Александр БАРЧЕНКО

СПАСИТЕЛЬ

Дневник дяди Саши лежит на моём письменном столе больше года.

Больше года назад, только что вспыхнула чудовищная война, мне пришлось вернуться на родину.

Одиннадцать лет я дышал тяжким, но притягательным наркозом столицы. Выезжал изредка на запад и — чаще — на север. С севером сжился. И было в душе настороженное чувство чужого, когда вместо тонкого кружева и бархатной глубины тёмно-зелёных елей, куда глазом ни кинь, по сторонам пути раскинула голые руки плоская ровная пожелтевшая степь, стали пучиться стеклянными глазками чисто причёсанные золотоголовые мазанки, грозили скрюченными пальцами «журавли» у колодцев.

В то время я уже решил, что пора и мне надеть серую шинель. Я ехал повидать родные места — как думал в то время — в последний раз — перед отъездом на фронт.

Я прожил неделю в степном городке, белом от штукатуренных стен, пшеничной муки и известковой пыли, что тяжёлым облаком висла над площадью и превращалась в золото в лучах заката.

И лишь накануне отъезда я вспомнил про дядю Сашу. Говорить откровенно — вспомнил не я. Старая нянька, Катерина Фёдоровна, выходившая всю нашу семью, спохватилась за ужином:

— А дяденьку, стало быть, так и не повидаете? Он о тебе, Сашенька, часто вспоминал. На святки приедет, сейчас перво-наперво: ну а тёзка мой как? Что, мол, пишет. Каковы, дескать, успехи.

Брат поспешил подтвердить:

— В самом деле, старик будет очень пенять.

— До Колодезки тридцати вёрст не будет, — подхватила няня. — Давеча дождичек попрыскал. Нонче с вечеру-то, по холодочку, как, небойсь, славно. А завтра, Бог даст, пообедамши — и назад. Как раз к поезду и поспеешь.

И снова перед глазами моими — степь, выжженный злым летним солнцем отдыхающий «пар» и безбрежный, живой, мягко звенящий, взборожденный тенями, волнующийся океан зреющей пшеницы.

Какая чужая и вместе с тем близкая по воспоминаниям далёкого детства крохотная усадьба отшельника дяди. Его кабинет с оленьими, лосиными рогами по голым бревенчатым стенам, с массой оружия и большим выцветшим портретом в бархатной раме. Бледная большеглазая женщина южного типа с косою, по-девичьи перекинутой через плечо на грудь, — моя тётка, Милица Христофоровна, жена дяди Саши, болгарка.

Вот портрет его самого. Тоненький, стройный хлыстик-корнет. Старинный форменный шарф с большими кистями, прямой палаш и фуражка с модным тогда козырьком — большим «утиным носом».

Трудно узнать безусого корнета в сморщенном, обрюзгшем бородаче, что сейчас помогает мне натянуть коломянковый пыльник, обнимает и крестит на прощанье.

Только те же молодые глаза сверкают из-под седых нависших клочков — на портрете они оттенены круто изогнутыми бровями.

— Ну, тёзка, помогай Бог. Помни, брат, крепко, что война не праздник. Страшное дело война. Ну да тебе ничего. Тебе, слава Богу, четвёртый десяток. А меня, сударь мой, по осьмнадцатому годочку в поле выпустили. Марш маршем… В сердце пожар: «Взвод! Палаши вон!..» А как увидел в первый раз убитого — да и то не свои, не уланы, — казаки порубили, как девчонка — в истерику. И бифштекса по-английски потом видеть не мог, покуда не обтерпелся, как следует, покуда глаза не притупил. Так-то… А каракули, брат мой, ты не кидай в печь этак-то, не читавши. Писатель я плохой, а только брехуном сроду никто меня не ругал.

Я успокоил ревнивого автора.

— То-то смотри. А моё тебе слово опять — не быть тебе в этой войне убиту. Так и знай. И смеяться нечего.

— Вашими, дядя, устами мёд бы пить.

— И попьёшь. Только не моими. Мои глубоко будут. Да… Ну, Христос с тобой.

И почему-то у меня при этих словах сжалось сердце, сжалось с настоящей болью — будто всерьёз должен сбыться последний печальный намёк старика. Захотелось обратить разговор в шутку, не уносить с собой пророчества, печального для автора.

— Полноте, дядя. Вы не меня, вы внуков переживёте. Вы такой же хиромант, как политик.

— Политик? — дядя сердито укусил усы. — Смейся, брат, смейся… Нет уж, если я говорю, что братушки нас предадут, если я говорю, то и стекло в раме не треснет! — дядя ткнул пальцем в сторону портрета в бархатной раме. — Стало быть, так.

Дядя повернулся к образу, часто закрестился.

— И спасибо Отцу небесному, что не дал покойнице до того дожить. И меня, Преблагий, прибери поскорее. С того света хоть глядеть будет не страшно. С Богом, тёзка. Лихом не поминай.

Поминать лихом старика, особенно теперь, когда страшные пророчества его сбылись слово в слово, когда сам я, тяжело больной, простившись с офицерской шашкой, в родной усадьбе с чувством брезгливого отвращения вскрываю газеты — какие вести принесёт ещё телеграф оттуда, с далёких снежных вершин, тридцать лет назад политых русской кровью, русскими костями засеянных?

