Гаррисон Гарри

Значение наблюдательности

На самом деле это зависит только от врожденных способностей. Я прошел то же самое обучение, что и многие другие парни, и, возможно, торчу в этой забытой богом дыре здесь, где восток целуется с западом, а они протирают штаны за столами в Вашингтоне, только потому, что лучше запоминаю то, что вижу, да дальше прыгаю.

Наверно, первое, чему меня обучили в департаменте, было замечать необычное. Я прошептал про себя несколько теплых слов благодарности моим инструкторам, когда заметил, как этот здоровый, белокурый, похожий на Аполлона тип проходит по пляжу.

Его ноги погружались в песок!

Да именно так оно и было, и не надо долдонить мне, что, мол, это ничего не значит. Песок на пляже в Макарске точно такой же, как и на любом другом пляже Адриатического побережья Югославии, — мелкий и плотный. Ваши ноги могут оставлять на нем следы — но не настолько глубокие.

Ладно, ладно, валяйте, смейтесь, если уж невмоготу, но не забывайте, что я говорил о моем обучении. Так что лучше на минуточку поверьте мне. Эти следы были необычными. Я сидел и глядел на море, когда он прошел мимо, и я даже не повернул голову, чтобы посмотреть на него. Но на мне были темные очки, и я, не шевеля головой, долго провожал его взглядом. Это был абсолютно нормальный парень: блондин спортивного вида, около шести футов росту, в голубых нейлоновых плавках, со шрамом от операции аппендицита, нахмуренный… На любом пляже каждое лето подобных по миллиону. Но все прочие не оставляют таких следов.

Знаете что: хорош смеяться, я же просил. Я все объясню в несколько секунд. Я дал ему пройти мимо и свернуть к отелю, а сам встал, и, как только он скрылся из виду, прошел вдоль его следа до небольшой палатки, в которой сидела старуха, продававшая разничи. Наверняка я мог сделать это проще, я был тогда почти уверен, что за мной никто не следит, но это уже закон. Ведь могли и следить! К тому же все знают — если ты ни при чем, так уж ни при чем. Веди себя так, чтобы было видно — ты ни при чем. Чистый, как вынутый из моря спасательный круг, — это я. Я пошел и купил немного разничи, четвертую порцию за день. Не скажу, чтобы мне оно так уж нравилось, но палатка была хорошим прикрытием, оправданием случайного действия.

— Йедан, — сказал я и показал один палец на тот случай, если из-за американского акцента мой сербский язык окажется непонятным. Она кивнула, вытянула деревянный вертел из ведра с тлеющими угольями и большим ножом столкнула несколько кусков жареного мяса с вертела на тарелку с сырым луком. Не очень изысканное блюдо, но через некоторое время к нему привыкаешь. Те, кто мог наблюдать за мной, заметили бы только, что я внимательно следил за действиями торговки и искал монеты, но на самом деле меня интересовали только следы. С того, места, где я стоял, я видел двенадцать отпечатков ног, двенадцать, в которых я был полностью уверен. Пока на тарелку накладывали еду, пока пересчитывали стертые алюминиевые динары, два из них затоптали другие купальщики, я быстро прикинул, сколько времени у меня осталось. Экстраполяция дала шесть минут для оставшихся следов. Или три минуты со стопроцентным запасом прочности — я предпочитаю действовать именно так, если есть возможность. Не так уж плохо. Я взял сдачу, разжевал последний хрящ и пошел по пляжу, пересчитывая монеты.

А было ли случайностью то, что мой курс шел параллельно трем сохранившимся следам? Или то, что я шел с такой же скоростью, как и белокурый незнакомец? А случайным было создание атомной бомбы?

Моя правая нога опустилась на песок на одной линии с отпечатком его правой ноги — и на расстоянии нескольких дюймов от него, — и, как только ступня оказалась на месте, я рассыпал монеты. Мне потребовалось ровно три и восемь десятых секунды, чтобы подобрать монеты, и пока я этим занимался, то приложил указательный палец к отпечатку пятки белокурого человека и к следу моей собственной пятки. Вот и все. Это было бы рискованно, если бы за мной кто-нибудь наблюдал, но рассчитанный риск — часть этого занятия.

Я не улыбался и не менял походку. Я просто шел дальше и снова уселся на свое полотенце.

Я вел себя как ни в чем не бывало. А внутри меня царил Mardi Gras, Четвертое июля,[1] фейерверки, конфетти и ленты серпантина из окон.

Это было по-детски просто. Мой рост пять футов десять дюймов, вес сто восемьдесят фунтов,[2] и я ставил ногу на песок в том же самом месте, что и блондин. Сжимаемость песка там, где я стоял, могла, конечно, отличаться от того места, где был след, но, несомненно, лишь на совсем небольшой процент, и я предполагал, что можно все наложить на синусоиду. А уж в измерении глубины следов я не ошибся, и, даже если накинуть плюс-минус пять процентов на ошибку, то выходило, что шестифутовый[3] шутник весил что-то порядка четырехсот двенадцати фунтов.[4]

Это называется — сорвать банк!

