка кожи, ни обрывка ткани, ни волоска — волоска, вырванного с корнем или даже с частью кожного покрова головы, потому что только такой волос представляет интерес для следственной команды. Линли знал это по опыту. Чтобы избавиться от улик подобного рода, Ричарду Дэвису пришлось бы предусмотреть возможность их появления. Линли был уверен, что Дэвис не сделал этого. Ни один убийца не может предусмотреть всего.

Он позвонил с новостями старшему инспектору Личу и попросил его передать их помощнику комиссара Хильеру. Сам он, сообщил Линли, проследит за тем, чтобы «хамбер» в целости и сохранности был отправлен на экспертизу, а затем поедет за компьютером Юджинии Дэвис, что и было его изначальным планом. По-прежнему ли старший инспектор желает, чтобы Линли привез компьютер?

Старший инспектор по-прежнему этого желал. Несмотря на арест Дэвиса, Линли по-прежнему оставался в немилости из-за своего проступка. Компьютер должен быть доставлен в участок и зарегистрирован как имущество жертвы.

— Раз уж об этом зашла речь, что еще вы припрятали от меня? — спросил Лич с недюжинной проницательностью.

Линли ответил, что больше ничего из вещей, принадлежавших Юджинии Дэвис, он не брал. И говорил он это с чистой совестью, поскольку жизнь научила его, к счастью или нет, что рожденные страстью слова, которые мужчина пишет в послании женщине — и даже те, которые он говорит ей вслух, — даются женщине в пользование лишь на тот срок, пока слова эти служат своему предназначению. А принадлежат они только мужчине, от начала и до конца.

— Он меня не толкал, — вот первое, что сказала Джил Фостер сидящей рядом с ней Барбаре Хейверс, когда пришла в себя в машине «скорой помощи». — Вы не должны думать, будто он толкнул меня.

Ее голос был слаб — еле слышное бормотание, нижняя половина тела залита кровью, водой и мочой, которые потекли из нее, пока она лежала в вестибюле подъезда. Но больше она ничего не смогла произнести из-за нового приступа боли — по крайней мере, так показалось Барбаре, потому что Джил вскрикнула, а один из команды врачей «скорой помощи» озабоченно вгляделся в мониторы, где отражались основные жизненные показатели пациентки, и сказал водителю:

— Включи-ка сирену, Клифф.

Этого было достаточно, чтобы Барбара сделала выводы о состоянии Джил Фостер.

— Это ребенок? — тихо спросила она у врача.

Тот бросил на нее хмурый взгляд, ничего не сказал и вернулся к пакету с раствором для внутривенного вливания, который подвешивал на стойку над пациенткой.

Даже с сиреной поездка до ближайшей больницы с родовым отделением показалась Барбаре бесконечной. Но когда они наконец прибыли, их встретили с внушающей надежду и успокоение энергичностью. Санитары бегом доставили носилки с Джил из машины в больницу. Там ее окружила толпа медиков, которые повезли ее дальше, по пути выкрикивая запросы на оборудование, консультации педиатров и акушеров, диковинные препараты и таинственные процедуры, названия которых были призваны скрыть их назначение.

— Она выкарабкается? — спрашивала Барбара у всех, к кому могла пробиться. — Она рожает, да? С ней все будет в порядке? А с ребенком?

— Роды не должны быть такими, — был единственный ответ, которым удостоили Барбару озабоченные врачи. — У нее множество травм.

Джил Фостер отправилась прямо в операционную, а Барбара осталась в отделении, ожидая результатов и меряя шагами комнату ожидания. Никто не сообщил ей никаких подробностей, потому что в ответ на встречный вопрос: «Вы член семьи?» — Барбара могла лишь отрицательно качать головой. Она сама не очень понимала, почему ей так важно было знать, что незнакомая ей женщина выберется из переделки живой. Может, это неожиданное сестринское чувство, которое она почувствовала к Джил, объяснялось тем, что ее саму не очень давно точно так же увозили на «скорой помощи» после ее столкновения с убийцей.

Она не поверила, будто Ричард Дэвис не толкал Джил Фостер с лестницы, но с этим придется разбираться позднее, когда Джил немного поправится и узнает, что еще натворил ее жених. А она поправится, сообщили Барбаре примерно после часа ожидания. У Джил родилась дочь, и малышка здорова, несмотря на свое стремительное появление на свет.

Услышав это, Барбара почувствовала, что теперь сможет отправиться домой. Она так и сделала и уже расспрашивала у главного входа в больницу, какие автобусы ходят отсюда в сторону Фулем-Палас-роуд, когда вдруг обнаружила, что стоит под вывеской больницы «Чаринг-Кросс». Да ведь здесь лежит суперинтендант Малькольм Уэбберли! Барбара вновь нырнула в пропахшее лекарствами здание.

На одиннадцатом этаже она сумела остановить бегущую куда-то медсестру реанимационного отделения. «Критическое» и «без изменений» — так описала сестра состояние суперинтенданта, из чего Барбара заключила, что он до сих пор находится в коме, до сих пор подключен к системам поддержания жизни и до сих пор ему грозят такие осложнения, что молитвы о его скорейшем выздоровлении будут столь же рискованным делом, как и мысли о его возможной смерти. Когда человека сбивает машина, когда его мозг получает тяжелые повреждения, даже после долгого лечения этот человек больше никогда не становится самим собой. Барбара не знала, готова ли она желать своему начальнику такого излечения. Она не хотела, чтобы он умер. Эта мысль была для нее невыносима. Но и вообразить его влачащим жалкое растительное существование месяц за месяцем, год за годом она не могла.

— Его семья с ним? Я состою в команде, которая расследует это происшествие. У меня есть для них новости. Если, конечно, они захотят их услышать.

Медсестра с сомнением оглядела Барбару. Барбара вздохнула и вытащила из кармана свое удостоверение. Придирчиво изучив его, медсестра кивнула:

— Подождите здесь.

И Барбара осталась ждать, с чем вернется медсестра от родственников Уэбберли. Она предполагала, что из палаты появится помощник комиссара Хильер, однако поздороваться с ней вышла дочь Уэбберли. Миранда выглядела совершенно измученной, но при виде Барбары улыбнулась и сказала:

— Барбара! Здравствуйте! Как это мило с вашей стороны, что вы зашли проведать отца. Неужели вы все еще на работе, в такой час?

— Мы произвели арест, — сообщила ей Барбара. — Вы скажете отцу? То есть я знаю, конечно, что он не может слышать и вообще… Но все-таки…

— Да нет же, он слышит, — сказала Миранда.

Надежды Барбары подлетели кверху.

— Так он пришел в себя?

— Нет. Просто врачи считают, что люди, находящиеся в коме, могут слышать все, что им говорят. И разумеется, папа будет очень рад слышать, что вы поймали того, кто сбил его.

— Как он вообще? — спросила Барбара. — Я говорила с сестрой, но мне почти ничего не сказали. Кроме «пока все без изменений».

Миранда улыбнулась, но эта улыбка не столько отражала ее собственные чувства, сколько была направлена на то, чтобы уменьшить тревогу Барбары.

— Ну да, принципиальных изменений не было. Однако сердечный приступ не повторялся, а это благоприятный знак. В целом его состояние стабильно, и мы… мы очень надеемся. Да, мы надеемся.

Ее глаза были слишком яркими, слишком испуганными. Барбара хотела сказать, что не нужно ради нее пытаться представить все в лучшем свете, чем есть, однако понимала, что мужественный оптимизм девушки нужен ей самой даже больше, чем остальным.

— Тогда я тоже буду надеяться, — сказала она. — Мы все будем надеяться. Вам что-нибудь нужно?

— Ой, нет, что вы. Во всяком случае, сейчас все равно ничего в голову не приходит. Из Кембриджа я примчалась сюда сломя голову, да еще у меня консультация с руководителем дипломной работы. Но это будет только на следующей неделе, и, возможно, к тому времени… Возможно, уже…

— Да. Конечно.

Их разговор прервали звуки шагов, раздавшиеся в коридоре. Они обернулись и увидели, что к ним приближаются помощник комиссара Хильер и его жена. Между ними, поддерживаемая с обеих сторон под руки, шла Фрэнсис Уэбберли.

— Мама! — воскликнула Миранда.

— Рэнди, — ответила Фрэнсис. — Рэнди, милая моя девочка… Миранда всплеснула руками:

— Мама, я так рада! О мама! — Она подошла к матери и крепко обняла ее. А потом расплакалась, словно почувствовав, какая ответственность — непосильная ответственность, которую она вообще не должна была взваливать на себя, — только что снята с ее плеч. — Врачи говорят, что, если бы с ним случился еще один сердечный приступ, он мог бы… Он на самом деле мог бы…

— Шшш. Ну все, тише, детка, — сказала Фрэнсис Уэбберли, прижимаясь щекой к волосам дочери. — Отведи меня к папе, милая. Давай вместе посидим рядом с ним.

Когда Миранда и ее мать скрылись в дверях палаты, помощник комиссара Хильер сказал своей жене:

— Побудь с ними, Лора. Пожалуйста. Посмотри, чтобы… — и многозначительно сдвинул брови.

Лора Хильер пошла вслед за Мирандой и Фрэнсис.

Помощник комиссара уставился на Барбару взглядом, в котором было лишь капельку меньше неодобрения, чем обычно. Она тут же с особой остротой осознала, во что одета и как выглядит со стороны. Последние месяцы она старательно избегала встреч с Хильером, а когда предполагала, что может столкнуться с ним, то всегда одевалась, памятуя об этом обстоятельстве. Но на этот раз… Она почувствовала, что ее ярко-красные кроссовки пылают ярче неоновой рекламы и что зеленые спортивные штаны, натянутые с утра совершенно бездумно, почти столь же неуместны.

Она сказала:

— Мы произвели арест, сэр. Я решила зайти и сообщить…

— Лич мне позвонил.