С каждым днём распускается всё шире над этим посевом страшный махровый цветок, с каждым днём, источая кровавую росу, расцветает пышнее.

И, возвращаясь по воскресеньям из церкви, где рядом с оградой приютился серый гранитный кубик с короткой вязью: «Ротмистр и кавалер Александр Михайлович Елецкий», я с новым интересом перелистываю ветхую тетрадку пожелтевшей кожи.

Нет, дядя Саша. Твой наивный, но правдивый дневник не брошен. И те русские люди, которые вместе с участниками освободительной войны не боялись открыто указывать на физиономию тех, кто получил свободу, жизнь и будущность на костях и крови русского солдата, те с удовлетворением прочтут отрывок из ветхой тетради…

I

Мороз пробовал втиснуться в землянку через распахнутую скрипучую дверь. Натолкнулся на упругое потное тепло, отяжелел и облаком плотного пара завесил крошечные сени. В клубах морозного пара обсыпанная снегом, заиндевевшая фигура казака стала похожей на привидение.

Среди вороха сёдел и полушубков завозились. Высунулась стриженная ёжиком голова, сонно захлопала глазами:

— За каким делом? Ишь, настудил… С пакетом?

— К его с-кородию.

— Пакет-то от кого? Говори толком.

— Никак нет. Без пакета. На словах приказано. Побуди поскореича.

— Легко сказать — побуди… Как его теперича разбудишь, ежели он давеча в Габрово поехал. Подводы, слышь, там застряли. Ближе полдён завтра не воротится. Да кто требует-то?

— Генерал требует.

— Бригадный, стало быть?

— Не… Сам требует. Начальник отряда.

Сонные глаза ёжика разом проснулись, прояснели. Денщик вылез из-под защиты полушубка, вскочил и для чего-то заспешил застёгнуть крючки на куцем мундире.

— Отрядно-ой? Вона… Как же теперича? Барин тоже не без спросу поехал. Давеча от бригадного приказание было.

— Для нас это всё единственно… Как приказано нам: иди, мол, к его скородию и тащи сей момент. Коли самого не захватишь, другим господам офицерам доложи.

Денщик с сердцем отплюнулся.

— Так бы и говорил. Стало быть, приказано звать, кого найдёшь. А то — сей момент… Страху нагнал. Ишь, орлом разлетелся. То-то вам, Данилычам, шпор не полагается.

Денщик, продолжая ворчать, направился в угол к складной походной кровати, затормошил крепко спеленатый одеялом свёрток.

— Ваше… балродие, ваш… балродь!..

— А? А? Чего?..

Худенький, румяный, заспанный уланский корнет зябко корчился на постели, поджал разутые ноги, сощурясь на тусклую лампочку, вывёртывал челюсти зевотой.

— Ваше благородь… Вот тут, стало быть, от генерала. Как барин мой скоропостижно уехадчи, приказано господ офицеров каких ни на есть…

— А-а-ах! Что такое? Генерал? Какой генерал?

— Так что начальник отряда, — пробасил от двери казак. — Наказывали, чтобы сей момент.

— Разве начальник отряда вернулся?

— Так точно. Не серчали бы.

— Сейчас, сейчас… Я сию минуту.

Молоденький улан звенел шпорами, натаптывая тесный сапог. Подтянул ремнём новый полушубок. Наскоро поскрёб голову щёткой с зеркальцем. По привычке перед тем же зеркальцем наскоро нащупал под носом чуть заметную «тень».

— Ну, я готов… Идём, голубчик… А что, он очень сердит?

— Кто, ваш… балр?..

— Да начальник отряда? Скобелев?

Казак отозвался не без доли снисходительного к юности офицера пренебрежения:

— А Христос его знает… Обнаковенно серчает.

II

После землянки это смело можно было назвать дворцом. Хату, что пастухи-болгары прилепили к откосу горы, наши сапёры исправили и обрядили. Снаружи присыпали снежком, а внутри стены щитками-донышками ящиков из-под сухарей и консервов.

Верный, хотя и ленивый драбант генерала задрапировал стены текинскими коврами — остатки генерал-губернаторского кабинета барина. Взбил по-бухарски тахту. Даже туалетный столик с зеркалом, щётками и дюжиной благоухающих флаконов прятался в складках драпировки в изголовье.

Улан, не успевший проснуться как следует, растерянно щурился на яркий рефлектор, не мог разглядеть сначала, к кому надо являться в целой группе штабных возле складного походного стола.

— Привёл?

Было в полном, чуть грассирующем, с лёгкой хрипотой голосе что-то, что разом толкнуло корнета к коренастому блондину в теплом, на бараньем меху, сюртуке, сшитом не особенно ладно, с генерал-майорскими погонами.

— Ротмистр?

— Не… Оны в Габрово уехадчи.

— Командирован?

— Так точно.

— Э-эх!.. Именно сегодня? Алексей Николаич! Я вам скажу, это дело меняет. Придётся, пожалуй, до завтра…

Невысокий плотный полковник с аксельбантами генерального штаба внимательно приглядывался к юному растерянному лицу офицера. Тот переминался с ноги на ногу, с рукой у козырька — выбирал момент для рапорта.