Пришло время действовать. И думать. Я мог одновременно заниматься и тем и другим. Он вошел в отель, и мне тоже предстояло войти в отель. «Ядран» был большим новым международным отелем, и там жили почти все, кто пасся в этой части пляжа. Когда я, забрав полотенце, медленно тащился к отелю, то обдумывал следующий шаг. Связь, доклад, ответ приходит немедленно. Департамент наверняка очень заинтересуется тем, что я обнаружил, и как только я скину информацию, то снова окажусь свободным агентом и смогу изучать вопрос дальше. Если блондин-тяжеловес зарегистрирован в гостинице, то найти его будет совсем не трудно.

После ослепительного солнечного света вестибюль гостиницы казался совсем темным. Он был пуст, если не считать жирных немца и немку, которые не то спали, не то уже померли, развалившись в паре кресел, которых тут было чересчур много. Мимоходом я взглянул на дверь бара — там тоже было пусто; лишь бармен Петар вяло полировал стаканы. Я свернул туда, не меняя шага, как будто именно туда и стремился, уходя с пляжа, а не в самый последний момент решил заглянуть. Больно уж хороша была возможность, и грех был бы ее упустить. Ведь Петар был моими глазами и ушами в этой гостинице — за хорошие деньги.

— Buon giomo, — сказал я.

— Guten Tag, — вздохнув, отозвался он. Петар родился на острове Црес, который до 1918 года принадлежал австрийцам, а затем, до 1945 года, итальянцам, и с детства владел немецким и итальянским языками так же свободно, как и родным сербскохорватским. Имея такую подготовку, он освоил еще и английский язык, а также немного французский и в качестве бармена пользовался большим спросом в прибрежных гостиницах с их международной клиентурой. Ну а так как ему сильно недоплачивали, да и чаевых перепадало негусто, он был очень счастлив при виде моих новехоньких баксов.

— Дай мне пьивва, — попросил я, и он вытащил из холодильника бутылку восточногерманского темного пойла. Я забрался на высокий табурет, и, когда он принялся наливать пиво в стакан, наши головы почти соприкоснулись.

— За десять долларов, — сказал я, — номер, в котором живет один человек: блондин, шесть футов роста, одетый в голубые плавки, со шрамом после удаления аппендикса, и его имя.

— Шесть футов — это сколько?

— Сто восемьдесят два сантиметра. — Я быстро взглянул назад через плечо.

— Ах, этот… Русский, по имени Алексей Свирский. Номер сто сорок шесть. Имеет болгарский паспорт, но приехал на «Татре» с польскими номерами. Кто же еще, как не русский?

— И впрямь, кто же еще. — Я подтолкнул к нему стакан с недопитым пивом и смятую тысячединаровую бумажку, под которую засунул сложенную вдвое свеженькую зеленую десятку. Взамен появилась сдача, хотя доллары, конечно, исчезли в мгновение ока, и я направился было к двери, но, не сделав и двух шагов, резко обернулся. И поймал исчезающий след улыбки, которая крайне редко появлялась на харе Петара; ее выражение обычно было заискивающим.

— Еще десять долларов, — сказал я, позволив уголку банкноты высунуться из-под ладони, которой я оперся на стойку, — если скажешь, сколько тофарисч Свирски платит тебе за то, чтобы ты докладывал о тех, кто будет им интересоваться?

— Пять тысяч динаров, крохобор долбанный. И не он сам, а его друзья. Он не из разговорчивых.

— Вот десять тысяч, а еще пять получишь, когда скажешь мне, что они подходили к тебе, и ты ответил им, что вопросов никто не задавал.

Чуть заметный кивок, бумажки перешли из рук в руки, и я ушел. Фланги я прикрыл. Я всегда свободно обращался с деньгами Дядюшки Сэма, тем более что динары вообще-то и считать не стоило. Я поднялся в свой номер, запер дверь, проверил, не натыкали ли туда «жучков» в мое отсутствие — их не оказалось, — и высунулся в открытое окно. Грязно-розовая бетонная стена уходила на шесть этажей вниз, в пустынный внутренний дворик, покрытый плотно утоптанной пересохшей глиной, на фоне которой выделялось несколько заплат желто-серой травы. Вдоль стены тянулся ряд мертвых кустов, на солнце грелись четыре пустых бочки из-под пива, возле которых вился густой рой мух. Ни одной души не было видно, и микрофонов на стене за моим окном тоже не оказалось. Я сел в кресло, стоящее перед окном, и уставился на ряд окон в противоположном крыле отеля.

— Как понимаете меня? — негромко произнес я. На той стороне занавеска закрылась, потом снова открылась. Это было в окне рядом с открытым окном.