Хильер подошел к двери в другом конце коридора и наклонил голову набок. Это означало, что Барбара должна была следовать за ним. Когда они вошли в помещение, оказавшееся комнатой отдыха, он сел на диван и откинулся на мягкую спинку. Только тогда Барбара заметила, как он изможден, и подсчитала в уме, что он исполняет родственный долг уже почти сутки. Эта мысль заставила ее чуть-чуть по-иному взглянуть на Хильера. До сих пор он неизменно производил впечатление сверхчеловека.

Он произнес:

— Хорошо поработали. Вы оба.

— Благодарю вас, сэр, — осторожно ответила Барбара и стала ждать, что последует дальше.

— Садитесь, — велел он.

Она сказала:

— Сэр, — и хотя предпочла бы отправиться поскорее домой, но все же подошла к неудобному на вид стулу и неловко пристроилась на краю.

В ином, лучшем мире, думала она, помощник комиссара Хильер в этот момент высочайшего эмоционального напряжения увидел бы, как ошибался относительно нее. Он бы посмотрел на нее, разглядел бы наилучшие ее качества — ну да, умение одеваться к ним не относится — и признал бы ее как достойного человека и ценного сотрудника. И тогда он тут же, на месте вернул бы ей прежнее звание, покончив таким образом с наказанием, наложенным на нее в конце лета.

Но это был не лучший, а самый обычный мир, и помощник комиссара Хильер ничего такого не сделал. Он просто сказал:

— Возможно, ему не хватит сил. Мы притворяемся, что это не так — особенно перед Фрэнсис, потому что ей так легче, — но нельзя закрывать глаза на факты.

Не зная, что сказать, Барбара пробормотала:

— Черт возьми, — и почувствовала себя ужасно беспомощной и приговоренной вместе со всем человечеством к бесконечному ожиданию.

— Я знал его тысячу лет, — говорил Хильер. — Бывали времена, когда он не особо мне нравился, и, бог свидетель, я никогда его не понимал, но он всегда был рядом, я привык к нему, на него я всегда мог рассчитывать… Как оказалось, мысль о том, что его может не стать, причиняет мне боль.

— Быть может, все обойдется, — сказала Барбара. — Быть может, он поправится.

Хильер бросил на нее холодный взгляд.

— После таких травм поправиться невозможно. Шансы выжить у него есть. Но поправиться? Нет. Собой он больше никогда не будет. Он не поправится.

Хильер сменил позу, закинув ногу на ногу, и Барбара обратила внимание, во что он одет. А он был одет в то, что набросил на себя прошлой ночью, да так и не успел переодеться. Поэтому Барбара впервые смогла разглядеть в своем начальнике обычного человека в мятых брюках и вязаном свитере с дыркой на манжете. Его слова оторвали Барбару от размышлений:

— Лич говорит, что все это было сделано только с целью отвести подозрения.

— Да. Так нам с инспектором Линли кажется.

— Какая напрасная потеря. — Он поднял голову и посмотрел на Барбару. — И это все? Больше ничего?

— В каком смысле?

— Больше никаких причин не стоит за покушением на Малькольма?

Она не отвела глаз под его взглядом и поэтому сумела прочитать в его лице то, что осталось недосказанным. Помощник комиссара хотел знать, является ли правдой то, что он подозревал, предполагал или хотел найти в отношениях супругов Уэбберли. Барбара не собиралась давать ответ на этот вопрос. Она сказала:

— Больше никаких причин. Выходит, что суперинтендант оказался наиболее простой мишенью для Дэвиса, только и всего.

— Вам так кажется, — с нажимом произнес Хильер. — Лич сказал, что сам Дэвис пока молчит.

— Думаю, что в конце концов он заговорит, — рискнула высказать свое предположение Барбара. — Он лучше других знает, к чему иногда приводит молчание.

— Вы в курсе, что я назначил Линли исполняющим обязанности суперинтенданта, пока не разберемся с этим? — спросил ее Хильер.

— Ди Харриман обзванивала нас.

Барбара втянула в грудь воздух и задержала дыхание, надеясь, желая и мечтая о том, чего все-таки не случилось.

— Уинстон Нката неплохо работает, — сказал вместо ожидаемых Барбарой слов Хильер. — Совсем неплохо, учитывая обязательства.

«Какие такие обстоятельства?» — подумала Барбара, но сказала:

— Да, сэр. Он хорошо работает.

— Вскоре ему можно будет думать о повышении.

— Он будет рад, сэр.

— Да. Разумеется.

Хильер задержал на ней взгляд, потом отвернулся. Его глаза закрылись. Голова откинулась на спинку дивана.

Барбара молча сидела на твердом стуле, гадая, что ей дальше делать. Наконец она решилась:

— Вам следует съездить домой и немного поспать, сэр.

— Я так и собираюсь поступить, — ответил помощник комиссара. — Чего и вам советую, констебль Хейверс.

Перевалило уже за половину одиннадцатого, когда Линли припарковался на Лоренс-стрит и оттуда пешком дошел до дома Сент-Джеймсов. Он не стал звонить им заранее и предупреждать о своем приходе и по пути от Эрлс-Корт-роуд решил, что если на первом этаже дома света не будет, то он развернется и уйдет, чтобы не беспокоить хозяев в столь поздний час. Он понимал, что решение это было продиктовано по большей части трусостью. Стремительно приближался момент, когда придется пожинать то, что было посеяно в прошлом, а Линли не горел желанием этого делать. Однако он все чаще стал замечать, как прошлое коварно просачивается в его настоящее, а значит, запланированное и желанное будущее оказывается под угрозой. Эти щупальца из прошлого должны быть отсечены, и сделать это можно, только поговорив начистоту. И все-таки… все-таки Линли молил судьбу об отсрочке и, заворачивая за угол, надеялся увидеть в темных окнах знак того, что такая отсрочка дарована.

Судьба осталась глуха к его мольбам. Не только вход в дом был ярко освещен, но и из окон кабинета Сент-Джеймса на кованую ограду падали желтые колонны света.

Линли взошел на крыльцо и позвонил. В глубине дома раздался собачий лай, который моментально приблизился к входной двери и не прекратился даже тогда, когда перед Линли появилась Дебора Сент-Джеймс.

— Томми! — воскликнула она. — Господи, да ты насквозь мокрый! Ну и погодка! Ты забыл зонтик? Пич, ко мне! Хватит шуметь. — Она подхватила с пола лающую таксу и зажала ее у себя под мышкой. — Саймона нет дома, — сообщила она, — а папа смотрит документальный фильм об африканских сонях, уж не знаю, с каких пор он ими заинтересовался. Поэтому Пич серьезнее, чем обычно, относится к охране дома. Пич, ну-ка прекрати рычать!

Линли вошел в прихожую, снял мокрое пальто и повесил его на вешалку справа от двери. Затем он протянул собаке руку для обонятельной идентификации, и тогда Пич перестала лаять и рычать и даже милостиво согласилась подставить гостю ушко для почесывания.

— Она неисправимо испорчена, — сказала Дебора.

— Нет, просто выполняет свою работу. Мне кажется, Деб, что ты поступаешь неразумно, когда открываешь дверь, не спрашивая, кто это. Тем более в столь поздний час.

— Уверена, что если к нам вдруг заглянет грабитель, то Пич вцепится ему в ногу прежде, чем он доберется до первой комнаты. Да и брать у нас практически нечего, хотя я бы только порадовалась, если бы кто-нибудь соблазнился той ужасной штуковиной с павлиньими перьями, что стоит на буфете в столовой. — Она улыбнулась. — А как твои дела, Томми? Пойдем в кабинет, я там работаю.

Она провела его в кабинет, где, судя по всему, занималась упаковкой фоторабот, отобранных для декабрьской выставки. На полу некуда было ступить из-за рам с фотографиями, уже упакованных в целлофан и еще ждущих своей очереди, бутылок с чистящим средством и салфеток, которыми Дебора протирала стекло в рамах, рулонов целлофана, скотча и ножниц. В комнате горел газовый камин, и Пич неторопливо прошествовала к своей потрепанной корзинке, размещенной неподалеку от огня.

— Если ты сможешь пробраться к бару, то угощайся виски, — предложила Дебора. — Хотя я понимаю, что превратила кабинет в полосу препятствий.

— А где Саймон? — поинтересовался Линли.

Он не испугался завалов и нашел дорогу к напиткам.

— Пошел на лекцию в Королевское географическое общество: чье-то путешествие куда-то и последующая раздача автографов. Кажется, там еще фигурируют и белые медведи. В лекции, конечно, а не в Обществе.

Линли улыбнулся. Он сделал изрядный глоток виски, исключительно чтобы набраться храбрости. В ожидании, когда алкоголь окажет требуемое воздействие, он сказал:

— Мы арестовали подозреваемого по делу, над которым сейчас работаем.

— Быстро вы справились. Ты знаешь, Томми, несмотря на твое воспитание, ты удивительно подходишь для полицейской работы. Кто бы мог подумать?

Она крайне редко упоминала о его происхождении. Рожденный в семье потомственных аристократов, в свое время Линли был вынужден взвалить на себя бремя крови, родовой истории и обязательств перед тем и другим. Сейчас мысль обо всем этом о родне, о бессмысленных титулах, которые с каждым годом становились все бессмысленнее, о бархатных плащах, подбитых горностаем, и о почти трехсотлетней родословной, предопределявшей каждый его шаг, — послужила еще одним напоминанием о том, что он должен был сказать Деборе и почему. И все-таки он пошел на попятный, сказав:

— Хм. Да. В деле об убийстве нужно действовать оперативно. Как только след начнет остывать, шансы найти преступника резко сокращаются. Кстати, я ведь пришел за тем системным блоком, что оставлял у Саймона. Он в лаборатории? Я могу сходить за ним, Деб?

— Конечно, — ответила она, но при этом бросила на него удивленный взгляд, вызванный то ли словами Линли — благодаря роду занятий мужа, она отлично понимала, как важна скорость при расследовании убийства, — то ли напряженностью в его голосе, которая никак не соответствовала смыслу его речей. — Поднимайся, дорогу ты знаешь. Ты не возражаешь, если я с тобой не пойду?