Полковник чуть улыбнулся, одобряюще кивнул юноше и наклонился к генералу:

— Что? Который? Этот? Да, да…

Корнет улучил минутку, звякнул шпорами, вытянулся — хлыстик хлыстиком даже в полушубке.

— Честь имею… К штабу вашего превосходительства, в качестве ординарца. Корнет Елецкий. Прибыл в отряд утром сегодня, в отсутствие вашего превосходительства.

— Да, да… От кого это? Ах, вы от Фёдора Фёдоровича? Это другое дело. Сегодня прибыли? Не отдыхали ещё?

— Так точно, проспал два часа.

— Говорите откровенно, очень устал?

— Никак нет, ваше превосходительство. Совершенно отдохнул. Извольте приказывать.

Генерал в тёплом сюртуке одобрительно переглянулся с полковником, развернул холёной рукой бакенбарды. Насквозь прожёг острым взглядом вытянувшегося в струнку юнца.

— Гм-да… Приказать, я вам скажу, недолго. Приказание надо вы-пол-нить-с! Верхом ездите?

Корнет понял вопрос и просто ответил:

— Так точно, езжу.

— Ага… По топографии сколько на выпуск?

— Средний бал выпуска двенадцать, ваше превосходительство.

— Ого? Пистолет!.. Стало быть, не заблудитесь? В таком случае глядите сюда.

Генерал проехался твёрдым, обточенным ногтем по приколотой кнопками к столу двухвёрстке.

— Это?

— Перевал, ваше превосходительство.

— Это?

— Седловина, ваше превосходительство. Террасами сходит в долину. Так точно… саженей сорок.

— Угу… Видите, вправо от перевала круглая батарея? Ну, хоть не шесть вёрст, а семь с половиной. Сумеете вы добраться ночью туда?

— Думаю, что сумею, ваше превосходительство.

— А знаете, чем это пахнет?

— Не могу знать.

— «Владимиром». Да, да, да… Только я вам скажу, я за моих ординарцев даром Кладищева не тревожу. «Владимир» по статуту… Ежели вернётесь. Понимаете — ежели вернётесь. Ну а не вернётесь, чур, на том свете на меня Богу не ябедничать.

— Рад стараться.

— Алексей Николаич, каков петушок?

Генерал внезапно переменил тон, стал кидать сухо, будто сердясь:

— За батареей лощинка. Видите? В лощинке сухари. Вот именно… Транспорт шёл к Сулейману. Коней успели подлецы выпрячь и удрали. С батареи взять весь подвижной состав. Слышите, весь! Ежели не хватит, прикажете моим именем господам офицерам уступить верховых. Транспорт пойдёт долиной, кругом. Вы же немедля назад.

— Слушаю, ваше превосходительство.

Звонкий молодой голос корнета насквозь пропитался радостью. С первых шагов — и ответственная командировка.

Генерал будто читал его мысли, настойчиво добавил, по привычке коверкая неугомонными пальцами «клячку»:

— Я вам скажу… Дело важнее, чем кажется на взгляд. Держите, голубчик, в голове, что от этих сухарей зависит вопрос: поспеем ли мы поддержать Мирского. Князь ждёт уже нас, но там у нас свои соображения… А сухари нужны во что бы то ни стало. В этих сухарях судьба не только Шипки, а… Адрианополя. Поняли? Барано-ок! Лётом — к Дукмасову. Пусть он уступит корнету на сегодня своего серого.

Молодой улан, забыв субординацию, умоляюще перебил генерала:

— Ваше превосходительство… Виноват… Ради Бога. Разрешите мне на своём. Подо мной два своих в походе. Собственного табуна, ваше превосходительство.

— Пожалуйста, пожалуйста. Вы, стало быть, помещик? А… Почти соседи, ежели от Рамбова считать. Ну, с Богом!

Помолчав, генерал продолжал:

— Алексей Николаич снабдит вас сейчас двухвёрсткой. Компас у вас есть? Кстати, Дукмасов снял мимоездом кроки с этого дюйма. Вот… Теперь вам ещё легче ориентироваться. Кстати, голубчик, совет: не набивайте кобуры провизией. Четвёртка шоколаду да глоток коньяку на морозе лучше целого окорока. Курковский! Корнету на дорожку посошок!..

Генерал кивнул бровью, и денщик в нитяных, не вполне ещё утерявших белый цвет перчатках вырос перед молодым офицером с подносиком, заплесканным срывавшейся с бокала душистой пеной.

III

Возле занесённого снегом обломка скалы, того самого, который давеча, по пути на батарею, корнет Елецкий принял за часового турецкого пикета, артиллерист-провожатый остановился, махнул рукавицей под спрятанный в башлык козырёк, просипел простуженным горлом:

— До этих местов вашскродие приказано проводить. Прикажете назад оборотиться?

Корнет торопливо распахнул полушубок.

— Спасибо, голубчик. Теперь я один доберусь. Я как раз на этом свёртке чуть не сбился. Спасибо. На-ка тебе за работу.

— Благодарим покорно.

Солдатик зажал в рукавице целковый, ступил два-три шага и сразу слился с мутным белесым фоном снежного покрова. Через секунду невидимкой не то с земли, не то с неба донеслось знакомое простуженное сипенье:

— Дай Бог час, вашскродие. Более всего за овражком опасайтесь. На отряд тропочка по гребню, а прямиком шлях на Шейново. Сохрани Бог, не замело бы…

Корнет шевельнул шенкелем, и мохнатый донской конёк, пофырчав на ветер, двинулся вперёд, осторожно переступая копытами.