— Я установил подозреваемого. Он может быть и не тем, кого мы должны разыскивать, но есть серьезные основания считать, что это именно он. Болгарский паспорт, но может быть и русским. Имя Алексей Свирский, живет в номере сто сорок шесть и весит четыреста двенадцать фунтов. По грубой оценке. — Занавеска дернулась, дескать, повторите. — Именно так. Четыреста двенадцать фунтов. Я собираюсь присмотреться как следует.

Закончив говорить, я отвернулся, чтобы не видеть истерического подергивания занавески. Мне нравилось такое положение: я не мог услышать ни слова в ответ. Агент на той стороне имел параболический звукоуловитель и направленный микрофон. Он мог услышать любой шепот в этой комнате. Но сказать мне не мог ничего.

Пока я стоял под душем, зазвонил телефон, но я сделал вид, что не слышу. Ведь мог же я выйти, в конце концов, верно? Двигаясь уже немного быстрее, я натянул слаксы и спортивную рубашку, надел тапочки с рубчатой подошвой. Потом я вышел в холл и спустился по лестнице на третий этаж, где, против всякой логики, находился сто сорок шестой номер. По дороге никого не встретил. Раз я передал старую информацию, настало время раздобыть что-нибудь новенькое. Я нашел комнату и постучал в дверь.

Может быть, это и наглость, но приносит результаты. Я промямлю что-нибудь, дескать, дверью ошибся, а сам смогу поближе присмотреться к Свирскому и его номеру. Если мое посещение встревожит его и он смоется, мы кое-что узнаем, ну а если останется, то узнаем что-нибудь другое.

Никто не открыл. Я постучал еще раз, приложил ухо к двери и прислушался. Ни шума воды в душе, ни голосов — тишина. Значит, дело дошло до небольшого рассчитанного риска. Хорошей стальной отмычкой этот примитивный замок можно открыть так же быстро, как и ключом, а то и быстрее. Я перешагнул через порог и закрыл за собой дверь. Комната была пуста.

Моя птичка упорхнула. На покрывале еще виднелись следы от чемоданов — их ставили на кровать, чтобы уложить. Дверь большого деревянного платяного шкафа была раскрыта настежь, и если бы плечики еще продолжали раскачиваться, то меня это не удивило бы. Все произошло очень быстро. Не осталось ничего, что говорило бы о пребывании здесь мистера Свирского. Я вошел в ванную. Раковина была суха, и душевая кабина тоже, свернутые полотенца аккуратно висели на вешалке — не новые, но совершенно чистые. И все остальное тоже было слишком чистым и аккуратным — горничные здесь не бывают настолько старательными. А Свирский прожил здесь несколько дней — такова была положительная информация. В раковине можно было даже заметить слой пыли. Я потрогал ее пальцем, и в этот момент дверь номера, выходившая в коридор, открылась.

Вернее, приоткрылась, на какую-нибудь пару дюймов, а потом снова закрылась. Но она была открыта достаточно долго — и достаточно широко, — чтобы бросить в комнату ручную гранату.

Пока она катилась ко мне, я узнал ее тип (XII), вспомнил место изготовления (Пльзень) и время задержки (три секунды). Но даже прежде, чем этот последний факт проявился в сознании, я успел отскочить назад, захлопнул дверь и скрючился на полу душевой кабины. Быстрое соображение и быстрые рефлексы — такого сочетания ничем не одолеть. По крайней мере я надеялся на это, согнувшись как можно ниже и обхватив голову руками.

Граната наделала много шума, когда взорвалась.

Дверь ванной вышибло, осколки гранаты врезались в стену надо мной, а зеркало разлетелось вдребезги и засыпало весь пол. Один дымящийся осколок железа застрял в кафельной плитке приблизительно в шести дюймах от моего носа. Это было самое близкое попадание — достаточно близкое, премного благодарен. Я не стал терять времени на изучение обстановки, а, наоборот, сразу же вскочил на ноги и, пока эхо взрыва все еще отдавалось в пустом номере, уже вылетел через разбитую дверь ванной. Скорость была сейчас важнее всего, потому что я не хотел, чтобы меня застали в этой комнате. Проскочив сквозь густое облако дыма, я дернул дверь — она обрушилась мне под ноги — и оказался в коридоре. До меня доносились крики, хлопанье дверей, но появиться никто не успел. Лестничная клетка находилась в пяти шагах; я добрался до нее, никем не замеченный, и припустил вверх. Флери ожидал меня на следующей площадке.

— Свирский очистил помещение, — сообщил я. — Он выехал очень поспешно, но оставил кого-то, чтобы бросить гранату мне на голову. — Снизу послышался топот бегущих ног и многоголосые изумленные крики. — Это означает, что они были предупреждены обо мне, и мне не остается ничего другого, как только признать моего осведомителя, бармена Петара, двойным агентом.

— Я знаю. Именно он бросил гранату в комнату. Мы посадили его в грузовик и собираемся задать ему несколько вопросов под скополамином, прежде чем отправим его домой. Но я сомневаюсь, что у него удастся что-нибудь узнать, — он здесь самая последняя буква.