— Ни в коей мере, — заверил он Дебору и ретировался из кабинета.

На верхний этаж Линли поднимался со всей возможной неторопливостью, почти неосознанно желая потянуть время. Дойдя до лаборатории Сент-Джеймса, он повернул выключатель и нашел системный блок там, где видел его в последний раз, — на углу стола. Линли отключил все провода, подхватил блок под мышку и спустился в прихожую. Он опустил металлический ящик на пол и стал продумывать пути скорейшего побега. Самым простым ему казалось крикнуть прямо из прихожей жизнерадостное: «Спасибо, я пошел!» — и уйти. Ведь уже поздно, оправдывался он перед собой, так что придется отложить разговор с Деборой Сент-Джеймс на потом.

Только он вздохнул с облегчением, придумав повод для новой отсрочки, как в дверях кабинета показалась Дебора. Она внимательно посмотрела на него и сказала:

— Ты сегодня какой-то странный. С Хелен ничего не случилось?

И Линли понял, что не сможет избежать этого разговора, как бы сильно ему ни хотелось этого. Он ответил:

— Нет, с Хелен ничего не случилось.

— Рада это слышать, — сказала Дебора. — Первые месяцы беременности тяжелы и сами по себе.

Он открыл рот, чтобы ответить, но не сумел найти слов. Наконец дар речи вернулся к нему.

— Значит, ты догадалась.

Она пожала плечами.

— Разве я могла не догадаться? После… сколько же их у меня было? Семь, восемь беременностей? Тут волей-неволей начнешь разбираться в симптомах. Мои беременности, правда, никогда далеко не заходили… то есть… ты понимаешь, о чем я. И тем не менее я на личном опыте знаю, что такое токсикоз.

Линли сглотнул. Дебора вернулась в кабинет. Он пошел за ней, нашел стакан виски, оставленный им на столе, и на мгновение укрылся в его глубинах. Когда он снова смог говорить, то выдавил:

— Мы знаем, как ты хочешь… И сколько вы пытались… Ты и Саймон…

— Томми, — решительно перебила его бормотание Дебора. — Я рада за вас. Ты ни в коем случае не должен думать, будто наша проблема, моя и Саймона, — нет, скорее, это моя проблема — может помешать мне испытывать радость за то, что у вас ее нет. Я знаю, что означает ребенок для вас обоих, и тот факт, что сама я не могу выносить… Что ж, это тяжело, да. Конечно, это тяжело. Но я не хочу, чтобы остальной мир ходил из-за этого цыпочках. И уж конечно, я никогда не пожелаю той же беды другим, лишь бы не быть одной такой несчастной.

Она опустилась на колени среди своих работ. Похоже, Дебора сказала все, что думала по этому поводу, но Линли на этом остановиться не мог, потому что истинную причину его тревог они еще не затронули. Он тоже прошел в кабинет и сел напротив Деборы в кожаное кресло, в котором любил сидеть Сент-Джеймс.

— Деб, — произнес он и, когда она подняла на него взгляд, сделал наконец решительный шаг: — Я хочу поговорить кое о чем.

Ее зеленые глаза потемнели.

— О чем?

— О Санта-Барбаре.

— О Санта-Барбаре?

— О том лете, когда тебе было восемнадцать лет, когда ты поехала туда учиться. О том времени, когда я прилетал, чтобы увидеться с тобой: в октябре, январе, мае и июле. Особенно об июле, когда мы с тобой ездили вдоль побережья в Орегон.

Дебора молчала, но ее лицо побледнело, так что он знал: она понимает, к чему он ведет. Даже продолжая говорить, он всей душой желал, чтобы что-то произошло и помешало бы ему закончить начатое, чтобы ему не пришлось признаваться ей в том, в чем ему едва хватало смелости признаться самому себе.

— Ты говорила, что все дело в машине, на которой мы тогда ехали, — тем не менее продолжал он. — Что ты не привыкла столько времени находиться в дороге. Или дело в непривычной еде, говорила ты. Или в непривычном климате. Когда мы были на улице, ты говорила, что тебе слишком жарко; когда мы находились в здании, ты говорила, что тебе слишком холодно, что ты не привыкла к кондиционерам и что эти американцы просто помешались на кондиционировании воздуха. Я принимал все твои объяснения, потому что хотел верить им. Но все это время… — Как же ему не хотелось говорить это! Он многое бы отдал, лишь бы его освободили от необходимости назвать все своими именами! Однако он заставил себя произнести вслух то, чего так долго избегал произносить даже мысленно: — Я знал.

Она опустила глаза, потянулась за целлофаном и ножницами, подтащила к себе одну из рам. Но не стала ничего делать.

— После той поездки я ждал, что ты скажешь мне. Я думал, что когда ты мне скажешь, то мы вместе решим, что будем делать дальше. Мы любим друг друга, значит, мы поженимся, вот что я говорил себе. Как только Деб расскажет, что беременна.

— Томми…

— Позволь мне закончить. Я откладывал этот разговор уже столько лет, что, начав, должен закончить.

— Томми, ты не можешь…

— Я всегда знал. Думаю, я знал это с той самой ночи, когда это случилось. С той ночи в Монтесито.

Она промолчала.

— Дебора, пожалуйста, скажи мне, — попросил Линли.

— Теперь это совсем не важно.

— Для меня это важно.

— Прошло столько лет.

— Даже спустя столько лет мне это важно. Потому что я ничего не сделал. Как ты не понимаешь? Я знал, но ничего не сделал. Просто предоставил тебе самой разбираться со всем. Ты была женщиной, которую я любил, которую я хотел, но при этом я предпочел закрыть глаза на то, что происходит, потому что…

Линли обратил внимание, что Дебора не смотрит на него, что ее лицо полностью скрыто от него наклоном головы и упавшими на лоб волосами. Но говорить он не перестал, потому что наконец-то понял, что двигало им почти десять лет назад, что было истинным источником его стыда.

— Потому что я не знал, как себя вести, — сказал он. — Потому что я не планировал, чтобы это случилось, а в те годы у меня все было распланировано, и я не терпел, когда что-то выходило из-под моего контроля. И до тех пор, пока ты молчала, я мог оставить все как есть, я мог вести себя как ни в чем не бывало, я мог жить как ни в чем не бывало. В конце концов я даже сумел убедить себя в том, что ребенка вообще нет. Я говорил себе, что если бы он был, то ты бы давно мне сказала. А раз ты ничего не говорила, то я позволил себе поверить, что ошибся. Хотя в глубине души я всегда, всегда знал, что ошибки не было. Вот так вышло, что я ничего не сказал в июле. И в августе. И в сентябре. Я оставил тебя одну принимать решение и затем действовать в соответствии с ним.

— Это было моей ответственностью.

— Это было нашей ответственностью. Наш ребенок — это наша ответственность. Но я оставил тебя одну. Прости меня.

— Мне не за что тебя прощать.

— Нет, есть за что. Потому что когда вы с Саймоном поженились, когда вы потеряли стольких детей, я понял, что если бы тогда ты родила того ребенка, нашего…

— Томми, нет! — Она наконец подняла голову.

— …нашего ребенка, то ничего бы этого не произошло.

— Все совсем не так, — сказала она. — Поверь мне. Все совсем не так. Ты не должен винить себя из-за того случая. Никаких обязательств у тебя передо мной нет.

— Сейчас — нет. Но тогда они были.

— Нет. И в любом случае это не имело бы никакого значения. Ты мог бы заговорить со мной об этом. Мог бы позвонить. Ты мог бы вернуться на первом же самолете и потребовать, чтобы я рассказала о том, что происходит. Но ничего бы не изменилось. То есть да, мы могли бы второпях пожениться или еще что-нибудь. Ты даже мог бы остаться со мной в Санта-Барбаре, пока я не закончу учебу. Но ребенок все равно бы не родился. Ни от тебя. Ни от Саймона. Ни от кого-либо другого, как выясняется.

— Что все это значит?

Все еще сидя на полу, Дебора отложила скотч и ножницы в сторону.

— Это и значит. Что бы я ни делала, я никогда не смогу родить. — Она быстро заморгала и отвернулась, направив невидящий взгляд на книжные полки. Через несколько секунд она снова посмотрела на Линли. — Нашего ребенка я бы точно так же не выносила. Это называется сбалансированная транслокация.

— Что-что?

— Это у меня такая… проблема. — Она слабо улыбнулась. — Или болезнь? Или состояние?

— Дебора, объясни, что это значит?

— Только то, что я не могу иметь детей. Я никогда не смогу родить. И все из-за одной крохотной хромосомы. Трудно поверить, но это так. — Она показала на себя пальцем: — Фенотип: все в норме. Генотип… Ну, в общем, если человек страдает привычными выкидышами — так это называется; ужасно, да? — то за этим обязательно кроются медицинские причины. В моем случае виновата генетика: один сегмент двадцать первой хромосомы перевернут вверх тормашками.

— Господи, — пробормотал Линли. — Деб, я…

— Саймон еще не знает, — быстро сказала она, как будто желая остановить его. — И я бы пока не хотела говорить ему. Я обещала ему, что подожду как минимум год перед тем, как делать новые анализы, и предпочла бы, чтобы он не узнал о том. что я не сдержала данное ему слово. Я собиралась подождать год, но в июне… помнишь тот случай, над которым ты тогда работал? О смерти маленькой девочки? После этого я больше не могла ждать, Томми. Не знаю почему, просто… просто меня поразила та смерть. Поразила своей бессмысленностью. Как это ужасно, когда новая, чистая жизнь сорвана и загублена в самом начале пути… И я снова пошла к врачам. Но Саймон еще не знает.

— Дебора, — тихо проговорил Линли. — Мне так жаль. Ее глаза наполнились слезами. Она сморгнула их, злясь на себя, и затрясла головой, когда Линли потянулся к ней.