Из ущелья откуда-то вырвался ветер, сорвал с сугроба белый полог, взметнул кверху и обсыпал разгорячённое лицо офицера острыми иглами.

— Левей, левей подавайся! — просипело позади. — Левей, ваше благородие. Чтобы овражек с правой руки-и… авой-ава-а-а!..

Ветер опять рванул из ущелья, разжевал слова и погнал их назад, в горло кричавшего.

Молодой офицер поправился в седле, подобрал поводья.

Поручение выполнено. Он сам съездил к обозу, подождал, пока запрягали, и вернулся на батарею лишь тогда, когда заскрипела, заголосила под дружным усилием привычных к тяжести артиллерийских уносных передняя арба с драгоценным грузом.

Командир напоил его чаем в землянке. Вот живут люди. И не день и не два. А он ещё ахнул первую минуту при виде своего помещения в отряде.

У отшельников далёкой батареи ничего не нашлось даже к чаю, гостя побаловать — размочили дюжину белых турецких сухарей из того же захваченного обоза. Правда, денщик командира подал к столу хвостик копчёной «московской» колбасы, но у гостя не поднялась рука на эту заплесневелую драгоценность.

Внезапно тревожное чувство, скорее не страха, а нетерпения перед близким концом удачно выполненного дела, поёжило сердце офицера, будто острый морозный ветер протиснулся между петель полушубка, прополз по груди.

Удастся ли ему так же благополучно вернуться?

Э, никто, как Бог! Если уж удалось разыскать батарею под носом у турок, неужели Бог не поможет теперь?

Умный конёк, наверное, запомнил дорогу — побольше воли ему. Да что бы с ним самим ни случилось, долиной к отряду утром подойдут двенадцать тысяч пудов сухарей. К князю Мирскому поспеет поддержка, и ей он будет обязан корнету Елецкому, месяц назад не смевшему закурить в присутствии прапорщика.

Гордое чувство захлестнуло душу корнета. Как в детстве, при большой радости, к горлу подкатил щекочущий клубок.

Инстинктивным радостным движением, бодро выпрямившись, натянул поводья, сжал опушенные инеем бока коня.

Тот как раз в это время замялся было перед чем-то, ему одному видимым под ногами, прянул ухом, выпустил на ветер глубокий вздох, тотчас одевшийся клубами пара.

Под движением поводьев нехотя поднял низко опущенную голову, посланный неожиданным ударом шпор, рванулся вперёд, щепотко перебрал копытами, замахал чёлкой, будто говоря: «По мне, всё равно, куда хозяин прикажет…»

Слепая белесая мгла, одинаково мутная со всех сторон, — будто бы в облачном небе повис всадник с конём. Изредка лишь скрипнет снег на чисто обметённом горбе да за хребтом со стороны Шипки ветер подхватит и донесёт до ушей глухие, упругие, ахающие удары орудий, словно прыгает огромный упругий мяч. Ещё реже на повороте тот же ветер доносит по ущелью редкие вспышки ружейной перестрелки, сухие негромкие звуки, совсем как топор дровосека далеко в лесу.

В башлыке, в полушубке тепло, бережно баюкает иноходь доброго конька. Иней слепит ресницы, а разлепить их — не хочется нос выставлять на мороз.

Корнет инстинктом кавалериста, ещё не зная зачем, мигом сжал шенкеля. И потом уже понял, что лошадь шарахнулась. Сразу прянула со всех четырёх ног в сторону, остановилась, вздрогнув, потом пошла дальше, настороженно прядая ушами.

Дремота у офицера разом пропала.

Оттянул книзу башлык, осадил лошадь, пробовал разглядеть, что её испугало. И стало жутко именно оттого, что ни по сторонам, ни впереди не было ничего, кроме той же однообразно белесой, слепой снежной мути.

Может быть, он сам, задремав, кольнул коня шпорой?

Долго ли он дремал?

Вытащил часы на ремне, с трудом нашарил и надавил репетитор. Ого! Он уже третий час в дороге. А там… «Владимир». Для начала не дурно. Осаженный конь вдруг оступился чуть-чуть задней ногой, пугливо съёжил круп, сторонясь от оврага.

Корнет пригляделся, протёр глаза.

Артиллерист-провожатый — помнит каждое слово — говорил, что овраг будет справа до самой заставы, что держаться надо левее. Господи! Он, очевидно, машинально дал вольт на месте. Одним движением повода выправил коня — овраг справа, как следует. Но ветер теперь в спину, а тогда заставлял прятать лицо.

Боясь пустить в сознание настойчиво застучавшую догадку, корнет повернул снова, к ветру лицом, торопливо размотал башлык, стал прислушиваться. Звенит в ушах…

Ага. Вот чужие реальные звуки. Может быть, ржание с далёкой коновязи? Это что?..

Конь снова дрогнул всем телом, снова подался в сторону. Звуки — несомненно! Какие-то странные. Словно насекомое с жёсткими крыльями летит высоко над головой: «В-в-вв…» А вот, тоном ниже, будто ночная бабочка: «У-у-у…»

Словно над самым ухом внезапно разодрали лист тонкой и жёсткой бумаги, и шагах в трёх впереди кто-то невидимый ковырнул высокий сугроб и взметнул вверх горсть снежной пыли.