— А что насчет Свирского?

— Я как раз пришел, чтобы рассказать о нем. Наш дорожный наблюдатель в Задварье — это следующий город — сообщает, что большая «Татра» с польскими номерами только что промчалась там, как снаряд из пушки, направляясь на север, к Сплиту. Два человека спереди и один сзади. Они ехали слишком быстро, так что больше ничего разглядеть не удалось.

— Ну что ж, это больше чем достаточно. Я возьму джип и отправлюсь за ними. Теперь, когда мы установили контакт, мы не можем потерять его.

Флери нервно пожевал губу.

— Вообще-то я не знаю… Это опасно…

— В наши дни через улицу перейти и то опасно. Есть у нас на севере кто-нибудь, кого можно было бы бросить на перехват?

— Только команда «Умная собака» в Риеке.

— Это далековато. Передай им, пусть едут на юг по прибрежному шоссе, и если «Татра» не свернет раньше, то мы зажмем их в клещи. Мы все же посмотрим на тофарисча Свирского вблизи.

Через пять минут я уже мчался на север, проскакивая на джипе крутые повороты извилистого шоссе. Это был не обычный джип, а полноприводная «Тойота Лендкруизер», тяжелая и мощная. Японский автомобиль с австрийскими номерами и американским водителем. Мы были почти такими же интернационалистами, как и другая сторона. Я вдавил акселератор до пола и надеялся, что водитель «Татры» не забудет, насколько плохи дороги в глубине страны.

Югославия похожа на правую руку ладонью вверх, и Адриатическое море лежит вдоль нижней стороны этой ладони и мизинца. Прибрежное шоссе, которое местные жители называют Магистраль, тянется вдоль берега, нигде не удаляясь от него. И сейчас я находился на этом самом шоссе возле основания мизинца и двигался на север, к кончику пальца, куда, как я надеялся, направлялся другой автомобиль. Это был самый быстрый и простой путь, чтобы выбраться из страны, потому что Риека находится там, на кончике мизинца, и оттуда на запад идет хорошая дорога к Загребу — на верхний сустав среднего пальца — и далее в Венгрию, через кончик указательного пальца.

Имелся, правда, и другой путь туда, но я надеялся, что «товарищи» не станут его рассматривать. Чуть подальше к морю спускаются дикие и крутые горы Велебит, через которые проходит несколько самых старых и самых плохих дорог на свете. Этих козьих троп было всего несколько, и автомобиль, направлявшийся по одной из них, было бы очень легко выследить и перехватить. Я был уверен, что водитель «Татры» знал об этом не хуже меня и должен был принять правильное решение.

Я гнал прямо. «Тойота», повизгивая шинами, разгонялась на прямых до восьмидесяти с лишним миль[5] и широко и уверенно проходила повороты по левой стороне. Я на повороте обошел «Альфа-Ромео» с миланскими номерами; водитель погрозил мне кулаком из окна и несколько раз злобно квакнул сигналом. Сплит был уже совсем недалеко, и я сбросил скорость, чтобы не привлекать внимания милиции. Черной «Татры» нигде не было видно, хотя я и держал глаза широко раскрытыми. Проезжая поворот на Синь, я постарался не обращать на него внимания. Хотя на протяжении миль пятидесяти дорога и была хорошей, но потом она переходила в ухабистый горный проселок, по которому можно было разве что коров гонять. Я об этом знал и полагал, что водитель «Татры» тоже знает. Выбравшись из Сплита, я снова нажал на газ изо всех сил, надеясь, что гонюсь за автомобилем, а не только за догадками.

В Задаре я наконец их увидел. Шоссе здесь дает большой крюк направо, в обход города, и прямо на середине этого крюка находится большая бензоколонка «Югопетрол». В тот самый момент, когда я разглядел ее далеко впереди, из нее, как большой черный таракан, выскочила «Татра». Они остановились, чтобы заправить бак, а может быть, вымыть руки, и дали мне фору, чтобы я смог положить на них глаз. Я пролетел, как пришпоренный, по дуге и выскочил на прямую, которая вела к Масленичному мосту. У меня было много вариантов дальнейших действий, каждый из них, в общем-то, стоил другого. Подъезжая к мосту, я размышлял, который из них выбрать, и тут у меня лопнула правая передняя шина.

Ну, в этот момент я шел за семьдесят, а по-европейски, больше ста десяти километров, так что тут мне могли помочь только хорошие рефлексы, хорошие тормоза — и удача. Меня вертело и мотало по всей ширине дороги, так что, будь на дороге хоть какое-нибудь движение, тут мне и пришел бы конец. Но стремительно удалявшаяся «Татра» была единственным автомобилем в поле зрения, поэтому, проскочив с обочины на обочину, сбив пару столбиков ограждения и подняв тучу пыли, я вкатился на мост, прополз немного, обдирая краску и наконец остановился.