— Нет. Все хорошо. Я в порядке. Правда-правда. Я почти не думаю об этом. И мы сейчас подали документы на усыновление. Пришлось заполнить столько заявлений… столько справок пришлось собрать… Не может быть, чтобы все закончилось ничем… То есть раньше или позже… На всякий случай мы ищем и в других странах. Ради Саймона я бы хотела, чтобы все сложилось иначе. Я знаю, что с моей стороны это эгоистично, но мне хотелось, чтобы у нас был наш ребенок. Думаю, что он хотел… хотел бы того же, но он слишком великодушен, чтобы прямо сказать об этом. — Она улыбнулась, несмотря на то что большая слеза все-таки выкатилась из глаза. — Так что не думай, Томми, будто я подавлена или еще что-то. Нет, все хорошо. Я поняла, что все происходит так, как должно происходить, и неважно, чего нам хочется или не хочется. Самый мудрый путь — это сводить желания к минимуму и благодарить звезды, судьбу или богов за то, что мы имеем.

— Но это не снимает с меня вины за то, что произошло, — вздохнул Линли. — За то, что произошло тогда, в Санта-Барбаре. За то, что я уехал, не сказав ни слова. Это не снимает с меня вины, Деб.

— Нет, конечно, — согласилась она. — Но, Томми, поверь мне, я давно тебя простила.

Хелен ждала его возвращения домой, догадался он. Она уже лежала в постели, с книгой, раскрытой на коленях. Но, читая, она задремала. Ее голова откинулась на подушки, подложенные под спину; волосы темным облаком рассыпались по белому полотну.

Линли осторожно пересек комнату и встал у кровати, глядя на жену. Она вся состояла из света и теней, безгранично всесильная и трогательно ранимая. Он присел на краешек кровати.

Она не испугалась, как иной раз пугаются люди, неожиданно разбуженные чьим-то присутствием в комнате. Как ни странно, ее глаза открылись и мгновенно сфокусировались на нем со сверхъестественным пониманием.

— Фрэнсис все-таки сумела к нему поехать, — сказала она, как будто продолжала разговор. — Лора Хильер звонила, рассказала мне.

— Я рад, — ответил он. — Ей нужно было это сделать. А как он?

— Без изменений. Но держится.

Линли вздохнул и кивнул.

— Ну а у нас все закончилось. Мы арестовали подозреваемого.

— Знаю. Барбара тоже мне позвонила. Она просила передать тебе, что на ее конце мира все в норме. Она бы сама позвонила тебе на мобильный, но ей хотелось справиться о том, как я себя чувствую.

— Мило с ее стороны.

— Она очень хороший человек. Кстати, она говорит, что Хильер собирается повысить Уинстона. Ты уже слышал об этом, Томми?

— Правда?

— Ага. Барбара говорит, что он специально сказал ей об этом раньше всех. Хотя сначала похвалил ее, за работу по этому делу. Вас обоих похвалил.

— Да. Это очень похоже на Хильера. Никогда не скажет «молодец» без того, чтобы тут же не выбить почву из-под ног, дабы ты не возгордился.

— Барбаре очень хотелось бы, чтобы ее восстановили в звании. Ты, само собой, это знаешь.

— А я бы хотел, чтобы это было в моей власти.

Он взял в руки книгу, которую читала жена, повернул обложкой вверх и посмотрел на название. «Урок перед смертью». Надо же, как иногда книги перекликаются с жизнью, подумал он.

Хелен сказала:

— Я нашла ее у тебя на полке с романами. Но пока прочитала только самое начало. Задремала нечаянно. Боже, ну почему я все время чувствую себя такой усталой? Если так будет продолжаться все девять месяцев, то к концу беременности я буду спать по двадцать часов в сутки. А оставшиеся четыре часа меня будет тошнить. Вообще-то от беременности ждешь чего-то более романтичного, чем сон и бесконечная рвота. Во всяком случае, мне всегда так казалось.

— Я сказал Деборе. — Линли объяснил жене, что должен был заглянуть к Сент-Джеймсам по делу, и добавил: — Но оказывается, она уже сама это знала.

— Неужели? Откуда?

— Ну, с признаками и симптомами она хорошо знакома. И, Хелен, она очень рада за нас. Ты была права, что хотела поделиться с ней нашей новостью. Она ждала, когда же мы ей расскажем.

Линли чувствовал, что Хелен вглядывается в его лицо, очевидно догадываясь по его интонации, что он говорит не все. Так оно и было. Но к Хелен это не имело никакого отношения, и еще меньше отношения эта недосказанность имела к их общему будущему. Да, Линли собирался разделить свое будущее с Хелен.

Она спросила:

— А ты, Томми? Ты рад? Да, ты говорил мне уже, что рад, но разве ты мог сказать что-нибудь другое? Ты ведь муж, джентльмен и непосредственный участник процесса, так что при всем желании не мог с воплями убежать из дома, схватившись за голову. Но последнее время мне кажется, что между нами возникла какая-то отчужденность. Этого не было раньше, до того, как стало известно про малыша, и я очень боюсь, что ты еще не готов стать отцом, хотя думал, что готов.

— Нет, — возразил он. — Все хорошо, Хелен. И я действительно рад. Рад больше, чем способен выразить словами.

— И все-таки я думаю, что нам, возможно, надо было еще подождать, приспособиться друг к другу, понять друг друга.

Линли вспомнил слова Деборы о том, что источник счастья лежит в том, что у нас уже есть.

— Чтобы приспособиться друг к другу, у нас будет еще целая жизнь, — сказал он Хелен. — Надо ловить момент, пока он не прошел.

Линли отложил роман на тумбочку. Потом нагнулся и поцеловал жену в лоб.

— Я люблю тебя, Хелен.

В ответ она притянула его к себе, приблизила рот к его губам, проговорила лукаво:

— С тем, что надо ловить момент, я согласна… — и вернула ему поцелуй.

Линли осознал, что этот поцелуй объединил их так, как ничто не объединяло с тех пор, как она впервые сказала ему о том, что ждет ребенка. И тогда в нем ожило желание, слив воедино страсть и любовь, желание, которое заставляло его чувствовать себя слабым и сильным одновременно, которое делало его господином и в то же время полностью подчиняло ее власти женщины. Он оставил россыпь поцелуев на ее шее, и она вздрогнула, когда он нежно опустил с плеч бретельки ее ночной сорочки. Он подхватил снизу ее груди и склонился к ним, а ее пальцы взялись за узел его галстука, развязали его и принялись за пуговицы рубашки.

Неожиданно в голову ему пришла одна мысль, и он на миг оторвался от груди Хелен.

— А как же ребенок? — спросил он. — Это не опасно?

Она улыбнулась и обхватила его обеими руками за шею.

— Для ребенка это даже полезно.

Глава 29

Уинстон Нката вышел из ванной и увидел, что его мать сидит у торшера, с которого она сняла абажур для лучшей освещенности. Для ее работы требовался яркий свет: она плела кружево. Вместе с подругами из местной церкви она записалась на курсы фриволите и твердо решила стать мастерицей в этом ремесле. Зачем ей это было нужно, Нката не знал. Когда он спросил ее о причинах, которые побудили ее заняться клубками, челноками и узелками, она ответила:

— Руки должны работать, сокровище мое. А потом, даже если ремесло очень старое, это не значит, что его нужно вовсе выбросить на помойку.

Нката подозревал, что на самом деле виноват в этом отец. Бенджамин Нката храпел так заливисто, что спать в одной с ним комнате было невозможно, если только не уснешь раньше его, при этом умотавшись так, чтобы тебя не разбудила и пушка. И раз Элис Нката засиделась над рукоделием допоздна, пропустив свое обычное время отхода ко сну, а именно без четверти одиннадцать, значит, ей приходится плести кружево для того, чтобы не задушить своего храпящего мужа в отчаянии от вынужденной бессонницы.

Нката решил, что в этот вечер дело обстояло именно так, потому что, выйдя из ванной, он не только увидел свою мать, склонившуюся над кружевом, но и услышал переливы отцовского храпа. Человек, незнакомый с Бенджамином Нкатой, решил бы, что в спальне хозяев травят медведей.

Элис Нката оторвала голову от работы и взглянула на сына поверх очков. Она была одета в старый желтый халат, и сын недовольно нахмурился, заметив это.

— А где тот халат, что я подарил тебе на материнское воскресенье?

— Какой это? — спросила она.

— Ты отлично знаешь какой. Твой новый халат.

— Да он слишком красивый, чтобы носить его просто так, золотко, — сказала мать. И прежде чем он успел возразить, что халаты предназначены не для того, чтобы ходить в них на чай к королеве, так почему она не носит тот, на который он потратил свой двухнедельный заработок и за которым специально ездил в универмаг «Либертис», она спросила: — Куда это ты собрался в такой час?

— Подумал вот, что надо бы съездить проведать нашего супера, — сказал он ей. — Дело мы закрыли. Инспектор вычислил того типа, который сбивал людей машиной, но супер все еще в отключке, и… — Он пожал плечами. — Не знаю. Подумал, это будет правильно.

— А что так поздно? — спросила Элис Нката, бросая взгляд на крошечный циферблат часов на столике рядом с ней, подаренных сыном на Рождество. — Не знаю, пустят ли тебя. В больницах не любят ночных посетителей.

— Еще не ночь, мама.

— Ну, не ночь. Поздний вечер.

— Все равно не спится. Нервы на взводе. Если смогу чем-то помочь его семье… В общем, так будет правильно.

Она внимательно разглядывала его.

— Оделся ты, как будто у вашего супера свадьба, право слово, — заметила она с иронией в голосе.

Или похороны, подумал Нката. Но он не хотел даже близко подходить к мысли о том, что такое может случиться с Уэбберли, и поэтому заставил себя подумать о другом: например, о том, что побудило его смотреть на Катю Вольф как на убийцу Юджинии Дэвис и как на водителя, столь безжалостно покалечившего суперинтенданта. Или о том, каковы последствия того, что Катя Вольф на самом деле не повинна ни в первом, ни во втором преступлении.

Он сказал матери:

— Надо проявлять уважение там, где оно заслуженно, мама. Ты воспитала сына, который знает, как себя вести.