Пули…

Шальные пули. Шуршащие и воющие пули на излёте. Жуткие звуки он слышал впервые, и новизна ощущения на минуту потушила в сознании всё остальное. Потом оформилось изумление. Откуда быть пулям здесь, в целом переходе от турок, на перевале, с обеих сторон занятом нашими?

И лишь последней пришла, выросла и открыла ужасное лицо своё простая и странная мысль: «Заблудился…»

IV

Жёсткая рука бесцеремонно расталкивала корнета Елецкого:

— Братушка, братушка, восстани!

Давеча, когда третий час уже плутавший в поисках дороги ординарец случайно набрёл на одинокую, полузанесенную снегом усадьбу, добрых четверть часа проблудил среди скелетов, снятых с передков арб, горбатых насыпей над погребами и сыроварнями и, добравшись до крыльца покинутого, по-видимому, дома, попытался палашом выломать замок у дверей, спавший без огня хозяин усадьбы всполошился не на шутку.

Кланялся в ноги, с плачем величал позднего гостя: «Господине», разобрав его форму. К месту и не к месту кричал: «Да живей царь Александр!» — цыкал сердито на хорошенькую смуглую девочку, на вид лет четырнадцати. Та, испуганно ёжась, прилипла к косяку двери, закусила белыми как кипень зубами оборку рубашонки, с жгучим любопытством настоящей южанки сверкала исподлобья на офицера огромными глазами.

Усадьба, оказывается, была постоялым двором, и хозяин его, Христо Вальджиев, по его словам, должен был работать «как вагабонд» всю свою жизнь, чтобы насытить аппетиты турецких чиновников. Но теперь — да живей царь Александр — всё изменится к лучшему. Правда, когда к перевалу проходил Гурко, русские солдаты забрались в погреб искать оружия и выпустили из бочек уксус. Его, Христо, как на грех, не было дома, а эта грязная грешница испугалась и спряталась, словно русские — да живей царь Александр — не братушки, неверные башибузуки. Но это пустяки. Комендант в городе говорил ему, Христо, что убытки всем возместят, как только царь Александр — да живей — прогонит неверную сволочь за Босфор, в Азию. Ах, он, Христо, совсем помешался от радости принимать у себя такого гостя. Воевода, наверное, голоден? Христо неделями жуёт сухой хлеб, но для воеводы и его команды, если, конечно, не превысить числом его скромных запасов, у него отыщется пара-другая кругов овечьего сыра. Только сена негде достать. Воевода может отсечь ему голову — толстяк Христо демонстративно подставил жирную шею — но… братушки — да живей царь Александр — начисто вымели под навесом, и ему, Христо, генерал обещал выхлопотать крест за то, что он отказался взять деньги за сено.

Когда выяснилось, что команда «воеводы» исчерпывается самим «воеводой», торопливость болгарина несколько угасла, зато выросла развязность.

Когда отогревшийся в спёртом воздухе болгарского жилья «воевода» превратился в девятнадцатилетнего безусого мальчугана с разгоревшимися по-девичьи щёками, с ресницами, непослушно занавешивавшими заспанные глаза, в то время как зубы вяло и сонно жевали, машинально, молодой кислый сыр, — хозяин постоялого двора сразу сменил раболепный тон на отечески покровительственный. Через четверть часа Христо уже запросто похлопывал корнета по плечу, тыкал с ласковым хохотом пальцем в живот, и, когда гость вытянул из кармана плетёный ремешок с дорогим золотым хронометром, хозяин без всякой церемонии потянул часы, не спросясь, к себе, долго салил крышки жирными пальцами и, выпуская из рук, цокнул языком не то восхищённо, не то сокрушённо.

Хорошенькую смуглянку хозяин скоро выгнал из комнаты. Девчонка глупа, как Валаамова ослица. Навязала её ему на голову покойница сестра. Девчонка вся в мать. Та была красавица… на горе себе. Приглянулась паше, да не захотела покинуть мужа. Ну и обоих «поризали турци-те».

Корнет, несмотря на мутную апатию страшной усталости, вздрогнул не столько от ужаса перед фактом, сколько от простоты и равнодушия тона нежного брата. Кто знает, не ждёт ли и эту прелестную смуглянку такая же участь, когда передвинутся войска. Несколько раз улыбнулся за ужином огромным чёрным глазам, пугливо блестевшим в щель чуть приоткрытой двери.

Так за столом и заснул с куском недожёванного сыра во рту. И не мог поручиться, во сне или наяву произошло то, что помнилось дальше.

Выходил Христо или нет — он не помнил. Но что запечатлелось в памяти — это, вместе с неожиданным грохотом, стуком в наружную дверь, фигура хозяина на пороге столовой. Но какая фигура? Багровое от ужаса круглое лицо, рот в виде буквы «о», обведённый чёрными хвостами усов, вскинутые кверху в отчаянии руки с растопыренными жирными пальцами.

— Турци!..

Близко, перед самым носом поражённого офицера, покрытые жилками, в ужасе ворочающиеся белки.