Лопнула? Теперь, когда у меня появилось немного времени, чтобы подумать, я промотал память назад и явственно увидел облачко дыма, появившееся над задним окном «Татры» как раз перед тем, как меня понесло. Или это было потрясающее совпадение, или же у них была сзади проделана бойница, возле которой сидел некто, очень неплохо владевший стрелковым оружием. Ну а в совпадения я не верю.

Долго, наверно, секунды две, я раздумывал об этом и восхищался видом каменного обрыва, уходившего внизу в синюю воду морского пролива, и ярко-оранжевого моста, упиравшегося в известняковый утес на дальней стороне. Очень драматично. Я был совершенно один, и единственными звуками были замиравший вдали гул «Татры» да потрескивание остывавшего двигателя моей машины. Затем я оторвал пальцы от баранки и вытащил домкрат.

Если кто-нибудь затеет, чемпионат мира по замене шин у «Тойоты», то я запишусь в участники. Я бросил инструменты в багажник, врубил зажигание и отправился вслед за тофарисчами, более, чем когда-либо, желая взглянуть поближе на напуганного Свирского. Дорога здесь не походила ни на какое другое место на земле — пейзаж скорее напоминал лунный. Сплошные скалы, к которым кое-где прицепились редкие полумертвые кусты, обрывались прямо в море, а поперек утеса проходила царапина — Адриатическое шоссе. Но я сосредоточился на управлении, а не на пейзаже. «Татру» я больше не видел, хотя и проскочил Луково и Карлобаг, представлявшие собой беспорядочные нагромождения кривобоких серых домов, наглухо запертых от палящего полуденного солнца и похожих на могильные склепы. Отъехав около пяти миль от Карлобага, я увидел двигавшийся навстречу коричневый «Мерседес» и ударил по тормозам так, что они взвизгнули, а покрышки задымились. Развернувшись, я приткнулся в хвост «Мерседесу», который остановился на узкой обочине вплотную к ограждению.

— Привет, умные собаки! — воскликнул я. — Видели недавно какую-нибудь черную «Татру»?

Мартине — я никогда еще не видел, чтобы он улыбался, — печально покачал головой, мол, не видел. Его партнер Бейкер тоже кивнул.

— Они должны были проехать здесь, — сказал я, разворачивая дорожную схему. — Они были всего в нескольких милях передо мной. — Я провел пальцем по схеме и вздохнул. — Вы правы. Они не проезжали. Они свернули в Карлобаге. Они знали, что за ними «хвост», и даже самый тупой из них мог допетрить, что впереди их ожидает делегация. Смотрите.

Я ткнул пальцем в схему.

— Проселочная дорога идет в горы, а затем, за хребтом, соединяется с хорошей дорогой на Госпич. А оттуда они могут прямиком лететь к границе. Им нужно только справиться с первым отрезком пути.

— Первая часть отмечена желтым, — сказал Мартине. — Что это означает?

— Боюсь, что догадываюсь. — Схема, выпущенная издательством «Туристички савез Югославии», была на итальянском языке и подпись в таблице условных обозначений около желтого кусочка дороги гласила: «Strada in macadam in cativo stato». В вольном переводе это значило: немощеные и в поганом состоянии.

— Это плохо, — сказал Мартине с таким видом, будто собирался расплакаться. — Здесь, в Югославии, это очень плохо.

— Вы получите полное описание из моего отчета…

— Нет, — возразил Мартине.

— Приказ, — добавил Бейкер. — Предполагается, что мы, после встречи с тобой, включимся в преследование. Это передали оттуда, — он ткнул пальцем в небо, — прямо сверху.

— Несправедливо! Я начал это дело, и заканчивать его тоже должен я.

Они пожали плечами, вскочили в «Мерседес» и погнали по дороге. Я забрался в «Тойоту» и поехал следом. Ладно, Пусть они будут первыми. Но ведь никто не сказал, что мне нельзя быть вторым.

В Карлобаге стрелка на ржавом знаке с надписью «Госпич, 41» указывала на холм, полускрытый тучей пыли. Я свернул на дорогу, одновременно ударив по тормозам, и поплыл вперед на пониженной передаче. Эта полоса кое-как выровненных камней — некоторые размером с крышку письменного стола — больше напоминала карьер, чем дорогу. Чтобы не нарываться, я полз на каких-нибудь пяти милях. И вдруг впереди, за поворотом, раздался громкий взрыв. Я нажал на газ и выскочил к месту происшествия.

«Мерседес» соскочил с дороги и стоял, уткнувшись капотом в кювет.

Его передние колеса перекосились, будто машина очень устала и у нее подогнулись ноги, а оба бампера валялись позади, словно пара смятых консервных банок. Но события еще не закончились. Человек в темном костюме, стоявший за валуном на противоположной стороне дороги, поднимал длинноствольный пистолет. Прежде чем он успел нажать на спуск, Мартине, сидевший за рулем, высунул свой пистолет в окно и выстрелил всего один раз. Это выглядело очень драматично. Черный костюм пронзительно взвизгнул, подбросил свое оружие в воздух, повернулся на месте и упал.