Она фыркнула, но Уинстон видел, что ей приятны его слова. Она сказала:

— Ладно, иди, только будь осторожен. Увидишь безволосых белых парней в военных ботинках, которые без дела болтаются на углу, — обходи их стороной. Чтобы они и не видели тебя. Ты понял, что я сказала?

— Ну конечно, мама.

— Никаких «Ну конечно», как будто я не знаю, что говорю.

— Не волнуйся, — сказал он. — Я знаю, что ты знаешь, что говоришь.

Он поцеловал ее в макушку и вышел из квартиры. Он чувствовал уколы совести за то, что прибег к обману — он не поступал так с юности, — но успокоил себя, сказав, что сделал это вынужденно. Было поздно; пришлось бы долго объяснять матери, что к чему, а ему нужно было спешить.

Зарядивший с полудня дождь, как обычно, не украсил здание, в котором жили Нката. На внешних переходах между квартирами образовались лужи. На верхние этажи воду приносило дождем и ветром, а на нижние она просачивалась сверху сквозь трещины деревянных перекрытий. Стены самого здания, старого и никогда не знавшего ремонта, потемнели. Лестница стала скользкой и опасной, тоже как обычно, потому что резиновые накладки, набитые в свое время на каждую ступеньку, протерлись насквозь до бетона — или были срезаны детьми, имеющими слишком много свободного времени и не умеющими занять его полезными делами. А внизу, там, где когда-то был разбит садик, газоны и клумбы с незапамятных времен превратились в глинистый пустырь, усыпанный пивными бутылками, картонными упаковками, одноразовыми памперсами и другими отходами человеческого бытия, которые красноречиво свидетельствовали о том, до какого уровня отчаяния и злости доходят люди, поверив или убедившись на опыте, что их возможности ограничены цветом их кожи.

Нката не раз предлагал своим родителями переехать, более того, он говорил им, что поможет переехать. Но они каждый раз отклоняли его предложение. Если люди начнут вырывать корни при каждом удобном случае, сказала Элис Нката сыну, то погибнет все растение. Кроме того, оставаясь там, где они всегда жили, и воспитав сына, сумевшего избежать пути, который навсегда погубил бы его, они показывали добрый пример для всех своих соседей. Теперь они не смогут говорить себе, что их жизнь ограничена рамками, ведь рядом с ними живут люди, которые доказали, что никаких ограничений нет.

— А еще, — сказала Элис Нката, — здесь очень близко до станции Брикстон. И до разъезда Лафборо недалеко. Мне это удобно, золотко. Отцу твоему тоже удобно.

Поэтому они остались, его родители. И он остался вместе с ними. Самостоятельная жизнь пока была ему не по карману, но даже если бы ему хватало средств, все равно он предпочел бы жить в родительском доме. Для них он был источником неиссякаемой гордости, и для него это было важно.

Под уличным фонарем блестел его автомобиль, начисто вымытый дождем. Нката забрался в салон и пристегнулся ремнем.

Поездка была короткой. Несколько поворотов привели его на Брикстон-роуд, по которой он направился на север и вскоре оказался в Кенсингтоне. Машину он остановил перед садоводческим центром, но сразу не вышел, а посидел несколько минут, разглядывая сквозь завесу дождя дом на противоположной стороне улицы. Дом, где жила Ясмин Эдвардс.

На Кенсингтон-роуд его привело прежде всего понимание, что он действовал неправильно. Нката и раньше пытался успокоить совесть, говоря себе, что такое его поведение было необходимо и что цель оправдывает средства. Эти соображения он по-прежнему считал верными. У него почти не было сомнений в том, что инспектор Линли прибег бы к тем же самым приемам, заставляя Ясмин Эдвардс и ее любовницу сказать правду, и что Барбара Хейверс сделала бы то же самое, если не больше. Но при этом их действия имели бы под собой куда более благородные побуждения, чем те, которые двигали в данном случае Нкатой. Их вторжение в частную жизнь двух женщин не носило бы того агрессивного характера, который окрашивал каждую встречу Нкаты с Эдвардс и Вольф.

Нката не совсем четко представлял себе, откуда бралась эта агрессия и как ее присутствие в его действиях характеризует его в профессиональном плане. Он понимал только, что она есть и что нужно избавиться от нее, чтобы можно было жить дальше с чистой совестью.

Он вышел из машины, тщательно закрыл дверь и включил сигнализацию и широкими шагами пересек улицу, отделяющую его от многоквартирного дома. Дверь лифта была закрыта. Он собрался нажать на кнопку с номером квартиры Ясмин Эдвардс, но в последний миг оторвал от кнопки палец. Вместо этого он надавил на кнопку квартиры этажом ниже и, когда ему ответил мужской голос, представился и сказал, что в полицию поступают сигналы об актах вандализма на местной парковке, и не согласится ли мистер… — тут он быстро пробежал глазами список жильцов, — мистер Хутон взглянуть на несколько фотографии на предмет опознания подростков, арестованных в микрорайоне за хулиганство? Мистер Хутон согласился и открыл лифт. Нката поехал на этаж, где живет Ясмин Эдвардс, чувствуя неловкость за обман, с помощью которого проник в здание. Он пообещал себе, что на обратном пути зайдет к мистеру Хутону и извинится.

С улицы он видел, что занавески в окнах Ясмин Эдвардс задернуты, но из-под них пробивалась полоска света. А сейчас, стоя перед дверью в ее квартиру, он услышал звуки работающего телевизора. Значит, хозяйка еще не спит. Нката постучался. Ясмин благоразумно осведомилась, кто там, и потом заставила его ждать тридцать бесконечных секунд, пока решала, открывать ему дверь или нет.

Приняв наконец положительное решение, Ясмин приоткрыла дверь на несколько дюймов. Нката с трудом разглядел, что она одета в леггинсы и просторный красный свитер. Красный, как маки. Она ничего не говорила. Просто смотрела на него пристально, и лицо ее абсолютно ничего не выражало, что стало для констебля очередным напоминанием, кем была Ясмин и кем навсегда останется. Он спросил:

— Можно войти?

— Зачем?

— Поговорить.

— О чем?

— Она здесь?

— А ты сам как думаешь?

Нката услышал, как этажом ниже открылась дверь, и догадался, что это мистер Хутон, гадающий, куда подевался коп, который хотел показать ему фотографии хулиганов. Он предпринял еще одну попытку:

— На улице дождь. К вам в дом тянет сыростью и холодом. Разрешите мне войти, и я отниму у вас всего одну минуту. Максимум пять. Клянусь.

Она сказала:

— Дэн спит. Не хочу, чтобы он проснулся. Утром в школу не добудишься…

— Да. Я буду говорить тихо.

Ясмин подумала еще несколько секунд, но потом развернулась и ушла туда, где находилась до прихода Нкаты, предоставив ему самому распахивать дверь, чтобы войти в квартиру, и осторожно прикрывать ее за собой.

Пройдя в гостиную, он увидел, что Ясмин смотрит телевизор. На экране Питер Селлерс шел по воде. Конечно, это только иллюзия, один из фокусов современной технологии. Но все равно впечатляет.

Ясмин взяла в руку пульт дистанционного управления, но не выключила телевизор, а всего лишь уменьшила громкость, продолжая следить за изображением.

Нката и не винил ее за отсутствие гостеприимства. Когда Ясмин узнает, с чем он пришел к ней, то будет еще меньше рада видеть его.

— Мы поймали человека, который сбивал людей машиной, — сказал он ей. — Это была не… Не Катя Вольф. Как оказалось, у нее было твердое алиби.

— Я знаю ее алиби, — не глядя на Нкату, проговорила Ясмин. — Дом номер пятьдесят пять.

— А-а.

Он посмотрел на экран телевизора, потом на Ясмин. Она сидела, выпрямив спину. Она выглядела как модель. С ее бесподобным телом она идеально смотрелась бы на демонстрациях мод, если бы не ее лицо, если бы не шрам на губе, из-за которого она казалось свирепой, видавшей виды и злой. Нката сделал попытку хоть немного оправдаться:

— Проверять все возможные версии — это моя работа, миссис Эдвардс. Катя Вольф была связана с теми, кто был сбит машиной, и я не мог игнорировать этот факт.

— Значит, ты делал то, что должен был.

— Вы тоже, — сказал он ей. — Вы тоже сделали то, что должны были сделать. Это я и хотел вам сказать.

— Еще бы! — тут же выпалила Ясмин. — Как не похвалить за донос!

— Катя не оставила вам выбора, солгав мне о том, где была в тот вечер, когда убили женщину. Вам оставалось либо сесть с ней в один вагон и подвергнуть себя риску — себя и своего сына, — либо сказать мне правду. Если ее не было здесь, значит, она была где-то в другом месте, и вполне могло оказаться так, что была она в Западном Хэмпстеде. В таком случае молчание могло стоить вам еще одного срока.

— Угу. Что ж, все-таки Кати в Западном Хэмпстеде не было. И теперь мы знаем, где она была и зачем, так что всем можно расслабиться. Я не попаду в лапы полиции и не потеряю сына, а ты не будешь больше ворочаться в кровати без сна, гадая, как бы навесить на Катю Вольф то, чего у нее и в мыслях-то не было.

Для Нкаты стало неприятной неожиданностью, что Ясмин по-прежнему занимает сторону Кати, несмотря на предательство немки. Но прежде чем отвечать, он хорошенько подумал и понял, что в чувствах Ясмин нет противоречия. В глазах Ясмин Эдвардс он оставался врагом. И дело не только в том, что он коп, а она отсидела в тюрьме за убийство. Помимо этого он был человеком, который заставил ее увидеть, что она — пешка в чужой игре, что ее союз с Катей существует лишь в качестве неадекватной замены другого, более давнего и более дорогого для Кати союза, который ей пока недоступен. Он сказал:

— Да, из-за этого я больше не буду ворочаться без сна.

— То-то и оно, — таков был ее презрительный ответ.

— Я имел в виду, — уточнил Нката, — что мне все равно будет трудно заснуть. Только по другому поводу.