— Турци! Турци-те!.. Башибузуки!

Сколько холодного, леденящего ужаса может вместить одно слово. Башибузуки. Те, о нечеловеческих зверствах которых он читал в Петербурге длинные газетные столбцы. Читал и не верил, может ли дойти до этого ужаса созданный Богом человек.

Тотчас же рядом встала другая яркая мысль. Быть может, их не так много? Будем защищаться. А если нельзя — три пули. Две им, мужчинам, и третья тому несчастному прелестному ребёнку, что в ужасе прячется за дверью соседней комнаты. Он не отдаст его живым в руки потерявших человеческий облик зверей.

Не мелькнула — он с гордостью помнит — не мелькнула даже на миг позорная жалость к себе, зависть к другим. Разве не на смерть он ехал сюда, в армию?

Но зато сразу оледенела, застучала душа, бессильно подогнулись колени, бессильно упала рука, торопливо искавшая у пояса кобуры.

В кобурах оба револьвера. Кобуры… на седле…

Он безоружен. Длинным тупым палашом даже не размахнуться здесь, под низким бревенчатым настилом.

Обезумевший от ужаса Христо хрипит над ухом:

— Аз момо, господине. Аз, Христо…

Жирный грязный палец с серебряным кольцом указывает на пол. Люк в подвал.

Но он, офицер русской армии, не оставит в беде братушку с ребёнком. Смерть, так смерть вместе.

Ой нет. Башибузуки, возможно, ограничатся грабежом. В худшем случае изобьют его, Христо. Разве мало видал он их на своём постоялом дворе? Его изобьют, а девчонку захватят и продадут в гарем. Она слишком красива, чтобы оборванцы решились её убить. А присутствие русского офицера всех их погубит. Скорее… Башибузуки не ждут, выломают дверь.

Абсолютная темнота.

Мягко, беззвучно легла на место тяжёлая крышка люка. Он в западне. Над головой стук, грохот. Передвигают, опрокидывают что-то тяжёлое. Плач… Крики. Он различает знакомый испуганный голос толстяка хозяина. Его перебивает то чей-то бас, то визгливый тоненький голос. Хохочут… жалобный рёв. Толстяка Христо, должно быть, зверски колотят. Сухо вспыхнули пистолетные выстрелы. Господи! Если бы с ним были его револьверы! Если бы хоть короткая шашка вместо палаша.

Шаги звучат над самой головой. Опять голос Христо. Значит, его не убили.

Внезапно корнет Елецкий ощутил, как поднялись и зашевелились его волосы. Жёсткая ледяная рука сжала сердце, нет сил вздохнуть.

Наверху загремела кольцом крышка люка…

Страшная, бесконечно долгая минута, в течение которой сотни знакомых и давно забытых образов с бешеной быстротой несутся и мечутся в мозгу.

Узенькая полоска света. Конец! Люк открывают. Нет, бросили. Крышка со стуком упала на прежнее место. Голоса наверху затихают. Затихают шаги. Вышли, должно быть, из комнаты. Если бы ушли совсем…

Слышно, как хлопает наружная дверь. Глухо, снаружи, доносится хохот, ругательства. Долгая тишина. Ослабевшее от напряжения внимание гаснет. Кружится голова. Чудится, будто тело, шатаясь, падает вниз куда-то. Снова хлопнула наружная дверь.

— Господине!..

В ужасе, плотно прижавшись в тёмном углу, следит, как просовывается в люк голова. Толстый Христо. Отдуваясь и хныкая, хозяин спускается в люк.

— Фала Создателю… Собаки ушли.

— Башибузуки?

Ой нет. От тех бы не отвязались так скоро. Это остатки одной из частей Сулеймана. Их рыскает теперь видимо-невидимо повсюду по дороге к Адрианополю. Да, на этот раз, по-видимому, опасность миновала. Смерть прошла мимо самого носа. Всё-таки проклятые бродяги порядком его помяли. Пусть братушко не забудет напомнить об этом своим, начальству, если Господь поможет им выбраться отсюда. Денег ему, Христо, не нужно. Такие услуги деньгами не оплачиваются. С него будет довольно Георгиевского креста. Десятки болгар таскают теперь и салят полосатые ленточки за услуги значительно меньшие…

Христо внезапно переменил тон. Кротко и безапелляционно потребовал:

— Раздевайся!

— Что такое?

— Раздевайся!.. Скидывай платье. Скорее, скорее… Не думает ли братушка, что Христо может провести его к отряду в таком виде, при полной форме, когда рядом повсюду рыщут голодные бродяги Сулеймана? Ну, живее! И сапоги, разумеется. Ах, скорее же, ради Бога. Ежеминутно аскеры могут вернуться и застать их в подвале. Ах, братушка возится, как турчанка в гареме. Что! В подкладке зашиты деньги? Ну, об этом теперь некогда думать. Всё будет цело, всё. Девчонка выпорет наверху и подкладку и всё. Скорее переодевайся. Впрочем, братушка, быть может, не доверяет ему? Или желает остаться здесь, в подвале, в этом доме? В таком случае пусть он простит его. Кстати, турки разграбили дочиста. Даже скамьи и столы поломали. Ну, ну…

Грузная фигура хозяина, кряхтя и скрипя ступенями, полезла наверх с охапкой платья. На теле корнет Елецкий почувствовал грубое ледяное прикосновение холодной рубашки из домотканого деревенского холста. С непривычки долго не мог обвязать по онучам шнуром, обувая опанки. Натянул вонючий бараний полушубок, рваный, вытертый. Старая облезшая баранья шапчонка. Хорош он сейчас, должно быть, со стороны! Сунул зазябшие руки в рукава, прислонился к стене, и тотчас, вместе с упадком нервного подъёма, с исчезновением опасности, телом овладела свинцовая, обессиливающая дремота.