— Позаботься о Бейкере, — крикнул я, — а я присмотрю за твоим другом!

Я быстро, но тихо обежал кругом и подошел к человеку в черном костюме сзади. Он, лежа ничком на земле, зажимал здоровой рукой рану, из которой хлестала кровь, и одновременно пытался дотянуться до оружия.

— Повторять не будем, — сказал я, забирая пистолет. Он перевернулся, посмотрел на меня и проревел:

— Свииньйя!

— Это на всех языках звучит одинаково, — ответил я, засовывая оружие в карман. — А вообще кто вы такой, чтобы браниться? Разве приличные люди возят мины в своих автомобилях? — Я оставил его подумать в одиночестве над моими словами, а сам вернулся, чтобы помочь Мартинсу. Он положил Бейкера на землю около дороги, раскрыл аптечку и уже намазывал антисептиком глубокую кровоточащую рану на лбу своего молодого напарника.

— Без сознания, — сказал он. — Дыхание ровное, и дела, кажется, обстоят не так уж плохо… но ведь никогда не знаешь заранее…

— Отнеси его обратно к дороге — до нее не больше сотни ярдов — И тормозни какой-нибудь автомобиль. В этом городе должен иметься доктор. Если не окажется, то большая больница есть в Задаре. И, если не забудешь, постарайся послать кого-нибудь осмотреть твою мишень — там, в траве. А я поеду дальше и поговорю со Свирским. Мне кажется, что он выбирает себе не слишком хороших друзей.

Я не дал Мартинсу времени на споры, а просто сел в «Тойоту» и покатил дальше. На этом этапе погони моя полноприводная, колымага наконец-то должна была получить преимущество. Нужно было только избегать самых впечатляющих надгробных памятников, торчавших из дороги, и я мог держать двадцать миль, а на некоторых отрезках даже двадцать пять. Я был почти уверен, что «Татре», какой бы прочной она ни была, это не под силу. Особенно когда я снова увидел ее на извилистой, как змея, дороге всего в двух поворотах впереди меня.

Все точно так, как я и думал: идет нормально, подпрыгивает, качается и поднимает пыль на добрых десяти милях в час. Эти автомобили, которых никогда не видели на Западе, являются гордостью завода «Шкода». Громоздкие, округлые и солидные, они предназначены только для высших чинов партии и таких вот типов. Они спроектированы так, чтобы хорошо держать удар. Сзади торчит высокий плавник, словно на ракетном автомобиле Флэша Гордона, а спереди три фары, и вид у них куда более безумный, чем у любого автомобиля, который вы могли бы ожидать встретить в этой части света. А может быть, как раз такой. Но в любом случае, ни плавник, ни фары не помогали «Татре» оторваться. Я медленно догонял. Мы подпрыгивали, скрипели и грохотали по валунам, и я был менее чем в двух сотнях ярдов позади, когда увидел перед следующим поворотом столб с указателем, который вполне мог быть вершиной горы. Если он доберется туда первым и выскочит на прямую дорогу, то вполне сможет уйти от меня.

Тут дорога уходила в сторону от направления на указатель, спускалась вниз, делала петлю и вновь возвращалась к тому месту, где я находился, только уровнем выше. Два отрезка дороги разделял довольно крутой склон, на нем я разглядел утоптанную тропу, по которой пешеходы, козы и собаки срезали путь, чтобы не бить носи по длинной петле дороги. Где прошли четыре ноги, четыре колеса тоже пройдут. Я резко вывернул баранку направо, перевалился через канаву и выехал на землю.

По правде говоря, почва здесь оказалась куда ровнее, чем на дороге, и ехать было лучше; разве что уклон крутоват. Двигатель взревел, шины пробуксовали было, зацепились за грунт, и мы рванули прямо вверх. Я заорал «ура!» и покрепче вцепился в баранку.

Когда я вскарабкался к следующему изгибу дороги, «Татра» уже миновала поворот и, сверкая всеми тремя глазами, ползла в мою сторону. В этот момент «Тойота» запнулась на крутом выступе, передние шины проскользнули по гладким камням, но все обошлось: задние колеса нашли упор и вытолкнули нас на вершину.

Поскольку «Татра» намеревалась проскочить мимо меня, я сделал единственную возможную вещь: на всем ходу врезался в нее.

Мне удалось ударить в капот, так что «Татру» развернуло. Звук нашего столкновения напоминал взрыв на фабрике мусорных бачков, а затем «Татра» впилилась носом прямо в оказавшуюся в нужном месте груду камней. Я затормозил и выключил двигатель, уже выскакивая из машины, но Свирский оказался быстрее. Он открыл заднюю дверь еще до столкновения и выскочил наружу, словно газель-тяжеловес. Водитель, что-то бормоча, неуклюже выбирался со своего места, одновременно пытаясь вытащить точно такой длинноствольный пистолет, как тот, что лежал у меня в кармане. Я отобрал у него оружие и как следует стукнул его сзади и сбоку по шее: это должно было погрузить его в сон на некоторое время и избавить от куда больших неприятностей. А затем я отправился вслед за Свирским.