— Мне-то какое дело! — фыркнула Ясмин. Она снова направила пульт на телеэкран. — Это все, что ты хотел мне сказать? Что я поступила правильно и будьте счастливы, мадам, потому что теперь вас не назовут соучастником человека, который ничего плохого и не делал?

— Нет, — сказал Нката. — Это не все, что я хотел сказать.

— Да? И что же еще?

Нката не сразу нашелся что ответить. Он хотел сказать ей, что его мотивы в давлении на нее были двойственными с самого начала. Но это стало бы лишь констатацией очевидных фактов, и ничего нового Ясмин не узнала бы из его слов. Он с особой остротой осознавал, что для Ясмин давным-давно стало ясно: мотивы любого мужчины, который смотрит на нее, говорит с ней, что-то просит у нее, такой гибкой, теплой и восхитительно живой, всегда будут двойственными. И не менее остро Нката осознавал, что быть одним из этих мужчин он решительно не хочет.

Поэтому он сказал нечто совсем другое:

— Я все думаю о вашем мальчике, миссис Эдвардс.

— Ну так перестань о нем думать.

— Не могу, — сказал он и, когда она уже открыла рот, чтобы снова съязвить, продолжил: — Вот что я думаю. Он у вас хороший паренек и, похоже, далеко пойдет, если пойдет правильным путем. Только вот найти этот путь непросто.

— Неужели ты думаешь, мне это неизвестно?

— Я такого не говорил, — заметил Нката. — Так вот, вы можете относиться ко мне, как вам будет угодно, но для вашего сына я мог бы стать другом. И я хотел бы стать его другом.

— Что?

— Да. Я ему нравлюсь. Вы не можете этого отрицать. И я мог бы брать его с собой время от времени, чтобы он имел возможность побыть рядом с человеком, который играет по правилам. Рядом с мужчиной, который играет по правилам, миссис Эдвардс, — заторопился добавить он. — Мальчику его возраста очень нужен такой мужчина как образец для подражания.

— Откуда ты знаешь? Сам был таким?

— Вот именно. И хотел бы передать то, чему научился.

Она смерила его холодным взглядом:

— Передай это своим детям.

— Передам, когда они у меня появятся. Обязательно. А пока… — Он вздохнул. — В общем, так. Он славный парень, миссис Эдвардс. И когда у меня будет свободное время, я хотел бы провести его с Дэниелом.

— И что ты собираешься с ним делать?

— Не знаю.

— Ты ему не нужен.

— Я не говорю, что я ему нужен, — сказал ей Нката. — Но ему нужен мужчина. Вы сами знаете. И вот что я думаю…

— Мне плевать на то, что ты думаешь.

Она нажала на кнопку пульта и включила звук. Подумала и прибавила громкость еще немного, чтобы уж наверняка донести до Нкаты свою мысль.

Он посмотрел в сторону спален, думая, не проснется ли мальчик, не войдет ли в гостиную, не докажет ли своей радостной улыбкой, что Уинстон Нката говорит правду. Однако звук телевизора не преодолел закрытую дверь, а если и преодолел, то для спящего Дэниела Эдвардса стал просто еще одним звуком в ночи.

Нката спросил:

— У вас сохранилась моя визитка?

Ясмин не ответила, ее взгляд словно приклеился к экрану телевизора.

Нката вынул из кармана еще одну визитку и положил ее на кофейный столик перед Ясмин.

— Позвоните мне, если передумаете, — сказал Нката. — Или сбросьте сообщение на пейджер. В любое время.

Она по-прежнему упрямо молчала, поэтому ему оставалось только покинуть квартиру. Нката тихо закрыл за собой дверь.

Он уже шел через автомобильную стоянку, перешагивая через лужи по пути к проезжей части, когда вспомнил, что совсем забыл о своем намерении зайти к мистеру Хутону, показать ему свое удостоверение и извиниться за вынужденный обман, с помощью которого он проник в лифт. Нката развернулся и посмотрел на окна интересующего его подъезда.

И увидел, что Ясмин Эдвардс стоит у своего окна и смотрит на него. А в руках держит что-то маленькое и белое. Больше всего на свете Нкате хотелось бы верить, что держит она его визитку.

Глава 30

Гидеон перешел на шаг. Сначала он бежал вдоль тенистых аллей Корнуолл-гарденс и узкой мокрой ленты машин, в которую превратилась в этот дождливый вечер Глостер-роуд. Он бегом углубился в Куинс-Гейт-гарденс, промчался мимо старых гостиниц в направлении парка. А потом бездумно свернул направо, обогнул Королевский музыкальный колледж. Он не давал себе отчета в том, где находится, пока не преодолел небольшой подъем и не выскочил на ярко освещенное пространство перед концертным залом Альберт-холл, из круглого здания которого изливалась на улицу толпа зрителей.

Вот тогда до сознания Гидеона дошла злая шутка, которую сыграл с ним случай, и он замедлил свой бег. В конце концов он совсем остановился. Его грудь вздымалась, плети дождя секли его, а он даже не замечал, как набухла влагой и отяжелела куртка, как хлопают мокрыми парусами штанины брюк. Он стоял перед величайшей концертной площадкой страны, выступить в которой мечтал каждый музыкант. Здесь, в этом зале, дал свой первый концерт Гидеон Дэвис, девятилетний скрипач-вундеркинд, которого сопровождали его отец и Рафаэль Робсон; здесь заложили они первые камни в фундамент будущей славы, которую, как они надеялись и верили, принесет фамилии Дэвис юный исполнитель классической музыки. Сколько же иронии в том, что его побег из Бреймар-мэншнс — побег от отца, от отцовских слов и того, что они значили и не значили, — привел его к самой raison d'etre[33] всего, что случилось: с Соней, с Катей Вольф, с его матерью, со всеми ними! И еще больше злой иронии в том, что raison d'etre той, другой raison d'etre, а именно публика, даже не подозревала, что он находится совсем рядом.

Стоя через дорогу от здания Альберт-холла, Гидеон наблюдал за тем, как толпа поднимает навстречу плачущему небу зонтики. Гидеон видел, как шевелятся их губы, но не слышал их восторженных разговоров, того до боли знакомого гомона жадных пожирателей культуры, на некоторое время утоливших свой голод, того радостного шума, производимого людьми, чье одобрение он так стремился заслужить. Вместо этого он слышал слова отца, повторяющиеся в его мозгу, как магическое заклинание: «Богом клянусь, это сделал я сделал я сделал я сделал я. Верь тому, что я говорю я говорю говорю говорю. Она была жива, когда ты ушел ты ушел ты ушел. Я держал ее в ванне в ванне в ванне. Это я утопил ее утопил ее утопил ее. Это не ты, Гидеон, мой сын мой сын».

Снова и снова повторялись одни и те же слова, и вместе с ними в его сознании возникала картина, однако она говорила иное, чем слова. Вот что он видел: его руки на узких плечиках его сестры. Вот что он чувствовал: вода смыкается вокруг его рук. И, перекрывая отцовский речитатив, гремели крики женщины и мужчины, затем звук торопливых шагов, затем стук захлопнутой двери и другие, теперь уже хриплые крики, потом вой сирен и резкие команды врачей, которые занимаются своим делом, хотя с мертвым телом им делать нечего. И все это знают, кроме самих врачей, потому что их так научили: они должны поддерживать и реанимировать жизнь в любых ситуациях, во что бы то ни стало.

Но: «Богом клянусь, это сделал я сделал я сделал я сделал я. Верь тому, что я говорю говорю говорю».

Гидеон выдавливал из памяти все, что могло бы укрепить эту веру, но вместо этого к нему возвращались все те же образы: его руки на ее плечах, а потом еще ее лицо, ее рот, который открывается и закрывается, открывается и закрывается, и ее голова медленно поворачивается вправо-влево, вправо-влево.

Отец убеждал его, что все это сон, потому что «она была жива, когда ты ушел ты ушел ты ушел». И что еще более важно, «я держал ее в ванне в ванне в ванне».

Но единственный человек, который мог бы подтвердить его слова, тоже мертв, думал Гидеон. И что из этого следует? Что это значит?

«Это значит, что она сама не знала всей правды, — утверждает его отец, который прошел весь этот путь через ветер и дождь бок о бок с Гидеоном. — Она не знала этого, потому что я не признался — ни тогда, когда это имело значение, ни когда я увидел куда более легкий способ разрешить ситуацию. И когда я наконец сказал ей…»

Она тебе не поверила. Она знала, что это сделал я. И ты убил ее, чтобы она не смогла сказать мне это. Она мертва, папа. Она мертва, мертва.

«Да. Верно. Твоя мать мертва. Но она мертва из-за меня, а не из-за тебя. Она мертва из-за того, во что я заставил ее поверить, и из-за того, что я заставил ее принять».

И что же это, папа? Что? Гидеон требовал ответа.

«Ты знаешь ответ, — говорил Гидеону отец. — Я позволил ей поверить, что ты убил свою сестру. Я сказал: "Гидеон был там был там был там, в ванной, он опустил ее в воду. Я оттащил его, но, боже мой, боже мой, Юджиния, она уже умерла". И она поверила мне. Вот почему она согласилась на сделку с Катей: потому что думала, что спасает тебя. Спасает от следствия. От суда. От публичного осуждения. От страшного бремени, которое довлело бы над тобой до конца твоей жизни. Ты ведь был не кто-нибудь, а Гидеон Дэвис, бог мой, и она хотела уберечь тебя от скандала. А я, Гидеон, использовал это, чтобы уберечь всех».

Всех, кроме Кати Вольф.

«Она согласилась. За деньги».

Значит, она тоже думала, будто это я…

«Да, она так думала. Думала, Гидеон. Так она думала. Но не знала. Она знала не больше, чем знаешь сейчас ты сам. Тебя в ванной не было. Тебя оттащили, и ее увели на кухню. Твоя мать побежала вызывать "скорую помощь". То есть с твоей сестрой остался я один. Ты понимаешь, что это означает?»

Но я помню…

«Ты помнишь то, что ты помнишь, потому что так все и случилось. Ты опустил ее в воду. Но опустить в воду и держать ее в воде — это разные вещи. Ты знаешь это, Гидеон. Господи, ты знаешь это».