— Братушка, восстани!

Христо сердито толкал его, тряс за плечи.

Корнет Елецкий с трудом разлепил веки. Где он? Чья это багровая усатая рожа с сердито разинутым ртом перед ним, на вершок от его лица? Ах, это его спаситель! Разом осветилось, припомнилось всё приключение. Хозяин, сердито ворча, легонько пинал переодетого гостя сзади, когда вылезали из подземелья. Скорее, скорее… Ах, да будьте покойны, деньги останутся целы. Девчонка подпарывает сейчас подкладку и догонит их по дороге. Христо не покинет братушку-офицера до самого Габрова. Уж если офицер положился на Христо, Христо не выдаст. Лошадь, револьверы, ну, об этом сейчас нечего думать. Лошадь аскеры захватили с собой. Христо сказал, что конь заблудился, набрёл на его усадьбу ещё днём. Благо снежок запорошил следы.

Какое наслаждение после смертельной кошмарной опасности очутиться снова на воле, полной грудью вдохнуть свежий морозный воздух. Метель улеглась. Постройки усадьбы расстелили по снегу короткие тусклые тени. Месяц на ущербе пугливо подмигивает из-за клочков разорвавшейся тучи.

Скорее подальше отсюда.

— Дядя Серёжа, дядя Серёжа!

Среди адского скрипа давно не мазанных арб, терзающего стенания ослов, свиста погонщиков крик затерялся, потонул, как, беспомощно булькнув, тонет маленький камешек в бурной реке.

В тесном и грязном переулке, почти на выезде, где дорога узенькой лентой начинала подниматься на гору пропадала за перевалом, где склоны одеты прочным слежавшимся снегом, не разъезжались, а буквально тёрлись друг о друга две живые струи повозок, экипажей, всадников, меланхолично повесивши рога болгарских буйволов и обшарпанных грязных овец, с библейскими фигурами косматых чабанов, вооружённых крючками-посохами.

Беженцы болгары смешались с беженцами турками из тех, что, узнав о поражении Сулеймана, двинулись было к Адрианополю и наткнулись в тылу на отряды Мирского и Скобелева, потеряв надежду уйти от русских, положились на волю Аллаха, отдались общей струе, постоянно, как прилив и отлив в море, накипавшей или становившейся жидкой, смотря по тому, наступали наши войска или очищали занятые авангардами временно местности. Крючконосые «хаджи» в зелёных чалмах, закутанные до переносья турчанки, смуглые ребятишки с круглыми ястребиными глазами — все с сонным равнодушным видом. Судьба. Кисмет…

За мечетью с тонким игольчатым минаретом, там, где притоком из-за угла выплёскивается новая струя людей и животных, вспыхнула суматоха. На рысях идёт воинский обоз. Втиснулся в гущу между возами, потеснил в стороны, а впереди сгрудил и, вспенив живой поток, не смог одолеть встречного напора. Отсюда несутся крики, свист, гиканье, крепкая русская ругань.

Начальник обоза, пожилой бравый ротмистр, вьётся вьюном на поджарой гнедой кобылке. Щедро рассыпает удары нагайкой не столько коням, сколько погонщикам. С равнодушным, тупым, важным видом шагают усатые черномазые фигуры в коротких полушубках, в барашковых шапках. Если бы не опанки да не глиняные трубки с тонким тростниковым чубуком, совсем наши хохлы, обитатели приазовских степей. Ротмистр охрип, выбился из сил.

— Наперкович! Наперкович! Чёрт побери… Да втолкуй же этим быдлам дьяволовым. Что ж мне, огонь открывать приходится?

Горбоносый красивый серб в живописном, золотом расшитом костюме каваса наших консульств — на груди три солдатских Георгия — улыбается в усы, беспомощно разводит руками. Ничего не поделаешь, нужно переждать, пропустить самую гущу. Дома по бокам. Грязные, облупленные турецкие домики, крытые черепицей, с этажами, набегающими сверху один на другой, с решётчатыми сквозными ставнями.

— Дядя Серёжа!

— Что за чёрт? Чудится даже… Вот до чего доругался.

Ротмистр сердито кольнул шпорами кобылку. Снова заплясал между возами.

Оборванец болгарин в драном полушубке, в нахлобученной шапке протискивается к начальнику обоза, расталкивает бесцеремонно погонщиков, солдат. Дерзко схватил под уздцы офицерского коня, не пускает, ловко увертывается от нагайки.

— Ах ты образина! С ума спятил, обезьянщик несчастный. Эй, кто там ближе, оттащи его, всыпь!

— Дядя Серёжа! Ведь это же я, слушайте…

— Шурка? Шурка Елецкий, ты? В каком виде?

Оборванец с радостным смехом обнял растерявшегося ротмистра, чуть не стащивши его с седла.