Он бежал, пригнув голову, и топотал по дороге, словно беглая паровая машина. Но оказалось, что я бегаю побыстрее. Добежав до указателя на вершине, он свернул с дороги, а я уже нагонял его. Я тоже поравнялся с указателем, пробежал мимо и тут же метнулся назад. Пуля со звонким пением отрикошетила от камня, возле которого я только что находился. Наверно, именно Свирский был тем самым стрелком с заднего сиденья, который продырявил мою шину, и глаз у него был все так же хорош. Рядом с моей головой была надпись на немецком — что-то насчет того, что эта дорога посвящается нашему благородному императору Францу-Иосифу. Я верил этой надписи. И готов держать пари, что к вывеске никто не прикасался с тех самых пор, как на глазах императора работяги закатили на место последний валун.

Низко пригибаясь, я обежал постамент надписи с другой стороны и увидел, как спина Свирского скрылась в сосновой роще. Грандиозно! На дороге он мог бы держать меня на расстоянии, угрожая своим пугачом. А в лесу мы были на равных.

Это был знакомый с детства широколиственный лес, очень похожий на альпийский. Мы поднялись уже достаточно высоко, чтобы оставить позади прожаренное субтропическое побережье, и теперь находились в приятном зеленом сумраке. Ладно, пусть я буду Кожаный Чулок,[6] а он будет американский лось. Или, скажем, медведь. Я собирался устроить ему небольшую, но хитрую ловушку. Мне было хорошо слышно, как моя добыча ломится вперед через подлесок, сам же я свернул в сторону, чтобы обойти его с фланга, и бежал, низко пригнувшись, тихо и быстро.

Мой друг Свирский не был ни индейским разведчиком на тропе войны, ни даже бойскаутом. Он проламывался своими четыреста двенадцатью фунтами через лес, словно танк, и я все время сохранял с ним звуковой контакт. Когда треск прекратился, я продолжал двигаться дальше, пока не миновал то место, откуда он послышался в последний раз, а затем беззвучно вернулся назад.

Вот это да! Он спрятался за деревом и вглядывался в ту сторону, откуда только что прибежал; пистолет в руке, готов стрелять. Я прикинул, как мне поступить, решил, что лучше всего будет разоружить его, и бесшумно подкрался к нему сзади.

— Можно я это подержу, товарищ? — сказал я и, нагнувшись, хорошим рывком выхватил оружие из его рук.

Несмотря на весь его вес, этот парень имел хорошие рефлексы. Он развернулся, и мне пришлось отскочить в сторону, чтобы не получить удар.

— Руки вверх, hande hoch, ну и так далее! Свирский проигнорировал и меня, и оружие. С угрюмым выражением на роже он шел на меня в борцовской стойке: пригнувшись и вытянув руки вперед. Я попятился.

— Если мы будем так продолжать, — сказал я ему, — то кто-нибудь может поцарапаться, и, пожалуй, на это больше шансов у тебя.

И опять ни слова, а лишь упорное, машиноподобное движение вперед.

— Не говори потом, что я тебя не предупреждал. Стой, стой, стой… Даже три раза.

Он не обратил никакого внимания на мои слова, так что я выстрелил ему в ногу. Пуля отскочила рикошетом и пропела вдали, а он продолжал наступать. Я отчетливо видел дыру в штанине и точно знал, что не промахнулся.

— Ну ладно, Железный человек, — сказал я, тщательно прицеливаясь, — давай посмотрим, насколько крепкие у тебя суставы.

На сей раз я целился ему в коленную чашечку — с тем же самым результатом. Ничего. Моя спина уперлась в дерево. Я выстрелил еще раз, точно в то же самое место. На этот раз получилось — нога подвернулась. Но он уже навис надо мной и падал на меня, как скала. Отскочить вовремя не удалось, и он ударил меня. Но я успел отбросить оружие как можно дальше, прежде чем он обхватил меня ручищами.

Что касается силы, то мышцы у этого весельчака были по-настоящему стальными. Я извивался, выворачивался и дергался, но не пытался бить его, потому что знал, что у него не было нервов, вообще никаких нервов. Я только выворачивался и все же сумел вырваться из этой механической медвежьей хватки, почти выскользнув из собственной рубашки.

Теперь пришла моя очередь. Я просто забрался ему на спину, обхватил его ногами вокруг талии и принялся сворачивать ему шею. Он продолжал молчать сомневаюсь, умел ли он вообще говорить — и лишь размахивал ручищами, стараясь скинуть меня. Но дотянуться до меня ему никак не удавалось. А я поворачивал и поворачивал его голову, пока его глаза не уставились на меня через правое плечо. Тогда я нажал еще немного. Его лицо оказалось теперь повернуто прямо ко мне, и он щелкал зубами мне в лицо. А я продолжал нажимать. Послышался резкий скрежет, его глаза закрылись, и весь его боевой дух иссяк. Ну а я еще немного довернул, и голова оторвалась.