Но я помню…

«Ты помнишь то, что ты помнишь, только в пределах того, что ты сделал. Остальное сделал я. Я признаю вину за все совершенные преступления. Ведь это же я тот человек, который не смог вынести, чтобы в его жизни существовала умственно отсталая дочь Вирджиния».

Нет, это был дедушка.

«Дедушка стал всего лишь предлогом, которым я воспользовался. Я отвернулся от нее, Гидеон. Я делал вид, что она мертва, потому что я хотел, чтобы она умерла. Не забывай об этом. Никогда не забывай об этом. Ты понимаешь, что это значит. Ты знаешь это, Гидеон».

Но мать… Мать собиралась сказать мне…

«Юджиния собиралась подтвердить ложь. Она собиралась сказать тебе то, что на протяжении многих лет я представлял ей как правду. Она собиралась объяснить тебе, почему она оставила нас, не сказав ни слова на прощание, почему забрала с собой все до единой фотографии Сони, почему держалась почти в стороне двадцать лет… Да. Она собиралась рассказать тебе то, что считала правдой, — что ты утопил свою сестру — и я не позволил этому случиться. Поэтому я убил ее, Гидеон. Я убил твою мать. Я сделал это ради тебя».

И теперь не осталось никого, кто мог бы сказать мне…

«Я говорю тебе. Ты можешь верить мне. Ты должен верить мне. Разве не я тот человек, который убил мать собственных детей? Разве не я тот человек, который сбил ее машиной, затем дважды переехал ее колесами, нашел и забрал из ее сумочки фотографию, которую она привезла с собой, чтобы подкрепить твою вину? Разве не я тот человек, который затем спокойно уехал и ничего не почувствовал? Разве не я тот человек, который вернулся к себе домой к своей молодой любовнице и продолжил жить как ни в чем не бывало? Так неужели я, совершивший все это, окажусь неспособным убить болезненное, никчемное, отсталое дитя, обременившее нашу жизнь, ожившую иллюстрацию моего собственного фиаско как отца? Разве не я тот человек, Гидеон? Разве не я?»

Вопрос ножом вспорол прошедшие годы и вывалил на Гидеона сотни воспоминаний. Они мелькали, множились, раскручивались перед ним. И каждое вопрошало: «Разве не я тот человек?»

Да, этот человек — он. Он. Конечно, это он. Ричард Дэвис всегда был этим человеком.

Но признание этого факта — окончательное принятие его — ни на гран не уменьшило вины Гидеона.

И поэтому Гидеон снова двинулся в путь. Его лицо полосовал дождь, волосы облепили череп. Ручейки, как вены, бежали вниз по его шее, но он не ощущал ни холода, ни сырости. Путь, которым он шел, казался ему бесцельным, но это было не так, несмотря на то, что сам он едва отдавал отчет в том, как Парк-лейн сменилась Оксфорд-стрит, как Орчард-стрит завернула на Бейкер-стрит.

Из трясины всего, что Гидеон вспомнил, что ему сказали и что он разузнал сам, выкристаллизовалось четкое понимание одной вещи, и он ухватился за нее как за соломинку: единственный способ хоть как-то исправить содеянное состоит в том, чтобы сначала принять содеянное. Он должен принять его, потому что только он сумеет исправить то, что еще можно исправить. Потому что остался только он.

Он не в силах вернуть свою сестру к жизни, не в силах спасти мать от гибели, не в силах возвратить Кате двадцать лет ее жизни, которые она пожертвовала, действуя по плану его отца. Но заплатить Кате за эти двадцать лет он может и, таким образом, хотя бы в этой части выполнит условия дьявольской сделки, которую заключил с ней отец.

Более того, существует и способ расплатиться с ней, способ, который одновременно подведет черту под всем, что произошло: от гибели его матери до утраты его музыки, от смерти Сони до обнажения перед публикой жизни всех, кто был связан с Кенсингтон-сквер. У этого способа длинная, изящная талия, совершенной формы завиток и два изумительных перпендикулярных эфа; создал этот способ двести пятьдесят лет назад Бартоломео Джузеппе Гварнери.

Он продаст скрипку. Сколько бы денег ни принес аукцион, какой бы высокой ни оказалась сумма (а будет она астрономической), он все отдаст Кате Вольф. Только этими двумя действиями сможет он выразить свои сожаления и принести извинения. Никакие другие усилия с его стороны не будут достаточны.

Совершив эти действия, он замкнет круг преступлений, лжи, вины и наказания. Его жизнь после этого навсегда изменится, но наконец-то она станет его жизнью. Он хочет этого.

Гидеон не имел ни малейшего понятия о том, который пробил час, когда он наконец прибыл на Чалкот-сквер. Он промок до нитки, долгие скитания по городу обессилили его. Но теперь, когда картина его прошлого и настоящего была восстановлена, а на ближайшее будущее составлен план действий, в душе Гидеона впервые за долгое время возникло ощущение покоя. И все-таки последние ярды показались ему бесконечными. Когда он преодолел их, ему пришлось чуть ли не втаскивать себя на крыльцо, цепляясь за перила. Привалившись к двери, он стал искать по карманам ключи.

Связки ключей не было. Он нахмурился. Прокрутил в голове события дня. Вышел из дома он с ключами, потому что ехал на машине. Он поехал в Темпл, чтобы поговорить с Крессуэлл-Уайтом, а после этого отправился к отцу, где…

Либби, вспомнил он. Это она вела машину. Она была с ним. В какой-то момент — как давно это было! — он попросил Либби оставить его, и она выполнила его просьбу. Следуя его указаниям, она взяла его машину. Значит, связка с ключами у нее.

Он развернулся на крыльце, чтобы спуститься к ней в квартиру, но вдруг входная дверь его дома распахнулась.

— Гидеон! — воскликнула Либби. — Какого черта? Ты что, не мог взять такси? Почему ты не позвонил мне? Я бы приехала… Слушай, звонил тот коп, что приходил к тебе поговорить насчет твоего дяди, помнишь? Я не стала снимать трубку, но он оставил сообщение, хочет, чтобы ты ему позвонил. С тобой все… Черт, что же ты не позвонил мне?

Не умолкая ни на секунду, она широко распахнула дверь и втащила Гидеона в дом. Они двинулись к лестнице. Гидеон молчал. Либби продолжала говорить, как будто на все свои вопросы она получала ответы.

— Ну-ка, Гид, обопрись об меня. Вот так. Где ты был? Ты дождался папу? Вы с ним поговорили? Все хорошо?

Они взобрались на второй этаж. Гидеон хотел повернуть к музыкальной комнате, но Либби направила его в кухню.

— Тебе нужно выпить горячего чая, — сказала она. — Или супу. Или… Садись. Давай я приготовлю тебе чего-нибудь.

Он послушно сел.

Она трещала без остановки. Ее голос звенел, лицо раскраснелось.

— Я решила, что лучше подождать тебя здесь, — говорила она, — ведь ключи-то у меня. Можно было, конечно, дождаться и у меня в квартире. Я даже спустилась туда ненадолго. Но потом позвонил Рок, и я сглупила — ответила ему, потому что подумала, что это ты звонишь. Боже, он совсем не тот, за кого я его принимала, когда только познакомилась с ним. Представляешь, он хотел прийти ко мне. Говорит, давай все обсудим, представляешь?

Гидеон слышал ее и не слышал. Он сидел за кухонным столом, беспокойный и мокрый.

Либби затараторила еще быстрее, заметив, что он заерзал на стуле:

— Рок хочет, чтобы мы снова стали жить вместе. Ну понятно, что он просто ведет себя как собака в стогу сена, или как вы это называете. Он даже сказал: «Я тот, кто тебе нужен, Либ». Нет, ты можешь поверить? Как будто это не он запрыгивает на все, что шевелится, лишь бы имелись нужные части тела. На кой мне такой муж, спрашивается? И вот он говорит: «Ты знаешь, что мы подходим друг другу», а я ему: «Мне нужен Гид, а не ты, Рокко. Ты мне совсем не подходишь». И я вправду так считаю. Ты подходишь мне, Гидеон. А я тебе.

Она ходила по кухне. Очевидно, в конце концов она остановила свой выбор на супе, потому что, порывшись на полке холодильника, она обнаружила там упаковку томатного супа с базиликом и с торжествующим видом предъявила ее Гидеону.

— И срок годности еще не истек, представляешь? Я мигом разогрею. — Либби нашла кастрюлю и вылила туда суп. Пока суп грелся на плите, она вынула из буфета тарелку, все это время продолжая говорить: — Слушай, что я придумала. Мы можем свалить из Лондона на некоторое время. Тебе нужно отдохнуть. Мне давно пора в отпуск. Так что можно отправиться в небольшое путешествие. Например, поехать в Испанию, погреться на солнышке. Или в Италию. Или даже в Калифорнию, а? Познакомишься с моими родителями. Я им рассказывала про тебя. Они знают, что я тебя знаю. То есть я сказала им, что мы живем вместе и все такое. Ну, в некотором роде. То есть не сказала в некотором роде, а живем в некотором роде… ты знаешь.

Она поставила перед ним тарелку, рядом положила ложку, сложила в треугольник салфетку.

— Вот, — сказала она и взялась за лямку своего комбинезона, которая в отсутствие пуговицы держалась на булавке.

Заметив, что Гидеон смотрит на нее, Либби стала нервно расстегивать и застегивать булавку.

Никогда раньше Гидеон не видел, чтобы Либби нервничала. Он вышел из задумчивости и внимательно присмотрелся к ней.

Она спросила:

— Что?

Он поднялся.

— Мне надо переодеться.

Она сказала:

— Я принесу тебе сухую одежду, — и направилась в сторону музыкальной комнаты и спальни, расположенных друг напротив друга. — Что ты хочешь надеть? Джинсы? Свитер? Ты прав, конечно. Давно надо было снять мокрое. — И когда Гидеон пошел вслед за ней, она повторила: — Я принесу. Ты, это… подожди здесь, Гидеон. Сначала нам надо поговорить. То есть я хочу объяснить…

Она умолкла. Сглотнула. Этот звук Гидеон расслышал с расстояния пяти футов. Такой звук производит рыба, когда бьется на дне лодки, делая смертельные вдохи.