— Что с тобой, Бога ради? Что за маскарад? Ведь ты телеграфировал мне в отряд, что кончил со старшинством, едешь в ординарцы?..

— Дядя, я уже был в отряде. Я из отряда… то есть я сейчас из командировки. Я вам сейчас всё расскажу… Я сейчас…

Корнет Елецкий торопливо обернулся, стал кого-то разыскивать в толпе теснившихся вокруг неожиданной сцены, обветренных лиц.

— Кого ты разыскиваешь? Да постой же, расскажи толком. Что с тобой?

— Ах, дядя… Со мной мой проводник.

— Что ж из этого? Проводник не убежит. Расскажи толком.

— Дядя, со мной приключение. Такое… Вы не поверите. Сейчас, постойте… Христо! Христо, где вы? Проходите сюда. Где же он, в самом деле?

— Эй, пропустить там проводника.

Ротмистр повернулся в седле, махнул солдатам, плотно сомкнувшимся возле группы.

— Никак нет, вашскродие. Никак нет, мы не задерживаем.

— Эй, братушки, кто тут из вас к его благородию?

— Никак нет, никто не отзывается.

— Наверное, оттёрли, отстал. Экая теснота.

Ротмистр крикнул казака, передал ему лошадь. Разминая уставшие ноги, ещё раз оглядел диковинный костюм племянника. Серб-ординарец тоже слез с лошади, подошёл к офицерам, почтительно козырнув, наклонился к уху ротмистра.

— Как ты говоришь? Гм… неудобно, да что поделаешь? Ага, кофейня? Проведи, проведи. Сидоренко, как эта чёртова толчея прекратится, доложи мне вон туда, в этот духан, или как его там, по-здешнему. Ну, идём, племянник, идём. Что начудил, чем обрадуешь?

В низкой, насквозь прокуренной комнате с вытертыми и засаленными оттоманками офицеров встретили низкими поклонами. Подали чашечки с крепким душистым кофе вместе с гущей. Ротмистр брезгливо отплюнулся.

— Прибери-ка, брат, свою бурду куда подальше. Вина нет? Ну, всё равно. Говори, Шурка, живей. Того и гляди, обоз тронется.

Ротмистр задымил крепчайшей «пушкой». При первых же фразах племянника сделал круглые изумлённые глаза и расширял их с видом крайнего изумления по мере рассказа.

— Стало быть, «Владимира» заработал? Не дурно для начала. Но постой всё-таки, зачем ты таким чучелом вырядился? Ведь ты же по-болгарски ни аза в глаза?

Племянник, сбиваясь и путаясь при одном воспоминании о страшных минутах в подвале, передал подробности приключения.

— Во-от оно что? Как ты говоришь? Ага. Так мы же сию минуту твоего спасителя отыщем. Наперкович! Распорядись, голубчик, двух вестовых верхами в переулки, пусть покричат, вызовут. Он ведь здесь, рядом. Как его, Шурочка, кликать? Христо Вальджиев? Молодчина, братушка. Деньги твои, говоришь, при нём же? При дочке? Будь покоен, доставит. Молодчина. Герой. Наперкович, запиши-ка, голубчик, как его. Не спутать бы. Что ты уставился?

Горбоносая физиономия ординарца-каваса выразила последнюю степень изумления. Разинул рот, даже и карандаш остался висеть над бумагой в остановившейся руке. Серб отозвался медленно, будто не веря ушам:

— Не-ет. Этого не может быть?

— Как не может? Что за ерунда? Шурка, да ты не спутал имя-то?

— Этого не может быть. Христо Вальджиева я лет шесть знаю. Христо Вальджиева три месяца назад, как Гурко подходил, турки вырезали. Всю семью. И старуху, и дочерей. У него корчма цела до сих пор. Пустая, возле дороги. Я перед господином ротмистром головой поручусь.

Офицеры долго молча глядели друг на друга большими глазами.

Корнет выдавил наконец из себя растерянно:

— Но, но… как же… башибузуки? Я сам слышал…

Серб спросил почтительно, сдерживая дрожание уса:

— Из подвала, ваше благородие?

— Из подвала.

— Ага…

Ротмистр ещё поглядел с минуту на племянника, перевёл взгляд на ординарца. Вдруг тяжело ахнув, выплюнул «пушку», расплескав кофейную гущу, покатился на тахту в припадке гомерического хохота.

Выкашливал сквозь слёзы и хохот, отмахиваясь руками:

— Ох, ох, ох… не могу… Батюшки! Спаситель. Вот так герой. Сколько, говоришь, в бумажнике было. Ох, не могу…

Наконец справился с хохотом. Ободряюще хлопнул сконфуженного племянника по плечу:

— Шурка! Не тужи. Восемьсот монет за «Владимира»? Плюнь. Другой за «Анюту» жизнью платится.

1916

Полковник Кладищев, начальник наградного отдела штаба главнокомандующего. (Прим. автора.)

ПРИМЕЧАНИЯ

Рассказ печатается по изданию: Историческая летопись. Спб., 1916. № 1—3. (Приложение к журналу «Русский паломник»).

Content

Александр БАРЧЕНКО
СПАСИТЕЛЬ

I

II

III

IV

ПРИМЕЧАНИЯ