Конечно, там оказалось множество проводов, трубок и тому подобного, но я выдернул все это и положил лишенную туловища голову на землю. Некоторые из проводов заискрили, прикоснувшись к земле.

Теперь я должен был выяснить, где находится мозг. Нельзя считать, что мозг находится в голове, только потому, что робот внешне похож на человека. Свирский, возможно, думал животом. С тех пор как до нас дошли слухи, что человекоподобный робот проходит полевые испытания, мы разработали подробный план действий, вплоть до этого самого момента. Мы уже знали о том, где находятся сервомоторы, источник электропитания и прочие агрегаты. Но какой мозг они использовали? Именно это мы и собирались выяснить. Я расстегнул его рубашку — они даже не потрудились как следует наложить на него пластмассовую плоть при последнем техобслуживании. Должно быть, очень торопились удрать. Кожа была свободно наброшена сверху и доходила только до пупа; я подцепил ее пальцем и потянул. Она снялась легко, как кожура банана, открыв широкую металлическую грудь, покрытую сверху слоем мягкой пластмассы. Это была защитная панель, напоминавшая кожух самолетного двигателя, с большими винтами по углам. Согнув пополам монету в десять динаров, я открутил их, снял панель и отбросил в сторону.

Отлично, отлично! Я улыбнулся и даже потер руки. Двигатели, коммутирующие устройства, модуль электропитания и так далее — все подсоединено к связке проводов, очень реалистично расположенной там, где должен был проходить спинной мозг, и выходившей через шею. Мозг находился в голове, ну а голова была у меня.

— Спасибо тебе, тофарисч, — сказал я, поднимаясь и отряхивая пыль с колен. — Ты очень помог мне. Я собираюсь позаимствовать твою рубашку, потому что ты порвал мою, а также запечатлеть кое-какие фрагменты твоих внутренностей, чтобы осчастливить наших инженеров.

Я снял рубашку с безголового туловища и положил его так, чтобы солнце светило прямо в раскрытую грудь. Теперь камера. Я внимательно осмотрелся вокруг, убедился, что поблизости никого нет, и отбросил в сторону свою разорванную рубашку.

— У нас тоже есть свои тайны, — сказал я ему, но он снова не потрудился ответить.

Я подцепил ногтем большого пальца кожу у себя на груди, а потом потянул обеими руками. Пластиковая оболочка с чавканьем раскрылась.

Из отверстия в груди выглянул объектив фотокамеры.

— Диафрагма два и пять при выдержке одна сто двадцать пятая, — сказал я себе и, конечно, не ошибся, а затем принялся фотографировать, посылая нервные импульсы на соленоид, приводящий в действие затвор. Голову я мог без труда спрятать в «Тойоте», а на этих фотографиях будут все недостающие подробности устройства тела. Поскольку в пределах видимости никого не было, я не отказал себе в удовольствии похвастаться вслух.

— Здесь все точно так же, как и в космической гонке, тофарисч. Идем ноздря в ноздрю. Точно так же и ты вышел на соревнования роботов. Крепкий, с заложенным избытком энергии, двойным и тройным дублированием систем на случай отказа. Получился мощный тяжелый робот. Не удалось даже втиснуть речевую функцию. Тогда как мы строим, используя микро-микроминиатюризацию. Куда более сложные схемы. Получается, что в точно такую же коробку набито гораздо больше всякого добра. И тоже действует. Когда Вашингтон услышал, что ты будешь проходить здесь испытания, там не могли удержаться, чтобы не устроить одновременно с тобой здесь же полевые испытания мне.

Я направился было к «Тойоте», но тут же повернулся и помахал свободной рукой.

— Если у тебя есть какие-то сомнения насчет того, чей подход удачнее, весело крикнул я, — то обрати внимание вот на что: кто из нас несет под мышкой чью голову?!

Примечания

1

День перед началом Великого поста, вторник на масленой неделе. В этот день в некоторых городах, в частности, в Новом Орлеане и Париже, устраивают карнавал. Четвертое июля — День независимости — один из крупных праздников в США. Отмечается в день подписания Декларации независимости (4 июля 1776 г.)

2

5 футов 10 дюймов и 180 фунтов — приблизительно 175 см и 80 кг.

3

6 футов — 182 см.

4

412 фунтов — приблизительно 185 кг.

5

Миля (США) — 1,60934 км, т. е. 80 миль — это около 130 км

6

Кожаный Чулок, он же Зверобой, Следопыт, Соколиный Глаз — Натаниэль Бампо, непревзойденный охотник и следопыт, герой нескольких романов Фенимора Купера из времен освоения Североамериканского континента.

Content

Гаррисон Гарри
Значение наблюдательности

Примечания