Гидеон перевел взгляд за Либби и увидел, что в музыкальной комнате темно. И хотя в выключенном свете ничего странного не было, темнота заставила Гидеона насторожиться. К тому же, заметил он, Либби явно старалась преградить ему дорогу в музыкальную комнату. Он сделал шаг вперед.

Либби торопливо заговорила:

— Слушай, Гидеон, вот что я хотела тебе объяснить. Ты для меня номер один. И я подумала… Я подумала, что должна тебе помочь. Я должна помочь нам, чтобы мы стали «мы» по-настоящему. Потому что это ненормально, что мы вместе, но не по-настоящему вместе, так ведь? И для нас обоих будет здорово, если мы… ну, понимаешь… тебе это нужно. И мне нужно. Мы нужны друг другу, и мы должны быть тем, что мы есть. А мы есть то, что мы есть. Это не то, что мы делаем. И я смогла придумать только один способ, чтобы заставить тебя понять это, потому что все мои разговоры до посинения ни к чему не приводили, и ты знаешь это, и вот что…

— О господи, нет!

С нечленораздельным воплем Гидеон оттолкнул ее в сторону.

В музыкальной комнате он нащупал ближайший выключатель. Ударил по клавише.

И увидел.

Гварнери — то, что от него осталось, — лежал рядом с радиатором отопления. Его гриф был сломан, верхняя дека пробита, бока разбиты в щепу. Мостик разломан пополам, и разорванные струны обвили жалкие руины. Единственной частью скрипки, избежавшей уничтожения, был ее совершенный завиток, изящно изогнутый, словно до сих нор он продолжал тянуться к пальцам скрипача.

За его спиной Либби быстро говорила высоким голосом. Гидеон слышал слова, но не понимал их смысла.

— Потом ты сам скажешь мне спасибо, — частила она. — Может, не сейчас. Потом. Я клянусь. Я сделала это для тебя. И теперь, когда она наконец ушла из твоей жизни, ты можешь…

— Никогда, — сказал он сам себе. — Никогда.

— Что никогда? — спросила она и, когда он приблизился к скрипке, опустился перед ней на колени, прикоснулся к искореженной деке, ощущая, как жар его пальцев смешивается с прохладой лакированного дерева, повторила звенящим настойчивым голосом: — Гидеон? Что никогда?

Он молчал.

— Послушай меня. Все наладится. Я знаю, ты сейчас расстроен, но ты должен понять, что другого выбора не было. Теперь ты свободен от нее. Ты свободен и можешь быть собой, а это куда больше, чем парень, который пиликает на скрипочке. Ты всегда был больше, чем просто тот парень, Гидеон. И теперь ты сам это увидишь, как вижу это я.

Слова ударялись о него, но он улавливал лишь звук ее голоса. И поверх этого звука — еще один, мощный рев будущего, которое вздымалось над ним приливной волной, черное и бездонное. Оно накрыло его, лишив сил и власти, и в мгновение ока все, что он знал, сократилось до одной-единственной мысли: ему помешали сделать то, что он хотел и что планировал сделать. Опять. Опять.

Он закричал:

— Нет! — И: — Нет! — И еще раз: — Нет!

Он вскочил на ноги. Он не слышал, как вскрикнула Либби, когда он бросился на нее. Вес его тела сбил ее с ног, и они оба упали на пол.

Она визжала:

— Гидеон! Гидеон! Нет! Перестань!

Но слова — это ничто, это даже меньше, чем шум и ярость. Его руки опустились на ее плечи, как в прошлом. Его руки на ее плечах. И он держал ее до конца.

Благодарности

Я не сумела бы закончить столь масштабный проект в отведенное для него время без участия и помощи многих людей как в Соединенных Штатах, так и в Англии.

Что касается Англии, то я бы хотела выразить свою благодарность Луизе Дэвис, директору колледжа Норланд, за то, что она позволила мне наблюдать за процессом обучения нянь и за предоставление информации о жизни женщин, чья профессия — уход за маленькими детьми; юристам Годфри Кэрри, Джоанне Корнер и Шарлотте Берчер, которые помогли мне разобраться с тонкостями британской юриспруденции; сестре Мэри Оторман из монастыря Успения на площади Кенсингтон-сквер за разрешение посетить монастырь и часовню и за рассказ об истории самой площади; старшему суперинтенданту лондонской полиции Полу Скотни (участок Белгрейвия) за то, что он просветил меня относительно порядков и процедур, существующих в полиции, а также подтвердил в очередной раз, что моими самыми снисходительными читателями являются британские полисмены; старшему инспектору Пип Лейн, которая всегда с готовностью осуществляла связь между местной полицией и мною; Джону Оливеру и Мэгги Ньютон из тюрьмы «Холлоуэй» за информацию о пенитенциарной системе Англии; Суоти Гамбл за все, от расписания автобусов до адресов больниц с травматологическим отделением; Джо-Энн Гудвин из газеты «Дейли мейл» за то, что познакомила меня с законами, которые регулируют публикацию сведений о следствиях и судебных процессах по делам об убийстве; Сью Флетчер за то, что она щедро поделилась со мной услугами находчивой Суоти Гамбл; и моему агенту Стефании Кейбот из агентства «Уильям Моррис», которая преодолеет любое препятствие.

А в Соединенных Штатах я от всей души благодарю Эми Симе из Филармонического общества округа Ориндж за то, что она не отпустила меня до тех пор, пока не убедилась, что я могу писать о скрипке более или менее точно; Синтии Фейст, которая позволила мне присутствовать на ее уроках игры на скрипке; доктору Гордону Глобусу, который углубил мое понимание психогенной амнезии и терапевтических протоколов; доктору Тому Рубену и доктору Роберту Гринбергу, которые предоставляли мне медицинские сведения всякий раз, когда я их об этом просила; и моим студентам с курсов писательского мастерства, которые знакомились с первыми набросками романа и делились своими впечатлениями.

Перед моей замечательной помощницей Даниэль Азулей я в особом долгу. Без нее я не смогла бы написать предварительный вариант столь длинного романа за десять месяцев. Помощь Даниэль в любой области — от исследовательской работы до выполнения мелких поручений — была абсолютна необходима для того, чтобы я оставалась здорова душой и телом. Говорю ей здесь огромное спасибо.

И наконец, я, как всегда, благодарна моему редактору в издательстве «Бантам» Кейт Мичак, которая умеет задавать правильные вопросы о самых сложных поворотах сюжета; моему литературному агенту в США Роберту Готлибу из агентства «Трайдент медиа», который представляет меня с энергией и творчески; моему коллеге писателю Дону Маккуинну, который галантно выслушивал мои сомнения и страхи, и Тому Маккейбу, который великодушно уступал дорогу творческому локомотиву всегда, когда это было нужно.

ELIZABETH GEORGE

A TRAITOR TO MEMORY

2001

Примечания

1

Герой романа Эмили Бронте «Грозовой перевал», чью роль Лоренс Оливье исполнял в экранизации 1939 года.

2

Кларк Гейбл и Клодетт Кольбер, исполнители главных ролей.

3

Общежитие, гостиница (англ.).

4

Музыкальные термины: staccato — стаккато, отрывисто; legato — легато, связно; sul tasto — у грифа (прием игры на струнных смычковых инструментах); sul ponticello — у подставки (то же).

5

Лондонская тюрьма.

6

Вполголоса (ит.).

7

Сид Вишес — бас-гитарист группы «Sex Pistols».

8

Имена означают соответственно «свобода», «равенство», «братство».

9

Барбикан-центр — крупный культурный центр в лондонском районе Барбикан.

10

Из «Макбета», акт I, сцена 7, в переводе М. Лозинского.

11

Возлюбленный его матери (фр.).

12

Свою мать и ее любовника (фр.).

13

Шекспир У. Гамлет. Акт III, сцена 4. Перевод А. Кронеберг.

14

Шеринг Генрик (1918–1988) — знаменитый мексиканский скрипач польского происхождения.

15

Высшее музыкальное учебное заведение, консерватория.

16

Целиком, вместе (фр.).

17

Один из рабочих районов лондонского Ист-Энда.

18

По-семейному (фр.).

19

Менухин Иегуди (1916–1999) — американский и английский скрипач; 1965 году возведен королевой Елизаветой II в рыцарское достоинство.

20

Мачу-Пикчу — древний город инков в Перу, на высоте 4000 метров

21

«Пресс ассосиэйшн» — крупнейшее частное информационно-телеграфное агентство

22

Уайльд О. Женщина, не стоящая внимания. Перевод Н. Дарузес.

23

Здесь: бедствие, катастрофа (фр.).

24

Имеется в виду английский архитектор Кристофер Рен (1632–1723), автор реконструкции Лондона в 1666 году.

25

Произведения искусства (фр.).

26

Высокая мода, от-кутюр (фр.).

27

Боже мой (нем.).

28

«Национальный фронт» — крайне правая организация, проповедует расистские взгляды.

29

Стручковая фасоль (фр.).

30

Ansiosamente (ит.) — беспокойно, тревожно; animato (um.) — оживленно, воодушевленно.

31

На месте преступления (лат.).

32

Образ действий (лат.).

33

Здесь: первопричина (фр.).

Content

Элизабет Джордж
ПРЕДАТЕЛЬ ПАМЯТИ

Мейда-Вейл, Лондон

Гидеон

Глава 1

Глава 2

Гидеон

Гидеон

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Гидеон

Гидеон

Глава 6

Глава 7

Гидеон

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Гидеон

Гидеон

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Гидеон

Гидеон

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Гидеон

Глава 18

Гидеон

Глава 19

Гидеон

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Гидеон

Глава 24

Гидеон

Глава 25

Гидеон

Глава 26

Гидеон

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Благодарности

Примечания